Песнь о Вороне. Тени Прошлого

Пролог.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека… Нет, нельзя воровать у Блока, плагиатом ведь назовут. Тем более, что картина действительно немного иная. Ночь, кухня, шум Петербуржского ливня, барабанящего по крышам, и кромешная мгла. Мглу эту самую чуть уловимо рассеивали только свеча на чёрном торте и экран телефона. Они тоже погаснут, когда отыграют свою роль. Телефон провозгласит звонком таймера нужное время, свеча унесёт в вечность желание, которое будет звучать роднёй горячечному бреду. Это произойдёт совсем скоро. Но пока… Пока в этом дрожащем свете маленького пламени можно разглядеть силуэт. Профиль прекрасной дамы лет двадцати на вид, сидящей за столом.

Эту девушку, наверное, можно было бы назвать красивой, если видеть только внешность. Цыганская и славянская кровь, причудливо перемешавшись, дали почти безупречный результат. Мягкие черты лица круглого лица, но высокие скулы и лёгкая горбинка носа. Чёрная радужка глаз, обрамлённых густыми ресницами и почти что коричневые губы, но глаза своей формой подобны огромным миндалинам, а не раскосы как обычно у народа горячей крови. И кудри, смоляные, шёлковые, до щиколоток, выглядят так, словно она часами завивает их перед зеркалом плойкой — так безупречны в своей форме тугие кольца. Но завивать ей ничего не надо, достаточно сохранять то, что есть. И кожа — смуглая, чуть золотистая — идеально дополняет всё это. Почти ничего от того, что из века в век передавалось во внешности в детях семьи Вороновых.

Волосы сплетены в этот раз в косу и скручены в «шишку». Тело облегает чёрный бархат платья с широкой юбкой в пол. Оно не оставляет открытым взору ни плеч и ключиц, ни рук, ни даже шеи. И тем не менее выгодно подчёркивает все формы одинокой фигурки. Пальцы, сжимающие чашку с кофе, затянуты в чёрные перчатки, а верхнюю половину лица скрывает чёрная же маска, похожая на маскарадную. Можно подумать, она в трауре. Но нет, она празднует свой день рождения. И знает: с этой свечой погаснет и надежда хоть на что-то в этой жизни. Эта надежда и так тлела в душе слишком долго.

Три секунды. Раз, два… Край чашки коснулся пухлых губ. Маленький глоток. Стук донышка о деревянный стол… Три! Ровно три часа ночи. Ровно час её рождения.

— Хочу быть там, где мне место, — едва слышно шепнули коричневатые губы желание, что раздавалось на этой кухне ровно раз в год в одно и то же время много лет подряд.

Короткий выдох. У пламени нет ни шанса. Не слышный в шуме дождя щелчок кнопки выключения у телефона. Кухня погружается во мрак окончательно.

Как вы, наверное, уже поняли, эта девушка я, Ратори Воронова. Цыганское имя и русская фамилия, да… Пошлость и вульгарность, согласна, но ничего не могу поделать. Так уж меня зовут. Наверняка у тебя, читатель, возникло три вопроса. Почему в свой день рождения я одна, почему родители не гонят меня спать и почему я в чёрном. Если действительно возникли, то я отвечу тебе, что это очень долгая и абсолютно лишённая ноток хоть какого-нибудь веселья история. Но я её тебе расскажу. И начну, пожалуй, с начала. С самого начала. С того крика отчаяния, что был издан мной, как и любым младенцем, которого извлекают из уютной утробы матери в этот бренный мир.

«Э-э-это было прошлым ле-е-е-етом. В се-ре-дине января-а-а-а,» — пела Мери Поппинс в фильме. Тут ситуация схожа. Родители говорят, что я родилась зимой, так записано в моём паспорте и свидетельстве о рождении, но это ложь. Уже давно дядя рассказал мне, что на самом деле я родилась осенью, за три дня до Велесовой ночи*. И дяде я верю гораздо больше, хоть и не знаю, зачем родителям так врать. В прочем, их поступки далеко не всегда наделены хоть крупицей логики.

Так вот, двадцать восьмого октября семнадцать лет назад у четы известной певицы и успешного влиятельного бизнесмена, что любят друг друга до безумия — что? правда до безумия, я не преувеличиваю — у четы Вороновых родилась дочь. Дочь эта была прекрасна как лунный свет, как поэтично выражалась эта самая певица. Прелестнейшее дитя позже явило миру и другие свои достоинства, превосходившие все ожидания. Она оказалась вундеркиндом. За что бы она ни бралась, всё ей удавалось, пусть и с разной степенью труда, что безмерно радовало отца, увидевшего в ней свою наследницу. А ещё она прелестно пела и проявляла таланты в игре на скрипке, чем делала счастливой свою мать. Они любили свою дочь. Как куклу. Безупречную, великолепную, идеальную куклу, которой можно гордиться. А девочка была счастлива быть такой для них.

Всё рухнуло в её шестой день рождения. У девочки пробудилась магия, которую она оказалась не способна контролировать. С её рук сыпался снег, а одно лишь прикосновение пальцев обращало что и кого угодно в лёд. Смотрели мультфильм «Холодное сердце»? Так вот у этой девочки с его героиней, Эльзой, много общего. Разве что одного девочке, в отличии от неё, не светит — счастливого конца. И родители испугались. Испугались маленькую девочку, что сама была перепугана до ужаса.

Что они сделали дальше? О, всё просто. Они купили девочке квартиру. Обществу было сказано, что гениальному ребёнку нужно больше, чем обычным детям, личного пространства. Они продолжили обеспечивать девочку деньгами. Они появлялись с девочкой на всех светских мероприятиях, на которых уместно появиться с ребёнком. С того момента им было плевать, что оставшуюся без охраны девочку регулярно пытаются убить и похитить с самыми разными целями, ведь в глазах остальных она — любимая дочь. Им было плевать, что девочка ненавидит себя и плачет по ночам. Им было плевать на то, что она чувствует и чем живёт.

Зато на следующий день после того дня рождения в её жизни появился её дядя, брат отца, о существовании которого она прежде даже не подозревала. Этот дядя научил её очень многому, переведя на дистанционное обучение. Десяткам наук, нескольким видом рукопашного боя, фехтованию, варке ядов и противоядий, метанию холодного оружия, взламыванию замков, освобождению от верёвок и наручников, он отправил её на фехтование, народные танцы и конный спорт, он познакомил её со славянской мифологией и мифологией других народов — не с той, что несут в массы современные историки, а с той, которую он называл настоящей. В прочем, эти мифологии не редко пересекались.

Он научил её всему, что знал и умел сам. Живой ум старательного дитя впитывал новые знания и навыки жадно, пусть такую колоссальную нагрузку и становилось всё труднее выдерживать. Но самое главное, что он сделал: он дал ей специальным образом зачарованные маску и перчатки. Маска и перчатки, почти как в мультике, не давали силе прорваться наружу, создавая для девочки иллюзию безопасности. Но прошлое девочку до конца не отпустило. Она одевалась как цыганка, подражая матери. Много украшений, тем не менее подобранных со вкусом, длинные платья с широкими рукавами и широкими юбками. Но всегда в чёрное и серебро. Никаких ярких цветов. В жизни девочки, чьё имя означало «Ночь», ночная мгла стала вечной. «Воронье оперение», как называли это с насмешкой все, кто видел это дитя Вороновых достаточно часто.

Так я и стала той, кем являюсь сейчас. Два года назад, когда мне было пятнадцать, дядя исчез. Просто исчез. Без предупреждения, объяснения и намёка на то, куда. Никакие связи — а у меня их очень много — не помогли мне его найти. Единственный близкий мне человек, и тот исчез. Два года я ещё на что-то надеялась, но больше не могу.

Внезапный стук в дверь заставил вздрогнуть. Кто-то выбил костяшками пальцев по дереву до боли знакомый ритм…

Глава 1. Колдоворот

К двери я подходила с замиранием сердца. Было страшно верить, что мне не показалось, и одновременно очень хотелось, чтобы вдруг оказалось, что мне не послышалось. Однако на лице не отражалось ничего, кроме лёгкого спокойного любопытства. Если там, за дверью, дядя, он не должен подумать, что за эти два года я забыла, как держать лицо — самоконтролю меня тоже он учил. И учил хорошо, на совесть, как и всему остальному, а потому голос мой, когда я произносила традиционную для нас фразу, тоже не дрогнул:

— Кого нечистые принесли?

— Нечистые бунтуют и требуют отпуск, пришлось выбрать другой транспорт.

Да, действительно он. Этот каркающий голос «Старого Ворона», как его называли в узких кругах, я узнаю из тысячи таких же. Потому что его интонации чужому повтору не поддаются. Вроде и обычные на первый взгляд, ан нет, также говорить ни у кого не получалось. В душе смешались гнев и радость. С одной стороны единственный родной человек вернулся домой, а с другой стороны вернулся предатель, который без предупреждения и без хотя бы намёка на то, что вернётся, оставил меня в гложущем одиночестве на два года! О нет, это была не обида, то удел слабых, это был именно гнев.

Два щелчка замка, и дверной проход, пролив на паркет коридора тусклое освещение парадной, явил мне того, кто за эти два года, казалось, ничем не изменился. Мне временами казалось, что он даже не стареет. Всё то же сухое, белое как у мертвеца лицо мужчины, которому не дашь больше тридцати пяти лет, тот же крючковатый нос, те же чёрные волосы, стянутые в высокий хвост на затылке, острые скулы, густые брови, бледные губы и фиолетовые глаза. Бледность, цвета глаз и цвет волос в нашей семье передавались по наследству — не важно, какой внешностью обладал второй родитель, не урождённый Воронов. Почему так? Не знаю. Как и не знаю, почему на мне эта схема сломалась. Своему отцу я точно родная, проверяла тайком от него с надеждой, что нет, но сейчас не о том.

Одежда на дяде тоже была такой же, что и в нашу последнюю встречу. Примятая фетровая шляпа, шарф, обмотанный вокруг шеи и плащ. Ах да, и трость с серебряным наболдажником в виде ворона с гордо поднятой головой и расправленными крыльями. Всё чёрное, как и у меня, словно в вечном трауре. Только в этот раз мокрое. И не мудрено, с таким-то ливнем.

— Явился, — криво усмехнулась я, окидывая его скептическим взглядом.

— Потом мне всё выскажешь, — мотнул головой дядя, по-хозяйски входя в квартиру. — А сейчас собирайся, больше ты сюда не вернёшься. Технику не бери, там, куда мы полетим, она работать не будет. Твои родители будут здесь не больше, чем через час, и мне не хотелось бы с ними сталкиваться и ругаться, как, думается мне, и тебе. В дороге всё объясню.

Будь на его месте кто-нибудь другой — послала бы куда подальше. Однако Владимир Воронов приказывать без острой необходимости не начинает, а уйти отсюда, тем более насовсем, я всегда рада.

На сборы ушло минут пятнадцать, не больше. Дядя приучил меня никогда не захламлять комнату лишним, всегда аккуратно складывать одежду и держать под кроватью дорожную сумку — на всякий случай. А потому даже коллекция статуэток в виде всякой нечисти типа домовых, эльфов, водяных, русалок и прочих, которых я лепила из глины от нечего делать, и необходимость открыть сейф с неплохим запасом наличных, надёжно спрятанный в стене, не помешали мне уложиться в столь краткий срок. «Будь готова сорваться с места раз и навсегда в любой момент,» — учил дядя, и теперь я понимала, почему. Потому что планировал однажды ворваться ко мне ночью и сообщить, что я покидаю этот дом.

На переодевание ушло и того меньше — семь минут максимум. Переодела платье на такое же, как на мне было, глухо закрытое и бархатное, но с тёплым подкладом, натянула чёрные башмачки со стальной красивой обивкой по носку и на каблучках — очень помогает в драке — железные наколенники и налокотники, не заметные под одеждой, по кинжалу за голень, отмычки и метательное оружие по тайникам плаща и шарфа, дамская шляпка, немного украшений и, самое главное — шпильки в пучок. Шпильки эти, красивые, изящные, являются страшным оружием. Каждая таит яд на кончике и противоядие под шляпкой. Вот и всё, что мне требовалось в дорогу.

— Шумно ходить стала, — хмыкнул дядя, которого я обнаружила стоящим на кухне со сложенными за спиной руками и смотрящего в окно.

Да, я умела ходить беззвучно даже с металлом на обуви. Тоже он научил.

— Так специально шумлю, чтобы ты не прирезал случайно, — парировала я, зная, что в любом случае не прирезал бы, но почему бы не ответить уколом на укол. Он ведь этого и ждёт.

Дядя кивнул, принимая ответную колкость, и неожиданно для меня настежь открыл окно. Высунулся из него, осмотрелся, вздохнул и вдруг вылез — и это на двадцать седьмом этаже! Но уже следующую секунду до меня донеслось:

— Лезь за мной.

Из чистого любопытства высунув голову под дождь, я едва смогла удержать на лице невозмутимость — настолько удивительной была картина, представшая моим глазам. В свете луны, выглянувшей из-за туч, серебрился дракон! Живой! Настоящий! С огромными крыльями, загнутыми назад шипами на голове, четырьмя лапами и металлической ромбовидной чешуёй, о которую испарялись капли дождя! А у него на спине уже сидел дядя.

— Тебя долго ждать? — крикнул мне дядя, перекрикивая шум ливня.

Качнув головой и решив ничему уже не удивляться, я бросила последний взгляд на стоявший под окном стол, где стыл в чашке кофе и стоял не тронутый торт. Прощай, прошлая жизнь! Прочь отсюда, прочь из этого дома и ото всего, что так опостылело! Меня вдруг охватило предвкушение чего-то нового, что пока не известно, но точно будет менее постыло, чем-то, что я теряла! А потому, передав дяде сумку с вещами, я безо всяких колебаний перепрыгнула на спину невиданному зверю.

— Почему внизу нет толпы зевак? — поинтересовалась у дяди, проводя рукой по тёплой как батарея чешуе.

— Отвод глаз, — бросил он, и крикнул дракону. — Ансгар, в Колдоворот.

Дракон взмахнул крыльями, а мне захотелось рассмеяться от нахлынувшего ощущения абсолютной, всепоглощающей свободы, что дарил полёт! Сохранять внешнюю невозмутимость стоило огромных усилий.

***

— Может теперь расскажешь, куда и зачем мы летим? — спросила я, когда дядя наконец уселся рядом. Первые минут двадцать полёта он сидел на шее дракона и контролировал, чтобы тот не свернул не туда.

— Расскажу, — кивнул дядя. — Начну с очень давней истории, а ты слушай и не перебивай. Давным-давно, когда мир был совсем молод, а богам разных поклонялись не только колдуны, но и адхама, — я узнала слово из санскрита, переводившееся как «простой». Судя по контексту, так колдуны, с мыслью о существовании которых я свыклась как-то сразу, называли обычных людей, — боги пытались решить одну проблему. Хаос прорывался в миры и Яви, и Нави, и Прави, и Слави, и нёс разрушения и беды, а им было не под силу что-либо сделать с этим. И тогда Велес, Макошь и Афина Паллада, после долгих раздумий всех существующих богов, предложили собрать все силы, что у них на тот момент были, и сотворить Врата, что одновременно давали бы проход Хаосу и запирали бы его. Но ключом сделать не вещь, ведь ни одна вещь такого не выдержит, а человека. Достойным доверия был избран род Ястреба, самый сильный род колдунов в те времена. С тех пор старшие дети этого рода несли в своей крови частицу Хаоса, одним своим существованием не давая Хаосу воли, сменяя друг друга после смерти предшественника. И тем не менее иногда тот всё же прорывался в этот мир, в мир Яви, но всё, что он мог делать — это овладевать умами некоторых колдунов, которых звали колдунами крови. Эти колдуны охотились за старшими детьми Ястребовых, считая их своими миссиями, всеми силами старались свести с ума, чтобы те открыли Хаосу путь, но им не удавалось этого сделать. И вот однажды один из Ястребов не выдержал давления опасности, что нависала из-за колдунов крови над всеми, кто ему дорог, и отрёкся от силы. Боги как могли сдерживали Хаос, но сами не будучи к нему причастны не могли помешать ему набирать силу. И вот наконец возраста Посвящения достиг сын того Ястреба, Алексей. Он уродился сильнейшим колдуном, сильнее всех богов каждого отдельно взятого пантеона вместе, и гениальным, как и ты, человеком. Как и ты, Ратори, он не мог контролировать свою силу и ему приходилось носить артефакты. Славный был парень, как пишут. Богам в те времена уже приходилось выбирать избранных их колдунов, чтобы не слабеть, и Алексей был избран Велесом. Вот только никто не заметил, когда тот сошёл с ума под давлением Хаоса в его крови. Всё же Хаос тогда стал слишком сильным. Он чуть не выпустил Хаос в мир, но его невеста, Ольга из рода Ворона, чьей особенностью колдовства — такое бывает у некоторых колдунов, как у тебя со льдом и снегом — была способность нейтрализовать любые летящие в неё заклинания. Она вступила с ним в бой и, дождавшись, пока его силы иссякнут, со слезами воззвала к богам. Неведомо как, но Алексей сделал так, что его невозможно было убить, пока он сам того не пожелает, а он не пожелал. Говорят, он и по сей день томится в Темнице Богов. А дева из рода Воронов была удостоена чести стать новым Ключом, как и все старшие дети этого рода далее. А сейчас история повторяется. Твои родители отреклись от силы, боги кое-как сдерживали семнадцать лет Хаос, он набирал силы, а ты, родившаяся сильнее вообще всех богов вместе взятых, через три дня пройдёшь со всеми Посвящение, станешь избранницей кого-то из славянских богов и новым Ключом. Мы сейчас летим в академию колдовства, Колдоворот. Я там преподаватель. Когда твои родители, фактически, отказались от тебя, мне разрешили уйти в отпуск на несколько лет, чтобы воспитать тебя, два года назад вызвали обратно, а теперь вот отправили за тобой.

Несколько минут помолчав, я кивнула:

— Исчерпывающая информация. Почему-то я даже не удивлена, что отец оказался самым обыкновенным трусом. А мне теперь отдуваться. Ну что ж, вопросов у меня пока что нет, так что я спать. Разбудишь, когда прилетим.

— Поразительное дитя. Ей рассказывают, что от здравости её рассудка существование мира зависит, а она просто «Я спать».

— Естественных потребностей никто не отменял, — пожала я плечами и, свернувшись клубочком, через несколько мгновений уснула, удивив даже саму себя.

Разбудил меня не дядя, а солнечный свет, пробивающийся под веки. Поморщившись, я потянулась и успела мысленно подосадовать, что забыла задёрнуть шторы, как вдруг воспоминания о прошедшей ночи вернулись. Н-да-а-а-а… Ну я и влипла. Фраза «тяжело, словно весь мир на плечах» заиграла новыми красками. Даже не один мир, а система из четырёх слоёв пространства, которые принято для простоты именовать мирами — Явь, Навь, Славь и Правь. Кошма-а-а-ар… Но деваться некуда, похоже. Что ж, придётся смириться и научиться жить в новой роли.

— Наконец проснулась, — хмыкнул дядя. — Я уже собирался будить, но рука не поднималась. Ты во сне прям ангелочек.

— «И мирно стынет на ушах зелёная лапша…»* — напела я строчку песенки из мультфильма. — Проще говоря, кому ты заливаешь, дядь? С шести лет будил меня в пять утра на тренировки, а тут «рука не поднимается». Да и вообще, я помню описание ангелов из Библии**. С таким знанием сложно воспринимать фразу «ты прям ангелочек» как комплимент.

— Ну вот, проснулась и снова фурия, — с наигранным драматизмом вздохнул дядя. — Снижаемся, приходи в себя.

Хмыкнув и ничего не ответив, я подошла к сочленению между крылом и туловищем дракона, легла на живот и, подперев руками подбородок, стала смотреть вниз. Высоты я не боялась, видали вещи и пострашнее, так что ни что не мешало наслаждаться мне видом кроме не прошедшего желания спать, которое сейчас было не удовлетворить. А вид постепенно открывался прекрасный. Дракон снижался, и в какой-то момент мне стало видно всё. И глухое, почти идеально круглое кольцо гор с заснеженными вершинами и заросшими лесом низинами, лес внизу, бурная река, стекающая с гор и теряющаяся в нём, озеро перед лесом, что-то, напоминающее Арену из Древнего Рима, и в центре всего этого величественный деревянный дворец, окружённый то ли парком, то ли садом, высоким забором с арочными воротами и рвом. Через какое-то время мне стали видны два высоких терема по разные стороны от дорожки, ведущей к дворцу, и саму дорожку, по краям которого росло по ряду высоких могучих деревьев, ветви которой над этой дорожкой плотно переплетались.

С мягким толчком дракон приземлился рядом с воротами и поставил крылья так, чтобы мы могли соскользнуть с них как с горки. Я даже на несколько мгновений почувствовала себя ребёнком. Тем самым нормальным ребёнком, которым «гениальной девочке Ратори» никогда не доводилось и уже не доведётся быть, ведь она потратила детские годы сначала на то, чтобы заслуживать гордость в глазах двух трусливых мразей, а потом на то, чтобы научиться выживать.

— На, держи, — протянул мне сумку дядя. — Зайди в кабинет к Велесу, он просил. Он наш академик если что. Дорогу спросишь у дворца, он покажет. А я отведу Ансгара в ангар. В двери и ворота постучись — откроются.

И, больше ничего не объясняя, двинулся прочь. А за ним, как собачка на повадке, низко над землёй медленно полетел огромный могущественный зверь. Прелесть какая. Что ж, ладно, дядя как всегда в своём репертуаре, я привычная. Он мне не нянька в конце концов. Вздохнув, я подхватила сумку со своими вещами и пошла туда, куда сказали. Ну а что мне ещё оставалось?

Дворец встретил меня сначала шелестом пламенной листвы под ногами, лестницей с маленькими ступеньками и утренней сонной тишиной холла. Примерно прикинув время, в которое в эти дни светает, я хмыкнула, ничуть не удивлённая. Сейчас, дай бог, восьмой час, если не меньше, солнце едва начало подниматься от горизонта. Или теперь мне следует говорить «дайте боги»? В прочем, сейчас это не важно, верно? Никогда не была сильно религиозной, так что лексикон, скорее всего, сменю легко.

Внутри дворца создавалось впечатление, что ты вдруг попал в промежуточные времена между Русью и Российской империей. Искусная роспись на золотистых стенах в виде всяких лесных узоров, декоративных птиц, гобелены со сказочными и былинными мотивами — хотя вполне может статься, что здесь эти мотивы не сказочны, а вполне реальны — сводчатые потолки с лепниной, роскошный ковёр на полу… И это только восьмигранный зал холла! Не знаю, каким образом, но эта ненавязчивая, почти что простая роскошь создавала некое незнакомое мне ощущение уюта, если это можно так назвать. Стены здесь не давили, как бывало почти во всех пышущих роскошью домах и помещениях, в которых я часто бывала. От входа были видны семь арочных проходов с лестницами, сделанные в каждой из восьми стен кроме той, в которой был вход.

Чувствуя себя несколько странно, я спросила в пустоту:

— Как пройти в кабинет академика?

Неяркая вспышка, и передо мной появился пламенный силуэт странной птички с длинным, напоминающим павлиний хвостом, свисающим вниз. Махнув мне крылом, существо, которое вероятно было каким-то духом, полетело к центральной лестнице. Мысленно пожав плечами, я пошла за ним. Наверное, дядя имел в виду именно это, говоря, что дворец покажет дорогу.

Идти пришлось достаточно долго. Коридоры дворца оказались запутанными и длинными, с множеством дверей, лестниц, поворотов и проходов. Это заставляло поблагодарить создателей за наличие здесь духов-проводников. По дороге встречались уже не только вышитые гобелены, ковры, лепнина и роспись на стенах, но и мраморные статуи, среди которых я узнавала некоторые лица — например Достоевского было сложно с кем-то перепутать. И если сначала я думала, что мне только кажется, будто они морщатся спросонья, то на седьмой раз пришлось вспомнить, что галлюцинациями я никогда не страдала. Статуи действительно были живыми. Это вызывало смешанные чувства. «Наверное, именно это ощущали маглорождённые в Хогвартсе, впервые увидев живые картины,» — подумалось мне, когда какая-то женщина, наверное, известная в кругах колдунов и уже наверняка покойная, пробормотала мне вслед: «Ходют тут. Топчут. Чего не спится?». Прошу заметить, что шла я тихо и уж точно не могла её разбудить!

Когда мы наконец остановились перед одной из дверей, я почти что обрадовалась. Это ж надо было обосноваться так далеко и высоко! Ступеньки у местных лестниц, между прочим, далеко не маленькие! Ну, если не считать лестницу на улице, ведущую ко входу, конечно.

В ответ на короткий стук из-за двери донеслось прямо-таки неприлично бодрым для такого времени голосом:

— Кто?

Он что, реально сейчас не спит? Что ж, ладно, наверное стоит наоборот порадоваться. Но всё же, воскресенье, семь утра… Н-да.

— Воронова, — ответила я, стараясь звучать хоть чуть-чуть менее заспанно.

— Заходите.

Эх, не хочется мне сейчас ни с кем разговаривать… Но выбора, похоже, нет.

Кабинет, в который я вошла, оказался… обезличенным. Он был красив, богато убран, не спорю. Хорошо выделанная шкура какого-то зверя у камина, располагавшегося за спиной владельца кабинета, сидевшего за столом лицом ко входу, сам камин красив, хорошо сложен, на полочке над ним какие-то мелочи, на полу узорчатый ковёр, не достающий до стен не больше полуметра, на стенах песочного цвета как и на многих стенах этого дворца, вышивка гобеленов, у окна резные ставни, рабочий стол тоже украшен узорчатой резьбой, кресла, и хозяйское, и гостевое, стоящее перед ним, мягкие, обитые тёмно-красным бархатом с золотым шитьём, но… всё это никак и ничем не выделялось среди остального дворца. Лишь идеальный порядок на столе, спровоцировавший лёгкий укол зависти (у самой на рабочих местах вечный творческий бедлам), мог что-то сказать о хозяине кабинета.

Окинув беглым взглядом помещение и придя к такому не слишком обнадёживающему выводу, я сконцентрировала внимание на самом Велесе, который в свою очередь так же внимательно разглядывал меня. Вот тут было уже интереснее. Сухая кожа, короткая, ухоженная бородка, а не длинная борода, как носили на Руси считая это признаком мужской силы, нос с лёгкой горбинкой, каштановые волосы, густой гривой ниспадающие на плечи в лёгком художественном беспорядке, чуть резкие, но красивые и не отличающиеся грубостью или топорностью черты лица, твёрдая линия узкого подбородка и пронзительные, ярко-голубые глаза. В нём чувствовалась волевая сильная личность, что заставляло испытывать невольное предварительное уважение.

Видимо, я сделала что-то не так, как здесь принято, потому что спустя несколько мгновений нашего взаимного изучения друг друга он заинтересованно склонил голову на бок, провёл пальцами по подбородку и как-то странно усмехнулся. Мне почему-то стало дискомфортно, а в следующее мгновение я ощутила, как на меня давит какая-то неведомая сила. Эта сила принуждала подчиниться и вызывала острое желание поклониться по меньшей мере в пояс. Однако дядя учил меня никогда и ни перед кем не склонять даже головы, не то что спины, а потому я сдержалась, прекрасно понимая теперь, что сделала не так. Но не хуже этого я понимала и другое: меня сейчас проверяют. И проверку эту следует пройти, потому что передо мной сейчас сидит один из Игроков. И моё место в его Игре очень важно. В этот миг решалось, кем меня будут видеть дальше: очень ценной фигурой на доске, или же будущим Игроком. Больше всего мне бы хотелось быть к этой игре вовсе не причастной, но раз уж такого варианта у меня нет, значит нужно было очень сильно постараться и стать именно вторым вариантом. В конце концов, по уровню силы своего колдовства я превосхожу всех богов разом, значит на место Игрока в отличии от большинства смертных претендовать вполне могу. Осталось это место заслужить. И первым шагом будет не поддаться давлению.

Давление это тем не временем с каждым мгновением становилось всё сильнее и сильнее. Совсем скоро меня начало подташнивать, я уже едва стояла на ногах, а в голове набатом стучало: «Подчинись. Поклонись и всё станет как прежде». Я знала — во времена Древней Руси поклон в пояс считался поклоном равного равному. Однако так как мне явно не собирались отвечать тем же и, более того, пытались заставить склониться куда ниже, я должна была продолжать держаться ровно. Но боже, как же сложно это было!.. Состояние всё хуже, а навязанное желание покориться всё сильнее! Когда бороться с собой и с чужой силой стало совсем невыносимо, я, не выдержав, зажмурилась и со всей твёрдостью, на которую только была способна, отрезала, отвечая голосу в голове и Велесу одновременно:

— Нет!

И в тот же миг всё прекратилось. Я снова не чувствовала ничего сильнее прежней усталости, а не свойственные мне желания пропали, словно бы их и не было. Открыв глаза, я увидела, что по лицу откинувшегося на спинку кресла бога блуждает довольная улыбка.

— Прекрасно, — произнёс он, когда наши взгляды встретились. — Обычно даже для самых горделивых упрямцев хватает и лёгкого флёра моей силы. Такие как ты — приятные исключения.

— Кланяться не приучена, — пожав плечами, мрачно ответила я и наконец прошла в кабинет, чтобы сесть в кресло, предназначенное посетителям.

Мне не нравилось то, что пытался сделать Велес, однако и злиться на него не получалось. В конце концов, окажись я на его месте, я бы поступила точно так же. Когда судьба мира оказывается в руках семнадцатилетней девушки, а ты помнишь печальный опыт с таким же семнадцатилетнем парнем, невозможно не начать знакомство с какой-никакой проверки. Едва ли он забыл Алексея Ястреба, правда?

— Дядя сказал, вы просили зайти, — произнесла я, чтобы сразу перейти к делу, отсекая всё ненужное для меня, что может быть сказано им сейчас дальше для более подробного «прощупывания почвы». Хватит, наигрались.

— Просил, — кивнул Велес. — Когда было принято решение о твоём рождении, мне пришлось дать одну клятву, которую я очень не хочу соблюдать. Но клятвы богов нерасторжимы, вечны и прочее «бла-бла-бла…». Почему так объяснять нудно и скучно, а ты вполне закономерно хочешь спать, так что опустим, потом как-нибудь узнаешь. Однако я не просто так в числе длиннющего списка обязанностей бог хитрости и ума, так что для меня в каждой клятве есть лазейка. И в связи с этим вопрос: тайны разгадывать любишь?

На несколько мгновений задумавшись о том, как следует ответить, я хмыкнула:

— Всё зависит от того, к чему меня приведёт разгадка. Однако этого вы мне, я так понимаю, сказать не можете, верно?

— Верно, — кивнул Велес одобрительно. Мой ответ ему явно понравился. Наверное, порадовался, что я не страдаю неуёмным вездесущим любопытством и умею взвешенно решать, что мне надо, а что нет. — Однако разгадка этой тайны напрямую касается тебя. И мне, как и моей супруге Макоши, очень уж хочется, чтобы ты эту тайну знала. Мы желаем этого в той же степени, в которой того не желают остальные боги. Так что да, если ты дойдёшь до того, до чего нам троим нужно, остальные будут весьма недовольны.

Произнеся это, он пристально прищурился, ожидая моей реакции.

— Полагаю, что в моём весьма неприятном положении мне стоит знать о себе всё и даже чуть больше, а не только то, что позволят, — я тоже склонила на бок голову, тщательно подбирая каждое слово и надеясь, что при быстром просчёте последствий своего решения нигде не ошиблась. — Даже если это будет означать всех разозлить. А потому я вас слушаю.

Хитро ухмыльнувшись, бог кивнул, принимая ответ, затем встал, подошёл к застеклённому книжному стеллажу из тёмного дерева в углу кабинета, достал оттуда какую-то толстую книгу в кожаной обложке и, вернувшись за стол, протянул её мне со словами:

— Почитай когда будет время на головоломки. Если хватит сообразительности, на что я очень сильно надеюсь, то поймёшь, зачем.

— «История величайших родословных»? — приподняла брови в лёгком удивлении я, прочитав название.

— Именно, — кивнул Велес. — Этой книге очень и очень много лет, так что она во многом устарела, но то, что нужно, в ней есть. За много веков ты первая смертная, в чьи руки она попала, потому что кое-что и кое о ком следует знать только богам для безопасности этого «кое кого». К сожалению, это всё, что я могу сделать не нарушая клятву. Остальное зависит от тебя.

Глядя на книгу, я сдерживала желание нахмуриться. Происходящее мне не нравилась. Я летела сюда просто учиться колдовству. В мои планы не входило сразу по прилёте ввязываться в разгадку тайн, которые хранят боги. Однако что-то мне подсказывало, что мне всё же стоит сыграть в эту партию. «Почитаю это ближе к зиме, когда окончательно освоюсь и можно будет ввязываться в авантюры,» — решила я для себя, кладя книгу в дорожную сумку, и задумчиво кивнула Велесу:

— Весьма любопытные вещи начали твориться вокруг меня. Надеюсь, мне не придётся пожалеть о своём решении. Теперь я могу быть свободна?

— Подожди, — вздохнул Велес. — Сейчас позову старосту Серебряного Дома, в который ты попадаешь как и любая Воронова. Она расскажет о Колдовороте и поможет получить учебники и форму.

— Хорошо, — кивнула я.

Велес вытащил из ящика стола маленькое серебряное зеркальце и запустил по нему яблоко, взятое из вазочки на краю стола. Через несколько секунд из зеркальца послышался заспанный женский голос:

— Кому там в такую срань в выходной неймётся, а? Дайте поспать несчастному пролетариату!

— Всеслава! — улыбнувшись, придал строгости голосу Велес.

— Господин академик, — тут же встрепенулась невидимая для меня девушка и в следующее же мгновение произнесла абсолютно бодрым собранным голосом. — Прошу прощения, я вас слушаю.

— Не сомневаюсь, — с оттенком издёвки хмыкнул Велес. — У нас тут новенькую доставили, Воронову. Как ты понимаешь, попадает она к вам. Помоги освоиться.

— Так точно, сейчас буду, — отрапортовала некая Всеслава, и Велес отложил погасшее зеркальце.

— Н-да, — покачала головой я, искренне сочувствуя несчастной. — Всё-таки телефон удобнее. Там хотя бы можно увидеть номер того, кто звонит.

— Зато сразу виден уровень культуры человека, — почти что весело пожал плечами Велес.

— При ответе на чужой звонок в воскресенье в семь утра он у кого угодно хромать будет, — хмыкнула я. — Бедняжка.

— Она не бедняжка, она староста, — фыркнул Велес. — Это её обязанность. Хотя в чём-то ты права, она действительно культурная и ответственная девушка. Просто время неудобное.

— Говорю же бедняжка, — усмехнулась я.

Через несколько минут в дверь чётко и уверенно постучали. Я обернулась ко входу.

— Входи, Всеслава, — разрешил Велес.

На пороге появилась девушка с чёрными как вороново крыло волосами, сплетёнными в длинную тугую косу, белой кожей, круглым лицом, тёмно-синими глазами и какой-то почти военной выправкой. Одета она была интересно. Чёрный приталенный кафтан до колена, глухо застёгнутый на все серебряные заклёпки, широкие прямые брюки и высокие сапожки с узкими носами из чёрной кожи на небольшом каблучке. Кафтан и отвороты сапог и брюк были расшиты изящными серебряными узорами.

Отвесив чёткий поклон, девушка окинула меня взглядом и удивлённо дёрнула бровями:

— Воронова?

Я прекрасно понимала, что её смутило.

— К своему прискорбию, — кивнула ей я.

Уголки наших губ синхронно дёрнулись в мимолётной нечитаемой улыбке. Почему-то мне сразу подумалось, что с Всеславой мы общий язык найдём.

— Свободны.

Дважды нам повторять было не нужно.

— Всеслава, — чётким движением протянула мне руку староста, когда за нами закрылась дверь.

— Ратори, — ответила я на рукопожатие.

— Вы же Вороновы все по одной форме должны быть, — хмыкнула она, вновь осматривая меня.

— Природе захотелось креатива, — пожала плечами я.

— Ясно, — хмыкнула Всеслава и перешла к делу. — Пойдём. Мучить тебя экскурсией не стану, сходим к завхозу и в библиотеку. С библиотекой предупреждаю сразу: там работает призрак твоего дедушки и у него отвратный характер. Так что готовься к неприятной встрече. А по пути расскажу о Колдовороте. Запоминай сразу, повторять не буду.

К моменту, когда мы подошли к высокой арочной резной двери, у меня в голове сформировался краткий конспект из основной информации. Отдельное спасибо Всеславе за то, что говорила она чётко и по делу. Не пришлось мысленно отсеивать лишнее.

Ученики в Колдовороте делились на два Дома: Золотой и Серебряный. В Золотом Доме учились дети со светлым окрасом силы, в Серебряном с тёмным. Это не означало, что одни злые, а другие добрые, но определённый отпечаток на силу всё же накладывало. Однако адепты Золотого Дома в большинстве своём всё равно считали себя в праве гордиться тем, что они принадлежат к светлой стороне. «Снобы и зазнайки,» — закатывала глаза Всеслава, из чего я сделала вывод, что между Домами существует вполне закономерное противостояние. Определить, к какому Дому относится ученик, можно было по цвету вышивки на форме, а когда те в обычной одежде по металлу, из которого сделан ученический перстень с выгравированным на нём гербом Колдоворота — головой волка и символом коловрата над ней.

Учёба у первокурсников начиналась не с первого дня осени, как у остальных, а после Посвящения, то есть после Велесовой ночи. Дата была выбрана такой, потому что в эту ночь истончается грань между мирами. В чём заключается Посвящение Всеслава мне не сказала, лишь тонко улыбнулась и сообщила, что между курсами старше первого есть негласная договорённость оставлять это в качестве сюрприза первокурсникам.

На втором курсе адепты выбирали себе направление, делясь на Дворы: Изумрудный, Малахитовый, Хрустальный, Рубиновый, Аметистовый, Агатовый и Обсидиановый. В их перстнях появлялись соответствующие камни. С этого момента они всё так же изучали всё те же предметы, но какие-то из них углублённо в зависимости от выбранного Двора. Герб становился гравировкой на гранёном камне.

Адептов Изумрудного Двора звали зельеварами, хотя становились ими после выпуска не все. Просто здесь были местечковые прозвища для простоты. Они специализировались на зельях, травах, минералах, настойках и всём, что с этим связано. Не редко после выпуска становились всё теми же зельеварами или целителями.

Адептов Малахитового Двора называли мастерами. Их специальность базировалась на работе с разного рода преобразованием материи. Часто становились артефакторами.

На Хрустальном Дворе учились те, кого в кругу адептов и профессоров называли мудрецами. Хороши в колдовстве разума и всём, что связано с этой стезёй.

Рубиновый Двор был Двором воинов. Его адепты практиковали применения колдовства во всём, что связано с войнами, битвами и поединками.

Аметистовый Двор это двор провидцев. Там адептов меньше всего, так как мало кому дано заглянуть в грядущее. Чтобы заниматься этим углублённо, а не поверхностно стиля «я знаю, что завтра будет на завтрак», нужно не только желание, но и призвание. «Они там все слегка двинутые, если что, и не удивительно. Знать грядущее не самая завидная участь,» — отметила про них Всеслава.

Агатовый Двор углублённо практиковал магию слов, символов и ритуалистику. Для простоты речи их называли словарями. Это, пожалуй, было самое забавное из всех местных прозвищ.

Ну и Обсидиановый Двор — кощуны, из числа которых была и Всеслава. «Кощуны» было, кстати, официальным названием деятельности. Их темой было общение с духами, поднятие и упокоение нежити… Проще говоря, все те разделы колдовства, что связаны со смертью.

Список преподавателей и предметов Всеслава, демонстрируя чудеса памяти, зачитала наизусть:

— «Травоведение» и «Зельеведение» — Ягина Вельхова, Баба Яга.

— «Минералогия» и «Превращения» — Златослава Медная, она же Хозяйка Медной горы.

— «Лук и арбалет» — Святозар Дорожный, во времена лихой молодости Соловей Разбойник.

— «Колдовство разума» — Александр Волков.

— «Заговоры и заклятья» и «Бытовое колдовство» — Василиса Прекрасная Славомировна.

— «Ритуальное колдовство» и «Символика» — Василиса Премудрая Антиповна.

— «Астрология» и «Нумерология» — Василиса Солнцеликая Микулишна.

— «Ясновидение» и «Мифология» — Марья Моревна.

— «Колдовство смерти» — Кощей Бессмертный.

— «Вуду», «Рукоделие» и «Артефакторика» — Елена Бессмертная Кощеевна, дочь тех двоих, что выше.

— «Пение», «Бальные танцы» и «Балет» — Василий Корнев, он же Баюн.

— «История колдовства» — Романова Анастасия Николаевна, да-да, «та самая».

— «Предсказания» — Воронова Ольга Константиновна (тётю свою я видела лишь раз в жизни, но воспоминания приятные).

— «Народные танцы» и «Народные песни» — Садко Велеславович, да, тоже «тот самый».

— «Искусство сцены» — не поверите, но Станиславский Константин Сергеевич, который тоже, как оказывается, был колдуном, просто однажды захотел пожить как обычный человек.

— «Стихийное колдовство», «Природное колдовство» и «Нечистиведение» — Дмитрий, Виктор и Николай Горыновичи. Здесь Всеслава пометила, что они последние в мире драконы, которые могут превращаться в людей. Вот только драконье тело у них почему-то одно на троих и трёхглавое, почему так они никому не говорят.

— «Боевое колдовство» и «Боевые искусства» — Воронов Владимир Константинович.

Всё это я тоже с ходу постаралась запомнить, так как память у меня была не хуже, чем у Всеславы, а информация полезная. Так же в Колдовороте существовал свод правил, которые должны выполнять адепты. Как сказала наша дорогая староста, наказания за их нарушение не слишком суровы, но хочешь жить — нарушать лишний раз не станешь. Но часто всё равно нарушают. Перечислила она мне лишь основные и рекомендованные к непрекословному соблюдению:

— Запрещено шуметь после одиннадцати вечера, исключая общие праздники.

— Запрещено открывать оконные ставни и двери комнат после одиннадцати вечера.

— Запрещено применять колдовство против других адептов и преподавателей, исключая самооборону против нарушителей этого правила.

На этом моменте Всеслава заговорщицки добавила, что про классическую расправу кулаками в Уставе ничего не сказано.

— Не рекомендуется говорить громко с наступлением темноты.

— Не рекомендуется шуметь с наступлением темноты.

— Строго запрещено посещать лес без преподавателей.

— Запрещено включать свет после наступления темноты, не убедившись перед этим, что он ни коим образом не проникает за пределы вашей комнаты, включая любые щели.

— Запрещено проводить колдовские эксперименты без надзора преподавателей, если это не домашнее задание.

— Запрещены жертвоприношения любого толка без надзора преподавателей (вас этот пункт смутил? меня тоже).

— Запрещены дуэли.

— Запрещено находиться вне стен своего терема после отбоя.

— Запрещено покидать территорию Колдоворота без разрешения академика.

В общем, сплошные запреты, как вы поняли.

— Зачем же сюда отправляют детей, если здесь так опасно? — задалась вполне резонным вопросом я.

— Та затем, что в обычной жизни колдуну ещё опаснее, — пожала плечами Всеслава так, будто это само собой разумелось. — В других странах не так строго, потому что менее опасно. Там и обучение мягче, кстати, и вуду с некромантией запрещена. У нас же, то бишь в России и на остальной близлежащей территории СНГ сплошной квест на выживание, где все средства хороши. Потому что на территории России и Древо Жизни, то бишь все три измерения пересекаются, и Врата Хаоса — они, кстати, буквально здесь в подвале. Поэтому у нас и нечисти больше, да и сильнее она, и колдуны крови по большей части наша нескончаемая чума, и энергии вечно нестабильны, и нежить то и дело восстаёт. А нечисть и духи ведь разными бывают. По большей части нейтральные, конечно, такие как домовые, водяные, лешие и прочие, какие-то вовсе дружелюбные, но есть ведь и те, кому кровь выпить и плоть съесть или вовсе душу сожрать — милое дело. Вот нас и учат выживать. Колдоворот так и вовсе кишит нечистью и духами, потому что здесь очень и очень много колдовства сконцентрировано. Но зато в других странах и колдуны слабее, и стареют они быстрее. Те колдуны, что у них считаются сильными, как правило едва дотягивают до наших «средненьких». Кроме одного, в Германии, но у него русские корни от прабабушки по маминой линии и фамилия, о которую язык сломать можно.

И, сообщив эту «радостную» новость, принялась рассказывать дальше. За хозяйством в Колдовороте следили домовые, которым, между прочим, платили зарплату. Это была единственная относительно безопасная (и то не до конца, так что лучше не злить) нечисть, что здесь водилась. Раз в три года проводился турнир между адептами Серебряного и Золотого Домов, в команды для которого избирались жребием адепты от пятого курса — по одному с каждого Двора. Видимо преподаватели, уловив противостояние между Домами и осознав, что остановить это невозможно, решили сделать его хотя бы относительно контролируемым. Учёба занимала девять лет, плюс три года аспирантуры по желанию и если примут. Каникулы имелись, но домой никого не отпускали из соображений безопасности, так как не обученные, но прошедшие Посвящение колдуны уязвимы.

С формой, в которую и была одета Всеслава, всё строго. Во время занятий её ношение было обязательным. От академии выдавалось шесть комплектов разных цветов: чёрная, сапфирово-синяя, изумрудно-зелёная, алая, медная и белая. Алая и белая были парадными. Содержание каждого комплекта, как я к моменту, когда мы нашли завхоза, уже знала, было абсолютно идентичным: шёлковая блузка, бархатный кафтан до колена, широкие брюки из плотной ткани и кожаные сапоги на невысоком каблучке. Была также форма для боевых искусств и боевой магии. Она состояла из широкой вышитой рубахи, сшитой, как и свободные штаны, из плотной, но мягкой ткани, которая по сути являлась просто зачарованной холстиной, кожаного широкого пояса и сапог как у обычной формы, только из более плотной кожи и без каблучка. Для зимы выдавали красный, подбитый по вороту и подолу мехом тяжёлый плащ в пол, меховую шапку, сапоги, также подбитые мехом, и шерстяные варежки. Мех везде один, серый, соболий. Как объяснила Всеслава, зимы на территории Колдоворота, опять же из-за насыщенности колдовской силой, холодные как в Якутии, а зимний комплект от школы зачарован так, чтобы ни замёрзнуть ни спариться было невозможно. Очень удобно.

Как вы понимаете, к тому моменту, когда мы наконец дошли до библиотеки, голова моя уже была изрядно загружена информацией, которую необходимо было переварить. А мне ещё предстояла пренеприятная встреча с призраком дражайшего дедушки. Почему-то в том, что она, как и сказала Всеслава, будет отвратительной, я не сомневалась. Как в прочем и в том, что мы со старым змеем скорее всего подружимся.

Библиотека меня не просто впечатлила, а восхитила. Огромный круглый зал был плотно уставлен десятками стеллажей, забитых до отказа старинными и не слишком книгами, а меж ними то тут, то там стояли потрёпанные мягкие кресла и небольшие круглые столики для читателей. Жадной до знаний мне это казалось настоящей сокровищницей. Меньше чем за мгновение я поняла, что какой бы сволочью ни был мой дед, всем этим заправляющий, здесь я пропадать буду очень часто.

— Опять грязной крови понабрали, — фыркнул призрачный старик как только увидел меня в компании Всеславы. — Всеслава, вот скажи, где они их находят?

Я криво усмехнулась. Что ж, ожидаемо. Ко мне и среди адхама зачастую относились с лёгким презрением, так как цыган по жизни мало кто любит. Особенно если эти цыгане каким-то чудом пробились в слои так называемого «высшего общества».

— Ну если для вас ваша кровь грязная, то что ж поделать, — с издевательской любезностью протянула я.

Призрак удивлённо вскинул брови, а я со всё той же любезной издёвкой продолжила:

— Прошу любить и жаловать, Ратори Воронова, дочь вашего старшего сына.

Удивление на лице призрака быстро сменилось ехидным любопытством. Вскинув призрачную руку ладонью вверх, он резко сжал кулак, перевернул его и прошипел на латыни:

— Il tormento! ***

Всеслава возмущённо ахнула. Тело вспыхнуло жуткой болью. На миг мне показалось, что каждая клеточка моего тела пылает незримым пламенем. Однако к боли я была давно уже привычна, а потому даже не дрогнула. В душе вспыхнул гнев. Да что меня сегодня всё проверяют и проверяют! Надоели! Я спать хочу! Движимая этим гневом, я с кривой усмешкой ровно произнесла в ответ на санскрите первое, что пришло в голову:

— Кави адв вартана тва дуккха прати тва.

В примерном переводе это означало «Умный да обратит твои страдания против тебя» и неожиданно это сработало! Боль схлынула волной, а в следующий миг деда от неожиданности скрутило пополам. Впервые я поняла фразу «санскрит бьёт латынь как шестёрка туза», которую так часто произносил дядя. Прохрипев «Evanescet»****, очевидно чтобы нейтрализовать собственное заклинание, призрак разогнулся и посмотрел на меня уже с гордостью, кивнув:

— Вот теперь верю, что Воронова. Значит, не шутил Владимир, когда говорил, что ты родилась вылитой цыганкой, как мать. Ладно, хоть и странно это, да всё ж с лица воду не пить. Выдам я вам учебники.

Пять минут, и мы вышли из библиотеки с огромной стопкой толстенных талмудов в кожаных переплётах для меня и какой-то книжкой с мудрёным названием для Всеславы.

— Ну ты даёшь, подруга, — протянула староста, пока я пыталась запихнуть учебники в уже изрядно потяжелевшую от одной только выданной Велесом книги сумку. — Без всяких заклинаний простой фразой на санскрите перебить колдовство третьего уровня! Теперь я, пожалуй, готова поверить во всё, что о тебе тут бают.

— И много бают? — слегка кряхтя в бою с застёжкой спросила я.

— Достаточно, — кивнула задумчиво Всеслава. — Полагаю, здесь каждый знает о тебе больше, чем ты о самой себе.

— Не удивлюсь, учитывая, что я сама о себе правду, и то частичную, узнала только сегодня, — хмыкнула я, победив в битве с физической невозможностью застегнуть переполненную сумку и закидывая её на плечо. — Ну что, пошли?

— Пошли, — кивнула Всеслава, странновато на меня косясь. — По дороге расскажу тебе об общежитиях.

И так, ещё один мысленный конспект. Жили здесь адепты в двух Теремах: Серебряном и Золотом. Тех самых, что я увидела ещё глядя вниз с дракона. Серебряный слева от входа во дворец, Золотой — справа. У теремов было тринадцать этажей. Первые этажи отведены под общую гостиную каждого Дома. Дальше девять этажей по одному на курс в порядке возрастания и три этажа для аспирантов. Ученические этажи представляли собой квадратные площадки с дверьми в стенах. Левая половина этажа — тридцать комнат для девушек, правая — тридцать комнат для парней. По пятнадцать из комнат девочек рассчитаны на двух человек, пятнадцать — на трех, у парней так же. Больше ста пятидесяти человек на курсе набиралось редко. Мне завхоз выдал ключ от двухместной комнаты. У аспирантов по комнате на человека. К каждой, и ученической, и аспирантской комнате прилагались отдельные ванна и санузел, что радовало. В каждой комнате есть по окну, по шкафу, по две односпальные кровати, по две прикроватных тумбочки, по два стула, по два круглых деревянных стола, по два книжных стеллажа, по три длинных полки над каждой кроватью, по одному будуару и по одному зеркалу. В трёхместных того, что в двухместных по два, естественно по три. В общем-то, весь тот минимум, что необходим для комфортной жизни, как выразилась Всеслава. Площадки каждого этажа не пустовали, а были обставлены как гостиные курса.

Серебряный Терем мне понравился. Серебряно-бело-голубая гамма, белые резные ставни, обилие серебряных кружев с жемчугом, чьи ряды на манер подоконников разделяли каждый этаж и украшали крышу с флюгером в виде серебряного петуха, делая дворец воздушным на вид, голубые узоры на белых стенах. Ах да, и герб Дома на резных дверях. Серебряная голова волка с серебряным символом коловрата над ней на синем фоне. У Волка самого Колдовороташерсть, как и коловрат, переливались и золотом, и серебром, а фон был тёмно-зелёным с золотыми и серебряными узорами.

— У Золотых всё то же самое, только цветовая гамма другая. Золото, красный и жёлтый, — бросила Всеслава, открывая дверь.

Я кивнула, уже предвкушая, как лягу в кровать и провалюсь в сон на ближайшие очень много часов, как вдруг на пути встало непредвиденное препятствие. Почему-то уже не спящие адепты, разбуженные, вероятно, каким-то событием, собрались толпою в круг, внутри которого судя по мерзкому гоготу, который я узнаю где угодно — так смеются над гнобимыми те, кто гнобит — происходило что-то далеко нелицеприятное.

— Да ну не-ет! — с досадой протянула Всеслава, как и я останавливаясь за спинами перегородившего путь столпотворения. — Опя-а-ать!

— Такое уже происходило? — ровно поинтересовалась я, чувствуя, как в душе медленно начинает пробуждаться не просто гнев, как после выходки деда, а настоящая ледяная ярость.

Если и было в этом мире, что я ненавидела бы лютой непримиримой ненавистью, то это травля. Я всей душой ненавидела и презирала шакалов, бросающихся на тех, кого выбрали жертвой, чтобы самоутвердиться за чужой счёт.

— Ну не прям такое… — отвела взгляд Всеслава. — У Ядде, дочери Яги, тоже с первого курса, с момента когда сюда будущие первокурсники заселились противостояние с сынком Верховного Старейшины. Он с чего-то прицепился к ней и никак не отстанет. Ядде-то тут почти всю жизнь из-за матери жила и колдовству у неё понемногу училась с малых лет, хоть так по понятным причинам и не принято, так что умеет несколько больше остальных с вашего курса, а Павел приехал, мажорчик такой, и никак не может смириться с тем, что кто-то его в чём-то превосходит. А мне их разборки разнимай! Надоели хуже горькой редьки! И ведь Ядде до него дела никакого нет, но она вспыльчива, эмоциональна, может проклясть так, что закачаешься, но вот драться совершенно не умеет. А он этой её вспыльчивостью пользуется. А я как староста что могу сделать? Это вроде и моя задача, с таким разбираться, пока речь не идёт о нарушениях Устава, но я даже наказание ему назначить не могу, не в моих полномочиях! Ладно, давай посмотрим, что там происходит в этот раз.

А происходила отвратительная вещь. На полу перед тремя ублюдками во главе с блондинистой смазливой мразью сидела, опираясь на выставленные назад руки, девушка с гривой рыжих кудрей, веснушчатым лицом, которое помимо белой кожи и зелёного цвета глаз ничем не отличалось от цыганского, и пестрящей яркими красками одеждой. На руках её «красовались» стальные браслеты. Каким-то образом мне не составило труда осознать, что и к чему. Логично было предположить, что браслеты эти блокируют этой Ядде силу, а встать мешает какое-то заклятие. Слова блондинистого придурка подтвердили мои догадки:

— Ну что, цыганьё? Без колдовства-то ты ничего не можешь?! Что и требовалось доказать. Без своих фокусов ты обычная баба!

Ха, так мразота наш ещё и расист, и сексист до кучи! Прелесть какая! Я таких на завтрак ем!

— Заткнись, придурок! — огрызнулась рыжая, интересно так картавя. «Р» у неё была не заменена на «г» или «л», а как будто грассировала, раскатывалась мягкими нотками по языку, иначе не назвать.

— А то что? — глумливо поинтересовался подонок. — Мамочку позовёшь?

Два его прихвостня заржали с ним на пару. Народ наблюдал, но не вмешивался. Картина, знакомая до отвращения.

— Вот гад! Это ведь противозаконно! — выругалась Всеслава, по всей видимости пытаясь решить, что ей делать.

У меня же уже созрело решение.

— Говоришь, физическая расправа Уставом не упоминается? Прекрасно.

Мне не было никакого дела до рыжего Барашка, сидящего на полу и гневно сверкающего глазами, но ярость требовала выхода. День едва начался, а меня уже довели, прекрасно!

Глубоко вздохнув и медленно выдохнув, чтобы не наворотить дел раньше времени, я перехватила сумку поудобнее, спустив её с плеча, и с самым невозмутимым видом вышла из толпы, делая вид, что направляюсь к лестнице и кольцо толпы мне по барабану. Расчёт оказался верным. С надменной издевательской усмешкой и самоуверенно скрещенными на груди руками мне преградили путь, поинтересовавшись:

— А ты куда это собралась?

— Спать, — ровно, но достаточно громко и чётко, так, чтобы окружающие услышали, проинформировала я, глядя прямо в нахальные карие глаза. — И советую тебе меня пропустить.

— Ой-ой-ой, а иначе ты карты раскинешь и мне страшное будущее предречёшь? — с противной сюсюкающей интонацией поинтересовались у меня, видимо по глупости сочтя меня ещё одной очень удобной жертвой.

— Ну, ближайшее твоё будущее я и без карт знаю. Лазарет, — с тем спокойствием, которое лучше любого крика подсказывало любому, у кого есть хоть одна извилина в голове, что от меня во имя сохранности стратегически важных конечностей пора бы отстать, произнесла я и бросила сумку на пол.

Холодная ярость овладела моим рассудком окончательно. Прилетевшее в пах колено заставило блондинчика согнуться от неожиданности, а в следующее мгновение он со сломанной — чтобы заклятие никакое не сплёл и просто для моего удовольствия — рукой висел в паре сантиметров от земли, пытаясь здоровой рукой разжать хватку моих пальцев у себя на глотке. Да, он был значительно крупнее и немного выше меня, однако в минуты, подобные этой, когда мной владеют эмоции, я становлюсь значительно сильнее, чем можно ожидать от хрупкой изящной девушки. В воздухе резко похолодало. По полу и стенам поползла ледяная корка. Эмоции заставили мою силу взбунтоваться и теперь её не могли сдержать никакие артефакты. И пусть пока что это и не приняло характер бедствия, мне следовало как можно скорее успокоиться, чтобы не навредить никому свыше необходимого для жизненного урока этому идиоту. Но мне было всё равно. Такого состояния я боюсь больше всего. Я редко теряю контроль над чувствами, очень редко, но когда всё же теряю я становлюсь опасной даже для самой себя. Если в минуты сильного страха я ещё понимаю, что происходит что-то не то, то ярость, такая, как сейчас, куда хуже — когда я охвачена ею мне всё нравится. Нравится моя сила и власть. И это делает меня монстром.

— Запомни, мразота, — процедила я, игнорируя испуганные шепотки окружающих и медленно сжимая пальцы всё сильнее, желая, чтобы на его шее по меньшей мере остались синяки. Паника в карем взгляде только подливала масло в огонь, доставляя мне ни с чем не сравнимое удовольствие. — Здесь нет твоего папочки, чтобы тебе всё прощалось. Зато здесь есть я. И сейчас я очень устала. Слишком устала, чтобы себя сдерживать. И очень хочу спать. И я очень не люблю, когда мне мешают делать то, что я хочу. А ещё я терпеть не могу таких мразей как ты, которые считают, что глумиться над кем-то это очень весело, и что им всё простят благодаря влиятельным родителям, которым не удалось воспитать нормального человека. Даже нарушение закона, на которое ты сейчас пошёл. И если я сейчас сломаю тебе твою жалкую куриную шейку, то ты сам будешь виноват. Так что в твоих интересах сейчас сделать то, что я скажу.

Повернувшись так, чтобы Павел оказался обращён своим перекошенным лицом к Ядде, я велела холодно и резко:

— Извинись перед ней.

О да, я прекрасно знала, как лучше всего унижать таких, как он.

— Нет, — попытался строить из себя храброго этот идиот.

Я резко усилила хватку.

— Ладно, ладно, больная психичка, — просипел он, очень смешно дрыгая ногами, и, переведя взгляд на Ядде, выдавил из себя. — Прости.

Но мне этого унижения было мало. Неизвестно, что я, совершенно не управляя собой, сделала бы дальше, если бы внезапно раздавшийся незнакомый мужской голос не привёл меня резко в чувства.

— Что здесь происходит? — голос был красивым, мягким, бархатистым, но он каким-то образом лучше удара по голове вернул меня в реальность и заставил ужаснуться самой себе. Однако лицо терять было нельзя.

Бросив Павла на пол так, чтобы он гарантированно ударился лицом и сломал в довесок к руке нос, я обернулась на голос и увидела незнакомого мне мужчину. Привычка мгновенно фиксировать в памяти внешность любого, кто участвует в моей жизни дольше трёх секунд, сработала и сейчас. Длинные, как и у всех увиденных мною здесь парней светло-каштановые волосы, сплетённые в косу, длинный нос с горбинкой, узкий подбородок, острые скулы, средней высоты лоб, бледная, судя по теням под глазами от недосыпа, кожа, чуть раскосые глаза, чёткая линия бледных губ, на вид лет сорок, но не больше. А глаза заслуживали отдельного рассмотрения. Медового тягучего цвета, они были очень умными и при этом какими-то очень добрыми. Такое редко встречается. Мужчина был красив, но почему-то настораживал, заставлял по неизвестной причине натянуться внутри струной в ожидании какого-то подвоха. И мне это не нравилось. Однако сейчас было не время с этим разбираться. Предположив, что это, судя по ненавязчивой требовательности тона и возрастной категории, скорее всего преподаватель, невесть зачем зашедший сюда в столь ранний час, я криво усмехнулась и вежливо, но не без лёгкого флёра жестокой тягучей насмешки — не над ним, конечно, над ситуацией — ответила:

— А происходит самая обыкновенная травля с намёком на нарушение закона, профессор. Это, — я кивнула в сторону скулящего на полу от боли в руке и в носу Павла, — возомнившее себя невесть кем с жиру бесящееся подобие существа человеческого рода надело на другую адептку наручи, блокирующие колдовство, и глумилось. Но ему не повезло — собранная им толпа мешала мне добраться до столь вожделенной мною постели. Видите ли, так вышло, что мне довелось провести эту ночь в полёте, а на драконе даже если и уснёшь, то не особо выспишься. Спала я от силы четыре часа. Но когда я попыталась пройти дальше даже несмотря на толпу, он попытался поиздеваться и надо мной тоже. А у меня характер вредный, а когда я уставшая, то я ещё и злая, что в сочетании с прекрасным владением боевыми искусствами делает меня отвратительнейшим объектом для публичных издевательств. И я преподала ему небольшой урок уважения к женщинам и цыганкам. У меня на сескистов и расистов триггер. Устава я не нарушила, так как использование кулаков по назначению он не предусматривает как дело наказуемое, а потому раз уж я всё рассказала и мой рассказ подтвердит любой из присутствующих, включая Всеславу, нашу старосту, то можно я пойду и всё же лягу спать, наконец добравшись до своей комнаты?

Чем дольше я говорила, тем более явной становилась улыбка на лице мужчины. Она у него была приятной. Мягкой, красивой, и доброй, как и глаза. Так почему же он меня так настораживает? В прочем, подумаю об этом позже.

— Можно сначала узнать, как вас зовут? — поинтересовался профессор, сложив руки за спиной.

— Ратори, — пожала плечами я. — Воронова Ратори.

«Воронова?» — пронеслось тихое и удивлённое по толпе адептов.

— О, а я как раз за вами, — «обрадовали» меня. — Я профессор Волков, преподаю колдовство разума, и мне нужно с вами поговорить. Очень жаль рушить ваши планы, но уверяю вас, много времени я у вас не отниму. Не могли бы вы спуститься сюда после того, как занесёте свои вещи в комнату?

На пару мгновений прикрыв глаза, я заставила себя подавить в себе желание послать его в самой далёкой от культуры и вежливости форме. «Он преподаватель, с ним нельзя портить отношения без объективной для того причины,» — напомнила себе, чтобы выдавить вежливую улыбку и кивнуть:

— Да, конечно. Разрешите я пойду?

— Разрешаю, — больше в шутку, чем всерьёз ответил Волков, но мне было достаточно.

Оказавшись в своей комнате, я бросила сумку под свободную от неизвестной сожительницы кровать, сняла с себя плащ и шляпу с шарфом и, с размаху сев на кровать, устало зарылась в волосы пальцами. Боги, да за что ж мне всё это, а?! Почему я не могу даже просто спокойно лечь спать?! Неужели я так многого хочу?! Почему я всем и вся нужна?! Тоскливым взглядом оглядев комнату, я совершенно не к месту заметила, что внутри наш Терем определённой цветовой гаммы не придерживается, больше напоминая то, что я видела во дворце.

Но сколько не стенай, через пару минут пришлось встать, привести немного растрёпанную причёску в порядок и спуститься в общую гостиную, где уже никого не было, кроме ждущего меня в кресле у камина профессора. Подавив тяжёлый вздох и проигнорировав иррациональное нежелание приближаться к этому мужчине лишний раз, я прошлась по гостиной, села в кресло напротив и, сцепив руки замком в выжидающей позе, произнесла, стараясь выглядеть абсолютно невозмутимой леди, а не уставшей от этой жизни женщиной:

— Я слушаю.

Волков оторвал задумчивый взгляд от пляски огня и, улыбнувшись, произнёс:

— Благодарю, что не послали меня с моими разговорами. Хотя хотели и очень сильно, я видел. Постараюсь быть краток. Для вас явно не секрет то, что у вас явные проблемы с контролем над колдовской силой. Такое бывает у очень сильных колдунов и колдуний, переживших какую-то сильную психологическую травму. А ваша аура отметинами травм разной степени так и пестрит. Не напрягайтесь, вашу ауру могу видеть только я. На ней очень сильная природная защита, но от меня ауру скрыть невозможно, как и эмоции, отражающиеся на ней. Такова особенность моей силы. Да, я достаточно сильный колдун, чтобы иметь так именуемый в народе «отпечаток могущества». Так вот, колдунами моей специальности ваша проблема вполне себе лечится. В вашем случае, правда, на это уйдут годы, но всё же… Обычно это дело добровольное, даже для учеников Колдоворота, но учитывая то, насколько вы сильны, у меня, и у вас, как вы понимаете, приказ. Приказ непосредственно от Велеса, так что ни я, ни вы не в праве его игнорировать. Вам придётся пройти у меня курс лечения.

Чем больше он говорил, тем сильнее во мне было желание выругаться. Никогда не любила мозгоправов с их вечным желанием влезть к другим в душу и вскрыть чужой мозг. Давно уже прекрасно понимала, что мне не помешает психотерапия, но никогда не собиралась на неё идти!

— Хорошо, — наконец произнесла я как можно невозмутимее, стараясь не скрипеть зубами и понимая, что у меня действительно нет выбора. Можно демонстрировать гордость, не сгибая перед божеством спины, но есть грань, за которую переходить не стоит. Я не стану открывать этому мозгоправу, который возмутительным образом в любой момент может узнать, что я чувствую, душу, но ходить на сеансы всё равно придётся. — А сейчас вы от меня чего хотите? Сказать мне об этом вы могли в любое другое время при любом нашем столкновении на тех же уроках.

— Не хотел с этим затягивать. Вам ведь нужно ещё осмыслить этот факт и смириться с ним, а это в попыхах не делается, — снова улыбнулись мне этой до тошноты приятной улыбкой.

Ну надо же, какая забота! Я сдержала рвущуюся с языка колкость, понимая, что он моей неприязни пока ничем не заслужил и то, что эта неприязнь есть — сугубо моя проблема. Поднявшись с кресла, Волков кивнул мне и, пожелав спокойного сна, удалился. А я, когда за ним закрылась дверь, откинула голову на спинку кресла и всё же выругалась. Тихо-тихо, так, чтобы никто не слышал, и по-немецки, но от души.

_______________________

* — песня из фд «Тринадцать карт».

** — вот как примерно выглядят ангелы по описанию из Библии, один из примеров:

*** — страдания (лат.)

**** — исчезни (лат.)

Глава 2. Посвящение

Разбудило меня то, что кто-то тряс меня за плечо. Причём активно так тряс, настойчиво и не слишком приятно. Сонный мозг, воспринявший это как нападение, включил сначала рефлексы, а потом рассудок. Это было выработано дядей до автоматизма, а потому окончательно в себя я пришла, осознавая, что прижимаю к полу с приставленным к чужому горлу ножом… Барашка. Тьфу ты, то есть Ядде! На удивление, та смотрела на меня совершенно спокойно, ожидая, пока я проснусь до конца.

— Барашек, ты что, самоубийца что ли? — выругалась я, нечаянно назвав её так, как её почему-то окрестил мой мозг.

— Прости, но иначе тебя разбудить не получалось, — улыбнулась она, увидев в моём взгляде осознанность. — Я начала с метания мелких предметов от порога.

— На кой-ляд вообще было меня будить? — поинтересовалась я, убирая нож и помогая девушке встать.

— Ты проспала обед и завтрак, но на ужин Велес строго велел тебя привести, — усмехнулась девушка, отряхивая пышную светло-голубую многоярусную из тонкого льна юбку в пол с кучерявыми воланчиками. В глаза бросились яркие фенечки и звенящие когда она дёргала руками браслеты, которыми обе её руки были унизаны по локоть. И при этом это совершенно не смотрелось на ней как-то вычурно или безвкусно! Наверное общая яркость самой девушки — волосы вот, чистое пламя! — позволяла ей носить подобное и не выглядеть сорокой. Девушка, которая, очевидно, по иронии судьбы моя соседка, тем временем продолжила, явно пародируя Велеса. — «Либо она будет на ужине, либо я решу, что вы её отравили, адептка Вельхова». И ведь не поймёшь, всерьёз он или нет, — и, распрямившись, с обезоруживающе чистой и невинной улыбкой развела руками. — Плохая у меня репутация, что поделаешь. А всего-то стоило в семилетнем возрасте обеспечить парочке идиотов несварение. Ну и потом… по мелочи… так что разбудить мне тебя пришлось. Да и не порядок это, весь день не есть, а только спать. Вредно.

— Так, всё, стоп, Барашек, — прервала я бурный поток словоблудия. Почему-то мне не хотелось называть её по имени. «Барашек» ей шло куда больше. — Я и так всё поняла ещё на моменте, когда ты сказала, что Велес велел меня привести. Остальное было лишним.

— Я Ядде, а не Барашек, — звонко рассмеялась девчонка. — Но «Барашек» тоже забавно, мне нравится. До ужина ещё двадцать минут, как раз дойти успеем и места поудобнее занять. Пойдём.

— Иди, я чуть позже пойду, — кивнула я, понимая, что если выйду с ней, то придётся слушать неуёмную болтовню и по пути, и, вполне возможно, за едой.

— Тебе что-то нужно сделать? — полюбопытствовала Барашек.

— Умыться и переодеться, — наспех придумала я отмазку.

Действительно ведь нужно! Дорожное платье, в котором я, не найдя в себе сил переодеться, уснула, явно стоит сменить. И лицо охладить водой не помешает, а то глаза до сих пор норовят слипнуться.

— Я подожду, — перекатываясь с пятки на носок и едва ли не подпрыгивая от бьющей ключом энергии сказала Барашек, всё также лучезарно улыбаясь.

— Зачем? — не поняла я.

— Ну… мы же подруги, — Ядде даже немного растерялась. — Ты за меня вступилась, круто наваляв Пашке, мы обе цыганки, пусть и наполовину, мы живём в одной комнате…

Н-да… Даже как-то совестно немного заставлять эту улыбку гаснуть. Но необходимо, так как иллюзию дружбы я поддерживать для этого попрыгунчика не собираюсь. Мне не нужны друзья в принципе, а ей совершенно точно не нужен такой отвратительный друг, как я. Даже если она этого ещё не поняла. Я никогда не стремилась ни с кем дружить, максимум взаимовыгодно сотрудничать, а теперь мне и вовсе не стоит обзаводиться лишними близкими. Потому что на меня всю жизнь будут охотиться безумцы, колдуны крови, жаждущие свести меня с ума и считающие меня своим мессией. А самый простой и безотказный способ свести с ума человека — уничтожить всех, кто ему дорог. Так что если я решу с кем-то подружиться, то просто подставлю человека.

— И ничто из этого не повод для дружбы, — отрезала я, пока совесть, абсолютно чистая благодаря тому, что никогда не доставалась из шкафа для участия в моей жизни, не решила ни с того ни с сего заговорить громче. — Мы не подруги. Я не вступалась за тебя, меня просто приводит в ярость травля как явление. Одинаковая национальность нас ближе не делает уж точно, а одна комната это лишь причина существовать в нейтральных отношениях, не портя друг другу жизнь. Ты девушка, несомненно, очень милая и всё такое, но мне друзья не нужны, уж прости. Так что иди на ужин и мило болтай с кем-нибудь другим, кто будет приятнее меня.

— Да ну на них, на остальных, — совсем по-детски надула губы Барашек. — Они со мной если и дружат, то только потому, что им это выгодно, ведь я дочь их преподавателя. А сама по себе я всех либо раздражаю, либо пугаю, будучи мастерицей ядов. А друзья нужны всем! Так что я буду дружить с тобой!

Боги, ну до чего очаровательное создание! Будь я менее сукой, даже растрогалась бы. Но даже с моим отвратительным характером это милейшее творение природы каким-то образом вызывало во мне смутное и совершенно не свойственное мне желание взять его под крыло и опекать. Однако желание это глупое, даром не нужное мне в исполненном варианте, а потому ну его. Настолько глупых идей и мыслей мне в голову давно уже не приходило! Вообще странно, что у меня к этому Барашку симпатия, обычно меня такие как она раздражают…

— Дружба — процесс обоюдный, — равнодушно заметила я и, достав из сумки первую попавшуюся одежду — ею оказалась чёрная юбка в пол и свитер оверсайз с крупной вязкой — и ушла в ванну. Наверное, стоило соврать, что меня она тоже раздражает, как и всех остальных, но отчего-то не повернулся язык.

Через пять минут вышла и, к своей досаде, обнаружила уже вернувшую себе извечную жизнерадостность, которая никак не вязалась в моей голове с отсутствием у неё друзей, Ядде.

— Ну и упрямая же ты, — покачала головой я. — Ну точно Барашек.

По дороге, как я и опасалась, Барашек болтала без умолку. И за столом тоже. Столовая оказалась огромным красивым залом, разделённым на две равные половины. Левая от входа была с синими как сапфиры стенами, серебряными с белым и синим жемчугом узорами на них и серебряными скатертями на длинных дубовых столах, на которых стояла так же серебряная посуда, и с этой половины сводчатого потолка, которая ближе к центру плавно становилась из синей светло-голубой, свисали стяги с гербом нашего Дома. На правой было примерно то же самое, но стены и половина потолка (переходящего в алый) были ярко-жёлтыми, посуда золотой, скатерти оранжевыми, как и роспись на стенах с красным и розовым жемчугом, волчьи головы и коловраты золотыми, а фон алым. А у самой дальней стены, на возвышении, чётко посередине между половинами, размещался стол преподавателей.

Полезного из болтовни Барашка, которую я по большей части игнорировала, было только то, что когда я решила запить еду, среди которой было огромное количество мясных блюд, медовухой из кубка, инкрустированного изумрудами, который здесь был рядом с тарелкой каждого, она меня остановила:

— Пей из того, который с водой.

— Почему? — не поняла я.

— Медовуху пьют в самом конце, — пояснила Барашек. — Это священный напиток. Как вино у греков с римлянами и пиво у скандинавов, например. Мы все встаём, делаем «жест верности» и пьём медовуху во славу богов залпом. Посвящённые во славу своего божества, мы — во славу всех богов, пока нас не избрали. Вера колдунов в богов не даёт богам ослабеть, а нас здесь много сотен и такой массовый ритуал имеет огромную силу. В домах обычных колдунов за каждым приёмом пищи происходит то же самое, только не всегда с медовухой.

— Что за «жест верности»? — нахмурилась я.

Барашек вздохнула, улыбнулась, продемонстрировала мне ладонь, согнула мизинец и безымянный палец, положила на них большой и коснулась оставшимися двумя пальцами лба, губ и сердца, после чего сжала ладонь в кулак у сердца и опустила руку, поясняя поочерёдно каждое действие:

— И умом, и словом, и сердцем верны своим богам.

Это заставило меня задуматься. Мне было всё равно на богов, так могу ли я искренне клясться им в верности, пусть и только жестом, не испытывая при этом ни капли настоящей преданности в отличии от остальных? Почему-то это ощущалось очень важным, хотя я никогда прежде не придавала значения формальностям.

И всё же когда все встали славить богов, я встала вместе с ними и моя рука дрогнула лишь на миг, а голос, произносящий «Во славу богов» прозвучал абсолютно ровно, потому что я заставила себя поверить в то, что это лишь очередная ничего не значащая формальность, которых я в своей жизни исполняла тысячи, играя роль любимой и любящей дочери на публику. Мне ведь не впервой изображать любовь и верность, правда? Так почему сейчас этот самообман дался с таким трудом? Я не понимала, но всё же я справилась. И только за секунду до того, чтобы выпить медовуху, ощущение чужого пристального взгляда, до этого мной каким-то образом не замеченное, заставило быстро оглянуться и внутренне передёрнуться. За мой очень внимательно наблюдал со своего места Велес. И он совершенно точно заметил эту несчастную секунду никогда не бывшего мне свойственным колебания. Почему-то от этого было очень сильно не по себе.

А потом я, как и положено, залпом выпила медовуху, предварительно по привычке проверив на яд совсем маленьким глотком, и мир погрузился во мрак. Последним, что я услышала, был удивлённый вскрик Барашка. «Как странно… Я ведь совершенно точно не чувствовала ничего постороннего ни во вкусе, ни в запахе,» — успела я подумать напоследок.

***

Здесь не было дверей, окон и потайных выходов — я проверила. Здесь были только сырые каменные стены, не гаснущая свеча и каменная плошка с не заканчивающейся водой. Больше ничего. Абсолютно каменный мешок, из которого, кажется, невозможно было выбраться и совершенно непонятно было, как я здесь оказалась. А ещё как сюда проникал воздух — тоже не известно. Успокаивало одно — всё произошло на глазах у толпы, значит, это не покушение. Скорее всего, это начало Посвящения. По крайней мере это единственный более-менее разумный и логичный вывод, к которому я смогла прийти. Глухое помещение, почти полное отсутствие света, отсутствие пищи — одна лишь вода — и тишина. Всё это очень напоминало языческий пост, который держали по разным случаям, например перед переходом на новый этап жизни. Это лишь подкрепляло моё предположение на счёт Посвящения. И немного обнадёживало, потому что такие посты обычно трехдневные.

Однако почему-то мысли крутились вокруг Барашка. Почему-то меня беспокоило, как она там, сколько бы я ни гнала эти размышления прочь! Она ведь эмоциональна! Смогла ли она мыслить разумно и понять, что к чему? Очень хотелось верить, что да. Она ведь явно не дура! Почему-то становилось тошно при мысли о том, что она может сидеть там испуганная и непонимающая, что происходит. Я никак не могла понять, почему мне, исконной эгоистке, которой плевать на всех кроме себя, есть дело до этого.

Помимо голода донимал холод, который сначала казался прохладой. Очнулась я не в своей одежде, а в длинной белой рубахе из шёлка до пола. Даже шпильки из волос вытащили! Шёлк совсем не грел и от этого очень скоро стало почти тошно, но приходилось терпеть. Благо, большую часть времени мне удавалось спать, мысленно благодаря дядю за то, что в своё время научил насильно заставлять себя засыпать, даже если не хочется. Так время летело быстрее и был меньше риск сойти с ума.

Проснувшись в очередной раз, я увидела тёмный, склонившийся надо мной силуэт, услышало тихое «спи» и вновь лишилась сознания по чужой воле.

***

Пришла в себя я лишь стоя под открытым ночным небом на покрытой холодной росой траве в толпе таких же подростков. Одежда наша отличалась лишь тем, что у парней были рубахи не в пол и вместо этого ноги прикрывали холстяные штаны. Я слабо улыбнулась. Ну наконец-то началось! Сидеть в «каменном мешке» мне изрядно надоело.

— Ратори! Ратори, ты в порядке? — услышала я у себя за спиной и, обернувшись увидела во-первых то, что за нашей толпой горы, в то время как впереди был лес, а во-вторых Барашка.

За три дня без еды она изрядно похудела, но даже так, истощавшая и в красном свете полной кровавой Луны — вот уж забавное сочетание, Кровавое Полнолуние, Велесова ночь и Посвящение, ничего не скажешь — не утратила своей паталогической яркости. От искреннего беспокойства в её голосе стало даже немного неловко. Вот какое ей до меня дело, а? До грубиянки, которая абсолютно игнорировала её болтовню весь вечер! Обо мне никто и никогда не беспокоился. Разве что дядя, может быть, но он никогда этого не показывал.

— В порядке, — кивнула я и для приличия спросила. — А ты?

— Ну по крайней мере не хуже, чем остальные, — Барашек отчаянно постаралась улыбнуться. — Вот уж не думала, что Посвящение начнётся таким образом!

— Это было вполне логично, — пожала плечами я. — Трёхдневный пост это…

Моё занудство было прервано коротким:

— Тишина.

Голос не был громким или особенно властным, но мы все как-то разом смолкли и обернулись на него. Между нами и лесом обнаружился высокий стройный мужчина в чёрном камзоле. Даже в таком освещении я могла разглядеть его внешность. Острые черты лица, впалые щёки, бледные губы, тёмно-синие глаза и серебряные волосы, собранные в высокий хвост. Он смахивал на труп, но при этом оставался по-своему красив. Убедившись, что никто и не думает продолжать перешёптываться, он кивнул и заговорил всё так же тихо и размеренно, но будь я более слабонервной, у меня могли бы пойти мурашки от этого голоса:

— И так, вы все, собравшиеся здесь — Посвящаемые. Выдержав трёхдневный пост те, кто не сошёл за время него с ума, а такие были и вы их потом не досчитаетесь, вы стали не совсем живыми и не совсем мёртвыми — существа на грани. Вам нельзя есть человеческую пищу, нельзя общаться с живыми и нельзя видеть мир живых, именно поэтому сегодня, только в этот день, здесь — такая же промежуточная зона. Я Кощей Бессмертный, сын Морены и Чернобога, не живой и не мёртвый, так что мне с вами общаться можно. Лес, который вы видите за моей спиной, сегодня, в день, когда Грань тонка, исполняет роль Тёмного леса Нави. Войдя в него вы встретитесь с богами, которые вас избрали, они нанесут на ваши праздничные рубахи свою обережную вышивку, сделают то, что сочтут нужным и отправят в мир живых, праздновать со всеми. Это ясно?

Идиотов среди нас не нашлось. По крайней мере настолько идиотов. Получив в ответ подтверждающее молчание, Кощей стал по очереди, с интервалом примерно в пять минут, иногда меньше — видимо, в самом лесу время сейчас текло иначе, ведь вряд ли боги успевали за столь короткий срок — называть имена. Когда очередь дошла до меня, и я проходила мимо Кощея, мне вдруг шепнули:

— Удачи.

Это насторожило. Такие как он незнакомым людям удачи просто так точно не желают. Однако отступать было некуда. В густой туман леса я вступала со странным и неотвратимым ощущением, что вот теперь точно всё: моё будущее решено окончательно. Как будто до этого, пока я ещё только летела на драконе, разговаривала с Велесом и ломала руки зарвавшемуся идиоту, ещё можно было что-то изменить, а вот теперь уже точно нет. «Глупость какая!» — раздражаясь на саму себя, подумала я. — «Что я могла изменить, если моя роль была определена ещё до моего рождения?». Это было так, и я это знала. Так откуда это непонятное чувство, будто я ухожу за точку невозврата?

Первой странностью, которую я ощутила, оказавшись в белом молоке тумана, в котором не было видно даже собственной вытянутой руки, это отсутствие холода. Да, непонятно каким образом здесь было тепло! После трёх дней холода, от которого под конец уже сводило зубы, это было настоящим благословением! Второй странностью было полное отсутствие каких-либо звуков. Абсолютная оглушающая тишина — даже листья не шелестели под моими ногами, хоть я и не стремилась идти бесшумно. А третьей странностью стало отсутствие какого-либо, даже самого примерного ощущения времени. Я совершенно не могла сказать — иду я пару секунд или час, а может быть день. Лишь разум не давал окончательно потеряться в этом странном чувстве, давая понимание, что вне этого леса скорее всего не прошло и минуты. И тем не менее чувство это было почти что пугающим. И именно из-за него я не могла сказать, долго ли пришлось идти до круглой поляны, на которой почти не было тумана. Просто в какой-то момент я незаметно для себя вышла на неё и замерла в ожидании, откуда-то зная, что пришла туда, куда должна была.

— Ты долго, однако, — раздался отовсюду сразу и вместе с тем ниоткуда красивый переливчатый голос. В голосе этом не было ни тени укора, скорее лёгкое веселье, как будто его обладательница забавлялась. Звук этот, как и любой звук среди абсолютного беззвучия, казался чужеродным и неправильным, но вряд ли я могла бы запретить говорить той, кому этот голос принадлежал.

«Ещё одна проверка,» — с лёгким раздражением подумала я, чувствуя, как надоели мне все эти шарады. Проверкой был ведь даже этот клятый трёхдневный пост, а точнее то, что никто о нём не предупредил! Не удивительно, что кто-то из нас сошёл с ума. Но слабаки на колдовской стороне России матушки не выживают, а потому всё это было вполне оправдано. Лучше отсеять тех, кто всё равно с наибольшей вероятностью умрёт, сразу.

— В Тёмном лесу невозможно опоздать или поспешить, — правильные слова легли на язык сами.

— Верно, — в голосе послышалась улыбка, а в следующее мгновение из тумана на другой стороне вышла женщина.

Нет, не так. Женщина, с большой буквы и никак иначе. Она была прекрасна. Рыжие волосы мелкими, медными, а не огненными, как у Барашка, колечками струились из-под двурогой изумрудной кички, с которой шлейфом ниспадала тонкая газовая ткань цвета весенних листьев. Женщинам на Руси не полагалось ходить с распущенными волосами, если то не ведьмы, но богине, наверное, можно, да? Гордо посаженная голова была чуть склонена на бок, словно бы ей было любопытно за мной наблюдать, шаги были плавными, размеренными — она будто и не шла вовсе, а плыла, словно бы фарфоровое лицо не могли испортить даже веснушки, которые тоже, как и волосы, были темнее, чем у Барашка, а изумрудное в цвет кичке традиционное русское платье, расшитое золотыми узорами еловых ветвей и опоясанное золотым пояском, подчёркивало и пышную высокую грудь, и стройный стан.

— Узнаёшь меня? — поинтересовалась она неожиданно для меня и весело сверкнула разноцветными глазами — один её глаз был зелёным, а другой карим.

— Где-то я вас точно видела, — равнодушно пожала плечами я. — А быть может, такое ощущение создаётся у меня лишь потому, что у меня соседка тоже рыжая, с веснушками и красивая, пусть это и единственное, чем вы двое похожи. Однако учитывая, что никого кроме славянского божества я здесь встретить не могла, не пустили бы, а ель, ветки которой вышиты на вашем платье, в книгах дяди упоминалась как символ Макоши, предполагаю, что вы супруга Велеса. Ну или другой вариант: вам просто нравятся ёлки и зелёный цвет.

Богиня ещё какое-то время приглядывалась ко мне, а потом вдруг расхохоталась. Заливисто, но не как Барашек — да что ж я их сравниваю-то всё время? — а более спокойно. Смех этот был красивым, мелодичным, глубоким — так бы и слушала на самом деле, если бы можно было расслабиться и отвлечься.

— Мне определённо нравится твой тип мышления, — отсмеявшись, с улыбкой произнесла она. — Велес был прав, когда рассказывал о твоей наблюдательности. Ты угадала, конечно же, я Макошь. И молодец, что заметила подсказку, я люблю всякие шарады.

— От мужа пристрастие досталось? — хмыкнула я, заранее понимая, что в простой «человеческой» беседе сейчас нет никакой необходимости, но по привычке её заводя, чтобы немного лучше узнать собеседника.

Понимаю, что вряд ли мне удастся переиграть богиню, но обычно люди сами не замечают, как в простой беседе выдают о себе больше, чем на сеансе психотерапии, если уметь замечать взгляды, жесты, интонации и прочее, и я прибегла к этому столь привычному приёму раньше, чем успела осмыслить его логичность сейчас.

— Что? — не поняла Макошь.

— Муж ваш тоже загадки любит, — криво усмехнулась я, поясняя. — «На тебе книгу о тех, кто давно не живёт, из неё ты узнаешь секрет о ком-то чтобы я мог обойти клятву, данную своим коллегам, и ты узнала кое-что о себе». Задачка «угадай кто я по узору на моём платье» это что-то из той же степи.

— Ну да, в чём-то ты права, — улыбнулась Макошь в ответ на это уголками губ. — Как говорится, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Но ты со своим умением разгадывать загадки в нашу семейку вписалась бы.

Так, это что ещё за странные намёки пошли? Я напряглась, но Макошь, не дав мне успеть спросить, что она имеет в виду, продолжила:

— Так, ну, предлагаю начать. Скорее всего тебе хочется поскорее попасть на праздник хотя бы потому, что там кормят, так что не стану затягивать эту нашу с тобой встречу. Выйди пожалуйста на середину поляны, сядь на землю и выйди из тела. Увы, кое-что я не смогу сделать с ним, пока ты в нём.

— Так, — нахмурилась я. — А последнее мне как сделать?

— Здесь и сейчас тебе достаточно захотеть этого, потом будете учиться делать это в обычной обстановке, — непринуждённо пожала плечами Макошь так, словно мы говорили о самых обыденных вещах. В прочем, для неё это наверное так и было.

Понимая, что сейчас самым лучшим вариантом будет просто выполнить просьбу, я сделала то, что она велела. Выйти их тела оказалось действительно просто до безобразия. Одна сконцентрированная мысль, краткий миг и вот я уже со стороны смотрю на своё истощённое постом тело, сидящее не траве на коленях в одной лишь рубашке. Это было даже чем-то забавно. Удовлетворённо кивнув, Макошь подошла ко мне, поражая грациозностью и изяществом движений — мне до такого ещё учиться и учиться! — и опустилась на траву за моей спиной.

Приглядевшись к её действиям, я увидела, что она начала вплетать мне в кудри серебряные нити, на которых, как ягодки, то тут, то там были нанизаны тёмно-синие и серые жемчужины. Каким-то образом тёмные цвета на чёрных волосах не терялись, оставаясь очень заметными даже несмотря на густоту моих локонов.

— Это жемчуг из реки Смородины* и нити из лунного света, — сказала она, завершая. — Твоей близняшке я тоже такие подарю. Они имеют магическую силу и помогут мне вас оберегать, так что вплетайте их в косы каждый день.

— О каком близнеце вы говорите? — не поняла я.

— А, так вы ещё не знаете о своей связи? — с лёгким недоумением посмотрела на меня Макошь. — У тебя и у дочери Яги, Ядде кажется, души-близнецы. Эта связь в сотни раз крепче любых уз крови. Это одновременно и хорошо, ведь у тебя будет человек, которому ты сможешь доверять, и плохо, так как тебя это делает уязвимой для колдунов крови, а её ставит под удар. Если один такой близнец погибает, то второй не редко сходит с ума и отправляется в Навь за ним, чтобы потом вновь переродиться с той же связью. Вот только боюсь, что если сойдёшь с ума ты, то твоей смертью дело не обойдётся, сама понимаешь почему. А потому береги свою Ядде как зеницу ока.

«А если проще, то ни в коем случае не подпускай её к себе слишком близко и не дай никому узнать о вашей связи,» — мысленно сделала для себя пометку я. От мысли о том, что Барашек, воплощённый лучик солнца, из-за меня находится под ударом даже не будучи близким мне человеком, почему-то было тошно. Неожиданно для себя я поймала в своей голове совершенно искреннюю мысль, что будь это в моей воле, я бы сделала всё возможное, чтобы она всегда была в безопасности. Но к сожалению всё, что я могла сделать ради этого, это сохранить секрет.

— Кто может увидеть нашу связь? — поинтересовалась я, уже даже не пытаясь разобраться, почему посторонняя девушка вдруг имеет для меня столь огромное значение не только в плане логики.

— Да кто угодно, — хмыкнула Макошь. — Кто угодно, кто видел твой энергетический контур, всё поймёт, увидев, что у Ядде он абсолютно такой же, и наоборот.

Ясно. Значит, я не могу сделать совсем ничего… Отвратительно! Ладно ещё находиться в постоянной опасности самой, но тянуть в эту же пропасть ещё кого-то — отвратительно!

— Как тебе в Колдовороте? — непринуждённо сменила тему богиня.

— Я ещё не определилась, — тут я могла быть честна. Я в Колдовороте — а не в его подвалах — провела всего день, да и тот проспала. — Но полагаю, что он мне понравится больше, чем моё прежнее место жительства.

Макошь задумчиво кивнула, заканчивая с нитями, и надела на мою голову серебряный венок, который взяла невесть откуда — у неё даже карманов ведь не было! И вот честно, если бы не цвет серебра, я бы вполне могла принять ясенец, маки и пшеницу, из которых он будто бы был сплетён, за настоящие, такой уж искусной была работа!

— Я долго думала, какие цветы будут в твоём венке из лунного света, и наконец пришла к выводу, что эти цветы похожи на тебя больше всего, — произнесла она, приминая мои волосы так, чтобы венец не соскальзывал с моей гривы, что он норовил сделать даже несмотря на специальные удерживающие его зубчики, и бросила на меня хитрый взгляд.

Я хмыкнула. Это было хорошей шпилькой в мой адрес. Ясенец, который горит не сгорая и способен подарить химический ожог не только прикосновением, но и даже ароматом, и мак, надышавшись которым можно не проснуться. И оба этих цветка очень красивы. Сравнить меня с ними — очень тонко.

— Шпилька принята, — склонила я на пару мгновений голову, невольно улыбаясь. — Надеюсь, однажды смогу её вам вернуть.

— Вот нахалка! — одобрительно покачала головой снова развеселённая Макошь. — Венец этот не снимай даже когда спать ложишься. Жизнь в Колдовороте и тем более за его пределами полна огромного количества опасностей. Если однажды окажешься в ситуации, в которой не сможешь спастись сама, через этот венец я услышу тебя в любую минуту. Он не упадёт и его не снимут если ты сама того не захочешь даже если против тебя будет кто-нибудь из богов. То же самое с нитями. И последний оберег помимо вышивки, — всё также из ниоткуда она изящным жестом фокусницы вытащила короткое ожерелье из чередующихся серых и тёмно-синих жемчужин, в центре которого висела маленькая, но очень подробная фигурка самой Макоши.

— Его тоже не снимай, — велела она, застёгивая его на моей шее, после чего провела кончиками пальцев от моих висков и до скул, и по моей кожи от них по шее, рукам, да и, думаю, под рубахой по остальному телу, распустились серебряные узоры, не покрывавшие разве что большую часть лица — тонкие ветви с шипами и цветами, напоминающими цветение вишни.

А по бюсту, подолу и краям рукавов расцвели алым широкие полосы вышивки крестом — видимо, те самые обережные символы божества, о которых говорил Кощей. Даже интересно, почему Макошь решила не ограничиваться только ими? Она о всех своих избранных так печётся, или это нам с Ядде так «повезло», потому что наши жизни сильно важны? В прочем мне-то какое дело? Если Барашек будет укрыта лишним слоем защиты, то это ведь только лучше. Ну и мне не помешает тоже.

— Можешь возвращаться в себя, — разрешила богиня, поднимаясь на ноги. — Я закончила.

Вернувшись в тело также легко, как вышла из него, я тоже встала и мы нечаянно оказались слишком близко друг к другу — меньше шага. И меня вдруг накрыло от этой близости очень странным ощущением, до этого ни разу мной не испытанным. Было чувство, словно я в полной безопасности, словно я там, где я должна быть с той, с кем должна быть и не может быть ничего правильнее и лучше, чем стоять рядом с ней. Но какого-то воздействия извне, как в кабинете Велеса, я вовсе не чувствовала. Что-то во мне самой так реагировало на эту древнюю как мир женщину. Понимая, что чувства эти обманчивы и даже опасны для той, кому ни в коем случае нельзя кому-либо доверять, тем более настолько полно, я приняла единственно-верное решение — отступила на два шага, создавая дистанцию как бы ни сопротивлялось этому всё во мне. Не могу сказать, что обманчивое чувство ушло, но немного отпустило. Макошь почему-то грустно улыбнулась, но лишь сказала:

— Идём. Пора возвращать тебя миру живых. Долго быть «пограничным» существом не слишком полезно для здоровья.

В туман мы ступили молча, и пока шли по нему, не проронили ни слова. Признаю, увидеть за границей тумана пылающее озеро я не была готова. Но по воде действительно тот тут, то там плясал огонь, каким-то образом не сжигая прибившуюся к песчаному берегу длинную узкую лодочку. Дно этой лодочки было устлано белоснежной периной, а на скамеечке у носа, по другую сторону от нас, было сложено белое шёлковое покрывало и лежала горсть алых ягод, в которых я узнала рябину. Макошь протянула руки и покрывало с рябиной по воздуху проплыли в них.

— Ложись и руки скрести на груди, как мертвец, это имеет значение, — кивнула мне на лодочку богиня после этого. — Русалки доставят тебя к другому берегу. Озеро сегодня играет роль реки Смородины, переплыв через него станешь живой вновь.

Головы четырёх упомянутых ею русалок появились над водой по обе стороны от лодочки. Их пламя тоже не жгло. «А в другое время мы получили бы жареную рыбу из их хвостов. А, нет, у славянских русалок же ноги,» — подумала я и с трудом подавила смешок. Сказать честно, мне вовсе не хотелось отправляться к живым, где меня не ждёт ничего приятного, кроме еды. С гораздо большим удовольствием осталась бы с богиней навсегда. Но нельзя. А потому пришлось подчиниться. Поверх покрывала, которым меня накрыли, упали россыпью ягоды рябины. «Чтобы у русалок не возникло соблазна подчиниться инстинктам и утопить меня,» — поняла я, вспоминая, что рябина считается оберегом от нечисти, и прикрыла глаза. Теперь мне оставалось лишь ждать.

Кажется, я успела даже задремать — озеро было очень большим. В себя привёл тихий стук носа лодки о что-то деревянное, вероятно о помост, ознаменовавший остановку. Вместе с этим стуком до сознания дошёл и хор голосов, поющих что-то, на словах чего пока не удавалось сосредоточиться. Покрывало с меня сдёрнули.

— Поднимись, — велел мне голос Велеса.

Стоило мне встать на ноги в лодке, как моему взгляду открылась красивая картина. Ночь, толпа за спиной бога, встречающая меня хором какой-то ритуальной песни и пламя отдалённого костра, взвивающееся над его головой.

— Чья ты? — спросил он у меня.

Я знала, что следовало ответить «Я Макоши». Этого от меня ждали. Чтобы все слышали, кто меня избрал. Но с языка вместо этого раньше, чем я успела подумать, само собой сорвалось совсем иное, неправильное для них всех, но куда более честное:

— Я своя. Но я с Макошью.

Во взгляде Велеса быстрое удивление сменилось пониманием с кривой усмешкой в уголке губ.

— Пройди по углям и испей живого огня, — сказали мне. — Достойна быть колдуньей — не сгоришь, недостойного живое пламя обращает в пепел.

И, отступив в сторону, Велес открыл моему взору тропу из тлеющих углей и женский силуэт в её конце, стоящий совсем рядом с костром, держащий кубок, содержимое которого пылало. Но напрягало меня не это. Сила внутри меня клокотала, требуя выхода. Сумею ли сдержать? Помогут ли артефакты? Едва ли… Небо, пожалуйста, пусть не вырвется! Но подать виду, что что-то не так было нельзя, а потому я с со спокойным видом поднялась на помост и ступила на угли. Под ступнёй мгновенно расползлась корка льда. Хор голосов людей, ещё не узнавших, какая опасность им угрожает, торжественно взвился ввысь. Я незаметно выдохнула. Господи, пожалуйста… Пожалуйста, пусть коркой льда всё и обойдётся!

Но мне не везло. С каждым шагом, порывающим угли льдом, сила бушевала всё сильнее. Лёд расползался всё дальше. Люди, постепенно осознающие, что происходит, испуганно отступали, но песнопения не прерывали — видимо, было строго нельзя. Вокруг моих ступней начинала кружить позёмка. Я чувствовала нарастающий страх, отчаянно стараясь успокоиться и взять силу под контроль, то моля, то приказывая, но внешне продолжала делать вид, что ничего из ряда вон не происходит и ничего хуже лёгкой утраты контроля не будет. В стремлении успокоиться стала вглядываться в женщину, ожидающую меня, мысленно перечисляя всё, что в ней вижу. «Народный зелёный сарафан цвета хаки. Нос горбатый. Коричневый фартук с кружевами по краю. Зелёные глаза. Пшеничная коса. Острые скулы. Черты лица чуть грубоваты. Пышная грудь. Широкие плечи и бёдра. Чем-то похожа на Ядде лицом и телом, только Барашек мой на лицо изящнее всё-таки. Яга что ли? Хм, интересно, если отец Барашка цыган, а Яга светловолосая, то от кого рыжина? От бабушки или дедушки, наверное,» — способ отвлечения от проблемы не помогал. Маска и перчатки на руках и лице Яги, такие же, как у меня, только другого цвета, лишь добавляли нервозности, напоминая о проблеме. А потому пришлось от этой идеи отказаться. Но что-то делать было нужно, а что — в голову не приходило.

К концу дорожки сила взбунтовалась окончательно, вокруг ног кружила уже не позёмка, а настоящая пурга, и я чувствовала, что с минуты на минуту сорвусь. Залпом выпив огонь, я метнулась в сторону, намереваясь убежать как можно дальше от людей, которым могу навредить, и пережить срыв, ведь делать вид, что всё хорошо уже не получалось — мой главный страх вновь воплощался наяву. Народ шарахнулся от меня, давая проход. В глазах тех, кто как и я был в масках и перчатках я мельком замечала понимание, но легче от этого не становилось. Невесть откуда рядом возник Волков. Взяв меня за плечи, он повёл меня куда-то, говоря что-то успокаивающее, но я не могла разобрать слов. Душу захлёстывала знакомая паника, ведь единственным, кого и чего я действительно боялась в жизни, была я сама. И сейчас я вновь стала угрозой для всех, чувствуя себя жалким ничтожеством от того, что даже с собственной силой совладать не в состоянии.

В себя я немного пришла, начиная что-то осознавать, лишь когда мы оказались далеко от толпы, ближе к горам с лесной порослью на них. Ну как пришла… В мозг ударило осознание, что я представляю смертельную угрозу теперь уже для Волкова. Шарахнувшись от него к горам и выставив руки вперёд, чтобы не подходил, я судорожно проговорила:

— Отойдите. Уйдите, идите к ним, профессор. Я заморожу пару скал и срыв закончится, а так я рискую навредить вам! Пожалуйста, уходите, я не хочу причинить кому-либо вред!

Вокруг нас закручивалась вьюга, меня уже натурально трясло, а Волков всё никак не желал прислушаться к умному совету. С рук сорвался лёд и мне, невольно вскрикнувшей, едва удалось успеть направить его на землю, чтобы не заморозить мужчину, который мягко произнёс:

— Тише, Ратори. Всё хорошо. Я могу помочь вам, я умею купировать такие срывы. Вам нужно лишь подпустить меня ближе. Не бойтесь, происходящее поправимо! Такое бывает во время Посвящения даже у тех, кто не имеет проблем с контролем, это нормально! Но я вовсе не уверен, что если я уйду, в этот раз всё действительно обойдётся так легко, как вы говорите! Однако вам придётся позволить мне воздействовать на свой разум!

Его слова заставили на миг задуматься. Он прав… да, он прав… я не могу врать себе, что в этот раз, когда сила бунтует как никогда, всё точно обойдётся парой замороженных скал… Но подпустить кого-то к своему рассудку?! Я ещё не выжила и ума! А с другой стороны… есть ли у меня выбор?

Всё это пронеслось у меня за считанные мгновения, на которые я замерла, а потом пришлось медленно кивнуть, обнимая себя за плечи:

— Делайте. Я тоже… не уверена.

Не шарахнуться от и так настораживающего, а в таком состоянии и вовсе пугающего профессора стоило огромных усилий, но я сдержалась. Мягкие пальцы обхватили мои виски, а в следующее мгновение вдруг стало… легко. Так легко, словно моё тело ничего не весило, а сила не пыталась сломать мне рёбра изнутри, стремясь наружу! Не знаю, сколько времени мы так простояли, глядя друг другу в глаза, но моё колдовство, бушевавшее вокруг, стало постепенно успокаиваться, пока и лёд, и снег не исчезли вовсе.

— Ну вот, всё хорошо, — выдохнул облегчённо Волков, отступая от меня.

Меня напоследок передёрнуло, но паники уже тоже не было, как и буйства стихии внутри. Не знаю, что он сделал, но ему удалось сотворить чудо. На миг зажмурившись, чтобы до конца прийти в себя, я кивнула, соглашаясь с ним, и произнесла:

— Спасибо.

Всё ведь действительно хорошо, раз в этот раз обошлось без жертв.

— Не за что, — качнул головой Волков. — Пойдёмте. Можно возвращаться на праздник.

Возвращаться вовсе не хотелось, но что ещё делать?

— Что-то у меня в последнее время слишком часто нет никакого выбора, — зябко поёжившись, криво усмехнулась я и пошла за Волковым**.

— Что вы имеете в виду? — тут же заинтересовался профессор.

И тут до меня дошло, что и при ком я сказала. При психотерапевте обозначила одну из своих проблем. М-да, с контролем над словами тоже какие-то проблемы. Дядя был бы недоволен, если бы меня сейчас услышал. Видимо, слишком последние дни меня измотали…

— Забудьте, — мотнула головой я. — Лучше скажите, почему сила сорвалась с цепи моего самоконтроля именно сейчас, и почему вы говорили, что это нормально?

— Посвящение — это ещё и полное раскрытие резерва силы, — вздохнул Волков, видимо, понимая, что большего от меня не дождётся. — И иногда это приводит к подобным казусам. Вы такая не первая и, увы, не последняя, так что никто там не удивится.

Я лишь кивнула в ответ, не желая разговаривать. Мне было глубоко безразлично, чему удивится или не удивится толпа совершенно чужих мне людей. Главное, что они не были убиты буйством моей стихии. Я могу расколдовать после срыва, если заморозила что-то неживое, но с живым так почему-то не работает. Так что если бы кто-то по моей вине сегодня стал ледяной статуей, то остался бы ею навсегда. Мой лёд и снег даже не тают. Слова Волкова о том, что произошедшее сейчас для Посвящения дело обычное, пусть и не частое, меня не успокоили. Если бы я была сильнее, этого не произошло бы. Будь я сильнее, моё колдовство бы подчинялось мне. Но я слабачка, даже имея колдовскую силу больше, чем у всех богов. И это отвратительно.

— Вы вините себя, — вдруг тихо произнёс Волков. — Вините себя в том, в чём повинны лишь те, кто вас искалечил. Больше того, вы ненавидите себя за это. Почему?

Вот же… Забыла, что он видит всё, что я чувствую!

— Мы не на сеансе, чтобы я отвечала на ваши вопросы о моих чувствах, — ледяным властным тоном отрезала я, холодно посмотрев на него. — Скажите мне лучше другое. Теперь, когда моя сила раскрыта полностью, её станет контролировать ещё сложнее? Смогут ли с этим как и прежде справляться артефакты, учитывая то, насколько я сильна?

— Смогут, — кивнул Волков. — Артефакты, которые на вас, сделаны самими богами. И вряд ли она станет чаще бушевать, ведь теперь вы будете давать ей выход, учась колдовству. Но артефакты вам будет лучше не снимать, пока мы не решим вашу проблему. Вам не стоит относиться ко мне враждебно. Я всего лишь хочу вам помочь, не стоит воспринимать это в штыки.

Я на пару мгновений поджала губы. Не относиться к нему враждебно? Я и не относилась. Пока что он вёл себя как вполне себе неплохой человек, но чутьё подсказывало, что ему нельзя доверять. Он всё ещё настораживал меня одним лишь своим присутствием. Однако враждебности к нему как к личности я не испытывала. У меня было отторжение к идее пускать к себе в мозг кого угодно, а тем более того, кто вызывает у меня настороженность. Так что чувства он мои интерпретировал неправильно.

— Я ничего не имею против вас лично, — наконец произнесла я, качнув головой. — На данный момент я вам даже благодарна. Но не думайте, что я открою вам душу и подпущу к своему рассудку просто потому, что так приказал Велес, раз артефакты смогут продолжить меня спасать.

Ответом мне стал тяжёлый вздох.

Когда мы были всего в паре сотен метров от толпы я увидела бегущую к нам навстречу Барашка. Беспокойство, отражённое на её лице, заставило мысленно поморщиться. Чувствуя неприятие к этой её эмоции я решила обратить внимание на другое. Макошь одарила Ядде почти тем же, чем и меня. Только венец был золотым — видимо, из чистого Солнечного света, а не Лунного — а жемчуг на шее и в волосах красным и жёлтым. Ах да, узоры на коже тоже бликовали золотом. Мысль о том, что красного жемчуга не бывает, если его в этот цвет не выкрасить, промелькнула и забылась. Тёмно-синего в обычных реках и морях тоже нет, но это не значит, что он не водится в реке Смородине. Но такая цветовая гамма была забавна, учитывая, что Ядде адептка Серебряного Дома. Однако ей так шло куда больше, чем если бы на ней, как и на мне, было серебро.

Из чистого любопытства приглядевшись к её венку, увидела в нём золотые листья папоротника, цветы ромашки и розы шиповника. Я помнила их значение в славянской символике. Папоротник — растение путников, ромашка — цветок верности и чистоты, шиповник — доблесть и сила. О да, всё это прекрасно чувствовалось в Барашке. Но с папоротником даже забавно — цыгане странники по праву рождения, так что значение можно понимать буквально. Однако вот как, значит… Её Макошь сравнила с силой, верностью и искренностью, а меня — с ядом в прекрасном обличии. А если учесть, что мак в символике славян означал ещё и вечную память рода, что в случае со мной можно читать буквально как папоротник у Барашка, что иронично вдвойне. Зоркий у богини, однако, глаз.

Когда Ядде, чуть запыхавшись, подбежала к нам, я остановилась, чувствуя чуть позади себя ставший пристальным взгляд Волкова, и приготовилась услышать что-то в стиле «ты никого не убила?». Этого всегда боялись мои родители и я сама. Что я причиню вред невиновному. Не удивлюсь, если и она испугалась этого, услышав, что со мной произошло. Но вместо этого я неожиданно услышала нечто совершенно другое:

— Ратори, ты как? Ты в порядке?

Что простите? Что она спросила? Какое ей дело, в порядке ли я? Не выдав удивления и с досадой думая, что оно всё равно видно клятому Волкову, я равнодушно произнесла:

— Конечно же в порядке. Что тебе за дело до этого?

— Ну… ты же моя подруга… — растерялась Ядде как тогда, в нашей комнате.

— Я кажется уже сказала об этом достаточно, чтобы ты оставила эту дурную затею, — мой голос вновь заледенел.

Я знала, что причиняю Барашку боль. Но так ей же будет лучше. Я опасна для неё, как и для всех вокруг. А ещё опасны мои новые враги — колдуны крови. Ей безопаснее быть как можно дальше от моего близкого круга, который и состоит-то на данный момент из всего одного человека.

— А я не оставлю, — упрямо нахмурилась Барашек. — Тем более, что ты моя сестра!

Я лишь покачала головой и, обойдя её, пошла дальше. Глупая. Она скоро сама всё поймёт и отстанет. Нужно лишь потерпеть немного. Сестра… Даже не смешно. Мне не нужны сёстры.

За спиной раздался тяжёлый вздох Волкова. Видимо, моего поведения он не одобрял, но это сугубо его проблемы. Как и то, что Барашек наивно продолжает считать меня своей подругой, проблемы сугубо Барашка.

Посвящение закончилось довольно быстро. Только что Посвящённые на подобии нас с Барашком петь, как выяснилось, обязаны не были, так что мы просто наблюдали с левой стороны — там стоял Серебряный Дом, а точнее его члены. Несколько человек прямо на наших глазах сгорели. Мне было всё равно: я часто видела смерть и множество раз становилась её причиной для тех, кто пытался мне навредить. Так что зрелище умирающих людей давно не могло вызывать у меня никаких эмоций. Сгорели, значит оказались недостойны, вот и всё. Жалко немного, но не больше. Это ведь даже не в воле богов — в воле стихии, которая никогда не ошибается. Лишь раз у меня мелькнула мысль о том, каково родителям отправлять сюда своих детей, зная, что они могут не дожить здесь и до начала учёбы. Ведь не все родители такие, как мои. Но эти размышления я быстро прогнала прочь. Я не могу с этим ничего поделать, так что нечего растрачивать себя на сочувствие.

А вот Ядде рядом каждый раз испуганно ахала, а мне приходилось сдерживать ненормальное для меня желание закрыть этому чудику глаза и увести отсюда прочь. Не должны такие, как она, видеть подобного. Мы стояли достаточно близко к костру и я могла видеть как Яга, косясь на свою дочь, тоже старается удержать себя от порыва отправить её подальше. Вместо лишних мыслей о том, каково там совершенно незнакомым мне людям, я задалась вопросом, что если проблемы с контролем лечатся, то почему же не вылечили Ягу? Она не захотела лечиться, как и я? Сомнительно, разве что у неё такие же патологические проблемы с доверием, что и у меня. Или всё-таки есть неизлечимые случаи? Мне не было дела до Яги, но конкретно этот момент был любопытен с, так сказать, исследовательской точки зрения.

Когда закончилось Посвящение, была речь Велеса, которая началась со слов: «Можете меня не слушать, ничего кроме традиционных банальностей я не скажу». И всё равно все слушали. Я отметила это про себя как признак очень крепкой репутации Велеса в этом обществе. Закончив речь он весело предложил всем «от души набить животы и повеселиться» и взмахнул рукой. Волей этого его жеста появились столы, такие же, как и в столовой, но не разделённые на две половины, уставленные едой ещё щедрее, чем на том ужине. Мне не нравилась идея того, что эту ночь придётся провести в шумной толпе, но поесть я была вовсе не прочь.

Барашек что-то болтала без умолку, о чём-то рассказывала, а я ела и наблюдала за толпой, которая пополнялась всё новыми и новыми персонажами. С людьми смешалась самая разнообразная нечисть, духи и я даже заметила Макошь, что указывало на то, что боги тоже тут, со всеми. Ядде я слушала лишь краем уха — авось что-то полезное скажет — пока она, видимо, заметив, что привлекло моё внимание, не сказала:

— В эту ночь все равны. И люди, и духи, и нечисть и боги. Лишь Велес чуть выше всех, потому что по сути именинник. А так…

Я хмыкнула. Идея равенства, пусть и всего на одну ночь, мне нравилась. Велес вызывал всё больше симпатии.

— Почему ты слушаешь меня только когда я говорю что-то о том, как устроен наш мир? — вдруг слегка обиженно спросила Барашек.

— Потому что это единственная, и то редкая, польза, которую ты приносишь пока что, — пожала плечами я.

— А такое понятие, как просто разговаривать с человеком без практической выгоды, тебе не знакомо? — фыркнула девушка.

— Не вижу смысла, — пожала плечами я. — По крайней мере с тобой. Ты мне не интересна.

Я врала. Её болтовня была довольно милой и если бы я не поставила себе цель ни в коем случае не привязываться к этой девушке, то я могла бы её слушать к своему удивлению даже не раздражаясь. Но если Барашек будет это знать, то поймёт, что у неё есть шанс. А мне нужно, чтобы она как можно быстрее отступилась. Значит, нельзя было давать и малейшей надежды. Лучше обиженная Барашек, которая общается с теми, с кем ей подойдёт общаться, чем Барашек, которая умерла только потому, что я потакала её капризу со мной дружить.

— Ты врёшь, — вдруг заявила она, и я невольно поразилась проницательности, которой от такой, как она, никогда не ожидаешь. — И это обидно! Почему ты врёшь, что я тебе не нравлюсь и делаешь вид, что я тебе смертельно надоедаю?

Хм… Может, сказать прямо? Авось она послушает голос разума?

— Потому что мне нельзя заводить друзей, — спокойно ответила я, даже пытаясь говорить мягко. — Как и вообще близких людей. Став моей подругой, ты станешь вечной целью для колдунов крови. Я не хочу однажды стоять у твоей могилы, зная, что единственной причиной твоей смерти являюсь я сама, ведь когда-то поддалась твоему капризу завести такую неудачную подругу. А это именно каприз, ведь в этом нет никакой практической необходимости. Так что перестань вести себя как инфантильный ребёнок и держись от меня подальше.

— Я всё равно буду в опасности, — буркнула Барашек. — Даже если мы будем изображать чужих, нашей связи это не отменит. Мы сёстры, этого не скрыть, и на мою жизнь у колдунов крови в любом случае будут свои планы. Так на кой чёрт тебе от меня морозиться?

— Потому что так будет хоть какой-то шанс, что колдуны крови о нашей связи не узнают, — вздохнула я. — И потому что мне всё ещё не нужны друзья, Барашек. Ты прелестное создание и я тебе не подхожу.

— Глупости, — закатила глаза эта упрямица и продолжила болтать.

На свободное место рядом с нами — нас несколько сторонились, скорее всего из-за меня — неожиданно приземлились четыре взрослых женщины. Я окинула их беглым взглядом. Первые три меня не заинтересовали. Блондинка с острым носом, курносая русая и одна с гордо поднятой головой, военной выправкой и толстой каштановой косой. Их объединяло только то, что у них, как и у Ядде, были золотые венцы, жемчужины в волосах и ожерелья как у неё и золотые узоры на коже, что указывало на то, что они тоже избранницы Макоши.

А вот четвёртая, севшая рядом со мной и не отличавшаяся чуть хмельным весельем на лице, как её спутницы, была интереснее тем, что украшения у неё были как у меня, из серебра и синего с серым жемчуга, как и узоры на коже. И внешне она была похожа на Кощея. Красива, но слегка так «мертва» и причудливо сплетённые волосы переливаются серебряной сединой. И один глаз слепой и пересечён тонким аккуратным шрамом. Она была так же холодна и «заморожена» как и я, что заставило задаться вопросом: «Что она забыла в компании этих весёлых дам?».

— Они мои духовные близнецы, — бросила она мне, видимо, угадав причину непонимания, тенью мелькнувшего на моём лице. — Просто я в этой компании бракованная избранница Морены.

— Ой, ну вот снова ты за старое, Лен, — фыркнула блондинка, дав мне убедиться, что рядом со мной сидела дочь Марьи Моревны и Кощея, внучка богини зимы и смерти. — Никакая ты не бракованная, просто примороженная слегка, — и обратилась уже к нам. — Привет, девочки. Как вам праздник? Мы так рады, что в рядах Макоши пополнение. Ей редко кто находится подходящий.

— О, праздник просто прекрасен, — мигом оживлённо подключилась к разговору Ядде, которая этих троих, вероятно преподавательниц, явно знала, и я мысленно порадовалась, что у неё появились более подходящие собеседники.

Иногда эти четверо пытались втянуть в свою беседу и нас с Еленой, но скоро перестали, осознав тщетность попыток. «Потерпи, скоро станет легче,» — вдруг раздался голос Елены прямо у меня в голове. — «Когда все наедятся будет третья часть Посвящения, чистая дань традициям, а потом основное празднество и можно будет притвориться красивой деталью интерьера».

Хм… Какая чёткая формулировка. Я так же называла позицию, которую старалась занимать на всех мероприятиях, где приходилось присутствовать из-за родителей и из-за собственных связей.

«Что за третья часть Посвящения?» — поинтересовалась я.

«Говорю же, чистая традиция. Новопосвящённые танцуют, поют или играют на каком-нибудь инструменте, как сам выберет, перед толпой. Что-то из этого колдун уметь обязан, это уравновешивает нашу энергетику. У нас поэтому есть такие предметы как бальные и народные танцы, балет и пение,» — пришёл мне ответ, и я ощутила, как она прерывает ментальный контакт. Но мне этого было достаточно. Почти.

— Менять наряд для этого можно? — тихо поинтересовалась я вслух.

Я умела и петь, и танцевать. Но танцевать в этой рубахе не очень хотелось.

— Можно, — кивнула Елена, отстранённо усмехнувшись одним уголком губ. — Многие так и сделают. Те, кто выберет танцевать.

Отлично. Значит, нужно как-нибудь тихонько сходить в Терем и переодеться.

Александр Волков.

Я наблюдал за юной Вороновой, как и приказывал Велес, стараясь оставаться незамеченным. Помимо защиты, которую мне поручили, мне её ещё и лечить придётся, и нужно было понаблюдать за ней в «естественной» среде, когда она не напряжена из-за того, что я рядом, чтобы разработать примерную стратегию дальнейшего поведения. Дела девушки были плохо. Очень плохо. Я видел, как она отмораживается от всех и каждого, даже от своей духовной сестры, к которой должна испытывать симпатию априори, и в сочетании с настолько изуродованной, что даже мне жутковато смотреть, аурой, это подсказывало, что наша терапия вполне может затянуться на долгие годы. Однако мне уже и самому искренне хотелось помочь этой несчастной девушке. Страшно было представить, в каком аду она жила все эти годы, что теперь оказалась в таком состоянии. И было очень интересно, из чего этот ад состоял.

Наблюдать за ней за столом было не так уж просто, потому что Ратори, кажется, прекрасно ощущала, когда на неё долго смотрят. И почувствовав наблюдение, тем более наблюдение с моей стороны, мгновенно напряглась бы и перестала бы вести себя так, как ведёт себя в «естественных» условиях. А потому смотреть приходилось не постоянно и как бы вскользь, чтобы взгляд не был так ощутим, стараясь не думать, что способность ощущать на себе любой сторонний взгляд как правило появляется у тех, кому приходилось слишком часто защищать себя. Этой гордой девице едва ли понравится, если её начнут жалеть, а думая о таком невозможно не проникнуться сочувствием.

Я видел, как она смотрела на то, как гибнут те, кого огонь не счёл достойными быть колдунами. Обычно адепты до третьего курса, ещё не до конца привычные, хотя бы вздрагивают от крика обречённых и тихо радуются, что им повезло. Ратори же не реагировала почти никак. Не пугалась, не злилась, не дёргалась, даже не выдыхала от хотя бы тени эмоций. И аура была ровной, лишь с лёгким оттенком сожаления. Да и то сожаление было не по погибшим сверстникам. Скорее, судя по бросаемому в такие моменты на дочь Яги короткому взгляду, в котором виднелись лёгкие досада и раздражение, она сожалела о том, что её сестре приходилось это видеть. Как бы она ни «отмораживалась» от Ядде, всё же положенную привязанность к ней испытывала. Но не это важно. На смерти, что происходили прямо у неё на глазах, она реагировала так, словно множество раз видела, как люди умирают, и ей это даже слегка наскучило. И это в семнадцать лет!

И вот сейчас она всё так же равнодушна, когда все вокруг пьют, едят и веселятся. Как будто ни капли общего настроения не способно передаться ей. Напротив, даже возникает ощущение, что ей всё это в определённой степени досаждает. Когда она встала и ушла, перебросившись парой слов с Еленой и абсолютно не обратив никакого внимания сверх лёгкого скучающего изучения на трёх подсевших к ним Василис, я понял, что она скорее всего пошла переодеться к третьей части Посвящения, которая почти не имела значения, будучи чистой данью традициям и существуя больше для развлечения. Как бы кто ни выступил, он всё равно будет считаться посвящённым. Важно было только чтобы выступил в принципе. Даже интересно, что покажет обществу Ратори.

Когда наступила очередь Ратори выступать, я даже невольно подался вперёд. Она была… прекрасна. Я видел восхищение в глазах окружающих и полностью его разделял. Нет, то, что она красива я заметил и раньше, это вообще сложно было не заметить, но когда она поднялась на дощатую невысокую сцену, которая по сути представляла собой пласт из досок, стоящий на кольях, она выглядела как неземная. Хрупкое безупречное творение природы, которое прекрасно знало о своей безупречности.

Абсолютно цыганский, пусть и чёрный, наряд, состоявший из пышной юбки, открывающей лишь длинные ступни и тонкие щиколотки, с воланами по подолу и шёлковой блузы, которая не застёгивалась на пуговицы, а всего лишь завязывалась двумя своими концами вокруг серебряного кольца, открывая и живот, и ложбинку между не слишком большими, но высокими грудями, с воланами на концах рукавов, закрывавших руки лишь до локтей, смотрелся на ней абсолютно естественно, словно в ней не было и капли славянской крови. А множество серебряных браслетов, надетых ею на щиколотки и запястья, позвякивавших при каждом её шаге, не смотрелись вычурно, а лишь дополняли остальной облик, как и большие серебряные серьги-кисти с капельками агатов в ушах, и несколько больших драгоценных подвесок и ожерелий на шее — как-то ей удалось их так искусно друг к другу подобрать. Замёрзнуть ей не грозило: здесь, на территории замка, лишь на эту ночь нарушая природные законы Велес искусственно создал тёплую погоду. И она этим умело воспользовалась, одевшись и неся себя так, что у всех дух захватывало.

Мельком заметил, как пристально на девушку смотрит Велес. Для меня не были секретом чувства, которые он испытывал, наблюдая за ней, пусть он и думал иначе. Мне было прекрасно известно, что ему тяжело видеть её, уже совсем взрослую, прошедшую Посвящение, когда до этого не имел права даже приблизиться к ней из-за клятвы, и теперь не имея права открыть девочке правду. Единственное, что ему оставалось — это надеяться, что его многоходовка сработает. Я думал, что она запоёт, но Ратори удивила, встав посреди сцены, подняв руки вверх и изогнув гибкое стройное тело в позе, которая явно показывала, что цыганка собирается танцевать. А потом она вдруг действительно запела на чистом немецком, почти без акцента, низким, переливчатым грудным голосом, бархатом разлившимся над притихшей толпой:

«Fürst Iwan Warankoff war einst ein Millionär „Hei“, sprach Fürst Warankoff, „das ist schon lange her…“»***

Две тягучих строчки, и она сорвалась в пляс. Она пела, завораживая своим голосом, и вместе с тем околдовывала своими движениями, которым вторил художественный перезвон серебра, то двигаясь с невозможной гибкостью и резвостью, то растягивая плавные движения, причудливо, но очень гармонично и искусно сплетая в один танец элементы русского народного, цыганского и классического танца. И при этом у неё даже дыхание не сбивалось! Она играла с чувствами зрителей, томила, заигрывала, заставляла то затаить дыхания, то пуститься вскачь сердца, безупречно владея и голосом, и телом, и совершенно не получалось всерьёз верить, что перед нами сейчас смертное существо. Ей было подвластно заворожить даже богов, собравшихся здесь в эту ночь! Да что там богов, равнодушными не смогли, кажется, остаться даже самые «замороженные» из нас — вон какими взглядами на неё смотрят те же Елена, Кощей, Златослава, княжна Романова и так далее. Более осмысленными, чем остальные, но всё же! Всё это я замечал лишь вскользь, нечаянно, больше по привычке, когда невольно скользил по окружающим взглядом, следя за перемещениями юной Вороновой по сцене. От девушки с ледяной маской равнодушия на лице сейчас не осталось и следа!

Когда она замерла, вытянув последнюю ноту и выдержав мгновение в финальной точке, а после склонилась в почти что шутовском поклоне, раскину руки в стороны и чуть отведя назад, но выставив одну ногу вперёд, чтобы согнуть лишь другую, приседая, толпа разом выдохнула, а я, сбросив наваждение, которому безо всякого колдовства поддался как и все, окинул взглядом зрителей и заметил зачарованно-предвкушающий взгляд Баюна. Этот его взгляд мне был знаком. В этого красавца с безупречной галантностью и всепобеждающей кошачьей харизмой, подаренной его второй ипостасью и внутренней сутью, была влюблена добрая часть наших адепток. А если он хотел, то мог сразить наповал и ту, кто и не думала до этого влюбляться, но привлекла его внимание. И сейчас он явно наметил себе очередную жертву будущего обольщения. «Пташку», как он называл завоёванных им интереса и забавы ради девиц, каким-то образом всегда умудряясь сделать так, чтобы ни одна не оставалась на него обиженной даже после расставания.

Вновь переведя взгляд на Ратори, спускавшуюся со сцены так невозмутимо, словно не она только что полностью овладела сердцами и умами всех присутствующих на время своего танца, я усмехнулся и покачал головой, мысленно отмечая: «Нет, Баюн, эта девушка не твоего полёта. Таких как ты, что-то мне подсказывает, она ест на завтрак. И я с удовольствием понаблюдаю, как ты обломаешь об неё свои зубы». У меня всегда вызывали стойкую неприязнь те, кто так, как он, пользовались девушками, а учитывая, что я знал, как этот так называемый профессор поступил со своим сыном, он был неприятен мне вдвойне. Но долго думать о нём я не собирался. Толпа постепенно приходила в себя и, судя по лицам юношей, многим из них увиденное сегодня ещё долго не даст спокойно спать по ночам! Эта мысль даже позабавила. Эх, молодость…

Ратори.

Когда выступления закончились я даже испытала смутное облегчение. Теперь, когда «официальная часть программы» закончилась, можно было отойти куда-нибудь подальше, к тем же столам, и, как метко выразилась Елена, притвориться частью интерьера. Уходить было нельзя, это, как мне сказали, было бы неуважением к Велесу, которое я пока не видела ни причин, ни смысла проявлять, но можно было стать незаметной. Это ведь не светский раут, едва ли я буду кому-нибудь здесь нужна. Меня даже не знает никто почти.

Ядде, которая, кстати, очень красиво и трогательно спела какую-то песню о бравых воинах, аккомпанируя себе скрипкой, пыталась было вовлечь меня в общее веселье с танцами под народную весёлую музыку и народными же играми, исполняемую мавками, но очень скоро поняла, что это бесполезно и ушла веселиться сама. Я только облегчённо выдохнула. Мне это и нужно было — остаться одной. И меня не мало удивило, когда ко мне подошла… Елена.

— Знаю, ты не хочешь ни с кем разговаривать, а хочешь пить медовуху в одиночестве и вообще в свою кровать, но нужно поговорить, — произнесла она в ответ на вопросительно заломленную мною бровь.

— Говорите, профессор, — кивнула я.

На неё злиться не получалось. Едва ли такая, как она, нарушила бы мой относительный покой, если бы не собиралась поговорить о чём-то действительно важном.

— Многие осудят меня за то, что я собираюсь тебе рассказать, — обычно люди, произнося такую фразу, проявляют хотя бы мелкие признаки нервозности, но в Елене этого не было. Видимо, ей было глубоко всё равно на то, что там подумают о ней другие, что заставляло меня проникаться к ней всё большим расположением. Даже удивительно. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше находится людей, которые вызывают у меня симпатию, хотя прежде общество как правило вызывало у меня умеренное раздражение. Неужели желание, которое я раз в год доверяла свече, наконец исполнилось? — Они собирались сделать так, чтоб ты узнала об этом позже, когда обживёшься здесь. Мол, на тебя и так многое навалилось и так далее. Но мне было видение, что лучше будет, если ты узнаешь это сейчас. Ты одна из четырёх Ветвей Древа Жизни. Сейчас объясню. У Древа Жизни, как и у любого Древа, есть Корни, Ствол и Ветви. Ствол, основа — это Род, создатель всех богов. Корни — это боги. Ветви — это те, кто населяют четыре измерения. Но среди этих ветвей есть четыре основных — сами измерения. И они находят своё отражение в смертных, которых избирает Древо. Это всегда одна и та же душа, перерождающаяся в разных телах. Прошлая Ветвь Яви, Вальпурга, семнадцать лет назад погибла при неизвестных нам обстоятельствах. Теперь ты переродилась в Ратори Воронову. До этого твоя кровь иллюзией принимала вид обычной благодаря стараниям твоей тёти, но сейчас в этом уже нет необходимости и если ты, допустим, уколешь палец, то увидишь, что по твоим венам и артериям течёт густая коричневая жидкость. Это сок Древа Жизни.

— А им всем там не кажется, что этого всего многовато на одну семнадцатилетнюю девушку? — саркастически хмыкнула я. — Это ж мне теперь, получается, вообще умирать противопоказано как можно дольше, а убить меня будут пытаться обязательно.

— Это не боги решают, — равнодушно пожала плечами Елена. — В новую Воронову из-за поступка твоих родителей должна была переродиться очень сильная душа, а куда уж сильнее? Велес может отслеживать перерождения, будучи богом дорог, в том числе дорог между мирами, мои родители как хранители Нави и я как её Ветвь тоже, равно как Морена и Чернобог как её боги, но не мы решаем, кому и в кого перерождаться. Как три сестры-пряхи, прядущие судьбу, Морена, Макошь и Жива, не создают судьбы, а лишь следят, чтобы её вероятности, между которыми выбирают сами смертные, плелись в том количестве, в котором надо, и так, как было предписано, вовремя обнулялись, не будучи выбранными и сплетались в единое полотно. Какими будут вероятности и каким будет перерождение решает Единосущий, тот, кто создал таких, как Род и Вселенную в принципе со всеми её законами, а из чего исходит в своих решениях он никому не известно. Даже Род не является абсолютно всевластным хозяином в созданной им системе измерений, он лишь её Держатель и Творец. Единосущий решил, что ты будешь и Ветвью, и старшим ребёнком старшего из Рода Вороновых, значит так надо. Дальше всё зависит от твоего выбора вероятностей. Но сейчас не об этом. Знаешь, зачем я рассказываю тебе всё это именно сейчас?

— Зачем? — послушно поинтересовалась я.

Про Корни, про Ветви, про Творца и Держателя Рода, про Единосущего, про вероятности, выбором которых ограничивается свобода выбора любого, кто существует, и так далее я уже не раз слышала от дяди. Раньше я не воспринимала всё это в серьёз, лишь принимала, что в это верит дядя и отмечала для себя как один из самых логичных из услышанных мной когда-либо вариантов того, как устроено мироздание, а теперь вот оказывалось, что это действительно правда. Но то, что я одна из четырёх Ветвей создавало у меня претензии к Единосущему. Да, я всего лишь смертная, а он всемогущее и всезнающее существо, знаю. Но это ведь не означает, что я не могу быть недовольной его решениями! Да, скорее всего всё так и должно по каким-то причинам быть, но мне-то от этого не легче! Я никогда не желала себе подобной ответственности, от неё одни проблемы! Как жаль, что недовольной я могу быть сколько угодно, а выбора у меня всё равно нет… Чёрт, как же мне надоели все эти игры высших сил! А это я о них только третий день знаю!

— Затем, чтобы предостеречь от ошибки, которую совершили мы трое: я, как Ветвь Нави, Злата, Хозяйка Медной Горы, как Ветвь Прави, и Яга, как Ветвь Слави, — вздохнула Елена. — Все мы когда-то страдали отсутствием доверия к людям, что было объяснимо нашей историей, но не учитывали одного — то, что мы Ветви, делает нас проводниками, связующими звеньями между измерениями. И нам всем нужна опора. Две опоры как минимум. Этими опорами являются близкие нам люди. Одного дяди тебе не хватит, сразу говорю. Мы когда-то это не учли и это привело к тому, что мы стали похожи на свои измерения. Я почти мертва, пусть и хожу, дышу и говорю, во мне почти нет ничего живого. Злата помешана на порядке и ничего не может с собой поделать, ведь Правь — измерение законов и правил. Яга, через которую из Слави во все измерения течёт сила и энергия, не может контролировать собственное колдовство без очень мощных артефактов и это неизлечимо. Твоя участь может быть хуже всего. Явь — измерение беспорядка, разрозненности, слишком переменчивое, будучи центральным измерением между тремя другими. Вальпурга в своё время чуть не сошла с ума, но вовремя спохватилась. Моё видение говорило, что в этом перерождении тебе лучше быть предупреждённой заранее, безумная Воронова — это слишком опасно, сама понимаешь. Я понимаю, почему ты отталкиваешь Ядде, но она один из самых лучших вариантов. Если не хочешь подставлять её, ты можешь выбрать нас. Мы четверо, если считать тебя в прошлом перерождении, будучи на энергетическом уровне фактически сёстрами, однажды, осознав свою ошибку, решили сблизиться. Такой вариант показался нам самым логичным. В общем, думай, как сочтёшь нужным поступить, но помни — одного дяди тебе не хватит точно. Можешь считать нас четверых досками, переложенными между лужами, разъединяющими четыре измерения. И если одна из этих досок будет опираться лишь на одну опору, она очень скоро упадёт, даже если там будет гвоздь — выдернет его под давлением собственного веса.

Сказав это, она ушла, оставив меня в лёгкой прострации. Н-да-а-а-а-а… Всё ещё печальнее, чем я думала. Голова гудела от полученной информации. Ядде была самым логичным выбором. Однако было одно «но». Если однажды колдуны крови узнают о нашей с ней связи, они конечно же постараются её убрать. Вот только в первую очередь или сначала сосредоточатся на дяде, как на более близком мне в плане привязанности существе, зависело от того, станем ли мы с Ядде близки. Как там сказала Макошь на счёт безумия одного духовного близнеца при гибели другого? «Бывали случаи…». Это совсем не то что «обязательно сходили с ума». И колдунам крови будет логичнее сначала попытаться устранить моего дядю, если мы с Ядде останемся друг другу чужими, ведь смерть единственного близкого мне существа подкосит мой рассудок с наибольшей вероятностью. В том, что дядя им не по зубам, я была абсолютно уверена. И по всему выходило, что Ядде от дружбы со мной разумнее всего будет всё же беречь. Но сближаться с Ягой, Златославой и Еленой… Почему-то эта идея отдавала фальшью. Ощутив, как от таких размышлений моя усталость становится всё сильнее, я решила подумать об этом позже и отпила медовухи из взятого со стола кубка.

В голове вдруг мелькнула мысль, позабавившая меня. Елена сказала, что энергетически все Ветви являются сёстрами, так? И Ядде фактически моя сестра. И при этом Ядде дочь Яги. То есть выходит, что мать моей сестры моя сестра… Я не удержалась и прыснула в кулак, до того смешным и абсурдным мне это показалось. Боги, ну какая же казалось бы чушь! И тем не менее эта чушь является фактом! Да уж, похоже теперь, когда я оказалась среди колдунов с их странными понятиями о родстве, мире и так далее, пора бы просто принимать всё как факт, не пытаясь найти логику!

Какое-то время мне удавалось просто наблюдать за толпой, наслаждаясь одиночеством, но долго моё «счастье» не продлилось.

— Что ж такая красивая девушка и одна в праздник, ни с кем не веселится? — пробасили за моей спиной.

От неожиданности я, не услышавшая за своими размышлениями, что совершенно не было свойственно мне и оправдывалось лишь усталостью и передозировкой информации, как ко мне кто-то подходит, среагировала рефлекторно. Сначала сообразило тело, а мозг подключился уже тогда, когда я держала кинжал у горла подошедшего, выхваченный из ближайшего тайника в юбке. Осознав, что опасности никакой нет, убрала оружие обратно и мрачно посмотрела на мужчину, который показался мне смутно знакомым, как будто уже где-то его видела, но совсем мельком. Высокий, широкоплечий, русоволосый, с короткой бородкой и голубыми глазами — эдакий классический русский богатырь.

— Экая боевая! — рассмеялся этот самый «богатырь».

— Вы что, бессмертный, что так подкрадываетесь? — раздражённо поинтересовалась я.

Я терпеть не могла, когда люди ведут себя так нахально. Я его чуть не прирезала рефлекторно, а он вместо того, чтобы извиниться за свою глупость, ещё и насмехается надо мной!

— Ну как будто бы да, бессмертный, — хмыкнул «богатырь» и окинул меня оценивающим, слегка удивлённым взглядом. — Не узнала что ли?

Это дало понять, что я разговариваю с одним из богов. Ну и объяснило его нахальство, конечно же. Но приятнее мне он не стал.

— Я богов видела только на картинках в книгах дяди, которые изучала в семь лет, — с холодным равнодушием, лучше некуда намекающим на то, что его божественное общество мне нежеланно, пожала плечами я. — И картинки эти не особо стремилась разглядывать, считая всё это самыми обыкновенными мифами. Так что нет ничего удивительного в том, что ваше лицо знакомо мне весьма смутно.

— Б-р-р-р-р, — демонстративно передёрнулся бог как бы в шутку. — Как будто с Велесом поговорил. Даже странно, что ты не ему досталась. Это вот он и его ребята так официально и заумно выражаются обычно с кучей слов в ответ на простой вопрос. Перун я. Что, даже не склонишься, как нормальная колдунья?

— Не приучена, — отрезала я и отвернулась, продолжив разглядывать толпу. Возможно, не стоило так явно демонстрировать божеству столь явную неприязнь, но в отличии от Велеса, который сразу вызывал во мне уважение, Перун меня с каждым произнесённым им словом всё больше раздражал. Возможно, кому-то и нравятся вот такие вот простые «рубахи-парни», разговаривающие без каких-либо обиняков и хоть малейшего подбора слов, но это точно не для меня. То, что для других было «простотой», как скорее всего назвали бы большинство манеру общения Перуна, для меня было банальным хамоватым невежеством. — Тем более, в эту ночь все равны, как мне объяснили, так что даже и не должна. Что же касается вашего первого вопроса… Красивая девушка хочет выпить в одиночестве, — я кивнула на кубок у себя в руках и, не сдержавшись, залпом выпила половину. Алкоголь не редко меня успокаивал, а сейчас я была готова опуститься до хамства.

— Хмель в головушку-то не ударит? — поинтересовался Перун едва ли не с сочувствием.

— Хотелось бы, но во мне устойчивость к ядам, в том числе и алкогольным, с малолетства вырабатывали. Теперь уже почти ничего не берёт, — тряхнула головой я, говоря абсолютно искренне — мне действительно донельзя хотелось напиться, чтобы хоть ненадолго забыть о свалившихся на меня проблемах — и приняла неожиданное для меня самой решение. — А знаете, в чём-то вы правы. Стоять здесь когда все веселятся это ж почти кощунство. Пойду-ка попляшу.

И действительно направилась к танцующим, уходя от неприятного собеседника и от неприятных мыслей. Мне и вправду нужно было забыться хоть на какое-то время, и раз уж не выходит этого сделать при помощи даже крепкой медовухи, настоящей, а не той, что продавали нынче в магазинах, то стоило сделать это хотя бы благодаря абсолютно бездумной пляски.

__________________

* — река Смородина в славянской мифологии это река, отделяющая мир живых от мира мёртвых.

** — люди, которые читали эту книгу и теперь не поняли, кто такой Волков, поясняю: я поменяла фамилию Соколова, так как в моей книге «Слововязы» один профессор Соколов уже есть и в моей голове происходила путаница из их личностей и характеров.

*** — первые строчки немецкой песни «Wenn die Sonja russisch tanzt» («Когда Соня танцует по-русски»).

Глава 3. Способ есть!

Последовавший после ночи день считался выходным. Все отсыпались после бурного праздника, закончившегося только с восходом солнца. Я планировала делать то же самое, но поспать мне удалось только до полудня, если механические часы, висевшие на стене нашей комнаты, не врали. Осознав, что больше уснуть у меня не выйдет, решила смириться с этим и заняться делами, первым из которых было разложить свои вещи. Времени на это много не ушло, хоть вещей и было не так уж мало. Шкаф, стоявший у задней стены комнаты, Ядде заняла лишь на половину, и моя одежда туда поместилась, а для остального вполне хватило тумбочки, полок и книжного стеллажа. Передвигалась по комнате бесшумно, чтобы не будить укрывшуюся одеялом с головой стоило мне открыть ставни соседку.

А вот второе важное дело было связано как раз с Барашком. И для того, чтобы его решить, была необходима библиотека.

— А тебе чего не спится? — удивился «горячо любимый дедушка», увидев меня в своих владениях. Сама не знала почему, но этот ворчливый старик мне определённо нравился. Наверное сволочным характером сошлись. — Сейчас же только духи и нечисть не спят. И ты.

— Можешь причислять меня к нечисти, дедуль, мне не принципиально, — отбила я завуалированный намёк на «иди-ка ты со всеми спи, меня не отвлекай».

— Вот нахалка, — одобрительно усмехнулся призрак, качая головой, и даже улыбнулся. — Дай угадаю, ты сюда не просто поболтать о жизни зашла?

— Когда заболею мазохизмом, ты узнаешь об этом первый, а пока что я по делу пришла, — «отомстила» я ему за «нахалку». — Мне нужна вся литература, которая здесь есть о духовных близнецах и об энергетических контурах.

— Тебе что-то конкретное нужно? — посмотрел на меня исподлобья дед, отрываясь, наконец, от своих бумаг — судя по всему, книги новые в картотеку вносил — и чуть приподнимая голову. — То, что ты просишь, это огромный пласт информации, здесь книг на эти темы по меньшей мере несколько десятков.

— Насколько я поняла, способа скрыть энергетический контур у вас ещё не придумали, иначе Макошь сказала бы мне о нём, — пожала плечами я. — Значит, придётся изобрести. Так что мне нужна вся информация.

— Ты о колдовстве знаешь без году четвёртый день, — на губах деда появилась скептическая усмешка. — Как ты изобретёшь что-то.

— Вот и узнаю побольше, — пожала плечами я. — По нужной мне теме. В конце концов, должен же от моих гениальных мозгов и навыка скорочтения хоть какой-то толк.

Дед явно в мою задумку не особо поверил, но спорить не стал. Видимо, решил, что «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы на мозги не капало». А мне это и было нужно. Мой учитель музыки в своё время тоже не верил, что пятилетний ребёнок может сочинить красивый этюд для скрипки, а я сочинила. Значит, и здесь могу справиться. Тем более, что на кону гораздо больше, чем желание получить похвалу от родителей. На кону вопрос безопасности Ядде.

Через двадцать минут передо мной на столике для читателей взгромоздились четыре огромных стопки толстенных талмудов.

— Я ещё добавил литературу о иллюзиях, — бросил дед на последок. — Вдруг пригодится.

Я, уже углубившаяся в чтение, на миг отвлеклась для благодарного кивка. Что ж, выходит, не так уж он в меня и не верит…

Через час, когда в стопке прочитанного лежало пять толстых талмудов в старых кожаных обложках, я знала несколько основных вещей: энергетический контур не скрыть щитами, энергетический контур не скрыть иллюзией, энергетический контур колдунов индивидуален своим цветом и цветовой гаммой, которая может разниться в количестве цветов, у духовных близнецов энергетический контур одинаковый, исключая его яркость, энергетический контур сохраняется даже если объект примет иной вид, трансформируется во что-то, яркость энергетического контура зависит от силы колдуна — то есть смотреть на мой очень неудобно, глаза слепит — энергетический контур нельзя изменить искусственным путём, энергетический контур гаснет при смерти. Это всё считалось основой основ по этой теме и вот вообще не радовало, учитывая мою проблему. Единственным, что немного обнадёживало, был тот факт, что у человека в таких артефактах, как у меня, энергетический контур несколько менее яркий, чем у него же без них.

— Дед, — позвала я, наткнувшись на упоминание об этом.

— Что? — недовольно отозвался он.

— На мой энергетический контур сильно сложно смотреть? — поинтересовалась, понимая, что гарантии сильно слабые, но всё же вдруг…

Дед чуть отклонился назад в своём кресле, чтобы видеть меня из-за стеллажа, пригляделся и кивнул:

— Жуть. Даже мне, призраку, глаза слепит. Слишком уж ты сильна. Так светится, что там даже цвета определённые сложно рассмотреть.

— То бишь без лишней надобности смотреть никто не будет, — уточнила я на всякий случай.

— Ну только если совсем дурак, — пожал плечами дед и снова углубился в работу. — Ну или бог, этим всё ни по чём.

Ясно. Отлично. Значит, если я сниму маску с перчатками, на него вообще лишний раз смотреть никто не станет, учитывая, то ни для кого не секрет, насколько я сильна. Да и уже сейчас тоже. Те же, кто его уже видел, то бишь Макошь, Велес, может кто-то ещё из богов, Елена — вряд ли Василисы — и Яга со Златославой болтать о таком никому не станут. А это значило, … это значило, что мне всё же придётся подчиниться приказу Велеса касательно моего лечения. И от этого было тошно. Но ради безопасности Ядде… Что ж, неприятно, но раз уж возникла необходимость, то придётся. Главное, что способ вообще есть.

Остальные книги я читала просто из любопытства, ну и в надежде на то, что может быть придёт в голову ещё что-нибудь, что позволит мне не открывать душу Волкову на сеансах в стремлении поскорее избавиться от артефактов. Забегая вперёд, скажу, что не пришло почти ничего. По крайней мере ничего из того, в чём я могла быть уверена без долгих и кропотливых расчётов, наброски которых я прикинула сразу, чтобы провести потом, когда закончу изучение литературы. В колдовстве, кстати, оказалось не мало математики, химии и физики, что не могло не радовать — мне было на что опираться.

***

А на следующий день началась учёба. Ядде проснулась прямо-таки неприлично бодрая, я — как всегда, только без возможности выпить кофе. Ну это я так сначала думала, что без возможности. Завтрак порадовал. Но это потом.

— Я нашла способ разобраться с тем, что из-за нашей связи ты в опасности, — ровным тоном сообщила я, одеваясь, пока Ядде заплетала перед зеркалом волосы.

— И какой же? — заинтересовалась соседка. — Насколько я помню, энергетический контур не скрыть, не изменить, не…

— Да-да, всё это я тоже вчера узнала, — отмахнулась я. — Но способ конкретно в нашем случае всё-таки есть. Видишь ли, из-за того, что я слишком сильна, мой энергетический контур очень и очень яркий. По словам деда, там даже цвета сложно разобрать, если ты не бог. И это я ещё в артефактах. То есть на него уже сейчас лишний раз просто так никто не посмотрит. А те, кто уже знает о нашей связи, не дураки, чтобы лишний раз болтать. А когда я смогу их снять, на него скорее всего вообще дольше нескольких секунд смотреть будет проблематично, что уж там разбирать какие-то цвета. Так что с наибольшей вероятностью наша связь останется секретом почти для всех кроме узкого круга лиц.

— То есть, когда ты вылечишься… — протянула Барашек, покосившись на меня.

— Да, ты окажешься в почти абсолютной безопасности, — кивнула я. — Если мы при этом не будем близки.

— Бу на тебя, — картинно надула губы Ядде, услышав последнюю мою фразу, а после сама же расхохоталась. — Тори, мне кажется, у тебя паранойя.

— Ратори, — ледяным тоном тут же поправила я. — Я не приемлю, когда моё имя коверкают. Оно и в первозданном-то виде мне не сильно нравится.

— Почему? — удивилась Барашек, снова удивляя чистотой своих эмоций. — Это же красиво. Тори-Ратори.

— Красиво, — кивнула я. — Но мне не нравится. И я не собираюсь тебе объяснять, почему. Освободи зеркало, ты уже почти заплелась. Доплести кончик можно и без него. Я не хочу опаздывать на завтрак из-за того, что ты медлишь, и я не могу заплестись.

— Вот же зануда, — без тени раздражения или обиды фыркнула Барашек и всё же отошла. — С тобой просто невозможно разговаривать!

— Ну так не разговаривай, — меланхолично пожала плечами я, деля на пряди волосы, уже опрысканные спреем, который мне под видом лосьона дарил дядя со словами «прямая поставка оттуда, куда тебе пока нельзя». Теперь я понимаю, что вероятнее всего это какое-то колдовское зелье. Меня это не смущало, так как это средство было единственным, что позволяло укладывать мои кудри в нормальную причёску без долгих мук. — Я тебе это и предлагала с самого начала

— Ну уж нет, — фыркнула эта упрямица. — Такой лёгкой победы ты не дождёшься.

Н-да. Кто-нибудь, скажите, как остановить человека, который самостоятельно идёт в бездну и при этом ещё и весело напевает? Я не шучу, Барашек действительно взялась напевать что-то неприлично для пяти утра, в которые прозвучал колокол, весёлое, собирая учебники в рюкзак.

На завтраке, как я уже говорила, был кофе. И он был лучшим подарком судьбы за этот день если что. При виде расписания хотелось ругаться матом, удерживало воспитание — мысли это воспитание не ограничивало — но делать было нечего, учёбу никто не отменял.

Стать полноценной колдуньей я, к своему удивлению, действительно хотела, а значит и десять уроков в день, начинающихся с шести утра, должна выдержать. И даже «колдовство разума» у Волкова первым уроком, хотя кого-кого, а его видеть точно не хотелось. Ядде стенала, что такое количество уроков это садизм, а я помнила, что после всего этого у меня ещё и сеанс у Волкова, где таки придётся отвечать на его вопросы, и тоже хотела стенать, но сдерживалась. Я всё-таки девушка интеллигентная, так что не ною и без достаточно веского повода матом не ругаюсь. По крайней мере, в обществе и вслух. А то, что никто не слышит, репутации не вредит.

Александр Волков.

Пять лет одно и то же, и вот начался шестой. Не скажу, что мне не нравилась роль преподавателя, которую мне предоставил Велес, но иногда надоедало. Окинув взглядом собравшихся адептов, я мысленно вздохнул. Всех их я уже знал в лицо и по именам — преподавателям выдавали в начале года список с маленькими портретами и личными делами, а память у меня прекрасная, так что запомнил наизусть.

Единственная, по кому в личном деле не было написано почти ничего, кроме навыков, которые, говоря честно, впечатляли, была Ратори. Но это естественно, так как единственным, кто это личное дело мог предоставить, был дядя Ратори, а тот лишней информацией делиться никогда не любил. Видимо, всю остальную информацию кроме навыков и некоторых моментов биографии он счёл лишней. Даже характеристику личности не дал. Только мне рассказал чуть больше, когда узнал, что мне приказали с его племянницей работать, и то неохотно.

Взгляд сам собой скользнул в сторону девушки, которая со своей соседкой обосновалась в самом верхнем углу аудитории и уже что-то записывала.

Прозвучал колокол. Шум стих за исключением редких шепотков, но и они через несколько мгновений сошли на нет.

— И так, если кто-то не удосужился прочитать фамилию преподавателя, написанную в расписании рядом с предметом, то сообщаю — меня зовут профессор Волков, ваш преподаватель колдовства разума на ближайшие девять лет если не уволюсь, — произнёс я то, что за пять лет при знакомстве с первокурсниками стало почти традицией, поднимаясь за кафедру. — Перекличку устраивать не будем, я помню вас наизусть и в лицо — это я сообщаю на случай, если кто-нибудь из вас решит, что прогуливать мои уроки это хорошая идея. Также я являюсь деканом Хрустального Двора, и если на втором курсе кто-нибудь из вас примет решение стать его адептом, то видеться мы станем чаще. Так что перед тем, как решиться на подобное, советую учитывать также и то, насколько вас раздражает моё лицо — а раздражать оно начнёт многих и очень скоро, это я вам обещаю, так как учитель я въедливый и дотошный, — по аудитории прокатились сдавленные смешки. Наивные. Думают, что я шучу. В прочем, я специально преподнёс это как шутку, чтобы напряжение перед первым учебным днём в году немного спало. Зато потом не смогут сказать, что не были предупреждены. — И так, на этом со вступлением, пожалуй, закончим. Так как первый урок вводный, начну с вопроса о том, что вы должны усвоить сразу и на берегу, чтобы потом избежать многих ошибок. Кто мне скажет, какие главные опасности отличают колдовство разума от других видов колдовства?

Почему-то я ожидал, что первой руку поднимет Ратори. У меня не было и тени сомнений, что вчера вечером, а может и раньше, в день прибытия, она успела пролистать по меньшей мере первые главы учебников и ответ знать должна. Однако руку подняла Ромашова. Одна на весь класс. Н-да, не густо. По глазам Вороновой, пристально наблюдавшей за мной, я видел — ответ она знает, но отчего-то не хочет отвечать. Ну что ж, Ромашова так Ромашова.

— Слушаю, — кивнул я ей, поощрительно улыбнувшись, так как девушка заметно нервничала.

— Первой и основной опасностью колдовства разума является то, что заклинания этого аспекта колдовства творятся не вне объекта, на который должны быть наложены, а непосредственно в сознании человека и любая ошибка в активированном плетении может стать фатальной, — строго по учебнику и наизусть, не упустив ни слова, отчеканила адептка.

М-да. На лицо комплекс отличника. Привычка заучивать всё заранее и явный страх ошибиться — достаточно говорящие признаки. Бедняжка…

— Прекрасно, — похвалил я, зная, что таким как она похвалы как правило очень сильно не хватает. — Вторую сможете назвать?

Этот вопрос был уже сложнее. О второй опасности в учебниках не писали — предполагалось, что это учитель должен объяснять сам. И потому сейчас я проверял именно не знание, а понимание сути моего предмета. Конечно, со временем оно должно придти ко многим, но всегда находились те, кто понимал некоторые вещи изначально. И таких стоило отмечать сразу — они наиболее вероятно в последствии выберут специальность моего Двора.

Ромашова открыла было рот, тут же закрыла его и вся как будто бы сжавшись покачала опущенной головой. Хм, а вот такая реакция на вполне естественное незнание чего-то уже серьёзнее — она показывает, что проблема достаточно глубокая. Возможно даже применение морального насилия за любые ошибки в семье. В Колдовороте я лечил психику не только тех, кто утратил контроль над силой, но и тех, кто приходил с иными травмами, если они того хотели, а потому отмечать подобное у меня давно уже вошло в привычку. Однако даже если она не будет в числе тех, кто придёт ко мне за помощью, учитель при такой проблеме может помочь и не исполняя роль ментального целителя, пусть и мало чем. С этой девочкой нужно будет быть осторожнее.

— Ничего страшного, — мягко кивнул я ей, и оглядел аудиторию. — Может, кто-то может высказать предположения на этот счёт?

Ратори, к которой я вновь невольно скользнул взглядом, тоже оглядела своих однокурсников. Вызываться никто не спешил. В прочем, для первого урока в году у первого курса, ещё не привыкшего к таким ранним подъёмам, это было не удивительно. Все хотят спать и не хотят лишний раз соображать. Учитывая, что следующим уроком у них «превращения» у профессора Медной, им лучше как можно скорее придти в себя. Убедившись, что отвечать никто не собирается, Воронова всё-таки подняла руку.

— Слушаю, — оживился я.

Мне правда было интересно, догадается ли она, выросшая среди «высшего общества» адхама, одновременно взращиваемая этим обществом на привычке знать, что она выше большинства людей уже по праву рождения, и вместе с тем собственными родителями приученная бояться самой себя, понять, о чём я говорю.

— Искушение, — чуть помедлив, произнесла она, слегка растягивая это слово, будто пробуя его на вкус. — Я думаю, что вы говорите об искушении, которое создаёт ваше искусство. Искушение воспользоваться властью, которую оно даёт. Несомненно, колдовство само по себе создаёт это искушение, ведь все здесь по праву силы привыкли считать себя выше как минимум адхама. Об этом говорит и то, что из всех вариантов слова «обычный», которые предоставляет санскрит, например «садхарана», мы выбрали слово, которое также может переводиться как «деградировавший» или «низший» — но колдовство разума среди всех колдовских искусств даёт самую большую власть.

Я удовлетворённо кивнул — она очень чётко и правильно всё поняла — и всё же из чистого любопытства попросил:

— Поясните своё суждение.

— Власть над чужими умами. С помощью неё в обществе можно добиться очень и очень многого куда более легко, чем навыками в других колдовских искусствах. Она есть даже у умных адхама, которые умеют получать её благодаря правильным поступкам, словам и банальному грамотному распоряжению деньгами, — пожала плечами Ратори, словно бы говорила об очевидном. В прочем, не ей ли, всю жизнь наблюдавшей за тем, о чём говорит, и имевшей достаточно пытливый ум, чтобы это увидеть, считать это очевидным? — Я и сама, как и многие в моём прежнем окружении, такую власть имела и, смею заявлять, что с получением знаний о колдунах, былых навыков не утратила, так что я прекрасно знаю, о чём говорю. И на моих глазах очень многие этой властью заигрывались, превращались в аморальных чудовищ, не видящих граней, — она чуть поморщилась, и по тени неловкости, скользнувшей по её ауре на этих словах, я понял, что о грани допустимого порой забывала и она сама. — Но когда эта власть появляется в настолько утрированном варианте, когда тебе даже придумывать ничего не надо, достаточно просто знать нужное заклинание… Это гораздо опаснее не только для окружающих, но и для здравости собственного рассудка. Так что, я думаю, это вполне можно считать второй из основных опасностей, которые отличают этот вид колдовства.

Из-под чёрной маски на меня вопросительно посмотрели два чёрных умных глаза. Она была уверена в своём ответе, но ей было нужно подтверждение того, что я спрашивал о том же, так как это были её собственные рассуждения, а не то, что она могла процитировать из учебных книг. Что ж, вполне естественно.

— Адептки Ромашова и Воронова абсолютно правы, — сообщил я курсу, краем глаза замечая, как Ратори едва уловимо кивает, то ли мне, то ли своим мыслям, и снова принимается за свои записи. Даже интересно, что она там записывает? Явно же что-то своё. В прочем, главное, чтобы параллельно с этим ещё и слушала. Почему-то я был уверен в том, что она об этом она не забудет. — И об этих двух опасностях вам следует помнить абсолютно всегда, особенно тем, кто выберет Хрустальный Двор. А теперь перейдём к технике безопасности…

Под конец урока стал замечать, что Ратори то и дело невольно морщится. Пока адепты записывали очередной продиктованный мною пункт, мельком глянул на её ауру, надеясь понять причину. Вокруг её головы по ауре тесным обручем пробегали рваные алые вспышки, чем-то похожие на электрические. Характерный признак мигрени, если я ещё не забыл основы целительства. Бедолага, тоже этим мучается. К сожалению, колдуны пока, как и адхама, не придумали способа полностью вылечить от этой напасти.

Стоило мне об этом подумать, как колокол оповестил конец занятия. Отлично, как раз всё успели.

— Воронова, задержитесь, пожалуйста, — попросил я.

Ратори бросила на меня недовольный взгляд, но спорить не стала.

— Я подожду за дверью, — бросила ей Ядде и вместе со всеми вышла из аудитории.

Когда в помещении остались только мы, Ратори спустилась к столу, за который я сел, и вдруг произнесла:

— Благодарю за подсказку.

— Что? — не понял я.

— Хм, — Ратори чуть склонила голову на бок, словно бы слегка заинтересованная моей реакцией. — Для вас ведь точно не секрет, что вы меня очень сильно настораживаете, хоть до сегодняшнего дня я и не могла понять причин своей настороженности. Вы лгали, когда произносили имя и фамилию перед классом. Искусно, но не безупречно, по мелким признакам ложь была заметна, если внимательно следить и знать, на что смотреть. Но когда вы представлялись мне при знакомстве, лжи заметно не было. И я подумала, что сегодня вы решили начать тонкую игру в «разоблачи призрака» со мной, выдав эту ложь, пусть и совсем немного. Но, судя по вашей реакции, я вас переоценила и это была лишь случайная оплошность, которая дала мне понять, что вы не тот, за кого себя выдаёте. В таком случае могу лишь посоветовать вам вести себя осторожнее. Мало ли кого ещё вы… интуитивно напрягаете. Вряд ли я единственная в этом дворце умею распознавать ложь.

— И не боитесь говорить мне о своих догадках прямо? — мой голос мгновенно заледенел, а внутри всё напряглось. Какая… внимательная девочка. Знать бы ещё, где я промахнулся, что она догадалась о том, что меня зовут как угодно, но точно не так, как я говорю уже семь лет. «Профессионального лжеца может разоблачить лишь столь же профессиональный лжец. Тот, кто также привык притворяться,» — вспомнилась мне фраза Велеса, которую он произнёс очень давно. Ещё во времена, когда я сам был адептом. О да, лгать и притворяться Ратори точно умела мастерски… Мне действительно следовало быть минимум вдвое осторожнее с ней, чем с другими. — Вдруг я решу что-либо предпринять ради защиты своего секрета?

— Вряд ли вы меня убьёте, — с поразительной для такой острой ситуации холодной и спокойной рассудительностью пожала плечами юная Воронова. — Я не верю в то, что вы колдун крови, такого бы Велес не пропустил точно. Больше того, я почти уверена, что он о вашем притворстве точно знает, и вы скрываетесь с его позволения. Я не настолько тщеславна, пусть этот грех за мной и есть, чтобы думать, будто бы могу быть наблюдательнее, чем он. Не верить же в благоразумие этого божества, у меня причин пока нет. Так что сомнительно, что вы меня убьёте, ведь едва ли хотите разрушить этот мир, существование которого напрямую зависит от того, жива ли я. Стирать мне память глупо, так как настороженности моей это по отношению к вам не уберёт. Это интуиция, её едва ли можно заглушить, а даже если и можно, я не верю, что подобного вмешательства в мозг адептки никто не заметит. И рано или поздно я вновь замечу то, что заметила сегодня. Запугать меня не выйдет, поверьте, у меня к подобному иммунитет выработался уже давно. Соответственно сделать вы ничего не можете. То, что я верю в то, что вы не несёте угрозы окружающим, в силу своей убеждённости в благоразумии академика, не значит, что я не попытаюсь разгадать вашу тайну. Признаться, я слишком любопытна для того, чтобы удержаться. Однако едва ли я выдам вас, узнав, кто вы на самом деле.

— Н-да, — скептически приподнял я брови, уже почти восхищаясь прагматичной рассудительностью этой девицы́. Она просчитала буквально всё, что было необходимо просчитать в этой ситуации. — А если меня принято считать злодеем?

— Меня в определённых кругах адхама считают им же, — девушка даже улыбнулась, не скрывая иронии. — Больше того, по многим пунктам я и вправду подхожу под определение «чистого зла». Думаете, меня смутит то же самое в другом человеке? Я далека от того, чтобы всерьёз рассматривать ярлыки, навешиваемые обществом, как на меня, так и на других. Так что всё будет зависеть от того, к какому выводу касательно своего открытия приду я сама.

С каждым произносимым ею словом, она заставляла испытывать к себе всё большее и большее уважение. Великолепно, по истине великолепно. Не зря в её личном деле стоит пометка «вундеркинд». Поразительно умна не только в науках, но и в том, что касается жизни. Можно даже сказать, что мудра.

— Что ж, в таком случае мне даже интересно, чем всё это закончится, — по моим губам тонкой змейкой скользнула ответная улыбка. — Судя по всему, сомнений в том, что вам удастся узнать, кто я такой, вы не испытываете. Могу я узнать, что вы записывали на протяжении всего урока? Явно ведь не то, что диктовал я.

— Я производила некоторые расчёты, — Ратори слегка вздохнула. — К сожалению, пока они обманывают мои ожидания. Не волнуйтесь, я не забывала при этом слушать то, что вы говорите.

Понимая, что более развёрнутого ответа от неё едва ли дождусь, я кивнул и произнёс:

— Ладно, я не за этим попросил вас задержаться, — вытащив из кармана гранёную колбочку, зелье в которой всегда носил с собой на всякий случай, я протянул его ей. — Один глоток.

— Что это? — Ратори, что совершенно ожидаемо, была приучена не пить незнакомые зелья из рук подозрительных личностей.

— Поможет от мигрени. Я этой заразой тоже мучаюсь, — вздохнул я. — Решил избавить вас от необходимости искать лазарет.

— Что ж… — Ратори всё ещё с сомнениями, которых не скрывала, взяла зелье, откупорила пробку и провела ей под носом, определяя, не пахнет ли ядом. После этого попробовала совсем немного на язык, определяя, нет ли ничего подозрительного во вкусе, и лишь тогда сделала глоток, кивнула и, протянув колбу обратно, произнесла. — Благодарю. Надо будет научиться варить такое же. Полезная вещь. Я могу идти? Не хотелось бы опаздывать на превращения, говорят, профессор Медная жуть какая педантка.

— Правду говорят, — усмехнулся я. — Идите.

Ратори.

Урок колдовства разума оказался куда более продуктивным, чем я ожидала. Во-первых, я успела отмести несколько из намеченных вчера расчётов, так как нужного результата они не давали. По крайней мере, насколько я поняла, нужно будет потом уточнить у дяди, всё-таки он в колдовстве разбирается. А во-вторых, я теперь знала, чем же меня так настораживает Волков. Это было хорошо, потому что можно было прекратить мучиться лишними подозрениями, оставив только одно.

Казалось бы, мне сейчас нужно сосредоточиться на учёбе, а не на чужих тайнах, но раз уж Велес в первый же день задал мне одну загадку, то почему бы не приняться за ещё одну? Потом, когда обживусь. Да, я слишком люблю загадки, особенно когда их подбрасывает жизнь, когда не вижу, чтобы их разгадка грозила мне чем-то плохим. Я просто не могу удержаться! Однако конкретно на данный момент есть задачи и проблемы поважнее. Например, окончательная безопасность Барашка. Ну и грядущий урок у Златославы.

Вчера вечером дед мне в качестве бонуса, по секрету — ибо не положено — дал личные дела всех преподавателей. На вопрос о том, с чего бы такая щедрость, ответил: «Ты мне меня в этом возрасте напомнила. Я вот также прежнему библиотекарю глаза мозолил». И в них я нашла для себя уйму любопытного, например их биографии. Поразительно мало, скучно и обыденно было только у Волкова, но теперь я понимала, почему. И как-то так вышло, что среди них почти не было ни одного, у кого была бы лёгкая и не трагичная судьба.

Например, Елена Бессмертная, она же Елена Прекрасная, была вынуждена вопреки сказкам — это про неё, оказывается, а не про Василису Прекрасную писалась сказка о царевне лягушке, но адхама всё по классике перепутали — убить своего возлюбленного, Ивана. Тот чуть не сломал иглу с жизнью Кощея, что не только убило бы её отца, но и уничтожило бы Навь, и никакие разумные доводы этот горе-царевич не слушал. Пришлось вступать в бой.

Романова, которую, оказывается, в царские времена, пока она училась колдовству, подменял двойник, а в каникулы её как царскую особу отпускали домой, чтобы царевна училась тому, что должна уметь царская особа, в лето революции, о начале которой не знала, была вынуждена по придуманным Велесом, чтобы её уберечь, причинам задержаться в Колдовороте. Итог: она осталась единственной, кто выжил из семьи. От той трагедии она так до конца и не оправилась.

Яга была взращена лесом, так как её мать, дочь одного из Волхвов, забеременела от того, кого любила, а не от того, кого выбрал ей отец, и оказалась этому любимому не нужна. Волхв прогнал дочь из дома, ещё не зная, что она носит дитя, она укрылась в одном из Заповедных лесов и скончалась в родах. Итог: избушка на курьих ножках, лешие и кикиморы вместо семьи и друзей. Там её потом и нашёл Велес, когда она провела первого царевича из Яви не в Навь, как принято считать, а в Славь, сама того не осознав, и этим выдала своё существование.

И ещё много грустных историй, но у Златославы, на мой взгляд, была одна из самых трагичных, подлых и отвратных. В своё время она была дочерью какого-то там князя, который славился тиранией и отвратительным характером. О своём колдовском даре норовистая и гордая княжна даже не знала. И вот однажды сосватал этот князь свою старшую дочь из выгоды за старика из какого-то там знатного рода. Тринадцатилетняя девушка с таким мириться не стала и сбежала. Сбежала в горы. Какое-то время она там жила, уже постигая свою проснувшуюся силу, но потом её нашёл один из посыльных князя, который оскорбился таким поступком «опозорившей его на весь мир» дочери. У него был приказ убить, у Златославы — желание жить. Но она не заметила его вовремя. Стрела в спину, дошедшая до сердца, горе духов гор, которые успели привязаться к девушке, и вот Златослава воскресает их волею уже не совсем человеком и даже не совсем колдуньей — Хозяйкой гор. О том, что она Ветвь, она узнала уже позднее, когда её, как и Ягу, нашёл Велес.

Не удивительно, что с такой историей у неё образовались основательные проблемы с доверием, правда? Ну вот и я о том же. Но к чему я это всё? Златославу мне, конечно, было в определённой степени жаль, и я её очень понимала, так как с предательством родителей была знакома не понаслышке, однако это не отменяло того, что как преподаватель она была прямо-таки до безобразия дотошна, и опаздывать к ней не стоило. Даже на минуту. А из-за того, что Волков меня задержал, у нас с Ядде появился шанс допустить подобную оплошность. Хорошо хоть Барашек, которая, как выяснилось, жила до начала учёбы попеременно год здесь, год в кочующем таборе отца, который водила колдунья, знала этот дворец уже наизусть. В том числе и потайные ходы, которые позволяли срезать путь.

— Главное не забывать, где какая ловушка, — улыбалась она, ведя меня по ним. — Они были установлены здесь ещё в годы Второй Мировой, в которой и колдуны между прочим принимали участие тоже. Колдоворот тогда чуть окончательно не превратился в один из основных военных штабов. А с тех пор руки ни у кого так и не дошли эти ловушки убрать. В конце концов, предполагается, что адепты об этих ходах даже и не знают, а я свои знания о них не распространяю. Ещё, глядишь, замуруют, будет печально. Мне просто в детстве шило в одном месте всё покоя не давало, и когда ко мне в руки попал старый план Колдоворота… В общем, сама понимаешь.

«Тебе оно и сейчас, похоже, успокоиться мешает,» — мысленно фыркнула я на это, но вслух ничего не сказала, лишь кивнула и понадеялась, что расположение ловушек Ядде помнит достаточно хорошо.

В аудиторию мы влетели за минуту до звонка.

— Ещё чуть-чуть и была бы отработка, — отметила профессор Медная, окинув ничего кроме арктического равнодушия не отражающим взглядом слегка запыхавшихся нас с Барашком. — Проходите быстрее, вот-вот колокол прозвонит.

Нам дважды повторять не пришлось.

Я, честно говоря, ожидала, что первый урок будет вводным, как и у Волкова, но как же сильно я ошибалась! Я уже поняла, что в Колдовороте, как и в принципе на колдовской стороне России, живут исключительно по принципу «кто сдох, тот лох», но чтоб настолько…

— Технику безопасности вы должны были изучить сами, кто не догадался — сам виноват, два за сообразительность, — заявили нам с самого начала. — Вступительных речей говорить не буду, и так уже знаете, где и почему оказались и чего от вас ждут. Кто не знает — опять же, сам виноват. Этот год будет посвящён превращению своего тела в разные формы живых и не живых объектов. Скорее всего, многие из вас слышали, что это самый сложный тип превращений, но это миф, в который верят только за границей. Превратить во что-то себя проще всего, так как ваше тело подчиняется вам, вашему сознанию и вашей силе, причём всегда, не только когда вы колдуете над ним. Законы, по которым оно работает, изменить колдовством проще, чем превратить во что-то сторонний объект, который подчиняется своим законам, не зависящим от вашего сознания до того момента, пока вы не применяете колдовскую силу. Ну и да, для превращений во что-то себя вам не потребуется навыка мгновенно производить в голове каких-либо математических, физических и химических расчетов, которые для изменения параметров каждого вида сторонней материи разные. Так что если кому-то из вас мои занятия покажутся сложными уже сегодня или же на протяжении этого года, то у меня для вас плохие новости. Признаю, мой предмет действительно как считается, так и является одним из самых сложных искусств в колдовстве, но если вы не овладеете им, как и любым из других колдовских искусств, считаться полноценным колдуном вы не сможете. И так, начнём. Первое что мы изучим, это превращение в своё тотемное животное, так как из превращений самого себя во что-либо оно самое лёгкое, ведь ваш дух объекту превращения в какой-то степени соответствует. Ну и заодно узнаете, какое ваше тотемное животное раньше, чем будете проходить это на колдовстве природы. Думаю, это всем будет интересно.

И за всю эту речь ни одного отступления от ровной официальной интонации! Дальше нам объяснили, что нужно сделать, чтобы превратиться и… начались страдания, да. Это было очень, очень, очень сложно! И мне очень, очень, очень понравилось! Потому что на самом деле мне редко что даётся с таким трудом — когда ты гений, жизнь бывает слегка скучной. К концу урока превратиться смогли только двадцать человек. Из ста двадцати. Ещё десять смогли превратиться частично, что относительно основной массы тех, кто не смог вообще ничего, тоже было успехом.

Среди двадцатки отличившихся были и мы с Ядде. Что примечательно и забавно, тотемным животным Барашка оказалась красная лисица. А моим змея, да… Если точнее, то королевская кобра. Вот своему облику я даже почти не удивилась, если честно. Действительно ведь та ещё змея по натуре, ничего не скажешь.

Обратно превратиться было сложнее, я сама в этом обличии чуть не застряла. Барашек ещё долго шутила на счёт того, кто оказался моим тотемным животным. Ну да, тут грех не пошутить. По сравнению с превращениями остальные уроки прошли спокойно, но не сказать, чтобы легко. На зельях, которые шли после превращений, работа была парная и мы с Барашком, в пару с которой меня Яга ожидаемо поставила, чуть не взорвали котёл. Варили, кстати, зелье от мигрени.

— Вообще по программе должны варить другое, но с местным темпом учёбы мигрень заработают многие из вас на годы вперёд, за это я ручаюсь. Так что пригодится примерно так же, как несколько зелий от простуды, — сказала про это Яга, объявляя тему.

О других уроках сказать особо нечего, так как ничего примечательного кроме интересных — да, мне здесь всё интересно, так как колдовство со всеми его искусствами для меня совершенно новая стезя — тем не было.

А вот после уроков… Расписание наших с Волковым сеансов появилось у меня на тумбочке ещё с утра — за что ему отдельное спасибо, успела морально настроиться. И были эти сеансы каждый день в семь вечера после уроков. Причиной этого могли быть два варианта: либо у Волкова мало пациентов, то ли я настолько в приоритете, что на меня готовы тратить время каждый день включая выходные и исключая праздники. Хотелось бы, чтобы первое, но вероятнее всё же второе.

Несколько часов, разделявших уроки и персональную пытку, были даны мне очевидно для того, чтобы успела помедитировать или сделать ещё что-нибудь для того, чтобы не сорваться и не послать Волкова в его кабинете. Я выбрала медитацию. Как только мы с Ядде пересекли порог комнаты, как я взмахнула рукой и ровным тоном произнесла:

— Если тебя не затруднит, можешь, пожалуйста, с шести и до семи вечера мне ничего не говорить? Я сделаю домашнее задание и буду медитировать.

— Зачем? — удивилась Барашек.

— Затем, что мне и сегодня, и каждый день в принципе предстоит открывать душу совершенно постороннему человеку, — в моём голосе всё же прорезалось раздражение, но не на сестру, а на ситуацию. — Мне нужно правильно настроиться, чтобы в нужный момент не послать Волкова с его вопросами самое мягкое — лесом.

— А-а-а, — протянула Ядде понимающе. — Если для тебя это настолько затруднительно, может, откажешься от лечения? Маска и перчатки же помогают.

— Во-первых, сейчас в приоритете не мои чувства, а твоя безопасность, гарантии которой значительно повысятся, если мой энергетический контур станет невыносим для чужих глаз, — равнодушно отрезала я, бросая сумку на кровать, садясь рядом и начиная сосредоточенно искать тетрадь, в которую записывала домашнее задание. — Исцелиться от проблемы, мешающей жить — не велика цена за безопасную жизнь той, чья смерть может окончательно расстроить мой рассудок. А во-вторых, у меня приказ Велеса, как и у Волкова. И я могла бы его проигнорировать и просто отмалчиваться на все вопросы профессора, но в сочетании с первым, более веским фактором, этот приказ всё же имеет больший вес. Ещё глупые предложения поступят?

— Я не глупая, — обиделась Барашек, но, как мы уже знаем, долго её обиды, как правило, не длятся.

— Ты — нет, — абсолютно спокойно согласилась я. — Хоть сначала и может показаться, что всё же да. А вот твоё предложение — да. Я умею расставлять приоритеты, Барашек. Моё нежелание проходить лечение — чистой воды каприз, не более. А своим капризам я потакаю только в тех случаях, когда подобное не грозит неоправданными для этого последствиями. На этом тему предлагаю закончить. Просто час помолчишь, хорошо?

Барашек задумчиво кивнула, смотря на меня как-то странно, словно впервые увидела и увиденное повергло её в задумчивость.

***

В кабинет к Волкову я шла почти спокойная и уравновешенная, готовая к двум часам моральной пытки с благой целью. Медитация помогала воспринимать это как очередную изматывающую тренировку, после которой становишься на шаг ближе к цели, не только на уровне разума, но и на уровне чувств. Да, не хочется. Да, всё внутри противится. Но надо, а значит придётся.

— Кто? — раздалось из-за двери, в ответ на три коротких чётких стука.

— Жертва дурной наследственности и божественных замыслов, — не удержалась я от мрачной шутки.

— Заходи, Ратори, — в голосе Волкова я уловила сдержанный смех.

«Заходи, а не заходите,» — отметила про себя я, привычная обращать внимание на подобные, казалось бы, «мелочи».

Стоило открыть дверь кабинета, как на меня пахнуло смесью запахов разных трав и лесной хвои. Здесь было на удивление уютно. Поправочка: было бы на удивление уютно, если бы Волков не напрягал меня одним лишь своим существованием, а впереди не маячили два часа экзекуции. Полумрак, обилие тёмного дерева, треск огня в камине…

Беглый взгляд, которым я скользнула по кабинету, дал понять, что Волков во-первых, очень основательно подстраивает пространство под себя, а во-вторых приверженец скорее лёгкого художественного беспорядка, как я, нежели привычки держать всё строго на своих местах. Книги в стеллаже в дальнем правом углу местами стояли, местами лежали друг на друге, где-то покосились. Полочка над камином за спиной Волкова была завалена всяким милым хламом по типу статуэток и прочего в этом роде. На старинном сундуке под витражным окном лежала какая-то одежда, но не в таком количестве, чтобы создавать ощущение бардака. Стол старинного деревянного гарнитура с искусной резьбой был не особо прибран: на нём одновременно лежала доска с каким-то недорезанным корешком, пучок трав, и тут же турка для варки кофе и пара кружочков апельсина.

Пожалуй, абсолютный порядок царил только в шкафчиках этого гарнитура, и то скорее потому, что перепутать травы и зелья опасно. На рабочем же столе, за которым и сидел лицом ко входу Волков, вовсе свободным от бумаг, свитков, тетрадей, чернильниц, перьев, конвертов и прочего был только небольшой участок непосредственно перед ним.

— Всё-таки пришла, — улыбнулись мне. — Не против, если вне официальной обстановки перейдём на «ты»?

— Сеанс у психолога — куда уж официальнее? — хмыкнула я, садясь в гостевое кресло перед ним. — Но в чём-то вы правы. Между нами уже есть одна тайна, ваша, сегодня добавится несколько моих. Этого, я думаю, достаточно, чтобы вы могли обращаться ко мне на «ты».

— Хотя бы так, — кивнул Волков и, отложив то, что писал до этого, откинулся на спинку своего кресла, сцепляя руки в замок передо мной. От его спокойного, не утратившего своей извечной доброты, но ставшего изучающим взгляда стало ещё сильнее не по себе, но я не подала вида. — Как тебе в Колдовороте?

— Я ещё не определилась, — я слегка склонила голову на бок по старой привычке — никак не могла отучить себя делать так, когда раздумываю над ответом. Дядя в шутку называл это «вороньими» «птичьими» повадками. — С одной стороны колдовство оказалось куда сложнее тех наук, что мне приходилось изучать до этого. Превращаться в кобру это что-то совершенно иного уровня, нежели превращать несколько формул в той же физике в одну или наоборот. С другой стороны, так куда интереснее. Моему мозгу давно уже было недостаточно прежней нагрузки. С одной стороны здесь даже опаснее, чем в моей прежней жизни. Одно дело — наёмник с пистолетом, другое — дух, который хочет поглотить тебя. Опять же таки разные уровни. С другой стороны здесь я куда как более уместна, нежели там, где жила прежде. Даже несмотря на то, какая ответственность легла на мои плечи и на то, что все стремятся увидеть во мне ту, кем я не являюсь. В общем, пока что я не спешу составлять однозначное мнение. Нужно пожить здесь подольше, чтобы говорить более уверенно.

— Какой… подробный ответ, — хмыкнул Волков. — Кажется, ещё недавно ты была настроена против того, чтобы отвечать на мои вопросы хоть как-то.

— Была, — кивнула я. — Но обстоятельства изменились.

— Расскажешь? — поинтересовался профессор.

— Расскажу, — пожала плечами я, ибо почему бы и нет? — А лучше даже наглядно покажу. В день после Велесовой ночи мне не спалось, и я решила провести его в библиотеке. Целью моих изысканий было найти или придумать способ скрыть или замаскировать свой энергетический контур, чтобы никто и никогда кроме тех, кто уже знает, больше не узнал о нашей с Ядде губительной связи. Несколько часов поисков, наброски расчётов и собственная гениальность особой пользы не принесли. Неизменяемость энергетического контура осталась постулатом, который мне пока что не удалось опровергнуть. Не скажу, что я с этим смирилась и заброшу попытки, но пока так. Однако способ защитить наш секрет всё же есть. Взгляните на мой энергетический контур.

Волков слегка удивился, но, судя по тому, как в следующую секунду сощурился, послушался. Я его понимала. Такая резкая перемена решений для меня не свойственна, когда в этом нет необходимости, и он, изучавший меня и в нашу первую встречу, и в Велесову ночь, и сегодня на уроке, наивно думая, что не замечен, не может этого не понимать. Естественно ему стало интересно, что же изменило моё поведение.

Я удовлетворённо кивнула, когда он перестал щуриться, закончив смотреть на мой энергоконтур, и пояснила:

— Уже сейчас смотреть сложно. А если я смогу снять перчатки и маску, то станет вовсе ослеплять. И наш с Барашком секрет окажется достаточно хорошо защищён.

— С Барашком? — позабавлено хмыкнув, переспросил Волков и весело сверкнул глазами.

— Ну вы же видели сестру, — фыркнула я тоже слегка забавляясь. — Маленькая, кудрявая, упрямая как десять меня, и когда стоит на месте, то перекатывается с носка на пятку так, что как будто подпрыгивает. Чем не Барашек? Сложно не оговориться.

— Действительно, — в улыбке Волкова появилось что-то новое, словно он был доволен тем, как я отзывалась о Барашке.

На миг задумавшись, с чего бы это, я запнулась о странное осознание. Я назвала Ядде сестрой. Вслух. Даже не задумываясь. Как-то слишком быстро я её… принимаю. А ведь нельзя! Она не должна становиться мне близкой! Это для неё же самой опасно! И уж тем более нельзя показывать так явно своё отношение к ней посторонним, даже Волкову. Тем более Волкову. Видимо, приняв решение честно отвечать на его вопросы, как бы это ни было неприятно, я невольно и опрометчиво ослабила контроль над тем, что и как говорю. Больше такого повториться не должно.

— Значит, ради её безопасности ты готова даже довериться мне? — тем временем вернулся к теме профессор.

Я чуть развела руками и почти повторила то, что уже говорила Ядде, но при этом подробно раскладывая ход своих рассуждений, чтобы он меня лучше понял:

— Чтобы снять маску и перчатки, мне необходимо обрести контроль. Единственный, кто может мне с этим на данный момент помочь, сейчас сидит передо мной. Моё нежелание лечиться — не более, чем каприз. Признаю, я во многом избалована и на самом деле являюсь взбалмошной, сумасбродной, местами чрезмерно гордой, где-то даже заносчивой и капризной особой. Всё это не удивительно для той, кто росла среди роскоши и золотой молодёжи. Ещё менее удивительно это для той, кто при этом всю жизнь слышала о себе от других, что она гений. Что она красавица, что её пение подобно ангельскому, что она вундеркинд, что она восхитительна и прочее. Однако при всём этом я действительно невероятно умна и приоритеты расставлять умею. На одной чаше весов мой каприз, на другой — жизнь другого человека. Больше того, жизнь человека, чья смерть с высокой вероятностью окончательно подточит мой и без того основательно расшатанный рассудок. Выбор очевиден, не правда ли?

— Действительно, — кивнул Волков и прокашлялся. — Ты удивительно чётко оцениваешь себя.

Хм, ну да. У него была возможность наблюдать некоторые из упомянутых мной качеств. Например, сегодня на обеде, где я была слишком избирательна в блюдах при том уровне нагрузки, который взваливался на нас, пусть и была голодна.

Нормальные люди в таких условиях довольствуются даже средним уровнем еды — а здесь он был куда выше — и не особо перебирают, какое блюдо они любят, какое не любят. Колдовство оказалось весьма истощающим занятием, так как энергии тратилось много. Нормальный адекватный человек в таком состоянии съест, допустим, рис, даже если до этого он ему не нравился. Максимум, при наличии разнообразия блюд, которое у нас имело место быть, он выберет то, что нравится ему больше всего из предложенного.

Я же была сильно привередлива и в этом плане. Для меня нормально отказаться есть что-либо даже без веских причин, просто потому что «не хочу», или потому что мне не слишком нравится какая-то конкретная специя. Если бы на столе не оказалось ничего, что я хочу или же хотя бы люблю, я бы вполне могла дождаться ужина, так как ещё не дошла до той стадии голода, когда могла бы съесть что угодно просто из биологической необходимости. Так что да, я избалованна, и моё отношение к еде это достаточно хорошо демонстрирует.

То, что я не кланялась Перуну и явно демонстрировала недовольство обществом целого бога, который просто не понравился мне как личность, точно сказало Волкову о весьма не малой для смертного существа гордости. Профессор с его умом и наблюдательностью не мог этого не отметить. Учитывая то, как среди колдунов принято относиться к богам, он вполне вероятно мог предположить и то, что гордость эта может быть с уклоном в заносчивость, которая у меня действительно порой имеет место быть. Но пока к ней в комплекте не идёт снобизм «золотой деточки» меня это качество, проявляющееся не слишком часто, не смущает.

Взбалмошность и сумасбродность, которые я честно стараюсь в себе контролировать и показывать только тогда, когда можно и уместно, я при нём пока не демонстрировала. Однако учитывая мои качества, перечисленные выше, предположение — именно предположение, не вывод — о наличии во мне и этого, тоже можно сделать.

Так что не удивительно, что Волков со мной согласен. Немного удивляет другое — то, что он это согласие не стал скрывать.

— А вы удивительно честны, — кивнула я в ответ. — Многие на вашем месте стали бы заверять меня, что я вовсе не избалованная капризная сука, коей и намерена остаться, так как меня в этом плане всё устраивает, а просто человек со сложной судьбой и от того сложным характером.

— Ты и то, и другое одновременно, — уголок рта Волкова дёрнулся в мимолётной иронии. — Последствия твоей сложной судьбы нам и предстоит разгребать. Но вот что касается твоей избалованности и так далее… Ты права, характеризуя себя так, но вот что странно… Будучи гордой и даже кое-где заносчивой, возможно, пока не наблюдал, ты совершенно не проявляешь свойственного таким как ты высокомерия, которое, как правило, тоже характерная черта тебе подобным. Ты явно относишься к жизни как её хозяйка, даже отсутствие выбора для тебя непривычно и удивляет, но при этом я не заметил, чтобы к окружающим ты относилась так, словно они не достойны того же. Скорее даже наоборот. Что тебя сберегло?

— На ряду с всячески возвышающим меня обществом у меня много лет подряд был дядя, который был для меня куда большим авторитетом, — я чуть повела плечами. — Он тоже признавал за мной всё, что отмечало во мне общество. Но он никогда не возвышал меня за счёт всех этих качеств. Мне всегда есть, куда расти — так он говорил. Все вокруг не хуже меня просто потому, что я родилась баловнем судьбы. Лишь некоторые, и то как правило по другим параметрам. Тоже его слова. И правдивость его слов я признаю, потому что это логично и разумно. Не могу не признать. Больше того, к живущим здесь с моей стороны относиться высокомерно было бы вдвойне глупо. Местные в большинстве своём превосходят меня как минимум по двум параметрам: они могут контролировать себя и свою силу, они знают куда больше о жизни на колдовской стороне России, чем я, так как росли здесь, в то время как мне приходится изучать всё с нуля. Это не делает их выше меня, но всё же. Дядино обучение помогло не стать чем-то подобным Павлу. Кстати, какое наказание он понёс, вы не знаете?

— Им занимался лично Велес, — пожал плечами Волков. — Так что, думаю, ему пришлось ой как не сладко. Академик очень разозлился, когда я доложил ему о случившемся.

— Прекрасно, — по моим губам мельком скользнула довольная улыбка. Всё больше и больше мне нравится наш академик как глава всего этого дурдома, надо же. — Надеюсь, ему будет достаточно этого и мне не придётся ещё раз добавлять от себя.

Я уже знала, почему ни учителя, ни сам Велес до этого не вмешивались в их с Павлом отношения. Потому что до наблюдаемого мной случая всё не выходило за рамки самого обычного соперничества с периодическими публичными перебранками. То есть всё было в пределах того, с чем два относительно взрослых совершеннолетних колдуна должны уметь справиться сами. Чай не маленькие дети, которых ещё нужно только учить коммуникации друг с другом. А то, что видела я в первое утро по прибытие, вероятно было срывом психанувшего Павла, которому надоело вечно проигрывать моей маленькой язве.

— Я тоже надеюсь на это, — кивнул Волков. — И, несомненно, радует, что ты в отличие от него не поддалась губительному влиянию тех слоёв общества, в которых вы росли, в столь полной мере. И так, вернёмся к основному. Значит, как я понял, ты не собираешься сопротивляться моим попыткам тебе помочь потому, что появилось что-то, что в твоих глазах и при применении банальной логики перевешивает то, что ты считаешь одним из своих капризов?

— Именно, — кивнула я. — Но не думайте, что я стану доверять вам просто так. Я хочу, чтобы вы принесли колдовскую клятву, что сказанное мной на наших сеансах о себе от вас не узнает больше никто. Включая Велеса, если что. Я специально поинтересовалась, в книгах сказано, что целители разума дают такую клятву организации, в которой работают, и клиенту, если он того желает. Мне одной лишь клятвы руководству не достаточно. Не уверенна, что там не было оговорки от Велеса стиля «рассказывать нельзя никому, кроме меня» или что-то из этой степи.

— Вижу, ты уже успела кое-что понять о нашем академике, — понимающе усмехнулся профессор.

— Он очень любит оставлять себе разного рода лазейки, в том числе и в клятвах, — не стала отпираться я. — Но учитывая, что в числе всего прочего он бог разума и хитрости, это естественно. Я и сама люблю подобное проворачивать, чего уж греха таить?

— Что ж, хорошо, — кивнул Волков и, абсолютно спокойно глядя мне в глаза, произнёс нужную мне формулировку.

Отлично. Теперь излишняя болтливость будет стоить ему колдовской силы. Так будет немного спокойнее.

— Благодарю, — кивнула я тем тоном, которым обычно благодарят за услугу, необходимость в которой очень нежеланна, но всё же имеется.

— Если ты действительно намерена вылечиться, то тебе стоит перестать относиться к происходящему как к поединку, — вдруг мягко произнёс Волков, являя «чудеса» проницательности, и в его всепонимающем взгляде тенью скользнуло сочувствие. — Я не соперник на поле боя и тем более не враг. Можешь перестать просчитывать каждое слово и просто вести себя естественно.

— Для меня естественно просчитывать каждое своё слово, — хмыкнула с лёгким налётом иронии я. — А перестать относиться к нашим встречам как к поединкам я, увы, вряд ли смогу. Это не в моих привычках. Больше того, в моей голове хранится слишком много и своих, и чужих тайн, достаточное количество которых нельзя выдать ни в коем случае и ни для каких целей, так что не просчитывать всё произносимое мне и нельзя. Но от этого есть и польза. Я, конечно же, буду взвешивать всё, что собираюсь сказать, но в силу принятого мной решения целью будет не обмануть или запутать вас, а сделать так, чтобы вы достаточно хорошо всё поняли.

— Ясно, — тяжело вздохнул Волков. — Над доверием, несмотря на принесённую мною клятву, предстоит ещё долгая работа.

— Ну вы же не думали, что будет легко, — поддела я его, мимолётно улыбнувшись.

— Не думал, — улыбнулись мне в ответ. — В таком случае, раз уж основные моменты касательно твоего поведения на сеансах мы выяснили, перейдём к делу. Первые сеансы, пока не знаю, в каком количестве, будут без применения колдовства с моей стороны. Чтобы вылечить какую-то травму колдовством нужно досконально знать, в чём она заключается и почему она стала травмой. Учитывая, сколько у тебя их, можно сказать, что вероятно мне придётся узнать тебя и твою жизнь от и до прежде, чем начать непосредственное лечение. Боюсь представить, сколько на это уйдёт времени, но цель оправдывает затраченные усилия, — на этих словах я, не удержавшись, мысленно хмыкнула «ну конечно, судьба целого мира от моего психологического здравия зависит». — Начнём с самого, пожалуй, очевидного… Что из того, что случалось в твоей жизни, по твоему мнению оставило тебе самую большую травму?

Я знала правильный ответ, и знала, что его всё равно придётся произнести, но с губ защитной реакцией сама собой сорвалась шутка:

— Достоевский.

— Что? — не понял Волков.

— Достоевский, — повторила я, смакуя его реакцию, и всё же пояснила. — В семь лет я из интереса прочитала «Преступление и наказание» Фёдора Михайловича. Далеко не детское чтиво, скажу я вам. Это было ошибкой. Ещё большей ошибкой стало на этом не остановиться и прочитать после этого ещё несколько его работ, включая такие как «Идиот» и «Братья Карамазовы». Произведения, несомненно, великие, Достоевский гениален, но по сравнению с этим всё, что было в моей жизни после — так, лёгкая разминка для психики.

Волков сдавленно фыркнул, не слишком успешно пытаясь скрыть смех.

— Не, сюда определённо стоило придти уже ради этого, — задумчиво произнесла я, окидывая его оценивающим взглядом.

— Ради чего? — удивился Волков.

— Вы единственный, кому смешон мой юмор, — объяснила я со всё столь же задумчиво-отстранённым видом. — Иронично, что при этом вы мой психотерапевт, — и с наигранной заботой добавила. — Слушайте, может вам самому полечиться?

Тут до профессора дошло, что я просто стебусь. Мы посмотрели друг другу в глаза и, не выдержав, всё же прыснули в кулаки. Что ж, ладно, хоть что-то от всего этого хорошее — я нашла человека с моим чувством юмора.

— Так, ладно, а если серьёзно? — всё же сумев подавить приступ смеха, вернулся к теме Волков.

— А если серьёзно… — веселье схлынуло волной, и я тяжело вздохнула. Челюсти свело, мешая сказать то, что я не произносила вслух с шести лет. Не говорила даже дяде, что это ранило меня. Никому. Совсем. Переборов себя, я процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос звучал хотя бы относительно спокойно, пусть и тихо. — А если серьёзно, то мои так называемые родители. Трусливые ничтожества, испугавшиеся собственной шестилетней дочери. Полагаю, что краткий пересказ этой истории вы уже знаете от дяди?

Взгляд Волкова на долю секунды вильнул в сторону. Совсем незаметно для нормального человека, но до нормальности мне так же далеко, как Барашку до царевны, так что это сразу выдало верность моих догадок.

— Можете не отговариваться и не оправдывать дядю, — холодно хмыкнула я, догадываясь также и о том, что последует дальше. — Я прекрасно знаю, что дядя умеет расставлять приоритеты также хорошо, как и я, если не лучше. Он несомненно любит меня и уважает мои личные границы, и я уверена, что он не сказал ничего кроме описания некоторых основных ситуаций в общих чертах. Но в нашем случае речь идёт не просто о том, чтобы его любимая племянница была психически здорова, а о гарантиях существования четырёх измерений. Так что я не осуждаю ни вас, как расспрашивавшего, ни его, как рассказывающего. И с вашей, и с его стороны это было благоразумно.

Во взгляде профессора лёгкое удивление смешалось с явным уважением, что заставило его поинтересоваться:

— Каким образом избалованность и эгоистичность сочетаются в тебе с умением абсолютно плевать на свои чувства, когда ты видишь в этом необходимость? — взгляд Волкова стал несколько озадаченным.

— Знаете… — я чуть поджала губы, думая, как бы понятнее объяснить. — Когда выбираешься из плена, как правило нужно освободить руки. Речь идёт о том, чтобы выжить, так что на то, что верёвка сдирает нежную кожу запястий, в такие моменты внимание обращать глупо. Тут та же ситуация, только не с плотью, а с чувствами. И жизнь нужно сохранить не мою, а чужую. Куда более светлую и достойную жизнь, нежели та, которую живу я. Мне, несомненно, неприятно то, что дядя рассказывал вам обо мне. Мне также неприятно отвечать на ваши вопросы. Но я знаю, как расставил ценности дядя, и понимаю, что в его глазах это было верным решением. Больше того, если отбросить мой эгоизм, руководствуясь которым я до этого не намеревалась лечиться, и посмотреть строго разумно, приоритеты дяди куда вернее. Я расставила ценности иначе, но и они привели к тому, что мне нужно снять артефакты. Так что моя неприязнь ко всему происходящему… Это как ободранные верёвкой руки. Поэтому я не считаю свои чувства чем-то достаточно важным, чтобы обвинить дядю или вас во вполне логичном поступке.

Волков посмотрел на меня долгим взглядом, словно раздумывал, что я такое и что с этим делать. Я такой реакции понять не могла. Да, я читала много книг по психологии — большую часть из которых была вынуждена отбросить как сущий бред — и, согласно почти всем из них мои рассуждения от нормальности достаточно далеки, но…

Он-то должен понимать! Сама не знаю, с какой стати, но я отчего-то почти болезненно верила, что именно этот человек, сидевший передо мной, совершенно точно должен меня понимать! Этой вере не было логичного объяснения, и в этот момент она стала открытием для меня самой, но эта вера была, и этот взгляд, настолько несовместимый с этой глупой верой, заставил на миг испытать что-то вроде отчаяния. Казалось, будто если и он меня не в состоянии понять, то никто не поймёт. Брови Волкова, увидевшего отражение этого чувства, совершенно неуместного сейчас, на моей ауре — единственное, чем я себя выдала — удивлённо взлетели вверх.

Тряхнув головой, я тут же подавила в себе все ненужные и абсурдные чувства, и ровно сказала:

— Не обращайте внимания. Я просто вновь придумала себе то, чего нет. Со мной такое бывает, но я давно умею возвращать себя с небес на землю.

— Что именно ты… как ты сказала, придумала? — почему-то вкрадчиво и очень мягко поинтересовался Волков.

Я, не удержавшись, поморщилась и уточнила:

— Мне обязательно отвечать на этот вопрос?

— Полагаю, что да, — кивнул Волков, не меняя интонаций. — Потому что отчаяние, которое я сейчас на несколько мгновений увидел, не было тебе свойственно даже тогда, когда ты чуть не сорвалась на Посвящении. Так что мне определённо стоит знать, какие мысли могут вызвать его в тебе.

— О, совершенная глупость, — я качнула головой, чувствуя раздражение и досаду на саму себя. — Сама не знаю, как так получилось, но во мне на несколько минут внезапно обнаружилась святая вера в то, что уж вы-то сможете меня понять. И ваш взгляд с этой верой был слишком уж несовместим. Не обращайте внимания, я и сама знаю, что это полнейший бред. Ту кашу из абсолютнейшего эгоизма, каким-то образом смешавшегося с нездоровой жертвенностью, и прочих крайностей, которых в одном и том же человеке в столь гипертрофированном виде быть не должно, вы не обязаны понимать.

Во взгляде Волкова вновь затеплилось сочувствие, заставившее почувствовать себя ещё паршивее.

— Тебя что, никогда не понимали? — задал он почему-то неожиданный, хотя и абсолютно логичный вопрос.

— Не то чтобы прямо никогда, — небрежно пожала плечами я, глядя на огонь, пляшущий в камине, поверх его плеча. — Когда я говорила о науке, музыке или ещё чём-то таком, люди с достаточным уровнем знаний и интеллекта меня понять могли. Но когда я говорю о своих взглядах на жизнь, как, например, только что излагала вам схему, в которой мои собственные чувства, чувства закоренелой эгоцентристки, оказываются в самом низу по шкале важности, словно мне на себя плевать, меня, как правило, не понимают. Это естественно, профессор. У меня, несомненно, гениальные мозги, но они давно уже набекрень, я это знаю. От того, чтобы стать окончательным психом, меня отделяет лишь то, что я понимаю свои проблемы, верно?

Волков, к моему давнему прискорбию, но совершенно ожидаемо, кивнул, не сообщив мне этим ничего нового. Я кивнула в ответ и продолжила:

— Вот и я о том же. А психов очень редко кто понимает.

— Не думала, что это у остальных в твоём прежнем окружении мозги, как ты выразилась, набекрень?

— Ну конечно же думала, — криво усмехнулась я, не скрывая высокомерной иронии. — Больше того, я знала, что крыша там поехала почти у всех и местами безнадёжно. Только вот у них она поехала в сторону денег и власти, а у меня в неизвестном даже мне направлении.

— Ясно, — кивнул Волков. — Но на счёт того, что я тебя не понимаю… Не знаю, как ты интерпретировала мой взгляд, но ты не совсем права. Я тебя понимаю, просто, возможно, не совсем правильно. Или же неправильно понимаешь себя ты, что тоже случается и нередко. В конце концов, мы здесь и собрались для того, чтобы разобраться. Возвращаясь к теме твоих родителей. Ты вполне правильно осознаёшь, что именно их предательство ранило тебя сильнее всего. Огромная травма, гнилью расползающаяся по твоей ауре в районе сердца, вспыхнула, когда ты заговорила о них. Но как ты думаешь, почему их поступок не просто стал травмой, а продолжает причинять ничуть не менее сильную боль до сих пор? Я хочу понять, на чём основывалась твоя с ними связь. Сильно сомневаюсь, что это были здоровые отношения родителей и дочери.

— Вы правы в своих сомнениях, — тихо ответила я, всё также смотря в огонь, словно бы он своим видом мог выжечь мои чувства и оставить ту пустоту, о которой я мечтала с шести лет. Когда не чувствуешь ничего, нет и боли. «Гнилью расползающаяся…». Да, так я себя и чувствовала. Словно с шести лет гнию изнутри, сломленная и превращённая в нечто отвратительное и совершенно иное предательством самых родных людей. — Скажите, вы когда-нибудь наблюдали за куклами?

— Допустим, — кивнул Волков.

— Тогда вы, возможно, поймёте, о чём я говорю, — мой голос был всё также тих и спокоен, как и вид в целом, но в душе вновь пылала боль, пробуждённая вопросами Волкова и решившая о себе напомнить. — Куклы всегда красивы, всегда улыбаются, никогда не жалуются, что бы с ними ни делали, всегда делают то, что от них хотят те, кто ими управляет, всегда оправдывают ожидания, и даже если их уродуют, они всё также не произносят ни слова.

Я прикрыла глаза, стараясь заставить себя говорить дальше. Больше на моём лице не дрогнуло ни мускула, но, думается мне, Волкову было достаточно и этого моего проявления слабоволия. Я знала, что этот сеанс не дастся мне легко, но правда не думала, что даже просто напросто говорить о том, что было тогда, вслух, будет так сложно.

Мне было по силам многое из того, что никогда не станет по силам большинству, но просто говорить — это, кажется, было выше меня. Просто рассказать… Нет, ни капельки это не просто. Но надо. Надо, чтобы Ядде могла жить без занесённого над головой топора. Чтобы хоть одному человеку, которому я создаю проблемы, перестать их создавать. Перестать быть такой огромной проблемой. Стать для моего милого Барашка чуть меньшей угрозой. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, потому что иначе болезненный спазм в горле, который появился по воле привычки всегда молчать о своей боли, не давал выдавить из себя ни звука, я всё же продолжила:

— Одиннадцать лет назад в этом мире жила одна девочка, наблюдая за которой вы бы вспомнили этих кукол. Весёлая когда надо, спокойная когда требуется, в нужный момент молчащая и в нужный момент говорящая. Кому надо? Её родителям. Эта девочка была невероятно красива, обладала выдающимся даже для куда более старших детей, что уж говорить о её сверстниках, умом, у неё было множество талантов, которые она с недетским упорством развивала… Она была как взрослый в детском теле. Всё понимающая, всё успевающая, умеющая всё, что от неё требуют, а если не умеющая, то очень быстро обучающаяся и так далее. Да что уж там, не каждый взрослый так умеет. О ней можно было с гордостью говорить: «Она у нас вундеркинд, наш маленький гений».

— Страшная картина, — также тихо, как и я, произнёс Волков, и почему-то в его голосе мне почудилась отдалённая боль, словно этому совершенно чужому мне человеку могло быть больно за меня.

— А для них безупречная, — в усмешке против моей воли прозвучала горечь. — Вы можете решить, будто родители её не любили, но вы будете не совсем правы. Они любили. Просто даже не отдавали себе отчёта в том, что любят куклу, а не живое существо со своими чувствами и эмоциями, которое за этой кукольной маской скрывается. Почему эта девочка надела такую маску? О, всё очень просто. Лет с трёх, а может быть с двух — как я уже говорила, развивалась она слишком быстро — девочка знала, что её будут обожать чуть ли не на грани помешательства ровно до того момента, пока она их маленькое совершенство. Это не было знанием, в котором она отдавала бы себе отчёт, скорее интуитивным пониманием. Оно не причиняло ей боли. Девочка была готова почти на всё, лишь бы гордость и любовь не гасли во взглядах мамы и папы, направленных на неё. Жаль, она не понимала одного — того, что это ненормально. Того, что её родители не способны любить живого ребёнка, а не идеальную картинку, которую нарисовали себе в голове и которую девочка так старательно воплощала в жизнь.

Я снова сделала перерыв на несколько минут молчания. Волков терпеливо ждал, не прерывая и не торопя. Я смотрела в огонь, а перед внутренним взором вставали картины тех дней, которые я так мечтала забыть.

— Эта девочка свято верила, что способна сделать всё, что требуется для того, чтобы её по-прежнему любили, — слова, к моему удивлению, начали поддаваться чуть легче, хоть боль и не утихла. — Но кое-что от неё не зависело. Пробуждение её силы. Впервые увидев, как над её ладонью закручиваются маленьким сказочным вихрем снежинки, она с восторгом показала это родителям.

Я, не выдержав, зажмурилась от отвратительно звонкого и радостного детского голоса, прозвучавшего в голове так, словно и не было этих одиннадцати лет. Губы сами собой прошептали, вторя этому голосу:

— «Мама, папа, смотрите, как я могу!», — шёпот вновь превратился в тихий равнодушный голос. — Это было утро её дня рождения. Она думала, что родители тоже восхитятся тому, что она совершенно неожиданно оказалась способна творить чудеса. Они ведь всегда были так рады, когда она делала то, чего не могли другие дети. Но родители испугались. Испугались собственного маленького ребёнка. Девочка, непонимающе глядя на мать, у которой подкосились ноги, взяла со стола стакан, собираясь налить ей воды. Она и сама уже начала волноваться, но как всегда не подавала виду. И стакан вдруг обратился в белый лёд, хотя она совершенно этого не хотела. Испуганный детский вскрик, стакан падает на пол и разбивается на сотни льдинок. Родители бормочут какую-то отмазку и спешно уезжают. Девочка остаётся одна, уже напуганная своей неожиданной силой, но совершенно не способная её контролировать. Каждое прикосновение её пальцев или ладоней к чему-либо обращает всё в лёд. К вечеру отец появляется на пороге с неизвестным и очень страшным из-за своего непроницаемо-холодного вида мужчиной, которого представляет как своего брата. Отец тоже заметно боится этого мужчину, но к удивлению девочки не пытается её защитить, а оставляет с этим мужчиной наедине. Идеальный кукольный мир идеальной кукольной девочки рушится, и она ощущает это слишком остро и болезненно в тот миг, когда за отцом, смотревшим что на неё, что на своего брата, как на чудовищ, захлопывается дверь. А страшный мужчина, продолжая смотреть на неё, сообщает, что его бояться не надо и он пришёл, чтобы помочь.

Я замолчала, но на этот раз потому, что рассказ был закончен.

— Полагаю, на сегодня мы закончим, — вдруг произнёс Волков через несколько минут тишины.

— Но два часа же не прошло, — я пустила на лицо лёгкое удивление.

— Да, но этот рассказ, как я вижу, слишком тебя утомил, — он был прав, но я не собиралась этого признавать. — Как и день в принципе. Тебе нужно отдохнуть, а мне всё обдумать. Ответь только на ещё один вопрос. Почему ты рассказывала о себе в третьем лице?

— Потому что у меня не получается до конца воспринимать себя того времени как на самом деле себя, — пожала плечами я. — Чувство, будто это какое-то другое существо, которое жило во мне до этого и, исчезнув, оставило мне свою боль. Слишком уж другой я стала.

Волков задумчиво кивнул, чуть хмурясь и смотря в стол. Я попрощалась и вышла. Да уж, день действительно слишком тяжёлый.

Глава 4. Сны, о которых не стоит говорить

«Сознание выныривает из вязкой, затягивающей назад тьмы с не малым трудом. Но разве могла какая-то там тьма переупрямить меня? Нет конечно. Ощущения странные. Тело моё, оно мне подчиняется, но как будто бы и не моё одновременно. Воздух сырого подвала наполнен ароматом крови. Не запахом, не вонью, а именно что ароматом. Никогда не думала, что он может быть таким приятным…

В пятиугольной звезде, испещрённой странными символами, что видна на полу, в самом центре лежат пять вырванных, ещё бьющихся человеческих сердец. Я оборачиваюсь к вратам, за которыми клубится первозданный мрак. Сердце охватывает предвкушение. Он ждёт меня. Он зовёт меня. И сопротивляться этому зову уже нет никаких сил. Да и желания тоже. Поднимаю руку, чтобы прикоснуться к той великой силе, что пока ещё отделена от мира барьером, и озадаченно хмурюсь. Что-то не то… Почему рука такая белая? Откуда ни возьмись душу затапливает ужас…»

Я проснулась от того, что тело рывком подорвалось на кровати. В следующую секунду прозвучал колокол.

— Ратори, ты в порядке? — встрепенулась уже вставшая Барашек.

Осознав, что тяжело дышу после сна, сглотнула и усилием воли сделала вид, что всё в пределах нормы, через боль в лёгких заставляя себя выровнять дыхание. Тряхнув головой, поморщилась, отмахиваясь:

— В порядке. Просто снилась какая-то чертовщина.

— Бывает, — понимающе усмехнулась Ядде.

«Такого не бывает,» — покачала я головой про себя. Откуда-то я прекрасно знала, что мне только что приснилось. По крайней мере, что это были за врата. В прочем, у меня и вариантов-то было немного. Врата Хаоса, о которых рассказывал дядя. И, кажется, Всеслава говорила, что они прямиком в подвалах Колдоворота. Наверное, чтобы Велес мог приглядывать за ними. Но почему они мне снились? И этот зов… Меня чуть снова не передёрнуло, стоило его вспомнить.

Да уж, пожалуй, о таких снах не стоит никому рассказывать. А стоит как будет время заглянуть в библиотеку и почитать, как отличить видение от какого-нибудь параноидального бреда на фоне стресса. И надеяться, что этот сон — это всё же второе. Потому что если второе, то пройдёт без особых последствий.

Первым уроком на сегодня значились боевые искусства. А затем боевое колдовство. Прелесть какая… Два урока подряд у дяди. В прочем, пожалуй, хорошая тренировка — это как раз то, что мне нужно, чтобы из головы выветрился ночной бред.

— Многие склонны считать, что нож — подлое оружие, — говорил дядя, прохаживаясь перед ровным рядом заспанных людей, собравшихся на Арене и ёжащихся от утреннего осеннего холода, и поигрывая ножом. Насколько я поняла, занятия на улице, а если конкретно, то на Арене, здесь будут проводиться до первого снега. — Мол, тот же меч куда благороднее и прочий высокопарный бред. Но запомните раз и навсегда: если вас попытаются убить, то благородство вас никак не спасёт. А вот удобно припрятанные ножи и кинжалы — вполне могут, если вы умеете обращаться с ними в ближнем бою или же метать. И в большинстве случаев они куда удобнее, чем громоздкие мечи и висящие на поясах шпаги. Ещё удобнее, если только вы знаете, где в вашей одежде спрятана маленькая острая смерть — со шпагами, мечами и прочим так не прокатит. Кто-то может по глупости спросить, зачем вам вообще рукопашный бой и бой с оружием, если у вас есть колдовство. На это я напомню, что в нашем мире есть такая вещь, как блокаторы колдовства, и не всегда они используются по закону. Некоторые из вас уже знакомы с этим не понаслышке. А ещё колдовской резерв может иссякнуть и у вас останутся только ваши конечности и, если вы не дурак, мелкое холодное оружие. А потому изучение боевых искусств мы начнём с того, что будет наиболее удобно в уличной драке или при неожиданном нападении — с ближнего ножевого боя. Благородные придурки могут выйти и сдохнуть в первой же потасовке, мне не принципиально. Всем всё ясно?

Адепты уныло закивали. Эту речь я уже слышала, пусть и в другом формате. Не то чтобы в начале своего обучения у дяди я страдала какими-то предрассудками на счёт ножей, у меня тогда была только одна цель — выжить — но на всякий случай он счёл нужным предупредить и объяснить, почему фехтование в реальной жизни менее полезно, чем хороший нож за пазухой.

— Отлично, — кивнул дядя. — Для наглядности того, что я имею в виду под «хорошо припрятанным», продемонстрирую на примере. Адептка Воронова, выйдете из строя.

Слегка пожав плечами, я встала рядом с дядей, ожидая дальнейших указаний. Конечно, я и сама знала, что от меня сейчас потребуется, но первое правило на его тренировках — не делать ничего из того, что касается обучения, без его прямого приказа.

— Выложите на землю всё оружие, что есть сейчас при вас, — последовало ожидаемое указание.

Вздохнув, я принялась по памяти выкладывать перед собой весь тот стандартный набор, с которым не расставалась никогда. Где-то на десятом сюрикене кто-то присвистнул. Минут через семь на земле внушительной горкой лежало несколько десятков сюрикенов, разнокалиберных метательных дротиков, разных видов ножей, как для ближнего боя, так и метательных, кинжалов, лезвий и много чего ещё. Адепты смотрели на это всё поражёнными, кто-то, например Барашек, даже шокированными взглядами. Как я уже знала от Барашка, здесь многие, образно и буквально выражаясь, спят с ножом под подушкой, но такой богатый арсенал, спрятанный в обычной местной спортивной форме — да, всю школьную форму я уже перешила так, как мне надо на предмет тайников — судя по реакции, увидеть никто не ожидал.

— Хм, а ты стала носить больше оружия, чем я помню, — одобрительно бросил мне дядя, глядя на то, как я возвращаю оружие на место.

— В последнее время очень много кому дорогу перешла. Не охрану же нанимать себе, — ответила я на это.

Да, у меня давно уже был собственный заработок и свой набор союзников и, естественно, врагов, так как быть просто дочкой богатеньких родителей не имея никакой собственной опоры как финансовой, так и человеческой я не собиралась — слишком уж ненадёжно. Но доверять свою безопасность посторонним людям было бы неразумно с моей стороны, раз уж могу защититься и сама. Конечно, мои личные враги из адхама теперь меня вряд ли достанут, однако у меня тут целая толпа новых образовалась — колдуны крови.

— Молодец, — кивнул дядя мне и обратился уже ко всем. — Как видите, с таким набором оружия при должном уровне владения им, который у адептки Вороновой, можете поверить, имеется, можно не бояться ни тёмных переулков, ни врагов. Но если что при отсутствии врагов, которые всем сердцем хотят вашей смерти, можно не носить с собой столько металла. Моя племянница носит его с собой сейчас уже по привычке, выработанной последствиями самостоятельности в кругах высокопоставленных акул. Большинству из вас, когда вы выпуститесь, будет достаточно всего нескольких ножей, дротиков и того, что придётся вам по вкусу. Подобный набор пригодится только в том случае, если на вас как на неё ведётся охота, со стороны личных врагов или со стороны общественных, таких как колдуны крови.

— А она-то тогда зачем здесь, если уже обучена? — поинтересовался какой-то парень, кивнув на меня.

— Потому что тренировки никогда не бывают лишними, — хором ответили мы с дядей.

— Коль скоро вам интересно, адепт Вологдин, адептка Воронова на занятиях по боевым искусствам будет заниматься отдельно от всех по другой программе, так как действительно умеет не меньше, чем наши выпускники, но всё ещё меньше, чем могла бы, — снизошёл до более развёрнутого ответа дядя.

Я мысленно порадовалась, возвращаясь в строй. Значит, мне не нужно будет вместе со всеми проходить основы основ. Ну и вздохнула. В этом был весь дядя. Сколького бы я ни достигла в развитии любого из своих знаний и навыков, этого всё равно будет недостаточно, потому что это никогда, совсем никогда, не будет пределом. По крайней мере, в его глазах. Но я не жалуюсь, потому что полностью с ним согласна — раз уж родилась гением, значит, обязана развиваться всю жизнь, сколько смогу. Родиться с такими выдающимися данными и не воспользоваться этим — сущее кощунство.

— Закончили с вопросами, — скомандовал дядя, когда я заняла своё место. — Семь кругов вокруг Арены и полоса препятствий в качестве разминки.

Учитывая, что Арена была далеко не маленькой, а местная полоса препятствий довольно заковыристой, задание было не из лёгких. Однако очень хорошо, что ни у кого не хватило глупости пожаловаться — иначе количество кругов бы удвоилось. Мне было бы нормально, а вот остальным — вряд ли. Ну зато согреемся. Здесь действительно было холодновато, пусть и теплее, чем вне Арены, так как здесь же, под нижними зрительскими рядами, располагались ангары с драконами, источавшие жар.

— Твой дядя — садист, — пропыхтела Барашек, которая старалась бежать со мной рядом, уже на четвёртом кругу.

Сейчас я была даже довольна тем, что она ко мне привязалась конкретно в этом случае. Не будь у неё цели окончательно превратиться в мой хвост, она могла бы последовать примеру некоторых идиотов, над которыми я мысленно посмеялась из-за того, что вместо лёгкого бега они взяли быстрый темп, очевидно желая выделиться. Естественно они выдохлись быстрее всех и по большей части теперь едва волочили ноги. Это было забавно.

— Лучше молчи, иначе собьёшь дыхание, — коротко посоветовала я.

Барашек благоразумно не стала развивать тему.

После разминки всех нас, кроме меня, разбили на пары. Так как изначально нас было чётное число, это создало некоторые проблемы — кому-то одному пары не хватило. Сначала я думала, что роль этого «одного» будет определяться по принципу «кто больше дяде не нравится на морду лица», так как ему была уготована участь стоять в паре с самим профессором Вороновым, а это страшно. Однако когда он выбрал Барашка, я, во-первых, порадовалась, так как теперь у Барашка совсем нет шанса остаться плохо обученной по причине того, что филонит, а во-вторых, поняла, что дядя, судя по всему, о её роли в моей жизни осведомлён.

Мне на этот урок было предоставлено «в холостую» отрабатывать несколько новых приёмов авторства, непосредственно, дяди, а в конце урока вступить в тренировочный поединок с ним с обязательным использованием этих приёмов. По крайней мере таков был изначальный план. Однако за десять минут до конца урока на Арену зачем-то заглянула тётя. Увидела меня, приподняла брови в лёгкой заинтересованности, и предложила дяде взять на себя задачу тренировочного поединка. Зашла она, собственно, чтобы передать ему какое-то письмо. Дядя не стал отказываться.

Как я уже говорила, тётю я видела лишь раз за всю свою жизнь, но она мне понравилась. Красивая, вопреки нашим фамильным чертам внешности, высокая женщина, знает себе цену, держит себя гордо, властно, но не заносчиво и не высокомерно, сдержана на эмоции, но не настолько холодна, насколько дядя.

Когда мне было десять лет, она изъявила желание познакомиться со мной. Мы провели вместе день, она сводила меня на аттракционы, на которых я до этого ни разу не была, так как вся моя жизнь была посвящена учёбе, и в кафе мороженное, но понравилась мне, естественно, не этим. Её отличительной чертой было то, что в отличие от многих так называемых «взрослых людей» она общалась со мной не как с маленькой, а вполне себе на равне. Конечно, разумом я понимала, что это больше из-за того, что она просто понятия не имеет, как нужно вести себя с детьми — в чём мне тогда напрямую и призналась — но всё равно так было лучше, чем если бы она всё же попыталась относиться ко мне якобы «правильно».

— Как тебе в Колдовороте, цыгано́к? — поинтересовалась тётя, без лишних заморочек атакуя первой.

Н-да, пожалуй, единственным её минусом было то, что она придумала мне это прозвище. Ну вот какой я ей «цыгано́к», а? Её извиняло то, что она не со зла. Её просто, в отличии от дяди, мой сбой в наследственности забавлял.

— Лучше, чем было до Колдоворота, — пожала я плечами.

— Угу, — хмыкнула тётя понимающе. — Я так понимаю, из основных плюсов: ты больше никогда не увидишь его рожу?

Моего отца тётя ненавидела всем сердцем. Мы в тот день нечаянно с ним пересеклись, он попытался поздороваться, так она ему вместо ответа с кулака по челюсти зарядила, развернулась, взяла меня за руку и ушла. Дядя мне потом объяснил, что это от того, что раньше, как он тогда сказал «до одного случая», отец был для неё примером во всём, она всеми силами старалась на него ровняться. Тогда я, уже хорошо знакомая с тем, как это бывает больно, когда предают, прекрасно её поняла, и презрение к отцу в моей душе укоренилось лишь крепче. Потому что это означало, что я была не первым родным человеком, которого он предал.

— Их, — с кривой усмешкой поправила её я. — Их обоих. Матушка не многим лучше, сама знаешь.

— Тоже верно, — кивнула тётя и как будто бы замялась, как если бы не знала, стоит ли говорить то, что хочет сказать. А потом всё же спросила. — Их там ещё никто не прикончил?

И лёгкая надежда в голосе, которую, не зная, вполне можно принять за надежду на то, что с отцом всё-таки расправились. Однако меня таким было не обмануть. В переводе с языка «да нет, мне не больно, мне вообще плевать» это звучало примерно как: «Как там мой непутёвый брат?». И я снова её понимала. Иногда мне тоже… хотелось знать, как они на самом деле, а не только то, что они показывают. Несмотря на боль и презрение. Но даже перед самой собой признаваться в подобном было стыдно.

— Здравствуют, — чуть поморщилась я, чтобы подыграть ей. Если тётя поймёт, что я знаю об истинных причинах её вопроса, ей станет только паршивее на душе. — Полагаю, открыли бутылку лучшего из своих вин по поводу моего исчезновения из их жизни.

— Сомневаюсь, — тётя Ольга неожиданно для меня качнула головой, парируя атаку. — Думаешь, почему Мир, — слышать, как дядю называют сокращённым вариантом имени, было непривычно, — выкрал тебя посреди ночи? И почему они врали на счёт твоего дня рождения? Они не хотели, чтобы ты здесь оказалась и приняла участь, от которой трусливо отрёкся твой отец. Колдун старше семнадцати лет больше, чем на месяц, к Посвящению не пригоден, так как сила уже не раскроется полностью, момент будет упущен. Так что скорее всего они сейчас рвут на себе волосы.

— Идиоты, — фыркнула я. — Что угодно, лишь бы избежать угрозы со стороны колдунов крови. А то, что если бы я не прошла Посвящение, миру был бы конец, их, конечно же, не волнует.

Наивную мысль о том, что, возможно, они таким глупым образом пытались «спасти» меня в надежде, что боги просто смогут выбрать новый Ключ, я отмела. Не стоит обманываться лишними надеждами. Кстати, я тут на досуге уже почитала, почему боги не могли после отречения моего отца просто выбрать новый Ключ, или назначить им, например, дядю.

Оказывается, что согласно одному из законов, которые лежат в основе Мироздания и не по воле Рода, а потому что иначе никак, в мире не может быть больше одного носителя Хаоса в крови. Когда отец отрёкся от силы, Хаос в его крови потерял силу, но всё равно никуда не исчез. Он передался и мне, но до моего принятия титула Ключа путём Посвящения он, можно сказать «дремал». Теперь в крови отца он должен был просто-напросто раствориться, как будто и не было, но если бы они просто сделали Ключом кого-то другого, то этого бы не произошло, так как тот «кто-то» не был бы наследником Вороновых, а именно – старшим ребёнком старшего ребёнка. И Хаос, вместо того, чтобы оказаться запертым, напротив резко набрал бы сил. С Ястребами в своё время было также, но пусть последний Ястреб и не умер, Тюрьма Богов находится между измерением Яви и Нави и является особым пространством вне мира, мир его как свою часть не воспринимает. Короче говоря, сложно. Но так как книга с этой информацией хранилась в закрытой секции — мне выдали «по блату» — родители вполне могли об этом и не знать, так как не интересовались во времена учёбы.

— Ну так они всегда были слишком трусливы, чтобы думать о чём-то кроме сохранности тушек своих и друг друга, — усмехнулась тётя. — Точнее он. Твоя мать просто пошла за ним, так как любила его слишком сильно. Значит, он здравствует, говоришь. Жаль. Никому так и не удалось избавить мир от этой грязи.

Читай: «Хорошо. Пусть и предатель, но хотя бы живой». Но вслух мы этого никогда не скажем, ага.

— Но не будем о грустном, — решила сменить тему тётя. Выбить ножи из рук друг друга пока не получалось, и мы могли немного поболтать. — Я смотрю, ты расцвела за те годы, что мы не виделись.

— Розам положено цвести, — ответила я метафорой, которые, как я помнила, она любила.

— Ну да, — фыркнула тётя и подшутила. — И ясенцу тоже.

— Эта шутка Макоши мне теперь всю жизнь аукаться будет, — закатила глаза я с деланным раздражением. — Но вообще лучше уж быть цветком, которым любуются издалека, чем розой, которую так и норовят сорвать.

— Тоже верно, — не стала спорить тётя и как будто бы о чём-то на пару мгновений задумалась.

Я не стала эти краткие мгновения терять. Сделала неожиданную подсечку и приёмом, который показал дядя, выбила из руки тёти нож. А в следующую секунду прозвенел колокол.

Несмотря на то, что и боевые искусства, и боевое колдовство были сами по себе не малой физической нагрузкой, которая должна была помочь мне отвлечься от сна и настроиться на учебный лад, этого не произошло. Стоило урокам у дяди закончиться, как половина моих мыслей вновь стала занята увиденным мною ночью. Я и сама не особо понимала, почему ночной кошмар так меня зацепил, но это никак не желало идти из головы.

Вторую половину мыслей, к счастью, всё же удалось занять учёбой. Это была очень полезная способность моего мозга на самом деле. Я могла делить свои мысли на, как я это называла, «потоки» или «нити», и таким образом думать о десяти вещах одновременно — больше десяти «нитей» создать пока не получалось, начинала путаться. Так что учебному процессу моя зацикленность на странном сновидении не мешала. Однако саму меня постепенно начинала раздражать.

Зайти в библиотеку между уроками, как хотелось бы, не вышло, даже на большой перемене. А потому пришлось перенести это на время после занятий. Это было не очень хорошо, так как время между уроками и сеансами у Волкова я планировала тратить на домашние задания, а теперь получалось, что это придётся делать после сеанса и, очевидно, до ночи.

— Но ты ведь, получается, тогда затемно в терем вернёшься, — встревожилась Ядде.

— Так я и к Волкову по темноте иду, — пожала плечами я. — И возвращаюсь от него тоже. Так что особо ничего не изменится.

Я помнила, что выходить на улицу в темное время суток в одиночку, а не как мы все с утра идём на завтрак и занятия, толпой, здесь не есть безопасная затея. Но дорожка от Терема и до Колдоворота, та самая, где по обе стороны росли дубы, была безопасна. Дубы сами по себе нечисть и духов могли и притянуть, но наши дубы были необычными. Как я успела выяснить, наши дубы были выращены из веток, взятых у Древа Жизни.

Да, мы все помним, что каждая, даже самая маленькая ветка этого Древа это чья-то жизнь. Однако взяв эти ветви и вырастив из них полноценные деревья боги никого не убили. Просто они взяли ветви некоторых из тех людей, что должны были стать великими и годились стать отдельными растениями. Если проще, то где-то там есть древо Ломоносова и Пушкина, ну это для примера. Для великих людей не обязательно выращивать целые деревья, они вполне могут и ветками побыть, но, как оказалось, сделать это можно. И деревья эти со смертью «своих» людей почему-то не умирали.

Такая особенность наших дубов, то бишь их прямая связь с Древом Жизни, отпугивала всякую кровожадную хтонь хотя бы от дорожки. Так что если мне хватит ума — а мне, естественно, хватит — не выходить за её пределы, то ничего мне не грозит.

— Тоже верно, — вздохнула Ядде. — Но что тебе там так срочно понадобилось?

— Это тебя не касается, — повела плечами я. — Точнее, я надеюсь, что не касается. Если всё же коснётся, то обязательно расскажу.

Ядде пожала плечами, осознав, что большего от меня, вероятно, не дождётся, и пошла в общежитие.

— Зачем опять пришла? — «любезно» встретил меня дед.

— За надом, — так же «любезно» ответила я. — Я тоже рада тебя видеть, дед.

— Всё-таки заболела склонностью к мазохизму? — хмыкнул призрак.

— Не дождёшься, — отбила я. — Я всё ещё по делу, а не просто поболтать «за жизнь». Мне нужна книга, где рассказывалось бы о различиях между обычным сном и видением.

— Это ещё зачем? — удивлённо приподнял брови дед.

— Успокоить свою паранойю, — отмахнулась я. — Ну или подтвердить свои опасения. Больно уж надоело мучиться домыслами за этот день, мне нужна точность.

— А учебник по предсказаниям тебя чем не устраивает? — поинтересовался дед, очевидно, всё ещё надеясь избавиться от лишней работы.

— Видения во снах мы в этом году не проходим, — вздохнула я, уже проверившая этот вариант. — А нужно сейчас.

— Ладно, леший с тобой, сейчас вспомню, что у нас на эту тему, — махнул рукой дед, а я поймала себя на мысли, что у меня вот вообще не получается воспринимать его как мёртвого. Хотя фактически я общаюсь с мертвецом. Как-то слишком быстро я интегрировалась в общество колдунов, вообще ничего из привычных им вещей странным уже не кажется. В прочем, это, наверное, хорошо.

Если переходить сразу к результату моих изысканий, то могу сказать, что ничего толкового я так и не нашла. Как выяснилось, чётко разделить вещий сон и обычный кошмар можно только по косвенным признакам. Вещие сны имеют свойство повторяться, они ощущаются слишком реалистично, то бишь в них всё ощущаешь как в реальности, они долго не выходят из головы, они, если у вас есть ярко выраженный пророческий дар, могут потом прийти в виде обычного видения, а не ночью. Всё то же самое, кроме последнего, мог делать и обычный сон, просто с меньшей вероятностью. А в наличии у себя пророческого дара я уверена быть не могла, так как вещие сны, если это всё же вещий сон, могли приходить и к обычным колдунам, только реже.

Я попыталась было изучить ещё пару десятков книг, в надежде получить бо́льшую точность, но ничего не добилась. Только время, оставшееся у меня до сеанса, окончательно потратила — сегодня уроки закончились позже, чем вчера, несмотря на то, что была суббота, и нескольких часов у меня не было. В итоге я просто вошла в кабинет к Волкову слегка на взводе, никакого практического толка — это тоже в определённой степени раздражало.

— Что-то случилось? — поинтересовался профессор, который не мог не заметить моего состояния.

Я поставила себе в голове заметку всё-таки попытаться найти способ сделать так, чтобы он не видел моей ауры. Да, я помню, что это невозможно, но как я тут выяснила, у других людей он и мысли при желании считывать может, а у меня нет — на моём сознании слишком сильная врождённая защита. А значит, чисто теоретически я и ауру могла скрыть.

Ну, по крайней мере я на это надеялась. Для этого нужно было для начала изучить защиту аур, особенности так называемых «отпечатков могущества» и ещё много чего. Короче, доберусь я до этого, очевидно, ещё не скоро. А пока надо ответить на вопрос, и желательно всё-таки вслух. А то бывает у меня такое, что очень чётко подумаю, что надо что-то сказать, и в голове отложится, будто бы я это сказала. А на деле нет. Такой вот глюк мозга, порождённый, как я поняла, тем, что у моего сознания стабильно работают минимум две «нити» помимо основного потока мысли.

— Ничего особенного, — махнула рукой я. — Просто ещё одна проблема в жизни образовалась, и я никак не могу определить степень её тревожности и важности. Но с этим я разберусь сама. Скорее всего, у меня просто начинается лёгкая паранойя, и я раздуваю из мухи слона. По крайней мере, я на это надеюсь. Потому что паранойю, если она у меня вдруг организуется, мы с вами здесь вылечим, а вот проблему придётся решать, а мне как минимум лень, а как максимум — времени нет.

— Ясно, — понимающе усмехнулся Волков с лёгким смешком. — Но я надеюсь, что если это всё же окажется, что это проблема и если ты не сможешь её решить сама, то всё же обратишься к кому-нибудь из взрослых.

— Обязательно, — спокойно кивнула я, садясь в кресло. — Я всё-таки не настолько глупа, чтобы быть излишне самонадеянной.

— Ты как раз слишком умна, — хмыкнул Волков. — И это может стать проблемой, так как вполне способно породить излишнюю самонадеянность. В прочем, насколько я успел заметить, ты достаточно хорошо контролируешь себя, чтобы не допустить подобного. Ладно, если пока не хочешь рассказывать, что у тебя там случилось, перейдём к делу.

— А если я скажу, что и по делу рассказывать ничего не хочу, это сработает? — не слишком весело пошутила я.

— Боюсь, что не в этом случае, — фыркнул Волков. — Вчера мы остановились на твоём рассказе о дне пробуждения силы, и логично было бы от него прейти к расспросам о твоих отношениях с дядей и о том, почему сначала ты его испугалась, но сначала я хочу поговорить о другом, более отвлечённом. Я хотел спросить об этом ещё вчера и в первую очередь, но почему-то это вылетело из головы. Как ты относишься к той ситуации, в которой оказалась сейчас?

— О чём вы? — приподняла брови я.

Нет, я примерно понимала, что он спрашивает, но почему-то зудело на краю сознания желание конкретики. И отказывать себе в этом желании я не намеревалась.

— Хорошо, — усмехнулся Волков, поняв меня, и провёл двумя пальцами по линии подбородка, словно бы что-то продумывая. В глазах плясали лукавые искорки. У меня вдруг возникло ощущение, что мы играем в какую-то игру, и это ощущение заставило всколыхнуться со дна души знакомый азарт. «А ведь это и есть игра,» — мелькнуло у меня в голове осознание. — «Часть нашей игры в „разоблачи призрака“. Пока я собираюсь узнать его тайну, он на наших сеансах пытается вызнать как можно больше обо мне. Только вот он скован клятвой, которую я с него стребовала, а я — нет. Что ж, хорошо, поиграем». — Как ты относишься к той ответственности, которая на тебя взвалена?

Я на миг задумалась, по привычке склонив голову на бок, и приложила указательный палец к губам, подпирая голову ладонью. А потом всё же медленно произнесла:

— Пожалуй, никак. Я не собираюсь формировать какое-либо отношение к своей роли, потому что понимаю, что если сформирую его, то оно окажется негативным, и возникнет соблазн поступить так же, как поступил отец.

— А этот соблазн всё же может возникнуть? — приподнял брови Волков.

— Может, — не стала скрывать я, пустив на лицо тонкую, чуть лукавую, как его взгляд, улыбку. Почему-то мне хотелось, чтобы он достаточно чётко понимал, с кем имеет дело. Интуиция подсказывала, что это важно для исхода нашей игры. — Яблоко от яблони падает не далеко. Я эгоистка, помните? Ни одному эгоисту не понравится, что его участь — жертвовать своим покоем и своей безопасностью ради мира. Так что я не стану рисковать и пытаться хоть как-то относиться к тому, кто я для этого мира. Пока мне всё равно, я точно не поддамся искушению.

— Хм, — настала очередь Волкова задумываться. — Пожалуй, это благоразумно. Хоть я и не знаю, как тебе удаётся удерживать себя от того, чтобы хоть как-то к этому относиться, но я действительно не вижу, чтобы что-либо, даже пусть лёгкое отторжение, отражалось на твоей ауре, когда ты об этом говоришь. Хорошо, с этим вопросом решили. Я, признаться, опасался, что твоя роль из-за твоего повышенного чувства ответственности, которое я заметил в твоих отношениях с Ядде, будет тебя злить или пугать. Хорошо, что не так. Теперь вернёмся к твоему дяде. Я помню, что ты сказала, что сначала его испугалась. В этом я тебя, пожалуй, понимаю. Он умеет произвести впечатление, а ты была ребёнком и к тому же видела, что твой отец его тоже боится. Однако несколько мелких и, как я вижу, старых травм у тебя с дядей связаны — засветились вчера, когда ты заговорила о первой встрече с ним. Я хочу знать, как развивались ваши с ним отношения.

— О-о-о, — протянула я, улыбнувшись и, откинувшись на спинку кресла, посмотрела в потолок, вспоминая. В отличии от воспоминаний о дне пробуждения силы, вспоминать с чего начались отношения с дядей было почти забавно. — Сначала я его просто ненавидела. Мне тогда хотелось лежать на кровати, плакать и жалеть себя, а дядя заставлял вставать в пять утра и идти на пробежку. А потом тренировка. После тренировки бесконечная учёба. Спать в полночь. Падала на кровать и сразу отключалась, а на следующий день всё то же самое. Какие-то поблажки были только в дни перед светскими мероприятиями, на которые меня по договорённости между нами водили родители в обмен на финансовое обеспечение. Сил на саможаление не оставалось никаких. Параллельно с этим всем он мне объяснял, что в поступке родителей моей вины нет, виноваты лишь мои трусливые родители. Постепенно я начала ему верить. А ещё начала понимать, зачем он всё это делает, зачем загоняет меня до такого состояния — он пытается помочь мне оправиться от трагедии, произошедшей в моей маленькой жизни, от предательства. По-своему, жёстко и непреклонно, но помогает как уж может. Но главное понимание, которое начало ко мне приходить, это понимание того, что до этого предательства наши отношения с родителями были ненормальны. Что быть куклой и буквально выслуживаться перед единственными близкими людьми просто ради того, чтобы получить хоть какое-то внимание — это болезненная зависимость, а не здоровые отношения между дочерью и родителями. Когда дядя увидел, что я наконец осознала истинную суть своих матери и отца и избавилась от болезненной привязанности к ним, в моём расписании начало появляться время на отдых и даже просто беседы с ним. Ну а дальше я начала привязываться к нему, но не так, как к родителям, а так, как должна была бы в здоровых условиях привязаться к отцу. На данный момент это, пожалуй, единственный человек, которого я могу называть близким.

— Ага, — задумчиво кивнул Волков. — Значит, те относительно остальных лёгкие травмы, вероятно, были созданы его попытками объяснить тебе суть твоих родителей в тот момент, когда ты уже начинала понимать его правоту. Понять это одно дело, тяжело, но больше разуму, чем душе, а вот процесс принятия подобного как правило как раз ранит. Хорошо. Твой дядя рассказывал, что на тебя часто совершались покушения и не редко тебя похищали. И не только враги твоего влиятельного отца, но и твои собственные. По словам твоего дяди ты рано начала вести светские интриги. Что ты делала в таких случаях и что чувствовала? И в чём заключались твои интриги?

— О, ну тут всё довольно просто, — мои губы украсила слегка циничная усмешка. — Если не брать самые первые несколько похищений и покушений, когда мне было страшно, я не испытывала по этому поводу ничего особого. Некоторые, совсем уж наглые и не продуманные попытки, злили, но скорее именно своей непродуманностью — я понимала, что их организовывают идиоты, которые меня недооценивают. Со временем это стало больше смешить, чем злить. Я воспринимала всё это как игру. Одну большую игру, где каждый преследует свои цели и давно уже плевал на правила. Некоторые временами даже забывали о простейшем правиле безопасности — не откусывай кусок больше, чем можешь проглотить.

— Полагаю, ты была именно таким «куском», — понимающе хмыкнул Волков.

— Именно, — улыбнулась я.

— Но зачем ты вообще в эти игры ввязывалась? — такой вопрос был вполне резонен. — Неужто тебе не хватало врагов родителей?

— Причина, дорогой профессор, проста и банальна настолько, что это даже пошло. Деньги. Я рано начала плести интриги потому, что столь же рано поняла, что рассчитывать только на деньги родителей глупо. Их в любой момент могут убить, это раз, и они в любой момент могут решить, что спонсировать меня вовсе не обязательно, если я совершу какую-то ошибку, это два. Будучи несовершеннолетней по законам адхама, я не могла открыть своего бизнеса, а потому начала пользоваться подлостью окружающих меня людей. Там часто дружили друг против друга и почти никогда — друг за друга. За редким исключением. Такие союзы редко держались долго, но в те редкие долгие я старалась по возможности вступать. Для начала я обзавелась нужными связями в светских и в преступных кругах. Это было необходимо, так как в тех кругах, по сути, всё решают два фактора — насколько ты умён и насколько широки твои связи.

— Преступных? — переспросил Волков.

— Такие там есть у большинства, уж поверьте, — кивнула я. — Несколько нетрудных для меня услуг — до заказных убийств, естественно, не опускалась — и вот меня уже считают человеком благонадёжным те, кто мне нужен. От дел, которые я вела со своими союзниками, временными или же постоянными, я получала деньги. На первых порах маленькое десятилетнее дитя, естественно, пытались обмануть, но дорого за это платили.

— Ты их убивала? — прищурившись, уточнил Волков.

— Нет-нет, зачем же я буду так щедро расходовать выгодных мне людей? — взмахнула кистями рук я. — Я убивала их далеко не всегда, вы что? Нас в тех кругах не так много, можно сказать даже слишком мало для того, чтобы убивать направо и налево. Просто делала так, что они образумливались и больше так не делали. Если, конечно, оставались живы — всё зависело от тяжести их обмана, некоторые из них даже пытались меня убрать, воспользовавшись, и таких я не жалела. Имея нужные связи, которые я активно расширяла, это было не так уж и сложно. Нелегальными связями я пользовалась в основном для того, чтобы точно знать, когда меня вновь заказали прежние союзники или разной степени давности враги. Иногда даже удавалось от этих же связей узнать, кто меня заказал. Похищения пока опустим, рассмотрим покушения на жизнь. Таких было в основном два типа — заказав наёмника или же отравив. Наёмников я просто убивала, потом путём интриг, интрижек и небольших серий самостоятельных расследований узнавала, кто заказчик, и либо убивала, либо отбивала всякое желание связываться со мной как с врагом. Чаще всего второе, как вы понимаете, потому что провернуть убийство влиятельного человека и потом скрыть все улики сложнее, чем надавить и запугать. В случае с ядом было чуть сложнее. Как правило действовали через прислугу на приёмах по типу официантов и прочих. Именно поэтому я всегда запоминала, кто подаёт мне еду и у какого официанта с подноса взяла, например, прохладительный напиток.

— У тебя, получается, прекрасная память на лица, — заметил профессор. — Врождённое или…

— Или, — подтвердила я. — У меня прекрасная память сама по себе, но конкретно привычку запоминать даже самые, казалось бы, незначительные лица пришлось в себе вырабатывать. Ту прислугу, у кого мою жизнь просто купили за определённую сумму денег, я даже не трогала, знала — их убьют как свидетелей их же покупатели. Ну как не трогала… Не убивала после того, как давлением вызнавала, кто был подставным лицом, через которое мою жизнь купили. С заказчиками поступала также, как с заказчиками наёмников. Тех же, с кем поступали ещё боле грязно, запугивая, чтобы они преподнесли мне яд, я обеспечивала защитой и потом по известной схеме поступала с заказчиками. Прислуга эта в последствии не редко становилась моими союзниками — очень удобными союзниками, прошу заметить, не стоит их недооценивать. Не удивлюсь, если некоторые из покушений стали-таки для меня травмой, например те, что почти удались или самые ранние. В общем, как видите, играла я грязно, но не грязнее остальных. Оправданий себе не ищу.

— Грязно, — не стал спорить Волков. — Но так как ты просто обеспечивала себе финансовую и личную безопасность, осуждать тебя не за что. Ты просто использовала их же методы против них, не вижу ничего несправедливого. И тем не менее лёгкая вина, больше даже похожая на досаду, на твоей ауре присутствует. Отчего?

— Это легко объяснимо, но говорить мне об этом всё же неприятно, — я позволила себе тяжело вздохнуть и слегка поморщиться. — Помните, что я говорила вчера на вашем уроке про грань допустимого? Иногда про неё забывала и я сама. Власть затмевала разум и я, как это можно назвать, начинала «играть в бога». Если видела, что кто-то ведёт игру совсем грязно, даже не против меня, а просто сам по себе, или же злоупотребляет своим положением, например безнаказанно насилует девушек или торгует наркотиками, а то и вовсе людьми, я часто не могла удержаться от того, чтобы сместить его с пьедестала. Винить я себя за это не могу, так как не считаю свои действия несправедливыми. Однако лёгкая досада присутствует, так как я понимаю, что заигрывалась, беря на себя роль судьи, не имея на то права. Даже при понимании, что официальное правосудие там было бессильно, а вот я имела возможность карать. Дело в том, что мне зачастую не было никакого дела до справедливости или до жизни тех, кому они эти жизни ломают. Я прекрасно понимала, что за красивыми словами про спасение невинных людей и справедливую кару скрывается банальное наслаждение тем, что я имею возможность наказать. Наслаждение своей властью. С этим нужно было быть осторожнее.

— То бишь ты творила хорошие дела, но то, что они были мотивированны грязными побуждениями, заставляет тебя досадовать на себя? — приподнял брови Волков. — Интересно. Весьма интересно. Честно говоря, я уже даже не знаю, как к тебе относиться. С одной стороны, ты просто отвратительный человек, почти образцовая представительница тех кругов, в которых росла. А если смотреть с другой стороны, то, что ты, живя среди таких людей, смогла сохранить в себе понятия о долге, справедливости, и определённое благородство, пусть и своеобразное, и не стать высокомерной дрянью, ни во что не ставящей чужие жизни и думающей лишь о себе, достойно восхищения. Целители разума, конечно, не должны говорить такого своим пациентам и это весьма непрофессионально с моей стороны, но ты, насколько я понял, любишь честность.

Несколько секунд я просто смотрела ему в глаза, а потом неожиданно даже для самой себя рассмеялась. Звонко, запрокинув голову к потолку и от души, так, как не смеялась последние пару лет.

— У вас… у вас поразительная интуиция на то, что следует говорить, — сквозь смех выдавила я, в попытках успокоиться уже сгибаясь и прикрывая рот ладонью. — Я… я больше всего люблю, когда мне люди прямо говорят, как ко мне относятся… после светских лицемеров это как глоток чистого воздуха…, но ваши слова…

От смеха на глазах даже слёзы выступили, которые я тут же принялась утирать. Боги! Это ж надо было так сформулировать! Волков наблюдал за моим приступом веселья изучающим взглядом, явно не понимая, что меня так рассмешило.

— Простите, — выдавила я из себя, всё ещё давя смешки, но успокаиваясь. — Просто… Просто честно сказать, то, что вы сказали, это, пожалуй, самая чёткая характеристика, которую мне давали когда-либо. Меня рассмешило то, что мне её дал человек, к которому я сама не знаю, как относиться, хотя обычно мне для того, чтобы сформировать мнение о человеке, достаточно пары часов общения. Но я немного облегчу вам задачу. Характеристику, которую вы мне дали, можно обрисовать двумя словами: благородная дрянь. Я себя называю так. Ну или справедливая стерва. Что-то в этом роде. Как к этому относиться решать вам.

Ещё около часа ушло на разной степени тяжести для меня вопросы о моей семье, о некоторых моих взглядах на мир, об отношениях со сверстниками и прочем, однако это не помешало мне выйти из кабинета в удивительно приподнятом настроении. Нет, правда, давно я так не смеялась.

Ночью меня разбудил неожиданный стук в дверь. Ядде тоже встрепенулась — здесь в принципе ни у кого с реакцией проблем не было — но я махнула рукой, мол, сама открою. Набросила на себя недавно разученный щит на случай, если это нас выманивает какой-нибудь их тех духов, из-за которых мы должны не пропускать свет в коридор с наступлением темноты и закрывать ставни, подошла к двери и поинтересовалась:

— Кто?

— Твоя тётя, — ответил мне из-за двери голос Ольги.

Я напряглась. Что могло понадобиться тёте от меня посреди ночи? Памятуя о технике безопасности, потребовала:

— Докажи.

— Молодец, — усмехнулись за дверью. — При нашей первой встрече я подарила тебе серебряные серьги в виде сов с изумрудами вместо глаз и тела. Ты сказала, что будешь надевать их в те дни, когда одерживаешь очередную победу с помощью своего ума и мудрости.

Хм. Пожалуй, действительно она. Если о серьгах, подаренных ей, можно было как-то узнать, то сказанные мной тогда слова вряд ли известны кому-то, кроме неё. Серьги эти я действительно сделала символом своей победы. Символом, понятным лишь единицам в моём былом окружении, но ставшим очень привычным. Я в принципе любительница символики и символичности.

Открыв дверь и подняв взгляд на тётю, слегка недовольно поинтересовалась:

— Ради чего понадобилось будить меня в три часа ночи.

— Ради неожиданных гостей, — хмыкнула тётя. — Велес просил передать, что прилетел твой отец, требует встречи с тобой. Как он умудрился, не имея колдовской силы, активировать ступу, которую зачем-то хранил, мы понятия не имеем. Моя задача проследить, чтобы ваша встреча прошла без неожиданностей.

— Мля… — я протёрла глаза, сжала двумя пальцами переносицу и тихо сонно выругалась. Потом вышла за порог, чтобы не мешать спать Барашку, закрыла за собой дверь и поинтересовалась. — А просто послать его, не тревожа меня, нельзя было?

— Увы, он весьма настойчив, — пожала плечами тётя. — Можно, конечно, просто телепортировать его обратно, отобрав ступу, но Велес подозревает, и подозревает вполне обосновано, что если не дать ему встретиться с тобой, то он найдёт-таки способ поговорить с тобой в тайне от нас. Ты и сама знаешь, он трус, но он весьма умён и хитёр.

— А до утра подождать он не может? — капризно протянула я. — Задолбал. Только порадовалась, что уж теперь точно никогда его не увижу, как он, блин, снова нарисовался, хрен сотрёшь. Ладно, в чём-то вы правы, проще сразу разобраться с этим досадным недоразумением. Сейчас, накину что-нибудь тёплое и выйду.

Тётя кивнула, и я вновь скрылась в комнате. Создав тусклый колдовской светлячок — намедни нашла это полезное заклинание в учебнике по бытовому колдовству, который для жизни сочла самым полезным — порылась в шкафу в поисках сапог и плаща.

— Что-то случилось? — сонно поинтересовалась Барашек.

— Да так, — махнула я рукой. — Объявился тут кое-кто. Досадная глупость, но разобраться лучше сейчас. Спи, я скоро вернусь.

Барашек, приподнявшая голову от подушки, кивнула и уронила её обратно, пробормотав:

— Давай… Шли их всех лесом, нечего честным адепткам спать мешать.

Я усмехнулась, натянула на себя всё, что надо, и вышла. Отец стоял внизу лестницы с мелкими ступеньками, которая вела ко входу в Терем. Привычно перебарывая желание скривиться, я пошла по ступеням, чувствуя за спиной тётю, и остановилась, когда нас разделяло всего три ступеньки, спокойно глядя на него. Начинать разговор первой я не намеривалась. Это он прилетел сюда посреди ночи, пусть и говорит. Что-то не складывалось в привычный пазл в том, что я видела, но я никак не могла понять, что именно. Наверное, плохо соображала спросонья. Всё-таки любые мозги начнут тормозить, если их хозяйку разбудили в три часа ночи, когда она до полуночи сидела за учебниками.

— Рад тебя видеть, — наконец выдал он, и я с лёгким удивлением заметила, что он с трудом скрывает неловкость и как будто бы стыд. Посмотрев мне через плечо, отец кивнул. — И тебя тоже, Оль.

— Не смей называть так, будто ты мне всё ещё брат, — процедила тётя. — Я тебе не Оля, а Ольга. Ещё лучше, профессор Воронова.

— К сожалению, не могу ответить тебе той же радостью, — надменно бросила я.

И тут я поняла, что не так — у мужчины, которого я всегда знала как гордого и сильного руководителя, пусть и труса, был совершенно несвойственный ему взгляд. Какой-то больной, усталый, и тени под глазами такие, как если бы он не спал несколько ночей — в свете луны это было особенно заметно. После наших слов болезненность этого взгляда стала ещё более явной. Жалости я не испытала, лишь отстранённое недоумение. Боль, та душевная боль, которая пробуждалась при каждой встрече с родителями, вновь сжала сердце, напоминая, что жалости этот человек не заслужил.

Отец тяжело вздохнул, посмотрел мне в глаза, слегка прищурившись, и вдруг произнёс:

— Ты выросла поразительно похожей на меня.

Гнев на миг взметнулся в сердце, заставив на манер тёти процедить:

— Не смей произносить подобных слов. Я та ещё дрянь, но никогда не стану такой трусливой швалью, как ты. Между нами из схожести одна лишь фамилия, да и той ты не достоин.

Я видела, как отец стиснул зубы, усмиряя гордость, чтобы сдержать ответ. Гнев был мимолётным, ведь я знала, что падаль на подобии него столь сильных чувств не заслуживает, хватит с него и моих боли и моего презрения, и потому его попытки не ответить мне на мою дерзость и откровенные оскорбления позабавили.

— Отец, меня из-за того, что ты не смог выбрать времени для визита лучше, чем ночь, подняли с кровати, — напомнила я ему, чтобы поскорее с этим закончить. — А мне через два часа просыпаться и идти на занятия. Так что говори побыстрее, что тебе от меня нужно, и я пойду досыпать. Не хочу клевать носом на мифологии, она у нас сегодня первой.

— Я прилетел, чтобы забрать тебя, — выдал мой горе-папаша, и я с трудом сдержалась от того, чтобы не рассмеяться горьким злым смехом. Мне хотелось послушать, что он станет говорить дальше. — Мы долгие годы отгораживались от тебя, чтобы у колдунов крови не было возможности свести тебя с ума, убив нас. Пока ты испытывала к нам ненависть и презрение, твой рассудок не могла подкосить наша гибель, сколько бы Хаоса ни было в твоей крови. Но теперь ты прошла Посвящение и можешь отречься от своей силы. Мы вернёмся домой, и снова заживём как нормальная семья…

— Молчать, — таким тоном, что этот человек, сам привыкший командовать, действительно заткнулся, уронила я и, по-змеиному растягивая слова, произнесла, встречаясь с удивлённым взглядом. — Какая красивая… сказка. Как нормальная семья. Снова. Это даже забавно. А напомни-ка мне, когда это мы жили как нормальная семья, чтобы снова начать так жить? Это когда я из кожи вон лезла, лишь бы заслужить хоть каплю вашего внимания, играла роль идеальной девочки, только чтобы вы могли с гордостью хвастаться своим друзьям «своим маленьким гением»? Нет пап, прости, но в это я не вернусь, я не для того с корнем вырывала из себя болезненную привязанность к вам двоим, чтобы снова этим заболеть. Одиннадцать лет прошло, а я до сих пор последствия разгребаю, не в силах даже собственное колдовство контролировать. К целителю разума вон даже хожу, лишь бы стать безопасной для окружающих. Ты говоришь, что вы заботились обо мне, предавая… Чтобы я не сошла с ума отдалились от меня, когда оказалось, что я родилась колдуньей. Очень красивые слова.

— Но… — попытался было возразить отец.

— Молчать! — снова заткнула его я. Мне даже голоса не надо было повышать — тона было достаточно. Честно сказать, до этой ночи я и не подозревала, что могу говорить так. Нет, я всегда умела ставить на место даже просто интонацией, но так сильно, презрительно и одновременно с этим властно и холодно я до этого не говорила никогда. — Слова действительно красивые. Вот только знаешь, когда я действительно чуть не сошла с ума? Когда те, кто был для меня целым миром, чьё одобрение было единственной моей целью, бросили меня одну в пустой квартире в мой день рождения, испуганную и непонимающую, что происходит, ничего не объясняя и даже не успокоив. И потом, когда глядя на меня со страхом, вы оставили меня наедине с человеком, которого я сама тогда испугалась до дрожи. Вот тогда я чуть не сошла с ума. Меня тогда только твой брат, которого ты предал, как и весь этот мир, и смог спасти. Вытащил меня со дна той ямы, в которую вы меня столкнули, и даже ему это удалось с неимоверным трудом. Так что хватит. Хватит лгать и мне, и себе. Вы, двое одержимых друг другом больных трусливых ублюдков, способные даже в собственном ребёнке любить лишь образ, а не его самого, спасали не меня, а себя, снова сбегая, как уже делали до этого. Это ведь такая мелочь, трусливо предать собственную дочь, когда до этого уже предал целый мир и его богов, правда? Хотя нет, трус в вашей паре только ты. Мать как раз поступила очень смело, когда отреклась от силы и шагнула в неизвестность лишь бы быть с тобой. Однако сильно лучше это её не делает. А потому отправляйся прочь. Даже если я сделаю то, что ты хочешь, мы не «заживём». Никто уже не заживёт, потому что Хаос вырвется и уничтожит этот мир. Боги не могут выбрать новый Ключ, пока жив хоть один наследник рода Ворона. А убив нас всех, ничего не смогут сделать, потому что не успеют. Так что лети-ка ты обратно, и живите с мамой дальше своей «идеальной» жизнью, которую вы себе построили.

С этими словами я преодолела оставшиеся три ступени и, размахнувшись, со всей силы ударила его кулаком в челюсть, как сделала тётя в день нашего с ней знакомства. Волна какого-то странного ледяного облегчения затопила душу. Как давно я хотела это сделать, кто бы знал! До этого не могла, так как мы встречались только в обществе, где следовало блюсти репутацию, свою в том числе, а теперь было можно! Тётя подошла, с одобрительно-торжествующей усмешкой кивнула мне, мол «моя девочка», и добавила пощёчину с другой стороны отцовского лица. Сделав это, мы развернулись и ушли — я в терем, она во дворец — оставив шокированного нашим поведением мужчину переваривать информацию.

И всё же, ложась спать, я не могла избавиться от боли, тянувшей сердца, и чувства непоправимости содеянного. Будто я только что самостоятельно лишила себя последней надежды на то, что у меня будет нормальная счастливая семья. Надежды, которая, как мне казалось, умерла уже давно. Впрочем…, а разве у меня был выбор? Нет, не было. А возвращаться к предателям лишь ради сладкой лжи — чистейшая глупость.

Проснувшись со звуком колокола от всё того же сна я даже не удивилась…

Глава 5. Прогулки, о которых лучше молчать.

После пробуждения некоторое время ушло на осознание, что сегодня нет уроков. Сегодня воскресенье. «Стоп, а почему воскресенье?» — не сразу обработал реальность разум. — «Мы же только два дня проучились. А, ну да… В прошлое воскресенье я сюда прилетела. Потом три дня поста. В ночь со среды на четверг было Посвящение. Потом четверг выходной. Пятница учёба, а вчера была суббота и мы тоже учились. Значит, сегодня выходной… Н-да, как-то я с так стремительно развивающейся жизнью совсем из реальности выпадать стала, даже наступление выходного пропустить умудрилась. А ведь вчера, казалось бы, помнила, что была суббота. Как-то при этом умудрившись не осознать, что за ней воскресенье идёт, ага… Кошмар, совсем уже…».

Взглянув на настенные часы, осознала, что да, мозг меня таки не обманывает — воскресенье. Иначе почему колокол прозвенел не в пять утра, а в десять?

— Опять снится чертовщина и мракобесие? — понимающе хмыкнула Барашек, когда я, вместо нормального пробуждения, снова подорвалась на кровати со сбившимся дыханием.

Я с трудом сглотнула и кинула, мысленно матерясь на чём свет стоит. Подумала про день недели. Пришла к выводу о воскресенье. Тряхнула головой, прогоняя из сознания остатки кошмара.

— Что снится-то? — поинтересовалась соседка, натягивая на ноги под юбку белые шерстяные чулки до колен.

Я чуть поморщилась — её любопытство было понятным, но сейчас совершенно ненужным — и отмахнулась:

— Да дрянь всякая, не забивай себе голову. Сама разберусь.

— Сама, конечно, — вздохнула Барашек. — Я надеюсь, хоть не одно и то же снится?

У меня даже уши дёрнулись. Это что, шанс получить информацию? Барашек здесь живёт дольше чем я, о колдовстве знает больше, чем я, и книг вероятно читала больше — потому я не знаю, как можно жить здесь годами и не исследовать в библиотеке всё, до чего дотянутся руки — и о снах, вероятно, ей известно поболее моего. В конце концов, я только основную литературу вчера успела прочитать и проанализировать.

— А если повторяются, то что? — поинтересовалась я слегка небрежным тоном, посмотрев на неё.

— Одевайся давай, — кивнула мне Барашек. — А то на завтрак опоздаем. Если сон повторяется, то он с большой вероятностью вещий. В книгах ты это найти можешь, но как так называемый «косвенный признак». Вещие сны вообще от обычных только по «косвенным признакам» отличить и можно. Но я не удивлюсь, если к тебе такие приходить начнут. Дар к предсказанию он же редко бывает самородком, а вот по наследству передаётся часто. А у тебя бабка была пророком, тётя вон тоже, да и вообще у вас это по роду идёт от пра-пра-прадеда — вот он как раз самородком был. И мать цыганка, а этот народ вообще предсказателями полон. И судя по тому, как ты просыпаешься, если это предсказание, то не слишком доброе. Тебе стоит рассказать о нём Велесу.

«Вот уж рассказывать Велесу о том, что вижу — это вообще последнее, что я стану делать,» — мысленно с сарказмом усмехнулась я. — «Не приведи боги ещё решит, что я начинаю сходить с ума. Он и так за мной при любом случае наблюдает, мне не нужно, чтобы ко мне ещё и соглядатаев приставили». А вслух сказала, откидывая одеяло с колен и принимаясь копаться в шкафу:

— Та ну, брось ты. Ну какие вещие сны? Наверняка просто на фоне стресса последних дней бред всякий снится. Само пройдёт.

— Ну смотри сама, — пожала плечами Барашек, но печать задумчивой тревоги не сходила с её лица ещё минут десять.

И вот чего она обо мне беспокоится? Обо мне волноваться — пустая трата нервных клеток. Со мной ведь вечно что-нибудь происходит.

За завтраком я вспомнила об одном зелье, которое хотела попробовать сварить в выходной день. Да-да, я помню, что проводить самостоятельные эксперименты без надзора преподавателя, если это не домашнее задание, строго запрещено. Когда это вообще кого-то волновало?

Мы зелье, которое делает так, чтобы ду́хи час после его приёма воспринимали тебя как одного из своих, будем только на седьмом курсе проходить, больно уж оно сложное. А в лес мне сходить интересно уже сейчас. А если просить кого-то из преподавателей проследить за ходом эксперимента, то придётся объяснять, зачем мне это зелье сдалось. Не признаваться же, что собираюсь нарушить Устав, верно? Но была одна маленькая загвоздка — компоненты и инвентарь вплоть до котелка. У меня ничего не было. А потому возникала необходимость посвятить в свои планы хоть кого-то. Естественно, выбор был очевиден.

— Барашек, ты случаем не знаешь, где можно приобрести ингридиенты для зелья, и вообще основной инвентарь для колдовства, если выход за территорию Колдоворота закрыт? — чуть подавшись вперёд, поинтересовалась я.

— Ну не так чтобы прям закрыт, — задумчиво протянула сестра. — Есть несколько лазеек, о которых преподы не знают… Но лететь на Кудыкину гору — это у нас самая крупная торговая точка в России — ради такого особого смысла не вижу. А тебе зачем?

В зелёных глазах сверкнули искорки интереса. Кажется, кто-то понял, что намечается авантюра. В прочем, в её догадливости я и не сомневалась.

— Не при людях, — кивнула я. — Потом объясню. Так что, где можно достать?

— Это тоже не при людях, — на губах Барашка расцвела лукавая улыбка. А глаза-то хитрющие-е-е-е…

— Поняла, — хмыкнула я.

Ели мы быстро. Барашку явно не терпелось узнать, что я задумала, а я прекрасно помнила, что времени у меня не так уж и много. Сеансы у Волкова по восресеньям назначены на половину двенадцатого. До этого времени мне хотелось бы по возможности уже раздобыть всё необходимое, так как зелье варится три часа, после чего настаивается ещё три дня. Плюсуем примерно два часа на неудачные попытки — я, естественно, не рассчитывала, что у меня точно всё получится с первого раза — и того пять часов у меня будет занято одним лишь зельем. А на этот день у меня были ещё планы помимо этого.

— Ну, рассказывай, — кивнула мне Барашек, как только за нами закрылась дверь комнаты.

— Я хочу сходить в наш лес, — пожала плечами я так, словно говорила об абсолютной обыденности. — Любопытство грызёт. Но перед подобной авантюрой, ясен пень, надо себя обезопасить. Я тут вычитала рецепт зелья, благодаря которому все духи час после его употребления ощущает человека как одного из своих.

— Это же программа седьмого курса, — с сомнением протянула Ядде. — Меня даже мать отказалась ему учить, сказала, что слишком сложно и опасно. Да и лес… Туда даже я со своим шилом в неположенном месте не совалась ещё.

— Но попробовать-то нам никто не мешает, — заговорщицки улыбнулась я. — Попытка не пытка. Но у меня нет буквально ничего из того, что, по идее, должно быть у любой колдуньи. Я не только про то, что нужно для приготовления зелья. Надо бы где-то всем этим разжиться.

Ядде понимающе усмехнулась и поставила вполне ожидаемое условие:

— Берёшь меня с собой.

Ну что ж… Пожалуй, соседка добилась своей цели. Демонстративно морозиться от неё уже нет смысла, так как благодаря тому, что последние несколько дней она таскается за мной хвостом, большинство всё равно воспринимает нас как подруг. Так что можно признавать поражение и…

— Естественно, — моя искушающая улыбка стала ещё шире. — Так что, где можно раздобыть всё необходимое?

— Есть у нас тут один парень с третьего курса, который частенько выбирается на Кудыкину гору через упомянутые мной лазейки. Он наш местечковый торгаш, — протянула Барашек. — Можно сказать, у нас эта должность по наследству передаётся. До него была девушка, которая сейчас в аспирантуре и у неё времени нет. Так вот, он скупает всё, что может скупить, оптом и перепродаёт здесь. Да, в полтора раза дороже, но когда сильно надо, а тратить несколько часов на полёт туда-обратно времени нет, волей-неволей покупаешь. У тебя деньги есть?

— Только валюта адхама, — цокнула языком я, уже зная, что у колдунов платят золотыми, серебряными и медяками.

Один золотой — десять серебряных, один серебряный — пятьдесят медяков. Курс к рублю — три к одному в медных. Обменять можно в банке, но он тоже на Кудыкиной горе, лететь на которую у нас времени нет.

— Тогда тебе нужен ещё наш меняла, — кивнула Ядде.

— Да у вас тут целая подпольная корпорация, — хмыкнула я. — И как эту лавочку до сих пор не накрыли?

— Ну как… — хитро прищурилась Барашек. — Происходит всё это в Тереме — в нашем Тереме. Золотые у нас слишком правильные для подобного. Хотя и некоторые из них — из тех, кому можно верить, пусть и с клятвой неразглашения — тоже порой заглядывают. А сильно правильных среди Серебряных, как ты понимаешь, не водится, чтобы закладывать преподам. Кому это надо, если всем удобно?

— Ясно, — усмехнулась я. — Классическая контрабанда — все знают, что нельзя, но никто не выдаёт, потому что всем выгодно.

— Ага, — улыбнулась Ядде. — Давай, бери деньги и идём. Проведу тебя по местным потайным местам.

Менялой оказалась низенькая девушка с четвёртого курса, которая родилась в семье колдунов не малого достатка, но частенько моталась через всё те же лазейки к своей тётке по маминой линии, которая была адхама. Матушка у неё была, как это здесь называют «самородком», то бишь первой в семье, у кого проявился либо какой-то особый колдовской дар, либо, как в этом случае, дар к колдовству в принципе. И потому этой девушке не редко нужны были рубли. Обменять всё, что я принесла, а это были две трети моих сбережений — треть я решила оставить в рублях на всякий случай — она за один раз не смогла, но определённое и не малое количество серебряных и золотых у меня на руках оказалось.

Если Мишель сбывала валюту у себя в комнате, то «торгаш» так рисковать не мог. Всё-таки объяснить наличие денег у себя в комнате при ежемесячном обходе не так уж сложно, а вот с огромным количеством контрабанды под кроватью такой трюк не прокатит, сами понимаете. Так что к нему попасть было несколько сложнее. Тут была целая схема: выстучать определённый ритм костяшками определённых пальцев по определённому месту на стене под лестницей между вторым и третьим этажом, произнести пароль, который менялся раз в месяц, успеть войти в проход, который открывался ровно на три секунды.

Таким образом ты оказывался в небольшом помещении, стены которого увешаны полками, заставленными, как и пол, всем чем только можно. Надо отдать вихрастому тощему пареньку с вечным беспорядком чёрных волос на голове должное, торговаться к взаимной выгоде он умел. Спросите, зачем я торговалась, если у меня достаточно много денег? Да просто так, из интереса — люблю я это делать, а благодаря чёрному рынку ещё и хорошо умею. Знаю я этих торгашей, для них самих поторговаться — милое дело. Вот и у этого парня, как только он понял, что в этом я мастер, аж глаза азартом загорелись. Знаю ведь, специально цену сначала заломил наверняка не в полтора, а в два, а то и в два с половиной раза больше, как раз для того, чтобы покупатель в эту вечную «игру» вступил. Ядде тоже к этому процессу подключилась, у неё, как выяснилось, корень трынь-травы закончился. Сильно долго упрямиться торгаш не стал, так что через пол часа у нас на руках было всё необходимое.

— Варить зелье в комнате не рекомендую, — сообщила мне очевидное Барашек. — Тут в горах есть одна очень удобная пещера, о которой знаю только я. Я там обычно химичу.

— После сеанса сходим, — кивнула я. — Сейчас уже времени мало осталось.

В этот раз из интересных вопросов у Волкова были только расспросы о том, как я действовала когда меня похищали. Как-то вчера мы об этом дружно забыли. Несколько сложно было только объяснить, зачем я позволяла похищать себя, когда уже легко могла справиться и с семью нападающими. А потому что вот поди объясни тому, кто никогда не был в такой ситуации, что оказавшись таки в месте, куда тебя планировали притащить, во-первых проще собрать улики для того, чтобы узнать, кто был заказчиком, а во-вторых можно отрезать голову одному из похитителей и отправить этому самому заказчику в подарочной коробке. После таких фокусов со мной как правило предпочитали не воевать. Ну если не умирали от сердечных приступов, конечно же. Я ненормальная? Да, знаю. Так мог поступать только псих. Но что я могла сделать, если это оказалось самым доходчивым способом объяснить идиотам, которые думали, будто моих родителей или меня саму можно шантажировать подобным образом, что в такие игры со мной лучше не играть?

Ответ на вопрос о том, как я избавлялась от трупов, причём что в случае с похищениями, что в случае с подосланными убийцами, Волкова несколько удивил. А всё потому, что для этого я просто прикасалась к телам рукой без перчатки, а потом разбивала хрупкий лёд в мелкую крошку.

— То есть иногда ты свою силу осознанно всё же применяла? — Волков даже чуть подался вперёд.

— Только потому, что это было проще и практичнее, чем каждый раз придумывать, куда спрятать трупы, — пожала плечами я.

— Ну хоть что-то, — вздохнул Волков и я, признаюсь, его не поняла. Что «хоть что-то» то, а? Как будто я ему нечто хорошее сообщила.

Зелье, к моему удивлению, удалось всего со второй попытки.

— Да у тебя прям талант, — с лёгким сарказмом хмыкнула на это Ядде.

— Ну или неисчерпаемый запас везения, — усмехнулась на это я.

А вечером я обнаружила на своей прикроватной тумбочке записку, написанную каллиграфическим почерком. В записке этой сообщалось, что по воскресным вечерам мои так называемые сёстры, то бишь остальные Ветви, собираются в комнате Яги на «девичники». И я приглашена. Убедительного повода для отказа я придумать не смогла, так что пришлось идти, несмотря на то, что сближаться с Златославой, Ягдой и Еленой я не намеревалась.

— Злата, ты должна мне золотой, — с некоторой ленцой протянула Елена, вальяжно развалившаяся на небольшом диванчике, как только я появилась на пороге. — Она всё же не послала нас мысленно на три буквы.

— Я бы не была так в этом уверена, — хмыкнула Златослава, с идеально ровной спиной — я аж почти позавидовала, хотя никогда с осанкой проблем не имела — сидевшая в одном из трёх мягких кресел, в котором я узнала кресло из библиотеки. И всё же перекинула нашей «полумёртвой» монету. — То, что она пришла, вовсе не означает, что она перед этим нас не послала.

Я мысленно фыркнула. Ну надо же, какая проницательность!

— Спорить на учеников — верх бескультурья, — проинформировала их вслух, занимая второе кресло. В третьем полулежала Яга.

Как это «полулежала в кресле»? Ну это когда тело согнуто пополам, на одном подлокотнике лежит голова, через другой перекинуты ноги, ступни которых лежат на краю рабочего стола.

— Ну так мы и не на тебя спорили, дорогая, — с самой невинной улыбкой ответила Яга. — Мы спорили на деньги.

Я понимающе кивнула. Знакомая логика, сама такой не редко пользуюсь — правда, в других ситуациях. И добавила, чтобы объяснить причину своего присутствия:

— Мне не удалось придумать убедительную причину чтобы не идти, пришлось отдать дань вежливости.

Яга обменялась взглядами с Еленой и заявила:

— Елена, с тебя два золотых. Я оказалась самой догадливой из нас троих.

Я закатила глаза. Н-да. И это серьёзные преподаватели сложнейших дисциплин в Колдовороте. Почему-то я даже не удивлена.

— Каким образом вам удалось отжать библиотечное кресло? — поинтересовалась, кивнув на кресло, в котором сидела Хозяйка Медной Горы.

— Твой дед мне в карты проиграл, — хмыкнула Яга. — А с него кроме мебели и книг что возьмёшь-то? Призрак же. И давай на «ты», а? Мы всё-таки не на уроке и все в одной лодке с лозунгом «Не дай миру расползтись на лоскутки». Нет смысла в формальностях.

— Как угодно, — равнодушно пожала плечами я.

— Как первая неделя в Колдовороте? — поинтересовалась Елена, оторвавшаяся от созерцания потолка, чтобы посмотреть на меня.

— Познавательно, — хмыкнула я. — Больше пока сказать нечего.

Рассказать что-либо интересное об этих «посиделках» мне когда мы разошлись тоже оказалось нечего. Просто расслабленно провели время. Я бы даже сказала, что почти уютно. Обменялись новостями и рассказами, собравшимися за неделю, снабжая рассказы шутками и подшучивая друг над другом. Немного выпили, параллельно с этим уже откровенно сплетничая. Потом выпили ещё. Мне пообещали разобраться с Волковым, если тот меня сильно достанет. Я пошутила на счёт отсутствия у некоторых преподавательской солидарности. Яга поблагодарила за то, что я тогда вступилась за Ядде. Дружно разом прошлись по «гаду эдакому» Пашке и по тому, как он всех достал. Когда дошло до полу-пяных (сильно мы всё же не напивались) общих жалоб на жизнь в целом и на конкретных идиотов в частности, я наспех придумала отмазку типа «домашку не доделала» и ушла, с мыслью, что сегодня всё же стоит выспаться, раз домашнее задание на самом деле сделано. К сожалению, планам моим было не суждено сбыться…

Ложась спать, я была готова увидеть всё тот же сон, и в этот раз пообещала себе досмотреть его до конца. Мне не нравилось, как он обрывается только из-за того, что меня накрывает ужасом. Я привыкла контролировать ситуацию и позволять мозгу ещё раз выкинуть меня из сновидения, которое почему-то ощущалось очень важным, просто потому, что становится страшно, не собиралась. Откуда-то было чёткое ощущение, что я должна увидеть, что будет происходить дальше, прежде, чем что-то предпринимать касательно этого сна. А своей интуиции я привыкла верить.

Однако к чему я не была готова, так это к тому, что проснусь задолго до того времени, когда приходит этот треклятый сон. И проснусь вовсе не в своей кровати…

Ступни холодил каменный пол. Узкий и не слишком высокий проход освещался лишь дрожащим пламенем факелов, что не придавало атмосфере уюта. Стены и потолок, сложенные из серо-коричневого, старого и местами пошедшего трещинами и сколами камня, пахли сыростью. Где-то вдали гулко отдавался от стен звук капающей с полотка воды.

«Подвалы,» — сложила два и два я. С губ облачком пара сорвался судорожный выдох. Я слабо восприимчива к холоду, но здесь ощутимо прохладно было даже мне. — «Как я здесь оказалась?». Понимание того, что это не сон, пришло почти сразу. Однако это создало лишь ещё больше вопросов. О подвалах Колдоворота я уже читала. Здесь, в самом центре этих каменных лабиринтов, в которых чужак может блудить вечность, находятся врата Хаоса. Вход в них защищён таким количеством заклинаний из высшего колдовства, что проникнуть сюда без допуска, который есть лишь у нескольких преподавателей — нигде не сказано, у каких именно — и у Велеса, задача на грани невозможного. И тем не менее, я каким-то образом оказалась здесь. А ведь до этой ночи я никогда не ходила во сне… С каждой секундой, проведённой здесь, мне, почти всегда спокойной и уравновешенной, не боящейся никого и ничего, кроме самой себя, становилось всё больше не по себе.

Прикрыв глаза, я сделала глубокий вдох и медленный выдох, усилием воли, как учил дядя, абстрагируясь от чувств на той стадии, на которой это ещё возможно. Нужно было сообразить, как отсюда выбраться. Скорее всего, выход отсюда также закрыт колдовством, но это не беда — если я ударю по выходу волной сырой силы, то Велес точно это ощутит и меня вызволят. Придётся, конечно, пытаться объясниться, как я здесь оказалась, но это не самое большое зло в сложившейся ситуации.

«Если задача кажется сложной — разложи её на простые элементы,» — прозвучал в голове давний урок дяди. Он говорил это о научных задачах, но в жизни такой принцип тоже применять можно. Остаться в живых, оказавшись в подвалах Колдоворота, и выбраться из них — задача очень и очень сложная. Но если разложить её на более мелкие и понятные этапы, то станет проще.

И так, в подвалах Колдоворота чего только не водится. Помимо Велеса Врата Хаоса охраняют такие духи, которых даже будучи взрослой опытной колдуньей лучше на своём пути не встречать. Как первокурсница я очень мало что могла, но хоть как-то себя обезопасить, хоть немного, просто необходимо. Вспомнив несколько щитов, которые разучила вперёд академической программы, попыталась выставить их и с трудом подавила резкий приступ ужаса. Я не могла зачерпнуть и крохи силы! Ни капли!

— Так, стоп, сохраняй спокойствие! — строго велела себе, сглатывая.

Я не видела в книгах упоминания о том, что в подвалах дворца блокируется колдовская сила, но, возможно, близость Хаоса могла так влиять на резерв обычных колдунов, тех, у кого нет допуска. Хотя, казалось бы, именно в случае со мной должно быть с точностью да наоборот… Или, быть может, я не могу колдовать потому что на моих руках и на моём лице артефакты, сковывающие мою силу, а вместе с тем и Хаос. И теперь, когда я оказалась вблизи Врат, в них сработал какой-то защитный механизм, полностью закрывающий доступ к силе?.. Их ведь создавали боги, и с расчётом на то, что их носить буду именно я…

Я сжала зубы. Идея мне не нравилась, но попробовать было необходимо. Я не снимала артефакты с момента, когда впервые и надела — на пару секунд снять одну перчатку чтобы избавиться от трупа не считается — и теперь даже представить себя без ощущения их на теле не могла. Стянув перчатки и маску, ощутила себя почти голой, однако тут же запретила себе думать о ерунде. Сейчас есть вещи куда важнее моего комфорта.

Попробовала сплести заклинание… Пальцы от холода слушались с трудом, но что хуже — сила всё так же не желала плестись тонкими нитями. Нахмурившись, проверки ради провела рукой по шероховатой стене. Надо же, а я уже и забыла, как это — ощущать кожей рук что-то, кроме ткани перчаток… Несколько камней тут же покрылись ледяной коркой. Это заставило испуганно отдёрнуть пальцы. Снова попробовала сплести щит. Безрезультатно. Лишь сила попыталась вырваться, скользнув по руке мощным потоком, и я едва успела натянуть перчатку, чтобы не позволить колдовству выйти из-под контроля.

Что ж… Раз затея оказалась бессмысленной и рядом с Вратами моя сила просто слишком возбуждена, чтобы послушно сплетаться в нужные узоры, когда я без артефактов, а в артефактах полностью заблокирована, то стоит надеть артефакты обратно. Нельзя рисковать и становиться вдобавок ко всему опасной для самой себя. Отлично… Значит, защитить себя в случае чего я не смогу вообще никак. Прекрасно, чёрт бы всё это побрал… Ладно, будем работать с тем, что есть.

Откуда я пришла? Логично предположить, что вряд ли, идя в состоянии сна, я сильно вертелась. Значит, вероятнее всего пришла я с той стороны, к которой сейчас стою спиной. Что ж, с направлением, в сторону которого нужно идти, определились, уже хорошо. Но стоило мне обернуться и сделать шаг туда, где должен быть выход, как что-то потянуло меня обратно, туда, куда я шла в бессознательном состоянии. Это было похоже на музыку… На прекрасную мелодию, зовущую куда-то, сопротивляться которой, казалось, выше человеческих сил. При попытке ей противиться выворачивало наружу, словно бы я пыталась сделать что-то, противоестественное собственной сути. Это был зов. Совсем как во сне, но на яву.

Тряхнув головой — вот только ещё всякой дряни я и не подчинялась ещё, ага, счас-з-з! — я упрямо сделала ещё несколько шагов и тут же замерла, настороженно, как дикий зверь, попавший в засаду. Мимо меня мелькнула белёсая молнииносная тень. В следующее мгновение передо мной стояла дева. Прекрасная дева в белоснежном свободном одеянии до пола, с отрешённым, ничего не выражающим лицом, подобным воплощению всей красоты этого мира.

И лишь вид её глаз говорил мне о том, что передо мной не живое, но и не мёртвое существо. Абсолютно белые, без зрачка и без радужки, смотрящие прямо на тебя и одновременно с этим будто в никуда. Эти глаза подсказывали, кто передо мной. Я уже видела их в учебнике нежитилогии, который намедни мельком пролистала от скуки. Передо мной стояла Мара. Одна из прекрасных дев, которых посылает Морена забирать души. Иногда они являются сами, когда желают предупредить о скорой смерти или беде. Бывали случаи, когда они, вопреки воли Морены, нападали на людей, забирая их души. И что-то мне подсказывало, что ко мне едва ли пришли с предупреждением…

Миг, и меня, скользнув тенями, ровным кругом обступили ещё несколько таких дев. Я резко обернулась в сторону, пытаясь придумать, что делать. Одна, без силы, без каких-то толковых знаний, в окружении одних из самых сильных и опасных духов этого мира. Обернувшись, я увидела овальное длинное зеркало в витой чугунной оправе, взявшееся на стене словно из ниоткуда. Это зеркало было единственным промежутком, не закрытым кругом Мар. Оно завершало этот круг и отражало… не меня. Точнее говоря, не совсем меня. Лицо было моим, но на нём не было маски, на руках не было перчаток, а глаза, мои чёрные глаза были почти что белыми, подёрнутыми потусторонней пеленой, и из них текли чёрные слёзы. Волосы, мои роскошные кудри, в этом отражении были распущены и спутаны, будто их очень долго трепал ветер. Кожа бледнее обычного, пусть и всё ещё смуглая, будто бы это мой труп. Рот жуткого отражения беззвучно открывался и закрывался, бледные сухие губы шевелились, словно эта почти незнакомая девушка пыталась мне что-то сказать, но через стекло звук не долетал.

Я ощутила, как меня охватывает ужас, с которым невероятно сложно совладать. Я попыталась взять себя в руки, но получалось отвратительно. А Мары заговорили. Все разом, хором. Их прекрасные, но совершенно чуждые слуху живого голоса́ словно бы проникали в мозг, порождая постепенно нарастающий гул и боль, от которой казалось, что голова сейчас разлетится на части. Этот гул мешал мыслить, и лишь с трудом осознавались слова ду́хов:

— Будь осторожнее!!!

— Будь осторожнее!

— Будь осторожнее?!

— Будь осторожнее?

— Будь осторожнее…

Насмешка, предупреждение, угроза, предостережение, издёвка… Способность соображать я утратила поразительно быстро, как ни старалась. Боль становилась всё невыносимее, гул, смешивавшийся с этими проклятыми голосами и ненавистным зовом Хаоса, затмевал любые мысли, и мне всё больше казалось, что я схожу с ума, или вот-вот сойду. Усилием воли я обернулась, поворачиваясь к зеркалу спиной, словно это могло чем-то помочь. Это было поступком ребёнка, прячущегося от монстров под одеялом, словно бы не вижу — значит этого нет.

Не выдержав, схватилась за голову, сгибаясь. На меня словно что-то давило невыносимой тяжестью, какая-то неведомая сила, сопротивляться которой было невозможно, сколько бы упрямства в тебе не было. Ноги подкосились. Колени, защищённые лишь тканью шёлковой ночной сорочки, болезненно встретились с холодным камнем пола, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, что раздирала мой рассудок. С губ сорвался крик, которого я даже не услышала — лишь ощутила гортанью. Ощущение времени смазалось. Казалось, что это длится уже вечность и не закончится никогда.

И вдруг до замутнённого невозможным сочетанием чувств сознания дошло словно бы немного отрезвляющее ощущение — жжение в районе шеи. «Макошь,» — каким-то чудом пробилась сквозь гул и голоса короткая мысль.

— Макошь! — сорвалось с губ отчаянным криком, перекрывшим и голоса, и гул, и зов.

Откуда-то сверху хлынул во все стороны ослепляющий свет. Я зажмурилась, не в силах вынести ещё и этого. Сзади раздался звук разлетающегося в дребезги лопнувшего стекла. Прекрасные голоса перешли в отвратительный визг. Казалось, что всё, вот теперь — конец моему рассудку, но… в следующую секунду всё прекратилось, будто бы и не было. Исчез гул, исчезла боль, исчезли Мары и их крики, исчез слепящий белоснежный свет. Остался лишь подрагивающий свет факелов, остывающее на шее ожерелье, так вовремя пришедшее на помощь, и значительно потерявший в силе зов Хаоса.

Машинально сняв с себя венец, увидела, что тот ещё чуть светится серебристой мерцающей дымкой. Значит, вот что имела в виду Макошь, говоря, что пока её дары на нас, она сможет придти на помощь где бы мы ни находились. Чуть переведя дух, я встала, вернула венец на волосы и обернулась. От странного зеркала осталось одно лишь воспоминание.

Выдохнув, я кивнула то ли себе, то ли кому-то ещё, и вслух произнесла:

— Что ж… вряд ли ко мне сейчас рискнёт сунуться ещё кто-то. Нужно выходить отсюда как можно скорее.

Раздались шаги. Я дёрнулась было, мысленно выматерившись — кого ещё по мою душу принесло?! — но из-за поворота показался… наш завхоз. Сухонький, чуть сгорбленный старичок с добродушным, в меру морщинистым загорелым лицом, седыми волосами, собранными в хвост на затылке и внимательными светло-карими глазами. Старичок, о возрасте которого лучше было не думать. Быть колдуном, подходящим по уровню силы для того, чтобы быть принятым на работу в Колдоворот, и при этом постареть… это надо быть очень и очень древним.

— Калина Вячеславович? — удивлённо уточнила я. На краю сознания скользнуло понимание, что это может быть дух, принявший чужое обличие, но что-то подсказывало, что это всё же не так.

— А-а-а-а, Воронова, — понимающе протянул тот тёплым, чуть дребезжащим голосом, улыбнулся и покивал, подслеповато сощурив свои через чур яркие и живые для такого старческого обличия лучистые глаза. — Ты откель здесь оказалась, девонька?

Не знаю, почему, но этот старичок вызывал у меня безотчётное спокойствие и доверие. Даже у меня — Всеслава говорила, что это так со всеми происходит. Тревога, мучившая меня до Мар и оставшаяся после их нападения, отступила на второй план, и даже воздух вокруг как будто стал теплее.

— Не знаю, — чуть растерянно мотнула головой я, отвечая на его вопрос. — Я… я легла спать, а проснулась уже здесь. Думала попытаться выбраться, но на меня напали Мары, только венец вот и защитил… А потом вы пришли.

— Ну ясно, ясно, — вновь покивал Калина Всеславович. — Во сне тебя Хаос значит водить сюда взялся, пока ты без сознания и противиться не могёшь. Оно и понятно, частичка она завсегда к целому потянется. Давно такого не было, правда, со времён Ястреба, но да и Хаос сейчас больно силён стал, гад эдакий. Ну ничего, ничего. Пойдём я тебя выведу отсюда.

И обернулся, кивком показывая, чтобы следовала за ним. Понимая, что иных вариантов не предвидится, я пошла, держась чуть позади, буквально в полушаге.

— А как здесь вы сами-то оказались, Калина Вячеславович? — пришёл мне в голову вопрос, которым я почему-то не задалась сразу, хотя должна была бы.

— Да проснулся я значит посреди ночи, и вдруг ощутил, что где-то что-то неладное делается, — махнул рукой старичок. — Гляжу, а передо мной дух-проводник мечится, будто ему хвот льдом обмочили. Ну я и пошёл за ним, а он сюда повёл. Иду-иду, а тут ты.

Я кивнула. Говорил завхоз складно, но что-то в его рассказе как будто бы не сходилось. Однако что именно я понять не могла, а потому решила не высказывать своих подозрений вслух на случай, если я вдруг просто излишне мнительна. Не хватало ещё зазря обидеть хорошего человека. Честно говоря, это был первый раз, когда я была так твёрдо уверена, что передо мной — хороший человек. Как правило я не доверяла до конца даже тем, кого хорошо знала. Кроме дяди, но с ним я просто знала, что он такой же, как и я. Точнее я такая же, как он. А тут…

Из лабиринтов мы вышли довольно быстро. Оказалось, что я не успела зайти слишком далеко. Остановившись у одного из стыков стен, Калина Вячеславович взял меня за руку и просто вошёл в стену, потянув меня за собой. Мы оказались в одном из коридоров дворца, перед гобеленом, изображавшим Куликовскую Битву, из которого и вышли.

— Ну вот и славно, — кивнул Калина Всеславович, и вдруг очень пристально посмотрел мне в глаза. От взгляда ещё миг назад казавшегося таким милым дедушки, казалось бы, просто обычного внимательного взгляда, меня почему-то вдруг едва не передёрнуло. И при этом каким-то образом этот дедушка не перестал казаться всё таким же милым человеком. — Я о твоих походах Велесу рассказывать пока не буду, это плохо для тебя обернуться может, кто знает, чего он там надумает. Сами с тобой попробуем это дельце решить. Защиту здесь посильнее установлю сам. Да токмо ведь не факт, что поможет, коли Хаос тебя снова поведёт. Против него ж силы помимо тебя самой и нет никакой. Так что разучила бы ты щиты на разум накладываемые, чтобы он больше тобой завладеть не смог. Ну и если вновь это повторится… Сходи лучше к Велесу сама, договорились?

Я машинально кивнула, чувствуя не малую измотанность всем случившимся, и внезапно осознала, что меня насторожило в его рассказе о том, как он меня нашёл. Единственное место, которого не знают в Колдовороте духи-проводники — это вход в подвалы Колдоворота. И вслед за этим пришло ещё осознание, ни на чём не основывающееся кроме мельком упомянутых в какой-то книге слов о якобы существующем Духе Колдоворота, считающемся больше легендой, чем реально существующим существом. Я просто поняла, что откуда-то знаю, кто передо мной стоит, и всё.

— Вы не человек, — сорвалась у меня с губ лёгкая, чуть ироничная усмешка. — И даже не колдун. Вы — сам Колдоворот.

В глазах старика засветилось весёлое одобрение, а на сухих бледных губах заиграла плутовская улыбка. Это было странно. Я понимала, что передо мной стоит дух, в стенах этого дворца и на его территории почти всемогущий, но воспринимать его как угрозу всё равно не могла. Мне было всё также спокойно, разве что теперь ещё и любопытно. В душе, несмотря на усталость, проснулся хорошо мне знакомый исследовательский интерес.

— Ишь ты, какая догадливая, — старичок чуть склонил голову на бок, глядя на меня. — Мало кто узнаёт, молодец. Почти права. Я скорее не совсем человек. Когда-то им был, но теперь мы с Колдоворотом почти слились в единое целое. Кровь домовых во мне так причудливо пробудилась. Многое знаю, но многое и не знаю. Сегодня вот знал, что кто-то в подвалах, но тебя, де́вица, увидеть не ждал. Так что да, я почти Колдоворот. Покуда забочусь о дворце, потуда живу. Ты только другим о своей догадливости не рассказывай, хорошо? Неча всем о подобном знать, детишки здесь любопытные, решат ещё изучить меня, хорошо?

— Хорошо, — понимающе хмыкнула я. — Не имею привычки болтать о чужих тайнах направо и налево. Можете быть спокойны. А со щитами совет дельный, этим же днём изучу. Спасибо, что не собираетесь меня выдавать. Если снова такое повторится, вот тогда к Велесу всё же пойду, это всё-таки ненормально. А сейчас я могу идти?

Да уж… О таких прогулках, если они не повторятся, мне действительно лучше молчать, что ни говори. Не хватало, чтобы Велес решил, будто я начинаю сходить с ума.

— Да иди конечно, иди, хоть чуток перед уроками поспи, — заботливо поддакнул Калина Вячеславович. — Проводника только позови себе.

Войдя в комнату, с удивлением обнаружила, что Барашек спокойно спит. Это как я умудрилась выйти так, что даже она со своим чутким слухом не заметила? Странно… В прочем, кто его знает, что ещё сделал Хаос в моей крови, чтобы меня вывести? Убедившись, что она действительно именно спит, и я в бессознательном состоянии ей ничего не сделала, кивнула своим мыслям и легла на кровать. Сознание провалилось в сон, стоило голове коснуться подушки.

Проснулась я, естественно, на всё том же моменте основательно уже задолбавшего сна. На то, чтобы попытаться его досмотреть, меня сегодня не хватило.

Глава 6. Мои права в игре

Голова гудела, словно сжатая обручем боли, но я этому не удивлялась. Ожидаемо, что после таких ночных похождений у меня разыгралась мигрень. Надо как-то успеть между завтраком и началом занятий посетить лазарет. Можно быть сколько угодно гением, но с раскалывающейся головой нормально соображать могут только совсем уж уникумы, в существовании которых я не особо уверена.

Барашек, видя, что я чувствую себя не слишком хорошо, впервые за всё время нашего знакомства проявила хоть немного тактичности и не стала донимать своей вечной болтовнёй. К моменту выхода из комнаты я, конечно, уже успела немного придти в себя и натянуть на себя свою вечную маску «спасибо, не дождётесь», иначе говоря «у меня всё в порядке, можете не надеяться», но легче мне не стало. Так что необходимость посетить лазарет, увы, не отпала.

— Н-да, — хмыкнула вдруг Барашек, задумчиво раздвигая салат в тарелке. — Ничему Пашку жизнь не учит.

— Что ты имеешь в виду? — приподняла брови я.

— Телепортировал мне в еду яд. Не смертельный, конечно, но неприятный. Думал, я не замечу, — пояснила Барашек почти весело. — И как до сих пор не понял, что меня никакие яды не берут? Наследственное ж. Дурак.

— И что ты собираешься с этим делать? — поинтересовалась я, давя в себе желание сломать смазливому уроду ещё одну руку, за то, что попытался покуситься на здоровье моей соседки. Сильно сомневаюсь, что когда на поле игры появляются яды, ей нужно чьё-то заступничество. Как говорится, сама кого хочешь обидит.

— Как что? Есть конечно же, — невозмутимо настолько, что почти легкомысленно, пожала плечами Барашек и тонко предвкушающе улыбнулась. — А потом мстить. Посмотрим, как будут смотреться на его смазливой морде угри.

— Как-то мелко, — не могла не отметить я.

— Дак эта мелочь, которая серьёзно пыталась вызвать у меня несварение, ничего масштабнее и не заслуживает, — фыркнула сестра. — Всё наше соперничество, которое он упорно пытается продолжать, по сути к подобной ерунде и сводится. Он как тот павлин. Хвост большой, пышный, пафоса много, а под этим хвостом самая обыкновенная куриная гузка. Так что ни на что большее он не способен.

— Я наблюдала обратное, — скептически хмыкнула я.

— То, что ты тогда застала, это лишь жалкая попытка глупенького сынка известного папаши доказать, что он чего-то стоит, — махнула рукой Барашек. — И скорее входит в порядок исключения, по сути случившегося впервые. И вряд ли что-то подобное повторится после взбучки, которую он точно получил от Велеса. Наш академик умеет отбивать желание переходить грань. Так что прыщей с него хватит, он ведь так трясётся над своей внешностью.

— Значит, всё примерно так, как я и предполагала, — удовлетворённо кивнула я. — Это хорошо. Значит, снова ломать кости ему не придётся.

— Ой, как будто тебе это стоило какого-то труда, — закатила глаза Барашек.

— Труда не стоило, — согласно пожала плечами я. — Но прикасаться к подобному противно.

— Понимаю, — хмыкнула Барашек. — Такое только палочкой трогают.

Мы переглянулись и прыснули в кулаки.

Отправив Ядде занимать место в аудитории, я пошла в лазарет, где застала лишь одну целительницу — главную здесь, судя по спокойной, гордой и властной манере держаться, что выдавало хозяйку — о чём-то разговаривающую с Велесом. Решив послушать — без какой-либо практической цели, просто из любопытства — прежде, чем обнаружить своё присутствие, чему способствовало то, что основной обзор на вход целительнице закрывала широкая спина академика, замерла.

— И слышать ничего не желаю, — требовательным и бескомпромиссным тоном отрезала женщина, смело глядя Велесу прямо в глаза. — Я всё понимаю, Старостат упрямится, — доля секунды копания в своей памяти подсказала, что Старостатом здесь называют общеколдовской российский орган власти во главе со Старейшинами, — но вы бог, так будьте добры, воспользуйтесь этим! Я отправляла в Старостат официальный запрос, они ответили, что молодые специалисты достаточного уровня, видите ли, работать идти сюда не хотят, а не молодые давно уже имеют рабочие места, но мы же с вами оба понимаем, что лгут! Почти уверена, что потенциальные работники даже не узнают о том, что у нас идёт набор работников. За такую зарплату сюда кто угодно пойдёт. У меня не хватает сотрудников, тридцать пять целителей на несколько тысяч учеников, которые постоянно получают травмы на учебном процессе и между ним это слишком мало! У меня на прошлой неделе трое уволились из-за переработок! Я уже молчу про то, что постоянно задерживаются поставки зелий и других медикаментов! Я пыталась решить этот вопрос сама, но Старостат либо от меня отмахивается, либо вовсе игнорирует! А теперь ему хватило наглости отправить вам жалобу! Сделайте с этим что-нибудь!

Велес устало провёл рукой по лицу и вздохнул:

— Хорошо, я вас услышал. Разберусь. Больше у вас к ним претензий нет?

— Есть, но это — текущие и основные, — фыркнула целительница. — Я надеюсь, мы решили вопрос с этой чушью, которую они на меня накатали?

Так, ясно, ничего, что могло бы пригодиться мне я здесь не услышу. Самые обычные перебранки с власть имущими. Велес, как имеющий власть большую, даст втык расслабившемуся Старостату, Старейшины в своё время перетрясут тех, кто отвечает у них за здравоохранение, может произойдёт пара перемен на местах, и проблема решится. Бессмертная классика. Для того, кто наблюдал такое десятки, если не сотни раз, и множество раз делал это сам — скука смертная. Если ещё немного задержусь, то рискую опоздать на нечистиведение.

Кашлянула, ничуть не смущаясь того, что прерываю чужой разговор. Оба обернулись в мою сторону. Велес, увидев меня, чуть приподнял брови.

— Прошу прощения, что прерываю, — я всё-таки девочка вежливая, так что дань приличиям в виде формальных извинений принести стоило, — но могу я получить зелье от мигрени? Мне на занятия скоро идти, а у меня голова едва работает.

— Конечно. Пара минут, адептка, — кивнула целительница и куда-то вышла.

А я тем временем столкнулась с пристальным взглядом Велеса. Ответив ему взглядом спокойным и почти скучающим, с лёгким интересом вопросительно заломила бровь. Что ему от меня надо? Почему-то в том, что что-то всё-таки надо, я не сомневалась ни мгновения.

Честно говоря, сама не знаю, что служило этому причиной, но Велес как личность вызывал у меня уважение, а вот как явление какое-то странное чувство, будто мне бросают вызов и обязательно нужно что-то ему доказать. Это было совершенно ненормально для меня, так как личность я достаточно полноценная и самодостаточная, чтобы у меня никогда начиная лет с семи, когда перестала ненавидеть дядю и начала к нему прислушиваться, не было ни малейшего желания кому-то что-то доказывать. А Велес для возникновения этого желания как будто бы и ничего не делал. Он просто… был, и ему этого, очевидно, было достаточно для того, чтобы вызывать у меня нездоровую реакцию. Но сформулировала это в осознанную мысль я только сейчас.

— Адептка Воронова, зайдите ко мне после занятий, — произнёс тот, едва ли зная о моих сумбурных попытках разобраться в себе.

— Зачем? — поинтересовалась я, всё так же не отводя взгляда, как, в прочем, и он — мы словно опять прощупывали друг друга, как при первой встрече.

— Что? — такому вопросу он даже удивился.

— Зачем? — повторила я и, понимая, что если не учителя, то ученики здесь точно не спрашивают о причинах, когда он отдаёт подобные распоряжения, всё же пояснила. — Видите ли, академик, у меня на время между уроками и навязанным вами сеансом у профессора Волкова были свои планы. Посетить библиотеку, проверить ещё парочку расчётов, выполнить хотя бы часть домашнего задания в конце концов. Короче говоря, активное погружение в учебный процесс. И хотелось бы знать причину, по которой вы желаете, чтобы я прервала процесс поглощения знаний, ради которого мы все здесь и собрались.

Соображать было всё ещё проблематично, но общение с Велесом странным образом как будто проясняло мысли и формулировать их в слова представлялось возможным в достаточной степени, чтобы произнести подобной длины речь.

— Хм, — во взгляде Велеса затаился на дне интерес, и я с удивлением проследила за тем, как он, совсем также как и я в минуты заинтересованности или задумчивости, склоняет голову на бок. Вот прям один в один. И не знаю почему, но это наверняка просто случайное совпадение привычек меня чуть не дёрнуло. — А если причина не покажется вам достаточной?

— Тогда я решу, что мои планы мне дороже, — совершенно флегматично пожала плечами я. — Согласитесь, я делаю для богов достаточно уже тем, что существую вашей волей с ежедневным риском для рассудка, ибо Хаос в крови не оставляет иных вариантов. Учитывая это я считаю себя в праве не выполнять дополнительных мелких приказов, если не считаю те достаточно обоснованными. Перекраивать свои планы ради того, что меня не интересует… вот уж увольте.

Дерзко, знаю. Готова поставить своё недавно приобретённое связное зеркальце на то, что себе такого с ним вообще никто не позволяет. Хотя нет, сёстры, которые, фактически, являются божествами, просто смертными, если исходить из того, что я прочла о Ветвях, может и позволяют. Но это потому что уже взрослые.

А мне, наверное, не стоило бы, но я понимала, что играть с этим существом мне силёнок пока не хватит, но при этом не играть невозможно, ведь игра эта начата ещё в миг сотворения мира и вплетена я в её узор была с самого рождения, да и в других перерождениях тоже. А значит нужно выбрать уловку, в которой для меня всегда было сложнее всего ошибиться — максимальную прямоту.

Если быть точнее — иллюзию максимальной прямоты. Быть прямой в мелочах подобных этой, изображать открытую книгу, но при этом ни на секунду не заикаться о том, о чём считаешь нужным молчать. Велес раскусит, конечно, он таких как я с нашими попытками петлять наверняка на завтрак ест, но какое-то время будет работать. Главное успевать вовремя менять уловки, и таким образом можно умудриться таки пропетлять до того счастливого момента, пока не достигну достаточного уровня для полноценной игры.

— Мне казалось, вы делаете это для себя и для других смертных, — хмыкнул этот мастер вычленять из сказанного собеседником то, что ему нужно, и выворачивать это так, чтобы тот начинал сомневаться в своей правоте.

— Смертные меня об этом не просили, — хмыкнула я, понимая, попытки добиться чего он изображает, и для чего это делает. Видимо, всё ещё меня недооценивает. Что ж, мне же лучше. Жаль долго это не продлится. Главное, чтобы не делал вид, что недооценивает. Нельзя терять бдительность, использование простых приёмов может быть его ловушкой. А может и не быть… Как же сложно-то, а! Вот зачем это всё мне?! — А вот боги меня такой создали. Я могу хоть сейчас взять и велеть Вратам открыться — для чистокровной Вороновой этого будет достаточно, если та безумна, а такое решение и будет означать окончательное безумие. Этим решением я прекращу все свои проблемы и сниму с себя всю ответственность. И это вам, богам, нужно, чтобы я этого не сделала, потому что вы не знаете, что делать в таком случае. Так что не надо мне тут лапшу на уши вешать про то, кому всё это надо, и про то, что своим решением касательно сначала Ястребов, а потом Воронов, вы заботились о смертных. О себе вы заботились в первую очередь. Конечно, вы мне все даром не нужны как личности, только как функции, как и я вам всем, чтобы делать что-то для вас, и я тоже в первую очередь несу свой крест ради себя самой. Так что признаю, что выразилась не слишком корректно и считаю это простительным в силу жуткой головной боли. Но именно вашей, о великие боги, волей я имею ту ответственность, которую имею, и те опасности и проблемы, которые она мне создаёт. Так что всё ещё в праве позволять себе вольности по типу не нарушать свои планы, когда не считаю это действительно нужным, просто потому, что вам так захотелось.

Произнеся всё это, я изобразила самую невинную и очаровательную улыбку, на которую только способна — всё-таки когда ты по натуре законченная сука, то уровень невинности и чистоты, которую ты можешь изобразить, имеет определённые, пусть и не существенные ограничения. Улыбка эта не имела какой-то практической пользы. Просто своей попыткой надавить на моё чувство долга, которое и так основательно мне мешало, он меня разозлил. И такая улыбка после того, как прямым текстом указала на зависимость всей их божественной шайки-лейки от того, что творится в моей голове, была не слишком тонким, но допустимым по толщине завершением издёвки.

Собственно, указывать на эту их несомненно унизительную для богов зависимость я тоже не стала бы, если бы он не попытался «поставить меня на место». Ещё больше раздражало то, что эта попытка на самом деле наверняка была просто ещё одной проверкой. Надоел хуже горькой редьки, честное слово! Все они надоели, тестировщики, чтоб их!..

— Значит, считаете нас всех циничными эгоистами, заботящимися только о себе? — хмыкнул Велес, хитро прищурившись и снова выхватывая из моей речи то, на чём может сыграть.

О, теперь проверяет, можно ли вызвать во мне чувство вины за через чур резкие и категоричные суждения о тех, кого, по сути, вовсе не знаю. В отличии от игры с Волковым, игра божественная, один из этапов которой касательно меня вершится прямо сейчас — а именно прощупывание моей личности — азарта у меня не вызывала. Потому что ставки были слишком высоки — моя свобода, а шанс проиграть и расплата за проигрыш слишком велики. Я не настолько самонадеянная дура, через чур уверенная в своей гениальности, чтобы думать, будто могу играть с богами на равных. По крайней мере пока что.

— Нет, — пожала плечами я. — Но и благородство ваших порывов тоже не преувеличиваю. Вы, боги, можете даже действительно любить смертных. Если кто-то и знает, что творится в ваших головах, то это точно не я — мне бы в своей голове разобраться. По части голов чужих у нас Волков. Но любое имеющее достаточно разума чтобы не быть идиотом существо всегда в первую очередь заботится о себе, если мы говорим не о единомоментно принятом в порыве отваги решении пожертвовать собой ради других, а об обыденной жизни с долгосрочным её планированием. Смертные могут быть вам дороги, но вы сами для себя точно дороже. Финита ля камедия. Так зачем я вам в вашем кабинете после занятий?

— А вы знаете себе цену, — удовлетворённо хмыкнул Велес вместо ответа.

— Я не шлюха, чтобы у меня была цена, — фыркнула я. — Я просто знаю границы, до которых могу дойти и до которых могу без опасений допустить. Вы эти границы попытались перейти. Ответьте на вопрос.

— Не боитесь у меня что-либо требовать? — его взгляд стал опасно пристальным.

Снова проверяет…

— Я боюсь с вами играть, — спокойно и абсолютно честно призналась я. — Больше вам скажу, очень боюсь, пусть и приходится. А требовать то, на что имею право, я не боялась никогда, кто бы передо мной ни стоял. Ответьте на вопрос.

— Это правильно, — во взгляде появилось явственное одобрение. Странно… Его как будто радуют мои успехи. Разве это не должно его расстраивать? Ведь ему же, как и всем богам, было бы куда проще, если бы я оказалась удобной игрушкой. И то, что у меня хватает мозгов для того, чтобы ей не быть, должно его расстраивать, ведь однажды, когда я достигну нужного уровня, со мной придётся считаться по-настоящему. — Все упомянутые вами сегодня права у вас действительно имеются. Также, как и право на ответ. Кое-кто… Хочет с вами поговорить. Настолько хочет, что буквально требует. Однако я признаю за вами право самостоятельно решать, с кем и когда видеться. Так что хотел бы это с вами обсудить, прежде чем решать, пускать ли их на территорию Колдоворота для этой встречи.

Хм… А вот это уже неожиданно. Кажется, вот теперь я вообще не понимаю мотивов его поступков. Я была готова к тому, что все боги, с которыми мне придётся когда-либо контактировать кроме — почему-то я была в этом уверена — Макоши, будут хотеть, чтобы я стала послушным инструментом, и некоторые, особенно имеющий возможность часто со мной пересекаться и оказывать на меня влияние как академик, Велес, будут пытаться этому способствовать. Но с мнением того, кого хотят видеть инструментом, стараются не считаться. Его пытаются ставить перед фактом.

Или это сделано показательно, уступить в мелочи, чтобы я расслабилась и утратила бдительность? Чёрт, чёрт, чёрт! Как же меня раздражает почти полная неспособность просчитать собеседника, исключая мелочи, которые тот не особо скрывает! Способность просчитать возможные цели и манёвры, без способности хотя бы примерно понять, какой вариант наиболее вероятен — это как изощрённая насмешка. Наверное, это во мне дух соперничества и вызывает.

— И кто на этот раз? — с лёгким сарказмом хмыкнула я, зная, что выдавать своего смятения и своих отчаянных попыток его просчитать нельзя даже слишком долгим промежутком от его фразы до моего ответа. — Матушка? Если да, то тут и обсуждать нечего. Можете просто слать её на то место, которые приличные девушки на языке, известном собеседнику в обществе вслух не произносят.

— Не смогли вспомнить, какой из известных вам языков могу не знать я, чтобы указать более точные координаты? — почти что дружески поддел Велес.

— Не смогла избавиться от подозрений, что вам известны все, — отшутилась я.

— Бывает, — кивнул Велес. — Нет, в жаждущей встречи с вами компании вашей матушки нет.

— Прямо компании, — слегка язвительно протянула я. — Что ж, признаю, вы сумели заинтриговать. Пожалуй, внесу коррективы в свои планы.

Велес хотел было что-то ответить, но вернулась целительница. Выпив глоток зелья, я поблагодарила женщину, в шутку назвав её «своей спасительницей» и картинно прижав руки к груди, она закатила глаза, явно сдерживая улыбку, и потребовала, чтобы я прекратила паясничать. Велес, глядя на эту картину, фыркнул. Спохватившись, что до занятия осталось пятнадцать минут, а учебные классы вообще в другом крыле, я удалилась, чувствуя, как мысли с попытками понять мотивы этого треклятого божества, пользуясь тем, что боль постепенно отступает, атакуют с новой силой.

На нечистиведении нас ждал сюрприз. Настораживающее начало, учитывая, какие «сюрпризы» судьба преподносила до этого, правда? Но в этот раз обошлось. Сюрприз был не то чтобы приятным, но… интересным. Да, пожалуй, это слово лучше всего. Николай Горынович, на вид молодой, фактически один из самых здесь древних смертных, мужчина, который вёл себя как весёлый балагур и был вполне себе милым мужчиной — я даже понимала, почему Василиса Прекрасная выбрала его в мужья — но совершенно не ощущался тем балбесиной, которым себя пытался выставить. А интуиции я привыкла верить больше, чем тому, как люди себя ведут, даже если они, как этот Горынович, самую малость нелюди. Так вот, этот самый Николай Горынович предпочитал практические и теоретические уроки совмещать.

Что я имею в виду? А то что на урок он притащил… бадзулу. Или, как её называют в разных регионах, бадзкую.

— Как показывает практика, так мы с вами, ребятки, куда больше пройти успеем, чем если будем делить практику или теорию, как велит программа, — невозмутимо и почти весело пояснил профессор Горынович, довольно потирая руки, пока мои драгоценные сокурсники во все глаза пялились на нечисть, запертую в клетку.

И так, баздула, она же бадзкая. Не самая опасная, но и не слишком приятная нечисть. Если вкратце, то выглядит она как эдакая не молодая и вот вообще некрасивая женщина со спутанными волосами и горбатой спиной, одетая в лохмотья. Большую часть года эта дичь покарябанная бродит по дорогам, а как только приближается зима, к кому-нибудь подселяется незаметно для человека. И у того, в чей дом она подселяется, начинаются разного рода бытовые неприятности — всё ломается в руках, не получается ничего, за что бы ни взялся, теряются вещи и прочая. Накапливаясь всё это рано или поздно не редко доводило хозяина этой не самой приятной «домашней зверушки» до бутылки. А дальше схема проста: спился, пропил всё, что было, пошёл по миру и в самом крайнем случае стал бродягой, в переводе на современные понятия — бомжом.

Пока мы все записывали, как отличить подобную нечисть от обычной нищенки, я ловила себя на том, что не могу перестать коситься на запертое в клетке существо. Не знаю почему, но мне было её жаль. Нет, я прекрасно понимала, что это обыкновенный полуразумный мелкий вредитель, от которого только и нужно, что избавляться, но намёк на жалость всё равно был. Я, конечно, не считала, что изгонять таких из своих жилищ не надо, но её все так осуждали, смотрели вроде и с любопытством, но в то же время и с отвращением, а ведь существо просто делает то, что велит ей её природа. Следует инстинктам.

Разве за такое она заслужила порицание? Конкретно эту было жаль ещё больше, потому что оказавшись в непривычной обстановке, ещё и в клетке, под заинтересованными взглядами сотни с лишним колдунов и колдуний, она явно была напугана. Притаскивать её сюда было сродни помещению животных в цирки и зоопарки — это тоже всегда вызывало у меня гнев на людей и сочувствие к ни в чём не повинным, но всё равно лишённым свободы существам, которые теперь никак не могут за себя постоять.

Ну и вместе с тем было интересно, как и всем здесь. Косилась я на неё так, строча записи, пока вдруг не столкнулась с её взглядом. Она смотрела на меня с… надеждой. Да-да, определённо с надеждой, хоть это и звучит абсурдно! Как будто бы это существо видело во мне того, кто может ей помочь. Странно. Очень странно. Не понимая её реакции на меня, я отвела взгляд, стараясь внушить себе здоровое равнодушие к судьбе этой случайно попавшейся в руки профессора Горыновича вредительницы, но коситься больше не стала. Что-то в моей душе этот взгляд пробуждал. Что-то неправильное и совершенно точно непозволительное.

— В своё время адхама, желая выжить, придумали довольно интересный, простой, но не совсем правильный способ изгнания такой твари, — вещал профессор. — Нужно вынести весь мусор из избы как можно дальше от дома и выкинуть его в противоположную от заката сторону. Тогда можно увидеть бадзулу. Да, адхама приходится вот так извращаться, чтобы выжить. Мы с вами можем видеть её и так, без излишней уборки. Но вот проблема, такой способ её изгнания отправляет её обратно гулять по Яви, где ей совершенно не место. Адхама этого, несомненно, достаточно, в дом, из которого была изгнана, конкретная бадзкая вернуться не может. Однако мы колдуны, и на нас ответственность несколько бо́льшая, чем на них, как вы сами понимаете. Да и вряд ли вам захочется проводить лишнюю генеральную уборку просто потому, что в доме завёлся некий вредитель. И так, запишите плетение и заговор, которые понадобятся вам для того, чтобы отправить эту тварюшку непосредственно в Навь.

— А уничтожить её нельзя? — послышался с первых рядов голос Павла.

Я скривилась. Он даже более отвратителен, чем я думала.

— Можно конечно, — легко согласился профессор Горынович. — Но зачем? Расход силы и времени на это куда больше, чем на простое изгнание, опасности жизни она не представляет, так толку её уничтожать? Запомните, дети, первое правило колдуна — мы не уничтожаем то, что можно просто изгнать, и не изгоняем то, что можно оставить в покое. Это не рационально, да и попросту жестоко. Так что учить вас подобному здесь не будут. И в книгах академической библиотеки вы подобной информации не найдёте. Всё-таки мы учимся в академии бога и нечисти в том числе, — забавный факт того, что здесь если упоминают должностные обязанности Велеса, то как правило говорят «бог и „того-то“ в том числе», как и с Макошью, так как список того, за что они отвечают, заметно длиннее, чем у остального пантеона, я уже уяснила, но сейчас вновь скрыла тонкую улыбку, опять услышав это в реальности. — Да и вообще мало где она есть, просто потому что почти никому не нужна. Так что записывайте.

Он зарисовал на доске схему плетения, а рядом столбиком написал короткий стихотворный заговор. Ничего сложного там не было. Ну да, простую нечисть и изгнать просто. Отсутствие необходимости запоминать что-то заковыристое и длинное заставило задаться неожиданным вопросом: а почему все заговоры стихотворны? Заклинания не обязательно, а вот заговоры — да. По крайней мере те, что я успела увидеть в книгах, никогда не отступали от рифмы хоть какого-нибудь типа.

Это имеет какое-то энергетическое значение? Ну вряд ли же просто для красоты, верно? Надо будет изучить этот момент, любопытно же. Эх, кажется, я скоро достану деда своим вечным присутствием на его территории большую часть свободного времени… В прочем, не мои проблемы. А ещё ж рассчёты по энегретическому контуру. Да, идею найти способ его скрыть я не оставила. Потому что ну а что? Почему ауру, структуру куда более сложную со всеми её узорами, переплетениями и прочим, скрыть можно, а энергетический контур, почти простой и без заморочек, нет?

Кстати, а это идея… Аура и энергетический контур они ведь схожи, пусть и играют разную роль. Так может, я не с того конца зашла? Нужно будет внимательно изучить типы и строения щитов, которыми скрывают ауры и посмотреть, можно ли хоть какой-то из этих щитов переделать так, чтобы он на энергоконтур цеплялся. Ведь по сути основное, что делает задачу его сокрытия невозможной, это его энергетическая «гладкость». На нём нет такого количества узлов, как на ауре, а ещё он более насыщен, уж простите за определённую тавтологию, энергией и напрямую связан с колдовским резервом. По крайней мере у колдунов, у адхама колдовства нет и энергоконтур завязан на жизненную энергию, текущую по венам энергетического тела как кровь по физическому.

Так вот, если говорить совсем по-простому, то основным препятствием — остальные по идее должны быть более преодолимы — мешающим нацепить на энергоконтур иллюзию или щит является то, что он слишком гладок и из-за своей насыщенности упруг, их банально не за что «зацепить». Можно ли не придумывать какой-то новый щит, а использовать те, что уже есть для аур, но модернизированные? Странно, что мне это не пришло в голову раньше. Интересно, приходило ли ещё кому-нибудь? В прочем, не важно. Если приходило, то я не успела об этом нигде вычитать, а значит можно попробовать самой.

В реальность меня вернул толчок локтем от Барашка. Та выразительно посмотрела на меня и кивнула в сторону доски. Я спешно обратилась к памяти. Хоть одна из нитей мыслей, может даже неосознанная, но определённо должна была фиксировать происходящее в окружающем мире. Ах да, вот оно. Пока я тут сидела размышляла о собственных идеях, профессор Горынович сообщил, что сто двадцать бадзкай ему взять неоткуда, и практиковаться будем на одной, а пространство кабинета зачаровано так, чтобы с Нави она возвращалась через секунду сюда. И, судя по намекающему взгляду сестры и ожидающему профессора, сейчас моя очередь. Мы с Барашком оказались одними из последних, так как очередь шла в порядке очерёдности рядов парт и остался только наш ряд.

Встав, я спустилась к площадке перед кафедрой, на которой и находилось выпущенное из колдовской клетки, уже изрядно измученное существо. При взгляде на бадзулу сердце сжалось новым приступом нездоровой жалости. «Ну разве можно так с живым существом? Это ведь ещё более жестоко, чем просто убить,» — мелькнула в голове мысль и внутренний голос тут же со скептическим сарказмом хмыкнул. — «И это мысль опытной убийцы у которой руки в крови не по локоть, а уже по плечи, н-да».

Насмешка над самой собой не помогла. Беззащитную перед нами всеми, напуганную и измотанную тварюшку, которой просто не повезло оказаться учебным экспонатом, всё ещё было жаль. А та вдруг вместо того, чтобы испуганно пискнуть и шарахнуться, как только я встала перед ней, вдруг подползла ко мне и ткнулась головой в мою ногу на манер верной собачки, не понимающей, чем заслужила злость хозяйки.

Я недоуменно посмотрела на профессора. Тот выглядел едва ли не более озадаченным. По аудитории зазвучали шепотки. Я вновь взглянула на тварюшку. Та преданно заглядывала мне в глаза, чего-то ожидая. А я впервые с момента, когда меня бросили родители, стояла и не знала, что мне делать. Странно, но я, избалованная роскошной жизнью, к своему удивлению даже брезгливости к этому грязному существу не испытывала.

Машинально погладив её по спутанному колтуну волос, я пробормотала, пытаясь понять, как поступать с такой внезапной симпатией этой хтони:

— Бедняшка. Совсем тебя замучили, да? Настолько, что рассудок помутился? Иди-ка ты домой.

Последние слова сорвались с языка сами собой. Ни я, ни кто-либо ещё уж точно не ожидали, что после них нечистик возьмёт и… исчезнет с негромким хлопком. И через пару секунд, как положено, не появится. Я вновь вопросительно посмотрела на профессора Горыновича. Тот, кажется, окончательно ничего не понял. Что ж, раз уж и он не знает, как и что произошло, то я-то уж подавно. Без году неделя в Колдовороте всё-таки. В классе было неестественно тихо. Кажется, все пытались осмыслить произошедшее.

— Я надеюсь, я её в тот дом, из которого она была сюда достана, не отправила обратно. А то формулировка «иди домой» в этом случае несколько… размытая, — поинтересовалась наконец я.

— Нет. Полагаю, что нет, — отмер наконец преподаватель. — Судя по колебанию энергии, отправили вы её непосредственно в Навь. Но как вы это сделали… это вопрос, конечно. Возможно, это произошло потому, что вы Ветвь Яви и в принципе можете этот энергетический слой видоизменять и, возможно, очищать от тех, от кого хотите очистить. В конце концов, способности Ветвей пока так до конца и не изучены. Но реакции бадзулы на вас это не объясняет. Надо будет поговорить об этом с Велесом. Он же у нас… за нечисть отвечает. Что ж, хорошо хоть без практики остались не так много из ваших сокурсников. Можете возвращаться на место, — окончательно придя в себя, он обернулся к курсу и обратился. — Ребята, те, кто не смог попрактиковаться сегодня в виду… непредвиденных обстоятельств, можете не расстраиваться. На следующем уроке я уделю на это несколько минут. Что ж, можете собираться. До конца урока осталось десять минут, а мы с вами, получается, всё сделали. Видите, как прекрасно?

Адепты довольно заухмылялись, преподаватель им явно нравился, как и озвученный им факт, а я, садясь за парту, всё ещё продолжала ощущать себя в некоей… прострации. Н-да уж. Такого я точно не ожидала. Весьма странная у мелких нечистиков на меня реакция. А если не только у мелких? Странно. Очень странно. Как бы так перекроить свои планы на ближайшую неделю, чтобы в них влезло изучение того, при каких условиях могло произойти подобное и могло ли в принципе.

На символике изучали основы работы с рунами и руну Феху. Как нам объяснили, причислять скандинавские руны только непосредственно к скандинавам и их богам несколько ошибочно. На самом деле эти руны создавались двумя братскими пантеонами — скандинавским и нашим. Так что в руках славян они имели не меньше силы, чем в руках скандинавов.

Как оказалось, каждая руна не только имеет несколько значений и может менять их в сочетании с другими рунами, но из этих значений можно было ещё и выбирать — как написал и как зачаровал, так она и сработала. Например конкретно в случае с Феху, руной богатства, процветания и материального благополучия, можно было её написать и зачаровать так, чтобы она помогла в каком-то деле касающемся финансов тебе, можно, чтобы кому-то другому, можно сделать так, чтобы она принесла поражение в каком-то деле подобного толка. Можно было также воспользоваться ей как руной стихии огня, и тогда она могла использоваться для небольших — всё-таки полноценно боевой руна не является — взрывов или же для того, чтобы развести костёр, сделать долго не погасающий факел, светильник и так далее. В общем, удобная штука.

Нам выдали несколько маленьких, длиной не больше двух фаланг указательного пальца, прямоугольных лакированных дощечек из тёмного дерева, жидкое золото, кисти и учили изображать и зачаровывать Феху так, чтобы она служила той или иной цели, и как их активировать. Потом научили, как лишать её силы, если её, например, подбросили тебе чтобы обанкротить или причинить какой-либо вред в принципе. На следующем уроке пообещали рассказать в каких рунических ставах она может использоваться, чем они могут быть полезны и в связках с какими рунами какое действие Феху выдаёт.

Расписание огорчало тем, что ни боевых искусств, ни боевого колдовства в нём на сегодня не было. А мне бы не помешало хоть ненадолго отключить голову хорошей тренировкой. Особенно последними уроками, перед встречей с Велесом. Я была предельно искренна, когда говорила, что боюсь с ним играть.

Остальные боги, сколько я о них ни читала, почему-то не пугают как возможные соперники, даже боги хитрости и разума в других пантеонах, а вот Велес — да. Но каждый наш разговор, которых и было-то всего три, если считать то его обращение ко мне на Посвящении, он превращает в своеобразный поединок, где я чувствую себя балансирующей по лезвию ножа. Меня впервые настолько изматывает игра с кем-то. И впервые я настолько не уверенна в своих силах и шансах на победу. Перед новой встречей с ним мне вовсе не помешало бы дать хоть небольшой отдых разуму. Но чего нет, того нет.

— Войдите, — раздалось из-за двери кабинета академика, стоило мне только занести руку для стука.

Хм. Забавно.

Открыв дверь, я переступила порог и вдруг вспомнила то, о чём начисто забыла с утра. Когда встречаешь бога данью приличиям считается исполнить «жест верности» в качестве приветствия. Вот только делать этого почему-то сильно не хотелось, а потому я, садясь в гостевое кресло, решила, что лучше и дальше изображать забывчивость касательно местного этикета. Едва ли поверит, но ведь и не подкопаешься в случае чего — я здесь совсем недавно, имею право быть «не привыкшей к местным нормам».

— Я, кажется, поняла, почему ваш кабинет находится так далеко от мест, где как правило околачиваются адепты и почему до него так трудно добраться, — произнесла я то, что вертелось у меня на языке всё то время, что я до сюда шла, проклиная количество лестниц.

— Да? — приподнял брови Велес и его глаза сверкнули искорками весёлого интереса. — И почему же?

— Ну во-первых со всякой ерундой сюда не пойдёшь, — вздохнула я. — А во-вторых для провинившихся адептов добраться сюда, чтобы появиться «на ковре» — уже само по себе наказание. Хороший способ снизить количество лишних нарушений дисциплины, мои аплодисменты.

Велес пару секунд просто смотрел мне в глаза, а потом вдруг взял и расхохотался. Резко так и без предупреждения.

— Ну наконец-то, хоть кто-то самостоятельно и всего со второго раза понял, — хмыкнул он, успокаиваясь и одобрительно смотря на меня. — Обычно все сначала просто молча возмущаются, и только потом через несколько раз минимум понимают.

Я кивнула и решила, что затягивать эту встречу не стоит. Пошутили, обстановка немного разрядилась, и хватит.

— И так, я хочу услышать, кто там жаждет встречи со мной и почему мне это может не понравиться? — спросила прямо и без всяких обиняков.

— А вы так уверены, что не понравится? — с лёгкой иронией приподнял брови Велес.

— Естественно, — невозмутимо кивнула я. — Если бы возможная встреча могла быть мне приятна, едва ли бы вам пришло в голову о ней предупреждать.

— Логично, — кивнул Велес, принимая аргумент. — С вами хотят встретиться, — он чуть поморщился, — боги. Все. Им хочется лично увидеть, что вы из себя представляете.

— Опыта Перуна им не хватило? — брякнула я, не удержавшись.

В глазах Велеса вновь сверкнули одобрительно-весёлые искорки, а по губам скользнула усмешка.

— О да, слышал я ваш разговор, — хмыкнул академик, проводя большим пальцем по губам. — А потом слышал, как он восхищался одной «смертной стервой». Но видите ли, если бы богам могло хватить чужого опыта общения с вами, им и моего рассказа было бы достаточно. Повторюсь, они хотят пообщаться лично. Хотя бы по четыре представителя от каждого пантеона.

Взяв себе некоторое время на молчание — от меня ведь всё равно точно не ждали моментального ответа — я медленно уронила:

— Нет.

— Обоснуйте, — попросил Велес.

— Одного моего «нет», значит, недостаточно, — понимающе качнула я головой. — То есть, я правильно поняла, что от меня хотят, чтобы я свой единственный выходной день — именно выходной потому, что прерывать свою учёбу я не позволю точно — потратила на общение с неприятными мне личностями просто потому, что им так захотелось? Они всерьёз думают, что я соглашусь?

Нет, я, конечно, понимала, что в их головах, если исключить Макошь, вероятно всё же Велеса и, быть может, кого-нибудь, моего права на отказ не предполагалось. Однако придётся им начать привыкать к тому, что не всё в этой жизни делается так, как они хотят.

— А мы, боги, вам заведомо неприятны? — тон Велеса стал опасно вкрадчивым.

Ну что ж… Лгать о своём отношении к богам или скрывать его я не собиралась в любом случае — ни к чему. Даже лучше будет, если они будут о нём знать изначально. Гораздо лучше. Отсеку им ещё один вариант для возможных манипуляций. Специально оглашать тоже не намеревалась, но он сам спросил, а я помнила, какую тактику решила выбрать с утра.

— Велес, давайте мы с вами не будем закрывать глаза на один прискорбный факт, — так же вкрадчиво произнесла я. — У меня есть определённые счёты к богам, и вы знаете, о чём я говорю. И есть причины испытывать неприязнь.

— И какие же? — вскинул бровь Велес. — Мы вам неприятны потому, что спасали мир как могли, пусть и ценой счастья пары смертных родов? Не велика цена за целый мир, вам не кажется?

Я посмотрела ему в глаза и поняла одну маленькую вещь — он и правда искренне верил в то, что сказал. Верил, что они на заре мира сделали всё правильно. Это заставило сначала улыбнуться, тонко, саркастично, а потом и вовсе рассмеяться невесёлым бархатистым смехом, чуть запрокинув голову назад. Смеялась я недолго. Вновь насмешливо посмотрев на него, протянула с явственной иронией:

— О да, Велес, счастье старших детей всего-то двух родов — цена за существование мира действительно ничтожная. А могли бы обойтись ещё меньшей ценой — всего одним существом. Знаете, что для этого надо было сделать? — Велес недовольно поджал губы, давая мне понять, что понял, к чему я веду, и ему это не нравится. Но я здесь не за тем, чтобы щадить его чувства. — Всего лишь сделать Ключом одного из детей богов, а не жертвовать теми, кто под вашей опекой — смертными. Уж разуму божества точно было бы проще справиться с Хаосом, чем рассудку смертного существа.

Я пару мгновений помолчала, давая ему осознать, что благовидного предлога, который опровергал бы мои слова, у них, богов, нет. И, судя по его ответному молчанию, я в коем-то веке попала в цель — такого предлога у него в запасе действительно не было. Была лишь одна, истинная и отвратительно некрасивая причина, по которой они так не сделали.

— Я не осуждаю это, — продолжила я всё так же насмешливо и размеренно. — Вовсе нет. Будь я на вашем месте, я бы сделала точно также. Это ведь совсем разные вещи, пожертвовать кем-то близким или «одарить честью», — в эти два слова я влила каплю яда, — каких-то там посторонних смертных. Своя рубашка к телу ближе. О да, оказавшись на месте богов, я бы сделала точно такой же выбор. Больше того, в своей жизни я делала много таких выборов, пусть они и были менее масштабны. Но видите ли, звучит эта причина вашего, о великие боги, — кажется, с каждым разом, как я произношу эти два слова, «великие боги», они становятся всё более насмешливыми и ироничными, теряя и намёк на почтение, — решения, звучит грязно, подло, неприглядно и просто-напросто отвратительно. То, что и вы, и, с вашей подачи, привыкшие видеть в вас совершенство и высшую силу, смертные вокруг меня, привыкли называть «и нашили боги решение, мир спасшее и честью одарившее благородный род Ястребов» на самом деле самый обычный выбор между двух зол, когда выбираешь то зло, которое тебе не вредит, пусть и вредит кому-то ещё.

Я видела, как стискивает зубы бог передо мной. Видела, как ему не нравится беспощадная правдивость моих слов. Уверена, что до этого никому из богов никто не осмеливался говорить подобного в лицо, а между собой они так привыкли об этом молчать, что сами поверили в то, что поступили единственным возможным образом. Я видела, как сдерживает Велес едкие и гневные слова, понимая мою правоту и не будучи в силах что-либо с этим сделать.

Произнеся вслух эти слова я поступила даже хуже, чем если бы вдруг отхлестала его по щекам. Потому что руки он мог бы перехватить и был бы прав, а вот заткнуть он меня если и мог каким-нибудь заклятием, то сделав так сам знал бы, как малодушно поступил бы. И что ещё более стыдно для него — знала бы это ещё и я. И мне нравилась эта его реакция. Нравилось, что смогла в ответ на все его проверки и попытки манипуляций, предпринятые им с момента нашего знакомства, наконец нанести достойный удар. О, несомненно, мне нравился и сам Велес как личность. Но эта маленькая победа пробуждала в душе такое знакомое, торжествующее и почти — а может быть и совсем — садистское удовольствие. И удовольствие это заставляло губы растягиваться в довольном кровожадном оскале.

— Я не осуждаю, правда, — повторила вновь, когда сполна насладилась этим непередаваемым зрелищем. — В этом я даже всецело понимаю вас, богов. Но согласитесь, сложно не испытывать неприязни к тем, кто обрёк тебя на каждодневный риск и постоянную тяжесть ответственности на плечах, когда знаешь, что могло быть по другому. Могу даже сказать, что эта неприязнь не касается всей вашей братии. Например касательно Макоши у меня после нашей встречи остался даже намёк на тёплые чувства. Вы, Велес, вызываете во мне абсолютно искреннее уважение и интерес, как личность вы мне вполне себе симпатичны. Особенно это уважение окрепло сейчас, ведь вы не попытались заткнуть меня, а с достоинством выслушали правду и не стали с ней спорить, лишь бы себя оправдать. Но с остальными богами я знакомиться не горю ни малейшим желанием. И тем более тратить на это знакомство, по сути, нужное только им, своё личное время. Вот просто не хочу, и для меня это достаточно веская причина.

— Меня поражает ваша честность, Ворон, — наконец произнёс Велес. — Так прямо говорить о подобных вещах на вашем месте смог бы далеко не каждый.

— Я просто знаю, что единственное, что вы, и вы лично, и боги в целом, можете сделать со мной по-настоящему страшное — это сделать меня своей марионеткой, удобным инструментом в своих руках путём манипуляций, — пожала плечами я. — А этого я собираюсь не допустить. И то, что я уже сказала только что и говорю сейчас — один из шагов к тому, чтобы это предотвратить. А больше вы все разом сделать вряд ли что в силах.

— Вы ведь кажется, говорили, что боитесь, — хмыкнул Велес, глядя на меня сверху вниз.

Сейчас передо мной сидел не академик, смеющийся над шуткой про отдалённость кабинета. И даже не бог, склоняющий к тому, чтобы принять волю других богов. Сейчас передо мной сидело просто очень и очень опасное существо, не собирающееся нападать, но пристально изучающее. И да, себя я тоже считала очень опасной тварью. Но по сравнению с тем, что сидело передо мной, я была насмешкой над словом «угроза». И всё же мне надо было как-то противостоять.

— Боюсь, — кивнула я. — Я действительно боюсь и отказываться от этих своих слов не собираюсь. Но я боюсь не вас и не кого-то из богов конкретно. Вы лично для меня просто представляете одного из наиболее сильных противников. Потому что ну что вы все можете в самом деле мне сделать при открытом противостоянии? Я сильнее и, есть у меня подозрения, что в поединке даже со всеми вами вместе взятыми, имею шансы победить даже просто используя сырую силу. Заточите меня в тюрьму богов? Да пожалуйста, только вот будет ли благоразумно заточать на одной территории двух невероятно могущественных существ, которые вместе могут оказаться достойными соперниками даже Роду? Убивать вы меня не станете по понятным причинам, причинять мне физический вред, даже если вдруг сможете, вам не с руки, потому что это лишь усугубит моё отношение ко всему вашему божественному сборищу. Я, как я уже говорила с утра, боюсь вести ту игру, в которую вы все в меня втянули. Потому что ставка в этой игре — моя свобода воли. Единственное дорогое, что у меня есть. А противники… Я не знаю на счёт остальных богов, но конкретно на фоне вас, Велес, я со всем своим умом и изворотливостью так, моська, пытающаяся лаять на слона. Даже если слона иногда задевают укусы этой моськи, моська от этого грозной не становится, как и слон слабее. Но это пока. Мне просто нужно продержаться, пока дорасту до нужного уровня, не попавшись к тому моменту в сети манипуляций.

— Хм, — в оценивающем взгляде забрезжило что-то на подобии… уважения? — А вы… интересный экземпляр.

Я криво усмехаюсь. Наверное, когда божество, которое повидало за своё существование более чем очень много, признаёт твою интересность, это должно льстить. Вот только мне что-то от этого ещё хуже.

— Я понимаю, что боги в своём стремлении сделать их меня послушный инструмент, которое точно есть, раз вы даже не пытаетесь это отрицать, всецело правы, — продолжила я, подобрав слова, и это моё высказывание заставило Велеса уже явственно удивиться. Что, не ожидал, что я признаю неправоту своих действий? — И как честный порядочный человек я должна поддаться, чтобы стать чуть более безопасной для этого мира. Вот только есть одна загвоздка. Я не честный и не порядочный человек. Я законченная, меркантильная, избалованная от корней волос до кончиков пальцев последняя сука с такой бронёй эгоизма, что её не пробить вообще ничем. И все эти качества сильно осложняют вам жизнь, потому что они — моя защита. Я никогда не делаю того, что мне не выгодно. Во мне нет ни капли жертвенности и благородства. Зато есть любовь к единственному, как я уже сказала, что у меня осталось — к своей свободе воли. И попыткам манипулировать собой я буду сопротивляться так отчаянно, как не сопротивляются смерти погибающие за благую цель.

— Давно не видел смертных, которые были бы столь честны с собой, — опять эта жёсткая усмешка на губах, отчего-то кажущаяся такой знакомой, словно я не только видела, но и ощущала её на себе сотни раз. Голова Велеса заинтересованно склонилась на бок. — Дать себе столь нелестную характеристику и при этом не испытать ни капли стыда — это ещё надо уметь.

— Не вижу смысла стыдиться себя, — я надменно вскинула бровь. — Равно как и не вижу для себя смысла меняться. А жизнь, академик, штука слишком короткая, чтобы тратить время на ложь самой себе. Это может показаться странным, но наша смертность даёт нам времени больше, чем ваше бессмертие. Потому что у нас куда больше шансов осознать правду вовремя, в то время как у вас есть риск потратить тысячелетия, если не больше, на обман самих себя. Это осознание и позволяет мне полностью принимать себя такой, какая я есть, и видеть преимущества в каждом своём качестве.

И вновь это одобрение на грани — вот уж абсурд — гордости во взгляде.

— Весьма мудрые рассуждения, — неожиданно мягко ответили мне. — И тем не менее, так ли уж разумно будет с вашей стороны отказывать моим братьям и сёстрам в такой мелочи, как просто встреча? Они хотят познакомиться с вами и с вашим близнецом, Ядде. Им всего-то и нужно, что убедиться в вашей благонадёжности.

«Снова проверка,» — тут же подсказало мне чутьё, но это вдруг оказалось совсем не важно. Они хотят втянуть во всё это ещё и мою сестру?

— А вот Барашка не трогать, — мгновенно ощетинившись, с медленной, вязкой, тягучей угрозой протянула я и предупреждающе сощурилась, глядя ему в глаза.

— Ядде не так беззащитна и наивна, как могло показаться, — кашлянул Велес, кажется, даже растерявшийся от такой реакции.

— Знаю, — кивнула я, не меняя интонации. — Но втянуть её во все эти грязные игры я не позволю. Это за себя я готова вести долгую и методичную борьбу. Если они попытаются впутать в это болото Барашка… Вашим родственникам и вам самому нужно кое-что уяснить. За Барашка я готова рвать глотки. Не только в переносном смысле. И так как колдовски я сильнее, не советую до этого доводить. Попробуют хоть пальцем или тонкой нитью манипуляций тронуть её, и мне будет плевать на то, как вы все там важны для этого мира. Это ясно?

Возможно, мне не стоило так говорить, но не сказать было нельзя. Я была абсолютно серьёзна. Это в борьбе за себя я вижу какие-то границы. Если от этой грязи придётся защищать Барашка, все эти границы для меня сотрутся начисто и я стану действительно опасной даже для богов. И Велес это, судя по пристальному изучающему взгляду тоже понимал.

— Ясно, — кивнул он. — Это я им обязательно передам.

— Прекрасно, — кивнула я, чувствуя, как взметнувшийся в душе гнев чуть успокаивается. — А на счёт благоразумия и гарантий… Да, я считаю свой отказ благоразумным. Не хочу лишний раз трепать себе нервы, общаясь сразу с несколькими противниками куда более высокого нежели мой в силу превосходящего опыта уровня, тратя на это выходной. Ну и каждое общение с богами это всё-таки риск попасться в ловушку. Из гарантий же у вас есть как раз то, что я законченная сука и прожжённая эгоистка, которая не делает ничего без выгоды для себя. Мне выгодно жить в мире, где Хаос заперт за Вратами. И, соответственно, чтобы я вдруг решила его выпустить, меня надо конкретно так поломать, заставив слететь с катушек окончательно. Это им тоже передайте, если не сложно.

Вновь несколько мгновений тягучей тишины с борьбой взглядов, а после короткое:

— Свободны. Я передам.

Ну что ж, лишний раз повторять мне не надо.

В кабинет к Волкову я заходила желая одного — сдохнуть. Или впасть в кому. Или хотя бы поспать пару дней, чтобы мозги хоть чуть-чуть отдохнули. Давно я такого не испытывала. Наверное, лет десять. Да, в последний раз такие ощущения меня, пожалуй, посещали в первый год обучения у дяди. Я уже успела подзабыть, каково это. Хотелось бы и не вспоминать, конечно, но тут уж мне выбора снова не оставили.

— Выглядишь уставшей, — заметил Волков, когда я приземлилась в кресло.

— Прекрасно я выгляжу, — криво усмехнулась я, уловив неточность формулировки. — Как и всегда, в прочем. А вот на ауре усталость крупными буквами написана скорее всего.

— Верно, — чуть позабавлено усмехнулся Волков в ответ. — Кто так довёл?

— Жизнь, — фыркнула я с лёгкой наигранной пафосностью, откидываясь на спинку кресла и позволяя себе начать массировать виски пальцами, прикрыв глаза, раз уж моя усталость тут ни для кого не секрет. — Непосредственно сама жизнь, если не сказать, что судьба в лице сначала Велеса, а потом моего неуёмного любопытства.

— То бишь мысли отдохнуть после тяжёлого разговора тебе в голову не пришло, — хмыкнул профессор.

— Какой уж тут отдых, когда вокруг столько интересного, а в голове столько мыслей? — тонко улыбнулась я в ответ. — Да и тем более, мне и так планы исковеркали, не могла же я допустить, чтобы из-за капризов богов мне вовсе пришлось отказаться от этих самых планов на сегодняшний день.

— Действительно, — с лёгким сарказмом бросил Волков. — Капризы богов… Пользуешься тем, что они не могут дать тебе по шапке и можно свободно говорить то, что думаешь и так, как думаешь?

— А то! — улыбнулась я улыбкой обнаглевшего довольного кота, обожравшегося сметаны. — Должны же у меня быть и какие-то привилегии. А то куда не посмотришь, так сплошные обязанности.

— Представляю, как боги «рады» твоему подобному видению плюсов своего положения, — съязвил профессор, но я откуда-то точно знала, что он в целом со мной согласен.

— Конечно, — ничуть не смутилась я. — Очень рады. Кто им ещё правду в лицо осмелится говорить, если не я? Им это знаете как полезно на фоне всеобщего поклонения? Так что уверена, они полностью довольны моим поведением.

Мы с Волковым обменялись друг с другом многозначительными взглядами и поджали губы, чтобы не рассмеяться. Ну надо же… Вот уж не думала, что здесь, в обществе, привыкшем видеть в богах пример и закон, найду человека, которому также нравится над ними стебаться.

— Если не секрет, чем же тебя Велес так довёл? Не припомню за ним привычки к моральному насилию над адептами.

Я снова чуть не рассмеялась, честно.

— Семнадцатилетняя девчонка может быть хоть сколько гениальной, но она всё равно не будет достойным соперником богу разума в его играх, — вздохнула, повторно сдерживая неуместный порыв.

— А вы соперники? — изогнул брови Волков.

— Конечно, — кивнула я. — Боги хотят, чтобы я была послушным инструментом в их руках. Я отчаянно этого не хочу. Естественно мы соперники.

— С чего ты взяла, что они этого хотят? — пристально прищурившись, поинтересовался профессор.

Посмотрев на него, я поняла, что он прекрасно знает правильный ответ. Но хочет, чтобы я произнесла его вслух.

— С чего же, правда, — бросила с сарказмом и отчего-то ощутила странную, но хорошо знакомую за годы жизни не своей жизнью и хождения не своими путями горечь неправильности на языке и в душе. Как будто бы я собиралась сказать о войне с тем, с кем мы должны быть на одной стороне. Как будто бы воюю с тем, с кем воевать не должна. С чего бы эти глупости вдруг стали лезть мне в голову? — Банальная логика, профессор, и вы сами это понимаете. Будучи послушным инструментом я стану управляема, а значит более безопасна. Никто ведь не хочет повторения истории последнего Ястреба. Никто, включая меня, мне ещё дорог и мой разум, как основное оружие, и этот мир в его нынешнем состоянии как память, — и вот кто мне скажет, почему у Волкова на этих словах едва уловимо дёрнулась щека? — И когда я озвучила их намерения вслух, Велес не стал отрицать. Нужно ли в случае конкретно с этим богом подтверждение более явное? Я их понимаю, правда. Больше того, в этой ситуации они правы, а я — нет.

Несколько секунд между нами звенела тишина. Во взгляде Волкова явно читались попытки понять. Я знала, что привело его в такое смятение. Моя последняя фраза. И понимала, почему. Нормальные люди не борются за то, что считают неправильным. А ещё нормальные люди не считают правильным чужое намерение сделать из них путём манипуляций марионетку. Нормальные. Но я к нормальным явно не отношусь.

— И почему же ты считаешь их правыми? — неожиданно мягко поинтересовался Волков наконец, удивляя и интонацией, и формулировкой вопроса.

— Потому что они пекутся о благе и безопасности нашего мира, — пожала плечами я. — Ради себя в первую очередь, конечно же, но миру так явно лучше. И безопаснее для мира будет, если я буду управляема. Хоть чуть-чуть. А я — спесивая дерзкая девчонка, возжелавшая вдруг неся такую ответственность на плечах остаться вольной птицей. Я думаю только о себе, хотя учитывая моё значение в этом мире должна была бы думать в первую очередь о благе других. Но я так не умею и учиться не намерена. Так что да, я не права. Правы они. Но меня это ничуть не волнует. И почти каждый разговор с Велесом становится своеобразным поединком. Он проверяет меня, прощупывает, пытается продавить, а я — вот уж наглость! — имею дерзость защищаться. Но мне впервые так сложно с кем-то играть. Впервые я не уверена в победе, хотя сильных и влиятельных противников в моей жизни было более чем достаточно. И я впервые настолько боюсь проиграть. Утратить последнее, что у меня осталось, свою свободу, это будет куда страшнее смерти, которая до этого грозила мне во многих моих играх. Умереть я не боюсь. А вот стать фигурой на доске, а не игроком за этой доской… Ни в жизнь.

Странно, но в задумчивом взгляде Волкова к моменту, когда я договорила, явственно виднелась… печаль? Да, именно она. Будто бы ему было жаль, что мне приходится через всё это проходить. Но какое ему дело до этого?

— Знаешь, — произнёс он неожиданно тихо и не тая грусти. — Я тебя понимаю. Надеюсь, что хотя бы у тебя получится отстоять себя.

Спрашивать, что он имеет в виду под «хотя бы у тебя», я не стала, удивительно чётко понимая — не ответит. Но отчего-то это показалось важным. Возникло ощущение, что он только что говорил о чём-то очень… личном. Мне было абсолютно плевать на него и на то, что он там чувствует, мы почти чужие друг другу люди, но между нами тоже ведётся определённая игра. И всё, что касается его лично, может оказаться мне в этой игре полезно. Нужно будет потом подумать над причинами подобного… высказывания.

— Но, пожалуй, перейдём к делу, — всё с той же непонятной мягкостью продолжил Волков. — Я хотел бы ещё раз поговорить о твоих пребываниях в плену. Я уже понял, что особенно сильно тебя подобное не волновало — определённые травмы на психике это оставляло, потому что не могло не оставлять, как бы ты к этому ни относилась, но травмы эти, если не считать первых похищений, даже близко не самые сильные. Но меня всё же интересует кое-что ещё. К тебе когда-нибудь применяли физические пытки? Просто это могло стать отдельной травмой.

На миг я задумалась. В моей биографии действительно был такой эпизод, но как о нём рассказать… Нет, это не было для меня каким-то особенно тяжёлым воспоминанием, скорее просто неприятным опытом и напоминанием об одной из немногих ошибок, но как бы так сформулировать этот рассказ?

В голове вспыхнуло воспоминание:

«Передо мной стоит высокий бородатый мужчина с ножом в руках. Я пристёгнута наручниками к батарее. В голове мелькает мысль о том, что это просто до безобразия банально. Мог бы хоть малейшую изобретательность проявить. А так… незыблемая классика. Жаль только, не успела вовремя выбраться. Это ж надо было умудриться, пропустить всё столь же банальный шприц в шею! Видимо, слишком уж выматываюсь в последние дни, нельзя позволять себе вот так терять бдительность. Ну что ж, теперь придётся немного потерпеть. Едва ли этот человек прикончит меня за один раз, он из тех, кто любит поиграть подольше — это я точно знаю. Когда уйдёт можно будет заняться собственным освобождением. Прислушавшись к тому, как ощущается моя одежда, пришла к выводу, что этот доморощенный психопат даже обыскать меня не догадался. Что ж, ему же хуже…

— Боишься, сучка? — глумливо сплюнул бандит.

Хм, забавный. Серьёзно думает, что может напугать меня этой жалкой игрушкой в своих руках?

— Ты когда-нибудь бывал в аду? — с усталым спокойствием поинтересовалась я у него.

— Нет, — чуть растерялся тот от такой моей невозмутимости.

— А я в нём каждый день живу, — всё также спокойно и устало проинформировала я его. — В персональном аду Ратори Вороновой, который маленькой четырнадцатилетней девочке любезно организовали папенька, маменька и их прекрасное высокопоставленное окружение. Думаешь, я от хорошей жизни была вынуждена в свои юные годы и с криминалом тоже связаться, как они все? Меня такими жалкими игрушками, — презрительно кивнула в сторону металлического стола, на котором красовался базовый арсенал допросных дел мастера из криминального круга, — не напугаешь.».

— Было, — наконец уронила я. — Один раз. Лет в четырнадцать я допустила промах в одной своей игре. Сказалось переутомление.

Легче всего было показать. Пожалуй, если я на несколько мгновений сниму лишь маску и при этом ни к чему кроме неё ладонями и пальцами прикасаться не буду, то ничего страшного не случится. Осторожно сняв с лица артефакт, я чуть помучилась, вытаскивая чёрную линзу из глаза. Мир сразу стал виден лишь наполовину. Некомфортно, но это ведь ненадолго. Повернула к Волкову правую сторону лица и криво усмехнулась:

— Вот последствия. Спустя час пыток, этот придурок решил снять с меня маску, чтобы «попортить мне личико». Дядя тогда пропал из моей жизни на месяц и когда он вернулся, рана уже затянулась — лечить было поздно. Всё, что он смог, это лосьонами и зельями сделать шрам менее уродливым, и принести линзу, которая позволяет мне видеть этим глазом. Пусть и хуже, чем прежде

Зрелище, представшее сейчас взгляду профессора, было не столь печальным нежели то, каким оно было изначально. Сейчас там была лишь тонкая светлая полоска косого шрама, рассекающего кусочек брови — не знаю, каким образом, но пусть маска и не скрывала моих бровей, но шрама в ней не было заметно — веко и скулу, и подёрнутый белёсой поволокой слепой глаз. Три года назад шрам, затянувшись, ощутимо стягивал кожу и вообще был довольно уродлив.

— Это была не совсем удачная игра, но в итоге я всё равно одержала верх. Что, в целом, очевидно исходя из того, что я сижу перед вами абсолютно живая, — продолжила я, возвращая на место линзу и маску. — Это сделал человек, отца которого, старика пятидесяти четырёх лет — а для девочки четырнадцати лет это старик, как ни крути — имевшего неплохое место в криминальном кругу, я сравняла с землёй, оставив ни с чем. Он пытался шантажом вынудить меня подписать договор, согласно которому я по достижении совершеннолетия должна была бы стать его женой. Его отца, конечно же, тут же убили недавние союзники, завершив начатое мной. Моей целью было просто смешать его с грязью, его смерть мне была не нужна. Но мой некогда мучитель, а теперь горстка разбитого в мелкую крошку льда, считал, что и к этому я тоже свою руку приложила. К сожалению, из его плена я не успела выбраться вовремя, да и попала в него вовсе не запланировано, как это было обычно.

Подняв голову, я столкнулась со странным взглядом Волкова. Понимание и задумчивость в нём смешивалось с сочувствием и чем-то ещё, что я никак не могла идентифицировать.

— Что? — заломила бровь я, рассчитывая на пояснения.

— А, нет, ничего, — тряхнул головой профессор, приходя в себя, и чуть подался вперёд, с проницательным прищуром вглядываясь в меня. — Просто пытаюсь понять… Для такой как ты внешность ведь должна значить очень многое, верно?

— Верно, — невозмутимо кивнула я, не совсем понимая, к чему он ведёт. — Могу даже сказать, что в определённой степени я на ней зациклена. По крайней мере для меня немыслимо вне какой-либо экстренной ситуации, когда я оказываюсь без доступа к определённым благам цивилизации, принять ванну или даже просто сходить в душ и умыться с утра, не использовав огромное количество уходовых средств, одеться безвкусно или ещё как-то попрать образ некоего внешнего совершенства. Над этим, — я вскользь коснулась кончиками пальцев места, где под маской скрывался шрам, — я даже несколько дней на полном серьёзе плакала.

— Именно, — тихо кивнул Волков. — Собственно, как я и предполагал. Я не понимаю, почему при такой зависимости от того, чтобы выглядеть безупречно, если сам факт пыток у тебя оставил пусть и на удивление слабую, но всё же травму, то при упоминании и даже демонстрации этого увечья, пусть и не сильно, но портящего внешность, у тебя на ауре лишь мелькает лёгкая досада и неприязнь. И не откликается ни одно пятно травмы, даже то, которое завязано на тот случай с пытками. Но в прочем ладно, не оставил травмы и хорошо. Ещё мне не понятно, почему травма столь мала.

— Потому что ничего особого тогда не произошло, — пожала плечами я. — Моё моральное состояние тогда было уже настолько плачевным, а психика была настолько закалена, что физическая боль не была для меня чем-то страшным. А умереть я, как я уже сказала, не боялась и не боюсь. Тогда я этого даже почти желала — только не от его рук, конечно же, такая смерть была бы слишком унизительной для гордого Ворона. Так что естественно, что сильной травмы это мне не оставило.

— Но ты сказала, что это был мужчина, — продолжал допытываться Волков. — Неужели не было… сексуального насилия? Учитывая саму ситуацию это ведь маловероятно.

— Маловероятно, — не стала я спорить. — Но мне повезло. Он оказался тем редким мужчиной, которого я даже в, казалось бы, беззащитном состоянии, не привлекала как девушка. Не знаю почему. Возможно, он, так сказать, «не по этой теме», или же у него были проблемы с… как бы так прилично выразиться… мужскими способностями. Потому что с трудом представляю здорового и ориентированного в соответствии с принятыми недавно у адхама законами касательно любовных предпочтений мужчину, которого могла бы не привлекать. Однако как бы то ни было, дальше пыток утюгом и прочих банальностей мы в тот день не зашли.

Я знала, о чём говорила. Девушка с моими данными и моим умением себя нести неизбежно привлекает мужчин, у которых ещё есть способность быть привлечёнными женщиной. Я привыкла этим пользоваться, умея делать это при этом не подпуская никого к своему телу. Но тот бандит оказался исключением, в этот раз счастливым.

— Н-да, — хмыкнул Волков. — Что ж, это, пожалуй, хорошая новость. Значит, пытали тебя лишь раз.

— Физически да, — кивнула я и невесело отшутилась. — Морально окружающих насиловала уже я сама почти каждый день.

— Ну они тебя тоже, — кашлянул в кулак Волков. — Хорошо, перейдём тогда к другой теме. Влюблённости. Были ли они у тебя.

— Не то чтобы влюблённости… — задумалась я. — Я бы это так не назвала. Бывало, что некоторые парни или же мужчины меня привлекали, да. Но как-то так получалось, что всегда лишь в одном каком-то плане. Либо они возбуждали моё тело, либо нравились мне на эмоциональном плане, либо восхищали или же просто вызывали уважение и симпатию на уровне разума. Никогда не было такого, чтобы я захотела мужчину себе во всех трёх смыслах — и телом, и душой, и умом. Так что пожалуй нет, влюблённостей разряда «бабочки в животе», как и полноценной любви как у женщины к мужчине, со мной не случалось.

— Значит, сердце тебе мужчины не разбивали, — удовлетворённо кивнул Волков. — Уже хорошо.

— Они и не могли бы его разбить, — хмыкнула я с лёгкой издёвкой. — Даже если бы я влюбилась, я бы едва ли когда-либо призналась в этом объекту воздыханий. Соответственно и разбить сердце у него возможности не было бы.

— Почему же не призналась бы? — заинтересовался профессор.

— Потому что общество, в котором я жила — оно не для чувств, — я чуть склонила голову на бок, выводя пальцами хаотичные узоры по краю стола, не испорченного лакировкой. — Скорее всего моими чувствами просто попытались бы воспользоваться, за редким, конечно же, исключением. А проверять в надежде наткнуться на это самое исключение я не стала бы. Так что просто тихо мирно переварила бы свои чувства, подождала бы, пока они пройдут, и дальше спокойно бы жила. Без лишних боли и разочарований — мне этого и без того хватало.

— Хм, — Волков задумчиво поджал губы. — Любопытно.

Положенного времени мы сегодня не прообщались. Через пол часа я, к своему удивлению, начала ощущать, как у меня слипаются глаза — видимо, этот день всё же слишком вымотал меня — и Волков, сжалившись, меня отпустил. Выходя из кабинета, я решила всё же подремать около получаса, прежде чем вновь садиться за нужные мне книги.

Глава 7. Старые союзники, старые дела.

Совершенно неожиданно у меня начались проблемы с боевым колдовством. Не знаю, почему, но каждый раз, когда я пыталась сплести почти любое боевое заклятие, то что-то обязательно шло не так. Больше того, мне никак не удавалось урегулировать расход силы. Боевые плетения и заговоры вечно получались то слишком сильными, то слишком слабыми. Я тренировалась каждый день, пытаясь понять, что не так, но удовлетворительный результат получала в трёх случаях из десяти, не больше. Это было катастрофой. Я никогда прежде не сталкивалась с чем-то, что мне столь упорно бы не давалось, и это могло бы пробудить во мне азарт, если бы это не было столь важно.

Я привыкла действовать на опережение почти во всём. Изучать информацию и приобретать навыки прежде, чем они понадобятся, даже если есть шанс, что не понадобятся вовсе — одно из основных правил, которые мне приходилось соблюдать чтобы выжить. А сейчас я прекрасно знала, что искусство боевого колдовства — одно из самых важных для меня лично искусств, которым меня научат здесь. Глупо было бы думать, что на меня не откроется охота со стороны колдунов крови, как только я выпущусь из академии.

Научиться защищаться самой и защищать немногочисленных близких для меня было в разы более важной задачей чем даже для остальных колдунов, которых вне этих стен тоже ждёт игра в «кто сдох тот лох». А научиться этому никак не удавалось. И если сначала это действительно заставляло кровь кипеть азартом, то вскоре это стало порождать злость и раздражение на саму себя. Несомненно, это лишь придавало мне упрямства, но было почти тошно.

Ещё хуже становилось, когда на занятиях я ловила непонимающие взгляды дяди. Он, как и я, не привык к тому, что у меня что-то столь упорно не получается, и на пару со мной никак не мог понять, что со мной вдруг случилось. Можно было бы предположить, что вся проблема в том, что у меня слишком большой резерв и от того мне сложно добиться такого уровня контроля, чтобы она сплеталась тонкими нитями в нужные узоры, но нет же, на других занятиях подобных проблем не возникало!

Я помнила слова дяди, сказанные мне когда-то, когда я была ещё ребёнком: «Ты не можешь опозорить меня своими неудачами. Единственное, чем ты способна опозорить меня, это остановиться после очередной неудачи и прекратить попытки добиться успеха, будь эта неудача хоть тысячной, хоть миллионной!». Я знала, что тогда он говорил искренне. Приходила на Арену когда только могла, тренировалась часами, порой параллельно с тренировками что-то повторяя и рассчитывая в голове, чтобы собственные исследования не простаивали, но лучше положение дел не становилось. И каждый раз, вновь провалившись в своих попытках создать нормальное боевое плетение, остро ощущала себя позором вопреки любым словам дяди.

Совершенно неожиданно что для меня, что для сестры, у Барашка объявился поклонник. Барашек, не ожидавшая подобного фокуса от судьбы, даже не сразу поняла, что парень с третьего курса, наряжающийся в стиле «полупокер полубес» помесью готов и панков и никогда не заплетающий длинных чёрных волос ни во что, кроме двух кос из осветлённой до бела чёлки, пытается за ней ухаживать.

Собственно, он и делал это не слишком явно. Просто начал присаживаться к нам за обеденным столом, шутить шутками, больше напоминающими сарказм, таскаться за сестрой хвостом и развлекать нас всякими россказнями. Мне на то, чтобы понять, что к чему, не потребовалось и трёх дней. И чем-то этот парень был мне знаком. Где-то я определённо уже видела это породистое лицо, острые скулы, бледную кожу, горбатый нос и манеру вести себя так, словно ему вообще на всё в этой жизни глубоко начхать и живёт он только себе в удовольствие, хотя это явно не так — уж маски-то я от настоящего отличать умею. Но отчего-то никак не выходило вспомнить, где именно. Наверное потому, что с толку сбивали белые как снег с чёрной узорчатой окантовкой маска и перчатки, которых на нём в те времена, когда я его знала, точно не было.

Поняв его цели касательно Барашка, я не могла не вмешаться. Отловив его как-то между уроками, соврав перед этим Ядде, что собираюсь заскочить в библиотеку, отвела за угол и спокойно поинтересовалась:

— С кем-то поспорил или сам по себе такой смелый?

— Сам по себе, — хмыкнул тот, сразу поняв, о чём я спрашиваю, и вдруг сбросил с себя образ раздолбая и стал совсем уж похож на кого-то, некогда знакомого мне.

Передо мной стоял умный, собранный, хищный человек, как и я привыкший просчитывать каждый шаг оппонента, привыкший защищаться и атаковать, привыкший к борьбе за то, чтобы прожить каждый следующий день и не быть сбитым со своего места. Да, я определённо его знала.

— Ты не Ник, — хмыкнула я, криво ухмыльнувшись. — Не Николай. Дмитрий. Дмитрий Молотов. Птица. Пасынок той жалкой шавки, считавшей, что его власть нерушима. А я-то всё гадала, куда ты пропал после той партии. Думала, тебя всё же пришили. Даже жаль было.

— Узнала-таки, Ворон, — ответил кличкой на кличку парень, и в чёрных глазах сверкнуло опасное, острое пламя весёлой хищной насмешки. На бледных губах заиграла улыбка. Кажется, видеть друг друга были рады мы оба. — И недели не прошло. Я-то уже думал посоветовать тебе проверить зрение.

— Пока обойдёмся без этого, — хмыкнула я. — Значит, оказался самородком?

— Ага, — фыркнул Птица.

Мы коротко обнялись, хлопнув друг друга по спине, как старые друзья. Совсем друзьями мы, конечно же, не были — в тех кругах общества, в которых не повезло родиться нам, настоящих друзей почти и не было — но, пожалуй, друг для друга мы были даже кое-чем большим. Мы были друг другу теми, в ком были уверены. Там это ещё бо́льшая редкость, чем друзья. Три года назад мы помогли его матери, приличной относительно остальных умной женщине, занять место его отчима, расправившись со старым ублюдком.

В процессе этой игры выяснилось, что у нас не мало общего. Например, общая ненависть к той жизни, которую приходилось вести. Или общая ненависть ко лжи и лицемерию, сочетающаяся с виртуозным владением этими искусствами. Взгляды на мир тоже были похожи. Схожие черты скрепили узы, сделав нас редкими надёжными союзниками. Никакой привязанности, никакого доверия — лишь уверенность и взаимная симпатия. Когда два года назад он пропал, мне действительно было жаль. В ложь его матери о том, что она отправила его учиться куда-то за границу, я не поверила, так как знала — о таком он бы предупредил. И уже не надеялась увидеть парня живым. Но вот он, стоит передо мной.

Пожалуй, ему я Барашка доверить могла. Одним из принципов этого обаятельного красавца было никогда не играть на чувствах девушек к нему. А в своих принципах этот человек как правило был твёрд. Но не предупредить было нельзя.

— Причинишь Ядде боль — последствия тебя не порадуют.

Он знал, что словами я никогда просто так не разбрасываюсь.

— Ты знаешь мои принципы, — поднял руки парень, корча невинную мордашку.

— Рада, что ты о них не забыл, — кивнула я.

— Забудешь тут, — дёрнул плечом тот. — Значит, против моего присоединения к вашей женской компании ты больше ничего не имеешь?

— Пока да, — кивнула я. — Дальше сам знаешь — как карта ляжет.

Птица дёрнул уголком губ, сунул руки в карманы брюк формы и, оглядевшись, произнёс:

— Хорошо здесь, да? Никаких игр, никаких интриг. Просто жизнь нормальных людей.

— Не заставляй меня тебе завидовать, — демонстративно скривилась я. — Чёртов везунчик. Кому просто жизнь нормальных людей, а кому сами боги в качестве противников в игре. И ни одного реально полезного союзника. Так что не надо тут. Хотя в чём-то ты прав… Здесь хотя бы в каждом встречном на очередном сборище потенциального соперника видеть не надо. Даже нечисть на фоне этого плюса так, мелочь.

— Между нечистью и нашим прежним окружением я пока что выберу нечисть. Нечисть хотя бы можно убивать и изгонять не скрываясь, — хмыкнул Птица.

Я согласно фыркнула и, развернувшись, пошла на занятия. Теперь хотя бы за сохранность сердца Барашка можно было быть временно спокойной. Ну и… да, я всё-таки рада, что этот балбес вновь есть в моём окружении. Может теперь, когда мы точно не станем противниками, даже удастся стать чем-то вроде друзей. Хотя о том, что мне нельзя ни с кем особо сближаться, исключая Ядде, по-прежнему забывать было тоже нельзя. Не хотелось сделать в целом хорошего парня ещё одним объектом кровавой охоты. Хватит уже того, что под прицелом будет Барашек, совершившая глупость.

В целом, меня не трогали. Постепенно приближалась зима, тренировки всё так же не приносили результата, который бы меня устроил — а устроило бы меня только совершенство — я всё так же билась над задачей скрыть энергоконтур, что теперь уже было делом принципа, изучала ту часть мира, к которой оказалась причастна и почти поверила в то, что та тирада, что я произнесла в кабинете Велеса, действительно подействовала.

Ключевое слово «почти». До конца верить в то, что боги действительно отступили в этом раунде, было бы чрезвычайной глупостью. Можно было надеяться, но в уме всегда стоило держать, что мои желания и нежелания для них значения не имеют. Равно как и нежелание с ними знакомиться. А ещё нельзя было забывать, что спокойствие в моей жизни никогда не бывает длительным. Обманываться передышкой и расслабляться было бы такой же глупостью, как поверить богам.

Рассуждая так, я вновь оказалась права. Зайдя в свою комнату чтобы бросить сумку с учебниками, я не ожидала увидеть на своей тумбочке «привет из прошлого». До того момента я искренне считала, что с жизнью среди адхама и тем, что было в ней, покончено. Что последним «приветом» из неё будет Птица. И тем не менее ошибалась. Обрывок бумаги на тумбочке это подтверждал.

«Ворон, мне нужна помощь. До меня добрались». Два коротких предложения говорили мало. Как и почерк, который всегда можно подделать. А вот едва заметные опознавательные знаки, которые у этого человека для каждого из его близкого круга, в который входила и я, были разными, говорили о главном — это действительно записка от него. Петрович. Этот человек был своего рода уникумом в криминальных кругах. Он не промышлял тем, чем промышляли бандиты обычно. Под прикрытием ресторанного бизнеса этот человек оказывал помощь. Помощь, за которую брал иногда деньгами, иногда услугами. Но помогал он далеко не всем. Как он говорил: «Я помогаю лишь тем, кто даже в атаку идёт лишь для того, чтобы защититься. Тем, кого принудили играть, оставив другим вариантом смерть». В числе этих людей была я. Когда-то меня с ним свёл дядя и это много раз помогло остаться мне в живых.

И я, и Птица многим были ему обязаны. Нет, мы расплатились за всё, что он делал, но за некоторые вещи он отказался брать плату вовсе. Помочь ему теперь, когда ему нужна помощь, было делом чести. Недавно Петрович сам был вынужден вступить в одну из игр, обороняясь. Его пытались убрать, причём способами похуже, чем смерть. Слишком уж многим он перешёл дорогу, защищая людей, и кое-кто решил ему за это ответить.

Он рассказал об этом только мне. Как он сказал, в сложившихся обстоятельствах я осталась единственной, в ком он мог быть уверенным. И я знала, что делать, если от него придёт просьба о помощи. Но для этого мне нужно было быть там, откуда я сбежала в Колдоворот. Сейчас он был в одном из тех своих убежищ, в которые он отправился бы только в крайнем случае. И мне нужно было запустить ту схему, которую мы заготовили на этот самый случай. Эта схема была весьма рискованной и потому оказалась оставлена для ситуации, когда иных вариантов не оставалось, и должна была уничтожить тех, кто пытается уничтожить Петровича. Но для этого нужно было моё присутствие.

Вот только… Как эта записка оказалась здесь? В голову пришёл только один вариант. Петрович всё это время был одним из тех слабых по меркам постсоветского пространства колдунов, что каким-то чудом пережил обучение, и ушёл жить к адхама. Нет, жизнь среди адхама не была безопаснее — обилие нечисти в России и остальном постсовке не было каким-то местечковым явлением — но прижиться среди обычных людей слабым колдунам было проще. Там для того, чтобы найти работу, не надо было обладать резервом. Интересный факт о Петровиче, признаю.

Первым делом следовало пойти к Птице. Всё-таки вдвоём справиться будет проще, и если выбирать между ним и тем, кого я планировала использовать для этого дела, то Птица всё-таки понадёжнее будет. Да и подозреваю, что он мне не простит, если узнает, что я провернула дело, касающееся Петровича, без него. А он узнает. Потом следовало как-то выбраться из Колдоворота. Ступа у меня уже была, а вот знаний о том, где расположены лазейки в защитном куполе — нет. Зато об этом точно знал Дмитрий. Это было ещё одной причиной, по которой следовало ему всё рассказать. Такие знания пригодятся, если не получится уйти «легальным» путём — получить отпускную у Велеса.

На мой стук Птица ответил сразу же. Увидев на своём пороге меня, удивлённо вскинул брови. Я молча протянула ему записку. Пробежавшись по ней взглядом, посмотрел на меня уже тем серьёзным острым взглядом затаившейся хищной птицы, что появлялся у него каждый раз, когда речь шла об очередной игре, и за который он получил своё прозвище.

— Это то, что я думаю? — коротко поинтересовался он.

Я кивнула. Меня схватили за плечо, вталкивая в комнату, и быстро закрыли дверь, накладывая поверх тех запирающих и звукоизоляционных заклятий, что были на наших дверях по умолчанию, дополнительные, чтобы наверняка.

— Все опознавательные знаки на месте? — голос Птицы звенел напряжением.

Я вновь кивнула.

— Рассказывай, — потребовал парень.

— Раскомандовался, — фыркнула я, проходя по комнате и садясь на кровать его соседа. — Этот, — кивнула в сторону двери, имея того самого соседа. — Не зайдёт в самый неподходящий момент?

— Ближайшие четыре часа его можно не ждать, у него отработка, — мотнул головой Птица, садясь напротив меня — на свою кровать. — Ты излагать планируешь?

— Зачем бы я иначе сюда пришла? — насмешливо повела плечами.

— От тебя, Ворон, можно ожидать чего угодно, — фыркнул Птица. — Давай уже, не тяни. Во что там вляпался наш старый союзник.

Я кратко описала ситуацию.

— Н-да, дела, — мрачно протянул Птица, когда я умолкла. — И что мы будем делать, учитывая, где мы находимся?

— Понимаешь… в человеке, которого я планировала использовать для этой схемы — естественно без разглашения реальной причины построения этой схемы — я в последнее время перестала быть уверена, — вздохнула я. — А оказаться в двух местах одновременно я, ясен пень, не могу. Поэтому мне нужен ты. Предлагаю сначала поиграть в приличных честных людей и пойти к Велесу просить отпускную, честно объяснив, что, как и почему. Если не отпустит… ну что ж, будем выбираться другими путями. Надеюсь, тебе эти пути известны? Потому что я пока не успела узнать.

— Да ладно, — с недоверчивой иронией протянул Птица. — Чтобы Ворон и не разузнала пути отступления из места, в котором собирается жить, в первый же день?

— Просто до сегодняшнего дня я не собиралась отсюда ближайшие девять-двенадцать лет сбегать, — фыркнула я. — Но ладно, если серьёзно, то это прокол, признаю. Если сегодня не придётся этими путями пользоваться, то разузнать всё равно надо. Ну что, пошли к Велесу? Петровича так и так вытаскивать придётся.

— Пошли, — кивнул Птица, тяжело поднимаясь с кровати. — Чёрт, а я-то надеялся, что всё, мы с тобой окончательно с этим завязали.

— Я тоже, — тихо ответила я. — Но мы с тобой, кажется, забыли, что эти сети никогда не отпускают до конца. Как бы ни хотелось верить в то, что это дело будет последним, в уме это следует держать всегда.

Велеса мы, к счастью, нашли в его кабинете. Во взгляде божества, когда мы появились на его пороге, скользнул интерес.

— А мне казалось, вы двое стараетесь здесь лишний раз не появляться ещё более рьяно, чем остальные адепты, — хмыкнул он, внимательно нас изучая на предмет подвоха.

Я молча закатила глаза, Птица фыркнул и криво усмехнулся, принимая расслабленную позу с руками в карманах аля «да меня вообще ничё не парит» и вновь являя миру ту развязную и расхлябанную часть своей личности, за которой как правило скрывался.

— Вам не казалось, академик, — хмыкнула я и, подойдя к его столу, протянула записку. — Но ситуация требует.

Изучив клочок бумаги, Велес поднял на меня вмиг посуровевший взгляд и потребовал:

— Объяснитесь.

Случай не подразумевал возмущений касательно командного тона и потому я лишь на миг поджала губы, после чего дала краткое описание произошедшему.

— И что надо от меня? — поинтересовался Велес.

— Ну мы решили притвориться типа приличными гражданами, соблюдающими Устав от и до, — вступил в своей привычной манере, мешавшей окружающим воспринимать его всерьёз, в разговор Птица. — И для начала попробовать попросить отпускную.

— А, то есть здравые мысли вашу голову, Николай, всё же иногда посещают, — ну да, куда ж мы без издёвки?

— Не мою, а воронью, — насмешливо пропел Птица в ответ на это ничуть не смутившись.

Велес чуть удивлённо приподнял брови, вновь посмотрев на меня. Что, не ожидал, что идея сначала обратиться за помощью к нему будет моего авторства? Н-да, то ли он совсем не верит в моё благоразумие, то ли считал меня слишком гордой для подобного. Вероятнее всего второе. Что ж, теперь будет знать, что я умею делать различия между рациональной оправданной гордостью и глупой гордыней.

— За здравый смысл в нашем тандеме отвечаю я, — подтверждающе кивнула я. — Так что, отпускную дадите?

— Вы понимаете, как опасно конкретно вам, Ворон, покидать пределы Колдоворота, пока вы не стали полноценной колдуньей? — вкрадчиво поинтересовались у меня. — Николаю, собственно, тоже, как и любому адепту.

— Мы это понимаем, — кивнула я спокойно. — Но помочь Петровичу мы обязаны. Вряд ли нечисть нападёт на нас посреди огромного города адхама днём, согласитесь. У них там попроще жертв несколько миллионов, чтобы рисковать, атакуя колдунов. А колдуны крови… откуда бы им знать о моей вылазке?

— И тем не менее это риск, — не отступал Велес.

Мы промолчали. Он перевёл взгляд с меня на Птицу и обратно. После чего мрачно выдал:

— Если я сейчас не дам вам отпускную, то вы ведь всё равно отправитесь туда даже если вас запереть в ваших комнатах.

Мы синхронно кивнули, подтверждая. Всё-таки хорошо он нас понимал.

— Ладно, — вздохнул наконец Велес после ещё одной паузы. — Вам, Николай, в Санкт-Петербурге действительно мало что угрожает со стороны нечисти, они всё-таки сторонятся больших городов с малым уровнем колдовской энергии, то бишь крупных поселений адхама. Но защитные амулеты я вам всё же выдам. А вот к вам, Ворон, у меня просьба не упираться и согласиться на сопровождение.

— Смотря чьё, — я насторожилась, но виду не подала.

— Профессора Волкова, пожалуй, — наши взгляды встретились.

Пару мгновений я не отвечала, раздумывая. В принципе… Не могу не признать, что пусть это и явная перестраховка, так как шанс, что меня там вдруг ни с того ни с сего выследят колдуны крови, вероятнее всего уверенные, что на ближайшие двенадцать лет я заперта на территории академии, весьма мал, но перестраховка разумная. Как научила меня жизнь, если шанс на что-то в принципе есть, даже очень маленький, его нельзя не учитывать. Потому что возможно вообще всё. А Волков и так знает, в каких делах я была замешана все эти годы, так что ничего страшного, если он увидит это на практике, не произойдёт. Так что следовало соглашаться.

— Волкова давайте, — вздохнула я. — Он, пожалуй, даже в деле может оказаться полезным.

Велес чуть дёрнул уголками губ в намёке на удовлетворённую улыбку. Видимо, ожидал рьяного сопротивления стиля «я сама разберусь», оказанного чисто из принципа. Он, кажется, не совсем верно понимает мою позицию. Я не собираюсь во всём перечить богам, даже там, где это неразумно. Я собираюсь лишь пресечь попытки управления мной, в то время как здравые предложения на подобии этого отвергать не намерена — не дура ведь в самом деле, и не бунтующий подросток, а всего лишь свободолюбивая стерва.

***

— Значит, вы двое друзья и уже давно, — хмыкнул Волков, когда мы под пологом отвода глаз выходили из портала посреди Санкт-Петербурга. До этого профессор лишь со странной улыбкой молчал, внимательно наблюдая за нашим с Птицей взаимодействием.

— Нет, — пожала плечами я.

— Мы не друзья, — кивнул Птица, подтверждая мои слова.

— Мы нечто большее, — я чуть повела головой. — Мы люди, которые уверены друг в друге.

— В тех кругах, в которых мы воспитывались, это куда важнее дружбы, — развязно улыбнулся Птица и прищёлкнул языком.

— То есть, вы доверяете друг другу? — пристально прищурился Волков.

— Доверяем? — хором хмыкнули мы, переглянулись и дружно расхохотались.

Да, слово «доверие» давно стало для нас не более, чем хорошей шуткой, а явление доверия — максимум опасной беспечностью и глупостью. Высмеивать опасность — старый как мир приём начать не воспринимать её всерьёз. Но мало кто знает, что с желаниями это тоже работает. Высмей своё желание — а возможность доверять хоть кому-то была для нас желанна — и оно со временем начнёт казаться глупым и незначительным. Потакать желанию довериться кому-либо было опасно, а потому нам не оставалось ничего другого.

— Нет, профессор, — успокоившись, но всё ещё посмеиваясь, хмыкнула я. — Ни о каком доверии и речи не идёт. Мы уверены друг в друге. Это значит, что, поручая друг другу какое-то дело или прося друг у друга помощи, мы не сомневаемся в том, что всё будет сделано на совесть. И уверены в том, что никто из нас не перейдёт на сторону врагов друг друга.

— И чем же это отличается от доверия? — поинтересовался Волков с лёгкой иронией.

— Тем, что мы не исключаем возможности того, что станем врагами сами по себе, — усмехнулся Птица. — Мы уверены в том, что эта вражда будет не менее честной, чем союзничество, но никогда не расскажем друг другу друг о друге ничего, что может быть использовано в этой вражде.

— То есть ничего, что касается нас лично, но не касается дела, — пояснила я.

— Сейчас у нас, возможно, есть шансы стать действительно друзьями, — продолжил Птица.

— Со временем, — кивнула я.

— Если захотим, — добавил парень. — Та партия, которую мы разыграем сегодня, с не малой вероятностью станет ярким и для многих незабываемым, но финалом. Однако на данном этапе мы не друзья.

— Если бы мы не оказались колдунами, мы бы скорее всего через год поженились, — припомнила я. — Но даже это не сделало бы нас ближе, чем двух уверенных друг в друге людей. Наши родители в своё время договорились об этом. Это было бы выгодно обеим семьям.

— А вы бы прям вот так вот взяли и пошли у них на поводу, — в голосе Волкова явственно слышался сарказм.

— Нет конечно, — пожал плечами Птица. — Мы поженились бы, потому что сами договорились об этом друг с другом. До выгоды наших семей нам не было никакого дела.

— Это было бы выгодно нам самим, — подхватила я. — За мной шло весьма неплохое приданое. За ним — не малое состояние. А ещё у нас были прекрасные, но местами разные связи. Сложив их, мы могли бы стать уже абсолютно ни от кого кроме друг друга не зависящими людьми. Мы стали бы в разы сильнее. И это снизило бы вероятность вражды между нами. А ещё это в разы лучше, чем другие варианты супругов — прожить холостяками нам едва ли дали бы. Лучше было выбрать самим пока была возможность не бороться за выбор.

— А как же любовь? — вздохнул Волков, и у меня сложилось ощущение, что он задал этот вопрос чисто для проформы и о том, каким будет ответ, догадывался.

Мы с Птицей снова переглянулись. Кажется, мы оба не совсем понимали, зачем вообще объясняем ему свои отношения. И зачем он о них спрашивает. В прочем, никакой тайны в том, как мы друг к другу относимся, не было, и этими знаниями против нас едва ли возможно было воспользоваться, так что почему бы и не поддержать вполне себе обычный разговор?

— А зачем нам эта любовь? — пожал плечами Птица.

— Мои родители, например, друг друга любят, — подхватила я. — И что им это даёт? Любовь слепит разум. А нам этого допускать было нельзя. Да и достойных любви в нашем окружении не было. Не лучше ли было заключить выгодный обеим сторонам с человеком, с которым есть обоюдная личностная симпатия и физическое влечение и в надёжности которого не приходится сомневаться, чем ждать каких-то там метафорических чувств, которые ещё не факт, что появятся к достойному человеку — маме моей вот, например, не повезло — и которые попросту опасны в нашем положении? Это сейчас Птица, например, обычный колдун и вполне может без опасений позволить себе чувства к Ядде. А тогда это было бы опасно не только для него, но и для объекта воздыханий.

Волков внимательно посмотрел на меня, потом на Птицу, совершенно невозмутимо идущих по разные стороны от него, и покачал головой:

— Впервые вижу столь циничных детей.

Мы с Птицей не удержались и тихо прыснули в кулаки.

— Детей? — со смехом переспросила я и обратилась к парню. — Птица, ты во сколько ребёнком перестал быть, напомни мне?

— Склероз замучал? — фыркнул тот. — В десять лет. Когда отчим впервые меня избил.

Меня слегка удивило, что Птица говорит о столь личном при, по сути, чужом человеке, но тут же решила, что это, в принципе, его дело. Я в своё время узнала о том, как к нему относился отчим, лишь когда он рассказал мне об этом, чтобы доказать свою надёжность в игре против него и что он не впутывает меня в неё для того, чтобы раздавить не отчима, а меня, перешедшую тому дорогу. Я была необходима ему и его матери в союзниках настолько, что они были готовы признаться мне в довольно личных причинах начала игры, а мне было необходимо убедиться, что они действительно ненавидят старого ублюдка, а не пытаются меня подставить, и что ненавидят достаточно, чтобы не спасовать в какой-то момент.

— Ну вот, — кивнула я Волкову. — А я в шесть. При известных вам обстоятельствах. Мы не дети, профессор. Не обманывайтесь юным обликом, вы же далеко не дурак. Мы давно уже повзрослели, пусть в чём-то и ведём себя как пупертатники классические — особенно Ник, — раз уж среди колдунов Птица сменил имя, стоило использовать то, которое он себе выбрал. — А взрослым в той среде, где мы росли, и был положен цинизм даже куда больший, чем мы только что явили в рассуждениях о браке.

— И как я только не заметил этого вашего сходства раньше, на сеансах, — тихо и задумчиво проронил Волков, вновь разглядывая нас. — Зато теперь оно очевидно. Вы поразительно, просто параллельно разные, и одновременно с этим… почти одинаковые. Весьма и весьма интересное явление.

— Ты что, тоже к нему на сеансы ходишь? — не стала скрывать удивления я.

— Ну да, — пожал плечами Птица и машинально коснулся маски затянутой в перчатку рукой.

— Он пришёл ко мне год назад, — кивнул Волков.

— Зачем? — я действительно не понимала, зачем парню, привыкшему молчать о своих чувствах, о своих личных проблемах и о своей жизни, добровольно идти и рассказывать обо всём этом постороннему мужчине. — Ладно ещё я, у меня альтернативы к выбору слишком печальны, но тебе-то на кой-это сдалось? Вполне же можно жить в маске и перчатках, они не особо мешают.

Птица тяжело вздохнул и мрачно посмотрел на меня:

— Помнишь, я говорил тебе, что хочу порвать со своим прошлым? Так вот первый свой год здесь я пытался сделать это самостоятельно. Искренне думал, что просто нужно время и кошмары сами перестанут сниться, в каждом человеке сам собой перестанет видеться потенциальный соперник, что само собой перестанет внутренне передёргивать от резких движений мужчин внешне выглядящих на тридцать-сорок лет, что, как ты знаешь, со мной было и до сих пор не прошло до конца и так далее. Что колдовская сила побушует и сама успокоится. Но через год стало понятно, что этого не будет. То, через что мы с тобой прошли, само не отпускает. Пришлось обратиться за помощью, — он кивнул на Волкова.

Я кивнула, принимая ответ, и посмотрела вперёд, не слишком понимая, что на это отвечать. Птица был прав. То прошлое, которое было у нас, само не отпустит. Больше того, его отпечаток не сотрёт даже терапия. Волков может помочь избавиться от нашей боли, наших страхов и прочего, но даже исцелившись мы не перестанем быть собой — такими, какие мы есть сейчас. Мы навсегда останемся продуктами породившего нас общество, потому что вложенные им в нас качества это не травмы — это неотъемлемые части личности.

Благо, от необходимости отвечать меня избавило то, что мы дошли до нужного поворота. Я остановилась. Мои спутники сделали то же самое и вопросительно посмотрели на меня.

— Птица, иди в тот бар и сообщи бармену, что мы начинаем, — обратилась я к Нику. — А мы с профессором Волковым зайдём ко мне в квартиру. Мне нужно забрать кое-какие бумаги.

Птица кивнул и двинулся дальше, напоследок мимолётно обернувшись и махнув высунутой из кармана рукой, демонстративно прищёлкивая языком, подмигивая с выражением стиля «всё будет ништяк, красотка». Я цокнула языком. Клоун блин. Идёт фактически людей убивать на пару с другим человеком, а всё равно клоунаду не прекращает. В прочем, я к этому привычная. Главное, чтобы в этот раз не выкинул ничего по своему обыкновению, а делал всё по плану.

Нет, дело он, конечно, ещё ни разу не запорол, но эта его привычка превращать всё в шоу, при этом оставляя нас с ним в тени, сейчас скорее всего вызовет у меня раздражение, хотя обычно забавляла. А раздражаться не хотелось. Мне и так не нравилось, что приходится всем этим заниматься. Эта игра почему-то не вызывала привычного азарта. Наверное потому, что я действительно позволила себе верить, что эта грязь в моей жизни закончилась с моим прибытием в Колдоворот, а меня опять в это вытащили.

— Идёмте, — кивнула я Волкову, вздохнув, и свернула за угол.

В квартире, которую я некогда называла домом без чувства правильности этого слова, нас ждал неприятный сюрприз. Со стороны гостиной были слышны какие-то звуки, похожие на всхлипы. Нахмурившись, я посмотрела на Волкова, приложила указательный палец к губам, веля вести себя тихо, и бесшумно двинулась на звук. В голову упрямо не приходило, кто мог плакать в моей квартире.

Ответ оказался проще, чем я думала, и вместе с тем создал новые вопросы. На небольшом диванчике, проливая слёзы над какой-то фотографией в рамке, сидела… моя мать. Станка Воронова. Что ещё удивительнее — слёзы эти были искренними. В прочем, ей и играть здесь было не перед кем. Но даже так, по-настоящему рыдая, Станка оставалась прекрасна. Её не портили даже шмыганье носом и горе во взгляде чёрных глаз. Всё то же прелестное и вместе с тем гордое совершенство. Что она здесь забыла? И что случилось?

Я не ожидала, что на миг моё сердце дрогнет. Дрогнет при взгляде на чем-то убитую женщину, которую я когда-то любила настолько сильно, что её предательство убило меня — не только разбило маску, но и уничтожило меня настоящую. Воскресла уже страшная тварь в детском теле — нет страшнее существа, чем-то, что однажды было сломано до основания. И это мимолётное, секундное чувство к своей убийце заставило разозлиться на себя.

— Мать? — ледяным тоном поинтересовалась я, пустив на лицо выражение холодного властного презрения с лёгким налётом надменного недоумения. А сердцу почему-то было больно. Это злило ещё больше. Оказывается, нужно было всего лишь вернуться, когда уже успела навсегда попрощаться, чтобы вид этой женщины вновь смог пробудить давно запрещённую себе боль, словно предательство было только вчера. Это было даже больнее, чем на сеансах у Волкова, сейчас тенью стоявшего чуть позади меня. — Что ты здесь делаешь?

— Тори? — поражённо выдохнула Станка, вскинув голову и в неверии распахнула и без того большие глаза.

«Тори»… Одно простое слово резануло ножом по и без того отчего-то растревоженному сердцу ножом. Тори… Это имя не срывалось с этих уст одиннадцать лет.

— Ратори, — ещё холоднее отрезала я. — И моё имя — это не ответ на мой вопрос.

— Ратори, милая, ты всё-таки решила вернуться? — мама вскочила и сделала было два спешных шага ко мне, протягивая руки словно желая обнять.

Я невольно отступила назад, наткнувшись спиной на Волкова. Тот положил мне ладони на плечи, словно поддерживая. Я не стала их сбрасывать — мне было не до этого. Мой жест остановил мать.

— Дочь? — растерялась она, потерянно опустив руки.

А чего она, интересно, ожидала? Что я брошусь ей в объятия?

— О, ну надо же, вспомнила, — с издёвкой хмыкнула я. — Нет, я не решила вернуться. Вопреки расхожему мнению я всё же не переняла отцовскую породу — трусливую и жалкую. Мне дали отпускную на один день, чтобы я закончила кое-какие дела. А вот зачем ты здесь мне всё ещё непонятно.

— Я… твой отец погиб, — всегда гордая и непоколебимая госпожа Воронова склонила голову. — Я не смогла оставаться в нашей квартире.

На долю мгновения мне даже стало её жаль. Эта женщина потеряла мужчину, ради которого была готова на всё. Ради которого отринула всё, что у неё было, сожгла мосты в прошлое, придя в жизнь полную грязи и лжи, ради которого предала своё единственное дитя — и всё это лишь чтобы идти за ним и быть рядом. Их любовь всегда казалась мне чем-то нездоровым, граничащим с одержимостью. Вместе с моим отцом она вновь потеряла всё, кроме этой грязной лицемерной жизни. Но жалость эта была совсем уж мимолётной.

— И ты пришла сюда, — едко усмехнулась я, кивнув и проходя в гостиную. Машинально взяла фотографию, оставленную матерью на диване. Это было фото одиннадцатилетней давности. Там были мы трое. Улыбающиеся, счастливые… Я у папы на руках… Интересно, зачем они хранили подобное? — Что ж, значит, до него всё-таки добрались. Наконец-то, не будет больше портить воздух Яви.

— Ратори, как ты можешь такое говорить?! — поражённо воскликнула мама.

— Как я могу? — надменно заломила бровь я. — Мне напомнить тебе, что одиннадцать лет назад смогли вы? Больше того, вы ещё и хотели, чтобы я после этого не стала Ключом, опоздав на Посвящение. Вы хоть осознавали, что этим мир погубите? По сравнению с этим мои слова так, мелочь.

Кстати, я тут недавно осведомилась на счёт правила «колдун, старше семнадцати больше, чем на месяц, для Посвящения не пригоден», заинтересовавшись, а как тогда поступают с теми, кто родился не в октябре — то есть с большинством. Выяснилось, что тётя тогда оговорилась, нечаянно забыв упомянуть, что это касается только тех, чья сила достаточно велика для того, чтобы колдун или колдунья имели «отпечаток могущества». А такие как правило рождаются в октябре. Если же нет, то проходят Посвящение в шестнадцать, что не есть хорошо, но в целом допустимо.

Я вновь обернулась к матери и собиралась было уже сказать, чтобы она убиралась отсюда, как вдруг профессор тихо и почти без удивления уронил:

— Вы ведь не отреклись от силы, госпожа Воронова. Ваша аура осталась аурой колдуньи.

Я непонимающе посмотрела на Волкова, а мать вдруг прищурилась на него и с тихой горечью ответила:

— Я должна была его защищать. Хоть как-то. Его и дочь, с которой не могла быть рядом. Колдовство было хоть какой-то гарантией, что до нас, до нашей дочери не доберутся колдуны крови, пусть он и думал, что я от него отказалась.

Я едва уловимо дёрнулась. Мать сейчас не врала, я видела. Значит… значит, мать всё же не отказалась от меня до конца. Защищала даже когда предала пусть и лишь от колдунов крови. Это мало что меняло. Она всё ещё оставалась той, кто убила во мне меня. Однако это показывало, что она всё же любила меня. Пусть этой любви и не хватило для того, чтобы остаться рядом, когда это было нужно, вопреки воли отца. И это смягчило меня, пусть и совсем неуловимо, но достаточно для того, чтобы я произнесла:

— В таком случае, у тебя есть шанс спастись. Раз враги отца добрались до него, то и тебе осталось не долго. Беги. Возвращайся к колдунам. К тебе у колдовского сообщества нет никаких претензий, ты их не предавала — всего лишь пошла за мужем. Так что тебя там не осуждают. И там тебя не достанут враги из адхама.

— А ты… — впервые я видела во взгляде матери такую нерешительность. — Ты позволишь мне тебя навещать? Хотя бы в родительский день.

— Нет, — качнула головой я. — Ты мне даром не нужна, и я буду рада, если это будет наша последняя встреча в этой жизни.

— Тогда зачем мне эта жизнь? — тихо спросила мать.

— Затем, чтобы наконец зажить своей жизнью, а не той, что ты приняла ради моего трусливого подонка отца, которого тебе не повезло полюбить, — фыркнула я. — Давай, Станка, ты же сильная женщина. Умирать из-за какого-то мужчины? Это всё-таки слишком низко для тебя. Но если тебе не хватает… Отец не хотел бы, чтобы ты погибла от рук его врагов. Он хотел бы, чтобы ты жива. Какой бы жалкой мразью он ни был, тебя он любил всем своим гнилым сердцем.

Я посмотрела женщине в глаза и увидела в них решимость, давшую мне понять — она меня послушается. Что ж, вот и хорошо. Я действительно не желала больше когда-либо видеть мать, но почему-то хотелось, чтобы она жила. Как можно дальше от меня, но жила. Получив кивок, я махнула рукой и равнодушно бросила:

— А теперь выметайся отсюда. Бежать тебе нужно как можно скорее. Собирай вещи и исчезай, как будто певицы Вороновой никогда не было на этом свете. Все сочтут, что ты тоже погибла. Прощай.

Мать вновь кивнула и, бросив на меня последний, полный боли и надежды на что-то взгляд, развернулась и ушла. Прекрасно. Я знала, она умная женщина и сделает всё как надо. Ещё одна страница моей жизни навсегда перечёркнута. Надеюсь, что навсегда. Мне уже не было её жаль. Женщина, предавшая собственного ребёнка, заслужила ту боль, которую мать испытывала сейчас. Это её плата за ту боль, что она причинила своему дитя. Но она оправится, я знаю. Как оправилась когда-то я. А значит жалеть и подавно не о чём.

Через пол часа я сидела в пропитанном тяжёлой роскошью кабинете. Волков вновь стоял чуть позади за моим плечом, как мы и договорились изображая моего телохранителя.

— Значит, вы вернулись, госпожа Воронова, — хмыкнул мужчина, сидящий напротив меня. — Через неделю после смерти своего отца… А мы-то уж все думали, что вы мертвы.

— Бывают дела, ради которых стоит и воскреснуть, — отзеркалила я его кривую усмешку. — Не волнуйтесь, не настанет и вечера, как я вновь исчезну и, вероятнее всего, в наших кругах обо мне больше никогда ничего не услышат. А сейчас скажите мне… Вы хотите разрушить империю Краснова?

О да, семья Красновых, пытавшаяся убрать Петровича, была заклятыми врагами того могущественного человека, что сейчас сидел передо мной. И у этого человека было достаточно сил, чтобы их уничтожить. Единственное, чего ему не доставало — это той стопки бумаг, что я сейчас держала в руках. Собственно, поэтому моя схема и была рискованна — приходилось полагаться на чужую силу и ненависть. Но это единственное, что нам осталось.

— К чему этот вопрос? — заинтересованно подался вперёд глава клана Кравцовых, перед которым трепетали почти все. Я была одной из тех, кто входил в это «почти».

— К тому, что сегодня вы это сделаете, — улыбнулась акульей улыбкой я и протянула ему бумаги.

Перелестав их, Кравцов поражённо спросил, уставившись на меня:

— Откуда у вас это?

— А вот это уже вас не касается, — чуть качнула головой я. — Достаточно того, что это теперь есть у вас. Думаю, вы знаете, как правильно этим воспользоваться. Зачем мне это тоже не спрашивайте. Какое вам до этого дело, когда вы наконец можете расправиться с убийцей своей жены, чуть не лишившим вас и дочери? — я сверилась с механическими наручными часами и удовлетворённо кивнула. — Сын Краснова умер примерно только что, — с наигранным сочувствием цокнула языком, вздыхая. — Говорили же ему, что алкоголь — яд, особенно для слабых сердцем. Надо было слушать умных людей. Инсульт в столь юном возрасте — как прискорбно. Земля ему пухом. Думаю, его отец такого горя не перенесёт, — я выразительно посмотрела на бумаги в мужских руках, которые гарантировали, что старый мерзавец такого горя действительно не переживёт, и вновь встретилась взглядом с мужчиной.

— Действительно, — улыбка, растянувшая губы Кравцова, больше напоминала оскал. — Вы правы. Я знаю, как этим грамотно воспользоваться. Если однажды вам придётся вновь воспрянуть из забвения… Знайте, в моём клане вы всегда найдёте помощь. Ни я, ни моя дочь не забываем подобного. Вы теперь часть нашего клана.

Я оценила, правда. Даже несмотря на то, что возвращаться к адхама я не собиралась, оказаться под крылом клана Кравцовых — это дорогого стоило. Этот человек такими словами просто так не разбрасывается. Уверена, ещё раньше завтрашнего дня обязанность клана Кравцовых оказывать мне помощь и защиту как члену семьи будет заверена всеми возможными способами включая документальный. Ну и… никогда ведь не знаешь, как повернёт судьба. Подобное мне уж точно не помешает.

— Благодарю, — кивнула я, поднимаясь. — Я запомню.

Глава 8. Снизошли, чтоб их...

Когда выданный нам Велесом портал перенёс нас непосредственно в кабинет академика, я мельком подумала, что хорошо всё-таки иногда быть богом. Можно творить высшее колдовство на подобии порталов не сильно напрягаясь и почти не тревожа ткань мироздания — божества своей энергетической структурой «вшиты» в энергетическую структуру мира, что позволяет им творить колдовство любого уровня почти не колебля энергетические потоки ни одного из четырёх измерений.

— Адептка Воронова, можете пожалуйста задержаться? — остановил меня голос Велеса у самой двери.

Птица вопросительно посмотрел на меня. Я лишь качнула головой, давая понять, что сама не знаю, с чего бы Велес мог просить меня о таком, а мысленно отметила: «В этот раз просьба, а не попытка приказывать». Надо признать, Велес быстро учится на своих ошибках. Ну что ж… Все свои планы на сегодняшний день, кроме вечерних, я уже мысленно перенесла на другие дни, а некоторые временно отменила, так как не знала, на сколько растянется наша авантюра. Так что время у меня было. И раз уж меня вежливо просят задержаться, то можно и сделать это без лишних препирательств.

— Хорошо, — чуть пожала плечами я, оборачиваясь.

— Ну надо же, сработало, — хмыкнул Велес, глядя, как я возвращаюсь к его столу и опускаюсь в гостевое кресло.

— Конечно сработало, — невозмутимо кивнула я, понимая, о чём он. — Я же всё-таки девочка приличная, когда ко мне обращаются с просьбой, выполнить которую мне труда не составляет, клыки без причины не выпускаю.

— Приличная эгоистичная сука? — дружески поддел меня Велес, припоминая мне мои же слова.

— Именно, — ничуть не смутилась я. — В тех кругах, в которых я формировалась как личность, быть эгоистичной сукой было абсолютно прилично. Можете у пернатого спросить, он подтвердит.

— У пернатого? — с усмешкой переспросил Велес.

— Ну у Птицы, — пояснила я с лёгким кивком. — У того, который Николай.

— Ясно, — фыркнул Велес. — Что ж, поверю в вашу приличность на слово. Просто ради моего интереса, а если бы я снова попытался бы приказать, что бы вы сделали?

— Вышла бы, — с ответом я не колебалась ни мгновения.

— А если бы я запер дверь колдовством? — приподнял брови Велес.

Хм, это уже даже на проверку или на попытку изучить не похоже. Как будто ему действительно просто… интересно? И есть у меня ощущение, что о том, каким будет следующий мой ответ, он догадывается. Просто хочет убедиться. Ну что ж, мне ответить не сложно.

— Ну во-первых я сомневаюсь, что вы опустились бы до подобного, — это моё заявление его, кажется, даже слегка удивило. — А во-вторых, если бы моё мнение о вас оказалось бы слишком высоким и вы всё же поступили бы так, то я бы выбила ваши заклятия ударом сырой силы и вышла бы.

В том, что смогла бы сделать то, о чём сказала, я была абсолютно уверена. Сила любого наделённого колдовской силой существа, будь то бог, колдун, дух, нечисть или ещё кто, измеряется не только резервом, который в определённой степени и увеличить можно путём сложных упражнений и долгих заморочных медитаций, но и частотой вибраций или, если хотите, колебаний энергетических волн.

Этот фактор является врождённым и неизменным. И мои колебания выше, чем у кого-либо сущего в этом мире. Да и во вселенной в целом они выше, пожалуй, только у Творцов на подобии нашего Рода и у Единосущего. Так что чтобы выбить запирающие заклинания Велеса мне бы даже сильно много сил тратить не пришлось бы, потому что едва ли он на полном серьёзе использовал бы хоть сколько-нибудь серьёзные заклинания для настолько не стоящей того цели.

Велес понимающе хмыкнул и наконец перешёл к более насущному:

— Как прошла ваша авантюра?

И это то, зачем он попросил меня задержаться?

— Даже лучше, чем я ожидала, — пожала плечами я. — И быстрее.

— Вы заходили к своим родителям? — этот вопрос был ещё более неожиданным. — На вас остался лёгкий энергетический флёр, схожий с тем, что присущ вашей матери.

— Даже если и заходила, то что с того? — не понимая причину такого интереса поинтересовалась я. — Хотите сказать, что мне нельзя? Я в Питере ещё неизвестно когда в следующий раз окажусь, могла бы и зайти.

Когда я окажусь в Санкт-Петербурге после сегодняшнего дня действительно было не предугадать. Не факт, что это случится даже через двенадцать лет, после основного круга обучения и аспирантуры, в которую я намеревалась идти. Колдуны живут не на том же энергетическом уровне, что адхама. Наш уровень тоже материален и даже естественную географию имеет примерно такую же, но города у нас, например, другие, пусть территориально находятся примерно там же, имея лишь иные размеры в силу населённости (в России, например, колдунов на данный момент всего сорок шесть миллионов) — так богам было удобнее, когда они этот энергетический уровень создавали.

Этот уровень не над или под уровнем адхама, вернее будет сказать, что он находится в нём, просто на ином уровне колебания энергетических потоков и потому с уровнем адхама мало как пересекается. И вряд ли после выпуска из Колдоворота у меня будет много поводов появляться на уровне адхама. Так что, может статься, что в следующий раз дела занесут меня в Петербург даже не в этом столетии.

— Можно, конечно, — вздохнул Велес. — Но видите ли… очень не хотелось бы выяснить, что ваши родители имеют на вас какое-либо влияние. После инцидента с вашим отцом мне казалось, что вы предпочли бы больше никогда не видеть что его, что мать. Но если вы, оказавшись в Петербурге, добровольно зашли навестить их… это наводит на неприятные предположения.

Аааа, так вот оно что. Ну что ж, теперь всё понятно. Меня попросили задержаться для того, чтобы убедиться, что мать и отец не имеют надо мной никакой эмоциональной власти. К сожалению, они имеют. Но не ту, которой боится Велес. Склонить меня на свою сторону у родителей не получилось бы ни при каких условиях. Им почему-то до сих пор подвластно причинить мне боль, но это моя личная проблема, а не проблема мира.

И ещё стало понятно, почему отца в ту ночь вообще подпустили ко мне — я, говоря честно, после, думая об этом, поняла, что ни на секунду не верю, что Велес реально просто опасался, что в ином случае отец найдёт способ поговорить со мной в обход запрета. Но истинного мотива так и не поняла, смогла лишь построить несколько предположений. А теперь выясняется, что Велес просто хотел убедиться в том, что я не испытываю к породившим меня существам никаких тёплых чувств. Что ж, могу его понять. В который раз ловлю себя на мысли, что будь я на его месте поступила бы также.

— Теперь поняла, — кивнула я вслух.

— Что вы поняли? — заломил бровь Велес.

— Поняла причину такого вашего вопроса, — чуть склонила голову на бок я. — Но ваши опасения я могу развеять, мне они, пожалуй, ни к чему. Нет, я не заходила к родителям. И я действительно всей своей душой хочу никогда их больше не видеть. С матерью я столкнулась в своей квартире. Она, кстати, оказалась всё ещё колдуньей и теперь вынуждена вернуться к колдунам, спасаясь от врагов отца. В моей квартире она оказалась, так как была убита горем по моему погибшему папаше и в их квартире находиться ей не хватало сил. Такой расклад вас устраивает?

На словах о гибели папаши я не смогла, а точнее не сочла нужным прилагать усилия чтобы сдержать радостный оскал. Да, ещё недавно, казалось бы, я не желала ему смерти. Но это было до того, как он появился на пороге Серебряного Терема. До того, как счёл, что я могу оказаться такой же трусливой вероломной падалью, что и он. До того, как он показал насколько низко он способен пасть. После этого я могу лишь порадоваться, что он больше не будет топтать землю Яви.

— Вы так радостно говорите о том, что ваш отец погиб? — да ладно, его что, такой мелочью пробрало? Да ну, не верю. Скорее просто слишком удивлён тем, насколько плохо всё было в наших с родителями отношениях.

— Ну да, — пожала плечами я, не видя смысла притворяться, что мой счастливый оскал относился к чему-то иному из сказанного мной. — Видите ли, существо, породившее меня, было настолько ничтожным и жалким, что мне, как Ветви Яви, остаётся лишь порадоваться, что он больше не будет осквернять мою землю своим существованием.

— Я вас понял, — как-то задумчиво кивнул Велес. — И, пожалуй, не могу не согласиться. Что ж, пока у меня к вам больше ничего нет.

— Прелестно, — вновь улыбнулась я. — В таком случае, я пойду.

***

Первый снег нам довелось увидеть в воскресенье. А мне так ещё и «повезло» узреть его раньше, чем кому-либо из живущих в Колдовороте смертных, на пару с Волковым. Когда к нам в комнату постучались в пол восьмого утра — время, когда среднестатистический студиозус Колдоворота в воскресный день спит, пользуясь тем, что не надо в пять утра вставать — постучались, я поняла, что Колдоворот постепенно обтёсывает с меня избыток культуры. Вот три недели назад, когда я ещё только прилетела сюда, вслух я ругалась матом исключительно тихо и только тогда, когда рядом никого нет. Сейчас же присутствие сонно приподнявшейся на подушке Ядде не помешало мне шёпотом высказать пару крепких словечек на итальянском.

Посмотрев на соседку, тяжело вздохнула и махнула рукой:

— Спи, я открою.

Чуйка подсказывала мне, что это по мою бедовую голову пришли. На вопрос «кто?» мне ответили, что профессор Волков, естественно соответствующим голосом. На требование сказать что-то, что знает только он и я, чтобы подтвердить его личность, мне со смешком ответили:

— А чтобы требовать подобное, вам, адептка Воронова, не следовало требовать с меня клятву о неразглашении на первом нашем сеансе.

— Вот ведь жук, — хмыкнула я, открывая дверь. — Значит, точно вы.

Выйдя из комнаты и плотно прикрыв за собой дверь, сонно посмотрела на Волкова и поинтересовалась:

— Скажите пожалуйста, что вам нужно в такую рань, в такую срань* от честной адептки, мечтающей лишь о том, как бы выспаться в воскресенье?

— Мне нужно, чтобы ты сейчас оделась и вышла со мной на улицу.

— Зачем? — заломила бровь я.

— За тем, что тебе не понравится, — был мне абсолютно честный ответ. — Но это будет являться одним из этапов твоего лечения.

— А попозже это сделать нельзя? — мрачно и без особой надежды поинтересовалась никогда не относившая себя к породе урождённых жаворонков я. — Когда я хоть чуть-чуть высплюсь впервые за неделю?

— Нет, нельзя, потому что к тому моменту уже проснутся остальные, — с абсолютно бодрой улыбкой проинформировали меня, окончательно убеждая в одном ужасном факте — профессор Волков относился к той самой породе по моему скромному мнению кошмарных нелюдей, которых, как чётко подметила какая-то артистка стендапа, жаворонками называют исключительно чтобы не именовать петушарами. — А то дело, которое нам предстоит сделать, лучше делать пока никто не видит.

— Надеюсь это будет хотя бы нарушение Устава — это хоть чуть-чуть весело, — криво усмехнулась я и кивнула, понимая, что откреститься от сомнительного рода удовольствия что-то там делать на благо своей психике в половину восьмого утра мне не удастся. — Ждите.

Морозы у нас ударили резко, но за последние пару дней я успела по достоинству оценить местную зимнюю форму. Уж насколько я почти не восприимчива к холоду — один из плюсов того, чтобы быть пародией на «Снежную королеву» — но без этих зачарованных плаща, сапог и шапки вполне могло статься, что мёрзла бы даже я. Не нужны мне были только варежки — в артефакторных перчатках замёрзнуть не представлялось возможным.

— И так, что вы от меня хотите? — поинтересовалась я, одевшись и вновь выйдя из комнаты.

— Сейчас, выйдем и скажу, — кивнул в сторону лестницы Волков. — Здесь как-то неудобно разговаривать.

Я лишь пожала плечами. Ну неудобно так неудобно, мне в общем-то не принципиально.

— И так, сегодня, как ты видишь, первый снег выпал, — щурясь на показывающееся из-за горизонта солнце, произнёс Волков, когда за нами закрылась дверь Терема и лёгкий ветер позёмкой бросил горсть снега нам под ноги. — По этому поводу в Колдовороте есть одна традиция — сюда является сама Морена и украшает ледяными скульптурами дорогу ко дворцу и парк.

Я чуть склонила голову на бок, пытаясь понять, к чему он ведёт. Как-то так вышло, что за три недели, что я живу в Колдовороте, мне так и не довелось ни разу побывать в местном парке. Всё как-то не до того было. Меня слишком захватывала учёба и собственные маленькие исследования, чтобы думать о мелочах на подобии прогулок по парку. Лишь слышала от Барашка, что там очень красиво, много мраморных скульптур и скульптурных композиций и прекрасных фонтанов, вода которых переливается разными цветами в любое время года. И про ледяные скульптуры тоже слышала, но о том, что их творит сама богиня зимы и смерти, не знала. Интересно, зачем ей это? В прочем, каждый развлекается по-своему. Когда живёшь не один миллиард лет с момента самого сотворения мира, то чем только не займёшься, чтобы разнообразить отведённую тебе вечность. Но к чему Волков всё это мне рассказывает?

— Но в этом году я поговорил кое о чём с Мореной и Велесом, и они поддержали мою идею, — продолжил профессор. — Со мной согласились в том, что тебе так или иначе нужно учиться управлять силой льда и снега, которая тебе досталась. И так как твоя сила весьма и весьма близка к божественной, то кто-либо из смертных тебя научить этому вряд ли сможет. И Морена согласилась взяться за это. Естественно, под моим присмотром на случай, если сила начнёт выходить из-под контроля. И начать богиня предложила как раз со скульптур.

— А почему нельзя этим заняться как раз когда я научусь свою силу контролировать? — внесла я вполне себе на мой взгляд разумное предложение.

Если я скажу, что идея Волкова меня напрягла — я совру. Потому что она меня не просто напрягла, она меня просто напросто напугала, пусть я и не подавала виду. Потому что я знала, чем их затея может обернуться. То, насколько разрушительным может быть моё колдовство, не сплетённое в упорядоченные заклятия и прочее — это ужасно. И учитывая, что это мне почти не подконтрольно, идея Волкова достойна оригинального самоубийцы.

— Я склонен предполагать, что эти занятия как раз ускорят процесс твоего выздоровления, — пожал плечами Волков так, словно бы упорно не видел и не слышал, насколько его затея безумна. Как боги вообще согласились на подобное?! — Понимаешь, одна из основных проблем, мешающих тебе управлять колдовством льда и снега даже в перчатках, и вообще каким-либо без перчаток, это то, что ты привыкла считать свою силу чем-то безусловно опасным. Чем-то, что нужно держать в узде и ни в коем случае не допускать, чтобы об этом узнал кто-то посторонний. И даже сейчас, узнав о колдунах и прочем, узнав о том, что твоя сила — это нормально, понимая это всё разумом, ты не перестаёшь воспринимать её так. Увы, но понимания разума не достаточно для того, чтобы избавиться от страха, который укоренился в тебе за многие годы. Но насколько я успел тебя понять — ты не боишься того, чем умеешь управлять. Классическое колдовство ведь тебя не пугает — потому что ему можно учиться по учебникам, книгам, методичкам, чётким схемам, формулам и прочему. Возможно, если ты начнёшь также изучать ту сторону своей силы, которая ко всему этому не относится, если поймёшь принципы работы с ней и так далее, если она станет тебе понятна, то контроль постепенно придёт сам собой — ты перестанешь её бояться, потому что будешь знать, что нужно сделать, чтобы добиться того или иного результата. К сожалению, это лишь половина того, что мешает тебе обрести контроль, да и не только контроль наша цель.

Я на несколько мгновений задумалась, и голова сама склонилась на бок. Если смотреть под таким углом, то в чём-то профессор был прав. Возможно, если бы меня сразу начали учить полностью использовать этот мой аспект силы, чего дядя, как выяснилось, не мог начать делать ибо смертен, то никакого страха и никакой утраты контроля не было бы. Если бы я изначально знала, что делать, чтобы сила подчинялась, велик был бы шанс, что силу свою я бы обуздала очень быстро, так как я очень легко обучаема. Но не сложилось. И сейчас, если Морена начнёт учить меня управлению этой силой, может статься, что и этот дурацкий иррациональный страх уйдёт, так как ему больше не будет разумного обоснования.

— А вторая половина проблемы вам как видится? — поинтересовалась вслух.

— А вторая половина — замкнутый круг, — тяжело вздохнул Волков. — Видишь ли, изначально твоя сила вышла из-под контроля потому, что ты испугалась реакции своей матери. И твоя сила, управляемая инстинктами, попыталась защитить тебя от некоей внешней опасности. И ты, будучи ребёнком, испугалась уже её. До этого ты всё в своей жизни контролировала — свои эмоциональные реакции, реакции родителей, все свои умения и навыки, реакции на тебя окружающих людей — это не здоровое для ребёнка состояние, но так уж было и так тебе было привычно. И тут вдруг в тебе появилось что-то своевольное, разуму не подчиняющееся. Тебя это испугало и ещё сильнее испугало то, что этого испугались твои родители, тогда бывшие в твоих глазах непогрешимым авторитетом. Твоя сила опять же инстинктивно отреагировала на твой испуг как на какую-то внешнюю опасность и так и повелось. Каждый раз оставаясь без масок и перчаток ты боишься, что твоя сила выйдет из-под твоего контроля и нанесёт нежеланный тобой вред кому-либо, и каждый раз сила выходит из-под контроля потому что ты боишься. И не только. Выплески силы ведь, как я понял, могут произойти когда ты испытываешь в принципе какие-либо негативные эмоции. Если эти эмоции очень сильны, как тогда ярость на Павла, то не помогают и артефакты. Это произошло уже из-за того, что ты привыкла жить во враждебном мире, который старается тебя уничтожить, раздавить, прогнуть, сломать. В мире, где нужно защищаться от ближнего. В мире, где приходится существовать в состоянии непрерывной обороны, потому что никогда не знаешь, когда и откуда будет нанесён удар. И такая реакция силы на негативные эмоции любого рода — это уже более развившийся деструктивный механизм самозащиты, который возник в день пробуждения силы. И вот с этим нам ещё предстоит разобраться. Не только ментальным колдовством, но и обычной классической психотерапией, как ты это называешь.

Я машинально кивнула. Слушать Волкова было интересно. В своё время я изучала психологию, на ряду со всем остальным что могла изучить, но при этом всегда избегала психологического анализа себя.

Во-первых, я понимала, что даже если я проанализирую себя, то лишь выявлю проблемы, с которыми всё равно сама ничего не смогу сделать, а соответственно это бессмысленно. А во-вторых было банально подсознательно страшно, как бывает страшно людям с ПТСР**. Разумом я всегда понимала, что моя жизнь абсолютно не нормальна по сравнению с тем, что могло бы быть, родись я в нормальной семье. Но я старалась об этом не думать, так как сбежать от этой жизни у меня всё равно не было возможности.

А если бы я начала разбирать происходящее со мной лично и с обществом вокруг меня с точки зрения психологии, анализировать, давать этой ненормальности чёткие и определённые названия, то мне бы пришлось окончательно и бесповоротно признать перед самой собой, что-то, в чём я живу, это непрестанный кошмар. И не думать об этом бы уже не получилось, не получилось бы и дальше гнать от себя эти мысли и спокойно продолжать жить так, как жила.

Это на самом деле страшно и сложно — признать, что ты пережил что-то ужасное. А как ни крути, необходимость постоянно притворяться и лицемерить, обладание страшным не подконтрольным могуществом, необходимость для банального выживания постоянно плести интриги и даже подстраивать убийства, десятки покушений на собственную жизнь, похищения и много чего ещё, что происходило в моей жизни — это ужасно. Но ещё сложнее и страшнее признать, что ты не только пережил что-то ужасное, но и, вероятнее всего, продолжишь жить в этом кошмаре до самой смерти.

Теперь же мне волей неволей приходится лечить свой разум. И пусть всё, что теперь, когда я давно уже и слишком рано с точки зрения психологии окончательно сформированная личность, может сделать Волков, это избавить от закоренелых страхов и боли, для этого ему нужно проводить тот анализ, который столько лет сознательно отказывалась проводить я. И проводит он его не просто как человек, который однажды углубился в изучение и анализ книг по психологии, а как опытный профессионал. Больше того, ещё и как колдун, который лучше меня знает как устроено колдовство. И потому его выводы были для меня любопытны, ибо незнакомы. Я пока не знала, что я сама могу сделать с появившимися у него предположениями, но на всякий случай впитывала информацию и откладывала её на потом.

— Весьма любопытно, — кивнула я вслух. — И, пожалуй, ваша версия с тем, что если я начну учиться управлять этим аспектом своей силы, то страх начнёт сходить на нет, может оказаться рабочей. Так что я согласна попробовать.

— Молодец, — кивнул Волков с явным одобрением, и почему-то тепло улыбнулся. — Знаешь, казалось бы, за три недели общения с тобой мне пора бы уже привыкнуть к твоим повадкам, но я всё равно каждый раз поражаюсь твоей силе воли и смелости. Большинство на твоём месте, испытывая такой же ужас перед своей силой, какой испытываешь ты, наотрез отказались бы. Ты же…

Не знаю, почему, но слышать такие слова от по сути постороннего человека было почти… приятно. Меня редко когда хвалили. Нет, в смысле мои успехи в той или иной области часто удостаивались похвалы учителей, но это было не то. Как личность я как правило вызывала у большинства тех, кто на собственном опыте знал, что на я такое на самом деле, страх и отвращение.

Это было обосновано. И даже дядя не отрицает, что я давно уже превратилась в самое настоящее чудовище. Потому что семнадцатилетняя девушка, которая не дрогнув убивает людей и без тени страха на равных общается с самыми страшными бандитами, для которой втаптывание людей в грязь и разрушение чужих жизней, пусть и жизней таких же людей-монстров, это обыденность — это действительно чудовище. Да, я убивала других монстров, но убивший дракона сам становится драконом. Просто дядя не видел в том, что я стала чудовищем, чего-то страшного. Он понимал, что в моём случае это было необходимостью для того, чтобы выжить. А Волков… Волков, зная, что я такое и на что я способна, тоже не отрицает, что я чудовище. Потому что глупо отрицать факты. Но даже зная о том, что я монстр, он всё равно видит во мне что-то хорошее. Хотя бы силу и храбрость, которые мне тоже пришлось не без помощи дяди взрастить в себе для того, чтобы выжить. И это было… это было вновинку для меня. Возможно дядя тоже видит во мне это, конечно, но он никогда не произносил этого вслух — не такой он человек, чтобы счесть это нужным.

— А я просто привыкла ставить разум выше чувств, — равнодушно пожала плечами я, привычно не выдавая внешне своих чувств. Он сейчас на меня не смотрел, кого-то, вероятно Морену, ожидая, и это радовало. Не хотелось, чтобы он благодаря ауре знал о том глупом и бессмысленном чувстве, которое вызвали во мне его слова. — Чувства иррациональны. Если бы я сейчас поддавалась им, я бы только усложнила нашу общую задачу. Как-то встречала в одной фэнтези книге интересную мысль: «Править должен разум, но несчастен тот, у кого правление разума никогда не свергается сердцем»***. Возможно, это одна из причин, почему я почти никогда не была счастлива. Но сейчас моё счастье не просто не самая важная цель, это пока что вообще не цель.

Волков в ответ на это лишь как-то грустно вздохнул.

— И где же Морена? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Сейчас будет, — кивнул Волков.

Я вздохнула. Ясно, проявить пунктуальность богиня нужным не сочла. Идея учиться чему-то у богини меня кстати тоже напрягала, как и идея вообще какого-либо общения с богами. В процессе обучения чему-либо вообще легко навязать какие-то мысли, а моё сознание в этом процессе и вовсе наиболее уязвимо, так как я слишком жадна до знаний и информации. Не знаю, участвует ли Морена в этой игре под названием «прогни Ключ под себя», или же она осталась в стороне, как, согласно многим легендам, делала не редко, но придётся вновь держаться настороже. На всякий случай. Это мне очень не нравилось, хотелось морщиться и откровенно говоря ныть, но было нельзя. Необходимость есть необходимость. Лучше уж Морена, чем божество зимы из какого-нибудь другого пантеона. Как ни крути, к славянскому пантеону у меня доверия несколько больше, так как его божества мне всегда были понятнее ещё при изучении легенд.

Стоило мне подумать о непунктуальности некоторых, как в небесах словно из ниоткуда появилась белоснежно-серебряная колесница, запряжённая тройкой белых жеребцов. Колесница эта лихо управлялась стоящей на козлах в полный рост бледной как снег женщиной с кудрями настолько чёрными, словно они впитали в себя всю тьму этого мира, облачённая в зимний русский народный кафтан тёмно-синего с голубыми узорами цвета, полы которого разлетались на ветру. Морена. Третья божественная сестра-пряха. Богиня зимних вьюг и конца жизненного пути. Сама госпожа Смерть, жена Чернобога.

Признаю, впечатление она произвести умела. Уже хотя бы то, как с ходу она перешла из измерения Прави в Явь, почти не потревожив энергетические нити моего измерения — я едва ощутила её переход, совершённый совсем рядом со мной — я не могла не оценить. Это требовало большого мастерства. Ну и вид, конечно, тоже… эффектный. И почти мужской кафтан шёл ей настолько, что было почти невозможно представить её в платье. И двурогой или же какой-либо иной кички она в отличии от Макоши не носила, предпочитая более практичную тёмно-синюю сороку****, украшенную лишь толстой косой из голубых атласных лент и сеткой из белого бисера, насколько я могла рассмотреть.

На свою старшую сестру Макошь она не была похожа почти ничем, лишь глаза были одинаковыми, если не считать взгляда. Спокойная, уравновешенная и гордая мудрость, коей сияла зелень глаз Макоши, так разилась с дерзким, уверенным, почти наглым и при этом твёрдым вызовом взора Морены, что нельзя было предположить, что они воспитывались одними родителями, не зная этого точно. И чем-то она меня цепляла. Вызывала какую-то полуосознанную симпатию. Если мы всё же окажемся соперницами, то это будет опасно.

Вспахав приземляясь колёсами повозки и копытами жеребцов борозды в снегу, из-за чего горсть снега, поднятого в воздух, оказалась брошена мне в лицо, Морена широко и как-то по-мальчишечьи улыбнулась, весело сверкая глазами, и соскочила с козел, отряхивая руки от снега, который попал и на них. Румянец на слишком белом для живого существа лице был столь ярким, что казался чуть ли не противоестественным.

— Пр-р-ривет, зануда-профессор, — поздоровалась Морена с Волковым на которого её взгляд упал первым. — Удивительно, разбудил сильнейшую колдунью в такую рань в воскресенье и остался живым, — посмотрев на меня, богиня просияла ещё более широкой улыбкой, будто увидела старую подругу, и выдала. — И тебе пр-р-ривет, жертва божественного произвола моих родственников. Признаюсь, восхищена твоей выдержкой. Судя по тому, что это чудище, — кивнула в сторону Волкова, — ещё живо, она у тебя железная.

Н-да… Как-то не таких повадок обычно ожидает человек от богини смерти, и я в этом плане исключением не стала. Но виду не подала — вести себя так, будто всё абсолютно нормально и обыденно, что бы ни происходило вокруг, я умею профессионально. Полагаю, мне бы даже профессор Станиславский поверил бы, окажись он тут.

— Убивать своих психотерапевтов — вредная привычка, обзаводиться которой минздрав не рекомендует, — невозмутимо пожала плечами я, отшучиваясь, и вежливо кивнула. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ёрничая, передразнила меня Морена, словно я сказала что-то не то и это дало ей повод подшутить и посмотрела на меня слегка снисходительно. — Ну ты удумала, конечно, ко мне как ко взрослой обращаться.

— Вам больше ста тысячелетий, как к вам ещё обращаться? — хмыкнула я, хотя Морену сейчас как взрослую действительно было затруднительно воспринимать.

— Ещё и на «вы», — всплеснула руками Морена. — Ты это прекращай, а то я себя старой чувствую. А на счёт тысячелетий… Оно, конечно, так, но ведьмы не стареют, а пришибленные не взрослеют. Я второй вариант. Повзрослеть мне не дано, как ни пыталась вести себя как все эти взрослые серьёзные зануды.

— Воля твоя, на ты так на ты, — вновь пожала плечами я, ибо мне вот вообще не дело принципа, как к кому обращаться. К богам и прочим взрослым я обращаюсь исключительно из вежливости, и только с Волковым, который предложил перейти на «ты» ещё во время первого сеанса продолжала придерживаться формального обращения потому, что считала необходимым сохранить дистанцию. С богами, включая эту богиню, такая необходимость тоже была, но с ними вряд ли поможет какая-то форма обращения. — Начнём? Мне хотелось бы покончить с сегодняшним занятием как можно скорее.

— Почему? — кажется, вполне искренне удивилась Морена. — Я бы поняла, если бы тебе не терпелось начать, но закончить…

Я мысленно закатила глаза. В прочем, я частично могла её понять. Скорее всего, сама богиня всей душой любит зимнее колдовство. Оно ведь такое красивое и могущественное… Едва ли на неё когда-либо с ужасом смотрели собственные родители. Ей вряд ли доводилось видеть застывший, в прямом смысле ледяной взгляд единственного человека, которого она могла бы честно и искренне назвать другом.

Сомневаюсь, что она в полной мере осознаёт истинную ценность человеческих жизней, которые для неё, богини, лишь краткие мгновения дарованной ей вечности, что понимает, насколько опасна сущность той красоты, которая ей подвластна. Красота нашей силы даже опаснее змеиного изящества моей внешности, которая тоже в своё время натворила много бед, но хотя бы по моей воле.

И я не могу её осуждать. Она богиня, у неё иная ценностная шкала. Ей легко любить свою силу. Но она не я. И мне сейчас нужно придумать какое-либо оправдание своим опрометчивым словам. Не говорить же ей о своём страхе? Вряд ли Волков рассказывал богам об этом нюансе — он всё-таки производит впечатление человека, который знает и понимает, что говорить стоит, а что нет. И человека который… странно, но на одной стороне со мной в моей идее не дать богам прогнуть меня под себя — а мой страх это очень хорошая почва для манипуляций, просто грех не воспользоваться. И удивление Морены, в котором я не смогла уловить и тени фальши, тому подтверждение.

— Видите ли, я не очень люблю пользоваться той областью своей силы, что не подчиняется правилам и законам классического колдовства, — очень осторожно и тщательно подбирая слова, невозмутимо произнесла я вслух. — И учиться этому намерена лишь из-за того, что профессор Волков смог убедить меня в необходимости этого. Так что я от наших занятий хочу лишь одного — максимальной продуктивности при минимальных затратах времени.

Некоторое время Морена задумчиво пополам с удивлением и попыткой понять смотрела на меня, а потом вдруг как-то зябко передёрнула плечами и фыркнула:

— Б-р-р-р, как будто с Велесом поговорила, когда он в плохом расположении духа, честное слово.

Я решила, что отвечать на это особой необходимости нет и лишь кивнула.

Создавать ледяные статуи оказалось на удивление легко. Если бы не неподатливость колдовства льда и снега — оно упорно не хотело покорно слушаться моей воли — то у меня ушло бы на создание персонажей сказок и легенд, которые в этом году были выбраны темой статуй, не больше получаса.

В процессе мне объяснили, что так называемый «отпечаток могущества», который у меня так похож на божественную силу, а точнее то, каким он будет, определяется самой сутью колдуна или колдуньи, проявляющейся в колдовстве. То есть моя суть — это зимняя стужа, как поэтично выразилась Морена.

И в какой-то момент я даже вошла во вкус…, а потом сила попыталась взбрыкнуть и я чуть не заморозила Волкова. Тому очень повезло успеть увернуться. В общем, я ещё раз убедилась, что лучше мне свою суть лишний раз не проявлять во всех смыслах этой фразы. Слишком опасно. Как только возьму её колдовское проявление под контроль, запихну её куда подальше и постараюсь без необходимости о ней не вспоминать. Знать бы ещё, почему от этой мысли повеяло такой странной… тоской что ли? В прочем, глупости. Глупости, на которые не стоит обращать внимания.

Решив, что не стоит терять время даром, я после занятия направилась в библиотеку. Конечно, следовало бы на Арену, потренироваться с боевым колдовством, но после утреннего занятия с колдовством льда и снега мне вряд ли стоило браться за ещё одно колдовское искусство, которое мне упорно не даётся. Однако после того, как всё утро билась над управлением тем, чего большую часть жизни боялась, я не была уверена, что со вторым никак не дающимся мне колдовским искусством достигну хоть каких-нибудь успехов. Скорее просто психану, потому что даже самая железная психика иногда даёт сбои.

Внезапно освободившееся время мне было чем занять. Я наконец могла добраться своими загребущими ручонками до литературы о Ветвях. Мне жуть как хотелось знать, что же мы такое и зачем с точки зрения науки колдунов. Конечно, я помнила, что об этом мало что известно. Наши способности и наша суть полностью не известны даже богам. Это было естественно, ведь нас всего четверо и ни в одном из перерождений ни одну ещё не тянуло выступать в роли подопытного кролика. Но хоть что-то всё равно было известно и мне, как непосредственно Ветви, было полезно это узнать.

Если вкратце, то получалось, что мы то ли боги, то ли духи в смертных телах — тут никто так до конца и не разобрался пока, так как структура нашего энергетического тела была подобна и тем, и тем. Наиболее вероятно мы всё же были больше духами, чем богами, но духами колоссальной силы и власти и, что почти самое главное, не подчиняющимися не одному из богов духов и нечисти на подобии Велеса. Нами не могло управлять ни одно божество. Но фактически, какой бы ни была наша природа, божественной или нет, мы были душой и разумом каждого измерения. Говоря более чётко, я могла с полным правом называть себя Явью, Златослава себя Правью, Яга себя Славью, а Елена могла называться Навью, потому что мы ими и были.

Нужны мы были, как было написано в одном весьма древнем талмуде, «для порядку». Наше существование гарантировало, что глобально энергетические нити, из которых было сшито каждое измерение, не распадутся из единого полотна, что измерения не отделятся друг от друга, что физические основные четыре Ветви Древа Жизни не иссохнут, что Кон Мироздания, общий свод правил для всей Вселенной, нигде не может быть нарушен и так далее. Частично за это по отдельности отвечали и некоторые боги, но они за всем этим лишь следили и, где могли, исправляли неполадки. Иногда требовалось и наше личное вмешательство, если где-то что-то сильно шло не так, но это редко.

Условно говоря, если боги как бы «вшиты» в энергетическую ткань каждого из измерений и являются её обособленными частями, то с нами всё было ещё серьёзнее — мы были не «вшиты» в эту ткань, мы на энергетическом уровне, если опустить физическое тело, являлись для своих измерений этой тканью. Способности наши… Вот здесь всё ещё более неопределённо. Вполне могло статься, что на территории своего измерения каждая из нас почти всемогуща. Однако до конца это вполне логичное предположение не было доказано. Так как нам в обыденной жизни редко приходилось пользоваться силой Ветвей, полный набор способностей каждой из нас был неизвестен.

С помощью деда я нашла книгу, в которую, оказывается, каждая из нас по договорённости, существовавшей как выяснилось между нами, записывала каждое новое, доселе не обнаруживавшееся проявление своей силы, однако записано там было что сёстрами, что мной в прошлых перерождениях, не слишком много. Я как раз подходила к концу этих записей, когда на столике передо мной с лёгкой вспышкой света появилась записка. В ней идеальным каллиграфическим почерком сообщалось: «Адептка Воронова, приношу извинения за своих родственников, но для некоторых из них оказалось не достаточно вашего отказа во встрече, переданного через меня. Не могли бы вы ненадолго заглянуть ко мне в кабинет и послать их лично? Понимаю, вас это, вероятнее всего, не особо волнует, но они ошиваются у меня в кабинете и откровенно мешают работать. Так что буду очень признателен, если вы всё же выполните мою просьбу. Велес.».

Дочитав записку и отложив её в сторону, я закатила глаза и мысленно выругалась, мешая итальянский, скандинавский и японский языки. Дав немного воли чувствам, с мелочной мстительностью сожгла записку заклинанием. Снова мысленно выругалась, в этот раз уже на французском. Русские ругательства упрямо не использовала. Русский матерный, конечно, куда богаче и выразительнее, но для русской девушки он как будто бы более некультурен, а потому я его берегла для особых случаев.

Что ж… в какой-то степени я понимала Велеса и даже частично ему сочувствовала — так, не на уровне чувств, а на уровне разума. В конце концов, кому как не мне знать, что такое «не повезло с родственниками» — а все боги всех пантеонов друг другу родственники, пусть и по большей части разряда седьмая вода на киселе. Представляю, как его сейчас раздражает эта ситуация. Когда один раз уже сказал своему пришибленному семейству, что приходить не надо, их не ждут, никто не будет им рад, а они всё равно припёрлись. Ещё и работать мешают. Сходить что ли? Разгоню эту шатию-братию послав их лично, а может для начала даже послушаю, что же они так хотят мне сказать, раз уж они снизошли, чтоб их… В конце концов, может даже удастся хотя бы частично расставить для них точки над Ё, а чтобы это сделать нужно для начала выслушать.

Лениво посмотрев на наручные часы, вздохнула. Завтрак через пятнадцать минут. Как раз успею до столовой дойти… Пропускать приёмы пищи я себе даже ради собственных изысканий и учёбы не позволяла, так как на печальном опыте знала, чем это чревато. Делать это из-за наших типа высших сил не собиралась тем более. Мне, конечно, уже даже почти интересно, о чём же они так настойчиво хотят поговорить — не просто же так поглазеть они сюда явились — но разговорами сыт не будешь. Покосившись на свою тетрадь, оторвала от края одной из страниц клочок бумаги, накарябала своим бисерным «фиг прочтёшь без лупы» почерком: «Академик, будьте добры, потерпите их до конца завтрака. Я поем и приду. Не лишать же себя удовольствия послать их вслух и лично, раз они с первого раза и почти вежливо не поняли. Ратори.».

Ела я почти не чувствуя вкуса еды, что было мне абсолютно не свойственно — привыкшая брать от жизни всё хорошее, что только могла, вкусную еду я привыкла есть так, чтобы прочувствовать все нотки вкуса и сполна ими насладиться, даже если параллельно с этим голова была занята ещё чем-то. Но сейчас сосредоточиться на пище, которая здесь неизменно была превосходна, никак не получалось. Всё, на что меня хватило, это убедиться, что ни вкус, ни запах, ни специальное заклинание не сообщают о яде.

— Ты какая-то отстранённая сегодня, — хмыкнула Ядде, окинув меня взглядом.

— А она когда-то другой была, если опустить исключения? — фыркнул Птица.

Он прекрасно знал, что да, была и не так уж редко, так что по большей части просто стебался.

— Я имею в виду ещё больше, чем обычно. Как правило наша Ворон хотя бы едой наслаждается, а тут вообще как будто не в этом мире, — закатила глаза Барашек и с лёгким беспокойством посмотрела на меня. — Это как-то связано с тем, что тебя куда-то забрали с утра пораньше?

Чуть поразмыслив, решила, что об этом Барашку и Птице знать можно, и качнула головой:

— Частично.

И коротко рассказала о том, чем мне пришлось заниматься утром и с кем придётся разговаривать после завтрака.

— И что, вот прям никак не отвертеться? — понимающе поморщился Птица.

Он сам освободился от необходимости постоянно вести какие-то игры с завышенными ставками вместо того, чтобы просто жить, и, кажется, его искренне расстраивало, что я не получила такого права даже оказавшись в Колдовороте, который стал спасением для него, а для меня постепенно превращался в новую клетку. Не знаю, почему ему, такому же закостенелому эгоисту как я, было до этого дело, но порой я даже ловила себя на лёгком флёре чего-то похожего на признательность.

— Отвертеться-то можно, — поморщилась в ответ я. — Но я не уверена, что стоит. Пока что схожусь к тому, что лучше выслушать, что они там от меня хотят, раз уж они вопреки прямому отказу явились, и попытаться расставить все руны в пентаграмме более конструктивно, так, чтобы они прониклись.

— Расставляя руны в пентаграмме постарайся попутно не вызвать упыря, — усмехнулась Ядде старой шуткой колдунов.

— Ну это уже ещё и от богов зависит, — отзеркалила я усмешку и вдруг почувствовала на себе очень пристальный взгляд.

Повернув голову, встретилась с прищуром Велеса. Ну надо же, всё-таки выбрался на завтрак. И что-то мне подсказывает, что сейчас не только смотрит, но и слушает. Прелестно. Ответив ему мрачным взглядом с саркастической усмешкой накрыла нас глушащим куполом. Конечно, заклинание уровня третьего курса Велес легко бы обошёл, но что-то мне подсказывало, что он не станет до подобного опускаться.

— Ну-ну, дерзай, — фыркнул Птица и вдруг весело предложил. — Хочешь с тобой пойду? Уж вдвоём-то мы их так на место поставим, что они ещё с неделю отходняк ловить будут.

Я едва удержалась от того, чтобы удивлённо поднять брови. Как… неожиданно. Птица, конечно, всегда был за любой движ кроме своих похорон, но ему-то зачем на рожон лезть вслед за мной? Он ведь так радуется тому, что может просто жить обычной жизнью, как всегда мечтал, пусть и с примесью колдовства! С чего бы он вдруг добровольно вызвался лезть в игры высших?

Видимо, что-то против моей воли всё же отразилось в моём взгляде, потому что Птица с кривой усмешкой дёрнул головой:

— Ну а что? Я терпеть не могу, когда кто-то играет грязно. А всеми пантеонами на одну тебя — это грязь, как ни поверни. И когда существа, живущие много миллиардов лет, пытаются прогнуть под себя семнадцатилетнего подростка — это грязь. Так почему тебе тогда нельзя привести с собой ещё одну злую цепную псину помимо той, что живёт внутри тебя?

В его глазах знакомым дуэтом горели азарт пополам с вызовом, а на губах расцветал предвкушающий хищный оскал.

— Я тоже могу пойти, — абсолютно спокойно заявила Барашек и во взгляде её я увидела что-то новое, чего за ней ещё не замечала. Что-то холодное, гордое, опасное. Передо мной сейчас сидел не милый добрый Барашек, а Ядде, дочь великой колдуньи Яги, самая юная носительница звания «мастерица ядов» за последние несколько столетий, получившая его в четырнадцать лет. — Терпеть не могу, когда на моих друзей давят. Кажется, боги забыли, что их работа защищать смертных, а не пытаться их подчинить.

— Так они и защищают, — качнула головой я со злой иронией. — Просто сейчас для безопасности смертных нужно чтобы одна смертная стала послушной марионеткой, подчиняющейся им.

Если от Ядде я ещё могла ожидать чего-то подобного, то вот мотивы Птицы мне были непонятны.

— Тебе-то это зачем? — хмыкнула я, посмотрев на него.

— Ну во-первых, после того, что мы с тобой вместе прошли я за тобой и в огонь и в воду, — огорошил меня неожиданным признанием Птица. — А во-вторых… я сейчас вдруг понял, что никакая психотерапия и никакое искреннее нежелание вновь лезть в подобное не может удержать от азарта, который пробуждается при возможности вновь вступить в игру, если ты уже хоть раз играл. Это болезнь и болезнь, судя по моим чувствам сейчас, всё-таки неизлечимая.

Мои губы против воли растянулись в том же оскале, что и губы Птицы. Как-то так вышло, что ещё с утра я, испытывавшая по отношению к своей игре с богами лишь усталость и мрачную тревогу, сейчас, глядя Птице в глаза, заражалась таким знакомым и понятным азартом. И это было хорошо. Очень хорошо. Просто прекрасно. Я знала — если этот азарт разгорелся раз, то он уже не потухнет до самого конца партии. И так играть будет куда проще.

Что ж… пожалуй, мне не следовало втягивать во всё это друзей — а как ни крути, после такого Птицу всё же приходится признать другом. Хорошая подруга должна была сказать им, чтобы не лезли. И Ядде я действительно буду всеми силами стараться ограждать от всего этого, даже зная, что она достаточно сильна, чтобы стать союзницей. Но вот Птица…

Птица давно уже игрок. И он сам хочет играть, не только как Ядде из-за преданности мне, которую вдруг продемонстрировал и в которую не получается не поверить, потому что он слов на ветер не бросал никогда, но и потому что он тоже болен. Болен тем же, чем и я. И это действительно неизлечимо, раз спустя целых два года относительно спокойной жизни и год психотерапии Птица так и не смог от этого избавиться. И подруга я такая же отвратительная, как и существо в принципе. Слишком эгоистичная дрянь, чтобы быть хорошим другом. И потому если понадобится, то я воспользуюсь этим желанием Птицы. Но сейчас… Сейчас вслух я лишь кивнула:

— Я обязательно позову вас двоих, — обижать Ядде не стоило, ещё подумает, что я не хочу её во всё это втягивать потому что считаю слабой, — если мне понадобится помощь. Но сегодня я вполне справлюсь и сама. В конце концов, на первом знакомстве они вряд ли решатся давить в открытую, они же не идиоты. Скорее всего просто попытаются прощупать и найти слабые места, чего я и сама могу не дать им сделать.

— Как скажешь, — пожал плечами Птица, но опасное предвкушение из глаз никуда не исчезло.

Ядде лишь кивнула. А я поймала себя на тёмном удовлетворении. С Птицей, если мне всё же придётся включить его в игру, партия станет куда веселее.

В этот раз остановившись перед дверью кабинета Велеса я даже руку для вежливого стука не успела занести — она распахнулась раньше. Ещё забавнее. Это вот настолько Велеса, который исчез с завтрака раньше его окончания, родня достала?

— А я смотрю, у вас очень хорошие отношения с семьёй, — с сарказмом заметила я, обращаясь к академику. — Самому послать их не с руки было, обязательно нужно было меня загрузить этим?

Это были первые слова, которые услышали от меня боги. И слова эти заставили их резко замолчать, удивлённо посмотрев на меня. Первым отмер Локи. Этого рыжего плута я узнала почти сразу — из всего скандинавского пантеона в легендах мне больше всего нравился он. Понимающая усмешка на его губах неожиданно дала мне понять, что вот из всех присутствующих именно он пришёл не для того, чтобы попытаться меня изучить или начать плести сеть манипуляций, а скорее просто… по приколу? Простого интереса ради? Не знаю почему, но я вдруг поняла, что абсолютно в этом уверена. И так как интуиция моя ещё ни разу не давала сбоя, я мысленно довольно кивнула — не придётся разочаровываться в давней симпатии.

Остальная сборная солянка «купи пять котлет, собери котёнка» оставляла желать лучшего. Гера — эту редкостную дрянь, способную скинуть со скалы собственного ребёнка, я презирала всем сердцем. Геката — греческая богиня магии и тайн мне тоже нравилась, но что-то мне подсказывало, что здесь она присутствовала для того, чтобы проследить, что истеричная дура Гера не натворит дел. Не удивлюсь, если её для этого Зевс послал — тоже редкостный мудак, но как будто бы умнее своей жёнушки.

Бригид — кельтская богиня целительства, кузнечества и, словно бонусом, поэзии. Каким образом она собрала этот разрозненный набор я понятия не имею. Короче, личность разносторонняя, но заметив её и Беленуса, бога солнца, поняла, что нужно было кельтский пантеон не мельком глазами пробегать, а реально изучить его. Мифы, которые я прочитала без особенного интереса и думая, что они мне никогда не пригодятся, почти стёрлись из памяти и чего можно ждать от этой парочки я представляла с трудом. Как и от китайской хранительницы Врат Жизни Си Ванму, индийской богини знаний и учёности Сарасвати и японского бога огня Кагуцути, хотя эти мифологии я изучала более тщательно. Короче, печально.

Но, что примечательно, из славянских тут только хозяин кабинета. Значит, мой, так сказать, родной пантеон всё-таки прислушался к моему нежеланию знакомиться лично. И скандинавский тоже, судя по тому, что Локи здесь «по приколу» и «за компанию». Уже приятно. А остальных пантеонов нет видимо потому, что вот эти были основными авторами идеи «знакомства» — это мне тоже интуиция подсказывала.

Кивнув всем в качестве приветствия, спокойно прошлась по кабинету и, встав спиной к ним у окна и сложив руки за спиной, абсолютно ровно и безмятежно произнесла:

— Слушаю.

— Что? — раздался женский голос на санскрите и я каким-то образом поняла, что это голос Гекаты.

Кажется, такого спокойного и равнодушного делового поведения от меня не ожидали.

— Ну вы же сюда не просто так пришли, — ещё более индеферрентно пожала плечами я. — Ну кроме Локи, он здесь прикола ради.

— А это ты как поняла? — раздался весёлый голос упомянутого.

Уж не знаю как, но я даже не глядя по голосам различала. И хоть до этого мы точно никогда не встречались, это было похоже на воспоминание. В прочем, может статься, что Вальпурга, то бишь я в прошлой жизни, их всех и знала, вот и мне какие-то воспоминания достались.

— А мне интуиция никогда не лжёт, — ответила я ему и продолжила. — Так вот, раз вы все тут собрались, значит, вам скорее всего было что мне сказать. И я решила, что, пожалуй, готова вас выслушать, раз уж вы всё равно явились несмотря на то, что я ясно и чётко передала через Велеса, что я вас знать не желаю. Мне всё же стало любопытно, да и академика всё-таки понимаю — докучливая родня это жуть. Поберегу его нервы от вас.

Раздалось почти весёлое фырканье Велеса.

— А кланяться тебя не учили? — надменно процедила Гера.

Ну надо же, какие мы гордые.

— М-м-м… нет, — с ленцой чуть повернув голову назад, чтобы увидеть её, бросила я. — Нет. Не учили, не умею и учиться, пожалуй, не намерена ни под каким предлогом. Конечно, у славян поклон в пояс в прежние времена отвешивали равному, но так как мне отвечать ни один из вас тем же явно не намерен и за равную меня никто здесь не считает, в том, чтобы кланяться, я для себя никакого интереса не вижу. И повторюсь, я слушаю. Свободного времени у меня не так уж много, так что если вы не перейдёте к делу, то я просто уйду и больше на подобное сборище не приду. Так что начинайте.

— Ну… стоять спиной к собеседникам это как-то не вежливо, — певучим голосом заметила Сарасвати таким мягким и доброжелательным тоном, словно журила ребёнка. — Мы всё-таки с тобой разговаривать собираемся.

Что ж, замечание было вполне резонным, вот только…

— Знаете, у христиан такая шутка есть: «Когда ты разговариваешь с богом — это молитва. Когда бог разговаривает с тобой — это шизофрения», — вспомнила я старый анекдот. — Так что давайте будем думать, что это я с вами разговариваю? Всё-таки моё безумие здесь никому не нужно. А на счёт того, что я спиной стою… Не считайте это проявлением неуважения. Просто если я при всём при этом буду на вас смотреть, то я начну попутно со словами анализировать ваши жесты, позы, мимику и прочее — по привычке. А сейчас я хочу лишь послушать.

— Ясно, — судя по голосу, Сарасвати улыбнулась.

За следующие пятнадцать минут я не услышала почти ничего интересного. Если вкратце, то меня очень старательно пытались убедить, как я не права, относясь к ним так, как отношусь. Что они желают мне и миру только добра. Что я должна прислушиваться к ним. Что мы в этой игре по одну сторону баррикад. Что я зря озлобилась на них и якобы вижу в них врагов из-за тяжёлой жизни, но это всё ерунда, ведь я благодаря этой жизни типа стала «сильной и умной». Что я должна вспомнить о своём долге перед миром и перестать с ними «воевать» — а ведь я и не думала вести войну, надо заметить, я лишь хотела, чтобы от меня отстали и дали спокойно жить, в противостояние меня они со своими планами втягивают — и прочий прочий бред и ахинея, сказанные красивыми умными словами, будто я маленький ребёнок, не понимающий очевидного.

Постепенно меня всё это начинало одновременно злить и веселить тем злым, тёмным, опасным весельем, которое появлялось в моей душе каждый раз, когда я видела ужас в глазах своих врагов. Но я держалась, не показывая этого. Молчали только Велес, Локи и Геката, которую сюда явиться похоже заставили. Ну и я. Я тоже молчала. Но не потому что мне сказать было нечего, конечно нет, а потому что хотела дать им выговориться.

Надоело мне всё это довольно быстро. Особенно надоело, что меня считают наивной дурой, которая во всё это может поверить — но это уже давно. И когда их болтовня надоела, я начала напевать, не скрывая сарказма и иронии в интонациях. Боги, не ожидавшие подобного, даже замолчали.

— «Ты проснулся — это раз,

Огонь жизни не погас!

За окошком есть трава,

Значит зрячий — это два.

Вспомнил беды ты свои?

Нет склероза — это три!

Денег нет, одни долги?

Не утащат их враги!

Насморк сильный, вот вопрос!

Слава богу, есть и нос!

Еды мало? Неча есть?

Похудеешь — это шесть!

Деть довели твои?

Есть они — благодари.

Болят ноги и рука?

Слава богу, есть пока!

Оскорбляют, тяжко слушать?

Слава богу есть и уши!

Жизни путь невыносим?

Знай, ты Господом лююбим!

Жизнь прошла, никто не любит?

Бог запомнит, приголубит!

Сердце колит и болит?

Значит есть ещё, стучит!

А пока не ноют ноги, радуйся любой дороге!

Жизни путь невыносим? Знай, ты господом любим! *****

Закончив, я всё также спокойно обернулась к ним, демонстративно сама себе поаплодировала и, окинув их всех насмешливым взглядом, с той же насмешкой произнесла:

— Песенка, сделанная из стишка, христианская, так что бог там упомянут их, но она, если воспринимать её как сарказм, очень напоминает мне многое из того, что вы мне здесь сейчас говорили. Мол и проблемы мои ерунда, и вы все такие добрые, хорошие, и за всю жизнь мне ни разу не помогли потому, что хотели, чтобы я стала сильной… Вот только вы уже облажались. И за это я отдельно благодарю Велеса, — академик слегка удивлённо, но, что странно, явно довольно хмыкнул. Это заставило в купе со многими другими странностями его поведения начать подозревать, что как раз он здесь против планов богов на тему «сделай Ключ послушным». — Он, уж не знаю, намерено или невольно, мне очень помог, когда не стал опровергать мои предположения на счёт того, что большинство из вас, богов, предпочли бы видеть меня послушной марионеткой в своих руках. И отсутствием опровержения он их вполне себе очевидно подтвердил. Так что навешать мне на уши лапши, как вы здесь дружно пытаетесь, у вас не выйдет.

Выдержав театральную паузу, чтобы дать им осознать сказанное, я оглядела их уже тяжёлым, ледяным, слегка презрительным взглядом, в котором насмешка стала ядовитой, и холодно протянула с точно отмеренными долями презрения и холодного, ироничного яда в голосе:

— А теперь скажите мне, о великие боги… Я хоть раз молилась, а? Хоть раз? Хоть кому-то?

Ответом мне было молчание. Мы все здесь знали, нет. К своему удивлению я поймала на себе одобрительные взгляды Локи и, что странно, Велеса. Геката мрачно изучала меня, но почему-то создавалось впечатление, что я начинаю ей нравиться — это виднелось на дне тёмно-алых, почти чёрных глаз. Остальные же делились на два лагеря. Большинство были возмущены моей наглостью, а второй лагерь это Бригид и Сарасвати, которые, вот уж совсем неожиданно, как будто бы неловко отводили глаза. Но мне было плевать, даже если они вдруг устыдились.

— Нет, — тихо уронила я всё тем же тоном, произнося вслух тот ответ, который они все промолчали. — А скажите… Хоть один из вас хоть раз пришёл мне на помощь добровольно? Например, когда я в одиночку отбивалась от трёх наёмных убийц? Или когда сидела в сыром подвале, прикованная к батарее и истекающая кровью?

Улыбнувшись змеиной, жестокой, чуть безумной улыбкой, сама не способная распознать того страшного, тёмного, но такого приятного густого чувства, тягуче поднимающегося в моей душе под прикрытием знакомого азарта, я медленно, очень медленно, демонстративно сняла маску и вынула из глаза линзу, показывая им на самом деле страшную картину — страшную в контрасте с молодым прекрасным лицом. Кто-то из богов тихо ахнул. Кажется, это был Кагуцути. Мне было неважно.

— Смотрите, — в моём голосе вдобавок ко всему появилось вкрадчивое шипение и обманчивая ласка, делая коктейль интонаций ещё более жутким и безумным. — Смотрите, о великие боги. Одна маленькая четырнадцатилетняя девочка рыдала из-за этого ночами в подушку. Из-за того, что она теперь уродина — шрам тогда был куда более страшный, — маска и линза всё также медленно и демонстративно вернулись на место. — Хоть кто-нибудь из вас хотя бы оглянулся, когда с этой маленькой четырнадцатилетней девочкой, такой важной для мира и для вас, это творили? Ответ прост — никто. В моей жизни не было чудес. Ни одного. Я со всем справлялась своими силами — обзаводилась связями, убивала людей, спасала свою шкуру. Я спасала себя своим умом и никогда, ни разу не просила о помощи хоть кого-нибудь из вас. С моих уст ни разу не сорвалось ни единой мольбы, ни слова молитвы. И никому из вас и в голову не пришло помочь добровольно. Нет, что ты, Ратори, выплывай из того ада, в который окунули тебя твои родители, сама. Что-что? Тебе всего семь лет и ты маленький сломленный предательством ребёнок? Ну так нам всё равно, ты справишься, ведь ты должна вырасти сильной.

Я вновь замолчала на пару мгновений, давая им время на осознание. После чего вновь заговорила:

— Вот только сильными люди выростают не так. По-настоящему сильными они становятся, когда растут в здоровых условиях, где им дают совершать ошибки и помогают тогда, когда справиться с последствиями человеку оказывается не по силам. Именно помогают, а не делают всё за него, конечно же. А я выросла не сильной, нет. Я была вынуждена всю жизнь прыгать выше головы, выше того, на что способен шести, семи, шестнадцатилетний ребёнок, чтобы выжить, имея в помощниках и учителях лишь дядю, который не всегда мог быть рядом и не всегда мог защитить или помочь. И я выросла монстром. Самым настоящим монстром. Чудовищем, которое вы сами сотворили, оставшись равнодушными наблюдателями там, где могли помочь. И я говорю это не для того, чтобы вы меня пожалели, о нет. Жалости нечто подобное мне давно уже не достойно, да и не нужна она мне. Я говорю, чтобы вы поняли, кто стоит перед вами. Так с чего вы, боги, ни разу меня не спасшие, когда были так нужны, решили, что я вам что-то там должна? Вам или миру, который на протяжении всей моей жизни только и делал, что пытался меня уничтожить?

Секунды три мне потребовалось на то, чтобы перевести дух. Когда я заговорила снова, тихий шелест из голоса ушёл, обнажая сталь:

— Всё, что я должна, я должна только себе. И Врата я не открываю и не открою исключительно потому, что это не нужно мне. На вас и на мир мне плевать, — я была не совсем честна. Некое чувство долга перед миром, перед миллионами людей, которые ничего дурного мне не сделали и просто хотели жить своей спокойной жизнью, я испытывала, что меня не мало раздражало. Но им этого знать было ни в коем случае нельзя. — Хотите я расскажу, как примерно вы видите моё будущее? Я выросту, отучусь, окончу аспирантуру и останусь в Колдовороте преподавать, периодически выполняя какие-то ваши задания, которые вам не удобно выполнять самим — ведь не пропадать же такому могуществу «даром», — посмотрев на Локи, я вполне дружелюбно спросила. — Я права?

— Плюс-минус, — чуть покрутил он в воздухе рукой, явно забавляясь с реакции других богов и одобряя мои действия и слова. — Но погрешность невелика и сейчас незначительна.

— Но разве это не благоразумно? — подала голос Си Ванму. — Остаться жить здесь, в относительной безопасности и в недосягаемости для колдунов крови?

— Благоразумно, — почти миролюбиво кивнула я, чувствуя, как злость, выпущенная на волю, постепенно стихает, переставая жечься изнутри. — Но мне, повторюсь, абсолютно плевать. Я не собираюсь этого делать. Мне это не интересно. Я хочу путешествовать, увидеть мир — не из окон люксовых отелей, как раньше, а простой обычный мир. Возможно, даже примкну к кочевому табору отца Ядде, если примут. Я всю жизнь провела в золотой клетке, пол которой был утыкан лезвиями. Заключить меня в ещё одну, но поменьше и покомфортнее, я не позволю. Так что к чёрту благоразумие. Я не собираюсь гробить свою жизнь во имя чужого блага, которое я в гробу видала.

— Да как ты смеешь так говорить с нами?! — наконец не выдержав, вскочила из своего кресла Гера, давно уже прожигавшая меня презрительным гневным взглядом. — Ты, похоже, забыла своё место!

Я говорила, что эта «царица греческих богов» истеричная дура? Ну вот вам и подтверждение. То тёмное тягучее чувство, что уже начало было стихать вместе со злостью, взметнулось в душе резкой волной. Миг — и вот я уже самой себе кажусь лишь сторонним наблюдателем и одновременно с этим осознаю себя до безобразия чётко, словно раздвоившись. Подойдя к Гере вплотную, я посмотрела ей в глаза снизу вверх, ибо эта истеричка была на голову меня выше, и улыбнулась так ласково, что кого-то другого на её месте, поумнее, пробрало бы, и с такой же тягучей, опасной лаской произнесла слова, которые даже не успела продумать в своей голове:

— Какая… забавная глупая птичка. Право, когда ты молчишь ты кажешься умнее. Даже немного похожа на действительно имеющую власть царицу. Так что тебе лучше не открывать рта, запомни это на будущее.

— Да как ты!.. — Гера захлебнулась своим гневом.

В меня полетело какое-то заклинание. Тело прошило жуткой болью, но мне, новой, абсолютно ненормальной и даже мне самой до этого дня незнакомой мне, которая сейчас мне казалась самой честной и настоящей моей версией, стало даже смешно. Слова стали слетать с губ раньше, чем я успевала их осмыслить и захотеть сказать. Казалось, что я вообще утратила способность анализировать и продумывать свои слова и действия.

— Неужели, — насмешливо пропела я. — Ты ещё глупее, чем я думала. Пытаться напугать меня болью — это ж насколько надо мозгов-то не иметь! Запомни, — мой голос резко стал медленным, тягучим, вкрадчивым. Холодное веселье как-то очень резко сменилось залившей тело жаром волной гнева. Как эта безмозглая курица вообще осмелилась явиться сюда и что-то мне указывать?! — меня невозможно напугать болью. Я знаю о боли всё. Я сотни раз испытывала её сама и причиняла её другим! И кажется мне, что своё истинное место здесь забыла ты! — перехватив её заклинание, я потянула за него, откуда-то зная, как это делать, и стала вытягивать из богини её силу, параллельно с этим немилосердно давя своей. — На колени, сука!

— Нет, — стиснув зубы, процедила Гера.

Я видела, как её корёжит, но она всё ещё старалась держаться. Одновременная потеря своей силы и давление чужой было для неё невыносимо, но гордость не позволяла подчиниться.

— На колени, — ровным и страшно спокойным голосом повторила я, окончательно теряя контроль над собой.

Гера лишь крепче стиснула зубы, но ноги её на долю мгновения подкосились.

— На колени, — вновь проговорила я, постепенно наращивая давление.

В отличии от Велеса в нашу первую встречу, я сейчас не сдерживалась, не проверяла — я именно что хотела подавить.

И на пятый мой повтор Гера сломалась. Со слезами гнева, унижения и самого настоящего страха на глазах, она рухнула на колени. В её резерве не осталось ни капли силы — вся она бурлила во мне, сдерживаемая мною лишь чудом.

— Так будет с каждым из богов и каждый раз, когда кто-то из вас решит указать мне моё якобы место, находясь при этом на МОЕЙ территории! — глядя ей в глаза, произнесла я с неимоверным удовольствием глядя на унижение той, что пыталась унизить меня. Той, что считала меня лишь очередной смертной, не способной дать ей физический и колдовской отпор. — Исчезни! Я больше не желаю видеть тебя на землях измерения, что принадлежит мне!

Это она, кажется, исполнила даже с радостью.

А меня вдруг отпустило также резко и внезапно, как и накрыло. Осознав, что только что происходила — чему я отдала контроль над своим разумом — я ужаснулась, но виду не подала.

— Ну надо же, — задумчиво хмыкнул Локи, нарушая гробовую тишину. — Кто бы мог подумать, что Ветви на своей территории способны на нечто такое.

С внешним невозмутимым спокойствием окинула взглядом остальных богов и мысленно чуть выдохнула. Кажется, никто не понял, что произошло на самом деле и версия Локи их устроила. Но посмотрев на Локи я чуть не вздрогнула — в его взгляде читалось, то он-то как раз понял, что это было. Что им сейчас продемонстрировали не силу и власть Ветви, нет. Им была явлена сила Хаоса. И нет, меня не подчинил Хаос. Я сама была Хаосом. А это могло значить одно — я родилась не только Ключом. Я родилась самим Хаосом. Два сознания, два воплощения в одном — воплощение Яви и воплощение Хаоса. И это Локи тоже понял. Но почему-то решил сохранить мою тайну. Чем мне грозит это его знание?

— Да уж, — кивнул Велес. — Подобного из Ветвей ещё никто не делал.

— Наверное просто никто из вас ещё не пытался указать Ветви её место, — поддержала я игру Локи и, повернувшись ко всё также с несколько ленивой задумчивостью, приправленной нотками интереса, наблюдавшей за всем Гекате, абсолютно искренне поинтересовалась. — Как вы с такой истеричкой во главе вообще живёте? Начинаю от части понимать Зевса со всеми его загулами — иногда, наверное, хочется мужику переспать с кем-то адекватным.

— Ой, лучше не спрашивай, — вдруг поморщилась Геката, говоря таким тоном, словно лучшей подружке жаловалась. — Может хоть теперь чуть-чуть присмиреет. До тебя ей ещё никто вот так вот её настоящее место не указывал — ни у кого сил не хватало. Может даже сработать. Так что спасибо.

— Не за что, обращайтесь, — криво усмехнулась я и, посмотрев на всех, с лёгким вздохом кивнула. — Ладно, раз все вопросы мы уже выяснили, я пошла. У меня планы.

Возражать никто не стал. Интересно, почему бы… Ладно, это я уже снова в сарказм скатываюсь.

__________________

* — слово «срань», согласно словарю Арго, могло обозначать не только что-то дурное, но и раннее время/утро.

** — посттравматический синдром.

*** — цитата из книги Даны Арнаутовой и Евгении Соловьёвой «Королева Теней. Двойная звезда. Том 2».

**** — сорокой назывался один из головных уборов, которые могли носить на Руси замужние женщины как и кичку.

***** — «Стишок от уныния» авторства Римы Сидоровой.

Глава 9. Енот.

После разговора с богами мне просто необходима была разрядка. Что-то, что позволит мне на время направить ход мыслей в какое-нибудь одно русло, не требующее ощутимых интеллектуальных усилий, и при этом поможет выпустить пар, потому что я была на грани истерики. И такое занятие я знала только одно — боевые искусства. А потому из кабинета Велеса я, впервые за долгое время наплевав на все свои планы, которые у меня были на этот день, отправилась на Арену. Манекен, что-нибудь в стиле казачьей шашки* и пара часов — это то, что мне было сейчас почти жизненно важно. Время до воскресного сеанса у Волкова как раз было. И судьба, видимо, решила надо мной смилостивиться — на Арене никого не было, что зимой здесь, в прочем, не редкость, обычно адепты предпочитали в это время года тренировочный зал во дворце.

К моменту, когда мною был услышан до безобразия знакомый тихий свист рассекаемого за спиной воздуха, я уже была в одних сапогах, штанах да рубахе, прилипшей от пота к телу, позабыв про плащ и свитер, надетый под него — в любой мороз ничто не согревает так, как хорошая тренировка. Реакция тела была рефлекторной и мгновенной — даже более скорой, чем реакция мысли. Этого в своё время и добивался дядя. Миг, и шашка, блеснув в свете зимнего солнца остро заточенным лезвием, летит на снег, резкий морозный воздух режет скулы от резкого разворота, ноги сгибаются в выпаде, а ладони смыкаются по двум сторонам стали чужого клинка, которая должна была вонзиться мне аккурат под лопатки.

Разум до конца подключился к происходящему только когда Велес с кривой усмешкой и с лёгкой ленцой поймал брошенный мной на рефлексах в ответ кинжал. Глядя на него, я медленно моргнула, выходя из боевого полу-транса, в который меня ввела тренировка и осознавая, что никакого врага передо мной нет. «Зачем он это сделал, леший его побери?» — это был первый вопрос, пробившийся в сознание через знакомый туман.

— Что вы здесь делаете и какого мрака кидаетесь в меня железом? — вслух поинтересовалась вместо этого.

Велес, на ряду с остальными богами, был одним из последних, кого я сейчас хотела видеть. Хотя нет, даже из всех богов, чьё общество мною сейчас было совершенно и от слова «совсем» нежеланно, Велес был наиболее нежеланным. Потому что если других богов, их помыслы и мотивы касаемо меня я хотя бы примерно понимала, то в Велесе и Локи я запуталась окончательно. Но его моё нежелание его сейчас видеть явно не особо волновало, раз пришёл.

— Решил удостовериться, в порядке ли вы, Ворон, — был мне абсолютно невозмутимый и столь же неожиданный ответ. — А потом увидел, чем вы заняты, и решил проверить одну свою догадку.

— И как, проверили? — чуть склонила голову на бок я, выпрямляясь из лёгкого выпада. — Если да, то прошу вас уйти. Уверяю вас, ещё час и я буду в абсолютном порядке. Сходить с ума не собираюсь, а остальное не стоит беспокойства.

— Проверил, — кивнул Велес, со спокойным исследовательским интересом и точно так же, как и у меня чуть склонённой на бок головой рассматривая меня. — И она подтвердилась. Ваш дядя рассказывал мне о ваших проблемах с боевым колдовством, и меня не мало удивляла подобная проблема — вы боец, каких мало, и вдруг неспособность справиться с боевыми заклинаниями… Но сегодня я, кажется, понял, в чём была причина.

Хм, а вот это уже интересно… Вот вопрос, если я спрошу, он ответит? В прочем, узнать это можно только попробовав.

— И в чём же? — мой голос звучал обманчиво, но абсолютно правдоподобно равнодушно. Всё ещё хотелось сорваться в истерику, но контролировать себя было как будто бы легче. Всё-таки недостаточно я ещё тренировалась, чтобы отпустило окончательно.

— В вашем разуме, — пожал плечами Велес, не спеша обходя меня по дуге, словно желал рассмотреть со всех сторон. Я вынужденно поворачивалась, чтобы не оказываться к нему боком или спиной и не потерять его из виду, чем поставила бы себя в уязвимое положение. — А точнее в ваших убеждениях, за долгие годы въевшиеся в него. Вы привыкли считать себя монстром, и это понятно.

— Я и есть монстр, — фыркнула я.

— Я и не отрицаю, — всё также невозмутимо и размеренно кивнул Велес. — Но вы стали считать себя монстром задолго до того, как на самом деле превратились в него, я ведь прав?

На этих его словах я чуть не вздрогнула. Что?.. Откуда он?.. С чего?..

— Я наблюдал за вами всю вашу жизнь, — продолжил Велес тем временем так, словно ничего такого в его словах не было. Как будто мы говорили не о моей душе, а о погоде на завтра. — К сожалению, помочь не мог, так как меня, как и мою супругу, сковывает ещё одна клятва, которую мы вынуждены были дать. Однако наблюдать мы могли и это дало мне возможность неплохо, пусть и не полностью — ведь для этого понадобилось бы не стороннее наблюдение, а общение, на которое я также права не имел — изучить вас. А потому я абсолютно уверен в том, что монстром вы стали себя считать в день пробуждения вашей силы. В тот миг, когда поняли, что из-за неё от вас отвернулись ваши родители. Разумом вы считаете себя монстром по вполне объективным причинам, но в душе… В душе вы считаете себя чудовищем из-за своего колдовства. Это убеждение зародилось в тот день, крепло с каждой неудачной попыткой своё могущество обуздать и окончательно укоренилось, когда вы нечаянно убили единственного, кого тогда могли назвать другом. Так?

И снова не дёрнуться стоило не малого усилия. Он знает всё… Или почти всё. Видит меня насквозь даже не будучи, в отличии от Волкова, способным разглядеть мою ауру — ему этого и не надо. Значит, в его руках гораздо больше нитей, за которые он может потянуть, если всё же намеревается мной манипулировать. И при этом я почему-то была абсолютно уверена в том, что ни об одном из своих наблюдений он другим богам не сказал. Разве что Макоши, которая точно вне этой части большой Игры.

Но сильно легче от этого не становится. Он бог разума и хитрости, а значит априори опаснее и умнее всех остальных богов, исключая тех, кто в других пантеонах отвечает за то же самое — а такие есть не во всех. Мне и одного его хватит, если он всё же играет против меня.

Возразить на его вопрос я не могла — ложь он почувствует. Но и подтверждать не намеревалась. А потому мудро промолчала, откуда-то ещё беря силы изображать привычное ледяное равнодушие — как же всё-таки хорошо, что ауры моей он не видит, а значит и эмоции свои я от него скрыть могу! Моего молчания ему хватило, чтобы, вновь кивнув каким-то своим мыслям, продолжить:

— Ваша первая реакция на нападение — чисто физическая. Кто угодно здесь на вашем месте в первую очередь вскинул бы колдовской щит, а потом бросил в меня боевое заклятие не глядя. Ну кроме младшекурсников, может быть, у которых рефлексы ещё не отточены до совершенства. Вы же поймали клинок руками, и метнули в меня тоже сталь. И это при условии вашей быстрой обучаемости, показатели которой говорят, что за три недели здесь вы уже должны были бы уже переучиться. Вы привыкли, что физические приёмы совершенно точно работают, и это не было плохо, пока вы жили среди адхама. Но здесь, где даже враги, коль скоро таковые появятся, будут колдунами. Заклятие меж ладоней не поймаешь. Вы не доверяете своей силе. Вы боитесь не только того, что касается в ней отпечатка могущества. Вы в принципе боитесь причинить кому-либо вред своей силой. Подсознательно, не отдавая в этом отчёта разуму, а потому у вас никак не получается с этим справиться. Я прав?

— Правы, — не видя смысла спорить с очевидным, кивнула я, и сама удивилась тому, как удалось произнести это не смиренно, признавая поражение, а с дерзкой гордой насмешкой, в которой лишь странная отчаянность этой самой насмешки выдавала, что его слова не оставили меня полностью равнодушной. — Но есть один нюанс… Да, я монстр не из-за своей колдовской силой. Монстром — настоящим монстром — меня делает совершенно иное. Вот только то, что делает меня им, я могу контролировать. Я чудовище, которое умеет сдерживать собственную чудовищность и являть её миру лишь когда нужно защититься. И в это прекрасное уравнение не укладывается лишь одно — моё колдовство. Но ваши умозаключения… весьма интересны, признаю. Думаю, в моих занятиях боевым колдовством они мне помогут. Признаю, сама я до такой причины вряд ли скоро бы дошла, но склонна считать её одной из наиболее вероятных. Это всё, что вы хотели мне сказать? Если да, то убирайтесь! Я не желаю видеть никого из богов в ближайшие хотя бы несколько часов, а вас — в особенности.

Мой рассудок уже едва держался на грани между контролем и истерикой, и я знала, что если он не уйдёт, то я всё-таки пересеку эту грань.

— Нет, не всё, — он что, идиот, что не замечает очевидного? Или я слишком хорошо держусь? Идиотом Велес точно не был, а значит второе. Впервые самоконтроль играл мне дурную службу. Но ведь показывать своё состояние ему нельзя. — Ещё я хотел предупредить. То, как вы поставили мою родню на место, было красиво впечатляюще, признаю. Примите моё почтение. Однако с Герой вы перегнули палку. Вы сильная, я знаю, и можете справиться почти с чем угодно, но сегодня вы обрели врага. И очень опасного врага. Гера пусть и дура, но тоже сильна, а сила, стоящая за ней, и того больше.

И тут меня… сорвало. Это оказалось очень легко и почти приятно — отпустить себя, перестать сдерживаться и сорваться за грань. И никакое напоминание о том, что Велес не должен видеть моей слабости, уже не помогло. Его слова о том, что я — Я!!! — перегнула палку, стали спусковым крючком.

— Я. Перегнула. Палку, — сорвалось с губ отрывистыми чеканными словами, и тут же голос перешёл на крик. — А ВЫ НЕ ОХРЕНЕЛИ ЛИ, ГОСПОДЬ БОГ??!!?! Это я перегнула палку??!! Я?! А не ваша ли Гера, решившая указывать Ветви Яви место, находясь при этом в измерении Яви, перешла любые границы допустимого??!!

— Послушайте, я не отрицаю, что Гера тоже перешла грань, но вам следовало… — попытался что-то сказать Велес, подняв руки, понимая, что сказал что-то не то.

— АХ НЕ ОТРИЦАЕТЕ??!! — снова заорала я. — Да идите вы к дьяволу, Велес!!! К Дьяволу, слышите??!! Не вам говорить, что мне следовало делать и чего не следовало!!! Не вам, не тому, кто изначально родился хозяином положения!!! Не тому, кто никогда не знал, что такое, выгрызать власть и жизнь зубами!!! Что такое реветь по ночам в подушку от чувства собственного бессилия!!! Не вам, тому, кто никогда не был семнадцатилетним — СЕМНАДЦАТИЛЕТНИМ, СУКА!!! — подростком, против которого ополчились высшие — ВЫСШИЕ, КАРЛ!!! — силы этого мира, желая прогнуть под себя!!! Не вам, тому, кто ни разу не сталкивался с тем, что ваша собственная сила, ваша суть, чтоб вам пусто было, отказывается подчиняться, только и делая, что разрушая всё вокруг!!! ВЫ ЕЩЁ СМЕЕТЕ УЧИТЬ МЕНЯ, ЧТО МНЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ??!!?! Вы, с рождения имевший всё??!! Вы, кому поклоняются все в России и на большей части СНГ, с кем принято считаться априори, просто потому что вы бог??!! Вы будете учить то, что всего лишь пытается выжить и отстоять то единственное, что у неё осталось — свою свободу??!!

Мне почудилось, что во взгляде Велеса мелькнуло сочувствие и раскаяние, но подобным меня уже было не остановить. Мне было плевать, что он там чувствует и думает — меня несло. Я впервые за очень, очень долгое время кричала. Впервые давала волю себе и своим эмоциям. Даже там, совсем недавно, в кабинете Велеса, я сдерживалась, играла роль, даже говоря то, что думаю, даже давая волю самой страшной части себя — Хаосу. Сейчас я впервые за годы делала то, чего хотелось очень давно — я кричала о своей боли, выплёскивала её наружу, не в силах остановиться. Слишком много лет оно было внутри. И даже на сеансах Волкова мне не становилось легче, потому что мне нужно было не говорить, не вспоминать всё в подробностях — мне нужно было именно что кричать!

— Я СИЛЬНАЯ, ГОВОРИТЕ??!!?! — сорвалось с губ, когда я снова набрала воздуха в лёгкие. — НЕТ, ЧЕРТИ ВАС ДЕРИ!!! Я слаба!!! Потому что сильные люди не превращаются в чудовищ, что бы с ними не происходило!!! Они не позволяют обществу вокруг менять их под себя!!! А знаете, что ещё делают сильные люди??!!?! Когда на них возлагают ответственность, даже такую, как возложили на меня, они не ропщут, они принимают её с достоинством и делают всё, что от них требуется!!! Сильный человек на моём месте подчинился бы!!! Подчинился бы ради людей, ради мира переступив через себя!!! А МНЕ НЕ ХВАТАЕТ НА ЭТО СИЛ!!! Я СЛАБАЧКА!!! Так почему же вы требуете с меня как с сильной??!!?

Удивительно, но сейчас даже сила моя не рвалась наружу — достаточно было только крика. Невольно сделав шаг вперёд, я поняла, что стоять на месте уже не могу и стала наступать — медленно, размеренно, словно преодолевая сопротивление воздуха или собственного крика. Велес молчал, вероятно понимая, что наговорил уже достаточно.

— А знаете, что самое ироничное?! Что вас, богов, здесь искренне любят и почитают!!! Что даже заяви я во всеуслышание, что вы, грёбаные высшие силы этого жалкого мирка, всем скопом давите на семнадцатилетнего подростка, желая, чтобы он подчинился, знаете, что они скажут??!! Что вы правы!!! Что вы все чёрт возьми правы!!! Даже адхама, узнай они правду, сказали бы также!!! Колдуны — потому что верят вам и привыкли считать вас нерушимым авторитетом, адхама — потому то подчинись я вам, и им спокойнее стало бы жить??!! Понимаете??!! Весь мир был бы против меня, узнай он о происходящем!!! Весь этот сука проклятый мир!!! Да даже я признаю вашу правоту, пусть ваша игра и преисполнена грязи и подлости!!! ДАЖЕ Я ПРОТИВ САМОЙ СЕБЯ!!! И только маленькая горстка людей, сёстры, дядя с тётей да Птица оказались бы на моей стороне!!! И они бы были неправы!!! Я СИЛЬНА??!!? Нет, я слаба!!! Я достаточно СИЛЬНА, чтобы продолжать борьбу, но сука слишком СЛАБА чтобы её оставить, даже всё понимая!!! Я слишком слаба для грёбаного героя, которого все здесь во мне видят!!! Чудовища в сказках проигрывают именно поэтому!!! Я буду выигравшим чудовищем, но это не делает меня сильной!!! И вы смеете меня обвинять в том, что я сорвалась на Гере и обрела врага??!!?! Да вы хоть знаете, каково мне??!!?! Нет, не знаете, и никогда не узнаете, потому что вы, тварь, не на моём месте!!! Врага я обрела??!! Так она и была мне врагом!!! Как весь этот чёртов мир, ради которого я вынуждена жить!!!

Сила всё же вышла из-под сомнительного контроля, но не как обычно, снегом и льдом, нет. Сейчас у неё была конкретная цель, Велес, агрессор, и она вырывалась из меня мощными сырыми потоками, ударяя по его щитам, которые он с явным трудом удерживал, и это вместе с криком приносило неимоверное облегчение! Словно всё напряжение, что копилось во мне десять лет, самого моего семилетия, когда я в последний раз давала чувствам абсолютную свободу и власть, не пытаясь их сдерживать, выходило из меня прямо сейчас.

Когда на моих глазах вскипели слёзы — я не плакала одиннадцать лет — я всё же попыталась сдержаться, но не получилось. И вот тогда Велес, увидев это, поступил совершенно неожиданно. Резко, в несколько больших шагов, преодолев оставшееся между нами расстояние, он… обнял меня. Просто обнял — крепко, сильно, так, что едва рёбра не затрещали, но то, что произошло дальше, было ещё более странно, чем его поведение. Совершенно не контролируя себя, я… тихо разрыдалась, как самый обычный маленький ребёнок, совершенно иррационально чувствуя себя в абсолютной безопасности. Не так, как рядом с Макошью, когда мне было спокойно и уютно, а так, словно я внезапно оказалась под безукоризненной и безусловной защитой. И чувство это даже не было наведённым — оно было моим собственным.

Мне не хватило сил даже на то, чтобы встревожиться от мысли о том, что это — совершенно ненормально. Это утро далось мне слишком тяжело, чтобы были силы на страх и на разумность. Я просто плакала, зная, что жить этому удивительному чувству суждено не долго. Зная, что пройдёт максимум минут десять, я выплачу хотя бы часть того, что копилось с семи лет — о да, кажется, плакала я в последний раз тоже в том возрасте — и вспомню, что этому чувству нет оправдания. Что я нахожусь в объятиях одного из тех, кто желает прогнуть меня под себя — или нет, я уже не уверена до конца, совершенно запуталась в его мотивах и тем он ещё опаснее. Что надо оттолкнуть его, нацепить на лицо насмешливо-непроницаемую мину и сделать вид, что всё в порядке. Зная всё это, но впервые не думая о таких важных вещах. Просто плакала, отдаваясь этому чувству защищённости, позволяя большой сильной руке гладить меня по волосам, чего не допускала даже с дядей в те мгновения, когда он смягчался, и краем сознания удовлетворённо отмечая купол беззвучия и купол отвода глаз, которые точно не ставила.

— Ну всё, всё, — как-то словно бы неловко и заботливо тихо проговорил Велес минут через… понятия не имею минут через сколько. Но из рук не выпустил. И по волосам гладить не перестал, как когда-то очень давно делал отец. И я понимала, что вот сейчас уже пора собраться с силами и оттолкнуть его наконец-то, но силы собирались как-то очень неохотно, да и собирать их не хотелось до ужаса, но делать это приходилось, потому что понимала — надо. — Всё хорошо, слышишь? Прости, я был не прав. С Герой ты была не только в своём праве, но и поступок пусть и был неразумным, но по-другому ты тогда не могла. И это не было ошибкой, прости.

Я не понимала, почему он передо мной извиняется. Почему пытается успокоить и в его голосе так явственно звучит вина. Разве он не должен радоваться? Разве не легче будет меня сломать, зная, что я на грани и что я так слаба, о чём сама же столь опрометчиво ему сообщила? Разве не должен он меня… добить? Прямо сейчас, пока я не оклемалась до конца? Почему он вместо этого наоборот пытается помочь оправиться, придти в себя? Почему раскаивается за то, что довёл меня до истерики? Что это за игра? В чём его мотив? Чего он пытается добиться? Голова сейчас слишком плохо работала, чтобы я могла выстроить хоть одно предположение.

— Идите к чёрту со своими извинениями, Велес, — всё же выдавила я из себя, позорно всхлипнув. — Даром они мне не сдались. Просто… почему нельзя уйти, когда я прошу? Почему нельзя оставить меня в покое? Почему нельзя просто дать мне жить мою жизнь? Я сейчас даже не только про вас, я про всех богов. Неужели… ну неужели вам недостаточно того, что я и так делаю? Почему обязательно надо добить, прогнуть, сломать? Разве имеете вы на это право теперь, когда я и так выжила почти в одиночку, не молясь и ни о чём не прося вопреки всего? Разве имеют на это право те, кто всегда просто наблюдал, оставаясь в стороне? Почему право на спокойную счастливую жизнь постоянно признаётся за кем угодно, но только не за мной? Людьми, духами, Хаосом, богами… Просто оставьте меня, дайте же наконец дышать! Хотя бы теперь! Мне достаточно будет треклятых колдунов крови.

Слова вновь вырывались из меня сами собой, но это был уже не Хаос и не истерика — просто последний виток отчаяния, которое хранилось во мне много лет и которому я ненадолго поддалась. Последняя слабость, которую я не могу сдержать. Последняя лишняя откровенность перед тем, как я снова закроюсь своей нерушимой бронёй самоконтроля на годы вперёд — быть может, что и навсегда. Хотя нет, «навсегда» — это слишком долго для того, кто смертен и потому умрёт. Так что быть может, что закроюсь я так до самой своей смерти.

— Я не знаю, — снова тихо и как-то устало произнёс Велес, и я даже не видя, всё ещё стоя уткнувшись ему в грудь лицом, могла точно сказать, что он качает головой. — Я не знаю, почему им это надо. Да, это безопасность, но я не знаю, в како момент моя семья решила, что ради этой безопасности можно играть столь грязно. Пусть не все, но… Ты права и в том, что мы не имеем права так поступать с тобой. И тем не менее они будут это делать.

— Так говорите, словно вы не с ними, не делаете то же самое, — я и сама не знала, откуда в моём голосе, в этих словах взялась такая беспросветная горечь. Не знала, почему мне так тяжело было от понимания того, что именно этот бог, именно Велес скорее всего тоже один из моих соперников.

— Если я скажу, что я действительно не с ними и не разделяю их планов, ты же всё равно мне не поверишь, — криво усмехнулся бог, и откуда та же самая горечь в его голосе я тоже не могла знать.

Он знал, что да — не поверю. Но не знал, что не поверив, не буду уверена в правильности своего неверия. Не знал, что уже не уверена ни в чём, что касается его мотивов. Слишком он странен…

Его постоянные проверки меня на прочность, попытки меня изучить, докопаться до сути.

Его помощь, вольная или невольная, в том, что он не стал отрицать мотивов богов, давая мне убедиться в своей правоте — а ведь мог этого не делать.

Его признание моего права выбора встречаться с богами или нет.

Его просьба всё же придти на эту встречу, когда они на это самое право выбора наплевали.

Его странное, абсолютно иррациональное удовлетворение тем, как я поставила богов на место.

Его нежелание уходить, когда я прошу или уже откровенно посылаю.

Его нежелание добить меня сейчас, когда я даю такую прекрасную возможность, не в силах с этим бороться.

Всё это спуталось в единый разрозненный клубок, не давая мне хоть что-то понять. Это было слишком сложной для моего ума игрой. Настолько сложной, что я уже не была до конца уверена в том, что всё это — действительно именно игра.

— Не поверю, — кивнула я, всё же находя в себе силы отстраниться и гордо поднять голову, вновь надевая на себя привычную маску гордости и холода. Меня отпустили, но словно нехотя. — И… пожалуй, мне даже жаль, что я не могу в этом вам верить. Потому что если других богов я просто воспринимаю как очередную проблему, то вас… Вас я боюсь. И вы единственный, кого я боюсь кроме себя.

То, как легко я сейчас отдавала ему в руки ещё одну возможность мной манипулировать, ещё одно своё слабое место, совершенно не сходилось с тем, что мой привычный образ и мой привычный же разум возвращались ко мне. Однако с острой потребностью сказать то, что сказала, взявшейся невесть откуда, мне справиться сейчас пока ещё не хватило сил. И потом, когда окончательно приду в себя, я буду себя за это корить и ругать последними словами. Но сейчас я удивительно чётко осознавала только одно — я действительно его боюсь. Совершенно искренне и даже более обосновано, чем себя. Потому что такого соперника не бояться было бы даже глупо.

— И почему же?

Откуда эта усталая боль и это разочарование на его лице, в которых я не в силах уловить и намёка на ложь? Слишком искусная актёрская игра, нужная непонятно для чего? Или нет? И если нет, то о чём они? Но вопрос его был как бы то ни было хорошим. И раз уж я так опрометчиво призналась в своём страхе, то почему бы не ответить? Хуже не будет.

Точнее будет…, но сейчас я была всё ещё слишком глупа и слаба, чтобы задуматься, почему, и остановиться. Да, даже самые умные и стойкие люди иногда бывают такими. Единственное наше преимущество перед идиотами и слабаками тогда лишь в том, что свою глупость и слабость мы осознаём, пусть ничего и не можем с ними сделать, и они временны.

— Потому что я вас не понимаю, — выдохнула я. — Потому что окончательно запуталась в том, что вы делаете и для чего. Потому что вы в десятки раз умнее меня. Потому что при всём моём уме для бога разума я смехотворный соперник и знаю это, пусть это и не значит, что не стану бороться. Потому что мне не ясны ваши мотивы и цели — с богами ли вы, на моей ли стороне или вовсе сами по себе. Ставлю скорее на третье, но в таком случае вы ещё опаснее. И, пожалуй, на сегодня я сказала и сделала достаточно глупого, опасного, неоправданного и опрометчивого. Да что уж там, этого, наверное, на всю жизнь кажется хватит. Так что я пойду.

Остановить меня не попытались. Узнал всё, что хотел узнать? Или всё же сжалился? Лишь на самом пороге Арены я услышала:

— Боевым колдовством я стану заниматься с вами лично. Скоро эти занятия появятся в вашем расписании. Так что пересмотрите свой график.

Голос Велеса был абсолютно сухим и деловым, как будто мне сообщали погоду на завтра, но твёрдым, не предполагающим возражений. И мне бы послать его к лешему… Лишние встречи с ним, на которых со мной непременно будут разговаривать, слишком опасны и рискованны. Однако ещё опаснее — так и не овладеть боевым колдовством. И я уже давно абсолютно не уверена, что справлюсь с этим сама.

Я стремительно приходила в себя и вот мне уже снова хватало сил на то, чтобы анализировать ситуацию. На занятиях с ним, уже не находясь на грани истерики, я вполне смогу просто отмалчиваться на неудобные вопросы и пропускать мимо ушей всё, что хотя бы напоминает манипуляцию. Этого должно будет быть достаточно для подобного. А боевому колдовству он скорее всего действительно сможет меня научить. Точнее сможет помочь справиться мне с моей проблемой. На пару с Волковым, которому я обязательно поведаю тот аспект этой проблемы, что касается психологии. Так что стоило не глупить и не упираться.

— Воля ваша, — отмахнулась я, лишь на миг задержавшись на выходе и успев услышать удивлённое, но одобрительное хмыканье — видимо, ожидал, что я его пошлю.

***

Понимая, что к моменту, когда придётся идти к Волкову, нужно обрести хотя бы подобие душевного равновесия, я решила прогуляться. Раз уж с тренировкой не получилось, но истерить уже не хочется, короткая прогулка будет прекрасным вариантом. Правда, перед этим всё же пришлось вернуться на Арену, когда убедилась, что Велес ушёл, так как я забыла одежду, но это было мелочью.

Пошла я, конечно же, к лесу. Тогда с Ядде мы всё-таки выбрались в него, и чудесно провели ночь, танцуя в компании мавок, но под утро выяснилось, что лешего нам провести всё же не удалось. К нашему удивлению, он не разозлился на нас, а мне и вовсе почтительно поклонился и почему-то всё называл меня госпожой. Если до этого я думала, что на меня только низшая, вредительская нечисть, которую мы пока что проходим на нечистиведении, да наши Колдоворотские домовые реагируют излишне дружелюбно, то тогда убедилась, что и с высшей нечистью в моём присутствии творится что-то не то. Объяснения этому в книгах я так и не нашла.

В общем, с лесным хозяином мы очень мило пообщались, Ядде он тоже принял со всем радушием, сказав что «друзья госпожи - друзья моего леса», и когда уже собирались уходить узнали, что нас всегда будут рады здесь видеть. Леший поклялся, что в пределах этого леса нас никогда не тронет не только нечисть, но и духи. С тех пор в лес мы тайком наведывались часто и нас пока ни разу не поймали.

Мне здесь нравилось. Этот лес никогда не спал. Даже сейчас, зимой, в нём было много нечисти, нежити, духов, зимних птиц, не впавших в спячку зверей, которые создавали приятный слуху лесной шум. И здесь я чувствовала себя... своей что ли? Да, это ненормально, знаю, но как-то так выходило, что в окружении нечисти, кровожадных духов и животных, я чувствовала себя спокойнее и уютнее, чем среди людей. Не знаю, может так было потому, что нечисть и животные никогда ничего от меня не требовали. Мне нравились звуки леса, запахи леса, его энергия, которая пугала многих здесь, его жители, его сила, которая так неожиданно оказалась на моей стороне. Всё это было именно тем, что нужно было, чтобы придти в себя после той отвратительной истерики, что я столь опрометчиво себе позволила.

Лесная нечисть, которая обычно любила присоединяться к нам с Ядде или ко мне, когда я приходила одна, во время прогулок, как будто чувствовали моё состояние и на глаза показываться не спешили. Я была им благодарна. Пусть их общество обычно и было мне приятно, но сейчас хотелось побыть одной. Однако краем глаз я замечала тени, мелькавшие между деревьями, а тонкий слух улавливал мимолётные шорохи сквозь скрип снега под ногами, которого выпало довольно много для первого снежного дня. Они наблюдали за мной, но это было единственное наблюдение, которое меня не напрягало. Как я поняла, им вообще нравится наблюдать за людьми - пока те не начинают нарушать правила леса. Так что пусть смотрят.

Когда тиски, сжимающие душу, ослабли и дышать стало возможно без ощущения каменной глыбы, придавившей грудную клетку, меж деревьев всё же появился леший. Я тогда уже почти вышла из леса. Понимающе усмехнулась. Не удержал-таки любопытства в узде. Кивнула ему, показывая, что заметила и ничего против не имею.

- Что случилось у тебя, госпожа? - поинтересовался он, пристраиваясь рядом.

Иногда мне хотелось обмануться ощущением, что леший как раз тот, кому можно рассказать вообще всё что угодно. Едва ли ему есть разница до человеческих дел. Ну правда, какое дело орлу до секретов щуки? Однако я помнила, что это не так. Пусть Велес и не знает о моей дружбе с лесным народом - по крайней мере я надеюсь, что не знает - но я не настолько наивна, чтобы думать, будто так будет всегда. И если Велес прикажет лешему что-то рассказать, в том числе и обо мне, то тот не сможет не подчиниться. Просто потому что пусть леший и зовёт меня госпожой по неизвестным для меня причинам, а ходит всё же под своим богом. Так что о многих вещах и с ним нужно молчать в тряпочку. Но о том, что произошло сегодня, рассказать, пожалуй, можно. Велес и так всё знает.

- С богами поругалась, - пожала плечами я.

Как то и должно было быть, сейчас ни воспоминания, не мысли о разговоре с богами и позорной истерике после него не вызывали и намёка на эмоции. Я вновь вернулась в привычное для меня состояние и это было прекрасно. Разумом я понимала, что сегодня на Арене сказала много, даже слишком много лишнего, но этого уже не вернуть. Единственное, что я теперь могу сделать, это закрепить в памяти те чувства, что испытывала перед истерикой, и запомнить, что если однажды опять начну их испытывать, то нужно уходить туда, где меня точно не найдут. Иначе рискую вновь сказать то, о чём потом буду жалеть. Конечно, прокричаться мне было надо, но не ценой того, что Велес теперь знает через чур много о моих чувствах.

- Как же с семьёй можно ругаться? - с лёгким укором посмотрел на меня леший.

С семьёй? Это он имеет в виду то, что я сама как Ветвь почти бог и формально остальные боги мне в какой-то степени родня? Если да, то тут леший промахнулся. Даже учитывая энергетическое родство с этим божественным сборищем, семьёй я их не назову никогда и ни при каких обстоятельствах. Моя семья - это Ядде и дядя с тётей. Возможно ещё другие Ветви, с этим я пока до конца не определилась. Но никак не боги.

- Знаешь, леший, я не склонна называть семьёй тех, кто хочет видеть меня слугой, - криво и чуть устало усмехнулась я.

- Все мы слуги богов ибо смертны, в этом нет ничего зазорного, - пожал плечами лесной хозяин.

Я прикрыла глаза на пару мгновений. Да, такое мышление мне было уже знакомо. И для лешего оно правильно - нечисть и вправду слуги своих богов, это так. Но правда заключалась в том, то люди слугами не являются. Как и нечисть, мы их подопечные, мы должны быть их соратниками, но мы не подчинённые. Это проявляется на уровне энергетических структур - даже у посвящённого с его богом не образуется связи подчинительного характера.

Некоторым людям, правда, свойственно об этом забывать. Здесь все так привыкли видеть в богах высших существ, почитать их как идеал, что многим и подчинительной связи не нужно, чтобы считать себя слугами. Благо такие не все. Есть те, кто почитая богов не забывает, что в своей воле полностью свободен. Так учил меня и дядя. Крепче, чем любые другие его слова я запомнила одну его фразу: «Нет в твоей жизни силы выше, чем твоя воля». Так что согласиться с лешим я не могла.

- Нет, леший, - покачала головой я. - Я смертна, но я им не слуга. Не только потому, что я человек и от того не обязана служить. Я сильнее их. Их всех вместе взятых. И в какой-то степени я даже важнее для мира, чем они. Гибель одного бога мир может пережить, пусть и не без потерь. Было уже в истории такое. А вот если я погибну, не оставив наследника, то никто из них не успеет даже попытаться что-то сделать - Хаос уже слишком силён.

- Сила, важность... - усмехнулся леший. - Это всё хорошо, госпожа, но как же опыт и знания? Разве не мудро это, когда руководит тот, у кого их больше?

- Миром - да, - кивнула я. - Но на руководство миром я и не претендую, мне оно не надо. Однако жизнью человека руководить должен только сам человек и никак иначе. А они хотят управлять не только миром, но и мной. И в какой-то степени они правы, так безопаснее, но... Вся беда в том, что мне всё равно. Я не стану им подчиняться. Об этом мы и спорили.

- Могу тебя понять, - неожиданно сказал леший. - Когда кто-то из них в мой лес пытается лезть и свои порядки навести, мне тоже порой воспротивиться хочется. Даже если то сам Велес делает. Но ему я противиться не могу, а ты можешь, тебе повезло. Воюй, госпожа. Тот, кто может воевать за свою свободу, должен это делать, когда надо.

Я с лёгким удивлением покосилась на него. Вот уж не ожидала таких рассуждений от того, кто привык богам подчиняться. Особенно после того, что он сказал до этого. Хотела было что-то ответить, но с окраины леса, к которой мы успели подойти, раздался очень жалобный писк. Я и сама не знаю, что заставило меня очень быстро подойти на звук и присесть рядом с кустом, из-под которого он доносился. Под колючими ветками я обнаружила... енота. Маленького, видимо, только в этом году родившегося и ещё почти детёныша. Да, самого обычного енота-полоскуна, вот только бедный зверёк был сильно побит и разодранный бок сильно кровоточил. Сердце сжалось от жалости - чувства, которое у меня только животные вызвать и могли. Но почему он не в спячке? Что могло его разбудить? И что могло так покалечить...

- В лесу не выживет, - раздался за спиной скорбный голос лешего. - Даже если я возьмусь выхаживать. Зима.

Я кивнула, понимая, что хочу, чтобы он выжил. Я помнила, что еноты, умные, но к их несчастью социальные животные, очень быстро привязываются к людям, которые их берут. И понимала, что есть не маленькая вероятность, что после того, как выхожу его, мне придётся оставить этого неугомонного и вечно любопытного нарушителя спокойной жизни у себя. Но не оставлять же здесь его? Тем более, что я давно хотела себе какого-нибудь домашнего зверя.

Пока жила среди адхама, меня останавливало только знание, что могу не пережить каждый следующий день с гораздо большей чем у обычного человека вероятностью, и тогда приручённое животное останется одно. Такого я допустить не могла, и потому выбирала одиночество. А теперь... Здесь, в Колдовороте, шансов умереть не многим меньше. Ни один год здесь не обходился без пары похорон. Однако здесь и конкретно в этот момент передо мной умирающий зверь, которого нельзя оставлять - если оставлю, то самой себе потом не прощу. Так что долго раздумывать я не стала. И пусть Уставом Колдоворота из животных можно было заводить только фамильяров, когда меня подобные мелочи останавливали? Потом что-нибудь придумаем.

- Выхожу, - кивнула я лешему и протянула руки к еноту, который при виде этого сжался от страха, не понимая, чего от меня ожидать.

Того, что я уже знала о целительстве, было достаточно, чтобы остановить ему кровь и зарастить царапины, синяки и рану в боку. Этому нас уже учили на занятиях. Будь рана сложнее, практических навыков бы мне не хватило, но тут был самый простой вариант - не были задеты никакие внутренние органы, только кожа и немного мышечных тканей.

Сломанную лапку лечить колдовством не рискнула, так как знала как это делать только в теории. Так что будет лечиться по старинке - зафиксирую лапу и буду держать под заклятием сна пока не зарастёт, чтобы не шевелился, пробуждая только чтобы накормить и дать справить естественные нужды. Сейчас же нужно было принести его в комнату и напоить кроветворным зельем, которое недавно чисто ради саморазвития сварила - как чуяла, что пригодится. Зелье это было программой четвёртого курса, а согласно Уставу экспериментами с колдовством считалось практическое изучение того, что входит в программу минимум на три курса старше, чем тот, на котором обучаешься. Так что тут я даже ничего не нарушала. Ну и да, помыть зверька тоже надо будет.

Подняв на руки животинку, которой теперь не грозила скоропостижная смерть, я спрятала его под плащ, чтобы согрелся, кивнула на прощание лешему и пошла по направлению ко дворцу.

В комнате обнаружилась Барашек. Увидев, что я достала из-под плаща что-то шевелящееся, тут же отложила книгу, с которой лежала на кровати, и с горящими любопытством глазами подскочила к моему столу, на который я выложила зверька.

- Ты принесла енота? - распахнулись в удивлении её глаза.

- Енота, - кивнула я. - Он умирал, я решила выходить.

- Ты же понимаешь, что он после этого скорее всего останется с нами? - приподняла брови сестра. - Нет, ты конечно правильно сделала, но спокойной жизни после этого конец.

- Чтобы чему-то пришёл конец, это что-то должно начаться, - невозмутимо пожала плечами я. - А у нас что ни день, то всё не слава богу. Так что не вижу поводов для беспокойства. Ты бы ещё о нарушении Устава догадалась напомнить.

- Ну да, о чём это я, - согласно фыркнула Ядде. - И как ты планируешь скрывать этого творца бедлама?

- А я не планирую его скрывать, - всё также невозмутимо ответила я. - Просто пусть они попробуют забрать у меня моего зверя. Не думаю, что это такое серьёзное нарушение Устава, чтобы Велес решил из-за подобного снова ругаться со мной.

- Снова? - хмыкнула Барашек. - Значит, сегодня утром всё-таки без скандала не обошлось.

- Не сказала бы, что это был прямо скандал, - я чуть поморщилась. - Но пришлось кое-кому напомнить об истинном положении дел. Но это вполне можно назвать ссорой, если иметь в виду конкретных богов из тех, кто явился.

- Расскажешь?

Вот ведь неугомонная! И всё-то ей знать надо. Стоит только почуять интересную историю, как аж глаза загораются. В прочем, в этот раз помимо огня любопытства в изумрудном взгляде было явственно видно беспокойство за меня. Ну да, всё-таки ссора с богами это не то, что может обойтись без серьёзных последствий. Радует только то, что на территории славян богам иных пантеонов будет проблематично до меня дотянуться. Руки слишком коротки. Да и серьёзно вредить они бы едва ли решились бы.

- Расскажу, - кивнула я. - Только не сейчас. Сначала с енотом разберёмся и Птицу позовём, он тоже наверняка там сидит нервничает. Поможешь животинку помыть? Там просто с лапой осторожно надо быть сломанной, нужно будет, чтобы ты придержала, пока я его от крови отмываю.

- Помогу конечно, - пожала плечаи Ядде, словно я спрашивала об очевидном.

В прочем, вопрос действительно был немного неуместным. Чтобы Барашек отказала мне в помощи? Такого действительно ещё не было.

Упомянутый енот, успевший за время пути до Терема успевший задремать, зашевелился, открыл глаза и стал быстро оглядываться. Удивительной живучести и энергичности животное. Только что, казалось бы, умирал, а тут вон какой активный. Осознав, что оказался в незнакомом месте, но со знакомой и спасшей его мной рядом, посмотрел на меня и что-то запищал на своём енотьем. Понимать зверей мы ещё только начали учиться, и пусть я в этом и преуспевала, но с енотами мы на занятиях ещё не сталкивались, так что я могла лишь предполагать, что он от меня хочет.

- Успокойся, мы у меня дома, - ответила я ему с усмешкой. Кивнув на Барашка, сказала. - Вот эта вот рыжая копна энтузиазма - моя сестра, живёт со мной. Ты тоже здесь теперь жить будешь. По крайней мере пока не поправишься, там уже сам решишь, хочешь ли оставаться.

Енот потянул носом воздух в сторону Ядде, что-то пискнул и попытался встать. За что тут же поплатился, взвизгнув от боли в травмированной конечности. Ядде тут же подхватила его на руки, чтобы не творил глупостей, сообразив раньше, чем я. Хотя это стоило сделать мне, потому что моей и так измазанной в его крови тренировочной рубашке уже ничего не страшно. Тот, стоило ему оказаться на руках Барашка, внимательно обнюхал её ухо, что-то там фырча, после чего лизнул её скулу.

- Какая милота! - тут же растаяла сестрица.

Я лишь понимающе фыркнула. Н-да, теперь у меня в комнате будут жить два вечно неугомонных генератора энергии. Прелестно, просто прелестно. Что ж, справедливости ради, если с Барашком у меня выбора не было, то енота я сама притащила. Так что сама и виновата буду, если он действительно останется с нами. Ладно, зато не скучно.

До заветной половины двенадцатого мы успели только помыть, усыпить и разобраться с лапой енота. Ядде, как выяснилось, умела работать с переломами - всё-таки её Яга начала осторожно учить тому из колдовства, что может освоить ребёнок с не развившимися до конца энергетическими потоками довольно рано - но за один раз сломанную кость было не вылечить. Дня два на это всё равно требовалось. Пока мы возились, пора было уже идти, и повествование о том как «одна наглая смертная богов культурно послала» пришлось отложить.

Пока шла до кабинета, несколько раз наткнулась на непривычно активно суетящихся домовых, что заставило немного напрячься. Нет, не поймите меня неправильно - эти крепенькие старательные мужички и женщины две трети метра ростом в вышитых рубахах и сарафанах всегда суетятся, но сейчас явно активнее, чем обычно. И на круглых сосредоточенных лицах отражалось явное беспокойство. Неужели что-то случилось? Что ж, надеюсь, что Волков знает что именно, если да. Можно будет не задаваться этим вопросом весь сеанс.

- Вы не знаете, что случилось? - решив не терять времени поинтересовалась я, как только вошла в кабинет.

- Ты о чём? - не сразу понял Волков, отрываясь от какой-то книги и откладывая её в сторону, чтобы с пристальным вниманием посмотреть на меня. Интересно, Велес рассказывал ему о моей истерике? В прочем, едва ли. Однако о моей встрече с богами Волков, судя по взгляду, откуда-то знает.

- Я о домовых, - вздохнула я, опускаясь в кресло. - Они какие-то беспокойные. Мне пока я до вас шла их штук семь попалось, хотя их обычно днём толком не видно, и все куда-то спешат с обеспокоенными лицами.

- А, это, - махнул рукой Велес. - Это у нас в нескольких местах дворца неожиданно маленькие пожары хаотично вспыхнули. Их уже потушили, в причинах тоже разобрались, но это как-никак порча имущества, да и разобраться кто это сделал надо.

- Что именно сделал? - я почувствовала лёгкий интерес. - В Колдовороте ж на каждом камне и на каждой доске защита, каким образом кто-то что-то поджечь умудрился?

- Кто-то жар-цвет меж досок воткнул и знаком огня его заклял, - помрачнел Волков. - Что хуже, так это то, что кто-то умудрился провернуть всё так, что ни домовые, ни Калина Вячеславович не могут сказать, кто это сделал и как - только когда вспыхнуло и заметили.

Я тоже помрачнела, нахмурившись. Цветок папоротника жар-цветом не просто так называли. И не только потому, что он светится. Если такой цветок заклять знаком огня, то от пламени, которым он вспыхнет по щелчку пальцев того, кто это сделает, не поможет никакая защита, даже чары богов не спасут. Хорошо хоть ещё потушить возможно, иначе была бы совсем беда - но ничего непобедимого в мире не бывает, побороться можно со всем.

И если это сделал кто-то, кто способен обмануть домовых и даже сам Колдоворот, обойдя их взгляды, то во дворец невесть как пробрался очень и очень опасный враг. И что-то мне подсказывает, что из дворца он уже выбрался. Искать, конечно, будут и вне него, но найдут ли такого-то хитреца... В прочем, не моё дело. Ни единого предположения о том, кто, как и зачем это мог сделать у меня нет и быть не может, так что пусть с этим разбираются те, кто должен этим заниматься.

- Ясно, - вздохнула я, придя к такому выводу. - Весёлое у нас, однако, воскресенье, отведи боги от ещё одного такого же.

- Это да, - кивнул Волков, тоже тяжело вздыхая, и сменил тему. - Выглядишь в определённой степени замученной. Я имею в виду ауру. Боги так довели?

- А кто ж ещё? - невесело усмехнулась я. - Больше таким искусством никто не обладает, от смертных у меня иммунитет как правило работает.

В итоге большую часть сеанса мы посветили не тому, чему планировал Велес, а разбору «психологических полётов» сегодняшнего утра, начиная с урока Морены и заканчивая истерикой на Арене, о которой я всё же рассказала. Единственное, о чём я пока умолчала, так это о том, что срываясь на Геру я использовала силу не Ветви, а Хаоса, что не было подвластно ни одному из Воронов прежде. Да, я помню, что ни о чём, что сказано мной в этом кабинете обо мне Волков не сможет рассказать кому-либо ещё благодаря клятве. Но прежде чем рассказывать о подобном, мне нужно самой всё осмыслить, убедиться, что в клятве нет лазеек кроме тех, что я оставила намеренно и целесообразно, и обдумать, стоит ли на самом деле рассказывать о подобном. Потому что с одной стороны вроде как стоит, это всё-таки касается моей психики, а с другой как будто бы лучше не надо до поры до времени.

Из кабинета я выходила ещё более уставшая, нежели до сеанса, но это было ожидаемо. Остаток дня провела за учёбой, и лишь на вечерних посиделках с Ветвями, на которые вопреки всему решила всё же пойти, смогла хоть немного расслабиться. Но даже сёстры не могли не задать вопросы. О встрече с богами они не знали, однако им и знать не надо было.

- Мы сегодня почувствовали сильные волнения в ткани Яви, - тоном заботливой старшей сестры заметила Яга, наливая мне чай с медовухой, несмотря на все мои протесты о том, что у меня был не настолько тяжёлый день, чтобы так извращаться с двумя священными напитками. - Что-то случилось?

- Да ничего особенного, - отмахнулась я, искусно имитируя небрежность. - Просто одна не слишком интеллектуальная особа решила указать мне моё место, находясь на моей территории.

- И кто же это возомнил себя таким бессмертным? - усмехнулась Елена и на дне её глаз сквозь привычную бездну усталого безразличия сверкнули интерес и насмешка.

- Увы, она действительно была бессмертной, - фыркнула я. - Гера решила, что если она супруга Зевса, то имеет право на моё уважение. Я выпила её силу и заставила встать на колени.

Я ожидала, что они отреагируют как Велес. Что станут говорить, что мне следовало быть сдержанней, что я обзавелась лишним врагом... И на такие замечания от них я бы отреагировала нормально. Я бы их поняла. Во-первых, в отличии от Велеса они со мной на схожем положении, а во-вторых они не знают, во что хотят превратить меня боги. Однако к моему удивлению во взглядах, скрестившихся на мне, проступило мрачное понимание. А наш образец разумности-правильности-благоразумия, она же Златослава Медная, кивнула и выдала:

- Этой суке давно было пора напомнить, кто она есть. Но где ты умудрилась с ней пересечься?

Понимая их любопытство, я уже собиралась покачать головой и сказать, что это касается только меня и богов, как вдруг... Рассказала. Сама того не ожидая. И рассказала как-то так, что под конец описания того, что от меня хотят боги и пересказа моей с ними "беседы", мы уже все смеялись в голос над их самонадеянностью и наивностью, обмениваясь язвительными шутками и замечаниями в их адрес. И на некоторое время мне даже показалось, что всё это и вправду... смешно. Ну правда, разве могут существа, никогда не знавшие, как это - выживать и бороться за своё место в мире - сломать меня? Можно ли вообще сломать то, что уже давно изломано до неузнаваемости?

_____________

*Казачья шашка — вид холодного оружия, который использовался в вооружении казачьих формирований. Слово «шашка» пришло из черкесского (адыгского) языка и означает буквально «длинный нож». Фото:

Глава 10. Марионетка.

Вы когда-нибудь учились в школе? Да что я спрашиваю, конечно учились. Я тоже училась, пусть и не долго, быстро перейдя на дистанционное обучение, когда осознала, что это место не сможет дать мне ничего, что мне действительно пригодится. Но за те два года, которые ещё пыталась быть хоть чуть-чуть похожей на нормального ребёнка, и частью этой нормальности было упрямое посещение школы, я успела уяснить ещё кое-что кроме понимания бесполезности этого заведения для меня. В школах учат не только наукам. В школах ещё и пытаются учить быть так называемым человеком.

На уроках, особенно часто на уроках литературы, помимо всего учат ещё и морали, понятиям о доброте, правильности, которую я очень быстро стала называть мнимой, тому, «что такое хорошо и что такое плохо». Когда я поделилась этим очень не понравившимся мне – я лет с трёх, а может и с рождения, терпеть не могла, когда мне пытались что-то навязать – наблюдением с дядей, он сказал, что это нормально. Что это свойство любого учебного заведения. Что каждый учитель волей-неволей пытается внушить ученикам, особенно если ученики совсем дети, то, что считает правильным сам, порой даже сам этого не замечает – такова уж учительская порода.

Так вот, в Колдовороте тоже была своя, «общая» мораль. И к концу ноября я окончательно её для себя сформулировала. Здесь не учили быть добрыми, честными, правильными. О нет, такого не было точно. Отношения между адептами касались только адептов пока не нарушали Устав, как тогда, с Ядде и Пашей. Считалось – и я полностью с этим была согласна – что мы, колдуны и колдуньи, пережившие Посвящение, достаточно взрослые, чтобы уметь самостоятельно справиться с личными взаимоотношениями. А если не умеем, то должны научиться – в конце концов, в мире за стенами Колдоворота нам придётся справляться с этим самостоятельно, мир далеко не всегда добр, особенно для нас.

Так вот, единственным постулатом местной морали, повторяющимся из раза в раз в разных словах, было: «Для выживания допустимо всё, кроме предательства и подлости». Да, здесь не терпели предателей, подлецов и слабаков. Как правило те сгорали на Посвящении, живой огонь не допускал, чтобы такие учились колдовству, и учителям оставалось лишь следить, чтобы ни в ком из нас не зародилось этих качеств за время учёбы. Ну и по возможности сделать так, чтобы и выпустившись в мир вне этих стен мы не позволили себе ничего подобного.

Любая подлость здесь каралась очень сурово, куда суровее, чем нарушение Устава. Но в остальном – ты можешь делать почти что хочешь, если готов принять последствия. По сути, даже Устав был просто инструкцией по выживанию здесь, и наказания за нарушения были лишь для того, чтобы показать, что любой наш шаг имеет свои последствия. Чтобы вбить эту мысль в нашу голову настолько крепко, насколько это возможно.

Слабость, подлость и предательство здесь считались равнозначными по недопустимости. Для учителей, когда они давали задания, не существовало не только слова «не хочу», но и «не могу». Нас готовили к выживанию, и если ты чего-то «не сможешь» здесь, то получишь лишь позор и отработку, а вот за стенами Колдоворота можешь поплатиться за это жизнью.

«Ты можешь всё, вообще всё, просто ещё недостаточно хорошо это запомнил». Не важно, каким образом ты выполнишь задание учителя, какой способ найдёшь, если ты выполнил его сам – ты сделал всё правильно. Тех, кто погибал во время обучения, пусть таких и было пара в год, редко больше, не было принято жалеть. Они погибали, потому что оказались слишком слабыми, а значит всё равно бы не выжили. Если погибшим был твой близкий, ты мог о нём горевать, но твоё горе не было поводом для того, чтобы у тебя были поблажки на учёбе. Смерть здесь не считалась чем-то особенным. Творили тризну, на которой были обязаны собираться все, кроме тех, кто в лазарете в тяжёлом состоянии, и на этом всё – мне ещё не приходилось этого наблюдать. Учителя могли быть даже жестоки, но никогда не переходили черты.

И мне всё это нравилось. Это было настолько знакомо и понятно мне, настолько просто, что с каждым днём я всё явственнее чувствовала, как легко мне здесь дышать. Я была почти счастлива. С такой моралью я жила с шести лет, но была вынуждена изображать перед обществом, что я лучше, чем есть на самом деле. Здесь не надо было изображать. Я была сукой, я вела себя как сука, когда считала это нужным, и это считалось нормой, хоть и мало кому нравилось. Всё, что от меня требовалось – научиться выживать.

Под «обучением выживанию» я имею в виду не только учение колдовству, искусствам, боям и прочему. Нет, нам также не редко напоминали о важности взаимопомощи и общности в целом. Вы скажете, что важность этого внушают и на уроках в обычных школах адхама, но будете не совсем правы. В школе адхама нам рассказывали, что мы должны помогать друг другу потому, что должны быть добрыми, хорошими и прочий бред. Здесь нам напоминали об истинных причинах важности того, чтобы мы старались держаться вместе – это было одной из основ выживания. Вместе выжить проще, чем порознь.

Сегодня ты спас кого-то, завтра кто-то может спасти тебя, и так в живых останутся уже двое. Если так будет делать большинство, то выживут куда больше, чем двое. Отсюда выходило ещё одно правило: «можешь помочь – помоги». Оно работало даже в учёбе, пусть и имело рамки – можно было помогать чему-то научиться, но ни при каких условиях не выполнять задачу за другого. В противном случае равное наказание получали и тот, за кого что-то сделали, и тот, кто это сделал. Быстро отбивает охоту оказывать медвежьи услуги.

Большинство здесь были привычны к подобной морали: «всё кроме подлости ради выживания». Этому их учили ещё со школы. Да, у колдунов тоже существуют школы. И пусть там почти не учат колдовству, ибо мало чему можно научить пока энергетические каналы только формируются и Посвящение их ещё не раскрыло, но мораль была такой же, и там с самого первого класса учили десяткам наук, языков, искусств и так далее. Не только для развития кругозора – так умы колдунов и колдуний готовили к тому колоссальному объёму информации, который им придётся усваивать в рекордные сроки в Колдовороте или на домашнем обучении колдовству, если те хотят выжить.

Однако здесь было не мало колдунов, которые родились в семьях адхама, что в последние годы, как я прочитала, случалось всё чаще и чаще, и было даже забавно наблюдать, как их по началу это ужасает и кажется дикостью. Порой мне хотелось рассмеяться, глядя на таких на нашем курсе. Но я не делала этого, понимая, что они не виноваты в том, что родились и жили в «нормальном» мире.

Высмеивать их, как это делали некоторые уникумы, было бы просто несправедливо. Равно как несправедливо было относиться к детям адхама с некоторым снисхождением или даже пренебрежением, что замечалось здесь у многих потомственных колдунов – даже у тех, кто умом всё понимал. Дети адхама знали и умели куда меньше, чем дети колдунов, их мозг первые года два работал медленнее, чем наши головы. Не потому, что они глупее по рождению, а просто потому, что ни родители, ни учителя никогда до их попадания в Колдоворот не ставили цель развить их разум так сильно, как это делалось с колдунами – это просто не было для этих детей жизненно важным вопросом. Сложно не относиться со снисхождением к тому, кому с трудом даётся даже то, что ты делаешь едва замечая.

Какое-то время единственной моей проблемой оставался лунатизм и треклятый сон, который никак не удавалось досмотреть до конца, к каким бы практикам я ни прибегала. Да, я продолжала ходить во сне. Но так как к Хаосу я больше не ходила, пусть и слышала его зов уже постоянно, включая день, рассказывать об этом кому-либо смысла не видела. Я даже почти расслабилась. Енот, которого мы назвали Бандитом, оказался очень умным и на редкость обучаемым, и около часа в сутки я позволяла себе развлекаться дрессировкой. Ядде и Птица тоже порой уделяли этому время, но их он слушался хуже, признавая во мне настоящую хозяйку.

Возможно, это не самая лучшая кличка для домашнего животного, признаю, но как его ещё иначе называть, кроме как Бандитом, если основным его талантом оказалось вскрытие замков? Причём любых, включая колдовские замки и просто запирающие заклятия! Бандит он и есть. Изначально это не подразумевалось как имя, мы просто в сердцах его так называли, когда он в очередной раз совал нос в наши тщательно защищённые чем только можно вещи, а потом каким-то очень естественным образом слово «Бандит» стало кличкой, на которую он отзывался.

Велес узнал о моём найдёныше только на пятый день. Хотя нет, не так. Это вызвали меня только на пятый день после того, как я притащила его к себе в комнату. Подозреваю, знал он обо всём с самого первого дня, просто времени на такую мелочь не было. Пусть боги и могут находиться в нескольких местах одновременно, работы у них тоже столько, что свободного времени почти не было насколько я знала. Так что да, «на ковре» мы с енотом оказались почти через неделю.

Енот, как только мы вошли, повёл себя странно. С любопытством оглядевшись, спрыгнул с моих рук, подбежал к Велесу, взобрался по его штанам на колени и ткнулся в руку. Велес тоже проявил себя вот вообще не так, как я его представляла. Ласково улыбнувшись беспардонному зверьку, бог потрепал его по холке. Бандит что-то пролопотал на своём и вернулся ко мне, взобравшись по платью на мои плечи. Эта его привычка, кстати, ещё в день его выздоровления заставила меня зачаровать всю свою одежду так, чтобы на ней не оставалось зацепок. На долю мгновений я даже опешила от такой встречи этих двоих, но быстро вспомнила, что удивляться здесь нечему. Велес же бог животных. Естественно его любят животные. Естественно, что он любит животных.

- Полагаю, для вас не секрет, по какой причине вы здесь? – уже в своей привычной, доброжелательно-равнодушной манере обратился Велес ко мне.

Конечно же не секрет. Я же не тупая. И причина была таковой, что первое время я даже раздумывала, не послать ли Велеса с его просьбой явиться и принести Бандита, продолжив заниматься своими делами. Но потом решила, что это будет больше похоже на поступок бунтующего ребёнка, и лучше решить этот вопрос сейчас. Всё-таки это пусть и мелкое, но нарушение Устава.

- Вы вызвали меня потому, что я завела Бандита, - пожала плечами я.

Конечно, настоящей причиной было иное, но я не могла не понасмешничать.

- Частично, - кивнул Велес со вздохом, понимая, что я всё понимаю. – Мне интересно, где вы нашли енота-полоскуна посреди зимы на территории Колдоворота?

Вот оно – то, что его интересует на самом деле.

- Рядом с лесом, - совершенно честно ответила я.

Окраина леса, на которой валялся раненный Бандит, действительно уже не была полноценным лесом.

- И что вы там делали? – заломил бровь Велес.

- Гуляла, - снова пожала плечами я.

Енот на моих руках вдруг забеспокоился и что-то спросил у меня, чуть отстранившись и заглянув мне в лицо. И я, к своему удивлению, прекрасно его поняла.

- Да, Велес против того, чтобы ты был моим животным.

Бандит снова залопотал.

- Нет, он не сможет тебя у меня забрать, - качнула головой я, каким-то образом интуитивно понимая, что он спрашивает, и вступая в этот странный диалог. - Почему? Ну и что, что он бог. Он не заберёт тебя, потому что не захочет со мной ссориться лишний раз. Снова почему? Да потому что я слишком нужна богам, чтобы они ссорились со мной из-за такой ерунды. Они ведь не хотят передавить и получить второго Ястреба. Кто такой Ястреб? Это я тебе потом расскажу. Так что нет, Велес тебя не заберёт. Будешь жить со мной пока хочешь.

Сам Велес наблюдал за нашим разговором с лёгкой усмешкой, словно его веселило это зрелище. Енот успокоился, и я снова посмотрела на божество. Тот кивнул и продолжил:

- И так, вы гуляли рядом с лесом?

Ну, рядом с лесом я ведь тоже гуляла, так что...

- Именно, - невозмутимо кивнула, подтверждая. Эх, жаль что в наглую врать нельзя - почувствует. Приходится лгать используя исключительно правду.

- И в лес вы не заходили?

Вот зараза, умеет задавать вопросы.

- Я заходила на его опушку, чтобы спасти Бандита, - пожала плечами я. На опушку ведь я тоже заходила. Так что пусть не пытается меня на слове поймать. Честно говоря, мне тоже постепенно становилось почти весело. Ну забавная ведь ситуация. Я прекрасно знаю, что он теперь знает, что я гуляю по лесу, но пусть попробует это доказать!

- А если я лешего спрошу? - заломил бровь Велес, уже не скрывая своего веселья. - Или у других лесных духов?

Вот ведь...

- Конечно они ответят, что я посещала лес, - кивнула я. - На некоторых практических занятиях мы все его посещаем.

Ну-ну, и что дальше он спросит? Я юлить и увёртываться научилась раньше, чем нормально говорить. Так что честного признания он от меня не дождётся, пусть не пытается.

- А если я спрошу у них, не гуляете ли вы по лесу вне учебных практик?

Что ж, логично. Но в уме и вёрткости лесных нечистиков я более, чем уверена, так что...

- Они ответят, что не знают, когда именно у нас проходят занятия и была ли я в лесу по требованию учителя или нет, - уголки моих губ всё же дрогнули в улыбке.

- Я назову им время, когда вы должны были бы быть там для учёбы.

- Они ответят, что у них нет часов, чтобы они могли знать, была ли я в лесу в то время, в которое не должна.

Мне подарили долгий испытующий взгляд. Я совершенно спокойно его выдержала.

- Вы же знаете, что я прекрасно знаю, что вы гуляли по лесу, когда нашли Бандита. Об этом не сложно догадаться, а я не глуп, - наконец произнёс Велес.

О да, ты не глуп, это несомненно. Но доказательств моей лжи у тебя нет. А один из пунктов Устава заключается в том, что учителя не имеют права назначать наказания, не имея на руках неопровержимых доказательств нарушения. И академика это тоже касается.

- Доказательства? - заломила бровь я.

- Отсутствуют, - был вынужден признать Велес, и у меня почему-то возникло чёткое ощущение, что нашей беседой он более чем доволен. Ему вообще как будто бы доставляло удовольствие, когда я одерживаю верх в подобных словесных перепалках. В прочем, иллюзий я не питала, и понимала, что если бы он хотел, то добился бы от меня признания в нарушении Устава, но почему-то не захотел. Возможно потому что знал, что конкретно для меня мои прогулки по лесу опасности не представляют из-за странного отношения нечисти ко мне. - Что ж, хорошо, допустим. Вы же понимаете, что его проживание в вашей комнате пусть и не существенно, но нарушает Устав? Может, всё-таки отпустите его обратно в лес? Ну вот зачем он вам? Признаю, животинка милая, но для вас же совершенно бесполезная.

- Он не бесполезный! - вздёрнула подбородок я, оскорбившись за Бандита и, на миг запнувшись в попытке сообразить, а какие у меня вообще аргументы, веско уронила. - Он замки вскрывать умеет!

- О-о-очень полезное умение, - с преувеличенной серьёзностью, за которой не особо старательно скрывался сарказм, кивнул Велес, и попытался скрыть, что ему смешно.

- А вот не надо преуменьшать, - фыркнула я, сама сдерживая смех. - Умение действительно полезное, вы даже не представляете насколько. А в какую зад... кхм... ситуацию заведёт меня судьба никогда не известно, так что может и на практике пригодиться. И вообще, животное моё, остаться Бандит захотел сам, так что ничего не знаю. Отпускать его в лес теперь будет означать предать его, чего я делать не намерена. Если хотите, сделаю из него фамильяра хоть сегодня.

На лице Велеса явственно отпечаталось желание сделать жест «рука-лицо», и я его понимала. Потому что да, енот-фамильяр - это более чем нонсенс. Как правило в фамильяры брали котов или воронов, так как эти животные и птицы во-первых обладали весьма развитым разумом, а во-вторых были «пограничниками», то есть жили на грани Яви и Нави и обладали определённым набором «сверхспособностей», весьма полезных для колдунов и колдуний.

Но даже если колдун или колдунья не хотели брать в фамильяры котов с кошками или воронов, то всё равно ими как правило становились какие-нибудь полезные и не причиняющие особых беспокойств в быту животные на подобии медведей, которые, будучи священными зверьми Велеса, тоже были не так уж и просты, собак, каких-нибудь хищных птиц, на крайний случай жаб или крыс, ну и прочего в подобном роде. Но уж точно никак не вечно беспокойного енота, умеющего профессионально только одно - наводить форменный бардак. Но меня это не волновало. Пусть заводят кого хотят, а у меня будет енот!

- Вы только мне тогда позволение на эксперимент выдайте пожалуйста, - добавила я. - А то фамильяры это же программа седьмого курса.

Экспериментом, напоминаю, согласно Уставу Колдоворота, как я, в какой-то момент заинтересовавшись полным списком правил со всеми уточнениями, выяснила, считалось практическое применение программы на три курса старше того, на котором учишься, включительно. То бишь мы, первокурсники, могли изучать на практике программу максимум четвёртого курса, чем я активно пользовалась, но да, на программу седьмого курса мне требовалось письменное разрешение либо договор с кем-то из профессоров, чтобы проследили за ходом ритуала. Как правило я этот факт игнорировала, но в данном случае всё-таки придётся поступить по правилам.

Письменное разрешение мне выписали и отпустили, видимо поняв, что спорить со мной бесполезно.

В остальное время я по-прежнему закапывалась в учёбу. Тут, конечно, все так делали, всё-таки при любом уровне развития скорости работы мозга на усвоение того объёма информации и практических навыков, которые нам здесь преподают, уходит более чем много времени, хоть учителя и старались сделать так, чтобы у нас и свободное время тоже было. Но я в этом плане была одной из самых активных - учёбе у меня посвящалось даже то время, которое стараниями учителей оставалось свободным у остальных. Даже учителя порой удивлялись, где я нахожу время на всё, что делаю.

Ну и плюсом у меня теперь были занятия с Мореной по утрам и тренировки с Велесом в то время, когда у нас сходились графики - такое произошло три раза за неделю. Но даже за эти три раза результат, надо сказать, был ощутимым. По крайней мере отрабатывать боевые заклинания на боге оказалось куда легче - с ним я точно знала, что не убью противника. Однако с контролем того, сколько сил вливать в боевое заклинание, мы оба терялись, что делать. Было просто-напросто непонятно, откуда взялась эта проблема, если с заклинаниями иных направленностей такого не происходит. Но со временем, думаю, разберёмся.

Не нравилось мне в этом другое - Велес пытался со мной разговаривать. Причём разговоры эти по большей части касались вовсе не тренировки, а совершенно случайных тем - науки, искусства, учёбы, того, как прошёл день и так далее. Он словно пытался понять, что меня интересует, и при этом в какой-то степени сам раскрывал мне свою личность. Не спорю, собеседником он был более чем интересным, и порой я ловила себя на мысли, что была бы вовсе не против периодически вот так вот беседовать с ним. Однако причина для недовольства у меня всё же была, и была она всё той же - я снова совершенно не понимала, для чего он это делает. Это напрягало, как и то, что я уже сама не чувствовала в себе сопротивления при мысли о встречах с ним, что тоже было опасно. Однако поделать с этим я ничего не могла, так как тренировки были действительно необходимы, и оставалось лишь надеяться, что необходимость в них отпадёт как можно скорее.

Иногда, когда мне надоедало заниматься учёбой, что бывало редко, или же когда друзьям всё-таки удавалось оттащить меня от учебников, мы с Барашком и Птицей собирались в нашей комнате и страдали какой-нибудь ерундой типа гаданий, обсуждения сплетен, наведения мелкой порчи на кого-нибудь особо задолбавшего (нормальная практика в этих стенах) и прочего. На воскресных посиделках с сёстрами, куда я всё же по-прежнему ходила, бывало довольно весело - в «домашней» обстановке даже Злата была более расслабленной. И за всем этим я умудрилась не заметить, как наступил первый день календарной зимы.

Напомнило мне об этом совершенно неожиданное объявление за завтраком о том, что сегодня начинается традиционный набор на конкурс Зимнего Солнцестояния. Пришлось спрашивать у Птицы с Ядде, что это вообще означает. Как оказалось, если днём здесь на день каждого из Солнцестояний и Равноденствий проводятся всякие народные игры, то вечером - обязательно какой-нибудь конкурс. Зимой это песни, весной искусство, летом танцы, а осенью соревнования в колдовстве.

У каждого такого конкурса было три этапа. Первый - по три сольных номера. Второй - по три парных с каким-нибудь из преподавателей. И третий - по три номера тех из учеников, кто захотел участвовать группой или парой с кем-нибудь. В последнем этапе было обязательное условие, что каждый из адептов может участвовать максимум в двух номерах. Участников на такие мероприятия отбирали путём колдовской жребия.

Говоря проще, из трёх зачарованных шляп тянулись бумажки с именами адептов, преподавателей и с названиями песен, как на Зимнее Солнцестояние, или же музыки для танца, типа искусства, которое надо продемонстрировать тому или иному адепту, или колдовства. Имена брались абсолютно всех, участником стать мог кто угодно. Но плюсом зачарованной жребия было то, что шляпы зачаровывались так, чтобы каждому участнику выпало то, в чём он сможет раскрыться в полной мере.

Пары «адепт-профессор» также определялись жребием и вот профессора участвовали уже все - потому что их значительно меньше, чем учеников, естественно. А вот на третий этап мог записаться кто угодно по желанию, и им жребием выделялась только песня. В этом году темой конкурса стали песни адхама, и к составлению списка припрягли тех адептов, кто родился или жил среди них. Меня, видимо, решили не трогать в виду того, как я себя нагружала, а потому я о такой традиции узнала только в «день x». Прелесть какая, неправда ли? Это сарказм если что.

Я до последнего надеялась, что в списке участников - жребий должна была проходить вечером в общем зале - на любой из этапов не окажется меня. Не поймите меня неправильно, сцену я более чем люблю, ведь это единственное место, где лицедейство - совершенно честное деяние, ведь все знают, что ты притворяешься. Однако я вовсе не хотела лишаться определённого времени, которое займут у меня репетиции. И всё же мне не повезло. Причём не повезло вдвойне! Когда моё имя прозвучало среди участников сольного этапа, я просто тяжело вздохнула. Но когда я оказалась и среди парного этапа с преподавателями, да ещё и с Велесом в качестве партнёра - он, оказывается, по традиции тоже участвовал, и что-то мне подсказывает, что тратил на это время не совсем по своей воле - то тут уже не сдержалась и тихо выругалась сквозь зубы. На китайском, не на русском, конечно же.

- Выглядишь так, будто не рада, - повернувшись ко мне, заметила Барашек, когда среди объявляемых результатов второй раз прозвучало моё имя. Сама Ядде тоже попала в список участников, но только в первом этапе - в сольном.

«Потому что я действительно не рада,» - даже в моей голове это прозвучало ворчливо. Касайся дело кого-нибудь другого, я бы так и ответила, но, конечно же, иным тоном - холодным и безразличным. Однако Барашек для меня - это отдельная история. Я не любила её расстраивать. Для неё этот конкурс - весёлое времяпрепровождение, развлечение, как и для большинства здесь. Не хочу омрачать её радость своими заботами - ей и так известно слишком много моих проблем.

С ней вообще волей-неволей хотелось казаться хоть немного лучше, чем я есть на самом деле. Раз уж отпугнуть, как собиралась с самого начала, не получилось. Конечно, это обман... Это бесчестно по отношению к ней. Однако так хочется, чтобы хотя бы это солнечное существо не только мнило, но и видело, будто во мне есть хоть что-то хорошее. А то тёмное зло, из которого я состою на самом деле, оно для других - не для неё. Глядишь, может я и в самом деле стану хоть немного лучше. Хотя бы рядом с ней.

- Я рада, - качнула головой я, изображая спокойную улыбку. - Точнее, не то чтобы рада, но люблю сцену.

Это был почти честный ответ.

- А почему вид тогда такой озабоченный? - заломила бровь Барашек.

- Пытается просчитать, как вместить грядущие репетиции для сразу двух этапов в своё напрочь забитое расписание, - насмешливо фыркнул Птица. Он тоже волею жребия оказался участником первого этапа, и я слышала, как они с Ядде тихо переговаривались, планируя записаться на третий этап, парный. - И, кажется, получается у неё это не очень успешно.

Я кивнула, мысленно благодаря Птицу за то, что избавил меня от необходимости самостоятельно выбирать самую невинную и простую из моих причин для своей озабоченности, которую, забывшись, нечаянно выдала, но видя за насмешкой в его взгляде, что он всё понял куда лучше. Он вообще меня понимал гораздо лучше, чем мне как правило того хотелось. Всё же знал он меня значительно дольше и глубже, чем Ядде, и вместе мы прошли много кругов того ада, что у нас был один на двоих.

Вот и сейчас я прекрасно понимала, что он понял не только про моё плотное расписание, но и про нежелание лишний раз привлекать здесь, в Колдовороте, к себе внимание. И про то, что не хочу лишний раз общаться с Велесом - и не хочу тем сильнее, что мне это общение начинает нравиться. То, что Велес интересный собеседник, я как-то мельком упоминала при них, и этот шут не мог этого не уловить, а то, что мне моя пробуждающаяся симпатия к Велесу, не сложно понять, будучи введённым в курс моей ситуации с богами и зная меня так, как знает он.

- До Зимнего Солнцестояния ещё три недели, - пожала плечами Ядде. - Может, оно и к лучшему, что ты хотя бы на это время хоть немного отвлечёшься от уроков и книг. А то мне давно уже не нравится, как ты себя загоняешь. Как говорит матушка, жажда знаний это, конечно, хорошо, но в жизни человека должны быть и иные радости, кроме наук.

О да, мне Яга тоже это говорила. Её, как самую заботливую из нас, Ветвей, как и Ядде беспокоило то, что моя тяга к знаниям напоминает не совсем здоровое явление, будучи явно чрезмерной. Всё-таки Ядде очень похожа на свою мать - только легче, ярче, энергичнее, без тяжести прожитых веков на плечах, без груза памяти. Они обе были правы. Я и сама это понимала, и Волков подтверждал, что мои стремление к знаниям и непрестанная учёба переходят границы здорового.

Как-то профессор даже признался, что сначала, наблюдая за мной, он подумал, что так проявляется во мне синдром, называемый в народе «синдромом отличника» - нездоровой потребностью быть идеальной, страх любых ошибок, стремление быть обязательно во всём лучшей среди лучших. Это во мне тоже есть, но проявляется, как он говорит, в ином. Теперь Волков называет это одним из «механизмов выживания», которые я в себе выработала.

Когда-то учёба стала для меня спасением, которое придумал мне дядя, она вытащила меня из пропасти, и потом, да и теперь тоже, не давала мне обратно в неё провалиться. И теперь я никак не могла отказаться от этого механизма. Когда я занята чем-то, что напрягает мой мозг, я могу не думать о своих проблемах, о той ответственности и тех ожиданиях, что на меня возложены.

Занята я могу быть чем угодно интеллектуальным, но потребность в постоянной нагрузке для мозга, порождаемая стремлением сбежать от самой себя и своей жизни хоть куда-то, сплелась с врождённой тягой к учёбе и вылилась в то, что я начисто потеряла грань между здравым стремлением учиться и нездоровым погребением себя в учёбе, лишь бы как можно реже вспоминать о реальной жизни. Пока я жила среди адхама, это проявлялось в менее гипертрофированной форме, так как с реальностью мне волей-неволей приходилось сражаться, чтобы выжить, и вечно жить среди книг я не могла. Теперь же, когда я оказалась в Колдовороте, где по сути единственная моя задача заключается в обучении всему, чему только могу научиться, я невольно окончательно сорвалась за эту грань и никак не могу вернуться назад.

Усугубляет ситуацию по словам Волкова то, что для меня слово «информация» всегда было синонимом слова «безопасность». Вы все, наверное, когда-либо слышали фразу «владеющий информацией владеет миром». Для меня этот постулат имел ещё одну форму «владеющий информацией остаётся в живых». Информация была основным моим оружием, почти единственным оружием, в котором я могла иметь превосходство над своими врагами. Потому что всю жизнь я была младше, физически слабее и, как ни поверни, беднее большинства своих врагов. И лишь узнавая то, что нужно знать, раньше врагов, подменяя для них информацию, обманывая и хитря, умело пользуясь имеющейся у меня информацией я могла выживать, исключая прямые столкновения с наёмниками и ядом.

В Колдовороте я буквально оказалась в мире, о котором почти ничего не знаю. В мире, о котором большинство вокруг меня знают куда больше, чем я. И, опять же по словам Волкова, подсознательно меня это пугало, и страх этот, которого я почти не ощущала, но который всё же был, заставлял меня ещё активнее закапываться в книги в стремлении вернуть себе то единственное преимущество перед окружающими, что когда-либо у меня было.

Но даже зная всё это и понимая правоту Волкова, я ничего не могла с этим сделать. Вне учёбы меня слишком активно атаковали мысли, которые я никак не могла заткнуть, а сталкиваясь с чем-то, чего ещё не знаю о том, что для колдунов - совершенно естественная и очевидная обыденность - в реальной жизни, а не в книгах, я испытывала почти физический дискомфорт. Лишь сидя в аудиториях на уроках, корпя в библиотеке над книгами или занимаясь практическим колдовством я чувствовала себя спокойно. Для того, чтобы заставить себя хоть немного отдохнуть в компании Птицы с Барашком или Ветвей мне требовалось колоссальное усилие над собой, и делала я это лишь из необходимости - я понимала, что мне, как и всякому социальному существу всё же необходимо живое общение, и не только с призраком деда, Велесом и Волковым, и что если я совсем лишу себя отдыха, то очень быстро заработаю себе переутомление при всей своей выносливости.

Так что как бы мне ни не нравилось беспокоить своим поведением Барашка, сделать с этим что-то было пока выше меня. Но я никому кроме Волкова этого не говорила, и потому на замечание Ядде лишь пожала плечами и отшутилась:

- Да я просто слишком любопытна, сама же знаешь. Не могу заставить себя оторваться от книг, мне всё интересно. Не о чем тут беспокоиться.

- Ага, кроме того, что ты таким путём рискуешь оказаться в лазарете с переутомлением, - проворчала Барашек.

- Да ладно тебе, - в своей обычной, весело-раздолбаевской манере закатил глаза Птица, на самом деле страдавший в плане учёбы почти тем же самым, чем и я. Только у него ситуация в этом плане была уже менее патовой, потому что во-первых за два года он уже успел достаточно узнать об этом мире, чтобы не отставать от окружающих и немного успокоиться, а во-вторых дольше лечился у Волкова. - Ратори у нас такая машина, что даже переутомление, наблюдая за ней, уставало и уходило.

Ядде не удержалась и прыснула в кулак, давя смех. Вся ворчливость и беспокойство слетели с нашего смешливого рыжего солнца, будто не бывало. Всё-таки хорошо, что в нашей компании появился Птица. Отгоняет от Ядде лишние тревоги так, как вряд ли смогла бы я - всё-таки из меня не получается такого первоклассного шута. Они ещё не были полноценной парой и, насколько я знала, Птица пока даже не признавался в своих чувствах, стремясь сначала завоевать взаимную симпатию со стороны Барашка, но в том, что однажды станут, я была абсолютно уверена. И меня это уже даже не напрягало, в отличии от Яги, которая до сих пор при любом удобном случае старалась как можно более подробно у меня выведать, что Птица из себя представляет.

- Но с парой для выступления тебе всё же не повезло, - уже чуть серьёзнее заметил парень. - Даже Волков был бы лучше, чем Велес.

К Велесу у Птицы, помимо того, что парню не нравилось то, что он как и я не понимал мотивов Велеса касательно меня, были свои счёты. Уж не знаю, чем наш академик ему так не нравился - Птица не объяснял причин - но то, что не нравился, было очевидно. И «не нравился» это ещё мягко сказано. Птица его прямо таки на дух не переносил. И это было для него тем хуже, что он мало того, что являлся избранным Велеса, так ещё и был вынужден три раза в неделю ходить к Велесу на дополнительные занятия по контролю над своей силой.

Вызвана такая потребность была тем, что наш Птица обладал редчайшим даром - ему были подвластны материи и Тьмы, и Света в чистом их виде. Больше того, это было его отпечатком могущества. И отсутствие контроля над этой способностью делало Птицу настолько опасным, что одними лишь сеансами у Волкова, на которые он пошёл добровольно, было не обойтись. Потому что это самое отсутствие контроля произрастало не только из психологических проблем, но и из того, что структура смертной человеческой души не была достаточно приспособлена к силам подобного рода - одна из причин, почему здесь у всех нас, кроме непосредственно Птицы, либо тёмный аспект искры, либо светлый.

В общем, по природе своих сил Птица был очень близок к Велесу, вот только Велес бог с душой бога, и потому со своей властью над балансом в том числе Тьмы и Света мог справиться, а вот Птица как ни поверни всё равно человек, смертный. И чтобы собственные силы не уничтожили ни самого Птицу, ни, что в перспективе чисто теоретически имело шансы на осуществление, мир, Велесу приходилось работать с ним лично. Уж не знаю, что происходило на этих дополнительных занятиях, но было у меня отчего-то подозрение, что именно они и являются причиной стойкой неприязни Птицы к этому божеству. Но как бы то ни было, замечание Птицы не было удивительным.

- Вот уж нет, - чуть наигранно и скорее больше в шутку, чем всерьёз, передёрнула я плечами. - От Волкова увольте. С него ещё сталось бы и моё исполнение выпавших мне песен разобрать с психологической точки зрения. Мне этого человека на сеансах более чем достаточно. А с Велесом мне и так приходится пересекаться на наших занятиях, причём наедине, я уже почти привыкла - сам знаешь, у меня способность к адаптации покруче, чем у таракана будет. На репетициях же будет проще, у него будет меньше возможностей до меня докапываться.

- Думаешь, его смутит присутствие других людей? - скептически заломил бровь Птица.

- Нет конечно, - фыркнула я - такое предположение было более чем смешным, и Птица это и сам знал. - Просто на репетициях у меня всегда будет возможность сместить фокус внимания непосредственно на репетицию и заговорить с кем-нибудь другим, если совсем достанет. В конце концов там будут как минимум Баюн, Станиславский и Садко, будет из кого выбирать спасение.

Как я уже знала, такие конкурсы это не только песня, танец, искусства или заклинания - это ещё и шоу. Шоу, в которое входили и колдовские «спецэффекты», и актёрское мастерство, и техника движений, а не только голос. И фееричность этого шоу тоже входила в критерии оценивания номера. Так что выступления со всеми подготавливали разом профессора пения и балета, народного пения и народного танца, и искусства сцены, да.

- Ну как знаешь, - пожал плечами Птица, явно со мной не до конца согласный.

- Знаете, я вот всё никак не могу понять, чем вас двоих так Велес не устроил, - вдруг задумчиво произнесла Ядде. - Ну ладно ты, Ратори, он может оказаться участником игры против тебя, с тобой более-менее понятно. Но тебе-то он чем так не угодил, Ник? Мне, конечно, тоже жуть как не нравится то обстоятельство, что он может быть опасен для Ратори, но в остальном-то он как будто бы нормальный. А ты его как будто вовсе на дух не переносишь, если не ненавидишь.

- Это ты просто с ним не общаешься столько, сколько это делаю я, - разом помрачнел Птица. - Вот тебе и кажется, что он нормальный.

- Ратори за эту неделю тоже довольно много с ним общалась, - резонно заметила на это Ядде. - И она отмечает его как интересного приятного собеседника к то время, когда он не пытается испытывать её на прочность. Верно, Ратори?

Эх, в этом вся наша Барашек, да. Мне порой кажется, что она по своей природе вообще не способна испытывать к кому-то стойкое неприятие, что уж говорить о каких-то более сильных постоянных негативных чувствах. Даже вечно подстраивающий ей гадости Паша ей скорее смешон, чем противен, хоть иногда и начинает раздражать. Таково уж свойство этой девушки - всегда и во всём концентрируется только на хороших сторонах ситуации или существа, если те есть. Ей могли быть неприятны какие-то качества человека или обстоятельства, связанные с ним, но почти никогда не сам человек.

Конечно, и про плохое на забывает, потому что знает, что это опасно, но в основном предпочитает обращать основное внимание на хорошее. И от того, естественно, не может понять, как мы с Птицей, да и вообще люди, можем кого-то ненавидеть или просто испытывать сильную постоянную неприязнь. Но обычно она не спрашивала нас о подобном, наверное считая, что это, собственно, наше дело, а тут проявила любопытство. В прочем, и сам Птица впервые прямо говорил о своей неприязни к Велесу, как правило она была очевидна лишь по интонациям, действиям, замечаниям и эмоциям. Так что Барашек могла счесть этот момент удобным для любопытства.

- Ага, - недовольно поморщился Птица. - Приятный интересный собеседник, как же. Не, не спорю, с ним интересно, но... В общем, не хочу об этом. Может, я и не справедлив к нему, но у меня есть основания его не переваривать.

Вот тут интересно стало уже и мне, но я прекрасно знала - если Птица упёрся и сказал, что не будет говорить, он ничего не скажет, сколько его ни пытай.

- Хорошо, - тактично пожала плечами Барашек, во взгляде которой на миг мелькнуло сочувствие к Диме... тьфу, то есть к Нику, до сих пор регулярно забываю, что у него теперь другое имя. Видимо, поняла, что это почему-то больная тема. И, тут же оживившись, бодро перевела тему. - Кстати, Ратори, не хочешь тоже и в третьем этапе поучаствовать. Со мной и с Птицей по отдельности? Как раз у каждого из нас тогда по две группы получится - ты с Птицей, Птица с тобой, я с тобой, ты со мной, я с Птицей, Птица со мной.

Я на миг задумалась, подсчитывая. С одной стороны у меня и так участие в этом конкурсе сразу в двух этапах отнимет много времени. Подготовить три сольных номера, три номера с Велесом... Готовить по три номера с Птицей и с Ядде будет вовсе ни к чему. А с другой стороны сильно хуже не станет. Всё равно личные исследования скорее всего из-за этого конкурса так и так придётся на ближайшие три недели отложить, оставив себе только выполнение учебной программы Колдоворота в пределах уроков и того, что задают. Едва ли теперь, когда к тренировкам с Велесом, сеансами у Волкова, занятиям с Мореной и необходимостью уделять хоть какое-то время друзьям и сёстрам добавятся долгие репетиции даже у меня будут оставаться силы и время хоть на что-то помимо учёбы. Так что станет ли сильно хуже, если ко всему этому я просто добавлю ещё репетиций? Вряд ли - один ведь чёрт себя одной учебной программой придётся ограничить. Зато Барашка немного порадую - вон она каким энтузиазмом загорелась от своей идеи.

- Почему бы и нет, - пожала плечами я, запихивая подальше своё капризное «не хочу-у-у».

Когда все, кто хотел, покидали свои имена в шляпу для третьего этапа и объявили его участников, мы собрались было уходить, но за кафедру, где до этого стоял профессор Станиславский, объявлявший результаты жребия, поднялась наша староста, Всеслава.

- Прошу немного внимания. Касается всех участников из обоих Домов, - произнесла она усиленным заклинанием голосом и все внимательно посмотрели на неё. Девушка кивнула и продолжила. - До девяти вечера сегодняшнего дня отправьте нам, старостам, расписание временных промежутков, когда вы будете свободны на ближайшие три недели, чтобы мы могли составить расписание ваших репетиций. Серебряный Дом, отдельное обращение к вам. Если не отправите мне всё в срок, я даже деканов ваших подключать не буду, сама лично прибью.

Как мило, не правда ли? Краем глаза я увидела, как подавился смешком Велес. В прочем, едва ли у кого-то возникла хотя бы тень сомнений относительно того, что Всеслава пошутила...

***

На следующий день в общей гостиной Терема рядом с расписанием уроков появилось расписание репетиций, составленное с учётом графика нашего, профессоров и напарников. Пришлось с тяжёлым вздохом признать, что таки да, четыре дня в неделю я едва ли смогу как и прежде торчать в библиотеке.

Дед ворчал... В прочем, это было ожидаемо. Он всегда ворчит. Но теперь ворчал он по уважительному поводу.

- Кто эти традиции вообще придумал, детям учиться надо, а они вынуждены на всякую чушь время тратить...

Это и всё в этом же роде я слушала, пока дед записывал в мою карточку сданные мной книги. С одной стороны я была с ним согласна. Мне тоже не нравилось, что я теперь не смогу заниматься тем, что хочу, просто потому что у Колдоворота, видите ли, традиции. Но с другой стороны я понимала, что те, кто всё это придумал, всё же правы больше, чем мы с дедом.

Здесь вообще всякие мероприятия были не редкостью, и я уже была свидетелем нескольких за тот месяц, что здесь живу. Часто проводились танцевальные или песенные концерты с коллективами Садко или Баюна (Баюн активно старался заманить меня в свои, но я брыкалась), театральные постановки, организованные в порядке самодеятельности или под руководством Станиславского, у которого тоже был свой коллектив, проводились всякие выставки «кто на что горазд» и прочее... Я сама на всё это почти не ходила - лишь пару раз, но знала, что есть и не редко. Было также много факультативных кружков - коллективы Станиславского, Баюна и Садко были одними из них.

И вот такие конкурсы на Солнцестояния тоже входили в разряд всего этого. Учитывая, что мы здесь живём почти в тотальной изоляции от большого мира, имея в своём распоряжении только газеты, письма от родных и пару лазеек в защите над территорией, всё это было необходимо. Если бы у нас здесь была возможность лишь учиться и маяться всякой ерундой, мы бы просто все вымерли от скуки. Ну или дружно сошли с ума. А у нас и так регулярно кто-нибудь да попадал в лазарет с чем-нибудь разряда нервического припадка. Нам необходим хоть какой-то контролируемый и управляемый старшими досуг и учителя с разрешения Велеса организовывали его нам как могли.

Так что да, то, что здесь устраивают такие конкурсы, было правильной идеей. Мне не нравилось лишь то, что в этот раз на них мне придётся тратить своё время. Если бы они существовали как-то обособленно от меня и никак меня не касались, я бы ничего против не имела. Да и дед собственно тоже, ему и самому не нравилось лишь то, что эта ерунда отнимала время у меня - на остальных учеников ему было начхать с высокой колокольни.

Вредный призрак покойного старика был, пожалуй, единственным из моего окружения, кто полностью поддерживал меня в моём маниакальном стремлении узнать вообще всё, что только могу узнать, не задумываясь ни о моём переутомлении, ни о том, что это уже явно какая-то нездоровая дичь. Потому что сам это полностью разделял как при жизни, так и после смерти. Да и вообще, помер он давно, так что были у меня подозрения, что он давно уже забыл, что там происходит с физическим телом, которое окончательно доконали, и что там для него вредно.

- И не говори, - согласно вздохнула я в слух, сдавая уже не нужные мне книги и поднимая простеньким заклинанием в воздух стопку с новыми. - Вот оно мне надо?

Хоть с кем-то можно было просто поворчать и пожаловаться на жизнь, без риска, что тебе начнут давать непрошенные советы, говорить, что ты просто нудишь, или анализировать тебя и твоё недовольство с психологической точки зрения.

- Не надо конечно, - фыркнул дед. - Ты хоть отказаться от этого можешь?

- Нет естественно, иначе бы уже сделала, - закатила глаза я. - Участие добровольно-принудительное, сам знаешь.

- А если надавить на них тем, что ты всем очень нужна и с тобой лучше не спорить? - дед, кажется, и сам не верил в то, что оно может сработать.

Я вздохнула и покачала головой:

- Если растрачивать своё влияние по мелочам, то очень быстро его потеряешь, и не мне тебе это объяснять. Я, конечно, особа капризная, но не настолько, чтобы рисковать тем, что мне необходимо. Выступлю, отыграю им что надо, и счастливо забуду. Только три недели времени всё-таки жалко.

- Ну да, - хмыкнул дед. - Тут ты права. Но всё равно бесит.

- Бесит, - кивнула я.

Сегодня репетиция у меня была перед сеансом у Волкова, что было печально, так как на сеанс я пришла из-за этого задолбанная ещё сильнее, чем обычно. Нет, я люблю репетиции, как и сцену, есть в них своя атмосфера, которая давно стала мне родной, но всё же устаёшь после них, как оказалось, сильнее, чем после часов за книгами. По крайней мере у меня так.

Посмотрев на меня, Волков кивнул, вздохнул и поставил передо мной чашку кофе. Это стало нашей небольшой традицией. К каждому моему приходу он готовил на нас двоих кофе с апельсинами и корицей - мы, оказывается, любим одинаковый. Делать он это стал, когда понял, что я не высыпаюсь почти никогда и никак, даже если сплю нормальное количество времени.

Да, с такими снами и не выспишься... Но о снах я ему пока не говорила. А он о причинах недосыпа спросил лишь раз, получил отмазку, понимающе кивнул мол «потом сама расскажешь» и отстал. Я понимала, что делал он это не только из заботы обо мне, хотя и из неё тоже. Такие вот, казалось бы, незначительные приятные мелочи, повторяющиеся из раза в раз и становящиеся традицией, на психологическом уровне сближают и способствуют подсознательному доверию.

Но даже понимая второй его мотив я не сопротивлялась, понимая - так надо. Мне нужно начать ему доверять хоть в чём-то и хоть на какое-то время, иначе он не сможет мне помочь. Главное не пропустить момент и не заиграться в это доверие к тому, о ком я не знаю даже настоящего имени - всё как-то не до расследования его личности было.

Я собиралась уже было привычно взять кружку, как вдруг была остановлена мягким спокойным:

- Подожди.

Руки замерли в мгновении от кружки, и я вопросительно посмотрела на него. Знаю я этот его мягкий тон. Нет, он в целом почти всегда говорит мягко, успокаивающе, если ситуация не предполагает иного эмоционального окраса, причём со всеми и даже на уроках, но вот именно такая осторожная мягкость означала, что сейчас он либо скажет, либо спросит что-то, что мне точно не понравится.

- Сними артефакты и попробуй взять эту кружку без них, - продолжил Волков всё таким же мягким тоном.

- Вы с ума сошли? - усмехнулась я, ещё слабо надеясь, что это какая-то неудачная шутка.

- Нет, - спокойно качнул головой Волков и улыбнулся уголками губ. - Я совершенно точно в своём уме. Мы с тобой уже месяц занимаемся. Ты уже хорошо знаешь причины своего страха и лучше некуда понимаешь, то он совершенно не обоснован. Возможно, тебе удастся его обуздать и хоть ненадолго удержать контроль без перчаток и маски. Неужели не хочешь проверить?

Я не хотела. Совершенно точно не хотела. При всей своей любви к экспериментам я не хотела этого проверять. Потому что я точно знала результат. Я не удержу контроль. Просто не смогу. Кружка обратится в прозрачный лёд, а внутри привычно что-то оборвётся, уступив место чему-то похожему на смиренное отчаяние. Моя суть всё ещё сильнее меня. Я не могу справиться с самой собой.

Прикрыв глаза и судорожно выдохнув сквозь зубы, я уронила твёрдо:

- Нет.

Чувствовала я себя при этом отвратительно. Волков, кажется, на знал, что сделает своим предложением. Что напомнит мне о том, о чём я всегда старалась не вспоминать и не думать. О том, насколько я на самом деле жалкая. Потому что человек, не способный справиться даже с самим собой, именно жалок.

- Ратори, - в голосе Волкова послышался намёк на сочувствие, от которого мне стало ещё хуже. - Мы здесь собрались в первую очередь для того, чтобы ты научилась контролю. Не только для этого, но ты приходишь ко мне лишь ради этого. Ты занимаешься с Мореной по утрам, хотя не желаешь никакого общения с любым из богов, ради этой цели. Ты уже сейчас проделала огромный труд, который под силу единицам, ради этой цели. И я говорю, что ты можешь быть уже готова хоть совсем на чуть-чуть, но снять артефакты. Ты мне не веришь?

Конечно же я ему не верю. Точнее нет, не так... Я верю в то, что он искренне считает, что у меня может получиться. Но я не верю себе. Потому что я знаю себя лучше, чем он. Открыв глаза, я посмотрела на него упрямым мрачным взглядом, отвечая без слов. Во взгляде Волкова светилось сочувствующее понимание. Такое чистое и ясное, словно он не просто знал, через что мне приходится проходить по опыту других таких же адептов - словно сам это проходил. В прочем... возможно, так оно и было.

Волков покачал головой и тихо произнёс:

- Я знаю, чего ты боишься, Ратори. И ты имеешь право на этот страх. Но ты сильна, пусть и не веришь в это. Ты не боялась наёмных убийц, что приходили за твоей жизнью, не боялась монстров, среди которых жила. Неужели все они менее страшные, чем твоя суть? Ты смела, Ратори. Неужели проявить эту смелость сейчас для тебя слишком сложно?

«Да сложно!» - захотелось заорать мне, но я сдержала этот порыв.

- А вы, как я вижу, всё продолжаете считать меня лучше, чем я есть на самом деле, - мрачной горькой усмешкой усмехнулась я, качая головой и откидываясь на спинку кресла с чашкой кофе в руках. - Я не смела, профессор. Я не боялась монстров, среди которых жила, не из смелости, а лишь потому, что знала - страшнее меня там никого нет. Могущественнее - были, страшнее - нет. Потому что в отличии от них для меня вообще никаких границ не существовало. Не существует границ допустимого для зверя, загнанного в угол. Это не смелость и не сила - это просто борьба за выживание, потому что выбора не бороться мне не дали. Зная обо мне так много как вы всё ещё можете видеть во мне сильную смелую девушку? - я ненадолго прикрыла глаза и сделала глоток крепкого напитка. - Посмотрите же наконец правде в лицо - я жалкая.

Я впервые произнесла это на наших сеансах. Он был вообще первым, перед кем я произнесла эту правду вслух.

- Человек, без тени сомнений бросающий вызов богам не может быть жалким, - мягко, но убеждённо произнёс Волков.

- Легко бросать вызов, зная, что тебе ничего не могут сделать в ответ, - возразила я со всё той же горькой усмешкой. Когда же он поймёт?

- А бросать вызов обществу, в котором жила, зная, что слабее многих и что одна ошибка и тебя раздавят, тоже было легко? - не унимался профессор.

- У меня не было выбора, - нахмурилась я. - Поймите же вы, я не боялась не потому, что была смела. А потому что главный мой страх каждый день смотрел на меня из зеркала, облачённый в маску и перчатки. Я труслива при всех своих способностях в той же мере, в которой и страшна, потому что не могу одолеть даже саму себя - это факт, от которого не сбежать. Я сильна во многом, я действительно способна на многое из того, на что способны единицы, даже если говорить не о потенциальных способностях в колдовстве, но я ничтожно слаба, когда речь идёт о борьбе с самой собой, со своим треклятым страхом.

- И всё же ты живёшь с этим страхом, - мягкость в голосе Волкова стала не осторожной, а тёплой, увещевающей. - Живёшь уже много лет, каждый день находя в себе силы вставать с постели и жить, упрямо жить, зная, сколько на тебя взвалено, зная, какая на тебе ответственность, живёшь, разъедаемая страхом и презрением к самой себе, в то время как на твоём месте многие покончили бы с собой ещё в раннем детстве. Ты борешься со своим страхом каждый день, и не только с одним. Ты говоришь, что не способна справиться с самой собой, но делаешь это каждый день - каждый день справляешься. Учишься у Морены, переступая через свой страх перед собственной сутью, приходишь ко мне, из раза в раз ломая в себе внутреннее сопротивление, закрывая глаза на своё недоверие, переламывая многолетнюю привычку молчать, идёшь на Арену и отрабатываешь боевые заклятия несмотря на то, что они упорно у тебя не получаются... Единственное, чего тебе не хватает, это веры в то, что ты действительно можешь победить. Делаешь ради этой победы всё, что в твоих силах, но не веришь, что это поможет. Я не знаю, как в тебе сочетается абсолютная уверенность в себе и абсолютное же в себя неверие, но они сочетаются. Но я понимаю, почему ты себе не веришь. Однако... Не будем говорить о вере мне, хорошо. Ты ведь веришь своему дяде?

- Верю конечно, - я даже удивилась такому вопросу.

- Вот видишь, - удовлетворённо кивнул Волков. - А твой дядя уверен в том, что ты справишься. Что обуздаешь свою суть и однажды снимешь маску и перчатки. И помимо него в это верю я, Велес, Макошь, Морена, твои сёстры, Птица... Не веришь себе, так поверь им.

Я вновь стиснула зубы и посмотрела в огонь в камине за его спиной. Я признавала логику в словах Волкова. Он прав - я справляюсь с собой каждый день. Но справляюсь лишь когда на мне маска и перчатки. Я действительно сильна, этого я никогда не отрицала. Во многом сильна. Но я ничтожная слабачка, когда дело касается меня самой, моей силы, моей сути. Я ничего не могу сделать с самой собой. Единственный монстр, которого мне не подвластно победить - я сама. И потому вера остальных в меня лишь заставляет почувствовать себя ещё более жалкой.

Но Волков прав и ещё кое в чём. Мы собрались здесь для того, чтобы однажды я сняла артефакты. Это необходимо чтобы защитить Ядде. А значит мне придётся перестать быть тем ничтожеством, которым являюсь сейчас. Придётся найти в себе те силы, которых во мне никогда не было. И начать стоит сейчас.

Поставив чашку на стол, я кивнула и, глубоко вдохнув, осторожно сняла с себя маску. Потом стянула с рук перчатки. Внутри всё сжалось от привычного ужаса. Я даже не пыталась держать лицо, как делала это всегда. Все силы уходили на то, чтобы заставить себя взять этот страх под контроль, хоть немного успокоиться и взять чашку. Руки сами обняли плечи привычным жестом - одежду на мне сила почему-то никогда не замораживала. Я прикусила губу, пытаясь справиться с ознобом, сковавшим мышцы.

Весь мир сузился до этой проклятой чашки. Не существовало больше ни Колдоворота, ни этого кабинета, ни пристально наблюдающего за мной Волкова - лишь чашка, мой страх и единственная задача. Ладони, касаясь наконец фарфора, к моему удивлению не дрожали - всё-таки в чём-то привычное самообладание брало верх. Ощущения на коже были настолько хорошо и давно забытыми, что почти незнакомыми. Как тогда, в подвалах, когда я касалась голой ладонью каменной стены. Сжавшееся от страха сердце больно кольнуло ностальгией и тоской, которую, как мне казалось, я давно в себе похоронила. Это было так... приятно и просто - ощущать под пальцами тёплый гладкий фарфор спустя столько лет. Так... по-человечески. Как будто я действительно обычная девушка, у которой есть право брать что-то в руки без чего-либо на них.

Чашка оказалась в моих руках. Я подняла её и на миг мне даже показалось, что у меня получилось - что сейчас я хотя бы несколько минут смогу как когда-то давно ощущать пальцами этот чудесный фарфор. Эта мелочь почему-то казалась такой важной... Но в следующее мгновение надежда осыпалась осколками хрупкого стекла - по фарфору от моих пальцев побежала тонкая корка льда. В мир вновь вернулись Колдоворот, кабинет и Волков. Быстро поставив чашку на стол, я судорожно натянула на руки перчатки, которые в этот момент - когда только что сама лишила себя возможности чувствовать пальцами что-то, кроме этого бархата - ненавидела всем сердцем, вернула маску на лицо и вновь откинулась на спинку кресла.

Страх сразу отпустил, как будто и не было. Исчезла и ненависть к перчаткам. Остались лишь отчаянная усталость и воскресшая тоска - я даже себя не презирала в этот момент. Потому что именно этого я ожидала. Я прекрасно знала, что так будет. И от этого было так паршиво, что уже почти всё равно.

Волков молча несколько минут. Я это молчание была прерывать не намерена - единственное, чего мне хотелось сейчас, это остаться одной, но нельзя. И слышать я его тоже не хотела, не хотела знать, что он скажет теперь, когда я не оправдала его веры в меня, но он лишь произнёс, кашлянув:

- Ну что ж, значит не сейчас.

Неужели всё равно в меня верит? Даже теперь?... И почему это вообще имеет для меня какое-то значение? Всегда ведь было плевать, что обо мне там думают все, кроме дяди.

Александр Волков.

Когда Ратори вышла из моего кабинета, я ещё довольно долго сидел в своём кресле в некоей задумчивой прострации. За месяц это состояние стало уже привычным - общение с нашим Вороном повергало в него неизменно. Как-то так вышло, что при всем том количестве дел, которые мне стабильно приходится выполнять, мои мысли всё равно почти неизменно оказываются заняты маленькой Вороновой, стоит мне хоть чуть-чуть отвлечься.

За этот месяц Ратори сумела стать моей любимой загадкой. Редко меня кто-то так интересовал... Пожалуй, я даже благодарен Велесу за то, что он поручил мне наблюдать за ней и по возможности защищать. Наверное, я делал бы это даже если бы этой просьбы не было. Она - весьма приятное разнообразие. Я одновременно понимал её слишком хорошо и никак не мог понять до конца. Понимал её чувства и при этом порой совершенно не мог понять, как течёт её мысль.

Это был первый на моей очень долгой памяти человек, который одновременно вызывал сочувствие и уважение, восхищение своей силой и тут же желание взять её под крыло и спрятать от проклятого мира, который смел быть к ней столь жесток. Последнее мне было совершенно не свойственно даже теперь, когда я вновь стал почти прежним, почти самим собой. Я знал Вальпургу. Помнил прошлое воплощение Ратори очень хорошо. Та женщина вызывала во мне лишь уважение и симпатию, сочувствовать ей или оберегать её мне бы и в голову не пришло, мы даже были хорошими друзьями, пусть и не долго, мы познакомились всего за пять лет до того, как она погибла. Но она была мне абсолютно понятна, пусть порой и делала странные вещи.

В этом воплощении, став Ратори, она совсем иная. Кое-что прежнее всё же есть, душа ведь та же, но в остальном... В остальном её не узнать. В этой девушке чувствовалась что-то... родственное. Что-то хорошо знакомое из зеркала. Наверное то, что мы оба были монстрами. О да, она совершенно правильно считала себя чудовищем. Потому что девочка, которая в восемь лет способна без колебаний всадить нож в живого человека и подсыпать яд не дрогнувшей рукой - это самое настоящее чудовище. Но было разительное отличие - она стала монстром, потому что ей не оставили выбора, пусть она и считала иначе. Я в своё время превратился в монстра потому, что оказался слишком слаб.

И всё же даже став чудовищем она сумела сохранить в себе человечность. Сумела сделать то, с чем однажды не справился я. Держала своего внутреннего монстра на привязи, выпуская лишь тогда, когда на неё пытались нападать. Ей не стали чужды понятия о сочувствии, о чести, о долге и о многом другом, что делает человека человеком. И это при условии, что она даже человеком не была по сути - то ли смертный бог, то ли имеющий плоть дух, как и все Ветви. Мы зовём их людьми просто потому, что так удобнее. Став монстром она не превратилась до конца в тех, кого большую часть своей короткой жизни убивала.

И вот этот человек, совершивший почти невозможное, искренне считал себя жалким лишь потому, что не способен справиться с тем, в чём даже не виноват.

Слушая её рассказы о том, что она к своим семнадцати годам успела пережить, я постоянно ловил себя на том, что с огромным удовольствием лично свернул бы её покойному отцу шею. Да и мать её извиняла лишь её нездоровая одержимость этим ублюдком и то, что даже так она всё же хоть как-то, но защищала своё дитя, пусть и предала. Её мать я могу понять - там женщине остаётся лишь посочувствовать и посоветовать пройти курс терапии, потому что её чувства к отцу Ратори далеко ушли за грань здорового судя по тому, что я видел и что рассказывает девушка. А она их даже не ненавидит за то, что они с ней сделали. Лишь презирает. Я - посторонний человек, просто слушатель - ненавижу её отца, а она - нет.

Конечно же она не справляется со своей силой. То, как она жила, не оставляло ей шансов не начать бояться того, что с самого начала не смогла контролировать. Для неё контроль - это синоним безопасности. И этот страх, который не мог не появиться, рос и креп одиннадцать лет. А она, справляющаяся с ним день за днём, переступающая через себя каждый урок с Мореной, каждый сеанс со мной, считает себя ничтожеством лишь за то, что этот совершенно естественный страх есть.

Но я понимал, откуда это взялось. Она всю жизнь, даже до предательства родителей, считала, что способна контролировать себя и свою жизнь от и до. Её самооценка основывалась на том, что она считала постулатом: «Я контролирую себя, значит я молодец». Стоило ей столкнуться с тем, что ей почему-то не подчинилось, с тем, чем она не могла управлять, как её уверенность в том, что ей всё подвластно, рассыпалась мелкой стеклянной крошкой. И пусть собственная сила осталась единственным, что ей не подчиняется, это неподчинение каждый раз, когда оно являет себя, становится ударом по самооценке.

Не понимал я иного - каким образом, считая себя жалкой, она одновременно с этим абсолютно полностью уверена в себе. Её уверенность в себе не оказалась уничтожена ничем. Считая себя ничтожеством и слабачкой, считая себя монстром она признавала свою силу, свой ум, свою несомненную привлекательность, холила и лелеяла себя как только могла в её условиях жизни... Она ненавидела себя столь же сильно, сколь себя любила. Я бы назвал эту любовь мнимой, как часто бывает у нарциссов, иллюзорной, если бы не видел её на её ауре.

Эта девушка сочетала в себе совершенно противоположные вещи. Чудовищность и человечность. Ненависть к себе и любовь к себе же. Безразличие к людям и чувство долга перед ними. Способность совершать чудовищные, грязные поступки ради своего выживания и неотступность от понятий о чести - не нападала на слабого, не предавала тех, кого считала достойными преданности, пусть о преданности и врала нередко другим монстрам, которых хотела уничтожить и прочее. Абсолютное бесстрашие перед богами, желающими её подчинить, и панический страх перед самой собой. Капризность и эгоизм, и тут же способность начисто игнорировать собственные желания. Считает себя равной богам, но не считает, что выше других людей. Абсолютная уверенность в том, что способна практически на всё и полное отсутствие веры в одну единственную победу.

Она самый отвратительный человек, которого я когда-либо знал - о многих её поступках невозможно слушать без ужаса и тошноты, а для неё эти воспоминания не то что не страшны, они у неё порой вообще ничего не вызывают. Она самый восхитительный человек, которого я когда-либо знал - невозможно не восхищаться тем, что она смогла всё это выдержать, не растеряв себя. Она самый изломанный человек, с которым я когда-либо был знаком. И самый сильный человек из известных мне. И я понятия не имею, как она в себе всё перечисленное совмещает. Такого я ещё не видел никогда. Одновременно редкостная дрянь и исключительного благородства человек.

И это заставляло испытывать почти нездоровую потребность изучить её от и до, каждую её мысль, каждое желание, мнение по каждому вопросу, каждую её позицию, абсолютно всё, что с ней случалось в жизни... Я впервые в жизни действительно хотел видеть чьи-то чувства и жалел, что не могу слышать её мысли, но не из одного лишь желания помочь, как то происходит с остальными несчастными детьми, что ко мне приходят, а потому что мне было действительно интересно.

В кабинет постучались. Я непонимающе нахмурился, вырывая себя из размышлений. Кто может придти ко мне в такой час? Вроде с сеансами на сегодня уже всё...

- Войдите, - произнёс я, ощущая намёк на любопытство.

Дверь открылась и на пороге показался Кощей. Стало ещё любопытнее. Что ему могло от меня понадобиться?

- Профессор Волков, академик просит вас к себе, - произнёс тот своим извечным холодно-безликим голосом. Вот же семейка замороженных... Сколько лет прошло, а меня до сих пор порой от них некая жуть берёт, хотя давно уже не адепт. - Мы поймали того, кто устроил поджог. Велес хочет, чтобы вы прочитали его память, так как ни зелье честности, ни какие-либо ментальные заклинания этого человека не берут и он способен каким-то образом не давать узнать свои мысли даже академику. Велес пришёл к каким-то выводам, но почему-то не уверен в них и хочет, чтобы вы подтвердили.

Я мгновенно поднялся с места. Вот это вот было уже не только любопытно, но и более чем серьёзно.

В кабинете академика в гостевом кресле сидела молодая женщина со столь безликой внешностью, что, наверное, даже Ратори с её безупречной памятью на лица не смогла бы узнать её на улице среди прохожих.

- Это она? - на всякий случай уточнил у Велеса.

Тот кивнул. Не став больше тратить времени даром, я подошёл к женщине и, положив пальцы ей на виски, заставил посмотреть её мне в глаза. Мог бы, конечно, обойтись и без этого, но так надёжнее, всё-таки эта дама способна каким-то образом сопротивляться любому воздействию. Но заглянув в её разум я ощутил лишь пустоту. Абсолютную пустоту. Ни мыслей, ни чувств, ни намёка на личность, ни воспоминаний. А, нет, кроме одного, и то весьма обрывочного, видимо просто затёртого наспех - о том, как она поджигала Колдоворот. Меня пробрал озноб. Кажется, теперь я понимаю, почему Велес не хотел верить своим выводам. Потому что выводы страшные.

Повернувшись к Велесу, я произнёс, сам удивляясь тому, как спокойно и безразлично звучит мой голос:

- Мы имеем дело с марионеткой. Странно, что её не уничтожили за эту неделю. Видимо, была нужна для чего-то ещё.

Велес кивнул. Видимо, это он и ожидал услышать. Вот только... во все времена марионеток - абсолютно подконтрольных существ с полностью стёртым сознанием - были способны создавать из живых людей только двое. И оба они находились сейчас в этом кабинете. Я и Велес. Вот только никто из нас этого точно не делал, и оба мы это знали. Но кто тогда?..

Обращение к людям, которые читают эту или другие мои книги: недавно я создала телеграмм-канал "Колдоворот", где будет публиковаться контент об этой и других моих книгах и, возможно, иногда о моей жизни. Всех заинтересовавшихся приглашаю.

Глава 11. Последняя репетиция.

К дверям концертного зала, где проходили репетиции, я в этот раз подошла одновременно с Велесом. Ну надо же. В этот раз мы синхронно опоздали. Как-то так вышло, что за эти три недели ни он, ни я ни разу оба не пришли на общую репетицию вовремя. Вечно либо его, либо меня ждать приходилось - и это при условии, что ни один из нас до этого непунктуальностью не страдал! Пошутила бы, что нас как заговорил кто-то, но с трудом представляю, у кого хватило бы сил и умений заговорить Велеса. А сегодня, в последний день перед выступлением, видимо решили синхронизироваться.

- Опаздываем, академик? - насмешливо фыркнула я, увидев, как он спешит к дверям. - Ай, как не хорошо!

В последнее время из-за репетиций и тренировок, которые стали активнее и чаще, мы общались довольно много, так что определённая манера общения у нас постепенно выработалась. Если вкратце, общались мы по большей части сарказмом, взаимными шпильками в адрес друг друга. Даже общаясь на серьёзные, а не как сейчас, темы. И если то, прицепилась я к нему сейчас не просто так. А потому что иначе бы он прицепился ко мне. Он сделал бы это потому что иначе прицепилась я. Вот вам и замкнутый круг нашего с ним общения.

- Сказал мне истинный образец пунктуальности! - осклабился в ответ Велес, открывая передо мной дверь - не потому, что он такой джентльмен, конечно нет, скорее просто на автомате.

- Вы должны быть примером для учеников как академик, а вместо этого вечно опаздываете, - не осталась в долгу я, проскальзывая в зал. - И вообще, не переводите стрелки, Велес. Это во-первых банально, а во-вторых не достойно ни божества, ни просто взрослой личности. А я студент, мы всегда хоть куда-нибудь, да опаздываем. Не на занятия так в развитии.

- И долго вы этим собираетесь оправдываться? - хмыкнул Велес, заходя вслед за мной.

- Пока не отчислюсь, - фыркнула я, под укоризненными взглядами Станиславского, Садко и Баюна с самым невинным видом спускаясь к сцене.

- Кто ж вам отчислиться позволит? - насмешливо хмыкнул Велес.

Ну да, действительно. Из Колдоворота единственный способ отчислиться - это смерть. Причём не чья-то там, а твоя собственная. Даже приговор к теремному заключению не считается поводом исключать тебя из списков учеников - отсидишь, вернёшься и доучишься. Так что вариантов у меня не много, а если точнее, то один - доучиться. И я не то чтобы против... Но мне слишком нравится его дразнить. Так что...

- Отсутствие у меня совести, - и бровью не повела я, окидывая взглядом зал.

Сегодня у нас должна быть не совсем обычная репетиция. Так как в последние три дня абсолютно у каждого участника или группы участников должна пройти финальная репетиция, а участников много - по двадцать адептов и групп в каждом - и у каждого по три номера, то проводить отдельные репетиции для каждого в эти дни не получится. Во время самого концерта-то Велес растянет время так, чтобы всё уложилось в полтора часа, но больше четырёх раз в год без очень веской необходимости такое не стоит делать даже богу, «вшитому» в ткань мироздания, и даже в пределах одного зала - это не очень полезно для мира. Так что несмотря на правило «соперники не должны видеть номера друг друга», в эти три дня адептам участникам даётся выходной и репетируем мы небольшими группами.

Мы с Велесом должны были репетировать свои номера совместно с Барашком и Птицей. Видимо, так было сделано во-первых для удобства, чтобы сразу отрепетировать и наши с Ядде и Птицей совместные номера, а во-вторых потому, что мы считаемся друзьями и в представлении общества вряд ли станем подставлять друг друга для победы.

Да, здесь могло случиться и подобное. Победитель каждого из этапов получает две с половиной сотни золотых - не малые деньги для людей из простых семей, коих здесь большинство. И пусть нас и стараются всеми силами отучить от подлости, никто не может быть настолько наивен, чтобы думать, будто более двух тысяч людей, некоторые из которых ещё даже из подросткового возраста не вышли, будут строго придерживаться одного и того же морального принципа строго и безукоризненного. Так что не стоит тем, кто не является друзями друг друга, наблюдать за репетициями друг друга лишний раз.

Однако сейчас здесь сидел только Птица. Странно, опоздания Барашку свойственны ещё меньше, чем мне, и на наши с ней репетиции она всегда приходила вовремя. Да и я тоже, это с перед репетициями с Велесом вечно что-то идёт наперекосяк. А тут... В прочем, едва ли тут есть о чём волноваться.

- Не знаешь, где Ядде? - поинтересовалась я у Птицы, лежащего на третьем от сцены ряду сидений закинув ногу на ногу.

- Неа, - качнул головой тот. - Я думал, вы вместе явитесь.

- Как видишь, ошибся, - пожала я плечами.

- Предлагаю в таком случае начать с вашего с академиком номера, адептка Воронова, - подал голос Станиславский. - Не стоит тратить его время на ожидание.

- Предпочту, если вы оставите наш номер напоследок, - неожиданно качнул головой Велес. - У моего физического тела сегодня есть определённое время, так что я предпочту им воспользоваться и сначала понаблюдать.

Хм, странно. Развлечься ему что ли захотелось? В прочем, судя по уточнению о конкретно физическом теле, не физическим он будет заниматься ещё кучей дел одновременно, как это могут боги - очень полезная способность, которой я откровенно завидую. Единственное, чего им это не дано, так это сделать так, чтобы физическая плоть находилась в разных точках пространства одновременно. Ну и да, на нахождение в нескольких местах телом астральным тоже, насколько я успела понять из книг, есть какой-то лимит - объясняется тем, что даже энергетическая структура души бога не резиновая и если переборщить, то может расщепиться.

Но тратить время, освободившееся у физического тела, на наблюдение за репетицией адептов?... Очень странно. Хотя вполне возможно, что я ищу полудницу* ночью и никаких особых мотивов у этого поступка Велеса нет. В конце концов, боги тоже имеют право на отдых, а понятия о развлечениях у всех нас свои. Если искать тайный смысл в каждом действии какого-то существа, можно нечаянно создать себе мнимого злодея.

- Воля ваша, - пожал плечами Станиславский.

- Тогда идите переодеваться, адептка Воронова, начнём с вас, - с этой своей обольстительной кошачьей улыбкой чуть ли не мурлыкнул Баюн.

Меня чуть не стошнило. Такие «кошачьи» повадки не вызывали у меня отвращения только когда речь шла о настоящих котах. Формально Баюна тоже можно считать котом, конечно, но фактически, учитывая его человеческое сознание - нет. Ещё более тошно было от того, что я знала, что он вполне способен вести себя нормально. И то, что он ведёт себя вот так «обольстительно» со мной, означало, как просветил меня дед, что наш местечковый ловелас наметил меня в качестве очередной «жертвы».

Ну точнее это я называла это «жертвой», большинство это именовало «счастливицей». Большинство девушек, конечно же. Я могла их понять, Баюн был безупречно красив, галантен, учтив, умён, остроумен и прочий набор качеств классического ловеласа. Такое многим девушкам нравится, а учитывая, что из-за того, что сила у колдуний и колдунов стабилизируется годам к двадцати четырём после полного раскрытия энергетических каналов на Посвящении, гормональный фон у многих из них... из нас, точнее, тоже не стабилен примерно до этого возраста.

Так что наш профессор бальных танцев и балета - мечта многих здесь. Однако сам обращает внимание лишь на некоторых из тех, кто не клюнул на его очарование с самого начала по каким-либо причинам. И, говорят, если он брался оказывать знаки внимания, то рано или поздно сдаются даже самые стойкие. Однако «быть стойкой» и «испытывать отвращение» - это несколько разные вещи.

Профессор вызывал у меня уважение как умный колдун не малой силы и талантливый педагог, но от его утрированной идеальности и кошачьего очарования воротило. А для того, чтобы согласиться на роль «очередной из сотен» я слишком горделива. Так что придётся ему обломать о меня свои клыки. И если дядя прекрасно знал моё отношение к подобного рода интригам и потому не беспокоился, то тётя Ольга, Волков и дед в какой-то момент, заметив его интерес ко мне, попросили быть осторожнее. Пришлось объяснять и им, что у Баюна нет и шанса.

Кивнув профессорам, мастерски делая вид, что не заметила ни интонации, ни этой самой улыбки, поднялась на сцену, чтобы пройтись к раздевалке. Надо признать, помещение для переодеваний здесь было роскошным. Причём оба - их артисты выбирали в зависимости от того, из какого угла сцены придётся выходить. Большие, с превосходным освещением, двумя десятками изящных туалетных столиков, удобными скамьями для переодеваний, большим количеством вешалок, несколькими умывальниками, запасными косметическими принадлежностями и гримом на случай, если кто-то что-то забудет - не было только помад из соображений гигиены - и пуфиками для отдыха, так как здесь не только переодевались, но и ждали своей очереди для выхода. В общем, не раздевалка, а мечта артиста.

Первым мы всегда репетировали мой номер «Бесприданница» артистки «DEAD BLONDE». Пожалуй, из трёх моих сольных номеров этот был моим любимым. Роль богатенькой избалованной беззаботной наследницы, о которой все знают, что на самом деле она не так уж и проста, была для меня родной и всегда забавляла. Отыгрывать теперь её же на сцене было забавно вдвойне. И наряд мне нравился. Немного развратный, соблазнительный, весьма гламурный, но не настолько, чтобы можно было назвать достойным девушки лёгкого поведения.

Облегающая кожаная юбка до середины бедра, чёрные капроновые каблуки, бежевый топ с коричневым корсетом без бретелек и рукавов и роскошная соболиная шуба до середины голеней, которую полагалось не застёгивать и спускать с одного плеча. Ах да, ко всему этому прилагались высокие белые сапоги на шпильках, соболиная шапка, манерный кожаный клатч и чуть растрёпанная коса. Единственный минус - с этим никак не сочетались дары Макоши и их приходилось снимать. Но едва ли на меня кто-то нападёт во время конкурса, верно?

Да и в случае чего - всё-таки в Колдовороте вообще всё, что угодно может случиться - я всегда смогу в любой момент вернуть их на себя одним лишь усилием воли из любой точки пространства. Наверное, это было опрометчиво с моей стороны, будучи совсем ещё недоучкой лезть аж в божественное колдовство, при помощи которого были созданы эти артефакты, и всё же авантюристку во мне ничем не убить. Так что результатом одного из экспериментов стало то, что я смогла наладить между собой и ними такого рода связь. Макошь, почувствовавшая, что я чего-то там шаманю над тем, что она мне подарила, и явившаяся посмотреть лично осталась на удивление довольна и даже со смехом заявила: «Я так и знала, что ты не удержишься. Как же ты всё-таки на него похожа». На кого я там по её мнению похожа мне так и не удалось вызнать.

Со сцены в раздевалку уходила образцовая ученица Колдоворота в строгой чёрной форме - в учебные часы её полагалось носить даже если у тебя самого выходной. На сцену вышла роскошная красавица у которой из всех забот - папенька не разрешил купить новенький BMW. Музыка с записывающих звук артефактов заиграла мгновенно. Пройдясь к середине сцены как по подиуму, запела:

- «Чем длиннее каблуки, тем короче юбка,

Красная помада оставляет след на рюмке.

Розовая олимпийка белые сопожки -

Я не просто девочка, а девочка с обложки...».

Каждый жест выверен до миллиметра, каждая интонация отточена до совершенства. Кокетливо мазнуть ручкой с клатчем, приподнять ножку, демонстрируя каблук, вильнуть бедром, сделать пару изящных шагов назад... Я редко надевала что-то кроме пышных цыганских одеяний чёрного цвета, когда дело не касалось светских приёмов с родителями или, уже здесь, академической формы, но как правильно нести абсолютно любую одежду знала прекрасно. Это было частью годами оттачиваемого умения притворяться кем угодно. Так то когда мы ставили этот номер, профессорам почти не пришлось помогать мне с правильным образом - я поняла, как себя вести, как только мне выдали костюм.

А вот с колдовством помогали. Было решено использовать мою силу льда и снега. В перчатках и маске я уже научилась использовать её достаточно уверено, чтобы справиться с чем-то настолько лёгким, как узоры вокруг меня или снежное кресло, требовавшееся в одном из элементов номера, так что ничего против не имела. Но придумывать, как именно её использовать, пришлось именно им, всё-таки они более опытные колдуны и справились с этим лучше, чем могла бы я.

- «В школе говорят, что мне пора бы поумнеть,

А мне нравится по телеку балет смотреть.

Главное, что я умею доллары менять,» -

достать из клатча пачку игрушечных купюр и веером выбросить их перед собой, заставляя вьющуюся вокруг меня пургу подхватить их и красиво закружить прежде чем те упадут на пол сцены. Подмигнуть зрительским рядам.

- «Ну а больше-то мне в общем и не нужно знать,» -

кокетливо пожать голым плечиком, стрельнув в сторону, где будут зрители, хитро прищуренным взглядом. При этом почти не останавливаться, постоянно ходя по сцене модельным шагом то из стороны в сторону, то вычерчивая шагами маленький квадрат, то по паре шагов зигзагом, то отступая назад, постоянно вплетая всякие мелкие манерные ужимки. Пристальный взгляд Велеса немного мешал, но не долго - я быстро от него абстрагировалась, выйдя в образ.

- «Папин пистолет в кармане, шуба плащ и сапоги,

Вот и всё моё наследство - я принцесса из тайги,» -

отступить назад в созданную сверкающую пелену снежной дымки...

За время выступления я успевала и поиграться с маленьким ножичком с розовой ручкой, и выстрелить из колдовского муляжа пистолета и использовать весь свой арсенал кокетства. Когда закончилась песня, я даже испытала привычный намёк на лёгкое разочарование.

- Всех прошу прощения за опоздание, - влетела в зал чуть запыхавшаяся Ядде. - Профессор Баюн, - да, несмотря на человеческую фамилию «Корнев», которая этому существу была совершенно ни к селу, ни к городу, его все поголовно по привычке называли настоящим именем - только адепты с приставкой «профессор», - мать, меня и задержавшая, просила передать, что если ещё одна влюблённая в вас идиотка траванётся, пытаясь приготовить приворотное зелье, она лично пустит по Колдовороту слух, что вы кастрированы. И уже от меня лично: если мне снова придётся помогать откачивать очередную такую курицу, то я наплюю на ваш статус профессора и помогу ей в этом благом для всех деле.

Баюн, с которым, как я знала, у Яги были какие-то давние тёрки, сначала задохнулся от возмущения, после чего выдал:

- Передайте своей достопочтенной матушке, адептка Вельхова, что... - и тут он запнулся, видимо вспомнив, что угрожать Яге, даже если её рядом нет - это не самая благоразумная затея. А если учесть, что Барашек-то точно передаст... В общем, правильно он запнулся.

- Что передать, профессор Баюн? - осалилась в ехидно-любезной улыбке маленькая вредина.

- Ничего, - буркнул тот.

Ядде окинула его торжествующе-злорадным весёлым взглядом, вздёрнула подбородок и гордо прошествовала к нижним рядам.

Краем глаза заметив, что Птица почему-то при этом наблюдает за Велесом, тоже посмотрела на нашего академика и с трудом замаскировала смешок под кашель. Больно уж... занимательное у того было выражение лица.

- Что? - криво усмехнулся тот, заметив наши взгляды.

- Да так... - качнул головой Птица.

- Любуемся осознанием бренности бытия, отражённым на вашем лице, - была более конкретной сидящая на краю сцены я. - Что, в который раз осознали, что лично возглавлять учебное заведение для отчаянных и отчаявшихся, то бишь для юных колдунов и колдуний, было плохой идеей? В других-то пантеонах эти «ответственные миссии» на смертных свалили.

- Да потому что это у них там относительно тихие и спокойные, временами что-нибудь вытворяющие дети учатся, - с неожиданной весёлой расслабленностью фыркнул Велес, откидываясь на спинку зрительского кресла. - А у нас здесь что ни адепт, то персональное оружие массового поражения замедленного действия. И кому я, спрашивается, это доверю? Те, кто хотят на этот пост, не вызывают у меня доверия, а те, кому мог бы доверить, под угрозой смертной казни в это не ввяжутся. Вот и приходится... самому.

Академик чуть развёл руками. Н-да... В чём-то я его даже понимаю. Сама очень часто оказывалась в ситуации, когда в каком-то деле только на себя и остаётся полагаться, потому что остальные либо не согласятся, либо точно всё запорят.

- То есть у нас в стране просто претенденты на эту должность разумнее, - с ленцой протянул Птица, всё ещё лежавший на сиденьях.

- Ну что-то типа того, - кивнул Велес.

Прелесть, неправда ли? В целом, не могу не понять этих людей. Если бы однажды мне предложили управлять всем этим дурдомом, я бы тоже послала эту идею к лешему, а предложившего бы прокляла, чтоб неповадно было.

- Так, Вельхова и Кречетов, - новая фамилия Птицы привычно резанула слух, как то бывало и с его новым именем, - в раздевалку и на сцену. Адептка Воронова, передохните.

Стоило Птице и Барашку начать своё выступление, Велес пересел ко мне. Я уже было приготовилась к какому-то разговору, возможно даже что на неприятную тему, но первое время он молчал, внимательно наблюдая за Птицей, заставляя меня настораживаться ещё больше. Ну не просто же так он дислокацию сменил?

- Интересных вы себе друзей выбираете, - наконец заговорил он, но сказал то, чего я даже теоретически ожидать не могла. - Самая юная мастерица ядов... Парень с силой Света и Тьмы в руках...

- Я не то чтобы их сильно выбирала, - фыркнула я. Перед Велесом отпираться, что они мне не друзья, как я делала перед обществом ради их безопасности, было бы бессмысленно, да и нецелесообразно. - Они сами пришли.

- И это ещё интереснее, - задумчиво кивнул Велес. - Если с дочерью Яги ещё понятно, то с Птицей... Я много наблюдал за вами двумя. И когда вы жили среди адхама, и здесь... На первый взгляд вы ведь совсем разные. Но если приглядеться и взглянуть сквозь те маски образов, что вы постоянно носите, то можно понять, что такое впечатление весьма и весьма ошибочно. Вы весьма и весьма схожи. Схожее мировоззрение, схожие принципы, схожее воспитание и мышление... Вы как два отражения одной и той же медали.

Я чуть склонила на бок голову, неожиданно для себя заинтересованная его рассуждениями.

- Что ещё любопытнее, так это то, как Птица отреагировал на восстановление ваших с ним отношений здесь, в Колдовороте. До того, как вы вновь воссоединились, у него с балансом всё было настолько плохо, что я не мог быть уверенным даже в том, что он доживёт до двадцати лет. Не потому, что он мог не справиться с нагрузкой, как умирают многие здесь, а потому что он словно сам для себя был механизмом самоуничтожения. Что ещё хуже, порой у меня создавалось ощущение, что здесь, в академии, он и сам стал искать смерти. Постоянно лез на рожон, встревал в какие-то стычки, драки, авантюры самого разного рода, придумывал свои... Гораздо чаще и активнее, чем можно было списать на то, что вы двое сами по себе прирождённые авантюристы.

Что-то внутри шевельнулось странным холодком от услышанного. Как будто запоздалая тревога о том, что уже было.

- Поначалу я надеялся, что ему просто скучно здесь, в Колдовороте, где не приходится так рьяно бороться за существование, как вы двое делали это всю свою жизнь. Что ему мало тех рисков жизни, что существуют здесь. Но потом начал замечать, что он как будто и сам порой удивляется такому своему поведению. Словно сам не может понять, зачем он это делает, что для него совершенно не свойственно. В то же время вы, живя у адхама, словно взяли с него пример. Менее явно, но всё же... Чаще стали в своих делах идти на риск, даже там, где, казалось бы, можно было исхитриться и обойтись без этого, чаще ставили на кон очень многое, а то и вовсе всё. И вы стали заметно эмоциональнее, как и он, пусть в случае с ним порой и может показаться, что он сам по себе одна ожившая эмоция. Ваша сила также стала всё чаще себя проявлять и вам становилось явно сложнее её контролировать. Заметнее сложнее, чем было бы, будь это простым следствием завершительного этапа формирования энергетических каналов.

Я чуть нахмурилась. С одной стороны мне всё ещё очень не нравилось то, что он, оказывается, всю мою жизнь за мной наблюдал, пусть я и примерно понимала, зачем он это делал. С другой стороны он был прав. Я действительно последние года два своей жизни стала действовать куда рискованнее, и не редко сама не могла понять, что со мной начало твориться. Просто порой не могла удержаться и лишь потом осознавала в полной степени, к каким последствиям это могло привести.

И с эмоциональностью тоже верное наблюдение. Эмоции эти два года заметно более явно влияли на мои решения, пусть я и старалась это подавлять, а срывы наедине с собой у себя в квартине стали гораздо чаще. И к ним всё чаще добавлялось колдовство, после чего мне порой приходилось буквально размораживать всю квартиру - спасибо, что не дом. Однако мне и в голову не могло придти как-то связать это с тем, что из моей жизни исчез Птица.

- Но то, что ваше поведение как-то связано друг меж другом, я понял только недавно, - продолжал тем временем свой монолог Велес. - Сначала я думал, что так на Птицу подействовала его первая любовь к нашей мастерице ядов. Он немного успокоился, вернулся в те рамки своего авантюризма, что были прежде, перестал быть настолько безрассудным, вспомнил свой принцип «авантюры не должны напоминать оригинальную попытку самоубийства.

Я чуть усмехнулась, услышав знакомую фразу, которую Птица часто за время нашего союза произносил почти в шутку и почти всерьёз.

- Больше того, наши с ним занятия наконец-то стали приносить плоды. Сейчас полярные стороны его силы пусть и не стали заметно спокойнее, но хотя бы всё реже вступают во внутреннюю борьбу друг с другом, грозясь выжечь Птицу изнутри. Но эту теорию пришлось отмести, ведь в Ядде он влюбился гораздо раньше, ещё около года назад. А потом я проанализировал ваше поведение, и с удивлением пришёл к выводу, что вы тоже... успокоились. Всё ещё авантюристка, как и он, но уже будто не стремитесь сверзиться за край той пропасти. Вы оба словно вышли из режима самоуничтожения. Размышляя обо всём этом я всё чаще прихожу к выводу, что вы двое... уравновешиваете друг друга. Та неуёмная энергия - и я сейчас не столько про колдовскую, столько про вашу энергию в целом - которую вы оба вынуждены постоянно сдерживать и давать ей волю лишь в допустимых пределах, и которая от того, не находя полноценного выхода, оборачивается против вас самих, становится спокойнее, когда ваш союз существует. А Ядде между вами как связующее звено. Я пока не понял, как это работает, потому что прежде ни с чем подобным не сталкивался, и от того мне ещё более любопытно. Давно мне не было так интересно, что собой представляет тот или иной союз двух смертных и к чему он в итоге приведёт. Потенциально вы способны уничтожить или удержать этот мир даже без чьей-либо помощи.

- Зачем вы всё это мне рассказываете? - задала я вертевшийся у меня на языке вопрос, когда Велес замолчал.

- Делюсь своими наблюдениями, - пожал плечами тот.

Ну это-то я и сама поняла.

- Зачем? - повторила я.

- То есть поверить в то, что мне просто захотелось изложить вам свои мысли, вы не способны, да, Ворон? - ехидно прищурился на меня Велес.

- Я не настолько наивна, - повела плечами я, изогнув губы в ироничной усмешке.

- Н-да? - с наигранной ноткой сомнения хмыкнул Велес в ответ на это. - А вам бы не помешало. Знаете, определённая доля наивности порой делает жизнь куда проще.

- Лишь на краткий период, - фыркнула я. - Пока не доходит до разгребания последствий этой наивности. И то это работает только в играх смертных, мне ли вам это объяснять? Боюсь, что когда одна наглая смертная берётся играть с богами, то и малая доля наивности может низвергнуть её в пропасть. В моём случае - лишить воли управлять собственной жизнью. Я и так, как вы поэтично выразились, всю жизнь танцую на краю обрыва. Не думаю, конечно, что вы вот это вот всё мне сейчас изложили с какими-то коварными далеко идущими планами. Если подозревать кого-то всегда, везде и всюду, ища в каждом слове подвох, можно нечаянно сотворить себе мнимого врага. Но всё же вряд ли вы всё это мне сказали просто так.

- И снова вы правы, - с определённой долей театральности тяжело вздохнул Велес. - Я всё это говорю потому, что вам же будет лучше, если вы будете знать о том, что между вами существует подобного рода связь, и что от этой связи зависит. Птице я всё это тоже расскажу.

Что ж, вот это уже похоже на правду. Мы вновь на какое-то время замолчали, наблюдая за тем, как Станиславский на пару с Садко объясняют наряженным в рваные кожанки и парики с ирокезами Барашку и Птице, где они накосячили в исполнении песни «Два влюблённых панка» исполнителей Миши Мар и Валентины Елисеевой, и почему нужно всё повторять заново. А потом я всё же спросила:

- Почему Птица вас почти ненавидит?

Знаю, знаю, поступаю я сейчас очень неправильно. Неприязнь Птицы к Велесу это дело самого Птицы, и рассказывать или молчать о её причинах имеет право только он. И по правильному мне следовало бы держать свой интерес в узде. Однако особо правильным человеком я никогда не была, и если есть возможность узнать что-то, интересующее меня - я постараюсь узнать.

- Он, как и вы, терпеть не может, когда кто-то становится свидетелем его слабости, - поморщился Велес. - Я же стал таким свидетелем очень и очень много раз. Что ещё хуже - мне постоянно приходится с ним об этом разговаривает. Дмитрий прекрасно понимает, что всё это необходимо, но легче ему от этого не становится. И отражением этой ситуации у него зародилась рьяная неприязнь к нашим занятиям, но и почти ненависть ко мне как к тому, кто постоянно выворачивает его душу наизнанку. Те качества, которые он многим спустил бы на тормозах, многими из которых обладает сам, во мне его просто выбешивают. Слышали когда-нибудь фразу: «То, что легко прощается знакомому, зачастую ни под каким предлогом не прощается учителю». Я вот где-то слышал, уже не вспомню где. Здесь схожая ситуация, отягощённая тем, что мне против собственной воли приходится быть не только его учителем, но и в какой-то степени истязателем. К сожалению, без этого было не обойтись. Он смертный, наделённый силой бога - за это ему приходится платить.

- Он этого не просил, - качнула головой я, уже догадываясь, что услышу в ответ. То, что ответила бы и сама.

- Назовите мне хоть одного человека или бога, который просил о том, с чем он родился, - мрачно усмехнулся Велес, подтверждая мои догадки. - Может быть вы? Напомните-ка мне, когда вы успели попросить ответственность за целый мир? Или ваши сёстры? Все, включая Ядде, которой каждый день приходится жить с грузом ожиданий, который на неё возлагает то, насколько сильна она сама, и то, что она дочь Яги. Она может хоть сколько заявлять, что ей на эти самые ожидания плевать, но это всегда ложь. Она может не надрываться ради того, чтобы эти ожидания оправдать, но ведь эти ожидания исходят не только от общества - она и сама от себя волей-неволей ожидает очень и очень многого, и ей предстоит жить с этим до самой смерти. Может, о своей роли просила Всеслава, без труда подчиняющая мёртвых и трупы? В своё время она поплатилась за свой талант очень жестоко. Ей было суждено спасти собственную деревню, но она так и не смогла спасти своего близнеца. Или я когда-то просил о том, чтобы стать гарантией баланса в этом мире, разделяя эту участь лишь с Локи? Увы, но ни у кого из нас не спрашивали, кем нам родиться. И всё равно все мы за это платим. Это не справедливо, но справедливость в общепринятом её понимании вообще редкое для Вселенной явление.

- Я знаю, - кивнула я. - Я всё это прекрасно знаю, Велес. И про справедливость, и про плату... На своей шкуре прочувствовала. И всё равно бесит так, что хочется кому-нибудь врезать.

- Понимаю, - фыркнул тот и неожиданно честно признался. - Я с этим желанием уже сам не помню какое по счёту тысячелетие живу. Вот только бить некого.

- Ну как же, у нас есть Единосущий, - осклабилась я, поддерживая его намерение свести разговор к шутке, в которой скроется огромная доля правды. - В конце концов, он всё это создал таким, какое оно есть.

- Посмотрел бы я на того, кто умудрится ему врезать, - рассмеялся академик.

- Страна ждёт этого героя, - разделила его смех я, хотя было совсем не весело.

Меж тем Ядде и Птица закончили с репетицией первой из своих песен и на сцену вновь потребовали меня. Вторая моя песня, «Песнь булатных мечей» Йормун, мне не нравилась. Точнее нет, не так: песня-то прекрасная, спору нет. Но почему она выпала именно мне, я искренне не понимаю. Ну не могу я её хорошо отыгрывать на некоторых моментах! Мне банально мотивации не хватает для того, чтобы с правдоподобными гордостью и азартом в голосе произнести строчки «Мы гордые дети великих богов» и «Коль Перун благоволит хватит силы выстоять»! Не хватает мне для этого почтения к богам, воспитание и отношения с этими самыми богами не те! Сам номер мне нравился. Я одевалась в наряд славянского воина - кольчугу, свободные штаны, взятые от местной спортивной формы, сапоги от туда же и не скрывающий всего лица шлем - и танцевала с двумя казачьими шашками и природными стихиями, управление которыми в «чистом» виде мне давалось на удивление легко. Классный номер, правда. Но песня... красивая, сильная, но совершенно же не подходящая мне, ну вот совсем!

- Ну адептка Воронова, - протяжно вздохнул Станиславский после очередного моего актёрского провала. Скажу прямо, я даже не старалась эти противоестественные мне слова отыграть так, как надо. И стараться не собираюсь. Потому что смысла не вижу. - Ну сколько можно-то?!

- Сколько надо, столько и можно, - буркнула я, прохаживаясь по сцене и поигрывая оружием, и уже громче заявила. - Ну не буду я это отыгрывать, профессора! Не могу я эти слова произнести нормально.

Могу. Наверное. Но не хочу. Не хочу и не буду!

- Воронова, вот вы же воин? - попытался зайти с другой стороны Баюн.

- Нет, - фыркнула я, чем не мало удивила профессоров и вызвала понимающие усмешки у Велеса, Птицы и Барашка.

Вот кем-кем, а воином меня точно назвать нельзя, и они это знали.

- Ну почему же... - начал было Садко.

Я тяжело вздохнула и закатила глаза:

- Да потому, дорогие господа профессора-академики и прочие, что настоящий воин это честное существо, предпочитающее прямое справедливое столкновение. Я же всю жизнь выживала за счёт своего разума, хитрости, вёрткости и зачастую работая чужими руками. И искренне считаю это верным подходом. В бой на оружии лицом к лицу с врагом я вступала только когда совсем к стенке прижмут. Я всё-таки не Перунова избранная, мне голова нужна не только для того, чтобы доблестно сносить ею препятствия на своём пути, - краем глаза заметила, как Велес кашлянул в кулак, не слишком старательно маскируя смешок. - Так что никакой я не воин. Самая обыкновенная змея подколодная, ничего более. У меня даже тотемное животное королевская кобра, что показательно.

- Ну хорошо, вы не воин, - вздохнул Станиславский. - Но вы и не избалованная глупенькая дочка богатого папеньки. И тем не менее прекрасно её изображаете. Как и много других образов на моих занятиях. Больше того, вы и эту песню хорошо отыгрываете, пока не доходите до определённых строк. Что не так?

- Да то, профессор Станиславский, что я не-хо-чу, - совершенно честно призналась я. - Я не хочу хорошо отыгрывать эти строчки. Мне они не нравятся, и я не вижу смысла делать над собой лишние усилия. Мне этот ваш конкурс откровенно говоря даром не нужен. Я остальные песни отыгрываю хорошо исключительно потому, что мне это интересно.

Как вы поняли, это к вопросу о моей избалованности и капризности.

- Мне кажется, нашему Ворону не хватает мотивации, - вдруг произнёс Велес. - Давайте так... Если вы хорошо отыграете эту песню сейчас и потом на конкурсе, я вам подброшу пару идей на счёт сокрытия энергоконтура, над которым вы, как мне известно, всё ещё бьётесь.

У меня дёрнулись уши. Вот же... змей искуситель! Медленно обернувшись, я села на край сцены и, посмотрев на него, деловито поинтересовалась:

- Зачем вам это и в чём подвох?

- Подвох в том, что я сам не до конца уверен в действенности этих идей, - хмыкнул Велес, словно довольный моей подозрительностью. Ну или тем, что этих вопросов он вероятно и ожидал. Что ж, ответ звучит как будто бы правдоподобно. - А зачем... Мне просто интересно, сможет ли ваш язык повернуться для правдоподобного произношения слов «великие боги» без сарказма и иронии.

А, ясно. Развлекается за мой счёт и даже не скрывает этого - вон как хитро глаза блестят. Что ж, плата за это его развлечение меня вполне себе устраивает. Идеи, особенно в вопросе того, что считается невозможным, весьма ценный товар. Так что могу ему это позволить.

- Вы сильно недооцениваете способности моего языка, профессор, - насмешливо фыркнула я, веселья ради гордо вскидывая подбородок.

- Истину глаголит, - подтвердил со своих сидений Птица. - Она мне этим языком в любви признавалась, ничуть не смущаясь столь наглого вранья!

Вот придурок! Кто о таком вообще рассказывает в присутствии объекта воздыханий?! Эх, все парни немного кретины... Но, покосившись на Барашка, я поняла, что ту это вовсе не задело.

- А ты так уверен, что она врала? - весело поддела та его.

- Да я сам чуть было не поверил, благо слишком хорошо эту поганку знал, - в голосе Птицы послышалось шуточное наигранное негодование с плохо скрытой весёлой иронией.

- Ты сам тогда виноват был, - подхватила игру я, поднимаясь. - Если бы ты действовал по плану, мне не пришлось бы идти на столь крайние меры экспромта!

- Если бы я действовал по плану, то было бы скучно! - ожидаемо возразил Птица.

- Ладно, - я чуть передёрнула плечами, сбрасывая с себя осадок лишних слов, и прошлась к дальнему углу сцены, из которого должна была появляться в этом номере. - Включайте музыку, уважаемые. Будет вам белка, будет и свисток!

И вот теперь я играла на полную, выкладываясь абсолютно - так, чтобы у того, кто не знает, и тени сомнений не возникло, что я искренна. Я играла так хорошо, что по окончании песни даже Станиславский удовлетворённо кивнул и, пару раз одобрительно хлопнув в ладоши, заявил:

- Верю. Вот теперь верю. И что мешало вам раньше то же самое сделать?

- То, что я не хотела, - ехидно повторила я. - Я и сейчас не хочу, но идеи достаточно ценная валюта, чтобы меня купить.

Н-да, не очень как-то прозвучало. Зато честно.

- Ясно, - вздохнул Садко. - Ну что ж, адептка Вельхова, ваш выход.

Пока пела Ядде, мы с Птицей затеяли игру в заклинания. Это что-то типа игры адхама в слова, но проверяется тут не словарный запас, а твоя жизнеспособность. Если быть точнее, то запас заклинаний, которые ты знаешь. Игроки по очереди бросаются друг в друга разными заклинаниями и должны отбивать удары друг друга заклинаниями, заканчивающимися на последнюю букву того заклятия, которое в них кинули. Звучит дико, конечно, но обычно сильно разрушительного всё равно никто ничего не использует - всё-таки никто ведь не хочет раскурочить пространство, в котором играет.

Ядде, кстати, первым из трёх её номеров попалось... Вы не поверите мне, но я всё равно скажу. Ей попались «Частушки Бабок-Ёжек» из советского мультика «Летучий корабль». По этой причине долго наша с Птицей игра не продлилась - очень скоро мы просто напросто давились хохотом, глядя на подругу. Боги мне свидетели - по крайней мере один из них точно - Ядде, обряженная в ещё более яркие чем были у неё обычно цыганские наряды и кучу платков на плечах и вокруг пояса, была просто рождена для этой роли!

Да ей и колдовства не нужно было для того, чтобы с почти стопроцентной гарантией занять первое место! И сама она явно откровенно наслаждалась происходящим. Правда не представляю, чего ей стоило самой не заржать... Мне слов не хватит, чтобы описать то, как она кривлялась, плясала и метами откровенно юродствовала! И ведь при этом умудрялась петь на разные голоса и очень близко к оригиналу песни!

- «И-ииии-ииих!»

Такой залихватский крик нужно ещё уметь изобразить!

«Разгони меха гармошка!

Эх, играй наяривай!

Пой частушки, Бабка Ёжка,

По-о-о-й, не разговарива-а-а-ай!»

С широкой, беззубой (зубы на самом деле все кроме двух были просто выкрашены в чёрный) улыбкой, тяня последнюю ноту и чуть заваливаясь назад с раскинутыми в сторону ногами Барашек реально растянула муляж гармошки в стороны, а дальше понеслось...

Отбросив гармошку в сторону и вскочив на ноги, Ядде закружилась, вертя маленьким платочком в поднятой вверх руке и лихо приплясывая то на одной, то на другой руке, остановилась в центре сцены, свистнула, сунув два пальца в рот, подалась вперёд, чуть разведя руки в стороны, и завела:

«Я была на веселе,

И летала на метле!

Хоть сама не верю я, в эти суеверия-а-а-а-а!»

Вновь завертелась, притопнула каблучками туфель, выбивая короткую дробь, сменила одну старческую манеру голоса, вновь наклонилась, заговорщицки приложила руку ко рту и подмигнула зрителям:

- «Шла я по лесу домой,

Увязался чёрт за мной!»

Выпрямилась, с уморительным негодованием на мордашке всплеснула одной рукой, другую уперев в бок, бросила платочек на пол, топнула так, словно сцену проломить хотела, и воскликнула:

- «Думала - мужчина,

Что за чертовщина!»

Обернула один из нашейных платков вокруг головы, кокетливо стрельнула хитрющими глазками, приподнимая ножку и завязывая углы платка, вновь меняя голос на более высокий старушечий, чуть игривый:

- «Повернула я домой,

Снова чёрт идёт за мной!

Плюнула на плешь ему

И послала к лешему-у-у-у!»

Изображая «ковырялочку» - носок в пол, пятка в пол и так несколько раз, весело посетовала уже более молодым голосом, явно стараясь не смеяться сама:

- «Самый вредный из людей -

Эт сказочник-злодей!»

Изобразила смущение молодящейся бабки совсем уж молодым голосом с лёгким писклявым смешком фыркнула:

- «Тож врун искусный!»

И тут же, поражая скоростью метаморфоз, сгорбилась, уперев одну руку в бок, а другой грозя в зрительный зал произнесла голосом совсем уж древней ворчливой бабки, прищурив один глаз:

- «Жаль что он не вкусный!».

Тряхнув головой, широко улыбнулась и вновь пустилась в пляс, мешая казалось бы совсем уже хаотичные элементы народного танца и кривляясь как только может:

- «Разгони, меха гармошка!

Э-э-эх, играй нарярива-а-ай!

По-о-ой частушки, Бабка-Ёжка!

По-о-ой, не разгова-а-а-арива-а-ай!»

Вытянув последнюю ноту резко замерла и столь же резко склонилась в шутовском поклоне, выставив одну ножку вперёд носком вверх и выкинув одну руку назад.

Всё это у неё получалось настолько комично, что мы, привыкшие к постоянной бдительности, даже не сразу заметили, что в зале появился кто-то ещё. Лишь когда Ядде, чуть запыхавшаяся, закончила петь и плюхнулась на сцену прям там, где остановилась, мы осознали, что по залу разносится ещё чей-то женский заливистый смех. Обернувшись, увидели, что наверху, у входа в зал, ухохатывается сама наша Яга, согнувшись пополам от смеха.

- Какой... какой гений придумал эту песню? - с трудом выдавила та, утирая выступившие от смеха слёзы ребром ладони.

- Советский кинематограф в студии, коллега, - хохотнул в ответ Станиславский.

Профессорам тоже стоило не малых усилий стоять и оценивать игру и пение Ядде, а не ржать на пару с нами.

- Прекрасно, - фыркнула Яга, с явным трудом успокаиваясь. - По истине прекрасно. Так, ладно. Я могу забрать свою дочь меньше чем на минуту?

- Можете, - кивнул Садко. - Как раз очередь Ратори и Николая выходить на сцену.

Мы с Птицей вздохнули. Первая песня, которую мы с ним вместе исполняли, подходила нам идеально, но... она была слишком тяжёлой. «Улыбайся» группы Norma Tale. Слова этой песни словно вскрывали наши вены, наше прошлое, открывая душу. И пусть в толпе зрителей об этом будут знать лишь единицы, достаточно было того, что это знаем мы.

- «Я своё отражение не узнаю совсем,» -

хором начинали мы, смотря на наколдованные нами же зеркала, стоя напротив друг друга по разные стороны сцены боком к зрителям.

«Как будто искажение во всём и надо всем.

Что за лицо напротив, и в чьи смотрю глаза?

Чьи это скулы сводит? Что за немой оскал?».

Сложно изображать то, чего не чувствуешь. Ещё сложнее чувствовать, делая вид, что лишь изображаешь это. Мы играли моральную агонию, словно нас ломает изнутри, но нас действительно ломало. Состояние, описываемое в песне, было слишком хорошо знакомо нам. И песня возвращала нас в него.

Повернувшись к зеркалам спиной, мы зажимали головы меж локтей, как два отражения друг друга, запуская пальцы в волосы и пели:

- «Неужто я по улице хожу с таким лицом?

Быть может мне ссутулиться, смотреть куда-то в пол?

И в этом положении я видеть не смогу,

Какое выражение у искривлённых губ?».

Вокруг меня клубилась Тьма, энергия которой мне была подвластна, вокруг него жуткими тенями играла сила света, его волей словно отвергающая его, создавая нужную атмосферу. Мы же обхватывали лицо, словно обращаясь к самим себе и к миру вокруг, выдавливая из себя усталыми, чуть срывающимися словно от страха и непонимания голосами:

- «Голоса в голове опять слились в унисон!

Ну почему же мне так сложно управлять лицом?»

Резко оборачивались к зеркалам, дерзко, упрямо, отчаянно, словно через силу вскидывали голову и почти выплёвывали, рисуя на лице далёкий от улыбки оскал:

- «Перед зеркалом скалясь, я стою раз за разом...»

Со всей дури разбивали зеркала, локтями, вновь опустив голову смотрели на трясущиеся руки и чуть не срывались на крик:

- «И я жду пока ты скажешь мне заветную фразу!»

Резко смотрели друг другу в глаза и, делая шаг друг к другу, кривились в улыбке, пели с горькой, усталой, отчаянной насмешкой, стараясь помнить, что нужно именно петь, не срываясь на крик окончательно:

- «Улыбайся будто бы тебе не больно!

Улыбайся будто бы ты всем доволен!

Улыбайся искренне и добровольно!

Улыбайся будто ты ничем не болен!»

Чуть подавались вперёд, словно сгибаясь под грузом на наших плечах, отчаянным жестом мол «ну и что, что теперь?!» раскидывали руки в стороны и повторяли, делая вид, что лишь изображаем кривящееся от горьких, злых непролитых слёз лицо:

- «Улыбайся будто бы тебе не больно!

Улыбайся будто бы ты всем доволен!

Улыбайся искренне и добровольно!

Улыбайся будто ты ничем не болен!»

Словно бы чуть выдыхали, выпрямлялись, начинали подходить друг к другу:

- «Белый кролик провалится в свою чёрную норку,

И рак не свистнет, забравшись на пресловутую горку.

А я стою перед зеркалом в своей тёмной каморке,

Всё пытаясь найти хотяб одну отговорку!»

Останавливались меньше чем в шаге друг от друга, пытливо всматривались друг другу в лицо с выражением двух выживших, понимающих боль друг друга, с лицами, искривлёнными отчаянным желанием то ли закричать, то ли зарыдать. Касались скул друг друга дрожащим, осторожным, почти трепетным прикосновением затянутых в бархат кончиков пальцев противоположных друг другу, вновь скалились в уродливом, злом подобии улыбки:

- «Но в моём злобном оскале всё: от Дали до наскальных...»

Словно неверяще прикрывали глаза и качали головами:

- «Законы крови и стали, о боже кем же мы стали?!»

Резко расслабляли лица и изображали спокойные, горько-смиренные улыбки, распрямляли ладони, кладя из на противоположные щёки друг друга:

- «Пока ты ищешь в кристале, для слова «вечность» детали,

Ты вдруг начнёшь улыбаться, пока лицо не устанет!»

Резко отворачивались друг от друга, прислонялись спинами друг к другу, переплетая пальцы рук друг друга в замки, клали затылки друг другу на плечи и вновь пели чуть монотонно, постепенно набирая громкость и усталое отчаяние в голосе:

- «Голоса в голове опять сплелись в унисон,

Ну почему же мне так сложно управлять лицом?

Перед зеркалом скалясь, я стою раз за разом...»

Резко отворачивались друг от друга, вновь хватаясь за руки друг друга как утопающий за верёвку, и зло почти кричали друг другу в лицо:

«И я жду пока ты скажешь мне заветную фразу!»

Чуть отходили друг от друга на пару шагов, словно не веря что говорим друг другу эти ненавистные в своей правильности слова, что звучат предательством, как будто пытаемся докричаться друг до друга, тщетно пытаясь найти понимание в том, в ком оно должно быть:

«Улыбайся будто бы тебе не больно!

Улыбайся будто бы ты всем доволен!

Улыбайся искренне и добровольно!

Улыбайся будто ты ничем не болен!

Улыбайся будто бы тебе не больно!

Улыбайся будто ты всем доволен!

Улыбайся искренне и добровольно!

Улыбайся будто ты ничем не болен!»

Делали ещё шаг назад, резко трясли головами из стороны в сторону, зажмуриваясь, словно пытались сбросить наваждение, сгибались как под непосильной ношей, обхватывая себя руками, вновь смотрели друг на друга глазами, полными боли и ненависти к самим себе, и почти окончательно срывались на ироничный, насмешливый, болезненный крик, лишь отдалённо напоминающий пение:

- «Улыбайся будто бы тебе не страшно!

Улыбайся будто это всё неважно!

Улыбайся вместе, улыбайся дружно!

Улыбайся будто ты кому-то нужен!

Улыбайся будто бы тебе не больно!

Улыбайся будто бы ты всем доволен!

Улыбайся искренне и добровольно!

Улыбайся будто ты ничем не болен!»

А Тьма и Свет всё кружили вокруг нас, клубились во всё более неистовом буйстве, переплетались, подчинённые нашей воле, сливались друг с другом так, что местами уж было не видно разницы.

В этом номере было безупречно выверено при помощи профессоров абсолютно всё: от жестов до каждой интонации. Но даже так мы не играли, мы проживали, словно впервые показывая миру то, что пережили, осмеливаясь на это лишь потому, что знали: те, кто ничего о нас не знают, сочтут это всего лишь игрой. И отчаянно стараясь помнить, что нельзя даже нечаянно показать слишком много. Не дать никому лишнему заподозрить, что всё, что мы тут якобы играем - на самом деле правда.

Мы, наверное, с самого момента своего знакомства выполняли друг для друга роль своеобразных якорей. Я хорошо помнила, как произносила жёсткие, безжалостные, правдивые слова о том, что у нас нет права на слабину, если мы не хотим, чтобы они, те, кто жаждет нас сломать или уничтожить, победили, чтобы привести его в себя когда Птица сорвался и в слезах орал, что хочет просто сдаться и сдохнуть уже наконец. Я знала, что он прекрасно помнил, как хватал меня за плечи и пытался докричаться до моего сознания, когда меня трясло, а рот раскрывался в беззвучном крике.

Таких ситуаций было не то чтобы много, но и этого было достаточно. Как бы мы ни старались дистанцироваться друг от друга, не показывая и не рассказывая друг другу лишнего, мы всё равно где-то очень глубоко внутри были всего лишь детьми. Детьми, которые иногда не выдерживали того ада, в котором им приходится жить, не выдерживали жизни среди теневого, настоящего правительства мира адхама, которых иногда срывало и иногда это происходило в присутствии друг друга. И, быть может, если бы в некоторых из этих срывов мы не оказались бы рядом друг с другом, то сошли бы с ума.

Мы сами того не замечая были якорями друг другу, не дающими пойти на дно. У нас были «наставники», те, кто учил нас жить среди всего этого, у него мать, у меня дядя, и те тоже служили нам опорой, но держали друг друга именно мы. Два ребёнка, оказавшихся в одинаковой ситуации, смотрящих друг на друга и думающих: «Он такой же, как я. И если он выдерживает, значит я не должен оказаться слабее». И, наверное, именно это создало между нами ту связь, о которой рассказал мне Велес.

- Прекрасно, - кивнул Станиславский слегка сдавленным голосом. Да, мы были столь правдоподобными на сцене в этой песне, что наша мнимая игра затрагивала чувства даже профессионалов. - У меня, пожалуй, особых нареканий нет. Коллеги, что у вас?

Он обернулся к Садко и Баюну. Баюн лишь покачал головой, а Садко лишь с неким сомнением протянул:

- Н-ну, пожалуй разве что я бы добавил чуть-чуть больше надрыва в последние два повторения припева, а так всё прекрасно.

Мы с Птицей кивнули, принимая замечание. Я знала, он сейчас чувствует то же напоминающее прострацию опустошение, что и я. Слишком много эмоций у нас брал этот номер. Почувствовав на себе чужой взгляд, не сговариваясь покосились в сторону Велеса и непонимающе переглянулись. Велес смотрел на нас очень странно. С тяжёлой, мрачной задумчивостью и словно бы... болезненным сожалением? Мы знали, что он единственный в этом зале, кто знал, чего нам стоит эта песня, но... Разве он мог сожалеть о том, через что нам пришлось пережить? Нет, наверное, нам показалось. Он же бог, что ему до боли двух каких-то смертных, ему совершенно чужих? Он бог. Ему плевать.

Вообще репетиция пролетела удивительно быстро. Я имею в виду по ощущениям, понятно, что по времени она отняла довольно много. Небольшие накладки случились только с последним нашим с Велесом номером под «Предназначение» из рок-оперы «Персефона». Вообще изначально, по сюжету оперы, это песня о борьбе воли двух богов, но нам пришлось в соответствии с реалиями переделать это в борьбу воли богов и смертных, божественной власти и смертного свободолюбия, что идёт уже веками и в которой никто не побеждает и никто не проигрывает.

Мне этот сюжет нравился, но вот над тем, как его обставить на сцене мы в своё время долго ломали голову. В конце концов пришли к тому, что на сцене между нами устраивался самый настоящий поединок. Велес использовал стихию земли, я - свою стихию льда и снега. Выбор пал именно на эти силы, потому что для того, чтобы управлять этими аспектами наших сил нам не нужны были заклинания, и соответственно для правдоподобного зрелища меня не приходилось при таком раскладе экстренно учить куче боевых заклятий раньше времени. Всё-таки первокурсница и бог - это, сами понимаете, несколько разные силовые категории.

Поединок этот, всё также правдоподобности ради, всегда шёл в порядке импровизации, отрабатывались лишь театральные движения, жесты, интонации, мимика и само пение, и обычно всё шло нормально, но в этот раз мы оба слегка... переборщили. Ладно, не слегка. Я его чуть не заморозила, хоть и не боялась применять свою силу против Велеса как раз потому, что была свято уверена в том, что уж его-то точно не достану. А он мне, как я поняла по окончании нашего маленького «шоу», чуть ребро не сломал, когда опутывал меня лианами. И сам того не заметил.

Пройдясь к краю сцены, я улеглась прямо на ней, свесив ноги вниз и раскинув руки в стороны, и, посмотрев на прохаживающегося по сцене Велеса, устранявшего нанесённые нами разрушения (обычно мы обходились как-то без них), меланхолично попросила:

- Добейте, а?

- С чего бы это? - фыркнул Велес, заламывая бровь.

- С того, что я только что билась с божеством, - проворчала с сарказмом я и вновь вернулась к меланхоличной интонации, чувствуя себя тряпочкой. - Вы мне рёбра чуть не сломали, академик. Там как минимум трещина.

А это больно вообще-то! Не, не помру естественно, но поныть имею полное право. Ладно ещё я, девчонка не опытная, нечаянно заигралась, опьянённая тем, что можно в коем-то веке не сдерживаться, ведь едва ли могу причинить вред собеседнику, но он-то, древнее божество, чем думал? Должен же он понимать, что я хоть и зело могущественна, но тело у меня хрупкое как и у всякого смертного!

Велес тяжело вздохнул, подошёл, распростёр руку надо мной и что-то пробормотал. Я ощутила, как срастаются повреждённые кости. Очень хорошо ощутила. И как бы надо поблагодарить, но я тряпочка. А тряпочке можно поязвить - то, что он исправил последствие своей оплошности, не снимает с него вины!

- Я же просила добить, а не исцелить, - произнесла с преувеличенной серьёзностью, глядя ему в глаза снизу вверх. - Я вам на следующую Велесову ночь словарь Даля подарю.

- И это вся благодарность! - с наигранным недовольством закатил глаза Велес.

- Не, ну спасибо, - с вялым сарказмом пожала плечами я. - Спасибо, что всего лишь трещина, а не перелом.

Шиш ему, а не благодарность! Даже не извинился ведь!

Велес лишь снова тяжело вздохнул, мол: «Совсем уже обнаглели». Что ж, привычная наша с ним манера общения. «Встретились как-то две змеи...». Звучит как начало анекдота. Только можно всё-таки этот дурацкий ситком с названием «Жизнь вовсю стебётся над Ратори Вороновой» уже как-то закончить, а? Эх, ну их всех...

- Воронова, вам время на небольшую передышку и повторите всё то же самое, но в этот раз не перебарщивая, - раздался непреклонный голос Станиславского.

- Коллега, ну девушка же явно уже устала, - играя в благородство, мягким кошачьим баритоном вступился за меня Баюн.

- Устала-не устала, а мы должны убедиться, что завтра они смогут сдерживаться и что вот это вот всё - разовая акция парного психоза, - поддержал Станиславского Садко, окидывая взглядом те разрушения, что Велес ещё не устранил.

Вот ведь ироды, а... А ведь завтра выступление...

Но я удивительно быстро выкинула всё это из головы и не думала о репетиции весь оставшийся день, занятая своими делами, пока Ядде вечером, ближе ко сну, вдруг не спросила:

- Ворон, слушай, а что между вами с Птицей?

Я чуть удивлённо покосилась на неё, не понимая, к чему она это, и не переставая устало играться с Бандитом на кровати, пожала плечами:

- Да так... Просто пара пройденных вместе кругов ада и общая психиатрия. А что?

О том, что у нас с Птицей была далеко нелёгкая жизнь, Барашек и сама догадывалась - от лёгкой жизни сдерживающие артефакты не носят и к Волкову не ходят - так что отмахиваться вот такими, мало что значащими абстрактными фразами было вполне допустимо.

- Да так... - сестра словно бы смущённо отвела глаза. - Мне просто во время этого вашего номера про улыбку показалось, что вы более чем... близки. Я же большую часть песни всё же застала.

Та-а-а-ак... Кажется, я начинаю понимать, что к чему. Я, конечно, не великий знаток душ, но, кажется, моя дражайшая близняшка влюбилась в Птицу, но заподозрила, что мы можем быть парой и боится, что что-то разрушит. Капец, иначе и не скажешь.

- Мы близки, - кивнула я. - Даже более чем. Но если ты про романти́к и любовь - то нет. Когда-то, в разгар пубертата, мы реально чуть не переспали, потому что очень друг друга хотели, но благо нам хватило ума не делать такой глупости. Однако мы совершенно точно не влюблены друг в друга.

- Но почему?

Она что, реально этому удивлена?

- Мы прошли вместе достаточно, чтобы уже здесь, где это безопасно, стать близкими друг другу как брат и сестра, - вновь пожала плечами я. - И при этом прошли вместе слишком многое, чтобы из нас могла получиться пара.

- То бишь Птица свободен? - в изумрудных глазах вспыхнула надежда.

- Неа, - качнула головой я, решив немного поиздеваться, ибо она что, реально сама ничего не замечает?! - Он влюблён, - и, вдоволь насладившись разочарованно-недоумённой мордашкой, добавила. - В тебя, дурёху. И только ты этого, кажется, не замечаешь.

Эх, вот не стоило мне, наверное, в их пару лезть, но зная Птицу, он и сам может ещё очень долго не замечать, что ему отвечают взаимностью, и племянников я так дождусь только ко второму пришествию! Посмотрев на сестру, я совершенно бессовестно рассмеялась. Потому что невозможно было без смеха смотреть на то, насколько чистое недоумение начисто вытесняет разочарование и как вытягивается её лицо.

- Ты... ты серьёзно? - выдавила наконец она.

- Куда уж серьёзнее? - сквозь смех выдавила я. - Я тебе больше скажу, в Колдовороте уже ставки делают на то, когда вы сойдётесь.

Про ставки это правда. Наши реально организовали тотализатор, и даже несколько ребят из Золотого Дома приняли участие. Я, бесстыжая зараза, тоже пыталась ставку сделать, но у меня не приняли, мол «я могу намеренно повлиять на результат». Хамство!

Бандит, оставив иллюзорную бабочку, которую я ему наколдовала, сидел на мне на задних лапках поверх одеяла и удивлённо смотрел то на меня, то на соседку, явно не понимая, что происходит. И от этого мне было ещё смешнее. Нет, правда, давно я уже так искренне не смеялась над чем-то столь... невинным. Всё-таки Колдоворот, а точнее моя жизнь здесь, меня ощутимо меняет, и при этом поразительно быстро.

- Так, ладно, - вздохнула я, просмеявшись. - Пора бы нам уже спать. Завтра праздник, думаю, тебе тоже не хочется бороться со слипающимися глазами вместо веселья.

Ядде согласно кивнула и выключила свет.

Глава 12. Самая Долгая Ночь.

Основной этап праздника Зимнего Солнцестояния начинался ночью. Днём мы праздновали все вместе - боги и мы. Танцы, игры, конкурс... Но самое важное начиналось в общих гостиных Теремов, когда закрывались двери. Группа ребят из каждого Дома, выбранных жребием, обряженные в костюмы всяких духов и прочей нечисти отправлялась колядовать по комнатам преподавателей и соседним Теремам - к нам приходили Золотые, к ним Серебряные. Преподаватели, кстати, тоже колядовали, но группой из трёх, которым это выпало.

Пока колядовщики ходили по комнатам и Теремам, в самих Теремах в полумраке при заколдованных свечах проводились всякие относительно безобидные, разрешённые Уставом ритуалы, гадания на суженных и на судьбу в целом - вот тут Аметистовый двор отрывался по полной, всё-таки их стихия - читали всякие знаки и прочее. Потом собирались в круг и рассказывали страшные истории (мне с большинства было смешно) и сказки, передавая друг другу свечу. В общем, всё очень атмосферно, колдовски, но сугубо в рамках правил. Чтобы когда с колядой придут профессора, не получить всем Теремом отработки. Никому ведь не хочется разбирать архивы или, к примеру, мыть коридоры Колдоворота без колдовства. А вот когда коляда заканчивалась...

Знать не знаю, что делали в Золотом Тереме наши деточки с «правильной» репутацией, но в нашем Тереме я окончательно осознала главную причину смертности адептов в стенах Колдоворота. Не столько потому, что программа обучения сложная и опасная - хотя и поэтому тоже, но не в основной степени - а потому, что у нас всех здесь начисто поголовно отсутствует инстинкт самосохранения. Вот от слова «совсем».

- Ну что ж, настало время вызова Мар, - произнесла Всеслава, поднимаясь из круга с небольшой ступкой для перетирания трав в руках. - Те, кто хочет задать вопросы - бросайте бумажки с именами сюда.

Я чуть не поперхнулась от такого заявления. О ритуале вызова проводниц душ я читала. Его проводят, если хотят узнать ответ на какой-то вопрос, от которого может зависеть собственная жизнь или чья-то ещё. В таких случаях Мары могут даже в будущее заглянуть. Вот только ритуал этот смертельно опасен. Семь зеркал в человеческий рост, семь свечей, круг из горячих углей, по которому они расставлены, и внешний круг из соли. Семь человек, стоящих позади зеркал с тлеющими пучками еловых ветвей и читающих заклинание призыва, а после заклинание удержания и заклинание изгнания. Один человек в центре круга - тот, кто будет спрашивать. И один гусляр - тот, кто будет играть на гуслях, пока проводится ритуал. Если музыка прервётся, а Мары всё ещё будут в помещении, то никакие заклинания не спасут никого из присутствующих.

Мары появляются в зеркалах с серпами в руках и начинается охота. Задача человека, собирающегося задать вопрос - продержаться в смертельном танце, в котором Мары, вышедшие из зеркал, будут пытаться достать его своими серпами, пока не догорят свечи. Одна лишь, даже самая мелкая царапина от их серпа может сулить верную смерть. Никакого колдовства, никакого оружия со стороны этого человека не должно было - в том кругу оно не будет работать, а попытки лишь разозлят Мар. Как правило ритуальные свечи берутся маленькие, так что танец длится минут пятнадцать. Когда свечи потухают, Мары останавливаются и позволяют спросить. Для них это игра, и если ты выиграл - они тебя вознаграждают. Получив ответ, человек выходит из круга, и их изгоняют.

Проводится этот ритуал как правило как раз в ночи Солнцестояний и Равноденствий или же в Велесову ночь, когда грань между измерениями совсем уж тонка. Но в Велесову ночь мы праздновали ночью на улице, а Солнцестояния и Равноденствия днём со всеми, а вот Самую Долгую Ночь проводили со своим Домом.

- Здесь каждый год так делают что ли? - шёпотом поинтересовалась я у Барашка, сидевшей рядом, пока наша староста обходила Серебряных и те, кто хотел, записывали своими именами.

Судя по тому, что вызов Мар был не предложением, а констатацией факта, это было уже традицией адептов.

- Да, - также шёпотом ответила сестра. - Это что-то вроде традицией. Жребием выбирается пять имён и пятеро человек получают возможность задать вопрос. Учителя и академик об этом не знают, если что.

Ну да. В Терема по ночам кроме колядовщиков этой ночью никто не заглядывал, а власть Калины Вячеславовича распространялась только на саму академию, а не на всю территорию, что за ней числится, так что то, что происходит в Теремах, он почувствовать не мог. Скорее всего знала Елена, будучи Ветвью Нави и внучкой Морены она не могла не почувствовать присутствия где-то рядом слуг своей бабушки. Но зная философию этой моей сестры, я почти уверена, что ей всё равно. Если и знает, то судит об этом как-то так: «Они сами выбирают это делать, а значит это не моё дело». Она считает, что если человек сам, совершенно осознанно и добровольно, не по необходимости подвергает свою жизнь опасности, то это его право.

Велес знает вряд ли. Мары, даже будучи духами, подчиняются только Морене, а не ему, соответственно вряд ли он может их чуять. Так что вполне допускаю, что такая традиция действительно тайна для всех преподов, кроме флегматичной Елены.

Я понимала, почему наши адепты это делают. Здесь, в Колдовороте, у многих скорее всего находилось о чём спросить Мар. Здесь вопросом жизни и смерти мог стать любой зачёт. Нас не отчисляли прижизненно, потому что отчисление недоучившегося колдуна равняется подписанию ему смертного приговора с отсроченным действием, но и не щадили. Как я уже говорила, не выдержал даже обучения - значит, всё равно погиб бы во внешнем мире. О зачётах, правда, вряд ли конечно спрашивают, всё-таки это нецелесообразно, но веские причины для того, чтобы решаться на подобное, могут найтись у каждого. И всё же так рисковать... Ладно, нечего мне тут строить из себя правильную и рассуждать о том, почему так нельзя.

- Я в этом не участвую, - продолжила Ядде. - У меня нет настолько важных вопросов, чтобы так рисковать. Но как правило пять-шесть десятков желающих из Дома набираются.

Я кивнула и чуть нахмурилась от неожиданно пришедшей в голову мысли. Мой сон... Тот самый сон, где я, находясь, вероятно, в чьём-то теле готовлюсь выпустить Хаос, который так и не отпустил меня и который так и не удалось досмотреть, что бы я ни делала... Мне бы, конечно, поберечься. Я слишком важна для мира, чтобы так рисковать. Но этот сон уже второй месяц не даёт мне покоя и если кто-то, в чьём белокожем теле я себя вижу, попытается выпустить Хаос - и, судя по всему, попытка эта будет иметь шансы на успех - то это будет не многим лучше, чем если я рискну собой, к чему мне не привыкать.

Не узнать ответа на вопрос «кого я вижу в своём сне» - риск отложенный, с неизвестным концом. Танец с Марами - риск, с которым я знаю, что делать. Терпеть не могу что-либо откладывать и что-либо важное не знать. Значит, стоит попробовать. Не зря же меня тренеровал дядя.

Всеслава подошла и внимательно посмотрела на нас. Я взяла из её рук бумажку с ручкой и, написав своё имя, собиралась было уже кинуть её в ступку, как вдруг староста произнесла, посмотрев мне в глаза спокойным серьёзным взглядом:

- Побереглась бы ты.

Намекает на мою важность для мира. Н-да. Ответив ей таким же взглядом, произнесла:

- Если поберегусь лишний раз, может статься, что случится вещь похуже моей смерти.

Всеслава не стала задавать лишних вопросов. Просто кивнула, и бумажка с моим именем опустилась в ступку. Я и сама не знала, на что больше надеюсь: оказаться среди пяти имён или не оказаться среди них. Адреналин от того, что творю, пробуждал привычный предвкушающий восторг. Так было каждый раз, когда я вступала в игру, в которой ставкой с моей стороны была моя голова. Вот только тогда я думала, что если умру, то ничего страшного не случится. Теперь я знаю, насколько важна моя жизнь. И разумом я понимала, что риск своей жизнью для меня теперь не оправдан почти ни в каких условиях.

«Если узнаю, кто в моём сне пытается выпустить Хаос - сразу же пойду с этим к Велесу,» - пообещала себе я. - «О ритуале не скажу, не подставлять же весь Терем, скажу что просто узнала о том, от чьего лица виден сон, а на вопросы откуда буду отмалчиваться. Это достаточно важный вопрос, чтобы рискнуть». Мысль о том, что мне просто скучно и я слишком давно жила без риска своей жизнью, чтобы сейчас отказаться от него, я запихнула куда подальше. Это была куда более честная мысль, чем убеждение себя в том, что я просто забочусь о безопасности мира: в конце концов, не настолько во мне сильно чувство долга. Но если для того, чтобы позволить себе дозу того особого адреналина, что разливается по крови от ощущения пляски на краю смерти, мне нужно немного обмануть себя - я это сделаю.

Когда Всеслава повернулась к Птице, я думала, что он просто качнёт головой, как до этого сделала Барашек. Птица не меньше меня любил ощущение бушующего в венах адреналина, но только когда риск продуман. Он продумывал его очень быстро. У него всего один поток мыслей, в отличии от меня, но он очень быстрый. Все те случаи, когда он нарушал продуманный нами план и превращал дело в самую настоящую игру были продуманы им до мелочей порой за считанные минуты.

И он никогда не вступал с игру, если не считал это оправданным. А потому мне казалось, что он едва ли решит станцевать со смертью ради какого-то вопроса - на его плечах не лежит целый мир, и его не учили так, как меня учил дядя. У него нет тех навыков, что есть у меня. А значит и нет столь же больших шансов выжить. И тем не менее он с непроницаемым лицом взял из рук Всеславы кусочек листа, записал своё имя и бросил его в ступку.

- Птица, ты уверен? - встревоженно посмотрела на него Ядде, когда Всеслава отошла достаточно далеко, и у меня почему-то сложилось впечатление, что она знает, зачем Птица пошёл на такой шаг.

Я вопросительно посмотрела сначала на неё, а потом на него. Птица ответил сестре мрачно-усталым холодным взглядом, как никогда на моей памяти не смотрел на неё, и произнёс:

- Уверен. Это мой шанс.

- Я чего-то не знаю? - поинтересовалась я как можно менее напряжённым тоном.

Меня всегда раздражало не знать чего-то важного. На протяжении всей моей жизни незнание даже каких-то мелочей, которые касались бы дела, могло сулить мне смерть. Незнание равно потере контроля над ситуацией. А контроль - залог выживания. Спокойнее всего я себя чувствую когда в деле я знаю об оппонентах и их делах всё, а они обо мне ничего. И вот теперь я не знала чего-то настолько важного, что могло заставить Птицу станцевать с Марами. И, к своему удивлению, ощущала себя даже в более подвешенном состоянии, чем когда не знала чего-то, от чего зависит моё собственное благополучие. Потому что это, судя по всему, касалось жизни либо моего друга, либо моей сестры.

- Велес не знает, как успокоить мою силу, - отвёл взгляд Птица и на пару мгновений сжал зубы. - Тот метод, который мы использовали прежде, явно не приносит результатов. А от этого зависит не только моя жизнь, но и жизни тех, кого я могу уничтожить, если умру от очередного бунта своей силы. Мары, возможно, смогут увидеть, как привести моё колдовство к балансу.

Я открыла было рот, чтобы что-то сказать - сама не знаю, что именно - но запнулась. Что я могу произнести сейчас? Начать его отговаривать? Глупость. Сказать, что ему стоит довериться Велесу, который наверняка ищет выход, а не рисковать самому? Но ведь это я в своё время научила его полагаться только на самого себя. Искать помощи, когда это целесообразно, но и самому делать всё, что в его силах. Абсолютно всё. Не отметая ни одного действия, на которое способен пойти. Вот он и делает сейчас. Да и как я могу советовать ему положиться на того, кого он едва терпит, и кому я сама не доверяю?

- Надеюсь, твоё имя не выпадет, - покачала головой Ядде, явно не одобрявшая его действий.

Я тоже не одобряла. Но я его понимала. И на его месте, наверное, и сама также поступила бы. Да что уж там, я также и поступаю. И причины слов Ядде мне тоже были понятны. Она беспокоится за Птицу и уж она-то точно считает самым правильным решением просто ждать, пока Велес найдёт решение. Из нас троих она взращена на полном доверии к богам своего пантеона. В её голове для бога разума нет нерешаемых задач. А потому лишь понимающе посмотрела на Птицу, вздохнула и сосредоточила внимание на приготовлениях к ритуалу, проводившихся в центре круга, пока Всеслава заканчивала опрашивать Серебряных.

Через несколько минут всё было готово. Всеслава встала в центре круга, где ещё не было произнесено заклинание призыва и потому он был безопасен, произнесла заклинание притяжения взгляда, чтобы её видели все, включая тех, кто сидит за зеркалами, и, на глазах у всех доставая листки из ступки, зачитала пять имён:

- Надежда Волхова. Никита Молчанов. Кристина Варова. Святослав Елезаров. Ратори Воронова.

Ядде судорожно выдохнула, нервно взяв меня за руку. Кажется, до этого момента она не переживала за меня только потому, что была уверена, что зачарованный жребий меня не выберет, ведь я слишком важна для мира и вероятности судьбы, где я танцую с Марами, быть не должно было. Но увы, правило Вселенной «каждой из многих тысяч вероятностей событий, выпадающих человеку, должна быть своя противоположность для свободы выбора», которому нас учили на уроках предсказаний, не имеет исключений. И сегодня мой выбор определил мою судьбу таким образом. Теперь передо мной стоит выбор совсем уж простой: умереть или получить право задать вопрос. Всё зависит лишь от того, как хорошо я усвоила уроки дяди.

- Ратори, не надо, - попросила сестра ровным голосом.

- Поздно, - качнула головой я.

Птица.

Я сидел и давил желание выругаться. Моё имя не выпало. Один шанс найти выход из ситуации упущен. И пусть это произошло не по моей воле или вине, жребий - это чистая случайность, единственная, существующая в этом мире, я всё равно злился. Что бы я ни делал, у меня не получалось найти способа уравновесить свою силу. Моя жизнь зависела от того, смогу ли я привести свою силу к балансу. Перед глазами встало позавчерашнее занятие у Велеса:

«Остановившись у двери академика, я сжал зубы, борясь с уже ставшим привычным за год с лишним внутренним протестом. Протестом перед тем, что сейчас я войду, и у меня снова будут искусственно вызывать самые разные чувства и эмоции, требуя при этом контролировать свою силу.

Я понимал, что это необходимо. Что если я не примирю между собой полярные стороны своей силы, так и норовящие сцепиться друг с другом по воле любой моей эмоции, то однажды они выжгут меня изнутри, попутно уничтожив всё вокруг меня. Понимал, что Велес искренне желает помочь. Не ради меня, конечно, а ради того, чтобы я никому не навредил, но он помогает, пусть эта помощь и оборачивается моей личной пыткой. Понимал всё это и всё равно ненавидел.

Ненавидел эти занятия и эта ненависть против моей воли частично перекидывалась на Велеса, превращаясь в лютое неприятие этого божества. Я даже пробовал говорить об этом с Волковым, потому что не любил несправедливость и не хотел сам быть к кому-то несправедливым. Но что бы мы с профессором не пробовали с этим сделать, ничего не вышло. Потому что эта ненависть не следствие нездоровья моего сознания. Она абсолютно естественна для такого как я.

Мысленно досчитав до десяти, я всё же поднял руку и постучал. Три коротких стука - уже почти традиционное начало моей персональной пытки. Смертный с силой бога... Это почти смешно. Я прекрасно знал о том, что большинство мечтают обладать таким могуществом. Они понятия не имеют, чем приходится платить за такую силу.

- Войдите, - раздалось из-за двери.

Я открыл дверь. Спокойно встречая пристальный взгляд Велеса, прошёлся по кабинету и сел в гостевое кресло, борясь с желанием плюнуть на всё, развернуться, уйти и будь что будет. Порой мне кажется, что медленная смерть от собственной силы - это лучший выход.

Посмотрев на меня ещё несколько секунд, Велес вдруг тяжело вздохнул и прикрыл глаза, складывая ладони домиком и откидываясь на спинку своего кресла.

- Я не знаю, что с вами делать, адепт Кречетов, - произнёс он то, чего я совершенно не ожидал услышать.

- Что простите? - вырвалось у меня.

- Тот способ, которым учили когда-то меня самого, очевидно демонстрирует свою несостоятельность. За два с лишним года мы не достигли почти ни-че-го, - пожал плечами академик, открыл глаза и посмотрел на меня уже не пронзительным, а задумчиво-усталым взглядом, в котором мне на миг даже почудилась печаль. - Я пытался работать с вами как с молодым божеством, потому что больше у меня не было способов. И у меня до сих пор больше нет ни одного способа помочь вам, о котором я бы знал. Я понятия не имею, как работать со смертными, обладающими силой божества. И, не знаю, понравится вам это или нет, но мы переходим в стадию экспериментов. Будем опытным путём выяснять, как обуздать вашу силу.

Я ощутил, как каменеют плечи и чисто машинально постарался сделать так, чтобы этого было незаметно. За год, что мы с Ратори работали бок о бок, я перенял у неё много полезных привычек. Точнее, она буквально заставила меня их перенять. Делать вид, что мне всё равно, или изображать реакции, противоположные настоящим, я умел и до неё, но она научила делать это гораздо лучше. С Велесом все эти уловки были бесполезны, он всё равно видит меня насквозь, чем особенно бесит, но, как говорил Пушкин: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». И повинуясь привычке изображать не то, что на самом деле чувствую, когда не хотел, чтобы мои настоящие реакции были видны - а при общении с Велесом так было почти всегда - я ощущал себя спокойнее. Иллюзия безопасности.

Сейчас я и сам толком не знал, что чувствую по отношению к словам Велеса. Года три назад, ещё в начале общения с Ратори, я бы мог подумать: «А как бы отреагировала Ратори?». У неё как-то всегда получалось реагировать грамотнее, чем у меня, несмотря на то, что формально я старше. Но однажды, когда я как бы в шутку сказал ей что-то вроде того, что мне нужно научиться мыслить как она, если хочу выжить, она окинула меня таким холодным взглядом, что я долго отходил. А её слова «Тебе лучше научиться выживать своим умом, если не хочешь нечаянно превратиться в меня» до сих пор порой в ушах звучат. С тех пор я перестал маяться подобной дурью.

С одной стороны, мне стоило радоваться, что экзекуция с искусственно вызванными эмоциями больше повторяться не будет. А с другой стороны... когда я думал, что Велес знает, что делает, было ощутимо спокойнее. Было твёрдое ощущение, что если я буду делать так, как он скажет, то выживу. Оказывается, всё это время в этом вопросе я ему доверял, и только сейчас это понял. Сейчас же это ощущение твёрдой опоры пропало, и я оказался в подвешенном состоянии.

Ещё меня удивляло то, что Велес решил быть со мной честным. В конце концов, он мог просто сказать что-то вроде: «Этот способ не работает, мы попробуем другой». Но нет, он прямо и открыто сказал: «Я не знаю». Где-то очень глубоко в душе заворочалось что-то на подобии благодарности. Честность - более чем ценный товар. И Велес был последним, от кого я её ожидал. Но сейчас нужно было что-то отвечать.

- Мне всё равно, - пожал я плечами, позволив себе задержку лишь в пару секунд, и это был почти честный ответ. Даже несмотря на ощущение подвешенности, мне почему-то было безразлично. Как будто за те два года, что я здесь, в этом кабинете, несколько раз в неделю боролся за своё право жить с самим собой, мне уже стало всё равно, что для этого придётся делать и получится ли что-то сделать вообще. Ситуация из разряда «постоянные сигналы тревоги усыпляют». - Делайте что хотите.

- А вот это плохо, - тяжело вздохнул Велес, побарабанив пальцами по столу. - Раньше вам не было безразлично.

Он был прав. Раньше мне всё равно не было. Да даже пару минут назад, когда я входил в этот кабинет, мне не было всё равно. А сейчас вдруг стало.

- Не было, - согласно кивнул я. - Вероятнее всего, и потом не будет. Но конкретно сейчас мне плевать.

Велес кивнул, принимая такой ответ, и сменил тему:

- Как вы уже очень хорошо должны были уяснить, адепт Кречетов, баланс сил Тьмы и Света в вашем резерве напрямую зависит от тьмы и света в вашей душе. Также, как у нас с Локи. И в данный момент тьма и свет в вашей душе крепкой нитью связаны с вашими эмоциями, как было на начальных этапах и у нас с...

- Может, закончите? - поморщился я, прерывая его. - Когда вы начинаете вот это всё произносить, происходящее начинает напоминать лекцию. Это бесит. А конкретно вот эту речь я запомнил наизусть ещё на первом нашем занятии.

Меня действительно раздражало, когда Велес начинал вести себя так, будто у нас обычный урок. Это было настолько искусственно, что тошнило. Потому что меньше всего наши занятия напоминали простые уроки, даже уроки в этой академии. Попытки превратить занятия по борьбе с самим собой в нечто формата лекции пахли гипсовыми муляжами фруктов. Вроде вид привычный, даже красивый, но на деле совершенно не удобоваримо. Возможно, Велес думал, что мне так будет проще. По принципу «привычного формата». Но если и так, то он ошибался.

То, что он собирался говорить сейчас, я действительно прекрасно знал. Он сказал это на самом первом занятии, а после много раз показал мне это на практике. Энергии Тьмы и Света, что должны были быть мне подвластны, это не совсем то же самое, что так называемые тьма и свет душ - не путать со злом и добром. Точнее сказать, это отражения одной и той же фигуры с разных сторон. По крайней мере, так я себе в своё время это объяснил, и Велес остался доволен таким объяснением. Даже сказал, что оно, вероятно, точнее всего.

Отражения одной и той же фигуры в какой-то степени зависимы друг от друга. Стоит измениться одному, как меняются и остальные. Но больше всего они, конечно же, зависят от фигуры. Однако управлять фигурой я не могу. Никто не может, собственно. Даже боги. Даже Держатели как Род. Потому что эта фигура: Единосущий. Мы можем воздействовать лишь на отражения, тем самым меняя отражения другие. Одним из этих отражений является и треклятый Баланс Тьмы и Света в каждом из миров. И даже сами Тьма и Свет - два первых, изначальных отражения. Если какого-то из этих двух отражений Единосущего становится слишком много в каком-то из миров, мир начинает раскалываться подобно фарфоровой вазе.

Я не отвечаю за Баланс в этом мире: это удел Локи и Велеса. «По крайней мере на данном этапе», - как выразился Велес на первом нашем уроке. Мне нужно было создать баланс у себя внутри. А для этого необходимо разорвать связь между эмоциями и тьмой и светом души. Чего мы здесь и пытаемся добиться уже третий год. Проблема в том, что я сам: воплощение эмоций как явление по своей сути. Сложно разорвать часть себя с собственной сутью.

- Воля ваша, - пожал плечами Велес и почему-то отвёл взгляд, уже тише задумчиво добавив. - Мне почему-то казалось, что если в наших занятиях будет хотя бы тень привычного вам формата, то вам будет легче. Видимо, ошибся, - и, вновь посмотрев прямо мне в глаза, с привычной громкостью и оттенком интереса добавил. - Вы с Ратори вообще в последнее время мои любимые загадки. Я постоянно ошибаюсь на вас счёт, чего со мной уже много столетий не происходило, - «Неожиданное признание,» - был вынужден признать про себя я. - Но сейчас не об этом. Сейчас о другом. Чтобы хотя бы примерно понять, каким путём пробовать идти дальше, мне нужно кое-что о вас знать.

- Вы и так знаете обо мне почти всё, - мрачно фыркнул я.

Это, пожалуй, было одним из самых раздражающих меня фактов о Велесе. В мире, из которого я пришёл в Колдоворот, в мире, в котором я прожил почти половину своей жизни на тот момент, когда оказался здесь, чем меньше о тебе знали, тем больше у тебя было шансов выжить. Это правило я прекрасно уяснил ещё до знакомства с Ратори. Слово «неведение», когда это слово относилось к окружающим, было синонимом слова «безопасность», как и слово «иллюзия». Пока у окружающих есть иллюзия, что они тебя знают, они будут оставаться в неведении, а ты в безопасности. И самый надёжный вариант для такой иллюзии: показать окружающим одну из граней своей личности и выдать это за полную картину. Это работало даже с отчимом. Как он ни старался, он никогда не мог причинить мне настоящей боли, потому что совершенно меня не знал и ужасно от этого бесился. Это заставляло его бить меня, но даже он своим куриным мозгом понимал, насколько это жалкие попытки дотянуться до меня.

Но с самого момента моего попадания сюда я ни разу так и не смог создать такой иллюзии для Велеса. Он не думал, что знает меня. Он действительно меня знал. Почти полностью, а в определённые моменты мне казалось, что и вовсе абсолютно. И это лишало меня единственной надёжной защиты, которая у меня когда-либо была.

- Мне тоже порой так кажется, - спокойно кивнул Велес, вновь удивляя ответом. Кажется? Почему он считает, что ему только кажется? - На деле же я так ни разу и не увидел ничего, кроме того, что вы не смогли скрыть или решили показать. А это - крохи от вашей личности. Аналогично как с Ратори. Насколько я понял, вы и сами себя до конца не знаете. Куда уж тогда мне? И это делает вас двоих ещё интереснее для меня. Вы можете думать иначе, можете быть убеждены, что я знаю вас, и даже почти что ненавидеть меня за это, но факт остаётся фактом. Знай я вас, я бы не ошибался на ваш счёт столь регулярно, Молотов.

- Кречетов, - стиснув зубы, поправил я. - Моя фамилия Кречетов, академик.

Идея сменить имя, когда ко мне пришли и сообщили, что я зачислен в Колдоворот, была моей собственной. Я сменил имя и фамилию также, как змея меняет кожу. Это всё ещё та же самая змея. Однако выглядет иначе. Мне казалось, что если никто больше не станет произносить ненавистного «Дмитрий Молотов», прошлую жизнь забыть будет легче. Вот только оказалось, что обмануть себя той же иллюзией, которой обманывал окружающих, невозможно. И всё же решения я не изменил. Я Николай Кречетов и буду им до самой своей смерти. Дмитрий Молотов уехал из Петербурга учиться за границу: такую легенду придумали мы с матерью. В Колдоворот прибыл Николай, Ник. Самым смешным во всём этом было то, что ни одно из этих имён не настоящее.

- А вам разве не должно быть всё равно? - приподнял брови Велес с неким исследовательским любопытством, смешанным с иронией. - Какая разница, как я вас называю, если вы никогда не были Дмитрием Молотовым и никогда не станете Николаем Кречетовым? Также, как Ворон никогда не сможет стать Ратори Вороновой, Птица никогда не превратится ни в Дмитрия, ни в Николая. В вашей троице своё настоящее имя носит лишь дочь Яги. Так есть ли разница, какое имя я произнесу?

- Есть, - твёрдо ответил я, зная, что он и сам понимает то, что я собираюсь произнести. - Обновившая кожу змея уже не останется совсем прежней. Она как минимум оставила прежнюю шкуру в прошлом. Так что есть.

Велес удовлетворённо кивнул. Я был прав. Этого ответа он и ждал. Удивительно. Второе попадание за сегодняшний день.

- Воля ваша, - повторил академик. - Кречетов так Кречетов. Так вот, адепт... Вы представляете собой интереснейшее явление. Ваша сила и ваша душа так тесно завязана на ваши чувства и эмоции, что когда вы испытываете негативные, ваша душа становится полностью тёмной, а когда позитивные - полностью светлой. Такого явления я прежде не встречал ни у кого, и даже не сразу его уловил. В зависимости от того, что вы чувствуете, вы меняете окрас абсолютно полностью. При этом суть каким-то образом остаётся совершенно неизменной. И я понятия не имею, каким образом вам это удаётся. Ваша сила реагирует на это соответственно: Тьма или Свет начинают пытаться изничтожить друг друга и, в зависимости от того, какая сторона была пробуждена вами, вторая начинает обороняться. Несмотря на то, что Тьма и Свет не являются злом и добром, в силу предрассудков, с которыми рождается почти каждый смертный, и ложность которых вы прекрасно понимаете, негативные эмоции пробуждают Тьму, а позитивные - Свет. Но негативных в вашей жизни было в сотни раз больше, чем позитивных. Свет и Тьма в вашем резерве равны, а вот в душе преобладает тьма. И в связи с этим у меня вопрос: что же позволило и до сих пор позволяет вам сохранить в ней свет?

Это был... неожиданный вопрос. Вопрос, ответ на который я знал. И ответ этот был очень сложным и очень простым одновременно.

- Воля к жизни, - ответил я. - Это самое светлое и самое сильное, что во мне есть. Никакие эмоции и чувства не способны уничтожить моё желание жить.

Велес явно задумался, опустив взгляд в стол и приложив кончики всё также сложенных домиком пальцев к поджатым губам. Несколько минут мы провели в молчании, после чего Велес наконец уронил:

- Любопытно... Весьма любопытно. И всё же... Я помню из наблюдений за вами, что был в вашей жизни момент, когда вы всерьёз собирались распрощаться с жизнью. И это не было спонтанным решением, вы всё спланировали, даже яд выбрали. Но я тогда так и не понял, что вас остановило. И я хочу, чтобы сейчас вы мне сказали.

Настала моя очередь отводить взгляд. Такой период в моей жизни и вправду был. Тогда я настолько устал от постоянного страха, от побоев отчима, от отвратительных людей вокруг, что даже мать, ради которой я всегда старался держаться, уже не была аргументом достаточно веским, чтобы я продолжал терпеть. И я действительно даже выбрал яд. А потом... Перед глазами промелькнуло воспоминание трёхлетней давности:

«Я стоял на очередном светском мероприятии, на которое нас с матерью притащил отчим. Здесь, в этом здании, собрались все те, в чьих руках на самом деле находится власть. Для общества они все либо медийные персоны, либо бизнесмены, предприниматели, благотворители и так далее. Имён большинства из них народ и вовсе не знает и никогда не узнает. Это всё лишь маски, прикрытия для того, кем они на самом деле являются.

Это может показаться странным, но на такие «сходки» не так уж редко приводят детей. Если этими детьми можно похвастаться или если их готовят в качестве наследников. Делать меня наследником отчим, конечно, и в страшном сне не соберётся, но ему нужно создать образ. Приводя меня сюда он без слов хвастается тем, какой он хороший отчим, якобы принявший меня как сына, и периодически намекает окружающим, что именно меня планирует сделать своим преемником.

Этой ложью он убивает сразу двух зайцев. Одновременно создаёт себе репутацию и отводит удар от того, кого на самом деле прочит на своё место. Я член этого гнилого общества с семи лет, и за эти годы меня уже много раз пытались убить, надеясь этим ударить по отчиму. Каждый раз я приходилось выкарабкиваться самостоятельно, понимая, что спасать меня никто не станет. Я важен только матери, а та ничего не может сделать без разрешения отчима. Не потому, что его любит. Нет, давно уже нет. И не потому что она слабохарактерная. У неё просто нет такой возможности.

Но послезавтра я умру сам. По своему решению. Хоть что-то в этой жизни сделаю по своей воле. Потому что уже слишком задолбался так жить. А шанса жить по-другому в рамках ближайшей жизни не предвидится.

- Тошнит от них, да? - раздался вдруг рядом красивый девичий голос.

Я повернул голову. Рядом со мной с бокалом сока в руках стояла девчонка лет четырнадцати в чёрном цыганском платье, бархатных перчатках и маской на лице. Как-то так вышло, что прежде в живую я не видел её ни разу. Однако конечно же я знал, кто она такая. В наших кругах сложно не знать Ратори Воронову, несмотря на то, что она даже младше меня. Ребёнок гений, вундеркинд. Говорят, для неё нет ничего невозможного. Преувеличивают, конечно же, но её способности реально поражают воображение.

- Тошнит, - кивнул я.

- Это хорошо, что тошнит, - как-то очень по-взрослому вздохнула девчонка. - Значит, ты ещё нормальный. Я имею в виду нормальный по сравнению с ними.

Я смотрел на неё и не понимал, чего она хочет. Что ей от меня надо? Почему решила со мной заговорить?

- Твоя мать хочет убить твоего отчима, - вдруг очень просто произнесла Ратори, глядя мне в глаза так спокойно и безразлично, словно говорила о погоде на завтра. - Полторы недели назад она обратилась ко мне за помощью.

Это звучало так бредово, что я чуть не рассмеялся.

- Ты ребёнок. Ты даже младше меня. Что ты можешь сделать? - качнул я головой.

- Так многие думают, - пухлых коричневатых губ коснулась улыбка. - То, что я ребёнок, даёт мне преимущество. Меня редко воспринимают всерьёз, пока не сталкиваются с моими реальными возможностями. Но ты же слышал, как о мне здесь говорят?

- Девочка, для которой нет ничего невозможного, - кивнул я.

- Эту фразу придумали те, кто уже знают, на что я реально способна, - улыбка на прелестном лице стала отчётливее, и почему-то казалась какой-то опасной. Так могла бы улыбаться змея перед тем, как напасть. - Хотя многие ошибочно полагают, что это о моих талантах в области науки и искусства. Ты думаешь, что из меня готовят игрока, но это не так. Я уже игрок и довольно давно. Так вот, о чём это я? Я могу помочь твоей матери.

- Зачем же ты говоришь это мне? - заломил бровь я, задавая вертевшийся на языке вопрос.

- Затем, что мне в целом плевать на желания твоей матери и на неё саму, - пожала плечами девочка, с каждым мгновением отчего-то казавшаяся всё страшнее. То, как спокойно она рассуждала в свои четырнадцать об игроках, об убийстве... Это было откровенно ужасно. Но почему-то меня не пугало. Лишь разумом я понимал, что она на самом деле страшна. - И хоть твой отчим давно уже мне надоел и вообще немного мешает, я пока не хочу вступать с ним в прямое столкновение. Насколько сильно ты ненавидишь своего отчима?

Формулировка вопроса заставила горько усмехнуться. Она не спрашивала, ненавижу ли я отчима. Она спрашивала, насколько сильно я его ненавижу. Так, словно в моей ненависти была абсолютно уверена.

- Всей душой, - просто ответил я, пожав плечами. - Но я ребёнок и, в отличии от тебя, не гений. Так что я ничего не могу сделать.

- Ошибаешься, - красивые змеиная улыбка Ратори приобрела более человеческие очертания, окрасившись иронией. - Тебе не нужно быть гениальным. Я игрок не потому, что я гений. Мне достаточно было бы для этой роли быть просто умной, как ты. Хотя гениальность облегчает задачу, соглашусь. Так вот, раз ты ненавидишь своего отчима достаточно сильно, тебе нужна лишь решимость. Мой ответ твоей матери зависит лишь от того, согласишься ли вступить в игру ты. Я не хочу вести дело с твоей матерью, мне это скучно. Её можно будет использовать как вспомогательный материал, не более. Хотя она достойная женщина, просто не интересна мне. А вот ты интересен. И мне жаль, что ты уже мертвец, просто с отсрочкой. Даже яд уже выбрал. Я предлагаю тебе иной вариант. Уничтожить того, кто сделал тебя этим мертвецом. Это интереснее и веселее, не находишь? Смерть дело скучное.

В тот миг я даже не стал спрашивать, откуда она знает о моих планах, хоть где-то на задворках сознания и удивился. Её слова, её предложение... Оно словно заставило меня очнуться от затяжного кошмарного сна. А толчком к этому стала мысль: «Если эта девчонка каким-то образом умудряется справляться, имею ли право сдаваться я?».

Миг, и я ощутил, насколько жалок был всё то время, что планировал собственную смерть. Сдавшийся безвольный червяк, чуть не позволивший окружающим уничтожить меня моими же руками. Отвращение к самому себе очень быстро сменилось болезненным чувством освобождения, словно сняли с глаз пелену. Я не знал, что и как она собралась делать, чтобы уничтожить отчима, и чем тут могу помочь ей я, но сейчас это было совершенно неважно. Быстро, отчаянно боясь передумать, я произнёс:

- Я согласен.

Девчонка, появившаяся в моей жизни столь неожиданно и вернувшая к этой самой жизни волю, ничего не сказала по этому поводу. Лишь внимательно вгляделась мне в глаза, ответила мне коротким кивком и развернулась. После чего вдруг произнесла:

- В бокале вина, который ты взял, яд. Сделай мне одолжение, подмени им бокал младшего Краснова. Это он его тебе подсыпал. Я всё равно собиралась его убрать, а так получится забавно. Побеждён своим же оружием, руками того, кого хотел убить.

И с этими словами, произнесёнными всё также просто и обыденно, растворилась в толпе, как какая-то странная галлюцинация. А я смотрел туда, где она исчезла, и думал лишь об одном. Я не умру послезавтра».

Тогда Ратори стала моим якорем. До сих пор понятия не имею, чем я её заинтересовал тогда, но этот интерес вытащил меня со дна той ямы, в которой я оказался. Он сделал меня не обороняющейся мишенью, а атакующим игроком. И больше я никогда не задумывался о суициде, просто потому что даже думать о том, чтобы оказаться слабее мелкой девчонки, было стыдно. На то, чтобы вспомнить всё это, потребовалось секунды три молчания. После чего я вновь посмотрел Велесу в глаза и твёрдо произнёс:

- А вот это уже не ваше дело.

- Николай... - попытался было меня одрнуть бог, но я не дал ему договорить.

- Я. Сказал. Не. Ваше. Дело, - повторил, чеканя слова. - Я о многом был вынужден вам рассказать, но то, о чём вы спрашиваете, касается не только меня. А потому нет.

Я знал, что сделает Велес, если я ему расскажу. Он попытается воспользоваться Ратори для того, чтобы я обрёл баланс. И если он скажет ей, что мне требуется её помощь, то Ворон возьмётся помогать. А у неё и так слишком много своих проблем.

- Что ж, хорошо, - неожиданно легко сдался академик. - Тогда будем искать иной путь. Вместе, потому что никто не знает вас лучше, чем вы сами. Хотя и вы знаете себя плохо, но хоть так...».

Я чуть тряхнул головой, отбрасывая неприятное воспоминание. Хотелось что-нибудь сломать. Привычный приступ агрессии. Один из тех, которые я давно уже научился усмирять. За вчерашний день я перелопатил тонну информации, надеясь найти в книгах хоть что-то, что может помочь. Полагаться на Велеса, как делал это последние два года, теперь уже не получалось. Вера ему, которая, оказывается, во мне была, исчезла. Я уже не мог надеяться, что он, пусть и с моей помощью, узнает, как мне помочь. Нужно было решать вопрос самому, как всегда делал. Даже Ратори, многое делавшая чужими руками, говорила, что рассчитывать всегда можно только на самого себя.

Я знал это с детства, но почему-то, когда речь зашла о том, чтобы усмирить мою силу, сам не заметил, как всецело положился на Велеса. И это, ожидаемо, оказалось ошибкой. Нет, отказываться от помощи Велеса я не буду, глупо отрицать, что у него что-то получится с большей вероятностью, но и сидеть сложа руки больше нельзя. Мары казались мне возможным путём к спасению и то, как этот путь передо мной закрылся, казалось несправедливым. Но я ничего не мог с этим поделать. Так что оставалось лишь смириться и вновь ступить на проторенную дорожку, а именно - поиск информации везде, где только могу.

Ратори.

Стоило мне войти в круг, как сердце замерло от знакомого ужаса. Как тогда, в подземельях. Слишком похожа была ситуация. Зеркала, Мары, риск для жизни... «Ты сейчас хозяйка положения,» - напомнила себе, беря себя в руки и идя дальше. Мне нужны были ответы, и вместе с тем я не имела права умирать. Значит, нужно было быть собранной, чтобы выиграть. В конце концов, чем отличается то, что я сейчас делаю, от того, как жила большую часть своей жизни? Всего лишь пляска со смертью, только в этот раз в прямом смысле.

Глубоко вдохнув, погрузила своё сознание в боевой транс, как учил дядя. Когда-то мне требовались на подобное часы, теперь - лишь считанные шаги до центра круга. Мимо меня мелькнула быстрая тень. Спина изогнулась дугой, отводя корпус назад. Шеи коснулся опасной лаской встревоженный острым лезвием ветерок. Губы расплылись в улыбке, которая со стороны наверняка выглядела жуткой. Кровь вскипела хорошо знакомым азартом танца на краю гибели.

Это действительно было подобно танцу... Восемь дев. Семь смертей на одну живую. Почти символично. Мары ярились. Никого из тех, кто был до меня сегодня, они не пытались убить так отчаянно. Но я не могла об этом думать. Пелена транса затмевала разум, оставляя лишь одну нить мысли - ту, что ведёт в бою. Я читала о берсеках*. Я уже знаю, от кого из предков мне досталась эта способность. И она потрясающая. Ничто не даёт такого яркого, пьянящего, сладкого ощущения жизни, как этот транс.

Вскинув руки, крутанулась, уходя от серпа, чуть не разрезавшего меня надвое. Задохнулась от восторга. Встретилась взглядом с промахнувшейся Марой. Насмешливый пьяный оскал стал ещё шире. Мара разъярённо скалится. Возможно, даже рычит. Я смеюсь, но не слышу собственного смеха. Все мои чувства, среди которых и слух, сейчас сосредоточены на этой безумной смертельной пляске.

Мне нравятся движения Мар. Резкие, хищные. Они бросаются на меня, словно дикие лесные рыси. Мне тоже хочется нападать. Я чувствую себя ребёнком, безрассудным, бесшабашным, безумно опасным ребёнком. Ребёнком, для которого нет ничего невозможного, собственное могущество лишь игрушка, а мир вокруг - весёлая игра.

Чей-то серп чуть не отрезает мне руку, рассекая воздух в считанных сантиметрах. Мне не страшно. Я едва отмечаю такую мелочь сознанием. Мне хорошо. Так хорошо, как не бывало уже давно. Здесь и сейчас, в считанных мгновениях от вечного небытия, от власти Хаоса, что сулит всему миру, стоит мне оступиться, я беру от жизни всё, что могу. Отыгрываюсь за все годы почти нерушимого стального контроля над самой собой. Ни на одной тренировке, на которой дядя велел мне погрузиться в состояние берсека, я не чувствовала столь всеобъемлющего чувства абсолютной свободы и абсолютной же власти.

Три Мары из разных концов круга бросают в меня свои серпы. Тело изгибается подобно змеиному, словно в нём нет ни единой кости. Костяшки пальцев вновь вскинутых рук касаются деревянного пола, затылок - почти. Я смотрю снизу вверх на сверкнувшее в свете свечей оружие. Лезвия пересекаются. Лязг скрестившегося меж собой металла режет слух и серпы, как притянутые, возвращаются к своим хозяйкам.

Я, не успевая разогнуться, переставляю ноги, чтобы увернуться от лезвия другой Мары, попытавшейся отрезать мне пальцы и одновременно с этим дёрнуть её за ногу. Мара теряет равновесие от неожиданности, падает, но и я тоже не удерживаю баланса. Колени встречаются с полом. Я сажусь и в полёте перехватываю за рукоять ещё один серп, летящий мне прямо в шею. Метнуть его обратно в хозяйку было бы глупо - собственное оружие никогда не навредит Маре, зато может убить другую Провожатую. Но убивать мне нельзя. Я уже не помню, почему, помню лишь что ни в коем случае не должна этого допустить. Поэтому лишь сбиваю с толку другую Мару, готовящуюся атаковать, намеренно бросая серп так, чтобы он пролетел в миллиметре от её уха...

Я не знаю, сколько длилось это сладкое безумие. Чувство времени было утрачено ещё в первые мгновения поединка со смертью. Сознание в реальность возвращаться не желало. У меня ушло несколько секунд на то, чтобы понять, что свечи между зеркалами больше не горят, а Мары вновь смотрят на меня из-за стёкол. Эйфория схлынула мягкой волной, как море во время отлива. Сердце билось в груди бешеной птицей, норовя вырваться на волю. На мне не было ни единой новой царапины. «Я выиграла,» - скользнула в голове первая связная мысль и только тогда я вспомнила, что происходит и зачем всё это затевалось.

- Задавай вопрос, Ворон, - замогильным хором произнесли проводницы, обращаясь почему-то не по имени.

Я делаю вдох, чтобы успокоить сердце и собраться с мыслями. Помню, что нужно спросить о своём сне, но вдруг натыкаюсь на внимательный взгляд наблюдающего за мной, как и остальные, Птицы, и душа сжимается в тревоге от того, что он сказал, когда бросал своё имя в ступку. Велес не знает, как ему помочь... И я тоже. Его сила убивает его изнутри и мы понятия не имеем, что с этим делать. И жребий ему не выпал. «Сон важнее,» - напоминает разум, а с губ уже само собой срывается:

- Что нужно сделать для того, чтобы Николай Кречетов обрёл контроль над своей силой?

Собственные слова кажутся невозможными. Я собиралась спросить не это! Я должна была спросить не это! Мне нужно было узнать то, что важно для меня! Так почему страх за Птицу, которого я ещё недавно и за друга-то не принимала, оказался сильнее разумного понимания? Ладно разум, я не всегда им руководствуюсь, боги с ним, но где вообще был секунду назад мой хвалёный эгоизм? Я что, с ума схожу?

- Николаю Кречетову этого не дано, - дают неожиданный ответ Мары. В душе вспыхивает негодование: «Да как они смеют?..», но Мары продолжают. - Это сможет сделать Птица. Ему нужно принять себя. Отвергая себя он умрёт.

Мда. О-о-очень понятный ответ, ничего не скажешь. Прям в лучших традициях шарлатанок на ярмарках адхама с колодой таро в руках. Это ж надо было так бездарно свой шанс задать вопрос потратить, а! В прочем, похоже, если бы я спросила то, что собиралась изначально, получила бы ответ того же стиля. Что-нибудь из разряда «та, с кем скоро пересекутся твои пути» или что-то в этом роде. И ведь знаю же, что могли бы и нормально ответить! Чем я им, спрашивается, так не понравилась?

Ладно, больше они мне явно ничего не скажут. Придя к такому выводу, вздохнула и, выйдя из круга, села на своё прежнее место.

- Это было великолепно! - выдохнула Барашек, восхищённо глядя на меня. - На моей памяти с ними ещё никто так хорошо не танцевал!

- Дядина школа, - улыбнулась я, кивая, и припомнила нужное мне плетение.

- Я спросила о тебе, - обратилась к Птице, сплетя над нами троими паутину тишины.

- Обо мне? - удивился парень.

- Сначала хотела спросить другое, - поморщилась я. - Но потом решила, что тот вопрос всё же не стоил риска, а раз я уже выиграла, можно спросить и что-нибудь другое, - ну не говорить же мне ему, что почему-то ни с того ни с сего поставила его интересы выше собственных! - И спросила о тебе.

- И что они тебе ответили? - жадно спросила Ядде. Вот уж кто даже не скрывает, насколько беспокоится о Птице.

- Да бред какой-то, - пожала плечами я, не тая недовольства. - Как с гадалками адхама пообщалась. Сказали мол Птица должен принять себя, иначе его сила его убьёт. И что Николай Кречетов баланса достичь не может.

Посмотрев на друга, удивилась тому, насколько он посерьёзнел, услышав мой ответ. Он что, что-то понял из слов Мар? Ладно, это его дело, не моё. Главное, чтобы их ответ ему хоть чем-то помог.

Глава 13. Родительская неделя.

Я смотрела на собирающихся во дворе Колдоворота людей и сама не могла понять своих чувств. Сегодня начинается родительская неделя, зимой совпадающая с каникулами, как всегда после Равноденствий и Солнцестояний. Ещё одна традиция Колдоворота. Нас нельзя выпускать за территорию академии из соображений нашей же безопасности, но и запретить детям на протяжении девяти лет видеться с родными было бы зверством. Зимой это не совсем неделя. Родители адептов разлетаются только первого января, после Новогоднего Бала. Да, мы тоже празднуем Новый Год. Никакого энергетического значения, в отличии от остальных наших праздников, он не имеет, но «почему бы нет?», как объяснила Ядде.

Ещё пару дней назад я даже не вспоминала об этом обычае. Мне было всё равно. А теперь... теперь почему-то стою здесь, у открытой двери Колдоворота, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрю на радостых людей. Смотрю, как Ядде обнимается с людьми из табора своего отца, как разговаривает с матерью Птица (родителям-адхама помогают добраться до академии), как радуются остальные и мне почему-то... плохо. Какое-то странное незнакомое чувство тянуло сердце. Незнакомое... или давно забытое? Казалось, словно я уже испытывала его когда-то, но так старательно об этом не вспоминала, что теперь не могу даже определить, что именно это за ощущение.

- Это называется тоска, Тори, - вдруг раздался у меня за спиной бархатный женский голос. Знакомый голос.

Резко обернувшись и по привычке потянувшись за оружием - мы все здесь нервные - вовремя успела себя остановить. Позади меня стояла Макошь. Сердце почему-то дрогнуло. Рука сама поднялась в «жесте верности». Голова, губы, грудь. «И мыслью, и словом, и сердцем верны» - первая и единственная заповедь колдунов. Я долго размышляла о ней и о себе, и решила, что Макоши я могу быть верна.

Она мне нравилась. И как богиня, и как личность - по крайней мере насколько я успела изучить её тогда, в нашу первую встречу. Исполнить этот жест при встрече с ней - это не просто правило вежливости, принятое в отношениях между богами и смертными. Это знак, который мы подаём богам каждый раз, когда соблюдаем это правило - знак, что мы всё ещё с ними, что за ними идут, а значит, у них не иссякнут силы. Макоши я этот знак давать готова.

Как тогда, на Посвящении, возникло чувство уюта и покоя. Но теперь я уже понимала, откуда оно могло взяться. Даже не из книг, просто после Посвящения, потом, поразмыслив, нашла этому логическое объяснение. Макошь ведь, помимо всего прочего, является богиней домашнего очага и уюта. Наверное, это нормально, что мне, смертной, рядом с ней становится спокойно. А потому чувство, скорее всего бывшее невольно наведённым, я решительно отмела. Не люблю неоправданных чувств.

- Ратори, - непреклонно поправила я то, как она меня назвала. При всей моей симпатии к своей богине, позволять называть себя сокращённым именем я не собиралась. - Не «Тори». И я не понимаю, о чём вы.

- Чувство, которое ты испытываешь, называется тоска, Воронёнок, - тепло улыбнулась богиня.

Тоска? Что за ерунда? Хотя... действительно похоже. Только не на ту тоску, с которой я изредка, но сталкивалась. Эта была какой-то иной. Но мне не о чем тосковать! Я скептически усмехнулась на подобное заявление:

- О чём бы мне тосковать?

- Ты ждала, что она придёт, - пожала плечами Макошь. - Несмотря ни на что ждала. Но она не пришла.

- О ком вы? - удивилась я.

Я правда не понимала, о ком она говорит. Я совершенно точно никого не ждала. Мне некого ждать в эту неделю. Все, кто хотя бы формально может считаться моей семьёй, и так живут здесь.

- О твоей матери, - улыбка Макоши окрасилась лёгкой печалью. - Ты ждала её сама того не замечая. Но она не прилетит. Хотела прилететь, но потом передумала.

О... матери? С чего Макошь это взяла? С чего бы мне ждать ту женщину? У нас с ней из общего только кровь, и то в очень малом количестве. Всё же в бо́льшей мере в моих жилах течёт сок Древа Жизни, как и положено Ветви. Да и не считаю я её матерью, причём уже давно. То, что она выносила меня в своей утробе, ещё не делает её родной мне. Так что нет ни одной причины, по которой я могла бы о ней тосковать. Но тоска есть, в этом Макошь, скорее всего, права. По крайней мере я не могу дать иного, более точного определения этому ощущению.

- Вы ошибаетесь, Макошь, - качнула головой, глядя ей прямо в изумрудные глаза.

- Не думаю, - возразила женщина. - Ребёнок всегда ждёт мать... какой бы она ни была. Твоя тоска тому доказательство.

- Не быть вам профессором Волковым. Мне незачем её ждать, - позволяю себе поддаться раздражению я. Сейчас я ничего не теряю, разрешая ему прорваться наружу словами. - Я всё понимаю, вы богиня семьи, домашнего очага и прочих строк из этой красивой песни про «обыкновенное человеческое счастье». Вам по долгу службы, вероятно, положено верить в каждую хотя бы чуть-чуть претендующую на адекватность мать этого мира и госпожа Воронова под эту характеристику с натяжкой, но подходит. Мать может что-то там изображать, она могла даже пытаться оправдать себя перед собой же, кое-как защищая меня издалека, но если бы она меня любила - по-настоящему любила, как должна любить ребёнка мать - она бы меня не бросила. Посмотрите этой правде в глаза и перестаньте, пожалуйста, надумывать лишнее про меня, мои надежды и мои ожидания. Это откровенно раздражает. Я сама велела Станке Вороновой исчезнуть из моей жизни навсегда, когда она вдруг решила, что смерть моего папаши даёт ей какие-то шансы в отношениях со мной. Она это сделала. И это лучшее, что смогла сделать эта женщина как моя мать. А тоска... о ней я ещё подумаю. Уверена, там есть более правдоподобные причины. Так что давайте закроем тему, хорошо?

- Хорошо, воля твоя, - вздохнула Макошь.

- Благодарю, - кивнула я. - Если не секрет, зачем вы здесь? - брови Макоши чуть приподнялись, выражая удивление. Кажется, меня не совсем правильно поняли. Ничего странного в богине на территории Колдоворота не было. Боги не редко сюда заглядывали. Кто к Велесу по делам, кто «посмотреть» из любопытства, кто просто так. Никто этому не удивлялся. Просто кланялись, если видели, делали нужный жест и спокойно шли по своим делам. Профессора как полноценные обученные колдуны, пользуясь статусом преподавателей так и вовсе как правило не кланялись, чисто жест верности делали в качестве приветствия. Так что спрашивала я не об этом. - Я имею в виду здесь, рядом со мной.

- То есть в то, что я просто шла мимо, увидела тебя и решила парой слов переброситься ты не веришь? - хмыкнула Макошь с весёлой хитринкой в зелени глаз.

- Простите, но нет, - усмехнулась я. - Учитывая, как с самого начала складываются мои отношения с богами, такой вариант я вижу маловероятным. Хотя конкретно в случае с вами шансы выше, признаю.

- Любопытное умозаключение, - усмехнулась богиня. - Значит, я рассматриваюсь как самый безопасный член пантеона?

- Именно, - кивнула я. - Что несколько иронично, учитывая, что ваш же супруг напрягает меня больше всех прочих богов вместе взятых. Так что, вам от меня что-то нужно?

- Нет, просто увидела, как ты стоишь в стороне, и мне стало тебя жаль, - пожала Макошь плечами, устремляя взгляд на тот праздник жизни, что разворачивался во дворе. - Всё-таки человек без семьи... это неправильно.

В её голосе прозвучала затаённая горечь.

- У меня есть семья, - со вздохом возразила я. - Да, я могу так назвать только своего дядю, но это хорошая крепкая семья, надёжнее иных «правильных», где мама с папой дарят подарки на новый год и хвалят за хорошие оценки. Возможно, однажды я даже назову семьёй деда, тётю и сестёр. Так что всё в порядке. В моей семье меня абсолютно всё устраивает. Меня не надо жалеть.

Макошь хотела было что-то ответить, но наше внимание вдруг привлёк знакомое мне кряхтение и попискивание откуда-то снизу. Взгляды синхронно опустились на дёргающего меня за подол платья Бандита. Енот, удостоверившись, что привлёк внимание, потянулся своими лапками-ручками вверх, требуя взять его на руки. Щека его характерно оттопыривалась. Опять что-то у кого-то стащил. Покачав головой, я наклонилась, поднимая увесистое тельце - будучи подкармливыемым за свои милые глазки чуть ли не всеми адептами Серебряного дома, мой фамильяр пока ещё не растолстел в рекордные сроки исключительно из-за своей повышенной активности - и поудобнее перехватила его, выпрямляясь.

- Ну привет, животинка моя, - кивнула ему, глядя в бесстыжие глаза. - Признавайся, что опять стащил?

Енот упрямо насупился, показывая, что честно сворованное не отдаст, хоть режьте.

- Отдавай, а то я сама вытащу, - добавила в голос строгости, которой мне всё никак не хватало в воспитании этого разбойника. Ни с кем кроме него никогда не была такой слабовольной!

Бандит вздохнул, посмотрел на меня с немым укором, и извлёк из-за щеки изящную золотую бляшку. Мой взгляд интуитивно скользнул по сапожкам Макоши. Ну да, с них бляшка и снята. Не атрофируйся у меня стыд ещё в раннем детстве, стало бы даже неловко. А так даже гордость немного взяла. До чего ловкий зверь, богиню обворовал, а та ничего и не заметила! Кажется, я ращу страшное оружие точечного поражения, с такими-то его навыками... Ему осталось только научиться не палиться.

Добычу мой зверёныш тут же прижал к груди лапками, как самое ценное, что у него когда-либо было - вот кто-нибудь мне скажет, зачем еноту может понадобиться бляшка от обуви, если у него и сапог-то отродясь не было?! - и ещё более упрямо посмотрел на меня.

- Отдай, - повторила я, требовательно протягивая ладонь, переложив его на один локоть.

- Да пусть себе оставит, не надо отбирать у ребёнка игрушку, - тихо рассмеялась Макошь, наблюдавшая за этой сценой. - Будет ему награда за ловкость лап.

Теперь с укором смотрела уже я. На Макошь.

- Вот так вот я его и разбалую окончательно, - недовольно проворчала, всё же оставляя бляшку этому «ребёнку» и перехватывая его второй рукой. - Я умиляюсь, все умиляются, даже дядя, у которого Бандит вечно таскает мелкое оружие - хотя вот его приходится забирать - и по итогу это создание растёт в полной вседозволенности. Паршивый из меня родитель выйдет, судя по всему.

Бандит у меня на руках очень-очень грустно вздохнул, мол: «Ну вот, даже собственная хозяйка меня не понимает. Всё ругается и ругается...».

- Ладно, ладно, - вздохнула я, стараясь не растечься лужицей в умилении и сохранить суровый вид. - Молодец, талантливо сработал. Вот вырастешь, натренеруешься, и я тебя на Геру натравлю. Пусть знает, стерва эдакая!

- И не жалко? - поинтересовалась Макошь, явно стараясь не расхохотаться в голос.

- Кого, его? - изобразила удивление я, с самым чистым и невинным недоумением посмотрев на неё.

- Нет, Геру, - уточнила Макошь, уже откровенно давясь сдерживаемым смехом.

- А чего её жалеть-то? - я фыркнула, усмехаясь. - Лишний удар по гордости ей явно не помешает. Так, просто для профилактики. А то она ещё не знает, с кем связалась. Говорят, на стороне зла есть печеньки, но это не так. У нас есть печеньки и еноты, которые едят эти печеньки. А это страшная сила.

Макошь не выдержала и прыснула в кулак, чуть согнувшись. Бандит же, убедившийся, что «его прелесть» никто отбирать больше не собирается, успокоился и настойчиво дёрнул меня за выпущенный из причёски локон волос, намекая, что не просто так на холодную улицу вышел. Я вновь посмотрела на него и кивнула, показывая, что слушаю. Тот чихнул и залопотал, быстро-быстро что-то рассказывая. Понимать его речь дословно у меня ещё не получалось, но общее направление уже всегда улавливала без труда.

- Ой, точно, Волков, - спохватилась я, взглянув на наручные часы, услышав, что профессор послал моего енота с просьбой напомнить мне о сеансе, когда тот, ведомый любопытством, очень вовремя заглянул в его кабинет. - Простите, Макошь, мне пора. Я забыла о том, что мне пора идти на разбор полётов моего бурного прошлого. До свидания.

И, опустив Бандита на землю, поспешила во дворец. Это ж надо так! Совсем из головы вылетела договорённость, что во время каникул я к нему как на выходных по утрам буду ходить. Терпеть не могу опаздывать! Енот зацокал когтями по дереву следом за мной.

- Прошу прощения за опоздание, - сухо кивнула, входя в кабинет нашего мозгоправа.

- Ничего страшного, - пожал плечами Волков. - Со всеми бывает. Думал уже послать «вестника», но тут твой енот заглянул. Я решил не тратить силы.

Кивнув, я села на привычное место, перед которым на столе уже стояла кружка с кофе. По моим губам скользнула мимолётная улыбка. Почему-то иногда эта наша «традиция» с кофе казалась довольно милой. Бандит забрался мне на колени и закружился, пытаясь выбрать позицию поудобнее.

Я чуть прикрываю глаза - не полностью, так, чтобы видеть кружку в своих руках, и делаю глоток. Горячий напиток, отдающий приятной горечью зёрен и свежей пряностью апельсинов и корицы, иногда помогает настроиться на предстоящий сеанс. Хотя к вопросам я как правило всё равно оказываюсь не готова.

- Твоё первое убийство, - произносит Волков, наблюдая за мной привычным внимательным взглядом. - Поговорим сегодня о нём.

«Поговорим» - очень точная формулировка. Со временем наши сеансы действительно превратились в разговоры, какие обычно бывают у психотерапевта и пациента. Не как в первые наши встречи, когда он только спрашивал, а я только рассказывала. Теперь мы разбирали то, о чём я рассказывала, рассматривали с разных сторон, обсуждали, ставили под самыми разнообразными углами... Признаю, часто такие разборы вызывали во мне сильнейший внутренний протест. Иногда я даже по несколько секунд не могла выдавить из себя ни слова. Но постепенно, шаг за шагом, я понемногу избавлялась от той свинцовой тяжести, с которой жила всю свою жизнь.

Ментальное колдовство мы пока не использовали. Во-первых, профессор не был уверен в том, что моя психика не встретит это таким сопротивлением, что он просто ничего не сможет сделать. Сил моих, как вы понимаете, на это хватило бы. А во-вторых это пока было бесполезно. Как объяснил мне Волков, ментальным колдовством можно убрать лишь те скопления негатива и травмы, заломы, дыры на энергетическом уровне, что создавались травмами психики. Но прежде чем это станет возможно, нужно было добиться, чтобы сознание и душа перестали цепляться за то, что породило эти скопления и травмы, за своё привычное, пусть и больное состояние. А для этого сначала ментальный целитель работал как самый обычный психолог адхама. Так что да, наши сеансы стали именно разговорами, а не моим монологом с его периодическими уточнениями.

Услышав тему сегодняшнего сеанса, я едва сдержала облегчение. В сравнении с тем, что мы обычно обсуждаем здесь, первое совершённое мною убийство - достаточно лёгкая тема. Но нужна была конкретика.

- Что именно вы хотите услышать? - поинтересовалась я, чуть склонив голову к плечу.

- То, как ты на него отреагировала, - вздохнул Волков. - Твои чувства до, во время, после...

Облегчение сменилось лёгким дискомфортом. Мои чувства во время первого убийства это уже куда менее легко. Но, в целом, мне, пожалуй, чего-то такого и следовало ожидать. И всё же говорить придётся, я это прекрасно знала. Прикрыв глаза, постаралась вытащить из глубин памяти нужное воспоминание.

Вспомнить то, о чём спрашивал Волков, далеко не всегда удавалось достаточно легко. Бывало, что то, что он хотел узнать, столь старательно мной не вспоминалось большую часть жизни, что помнилось оно лишь в общих чертах, да и то благодаря исключительно благодаря почти безупречной памяти. Первое убийство было из той же серии. Не потому, что оно далось мне тяжело, вовсе нет. Скорее как раз наоборот. Через несколько секунд перед внутренним взором встал нужный мне образ:

«Семилетняя я иду по ночной улице, освещённой ночными фонарями, возвращаясь из балетной школы. Я точно знаю, что на меня сегодня нападут. Дядя предупредил, что я заказана. Понятия не имею, откуда он это знал. Сейчас наёмник просто выжидает подходящего момента. И я этот момент ему создам.

Во мне нет ни страха, ни даже тени тревоги, которые, наверное, мне полагалось испытывать. Я знаю, что дядя где-то рядом. Он пока ещё не выпускает меня из дома одну. Всегда идёт где-то рядом, просто невидимый для наблюдателя. Не знаю, как ему удаётся так прятаться, но мне и не интересно. Он пока ещё не уверен, что я точно смогу справиться с опасностью сама, и потому страхует. Всё-таки я тренируюсь в него всего лишь год.

Я ещё не доверяю дяде, он всё ещё меня знатно раздражает, но кое в чём я уверена: если наёмник окажется мне не по силам, мне не дадут умереть. И этого мне достаточно. Поэтому всё, что я испытываю, это лёгкое, будоражащее кровь предвкушение где-то на периферии сознания, какое иногда появлялось, когда дядя давал какую-то особенно сложную задачку для моего мозга.

Улыбнувшись этому чувству, я сворачиваю в тёмный безлюдный переулок. Самая простая приманка для того, кто сейчас мнит себя охотником. Он должен купиться. И я оказываюсь права. Меня пропускают вперёд лишь на несколько минут ходьбы, так, чтобы я оказалась не под окнами и не под камерами. Ну как пропускают... я сама специально так захожу. Мы с дядей вчера подробно продумали маршрут, по которому мне следует пойти. Идеальная позиция и для наёмника, и для меня. Ведь ни ему, ни мне не нужны свидетели.

Наш расчёт оказывается верным. Наёмник ведётся. Хорошо всё-таки быть маленькой семилетней девочкой с огромными глазами. Все воспринимают тебя как лёгкую жертву, что можно выгодно использовать. Вот и сейчас этот «средней паршивости», как выразился дядя, убийца наверняка решил, что я просто решила сократить путь до дома.

Передо мной словно из тени соткалась чёрная фигура. В его руках пистолет, направленный на меня. На миг всё же становится не по себе. Всё-таки на меня впервые направляют оружие не в рамках тренировки, а потому что действительно хотят меня убить. Но этот мимолётный страх не помешал мне вовремя начать действовать. Тело среагировало рефлекторно, спасибо натаскавшему меня родственнику.

Когда на тебя направляют пистолет, нужно начать двигаться раньше, чем наёмник спустит курок. Причём двигаться так, чтобы в тебя было максимально сложно попасть. «В такой момент у тебя редко есть больше секунды, если наёмник хоть что-то умеет,» - пронёсся в голове урок дяди. Я успела. Сумка с танцевальным инвентарём мягко стукнулась об асфальт, а я зигзагом побежала на прицеливающегося убийцу, используя одновременно с простейшим способом сбить прицел приём «неожиданности». Едва ли наёмник ожидал, что мелкая девчонка решит его атаковать, вместо того, чтобы замереть в ужасе и ждать смерти.

Как мне и было необходимо, наёмник на несколько мгновений растерялся. Мне повезло, нас разделяло не больше десяти шагов, которые легко быстро пробежать, и вовремя опомниться он не успел. Прежде чем он смог сориентироваться, я уже точным ударом сломала ему вытянутую руку, в которой он держал оружие. Пистолет с глухим стуком упал. К сожалению, совсем плох мой убийца не был. Эх, а могли бы недооценить достаточно, чтобы нанять какое-нибудь отрепье... В прочем, так интереснее.

Меня попытались схватить. Мужчина был значительно крупнее, сильнее и выше меня, так что допустить захвата было нельзя. Не хочу потом выслушивать от дяди выговор с разбором моих ошибок. Справедливый выговор, потому что если бы меня никто не подстраховывал, такая ошибка могла бы стоить жизни. Поэтому я, не особо задумываясь, воспользовалась своими маленькими размерами и юркнула у него под рукой, параллельно с этим доставая из рукава нож.

Не разворачиваясь, чтобы не давать времени на разворот и своему врагу, ударила этим ножом туда, где, предположительно, должна была заканчиваться его левая лопатка. Сдавленный вскрик мужчины оповестил о том, что как минимум в тело я попала. В прочем, это я и так знала. Сложно, знаете ли, не отличить, когда твоё оружие вонзается в плоть, а когда просто рассекает воздух.

Вот теперь можно было обернуться, чтобы проверить, попала ли я туда, куда надо. Слабый тусклый свет единственного фонаря, долетавший до сюда, подсказал, что нет, не попала. Немного, но промахнулась. Вытащив нож из чужой плоти, пырнула уже оседающее тело ещё раз, чтобы наверняка пронзить сердце. Не хотелось «наслаждаться» лишними предсмертными муками противника. Всё же моя задача убить, спасая себе жизнь, а не развлекаться сомнительными способами.

Наёмник затих удивительно быстро, а я вдруг поняла, что ничего не чувствую. Вот вообще ничего. Даже того лёгкого азарта не осталось. Даже удовлетворения от проделанной работы. А ведь должно было на самом деле поплохеть. Всё-таки убить кого-то это не хлеба в магазите купить. Я же словно... робот, выполнивший свою задачу. И мёртвое тело, которое ещё недавно дышало, не вызывает во мне ни оторопи, ни страха, ничего. Как будто я сделала что-то совершенно... обыденное, а не совершила первое в своей жизни убийство. Лишь взгляд почему-то отвести не получается...

Появление дяди я даже не сразу заметила. Смогла перестать смотреть на труп только когда брат отца присел передо мной на корточки и обхватил мои предплечья своими ладонями. Переведя взгляд на него, чуть отстранённо удивилась. То заботливое беспокойство, что было сейчас написано на сухом резком лице, было вовсе не свойственно этому жёсткому суровому человеку.

- Ты как? - тихо поинтересовался он, глядя мне в глаза.

- Я в порядке, - также тихо, но совершенно спокойно ответила я, сама не понимая, почему этот ответ правдивый. Ведь должно быть плохо...

- Не тошнит? Голова не кружится? - уточнил дядя.

- Нет, - покачала головой я.

И снова посмотрела на мёртвое тело, почему-то надеясь, что эти правильные реакции, о которых спрашивал дядя, всё-таки придут. Но нет, они не пришли. Внутри словно что-то щёлкнуло, и у меня даже губы вздрогнули и поджались от неожиданных обиды и горечи, затопивших душу.

Показалось вдруг очень несправедливым то, что я так равнодушно реагирую на то, что только что убила человека. То, что я даже человеком его на самом деле воспринимать не могу, и впервые в собственной голове его назвала так только сейчас. Так ведь не должно быть! Почему всем, кто вынуждено убивал, после первого убийства плохо, а мне нет?! Я что, не человек?! Я что... монстр? Ведь во всех книгах, во всех историях только злодеям убивать легко! А я не хочу быть монстром!

Обида была столь болезненной, что захотелось даже расплакаться. По-детски так, навзрыд. Но я уже знала, что плакать при дяде нельзя. Хотя... когда он такой, наверное, можно, да? Сейчас, когда он беспокоится о моих чувствах? Можно, пожалуй... Но я ведь пообещала себе недавно больше не плакать. Даже по ночам. Стиснув зубы, нахмурилась и сглотнула, стараясь избавиться от противного болезненного кома в горле. Надеясь, что это поможет, перевела взгляд на дядю, но стало только хуже. Стоило посмотреть в эти непривычно тёплые фиолетовые глаза, как первый сдавленный всхлип сорвался с губ. По щеке покатилась слеза.

Дядя тяжело вздохнул, но без осуждения, и вдруг... обнял. Впервые обнял, словно желая поддержать. Это стало последней каплей. Я разрыдалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Тихо, горько, зло.

- Эх ты... ребёнок, - раздалась едва слышная, далёкая от веселья как Северный полюс от Южного, усмешка над моей головой. Укора в ней не было. Лишь понимание и... печаль?

Не знаю, сколько мы так стояли, но постепенно слёзы начали стихать. А вот болезненная злая обида, стиснувшая грудь, исчезать не желала.

- Почему мне не плохо?! Почему мне всё равно на то, что я стала убийцей?! Мне должно быть плохо! - в моём голосе неожиданно прозвучало обвинение. - Это ты меня такой сделал!

- Да, - не стал спорить дядя и в его голосе мне послышалось сожаление. - Да, это я. Но в этом мире... тебе лучше быть такой.

Я знала, что он прав. Но легче от этого не было...»

Усилием воли выпихнув себя в реальный мир, поняла, что погрузилась в воспоминания слишком глубоко. В прочем, на наших сеансах со мной это случалось довольно часто. Зато точно вспомнила то, о чём спрашивал Волков. И то, почему хотела это забыть. Несколько мгновений я молчала, приходя в себя после неожиданно глубокого воспоминания. Словно заново всё это пережила... Кажется, к подобным погружениям я никогда до конца не привыкну.

Волков терпеливо ждал, пока я гипнотизировала взглядом каминное пламя, которое тоже уже почти традиционно пляшущее у него за спиной. Потом призналась:

- Это было... странно. Я даже не знаю, как объяснить это словами так, чтобы вы меня правильно поняли.

Это было редкостью. Обычно, если я собиралась говорить, то прекрасно определялась со словами. А тут никак не получалось.

- Объясни как можешь, - пожал плечами Волков. - Всё равно же разбирать будем. Если сразу не пойму, что ты имеешь в виду, то по ходу дела выясню.

Тут он был прав.

- То убийство... оно было мне почти безразлично, - начала я, подбирая слова ещё старательнее, чем обычно. - Мне было семь лет. Я шла с балета, зная, что на меня охотятся. Что сегодня нападут и попытаются убить. Более того, мы с дядей даже спланировали маршрут, по которому я должна идти, чтобы спровоцировать наёмника на нападение именно в этот день. И я знала, что сегодня мне придётся убить. Или хотя бы попытаться это сделать. Но мне не было страшно. Совсем. И я не понимаю почему... Нет, ясное дело, что собственной смерти я не боялась потому, что знала, что дядя где-то рядом - он тогда меня никуда одну не отпускал, всегда незримо присутствовал где-то неподалёку. Но ведь нормальному человеку было бы хотя бы не по себе от понимания, что сегодня он пусть и вынужденно, но станет убийцей. А мне... Мне было спокойно. Даже некое предвкушение присутствовало.

- Но ведь ты и не была нормальным человеком, - мягко напомнил Волков. - Ты тогда уже год тренировалась с дядей. Год прошёл со дня предательства, покалечившего твою психику. Год затворничества от самой себя. Год непрестанных изматывающих тренировок и постоянной учёбы, которой твой дядя пытался тебя отвлечь. Год ты пряталась под маской и перчатками. А до этого ты и вовсе всю жизнь лишь изображала то, что от тебя хотели видеть, что тоже не могло не сказаться на психике. Естественно твоя реакция была... не типичной для человека. В этом нет ничего удивительного, и уж точно нет твоей вины.

И, наверное, он снова был прав. Дае скорее всего он был прав. Но на душе всё равно было странно. Кивнув, я продолжила:

- А потом, когда убивала... Это было так быстро и легко... Я словно стала роботом, выполняющим чётко поставленную задачу. Лишь на миг стало страшно, когда на меня навели дуло пистолета. Но даже это не помешало мне сделать необходимое. Я убивала впервые, пусть и была этому уже кое-как научена, но действовала так, словно это совершенно привычное действие. И потом, когда он умер... Ко мне подошёл дядя. Я в первый раз тогда видела, чтобы он обо мне беспокоился. Не думаю, что он никогда до того дня этого не делал, но точно никогда не показывал. Он спросила как я... Не тошнит ли, не кружится ли голова... А я ничего не чувствовала. Мне было безразлично то, что я сделала. Даже удовлетворения как такового не было. И мне вдруг стало так обидно. Обидно и горько от того, что я не могу отреагировать как нормальный человек. Что мне не плохо от мысли, что я убила человека, хотя должно было быть. И тогда я подумала, что стала или становлюсь монстром. Ведь из книг помнила, что легко и без сожалений людей убивают только злодеи. Было так обидно, что я даже расплакалась. Прямо перед дядей. Он впервые меня обнял... А я обвинила его в том, что он сделал из меня... это. Сделал существо, которому всё равно, что оно в первый раз в своей жизни убило себе подобного. И дядя согласился. А потом я очень старалась об этом не думать. Не вспоминать, не размышлять, не анализировать, хотя такое всегда давалось мне с трудом. Это было первое воспоминание, которое я намеренно забывала. И я даже в этом преуспела. Когда вы задали свой вопрос, я вспомнила, что первое убийство не вызвало у меня особых эмоций, и всё. Чтобы вспомнить что-то большее, пришлось покопаться в памяти.

- Хорошо, - кивнул Волков. - Я рад, что тебе удалось это вспомнить. Что твоя психика не поставила на этом тотальный блок. Что ты чувствуешь теперь?

Такому вопросу я не удивилась. Да, наш мозгоправ и сам прекрасно видел, что я чувствую, на моей ауре. Тут главное, чтобы свои чувства смогла правильно опознать я сама. А это удавалось далеко не всегда. Сначала мне казалось это странным, ведь сколько себя помнила, я всегда прекрасно отдавала себе отчёт в том, что я чувствую и ощущаю, но потом, проанализировав это для самой себя, пришла к выводу, что такое вполне ожидаемо и нормально. Большинство чувств, которые я не могла распознать в себе сразу, были либо мне вовсе незнакомы, либо всю жизнь усердно отметались и подавлялись ещё в зачатке. Я с ними просто не сталкивалась. Вот и сейчас сразу ответить не получилось даже самой себе.

- Мне... странно, - наконец хоть как-то сориентировалась я. - И точно неприятно. Та горечь, она пусть и не настолько сильна, как в тот момент, но всё ещё осталась. По крайней мере, она пробудилась сейчас, когда я заставила себя вспомнить тот день. Я... как будто до сих пор хочу, чтобы тогда, убив того не особо умелого наёмника, мне было плохо от осознания убийства. Хочу, чтобы я отреагировала как большинство людей. Словно без этого я... увечная. Ещё более увечная, чем могла быть.

- Почему ты этого хочешь? - подтолкнул меня к какому-то выводу Волков.

- Не знаю, - покачав головой, честно призналась я, и всё же посмотрела на него. - Я и сама не понимаю. Как будто бы это наоборот хорошо, что мне то убийство далось легко. Наоборот, радоваться надо, ведь я оказалась пригодна для той жизни, которая мне предстояла.

- Вина, - тихо уронил Волков, подсказывая. - Тебя гложит вина. До сих пор. Не за то, что ты убила, ведь это было необходимо и этого знания тебе достаточно. За то, что ты убила, но твоя реакция на это была неправильной в общепринятом понимании. И твоя обида шла от чувства вины, которое ты тогда не осознавала.

В душе поднялся протест. «Что за глупость?» - было первой моей мыслью в ответ на это. - «За что мне себя винить? За то что я - это я, а не кто-то ещё, реагирующий правильно?». Но подобные первые реакции я привыкла подавлять, чтобы подойти к словам Волкова более рационально. Прислушавшись к себе, я поняла, что он прав. То чувство, что свербело где-то около сердце, действительно было очень похоже на вину.

- Но почему я себя виню? - спросила, не позволяя себе выдать внешне привычную уже растерянность, которую всегда испытывала при подобных открытиях о самой себе. - Это же не логично.

- Чувства редко поддаются логике, Ратори, - понимающе усмехнулся Волков. - Даже у тебя, как бы ты ни старалась это изменить. Но я могу объяснить тебе, почему ты скорее всего испытываешь эту вину. Видишь ли... с предательства твоих родителей на тот момент прошёл всего год. Да, в вопросе этого чувства это всего год. Ещё свежо было в памяти знание, как казаться всем правильной. Даже нет, не так - ты и весь тот год усиленно казалась правильной. Только вот «правильность» стала иной. Четыре года осознанного возраста до этого твоё поведение в целом соответствовало всем моральным нормам, о которых ты наверняка читала в книгах, которые видела в мультфильмах, о которых тебе лицемерно рассказывали твои родители. Ты была доброй, милой, красивой, чрезвычайно умной, невероятно талантливой, безупречно воспитанной... В общем, идеальной как ни посмотри. А после предательства родителей тебе резко потребовалось стать иной, чтобы выжить. Ты должна была как можно скорее стать равнодушной, жёсткой, хладнокровной, иначе тебя бы рано или поздно уничтожили. Это было «правильным» в изменившихся реалиях твоей жизни. И разумом ты это постепенно начала понимать при помощи профессора Воронова. Вот только в сознании всё ещё прочно сидело знание, что быть такой нельзя ни в коем случае. Старая модель поведения ещё не выветрилась но уже была непригодна для жизни. Больше того, для общества ты всё ещё должна была казаться именно такой, какой изображала себя прежде. И это замедляло процесс изменения. Понимаешь о чём я?

- Понимаю, - кивнула я. - Но не могу понять, как всё это может быть связано с виной.

- Самым прямым образом, - подал плечами Волков. - Ты всю свою сознательную жизнь знал, что нужно быть «идеальной». Это было гарантом твоей комфортной жизни, твоим условием, при котором ты контролировала отца и мать. Сначала неосознанно, потом сознательно - всё-таки гении взрослеют раньше. Ты притворялась таковой так долго, что чуть на самом деле такой не стала. И тут тебе резко нужно изменить все свои убеждения. Это невозможно сделать за год, учитывая, что ты, как ни поверни, всё ещё была всего лишь ребёнком. Но ты никогда не была ни доброй, ни милой, ни хорошей по своей сути. Ты даже человеком никогда не была и никогда, ни в одной из жизней не будешь. Твоя душа помнит столько перерождений, что ты просто не могла родиться с обычной человеческой моралью на подкорке сознания.

- Ну спасибо, - не удержалась от мрачного сарказма я. - То есть вы хотите сказать, что по человеческим меркам мне всегда быть редкостной дрянью?

- Нет конечно, - с лёгкой иронией улыбнулся Волков. - Я не говорю, что ты родилась плохой. Ты родилась очень и очень далёкой от этих понятий в каком бы то ни было их виде. Ещё дальше, чем обычно рождаются люди. Но есть определённые постулаты, нерушимые для хотя бы относительно психически здоровых людей. Мы называем это «человечностью». И ты никогда не могла быть достаточно «человечной», чтобы тебе стало плохо от убийства того, кто хотел убить тебя саму, понимаешь? Но ты знала, что должно стать плохо. Ты знала, во что тебе надо превратиться, чтобы выжить. Тебе нужно было стать чуть больше, чем собой. Выкрутить на максимум всю свою жёсткость, всё хладнокровие, которые на самом деле у тебя врождённые. В глубине, на уровне подсознания, ты всегда знала, что ты даже близко не человек. Но в сознании за эту жизнь крепко закрепилось убеждение, что быть тем, чем ты становилась, значит быть не просто «неправильной», это значит быть монстром, не больше не меньше. Такое бывает, когда Ветвь растёт среди адхама и даже приблизительно не знает, кто она на самом деле. И со временем ты действительно стала чудовищем, утрировав в себе всё, что было в тебе с самого рождения и ещё до него, но сейчас не об этом. Ты, привыкшая к другим паттернам поведения, не хотела превращаться в то, во что превращалась. Твоё сознание сопротивлялось этому, хоть разумом ты и понимала, что так надо. И когда твоя реакция на убийство оказалась максимально далёкой от той, что должна быть у здорового человека, коим ты себя считала тогда, ты неосознанно стала винить себя, зная, что при огласке это стало бы предметом всевозможного порицания общества, под которое ты привыкла подстраиваться. Эта вина вполне закономерно для твоих травм на тот момент скрылась за обидой и злостью, но так и осталась в твоей душе. Но это всё лишь мои предположения. Только ты можешь сказать, насколько они близки к правде.

Я задумалась. Вина действительно была, пусть я и считала такое явление нелепым. И у неё должна быть причина. То, что говорил Волков, звучало вполне логично и закономерно. И очень похоже на то, что могло бы происходить со мной. Ведь я действительно не человек, который всю жизнь старался быть хоть и большую часть времени плохим, но человеком. Быстро снова прокрутив в своей памяти воспоминание, соотнеся это со своей жизнью до этого и со словами профессора, пришла к выводу, что он прав. Снова прав. Я уже давно перестала удивляться, каким образом ему удаётся так хорошо и чётко меня понимать, так что признание этого факта далось без труда.

На душе стало легче, как становилось всегда, когда я наконец сама или после объяснений Волкова получала понимание незнакомых или непонятных мне чувств. Эта вина всё ещё казалась нелепой, смешной и нелогичной, но теперь она не была для меня загадкой, и я чётко видела истоки её происхождения. Картинка мира снова стала верной и ясной.

- Вы правы, - кивнула я вслух и криво усмехнулась. - Забавно, но я даже не удивлена. Когда-нибудь я всё-таки пойму, как вам удаётся понять меня лучше, чем это получается у меня самой.

На самом деле я и так понимала, и Волков это знал. И потому лишь коротко рассмеялся шутке.

- Теперь давай подумаем... - профессор не успел договорить.

Окно неожиданно распахнулось от порыва ветра. Вместе с холодом повеяло лёгким флёром чужой силы. Видимо, кто-то баловался со стихиями, вероятно бахвалясь перед родными, и не совладал с направлением порыва. Прервавшись, Волков поднялся и подошёл к окну, чтобы закрыть. С улицы доносились чужие крики и смех. Я вдруг ощутила, как настроение, только что бывшее хорошим от того, что я наконец смогла ещё чуть-чуть разобраться в себе, резко катится вниз. Даже не сразу поняла, почему.

Закрыв окно и задвинув щеколду, профессор вернулся на своё место и чуть приподнял брови в удивлении, видимо заметив, как я помрачнела. Не по лицу или позе, конечно же нет, но на ауре точно было всё написано.

- Что-то случилось? - поинтересовался он.

- Завидую, - ответ даже для меня был неожиданным.

Я наконец смогла определиться с тем чувством, что навевало на меня ту тоску, что я чувствовала, наблюдая сегодня за чужими семьями. Зависть. Глухая и совершенно не свойственная мне зависть. Не дожидаясь дальнейших расспросов Волкова, продолжила сама:

- Этим людям завидую. Они все такие... счастливые. Их любят и они видят это. Их обнимают, встречам с ними искренне рады. У них совершенно нормальные семьи. Конечно же, наверняка со своими заморочками и нюансами, но в них есть главное для семьи - любовь. И... безопасность, в которой я теперь живу, видимо, на меня плохо действует, потому что я начинаю хотеть, чтобы у меня было также. Но у меня этого нет и едва ли когда-то будет, и я... завидую тем, кому всё это разрешено просто по праву рождения.

Взгляд Волкова тут же смягчился, и стал таким понимающим и сочувствующим, что аж тошно. Захотелось скривиться, но я всё ещё безупречно владела собой, как и обычно. Потому лишь вновь перевела взгляд на огонь, ведь смотреть на Волкова было всё же слишком тяжело.

- Это совершенно нормальные желания, - сказал он то, что я и так знала.

- Я знаю, - кивнула я. - Но недопустимые для меня. Быть моим близким человеком всё ещё смертельно опасно. А показывать, что близок ко мне, так и вовсе оттянутое самоубийство с большим шансом на успех. Я понимаю, что у меня есть те, кто любит меня. Дядя, Барашек, возможно даже, что тётя, дед и остальные сёстры, но... это всё равно другое. И я никогда не смогу позволить себе вот так открыто демонстрировать тому же дяде, что тоже его люблю. Нам никогда не стать... нормальной семьёй. И я никогда не смогу позволить себе завести такую семью, если не хочу никому навредить сверх того, чем врежу уже сейчас. Так что как бы нормальны ни были такие желания, они для меня недопустимы.

- Об этом я тоже хотел поговорить с тобой, - вздохнул Волков. - Правда, я ожидал, что подобные чувства начнут пробуждаться в тебе позже, и сегодня собирался вести разговор о другом, но раз уж так... Почему ты запрещаешь себе быть живой?

- Живой? - я позволила себе непонимающий взгляд на него.

- Живой, - кивнул Волков. - Желание иметь близких людей, любить, быть любимой, проявлять эмоции, не втискивать себя в рамки определённого образа - это всё совершенно нормальные для любого живого существа желания. Зачем ты себе их запрещаешь?

- Затем, что они недопустимы для меня! - воскликнула я, и тут же взяла себя в руки, возвращая голосу ровный спокойный тон. - Профессор, подумайте сами. У меня с одной стороны колдуны крови, желающие, чтобы я рехнулась, а с другой стороны боги, цель которых прогнуть меня под себя. Любой, кто станет мне близок, автоматически становится мишенью. Хватит уже того, что Ядде с Птицей опрометчиво эту близость демонстрируют, хотя я пыталась им объяснить, что лучше бы ко мне вообще лишний раз не подходить. Увы, в их поступках я не вольна. Остаётся лишь делать вид, что ничего к ним не испытываю, чтобы хоть чуть-чуть общество обмануть. У меня на плечах целый мир, и как бы я к этому ни относилась, какой бы эгоисткой я ни была, я прекрасно понимаю, что есть вещи, на которые я не имею права. И риск в виде лишних сближений - одна из таких вещей. Что же касается образа... Это уже не образ, профессор Волков, и вы это тоже знаете. То, чем я себя выставляла, давно уже так срослось с моей личностью - частично потому что изначально в определённой мере соответствовало тому, какая я настоящая - что это уже я и есть. Контроль же над эмоциями всё ещё необходим мне хотя бы потому, что это один из способов ни при каких условиях не позволить богам найти лишние рычаги давления на меня. Вот и всё.

- Что ж... я тебя услышал, - Волков прикрыл глаза и устало помассировал виски, после чего прислушался к чему-то. Я ощутила лёгкий импульс ментального воздействия, направленного не на меня. - Прости, меня сейчас вызывают, и нам придётся закончить наш сеанс, но кое-что я ещё скажу. Ты так часто говоришь, что не хочешь, чтобы кто-то имел власть над тобой, над твоей жизнью, ты борешься за это с богами. И при этом ты позволяешь колдунам крови запрещать тебе иметь близких, а богам - запирать тебя в клетку. В клетку, которой ты сама для себя становишься. Да, это не то, чего они хотят, но всё же... И вот ещё что. У старших Вороновых до тебя были близкие и любимые люди. Были друзья, были любимые жёны и мужья, дети... И далеко не до всех из них добирались колдуны крови. Да, это был риск. Но если бы они закрывались от всего мира, то сходили бы с ума даже без каких-либо усилий с другой стороны. Пока ты ограничиваешь себя десятками запретов - ты не имеешь власти над своей жизнью, право на которую так рьяно отстаиваешь. И шансы, что колдуны крови добьются своего, даже не напрягаясь для этого, в разы выше. Подумай об этом пожалуйста. И ещё о том, что на самом деле ты имеешь те же права, что и любое другое разумное существо. Даже больше прав, учитывая, насколько больше у тебя обязанностей. Можешь посидеть какое-то время здесь, если тебе надо побыть одной.

Сказав это, он вышел, оставив меня в абсолютной прострации. Словно мешком пыльным по голове ударили, честное слово...

***

Оставаться в кабинете Волкова я не стала. Вместо этого я пошла прогуляться по крышам под пологом отвода глаз. Это в последнее время стало частым моим занятием. Очень помогало, когда нужно было подумать. Хорошо, свежо, вряд ли кто-то потревожит... А высота всегда действовала на меня умиротворяюще. Вот и сейчас я шла и думала, думала, думала... О словах Волкова, о богах, о колдунах крови, о себе и о жизни в целом. В общем, подумать определённо было о чём.

Вопреки обыкновению мысли не были чёткими, хорошо сформулированными, обоснованными и логичными. Они словно расслоились, стали лёгкими, текучими, неуловимыми и обрывочными, без конца и начала, иногда даже без чётко очерченного смысла. И от этого было непривычно легко, словно на время кто-то снял с плеч привычный, но очень тяжёлый груз. И где-то там, на периферии сознания, я понимала, что рано или поздно придётся вернуться в привычное состояние, обдумать всё более тщательно, проанализировать, прийти к каким-то выводам. Потом вернуться к привычным и необходимым делам. Но сейчас я позволяла себе об этом не думать вовсе. Просто потому что не хотелось.

И, наверное, гуляла бы я так долго, если бы вдруг не наткнулась на Всеславу, сычом сидящую на краю крыши, поджав колени к груди, и смотрящую вниз, на двор Колдоворота, где всё ещё было очень много радостных людей. Ссутулившуюся, что совершенно не соответствовало её обычной солдатской выправке. Она тоже была под отводом глаз, но полог был выставлен лишь с одной стороны, так, чтобы её не увидели люди внизу. Видимо, она, как и я, не ожидала, что окажется на крыше не одна. И в другое время я бы просто прошла мимо, но сейчас вдруг стало интересно. Больно уж эта картина чем-то неуловимым напоминала то, как я совсем недавно стояла на пороге дворца, также укрывшись ото всех. Ото всех, кроме Макоши, как оказалось.

Остановившись, я окликнула её, перекрикивая ветер, который почти не стихал здесь, на такой высоте:

- А ты-то здесь откуда.

Староста дёрнулась от неожиданности и резко обернулась. Я выставила щит от рефлекторно брошенного в меня боевого заклятия. Я уже говорила, что мы все здесь нервные? Ну вот оно, подтверждение.

- Тот же вопрос к тебе, - фыркнула староста, узнав меня.

- Я думаю, - хмыкнула я. Мне было не сложно ответить. - Иногда этим всё-таки надо заниматься.

По лицу девушки мелькнула тень, подсказавшая, что сейчас мне грубо скажут что-нибудь вроде «ну вот и иди думай дальше», и будут правы. Я ведь явно лезу не в своё дело. Но вдруг Всеслава передумала. Выражение лица с резкого сменилось на уставшее, и она сказала, отворачиваясь обратно:

- А я вот... за чужим счастьем наблюдаю.

Не знамо чем ведомая, я спустилась по скату крыши, проскользив ногами по черепице, и села рядом. В ту же позу. Почему-то мне показалось, что чья-нибудь компания ей сейчас не помешает. Особенно компания собрата по несчастью. И что выговориться ей не повредит. Староста у нас, конечно, всегда выглядит прямо таки непробиваемой железной леди, но кому как не мне знать, что за подобными масками может скрываться? Никогда не рвалась для кого-то быть моральной поддержкой, но сейчас почему-то самой захотелось ей эту компанию составить.

- Они не захотели прилететь? - поинтересовалась спустя несколько секунд молчаливого совместного наблюдения за чужой жизнью.

Не в моих привычках было лезть в чужую жизнь и душу, это у нас по части адептов Хрустального Двора и профессора Волкова в частности. Однако сейчас что-то подтолкнуло спросить. Мне не сложно выслушать, а ей нужно сказать - я это интуитивно чувствовала. Так почему бы и нет?

- Я сирота. Здесь таких не мало, - пожала плечами Всеслава. Сказано это было так просто и спокойно, что сразу стало понятно - боль старая, привычная, та, с которой давно свыклись. Знакомая мне боль. - Брат был, да и тот погиб. Уже здесь, от рук мертвецов, что иронично. А твои где?

- А мои... - я вдруг поняла, что мне не составит никакого труда это произнести. Да, Всеслава была совершенно чужим мне человеком, но мои родители почему-то больше не казались мне чем-то очень личным. По крайней мере если говорить о ситуации в общих чертах. В конце концов это такой же сухой факт, как и то, что Всеслава сирота. – А с моими примерно также. Отец мёртв, а мать… Мать тоже мертва. Но только для меня.

Я ожидала осуждения. Ей, сироте, на всей земле не имеющей никого достаточно близкого, чтобы сейчас встречать его там, во дворе, едва ли могло бы быть понятно, как можно добровольно отказаться от ещё живого человека, у которого с тобой одна кровь. Но Всеслава лишь посмотрела на меня долгим внимательным взглядом, после чего вновь отвернулась и кивнула:

- Я понимаю, о чём ты. Но… у тебя ведь есть ещё семья. Почему ты не с ними?

- У нас… немного не те отношения, - позволила себе поморщиться я. – Мы любим друг друга, но мы не те люди, которые могли бы мило проводить вечера родительской неделе в узком тёплом кругу. Моя семья тот ещё серпентарий, а близок мне и вовсе только один из них.

- И всё же они живы, - возразила Всеслава. – Значит, сегодня ты должна быть рядом. Это традиция.

- Я вечно кому-то что-то должна, - фыркнула я. – Но не им и не это. Не стоит отдавать долги тем, кому это не нужно. Смысл родительской недели в том, чтобы адепты могли увидеться с близкими людьми. Мой же единственный близкий человек здесь всегда. Так что смысл? Твоя семья… они были тебе близки?

- Ближе, чем тебе по силам представить, - грустно усмехнулась наша непробиваемая староста.

«Да что ты знаешь о том, что я могу себе представить?» - захотелось мне огрызнуться, но я сдержалась. Со стороны я ведь действительно не выгляжу как кто-то, кто в своё время настолько обожал своих родителей, что был готов на всё, лишь бы им угодить. Скорее может показаться, что мне вообще незнакомо такое чувство как любовь. Такого впечатления о себе я, в конце концов, и добиваюсь. Так что замечание Всеславы было вполне логичным.

— Значит, ты сможешь быть с ними в Нави, - сказала я то, для чего задавала этот вопрос. – Знаю, считается, что это сложно, ведь Навь необъятна, но Елена и её родители помогают душам, которые были близки при жизни, найти друг друга, если те умирают в разное время. Нужно только самому обратиться к ним после смерти.

- Правда? – удивлённо посмотрела на меня Всеслава, и в её взгляде зажглась надежда.

- Правда, - кивнула я. – Елена сама мне об этом рассказывала как-то, - и тут же сочла нужным предупредить. – Но все трое не жалуют самоубийц, сразу говорю.

- Да у меня и в мыслях не было, - тут же заверила Всеслава, кажется, искренне.

- Ну-ну, - скептически хмыкнула я. – Надеюсь. А то как-то мне не нравится твой блеск в глазах, - и, встав, вздохнула, бросив последний взгляд на счастливый народ внизу. – Не завидуй им. У тебя есть то, чего нет у многих из них.

- Это что же? – таким же скепсисом ответила мне Всеслава.

- Самое ценное, что может быть, - криво усмехнулась я. – Ты сама. В полном и безраздельном пользовании. А это далеко не каждому дано и позволено.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла. Сегодня прямо какой-то день непрошенных нравоучений. Волков, Макошь, теперь вот я сама… Но если слова Макоши и Волкова лишь внесли в мою душу раздрай, то мои слова Всеславе, как я надеялась помогут ей примириться с жизнью. Хотя бы немного. Да, это не моё дело, конечно. И в целом мне было плевать на эту совершенно чужую девушку. Но я её понимала. Мы обе сироты, нам обеим знакома одна и та же боль. И если есть шанс, что я помогу с этой болью кому-то, сама от этого ничего не потеряв, то почему бы нет?

Я собиралась пойти в библиотеку. Это было привычкой. Не знаешь, что делать: иди в библиотеку. Знаешь, что делать: сначала иди в библиотеку, дело всё равно скорее всего касается знаний. Тебе нечего делать: иди в библиотеку, там всегда найдётся занятие. В любой хоть сколько-нибудь непонятной ситуации иди в библиотеку. Вот и сейчас я решила поступить по этому принципу.

Мысли уже вернулись в нормальное своё состояние, и подавить сожаление по этому поводу оказалось не так уж просто. Н-да, я всю жизнь гордилась своим умом, чтобы теперь выяснить, что настоящим счастьем всё это время было периодически не думать ни о чём связном.

Чтобы от этого был хоть какой-то толк, я выцепила из своих мысленных потоков тот, что касался слов Волкова, и сосредоточилась на нём. Думать о разговоре на сеансе не хотелось, этому сопротивлялось всё моё существо, но я понимала, что надо. За последнее время я вообще привыкла уделять хоть немного времени на рефлексию. Это было непривычно, порою страшно от того, что в ходе неё вскрывалось, но мне казалось, что так я смогу ускорить процесс исцеления своей психики до достаточного уровня, чтобы снять артефакты. А большего мне было и не надо.

И вот сейчас я снова насильно погрузила себя в это состояние. Я не принадлежу себе... Пожалуй, в этом Волков не ошибся. Сволочь он проницательная, и всё же опять прав. Принадлежащие себе люди живут так, как хотят, и от того счастливы. Но я не принадлежу и богам. И не принадлежу колдунам крови. Я не принадлежала обществу, в котором жила бо́льшую часть жизни. Это всё совершенно точно верно. Но кому же тогда? Человек - или же существо, как корректнее говорить обо мне - либо принадлежит сам себе, либо власть над его жизнью забирает кто-то.

Кто-то или... что-то? Может ли быть, что свою власть над своей жизнью я отдала не кому-то, а чему-то? Вполне. Но чему? Каким-то чувствам, как не редко случается с разумными существами? Определённо нет, тут скорее уж наоборот. «Войне,» - скользнула по краю сознания мысль, и я вцепилась в неё как клещ, переворачивая, изгибая, ставя под разными углами, осмысляя, чтобы придти к выводу: пожалуй да. Чем я руководствуюсь в каждом влияющем на мою жизнь решении? Что заставляет меня запрещать себе друзей, чувства, желания? Чем вообще была моя жизнь все годы с момента рождения? Войной. Бесконечной войной за... а за что?

За собственное существование? Но ведь это слишком мало для того, чтобы продержаться так долго. На одной лишь ни чем не подкреплённой жажде жить одиннадцать лет не продержаться. Так за что я боролась? Осознание было столь неожиданным и казалось столь бредовым и очевидным одновременно, что я остановилась посреди коридора, в ошеломлении уставившись в никуда.

Я не боролась... ни за что? Борьба и была самим смыслом? За шесть лет борьбы за любовь родителей я настолько привыкла отвоёвывать что-то, что лишившись первой цели даже не стала искать причины чтобы продолжать? Просто неосознанная, не оформленная долгое время в слова установка «я должна бороться» столь крепко укоренилась в моём сознании, что не имея больше смысла бороться я сделала смыслом саму войну со своей жизнью?

На пару мгновений мне захотелось расхохотаться, и лишь страх услышать срывающийся с собственных уст смех безумца остановил меня. Я ведь с шести лет жила со знанием, что прервать мою войну с обществом скорее всего сможет только моя смерть. Что вот эта жизнь - та, которую я вела до Колдоворота - это единственное возможное для меня будущее. И всё равно, сколько себя помню, меня вело вечное чувство противоречия, нежелания отдавать победу кому-то другому, нежелание умирать или подчиняться. Меня в моей войне вела не какая-то цель, ведь я знала, что окончательной победы мне не видать и такая жизнь не стоит того, чтобы так отчаянно её отвоёвывать, а само желание воевать. Справившись с ошеломлением и желанием рассмеяться, я тряхнула головой и пошла дальше.

Значит, я принадлежу войне. И это очень плохо, потому что имело смысл прежде, когда я жила среди адхама. Там у войны не было конца иного нежели смерть. А несколько недель назад, в кабинете Велеса, в лицо богам я выплёвывала совершенно иные слова. В Колдовороте горизонт победы стал мне виден, и пусть я не задумывалась об этом, привыкнув думать о способах борьбы, а не о самих результатах, но я знала, что теперь эта война однажды может закончиться.

И сейчас, придя наконец к этим мыслям - спасибо Волкову, какой бы прямолинейной скотиной он не был - я вдруг поняла, что сейчас как никогда прежде близка к краю пропасти. Потому что я совершенно не представляю, что буду делать, когда эта война наконец закончится. Когда придумаю, как наилучшим образом защитить своих малочисленных близких, когда заставлю богов считаться со мной... Что я буду делать тогда?

Прикрыв глаза, я восстановила в памяти всё, что говорила богам тогда, в день того неудачного для Геры знакомства. Дословно. И поняла, что снова ошиблась. Ровно также, как я не заметила, что у меня больше нет цели для борьбы, я умудрилась за всеми делами не заметить, как она вновь появилась. Власть над собственной жизнью. Та, которой у меня никогда не было. Я сказала богам, что хочу увидеть мир. Слова, сказанные больше в знак протеста, чем как оглашение реального намерения, вдруг показались отличным решением. Ведь если я присоединюсь к какому-нибудь кочевому табору цыган-колдунов - да хоть к тому же, из которого Ядде, меня там, я уверена, за милую душу примут - то беса с два колдуны крови до меня дотянутся. Просто потому, что пусть сначала попробуют найти. Кочевой табор это дело такое - сегодня здесь, а через неделю на другом конце страны с сибирскими медведями водку пьёт.

И вот там для меня больше не будет запретов, о которых говорил Волков. Я смогу жить и радоваться каждому дню этой жизни, не привязанная ни к одному месту, я смогу любить, смогу даже... завести семью? И это будет безопасно для тех, с кем я это сделаю. Просто потому что колдуны крови едва ли смогут за мной угнаться. Да, конечно, это всё ещё не будет безопасной жизнью, но у колдунов в России такой и не бывает в целом. Это будет максимально безопасной и вольной жизнью, которую может позволить себе Ключ и Ветвь.

Осознав это, я вдруг непроизвольно вдохнула воздух, сворачивая за очередной угол, и ощутила, словно с этим вдохом рвётся что-то, давно меня душившее. Казалось, что я никогда ещё не дышала так глубоко и свободно. Словно спали какие-то оковы. Не все, конечно же, ограничений по-прежнему десятки. И всё же...

Да, я всё ещё не принадлежу себе. Я всё ещё принадлежу войне. Потому что я не настолько наивна, чтобы думать, что боги вот так легко отступятся.

Нет, ближайшие двенадцать лет они едва ли перейдут к каким-то активным действиям, максимум попытаются ещё несколько раз почву прощупать и попробовать что-нибудь не сложное. Потому что сейчас к активным действиям не могу перейти и я. Основная стычка меня ждёт, когда придётся отстаивать своё право на распоряжение своим временем и своей судьбой. Когда они поймут, что я всё ещё не отступилась.

И за эти годы мне предстоит стать той силой, которую им придётся брать в расчёт, параллельно не попавшись в ловушки, которые наверняка будут. Но теперь у этой войны есть конец, который я вижу, и этот конец - свобода. Я говорила Велесу, что это единственное, что у меня осталось, однако реальной свободы у меня никогда не было, и теперь я это понимаю. Но я могу её получить, если окажусь достаточно сильной. И это чувство... окрыляет.

- Вот ты где! – воскликнул дядя, нежданно-негаданно вынырнувший из-за поворота, вырывая меня из мыслей своим поведением. – А я тебя по всему дворцу ищу!

- Зачем? – тут же напряглась я. – Что-то случилось.

Не нравятся мне такие зачины разговора. Они обычно ни к чему хорошему не приводят.

- Случилось, - кивнул дядя. – Родительская неделя случилась. Так что ты идёшь со мной.

- Эм-м-м, - я даже замешкалась на мгновение. – Ну вообще-то я в библиотеку шла...

- Случилось что-то серьёзное, для чего тебе нужны книги? – поинтересовался дядя.

- Ну допустим нет, - вздохнула я, предчувствуя спор.

- Значит, ты не идёшь в библиотеку, - тоном, не терпящим возражений, отрубил дядя.

Ну нет, мне не семь лет, чтобы мной можно было без веской причины командовать. Я уже открыла было рот, чтобы напомнить ему об этих реалиях, но мне помешало появление из-за угла персоны, которую я совершенно точно видела впервые. И которая совершенно точно была со мной одной крови.

Высокая статная женщина, которой навскидку дашь в крайнем случае пятьдесят лет в строгом облегающем брючном костюме цвета тёмного сапфира, выразительно, но без какой-либо наигранности или пошлости подчёркивающем роскошные формы. Острые скулы, чёткая линия подбородка, строго очерченные природой губы, безупречно прямые, чёрные как сама ночь волосы, сплетённые в хитроумный высокий хвост и тёмно-фиолетовые глаза, холодно смотрящие на мир. Всё то, чем всегда обладали урождённые Вороновы, и всё то, чего никогда не было и не будет у меня самой.

«Бабушка,» - без труда сложила два и два я. О своей дражайшей бабуле я слышала достаточно. В основном от деда и в уважительно-оскорбительной форме стиля «стерва, но какая стерва!». Они поженились будучи молодыми троюродными братом и сестрой, что с учётом особенностей организма колдунов не считается инцестом и не приводит к пагубным последствиям для потомков, и прожили вместе до самой смерти моего дражайшего же деда. Бабушка была исследовательницей, скиталась по миру, изучая то одно, то другое, и редко задерживалась на одном месте подолгу. Имела на своём счету уйму научных трудов и доведённых до нервного тика и тремора рук коллег. И до сегодняшнего дня я о ней вспоминала крайне редко.

- Ну и чего ты остановился? - холодно поинтересовалась она у дяди, и тут её взгляд упал на неё, тут же окрасившись лёгким пренебрежением. - С каких пор в славянскую, - особо подчеркнув это слово интонацией, родственница хмыкнула, - академию колдовства набирают грязную кровь?

Да-да, цыган всё ещё мало где любят. У нашего народа отвратительная репутация, что поделать. Но надо же, как дед и бабушка схожи, однако... Я прямо свой первый день в Колдовороте вспомнила невольно. На самом деле цыган в Колдоворот принимали всегда. Другое дело, что по территории России кочевало всего три одарённых колдовством табора, один из которых родной для Ядде и моей матери, а самородки среди цыган-адхама, как и среди других народов, редкое явление. И большинство в этих таборах владело даром не к «классическому колдовству», а к так называемому «цыганскому». Классических колдунов там рождалось не так уж и много. Так что нас здесь появлялось мало. А в нашей семье редко кто отличается тактом, когда ему это не несёт выгоды, как я успела заметить. Так что ничего удивительного в замечании «бабули» не было.

Вопрос явно адресовывался не мне, да и вообще был больше риторическим, но я всё же усмехнулась с насмешливой иронией, опередив собиравшегося что-то объяснить ей дядю:

- Какое милое знакомство с бабушкой, просто очаровательно.

- О чём она, Влад? - намеренно обратилась бабушка именно к дяде.

- Я о том, что вы с дедом очень похожи. Прекрасно понимаю, почему стали мужем и женой. И всё же если для тебя, бабуль, собственная же кровь грязная, то тебе стоит поработать с самооценкой.

Пренебрежение в фиолетовом взгляде сменилось слегка надменным интересом.

- Кто ты такая, чтобы так со мной разговаривать, да ещё и так меня называть? - поинтересовалась она уже без презрения.

- Ратори Воронова собственной персоной, - хмыкнула я. - Я так понимаю, это для знакомства с тобой меня искал дядя?

- Внучка? - удивлённо приподняв брови, уточнила Татьяна Аркадьевна.

- К своему прискорбию, - подтвердила я.

Женщина преодолела пару шагов, что нас разделяли и, оказавшись совсем близко, приподняла моё лицо за подбородок - никогда себя низкой не считала, но она была всё же выше - и принялась пристально рассматривать. Терпеть подобное я не собиралась, да и, что-то мне подсказывало, что от меня этого и не ожидалось. «Что ж у нас за семейная привычка проверять друг друга, а?» - мысленно закатила глаза я, перехватывая запястье дорогой бабули и резко опуская его вниз, после чего максимально любезно оскалилась. Та одобрительно оскалилась в ответ и удовлетворённо произнесла:

- Ну вот теперь верю. Характер Вороновых никакая цыганская кровь не перебьёт.

Я демонстративно не стала комментировать подобное заявление, вместо чего поинтересовалась у дяди:

- Так зачем же, позволь узнать, ты меня с такой интересной компанией искал?

- Сегодня родительская неделя, - напомнил он. - И её ты проведёшь с семьёй. Хотя бы вечера. И только попробуй спорить. Тётя уже ждёт нас в своей комнате - там обоснуемся, у неё уютнее.

- Зачем вам это? - приподняла брови я, искренне удивлённая. - Я вас и так каждый день вижу.

- Ты нас каждый день видишь на уроках, - возразил дядя. - А чтобы провести с тобой время как с племянницей тебя никак не поймать. Так что давай. Руки в ноги и идёшь с нами. Да и вон, - он кивнул на бабушку и чуть заметно поморщился, - мать приехала, хочет с тобой познакомиться. Даже дед твой согласился иногда покидать свою библиотеку, чтобы с нами посидеть.

И вот мне бы воспротивиться такому нарушению моих планов, да ещё и в ультимативной форме, но я вдруг поняла, что не хочу. Да и что мне делать в библиотеке, если там нет деда? Мои исследования обычно в его сварливой компании проходят.

- Ну раз даже дед, - с нескрываемой иронией усмехнулась я, - тогда пойдёмте, так уж и быть.

Глава 14. Бал.

Что по вашему мнению должна испытывать среднестатистическая девушка перед балом? Рискну предположить: трепет, волнение, предвкушение или что-то из прочего ряда этих восторженно-розовых эмоций. Я же испытывала некую смесь нежелания туда идти и удовлетворения.

Нежелание исходило из того, что я в целом не фанат таких мероприятий. Слишком уж вся эта мишура напоминала мне те многочисленные светские мероприятия, на которые мне приходилось ходить сначала по воле родителей, потом потому что самой надо. И вовсе не обязательно, что в этот раз меня не будут пытаться отравить или проклясть.

Думаете я здесь, проводя бо́льшую часть времени в библиотеке, не успела обзавестись врагами? Трижды «ха-ха»! Да из-за одного только внимания Баюна ко мне меня считают личным по характеристике и национальным по масштабности врагом несколько десятков гормонально нестабильных девиц. А ненавидящая тебя женщина - это страшно. Ненавидящая тебя колдунья - страшно вдвойне. Ненавидящая же тебя влюблённая колдунья - это уже, как вы понимаете, уровень опасности, не поддающийся описанию простым умножением.

Но это всё не входило в список причин, по которым я предпочла бы остаться в комнате. Так, мелочи жизни. Просто как-то... Не знаю, в общем. Не хотелось и всё. С другой стороны я понимала, что мне не помешает хоть немного расслабиться. Кому-то может показаться, что атмосфера, где тебя могут попытаться проклясть, отравить и далее по списку не слишком способствует расслаблению, но для меня всё это почти родное и не слишком напрягающее. А так... Бальные танцы, которые здесь все знали прекрасно и потому можно не опасаться, что партнёр отдавит тебе ногу, разговоры ни о чём, расслабленные шутки о какой-то ерунде, хорошая музыка и лениво текущее время - всё это очень способствует хорошему расположению духа.

Удовлетворение же было связано с более уважительными причинами. С моим отражением в зеркале. Оно, конечно же, всегда прекрасно, но сегодня всё же радовало глаз сильнее обычного, пусть и было немного непривычным. За годы своего негласного траура, когда на мне не появлялось ни намёка на цветную ткань, я так срослась в своём самосознании с чёрным цветом, что с чем-то иным теперь приходилось заново осваиваться.

По традиции Колдоворота на Новогодний бал ученики одевались в цвета своего Дома, а их родственники в цвета тех Домов, которым когда-то принадлежали. И теперь я, в соответствии с этим обычаем, была облачена в облегающее серебряное платье, переливающееся тысячами оттенков при каждом движении моего тела. Сидело оно на мне идеально. Нет, даже не идеально - безупречно! Мы с тётей и бабулей весь вчерашний день потратили на то, чтобы отыскать для себя то, в чём мы будем совершенны, на Кудыкиной горе - с родственниками и не более, чем на сутки, Устав отлучаться позволял. А если бы и не позволял, то я бы посмотрела на того смертника, что решился бы спорить с ба. Походы по магазинам я, как и всякая девушка, не стеснённая в средствах, любила, так что днём насладилась сполна.

Меня иногда забавляло то, как слои, на которых живут адхама и колдуны, косвенно пересекаются друг с другом. От нас им, правда, в основном нижнего и около-среднего звена или привязанная к определённым объектам нечисть доставалась и периодическое поветрие на старинные имена, в чём мало чего хорошего, а вот наши перенимали некоторые житейские моменты. Это касалось и моды в одежде. Колдуны одновременно не могли не признавать удобство и практичность некоторых фасонов, придуманных адхама, но и забывать про то, что символику и обязательное опоясывание придумали не идиоты себе тоже не позволяли. В основном, конечно, одевались во всё том же народном стиле, правда женщины больше по-мужски, ибо удобнее, но иногда это порождало интересные экземпляры. Одним из таких было моё платье.

Держалось оно исключительно на моём бюсте, спине и одном заклинании, не дающем ему сползать. Изящную линию плеч не портили ненужные бретельки и не скрывали рукава. Тонкая, но не просвечивающая бельё благодаря паре лёгких заклинаний атласная ткань облегала тело как вторая кожа, лишь местами по воле решения своего создателя собираясь идеально выверенными складками, ровно до середины бёдер. Но по краям шнуровки, начинающейся чуть ниже талии и приоткрывающей левое бедро немного сильнее, и полосами шириной в три пальца по верху и под бюстом шла тонкая обережная вышивка. Чтобы чёрный бархат маски и перчаток не выделялся из образа, туфли, а точнее босоножки пришлось выбрать тоже чёрные, но с серебряными элементами в виде подбивки каблука и подошвы, застёжек и маленьких колечек, приколотых на определённом расстоянии друг от друга в трёх местах спиралью обвивающих щиколотки и голени ремешков.

Ко всему этому шла невесомая парюра*. Ожерелье, капельками голубых сапфиров рассыпающегося по тонким ключицам перекликалось с серёжками из трёх падающих вниз вставленных в серебро капель - маленькая, чуть крупнее и ещё немного больше - того же камня, переливающимися холодными всполохами в ушах. Их дополнял тонкий браслет на правом запястье из маленьких гранёных ромбиков, с двух концов - верхнего и нижнего - соединённых невесомой серебряной цепочкой, и завершал композицию гребень из трёх сапфировых лепестков всё также в серебре, сходящихся друг к другу нижними уголками, воткнутых в высокий замысловатый хвост.

Нам с ба и тётей пришлось не мало помучиться, чтобы и платье, и украшения подходили к дарам Макоши, которые я ни в коем случае не осмелилась бы снять на этот день, и к серебряным узорам на коже, оставленным ею же, но результат превзошёл все ожидания. И теперь, глядя в зеркало, я с исконным женским довольством признавала, что едва ли нас троих сегодня кто-нибудь затмит.

Ядде и Птица уже минут десять как убежали вопреки тому, что даже на данный момент времени бал был должен начаться только через пол часа. Хотя зная скорость ходьбы ходьбы этой парочки в моменты особой увлечённости друг другом, за сорок минут они только дойдут. Я же задержалась под каким-то стандартным предлогом стиля «причёску поправить» - уже даже не помню, что конкретно им сказала. Моя задача касательно этих двоих на ближайший праздник - не мешать. Меня об этом, естественно, никто не просил, но я же не слепа.

Эта ночь, пьянящая даже не медовухой и не шампанским, а особым тихим звоном в воздухе, создана для таких, как они - тех, для кого порой не остаётся в целом мире никого кроме друг друга. И я вовсе не удивлюсь, если моя дорогая сестра не вернётся в комнату до самого рассвета, во сколько бы ни закончился бал.

- Минут через пять можно будет выходить, - кивнула себе, закончив придирчиво осматривать своё отражение на предмет лишних несовершенств.

Меня саму на бал так никто и не пригласил. Кроме Баюна, конечно же, но его тоже можно отнести к «никто», так как иного ответа кроме вежливого отказа у меня для него быть не могло. Вот они, минусы определённой репутации. Глазами издалека пожирают многие, а как доходит до приглашений куда-нибудь, так ни у кого смелости не хватает. Но меня саму это не расстраивало, а в Колдовороте на подобные формальности никто внимания не обращал. Разве что хихикнет кто-нибудь из ещё не переболевших Баюном дур, что тот вокруг меня вился-вился, а на бал так и не позвал, но кому вообще может быть до подобного дело? Потанцевать у меня точно найдётся с кем, кому-нибудь да хватит отваги, а для большего мне партнёр «и не нужо́н», как выражается Яга.

Зал Торжеств, использовавшийся в Колдовороте дай боги пару раз в год за исключением в виде чего-нибудь, поражал своим великолепием. Старшекурсники, на которых нашими ответственными преподавателями была свалена «почётная миссия» поработать над оформлением, расстарались на славу.

По полу стелилась серебряно-золотистая дымка, чуть развеивающаяся по воле человеческих шагов, но тут же смыкавшаяся обратно, создавая ощущение, словно танцующие в центре зала пары парят в воздухе. С высокого потолка свисали без всяких нитей ледяные капли, развешенные в строгом порядке - от совсем маленьких сверху до самых крупных - не больше перепелиного яйца, как я могла рассмотреть - снизу. Поверх обычных узоров на стенах были повешены вплотную к друг другу чередующиеся серебряные и золотые гобелены, расшитые мотивами зимних народных сказок.

На лепнине на стыках стен и потолка, а так же на резных периллах внутренних балкончиков, где расположили музыкантов, если присмотреться, можно было увидеть иней. Между расставленными по периметру зала столами с едой, смягчая для взгляда углы, которых изначально у зала не было, стояли ледяные статуи. В воздухе же парили сферы вакуума, в которых переливался в огнях люстр серебряный и золотистый порошок, что создавало иллюзию, будто сам воздух местами искрится.

Всё это великолепие по большей части, естественно, держалось на десятках заклинаний, но мы ведь здесь на то и колдуны, правда? Смысл обладать столь огромной силой и не использовать её для мирных целей?

Оглядевшись и поняв, что никто из моего наиболее регулярного окружения от одиночества не страдает и поразмыслив, решила, что для начала неплохо бы перекусить прежде чем искать себе первую жертву для разговора. Но уже взяв небольшой серебряный кубок медовухи поняла, что передумала, и пока хочу побыть одна. Пожав плечами своему переменчивому настроению, чуть улыбнулась и пристроилась рядом с одной из статуй, наблюдая за людьми. Но отвод глаз наводить не стала, определившись, что если кто-нибудь захочет поговорить сам, то против я не буду. И уже через несколько минут осознала, насколько ошиблась. Потому что первым, кто ко мне подошёл был... барабанная дробь... да, вы угадали - Баюн.

- Прекрасная леди танцует? - поинтересовались у меня бархатистым голосом.

- Прекрасная леди не хочет, чтобы ей на следующем занятии балета насыпали стекла в пуанты, - хмыкнула я. - Профессор, скажите, почему бы вам не обратить наконец внимание на тех, кто в вас заинтересован? Или вам принципиально отравлять жизнь именно мне?

Что примечательно, но сейчас меня не раздражал даже он. Что-то я сегодня на диво благодушна. И на меня праздник действует, что ли?

- Увы, но на данный момент никто из тех, кто заинтересован во мне, не интересует меня, - вздохнул тот.

- И вы от скуки развлекаетесь донимая меня, - понимающе кивнула я. - Но поймите же наконец, вы совершенно не в моём вкусе. Я пыталась донести это до вас как можно деликатнее, чтобы не испортить себе репутацию, но ваши поклонницы уже начали основательно мне надоедать.

«Может, хотя бы сегодня перестанете ходить вокруг да около, и осмелитесь наконец подойти к той, кого действительно любите?» - рвалось у меня с языка, но я понимала, что говорить о таком будет перебором. Это всё-таки его личное дело.

Взгляд сам собой скользнул в сторону Анастасии Романовой, что на всяком местном празднике если и присутствовала, то стояла в стороне и просто наблюдала за общим счастьем. Трагическая гибель родных основательно сломала эту некогда бойкую, весёлую и непослушную девушку. Теперь она походила лишь на тень самой себя. Всегда тиха, грустна, отстранена ото всех и, казалось, живёт исключительно в своём мире. И тем не менее по-настоящему любил Баюн именно её, и это не для кого не было секретом. Как и то, что тот, как бы это абсурдно ни звучало, именно к ней всё не решается со своими чувствами подойти. Но Романову, что иронично, вся та толпа поклонниц не ненавидела. Ненавидеть не только могущественную, но ещё и прошедшую полный круг обучения колдунью, когда сам не попадаешь под эти характеристики, вообще чревато.

Сегодня профессор, как ни странно, была не одна. Рядом с ней, к моему удивлению, стоял Григорий Распутин. Тот самый колдун, которого некогда послали защищать царскую семью, но слишком поздно выяснилось, что одного, пусть и могущественного колдуна там не достаточно. Его присутствие здесь сегодня создавало некоторые вопросы. Да, в «родительскую неделю» семья прилетала не только к ученикам, но и к некоторым учителям, но неужели профессор Романова считает семьёй Распутина? В прочем, не моё дело. Чужая жизнь - чужие тараканы.

- Вот и как к ней подступиться? - тихо проговорил Баюн, видимо, проследивший за моим взглядом.

Я покосилась на него и, не скрывая скепсиса, хмыкнула:

- Вы это у меня спрашиваете?

- Ну вы же девушка, - явил чудеса логики профессор.

«Уважаемый, вы только что подкатывали ко мне, а теперь у меня же интересуетесь, как охмурить вашу безответную любовь?» - так и хотелось съязвить мне. Нет, ну серьёзно, нашёл у кого совета по отношениям спрашивать! «Вы же девушка». Скажет тоже! В представлении мужчин что, у нас у всех один общий мозг и мы можем в любой момент узнать, что нравится любой другой из нас?

- Профессор, если вы спрашиваете это у меня, исходя из суждения, что раз мы обе психически нездоровы, то можем понять друг друга, то вы сильно просчитались, - всё-таки пустила в тон ядовитые нотки я. - Мы с профессором Романовой две диаметрально разные личности, и я даже теоретически не представляю, что ей может нравиться в мужчинах. Так что могу сказать лишь одно: тактика «я люблю её, а охмуряю любую не проявившую ко мне интереса симпатичную адептку» ещё ни с одной женщиной не работала. Какие бы хороводы ни водили в её голове тараканы.

Вернув взгляд к нему и увидев, с какой беспросветной тоской он смотрит на беседующую с Распутиным цесаревну, покачала головой и пробормотала:

- Оставлю-ка я вас на едине с вашими тараканами. Меня зовут.

И отошла, взяв курс в сторону сестёр. Как раз Яга очень вовремя призывно качнула головой, глядя на меня. Вот что значит - женская солидарность. Вовремя почуяла, что меня пора спасать, и пришла на помощь. Не, я, конечно, и так бы покинула Баюна, но когда для этого есть приличный предлог, то это менее похоже на откровенное пренебрежение чьим-то обществом.

- Как тебе праздник? - поинтересовалась Яга, стоило мне подойти.

- Прекрасно, - вежливо улыбнулась я. - Хотя оценить я пока могла, правда, только еду и оформление, но они определённо очень даже ничего. Кстати, Елена, - я перевела взгляд на нашу «недобитую», как она себя в шутку называла, стоящую с как всегда отстранённым, но в этот раз немного расслабленным, что даже непривычно, видом.

- Что? - приподняла брови та.

- Я тут спросить хотела, ты не знаешь случайно, за что меня так Мары не любят? - поинтересовалась я.

Этот вопрос вертелся у меня на языке ещё с того происшествия в лабиринтах подвала, а после Самой Долгой Ночи стал ещё актуальнее. Но в библиотеке я так и не смогла найти причин, по которым Провожатые могли бы особенно невзлюбить кого-то из живых.

- А с чего ты взяла, что они тебя не любят? - заинтересовалась Злата.

- Есть основания, - увильнула я от ответа. Ни про хождение во сне, ни про ритуал им определённо рассказывать не следовало.

А вот Елена, к нашему удивлению, даже повеселела и фыркнула:

- А я тебе как-нибудь покажу список дат, в которые ты по всем признакам должна была погибнуть, но каким-то образом выживала. Там их под сотню наберётся. Морену это всегда забавляло, а вот Мар жутко раздражало. Только кому-нибудь из них придёт разнарядка на тебя, только они соберутся забирать твою душу, как ты, зараза эдакая, выживаешь!

- Хочешь сказать, я им статистику портила? - усмехнулась я.

- Что-то типа того, - кивнула сестра.

- М-да, - качнула я головой. - Пожалеть их что ли?

- Вот уж от этого их уволь, - рассмеялась Яга. - Если ты их ещё и жалеть начнёшь, у бедняжек окончательно картина мира сломается.

Ещё какое-то время - около часа, наверное - я болтала с сёстрами. На двенадцатый удар колокола чокнулась с ними кубками, и мы выпили за то, что успешно пережили очередной год. Потом к ним подошли Василисы, сёстры Елены, и я, поняв, что вот теперь буду лишней в компании, незаметно отошла в сторону. Решив ещё раз перекусить чем-нибудь, направилась к столам, но была перехвачена профессором Волковым.

- Танцуешь? - поинтересовался он.

- Если танец не превратится в сеанс психотерапии, то танцую, - не раздумывая кивнула я.

- Не волнуйся, сегодня мне лень работать, - понимающе усмехнулся Волков.

- Тогда ведите, - вложила я ладонь в предложенную руку.

Танцевать мне действительно хотелось, а Волков приятный мне внешне и как личность партнёр - чего ещё желать?

- Я, если честно, думал, что ты не придёшь, - отметил профессор, кружась со мной в полонезе.

- Решила, что мне не помешает расслабиться, - хмыкнула я. - Бал для этого самое то, когда не надо плести никаких интриг.

- Оставляешь интриги тем, кто успел записать тебя во враги? - понимающе усмехнулся Волков, намекая на тех самых воздыхательниц Баюна.

- То, что они считают меня своим врагом - сугубо их проблема, - улыбнулась я.

- Охотно верю, что это станет их проблемой, если окончательно достанут, - хмыкнул профессор. - Значит, тебе в коем-то веке захотелось отдохнуть? Что ж, это уже прогресс.

- Вы, кажется, обещали, что сегодня без психологии, - напомнила я ему. Меня начало смутно настораживать что-то в моих ощущениях, но я никак не могла определить, что именно. - Давайте о чём-нибудь кроме моих мотивов?

- О чём, например? - послушно согласился сменить тему Волков.

- Ну например о вас, - пожала плечами я. - Или вообще ни о ком.

- Обо мне, пожалуй, говорить нечего, так что выбираю второе, - во взгляде Волкова отблеском света хрустальной люстры сверкнули хитринки.

- Так уж и нечего, - я весело фыркнула. - Профессор, живущий под чужим именем и, возможно, чужим лицом. Действительно, о чём тут можно говорить?

- Пока ты не разгадаешь мою тайну - правда не о чем, - прищурился Волков. - Кстати, честно говоря я удивлён, что ты этого ещё не сделала.

- Да всё времени как-то не было, - я притворно вздохнула. - Обещала себе заняться этим как раз после Нового Года. С миром, в котором оказалась, я более-менее уже разобралась, можно перейти к загадкам.

- Что ж, тогда жду, - губы Волкова изогнулись в тонкой, плохо читаемой улыбке. - Только должен предупредить, что ответ этой загадки тебе едва ли понравится.

- Рассчитываете, что меня это остановит? - приподняв брови, заглянула я ему в глаза.

Полонез сменился венским вальсом. Мы легко перестроились, не прерывая беседы.

- Отнюдь, - качнул головой тот с усмешкой. - Просто считаю, что ты должна хотя бы примерно понимать, к чему идёшь.

- Благодарю за честность, - кивнула я.

Волею танца наши тела оказались совсем близко друг к другу, и я наконец поняла, что меня настораживает. Меня к нему влечёт. Не слишком сильно, и всё же это было весьма неожиданным и неприятным для меня открытием. Я в целом не любила ощущать подобные желания тела, а уж в отношении своего мозгоправа, о котором я не знаю даже настоящего имени это тем более перебор. Но я понимала, откуда это идёт.

- Что-то не так? - поинтересовался Волков, видимо всё же заметив, как я невольно, пусть и едва уловимо напряглась в его руках.

- Ничего особенного, но это наш последний танец, - качнула головой я.

Волков чуть нахмурился, не понимая, после чего прикрыл глаза, переходя на колдовское зрение, чтобы увидеть ауру, и снова посмотрел на меня. Прелесть какая. Такая догадливость на тему того, что нужно сделать, при недостатке такта. Прекрасное сочетание для целителя разума, но отвратительное для собеседника. Брови Волкова взлетели в удивлении вверх. Что, не ожидал? Вот и я от себя тоже не ждала.

- Три кубка медовухи, расслабленная атмосфера, то, что ваша внешность в моём вкусе и то, что вы для меня вечная интрига, - пояснила я в ответ на безмолвный вопрос. - Ничего страшного, скоро пройдёт и едва ли повторится. Но танцевать сегодня с вами я всё же больше не стану.

- Меня больше удивляет, что тебя это раздражает, - качнул головой Волков. - У меня складывалось впечатление, что ты вообще не склонна придавать подобному хоть какое-то значение.

- Верное впечатление, - кивнула я, решив всё же пояснить. Всё-таки это и его касается. - Но вы - случай особый. Вы мне интересны как личность. Не люблю испытывать подобного к тем, кто мне нравится.

- Обычно у людей бывает наоборот, - усмехнулся профессор.

- Знаю, - не стала спорить я. - Но для меня подобное неправильно. Да и вообще, хотеть собственного психотерапевта... Пошлее может быть разве что служебный роман. Ну или психотерапевт, желающий свою пациентку. Хвала богам, это нам не грозит.

- Интересное умозаключение, - хмыкнул Волков. - Я про последнее.

Я вгляделась в его глаза внимательным взглядом, и качнула головой, немного скривившись от мысли, что могла ошибиться:

- Нет, вы не настолько примитивны.

- Примитивен? - переспросил Волков, явно удивлённый таким заявлением.

- Именно, - я вздохнула. - Профессор, нет ничего банальнее для мужчины, чем хотеть моё тело.

Был какой-то период в моей жизни, когда я не задумывалась, почему вызываю плотское желание почти у всех за редким исключением мужчин. Потом, став постарше, начала задумываться. Ведь не могу я быть во вкусе всех и сразу, верно? Мужчинам нравятся разные девушки. Но ни к чему в размышлениях об этом не придя, решила забить на это. А уже будучи в Колдовороте совершенно случайно наткнулась на разгадку этого вопроса.

Прочитала о вейлах - женщинах, способных если захотят вызвать желание вплоть до помутнения рассудка у любого из мужчин. Вспомнила о своей схожей особенности, исключительно интереса ради провела парочку ритуалов и выяснила, что мне по линии рода матери передались способности вейл. И пусть я никогда их не применяла, даже не зная о них, но мужчинам адхама этого и не надо - их в большинстве случаев цепляет нашей аурой даже если мы о ней вовсе не знаем. Это только в случае с колдунами нужно делать что-то специально.

Но и без способностей вейлы, которые я зареклась когда-то использовать, потому что это мерзко, моё тело очень легко хотеть. Потому что оно почти совершенно. И если бы Волков был одним из тех, кто на это бы повёлся, я бы, пожалуй, была очень разочарована. Потому что это во-первых было бы скучно, а во-вторых неуместно.

Нет, конечно, в Колдовороте всем глубоко плевать на какие-либо предрассудки в принципе и на подобные в частности, и хоть с кем ты спи, включая профессоров, на тебя косо никто не взглянет. Когда каждый день учишься выживать, тебе нет никакого дела до чужой личной жизни, пока она не касается тебя. Но это совершенно точно не наша с Волковым история, так что плотское желание с обеих сторон было бы совершенно точно лишним.

- Соглашусь лишь в том, что твоё тело легко хотеть, - пожал плечами Волков. - Но не в том, что это банально. Хотя понимаю, что тебе наверняка ужасно надоело за эту жизнь.

- Иногда я даже рада, что вы достаточно проницательны, - хмыкнула я, отмеряя определённые доли искренности и иронии. Одновременно и правда, и шутка. - У любого другого мои суждения вызвали бы только недоумение.

- Я на то и психотерапевт, как ты это называешь, - вздохнул Волков.

- Тест на профпригодность прошли, - отшутилась я и заметила. - Вальс подходит к завершению, можем заканчивать. Надеюсь, со следующим партнёром для танца, коль скоро тот появится, моё тело меня не подведёт.

Волков на это лишь криво усмехнулся и отпустил мою руку, отведённую в сторону.

***

Понимая, что на время, пока тело не успокоится, мне стоит отойти от людей, я направилась сквозь толпу к внешним балкончикам. Говоря честно, я испытывала совершенно иррациональное желание поговорить с Волковым подольше, даже не важно о чём, но учитывая обстоятельство это желание было ещё одним поводом как можно скорее с ним расстаться и отойти как можно дальше. Не хватало ещё позволить плотскому влечению разгореться сильнее. Вальс очень вовремя закончился.

Зимний холод принёс в душу облегчение. Мне вообще всегда нравился мороз, он был, можно сказать, частью меня самой, но сейчас, когда нужно было как можно скорее остудить тело, вовсе воспринимался как дар судьбы. Сделав несколько глубоких вдохов, ощущая, как напряжение покидает хотя бы тело, я подождала, пока начну замерзать, и накинула на себя согревающее заклинание и подошла к узорчатым мраморным периллам, чтобы опереться на них руками. Улыбнувшись, решила немного поэкспериментировать и сжала согревающий щит, чтобы он обволакивал меня не снаружи, а под кожей. Эффект получился приятным. Теперь мороз приятно пощипывал кожу, но не холодил.

Возбуждение улеглось также легко, как и появилось, но меня всё ещё что-то нервировало. Тревога неясного происхождения свербела в сознании, не давая расслабиться. И можно было сколько угодно ругаться на Волкова, но во-первых я сама согласилась на танец с ним, а во-вторых у меня почему-то было стойкое чувство, что эта тревога с ним всё же не связана. Но тогда с чем?

Желания думать об этом не было никакого. Да, знаю, отмахиваться от подобного было опрометчивым решением, жизнь достаточно хорошо меня этому научила, но... я ведь пришла сюда, на этот бал, чтобы отдохнуть. Неужели я не могу себе этого позволить? Нет, уж, даже такие как я имеют право на отдых! И об этой тревоге я подумаю завтра. Не могу же я вечно думать только о проблемах и о последствиях своих действий! «Ещё вчера ты рассуждала иначе,» - напомнил голос разума. «И завтра буду рассуждать также, как вчера,» - я впервые отмахивалась от собственного рассудка. - «А сегодня - к чёрту благоразумие!».

Но как бы я ни уговаривала себя отмахнуться от неясной тревоги, она лишь нарастала. Мне вдруг невыносимо захотелось в парк. Туда, где сейчас точно никого не было. Я помнила, что это слишком опасная затея для первокурсницы - даже для столь могущественной и уже достаточно опередившей учебную программу хотя бы в части теоретических знаний как я - и всё равно это желание было невероятно сильным. Я могла бы подумать, что мне просто хочется остаться в одиночестве, но хотелось именно в парк, а не просто куда-нибудь.

Заподозрив ментальное воздействие, вскинула несколько щитов в дополнение к тем, что носила постоянно, но лучше не стало. В голове зашептали какие-то шелестящие голоса. Разобрать слова пока было сложно, но я ощущала, что они о чём-то просят, некоторые умоляют, какие-то из них что-то требуют... Пытаясь отгородиться от них, сжала пальцами переносицу и набросила на разум ещё несколько слоёв защиты. Чёрт! Это не было похоже на зов Хаоса, ставший уже привычным и легко мною игнорируемым, на усиление которого я подумала поначалу. Нет, это было что-то иное. Что-то, с чем я ещё не сталкивалась даже в книгах. Но что?!

На мои виски легли холодные пальцы кого-то, чьё приближение мне помешали заметить вовремя эти клятые чужие голоса. Тело не успело отреагировать так, как должно было по воле рефлексов - неизвестный предугадал мою реакцию, наслав оцепенение. Меня изнутри окутала чужая сила - холодная, почти такая же, как воздух вокруг и поти безликая, чего не бывает у колдунов.

Тревога и чужеродные голоса схлынули волной. Вместе с ними отступила и наведённая оторопь, позволяя телу, как то и было обычно, среагировать быстрее разума. Лишь почти воткнув кинжал под чужие рёбра я поняла, почему сила была почти обезличенной. Потому что на меня воздействовал не совсем колдун. Это был Кощей - колдун лишь от части. Второй частью его энергетической сущности в его венах текла кровь Чернобога.

На как всегда равнодушном лице не дрогнуло ни мускула даже вопреки тому, что я едва успела остановить руку с оружием. В прочем, это было нормально - иной реакции от любого из адептов на неожиданное появление со спины никто здесь и не ожидал бы. Меня скорее бы отчитали за отсутствие подобной реакции. Да и убить Кощея простой сталью не представлялось возможным. Хотя лучше было бы, если бы я наконец избавилась от своих привычек адхама и сначала задействовала бы боевое колдовство, а потом уже лезвия.

Уважительно склонив на пару мгновений голову в знак приветствия, дождалась ответного жеста и вновь посмотрела ему в глаза. Честное слово, порой семейка Елены и на меня некую жуть наводила. Слишком уж они «замороженные». Никогда не поймёшь, что у них на уме, пока они не соизволят это показать. Вот и сейчас я не могла понять мотивов его помощи мне.

- Расскажете, что со мной было, профессор? - подобрала я наиболее подходящий вопрос.

Кощей кивнул и, обойдя меня, встал рядом. Я вновь обернулась в сторону парка, раскинувшегося прямо под окнами зала. Теперь, когда неясная тревога наконец ушла, можно было просто насладиться видом и атмосферой. Спустя несколько секунд Кощей заговорил:

- Вы чуть не соединились с измерением Нави. Такое иногда бывает с Ветвями в дни, когда Грань между измерениями истончается или в следующие несколько дней после них. Честно говоря, я удивлён, что с вами это произошло впервые в этой жизни. В прошлом вашем воплощении на вашем Посвящении едва не произошло ваше слияние с Правью, благо Велес, вы и Златослава успели это предотвратить. Но сейчас вы чуть не слились с Еленой, и потому я мог помочь.

Забавно, но Кощей был едва ли не первым, кто говорил о Яви и обо мне как о неразделимых друг с другом структурах после сестёр. Обычно всем проще говорить о нас как о людях. Кощей же совершенно спокойно говорил о слиянии Яви и Нави как о слиянии меня с Еленой. И если задуматься, то это было правильнее. Я чуть передёрнула плечами. Слияние измерений... Страшно представить, что могло бы произойти, если бы Кощей не успел вовремя. Почему меня никто не предупредил о возможности подобного?!

- Так вы поэтому желали мне удачи, когда я входила в Тёмный Лес? - спросила я иное.

- Поэтому, - не стал отрицать Кощей. - Слияние измерений всем нам доставило бы много хлопот. Вам следовало знать о подобной вероятности.

- О Ветвях мало что написано, а рассказывают мне о наших способностях редко и по мере поступления проблем, - криво усмехнулась я. - Как будто я должна всё это знать по определению.

- А я что-то говорил о чтении или чужих рассказах? - в голосе Кощея явственно прозвучала надменная ирония. - Я вас знаю, Воронова. И хорошо помню все ваши прежние воплощения. Если бы вы действительно задались целью узнать - вы бы уже знали.

Я тихо вздохнула. Слова Кощея в равной степени были похожи на похвалу и на укор одновременно. И я даже гадать не бралась, что из этого он реально желал продемонстрировать. Велика вероятность, что и то, и другое. Слова возражений вертелись на языке, но спорить с Кощеем - себе дороже.

Да и я прекрасно понимала, что он прав. Удели я теме своей сути Ветви должное внимание - нашла бы способ узнать всё самое важное и без книг. И учитывая, как я щепетильно отношусь к сбору информации, в пору удивляться самой себе, почему я этого не сделала.

«Проблема самосознания,» - понимание, пришедшее на ум, вызвало новый вздох, который я сдержала. - «Я слишком привыкла воспринимать себя как человека и потому моё сознание не восприняло этот аспект как что-то, что нужно рассмотреть достаточно тщательно. Следует это исправить». Сделав себе мысленную пометку, выбросила это из головы. Не хочу сегодня думать о делах. Не хочу!

Посмотрев в ночное небо, вдруг подумала, что сейчас не хватает только снега. Но ведь я могла это исправить, не так ли? Ни в какой другой день мне бы и в голову не пришло добровольно использовать свой отпечаток могущества, но сегодня... Сегодня ведь праздник. Просто праздник, не имеющий никакого особого значения. Так почему бы не сделать исключение?

Вытянув одну из рук вперёд, над периллами, я чуть покружила пальцами, концентрируя достаточно силы для снегопада над ладонью. Над пальцами замерцала колдовская дымка, сосредотачивающаяся в сияющую искру. Никаких специальных плетений, ничего, что имело бы отношения к классическому колдовству - исключительно правильное направление даже не оформленной в словесную мысль воли, которую Морена называла намерением. Собственно, сила отпечатка могущества и управляется исключительно намерением. И впервые мне это нравилось.

Добившись нужного результата, я взмахнула рукой, выбрасывая искру в небо, и там, на высоте журавлиного полёта собственной волею заставила эту искру рассыпаться миллиардами снежинок, которых хватит на несколько часов снегопада над всей территорией Колдоворота. А потом мне пришла в голову идея поиграть.

Не видя повода отказывать себе в столь малой шалости, я на пару мгновений прикрыла глаза, концентрируясь, и, стоило снегу начать долетать до земли, закружила его, превращая в полупрозрачные, состоящие из тысяч снежинок невесомые фигуры играющих зверей, танцующих людей, закручивая его узорами на все лады, при этом не прерывая снегопада. Затем, отпуская на волю собственное воображение, создала такой же рассыпчатый на вид лес, и теперь мои фигуры кружили в танце меж этих почти призрачных деревьев. Никогда ещё собственная сила не была столь послушна мне. И, что самое удивительное, не вызывала у меня и тени страха. Я знала, что уже к утру всё будет по-прежнему. Что этот миг обретения контроля краток в сравнении с тем, сколько мне ещё предстоит добиваться полной власти над своей силой. И что попытайся я сотворить что-то серьёзнее подобного баловства, как всё вернётся на круги своя. Но сегодня, в этой краткой новогодней сказке, я не хотела об этом вспоминать.

Кто-то в зале заметил происходящее за окнами. Послышались удивлённые вздохи и восклицания. Обернувшись на миг, я увидела, что народ начал прилипать к окнам. Улыбнувшись, добавила силы отводу глаз над собой. Почему-то не хотелось, чтобы все узнали, чьей это воли дело. Пусть просто любуются, не замечая лишнего в этой прекрасной картине - то есть меня.

- Морене всё-таки удалось чему-то вас научить, - заметил Кощей, о котором я, признаться, уже успела немного подзабыть.

- Это так... - я неопределённо махнула рукой. - Баловство, не более. Сегодня же Новый Год, так что можно.

- Знаю, что баловство, - кивнул Кощей равнодушно. - И всё же ещё пару месяцев назад вам было бы не подвластно даже оно.

Это не было похвалой за успех или насмешкой - просто констатация факта. Кощей, как я успела заметить на его занятиях, всегда обращал какое-либо внимание лишь на то, что его интересовало. И, пожалуй, обретение мною контроля над своей силой входило в круг его интересов. Всё-таки я - Явь, пограничное измерение, разделяющее три других между собой. И я неразрывно связана в том числе и с Навью, в которой он полноправный царь. И чем лучше я контролирую себя, тем меньше потенциальных проблем может возникнуть у него самого.

***

С бала я ушла раньше его окончания. Все ещё праздновали, а я начала ощущать, что постепенно устаю от этого шума и праздник уже не приносит расслабление а, напротив, вызывает лёгкое раздражение. Незаметно ускользнув от всеобщей суеты, я вернулась в комнату, и поняла, что всё ещё не хочу спать. Рассудив, что, если захочу, то время отоспаться у меня будет и завтра, повесила платье на плечики в шкаф. Расплетя волосы, решила так и остаться. Тело за этот вечер устало даже от одежды, а уж по своей комнате я точно имела право ходить в одном белье. Ядде с Птицей едва ли решат заявиться сюда сегодня, да и саму сестру, я уверена, можно не ждать до утра, так что нет ни одной причины отказывать себе в мимолётном капризе.

Погладив уснувшего на кровати сестры Бандита, умаявшегося настолько, что даже не заметившего моего возвращения - конечно, привносить в жизни всех окружающих отчётливые нотки хаоса, раздрая и умиления это далеко не лёгкая работа - улыбнулась тому, как тот приветственно фыркнул, умудрившись при этом ни на миг не проснуться. Буднично проверив защитные заклинания на стенах и окнах, как следовало делать по утрам и перед сном, и поняла, что сделала это не зря.

В небольшой бреши, образовавшейся в защитных заклинаниях, застряла Ночка, досадливо хныкавшая и бормотавшая что-то на своём по поводу своего пленения. По сути не опасный, но пакостливый дух, способный в самом худшем случае выпрясти у тебя весь лён или спутать пряжу так, что потом несколько часов с любым колдовством расплетать будешь, а то и попортить вышивку. Что тоже неприятно, конечно, но в большинстве случаев всё же не критично. Мы ж не простыми крестьянками в древних веках живём, когда зимой лишнего льна не доищешься.

Но конкретно вот эта зараза могла попортить нам с Ядде каникулярные задания по рукоделию. Мы в эту обережную вышивку на юбках в соответствии с условиями задания, данного Еленой, столько заклятий вплели, что за один день, оставшийся от каникул, не восстановишь! Конечно, частично мы сами виноваты, что за целостностью защиты над комнатой не уследили, но какова наглость - полезть в комнату к двум сильнейшим адепткам курса! Ведь не могла не почуять, куда нос суёт, если нюх совсем не отбила.

Вытащив её за шкирку из энергетической щели, встряхнула, чтобы хныкать перестала хотя бы с перепугу - не могу, слушать противно! - и ворчливо поинтересовалась:

- Ну и чего хнычешь теперь? Думать надо было, куда суёшься, а теперь нечего жаловаться. А так с тебя даже пользы никакой, у тебя даже волосы для зелий толк имеют только когда в пятницу срезаны. Пошла домой!

И с этими словами выкинула её в Навь, где ей и положено быть. Да, этот способ для меня до сих пор работал, но, к сожалению, только со слабой нечистью. С остальной приходилось повозиться.

Выправив нити заклятия, в котором появилась брешь, убедилась, что больше никаких горе-попаданцев к нам в комнату не предвидится и посмотрела на книгу по прорицанию, оставленную на столе ещё позавчера, но пока так и не открытую. К этому искусству колдовства у меня действительно проявились выдающиеся способности, передавшиеся от тёти, но упор на него я делала в основном из-за сна. Да, я всё ещё не оставила надежды узнать, чем же он закончится.

Тётя, правда, надеялась, что я в следующем году выберу её Двор, Аметистовый, но я не была в этом уверена. Во-первых, несмотря на наличие предрасположенности мне не особо нравилось заглядывать в будущее. А во-вторых видения пока бывали спонтанными, меня могло выкинуть в какое-нибудь из них без какого-либо предупреждения на каком-нибудь вообще стороннем уроке, что было одним из признаков, что если я стану этот дар развивать ещё сильнее, то могу сойти с ума, как бывало с некоторыми адептами этого Двора.

Конечно, если не запускать это дело и уделять должное время медитациям, чем я и занималась, то на первых этапах развития дара это можно исправить и риск безумия навсегда сведётся к минимуму, но всё же... Да и всё-таки как ни поверни, а выбор Двора определяет круг возможных для адепта профессий по выпуску. Будущее же прорицательницы - если я всё-таки соберусь работать, а не уйду к цыганам, или, уйдя, через несколько лет или столетий решу, что мне надоело - меня не прельщало. Так что едва ли надежды тёти могут оправдаться.

Но книгу было всё же надо прочитать. Я собиралась сделать это вчера, но тётя с ба повели по магазинам, из-за чего дело было отложено. И раз уж у меня освободилось несколько часов, то почему бы не заняться этим сейчас? Освобожу себе немного времени на послезавтра.

Кивнув своим мыслям, села за столик и нашла заинтересовавшую меня главу.

«Глава №25. Прерывающиеся видения.

Не редки случаи, когда повторяющиеся видения обрываются на самом интересном месте и тогда...»

- Так, ясно, автор взял пару абзацев на «бла-бла-бла», - пробормотала себе под нос, пробегая глазами ненужное мне вступление.

В сердце уже зарождалось предвкушение. Интуиция всё более ярко подсказывала, что здесь я могу найти что-то полезное. Спешно пролистнув несколько уже испробованных мной методов, зацепилась взглядом за способ, именовавшийся как «Воспроизведение в реальности». Прочитав же, захлопнула книгу, заложив страницы попавшейся под руку вязальной спицей, и, прикрыв глаза, откинулась на спинку кресла в раздумьях.

Если верить автору книги, оборвавшееся видение можно увидеть до конца, оказавшись в месте, которого оно касается и погрузившись в транс там. И мне как будто бы мало что мешает в этом месте оказаться. Другой вопрос: насколько благоразумно для меня будет идти в подвалы, учитывая, что с момента прошлого моего их посещения зов Хаоса не стихал ни на мгновение? Стоит ли мне оказываться прямо перед Вратами? Не подточит ли это мой и без того расшатанный рассудок?

С другой же стороны... Вероятность того, что мне это навредит, не так уж и велика. В конце концов в терапии мы с Волковым добились определённых успехов. Сегодня я, вон, даже немного контролировать свою силу смогла, пусть и в мелочи. Так что шанс сойти с ума у меня всё ещё очень велик, но всё же меньше, чем когда я только оказалась в Колдовороте. А вот проигнорировать столь многократное предупреждение судьбы об опасности и упустить шанс досмотреть это предупреждение будет чистой воды дуростью.

Придя к такому выводу, я отложила книгу и, встав, подошла к шкафу, выбирая, что одеть. Припомнив, что в подвалах холодно даже для меня, и, возможно, придётся от кого-нибудь защищаться, взяла с полки тренировочные штаны и рубаху и сняла с плечиков зимний плащ. Плащи эти, к сожалению, для боя были не очень практичны из-за своих формы и веса, но, как я узнавала, заинтересовавшись, зачаровать таким образом именно плащи решили по принципу минимально-необходимого.

Самая простая форма покроя и отсутствие лишних элементов - здесь даже рукавов не было, только меховая оторочка и бляшка в качестве застёжки - позволяли проводить намного меньше расчётов, которые всегда требовались для статичных заклинаний. Соответственно статичное заклинание согревания достаточной для наших морозов силы на вещи подобной формы будет держаться надёжнее всего и шанс, что оно в самый неподходящий момент расплетётся или соскользнёт под воздействием какого-нибудь другого заклинания, применённого каким-нибудь неосторожным носителем, становился минимальным при столь же минимальном расходе сил. Так что, как говорится, не нам ворчать. Хотите что-нибудь практичнее - зачаровывайте сами и потом сами мучайтесь, если слетит. А времени и сил на подобные заморочки у местных адептов как правило нет - любой свободный от каких-либо дел час используется как правило для отдыха.

Одевшись, вздохнула и, сплетя несколько базовых защитных заклинаний вокруг себя, чтобы покидать комнату было безопасно, вышла в укрытую непроглядной тьмой гостиную курса. Тут же чуть не споткнулась о брошенную кем-то диванную подушку, но зажигать даже самый слабый магический светлячок не стала - не стоит понапрасну злить ночных духов. Чуть-чуть проморгавшись, прошептала, перебирая пальцами энергетические нити для сплетения нужного заклинания, прошептала короткий заговор:

- Как сова в ночи я вижу ясно, тьма и даль - взору всё подвластно.

После чего провела пальцами поверх маски, снимая заклятие на глаза. Простенькое, но полезное бытовое заклинание, не требовавшее даже перехода на санскрит, сработало безотказно. Ближайшие минут сорок темнота мне не помеха - как раз хватит на то, чтобы дойти до нужного места, если срежу путь потайными ходами, которые уже достаточно хорошо изучила. Единственный побочный эффект этого заклинания - видеть начинаешь в буквальном смысле как сова, то есть исключительно в черно-белом спектре. Немного постояла, привыкая, и больше не медлила.

Пока шла чуть не активировала пару ловушек, но, к счастью, обошлось. Выйдя из открытого специальным стуком прохода, тут же наткнулась на встретившего меня настороженным взглядом Калину Вячеславовича. Ну конечно, он не мог не почувствовать, куда я иду.

- Я сейчас не луначу, - успокоила я его. - И абсолютно в своём уме. Мне просто нужно кое-что проверить, что касается Хаоса. Если моя догадка подтвердится, то как примерная ученица пойду к Велесу.

- Ах, ну если проверить, - кивнул старичок, считавший меня исключительно благоразумной девушкой - с моим лунатизмом откуда он меня только в Колдовороте не выводил, так что общались мы достаточно часто. Настороженность с его лица ушла. - Иди, конечно. Только осторожнее будь, девочка.

- Кончено, куда ж без этого, - кивнула я ему и прикоснулась к гобелену, который служил входом в подвалы.

Мне, как Ключу, для того чтобы пройти туда в сознании этого должно было быть достаточно. Это, конечно, пытались исправить, но против Хаоса один только лом работает - и это как раз мы, Ключи, так что попытки закрыть нам доступ когда мы в своём уме успеха не имели. Вот и сейчас гобелен, как и положено, превратился в проход стоило мне выпустить в его ткань немного своей силы.

Стоило войти, как за спиной образовалась обыкновенная каменная стена. Вдохнув сырой воздух, достала из кармана брюк путеводный клубок, который мы учились делать на последнем уроке рукоделия. Вот и пригодился. До Врат меня, понятное дело, зов доведёт, но вот обратно лучше идти по нити, а не полагаясь на собственную память и ориентацию в пространстве. Лабиринты подвалов переменчивы, пути могут меняться в любое мгновение, а я не хочу блудить здесь пока Калина Вячеславович не спохватится.

Пустив клубок вперёд себя, сама спустилась по небольшой лесенке. Срок действия заклятия совиного зрения истёк, но здесь оно было и ненужно - хватало неровного света зачарованных факелов. До Врат я дошла на диво быстро - не иначе как сам Хаос помогал. Едва ли он мог знать, зачем я иду, но я отчётливо ощущала его радость по поводу того, что я вообще пришла. Даже немного стыдно стало. Кому как не мне понимать Хаос, жаждущий лишь одного - свободы, и никак не способный её получить? Но думать об этом долго было нельзя, потому что сочувствие к Хаосу может стать тем самым первым шагом к безумию, которого мне совершать точно нельзя. Ключу можно и нужно понимать Хаос, чтобы однажды не подчиниться ему, но нельзя испытывать к нему никаких чувств, как бы то ни было сложно.

Только на подходе к Вратам я почуяла какое-то чужеродное присутствие. Не опасное, но всё же казавшееся мне сейчас лишним. Но остановиться не успела - оказалась за последним поворотом раньше, чем додумала мысль. И совершенно неожиданно для себя обнаружила рядом с Вратами Велеса, задумчиво смотревшего в бушующую красно-бурую тьму за каменной аркой. Хаос что-то беспокоило, и это, судя по сведённым к переносице бровям, тревожило Велеса.

Разумнее всего было прямо сейчас развернуться, уйти и придти сюда в какую-нибудь другую ночь, но меня слишком быстро заметили. Вот чёрт. Теперь придётся отвечать на лишние вопросы.

- Я в здравом рассудке, - сочла нужным предупредить я, прежде чем подойти и встать рядом.

Согласно книге, мне нужно было стоять ровно также, как стояла девушка в моём видении, но Велес этому не мешал.

- Хаос беспокоен, - произнёс академик.

- Покой ему в целом не ведом, - пожала я плечами.

- Вы поняли, что я имею в виду, - фыркнул Велес. - Он беспокойнее обычного и меня это напрягает.

- Пока я сохраняю здравость рассудка нам не о чем волноваться, - сказала я то, что считалось общепризнанной истиной, хотя сама не была в этом до конца уверена из-за своего вещего сна. Но ведь я и пришла сюда как раз чтобы узнать, есть ли о чём переживать.

Вспоминая сон, протянула руку к встроенной в стену арке, не касаясь преграды. Колдовской Барьер, не дающий Хаосу прорваться в наш мир, чуть засветился голубоватым сиянием, ощутив мою близость. Я глубоко вдохнула, усмиряя желание ощутить Хаос собственными пальцами. Странно, но это был не порыв снять Барьер, который ещё можно было бы как-то объяснить. Нет, я хотела именно шагнуть за него. И откуда-то точно знала, что могу это сделать, даже не нарушив строение Барьера. Могу, но не сделаю. Потому что всё ещё не растеряла последнего здравомыслия, пусть предвкушение и извечный исследовательский интерес, подталкивающий узнать, а что будет «если», и не способствовали его сохранению.

Хаос, только что бушевавший за ним, неожиданно присмирел, словно тоже предвкушая, что я преодолею эти последние пару шагов. Словно сейчас, когда я здесь, совсем рядом, он желал уже не прорваться к нам, а лишь встречи со мной. И это было... странно. Даже более странно, чем то, что этого желаю я сама. Со мной-то всё более-менее понятно - извечное любопытство прирождённого учёного и шило в одном месте покоя не дают.

- Любопытно, - хмыкнул Велес. - Обычно, когда сюда приходил кто-либо из Ключей до вас, Хаос напротив взвивался пуще прежнего, вставал на дыбы, предвкушая свободу. Ваше же присутствие его, напротив, успокаивает. Не подскажете, зачем вы сюда пришли?

- Вот если получится - то скажу, - кивнула я. - А если не получится, то говорить не будет никакого смысла. Можете несколько минут не мешать, хорошо?

Велес благоразумно промолчал. Сознание скользнуло в транс на диво легко, словно это было совершенно естественное состояние. Перед глазами встала уже знакомая наизусть картина:

«Сознание выныривает из вязкой, затягивающей назад тьмы с не малым трудом. Но разве могла какая-то там тьма переупрямить меня? Нет конечно. Ощущения странные. Тело моё, оно мне подчиняется, но как будто бы и не моё одновременно. Воздух сырого подвала наполнен ароматом крови. Не запахом, не вонью, а именно что ароматом. Никогда не думала, что он может быть таким приятным…

В пятиугольной звезде, испещрённой странными символами, что видна на полу, в самом центре лежат пять вырванных, ещё бьющихся человеческих сердец. Я оборачиваюсь к вратам, за которыми клубится первозданный мрак. Сердце охватывает предвкушение. Он ждёт меня. Он зовёт меня. И сопротивляться этому зову уже нет никаких сил. Да и желания тоже. Поднимаю руку, чтобы прикоснуться к той великой силе, что пока ещё отделена от мира барьером, и озадаченно хмурюсь. Что-то не то… Почему рука такая белая? Откуда ни возьмись душу затапливает ужас…»

Из видения меня выбросило так резко, что зазвенело в ушах.

- Вот же чёрт! - сорвалось с губ в сердцах. - Es un conazo!!!**

- Что-то случилось? - поинтересовался Велес, тактично сделав вид, что не заметил моих «вольностей красноречия».

- Скорее не случилось, - вздохнула я. - У меня снова не вышло досмотреть очень важное видение. Каждый раз оно обрывается на одном и том же моменте! Знаете, как это раздражает? Но ничего, значит, придётся пробовать другие методы. Опять.

- О чём видение? - в голосе Велеса тут же зазвенело напряжение.

- Говорю же, пока не досмотрю - рассказывать смысла нет, - я покачала головой. - Потому что я сама особо ничего не понимаю.

- Вы же мне скажете, если это окажется чем-то важным? - теперь в интонациях Велеса звучало недвусмысленное предупреждение.

И мне бы воспротивиться такому почти прямому приказу, пусть и облачённому в форму вопроса - так, просто чтобы неповадно было - но это явно не тот случай, когда нужно показывать шипы. И, понимая это, я кивнула:

- Я в любом случае в первую очередь приду к вам, когда увижу концовку. Потому что в вопросах Хаоса его-то «неважного» не бывает.

Сказав это, вновь вгляделась в Хаос. Тот всё ещё звал меня довериться иррациональному желанию и шагнуть ему навстречу, и я пообещала себе, что однажды это всё-таки сделаю. Потому что не смогу жить спокойно, не узнав, что Хаос так сильно хочет мне показать. Но не сейчас.

«Тебе придётся потерпеть», - отправила ментальное послание я так, чтобы его смог услышать только он. - «Я не могу шагнуть за барьер без подготовки. Моя плоть может оказаться не предрасположена к подобному».

«Я буду ждать,» - пришёл внезапно чёткий и спокойный ответ, заставший задохнуться от неожиданности. Лицо мне удалось удержать лишь огромным усилием воли. Хаос... разумен?

_____________

*Парюра - это это набор ювелирных украшений, которые подобраны в едином стиле, по качеству и виду камней, материалу или общему художественному решению.

** - это какой-то п#здец! (исп.)

Глава 15. Демонстрация силы.

Первый день учёбы после каникул начался с контрольной по нумерологии. Василиса Микулишна просто взошла на преподавательскую кафедру, когда прозвенел колокол, и объявила:

- Пишем контрольную, которую не успели написать в прошлом полугодии. Суть задания проста: составьте натальную карту своему соседу по парте и сделайте подробную расшифровку.

Я на этих словах спрятала улыбку. А вот Барашек даже не потрудилась не скривиться. Это заставило вновь постараться не улыбнуться. Нумерологию Ядде не любила. Это искусство можно назвать доступным только колдунам разделом математики. А с математикой у сестры, как она говорила, ещё в школе были напряжённые отношения. Она ей давалась, но с трудом. Для меня же в цифрах не было ничего непонятного, и я была не прочь с утра немного размять мозг перед остальными занятиями.

Правда, у меня были другие сложности с нумерологией. Точнее, конкретно с натальными картами. Для меня самым сложным были не расчёты, как для большинства здесь, а расшифровка. Это объяснялось спецификой моего мозга. Знаю, звучит странно, но я могу это объяснить. По крайней мере я смогла объяснить это себе.

Для начала, пожалуй, поясню, каким образом будущее существа можно предсказать с помощью набора цифр. Вероятностей судьбы каждого обладающего разумом существа огромное. Если я назову его колоссальным или близким к неисчислимому – я не преувеличу. Это ещё если не учитывать вероятности, завязанные не на существ, а на вещи, события, миры и так далее. И всё же у него есть конечное значение. Это значение даже чётное, потому что каждой – абсолютно каждой – вероятности есть своя противоположная альтернатива.

Вероятностей, на которые выбор существа, на которое они завязаны, влияет в большей степени, чем какие-либо внешние обстоятельства, включая выборы других существ, всё ещё много, но уже значительно меньше. И то, что судьба хоть как-то завязана на числа, даже близко не делает математику одной из своих основ, но всё же позволяет нам примерно высчитать те вероятности, которые связаны с ключевыми событиями в жизни существа – то есть с теми, которые наиболее зависят от выбора самого этого существа, и последствия, к которым эти выборы приведут. Это – то, на чём основывается нумерология.

Теперь вернёмся к тому, почему для меня расшифровка результатов расчётов сложнее, чем произведение самих расчётов. Для начала зафиксируем очевидный факт: гении бывают разными. И как правило наша гениальность имеет какую-то одну общую направленность для нашего разума. Моя заключается в чрезвычайно быстрой обучаемости.

То, на усвоение чего у просто умного человека уйдут часы, я усвою в зависимости от сложности за минуты или за несколько их десятков, равных, порой, некоему и всё же меньшему количеству часов. И далее по аналогичной нарастающей соотношений. Больше того, изучив и запомнив всё так быстро, я потом без особого труда применю это и, если это подчиняется хоть каким-то даже относительным правилам по типу теории цвета у художников, смогу вывести что-то новое из этой области, если полученных навыков и информации будет достаточно. Проще говоря, я – идеальная ученица. И применяю то, чему научилась, я тоже быстрее и эффективнее почти абсолютного с погрешностью на таких же как я большинства. Я делаю в разы проще и быстрее всё, для чего есть хоть какие-то, пусть даже самые шаткие правила и алгоритмы.

Это позволяло мне сочинять простенькие симфонии в пятилетнем возрасте, рассказывать о теории струн в шесть лет и делать ещё много чего, чему так восторгались в исполнении безопасной пятилетней девочки и так ужасались, когда эта девочка стала опасной, адхама. В прочем, те, кто достаточно хорошо думал наперёд и заранее рассматривал меня как будущего взрослого члена их кругов, ужасались ещё тогда, когда я не была игроком. И даже среди славянских колдунов, которых с самого детства учат мыслить и усваивать информацию и навыки в десятки раз быстрее, чем это делают адхама, чтобы не прийти к вымиранию, я всё ещё оставалась гением этой области. Потому что у нас был кардинально разный старт.

Но в том, что не касается усвоения, применения и создания основанной на каких-либо алгоритмах и правилах информации, я просто очень умный человек. Значительно умнее большинства умных людей, но всё же. Говоря проще: в плане фантазии я и нахождении новых алгоритмов не гениальна, лишь чрезвычайно умна. Потенциально я могу превзойти, например, Эйнштейна и прочих гениев в науке, но едва ли превзойду кого-нибудь уровня Вивальди, Рембрандта или Пушкина в каком-либо творчестве, могу лишь приблизиться.

Так вот, расчёты натальной карты подчинялись достаточно простым, тем более для меня, устойчивым алгоритмам. Так что с ними я справлялась минуты за три. А вот расшифровка была вечной лотереей. Алгоритмы здесь всё ещё были, но нужно было учитывать и объединять в общую картину совершенно разрозненные факторы типа даты рождения и высчитанного всё той же натальной карты аркана таро́ человека, в результате чего процесс, возможный набор алгоритмов, которые потребуются, и результат были абсолютно непредсказуемы.

На первых пара́х я даже с тоской вспоминала ту версию натальной карты, которая известна адхама, которая в целом даёт лишь одну вероятность в исходе и которую нам показывали не для изучения даже, а просто для примера на первых уроках нумерологии, поскольку версия и близко не полная и вообще «всякими недоделками я здесь с вами заниматься не намерена». Сейчас уже достаточно хорошо разобралась с этим, но всё ещё стабильно возилась с этим минут десять-пятнадцать в среднем. Это значительно быстрее, чем у большинства здесь, но всё же медленнее, чем могло бы быть, будь я в области подобного гениальна, а не просто очень умна.

- Можете быть свободны, - кивнула мне Василиса Микулишна, когда спустя пятнадцать минут от начала длящегося ровно час урока я положила ей на стол свою работу.

Подобная реакция из раза в раз заставляла мысленно улыбаться. Мне многое нравилось в жизни среди колдунов в целом и в Колдовороте в частности, ведь я наконец была на своём месте, но были особенно приятные вещи. Одним из примеров таких вещей является реакция профессоров в Колдовороте на то, насколько я умнее большинства на своём курсе. Моих учителей – да и не только учителей – среди адхама любое проявление моей гениальности по меньшей мере удивляло, часто восхищало, что они не стремились скрывать.

Это со временем начало раздражать. Особенно восхищение. Каждый раз, видя восторг людей, которые по сути почти ничего обо мне не знают и потому по незнанию восторгаются, мне хотелось сказать: «Очнись! Прекрати восхищаться! Моя гениальность позволяет мне убивать, свергать людей с пьедесталов, рушить чужие империи и порой влиять на процессы мирового масштаба! Открой глаза и ужаснись, ибо я – злой гений!». И каждый раз я сдерживалась, потому что не дура. Здесь же для учителей моя гениальность никогда не становилось поводом для удивления и тем более восторга. Максимум – для одобрения и выделения меня из толпы. И даже из толпы они меня выделяли не для примера другим или чего-то такого, а потому что приходили к выводу: «Раз она гений, значит, ей можно дать за краткий срок даже больше, чем остальным ученикам. И спросить больше».

Пристальное внимание профессоров ко мне не делало меня любимчиком, оно было направлено на то, чтобы я не дай боги не обленилась, не решила, что могу не напрягаться и просто идти в ногу со всеми. Когда я справлялась с заданием быстрее остальных на обычном уроке, мне лишь одобрительно кивали, иногда улыбались и тут же давали задание из той же области, но гораздо сложнее. И так пока не закончится урок. На контрольных же просто отпускали раньше других.

Целью каждого профессора здесь было развить потенциал каждого из адептов до максимального предела, возможного для девяти или всех двенадцати лет обучения, и при возможности сделать так, чтобы он развивался и после выпуска. А для меня, как однажды сказала Марья Моревна, когда ей показалось, что я для своих способностей филоню, в представлении местных учителей верхнего предела могло не оказаться в принципе и потому: «Вы не имеете права работать также и столько же, сколько основная масса. То, что отлично для некоторых из них – для вас отвратительно». Проще говоря, во мне предполагали что-то вроде смертной версии Велеса, но не суть.

И мне невероятно нравился такой подход. Когда ученика заставляют выкладываться на абсолютный максимум. Когда средний ум доводят до высокого, высокий до очень высокого, а очень высокий и вовсе могут раскрыть в гениальный в каком-то из искусств. Потому что благодаря этому мне не было скучно на уроках. Мне, как и любому из здешних адептов, не ставили абсолютно никаких границ и мной не восхищались – лишь направляли всё дальше и дальше, пока адепт не столкнётся со своим максимумом. А как только столкнётся, пытались помочь прыгнуть выше головы.

Кивнув профессору Микулишне, я вышла из аудитории и на миг задумалась, куда потратить освободившееся время. Для библиотеки его было слишком мало – всего сорок пять минут. Я ничего не успею изучить. Но мне было о чём подумать после той Новогодней Ночи. О Хаосе. Вчера у меня почти не было на это время – мы провожали ба. А перед сном о таком думать, конечно, можно, но времени опять же маловато, да и состояние не то.

Я, естественно, всё равно думала об этом, причём постоянно, одним из потоков своих мыслей, но никак не могла найти хотя бы часа на то, чтобы сделать этот поток основным. Так чем сейчас не подходящий момент? Лучше использовать на это внезапно освободившееся время, чтобы потом пришлось освобождать для этого меньше уже заранее потраченного на что-то времени в своих планах. Но где этим заняться?

Решение пойти в лес пришло само собой. В конце концов, на первом этапе мои размышления о Хаосе будут носить скорее личный, чем исследовательский характер. Исследовательский характер они могут принять или же не принять уже потом, в зависимости от того, к каким выводам личного характера я приду касательно личных же вопросов. А для таких размышлений я знаю два лучших места в Колдовороте: крыши и лес. Но крыши – это больше для рефлексии. А вот лес как раз идеально подходил для вопросов подобного типа.

Принесу что-нибудь в дар лесу по типу хлеба для зайцев и соли для лосей – кажется, у меня есть что-то из этого в карманах – устроюсь под каким-нибудь деревом и буду думать, пока звон колокола не известит о конце урока.

Собственно, так я и сделала. Укутавшись в плащ, чтобы не тратить силы на собственные согревающие заклятия для всего тела, оставив их лишь на лице, уселась, оперевшись спиной на ствол крепкой молодой сосны и, прикрыв глаза, погрузилась в себя.

И так, что произошло в Новогоднюю ночь? Во-первых, я узнала, что Хаос имеет сознание, чего никогда не встречала в книгах, прочитанных на эту тему. Причём сознание Хаоса достаточно разумно, чтобы не просто чего-то желать и к чему-то стремиться, но и для того, чтобы понимать чужую речь, осознавать необходимость подождать чего-то, понимать причины поведения другого существа, если то их объясняет, как это сделала я, и самостоятельно давать осмысленные ответы.

Во-вторых, Хаос ждёт меня. В целом, это и так было известно с самого начала, но понимание причин его ожидания было ошибочно. Точнее говоря, оно было верно для тех Ключей, что были до меня, судя по тому, как удивился Велес, что моё присутствие усмиряет Хаос, но не для меня. Хаос желает встречи со мной. Не отрицаю, скорее всего он всё также хочет прорваться в наш мир и мне нужно быть осторожнее, но всё же в первую очередь он зовёт прийти к нему. Больше того, меня саму отчего-то тянет сделать это. Причём не только из исследовательского любопытства, преследовавшего меня всю жизнь, но и просто… не знаю. Просто чувствую, что это надо сделать. А я не привыкла ни отказывать себе в своём интересе, ни игнорировать своё чутьё.

Значит, я действительно это сделаю. Я шагну за Врата, чтобы узнать, что меня там ждёт. Странно, эта мысль должна меня пугать, но вместо этого я лишь чувствую холодное ровное спокойствие, которое всегда приходило ко мне, когда я принимала верное решение. Но ведь это не может быть правильным решением? Напротив, пожалуй, опаснее шагов я никогда ещё не решалась совершить. Ведь этот шаг вполне может стать первым на пути к безумию.

Мне бы унять свой интерес, забыть о губительных иррациональных движениях души, ведь в первую очередь я должна думать не о себе, а о безопасности мира. Можно сколько угодно сопротивляться богам, прекрасно зная, что подчинение было бы лучшим шагом для всех, кроме меня, но есть и те границы, которые переходить не стоило. И всё же, даже понимая это, я прекрасно знала, что сделаю не то, что кажется правильным с точки зрения рассудка, а то, что считаю верным сама.

Впервые в жизни я собиралась откровенно наплевать на голос разума и совершить откровенное безрассудство. Но и интуиция впервые на моей памяти столь явно расходилась с разумными доводами. И почему же вместо недовольства самой собой, собственной очевидной глупостью, я ощущаю что-то сродни азарту? Будь я существом сродни Птице, я бы не удивилась. Но для девушки, привыкшей жить в оковах собственного разума, знавшей такую жизнь как единственный безопасный путь такое… странно.

Теперь, когда решение было принято, оставалось лишь определиться, как я собираюсь его исполнить. И когда. У меня всё-таки и так дел достаточно. Даже если не считать непрерывную учёбу как официальную, так и самостоятельную, в ближайшие пару месяцев я планировала выкроить достаточно времени на то, чтобы разобраться с двумя загадками: той, что задал мне Велес ещё в первый час моего прибытия сюда, и той, которой является настоящая личность Волкова.

Причём сначала я намеревалась разобраться как раз с профессором. Просто из банальных соображений безопасности. Я должна знать, кому рассказываю собственные тайны. А потом понять, что от меня скрывают боги, но хочет сказать Велес. Значит, обещание прийти, данное Хаосу, придётся отложить до лучших времён. Поскольку прежде, чем шагать за Врата, нужно ещё разобраться, как сделать это так, чтобы не пострадало ни моё физическое, ни моё энергетическое тело, ни душа. Вопиющее безрассудство вопиющим безрассудством, но даже оно должно быть продуманным – кому как не мне это знать. Тем более что это даже Птица знает.

- Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе красная? – раздался вдруг весёлый голос откуда-то спереди и сверху.

Сначала на голос полетело заклинание «кулака», которое должно было сбить неизвестного с высоты, если тот сидит на дереве. Следом за ним в путь отправилось «стальное перо» - так я называла дядины любимые метательные лезвия, отличавшиеся тонкостью, прочностью, остротой, прицельностью и, собственно, формой, напоминающей перо. Свои я даже резьбой по металлу украшала узорами, придающими им окончательное сходство с перьями птиц. В сочетании с прозвищем Ворон мне всегда казалось это символичным – «вороньи перья».

В следующее мгновение подключился разум, отметивший мои действия как прогресс – впервые вне поединка с Велесом я сначала воспользовалась заклятием, а потом уже сталью. Голос, прервавший мои размышления, казался смутно знакомым, но определить его обладателя, не открыв глаза, я всё же не могла.

- Воу, какая боевая! - усмехнулись в ответ на мои действия. – Ну или просто нервная. Я пришёл с миром, богиня войны.

- Мы в Колдовороте, - меланхолично ответила я. – Здесь каждый нервный, кто не бессмертен и не ищет себе смерти. И учитывая, что первая, кто приходит на ум из богинь войны, это Афина, а из богов войны и вовсе Перун, знайте – пришедшие с миром обычно не обзываются. Да и вообще в моём случае сравнение с богами далеко от лестности.

Ответом мне был заливистый юношеский смех. Я всё же посмотрела на собеседника. На второй от земли крепкой ветке берёзы, что была напротив меня, поджав под себя по-турецки ноги с охотничьим копьём наперевес сидел Даждьбог – божество небесного огня, Солнца, благоденствия, лета и охоты. В общем тот, кого в последнюю очередь ожидаешь увидеть посреди зимы в лесу колдовской академии. Здесь ведь даже охотиться нельзя – леший строго пресекает это даже для богов. Или завёлся кто-то опасный, кого лучше устранить?

После уроков истории колдовства богов я, наверное, и впотьмах спросонья на вид различу. Даждьбог был своего рода эталоном мужской красоты. Стройная подтянутая фигура, точёное лицо со скульптурными скулами, прямым носом и чётко очерченными чувственными губами, пронзительные глаза цвета мха и длинные кудри цвета колосьев золотой пшеницы. Насколько я знала, на его портреты откровенно засматривались девушки независимо от курса, а девчонкам, на которых пал на Посвящении его выбор, откровенно завидовали. Хотя чему тут завидовать я так и не поняла. Ну красивое божество и что ж теперь? Это ж явно недостижимое существо, а не какой-нибудь общедоступный Баюн.

- Ave, Caesar, moriturite salutant*, - с лёгким налётом иронии поприветствовала его я.

- И тебе привет, - кивнули мне, просмеявшись. – Что привело к злостному нарушению Устава академии, если не секрет? – он окинул меня взглядом, намекая, что адептка первого курса вне учебной деятельности в здешнем лесу так-то тоже не самое ожидаемое явление.

Манера общения у него была вполне дружеская, никакой требовательности в вопросе не наблюдалось, скорее чистое любопытство, так что причин отвечать, что это не его дело, я не видела.

- Нашелся поборник правил, тоже мне, - закатила глаза я, поддерживая характер дружеских подначиваний и более чем мирно пояснила. – Справилась с контрольной раньше остальных и была отпущена на все четыре стороны, вот и пришла сюда подумать. Лесная нечисть, да и нечисть в целом, меня любит, а духи по велению лешего не трогают, так что для меня здесь никакой особой опасности нет и потому если вы заложите меня Велесу – это не поможет.

- Пф, вот ещё, делать мне нечего, кроме как честно отдыхающих занудным академикам выдавать, - фыркнул откровенно косящий под лоботряса бог. Чем-то он начинал напоминать мне Птицу. Что-то мне подсказывает, что они могли бы даже сдружиться, если бы познакомились.

- Рада, что мы друг друга поняли, - кивнула я. – Могу я узнать, чем спровоцировала внимание к своей персоне?

- Можешь, если перестанешь разговаривать как Велес в дурном расположении духа, - подначили меня. Который это уже по счёту бог, отмечающий моё сходство с Велесом? – Кстати, а о чём таком думала-то, что аж в лес понесло?

- Я первая спросила, - выразительно посмотрела я на него, прямо показывая, что сбить меня с темы не выйдет.

- Ну надо же, какая нетерпеливая, - пожурили меня явно в шутку.

- О, поверьте, если я чему-то и научилась за эту жизнь, так это терпению, - с лёгкой ленцой и беззлобной насмешкой парировала я. – Способность к терпению и адаптивность у меня по истине тараканья.

Даждьбог хохотнул, оценив ответную шутку, и с деланным неверием протянул:

- Да ла-а-адно? Павда что ли?

- А то, - фыркнула я. – Вас же вот к примеру терплю, хотя вы совершенно бестактно нарушили моё уединение и до сих пор не пояснили, почему.

- Да полно тебе, я тебе нравлюсь, - отмахнулись от меня, теперь уже и вправду не поверив. – Ну или как минимум не раздражаю.

- Не раздражаете, - не стала спорить я, потому что он был прав. Если бы меня раздражали такие как он, то Птица был бы уже мёртв. Не потому что я бы его убила, а просто потому, что не стала бы спасать. – Но если продолжите уходить от ответа, то мой интерес к вам себя исчерпает. Я просто встану и уйду, наплевав на то, что вам там от меня было надо.

- Да ладно, ладно, - поднял руки Даждьбог в жесте «сдаюсь». – Я просто мимо проходил, решил познакомиться, раз уж случай представился.

Ага, знаю я это их «случай представился». В прочем, может он и правду говорит, но проверить не помешает. Хотя бы чтобы понимать, как к нему относиться.

- Вот любопытно, - склонив голову на бок с наигранно-издевательским ядовитым недоумением и напускным интересом уронила я, - что ж вам, богам, во фразе «я не хочу с вами знакомиться» было так непонятно?

- Спокойно, я действительно просто мимо проходил, если так можно выразиться, - правильно поняли меня, тут же перейдя на более серьёзный тон. – Охотился по просьбе местного лешего на одну тварюшку, которую убивать вроде как не за что, но на всякий случай лучше куда-нибудь в другой лес отправить, где ей и положено водиться, а тут ты сидишь. Ну не мог же я отказать себе в любопытстве?

Сказала бы я ему, что мог он всё прекрасно, но тут уж чья бы корова мычала. Сама из любопытства ни много ни мало за Врата идти собираюсь, так что не мне других судить. Но он, кажется, честен, так что можно не ворчать. Видимо, заметив, что с моего лица исчезли ядовито-настороженные оттенки, Даждьбог вновь вернулся к своему раздолбай-образу и повторил уже заданный вопрос:

- Так о чём можно думать в таком лесу, а, Ворон?

- О Хаосе, - спокойно пожала плечами я, не видя смысла скрывать. Меня ведь спросили «о чём» я думаю, а не «что» я думаю. А каков вопрос, таков и ответ.

- О Хаосе? – приподнял брови не ожидавший такого ответа Даждьбог и вновь посерьёзнел, чуть нахмурившись. – Слушай, это, конечно, дело не моё, но мой тебе дружеский совет – поменьше бы ты о нём думала. А то последний Ястреб тоже о нём всё время размышлял. Особенно явно его в какой-то момент на этой теме переклинило, всё что только мог о нём вызнал, и всё время пытался с Велесом своими суждениями какими-то о нём делиться. Они даже ругались по этому поводу. Закончилось, как ты знаешь, не очень хорошо.

Ну надо же! Даждьбог был, пожалуй, первым на моей памяти с момента моего Посвящения, кто здесь не избегал в разговоре со мной темы Ястреба всеми правдами и неправдами, а сам о нём что-то сказал. А то у кого из тех, кто его знал, о нём ни спросишь – а здесь такие были – так всё увиливать и петлять начинают. Причём не важно, с живым говоришь или с кем-нибудь из местных призраков или статуй. Как будто просто то, что я о нём что-то больше, чем написано в книгах узнаю, может меня к его концу подтолкнуть, право слово!

Но вот совет Даждьбога пусть и был дан, насколько я могла заметить, от чистого сердца и абсолютно искреннего беспокойства, всё же и вправду был неуместен. Можно было бы начать пускаться в объяснения, но зачем? Ещё создам себе ненароком лишних проблем... А потому я просто более чем мирно кивнула:

- Дело действительно не ваше. Я буду думать о том, о чём думать считаю нужным, и, можете не беспокоиться, от этого с ума не сойду, - вдалеке прозвенел колокол, оповещавший о начале перемены, а значит, пришло время возвращаться. Поднявшись, я кивнула. – Простите, но мне пора. Мне не стоит опаздывать на занятия.

Идя до дворца я думала о том, что мой неожиданный собеседник дал мне ещё одну тему для размышлений. Значит, Ястреб тоже интересовался Хаосом… Насколько я знала, обычно Ключам это не свойственно. Дед как-то поделился дневниками, которые вели большинство моих предшественников – мне тогда эта закономерность ещё странной показалась, но я решила, что пусть так – и исходя из них я могла судить, что все они как раз таки старались избегать даже просто случайных мыслей о Хаосе из здравых опасений, что это подтолкнёт их к безумию. Что уж тут говорить о намеренных рассуждениях. Некоторых из них такие мысли одолевали против их воли, и они упорно их гнали, порой даже прибегая для этого к колдовству разума.

А Ястреб, значит, целенаправленно им интересовался. Всё, что я знала о Ястребе к этому моменту, неизменно наталкивало меня на мысли, что мы столь же на диво схожи, сколь радикально и различаемся. Как могут два человека одновременно быть почти противоположны друг другу и при этом удивительно схожи? Могут, поверьте, пусть это и довольно сложно объяснить словами. А теперь ещё и вот это сходство…

Я и прежде изучала о Хаосе всё, что могла, но лишь потому что полагала, что мне стоит это делать как раз из соображений безопасности. А теперь, после Новогодней ночи, он мне стал по-настоящему интересен. И Ястреба, как выразился Даждьбог, «в какой-то момент переклинило». Прямо как меня.

Могу ли я судить, что это от того, что однажды Ястреб пришёл к Вратам и столкнулся с тем же, с чем и я? Или я делаю выводы на пустом месте? Если могу судить, то мог ли Велес об этом не знать, или он от того тогда так на эту мою особенность и обратил внимание? Не оттуда ли та настороженность, что скользнула в его голосе почти незаметно? Или Ястреб всё же не стал ему об этом говорить, здраво рассудив, что академик может решить, что желание шагнуть за Врата – это начало безумия? Является ли это действительно первым тревожным звоночком для разума?

Как бы мне всё это узнать?.. Пожалуй, есть только два способа это выяснить. Прямо спросить обо всём у Велеса или поговорить с Хаосом об этом, когда я окажусь за Вратами. Спрашивать у академика не хотелось, и если решусь, то придётся быть даже более осторожной с формулировками, чем обычно, чтобы не выдать себя ничем. А за Врата я в любом случае пойду. Но не стоит ли мне узнать об этом до того, как я сделаю этот шаг? Ох, сколько же всего теперь нужно взвесить… В прочем, делать это я буду явно не сейчас, а потом. Сейчас есть время лишь наметить примерный план вопросов, которые следует обдумать. И всё же…

***

Александр Волков.

Последний месяц вышел сильно загруженным. С момента той попытки поджога и обнаружения первой марионетки было ещё несколько попыток диверсий в стенах Колдоворота. И каждый раз всё происходило по одному и тому же сценарию: мы замечали проникновение только тогда, когда очередная марионетка уже выполнила свою задачу и скрылась. И нам до сих пор не удалось понять, почему ни Калина Вячеславович, ни домовые, ни кто-либо из преподавателей, периодически ошивающихся здесь богов и даже сам Велес не могли заметить что-либо до того, как всё произошло. Сколько бы мы ни исследовали места диверсий и сознания очередных марионеток – неизвестный враг не допускал ни единой ошибки.

Но, что ещё хуже, мы не могли понять мотива. А соответственно, мы не могли понять, кто это, просчитать его действия, не знали пределов его способностей и начать наконец борьбу вместо вечных поисков.

Всё дело в том, что единственными, кому могло быть выгодно пойти против богов – а попытки разрушить Колдоворот были равноценны объявлению войны всем богам, не только славянского пантеона – были выгодны только колдунам крови. Ни одному другому смертному или божеству, обладающему хоть толикой разума – а наш враг был явно очень умён – не могло быть на руку подобное. Нет, боги, несомненно, часто враждовали меж собой, но ни одному из божеств не было бы выгодно столь сильное ослабление славянского пантеона. Просто потому, что это невероятное ослабление Древа Жизни, для которого славянские боги были самыми первыми и основными корнями. Все остальные пантеоны были младше.

Вот только колдун крови не были единой организацией, чей лидер мог бы при помощи своих приспешников творить нечто подобное. Как правило они собирались сравнительно со своей численностью небольшими группами и преследовали лишь одну цель – выпустить Хаос, который и затмевал им рассудок. И единственное, что они для этого делали – это наращивали собственные силы, убивая и используя доступное лишь им колдовство, и пытались свести с ума Ключей. Потому что это всё, что они могли сделать для своей цели. Больше способов выпустить Хаос не существовало.

Сначала мы предполагали, конечно, что что-то всё же изменилось и кто-то из колдунов крови начал вести свою игру, смысл которой совершенно не ясен. На эту мысль наталкивал не только принцип «смотри, кому выгодно», но и тот факт, что только Хаос был способен делать своих слуг незримыми и для богов, и даже для Ветвей. Собственно, это единственное, что мешало уничтожать каждого из них в момент их появления – их банально было очень сложно найти. Но на марионетках мы не нашли ни единого следа ни воздействия Хаоса, ни воздействия колдовства крови, которое даже не будучи использованным всё равно накладывало свой отпечаток на любое плетение своего обладателя, к какому бы колдовскому искусству оно ни относилось.

Пока нам удавалось утаивать происходящее от адептов и Старостата, избегая общей паники, но все причастные понимали, что вечно так продолжаться не может. Всё тайное когда-нибудь становится явным – так было абсолютно всегда, и мы не могли рассчитывать, что в этот раз произойдёт чудо. А значит, нам следовало начать борьбу как можно скорее, чтобы в момент, когда происходящее перестанет быть тайной, мы могли сказать, что всё под контролем.

Я был не единственным, кого привлекли к расследованию. Люди Велеса вне Колдоворота занимались поисками тех, кого наш враг использовал и его самого, но я был единственным, с кем Велес делился своими умозаключениями по этому поводу. Академик считал, что мои рассуждения на эту тему могут помочь делу. Иногда меня удивляло то, насколько он доверяет мне и моему разуму, учитывая моё прошлое и то, что однажды я уже его предал, и всё же именно ко мне он обращался, когда сталкивался с загадкой, разгадать которую не мог в одиночку. Такое случалось более чем редко, но сейчас был как раз такой случай.

Сегодня утром произошло то, чего никто не ожидал. Наш враг добрался до подвалов. Точнее, смог пропустить туда очередную свою марионетку. Та призвала к себе всех духов и всю нечисть, что обитала там, и попыталась подорвать лабиринты. Жертв среди охранников Врат насчитывалось около полусотни, а защитные заклинания, что в своё время накладывали все, абсолютно все существующие боги, едва устояли. Марионетка, в отличии от всех предыдущих случаев, не выжила. Механизм взрывного артефакта, от которого осталось не так уж много, сейчас пытается изучить Златослава.

- Сегодня была первая реальная демонстрация его силы, - произнёс Велес, задумчиво рассматривая стол. Мы сидели в его кабинете уже около получаса и только теперь кто-то из нас решился нарушить это молчание. Но я был абсолютно уверен в том, что он думал о том же, о чём и я. О той небольшой записке, которую мы нашли на месте преступления. Почерк, изменяющийся при каждом прикосновении к нему, и ни единого следа энергетики того, кто её писал – раньше мы сказали бы, что это невозможно. – Нам бросили вызов, но так и не дали ни единого намёка на то, кто за ним стоит. Что ты можешь об этом сказать?

- Что я, кажется, понимаю ход мышления нашего врага, - произнёс я то, что вертелось у меня на языке уже давно, но только теперь я мог быть уверен в своих умозаключениях.

Велес тут же вскинулся, пристальным взглядом встретив мой – спокойный и усталый. Да, я понимал нашего врага. Я не мог сказать, какая у него цель, но я точно мог сказать, что он хотел показать нам своими прошлыми действиями и сегодняшним поступком.

- Ты можешь сказать, чего он хочет? – отголосок надежды в ровном, пусть и напряжённом голосе Велеса мог бы различить только тот, кто достаточно хорошо его знает.

- Пока нет, - покачал головой я, не тая сожаления. – Но я могу сказать, для чего было всё то, что он делал до этого. Это была… игра. Мы думали, что он бросает вызов богам, но мы ошибались. Он не предлагал войны. Потому что воюют – по-настоящему воюют – с теми, кого считают равными себе. Он предлагает игру. И он считает вас всех жалкими.

- С чего ты взял? – приподнял брови Велес, слегка удивившись.

- С того, что вы правы в том, что лишь сегодня он показал свою реальную силу. И то, что-то мне подсказывает, это был далеко не предел его возможностей, - я тяжело вздохнул. Мне было тяжело об этом говорить, но не сказать я не имел права. Потому что моя правота, в которой я убедился сегодня, заставила меня узнать в нашем враге… самого себя. Того, кем я стал однажды. – Сегодня он почти разрушил заклятия, в которые боги вкладывали всю свою силу и которые регулярно укрепляли веками. Сравните это с его действиями, которые он предпринимал прежде. Это не идёт ни в какое сравнение с его сегодняшней выходкой. Я уже давно думал об этом, но сегодняшнее утро всё подтвердило: он насмехается над богами, кем бы он ни был. Он словно говорит: «Смотрите, я могу стирать людей, могу делать их руками мелкие пакости в здании, которое постоянно контролируется одним из сильнейших богов, а вы будете не способны даже вычислить меня». А сегодня и вовсе прислал записку весьма говорящего содержания: «Постоянная ложь – самый верный путь к поражению, о великие боги». Никого и ничего не напоминает?

Велес внимательно прищурился, а потом усмехнулся кривой жёсткой усмешкой и кивнул:

- Тебя. Это напоминает мне то, что в своё время по началу делал ты. По крайней мере насмешкой. Тебе тогда особенно нравилось выставлять нас болванами перед тем, как нанести решающий удар.

- Верно, - кивнул я, и устало помассировал виски. Я никогда не любил об этом думать. Я очень давно старался не вспоминать о своём прошлом, поступая точно также, как Ратори: намеренно заставляя себя забыть о нём. И всё же я всегда понимал, что настанет день, когда нам всем придётся вспомнить мою историю. И вот он настал. А я оказался совершенно не готов. – И всё же в этот раз это не я. Но это кто-то, кто может сравниться по силе с остальными богами. И это тот, кто каким-то образом тоже узнал ту старую историю, произошедшую ещё до сотворения этого мира. Кто-то, кто, как и я когда-то, решил наказать вас, тех из богов, кому известна правда, за самую отвратительную форму лжи – за утаивание.

Во взгляде Велеса мелькнула догадка, и я моментально понял, о чём он подумал. Но он был не прав, и я должен был сказать об этом прежде, чем он найдёт в своей голове подтверждения обратному, кои найти не так уж и сложно, если уметь думать.

- Нет, - поспешно покачал головой я, и Велес вопросительно склонил голову на бок. – Нет, это не Ратори. Я общаюсь с ней каждый день и могу точно сказать, что она не безумна. А для того, чтобы творить нечто подобное, нужно сойти с ума.

Ратори Воронова.

На уроках я впервые за время жизни в Колдовороте едва могла сосредоточиться на том, что говорят профессора. Обычно мне не составляло труда сделать ту нить мыслей, что отвечает за восприятие происходящего здесь и сейчас, основной или хотя бы второй, оставив остальные мысли на откуп остальным потокам сознания. Но сегодня мысли о Ястребе и Хаосе едва удавалось заглушать тем, что я должна делать конкретно здесь и сейчас. Всё внутри вопило о том, что это – самые важные вопросы, с которыми я когда-либо сталкивалась, и что откладывать их детальное осмысление на потом это варварство. Давно уже мне не было так сложно совладать со своим разумом.

Между окончанием уроков и сеансом у Волкова у меня сегодня была назначена тренировка с Велесом. Но даже между нею и концом занятий у меня было около полутора часов. В другой день я бы потратила их на библиотеку или на то, чтобы прогуляться с Птицей и Барашком, ведь они звали, но сегодня мне нужно было успокоить мысли.

Я знала лишь несколько способов сделать это. Самым верным из них были тренировки с оружием. Но они лучше усмиряют боль, ярость и гнев, да и я не желала изматывать тело раньше встречи с Велесом. Вторым по практической пользе были тренировки на равновесие. Несколько округлых валунов, стоящих друг на друге без какого-либо крепления, доска на них, также не закреплённая ничем, и человек, стоящий на этой доске с двумя башенками камней поменьше на раскинутых в стороны руках – моя любимая комбинация, когда нужно очистить разум.

Можно было бы ещё, конечно, войти в транс берсека или провидицы, погрузиться в состояние, когда тело заведомо не устанет или в какое-нибудь видение, но это всё же стоит оставлять на крайний случай, поскольку любое колдовство – это не игрушки. И потому я выбрала второй вариант. Очень легко отрешиться от вообще всего, кроме мгновения «здесь и сейчас», когда твоё тело балансирует в полутора метрах от земли, а руки, удерживающие камни, постепенно наливаются приятно-болезненной тяжестью.

Какое-то время мои мысли ещё метались раненными птицами, цепляясь то за один несвоевременный вопрос, то за другой, но через несколько минут для меня не осталось ничего, кроме лёгкого ветерка, трепавшего мою тренировочную рубашку – да, я всё ещё предпочитала тренироваться на уличной арене – выступов на камнях, которые я чувствовала пальцами даже через перчатки, и собственного тела, периодически наклоняющегося из стороны в сторону, но не падающего.

Однажды дядя сказал, что высшая форма владения своим телом – это безупречное владение балансом. Когда ты не упадёшь с верёвки, по которой идёшь, даже если над головой будут свистеть пули, а в руках будет тянущий на одну из сторон меч. Я могла на такой верёвке танцевать.

Тут мне расти было уже некуда. Дядя сам подтвердил это, когда в одну из наших тренировок, года четыре назад, я, идя по натянутому в пяти метрах от земли канату толщиной лишь в два с половиной моих пальца увернулась от всех деревянных кинжалов, что он в меня метал, и ни разу не упала. Но такие простые упражнения, как то, которое выполняла сейчас я, до сих пор были одними из моих любимых, ведь только они были способны подарить столь безмятежное и ровное спокойствие.

Минут через семь я позволила себе пустить в сознание один поток мыслей. Мне следовало упорядочить всё, о чём я не могла перестать думать сегодня, если я не хотела вернуться в прежнее состояние, как только спрыгну с доски. Отмести то, для чего ещё не время и окончательно определиться с порядком того, что придётся сделать в ближайшее время.

И так, для начала мне следует, несомненно, основное внимание сконцентрировать на тех загадках, что поставили передо мной Велес и Волков. Но и заставить себя полностью забросить вопрос Хаоса до разрешения текущих загадок я едва ли смогу. Соответственно, следует сделать что-нибудь в качестве откупа для своего любопытства. По идее, лучше всего придумать какой-нибудь способ узнать, как войти в Хаос и не пострадать. В книгах я такое едва ли найду – такое разве что Ястреб проворачивал, и то не точно. Соответственно… Конечно, логичнее всего поговорить с самим Хаосом. Прекрасно, этим и займусь, когда найдётся свободное время.

В таком состоянии – состоянии почти полной отрешённости от пространства – меня и застал Велес.

- Что-то случилось? – вырвал меня из раздумий его голос, что повлекло за собой почти невероятное.

Сама того не заметив, я ушла в себя настолько абсолютно, что от чужого вмешательства в мой сузившийся до одного лишь потока мыслей мир я дёрнулась, непроизвольно покачнулась назад и чуть не упала. А со мной такого, на минуточку, не было лет с двенадцати – и то тогда это не по причине задумчивости происходило, а потому, что недостаточно хорошо владела своим телом! Надо взять это на заметку и как-нибудь обдумать в процессе рефлексии. Потому что настолько отрешаться от мира – это как минимум опасно для жизни. И мне нужно сделать всё, что в моих силах, чтобы не допустить подобного вновь.

В прочем, это не помешало мне отреагировать на чужое неожиданное появление так, как положено. Пока я возвращала себе равновесие, Велес уже гасил без промедлений полетевшее в него рассекающее заклинание. Не стоило обманывать себя, что я и на кого-нибудь другого среагировала бы не сталью, но то, что хотя бы на голос бога моя первая реакция это колдовство – уже успех.

- С чего вы взяли, что что-то произошло? – с лёгким оттенком интереса поинтересовалась я.

- С того, что вы становитесь на доску или ступаете на канат вне элемента иной тренировки только когда вам нужно вернуть себе душевное равновесие, - усмехнулись мне в ответ.

Я сдержалась, чтобы не поморщиться, и беззлобно съязвила, спрыгивая вниз:

- А вы так хорошо меня изучили, я смотрю, аж тошно.

- Неа, - почему-то улыбнулись мне в ответ. – Я знаю вас настолько плохо, что порой сам удивляюсь.

- Пожалуй, мне на руку, что вы так считаете, - кивнула я, не желая развивать тему.

Видимо, в этом нежелании мы сошлись, так как Велес решил вернуться к тому, с чего начал, изменив формулировку, но не суть вопроса:

- Так о чём вы столь сосредоточенно думали, если не секрет?

- Вы правда думаете, что я вам отвечу? – со слегка надменной насмешкой поинтересовалась я.

- Всегда есть шанс, что ваше отношение ко мне изменится, - качнул головой Велес, и, обходя меня по кругу, на пробу бросил первое заклинание.

Я отразила его зеркальным щитом. Тренировка началась, как всегда, без избыточных предисловий, лишних церемоний и глупых боевых позиций, годящихся только для ринга.

- Всё ещё видите во мне врага? – с деланным равнодушием поинтересовался Велес, без труда уходя от моей атаки, которая в этот раз вышла кривой из-за переизбытка влитой в заклятие силы. Я всё же поморщилась – не столько от его вопроса или от собственной неудачи, сколько от того, насколько уже обыденной эта неудача была.

В вопросе Велеса не было ничего странного. Он продолжал периодически прощупывать почву, спрашивая нечто на подобии этого. Я по-прежнему не понимала, зачем и для чего, но иногда даже могла позволить себе быть честна. Вот как сейчас, например. Мне не было никакого смысла увиливать.

- Я никогда не воспринимала вас как врага, - фыркнула я, ловя сразу три атакующих заклинания не щитами, а просто потоками сырой силы – у меня, к моему удивлению, даже получилось это сделать.

Управление сырой силой – самый сложный аспект колдовства, требующий абсолютного подчинения силы воле колдуна. И это было моим любимым видом колдовства именно потому, что, не касаясь моего отпечатка могущества почти никак, он был невероятно красив и при этом почти не поддавался мне. Хотя с недавних пор с каждым разом у меня получалось всё лучше.

- Да? – изобразил скепсис Велес. – И кто же я тогда в ваших глазах? Обычно с таким всепоглощающим недоверием относятся как раз к тем, кого записали во враги.

- До уровня вашего врага я ещё не доросла, - покачала головой я, не сдержав ироничной ухмылки. – А вражда – процесс обоюдный. А когда дорасту надеюсь всё же не стать. Вы для меня лишь тот, с кем стоит по возможности не связываться вовсе. Чтобы невольно не ввязаться в лишнюю игру.

- Н-да? – академик приподнял брови, вложив в этот жест поровну интереса и насмешки. – А мне казалось, что вам нравятся игры.

- Нравятся, - не стала спорить я. – Но только когда они выгодны мне самой. Этой выгодой может быть что угодно от денег до азарта, но она должна быть. А для этого у меня должны быть хоть какие-то шансы выиграть. С вами у меня их нет. Я слишком глупа по сравнению с вами и до сих пор так и не поняла ваших мотивов, что необходимо для формирования мотивов собственных, которые я могла бы преследовать в этой игре. Так что предпочту просто сделать так, чтобы мне никогда и не пришлось разгадывать ваших интересов касательно меня. Пока я поняла главное и надеюсь, что права: для ваших целей вам нужно, чтобы я начала видеть в вас союзника, отринув возможность того, что вы соперник. Значит, мне достаточно не допускать этого.

- Стать сильнее в подобных делах можно лишь сражаясь с превосходящим противником, - парировал Велес, превращая нашу тренировку не только в колдовской, но и в словесный поединок. Мне это нравилось, поскольку пробуждало азарт. Но я помнила, что поддаваться этому азарту нельзя. Не в этом случае.

- Но разумен подобный способ усиления лишь когда понимаешь, что стоит на кону, - не осталась в долгу я. – И я не намерена прыгать сразу на два уровня выше необходимого. Пока мне необходимо дорасти до остальных богов, чтобы быть способной противостоять на равных им. Вы, как и Локи – это следующая после них ступень. Мне не следует надрываться, пытаясь дотянуться сразу до вас. Я дотянусь, непременно – просто из соображений собственной безопасности. Но найду для этого иной способ, нежели тот, что предлагаете вы. И вот тогда посмотрим, нужны ли мне игры с вами, а вам – со мной.

- Как всегда благоразумно, - одобрительно улыбнулся Велес. – Примите моё уважение. Таким как вы, избалованным гениям, обычно свойственно считать, что кто бы то ни было другой им в подмётки не годится. И меня радует, что вы раз за разом демонстрируете иной тип мышления.

- Чтобы считать себя игроком, равным вам, семнадцатилетняя девчонка, как бы гениальна и сильна она ни была, должна быть феерически тупа, - равнодушно пожала плечами я. – Я слишком давно балансирую над пропастью, чтобы страдать подобным.

- Не могу не согласиться, - склонил голову Велес. – Что ж, раз уж в предмет ваших размышлений вы меня посвящать отказываетесь, могу ли я хотя бы узнать, кто ж вас так загрузил? Насколько я помню, состояние, в котором вам необходима столь долгая балансировка для вас весьма редкое явление.

- Да так, - махнула рукой я, попросту уворачиваясь от очередного летящего в меня заклятия и почти вслепую отправляя череду ответных разнокалиберных ударов. – На моём жизненном пути повстречался Даждьбог. Мы немного поговорили и в результате этого разговора у меня появилось столько вопросов, что я не могла перестать о них думать.

- Ну да, Даждьбог это умеет, - усмехнулся Велес. – Пожалуй, умеет лучше, чем кто бы то ни было из нас, потому что сам не замечает, как это делает.

Мы обменялись неожиданно понимающими взглядами и вдруг хором хмыкнули:

- Болтун – находка для шпиона блин.

Это было забавно – вот так вот нежданно-негаданно сойтись с академиком во мнении о другом боге.

- Но мне теперь уже правда интересно, что такого мог ляпнуть этот балбес, что даже вас настолько проняло, - продолжил Велес, как и я чуть посмеиваясь. – Особенно учитывая, что от него можно ожидать вообще чего угодно.

Склонив голову на бок, я приняла на немного кривое щитовое плетение отправленный им на меня огненный вал, и решила вновь сказать правду:

- Я расскажу вам, о чём думала, если решу, что это самый благоразумный вариант.

- А такое может быть? – заинтересовался Велес, явно не ожидавший от меня подобных слов.

- В этом случае – вполне, - кивнула я. – Может статься, что вы окажетесь самым безопасным источником нужной мне информации сравнительно с другими вариантами. Но мне ещё нужно всё взвесить.

- Что ж, в таком случае буду ждать, - кивнул Велес.

Снег рядом со мной вспороли лианы, норовящие меня спеленать. Я улыбнулась, вдруг ощутив, как сердце кольнуло веселье. Без каких-либо причин стало невероятно легко, и, наверное, именно этот задорный порыв не свойственного мне шального веселья заставил меня не просто уничтожить эти лианы, а сделать кое-что другое. Перехватив контроль над растениями, я, хитро улыбнувшись, взмахнула руками, направляя эти творения против их же создателя. Велес одобрительно улыбнулся в ответ, оценив шутку, и насмешливым демонстративным щелчком пальцев испепелил их.

***

Пока шла на сеанс к Волкову, мысли о Ястребе и Хаосе вновь вернулись ко мне, но в этот раз я могла их контролировать.

- Тебя что-то тревожит, - сразу заметил профессор, не утруждая себя тем, чтобы тактично промолчать. В прочем, о чём это я? Такт и психотерапия – вещи не совместимые. – Не поделишься?

Я на миг задумалась, делая глоток кофе, который к моему приходу уже стоял на столе. В принципе… А почему бы не рассказать? Здесь, в кабинете, наш Лжеалександр скован клятвой касательно того, что я скажу. А поделиться этими мыслями хоть с кем-то на удивление хотелось. Прежде я подобных желаний не испытывала – мне всегда хватало собственной головы или, в крайнем случае, головы дяди. Но сейчас я столкнулась с почти неизвестной мне материей, о которой почти нет толковой информации в книгах, и должна относительно этой материи принять довольно важное решение.

Но с кем я могла об этом поговорить? С дядей? Подозреваю, меня тут же сдадут Велесу. Из исключительно благих побуждений и заботы обо мне. С тётей и Ветвями подозрения те же. Ядде? А смысл, только лишний раз тревожить. Помочь советом не из разряда «расскажи академику» она точно не сможет. Птице? Ещё бессмысленнее. Нет, к Велесу обратиться он точно не посоветует. Точно вызовется помочь с поиском информации в книгах, который скорее всего ни к чему не приведёт. Возможно, поддержит мою идею поговорить с самим хаосом. Но точно не сможет помочь мне с вескими аргументами, которые мне необходимы для принятия решения. А Волков… Чем чёрт не шутит? Может статься, что он как раз знает что-нибудь, что мне пригодится.

- Не то чтобы тревожит… - медленно начала я, не зная, какие слова лучше подобрать. – Я бы не назвала это тревогой, нет. Скорее я не могу перестать кое о чём думать. И мне, пожалуй, не помешает толковый совет, если вы сможете его дать. Совет от вас как от колдуна, а не как от психотерапевта.

И вот чего он так удивляется? Я, кажется, никогда не производила впечатление дуры, которая не обращается за помощью даже когда это необходимо. Будь я таковой, не дожила бы до своего возраста. Или его удивило, что за советом я собираюсь обратиться именно к нему?

- Я весь внимание, - непривычно серьёзно и сосредоточенно кивнул профессор, поощряя продолжать. В прочем, я и мысли не допускала, что он откажет мне в помощи.

- Помните, на втором нашем сеансе я говорила, что у меня, возможно, возникла кое-какая проблема? – всё также пытаясь сориентироваться, с чего начать, спросила я. Помнить он был должен. Память – это первое, что начинают развивать у любого колдуна. Волков ожидаемо кивнул. Я вздохнула. – Так вот, она действительно возникла. И привела к тому, чего я совершенно не ожидала. Несомненно, я смогу разобраться с этим и сама, но мне не хватает знаний, а в книгах необходимой информации прискорбно мало. А вы единственный, у кого спрашивать подобное безопасно хотя бы в стенах этого кабинета.

- Что-то мне не нравится такое начало, - пробормотал Волков.

- Правильно, что не нравится, - понимающе усмехнулась я. – Такие вступления редко ведут к чему-то хорошему. Я опущу бо́льшую часть проблемы, так как она не касается того, что мне от вас необходимо, и начну с того, что произошло совсем недавно – буквально в новогоднюю ночь. По определённому стечению обстоятельств мне пришлось спуститься к Вратам Хаоса, - на этих словах Волков вскинулся, собираясь что-то сказать, но я остановила его взмахом руки и покачала головой. – Сразу говорю, Велес об этом знает, мы у этих самых Врат с ним столкнулись. Так вот… Я не знаю, как это объяснить, но, когда я подошла, Хаос стал спокойнее. Это даже Велес заметил. А вот чего он заметить не мог, но могла ощутить я, так это того, что стоило мне оказаться рядом, и Хаос больше не желал прорываться наружу. Он хотел, чтобы я сама ступила за Врата. Он жаждал встречи со мной и звал за грань, будто очень нуждался во мне. А когда я мысленно пообещала ему, что приду, когда придумаю, как ступить за Врата без вреда для себя, то произошло то, чего я никак не могла ожидать. Я получила ответ. Не в форме каких-либо чувств или эмоций Хаоса, а чёткий словесный ответ о том, что он готов ждать.

- И ты хочешь знать, стоит ли тебе выполнять обещание? – как-то очень осторожно уточнил Волков.

Я мысленно сделала для себя заметку, что разумности Хаоса он даже не удивился. Что-то мне подсказывало, что эта информация о нём могла стать тем, что поможет мне подобраться к разгадке его тайны.

- Нет, - уголки моих губ дрогнули в мимолётной улыбке. Всё-таки он переоценивает моё благоразумие. В прочем, до принятого утром решения своё благоразумие переоценивала даже я сама. – За Врата я шагну в любом случае. Не только потому, что пообещала, но и потому, что чувствую – мне следует это сделать. А интуиция ещё никогда меня не подводила. Я хочу знать, не известно ли вам случайно, как это можно сделать так, чтобы не навредить собственным физической и энергетической оболочкам? Понимаю, шансов, что вы что-то знаете о подобном, не много, но всё же вдруг…

Какое-то время профессор молчал, смотря на меня с непривычным вниманием – не добродушным, как обычно, произрастающим из искреннего желания помочь, а совершенно иным. Как будто увидел совершенно незнакомое, но определённо потенциально существо, и пытался оценить уровень фактической опасности.

Это был тот редкий случай, когда мои ощущения касательно него наконец совпадали с тем, что я о нём вижу и знаю. Передо мной сидел не добрый и искренне желающий помочь каждому нуждающемуся в помощи ученику профессор – хотя эту часть его личности тоже нельзя было отрицать, она в нём была настоящей – а умный, проницательный, могущественный колдун, проживший, вероятно, не одну сотню лет вопреки тому, что написано в его личном деле. Молчание длилось не больше минуты. Он пытался что-то обо мне понять, я отвечала ему спокойным и твёрдым взглядом. Наконец, придя, вероятно, к каким-то своим выводам, лже-профессор Волков произнёс:

- Могу сказать, что конкретно для тебя ступать за врата безопасно безо всякой подготовки. По крайней мере безопасно для твоих тел – повлечёт ли это последствия для твоего разума зависит уже только от тебя. Твои тела изначально устойчивы к энергии Хаоса, как и тела любого Ключа. Иначе бы вы были не жизнеспособны.

Я внимательно вгляделась в него и, не уловив ни ноты фальши, кивнула, коротко уронив:

- Благодарю.

Спрашивать, откуда он знает то, о чём сказал мне – а он явно именно знал, а не просто логически предполагал, иначе не говорил бы так уверено – я не стала. Понимала, что пока не разгадаю тайну его личности, ответа не получу. Но то, что он сказал мне сейчас, окончательно определяло мой дальнейший путь. Я шагну за Врата как только загадки Велеса и Волкова будут решены.

Глава 16. Переплетение тайн.

Войдя в нашу комнату, я закашлялась, от неожиданности глотнув горького дыма, заполнившего всё пространство. Н-да, вернулась из библиотеки называется. Не без труда прочистив горло и по привычке отмахиваясь от результата какой-то пахучей дряни рукой, вместо того, чтобы расчистить воздух перед собой заклинанием, я хрипло выругалась:

- Ядде, мать твою… лишний раз не поминать бы, ты что здесь устроила?

Всё-таки вспомнив, что я вообще-то колдунья и это иногда облегчает жизнь, создала вокруг себя лёгкий ветерок, отгоняющий то, что, судя по запаху, было следствием горящих полыни и ладана.

Приглядевшись, увидела свою дражайшую сестрицу сидящей в центре начертанного на полу испещрённого – насколько я могла рассмотреть сквозь густой дым - круга, по пространству которого и были расставлены тлеющие пучки ритуальных растений, в позе лотоса и что-то сосредоточенно бормочущей на латыни. Так, кажется, я начинаю понимать, что происходит. Пентаграммы нет, в защитном кругу сидит Ядде, а не какая-то хтонь, значит не призыв. Значит, кого-то ловим.

- Ратори, твою налево, закрой дверь, быстро! – рявкнули на меня из-за пелены дыма. – А то щас вылетит, ловить её потом по всему Терему!

Так, ясно. Закрыв дверь и на всякий случай шепнув пару лишних запирающих заклинаний поверх тех, что здесь активировались сами собой, я осторожно – чтобы ничего не свернуть и ни на что не наступить – прошлась по комнате, сгрузила стопку книг на прикроватную тумбочку, и огляделась. Не заметить мечущуюся по комнате серую тень. Серой она, вероятно, стала благодаря налипшему на неё дыму. Ясно, значит, к нам затесался некто невидимый и Барашек пытается незваного гостя проявить.

- Ратори, помоги немного, - попросила соседка.

Ну да, у меня с нечистью и нежитью как-то ладилось лучше, чем у неё, и потому мне завершающий этап этого ритуала – самый сложный, заставляющий духа явить свой истинный облик, а не просто указывающий его местоположение – провести проще. Меня нечисть и нежить никогда не смела ослушаться. Чуть улыбнувшись, я, слегка покачивая ладонью, чтобы сила расходилась волнами по комнате, не оставляя твари шанса увернуться, нараспев произнесла:

- Золотым лучом рассвета, что освещает путь,

Ручьём, что прошивает земную твердь,

Сила моя сквозь тень струится.

Сети начинает вить,

Гостю незваному велит лик свой явить.

Во мне сила лесов, во мне шепот болот,

Во мне глас ветров, что морок твой сотрёт.

Волей моей, силой земной, услышь голос мой,

Дух навий, незваным гостем пришедший,

Дух нежданный, покой не обретший,

Яви облик свой!

Заря, что горит, твою суть обличит!

Не знаю, почему, но работа со всякой нечистью приносила мне странное удовольствие. Какое-то странное ощущение лёгкости, словно я играла в какую-то забавную игру. Это было чревато тем, что иногда на уроках я слишком увлекалась, что влекло за собой непредвиденные последствия, но в основном шло на пользу. Вот и сейчас то, что большинству колдунов давалось не без труда – всё-таки подобные заговоры являются буквальным подчинением сознания нечеловеческого существа своей воле до определённой степени – мне давалось легче, чем дышать.

Золотые лучи призванных мною сил Солнца вспыхнули, освещая нашу комнату, придавая неведомой твари зримое обличие. Ядде парой хлопков в ладоши развеяла дым и, затушив травы, почти не глядя бросила в сторону духа сковывающее заклятие. Сама-то Барашек была защищена своим кругом, а вот на меня тварь могла и попробовать броситься. Вглядевшись в пойманного духа, мы дружно присвистнули:

- Ничего себе! Трясавица!

Обличие худосочной болезненной девы в одной лишь нижней рубахе безо всякой вышивки могло принадлежать разным духам, но вот энергетическая структура не давала ошибиться – перед нами действительно стояла Трясавица, иначе называющаяся лихорадкой. Всего их существует тринадцать видов, и каждая отвечает за свою болезнь, но все они относились к классу тёмных духов четвёртого уровня. Учитывая, что уровней всего пять, Трясовиц можно было считать одними из сильнейших. Благо хоть изгонялись примерно одинаково.

- Займёшься? – поинтересовалась Барашек.

- А куда я денусь? – деланно вздохнула я, на самом деле даже радуясь возможности попрактиковаться в работе с нечистью не последнего порядка.

Формально духов подобного уровня мы должны были проходить не раньше седьмого курса – ритуал только кажется простым, на деле же требует не мало сил, концентрации и в нём недопустимо даже малейшее отклонение от необходимых действий – но я в вольном порядке изучала не мало дополнительной литературы по нечисти и с изгнанием вот этого субъекта из нашей комнаты должна была справиться.

Конечно, знать теорию это совсем не то же самое, что уметь на практике, но не отвлекать же преподавателей по таким мелочам? Профессоров в наш Терем вообще лучше лишний раз не водить, слишком много тут всякого подпольного, о чём им не стоит знать – и я не только про обмен валютой и сбыт товара. Так что с тем, с чем можно справиться своими силами, но погрешностью на риск, Серебряные предпочитали разбираться сами. Я даже Устав не нарушу, ведь ситуация подходит под условие «объективной необходимости».

Подойдя к Трясавице, злобно зыркающей на нас исподлобья, положила ей два пальца на лоб и, окутывая её сознание тонкими сетями своей силы, поинтересовалась:

- В кого хотела вселиться?

- В тебя, - против собственной воли прохрипела нечисть, отчаянно борясь с подчинением.

Вполне успешно надо сказать борясь, поскольку подчинение стороннего сознания с целью заставить говорить, тем более сознание не человека, мы ещё не изучали и проходить будем вообще только в аспирантуре. Так что снова было той информацией, которую я знала лишь в теории. И если к работе с нечистью у меня талант, то в колдовстве разума я особых дарований сверх тех, что являла обычно, не демонстрировала. Так что моего контроля над словами этого существа хватило только на эти два слова. В прочем, мне большего было и не нужно. Только опять зелье от мигрени пить придётся – откат от заклинания я не смогла сдержать, благо не сильный.

Кивнув нечисти, я подошла к тумбочке и достала одну из двух своих бандан – тех, которые повязывала на голову, когда варила зелья – и поджала губы, на пару мгновений задумавшись. Жалко, конечно, всё-таки и ткань хорошая, и вышивка интересная, но, пожалуй, это было то, что я могла позволить себе пустить в расход без заметного для себя ущерба. Привычка привязываться к красивым вещам, которая стала своего рода следствием моей в определённой степени зацикленности на собственной внешности, боролась с рациональностью. Победило, к счастью, второе моё качество.

Взяв из отдельной коробочки немного соломы и несколько ниток, не особо заворачиваясь сделала небольшую куколку, и обернула её в свою бандану. В идеале, конечно, должна была использоваться одежда больного, в которого Трясавица уже вселилась, но имеем что имеем – такой вариант колдунами был предусмотрен как раз на случай, если духа болезни удалось обнаружить раньше, чем тот успел причинить вред. Заговор в таких случаях читали не над куклой и больным, а приложив куклу к груди самой Трясовицы.

Вновь подойдя к нечисти, прижала соломенную поделку к её телу и, вновь нараспев – как и стоило читать большинство заговоров – прочитала адаптированную к ситуации версию заклинания, помня о необходимости постоянно удерживать зрительный контакт, которого та отчаянно пыталась избежать:

- Трясавица-лихорадка, гостья незваная,

Дом покинь, из дома выйди, в куклу перейди.

Кровь чистую, кости крепкие, силу могучую,

Разум ясный, сердце жаркое обойди.

Не мучай люд человеческий, не жги огнём,

Иди в куклу – там тебе жильё.

Там тебе пить, там тебе есть,

Там тебе спать, там тебе место знать.

Как эта кукла сгорит, так хворь дом покинет.

Слово моё крепко, дело моё верно.

Истошный визг твари заставил чуть поморщиться. Всегда это удивляло: вот нельзя что ли тихо уйти, с достоинством… Но это я так, больше в шутку. В версии адхама дальше с куклой можно было сделать несколько вещей: сжечь, похоронить, утопить или выбросить на перекрёстке. Но адхама не особо заморачивались с тем, что дух должен быть изгнан не только из тела, но и из Яви в целом. Они заботились о собственном здоровье, и это было вполне естественно. Колдуны приветствовали только один вариант – сжечь. К сожалению, Трясовицы были не из тех духов, которых я как Явь могла просто выкинуть в Навь к Елене, так что пришлось потратить немного сил на сожжение, после чего порывом ветра развеять пепел, распахнув ставни.

Обернувшись, заметила, что уже убравшая и рунический круг, и полынь с ладаном Барашек сидит на своей кровати и с любопытством за мной наблюдает, раскачиваясь вперёд-назад. Да, просто сидеть на месте ровно она только на уроках умела, и то с трудом – откуда в ней столько неуёмной жизненной энергии не мог понять никто. Вопросительно заломила бровь, на что получила весёлый ответ:

- Можно вечно смотреть на огонь, воду и на то, как другие работают.

- Да ну тебя, - фыркнула я, закатив глаза. – Сидит тут, развлекается за мой счёт. Вообще могла бы сама всё это сделать, раз уж начала, а не на меня всё сваливать.

- Так я бы и сделала, если бы ты не пришла, - ничуть не смутилась маленькая зараза. – А так… У тебя ведь это всё равно куда лучше, чем у меня получается.

И состроила очаровательные глазки, против которых даже у меня в арсенале сучьих черт моей личности не было оружия. Правда, не было у меня против подобного ничего только тогда, когда речь шла именно о глазах Ядде, но сейчас не суть. Вздохнув, я махнула рукой и бросила:

- Ладно, Макошь с тобой, нахалка. Меня вот что интересует… Как здесь эта дрянь вообще оказалась. У нас на комнате защиты стоит едва ли не больше, чем на всём Тереме вместе взятом, хвала нашей с Птицей парной паранойе.

Нда-да, у нормальных друзей всякие там парные кулоны и браслетики бывают, а у нас с Птицей парные психические расстройства. И, на мой взгляд, это связывает куда крепче всяких там побрякушек.

- Ну вообще, если Трясовица не просто в случайную комнату сунулась, а именно за тобой пришла, напрашивается вывод, что её к нам подослали. Не, она, конечно, могла и просто так со злости именно про тебя ляпнуть, чем бес не шутит, но всё равно подозрительно, - рассудила Ядде.

- Может быть, - была вынуждена согласиться я. – Вопрос только, кому мы так дорогу перешли. Конечно понятное дело, что не любят нас многие, но чтобы прям лихорадку пытаться наслать…

- Может Пашка? – не слишком уверенно предположила сестра.

Предположение не было лишено логики. Павел хоть и самовлюблённый болван, но, надо уж признать, как выяснилось и близко не дурак – хоть иногда под него и косит – да и колдуном оказался талантливым. И чисто теоретически, очень сильно на что-то разозлившись он мог бы осилить ритуал навода за пятый курс.

Вот только зуб у него по большей части на Ядде. Меня тоже не переваривает, несомненно, но со мной опасается связываться пуще, чем кто-либо. Со мной вообще стараются особо не связываться – даже влюблённые в Баюна идиотки дальше мелких пакостей не заходят. Что уж говорить о Павле, в первые же минуты знакомства со мной узнавший, на что я способна в ярости. Так что едва ли стал бы так открыто нарываться на конфликт со мной.

- Погоди, - бросила я Барашку и, повинуясь интуиции, вышла из комнаты, не став закрывать за собой дверь.

Пристально осмотрела дверные косяки и порог, но ничего подозрительного не нашла. Вздохнув, призвала ветер и, взлетев вверх, внимательно изучила притолоку. И да, вот она, маленькая тоненькая иголочка, которую если специально не искать, то и не заметишь! Надо было признать – манок для нечисти был сделан искусно. Силы в него было влито столько, что при долгом воздействии на энергетическое поле вокруг нашей комнаты – подозреваю, его воткнули минимум недели полторы назад – смог создать небольшую, едва видимую щель на внешней защите.

Трясавица, видимо, через эту щель к нам и попала, ведомая непреодолимой наведённой тягой к нашей комнате. И подозреваю, что, не сработай сейчас моя интуиция, мы в ближайшее время встретили очень много пренеприятных гостей, не зная, в чём дело. Вот же сволочи!

Сволочи, правда, мною заметно переоценённые. Я-то уже и правда подумала, что меня невзлюбил кто-то достаточно сильный и умелый, чтобы не просто хворь какую-нибудь проклятием попытаться наслать, а целую Трясавицу. А так… Эх, скучно. Но мне теперь что блин, каждый вечер ещё и раму дверную проверять?! Заколебало уже, честное слово! Кому там спокойно жить надоело?

Вернувшись в комнату, я победным жестом продемонстрировала Барашку свою находку, и протянула ей:

- Вот, смотри.

Ядде осторожно взяла вещицу в руки и, осмотрев, присвистнула, одобрительно кивая:

- Хорошо сработанно, ничего не скажешь. Ювелирно, я бы сказала.

- Ага, - кивнула я. – Предлагаю найти того умельца и поблагодарить за такие ради нас старания.

- Обязательно, - плотоядно улыбнулась Барашек.

Помимо ядов моя дорогая сестрица была на диво хороша в проклятиях. Так что тому, кто решил попортить нам жизнь, я искренне не завидовала. От меня, конечно, неизвестный пока «доброжелатель» тоже получит, но и мешать Ядде вершить возмездие не стану.

- Доставай блюдце и свечи, - ответила ей столь же хищной улыбкой.

Ритуал был проще некуда. Три свечи, установленные на блюдце и пара несложных наговоров – вот и все его составляющие.

- Проявись, - шепнула я, проведя рукой над блюдцем, когда на нём сформировалась единая дорожка талого воска. – Nama me vada*.

На воске появилось два процарапанных имени. Да ладно? Аж вдвоём старались? Это почти смешно. А вот стоило прочитать имена, как на моих губах расцвела недобрая усмешка. Потому что эти имена я знала. Ярослава Кричкина и Светлана Пастернак. Обе входили в число тех идиоток, что влюблены в Баюна особенно рьяно, и, как следствие, особо ненавидят меня.

- Кто это? – удивлённо посмотрела на меня Ядде.

Девушки были не только не с нашего курса и ничем особым не выделялись, так что не было ничего удивительного в том, что Ядде их имён не знала. Я бы и сама их не узнала, если бы эта пришибленная парочка не остановила меня посреди коридора чтобы попытаться угрожать.

- А, это две обделённые интеллектом особы, таскающиеся за нашим дражайшим профессором Баюном, - небрежно бросила я.

- Да ну-у, - с почти детским разочарованием протянула Барашек. – Блин, на таких дур даже силу тратить жалко!

- В этом ты права, - не могла не согласиться я. – Думаю, им хватит пары угроз, для того, чтобы обделаться со страха и больше не лезть.

С этими словами я встала и с лёгким сожалением посмотрела на принесённые книги. А ведь планировала хоть немного почитать перед обедом – сегодня уроки почему-то закончились раньше обычного и у меня могло быть достаточно времени. Но пришлось сначала разбираться с Трясавицей, потом с манком, а если пойду разбираться с этими пигалицами сейчас, то на это уйдёт и то время, что осталось. Ну точнее не полностью уйдёт, минут десять у меня останется, но этого явно недостаточно. Однако откладывать это на потом не хотелось ещё больше…

За последние две недели я перечитала столько исторической литературы о людях, условно именуемых злодеями, что было уже тошно. Мемуары, биографии, научные исследования психики самых известных среди колдунов безумцев, исторические сводки, газетные вырезки давно прошедших веков, талмуды, посвящённые историям самых известных из них и так далее и… ничего! Совершенно ничего! Я не нашла никого, кто хотя бы теоретически мог бы прятаться под личиной профессора Волкова в Колдовороте с дозволения академика!

Эта стопка томов была последним шагом перед тем, как я признаю, что это тот редкий случай, когда книги ничем не помогут. Ну или наконец найду то, что ищу. Но особых надежд я на это уже не возлагала. И разобраться с этим планировала сегодня, чтобы к завтрашнему дню придумать, что буду делать теперь, когда самый надёжный и проверенный способ получить нужную информацию о делах давнего прошлого не сработал. Ладно, значит, займусь чтением после еды.

- Пойду, попугаю этих мастериц, чтоб им впредь не спалось.

На выходе из комнаты столкнулась с вернувшимся с прогулки Бандитом. Тот нёс в лапках что-то поблёскивающее позолотой и старательно пыхтел, стараясь одновременно и идти, и не выронить ношу. В зубы это, видимо, брать было почему-то не сподручно.

- Кого уже опять обворовал? – насмешливо поинтересовалась я, придерживая фамильяру дверь.

Бандит остановился у порога, посмотрел на меня честными-честными, серьёзными-серьёзными глазами, пропищал на своём что-то даже для меня, его хозяйки, не разборчивое, и с важным видом перепрыгнул через порог, взяв всё-таки добычу в зубы, чтобы освободить передние лапы, на которые будет приземляться. Я хмыкнула, решив, что потом разберусь, и вышла.

Открыли дверь мне почти сразу и посмотрели на меня весьма удивлённо, но не без разумной настороженности. Кого-то другого ждали? В прочем, не моё дело.

- Тебе что-то нужно? – поинтересовалась Света, не тая подозрительности.

- Ага, - кивнула я с предельно доброжелательным видом. – Подружку свою позови, пожалуйста.

Девушки были соседками, как я узнала у их сидевшего в гостиной третьего этаже однокурсника вместе с номером комнаты, что было удобно – не придётся дважды одно и тоже повторять.

- Яр, тут тебя Воронова ищет, - оглянулась назад Светлана.

- Тебя я тоже ищу, не переживай, - кивнула ей я ещё более миролюбиво.

Та непонимающе покосилась на меня.

- Чего тебе? – мрачно поинтересовалась появившаяся в дверном проёме Ярослава.

- Мне ничего, - улыбнулась я так ласково, что у всякого, у кого есть хоть чуть-чуть инстинкта самосохранения, как минимум мурашки бы пошли. – Сказать кое-что хотела, - и, подняв руку, в пальцах которой был зажат деактивированный манок, всё также ласково поинтересовалась. – Узнаёте, девочки?

В их взглядах засветилось опасливое недоумённое удивление. Но не такое, как если бы они не узнали, нет. Скорее они не понимали, как я узнала.

- Так вот, - немного понизив голос, продолжила я, не меняя интонаций. – Я терпела происки вашего разношёрстного курятника, пока вашему маленькому клубу по интересам хватало ума не заходить дальше обычной мелкой ерунды. Но сегодня по вашей вине могли слечь с лихорадкой я или моя соседка. А потому говорю вам, и советую передать всем остальным курицам, с которыми вы тесно связаны одной извилиной, - я, конечно, преувеличивала, называя их глупыми. Всё-таки безмозглые в Колдовороте отсеиваются ещё в первые месяца три обучения. И, вполне возможно, во всём, что не касается слепившей их влюблённости в ловеласа местного разлива, частные элементы этого сборища недоразумений вполне умны. Но мне сейчас было без разницы, - с сегодняшнего дня я не буду вас игнорировать. На каждое ваше действие будет оказано такое противодействие, что повторения никому из вас не захочется.

- И что ты можешь сделать? – нагло фыркнула Ярослава. – Академику пожалуешься? Отработка – это же так страшно, я прям не могу.

Какая прелесть, вы посмотрите. В прочем, дерзость этой дурочки явно была напускной. Судя по затаённому на дне глаз страху – всё-таки, они не рассчитывали попадаться на своей пакости – они обе прекрасно понимали, на что я могу оказаться способна. Но ответить всё же стоило. Чуть подавшись вперёд – так, чтобы не пересечь порога, ведь мне не хотелось столкнуться лбом с чужими щитами – я произнесла, улыбнувшись ещё шире и ещё нежнее, так, что у кого-нибудь слабонервного могли бы подкоситься ноги, потому что пугать я умела едва ли не профессиональнее, чем врать:

- Запомните один раз и до седьмого склероза, птички – мне вовсе не нужен академик, когда я хочу устроить кому-нибудь весёлую жизнь. Так что если не хотите до конца жизни заикаться и вскакивать по ночам от любого шороха, то оставьте меня в покое. Если отведёте от меня профессора Баюна – я буду только рада, мне такое счастье даром не нужно. Но лучше вам – вам всем, а не только вашей прелестной парочке – с этого дня перестать пытаться вмешивать меня в ваши подковёрные интриги за место в его постели. Грызитесь там между собой. Это ясно?

Доведённые мной до нужной кондиции девушки быстро закивали, глядя на меня глазами размером с блюдце.

- Прекрасно. Рассчитываю больше с вами без необходимости не пересекаться, трясогузки** вы мои.

Я удовлетворённо кивнула и закрыла дверь. Всё-таки понимание окружающими твоих реальных способностей и хорошо отточенный навык наводить ужас безо всякого колдовства разума порою творят чудеса. Теперь фанатки Баюна отстанут от меня хотя бы на ближайшие месяцы, а в лучшем случае и вовсе навсегда – если ума хватит.

- А почему трясогузки? – неожиданно раздался голос того самого парня, который помог мне с номером комнаты девушек.

Он, оказывается, всё ещё сидел в кресле с книгой в руках. Гостиная третьего курса в этот час сегодня почему-то пустовала, и больше свидетелей нашего с курицами «милого» разговора не было. Но, что-то мне подсказывает, скоро по Серебряному Дому пронесётся слушок о том, как наследницу рода Вороновых достал местечковый фан-клуб Баюна. В прочем, долго у кого-то интерес к этой теме едва ли продержится.

- А потому что только и знают, что трясти своими гузками перед Баюном, - уже совершенно нормально улыбнулась я ему благожелательной улыбкой. Настроение вопреки логике было преотличным. Эх, давно я всё-таки народ не кошмарила, однако. Успела даже подзабыть, как это бывает весело. – Ну и всякой ерундой в своём гадюшнике маяться.

- А-а, ясно, - рассмеялся третьекурсник.

***

Когда я пришла в библиотеку, чтобы сдать книги, на часах не было и половины седьмого вечера. Увы, как и предполагалось, ничего полезного для дела я из этих книг не узнала.

- Я бы мог помочь чем-то более конкретным, если бы ты сказала, для чего тебе эта информация, - ворчал дед, записывая в картотеку сданную мной литературу. – А то даже не знаю, какие книги имеет смысл предлагать, а какие нет.

Я могла его понять. Зачем мне информация о злодеях прошлого не могли понять ни Ядде, ни Птица, ни дед – а больше о моих изысканиях никто не знал. Но я не могла никому ничего объяснить, поскольку это не моя тайна. Дед был прав – если бы я имела право рассказать, что именно я ищу, он, возможно, мог бы дать мне более конкретную литературу и, если бы даже так книги бы мне не помогли, помочь мыслью. Но эту задачу я должна была решить в одиночку, если не хотела подставить Волкова, и дед, кажется, обижался. Имел право, ведь прежде я не скрывала от него предметов своих изысканий и причин, по которым мне нужны те или иные знания. Но сделать с этим я ничего не могла.

- Прости, дед, это не моя тайна, - вздохнула я.

Не скажу, что мне было сложно молчать. Если бы я не умела хранить и свои, и чужие секреты, то давно была бы мертва. Но если в прежней жизни я ни к кому кроме дяди не позволяла себе привязываться, то здесь, в Колдовороте, было не очень приятно скрывать что-то от тех, кто стал мне ближе, чем простой союзник. Эта неприязнь к молчанию стала для меня чем-то новым, чего я не испытывала раньше, и я никак не могла понять её причин. Ведь тайна Волкова ни коим образом не касается ни дяди, ни сестёр, ни Птицы. Это незнание едва ли сможет чем-то им навредить. Так в чём дело?

- Да знаю я, - отмахнулся дед, морщась.

- Господин Воронов, вам удалось найти ту книгу, о которой я спрашивал? – раздался за моей спиной вежливый и до безобразия знакомый голос. Даже забавно, раньше я с профессором в библиотеке не сталкивалась.

- Да, нашёл, - ответил дед, не потрудившись даже посмотреть на него. – Вам придётся подождать.

Обернувшись, я усмехнулась. Даже забавно, что мы пересеклись здесь именно тогда, когда я смирилась с тем, что книги бессильны помочь мне в раскрытии его истинной личности.

- Здравствуйте, - за моей вежливостью слышались нотки иронии.

- Неожиданная встреча, адептка Воронова, - заметил он всё также вежливо.

- Неожиданно увидеть в библиотеке одного из самых известных книжных червей всея Колдоворота? – насмешливо приподняла брови я.

- Неожиданно увидеть вас здесь в это время, - качнул головой профессор. – За пол часа до сеанса.

- Я прошла тот период, когда чтобы идти к вам без желания избавиться от вас мне была нужна медитация, - отшутилась я.

И тут взгляд Волкова ожидаемо упал на стопку книг, которые я принесла на сдачу. Название первой было достаточно говорящим, чтобы он всё понял. Переведя взгляд с книг на меня, Волков пытливо, можно сказать испытующе посмотрел мне в глаза. Я выразительно приподняла брови. Он же не ожидал, что я забуду о своей идее узнать, кто прячется под именем Александра Волкова на самом деле?

- Книги мне не помогли, если вам интересно, - сообщила я ему, решив, что он имеет право знать.

- Ожидаемо, - усмехнулся тот

Хм, значит, в книгах мне действительно ничего не найти. Или же он имеет в виду, что я всё же не в тех книгах искала? В прочем, дед выдал мне всё, что мог выдать. Значит, запертая в стенах Колдоворота я не смогу получить иной информации при помощи литературы. Или же…

Меня словно прошибло током – настолько чётким было осознание. Кажется, я даже не смогла в полной мере удержать лицо – по крайней мере взгляд мои чувства точно выдал. Я ощутила дрожь на кончиках пальцев – ту дрожь, которую периодически вызывал у меня азарт, доходивший до пика в предвкушении конца партии. Обычно в таких случаях мне приходилось прятать руки, если рядом кто-то был, но сейчас я даже не подумала об этом.

- Дед, прости, мне срочно надо кое-что сделать, вот прямо сейчас! Распишусь в карточке позже, - выдохнула я.

Призрак поднял голову, удивлённо посмотрел на меня, но кивнул, строго напомнив:

- В первый и последний раз.

Ну да, он же обычно не терпит нарушения библиотечных правил… И сейчас я была невероятно благодарна за то, что этот вредный сварливый старик сделал мне скидку, как внучке! Дождавшись разрешения – а то возмездие от дедушки могло бы быть пренеприятнейшим – я пулей вылетела из библиотечного зала, успев лишь краем сознания отметить лёгкий смешок Волкова, донёсшийся мне в спину.

Влетев в комнату, я упала на колени перед тумбочкой и стала судорожно рыться в ней, пытаясь вспомнить, куда закинула ту книгу в начале года. Ядде и Птица, обнаружившиеся здесь – кажется, я прервала кое-чьи поцелуи – попытались быть что-то спрашивать, впервые видя меня в таком состоянии, но я пропустила их слова мимо ушей, даже не уловив смысла оных.

Слова нашего с Велесом самого первого разговора звучали в голове так чётко и ясно, словно были произнесены вчера: «Этой книге очень и очень много лет, так что она во многом устарела, но то, что нужно, в ней есть. За много веков ты первая смертная, в чьи руки она попала, потому что кое-что и кое о ком следует знать только богам для безопасности этого «кое-кого».» Имеющиеся у меня крупицы на первый взгляд совершенно разрозненной информации складывались в единую картину так легко и просто, что я только диву давалась, как же не догадалась раньше!

Раз – эта книга дана мне Велесом для того, чтобы я узнала что-то, что он хочет, но не может мне рассказать.

Два – в этой книге содержится какая-то информация о ком-то, которую никто не должен знать, чтобы этот кто-то остался в безопасности.

Три – эта книга очень древняя.

Четыре – я давно чувствовала, что Волков, вероятно, на самом деле довольно древний колдун.

Пять – он прячется в Колдовороте под ложной личиной с разрешения Велеса.

Шесть – если предположить, что клятва, сковывающая язык Велеса и Макоши звучала как что-то стиля «никто из здесь присутствующих не имеет права каким-либо образом доносить…», то обойти её можно, если до этого нужная информация была предусмотрительно рассказана кому-то, кто не присутствовал при заключении клятвы.

Семь - этот кто-то должен пользоваться огромным доверием Велеса, а весь Колдоворот знает о необъяснимом доверии академика к Волкову.

Восемь – данная Велесом книга рассказывает о величайших рода́х, существовавших на момент её написания, а где ещё искать самых известных злодеев, как не в истории подобных родословных?!

Девять – Велес прекрасно знает о моей способности работать с информацией, которая на первый взгляд кажется никак не связанной, но на деле является элементами одной картины.

Я составляла такие «картины» с малолетства! И из всех способов обойти данную им клятву, коих едва ли много, он должен был выбрать именно тот путь, по которому я со своими навыками должна была пройти без особых усилий.

Десять – Волков откуда-то знает о Хаосе то, чего нет в книгах. Как минимум то, что Ключ может шагнуть за Врата без вреда для себя.

Одиннадцать – любую, абсолютно любую клятву, как и любой закон, как и любое ограничение возможно обойти.

Я выучила эту истину как христиане учат «Отче наш» ещё до встречи с дядей, и пытаясь разгадать данные мне загадки я просто не имела права об этом забывать! Вся эта история держится на клятвах, и именно в обходимости клятв мне нужно было искать ответ, а не в исторических сводках!

Это всё – обрывки знаний, которые на первый взгляд мало чем связаны друг с другом, но если начать думать, то всё складывается в одну невероятную догадку, которую может подтвердить или опровергнуть только искомая мной книга. Если предположить, что Волков – это и есть «кто-то», ради которого эта книга держится в секрете, то, учитывая доверие Велеса к нашему дражайшему профессору, можно также предположить, что Велес рассказал ему ту самую информацию, прежде чем оказаться скованным клятвой.

Но если тайну личности самого Волкова знают только он и боги, то боги вполне могли потребовать и от него самого клятву не раскрывать своей личности. Ну и сами между собой поклясться, конечно же, что не выдадут его – и едва ли Велес мог бы от этой клятвы увильнуть. Больше того, они просто обязаны были так сделать, ибо не совсем же они идиоты! Секрет же, который столь хочет рассказать мне наш академик и который предположительно способен поведать мне Волков может быть такой, что рассказ о неё потребует раскрытия личности самого Волкова.

Но если я каким-то образом догадаюсь о том, кто скрывается под именем профессора Волкова, то клятва не будет нарушена и тот сможет спокойно говорить со мной об этом! А значит, сможет и рассказать то, что желает донести до меня Велес. И если это всё так, то я невероятная идиотка, раз не подумала об этом всём раньше! Потому что это же элементарно!

Можно было бы оправдать меня тем, что первое учебное полугодие я была занята совершенно другими, первостепенными по важности вещами, но ведь я уже две недели копаюсь в книгах о злодеях, и столь простая мысль не пришла мне в голову!

К сожалению, следует признать, что даже гении порой способны проявлять чудеса несообразительности. Я отчего-то с самого начала разделила тайны Велеса и Волкова, и с какой-то стати была столь уверена в этом разделении, что не смогла увидеть столь очевидной, казалось бы, связи. Мне достаточно было быть всего лишь менее твердолобой, и свободное от занятий время последних двух недель не было бы потрачено столь бездарно.

С другой же стороны… Ну а кому могло прийти в голову вообще искать подобную связь, чтобы её заметить? Наверное, никому нормальному. Но мне-то должно было прийти, ведь я максимально далека от понятия нормальности и плюсом ко всему ещё и гениальна! Как я могла не допустить даже возможности того, что эти две тайны – суть одно целое?! Ведь я бо́льшую часть жизни только и делала, что сопоставляла, анализировала и связывала меж собой самого разного рода информацию, а тут…

«История величайших родословных» лежала на самом дне нижней полки зачарованной для вместимости тумбочки. Подрагивающими от возбуждения руками я взяла древний талмуд и раскрыла, даже не потрудившись встать с пола – это сейчас было слишком неважно. Первыми в списке родословных шли Ястребы. Следом за ними шёл род, наследницей которого являюсь я сама. Дальше ровными строками шли пока что хуже известные мне фамилии, но, повинуясь чистому чутью, которое сейчас и вело меня, я не обратила на них никакого внимания.

Каждому члену каждого рода здесь был посвящён отдельный параграф. Абсолютно каждому. Но я листала страницы, сделанные ещё тогда, когда бумагу заменял пергамент***, почти не глядя, пока интуиция острым уколом сознания не велела мне – стоп! Затаив дыхание, я вгляделась в изображение, которое было на этой странице. Почему-то было ощущение, что то, что я узнаю сейчас, будет едва ли не самым важным из полученных мной в этой жизни знаний. Но я смотрела и не могла поверить своим глазам.

Это был портрет, подписанный символами из алфавита че́ртов****, на которых и было написано всё здесь и которые я, к счастью, уже умела читать. «Алексей Ястреб, последний из рода». Тот, чьих портретов, как гласили все найденные мной источники, вовсе не сохранилось – и теперь я, кажется, понимала, почему.

Колдуны могут принимать почти любую форму, но почему-то свой человеческий облик мы способны изменять лишь в очень малой степени, если не родились с даром метаморфа. Никто не может сказать почему так, но факт остаётся фактом. И потому молодое улыбающееся лицо было так узнаваемо, что мне захотелось рассмеяться, но я сдержалась. Его лишь немного изменило взросление и совсем косвенно – колдовство. Цвет волос и оттенок глаз – всё, на что хватило способностей этого лица к трансформации в иной человеческий облик.

Азарт стихал, кровь остывала, способность в полной мере осознавать реальность возвращалась ко мне, вслед за собой ведя понимание, что ошибка здесь и сейчас невозможна. Всё слишком очевидно. И в то же время слишком невероятно, чтобы я могла легко принять эту новую, изменившуюся реальность, в которой я вижу то, что сейчас у меня перед глазами.

- Ратори, что-то случилось? – раздался голос Птицы со стороны кровати Ядде.

Он, видимо, ощутил перемены в моём состоянии и решил, что я наконец способна ко внятной коммуникации.

- Ничего, что могло бы коснуться вас, - не оборачиваясь, качнула головой я. У меня даже не дрогнул голос. – Просто я, кажется, наконец разгадала одну загадку. А может статься, что и две. Извиняюсь, что помешала.

Поднявшись, краем глаза заметила, что всё предельно целомудренно – они даже одеты. Значит, прервала я в крайнем случае их расслабленное времяпрепровождение. Тоже неприятно, но не критично. Глядя в сторону двери и одновременно «в никуда», морально готовясь к тому, что предстоит сделать, своим привычным невозмутимым тоном продолжила:

- Больше не прерываю, пойду… поговорю кое с кем.

Сказав это, я невольно криво усмехнулась, направляясь прочь из комнаты. Сегодня мне, возможно, предстоит один из самых сложных разговоров в жизни. Разговор, который, возможно, перевернёт или как минимум изменит если не мою жизнь, то мой взгляд на мир. Такие разговоры можно было пересчитать по пальцам. И я надеялась, что больше подобных бесед в этом моём перерождении не случится, но, как говорится, трижды «ха-ха» моей наивности.

Сейчас мне хотелось знать одно – как? Каким образом? Безумие Хаоса считается необратимым, с ним не способны ничего сделать даже боги, так почему же сейчас последний из Ястребов не заточён в темнице богов, а сидит в преподавательском кабинете, ждёт, когда я приду на сеанс и пребывает во вполне здравом уме? А если он лишь притворяется не безумцем, что более чем маловероятно, но всё же, то как мог Велес допустить его пребывание здесь?

И всё же теперь, если Ястреб каким-то образом и вправду разумен, мне многое становилось понятным. В основном то, почему профессор Волков – а теперь правильнее, наверное, называть его именно так, как Дмитрия Николаем – поддерживает меня в моём противостоянии планам богов. И почему он столь хорошо меня понимает. Потому что сам когда-то был на моём месте.

О, конечно же, он не выгрызал себе право на жизнь у тех, кто управляет уровнем адхама, и не убивал с малолетства чтобы выжить до того, как попасть в Колдоворот. По крайней мере, этого нет ни в одном из его жизнеописаний, известных мне. И всё же он знает, каково это – быть преданным собственной семьёй. Каково платить непомерную цену за ошибки своих родителей. Каково в одиночку отстаивать свою свободу, когда её пытаются забрать высшие силы этого мира.

«Я тебя понимаю. Надеюсь, что хотя бы у тебя получится отстоять себя,» - сказал он мне после того разговора с Велесом, в котором я отказалась от встречи с богами. Значит, когда-то он вёл ту же борьбу, что и я. Утратил ли он себя в этой борьбе, не поддавшись богам, но поддавшись Хаосу, или это было следствием чего-то ещё, мне лишь предстоит спросить.

Три коротких стука в дверь в этот раз ознаменовали не начало сеанса – они ознаменовали то, что, возможно, изменит мою жизнь в очередной раз. Возможно, изменения эти произойдут лишь внутри меня, но от того было ещё хуже – ко внешним переменам куда легче адаптироваться. Но остановиться я уже не могла.

- Заходи, - раздалось благожелательное из уже изученного мной от и до кабинета.

Я вошла, замерев на пороге, услышала тихий щелчок закрывшейся двери, и, посмотрев в лицо того, чья участь была столь зеркальна моей, уронила:

- Ну здравствуй, Ястреб.

Полная удовлетворения улыбка, изогнувшая чувственные губы, не стала для меня неожиданностью. Он ждал этого. И теперь я понимала, почему он не боялся, что я его раскрою. Потому что я и должна была его раскрыть – это было частью их с Велесом плана.

P. S. Уважаемые читатели! В силу того, что с такими огромными объёмами в современных условиях я в издательство не попаду примерно никогда, а конкретно эту книгу хочется издать даже больше, чем остальные, происходит некоторое деление. Последние три главы этой книги перекочуют в следующий том, чтобы хоть немного уменьшить объём, и скорее всего изменится название

_________________

* - Скажи мне имя (санскрит).

** Трясогузка — это небольшая птица, которая известна тем, что постоянно покачивает длинным хвостом вверх-вниз. Из-за этого движения птица и получила своё название.

***Пергамент – тончайше выделанная кожа, использовавшаяся для письма до появления бумаги.

****Че́рты и ре́зы – (че́рты чертили, ре́зы вырезали) древнейшая форма письменности у славян, появившаяся задолго до Кириллицы и подобных оной форм письменности. В числе найденных подтверждений существования этой формы письменности имеются счётные книги славянских купцов, календарные записи, надписи на древних храмах, «местах силы», капищах, пометки имущества и имён и так далее.