Песнь крылатого ветра. Я умею летать.

Видение

Голые камни и воды текут,

Мысли в божественны дали ушли,

Образы близких, родных уж далече,

В тени уходят. В просторы земли.

Слышатся прошлых сказаний глаголы.

Видятся сцены минувших эпох.

Чувства, как раны впитали до боли

Крови погибших. Рядящихся вновь.

На перекрёстке земных воплощений,

Слышу я вздохи и стоны людей,

То перед тем, как из Леты теченье.

Им пригубить, и забыть обо всех.

Память. Тяжёлая ноша в творенье.

И без неё вместе легче идти.

Что бы забыть о тех воплощеньях,

Где мы страданья друг другу несли.

От Кузьки.

Голая пустая келья пещеры. Камни даже блестят от влаги. Арочный вход носит следы человеческих рук. Тихо, спокойно, хорошо.

Кузька сидел на каменном ложе полностью уходя в своё видение. Дома, в Македонии, таким проходам их учил Верховный иера – Гегелох, теперь же эта практика входила в храмовое обучение. Видения приходили сами яркие, ощутимые. Он не знал, как они связаны с будущим, надо было бы записывать, но этого совершенно не хотелось.

Перед внутренним взором вставала сцена, проходящая прямо сейчас, но где, Кузька не знал, так же как не знал людей, учувствовавших в ней.

Кодоману[1] не спалось.

Давно уже прохлада ночи опустилась на землю. Мать Анахата[2] уже покинула небосклон и теперь вернётся только перед рассветом. Может именно без её защитного света так пусто, и на душе скребутся когти диких кошек....

Кодоман возжёг жертвенник Ахуре[3].

- Великий Ахура-Мазда, безначальный Творец, пребывающий в бесконечном свете, создатель всех вещей и податель всего благого, всеведущий устроитель, направь мой путь, пусть правление моё будет праведным...

Огонь поспешно пожирал стебли рыжего барыса[4]. Благовоние распространялось, но видимо, оно не доносилось до ноздрей Бога. Спокойствие не наступало, не было умиротворения, к которому Кодоман привык, будучи воином-единоборцем своего родича, правителя Оха.

Он надеялся возвыситься, его мать обещала, а он привык верить ей, не зря через неё в храме говорили боги. Он слушался мать во всём. И всё вокруг шло хорошо, под чутким материнским оком. Любимая жена, дочери красавицы, сын... Но что-то не спокойно... Старшая дочь уже вышла замуж, скоро ждать внуков, живи и радуйся... Младшая посещена богине. Кодоман бросил огню ещё охапку барыса, может Ахура снизойдёт до ответа...

Закрыты, заперты двери, все уснули, дворец опустел, люди и Боги разошлись почивать.. Всё окутано сном.

Мужчина судорожно вздохнул. Почему так не спокойно ему, лучшему воину, счастливейшему из смертных, тому, кому покровительствуют боги?.. Тому кто под защитой Ахурамазды. У дверей заскрипело. Кодоман вздрогнул, выходя из оцепенения собственных дум.

- Кто!! - рыкнул он.

Дверь открылась и к ногам его бросился маг.

- О Великий, о Светлый ликом - маг распростёрся у сапог воина. - А, Вальтасар.., - Кодоман смерил его спину надменным взглядом, - говори.

- О, Славнейший, Хранитель мудрости, Оберегаемый Ахурой, Освящённый сиянием Анахаты, Хранитель закона Митры, давеча мне сон был...

Вот Оно... - Пронеслось в мозгу Кодомана, вот ответ Бога, в благодарность он кинул ещё барыса в огонь.

- Ну - поторопил воитель мага.

- Снился мне овен, о Великий, один овен стоит у реки и было у него два рога, и рога высокие, но один выше другого и высший поднялся позже... - Ну, мы посильнее Мидии, - улыбнулся Кодоман в бороду, - говори дальше. - Видел я, как этот овен бодал к западу и к северу, и к югу и никакой зверь не мог устоять против него, и никто не мог спастись. Этот овен делал всё, что хотел.

Кодоман кивнул.

- А потом с запада вышел белоснежный козёл он шёл по земле не касаясь земли, и у того козла был только один рог, посреди лба, между глаз, и свет белый шёл от козла. И сшиблись козёл и овен. И была битва. И рог у козла сломался а на его месте 4 новых выросло. И сломались оба рога у овна, и не устоял овен. И поверг козёл овна и растоптал его, и не было никого, кто мог бы спасти овна. Кодоман подался вперёд впитывая пророческие слова мага.

- Тогда козёл чрезвычайно возвеличился. Один рог разросся так, что вознёсся до воинства небесного и низринул на землю часть его и звёзд и попрал их. И даже вознёсся на Вождя воинства сего, и отнял у Него ежедневные жертвы. - голос мага дошёл до визга. - Вон! - Заорал взбешённый воин, маг вздрогнул, вышел из божественного транса, и задом, сгорбленно удалился - Этого не будет! Этого не может быть! Какой человек осмелится бросить вызов Богу. Какой человек осмелится стать Богом!! Кодоман обессиленно осел на пол.

Видение исчезло так же стремительно, как и накатило, подобно порыву шквалистого ветра. Кузька понимал, что оно было не просто так. Что в жизни чем-то важен этот Кодоман, единоборец ахеменидского правителя Оха. Может им предстоит сразиться? Да и белый козёл – единорог олицетворял их, эгейский мир. Хотелось проследить эту связь, почувствовать, как это пророчество повлияет на дальнейшую жизнь. Но всё ушло, и ухватиться, за слабое дуновение парню уже не удавалось. Он задумался.

[1] Правитель из династии Ахеменидов, правивший в 336—330 годах до н. э.

[2] В зороастризме Анахиту почитали как Мать Мира и связывали ее со стихиями воды, земли, огня, неба и любви.

[3] Ахура, Орма́зд или Орму́зд, «Бог Мудрый» — авестийское имя божества, провозглашённое пророком Зороастром — основателем зороастризма — единым Богом. В Авесте Ахура Мазда — безначальный Творец, пребывающий в бесконечном свете, создатель всех вещей и податель всего благого, всеведущий устроитель и властитель мира и высший объект почитания зороастрийцев, называющих себя mazdayasna- «почитатель Мазды».

[4] Барыс – трава используемая для благословения в зороастризме.

Пролог

Эвксинский понт[1]. 338 г до н.э. От Кузьки.

Пойте о наших страданьях,

Как нас не пускали в поход,

Как вместо доблестной брани

Учитель нам азы даёт.

А мы можем с гиканьем мчаться,

На резвых конях боевых…

Но вместо - пещерные клети,

Учёбу проводим мы в них.

И только в мечтах мы воюем,

Всё сон. Всё туман, это миф,

Учитель наукам муштрует,

Меня и всех другов моих…

Тёмно-кобальтовое небо, по нему медленно ползут седые облака, которые закрывают огромную холодную луну, идущую на убыль. То тут, то там появится яркая звезда, подмигнёт и опять скроется за лёгкими облаками.

Две лодки шли тихо по воде, заходя в туман, который молочной белизной окутывал, гася любые звуки - густой, вяжущий, влажный, созданный иерой Варуна. Лодки двигались вслепую, по указанному маршруту. Подходили к берегу. Из белой туманной мглы, словно призраки, начали появляться острые листья камыша. Всё это напоминало сон. Впереди, из ниоткуда, образовывались предметы, то, что оставалось позади исчезало в тумане, будто отрезая обратный путь. Лодки причалили к берегу. Любой всплеск, неловкое движение, шум – исчезали в белом мороке. Идеальная маскировка. Люди выскочили из своих маленьких судёнышек. Обнажив оружие, они крадучись бежали по берегу.

- Разойдись!.. - крик командира потонул в молочной взвези.

Войны в лёгких сусурах, меховых шапках, надетых из-за уже начавшихся холодов, двигались разрозненными, едва видимыми в тумане тенями, не привлекая внимания.

Из молочного марева вырастали деревья, и опять утопали в белёсой неге. Мраморный постамент со статуей, сновидение современной реальной жизни, таял так же, как и элементы природы. Крик птицы, спугнутой кем-то, утонул в общем мареве.

Кузька, среди опытных воинов самый молодой, ближе держался к командиру. Это не первая его вылазка за время обучения, но всё равно мальчишку предпочитали держать в более безопасном месте. Да и командир отряда за ним приглядывал - так, на всякий случай.

Воины бежали с обнажённым оружием, готовые в любой момент встретиться лицом к лицу с врагом. Из тумана потихоньку вырисовывались предметы.

Несколько воинов в чёрном, отдыхающих на берегу, несут охрану. Они без огня, чтобы не привлекать не в меру любопытных глаз. Чёрные доспехи. Шкуры, конические шлемы, обмотанные тряпками. Расслабились в непроглядном молочном тумане. Тени налетели на них молча. Неожиданно. Охрана только и успела схватиться за оружие. Брошенное копьё пролетело рядом с Кузькой. Мальчишке даже не пришлось уворачиваться. Всё было кончено.

- Разойдись.., - короткий приказ командира. И они опять побежали сквозь туман.

А вот из белой мглы показался чёрный силуэт корабля. Не тот, который бороздит водные глади, этот давно уже осел на берегу, но ещё окончательно в ост не превратился. Вот к нему они и стремились. Воины бесшумно запрыгнули через развалившийся борт. Кузька от досок отогнул одну из них и использовал как трамплин, увеличивая свой прыжок. На палубе уже шёл бой.

Легкий щит - полумесяц прикрывал руку, сагарис[2] жаждал крови. Кузька бросился в гущу, следом за командиром. Приходилось пригибаться из-за натянутых канатов. Паруса нет, корабль – разваливается, а канаты натянуты, мешая бою. Штаны они на них свои, что ли, сушат – хихикнул про себя парень. Рыжий принимал удары на щит, сам бил сагарисом. Он очень удобно входил в шею, незащищённую доспехом. Когда Кузька нырял под канаты, сагарис бил врага в пах. Бессмысленные удары по броне парня не вдохновляли. Это не красивый спортивный поединок, это бой. Где либо ты, либо тебя. Тут нет времени на глупые удары и демонстрацию навыков. В бою и пинок хорошо помогает, а потом завершающий удар сагарисом. Кузька держался командира, отбиваясь от кривых акинаков и разя врага. Они пробежали через всю палубу, туда где лестница судна вела в трюм. Командир понёсся вниз, парень остался охранять спуск. Да, ему только будет восемнадцать, он самый юный из воинов, но он тоже воин и умеет драться, а бьётся Кузька не хуже других.

На него тут же попытались налететь двое. Один крупный, другой не выше Кузьки. Весь свой вес рыжий вложил в удар щитом, отбрасывая того, кто покрупнее. Удар кулаком с зажатым в нём сагарисом в живот. Скользящий удар лезвия топорика по горлу, и, с разворота со всей мощи, - на мелкого, сагарисом по шее. Ещё хмеры бегут. Разбойники киммерийские. Кузька только успел прикрыться щитом. Тяжёлый удар лёгкий щит выдержал, только шея заныла, и в ухе словно молот зазвучал. Вдаваться в детали времени не было. Не ранен, ну и слава Варуну. Удар в голову смягчила меховая шапка. Хотя ухо жалко, своё как никак. После боя отечёт, опухнет. В ответ Кузька нанёс удар в морду и с разворота отшвырнул нападавшего, успевая нанести удар сагарисом. На борт недоразвалившейся посудины был переброшен мосток с берега. Ребятам из отряда пришлось там сдерживать нападение хмеров. Кузька отбивался от немногих, пытавшихся добраться до лестницы. Парня они почему-то воспринимали лёгкой добычей. Радостные такие. Так что приходилось вертеться постоянно, прям танец эфеба исполнять на палубе. Вот и командир спешит снизу. Он сунул Кузьке под нос розовую флягу из толстого, двойного стекла, плоскую, размером с голову.

- Она, - парень кивнул. - Нашли.

Воины быстро уходят с корабля, прячась в тумане. Дело сделано.

Сквозь белый морок они спешат к лодкам. Рыжий парень прыгает в лодку, оборачивается к оставляемому берегу. Тот уже поглощается белым маревом. Быстро, чётко сработали.

Кузька стоял и смотрел на туман, скрывающий их отход, непроницаемый, густой, жреческий. Парень улыбался.

- Сойки кричали. Кричали, кричали,

Дерево мокрое огню не придали,

Только погони за нами не будет,

В волшебном тумане нас враг позабудет,

Жидкость священную случай нам дал,

Больше в капкан никто не попал…

Они были не первыми, пытавшимися вернуть святыни храма. Только после гибели своего четвёртого отряда жрецы обратились за помощью к иере Варуна. С воинами своего бога иера послал и ученика. Практические занятия Кузьки такие. Знали ли сами хмеры, что они спёрли из храма, охраняемого не хуже зеницы собственного бога? Но кимеры захватили святилище и ограбили, прихватив с собой всё из тайника. Сейчас учитель часто посылает Кузьку на возвращение разных храмовых реликвий разных богов. Воины Варуна славятся, хотя и требуют за свои услуги не мало. К ним из-за этого обращаются только в безвыходных случаях.

Из тумана возник плоскодонный корабль. Нос его высоко вздымался над водой. Корма, же, почти сливалась с гладью воды. Весь его облик чем-то походил на ладью с праздничного стола, что для медов используется. Обе лодки подошли к борту судна. Кузька, и часть воинов, перебрались на судно. Там уже их ждали: уставший учитель и бадри. Командир отряда передал иере опасный сосуд. Лодки с оставшимися в них воинами отошли от корабля, скрывшись в тумане.

Вёсла мерно ударили по воде. Кто-то заиграл на рожке, отгоняя туман. Судно тронулось на чистую воду, дальше в путь.

Пока командир отряда уносил флягу в трюм корабля, рыжеволосый юноша остался стоять у борта, всматриваясь в туман, концентрированный экстракт сильнейшего напитка смерти, не воды Стикса, но не хуже. Палочку во флягу окунуть, а потом кому-нибудь в еду или питьё – смерть мгновенная. Ничто не поможет. Вот только в изготовлении дорогое и трудоёмкое. Понятно, почему просили изъять флягу. Под присмотром иеры она в безопасности в свой храм вернётся. Вот по таким поручениям они и бороздят Эвксинский понт.

После того, как сожгли Триградье, раскидали их родители учиться по разным храмам. Его брат, Алесь, ставший александросом, сейчас заложником в Фивах отослан. Другой брат – Приам, вместе с Суриком, сыном басилевса Филиппа, отправился учиться в Дельфы. Этот храм Аполлона певцов к себе с удовольствием берёт, да и вообще тех, у кого слух хороший. Это у них даже в обучение входит, наравне со стрельбой из лука и банковским делом. Такие выпускники Дельфов много сведений собрать могут, и пифие на струнах принести, или убрать ненужных людей храму. Там у них своё волчье братство.

Друзья сейчас тоже по разным храмам учатся. Илька теперь в Ифесе в Ифестионе, кузнечному и оружейному делу совершенствуется. Яська, сын моского правителя Мервана, на Кипре в храме Дали, на поединщика обучается. Фифа в Самофракии. Ну, в Самофракии и басилевс Филипп учился, да и многие из македонов. Самый близкий храм, свой, родной. Деметре-кобылице посвящён. Хотя туда было бы лучше Фессалонику послать, дочь басилевса Филиппа, руководящую его конезаводами.

- Кузь, что грустишь? – к нему подошёл бадри, учивший его складывать пророческие стихи. – Возьми кифару, потренируйся.

- Влажно, отсырела, - отмахнулся рыжий.

- Сколько раз тебе говорить, в море бери из черепахового панциря, - покачал головой мужчина.

- Звук не нравится, - фыркнул Кузька.

Деревянная кифара пела мягко, ласково, как-то трогательно, а черепаховая … пф…

- Зато морские наваждения отгоняет, - хмыкнул бадри. – В следующий раз, чтобы взял.

Юноша поспешно кивнул, зная, что сможет отвертеться от нелюбимого инструмента.

Кузька учился культу Смерти, входящему под общее направление жречества Варуна, как понятия Мира Мёртвых – ката. Древний это бог, ещё до прихода олимпийцев почитался. Эллины его Ураном называть стали. Сильный бог, но сейчас новыми принижен. Даже храм захвачен. Сколько раз парень предлагал учителю сходить, отбить его, ведь воины Варуна сильные, ничего не бояться. Иера только загадочно улыбался, и никто ничего не делает. Так и пришлось рыжему иллирийцу начальное образование по другим храмам получать.

Сначала в Орестиде учился, в пещере для айс[3]. Женское направление жречества, близкое к нему. Там Калка сейчас занимается, Илькина сестра. Девчонки тоже участи изгнания не избежали. Кроме погружения в себя, познания прошлых своих воплощений Кузька там читал все песни о прошедших боях и павших ироях. Война с Ксерксом была ещё на памяти его деда, память о Фракии, как земле Фарнабаза, когда ахемениды всю их территорию считали своими охотничьими угодьями, и в Эгах стояли их гарнизоны, была слишком свежа. Это сейчас они пыл поубавили, Скудрия, что с их сатрапии возьмёшь. Но боль – земля её впитала. До сих пор ведь дань платим. А если их дахи приходят, так спокойно рабов угоняют, себе на потеху. Собаки шелудивые… В храмовой пещере Кузька учил всех павших по именам и обстоятельства их гибели. Тяжело, болезненно всё это…

Калка же учила все договора, и политические соглашения, когда - либо подписанные. Ей при пророчествах это нужно будет. Придут спросят: как боги отнесутся, если мы на такой-то полис нападём, и она сразу согласно подписанным договорам вердикт вынесет. Ведь подписывать – подписывают, а помнить… Вообще память людская избирательна и очень коротка. Боги помнить должны. А ещё отряды эрений[4] за нарушение договоров карают. Афиняне называют их «Почтенными». Их действие решением богов считается.

На Левке Кузька проходил посвящение. Он помнил этот момент, словно вчера было.

На остров его привёз иера Варуна, в какой-то мере он считается его наставником. Как и бадри, не оставивший рыжего поэта, продолжив обучать специфике пророческого стихосложения. Священное место храма находилось в пустынном месте. Не было там толп паломников и богомольцев, ищущих слова божьего, его пророчеств. Для них храм открывался только раз в году. Как все святилища, связанные с культом мёртвых.

Пожухлая осенняя трава вокруг была не тронута. Дикая, как сама природа этих мест. Говорят, тут когда-то водились маленькие слоны, совсем карликовые, но Кузьке не довелось их уже увидеть. А было бы так радостно привезти такого домой, зверушку необычную. Маленького слона и в доме держать, наверное, можно. Только как бы он на последний этаж их дома подымался? Да и нет гарантии, что старшие братья не отобрали бы. Хотя сейчас Кузька мог уже за себя постоять, и за своих животин тоже. Жаль, конечно, что со слоником так во времени разминулись.

Храм был совсем не приметный в дикой растительности. Среди каменных холмов это - небольшая дыра, ведущая в анфиладу пещер. Даже не дыра – нора. Только посвящённые заходят туда. Мистическое действие для паломников разворачивалось перед входом, где две юные жрицы совершали обряд омовения, потом давали пророческие предсказания. Для самих девчушек это была практика в учёбе. Опытные и обученные к паломникам не выходили, у них и так развлечений хватало, без этих убогих.

Перед посвящением не было страха, только интерес и сильное предчувствие чего-то необычного, волшебного. Перед храмом ему завязали глаза, и он полез в нору. До этого в пещеру его не пускали, и чего ждать он просто не представлял. Ни иера Варуна, ни бадри рассказывать ему не стали. На корточках юноша миновал вход и почувствовал, что дальше начинается пещера, настолько просторная, что можно выпрямиться.

Кузька встал, распрямился. Глухие звуки от шагов по голому камню отражались от стен со всех сторон. Камень и пустота. Даже дух захватило. У него создалось ощущение, что, перейдя порог, он оказался один в ином мире, и кругом холодная всепоглощающая пустота. Они с Илькой читали Демокрита, как он красиво писал о множестве миров, о существовании мира с двумя солнцами, о мире без людей и с людьми совсем иначе выглядивших. А вот ему, Кузьке, попался мир пустой, заполнять который ему придется собой, творить свой новый мир. И Тьма… Так, наверно, зарождался этот мир, когда, согласно древним легендам, в холодной пустоте хаоса начала свой первый танец Великая Богиня. Кузька делал шаги сначала нерешительно, потом они становились уверенными, чёткими, твёрдыми. Он чувствовал себя покорителем холодных владений, а не несмышлёным ребёнком в утробе матери. Он шёл вперёд. Там Кузька ступил на свой путь. Новый, иной, не похожий на его прежнюю жизнь. Он шёл, пока не уткнулся в препятствие.

- Бери что хочешь, - послышался женский голос.

Вот он – выбор. Кузька начал водить рукой над алтарём, или столом, на котором были разложены предметы. Парень пытался понять, на что в душе будет отклик. Что же из того, что разложено - именно его, что определит всю его дальнейшую жизнь? На что он, в конце концов, учиться будет. В одном месте он почувствовал тёплое покалывание в руке, и, не задумываясь, взял. Через несколько мгновений с него сняли повязку, и парень увидел в своей руке кинжал, определивший его судьбу. А на покрытом тканью столе чего только не лежало. Тут были мечи замысловатых форм, ножи, кинжалы, ножницы, серпы, даже строительный мастерок был. А вот он выбрал себе кинжал, чуть серебрящийся в слабом свете пещеры. Это было тонкое лезвие с желобком, красивое и изящное.

А потом была учёба. Можно было продолжить её в Оракуле Тифона, но он в Беотии, где стольный город Тибы. Второго сына отдавать в заложники Пармений не хотел, хватало того, что Алесь в Тибах. Так что в дальнейшем познавать себя в жреческой премудрости пришлось, мотаясь из храма в храм, по дороге ввязываясь в бои, за которые брался иера Варуна. Вот Кузька и собирал свою целостность, скапливая её по каплям и из прошлых воплощений, и из храмов по дороге. Сейчас много философских учений возникло, об устройстве мира. О смерти… Неудавшиеся иеры, выгнанные из храмов до посвящения, не получившие всей полноты знаний, и от того на голову обидевшиеся, пытались хоть на чём-то заработать, а, главное, имя себе сделать, словно в отместку не оценившим их жрецам. Они несли знания людям, новые такие Прометеи, продавая полученные храмовые крупицы, украшенные собственными домыслами, на этом развивая свои учения на потребу богатым кошелькам. Гордые, чванливые, жаждущие признания, а на самом деле всего лишь жрецы - недоучки. Кузька не видел ни одного иеры, распространявшего сакральные знания уже после инаугурации. Они просто служили богам. И он будет служить, вот и кинжал ему выпал именно для его служения.

Под сердитым взглядом бадри, юноша достал свою старую кифару, с которой никогда не расставался. Он скучал по ребятам. Они встречались в Ифесе, у Ильки, вместе развлекались. Ему же было далековато плыть туда из Эвксинского понта.

Кифара оказалась не так уж и испорчена морской влагой. Кузька начал перебирать струны, склонив в задумчивости голову.

Сквозь огонь боя –

Уходящего в даль.

Сквозь огонь бушующий –

В каждом из нас…

Мы идём вперёд,

Неся приговор,

Тем, кто по нашей земле

Сеял раздор.

- голос у парня с возрастом становился сильным, бархатистым. Глубоким. Он пел, прикрыв глаза, видя будущие сражения.

Мы будем вместе

Под звуки песни

Что в сердце звенит,

Сплавляясь в гранит.

- тихий припев был как заклинание, щемящее душу, напоминающее о друзьях, которых не было рядом, и по которым он тосковал.

Как роса на цветах –

Безмятежна и свежа,

Слова клятвы родились-

И нас понесли по земле.

Высокие горы – свидетели клятвы.

Текучие реки – свидетели клятвы.

Мы вместе как прежде

Идём по земле….

- Кузь, думай о том, что нам предстоит, - оборвал его иера Варуна. Позвав с собой бадри, они спустились в низ корабля, туда, куда командир отнёс стеклянную флягу. Кузька усмехнулся: легко им говорить, когда он так скучает по дому. Правда, весь дом в его понимании свёлся к группе парней – его друзей, их теплу, их шуткам. Не хватало их рыжему, особенно в этой водной пустоте, тянуло к ним. А когда на отца покушение было в Эвбее, Кузька вообще хотел всё бросить, бадри удержал.

Это в самом начале обучения было, когда их только что из Македонии пинком под зад выставили. Пармений, отец - на Эвбею с отрядом двинулся. Храм там ограбили, а их, македонов, обвинили, вот он и пошёл разбираться. С ним ещё служка храмовый был, немой, который всё сам видел. Пока отец разбирался с кражей в храме, смертями служителей и найденными доспехами, выдаваемыми за наши, неожиданно налетели разбойники. Их всех перебили, Пармений был ранен. Слава богам, всё обошлось, найти бы, кто этих разбойников послал, кто руководил… Кузька бы сам им ноги и руки повыдёргивал, ещё живым. А потом из могилы бы поднял и повторил. Не удалось…

Рыжий из пещеры храма, где учился, самостоятельно пытался отыскать выход по следу в эфире. Единственное, что он увидел, это человека в кожаной маске, с вытравленными в белый цвет волосами. Больше он ничего не увидел. Кузька рвался сам на Эвбею, чтобы найти этого гада, но… пока бы он доехал, время играло на руку этой собаке. Иллириец, вспоминая, об этом до сих пор вспыхивал от ярости. Так Кузьке пришлось продолжить обучение. Вот оно и продолжалось.

Юноша сел на палубу, прислонившись спиной к борту.

- Что же, посмотрим, что у нас впереди, - пробурчал он себе под нос. Прочертив круг своим ритуальным храмовым кинжалом, Кузька воткнул его в дерево, вздохнул, расслабился. Потом начал концентрироваться на клинке.

За следующей реликвией им предстояло идти на север, по полноводной реке. Впереди несколько дней пути по водной глади. Сознание Кузьки, оставляя тело, побежало вперёд, обтекая судно. Расправив крылья, он стремительно рассекал пространство. Минуя туман, нёсся над чистой водой. Вот река. Кузька старался не подыматься высоко, чтобы не терять этот ориентир. Это совсем не напоминало вольный полёт, когда ветер впитываешь полной грудью, и он отдаётся в каждой части твоего тела. Это был утомительная работа по выслеживанию и поиску. Ощущение – надо, только от тебя зависит – довлело, словно отбирая силы. Но азарт всё равно был. То, что можешь сделать то, что не могут другие, придавало иллирийцу уверенность. За неё, собственно, он и держался в своём монотонном полёте, а потом он почувствовал неприязнь, и чем дальше Кузька летел в поиске пути, тем это ощущение усиливалось. Похоже, тут их ждали. Если так, то люди понимали, что украли из храма, а, следовательно, будут драться и жрецов своих привлекут. И ещё неприятный дух Смерти… Что-что, а его парень узнает из всего, на это и учился ещё в храмовых пещерах айс.

Вместе с девчонками, обучавшимися там же, он учился очищать своё сознание. И тело в водопаде в пещере. Учился тишине и покою. Учился видеть человеческие нити жизни. Нити были разные, разного цвета: белые – когда человек идёт путём праведности и чистоты, красные – если он стремится быть в центре внимания и идёт путём войны, чёрные – когда запускается инстинкт саморазрушения, зелёные – путь природы и лечения. Цвета были всякие, сплетаясь в замысловатые узоры, они создавали клубок человеческой жизни.

А уж саму Смерть, прекрасную крылатую женщину, он видел с детства. Она, как тень, всегда проходила в его видениях, когда Кузька общался с мёртвыми, но тут был запах не цветов смерти, к которым он привык, а тлена. Именно это вызывало отторжение.

Внезапно прямо перед ним вылетело существо с большой головой, и большими ушами, лопоухими и острыми, с маленьким вздёрнутым носом, круглыми хитрыми глазами, и полной пастью зубов. Тело его было крылатым, и лапы заканчивались копытами.

- Химера..., - определил Кузька. О них он только читал и видел лишь на картинках.

Существо хихикнуло, показывая полную пасть мелких, как иглы, зубов, и попыталось скрыться. Кузька метнулся следом, не давая химере уйти. Верткой тварью оказалась. Полёт у неё неровный, скорее скачкообразный. Она металась в разные стороны, пытаясь удрать, бой не принимала. Кузька всем, чем мог, пытался преградить ей путь, даже своими крыльями. В руке юноши возник кинжал. Он даже ощущал его рукоять, гибкость и тяжесть. Словно реально держал своё оружие. Химера хаотично металась, ища выход.

- Ты должен предугадывать движение, - раздался у Кузьки в голове голос иеры Варуна.

Парень послушался, отключая мозги, логику, он просто доверился животному чутью. Опираясь на крылья, в воздухе они держали хорошо, он прыгнул в бок. И именно там оказалась химера. Захватив её, Кузька почти уже всадил кинжал в горло мечущейся твари… Но в этот момент, она змеёй заскользила у него в руках пытаясь выбраться на свободу. Змея двигалась быстро, оплетая всё его тело. Не обращая внимания, но теряя драгоценные мгновения на оценку ситуации, Кузька приготовился пронзить её голову. И вот тут уже у него в руках огромный медведь, с оскаленной пастью и не понятно, кто кого обнимает. Медведь казался огромным, крылатым. Мощными лапами с длинными когтями он попытался заломить крылатого мальчишку. Кузька никогда не ловил змей, но общаться с медведем приходилось не раз. Алесь, старший брат и друг, любил охоту, парень часто сопровождал его. В доме в Эгах по стенам у них висит много совместных трофеев. Кузька вонзил кинжал в сердце крылатого оборотня, а потом распорол брюхо. Бой был выигран. Химера уже не успела ни во что превратится.

Здесь их уже ждали, и Кузька столкнулся с дозорным. Тот, кто послал её, будет знать, что они идут, но кто, и сколько – этого уже не передаст.

Тут страшные твари,

Над нами смеялись,

И за руку с чёрной земли подымали

Своих мертвецов.

Из еловой глуши,

Что сумраком влажным наполнена вся,

Колдунья заклятья читает свои.

И духов тропою идут упыри.

- Тьфу. Гадость какая-то в голову лезет, - Кузька, очнувшись, вскочил и почти кубарем, спотыкаясь на лестнице, скатился в трюм корабля, куда скрылись иера и бадри.

Парня внизу встретил радостный клёкот. Птица сопровождала хозяина и на учёбе. Кречет сидел в сделанном для него теплом гнезде из рваного сусура. Он весь вытянулся навстречу юноше. Кузька ласково почесал питомца под клювом. Тот довольно прикрыл глаза.

- Ну, молодой человек, что видел? – поинтересовался бадри. Рыжий поспешно пересказал виденное.

- Значит они готовы, - иера Варуна прикрыл ладонью глаза. – Будут жертвы. Эти дикари опасны.

- Учитель, а как бороться с упырями? – Кузька вспомнил глупый стих, возникший у него в голове. После настойчивой просьбы старших, пришлось его вспомнить и рассказать.

- Не думал, что это колдовство ещё где-то осталось, - жрец Варуна покачал головой. – Певец, ты что-нибудь слышал об этом?

- Когда-то по этой земле ещё ходили наши предки пеласги. А дорийцы, ахейцы и другие поклонники масленичных богов ещё только заявлялись сюда. Шла война с диким войском Уман Манды[5], пришедшим с севера, из самих снегов. Дикие они были, неукротимые. Они хотели мирового господства, чтобы вся земля легла у их ног,- бадри усмехнулся. – Ну, этого они всегда хотят. У них были свои колдуны – гаманки, они и вели войска. Именно против них сражались Алаиды, От и Эфиальт. Эти колдуньи обладали такой силой, что могли, вырвав у Эрений их жертву, поднять мёртвых. Им противостояли “старые женщины”, жрицы богини солнечного города Арины. Матери солнца – Иры или как её в старину называли Варусы. Тогда колдуньи пытались сделать зомби из павших героев и правителей. Они даже из погибшего Порфириона пытались сделать вампира. До сих пор эллины пугают им детей, а говорят старики, что человек был хороший, чем-то на вашу Ильку похож.

Иера Варуна, улыбаясь, почесал бороду. Давно это было. Храмы Варуна не ставились, но верховному богу поклонялись везде на земле пеласгов. Раби[6] Порфирион сам был иерой Варуна. Вместе со своей женой, Верховной жрицей Варусы, он встретил смерть, задержав плывущих по воде врагов. Эллины, которые всё же покорили эти земли, рассказывают о том времени страшилки для детей. Всё воинство Порфириона гиганты, дети хаоса, и ноги у них – драконы, ибо силой земли питались. А жрица Варусы стала привычной Ирой, которую Порфирион обесчестить хотел…. Вот так история пишется.

- Колдуньи вели войска, - продолжал бадри, - К тому же могли подымать мёртвых, и это тоже были их войска. Не только северные шаманки подымали армию мертвецов. Такое делали и на Ниле. Там Са-Осирис, известный чародей Та-кемет, противостоял зомби жреца Вуду из Эфиопии. Или был ещё другой чародей Гор, сын Па-Неша, хранитель папирусов.

Бадри вздохнул, так грустно и мечтательно…

- Но всё это было давно. Очень давно, - сложив руки на коленях, бадри напоминал храмового оракула при хорошо поставленной мистерии. – А был ещё Джеди, который жил при пирре Хуфу….

- Да и было ли, - хмыкнул иера Варуна, наблюдавший за заинтересовавшимся рассказом учеником.

- Что-то было, что-то придумали, - загадочно улыбнулся бадри.

- Но северные шаманки мёртвых подымали. В храме записи на эту тему были, - прервал его иера Варуна.

Кузька только успевал переводить глаза с одного на другого – красуются, или над ним издеваются, он здоровый парень, а в дурь всякую верит. Не хватало, чтобы они ему на ночь страшилки рассказывать начали. Гхыр им.

Кузька расстелил шкуру рядом с гнездом кречета, и лёг. Устал ведь.

Рыболовецкое судно, которое они использовали в своих целях, мерно двигалось по воде. Слабо были слышны всплески волн сквозь борта. В соседний отсек заливала вода. Судно было с водозаливным тралом, для перевозки живой рыбы. Никто не подумает, что на нём могут передвигаться иеры. Так, рыбаки рыбаками. Доспехов не одевали ни сами жрецы, ни воины на борту. Ничего не выдавало маскировки.

Журчание воды было мерным, успокаивающим, так и клонило в сон. Сквозь него доносились разговоры.

- Ходячие умертвия отмечались в скифских землях, за расселением псоглавцев….

- Можно ли рассматривать Одиссею как путешествие Одиссея по стране Смерти…

- Кирка одно из имён Великой Богини, которую эллины Персефоной называют. Так же как и Киры, она несёт смерть и возрождение….

Кузьке снились две богини Смерти. Они, молодые и прекрасные женщины, сидели и играли в кости. Естественно, человеческие. Одна юная, с тёмными распущенными волосами, в белом хитоне была богиней Физической Смерти. Другая, постарше, светловолосая, по-военному стриженная – Смерти Моральной. Они играли в кости на людей. При выигрыше Темноволосая забирала человека себе. И человек умирал. Когда-нибудь потом, он опять возродится, и начнёт новую жизнь, чтобы опять умереть и восстать. Если выигрывала Светлая, забирала только суть человека. И дальше он жил, без чести и совести, без своей сути, стараясь только накапливать богатства или удовлетворять прихоти своего тела. Ведь кроме него у человека ничего не оставалось, и он старался его лелеять и холить, по-всякому баловать. Он уже был мертвяком. Таким ходячим зомби. И, как всякое умертвие, пахло тленом. Заглушая запах, он мазался ароматными маслами. А потом и он умирал, ибо тело человека не вечно, не было у него уже возрождения. Ничего у него не было. Он уходил во тьму, растворяясь в ней как тень – навсегда, а две прекрасные богини продолжали играть, только крылья их вздрагивали на ветру.

[1] Чёрное море

[2] Сагарис — это легкое холодное оружие, созданное специально для того, чтобы было удобно пользоваться им в бою, который ведет как конница и так пехота. Своим внешним видом и способом применения сагарисы сродни еще одному, но более позднему виду оружия — средневековым топорикам-чеканам .

[3]Айса αἶσα— неумолимая, неотвратимая участь. Богини судьбы, в более поздний период именуемые мойрами.

[4] Ерении - Ἐρινύες «гневные», девять жриц, исполняющих обряд мести. Эрении считаются богинями мести.

[5]Уман Манда это термин, используемый в начале второго и первого тысячелетий до нашей эры в отношении плохо известных людей в древности на Ближнем Востоке, которого некоторые ученые, определенных как индо-европейцев. Так же их называют народом севера. Они были определены как хурриты, эламцы, Мидцы, киммерийцы, и скифов.

[6] Рабаум – повелитель, рабатум – повелительница.

1 глава

от Кузьки. Эвксинский понт.

Они плыли дальше по Танаису, разделявшему Европу и Азию. Шли медленно, не привлекая внимания. То, что Кузька в полёте преодолел за считанные мгновения, в реальной жизни получалось долго и обыденно. И всё это время учитель и бадри не давали юноше побыть одному, закидывая его то заданиями, то упражнениями. Для своих стариков, парень именно так называл учителей, он и стирал, и готовил, прекрасно понимая, что всё ему пригодится в будущем. Бадри как раз в возрасте отца, а жрец Варуна ещё старше. Кто они, как не старички, ласково с иронией думал Кузька об учителях. За время, проведённое с ними, юноша привязался к иерам, даже хихикал про себя, как они из-за него соперничали, словно дети из-за понравившейся игрушки. Каждому хочется рыжего весёлого парня считать только своим учеником.

Иера учил парнишку чувствовать воду, ветер, эфир, проходить на разных людей. А бадри учил древним сказаниям. Когда он тихо пел на судне, вокруг собирались вся команда. Суровые воины садились вокруг и, под ставший уже привычным плеск волн, слушали о минувших драмах – боях.

Многие истории Кузька знал ещё по Эгам. Но у них они звучали иначе, чем пел бадри. Сказания о гигантах, защищавших их родные воды от вторжения племён ведомых масленичными богами, окрашивались новыми красками. Пожалуй, привычной оставалась только сказание об Алоадах, великих бойцах Оте и Эфиальте, на Фермопилах сковавших олимпийского бога Эниалия, загнав его в амфору – горный перевал. Потом их подвиг повторил лаконский Леонид. Теперь Алоады почитаются в Беотии, даже жрецы Эниалия принимают их имена От и Эфиальт. Последний раз Эфиальта получил воин из Афин. А Ота давно не было. Эфиальт за защиту полисов отвечает, а От… эллины на ахеменидов уже сами не пойдут, нападающий им не нужен, да и нет того, кто бы повёл за собой. Вот Алесь бы мог, и хочет, получится ли у брата повести эллинское войско против ахеменидов – Кузька не знал.

Песнь о Гратионе в устах бадри совсем звучала иначе, чем эгейское предание. Этого гиганта, как и вождя перворождённых, Порфириона, почитали на равных с богами. Сами их имена стали святыней – храмом, как звали самих людей, удостоившихся поклонения потомков - никто уж не помнил. Гратион в песни бадри обретал человеческие черты, становясь сильнейшим воином – поединщиком. Он первый принял на себя удар олимпийских богов и их народа. На месте его гибели образовалось горное озеро Севан, место почитания великого воина. Бадри, жителю ионийской земли, сказания о своих героях были гораздо ближе, чем те бои, которые проходили у них на Филерских полях – Полях пожарищах. Грат или Гратий, как называл его певец, погиб, защищая Аркту, столицу своего мира. Меч его стал аором, сохраняя память героя. Потом уже, ван Великой Арты – Урарту, Рус повторил его подвиг, своей смертью купив у Ашура свободу своему государству. Тогда и он погиб, и друг его Митяй, которого эллины Мидасом называют.

Вместе с правителем Русом пали пять моских правителей. В кузне бога Истинуса, Ифеса, из смелого сердца вана выплавлен был чёрный алмаз и вставлен в аор Гратиона, освещая его лиловым светом. Сердца москов стали лалами, драгоценными камнями цвета крови.

Утерян был аор Гратиона, ибо не пришло его время, не появился тот единоборец, который возьмёт этот меч в руки, и, освещая бой лиловым светом, поведёт войска к победе. Только народы, имеющие своих героев, достойны быть свободными.

Кузьке очень хотелось не то, чтобы подержать, просто увидеть этот волшебный меч, понять, что всё это не выдумки. Аор Гратиона, прославленный когда-то, исчезнувший сейчас. Каким же смелым, безрассудным, должен быть тот герой, что возьмёт его в руки, или всё это вымысел, но красивый настолько, что хотелось верить. А то, что аор приковали на вершине горы тяжёлыми цепями, чтобы он не пришёл в мир людей, кажется вообще сверхъестественным. Кто же такой меч цепями прикуёт? Разве что бог Ифест, но ему это без надобности. Вот так в сказаниях бадри божественный эфир переплетался с жизнью смертных.

Пока они плыли, голые, неприглядные берега реки вселяли уныние. Пустынные пейзажи скрашивали только сказания бадри. Если и жили тут люди, то их землянки смешивались с тусклым берегом. Уже давно облетевшая листва жухлым ковром, превращённым заморозками в грязь, не радовала взгляд.

Чёрные как копья или скифские стрелы, голые ветки, ощетинившись, торчали в разные стороны, бросая вызов всему окружающему миру. Колючий, враждебный, не ждущий чужеземцев берег, неласково смотрел на плывущих на рыбацком судёнышке жрецов и их воинов. А уж то, что за ними постоянно велось наблюдение, Кузька чувствовал даже позвоночником.

Не одна химера встретилась им на пути, убивать их приходилось не только парню, но и его учителю, иере Варуна.

Холод приближался.

Всё длиннее становились ночи. С воды тянуло сыростью и промозглостью. Ледяные ветры всё чаще налетали со всех сторон, промораживая до костей. Кузька всё чаще вспоминал легенды киммерийцев и скифов об их родине, откуда они пришли, что солнце там не всходило по полгода, что правили там снега и холод, а в длинную зимнюю ночь, на небе пламенными всполохами танцевали боги. Казавшиеся фантастическими рассказы дома, теперь становились реальностью. Смотря на застывший, пустынный вокруг пейзаж, на скудную растительность, на холодное, неласковое солнце, почему-то верилось в непроглядную ночь.

Миновав Танаис, они всё дальше по воде уходили на Запад, их вёл иера Варуна, на зов артефакта, украденного из храма.

Свободного времени у Кузьки почти не было. Рыжего парня по палубе гоняли то командир военного отряда, то сам иера. Учили сражаться разным оружием. Один рослый, крупный, как Кузкин отец Пармений, другой приземистый, коренастый. И техника боя у них разная. У командира – напористая, жёсткая, агрессивная, у жреца хитрая, резкая с непредсказуемыми манёврами. Драться на качающейся палубе, поначалу было непривычно, и Кузька предпочитал спасаться бегством, проворно ускользая между корабельных снастей. Потом пообвык. Даже кречет, не смотря на холод, вылезал из своего трюма понаблюдать за тренировками хозяина. Птица садилась на борт и, наклонив голову, внимательно вглядывалась немигающими глазами. Время от времени раздавались недовольные клёкот и хлопанье крыльев. Воины смеялись.

- Подбадривает, - хмыкал иера Варуна. – Переживает.

- Не подсказывай, - шикал на кречета командир, - пусть сам головой думает.

А ночью, если Кузька не проваливался от усталости в сон, то старался увидеть Гелу. За прошедшее время девушка стала ещё красивее, она притягивала парня, он желал её. Был ли Кузька когда-нибудь влюблён в свою чаровницу? Рыжий даже не думал об этом. Стройная, высокая, с тяжёлыми тёмными волосами, Гела… Она просто была его частью. Как рука или нога. Можно ли быть влюблённым в свою ногу или руку? Кто-нибудь пробовал? Вот и для Кузьки Гела была частью его тела, его сущностью. Ну и что, из того, что жила она за триста лет до его рождения. Она теперь всегда была рядом с ним, Кузька думал о ней и она - об этом рыжем оболтусе. С корабля он проходил к ней, иногда пел, но чаще просто клал голову девушке на колени, и она тонкими музыкальными пальцами, привыкшими к струнам, перебирала его непокорные, отросшие в плавании рыжие вихры. Для них не было расстояния. Время, разделившее их в жизни, сближало где-то в ином мире. Вот так была бы у Кузьки девушка дома. Нормальная, реальная, ждала бы его. С одной стороны - приятно, что ждут, а с другой… Разве смог бы парень с корабля общаться с ней? Могла бы она ласково дуть ему в ушко? А вот так они всегда были вместе. Не ссорясь, не ругаясь, ведь поругаться со своим сердцем, своими лёгкими ещё ни у кого не получилось.

Когда пошёл снег, белыми хлопьями похожими на выщипанные перья, они прибыли на место. Судно причалило к берегу. Ложащийся снег прикрывал жидкую грязь, пряча её под собой, горная река, словно большая рана, перечёркивала побелевшее тело земли.

Все высыпали на берег, оставив на борту пятерых, во главе с бадри на случай быстрого отхода.

Кузька, одетый в белый овчинный сусур, растирал руки. Он уже работал как иера, следовательно, ладони должны быть тёплые, чувствительные к атомам. Обычно, любые изменения в эфирной структуре материи, отражались в них покалыванием, и озябшие скованные руки были не помощники. На левой руке у парня надет оберег, повязанный на судне бадри, на другой – темляк от кинжала, что бы и в руке не мешал, и всегда под рукой был.

Последние два дня мужики из команды только и стращали жуткими байками о подземных каннибалах и оборотнях. Кузька наслушался и об ядовитых укусах, превращающих людей в животных, и о тётках, пьющих кровь зазевавшихся юнцов. Веселились они, а ему теперь стрёмно немного. Не то, чтобы страшно, но холодок в груди гуляет. Радостные такие, над младшим насмехаться.

Гуськом они двинулись в указанном иерой направлении. Снег был мокрый, рыхлый, одно название, что снег. Он чавкал под меховыми кузькиными сапогами, издали чем-то напоминавшими звериные лапы, но в них было тепло. Сквозь плотные, заправленные в них серые штаны, ветер тоже не продувал.

Иера протянул ученику мешок с солью, из своего он уже высыпал всё на берегу, вокруг судна. Это на случай, если с колдовством столкнутся, да и чтобы никакая нечисть на корабль не забралась. Хотя, предварительно, богам и были принесены жертвы, но лишняя осторожность не помешает. О местных обитателях легенд ходит много, не хватало того, чтобы на обратной дороге какой квартирант из неупокоенников объявился. Да, и если местная шаманка на судно ворожбу наводить будет, соль защитит. Есть в этой белой субстанции какая-то божественная сущность, что колдовству вредит. Поэтому и используют соль всегда при очистительных церемониях. Дух в ней Варуна.

Они трусили друг за другом по свежему снегу, по подлеску. Деревца были кривые, маленькие, чёрные. Жухлая высокая болотная трава, возвышающаяся рыжими остами, замерла в напряжённом ожидании. Вроде и день, а закрытое непроницаемыми облаками солнце радостного света не даёт. Тревожно. Слева овраг, и снега в нём больше. Кузька представил, как тут зимой, рухнешь туда, и с головой погрязнешь.

- Малец, не бойся, - подбадривал его воин, бегущий впереди.

Парень был посередине их вереницы, сзади и впереди шли умелые, опытные воины. Лучник, из впереди идущих, пустил огненную стрелу в пожухлую траву. Вид она основательно загораживала. Им теперь таится было незачем, зато в такой траве прятаться одно удовольствие.

Воин, бежавший позади Кузьки, остановил его, и быстро накинул плетёный пластинчатый доспех, прям поверх сусура.

- Главное ты не бойся, - успокаивающе настаивал старший, пока парень застёгивал металлические пластины на себе. Видать и воинам было боязно, иначе не стали бы так подбадривать пацана. Кузька кивнул, и они тронулись дальше.

Из оврага, который они обошли, словно пауки-сенокосцы, повыскакивали чёрные твари. Сгорбленные, скрюченные, худые, с неимоверно длинными жилистыми руками и ногами. Ещё у этих нелюдей в головах какая-то дрянь понатыкана, то ли перья, то ли ещё что. Сенокосцы, они и есть сенокосцы. Воины впереди встретили их мечами и щитами.

Лучник, бежавший впереди Кузьки, в них даже не стрелял, и так всех перебьют. Зато снял с куста тетёрку, пёстренькую, мирно там сидящую и наблюдавшую за отрядом чужаков. Нормальная птица уже давно бы спорхнула, а эта что-то выжидала, внимательно их разглядывала. Похоже, шаманка аборигенов через неё всё видела. Неспроста это место даже скифы стороной обходят – боятся.

- Сизой дорожкой мы на восходе

В гору какую-то нас понесло,

Часто вещают о смерти в народе,

Часто вещают, но нам повезло, – скороговоркой пробурчал Кузька, пришедшие в голову строки.

Воин, шедший впереди, одобрительно фыркнул. К словам парнишки прислушивались, зная, что они имеют силу. И уже с более уверенным настроем воины двинулись вперёд.

Словно из ниоткуда, рядом с Кузькой выросла одна из этих тварей, одетая в медвежью шкуру. Увидев перед собой раззявленную медвежью пасть, рыжий даже слегка оторопел. Идти на медведя с кинжалом…Разглядев под шкурой одного из этих пауков - сенокосцев, сориентировался мгновенно. Рукой за горло, и с разворота, уходя от вражеского оружия, кинжалом по шее.

Не останавливаясь, они двигались дальше. Те, кто принял бой, после рубки, присоединялись в конец вереницы. Главное - не терять скорость.

Бегом они спустились в соседний овраг, в отличие от предыдущего, почти не тронутый снегом. Словно белые хлопья его избегали из страха или брезгливости.

- Живы будем, не помрём, - проворчал Кузька себе под нос, прицепившуюся где-то в проходах фразу. Отгоняя суеверный холодок, иллириец рванул следом за воинами в непроглядную земляную нору в склоне оврага.

Нора была добротно вырыта, даже пригибаться никому не пришлось, единственный её недочёт – ничего не видно. Идти приходилось на ощупь. Даже когда что-то отлетело от стены, парень просто вернул это на место, вонзив, на всякий случай, кинжал. Как ученику иеры, именно ему пришлось, сев на корточки, добывать огонь.

Факелом парень освятил подземную пещеру… Большая, и полностью заполнена местными тварями. Язык не повернётся назвать местных аборигенов людьми. Голые, грязные, вонючие, высохшие до скелетов, скрюченные, передвигающиеся почти на четвереньках, пародия на людей. Белые, то ли выкрашенные чем-то, то ли уже седые волосы, спутавшиеся сальными прядями, прикрывали лица, хотя глаза были видны: бесцветные такие, но огромные, дико смотрящиеся на сморщенных лицах. Кроме брезгливости иных чувств они не вызывали. Твари они и есть твари. И твари бросились… Визжа, царапаясь, кусаясь. Всей массой. А их тут было не мало. Весь пол был ими заслан.

Одна впилась Кузьке в плечо. Ничего, пусть зубы ломает о металлические пластины. Парень её легко стряхнул. Другая вцепилась зубами в шею. Её пришлось успокаивать кинжалом.

По дороге кто-то укусил Кузьку за ногу прямо за ляжку. Он только успел пнуть тварь, сломал – не сломал – вдаваться в подробности некогда было.

Хуже комаров кусаются, - недовольно пробурчал парень себе под нос. События развивались быстро.

Вот они уже в главной норе. Тут имелась верхнее отверстие, через которое слабо пробивался дневной свет. По стенам норы, словно сплетённые клубки змей, расползались корни дерева. Хотя наверху Кузька не помнил, что видел крупные деревья. Срубили их что ли, а корни теперь живут?

Там, где корни были самые корявые, в руку толщиной, стояла местная карапана[7]. Поверх её грязных рваных тряпок была обмотана какая-то белая тряпица, свисавшая по всему одеянию жалкими клоками. На голове, поверх спутанных чёрных волос повязан белый лоскут, замысловато стоящий дыбом, он явно изображал диадему, плечи и часть груди были оголены, открывая грязную, давно не мытую кожу. Сама толстая. Рыхлая.

Сделав пассы дряблыми руками, она запустила в них эфирный сгусток. Иера Варуна, нёсшийся впереди, молниеносно выставил вперёд свой посох, поймав зловредные намеренья карапаны против него. Правильно, нечего эфир загрязнять своими пакостными мыслишками. Эрений[8] на неё нет. Иера в один прыжок оказался рядом с ней. Не мудрствуя лукаво, не вдаваясь в жреческие поединки, по простому, иера опустил набалдашник посоха злобной тётке на голову. Она, подобно большой жабе, распласталась с проломленным черепом у его ног, всё ещё что-то квакая в предсмертных судрогах.

Дальше они действовали быстро. Время поджимало. Кузька солью просыпал всю нору. Иера, удостоверившись, что святыня на месте, в большом ларце, передал её на сохранение воинам.

- Дело сделано. Теперь в Мсхету едем. У Мервана это украли. Туда же и за флягой приедут, - объяснил учитель Кузьке, дальнейшие действия.

Тем временем воины в большую нору сносили трупы норников. Выкопали яму и туда их стали скидывать. Нехорошо оставлять за собой грязь, ещё болезнь от них какая пойдёт. Просыпав всё солью, юный ученик начал помогать иере очищать нору от страхов, боли, унижения и отчаянья, правивших здесь. Они - то уйдут, а нора останется, может теперь животина какая её домом своим изберёт, пусть удобно и уютно будет новому хозяину.

Всё чёрное и липкое жрецы сжигали в пламени костра, разведённого над ямой с трупами норников. Огонь ведь такую силу имеет, что злое, недоброе уничтожает.

Прибежал воин с поверхности, из оставшихся там, чтобы добивать выживших норников.

- Мы яму с человеческими костями нашли. Скелетов там тьма, - выпалил он.

- Видать, после набегов, туда пленных сбрасывали – предположил кто-то их воинов.

- Не скажи, - вмешался иера Варуна в его размышления, - Норники так своих хоронят. Пленных - то они съедают. Думаешь, зачем верхнее отверстие в норе? На поверхности она почти не видна. Вот так заблудится какой охотник, в яму попадёт, а у норников праздник, кости по местности разбросали, а свои только в яму ссыпают. Так - то они рыбой сырой питаются, а тут мясо, богами ведомое, на великие праздники поставляется.

Воины брезгливо сплюнули.

Кузька, подхватив мешок с солью, помчался к найденному захоронению, его тоже надо было обезвредить, ну и заупокойную спеть, чтобы не осталось неприкаянных душ.

Яма была глубокая, но не широкая и воняла. Воины по зловонию, ею источаемому, всё и нашли. Юный жрец пел, и видел внутренним зрением, как маленькие, светящиеся огоньки поднимаются из неё, растворяясь в свете белого дня. Души то были, или ещё что вроде идей, о которых говорил Платон, парень не знал. Видели всё, и песней провожал их в лучший для них мир. Кто-то верил в реинкарнацию, кто-то в Мрачный Мир Аида, кто-то в солнечный Ирий, кто-то в Великую Охоту на Островах Блаженных – у всех свой взгляд на Мир, куда уходят мёртвые.

Кузька считал, что суть человека уходит именно туда, во что была вера при жизни. Что сам можешь свою идею направить после смерти. Что именно сам человек является себе судьёй и решает, в момент смерти, достоин он лучшего, за свои дела, или должен быть наказан по вере своей, за всю проведённую на земле жизнь.

“Вообще-то, человек не настолько подл, как хочет казаться, – считал Кузька, - и судит свои поступки гораздо строже, чем мог бы какой-нибудь бог”. Были, уже даже на Кузькиной практике, и те, кто уходить не хотел, вот их песней провожать и приходилось. Заслушавшись, они уносились из этого мира, освобождая его от своих метаний.

Воины, которые были с учеником иеры, в яму стащили трупы убитых норников на поверхности, пусть к своим идут. На мёртвых норников никто зла не держал, даже на это воины брезговали. Засыпав всё солью и пропев положенные слова, всё покрыли землёй.

Как не старались закончить всё за световой день, не удалось. Провозились, пока не начало смеркаться. Так получилось, что они уже в полутьме возвращались назад, к судну, где их уже заждались. Хорошо ещё, что луна была яркая. Холодным начищенным серпом она испускала металлический свет, неприятный, но яркий. Такая большая луна бывает и по осени и зимой, особенно когда мороз сковывает воду своими оковами.

В подлеске, голом, заснеженном, белые тени отделялись от корявых деревьев, и тянулись к людям. Сущности из полупрозрачных обретали белёсый матовый цвет. По форме напоминали каких-то слизней, которые на своих хвостах плыли по воздуху.

- Все на судно!!! – рявкнул иера. Пропуская воинов вперёд, он прикрывал их отступление. Какое отступление - просто бегство.

Один их слизней коснулся испуганного воина, пытавшегося от него, уклонится. Тот вскрикнул и упал. Больше уже не встал. Из носа потекла струйка крови, теряясь в взлохмаченной бороде, а голубые глаза удивлённо уставились в ночное небо. Иера только кивнул, чтобы тело прихватили с собой. Действительно, нельзя бросать своих, пусть даже мёртвых.

Кузька остался при иере. Теперь был их бой. Страха, он не чувствовал. Скорее парень был охвачен весёлым азартом. Он осматривал эти сущности, они его интересовали, притягивали. Иера отгонял их своим посохом. Он не ударял по ним, а бил рядом, и белые сгустки отлетали, отброшенные воздушной волной.

- Что это? – поинтересовался иллириец у учителя, пока они медленно отступали.

- А вот это те заблудившиеся охотники. Они обозлились, и нападают на всех подряд.

Кузька стал отбиваться так же, подобранной палкой.

Когда перепуганные, суеверным страхом, воины, подобно трепетным ланям скрылись за бортом, иера остановился, прям посреди грязной жижи на берегу, в которую соль превратила снег. Белые сгустки не спешили на просолённую землю.

Иера запел ритуальную фразу, отгоняющую колдовские силы:

- Эй – Эгей – эгей – ей-ей-е-ей…

Кузька отгонял самые наглые сгустки, пытавшиеся проникнуть на грязную землю. Мороз крепчал, и грязь начала замерзать, несмотря на соль, а по ней, как по чёрному мосту, сущности стремились к своей вожделенной добыче. Жрец же пел им отходную. Они не виноваты, что так жизнь свою закончили. Его бы так съели, наверно, тоже бы обиделся… на всех …

Какая-то навязчивая мысль не давала иллирийцу покоя. Потом, как озарение, она вспыхнула перед его внутренним взором. Пронеслось мгновение: когда они убегали, свет от луны попал на начищенный эфес меча одного из воинов, и отразившись, ударил в белого слизня. Тот растворился, словно его и не было. Кузька достал маленькое зеркальце, которое носил за пазухой. К восемнадцати годам у него начала пробиваться бородка, но росла как-то одиночными волосьями, непристойно это. Он тихонько, чтобы не ржали над ним воины, сбривал это убожество.

Ловя свет луны, он направлял лучи на сгустки, и они растворялись в небытие. После пропетой иерой песней исчезли все белые тени.

- Неплохо, совсем неплохо, - одобрил жрец Варуна своего ученика, - Сам додумался?

Кузька довольный кивнул.

Они тут же отплыли. Из-за белых слизней потеряли только двоих. Жертв могло быть больше. Дальше путь лежал в Мсхету, где они намеревались зазимовать. По дороге, в тот же день, воины сколотили из досок небольшие плоты, и придали павших огненному погребению на воде, воздав должные почести воинам Варуна.

Древний бог Варун, очень древний, когда ни эллинов, ни дорийцев ещё здесь не было, а он был. Это сейчас его пытаются с водной стихией отождествить, или как эллины с небом, Ураном называют. Всё упрощают, теряя весь глубинный смысл. А ведь Варун владеет всей жидкостью: и той что на небе, и той что под землёй, и той, что в самом человеке. Вся она течёт, живёт, передвигается, передаёт информацию и копит её. Она – сила Варуна: в памяти воды, в её структуре, в соли, заключённой в ней, а эллины придумали ещё Урана оскопить. Как можно оскопить воду?! Дахи им, что ли, посоветовали? Это у дахов евнухи богам служат, вот и тут свою религию навязывают, после покорения эллинских земель. А эти глупцы ведутся: скопцы у них чистые, страстям не подвержены… Вот и получается ерунда всякая, бессмыслица. Как они оскопят информацию, даруемую Варуном? А жизнь? Ведь жизнь, лишённая памяти подобна вот этим белым сущностям, вечно голодным и злым. Жизнь без передачи информации просто невозможна. Даже трава сообщает соседям, когда её ест коза. Всё в этом мире общается, имеет своё настроение, свои чаянья и надежды. И всё когда-нибудь встретит смерть, чтобы опять переродится к жизни, пройдя очищение небытием.

Мсхета встретила их радостно и гостеприимно. Кузьке понравилось в Мосских горах. Понравилось всё. Домов высоких не так много, но зато по всем холмам и подножьям гор, да и на самих горах, башни стоят. Там отряды “барсов” живут, вместе со своими боевыми кошками. В самом городе молодёжи много. Тут и юные охотники, и молодые воины, ещё не приручившие барсов. И юноши из других земель, приехавшие обучаться врачеванию, чтобы на судах бороздить водные просторы. Но таких молодых как Яська среди них не было. Кузька нарочно присматривался, пытаясь понять, как друг так рано посвящение прошёл, что тут больше сказалось - талант врачевателя, или что сын правителя? И девушки тут юношам в силе не уступают. Кузька сам видел, как они ребят на лопатки кладут на поединках, и копьём владеют не хуже. Истинные амазонки. Наши в амазонок играют, а эти от рождения такие. Только ещё и кокетничать умеют, глазки строят, плечиком поводят. Не важно, что этим плечиком она и зашибить может. Красавицами их, конечно, не назвать: черты лица резкие, носы такие… хорошие, как у Яськи, лица слишком худощавые и рельефные, зато глаза огромные, с обалденно большими ресницами. А сильные! Коня на скаку остановят, девичьи забавы у них такие.

Мерван в честь гостей охоту устраивал. Они с кречетом поразмялись за зайцами. А впереди кавалькады охотников неслись юные воительницы, племянницы Мервана, девушки на выданье.

А какие тут кони! Красавы! Кузька когда увидел двух годовалых жеребцов, просто влюбился. Жеребята ещё, но уже видна стать. Два брата, золотые, или, скорее, рыжие, различаются только белой проточиной на носу. Иллирийцу ближе к сердцу пришёлся тот, у кого проточина пошире была. Бахмачи его звали. Такое ощущение, что конь мысли его понимал, ходить за парнем пытался, как собака. Кузька заикнулся Мервану, что на любых условиях… Но моский правитель был непреклонен – нет и всё. Коней этих он в дар Оху держал. Моски, как и македоны, ахеменидам дань платили. Вот Мерван и надеялся за этих двух красавцев кое-что срезать, выторговать. Государство тоже подымать надо, да и от скифских набегов оборонять. Ахемениды же не почешутся, только дань им давай, а то войсками выйдут, неизвестно что лучше… Так что Кузьке ничего не оставалось, как сожалеть. Всё время в Мсхете он проводил со своим любимцем, то морковкой его подкормит, то лепёшкой медовой, половину отдаст, а половину кречет склюёт, вот так и позавтракают на троих.

Горы вокруг красивые, не такие как у них в Македонии, да и Фессалийские совсем другие. Эти Кавказом называются, целый огромный хребет, говорят до Индии идёт. Парень бродил в одиночку по пещерам – любовался, пока не наткнулся на одну странную расщелину, скорее просто лаз, в месте, куда никто не ходил, из-за дурной славы.

До пещерки Кузька, как всегда, добрался в сопровождении Бахмачи и Кречета. Жеребёнок был ещё маленький для верховой езды, поэтому иллириец лазил по горам на своих двоих. Что позволяло проникать в самые непредсказуемые и неожиданные места, которые конный и не заметит. Друзья остались у входа – маленькой дыры в непроходимом ущелье.

Лаз был узкий, словно щель в камнях. Кузька думал, что первый нашёл ход - слишком невзрачный и непривлекательный он был. Превозмогая страх, парень протиснулся туда. Внутри оказалось гораздо свободнее. Пока он шёл, холодок в душе только возрастал. Под ногами хрустело, а сама пещера, казалась, стонала, именно такие звуки отражались от камня и распространялись в темноте. Шорохи, стоны накатывались со всех сторон, заставляя сердце замирать в холодном оцепенении. Кузька понимал, что одному в пещеру, без подстраховки, без снаряжения нельзя, но сделать ничего с собой не мог. Она звала его, тянула, и, если бы не мальчишеский авантюризм и бесшабашность, гхыр бы он сюда сунулся. Когда глаза привыкли к темноте, Кузька разглядел, что же хрустело под ногами. Это были кости, выбеленные временем.

- Гхыр – выругался парень, то-то у него душа не лежала к этому месту. Так и на норников нарваться ещё не хватало. И присоединятся его косточки к общей массе, смешаются, растворятся во времени…

- И никто не узнает, где могилка моя, - напевая себе под нос песенку, услышанную во время одного из своих проходов во времени, иллириец упорно шёл вперёд, подчиняясь внутреннему зову, по перекатывающимся под ногами костям. Впереди забрезжил свет. Достав кинжал, Кузька приготовился к нападению тварей. В конце концов, иера он или нет? По крайней мере, будет. Полностью сосредоточившись прощупывая пространство, ощущая каждый закуток, даже не видимый глазом, парень медленно двигался на свет. Напряжённый готовый в любой момент принять и отразить удар. Ватные ноги и холодная испарина, конечно, мешали, но Кузька, стиснув зубы, шёл вперёд. Наверно, красиво он выглядел со стороны! Бледный, с выбившимися рыжими прядями из-под шапки, вытаращенными в пол лица глазами, как у ночного животного, пытавшегося разглядеть смутные тени в темноте. Встреть такое чудо, он сам бы испугался, за нежить принял бы. Полудохлый камышовый кот пошёл бить морду – Кузька хихикнул над собой. Правильно, что в одиночку ходит, позору не оберёшься.

Идя на свет, ожидая нападения, иллириец вышел к провалу в горе.Небо над головой было яркое, открытое. Кузька стоял на поверхности маленького, затерявшегося в горной чаше замёрзшего озера. Лёд искрился в лучах солнца. Парень вздохнул полной грудью. Стало хорошо, светло и радостно, но напряжение всё равно ощущалось. Зов не покидал. Он знал, что в горах кричать нельзя, но так хотелось. Кузька, раскрыв руки, впитывал в себя силу этого места. Она наполняла его, словно отразившись от кристалликов льда, солнечный свет входил и растворялся во всём его существе.

Замерзший водопад привлёк внимание, и парень пошёл к нему. Струи застывшей воды, словно от волшебного прикосновения, были зачаровывающе прекрасны. Кузька дотронулся до них рукой – ледяные, обжигающие. За прозрачной ледяной преградой обнаружился грот. Он подался вперёд, чтобы разглядеть его получше. Треск раздался сверху. Лёд рухнул, и потекла вода, мёрзлая, открывающая вход в грот.

Кузька шагнул вперёд, не обращая внимания на намокающую одежду.

На покрытом льдом троне сидел гигант, размером наверно с отца, Пармения, а то и крупнее. Доспех, рыжие волосы, руки, ноги – всё было покрыто льдом. Только глаза, открытые, голубые, смотрели вперёд, и Кузьке показалось, что именно на него.

Из-за движения льда, воды, меч, который держал гигант, выпал из его ледяных рук. Кузька только и сумел его подхватить. Даже сам не сообразил, что сделал.

Подбирать отпавшую собственную челюсть, парню не пришлось. Просто никто этого не посоветовал, некому было. Так, что нижняя челюсть вернулась на своё место сама, сообщив об этом щелчком зубов.

Кузька попытался назад вставить меч в мёртвые руки ледяного гиганта, но тот словно отказывался, не принимая возвращённого меча.

- Спасибо,- тихо пролепетал Кузька. Грохот за спиной заставил парня вздрогнуть. Последняя ледяная глыба сдерживавшая водопад отпала, и вода свежим потоком хлынула на поверхность ледяного озера. Тело великана качнулось назад на спинку трона, словно он сдал свой пост, дождавшись наследника.

- Свет ждёт тебя, иди с миром, - Кузька запел погребальную песнь, провожая великого воина. Перед его своим внутренним взором он видел, как рыжий гигант садится в розвальни. Сам Варун управлял санями, запряжёнными тройкой белых коней. Они поднялись и по радужному пути в небе унеслись к Солнцу. Кузька впервые видел, как уходят великие воины.

Назад юноша бежал, не разбирая дороги, по пещере, по костям, прижимая к себе меч. И тот звенел, словно живой, требуя внимания к себе, общения. Похоже, ему достался аор. Самый настоящий, о которых поют поэты и бадри.

И три белых коня - Вьюга, Метель и Печаль,

В Морозной дали – унесите меня

В мир, где нету Войны.

Пусть я буду глупцом, пусть я буду немым

Но рожая детей, женщины думают о другом,

Что не будет войны.

В мокрой одежде, по зимнему холоду, в сопровождении жеребёнка и кречета, Кузька сам не помнил, как добрался до Мсхеты. Там уже он свалился в горячке, всё - таки успел простыть. Провалялся он до самой весны, борясь с горячечными видениями.

В бреду он видел то сцены какой-то далёкой войны, то рыжего гиганта, - то ли на Пегасе, то ли на летающей машине с четырьмя лапами, напоминавшими ноги кузнечика. Единственное, что помнил юноша, как он прижимал к себе меч, большой, лёгкий, звенящий, отдающий зеленоватым светом, зеленью был украшен и эфес меча.

Ранней весной, когда юному иере стало полегче, они с бадри решили навестить загадочную пещеру, ставшую гробницей рыжего гиганта, но не нашли. За зиму прошла лавина, навсегда скрыв место от любопытных глаз.

Весной, когда погода позволила кораблям рассекать морскую гладь, они покинули гостеприимную Мсхету. Иера Варуна посчитал, что его ученик достоин посвящения, и стать полноправным иерой. Теперь их путь лежал к острову Ахилла. Тяжело было расстаться с Бахмачи. Они оба привязались друг к другу. Жеребёнок, вышедший проводить друга, чуть в воду не сиганул следом за их рыбацким судном. Хорошо, сам Мерван его удержал. Кузька плакал стоя у борта, не стесняясь слёз. Тяжело и горько было, да и утешать его никто не брался. Боги, они каждому свою судьбу предопределяют. При рождении её айры сразу плетут, а крылатые Киры дальше ведут человека по его нити. Будет только так, как-то предопределяют боги.

Естественно, Кузька не один должен был пройти инаугурацию. Другие претенденты тоже съезжались к храму на Змеином острове. Храм ещё предстояло отбить от захвативших его скифов. Иллириец не раз предлагал учителю и раньше поехать, и самим, своим отрядом сделать это. Но иера Варуна отшучивался. И только сейчас Кузька понял, что отбивают храм только на инаугурацию. Не собираются жрецы тратить свои финансы на его содержание, на паломников, да и время, - на тупое сидение на одном месте, даже в своём храме, своего бога, когда по свету столько интересного, столько неведомого… Но они не успели. Храм и так вернули. Пока всё готовили к церемонии, иера Варуна давал последние указания своему ученику.

Они разговаривали об аорах – волшебных мечах. Похоже, Кузьке достался Хрисаор – зелёный аор Беллерофонта Озёрного. Об этом мече было известно мало, слишком рано он исчез из истории войны, вместе с гибелью самого Беллерофонта. Иллириец между собой и рыжим гигантом провёл параллель: Белларофонт летал на пегасе, а Кузька писал стихи, тоже ведомство Пегаса, гигант сражался с химерой, и такой бой у паренька уже был, ходил на Олимп, и тут ребята отметились. Только оставался вопрос: как аором пользоваться – никто этого не знал.

Основное даже не это, а последнее занятия. Когда иера Варуна оживлял мертвецов, ну там утопленников всяких, воинов, павших в бою, а Кузьке предстояло их упокоить. Раз, когда парень готовился упокоить утопленников времён киммерийского нашествия, они с учителем нарвались на скифский отряд.

Иллириец занимался мертвяками, когда его отвлёк злобный клёкот кречета и площадная ругань иеры. Птица с учителем уже ввязались в бой. Скифов, вооружены тёмно-зелёными плетями, было много. Кузька выругавшись, сам не заметил, как вогнал в землю свой аор, готовясь его перехватить поудобнее.

- Встаньте те, кто служение не завершил!

Встаньте те, кто последнего врага своего не убил!

Встаньте во плоти и крови! По велению моему! – как-то само по себе вырвалось у Кузьки.

Тем самым он из земли поднял воинов. Он даже не понял кого. Из прошлого они были, или, что скорее, из будущего. Это была лёгкая пехота в одних облегающих хитонах, с поперечными полосами, и тёмных портах. На головах у них были кавсии[9], или что-то похожее, только с лентами. Закусив ленты, они пошли на врага. Скифы дрогнули. Испугались. Убежали. От чего? От той ярости и агрессии, не сдерживаемой, истинной - или от магического клича, что вёл воинов вперёд: За Родину! За Сталина!

Откуда были эти воины, Кузька не знал, не ведал их и учитель. Погибли ли они когда-то на этой земле, или им ещё предстоит пасть за данную землю… Где-то, на глубине подсознания, возникло их название – мораки.

Уже после боя, среди валявшихся трупов, беснующихся коней, носящихся по берегу, на песочке, около воткнутого меча сидел Кузька. Обхватив голову руками, он только слабо причитал:

- Что я нёс… Чего я нёс…. Кого я вызвал…

Рядом стоял иера Варуна, используя посох по прямому назначению – глубокомысленно чесал в затылке.

Потом они с иерой долго упокоивали вызванных мораков, отправляя их в Ирий, место для воинов, погибших в бою. Учитель не раз тот бой Кузьке поминал. Хорошо, что всё обошлось.

И, наконец, настала инаугурация.

Все проходившие последнее испытание собрались на холмистом берегу, в котловине которого стоял храм. Кузька стоял с закрытыми глазами, ловя потоки эфира. Даже сквозь плотно закрытые веки он видел солнце. Оно как радуга переливалось, создавая эффект призмы. В воздухе сновали мелкие крылатые ионы[10], жрецы-наблюдатели. В этом обличии они приобретали огромную скорость, чтобы видеть всё и успеть проследить за всем, что будут творить ученики в эфире.

Расправив крылья, юноша взлетел.

Его не интересовало, кто и как будет проходить испытание. Есть ли ещё крылатые. Он просто летел, наслаждаясь самим полётом, своей силой. Если и красовался, делая кульбиты, то не перед кем-то, а только для себя, энергия радости, всемогущества просто переполняла. Храм был скрыт бирюзовым куполом, по которому проносились разряды молний. Это иеры держали щит, через который должны были войти новички. Те, кого купол отбросит, никогда уже не станут иерами. Их просто не принимает сила. Сложив крылья. Кузька словно хищная птица, падающая на безвольную жертву, влетел прямо в центр. Легко, без помех, словно воронка внутри купола была, и его сама туда затянула. Юноша даже растерялся. Уж слишком всё легко получилось. Вокруг носились молнии наподобии сетей, но от расправленных крыльев они отскакивали, не причиняя вреда.

Кузька представил в руках свой аор, и меч откликнулся на его зов слабым звоном, появляясь в руке, такой же эфемерный, как и его владелец. Юношу переполняла какая-то детская радость и безудержность. Хотелось сделать что-то такое… Пусть потом ругают, пусть не засчитают испытание, но удержаться от шаловливого настроения он не мог.

- Свет! Да будет Свет!

Подняв над головой сверкающий аор, парень воткнул его прямо перед собой в эфирный пол храма, и словно волна разнеслась от него по кругу. Прекратили играть в свои забавы молнии, куда-то делись жрецы. Только давящая своим звоном тишина обрушилась на него. И Кузька смеялся, наслаждаясь своей выходкой.

Его не ругали, даже испытание засчитали, просто косились как-то странно. Никто из иер не удосужился объяснить, что он натворил.

Потом уже была тёмная пещера, куда допускали только тех, кто прошёл купол. Много тут в окрестностях пещер, большая часть из них были храмовыми. Кузька, омывшись в водопаде под землёй, обнажённый, только со своим аором, подобно герою стоял в кромешном мраке.

- Кто ты есть? – раздался голос – казалось, он звучал отовсюду.

- Тот, кто ушёл – твёрдо ответил Кузька.

- Кто ты есть? – повторился вопрос.

- Тот, кто придёт, - юноша отвечал ритуальными фразами, заключающими в себе всю сущность воды, все её формы и состояния.

- Кто ты есть?

- Тот, кто есть сейчас, - Кузька осознал себя в этот момент тем пиком всех своих воплощений, которые проявились здесь и сейчас в этом молодом теле.

- Войди. Отныне имя тебе Никанор. Побеждающий Светом.

Впереди забрезжил свет, и юноша пошёл в него. Там уже ждали довольный учитель, бадри и другие иеры. Юного иеру, только вылупившегося в непроглядной тьме пещеры, закутали в священные одеяния, радостно поздравляли, целовали, тискали. Сам же Никанор чувствовал себя, как во сне, словно вокруг было ирреальное, всё происходило не с ним.

Неестественное мгновение в жизни, и вот уже нет никакого Кузьки, теперь он взрослый, такой же, как и другие иеры. Он признан с ними на равных. Он Никанор! С этим именем ему потом встречать свою смерть. Киры неустанно, по нити человеческой жизни ведут его от рождения, через всё, предначертанное богами к одному, неизменному факту, к тому, который никогда и никто не избегнет – к Смерти.

Дня через два, к нему подошёл учитель, и уже разговаривал как с равным, таким же иерой. Было до сумасшествия приятно.

- Никанор, - уже по новому имени обратился к нему иера, - Для высших посвящений нужны серебряные руны Варуна. Пока храм под скифами был, эти обормоты их спёрли. Никогда никому нужны не были, а тут вот на тебе… Так что, садись на корабль, и давай за ними плыви. Ищи кипарисовую шкатулку, в ней они были, в тайном отделении.

Учитель передал рыжему иере пергаменты с зарисовками.

- Вот как это выглядит.

- Я что, один должен ехать? – новоявленный иера был несколько удивлён, до этого все задания исполняли отрядом. И как он, только что ставший жрецом, один со всем справится?

- В Ифесе видели её последний раз, - жрец хитро усмехнулся в бороду. – Ребят там своих возьмёшь. Внимание не привлекай.

Иллириец хотел что-то сказать, но учитель прервал его.

- Давай, Никанор, собирайся, время не ждёт. Заодно и поймёшь, кто ты есть, и кем ты стал. Давай, давай!

И вот уже Никанор, сын Пармения, стоит у борта корабля, входящего в Ифес. Предварительно он послал друзьям весточку, и теперь выглядывал ребят среди встречающих.

Они стояли в стороне от других, все трое. Вот они, друзья, стоят, ждут его.

Никанор замахал им рукой. Какие они родные, близкие! Он был просто счастлив, увидев ребят, и теперь они будут вместе. Как всё это радостно!

Судно птицей скользило по волнам, словно летело. Возбуждение от новоявленного иеры, казалось, передавалось его деревянному телу. Стремительно порхая, оно приближало долгожданную встречу.

[7] Чёрные шаманы

[8]Ἐρινύες «гневные» с одной стороны – богини мести, с другой похожи на валькирий, уносящих павшие души.

[9]кавсия – войлочная (или кожаная на войлочной подкладке) балканская шапка своеобразной формы, с закругленным верхом и валиком-околышем по низу.

[10]Идущее – один из вариантов эфирных существ.

2 глава

От Ильки. Ифес.

Илька любил ночь, тихую, спокойную, отрешённую, когда вокруг спали, предавались воспоминаниям о будничных происшествиях, сутолоке, беготне. Он наслаждался покоем ночи. Ночью всё затихало. Именно так зарождался мир - в тихом, непроглядном Хаосе Ночи. Покой… Что может быть прекраснее?

Ведь не день даёт начало жизни, а ночь. Даже сутки считают с восхода вечерней звезды. Подобно тому, как зачинается ребёнок, светлым мгновением, а дальше, в темноте, в утробе матери, он в тишине и покое созревает, чтобы выйти в мир. Так и день зачинается Вечерней звездой, Геспером, и уже потом, после восхода Утренней звезды, его брата Фосфора, приветствующего своим светом новоявленное Солнце, рождается в своем первозданном виде. Ведь человек это, тоже такое же солнце, наполненное энергией, любовью, теплом, страстью, мечтаниями…

Илька хмыкнул.

Разные бывают эти солнца. Вон у него сокурсники по храму, те ещё солнца. Сам бы притушил такие светила. Эх, только хлопот потом не оберёшься, а главное, вони. Что сами маргиты, студенты, что их родичи, на говно изойдут так, что вонь до Эг дойдёт. А отца огорчать Ильке не хотелось. Любил он своего Атту – Аминтора. Да и как не любить? Он умный, рассудительный, справедливый. Парню очень хотелось быть на него похожим. Не зря Аминтора даже армия Атталом – Отцом - величает. Создал он боевую единицу, ощетинившуюся машину, из разных народов, в состав Македонии вошедших. Ещё пять лет назад, не имея доспехов, их этерия, дружина басилевса, уже многое могла сделать. Тогда дядька Филипп, договор с Дельфами заключил. Он же басилевс, обязан перед богами за людей на земле отвечать, посредник между своим народом и эфиром. Всё божественное на нём, все договора, освящённые богами, все богослужения, вся земля. Это не армия, где с воинами договориться можно, где нужна победа. Но богов слышать, понимать, ублажать – вот работа басилевса, и признаться, тяжёлая.

Македоны в войне с фокейцами за священные Дельфийские земли подрядились воевать, за оружием бога Аполлона шли. Умелые обученные воины сражались за доспехи, которыми и расплачивался храм Аполлона. Филипп, хитрый дядька, истинный басилевс, все хитросплетения знает, подходы, вот под шумок и присоединил Фессалийские земли, по каким македоны проходили. а теперь отец кузни ставит, вооружение сами македонцы куют на армию. Филипп земли с рудниками присоединил, где договорами, где Атта и Пармений оружием, по-разному, но великое дело делаем! Если хотим отпор ахеменидам дать, то пальцем не повоюешь, оружие нужно, и не просто оружие, а лучшее совершенное.

Илька ногой раздул кузнечные меха. Движения были настолько привычны, что не отвлекали ни от собственных мыслей, ни от ковки клинка, который он обещал сделать Яське.

Вот за то он и любил ночь, что никто под рукой не мешается. Занимаешься любимым делом, и никто на ушах не висит. Дома они с Аттой любили посидеть ночью, поспорить над чертежами. В кузне Атта ночью не работал, только если заклинание какое в клинок вплести. А вот Ильке нравилось. И огонь как-то по-особому горит, и мысли иного порядка текут, весь мир меняется.

И сейчас, здесь в Ифестионе, храме Ифеса, куда его отправили учиться после злопамятного взятия Триградья, Илька работал в кузне по ночам. Она, кузня, всегда доступна для обучающихся в храме. Только все здесь пасутся днём. Среди белого дня в кузне не протолкнутся, как в овчарне, не то, что поработать, а ночью… это его время.

Нельзя сказать, что у него не сложились взаимоотношения с сокурсниками. Тем, кто просил помощи, Илька помогал, слабых, защищал, но сам в друзья ни к кому не набивался. Ему это надо? Жалко их: хилые дохлые, а в кузню идут. Смех один. Хотя простых тут не было. Дети богатеньких деловаров. Аристократии днём с огнём не найти, если только ночью и в кузне, в основном все пена, на смутном времени поднявшаяся. Скупили производства у разорившейся аристократии, или выбитой Охом и жируют. Вот своих высерков и учат кузнечному делу, чтобы те потом руководить смогли. Родители платят за обучение, а это деньги немалые, ещё и этим… на руки дают. Так они их спускают - кто на игры в кости, кто на баб. Илька же сюда учиться приехал, так что интересов общих не нашлось, так, кое с кем общался с теми, у кого хоть какие-то мозги есть, но близко к себе никого не подпускал. Да, и ребята, Фифа с Яськой, постоянно в Ифесе. У Ясона сейчас поединки намечаются, клинок ему нужен… Вот он и делает, а прошлой ночью закончил для Фифы ерунду всякую мастерить.

Наш авантюрист придумал, как всем денежку заработать. Вообще-то дело нужное, ведь совсем без средств оказались на чужбине. Хотя сами виноваты, нельзя было в Триградье огнём работать, сам же прекрасно знал, видел, ну и… Маргитом выставил себя. Вот без средств и остались, так что крутиться приходится по-всякому. Когда дни свободные выдаются, в охрану караванов нанимаемся. Молодых воинов всегда берут. Леапп живописью по - серьёзному занялся, тоже оплачивать надо. Это вообще отдельная история…

То, что Леапп рисует с детства, об этом в Эгах каждый мальчишка, каждая девчонка знали, рисовал он их, а тут, в Ифесе, есть обучение для художников и скульпторов. Деньги плати и ходи учись, не при храме, полной родословной не требуют. Там сейчас Пракситель преподаёт, тот ещё жук. Под общим давлением Леаппа и пристроили. Илька иногда своего педагога туда сопровождал, представляясь охранником. За одно и моделью подзарабатывал. Им же ещё за жильё Леаппа платить надо! Он, то в храме живёт, а вот художнику нужна свое жилье. Правда, там уже все ребята свой склад устроили, барахло, что в храме держать не будешь свалили. Так что они оплачивают в складчину, да и питаются так же, когда друзья в Ифесе. Говорят, это дорийский обычай, в складчину жить, а как иначе можно? Ведь когда вместе, не будешь в уголке сидеть и свою пайку втихаря есть.Тут все именно так и живут, так, что теперь он рабом Леаппа числится.

В Ифестионе – аристократ, а в самом Ифесе… Сокурсники даже не заметили. Эти чванливые, убогие детишки с горожанами не общаются, только с приезжей шушерой, а ифесцы ниже их достоинства. Убогие, что с них взять!.. А убогие потому, что между ногами бога ходят и ничего их не задевает, были бы нормальными, под ногами богов бы не мельтешили, свой путь искали.

То, что он рабом Леаппа числится, так это даже радостно получилось. К нему эти художники привязались, ну просто достали, а он возьми и ляпни, что Леапп его хозяин, и стоит тут, его ждёт. Быстро отстали! Чужого же раба не тронь, хозяин по судам затаскает. Ещё неизвестно, во сколько своё имущество оценит. Это он потом сообразил, насколько удачно получилось. Нравы под ахеменидами неприемлемые, бабы сами под хламиду лезут.

Помнится, когда он ещё только приехал в Ифес, только осваивался, как все ходил посмотреть и на петушиные бои, и игры в кости, сам не играл, но ведь интересно же! Фифа говорил, что у них и в Эгах, и в Пелле тоже играют, но он не был, не видел. Недосуг было. Так что здесь со всем этим и ознакомился. Тогда одевался, как порядочный, согласно статусу, чтобы лицо Македонии не уронить. Молодой был, глупый: не одеждой - делами роняют статус своей страны.

Народу на азартные игры собиралось всегда много, под крышей еле помещались. Гвалт, сутолока, орут, обсуждают, ставки делают. Весело, забавно, что-то в этом есть, даже несколько возбуждает. Эмоции так и прут.

Илька отложил клинок, над которым работа, всё равно ни хрена не получалось, не его день сегодня, и стал потихоньку собирать свои заготовки, вспоминая, какие глупости он тогда творил…

Парнишку, худенького, светловолосого, который подёргал его за дорогой гиматий, небрежно наброшенный на плечи, поверх хитона. Они отошли в сторону. Пацан достал золотую фибулу.

- Если встретишься с моей госпожой – получишь, - показал он цацку.

Илька достал с полки заныканную туда линзу, специально хранившеюся там для оценки. Многие к нему тут с этой оценкой обращались, ставки оплатить, с долгами рассчитаться так семейное золото и продавали.

Фибула была с женскую ладонь, золотая, с пятью камешками. Один посередине, и четыре расходящиеся от центра как листочки. Всё окантовано витой золотой проволокой с зернью.

- Прошлый, начало этого века, - сделал своё заключение Илька. – Мастера клейма нет, кустарная. Но вес хороший. Пошли что ли, глянем…

Он тут же красиво и изысканно задрапировался в гиматий, поверх которого рассыпал гриву своих русых волос. В солнечных лучах они переливались золотыми бликами. Длинные, отросшие по шею и даже ниже, волосы только подчёркивали гордую постановку его головы. Илька сам в такие тонкости не вдавался, просто делал так, как советовал Фифа, что нравится бабам в красивых мальчиках. А нужна этим мекитрам только молодость, свежесть, красота и невинность - вот пусть и получат.

Идти оказалось недолго. Как вышли из здания, так увидели эту мекитру, стоящую под зонтиком у дерева. Тётке было лет тридцать, не дурна собой, даже на Аглаю чем-то похожа, его первую любовь. Из купцов, видать, муж старый надоел, на новые ощущения потянуло, свежачка захотелось - вот молоденького студента и снимает.

Женщина по-хозяйски оглядела его, пригласила сесть за стол. Простой, сколоченный из досок, стоящий тут же, на улице. Тут многие переговоры проводят. По-видимому, тётке такие как он, рослые, надменные, холёные – нравились, но Илька тоже себе цену знал. Пожав плечами, он сел, напротив.

Подняв подол, охотница до юного мяска из-за ремешков сандалия достала скрученный пергамент. Протянула парню. Илька бегло просмотрел его:

Приходить к ней должен днём, через день, на улице в присутствии мужа, не заговаривать кормить его ещё обязуется он же других женщин иметь не будет. Ильку этот пункт даже рассмешил, свою девственность этой мекитре отдавать он точно не собирался. У него задача на александроса пройти, так что перебьётся, а ещё позабавило, что являться и уходить должен по её требованию. Угу, разбежался он собачкой бегать, вон, дахов зовите…

- Вот этот и этот пункт мне не годятся, - фыркнул парень, забрал фибулу, она же ему за встречу обещана была, и, приколов её к гиматию, неспешно скрылся в игральне, спиной ощущая, как несостоявшаяся мекитра вместе с рабом челюсти ловят, и глазки назад вставляют. От студента - иностранца они явно такого хамства не ожидали.

И ведь такая встреча была не одна… Вскоре Ильке эта забава надоела, да и времени на учёбу требовалось, больше.

Так что замызганные одежды раба ему пришлись больше по душе. Те из убогих, кому не понравился его вид, получили пару раз в нос и на этом, завяли, а учителям дела не было, в чём он ходил. Учился Илька хорошо, многое знал с детства, ещё от Атты. На что убогие месяцы тратили, он впитал ещё во младенчестве, обсасывая железки в кузне отца. Для него даже отдельную специализацию в Сидоне выхлопотали по ювелирке – раньше, чем положено.

Илька собрал свои железки в мешок и трусцой, пока не рассвело, маханул к дому Леаппа. Там у него ещё заготовка есть. На тёмную луну из неё Яське мастерить будет. Дней через десять у друга отборочные поединки против школы Аполлона Ликийского здесь, в Ифесе. Вот и надо успеть. Клинок с одной стороны должен быть и нерабочий, так, игрушка, но заклинаний в него вплести массу надо. И чтобы вовремя сработало! Ликийцы, ведь играют нечестно, каждый это знает, но к Яське, чтобы не придрались. Подумать ещё надо, прежде чем браться…

Скинув мешок у педагога, Леапп не маленький мальчик, сам разберётся - Илька с рассветом отправился к себе в Ифестион, почти через весь просыпающийся город. Фифа ещё вчера, посветлу, приехал. Скоро Яська явится. После полудня, вроде, Кузька прибудет в порт. Встретить его надо. Кажется, они ничего не перепутали из пойманной весточки друга.

Ифес, белый чистый город, крайне многолюдный, начинал подыматься, и, без размеренного потягивания сразу окунался в суету дневной жизни. Люди толкались на улице, рассказывали последние сплетни, торговали, ругались, обсуждали дела, да и просто разговаривали. И всё это на узких улочках Ифеса, с двух сторон, окружённых выбеленными домами, с самого раннего утра. Сами строения невысокие, часто с выносными деревянными террасами, которые, словно декоративный рельеф, приклеены к белым двух-трёхэтажным домам. Улицы вымощены известняком, только возле домов нет камня, и это маленькое пространство, меньше чем в локоть, огорожено маленьким бордюрчиком. У некоторых жилищ, оно выбелено, подобно самому дому.

Черепичные крыши красных оттенков. Между домами стоят большие роскошные деревья, большая их часть - пирамидальные кипарисы, как свечки взмывающие вверх, но есть и раскидистые, своей тенью погружающие дома в прохладу, пряча их от летнего солнца, но до лета ещё далеко.

На берегу выступает холм, уходящий полосой в море. Из холма возвышается Ифестион - храм Иефеста. В отличие от храма Артемиды, его землетрясением в море не снесло. Вот что значит умело строить! Колонны портика парадно приветствуют входящих, за ними прячется небольшая полукруглая дверь, вход в храм.

Илька, пригнувшись, вошёл внутрь и после яркого солнца, словно ослеп. Когда глаза привыкли, он окунулся в привычный полумрак, всегда находившийся в храме. Только слабое освещение из-за витражей пробивается через марево тьмы, раскрашивая всё синими, белыми и алыми пятнами. За тремя витражами, расположенными по стенам храма, горит огонь. Газ подпитывает его через трубку, вкачиваясь под витраж. Жизнь в Ифестионе уже началась, потихоньку все просыпались.

Илька подошел к правому витражу, рядом с которым сидел, согнувшись, в одной набедренной повязке, худенький паренёк, пытаясь глиной замазать трубку, через которую до этого закачивал газ. Кажется, он из Сидона, родич погибшего Танноса, один из немногих аристократов, учащихся в храме.

Илька приветливо кивнул ему:

- Что, опять утечка?

- Да ворон его знает где…, - обречённо вздохнул парнишка. – найти не могу…

- Так вроде не твоё дежурство… Где эти?...

- В спальне, в кости режутся.

Илька развернулся и пошёл к лестницам, ведущим вниз, в спальню. Опять убогие от работы отлынивают, нашли безотказного и ездят на нём. Абдалоним славный парень, но постоять за себя не может, и на место поставить это быдло тоже не в состоянии. Может, на него так смерть родни повлияла, вырезанной Охом? Нет, не дело быть таким мягким и слабовольным. Хотя, может, поэтому только и выжил.

Один спиральный пролёт лестницы привел его на нижний этаж, где и располагалась спальня будущих жрецов. Кровати стояли в два ряда по стенам, оставляя посередине довольно широкий проход. Полумрак здесь был такой же, как и в самом храме.

На двух кроватях в углу у входа сидели три парня, двое были полураздеты, только в широких сакских штанах сужающихся к икрам и там же заканчивающихся. Илькаподошёл к ним.

- Абзахадот! – он пнул одного сапогом, тот вскочил с кровати. Убогие понимают только свой язык, приправленный силой, иначе до их калеченного мозга ничего не доходит.

Парни зло ругались, но стали одеваться. В ругани македон не остался в долгу. Ярость начала затмевать мозги, ругань становилась всё агрессивнее. Загорелые парни натянули длинные белые хламиды до колен и гурьбой вышли, шлёпая голыми ногами.

- Оторва, он и есть оторва, - пытался успокоить друзей один из них, любовью к македонскому выскочке они не отличались, но и перечить не смели, силён слишком был, да и бил умело, чётко, словно всю жизнь только этим занимался. Связываться с этим оборванцем себе дороже было.

- Гашиши гхыры – Илька плюхнулся на свою кровать, на которой до этого сидели парни, его ещё трясло от ярости, не смущаясь, он продолжал материться вслух. Раздеваться он не собирался. Спать можно и так. Задрав ноги в сапогах на спинку кровати, он пытался успокоиться, высказав всё, что думает о каждом из троицы отдельно, и всех вместе. Ломающийся голос, время от времени переходил в бас. Единственное что очень хотелось - взять что-нибудь и разбить.

Изгнанная из спальни группа прошла к барахлящему витражу.

Ой, как не любил их Илька, этих правильных, чистеньких, всех из себя воспитанных, и в то же время наглых и трусливых жителей Та-кемет. Нет, ну есть же в Та-кемет нормальные парни, а эта троица… Только и норовят ударить в спину. Никогда не примут честный вызов. Даже втроём на него накинуться не решатся, а пойдут и нажалуются учителям. Ну, и что, впервой что ли? А сами вместо того, чтобы своими обязанностями заниматься, сидят и в кости на деньги играют. А ведь в храме это запрещено. Нечего… он с ними ещё разберётся, сам, без помощи иер. Такую погань учить надо, а если не он, то кто же их учить будет? Все побаиваются интриг, которые эти троица плетёт за спинами как учеников, так и преподавателей, пора с этим разбираться…

Толком поспать так и не удалось, только вроде вздремнул, так уже пришлось идти в храм, наверх. Начались занятия.

Будущие ковали группками рассредоточились по храму. Группки, человек по 5-6 были в каждом углу храма, и ещё одна у так и непочиненного витража. Кто сидел на полу, кто на раздвижных стульчиках. В правой группе, под руководством наставника учили правила. Жрец их произносил, а парни хором повторяли, записывать запрещалось. Вот так и бубнили, пока не запомнят. Солидный жрец с седой головой и столь же белой бородой кивал в такт, время от времени произнося новое правило для заучивания.

Перед Илькой и его группкой была доска, на которой молодой иера чертил схемы, а ребята перечерчивали их в свои пергаменты.Невысокий учитель по своей молодости мало чем отличался от своих учеников, он старательно доказывал им правильность построения изображённого шарнира. Один из парней, стоящих перед доской, спорил с ним.

- Золтых. Нет, у нас в Македонии, это иначе крепят, вот тут вот выемочку сделать…- Илька поднялся с пола и тоже сунул нос в доску.

- Везде эта Македония… У вас всё не так… - зашипел преподаватель, но согласился, что данная концепция вполне имеет место, когда Илька над ним навис. Сам, молодой жрец ученику едва доходил до плеча.

Илька улыбнулся ядовитой улыбочкой и отправился на место. Один из парней попытался поставить ему подножку, за что получил в лоб щелбан с оттягом. Парни повеселели…

- Развлеклись, и хватит. – строго окрикнул их юный иера - перечерчивайте давайте с внесением изменения…

И вот так каждый день. Почти до полудня занятия.

Выйдя из Ифестиона Илька подставил лицо ласковому солнцу, впитывая его тепло. Солнечные лучики, подобно нежным пальцам, гладили щёки, начинающую пробиваться бородку, создавая ощущение блаженства. Интересно, руки его девочки такие же ласковые? Хотелось бы…

- Ну, чего встал, как чурбан?! – толкнул его один из молодых жрецов, но встретившись с неласковым взглядом серых глаз, поспешил удалиться. Илька хмыкнул, провожая юное дарование тяжёлым взглядом. Среди парней его взгляд давно пользовался недоброй славой. Играть в гляделки с македоном никто не желал. Тяжёлый пронизывающий взгляд многих просто пугал. Вначале, по прибытию в храм, мальчишки жаловались наставникам: “Он на меня смотрит…”. И это их пугало до паники. Ну, смотрит, не ест же. И чем это, скажите на милость, им так не нравился этот взгляд… Дома Илька не замечал, что он какой-то не такой, а тут ознакомился. Даже пользоваться стал, чтобы удалить надоевшего сокурсника. Даже некоторые наставники дёргались. Самые нервные верещали: “Опусти глаза…”. А зачем? Раб он что ли, глаза опускать…

- Освободился? – к задумавшемуся юноше подбежал запыхавшийся Леапп, подхватил его пожитки. – Ну, куда, на берег, до обеда? А потом в порт?

- Да, пойдём, - Илька упрямо вскинув, надменную голову, решительно направился к спуску к морю. Там на берегу росло сильное, кривое дерево, давно облюбованное им для уединения.

- С учёбой всё в порядке? Что Атталу отписать? – тараторил Леапп поспешая за ним.

- Пиши, что нормально…, - Илька окинул педагога взглядом, - Сам - то откуда такой взмыленный?

Леапп лукаво улыбнулся, как только он мог.

- На меня Пракситель внимание обратил, говорит - хорошо рисую..., - похвастался парень.

- Пракситель, он может…, - парень презрительно хмыкнул. Помнил он знакомство с этим великим скульптором. Они тогда с Леаппом в Ортигии рисовали. В этой кипарисовой роще художники всё время пейзажи зарисовывают, там же и трапезничают, и натуру на природе пишут. Красивое, светлое, живописное место так и просится на полотно. От одурманивающего кипарисового запаха подымалось настроение, хотелось творить, жить полной грудью, окунаясь в это безумие, которое создавали художники. Даже Илька иногда там рисовал, особенно когда они только появились в Ифесе. В Македонии - то такой рощи нет, да и природа другая, а в Ортигии всё какое-то особенное.

Вот туда на вечернюю прогулку, ловить последние лучи заходящего солнца, оттеняемого зеленью, и припёрся Пракситель. Тёток посмотреть, людей себе поискать, среди тех, кто с художниками развлекались.

Пракситель, хоть и был афинянин, но их козлиную бородку не носил, да и вообще походил на щёголя, нашедшего немыслимую смесь эллинской и азиатской одежды, создававшей вид экстравагантного импозантного мужчины, с небольшой бородкой, по-модному выщипанной. Даже плешь на затылке была ухоженной и вписанной в общий образ, который носил, как маску, этот скульптор в Ифесе.

Мужчина ходил, заглядывая в полотна художников, заговаривал с натурщицами, о чём-то с ними шутил. Кому-то давал свои советы. Так он влез в работу Леаппа, комментируя его передачу цвета, его игры с сине-зелёными тонами. Леапп ответил, чуть до драки не дошло. Художника ведь каждый обидеть пытается. Педагог же Ильки только от своих домашних терпел неудовольствие и критику, остальных же считал полными маргитами в искусстве. Даже с учителями по живописи ругался, отстаивая своё виденье Мира.

- Что может? – не понял Леапп.

- Внимание обратить, - пожал плечами македон, - а потом твои рисунки за свои выдать.

Леапп даже споткнулся от столь умной мысли.

- Подписывай, - Илька остановился под деревом, обернулся к педагогу, - и не Леаппом, а как-нибудь позвучнее. Кто такой Леапп? Раб македонского дома, это все знают. Придумай имя звучное и за него деньги бери. А уж тогда и от заказчиков отбоя не будет.

- Имя… Ну вообще-то, Скопс – прозвище, Леахар – прозвище, а что… Птицей какой ни будь назваться…

Илька забрал у него свои вещи, окинул размечтавшегося парня взглядом. Да, тот совсем в небо улетел, пора на землю опускать.

- Просто буквы переставь в имени - и вся недолгая.

- Ну, не знаю. Птицей красивей, - разочарованно произнёс смуглый паренёк с Коса.

- Сейчас я тебе придумаю… - Илька взял прут и начал подбирать буквы на песке.

- А если мы их как тайнопись переставим – бурчал он себе под нос, стирая очередной не оправдавший себя вариант. – Тут сдвоенность уберём, тут добавим…. Ну вот, получи. Апеллес… Просто и сердито.

- Почему Апеллес? – педагог подошёл к новоявленному своему имени, рассматривая его, пробуя на звук.

- Потому, - Илька подвесил верёвку на дерево, создал на ней петлю, в которую и всунул лежавший здесь же камень. Неторопливо разделся по пояс. Леапп помог во вторую петлю, с другой стороны верёвки, переброшенной через сук дерева, вставить ногу, придерживая камень. Илька начал качать ноги.

- Имя твоё осталось, но записал я его тайнописью, как для донесения. – Даже хорошо получилось, Апел – неприступный. Ну, чего стоишь, давай сюда пергаменты, учить буду.

За прожитое в Ифесе время Леапп с Праксителем не раз отношения выясняли и не всегда спором, педагог не брезговал и руку приложить. Благо практика всегда была на Илькиных тренировках, так что победителем выходил он. А уж когда содержанка Праксителя, Фрина, у ещё ученика – Леаппа, заказала свой портрет, между ними вообще ворона пролетела. Да ещё и каркнула. Но тогда, в Ортигии, Илька даже не знал, что этот щёголь знаменитый скульптор. Вот он и подошёл к македону, что-то под нос пофыркал относительно его наброска девушки, рассматривавшей кушанье на траве. Ильку интересовала не столько драпировка её одеяний, сколько выражение лица. Умиротворённое, с какой-то игривой хитринкой, словно какую-то каверзу готовила. Щёголь постоял, побурчал, а потом выдал.

- Юноша, позировать мне не хочешь? Ты вообще кто?

Илька тогда уже начал дёргаться от повышенного внимания к себе в Ифесе. Кто его за язык тогда тянул? Или это озарение было, ему потом очень понравившееся.

- Раб я.

- Пирр он – добавил педагог.

- От Олимпа я, - заносчиво выдал парень, с вызовом вскинув голову, от чего волосы пушистыми прядями, заскользили по плечам. – Вон, Леаппа раб.

- От Олимпии, - о чём-то своём задумался щёголь, - из Иолии значит. Не могут тебя Пироном звать. Ты хоть знаешь, что это значит…

Ильку разозлило, что его полным дебилом считают. Он же надеялся, что этот маргит после такого ответа отстанет, ан нет, языком трепать начал, умного из себя перед рабом корёжит.

- Пирром называют правителя Та-кемет. По эллински он фараоном будет. Знаешь, почему Перикл свой порт Пирреем назвал – он прямую дорогу к Нилу имеет. В сторону фараонов направлен. Пиррон, это посвящение фараону, храм фараона – дотошно начал объяснять въедливый мужик, своё мнение, почему раба так звать не могут.

- А у меня папа фараон, - запальчиво бросил красивый парень, с чисто северной внешностью. – Я незаконный сын фараона.

Приставший мужик аж побагровел от злости.

- И какого же это фараона ты сын? – глаза у щёголя были злые, глупые. И тут Ильку понесло.

- Я сын пирра Некто Неба. Что, такого не знаешь? Он великий чародей в Та-кемет. Духом своим он пронёсся через водные глади, где сошёлся с моей матерью, храмовой танцовщицей…

Какую тогда ахинею нес, сейчас уж не вспомнит, от злости просто глумился.

В итоге Пракситель всё - таки уговорил его попозировать, сделал статую то ли отдыхающего эфеба, то ли речного бога. Красивое атлетическое юное тело, полу возлежало, опираясь на щит, на голове шлем – пилос. И вьющиеся волосы, так привлёкшие скульптора, обрамляющие красивое, правильное, открытое лицо с огромными глазами и чувственным ртом. Волосы, словно каменные волны, струились по шее, по обнаженным плечам… Тьфу, вот после этого Илька бородку и отпустил, ничего, что она пока непотребная. Нечего его трогать, лучше вообще внимания не привлекать. А Пракситель, пока работал, ещё и хамить пытался, но Илька тоже не сдерживался. А когда надоело всё, просто встал и ушёл. Деньги за позирование потом Фифа выбивал. Кажется, просто Коготь залез и забрал. На них и не подумаешь, они сегодня в Ифесе, а завтра назад в Самофракию отбыли, на место Фифкиной учёбы.

Леапп протянул парню конспекты, возвращая из воспоминаний. Тот, поднимая ногой камень, углубился в изучение одного из них. Педагог воткнул в землю палочку, чтобы отследить время, предназначенное для одной ноги, потом сменить её на другую. И сел рядом на песок.

Тень тянулась медленно. Камень то взмывал вверх, то опускался, тогда вверху оказывалась нога. Вверх-вниз, вверх-вниз. Это времяпровождение сын Аминтора, себе придумал как ежедневное занятие между учёбой и обедом. Перед сном они опять приходили сюда и Илька уже с закреплённым на дереве мешком с песком, оттачивал удары, как рук, так и ног. Если бы он не выпускал свою энергию так, то давно бы взорвался, обучаясь в Ифестионе. Монотонная учёба, наглые, хамоватые, убогие подростки из богатых семей из разных уголков мира, завоёванного этими собаками, ахеменидами.

- Всё, ногу меняй, - Леапп, подскочил, и схватил камень, давая возможность хозяину, изменить позицию. - Кстати, у меня тут два заказа на портреты, - поделился Леапп, - будет на что погулять. Пожалуй, я даже новым именем их подпишу, как ты говоришь Апеллес… Надо будет куда-нибудь записать.

- Память тебе тренировать надо, а то так с записками ходить и будешь – Илька оглянулся на тень от палки. – Всё, время… Сейчас обед. Тебе хлеба прихватить?

- Конечно, ведь он у вас бесплатный, бери – не хочу, а мне, горемычному, за всё платить приходится…- обычно Илька, когда отоваривался в городских лавках, всё в долг записывал, потом Липап раз в десять дней бегал, рассчитывался. Илька - тот вообще при себе деньги не носил – не любил он их, все их финансы у художника были, он ими и распоряжался.

- Бедный ты у меня, несчастный, - Илька похлопал педагога по плечу, - шмотки мои в храм закинь, а я тебе за это хлебушка принесу…

Рядом с Ифестионом уже поставили длинный деревянный стол, состоящий их обструганных досок, водружённых на козлы. С двух сторон разместились лавки, на которые плюхались ученики, со своими глиняными мисками, в которых дымилась перловая каша, немного украшенная кусочками мяса. На столе была водружена корзина с лепёшками, из которой каждый мог брать хлеб. Многие из учеников были из мест, где хлеб не особо жаловали, и лепёшки доставались остальным.

В персональных металлических кружках был разлит компот, ничего большего ученикам не полагалось. Ну, разве что кашу можно было съесть с добавкой, и, хвала богам, не одной добавкой. Её для учеников, жрецам было не жалко. А им точно пригодится, и каша, и лепёшки: мальчишки растут, вот и поедят храмовую еду.

Приближался полдень. Яська уже стоял в порту, сам только прибыл. Ему с Кипра до Ифеса добраться пару пустяков. Любое судно с удовольствием подвезёт молодого судового врача из храма. Фифа приплыл ещё вчера, вместе со своим пеонцем – педагогом. Кажется, с ним ещё и Коготь прибыл. Куда же без него… Зато у них всегда были деньги, и Фифа никогда для ребят не жадничал. Вон он бежит, с Данкой на поводке, иначе гхыр её удержишь, к своему родному хозяину стремится.

Илька успел подойти к Ясону, обнять его, пока мохнатая пятнистая бестия не вцепилась в ненаглядного папочку. У Яськи сейчас в храме напряжённая обстановка, вот и приходится Данке в Ифесе его дожидаться.

Они втроём стояли в отдалении от толпы ожидающих. Гавань большая, удобная, небольшие судёнышки подходят часто. Рыбацких лодок здесь не было, они причаливали в другом месте, у рыбного рынка. Сюда же шли в основном торговые суда и те, на которых плыли люди. Даже паром из Финикии, ходящий раз в три дня, пришвартовывался здесь.

Чёрный небольшой кораблик выскочил из-за горизонта и стремительно начал приближаться. На носу отчётливо виднелась фигура. Илька прищурился, чтобы лучше разглядеть. Кузька!!! Точно, он!

Кораблик, ловко маневрируя, летел к ним. Видать, лоцман у них хороший, раз подводных камней не боится и прибрежные течения знает. И вот уже люди с корабля идут по деревянному пирсу.

- Это Алесь, - ткнул Ильку в бок Фифа.

- Он - то откуда, из Тиб что ли сбежал? – поддакнул ему Яська.

Илька с изумлением посмотрел на друзей. Как можно спутать Кузьку с Олежкой? Да, похожи внешне, но в остальном… Движения, поступь, манера держать себя, да и общий дух у них разный. Как тут можно спутать?

- Ку-зька, - замахал Илька рукой другу.

Тот приветливо замахал в ответ и спрыгнув с деревянного настила, вприпрыжку помчался к ним, как мог это сделать только их Ку-Кузька

Внешне Кузька с Алесем действительно были похожи, с возрастом сходство только усилилось. Но у младшего брата было более утончённое лицо, в мать пошёл, на дом македонов похож. Прямой точёный нос с хищными ноздрями, как у дядьки Филиппа, губы мужественные, твёрдые – вот это уже от отца Пармения. Вон у Ильки, они мягкие, как у девчонки, хорошо хоть бородой прикрыть можно это безобразие. Лоб у Кузьки высокий, рельефный, такой же и у Алеся, у македонов поглаже будет. Глаза голубые, а у Алеся карие, но также глубоко посажены. Да и волосы, рыжие вихры у Кузьки непослушные, всегда торчат в разные стороны, вздорные и строптивые, соответственно характеру парня. Сейчас они длинными кудрями развевались по ветру. Стремительный, тёплый как солнечный ветер, внутренне он не напоминал яркого и обжигающего как полуденное летнее солнце Олежку. Как их можно спутать, даже издалека?

Ребята радостно облепили подбежавшего к ним счастливого друга. Они его тискали, хлопали по плечам. Илька даже пару раз подкинул парня вверх. Сила фонтаном прёт, а девать её некуда.

Навозившись, друзья обнялись, держась за плечи, встали, соединившись головами.

- Мы вместе, - шепотом проговорил Кузька.

- Пока не смолкнет песня.., - ответили, словно пароль, остальные, - в сердце того, кто последний помнит о нас…

Так, в обнимку, они направились в жилище Леаппа, чуть ли не приплясывая на ходу и дела им не было, как смотрят на них окружающие, что думают. Они были вместе. Рядом вприпрыжку скакала счастливая Данка: всё родное семейство, наконец, собралось вместе, и барсиха этому была несказанно рада. Хотя радость свою она выражала не только козлиными подскоками вокруг ребят, но и громким мурчанием, переходившим на тявканье.

Это потом, в будущем, где-то в Бактрии или Доргиане, Илька с болезненной грустью будет вспоминать, как они были счастливы в своей беззаботной и бесшабашной юности, когда кураж захватывал их головы, и они были готовы на безумства. Это будет потом, а сейчас они были действительно счастливы.

С пристани они сразу завалились к Леаппу. Кузька с воды явно был не против перекусить, да и остальные не откажутся – растущим организмам нужно питание.

По коморке художника легко порхала работница горшечного промысла. Илька хмыкнул, отодвигая её плечиком. Глаза бы эту девицу не видели, а она ведь ничего, не обижается на его нарочитую грубость, прижилась, зараза.

Вспомнилось, как она у них появилась. Они тогда втроём сидели. Яська довольный, как скиф под бырысом[1], только и трещал о своих подвигах, во время которых он новый клинок опробовал. Об этом мече вообще отдельная песня, вот он у Ильки удался.

Ещё в Македонии Ясон загорелся заиметь такой же клинок, как у его дядьки Данилы чувствующий, ворожбу, колдовство и, даже, зороастрийскую магию. Когда Данила приезжал к ним, в Эги, Яська выпросил клинок, на ночь посмотреть. Данила, мужик вредный оказался, считал, что племяш ещё мал и такой клинок ему не нужен, да, и не сделает никто. Вот и дал на ночь мальчишкам поиграть. Ещё и сказал, что только истинный Тор сделает такой. В какой-то мере, сам того не подозревая, моский иера взял Ильку на слабо. Вот он всю ночь и рассматривал клиночек, разбирался, потом отца пораспрашивал. В Ифесе всё собрал, в том числе и Яськину кровь. Клинок сковал, замкнув на хозяина. Неплохой такой получился, даже получше, чем у Данилы будет.

Вот они сидели, обсуждали, слушали восторги Ясона, как клинок сам из пацана в храме дрянь вытягивает, как кровь в чашу сливать, а клинок сам цвет меняет, в зависимости от болезни или яда, или колдовства какого, соприкоснувшись с кровью.

Илька над этим долго мудрствовал, какие только в серебро добавки не примешивал, чтобы реакция была. Так что своим клинком Яська в храме Дали мастеров удивил, но автора не выдал. Пока Илька своё обучение не закончит, не гоже хвастать, вот своё клеймо получит, тогда с гордостью на вещи и поставит.

Дверь открылась, на пороге стоял черноволосый парень, с небольшой ухоженной бородкой. А глаза - синие-синие - радостно сияют. Вот по ним Илька Дусю и признал. Изменился он за время, что не виделись, возмужал, женился, бороду отпустил. Жена актёрка. Как только родители разрешили – не понятно. Девочка рядом с ним была, ничего такая, симпатичная: высокая, статная, с каштановыми волосами, убранными в пучок, что подчёркивало длину её шеи. Илька мог бы её назвать даже красивой, только не в его вкусе. Живости в неё какой-то не хватало, азарта. Как ни странно, она оказалась не женой Дуси, теперь гордо именующегося полным именем – Деметрий. Его дома осталась, в Македонии, а эту он сюда привёз, учится. Атта её прислал, как сказал Дуська, думал сыну понравится, ну и ещё чтобы тут не поистаскался. А он и не таскается тут не за кем. Да и никто ему тут не нужен. Илька, уже издёрганный в Ифесе, даже не заметил, как смеялись синие глаза вестника, и как старательно прятал он смешки в бородке. Сама девчонка оказалась из мастеровых Лариссы, что в Фессалии, пять лет назад вошедшего в Македонию, неплохо рисовала, сама посуду делала и расписывала, вот её учиться в Ифес и отправили. А так, как красивая, ему подложить решили. Ага, только его спросить забыли.

Ну, Деметрий сразу всё пересказал, что родители волнуются, вот и прислали. Пока Илька к девице присматривался, друзья же обступили девчонку. Ну, не лежала у Ильки к ней душа, гораздо радостнее были новости о новых машинах, поэтому он накинулся с расспросами на Дуську. Тот привёз сведения о новых машинах, разрабатываемых отцом и Диадом, совсем молодым инженером из Пеллы. А в какую авантюру Филипп влез с общеэллинским союзом, созданным в Коринфе, Илька не только не одобрял, но и считал, что она им аукнется. Нет, конечно, одними своими силами против ахеменидов не попрёшь, но эллины минку покажут, а потом руку откусят. Хитрые, жадные, изворотливые, мечтающие только под себя загрести, ещё и труда не приложить. Такие наобещают с три короба, денег возьмут, а вот исполнять договор не поспешат, только отговариваться будут. Зато деньги у них быстро растворятся, назад не отберёшь. А ещё басилевс со скифским вождём Агисом договор заключил. Дуська - то, всё время был в Македонии. Он хоть и их рода, боковой линии, но отец его не так богат, денег не было Деметрия в храм учиться послать, да и особыми силами парень не отличался, хорошего иеры из него не получится. Вот и сидел дома. Присланные письма от Атты и сестёр Илька оставил на потом, а сейчас с пристрастием пытал очевидца. Было интересно всё, что твориться дома. Как Эктор, брат Кузьки, командует эфебией. Как Калк тренирует новую кавалерию. Вот Пармений тоже Эка дома оставил, сразу за всех сыновей заплатить не смог. Олежка в Тибы заложником отослан, ему деньги нужны, да он и во взятии Триградья участия не принимал… Деньги ему в Тибах нужны, зарабатывать он там не будет, не то положение. За обучение Кузьки Пармений заплатил, ещё и Приама в Дельфы учится послал, на Эка и не хватило. Ну, Эктор хороший воин будет, остальными талантами боги его не наделили. Дуська вон, всё о театре мечтает, а какой театр, когда служба…

Илька не заметил, как друзья, распушив хвосты, начали его перед девицей расхваливать, как на выданье.

- Ты посмотри, насколько он хорош! - с серьёзной миной расписывал Фифа, - Сама тактичность, сама сдержанность.

- он у нас юноша высокой духовной культуры, - вторил Яська, - Настолько высокой, что смертным это даже не заметно.

- Он талантливый, кроткий, воспитанный. Сами воспитывали, честно-честно. Слова грубого не скажет, - заливался Фифа, вьюном обхаживая чудо из Лариссы, - хозяйственный. Леаппу даже совсем делать ничего не приходится, всё сам делает, работящий наш. Как солнце встанет, Илька в хлопотах. А Леапп что, только картинки свои малюет. Ну, там еду приготовит, одежду починит, чулки тёплые свяжет, массажик сделает. А остальное всё Илька. Сам. Идеальный мужчина!

- Девушек не обижает. Подарки делает, - спешил сообщить Яська. – Ты у него просить не бойся, всё-всё подарит, если Леапп денег даст, так что проси и ещё добавит. Он вообще у нас мягкий, ты не смотри, что смурной, очень мягкий и тихий, особенно когда спит. В кромешной темноте в своей берлоге, носом к стенке и его не трогают. Он нам прям как младший братик.

- Все высказались?! – Илька, разговаривавший до этого с Дусей, наконец прислушался, и взвился. – Друзья гхыровы. Предатели. А ты чего встала, выматывайся отселе.

Матерясь себе под нос, парень надвигался на эту тёплую компанию словно скала. Девчонка опрометью выскочила из убежища, эти же комики согнулись от хохота. Одного Илька пнул, тот осел, другому такой тумак отвесил, что тот к стенке отлетел. Комедианты. Парни всё равно продолжали ржать.

Дня через три, Илька опять эту девчонку увидел. Леапп её пожалел, снял комнатушку в том же доме. При его появлении она прикинулась мебелью, вжавшись в стену. Илька понимал, что девчонка не виновата, всё это козлы горные, радостные. В общем, пообтёрлась она у них, даже осмелела. Это потом, прочитав письмо от Атты, Илька выяснил, что её прислали под его опеку, и, если замуж захочет где тут выйти в Ифесе, чтобы человека проверил и о приданном договорился. А всё остальное Деметрий сам, по дороге сочинил. За что Дуся и был бит перед отъездом. Трагик гхыров.

Вот эта девица у них теперь и хозяйничала, и так ловко, что Илька смирился с её присутствием. Основным её преимуществам было то что она умела готовить вкусно, сытно, из тех нехитрых продуктов, что ребята могли достать, а не кормила их, подобно Леаппу полезным.

- Радуйся, красотка, - Фифа, проходя мимо девушки, отпечатал свою длань на её упругой попе. Та взвизгнула и отшатнулась к стене, ребята, довольные, заржали, словно жеребчики.

- Нехорошо над ней издеваться, - как всегда вступился за девушку Леапп, закрывая её собой, стараясь достучатся до разума этих великовозрастных остолопов. - Глупо. Она вон вам приготовила, а вы мужики неблагодарные.

Илькин педагог заметил вошедшего с ними Никанора и обрадовался его появлению, приветливо ему закивав.

- Образумь ты этих жеребцов, Кузь! Ты воспитанный, Пармений за вами хорошо следил, не то, что некоторые, которые дома только по праздником появляются. Хоть чему-то этих бестолочей научи!

Иллириец, польщённый, улыбнулся:

- Ребята, хватит, давайте посидим и поговорим. У меня к вам дело, - парень сел на ложе, где обычно почивал педагог или кто из оставшихся гостей, - Кстати, имя получил – Никанор.

- Ну, это ты весточкой передавал, мы за это уже выпили, - отмахнулся Фифа, подсаживаясь рядом, доставая из знакомого ему места глиняные чаши, подумал, и выдал - пожалуй, с тобой мы за это ещё раз выпьем.

- А ведь эти чаши она делала, - тоном занудного философа поучал педагог. – А у вас совести нет. Издеваетесь.

- Умница, умница, - согласно закивал Илька, Леапп кого угодно нотациями до икоты доведёт. – Только пусть не мешает.

Огненная жидкость обожгла горло, а потом ещё и желудок, зато парни почувствовали себя совсем взрослыми. Никанор, ибо теперь это имя Кузьки, передал друзьям по кругу для рассмотрения пергамент с изображением кипарисового ларца.

- Вот его я должен найти. Помогите.

Все с интересом разглядывали изображение, замысловатые узоры, которыми он был украшен.

- О, недавно видел такой, - Леапп сунул нос в пергамент, через плечо Яськи. – Пракситель купил, у него дома стоит.

- Радостно, - оживился Никанор. – Значит надо к нему зайти и перекупить. Леапп – ты красава.

- И вообще, - Леапп вернул иллирийцу его пергамент, - мы тут с Илькой подумали, отныне я Апеллесом зовусь. Вот. На другие откликаться не буду.

Фифа от такой неожиданности даже подавился гетским пойлом, которое он втихаря ещё себе налил и цедил в одиночку.

Илька отвесил родичу подзатыльник, чтобы не захлебнулся и в огненной жидкости меру знал. Где вещь рыжего, теперь известно, а вот как её добыть? Пракситель тот ещё жучило, просто так в дом никого не пустит. С Кузькой они не знакомы. Ах, да - с Никанором. Значит, их надо познакомить. Ни он, ни Леапп тут не годятся. Размышляя, Илька насупился, отчего стал похож на упрямого медвежонка.

- Он на баб падок… - медвежонок просчитывал действия. Его взгляд остановился на горшечнице. Та попятилась, пытаясь спрятаться за Леаппа.

-Ты пойдёшь, - наконец решил Илька. – Только приодеть надо.

Педагог встрепенулся, полез в сундук, где у него хранились разные тряпки, для драпировки предметов, моделей. Любил Леапп занавесы рисовать. Достал оттуда добротную дорогую кобальтовую ткань, шитую золотой нитью.

- Не… - Илька задумчиво чесал свою реденькую бородёнку. – Она должна выглядеть модно, а не дорого. Э… такой фифочкой…

Фифа хихикнул, взглядом оценил девушку, отодвинул Леаппа от сундука, и чуть ли не целиком, погрузился туда. Вскоре он вылез вместе с нежно-розовым хитоном, не дорогим, но модным в последнем сезоне. Потом Фифа молнией метнулся к окну, сдёрнул уже не очень белый занавес, и всунул его девушке в руки. Она так и продолжала стоять, ермой[2] на дороге, не обойдёшь не объедешь – наткнёшься.

- Постирай, отгладь – оденешь, - велел он ей. – Сандалии нужны. Давай на рынок.

Илька, кивнув, достал припрятанный узелок с деньгами. Хотел было что-то сказать Яське с Никанором, но разморенный гетским пойлом после с дороги, Кузька, свернувшись калачиком, тихо и мирно посапывал. Ему их идеи не мешали. Дальше Илька говорил уже шёпотом.

- К нашему приходу эту приодень, причешись. Волосы так, повыше подыми, чтобы шея видна была, длинная она у неё, красивая. С причёской особо не заморачивайся. Леапп, а ты её накрась, чтобы на женщину местную похожа была, а не на торговку с фессалийского торга.

Естественно, на рынок они не пошли, всё купили в лавке на агоре. Сандалики взяли изящные, на высокой подмётке, не такие что актёры носят, а модные, под актёрские стилизованные. Илька на них надеялся не из-за красоты, а из-за того, что горшечница на них точно ходить не сможет. Девчонка бесхитростная, сыграть перед расфуфыренным сердцеедом не сможет. Так что обувь ей несчастный вид обеспечит. Сандалики были белые, под стать занавесу, которому предстояло перевоплотиться в модный гиматий. Такого же цвета ребята купили и зонтик от солнца, положенный на выход модницам. Фифа ещё торговке глазки построил, комплиментов гору наговорил, поплакался на тяжёлую жизнь: дескать сирота, живёт со старым дедом, а братьев и сестёр у него целое лукошко. А теперь ещё и сестрицу сватать надо, а то на шее у него сидит. А ему самому женской заботы и ласки не хватает… Тётка треть цены уступила. Могла бы и больше, но Ильке всю эту комическую песнь деревенского озабоченного сатира слушать лениво было. Деньги сунул, забрал товар и ушёл. Фифа потом догнал его и всю дорогу нудел, что переплатили. По дороге они ещё в Ифестион зашли. Ильке удалось сразу найти Абдалонима, паренёк неплохо чувствовал землетрясения. Вот у него и уточнил, с утра что-то по этому поводу говорил, во сколько. Частые маленькие толчки в Ифесе ни для кого не новость. Крупное было уже давно, когда Артемидион вместе с частью берега под воду ушёл. А потом уже, сочинили, что его сожгла войска Иры – Ирострат. Жаль, они этого храма не застали. Там палладий[3] был многогрудый, интересно было бы посмотреть. Звучит, по крайней мере, заманчиво. Большие сиськи были или маленькие, как прыщики? Ильке большие нравились, но у тёток такое редко бывает. А если и бывает, то она вся большая будет, не обойдёшь, а вот так, чтобы талия тонкая, сиськи большие, эх, пойди, найди.

К их приходу горшечницу вырядили, прям на приличную тётку похожа стала: красивая, в меру нежная, в меру анемичная, а то, что ходить в сандалах не может, босиком добежит - чай не из знати новоиспечённой, ножками ходить умеет. В общем миленько, свежо, старый угодник равнодушным не останется.

У Ильки уже полностью готов был план действий.

Девушку он вытащил на обрыв, под огромный старый вяз.Она стояла, пошатываясь на неестественно высоких сандалиях, в нежно-розовом хитоне, изящно задрапированным под кружевным белым гиматием, нервно теребя левой рукой белый зонтик, а правой намертво вцепившись в Леаппа. Илька оглядел её. Результат совместной работы его удовлетворил. Волосы аккуратно зачёсаны и собраны в кукиш на макушке, глаза подведены, оттенены тонами, напоминающими пёстрые крылья бабочки. Как не странно, Леапп отошёл от своих любимых сине-зелёных цветов. Коралловые губки, в меру полные, в меру правильные. Лёгкий румянец на щеках. Хорошо все поработали.

Они стояли под старым вязом, растущим уже не прямо, а клонящимся к земле то ли от старости, то ли от близости обрыва. Снизу подним был прибрежный песок уходил в море. На закате тут любили погулять не только горожане, но и приехавшие в Ифес иностранцы, и Пракситель не был исключением.

Илька уже закрепил на ветке верёвку, как качели и объяснял педагогу, что и как ему делать.

- После того, как я чайкой проору, запускай её, - парень показывал руками, как конкретно запускать этот живой снаряд. Левая рука обозначала берег, а правая угол, под которым должен был пройти запуск.

Девушку уже начало трясти от страха.

- А ты скажешь, что натурщица Аппелеса – на всякий случай Илька кивнул на Леаппа, чтобы она поняла, и что-то запомнила. – Я понятным языком говорю?

Глаза девушки большие, карие и тупенькие-тупенькие.

- Подымаешь её, раскачиваешь, и она дальше вот так вот летит, - Илька ещё раз изобразил направление. Леапп всё понял, тупого педагога у себя не держали бы.

- Ну, за дело, - юноша бегом помчался вниз,чтобы на всякий случай подстраховать, если план не удастся, ну и подать знак, когда его всё же осуществлять надо будет.

Пракситель прохаживался по берегу, рассматривая горожан. Он, афинянин, в Ифесе чужестранец, но знаменитый и востребованный, пользовался почётом и уважением. К вечеру у него разболелась голова, и скульптор поспешил на морской берег пройтись, освежиться. Его длинные восточные одеяния, только подчёркивали стройную и худую фигуру, скульптор был уверен, что он неотразим. В свои годы он не только любил посмотреть на женщин, но и ещё был способен на многое. Одну из своих любовниц, красавицу из Тиб, Фрину, скульптор изваял в виде Афродиты, даже двух - обнажённой и одетой. Шумиха была страшная, но она только прибавила скульптору популярности. Жители острова Кос купили для себя одетую Афродиту, а книдские жители – ту, что была само совершенство. Хорошо он тогда заработал. Пракситель не боялся оказываться в центре скандалов, он их любил, особенно, если они приносили деньги и славу. Вот и сейчас он шёл по берегу, с интересом разглядывая гулявших. Внезапные колебания земли вывели скульптора из собственных грёз. Особенно резко по ушам ударил истерический крик чайки, словно её ногой пнули.

В этот момент с обрыва, почти прямо перед скульптором, упала красивая девушка и так неудачно… Изящный зонтик сломался, сандалии порвались, да и ногу, вроде, подвернула. Пракситель бросился на помощь красавице.

Илька, не привлекая внимания, наблюдал всю эту замечательную картину. Девчонка рухнула знатно. С сандалиями они не прогадали, красиво так разлетелись. Да и ногу, похоже, она на самом деле подвернула, хорошо получилось, изображать несчастную не придётся, реально несчастная.Скульптора не обманешь, кости знает. Может сам Пракситель ей ножку вправит, или дома Яська.

Скульптор помог девушке подняться, подобрал разлетевшуюся обувь, сломанный зонтик. Опираясь на его руку, девушка походкой хромой куропатки, заковыляла до порога жёлтого домишки, стоящего тут, на берегу. Домик такой невзрачный, двухэтажный, с красными колонами, но порожек высокий, можно удобно посидеть. Несчастная постоянно тёрла ногу, явно про себя ругая ребят за их затею, причитания, как ей больно доносились даже до Ильки. Слёзы в голосе были настоящими, и престарелый ходок расчувствовался, начал массировать красивую ножку…

- Матушка не говорила, что от дома так далеко уходить не безопасно? - утешал Пракситель девушку, поглаживая ножку, - А уж во время землетрясения ходить по обрыву….

Балаболка тоже не умолкала, рассказывала и о больной ноге, и что натурщица у Апиллес, и что ей домой надо, а у неё ножка… Илька уже давно заметил, что эта горшечница разговор может вести по кругу, говорит-говорит, а потом назад возвращается. Словно песню ведёт, которая постоянно круг замыкает, как кони на ипподроме, истинная Кампаспа. Досматривать представление Илька не стал, помчался домой, к Леаппу, поднять Кузьку, чтобы толкнуть его в объятия Праксителя. Надо ковать железо пока горячо.

Никанора он растолкал быстро, и уже по дороге объяснил, что можно прям сейчас завалиться к афинянину домой, пока скульптор увлечён их Кампаспой, а то ведь заболтает мужика. Где его потом искать? Главное, перехватить инициативу и навязать свои желания.Так они быстро вернут кипарисовую шкатулку. По дороге к берегу, месту гуляния, они встретили плетущуюся парочку. Кампаспа почти висела на скульпторе, хотя и шла босиком, но всё равно прихрамывала. Это ей не нисколько не мешало о чём-то взахлёб вещать Праксителю, звонко смеясь и хихикая. Илька отметил для себя, что скульптора этот глупый, пустой трёп совсем не раздражал, он только благосклонно слушал глупый лепет. Силён мужик. Илька бы так не смог.

- О, сын Нектонеба – ехидно поприветствовал парня скульптор.

- И тебе не хворать, - не остался тот в долгу. Ухмыляясь, он обернулся к другу, деловито заметив: – Я же тебе говорил - далеко её не отпускай, здесь её любой старпёр склеит. Сластолюбцев хватает…

Никанор схватил девушку за руку.

- Я только приехал, а ты куда-то уже смылась! Что я о твоём поведении родителям скажу, как опекун? - сурово начал выговаривать подхвативший мысль друга новоявленный родич. Введя скульптора в оцепенение, они намеревались навязать свою игру. – Ты неопытная глупышка, что он тебе сделал? А вам как не стыдно, пожилой человек, а девушку невинную куда повели? Я вот к властям обращусь!

Болтушка, не ожидая такого, даже замолчала, от незаслуженной обиды и обвинений. Они сами её одели, подобно Икару в полёт запустили… Она всё правильно сделала, а теперь её ругают.

- Ну, вы, вы.. – не находя слов девушка расплакалась.

- Нехорошо девушку на сторону уводить, у неё же порядочные родители есть, - Илька покачал головой с осуждением глядя на скульптора, который лихорадочно что-то соображал. Вороны, ведь догадается, что подстава, всем троим к нему напроситься не получится, а так радостно было бы… Ладно, тут Кузька сам справится. – Ну, я пойду, Никанор, вечером встретимся.

Иллириец кивнул, отмахиваясь от него, и перехватывая девушку.

- С ногой что?

- Упала…

- Я тут рядом живу, давайте ко мне зайдём, я ногу перевяжу, всё объясню, во всём разберёмся…

Слыша за спиной разговор, Илька, возвращаясь в дом Леаппа.

Сам хозяин сидел во дворе на травке, посмеиваясь, косясь на подходившего воспитанника. Двухэтажный домик, чем-то не привлекал художника. Что же там творится, если педагога из квартиры на улицу выгнало? Парень пошёл вовнутрь.

- Не ходи… - донесся вслед смех педагога.

Илька влетел в снимаемую ими квартиру. Это не туман. Резкий дым сразу резанул по глотке. В этом дыме, подобно толстой ночной бабочке, порхал пеонец, фифкин педагог, размахивая белой тряпкой, как крыльями, выгоняя смрад из квартиры. Тряпкой была обмотана и его голова, оставляя открытыми только глаза.

- Гхыр, какого…, - Илька, зажимая нос и рот ворвался вовнутрь.

Фифа, в грязном балахоне, с замотанной головой, алхимичил над жестяным жбаном. Глаза умные, сосредоточенные, фокусировались на вбежавшем друге.

- Уйди.., - прошелестела мумия.

Понятно, Фифа нашёл заготовленные для него железки, откованные Илькой, сделанные под древнее оружие, шлемы, чаши, и теперь, наш алхимик наносит на них патину веков. Но он так весь дом провонял -это хорошо ещё что не взорвал.

Илька ногой выбил окно, создавая тягу для воздуха.

- Гхыр, совсем спятил! На улице этим занимайся! Людям тут жить! – Илька, носясь по двухкомнатной квартире, открывал всё возможное.

- Да почти закончил, - отмахнулся Фифа, - выветрится... завтра-послезавтра.

Илька плюнул и выскочил на улицу. Взрослый человек, а думать совсем не умеет. Где Леапп с Никанором спать будут? Яська с Фифой тоже ночуют в Ифесе у Леаппа. Он же не разместит всех в кузне при храме! Кроме Леаппа туда никто не вхож. Это его педагога знают, поэтому и пускают, как личного раба.

На травку подышать свежим, но уже подпорченным воздухом, вылез подышать и алхимик. Ругаться на них уже было бес толку, хорошо хоть не химией занимается. Не хватало того, что бы духов каких-нибудь на вызывал. Их - то и через три дня не выветришь, так и придётся всю жизнь совместно жить. Илька во время учёбы насмотрелся на этих химиков, они по звездам, согласно астрономии, вычисляют благоприятные моменты, когда те, или иные духи сильны, а потом их призывают, да ещё жертвы приносят, чтобы в кузнечном деле помогли, состав металла подсказали, а сами в железках не смыслят. По виду не могут об изношенности металла судить, по вкусу о его составе. А сопротивление металла для них вообще пустой звук. Убогие… Вот так вот, на духов надеются и химичат вовсю.

Потом на травке добавились и Яська с Данкой. Моск на рынок бегал. Там сегодня Коготь торговал, вместо Фифиного пеонца. Яська ему бутылочки со снадобьями приворотными сдавал. Вода, настоянная на шафране – приворот, ещё немного ягодного привкуса и разбирают, чуть ли не с руками. Изумрудная зелень, с привкусом мяты – отворот. Вот с сосудами тяжело. Они их так радостно по помойкам собирают. Идёшь по Ифесу, видишь флакончик и подбираешь Яське. Фифа в своё время, предлагал добавлять в эти эликсиры афродизиаки, когда очередной раз наткнулся на склад контрабандистов, но его план резко отвергли. Не хватало ещё им самим такой гадостью мараться.

Уже кода стемнело явился Никанор, болтушку он нёс на руках, а она ему что-то рассказывала. Во Кампаспа неугомонная! Только наличие Ильки заставляло как-то затыкать эту словесную песнь и побаивалась она кузнеца.

Иллириец передал девушку Яське, и тот тут же занялся её ногой. Рыжий был недоволен.

- Этот хмырёныш уже успел перепродать шкатулку. – раздражённо бросил он. – И глаза такие честные делал, словно никогда кипарисового ларца и не видал. Пришлось пригрозить храмом Варуна.

- Ты ему руку сломал! Скульптору! – пискнула девчонка.

- Не будет руки распускать, - хмыкнул Никанор. – Ну, не всё же время работать, пусть передохнёт. Тем более он тебе под хламиду лез, якобы бёдра посмотреть, годишься ему для статуи.

Леапп вскочил.

- Пойду ему морду набью.

- Успокойся, - Никанор остановил его, - Своё он получил. Старпёр ещё предложил, чтобы я ему позировал.

Парень засмеялся:

- Делать мне будто нечего. Мне теперь ларец искать, который он какой-то тётке продал, а она уже из города уехала. Женщина эта детей привозила, Праксителю позировать. Так что остаётся только догнать ее. Из Дора она вроде.

- Тогда тронулись, всё равно спать негде. – Илька поднялся с травки. – Леапп, черкану тебе пару слов, в храм отнесёшь, могу завтра на учёбу не успеть. Сам с болтушкой в кузне заночуй, а пеонец пусть тут спит. А с бабой этой я договорюсь, знаю её.

Дочь судовладельца из Доры парень, действительно, знал. Правда, лучше знал её дочь. Умная девушка, с ней было о чём поговорить, она неплохо разбиралась в судах и верфях. Родись она бы мальчишкой, стала бы последователем своего деда. А так - всего лишь наследница, и её муж должен будет продолжить семейный бизнес. Они часто гуляли в порту, и девушка рассказывала о каждом прибывшем судне, как строится, как держится на воде, с какой скоростью идет и при каком ветре, какова грузоподъёмность. Симпатичная в своей юности, девушка, рассказывая о кораблях, становилась прекрасной. Жаль, что она не родилась ионийкой. Среди женщин Ионии не только капитаны кораблей встречаются, но и адмиралы, командующие флотилией. Её мать знала об их дружбе, даже надеялась на большее. Но для Ильки в Ифесе, она была другом, а с друзьями не спят, и тем более не берут в жёны. У него была своя девочка, там - далеко в будущем. Самая-самая замечательная для него, его глупышка…

В ночь они выехали из города. Долго по тёмной дороге ехать не стали, чтобы копыта коням не повредить, да и ноги не поломать. Недалеко от дороги развели костёр, скинулись у кого что было поесть, всё же давно Никанора не видели, и просто хотелось потрепаться, да и поспать не мешало.

Тихо потрескивал костёр. Парни, уставшие за день, завернувшись в тёплые плащи, разместились вокруг, стараясь впитать тепло огня. Хотелось спать, но сон, из-за усталости, подзапаздывал. Глаза слипались, даже сознание на мгновение отключалось, но холод не давал провалиться в сладкое забытьё. Они болтали просто, ни о чём. Лениво. Тягуче. Перемалывали кости знакомым, обсуждали Праксителя, найденные Фифой склады контрабанды. Кто уже лежал, свернувшись в комочек, сохраняя тепло, кто, съёжившись, как воробей на ветке, сидел у огня.

- Иль, ты же знаешь, что в будущем о нас напишут? - лениво поинтересовался Никанор.

Ну, что тут скажешь? Конечно знал, но Илька не любил об этом говорить. Напишут… да уж, грязью обольют по самое не балуй.

- Много разного бреда, - парень отмахнулся. Почему-то считают, что время всё расставит по своим местам. Что время рассудит. Тоже, судью нашли. Когда это Крон судил? Крон не судья, он поглощает своих детей, сжирает целиком, без остатка. Для времени не важно, кем ты был, что делал, велик или низок был твой путь. Главное – каким тебя запомнят будущие поколения. А они, уж поверьте, судят не по делам или свершениям, а по письменным источникам. Даже не твоим, не современников, а по тем, которые им понравятся, которые их развлекают. Правда - она никому не нужна, даже сейчас придумывают. А кому неумытая девка нужна – Правда? Всем красивости подавай, яркие одежды, великие слова, божественные имена… Если их нет – придумают. Им это самое надо, как оно называется… а, клубничка.

- Иль, ну расскажи!

Илька почесал в голове, ну, что им рассказать? Что Александром для потомков будет только один – Сурик? Алеся объявят предателем, а его, Ильку, любовником Сурика. Так ребята, бросив всё, в Дельфы мотанут, и сыну Филиппа уже не жить. Но он же не виноват, что маргиты в будущем писать будут, руки же им сейчас не пообрубаешь. Что сколько они не будут бить ахеменидов, мздаизм всё равно распространится по земле, с их мужеложством. И считать будут, что все великие люди должны быть такие, ведь писать саки будут, свою культуру и религию превознося. Или рассказать, что для мира мы станем завоевателями, потому, что пинать будем магов, и они всё равно распространятся, обиженные, злобные. Что будет бабья тенденция, обиженный, да поклонимся тебе. Что здоровые, сильные, красивые – будут признаваться агрессивными варварами, мешающими всем, и прежде всего цивилизации – дебилизации… и поклонники Кибелы будут повсеместно, когда мужики уже перестанут быть мужиками, станут как Аттисы, только не оскоплёнными. Их сама природа оскопит. Без травок у них стоять и не будет. И эти уроды о них судить будут - молодых, сильных, красивых, здоровых.

Клевета подобно оводу,

Жужжит вокруг и жалит неустанно,

Досужи сплетни, домыслы -

Болезненно наносит овод жалом.

При жизни боль изводит неустанно,

Зуденье ран напоминает скверну,

И, кажется, лишь смерть избавит

От клеветы людской – но то неверно.

Над трупом будут уж кружиться мухи,

Вонючий запах тлена разнося,

И вот вокруг уже не то, что слухи,

А вонь, которую при жизни ты не знал.

Чем жил, кем был –

Давно уж позабыто,

Лишь грязи запах –

Чем ты срал. Вот чем ты стал

То чем ты жил, мечтал, любил – забыто.

В истории остаются не те, кто делает, а те, кто громче кричит о своих делах, или о ком кричат. Ну, не будет же он это на ночь глядя говорить, зачем всем настроение портить. О чём же ребятам рассказать?

- Ну, считают, что мы штанов не носим. Ходим в тех одеждах всегда, что по праздникам. – Илька, пожав плечами, выдал самое невинное.

- Да ты что? – ахнул Фифа. – Это что, зимой по снежным горам с голой жопой? Меня мама заругает.

- А дети тогда откуда? – заинтересовался Яська, лекарь гхфров, - Мы же всё хозяйство отморозим, а что не отморозим, конским потом разьест.

- А у нас яйца железные, - хмыкнул Илька. – Вот так ими, бренча, ахеменидов и перепугаем.

- А, ну если только, - захихикал Фифа. – надо пойти побренчать. Авось испугаются.

- А ещё что? – отсмеявшись поинтересовался Яська.

- Что саррисы у нас 15 локтей, - Илька ухмыльнулся, какие же ребята ещё наивные, переживают из-за этих глупостей, что в будущем о них напишут.

- Это как? Чего с этой орясиной делать в бою? – изумился Ясон. – Она же посередине сломается от первого тыка!?

- А она посередине у нас медными втулками скреплена, - пояснил их местный провидец.

- О, как, Иль, а как этим работать ещё и со щитом? – Фифа задумчиво намотал прядь волос на палец, представляя эту картину. – Я же так не развернусь. Манёвра нет.

- А щит маленький, чтобы не мешал дрын двумя руками держать, - Илька рассматривал ребят, как они завелись. Ну, дети малые… – Так что, Фиф, ты как оглоблей этим работать не сможешь.

- И что мы с ЭТИМ должны делать, по их мнению? - Никанор уже ржал во всё горло.

- У… Тут всё продуманно, - Илька заулыбался, заражаясь от него весельем, - Фаланга щиты сдвигает, ну эти маленькие, дрыны выставляет, ощетинивается как ёж.

- А ахемениды будут сами на эти саррисы насаживаться, - уже смеялся и Фифа. – В очередь встанут, места занимать будут. А лучники, вместо того, что бы по ногам стрелять, в щиты эти целится будут. Игрища у них на меткость. Это бой или стрельбища по глупым мишеням?

- Зато ахеменидам на манекены для обучения тратиться не надо, - Илька пожал плечами. – Видишь, как выгодно.

- Бред… Они дахов, скифов когда-нибудь в бою видели? Иль, ну насмешил…

- А я что, - парень пожал плечами. – Зато живописно. Сам бы заплатил, только бы поржать, смотря эту драму, а победим мы их, потому, что они животики надорвут от смеха.

Такая ощетинившаяся фаланга с телегами, на которых до этого дрыны везли и перед боем собирали, не могла не вызывать живого веселья. Перед боем они, естественно, попросят всех дахов подождать, пока свои саррисы соберут. А потом… Скифы с гиканьем, с арканами и луками, будут вокруг этого гхырчила веселиться. Не то, чтобы перебьют, нафиг, нет, они будут изгольствоваться, веселиться. Ставки делать, цели выбирать. Да, пожалуй, ради такого они подождут, пока фалангисты дрыны соберут…

Ребята посмеялись и начали потихоньку засыпать. Илька неторопливо шебуршил угли в костре длинной палкой. Неприятно всё это. Вот ты живёшь, что-то делаешь, к чему-то стремишься. А потом твоё имя с дерьмом смешают. С одной стороны, тебя уже не будет, и вроде дела нет. А с другой, именно потому, что тебя не будет, всякая тварь твои дела и поганить станет. Безнаказанность - удел слабых и трусливых, тех, что по подлости в спину бьют, трупы оскверняют. К живому и сильному они боятся подойти, а над памятью изгаляются, вымещая свою убогость, извращения и недостатки.

Рядом, кутаясь в плащ, подсел Никанор.

- Иль, ты видел мой Хрисаор, что скажешь? – друг кивнул на свой аор.

- Знаешь, Кузь, каждый аор особенный, свои свойства имеет. Тебе он в руки дался, значит тебя ждал, - он назвал друга детским прозвищем, несмотря, на то, что у того уже было жреческое имя, он был иерой. Просто разговор намечался очень личный и доверительный. – Что тебя смущает?

Кузька молча разглядывал огонь. Всполохи от пламени играли на его лице, отливались искрами в рыжих, непослушных волосах. Голубые глаза были совсем чёрные, ушедшие куда-то внутрь, рассматривающие уголки души, её сомнения. Черты лица заострились, стали жёсткими, чёткими, красивыми в своей изысканной одухотворённости: лишёнными эмоций, страстей жизни. Белое мраморное лицо статуи бога, с инкрустированными агатовыми глазами.

- Представляешь, Иль, когда я вонзаю меч в землю, разрезаю руку, пуская кровь, я вижу тех, кто здесь пал, и они нам родственники по крови. Предо мной встают только те, кто близок мне по крови, были они до меня, или родятся позже. Словно сам меч выбирает их, вот по этой моей струйке крови. Они мне как братья – предки, потомки.

Парень говорил глухо, сбивчиво, болезненно. Илька не перебивал, только положил свою руку на плечо друга, поддерживая его.

- Родственники по крови, кто пропитал землю эту своей кровью. Есть павшие, что были до нас, и они встают. Их оружие совершенно. Есть кто позже…, неважно в какое время, важно с кем был бой. Если бой был с тем же народом, меч подымает всех. Что же за звери идут против нас? И всё время одни и те же!? Почему столько веков их не могут перебить?

- Так они множатся, - тихонько хмыкнул Илька.

- Почему они себя считают верхом совершенства, а остальных ничтожествами? Ты умный, ты всё знаешь… Ответь, что им даёт на это право? Мне иногда страшно, что я не справлюсь с этой яростью, которая идёт от наших, против этих сакских дючей.

- Кого? – переспросил Илька.

Кузька отмахнулся, так ли важно, как называть своего вечного врага. Время меняется, лица меняются, платья, доспехи, оружие, даже речь и боги, а кровь… она всегда одна остаётся. И враг один – вечный.

- Выпусти ярость наружу, не сдерживай, - мягко проговорил Илька, при этом рука его лежащая на плече иллирийца невольно сжалась.

Умный, знаешь всё… если бы он знал что-то, если бы он мог ответить на свои вопросы. Почему всё время эллины грызутся между собой, с удовольствием друг другу подставляя подножку, вместо того, чтобы объединиться против общего врага. При этом, когда кому-то плохо, катастрофа, эпидемия – готовы отдать последнюю хламиду. За мелкую монетку – друг друга удавить готовы, а жизнью пожертвовать – только так. Эллины, ионийцы –ваны, ахейцы, дорийцы всегда между собой грызутся, хотя родственные народы, родные можно сказать.Но того зверства, которое пришло вместе с кимерийцами, дахами, куда входят ахемениды, массагеты, саки, скифы – никогда не было. Много их, этих дикарей, ох, как много.

- Вот ты станешь басилевсом, - продолжил Кузька, будто читая Илькины мысли, - Тебя предадут эллины, потому что они не тебе давали слово, а Филиппу, ты для них никто. Что ты с ними сделаешь?

- Пущу в расход, - у Ильки даже губа дёрнулась, обнажая клык. – Предавший один раз, предаст и другой.

Парень брезгливо подёрнул плечами. Илька знал, что он гораздо жёстче, чем дядька Филипп, Атта не раз это говорил, так что уговаривать точно не будет. Слишком он много насмотрелся в будущем. Там эллинского сюсюканья нет. Там в войнах не сотни, даже не тысячи, а тысячи тысяч гибнут.Кровь и ярость будущего парень впитал во время проходов. А сентиментальность…, это не его, он понял, что она граничит с садизмом. А он не садист. Он просто хочет лучшего будущего для своих людей, для своей страны, для общего дела.

- Я ещё за Олежку боюсь, - горько вздохнул Никанор, - Как он там в Тибах. Ведь узнают о его замыслах с новой кавалерией – изведут. Он же перед ними голову гнуть не будет.

Друг прекрасно понимал Ильку, и волновало их одно и то же. Алесь – Олежка это же их знамя в будущих победах.

Тихая ночь всегда располагала к откровенным разговорам. Что-то во Тьме было такое, личное, сокровенное. В тишине костра рождались новые мысли, образы, понимание. Дневной свет выставляет мир в ярких красках, чётких, насыщенных – реальных. Иное дело миры сумраки и тьмы. Всё нечётко, размыто, скрыто намёками и полутонами. Это мир идей, ещё не оформившихся, не окрасившихся реальными красками материального мира. Это мир зарождающихся чувств и сущностей, которые при рождении под светом солнца, наконец, определятся, и станут чем-то. Но пока, под ночной мглой, они всего лишь размытые образы.

Поговорив с Никанором, посмотрев его аор сейчас, в ночи, Илька понял свою ошибку с Яськиным клинком. Смутная идея души оружия родилась в его сознании. Теперь он его сможет выковать.

[1] Бырыс – трава использовавшаяся в ритуалах скифов, саков, с наркотическим эффектом.

[2]Еерма — ἔρμα четырёхгранный столб, завершенный скульптурной головой, первоначально бога Гермеса (Ермеса). Служили межевыми знаками, указателями на дорогах и т. п.

[3] Палладий священная статуя-оберег. Являлась святыней и талисманом города, в котором хранилась. В переносном смысле — талисман, сакральный предмет, приносящий удачу владельцу (чаще стране).

3 глава

Фивы. От Алеся.

Я - служитель владыки Эниалия, мощного бога.

Также и сладостный дар муз хорошо мне знаком[1].

Алесь нервно ходил по комнате. Ожидание… Тупое ожидание выматывало больше, чем любая тренировка.

Орыську, свою наложницу, ещё два дня назад отправил домой. Ребёночка ждёт. Местные иеры говорят - мальчик будет. Отцу хоть радость: если что случится, внук будет, как он и хотел.

Орыська баба неплохая, тёплая, домовитая, мужа себе найдёт, да и его, Алесевы родичи, её не оставят, помогут. Полюбить одрисскую княжну, за время пребывания в Тибах, так и не смог, скорее привязался, какой-то своей она стала. Уютной. Да, хорошая баба, безотказная, порядочная по своему, не изменяла; он о ней заботился, так что хорошо, что домой отправил. Пусть там ребёночек родится. Сын… Алесь вздохнул, ещё одной проблемой больной меньше Всё как-то навалилось комом, а теперь по-быстрому разбирать приходится.

Иллириец кинул письма из дома на жаровню. Тут же занялся огонь. Ничего нельзя оставлять после себя. Послания из дома приходили тайком, что-то даже в бутылях из под масла. Их специально сюда, в Тибы, македоны много заказывали, сначала масло проверяли, вскрытые приходили. Через три месяца плюнули, и тогда депеши пошли маслом. Пузырь надувался, на нём писалось послание, высушивалось, а потом сдутый пузырь помещался в прозрачную тару под масло. Сверху маслом и заливали. Прозрачный, ничего не видно, пойди найди, в какой из бутылей послание. Да и безалаберность, всегда остаётся безалаберностью.

Алесь никогда не пользовал маслом с цитрусовыми, коростой от него покрывался, вот в эти бутыли отец послания и вкладывал.

Да и сам парень в Македонию весточки тайно отправлял. Этим у него педагог занимался. Они диском Энея не пользовались, хотя в ходу было. Круглый такой диск с дырками на каждую букву, в которой ниткой продеваешь нужное слово, а потом, уже тот, кто получил это послание, читает. Нет, можно, конечно, не одно слово послать, а из диска целый клубок сделать, но не очень, с Алесевой точки зрения это удобно было, кто-то всё это послание наоборот должен был делать, либо втыкать, либо читать, а если где ошибёшься? Точность и исчезнет. Просто отцу отправлял мешочек с фигульками, кости игральные, ромбики, треугольники. На всех буквы, обозначающие числа. Это финансовые договора, подписанные Фивами, и суммы сделок. Каждая фигулька – определённый полис. Педагог мешочек отправлял, когда с купцами, когда с бродячими актёрами, которых в полис не впускают. Остались у него ещё фигульки, закопать их надо, если выживет – пригодятся.

Но только если выживет. А выжить Алесю - мало, он хотел победить.

Взгляд остановился на шкатулке, в которой хранились плоские воины, использующиеся для обучения тактике в храме Эниалия.

Любопытно, храм их заберёт, если его не будет? Нет, он не будет убирать шкатулку. Он обязательно победит. Он должен. По-другому и быть не может. Должен. Просто обязан. Богам жертвы принесены. Не могут они от него отвернуться. Он не доставит врагам такого удовольствия – свою смерть.

- Олежа, всё, пора, - откинув полог, в комнату вошёл Тилк. Он окинул воспитанника взглядом, убедился, что тот одет должным образом – Не психуй, всё пройдет нормально.

Воин был крупным черноволосым мужчиной, лет за тридцать. Его волосы были коротко острижены, как у иллирийцев, а пышная борода ухожена по македонскому образцу. Тилк был доверенным офицером отца Олежки, Пармения. С юности он был при иллирийском правителе, сестра его стала Алесевой кормилицей, а сам теперь воспитывает детей своего командира, став их наставником.

Тилк – так стали называть юного воина, приставленного к ним, дети Пармения – Старшой. И даже сейчас, когда они выросли, когда Алесь стал александрасом всей Македонии, продолжали называть этого черноволосого воина Старшим. Они его полюбили, воин отвечал им взаимностью и преданностью. В военной компании, под руководством Пармения, в боях, он давно уже получил прозвище за свой героизм - Клит, Славный, но для детей Пармения, он всё равно был Старшим.

Тилк одобряюще похлопал парня по плечу. Алесь попытался улыбнуться, но вышло криво и судорожно. Нет он не боялся, вообще то он был в курсе ритуала и готовился к нему, но… Вот это самое «но»…

Тилк с сочувствием смотрел ему в спину: парнишка сам выбрал данное жречество и давалось оно ему легко, в занятиях по тактике и теории боя ему не было равных. Он опередил всех однокурсников, чем снискал множество завистников. Его, Олежу, даже выбрали на прохождение инаугурации в жрецы, и не какой-нибудь первой ступени. За год он добился того, что ему было предложено стать одним из верховных жрецов, и вот этот день настал. Как же это рано…. На ристалище с ним выйдут ребята, которые учились более 4 лет, они и старше, и опытней… Неизвестно выживет ли, или жрецы дали ему мнимый шанс, чтобы убрать единственного представителя северных земель, заявившего о своих правах на данное жречество? Слишком всё быстро… Ведь эти иеры Эниалия могут присвоить титул и посмертно. Лишь бы выжил после этого хвалёного ритуала на жречество бога Войны. Да и титул нам этот не особо нужен, какие мы эллины - так, с боку припёку, дома уже титул иеры Ареса взят… Он стал александрасом. Ну, зачем ещё брать силу иного воплощения войны, зачем ему этот танец Смерти…

Они медленно и с достоинством вышли в город. Тут же трое ребят из илы окружили своего командира, создавая надёжный эскорт.Никто не лез с ненужными советами, все были серьёзны, и от этого становилось ещё хуже.

Идти до храма было совсем не далеко, и уздить лошадей не стали. Так чинной группой, ярким пятном, выделяющимся на улицах Тиб они медленно и величественно шествовали, подчёркивая значимость представляемого государства.

Тибы жили своей жизнью. По улицам редко проезжали конные разъезды кочевников, следящие за порядком в городе. Гарнизон, преданный Оху размещался в нескольких казармах и в Фивах себя чувствовал не хуже, чем в родных степях. Все нехитрые питейные заведения, все девки были их, они пользовались неограниченной властью, и граждане Тиб уже давно с этим смирились. Даже элитное подразделение Тиб, их отряд иеров, посвящённый Иераклу, почти полностью был укомплектован из кочевников. Да что из кочевников войнами Иракла они только числились, а на деле комплектовались подобно боевым отрядам Митры из мужеложцев.

Когда-то красивые и гордые женщины Кадма свободно ходили по улицам родного города, на них засматривались боги… Теперь же они не высовывали носа из собственных домов, а если и выходили, то прикрывали лица пелопсами, так, что видны оставались только глаза. Всё равно к ним цеплялись, то делая нескромные предложения, то просто улюлюкая вслед.

Да, когда-то это был гордый пеласгический Кадм, теперь… Что теперь от него осталось? Тибы, город куда съезжаются аманаты с покорённых ахеменидами территорий. Город, где уже не осталось пеласгического духа, нет доблести, нет чести, нет совести… Тибы заполнены торговцами и нищими… Сейчас здесь продают всё, от разных товаров свозимых со всех земель, до рабов. Да и себя здесь люди тоже продают, был бы только спрос. Выставлено на продажу всё - от слухов до чужого грязного белья, да и своим не брезгуют…

На днях, когда он в компании таких же учеников Эниалия прогуливался по городу, какой-то нищий воришка попытался стянуть у него деньги. Алесь прилюдно запорол его, а ты не воруй, не собака ахеменидская, а вольный, свободный человек. Так лаконцы на него вызверились, словно голодные волки. Хотя у них же воровство в крови. Чтят пришлую двойню, Аполлона с Артемис.

А Кадм, старый Кадм… Он как анахронизм былого величия стоит в центре новых Тиб, закрывая собой старые храмы.

Ворота Кадмея распахнулись, и маленький отряд чинно вошёл во внутрь.

Людей было немного, и все собрались рядом с украшенным храмом Эниалия. Группа Алеся двинулась туда же.

Высокий мощный парень из Коринфа приветливо помахал вошедшим. Алесь тоже кивнул ему, не сказать, чтобы они были друзьями, но время вместе проводили часто. Не далее как дней 5 назад вместе на охоту ездили. Естественно, их туда сопровождали кочевники, кто ж аманатов за стены выпустит без соглядатаев? Но, в общем-то, охотится не мешали. Все претенденты на иерство Эниалия заядлые охотники, причём загонной конной охоты, так что охота входит в обучение и поощряется.

С охотой ведь тоже по-разному бывает. Вот так, зверь сильный матёрый попадётся, а если охотник опрометчивый, самоуверенный, беды не оберёшься.

Он тогда маленький был, лет 13-14 было, понятно, что на охоту его не взяли, и не по тому, что маленький, желающих из эфебов того времени много было. Вот и слышал только рассказы, и тела, изуродованные зверем видел. Так мать Фессалоники погибла, заядлая охотница была.

Травма ноги у неё была, в бою полученная, ходить почти не могла, сколько разные врачи и иеры не бились, но на жеребце своём держалась, словно в роду у неё одни кентавры были. Алесь в детстве всегда восхищался ей как всадницей.

Рассказывали, что тогда они зубра травили, и не заметили, как выскочил огромный секач, вот он то, шороху там и наделал. Алесь не понял, как жена басилевса Филиппа оказалась на земле. Увернуться из-за своей калеченной ноги не могла. Мальчишки эфебы бросились женщине на помощь. Вепрь оказался сильнее.

Алесь помнил, как возвращались с той охоты: тело женщины растерзанной страшными клыками, и кровью залитая сиреневая хламида… и её слипшиеся, короткие, по военному, остриженные под шлем, русые волосы. Помнил погибших эфебов. Их ещё потом объявили героями, и стали изображать обнажёнными, подобно богам - смелых мальчишек, исполнявших свой долг по защите правительницы. Их всех вместе Смерть забрала.

После этого, Алесь, сам любивший охоту, никогда не относился к ней с пренебрежением, как к забаве, и своим подчинённым внушал, что охота не легкомысленное времяпровождения. Конечно, всё в руках богов, но и сами они должны быть готовы к неожиданностям, как в реальном бою. Охота - это подготовка к бою. И здесь в храме Эниалия именно на охоте они учились воевать, тот же бой, только другое его проявление.

Вот и на охоте под Фивами, вместе с коринфянином, они серьёзно готовились к будущим испытаниям в храме.

Ребята из илы нашли тогда стадо кабанов и их загнали. Коринфяне хотели просто сетями взять хрюшек, а их предводитель, этот здоровый парень, предложил Калидонскую охоту устроить. Хорошо повеселились, гоняя верещавшее стадо дротиками. Они с Афанасием – коринфянином тогда секача собственноручно закололи. А потом всю ночь у костра сидели, о жизни говорили, мясо молодых поросят пекли. Вроде даже хорошо пообщались, коринфянин даже где-то вино добыл. Неплохой Афанасий парень оказался, компанейский. Чем-то друга Ильку напомнил, такой же прямолинейный и честный до дурости.

Алесь потрогал оберег висевший на шее, который ему всучил Илька на прощание. Чудаковатый он конечно, но парень надёжный. И басилевс из него выйдет сильный. Мало того, что парнишка совсем лишён страха, так ещё сдвинут на справедливости. А то, что чудаковат, может и лучше, человек при власти должен иметь какую-то отдушину. Вот у него это охота, это скачки, а у Ильки - творчество и созерцание какого-то будущего. Да и каждый из ребят со своими увлечениями. Все его друзья дома остались. Эх, ребята- ребята, как же без вас плохо. Без шуток братьев, без хохмачек Яськи, без издёвок Фифы. Как Олежа отвык уже от того, что одеваться надо осмотрительно, иначе в кирасе может оказаться ёжик или цыпленок. А потом прибежит кто-нибудь из мальчишек, у которого исчез питомец. Картинки безмятежного детства, окружённого друзьями, проносились перед глазами. В Фивах, совсем другая атмосфера, тут каждый сам за себя, и положиться можно только на этеров из илы, это свои ребята, из дома…

- Ну, что грустишь? – к нему подошёл коринфянин, выводя из собственных мыслей,- Вон последние идут, сейчас всё начнётся.

- Да, уже заждались, - Алесь подал знак своим ребятам, что бы они остались здесь, и дальше подчинялись Тилку.

Подошли опоздавшие лаконцы, и их лидеры не останавливаясь двинулись сразу в храм, остальные парни тоже последовали за ними.

Всего пять претендентов, двое из которых лаконцы. Алесь и Афанасий – аманаты, присланные в Тибы в знак покорности государствами. Высокий парень с пшеничными волосами, вставший за их спинами из Набароса, приехал сюда сам учиться, хотя Набарос тоже под властью ахеменидов. Вот так пятёркой они вошли в храм.

Лаконцы выжидательно смотрели на эллина, ожидая, что он присоединиться к ним. Но Афоня, казалось, этого не замечал, а может и правда не заметил.

Тёплый полумрак храма принял их. Три иера стояли в центре, величественные в своих парадных одеждах. У их ног расположилась сука со своими сосунками.

- Во славу Эниалия, начнём испытание! Пусть кровавый бог войны выберет себе слуг! Кровью наполниться его рот! Запахом страха наполнятся его ноздри! Сладкими стонами умирающих да наполнятся его уши! Хвала Эниалию, дикому и безудержному!!

Юноши встали вокруг жрецов, и начали раздеваться, скидывая свои одежды в кучки. Доспехи у всех были разными, и чтобы поединок был честным, и угодным богу, они выйдут на него обнажёнными. Одежду тех, кто погибнет, заберут их друзья, тех кто победит – возьмёт храм, посвятив её Эниалию.

После ритуала уже не останется ни гордого парня из Набароса, ни простоватого эллина, ни Алеся, ни чванливых лаконцев, выйдут только иеры Эниалия, и это будут совсем другие люди, переродившиеся и познавшие силу Бога.

Иеры обходили обнажённых претендентов, проверяя не оставили ли они, что-нибудь запрещённое на себе.

Парень из Набароса был в верёвочном поясе как-то связанным с его верованиями, ему приказали снять. А плечевой браслет со знаками семьи - разрешили оставить. У лаконцев проверили волосы, на предмет запрятанных туда игл. У эллина придирчиво рассмотрели нанесённый на тело боевой рисунок, но согласились, что может оставить.

Алесь ещё вчера снял перстень и браслет, который он подарил в знак своей любви Барсине, и который она вернула после их единственной ночи, надеясь на победу, он не хотел жертвовать их храму. А вот его серьга уже жрецам не понравилась, в бою она могла стать уязвимым местом парня. Но он настолько к ней привык, что снять просто забыл, а отдавать в храм было жалко. Так же иеры долго совещались насчёт подаренного Илькой оберега, но в итоге согласились, что там изображён лик собаки, так любимой кровавым богом.

Лысые жрецы наконец закончили осмотр и благословили парней на ритуал. Ребята разобрали щенков из под суки, а жрец одним точным движением вспорол ей брюхо. Псина даже не успела испуганно вскинуть ушами.

Тёплая кровь из трупа, собаки отдавший душу Богу, капала на меч Эниалия, возвышавшийся в алтаре храма. Казалось, что меч радостно чавкнул, и причмокивая, стал впитывать её в себя.

Вышли с факелами другие жрецы неистового бога войны. Огонь озарил храм.

Обнажённые юноши с щенками на руках, в окружении иеров с факелами вышли из храма и стали спускаться к реке. В храме остались только эфебы и ученики первой ступени, которые своими молитвами должны были распалить жажду кровавого бога.

“Будет ветер с реки” – вспомнил Алесь вчерашние слова парня из Набароса. Следом за жрецами пристроились сопровождавшие своих лидеров.

По узкой, полуразвалившейся каменной лестнице, они спустились к реке. Вообще Тибы отличались всем уже полуразвалившимся. Полис всё продолжал претендовать на гегемонию, теперь уже с помощью лаконцев, а восстанавливать разрушенное во время войны с ахеменидами так и не удосужился.Хотя, зачем восстанавливать? Если ахеменидский гарнизон стоит здесь. Даже дома толком не отстроили, во многих до сих пор сияют прорехи войны, люди живут в длинных многоквартирных постройках. Естественно, что нет желающих ремонтировать какие-то лестницы. Все деньги идут на поддержание статуса и на игры внешнеполитической арены. А люди… люди и так проживут в развалинах бывшего величия.

Расчищенная для ритуала площадка была обозначена горящими факелами. Несмотря на скорое приближение полудня, огонь чётко обозначал Фебион, посвящённый неистовому богу.

Иеры рассредоточились по периметру Фебиона.

- Первого эгейского выскочку убирать, - бросил один лаконец другому.

- Говорят, он за год прошёл то, на что мы четыре года угрохали. Не верю я в такое – усмехнулся второй лаконец. – Вот сейчас и проверим.

Тилк вздрогнул прислушиваясь. Пожалуй, события могли совсем плохо развернуться для его Олежи. Что он скажет его отцу, у которого он был оруженосцем в детстве? Теперь он, Тилк, взрослый мужик, отвечает за сына командира. То, как лаконцы переглядывались, не сулило ничего хорошего. Тилк напрягся, пытаясь проникнуть в расчёты лаконских заговорщиков. Они точно что-то готовили, что-то, чего не должно быть на ритуале. У них где-то рядом войска.

Тилк подозвал молодого педагога Олежи, тот уже зарекомендовал себя сообразительным и ловким пареньком. Этот мальчишка сдружился с нищими Тиб, мог достать от них любую информацию, мог переодеться попрошайкой и незаметным покинуть город. Так он уже отправлял не одно донесение домой, добытые сведения благодаря необыкновенной зрительной памяти его Олежика.

- Дуй к барсам, к полудню отряд должен быть у реки – одними губами произнёс Тилк. Парнишка поспешно растворился за спинами и исчез.

Юноши вступили в Фебион. Посреди отведённой площадки были воткнуты пять мечей. Первыми рванули к мечам лаконцы. Потом мечи взяли остальные парни. Они разошлись по своим местам на Фебионе и выжидательно рассматривали друг друга. Щенки попискивая ворочались в руках ребят.

Один из лаконцев оскалился и резко перерезал своему щенку горло. Тёплая кровь хлынула ему на руки. Лаконец брезгливо бросил трупик на землю. Кровавыми руками он провёл по своему лицу, оставляя там кровавые разводы.

Вздохнув, Афонасий последовал его примеру, его лицо тоже окрасилось тёплой кровью. Алесь закусив губы провёл мечом по горлу щенка. Тёплая кровь пахла железом. Она была солёна на вкус, с его лица капли стекали на губы, попадая в рот.

Парень из Набароса тоже окрасил лицо кровью. Долго не решавшийся лаконец, поцеловав щенка в нос, и закрыв глаза, рассёк его поперёк. Тельце ещё шевелилось, когда он окунул в горячие внутренности руки и наносил кровь на лицо.

Алесь с Афанасием переглянулись и вышли вперёд. Перед ними встали лаконцы.

- Алла-алла-аллалла!!! – разнеслось по периметру Фебиона боевой клич Эниалия – Алла-алла-аллалла!!

Клич ускорялся будоража кровь. Его отрывочные фразы заволакивали сознание, сливались в единый поток славы. Скорость нарастала.

Парни прыгнули на противников. Сшиблись клинки. Мелькали ноги, руки наносящие удары. Клич всё сильнее набирал скорость. Обнажённые тела мелькали, то сцепляясь, то разлетаясь в стороны. Тут не было запрещённых приёмов. В этой схватке всё разрешено. Искажённые боем лица, перепачканные кровью, и уже не только кровью щенков.

- Алла-алла-аллалла!!!

Нога Алеся поскользнулась на кишках разрубленного щенка, и неожиданно для себя он растянулся. Лаконец, перед которым внезапно исчез противник, вместе с напарником бросился на эллина. Тот не успел уйти в оборону. В высоком прыжке лаконец нанёс ему удар по уху, пока Афанасий блокировал меч другого лаконца. Гигант отлетел и уже не встал.

- Алла-алла-аллалла!!!

Алесь бросился на лаконцев стараясь поразить в отместку, но те успели ретироваться на исходные позиции. Коринфянин не подымался.

- Алла-алла-аллалла!!!

Парень из Набироса заступил на его место. Бой изменил своё течение. Алесь встал как стена, нанося лаконцам резкие колющие удары. Короткие финты, парирование и уколы. Удар ногой. Разворот, полуприсядь – укол. Скачок. Удар. Из-за его спины словно гигантская кошка, пластично и резко сражался парень из Набароса. В его руке меч был не виден из-за скорости вращения. Удивительная гибкость в этом высоком, светловолосом парне, не сочеталась с его внешностью. Его удары были молниеносны и, часто подлы, всё поставлено на атаку, защиту здесь осуществлял иллириец. Если с Афанасием, победителем прошлых игр в Олимпии в панкратие, Алесь сражался привычно, как если бы рядом был Илька или Кузя, то к набиросу пришлось приспосабливаться.

- Держи защиту, - сквозь зубы прошипел светловолосый парень, и в кувырке полностью спрятался за спиной Алеся. Лаконцы рванули за ним, их встретил пинок и меч иллирийца. Отключая сознание, Алесь принимал на себя удары противников, превращаясь в машину. Как это не свойственно ему.., это не несёт радости боя, упоение боем… Это чисто животная реакция тела, борьба за жизнь, стремление к убийству… Алесь любил сражаться, наслаждаясь каждым мгновением боя, воспевая его, ощущая каждой частичкой своего тела красоту и страсть боя, окунаясь в него как в возлюбленную. Это Илька, Фифа, Кузька дрались без удовольствия, бой для мальчишек был просто бой, лишённый поэзии, а теперь он, Алесь, вынужден был перейти к их методу. Жизнь иногда дороже красоты.

Скоро полдень – солнце Эниалия.

Парень из Набароса поднял меч, призывая богов. Он чертил над головой круг, и природа внимала ему. Ветер с реки усилился. Тучи заволокли небо, начал капать дождь.

Алесь в каком-то развороте перерезал одному из лаконцев горло.

По телам начали струиться капли воды, земля сначала жадно их впитывала, а потом Фебион превратился в грязную лужу, по которой всё ударяли тяжёлые капли. В этой луже валялись мёртвые тела щенков, погибший лаконец, Афанасий, начинающий приходить в себя.

Оставшийся лаконец что-то страшно заорал и бросился в нападение. Но тут его встретил клинок Алеся, прямо в незащищённый живот. Светловолосый парень из Набароса воззвав к богам, своим мечом ударил в землю, призывая богов в свидетели. Гром был ответом ему.

У лаконца страшно округлились глаза, когда меч иллирийца пошёл вверх и вкось. Парень всё ещё пытался достать противника и не только мечом, но и свободной рукой целясь в глаза, когда его сизые кишки вывалились наружу.

Вопль сотряс округу. Со стороны города, перепрыгивая ступени спешили лаконцы в вооружении. Один из них, с гиканьем,спрыгнул с городского холма на спину подымающемуся Афанасию… Раздался хруст и коринфянин распластался в луже. Его пальцы судорожно продолжали цепляется за меч. Лаконец приподнял его голову за волосы и перерезал горло, из которого вместе с кровью вышел последний клокочущий звук.

Лаконцы из сопровождения претендентов уже были на Фобионе, обрушивая град ударов на ненавистного иллирийца из Македонии. Парень из Набироса встал спиной к иллирийцу, прикрывая его с тыла.

Тилк с двумя этерами из сопровождения принял бой у лестницы. Коринфяне набросились на лаконца, повергшего их лидера. Втянулась в бой и группа из Набароса. Но пришедших лаконцев было больше, пятнадцать против пятидесяти вооружённых лаконцев.

Один из этеров упал поражённый мечом. Тилка задели по рёбрам.

Дождь усиливался. Двум претендентам спасало жизнь только то, что они были голые и мокрые, и в отличие от вооружённых лаконцев почти не скользили в жиже Фебиона, с которой казалось, уже сроднились. Сквозь гром почти не был слышен лязг оружия и хрипы озверевших воинов.

Жрецы перестали орать кличи и отошли, освобождая площадку для бойни, во славу Эниалия.

Алесь поднял меч. Гром. Молния скользнула по поднятому мечу. И меч с шипением погрузился в мягкую человеческую плоть, противника иллирийца.

В свете молний стали видны приближающиеся всадники с гиканьем нёсшиеся к Фебиону. Барсы завершили резню. Алесь взял за кадык предводителя пришедших лаконцев. В их глазах кроме ненависти и отблеска молний не было ничего.

Дождь закончился внезапно. Алесь поднял меч призывая к вниманию. На мгновение тучи разошлись открывая голубое небо. Луч солнца пробежал по мечу.

- Всё! Хватит! Эниалий насытился кровью – хрипло заорал иллириец, прекращая бой и откидывая от себя придушенного лаконца.

На Фебион высыпали жрецы забирая оружие у тех, кто был ещё опьянён боем. Их сандалии шлёпали по луже, по распростёртым телам. Их мантии впитывали в себя грязную кровь. Лысый главный иера подошёл к Алесю.

- Ты, стойко сражался! Эниалий доволен тобой. Онтыне ты От!!!

- От! От!! От!!! – рокотом понеслось над рекой.

От опустился на колено, руки жреца легли ему на голову. Теперь у него не было прошлого, родился новый иера неистового бога – От. Теперь его никогда не назовут детским именем Алесь, он навеки его утратил. Теперь он иера Эниалия – От.

Рядом на колено встал парень из Набароса. Жрец положил ему руку на плечо.

- Ты Эфиальт.

Жрецы накинули плащи на обнажённые спины юношей. Грубая ткань поспешно стала впитывать в себя кровь с разгорячённых тел.

Группа сопровождающих помогла подняться раненым. Жрецы низкого ранга выносили с Фебиона убитых.

Он поднялся, его шатало от усталости и полученных ран. Тилк подставил плечо воспитаннику, в которое парень уткнулся.

- Я первый… Так и должно быть – тихо констатировал От теряя сознание.

Тилк подхватил его на руки и понёс в место их проживания.

[1]Архилох

4 глава

От Фифы

Мчаться до Сидона они не собирались. Четыре здоровых сильных лба нагонят по дороге путешествующую женщину с детьми и слугами. Никто не располагал временем на такое путешествие. Самому Фифе пора уже было возвращаться в храм, в Самофракию. Не хотелось ребятам говорить, что бы не сглазить, но впереди его ждал очередной непростой разговор с учителем. И, если всё пройдёт гладко, Фифа мог только на это надеяться, посвящение.

Как тему, они на пару с Мёдиком, Лаомедонтом, братом Ясона, избрали для изучения ослиц. В храме Великой Богини, где они учились, изучали не только землю и её свойство, это так, скорее увлечение, в основном занимались животными. А ведь поступали учить именно свойства Земли, Матери нашей. Эллины часто Богиню с Деметрой ассоциируют, ионийцы с Гекатой, даже кельты у них учатся, Эпоной называют. Так, что она с конями связанна, даже их покровительница. Вот Фифина тема и была, о спаривании ослиц с конями, и выгодность этого для армии. А что, ослицы рожают два раза в год, их потомство ест меньше, в содержание совсем не прихотливы - огромная экономия. Мёдик как раз питание и содержание обсчитывает.

Когда они только темы разбирали, Фифа вспомнил о Фессалонике, оставшейся дома. Вот кому самое место в Самофракии, с её то конезаводами.

Жалко девчонку стало. При первой же возможности домой смотался. Плыть то, всего ничего. За одно, в Пеллу, к своей вдовушке наведался. Её заведение с продажными девками процветает, даже теперь гордое название Компаспа носит – угощающая красотой. Молодец Ксюха веселится, вот сына родила. Говорить не хотела, что бы не обременять, ей видите-ли, от него ничего не надо… Вот обещалась ещё и в Самофракию к нему прибыть, что бы не скучал. Фифа взял, и на зло ей сына признал, а то не надо ничего.., обременять, дудки, он сам разберётся, что надо, что не надо. Поможет, если что. Чужих сирот не бросает, и о своём, как-нибудь, позаботится. Вот он первым из ребят отцом стал. А эти так, теоретики, кто в будущее, кто в прошлое. Что у них там родится? А ничего, непонятная зверушка, и то не получится. А у него уже получился, здоровенький, крепенький малыш. Он не какой-то бракодел, как дядька Филипп, у которого одни девки. У него так сразу – парень, воин.

На радостях, тогда, он завалился в Административное здание в Пелле, где заседают басилевс со всем пелион[1]. Он тогда радостный такой был. Ему казалось, что в этот момент весь Мир обънять мог…

- Лонку мне можно? – прямо из двери заорал мальчишка. А все угрюмо сидят, думу думают.

- Да забирай хоть совсем, - отмахнулся басилевс Филипп.

- Тогда я забрал, - довольный расцвёл парень, не ожидая, что так легко Фессалонику заберёт в Самофракию, и уговаривать не пришлось. Это уже потом, Аттал, Илькин отец, хихикал, что он на слово басилевса поймал, и тот уже отступить не может, слово своё забрать. Так, что Лонку в храм зачислили, и тоже учиться уехала. Жена Филиппа с деньгами помогла, заплатила. Хорошая тётка. У них там в храме весело, своих македонов больше трети собралось. Не то, что здесь в Ифесе, или на Кипре у Яськи, бр-р-р..

Фифе такой климат для учёбы не подходит, неизвестно, учиться или морды бить, или себя спасать. Юность то она быстротечна, и если не повеселиться сейчас, то потом когда? В Армии что ли? Там мысли уже о другом будут, там отвечать надо. А Фифа ещё молодой, ещё развлечься не успел. Жизнью насладиться.

Они мчались по главной дороге, быстро, удобно, пока Никанор не свернул в сторону, в какие-то дебри.

Куда его боги понесли? По дороге удобнее, ахемениды её в порядке поддерживают, умеют же люди, вот у них таких дорог нет, всё овраги да колдобины. Есть и у ахеменидов что-то хорошее – дороги!

- Ты куда? – окликнул отбившегося от всех Никанора Яська, разворачивая к нему своего Карата.

- Туда… Меня зовут. Нам туда…

Никанор уже становится истинным иерой Варуна, выражается загадками. Ну куда нам туда, зачем с дороги съезжать? Нехотя Фифа вместе с остальными последовал в местные чащобы, ещё на кабанов нарваться не хватало… Хрюшки, им просто так, проехать не дадут…

То ли опушка там какая, то ли тропинка сворачивала. От главной дороги, но зарослей оказалось мало, и живности не встретилось. Ближе к горам виднелся перевёрнутый голубой возок и тела, мёртвые, окоченевшие…

- Опа.., - только и смог выговорить Фифа. Похоже, они нашли тех, кого искали, но совсем не так, как ожидали. Это был не бой, а просто убийство. По следам было видно, что напавших было много, очень много. Слуги почти не оказали сопротивления. Охранники дрались, но, видать не долго. Полегли. Парни спешившись. Рассматривали побоище. Мальчишка, хозяйский сын, лет двенадцати, скорчившись лежал на боку, всё ещё сжимая меч. Пытался защитить семью, погиб как мужчина. Другой, чуть постарше, скорее всего педагог, был насажен на копьё и возвышался над всем этим побоищем. Сама хозяйка, с задранным подолом и вспоротым животом привалилась к дереву. Фифу прошиб холодный пот. Так измываться, а ведь совсем недавно женщина воплощала собой Богиню, что породила нашу землю, наш мир, была священна. У них, до сих пор в Македонии, правит его мать Даная, как воплощение богини, это при ней уже басилевс и александрос, в помощь. Но вот такое…

- Да на кой вообще гхыр их с тракта понесло! – в сердцах воскликнул он.

А вот и хозяйская дочь. Низ тела просто представлял из себя кусок мяса. Что с ней делали, после того, как позабавились!

Илька стоял бледный как соляной столб, вытаращенные глаза в пол лица и белёсые губы трясутся. Фифа родича никогда таким не видел.

На лице, бледном, совершенно бесстрастном, пошли красные пятна, только в глазах сменяли друг друга бурлящие эмоции ужас, боль, обида и отчаянье.

В растерзанном теле девушки Фифа признал Илькину приятельницу. Он не раз видел как они гуляли вместе, о чём-то весело трепались. Она всегда на своего спутника смотрела не так, как остальные, с похотью, а с таким немым восхищением и обожанием, словно общалась с богом, который ради неё спустился на землю. И тому это нравилось. А кому такое не понравится…

- Как растоптанный цветок.., - себе под нос то ли выдохнул, то ли всхлипнул друг. И мгновенно, вскочив на Пхаоза, помчался назад, в город, ни слова никому не сказав. Следом за ним бросился Яська. Ну правильно, здесь уже лекарь никому не понадобиться, а за этим сейчас, глаз да глаз нужен.

- Кузь, не из-за твоего же ларца их… - Фифа обернулся к иллирийцу, деловито всё осматривавшему, но тоже сбледнувшему с лица.

- Вроде нет, - Никанор мотнул головой, прям как Алесь, словно жеребец. – Тут всё выпотрошено, ценных вещей нет. И кипарисовой шкатулки, кстати, тоже нет. Помоги трупы в надлежащий вид привести. Люди прибудут. Не гоже покойникам так предстать перед ними. Я пока их опрошу. Может зацепку дадут.

Фифа покряхтел, и начал заниматься грязной работой. Пока Никанор резал руку, присев рядом с погибшим мальчишкой. Фифа заметил, что на женщин тот старался вообще не смотреть, виновато пряча глаза. Да, не задержись они, не трепались бы у костра, может и успели бы, и ничего этого не произошло. Или полегли бы тут, вместе с ними. Сколько нападавших было, ещё вопрос. Боги распорядились иначе.

К тому времени, как Фифа почти все тела сложил рядом, укрыв женщин своим, и ненужным иллирийцу, хитонами, Никанор освободился. Бледный, с ввалившимися глазами, он помог перенести мальчишку, и снять с копья его педагога. Вот вроде бы всё.

- Тут что-то странное, - наконец прервал скорбное молчание рыжий, - Их выманили сюда. Пообещали женщине встречу, по каким-то её финансовым делам. С судьями что-то связанно. Она после смерти мужа сама и торговлю вела, и верфями руководила, что отцу её принадлежат. Ну и… Шли вроде просто обсудить и сторговаться. Внезапно напали. Много было. В горах притаились. И знаешь, смутно главаря видел, беловолосый, на кинайдоса[2] смахивает, с кожаной маской на лице. Вроде бы я его на Эвбеи видел, он на отца покушался. И вот здесь…

- Беловолосая шавка, с маской на лице, - Фифа задумался, запоминая приметы. – Ничего такого не слышал. Надо у контрабандистов поспрашать. И золотишко, ценности забрали, если куда в схрон не спрячут – должны толкнуть. Может, что и просверкнет.

- Похоже, их наняли, а всё остальное – довесок к оплате, - Никанор сел на землю, перед трупами. – Ты иди, наших жди, а я пока дорогу открою, что бы души не страдали.

Фифа покосился на друга, очень он изменился за время своего обучения, какой-то ушедший в себя стал. Интересно, это надолго? И вообще, верните их Кузьку, дурашливого, своего родного. Этого юношу, что сейчас сидит на земле, он не знал. Им хватит одного Ильки – зануды, но его то знают с детства, к нему давно привыкли. И вот, нате вам Никанор… Фифа внутренне взвыл, где наш Кузька!

Пока они ждали Ильку с Яськой, Фифа успел перечитать свои записи по учёбе, и написать для Лонки расчёты. Обещал же, а всё времени не было. Не то, что бы он не учился.., просто не помнил… Буквы видит, вроде, что-то написано понимает, относительно… Но стоит всё убрать, и так же исчезает всё прочитанное. Ну что за напасть. . может действительно, самому писать надо было, а не Лонку уговаривать. Надо сдавать! А как сдавать! Фифа не паниковал, он старательно искал выход. Ну сдал же он за Лонку расчёты, и ещё написал, почему бы ей его не выручить. С шумом, наконец появились ребята. Засунув всё назад в мешок, Фифа бросился навстречу. Никанор, уставший и измождённый, стоял обнимаясь с деревом, и улыбался. Что иеры с парнем сделали…

Илька пригнал городских стражников-ополченцев, перевозить телеги. Интересно, он вытряс их у правителя города вместе с жизнью, или тот сам отдал. А всё в Ифесе рабом прикидывается. Шутник. Фифа всё время хихикал, как только друг из себя раба изображал, выдавливал, так сказать, по капле. Идёт, гордо голову задрав, ничего не видит, люди перед ним расступаются – привычка, он надменно на них с высока взирает. У самого челюсти сжаты, подбородок вперёд, вид привыкшего командовать. За ним Леапп поспешает, с поклажей. Ага, видел он таких рабов… Смех один. А ведь уверен, что его таковым и считают. Просто ионийцы и лелеги в Ифесе воспитанные, трусливые под дахами, хочешь себя за раба выдавать, да пожалуйста, никому дела нет. Мало ли как аристократ чудит, лучше не вмешиваться.

Серьёзный, собранный, Илька не слезая с Пхаоза, распоряжался как класть тела. Вот сейчас он занимается своим, привычным делом. Стража радостно так всё исполняет, чувствует сильную руку.

- Мы идём в Сидон, сопроводим тела, - Илька перевёл взгляд на друзей. – Я сам должен совершить погребение. Должен.

О, гхыр! Фифа катастрофически не успевал в храм. Неужели не изменить. Он в растерянности повернулся к Ясону, тот же был с родичем. Моск незаметно пожал плечами, сделав страшные глаза на выкате. Видимо, тема обсуждалась, но Илька то упрямый, как стенной таран, если что втемяшилось, не сдвинешь. Стену прошибёт, что бы своего добиться.

- Ребят, я не могу, - обречённо вздохнул Фифа, храм требовал его присутствия.

- Добро, - кивнул Илька. – Освободишься свяжешься, найдёмся. Никанор, твою шкатулку позже найдём, у меня с ними свои счёты. Сам порешу.

- Понимаю, - согласился рыжий вскакивая на коня. – Я с тобой.

Вот они и поговорили, нет, Кузьку надо срочно расшевеливать. Это не дело. Вот вернётся из Самофракии и займётся этой мороженной рыбой.

Когтя Фифа оставил в Ифесе, пусть разузнает об этом беловолосом, сам же с педагогом отправился в храм. Боги словно смеялись над ним. Корабль плывший до Самоса Фракийского, то попадал в штиль, то заходил в бухты, не запланированные на маршруте. Видать контрабандой капитан баловался. Еле к последнему сроку успел.

Контрабанда это великая вещь, помнится сам недавно ввязался в одну авантюру.

Они тогда только в Самофракию прибыли, обживаться начали. Не всё же время в храме за учёбой проводить, так и взбеситься можно, а потом на людей начать кидаться, как Илька, или того хуже, стать таким задумчивым как Никанор. Бррр… Ну Кузьку то он в порядок приведёт, как вернётся, так и займётся этим. Дело поправимое. Они вот сами, отлынивая от учёбы лодчонку завели. Лодкой это, конечно не назвать, перед богами кривить. На лемб[3] совсем не тянула, на которых контрабандисты и пираты ходили. Но имеет же он полное право свою посудину лембом считать, кто запретит? Далеко от храма тоже удалятся нельзя было. Вот они с Медиком местные берега на лембе и осматривали. Клады искали. Их в храме фракийские близнецы прикрывали. Мотя с Фотей. Этим бы двоим в комедии играть, от города к городу ходить, много заработали. А так из наших, эфебы.

Они тогда много чего нашли. При отливе вода отходит, оставляя за собой массу островков, вот их и исследовали. Фифа просто знал к какому плыть, дар подсказывал. А один островок просто мифическим сокровищем оказался. Жаль Ильки с ними не было, он бы датировку по золоту точную дал, не вляпались бы, а так…

Пещерка не обводнялась, даже при большой воде, но подплыть к ней получалось только с отливом. Фифу к ней просто тянуло. Золото там было разное, от погребальных масок, до кубков и женских украшений. Он тогда подумал, что в персидскую войну припрятали, что бы дахам не досталось. Много же в то время прятали. Даже наличие мешков с афродитиками не насторожило. Ещё бы насторожить, если одна мысль была, что бы всего наизнанку не вывернуло. Это у них семейное невосприятие этой гадости. Они тогда вдвоём с пеонцем были. Даже Мёдик в храме отсиживался – учился. Педагог быстро в воде притопил мешки, что бы запах не шёл. И Фифа о них сразу, как о плохом сне, забыл. А золотишко они погрузили на лемб и вывезли.

Сначала всё гладко шло, что-то толкнули, на что-то покупателей искали, и не только на Самосе, сколько в самой Фракии. Тут то, кто покупать станет? Такие же студенты учатся. Сами рыскают что продать. А потом началось… хозяева объявились. У кого-то увидели своё золотишко, спрашивать стали.

Потихоньку и на Самос Фракийский прибыли. И ещё свои мешки с гадостью потопленной вернуть хотят, не только золотишко. Как они его вычислили, не столь важно. Гораздо важнее, что Фифе прятаться пришлось. Скрывался у Когтя. А ведь ещё занятия… В храм ходил переодевшись, накрасившись. Девушки тоже бывают разные. Вот из него особой красавицы не получилось. Не Илька он. Но страшненьким, жить тоже хочется. Такая мужеподобная бабец в Самофракии не редкость, особенно на их храмовом направлении. В касмилосы не по красоте берут, а по способности общению с животными. Красивые тоже встречаются, но они замуж и так выйдут, а вот знание животных, их повадок, лечения – для страшилки всегда заработок. Всё таки учиться животных разводить, знать что к чему надо. Многие это на практике изучают. Вот его Ксюха сюда приезжает, домик снимает и живёт, сколько хочется, всё переживает, что он похудеет на храмовых харчах. Вот так и учился, скрывался, бегал к Ксюхе, у Когтя прятался, ребята прикрывали, по учёбе натаскивали.

Потом нашли лемб хозяев золота, жрецы кабиры им помогли, реагенты подобрать, не зря они с Мёдиком у них тоже учились. Вот с Мёдиком они всё и взорвали. На какое-то время всё успокоилось. Потом опять объявились. Выбили их объединёнными силами вооружённых студентов. После этого Фифа домой и смылся, в Македонию. Оттуда уже с Лонкой прибыл.

Так Фифа и учился, то в храме, жрецов слушает, то скрывается, сейчас в основном в Ифесе, у Ильки. Радостное такое обучение. Ещё и по пещерам лазить успевает, хочется найти что-нибудь особенное, да и деньги на жизнь нужны. Весело, скучать некогда. Из храма его, несмотря ни на что, не выгнали. Иеры только на оставшееся золото лапу наложили, как на добровольное пожертвование. Когда Мотя с Фотей захотели сделать посвящение на этом “добровольном пожертвовании”, от нас, от всех, иеры почему-то воспротивились, не ожидая от близнецов ничего хорошего, и золотишко кануло в дебрях храма.

Наконец и Самофракия. Стоило ступить на берег, как Фифу тут же сцапала за руку Лонка и в храм потащила. Опаздывали жутко. Посудина, на которой он плыл, словно не бороздила морские просторы, а шла пешком, по дну морскому, присаживаясь на каждой мели, причаливая к каждому островку. Ксюха, тоже ожидавшая на берегу своего любовника, только и успела сунуть ему выпечки, что бы подкрепился с дороги. Вдовушка почему-то считала его худеньким, и вовсю старалась закормить, словно жертвенного барана перед закланием, да какого барана, быка, телка такого. Переживает, глупая, что он у неё слишком стройный, а он уже Ильку в плечах перегнал.

Испытание должно было проходить в деревянной части храма, общей со всеми хозяйственными постройками. Веселье и смех встретили их внутри.

Действие ещё не началось. Какое действо – драма. Фифа даже передёрнулся.

- Ты хоть готов? – Лонка, забрав у родича свои расчёты, заметила, как он побледнел.

- Неа, - Фифа радостно и беззаботно замотал головой, - Ничего не запомнил.

- Как отвечать будешь? – Лонка в испуге даже руки к груди прижала, так, чисто по-женски. – Ты же ничего не знаешь.

Перед глазами парня проплыла картина, как они пытались спарить ослицу с жеребцом.

Фифа, тогда. Привёл ослицу, в самой охоте к коню, запер их, и глубокомысленно сел ждать, посчитав, что природа сама разберётся. Ни ослица, ни жеребец интереса друг к другу не проявляли. Ну как же этим неразумным скотинам объяснить, что от них детки нужны. Проведя пол дня в размышлениях и наблюдениях, за этими, набивающими себе цену, копытными, парень не выдержал. Подвёл жеребца к выпендривающейся ослице. Та окинула их презрительным взглядом, и неторопливо, виляя хвостом, отошла. Фифа повторил попытку. Конь тоже усмехался над ним. Гад, они просто издевались. Хвала богам, рядом Лонка оказалась. Отстранив растерявшегося юношу, по-хозяйски, она рявкнула на ушастую недотрогу, скомандовала жеребцу, встать на свечу, и опустила прям на подставленный круп.

- Тоже мне, мужик, - хмыкнула дочь басилевса, окидывая родича смеющимся взглядом. Тот в изумлении застыл восхищаясь её чудо дрессировкой. – Ты что, не знаешь куда вставлять? Что ты его сбоку заводил? Ты бы ослицу ещё положил…

- Ну, я же не ослица, гхыр её знает, что ей нужно, - возмутился Фифа в ответ.

Для того, что бы здесь разобраться – бабой быть надо, решил Фифа. Это вон на Лонку жрецы чуть ли не молятся, предлагают в храме остаться, даже преподавать. Она, не в какую, заводы дескать ждут, дома дел хватает, да и отцу доверия с жеребцами нет, хотя тоже в этом храме учился, здесь имя Филипп и получил. Так, что домой – домой…

Если бы тогда Лонка не помогла, покрыть ослицу у него бы не получилось.

- Отбрешусь как-нибудь, - беззаботно Фифа поправил волосы, - Да не переживай.

Строгое, даже суровое лицо девушки недовольно нахмурилось. Фифа заметил для себя, что Лонка могла бы быть красивой, не будь такой строгой и властной, даже несколько грубоватые черты её правильного лица, тогда бы не имели значения, будь она хоть чуть-чуть помягче. Уж очень она сосредоточенная, весёлости в ней не хватает. С таким лицом и выражением, только войсками командовать или народное собрание вести.

- Да что вы с Илькой пристали, учись, учись, - парень рассмеялся. – Обойдётся всё.

- А если нет? – девушка поджала правильно очерченные губы. – Ты хоть понимаешь, что тебя изгонят! Собрался армию философов-недоучек пополнить? А если и того хуже, испытание назначат?!

- Лон, не пугай, - отмахнулся Фифа. – Обойдётся! Да и испытание не так страшно. Больше пугают.

- Пугают? Ты знаешь, что его не все проходят! Там умирают!

- Успокойся, враки всё это, - Фифа отстранив девушку пошёл к остальным ребятам, ожидавшим начала.

Заладили: учись, учись. Если человек не хочет чего-то, то сам себе массу причин и дел придумает неотложных, что бы прогулять, не тратить время на не желаемое – занудствовал Илька. Фифа это понимал, но… Вполне возможно, занимайся он землеведеньем в храме Кабиров, всё было иначе, никому не приходилось его прикрывать, да и он не прогуливал. А ослицы, ну не понимает он их. Просчитать корм и тягловую способность мулов они с Мёдиком давно сделали, а всякое пищеварение, строение… Ему этих гхыровых мулов Леапп рисовал, что бы сдать, несмотря на специфическую манеру раба в живописи – засчитали. И что Лонка пугает!! Язык у него подвешен хорошо, отбрешется.

Фифа отодвинул плечом веселящихся друзей от водяного органа - гидравлоса. Его быстрые и подвижные пальцы стремительно полетели по клавишам инструмента. Быстрая, весёлая мелодия разливалась, наполняя радостью сердца. Водяной орган со стеклянными трубами являл миру чарующую песнь молодости. Все собрались вокруг Фифы, мальчишки, девчонки, молодые, сильные и чистые. Лишённые той гнили сомнений, метаний которая охватывает при общении с саками и их богами. Грязная, тёмная рука предательства, себялюбия и страха их не коснулась, или ещё не коснулась. Они стояли на пороге взрослой жизни. Ответив на вопросы, молодые люди, выйдут уже жрецами, обретя свои, взрослые имена и свой путь. Вчерашние девчонки и мальчишки разбегутся с Самоса Фракийского, кто на практику, на кого запросы пришли, кто в свои владения, по своим стадам, но всех их будет связывать единая семья храма, и каждый из них, всегда поможет единоверцу, родичу, брату или сестре. Храм и его единение – это сила.

- Давайте, заходите, - на верхнюю площадку, располагающуюся прям над органом, вышел служка.

Веселье резко закончилось.

По деревянной лестнице кто взбежал, кто медленно, нехотя, поднялся. И вот она заветная дверь, за которой идёт проверка знаний.

Фифа не боялся, у него просто разом всё рухнуло внутри вниз. Вот сейчас он преступит порог и шагнёт в бездонную пропасть. Юноша долго не решался этого сделать, сделать тот последний шаг, словно наталкивался на непреодолимый барьер. И всё же идти надо. Вот он последний шаг.

Круглое помещение храмовой кирки выглядело совсем не привычно. По всей окружности стояли стойла с животными. Только вместо быка была статуя, не привели жрецы быка, побоялись. При входе стойло со скаковыми конями, тонконогие, чуткие, готовые в любой момент сорваться на бег. Тут наверно, басилевс Филипп защищался. Интересно, Сурикова мать где ответ держала, что получила имя Девственной задницы – Миртала? Ведь тоже здесь, в Самофракии, училась, хотя, говорят училась на танцовщицу. Фифа, даже сейчас, при нервном напряжении не удержался от презрительной усмешки.

Дальше располагались мохнатые симпатичные ослики с пушистыми гривами. Там же стоял и преподаватель. Перекинутый через правое плечо гиматий драпировал его тощую фигуру, и он выглядел солидно, даже почтенно. Безбородое вытянутое лицо с впалыми щеками скрывалось под плоской шляпой. В руках – розги. Фифу передёрнуло, он физически ощутил на своей спине удары, за неправильные ответы. Что-то совсем не весело стало. Юноша перескочив стойло помчался к своим ослам. Лонка говорила, что их копыта отличаются от лошадиных, а он и не удосужился посмотреть.

Преподаватель преградил ему путь.

- Стой здесь и отвечай, а не ходи к мохнатикам.

Вокруг только и слышалось:

- Аксио! Аксио! – то один, то другой студент становились иерами, ответив на поставленные вопросы, получая вместе с жреческой степенью и взрослое имя.

Аксио Фифа так и не заслужил, больше надо было в храме проводить времени. Он сам настоял, что бы пройти испытание. Пусть уж лучше здесь его придадут погребальному огню, чем с позором ехать домой.

Обнявшись со своей Фруктой, в деннике студенческой конюшни, юноша жаловался на судьбу. Кобыла сочувствовала от всего своего огромного сердца. Она тыкалась мягкими губами в мокрую от слёз щёку, пытаясь утешить своего друга. Фифа рассказывал ей, как он засыпался на вопросах, что о таком, что его спрашивали, он даже не слышал. И ослы все эти не правильные, да и мулы тоже.

- Да, да, - Фрукта согласно трясла головой, поддакивая и во всём соглашаясь.

- Гады они все, - парень рукой стёр свои слёзы обиды, стыда.

- Да, гады, - тут же согласилась кобыла тряся ушами, забавно разведёнными в разные стороны.

Лучше умереть, чем терпеть такой позор. Если Лонка права, и на испытаниях убивают, то это для него лучший выход. По крайней мере матери смотреть в глаза не придётся, да и перед отцом… Вот так бесславно и закончится его жизнь. Так гадко Фифе ещё никогда не было. Как аристократ, он обязан принять наказание за свои прогулы, что подвёл своих. Не вдалбливай в него с рождения, что долг, совесть, честь, общее Дело – неотъемлемые спутники аристократа, может и думал сейчас по-другому. Другой бы сбежал, а потом, полученными в храме знаниями торговал, открыл бы философскую школу или на худой конец лечил животных. Так все делают, но они не отпрыски древних родов, на которых с надеждой смотрят их предки. Им честь блюсти не надо…

- Фиф, тебя ждут, - служка заглянул в конюшню.

Юноша вытер слёзы и обречённо пошёл. Он прошёл мимо деревянных хозяйственных построек храма, расположенных разомкнутому кругу. По дороге к храму идти не хотелось, с кем-то встречаться душа не лежала. Вот и шёл задворками, думал. День выдался погожий. Солнце яркое, тёплое. До лета совсем немного осталось, а дни уже совсем жаркие, светлые. И умирать так не хотелось. А может и лучше, что день такой солнечный выдался. Замечательный такой день. Наверно на островах Блаженных всегда стоит такая погода и ирои наслаждаются вечной охотой, купаясь в ласковых солнечных лучах. Интересно, а в Ирие как? Туда только лучшие попадают, сливаясь с Солнцем. Ему всё равно туда не попасть…

Фифа переступил через сток для воды. Вот и его, как грязную воду сейчас сбросят. Мысли в голове рождались разные, словно пузыри на кипящей воде.

До каменного храма, вросшего в землю, он не спеша дошёл. Что же, сейчас всё закончится. Всё привычное, всё ставшее родным за время учёбы. Портик храма украшали только две колонны. В темноте помещения их целый ряд, это угнетало. У стены одинокий стол с чашей, в которую стекает из стены вода. Чаша большая, медная, начищенная. Фифа умылся из неё, надеясь смыть охвативший его мандраж. Из соседней струи воды попил. И пошёл вниз, по лестнице, туда, где его уже ждала Кира, богиня данная ему при рождении и ведущая по нити судьбы прямо к самой Смерти.

Семеро иер в темных, порфировых гиматиях стояли вокруг деревянной лавки. Их поднятые руки с перебирающими пальцами, словно жаждущими свежей крови, трепещущей плоти, вызывали содрогание.

Фифа вздохнув, молча разделся и лёг на эту лавку, предоставляя себя судьбе. Пусть уж скорее всё случится. Голый, беззащитный, он принимал волю богов. Сложенные внизу живота руки, привыкшие к оружию, борьбе, не могли его защитить. Совершалась Зевсова воля.

Иеры закрепили на его лице маску, не позволяющую видеть то, что творится по сторонам. Он вынужден был смотреть только вверх, и перед собой, что происходит с его телом. Казалось, сейчас просто ремнями его придушат. Но жрецы только привязали юношу к лавке. У Фифы вся жизнь проходила перед его внутренним взором. Всё, с детства, до этих гхыровых ослов.

Иера проверил биение молодого сердца. Его холодная рука как льдом сковала всё внутри. Даже дыхание перехватило и закружилась голова. Вот он последний миг. Фифа ждал, что сейчас в сердце вонзится острый клинок.

Под ритмичные напевы иеры вскинули длинные острые мечи. Блеск от металла, как молнии резанул по глазам.

Клинки вонзились…. Фифа даже дёрнутся не мог, настолько крепко был привязан ремнями. Клинки вонзились вокруг тела юноши.

- Момент пройден – тихо проговорил кто-то из иер.

На рукояти мечей иеры поставили пластину, на неё водрузили серебряную чашу, широкую, на маленькой ножке. В неё из полотняного мешка выжали брагу.

Мгновенно были выдернуты мечи, с неимоверно точно проработанной синхронностью. Пластина последовала за ними. Исчезли ремни, и чаша почти уже шлёпнулась на обнажённый живот испытуемого. Быстрые, тренированные руки успели её перехватить, не дав браге разлиться. Фифа сел с чашей в руках. Он не чувствовал себя, своего тела и плохо соображал, что происходит. Кто-то подтолкнул его под локоть, и он стал пить из чаши брагу. Выпил сколько смог, больше в него не лезло. Остаток вылили ему на голову.

- Нарекается Филиппом, владельцем табунов – звучит откуда-то со стороны. Юноша плохо соображает, что все это всё происходит с ним. Он умер, как зерно, в земле и, пройдя момент, подобно зерну дал новый росток своей будущей жизни.

Ему помогают выйти на воздух под яркое солнце. На голову одевают венок из колосьев, на плечи накидывают белую ткань.

Юноша кутается в накидку пытаясь согреться, его всего трясёт. Судороги начинаются в животе, и вот выпитая брага рванулась наружу.

- Хорошо пошло, - иера похлопал несчастного по плечу, тело которого содрогалось от рвоты, помог придержать ткань, что бы не запачкать. – Правильно.

Как он добрался до Ксюхиного дома, Фифа не помнил. Всю дорогу трясло и мутило. На вопрос Лонки, встреченной по дороге, как всё прошло, юноша только отмахнулся. Что на дополнительных вопросах выехал. Говорить о пройденном испытании не хотелось. Именно из-за этого и к Ксюхе пошёл. Там не о чем говорить не надо. Хотелось увидеть её круглое весёлое лицос сияющими глазами, прикоснуться к пышному, упругому телу со светящейся розовой кожей. Хотелось просто забыться и не думать, главное не вспоминать….

Женщина его радостно встретила, ждала. Она вся была спелая, сочная зовущая. У юноши даже сердце согрелось от её вида. Он окинул её оценивающим взглядом, усмехнулся.

- Лобок зачесался? Губы раскатала? Думаешь, я на тебя с порога так и прыгну? - с нарочитой грубостью и пошлостью осведомился он, пряча за холодным презрением только что пережитые страхи.

- Опять Ильке подражаешь, - красотка лукаво усмехнулась, погрозив любовнику пальцем. – Ты не он, помни это.

Она, призывно изогнувшись, разлеглась на ложе, и юноша не смог противиться этому изначальному, природному зову. Залез к ней и устроился рядом. От женщины веяло спокойствием, негой и какой-то надёжностью. Словно не он, воин, а она его защищала, умная, добрая и распутная. Именно это Фифе, теперь уже Филиппу, в ней нравилось, её беззаботное отношение к жизни.

- Почему Илька такой грубый? – Ксюха запустила пальцы в длинные, отросшие локоны любовника и ласково перебирала их. – Не повезло мальчишке. Родился слишком красивым. Все его хотят, с детства. Вот и перепугали до смерти. Никого теперь к себе не подпускает. Своим хамством он вокруг себя броню отрастил, что бы близко не подходили.

Она говорила медленно, тягуче. Юноша придвинулся к ней, такой тёплой, такой уютной…

- У него девочка есть, в будущем, - возразил парень, прижимаясь к полной груди.

- Вот и девочка в будущем, - Ксюха обняла его, вжала в себя. – Не верю я во все эти жреческие штучки. Конечно, в богов верю, в храмы хожу, жертвы приношу. Но вот во всю эту мистику иеров – не верю. Я женщина простая, даром богов не наделена, но прокормить и позаботится о себе могу. По земле хожу, не в божественном эфире летаю, время на это не трачу. Живу здесь и сейчас. Своим умом живу. Так вот, по мне реальное всё должно быть, что бы сжал, так чувствовалось. Что бы вставил, так в удовольствие. Придумал он себе девочку. Возраст такой, любви хочется, а боится. От реальной женщины шарахается, с перепугу. Да же от физического прикосновения чужого – дергается. Бабу бы ему нормальную, добрую, терпеливую. Что бы приучила к себе, мягкую, не напугала окончательно. Да кто же его выдержит. Он за своим панцирем спрятался, не выколупнешь, не хуже осьминога в амфоре притаился.

- Такую, как ты? – поинтересовался юноша.

- Какую, такую, - Ксюха приподнялась, заглядывая в глаза любовнику, проводя пальцами по его подбородку, чистому, гладкому. После одного из экспериментов с Мёдиком, кислота повредила юноше лицо. Жрецы вылечили, следа не осталось. Но остались последствия, возможно, что на всю жизнь Фифа лишится мужского украшения – бороды. Будут теперь думать, что у него как у скифа, лисья болезнь.

- Умную, умелую, - юноша оценивал свою весёлую и игривую женщину.

- И красивую, - вдовушка провела рукой по своему бедру, продемонстрировала грудь, перед самым носом парня. Тот крякнув обнял её, повалил на спину.

- И красивую, - согласился юноша. – Теперь я понимаю, почему твоё заведение называется Каликсена – угощающая красотой.

Женщина глуховато засмеялась.

- Я сам видел его девчонку, немного даже будущее видел, - мурча ворковал юноша целуя её шею, опускаясь ниже. От Ксюхи пахло молоком. Странно, вроде кормить уже перестала их малыша.

- А у меня ты ничего не видишь? – она отстранилась, прижала его руку к своему, начинающему округлятся, животу.

- Что, уже второй? – радостно аж взвизгнул он. – Какая ты у меня радостная.

Он лицом прижался к её груди, ощущая себя самого маленьким, любимым и неимоверно дорогим.

С покойным мужем у женщины так детей и не было, а от него, молодого, здорового, сильного, уже второго ждёт. Это наполнило парня счастьем. Была у него какая-то слабость к детям.

Кувыркаться сейчас не хотелось, пережитые впечатления были ещё слишком сильны. Вот так, просто, поласкаться, не думать, это самое лучшее, что могло быть. Умная, опытная вдовушка поняла его настрой и не настаивала.

- Слушай, - внезапно юноша вспомнил о Никаноре и его шкатулке. – А ты случайно ничего не слышала о беловолосом разбойнике, с кожаной маской на лице?

Ксюха поудобнее улеглась в его объятиях, положив голову на плечо. Когда она думала, очень забавно морщила свой чистый выпуклый лоб, и насупливала брови. Что-то в этом было трогательное. Юноша скосив глаза на неё любовался.

- При Маржике, был беловолосый Калос, вы ему личико изуродовали, вот он, вроде, маску носит, - наконец в раздумье произнесла женщина. – Он, вроде, и банду Маржика унаследовал, что Оху служат, не лугаль там конечно, но главарь точно. Только это не здесь, а где-то в Финикии. А у нас… Не не слышала.

- Опа.., - юноша прикрыл глаза. Значит прихвостень Маржика объявился. Он от них тогда ушёл, и вот надо же…, явление. Не ждал он от богов такого. Давно в Македонии казнили Маржика, в другой жизни. И вот нате вам. Вообще всё было в другой жизни, в жизни Фифы. Филипп же всё чувствовал как-то иначе, словно прошлое было не с ним. Даже к Ксюхе он уже не чувствовал той мальчишеской влюблённости, которая была у Фифы. Да и что это было. И всё равно она оставалась для него родным человеком.

Филипп открыл глаза. Женщина прижавшись к нему уже спала сладко и беззаботно посапывая. Красивая, желанная, и в то же время, какая-то другая, но своя.

На сундуке, рядом со столом, лежали части вооружения, найденные в древнем кургане. Пелекус – двусторонний боевой топор на длинной рукояти и большой стенной щит минувшей эпохи. Он собирался всё это богатство продать, начистил, довёл до ума. Пелекус оружие для двух рук и сейчас используется многими фракийцами: и одрами, иу них в Орестиде. Вот и древние ею владели. Какой-то Бер был последним её хозяином, в его захоронение оружие найдено. Покоилось вместе с одноруким воином. И как только он таким пелекусом одной рукой управлялся. А вот щит отличается от современных, прямоугольный, несколько изогнутый, с вырезанным полукругом сверху. Как этот однорукий Бер всем этим богатством пользовался?Юноша поймал себя на мысли, что к этому оружию он испытывает более тёплые чувства, чем к рядом спящей женщине. А ведь он хотел это продать, только предварительно Ильке показать, что бы не продешевить. А теперь… Даже не знает. Что-то в нем изменилось внутри, там, глубоко. Да, он перестал быть уже тем бесшабашным Фифой, осталось только стать этим самым Филиппом. Ещё неизвестно каким будет этот Филипп…

Разбудил его крик чайки.

- Птицы ночью не орут, - прошептал Филипп садясь на ложе. Ксюха мирно сопела под боком. Юноша прислушался. Крик чайки, как сигнал, в своё время ребята позаимствовали у контрабандистов. В этот же момент в дверь ввалились люди. И одновременно, неведомо откуда, образовался лаз под столом, и из него выскочили двое.

Прям как смерть атинского Алкивиада, - пронеслось в голове юноши. За ним тоже гонялись и лаконцы, и дахи, и ещё масса всякая злопыхателей. А взяли и убили когда он с тёткой был. Любой человек в такие минуты наиболее беззащитен.

Проснувшаяся и вскочившая Ксюха завизжала. При этом она целомудренно пыталась завернуться в покрывало.

Юноша был уже на ногах. Схватив стол за ножки, он обрушил его на вылезших из подземного лаза.

Вот же кроты, втихаря прокопали. Слышал он, что так дома грабят, но воочию увидеть такое не ожидал.

Змеёй уйдя от ножа, юноша локтем врезал кому-то в лицо и кувырком ушёл к лежащему пеликусу. Другого оружия в доме не было. Всё как у эллинов, всё по эллински, от ношение оружия в мирной жизни отказались. Варварство видите ли это.

Пеликус словно сам ждал его. В руках обоюдоострый топор запел в предвкушении свежей крови, будто изголодался, лёжа в гробнице. Хищник.

Ксюха оторопевшая, растерянная застыла у ложа, с испугом наблюдая происходящую драку. Её Фифа умело уворачивался и наносил удары, уводя от неё нападавших.

Женщина… Она видела, что нападающих много, а он один, молоденький, голенький. Ксюха не понимала, что для него, обученного воина это преимущество, бой в небольшом помещении, с многочисленным противником, которые, мешают друг другу.

В руках одного из нападавших блеснул нож. Да какой нож, огромный кинжал, Фифа такие показывал, времён Персидской войны. Ксюха представила как это лезвие вонзается в голое тело её Фифы! Схватив подголовный валик, женщина надрывно заверещала, то ли пугая противников, то ли подбадривая себя, бросилась на защиту своего мужчины.

Юноша подсёк одного нападающего, подрубил другого. От удара ножа в бок, ушёл, не забывая двинуть в ответ рукоятью пеликуса в пах противнику. И тут же рубанул следующего, мгновенно отступая в сторону.

Истерический визг резанул по ушам. Юноша видел обезумившее лицо Каликсены, перекрываемое воинственно поднятым валиком. Отбиваясь от сразу насевших двоих нападающих,краем глаза он заметил, как валик кому-то обрушился на голову. Тот развернулся. На лице Ксюхи промелькнуло изумление и она начала оседать. Покрывало спало раньше, чем белое, мягкое женское тело растеклось по полу. Женщина рукой коснулась торчащей из-под ребра рукояти. Ладонь тут же окрасилась кровью.

Что было дальше Филипп не помнил. Всё помутилось в голове. Вот лежит тёплое женское тело, не тронутое лучами солнца, розовое, нежное… Глазища Ксюхи в которых застыл вопрос.., кровь на ладони… И дальше кровь, кровь, кровь…

Кроваво-чёрный мир поглотил его. Пелена застлала глаза, сквозь которую с трудом различались кроваво-красные тени. Его тело жило своей жизнью, не чувствуя боли, эмоций, только из глубин сознания доносилось чав, чав, чав, чав… Это пеликус находил своих жертв.

А потом настало забытье, чёрное как непроглядный Хаос, и такое же необъемлемое.

Юноша очнулся распростёртым на полу. Он сел. Пелена с глаз спала. В отдалении стояли ребята с испугом смотрели на него, боясь подойти. Фока зажимал раненную руку. Мёдик держал в руках какой-то дрын.

- Ты как? – издалека поинтересовался моск. – Нас видишь? Узнаёшь?

Юноша кивнул. Ребята с облегчением вздохнули. Дрын был отброшен.

Он оглядел помещение. Тела изрублены, валяются в живописных позах. Ни один гад не ушёл. Ксюха…

Женщина лежала на полу как тряпичная кукла, брошенная ребёнком, которому надоело играть. Неестественно, неправильно. Он подползк телу, мёртвому, тихому, бездвижному. Забрал из рук окровавленный кинжал. Надо же, вытащила, глупышка… Ксюха, Ксюха.

Она была привычна, дарила ему тепло, свою любовь, а он беззастенчиво это брал. Оба знали, что это временно. Она старая, содержала продажных девок. Он аристократ. У него есть невеста. Ксюха ни на что не надеялась, ничего не требовала, ничего не просила. Он помнил её весёлую и круглолицую, с горящими задорными глазищами. Как приезжала к нему, когда учился в Миезе. Как поводя круглыми, крутыми бедрами соблазняла Никомаха. Как этот старый врач делал всё, по велению её пухлой руки. Как они смеялись над старым пнём. И вот, её розовое лицо, ещё недавно сияющее изнутри здоровьем, радостью, распласталось на полу.

Юноша кинжалом, убившим Каликсену, отрезал свои длинные локоны, которые любили перебирать её пальцы. Вложил их женщине в руку. За этот день он изменился. Фифа умер, здесь, вместе с Ксюхой прошла его агония, и сама смерть. Жёсткие крылья Никс настигли его при ритуале испытания. Теперь он Филипп, и этого мальчишку, которого все звали Фифой уже не возвратить.

- Ты нас перепугал, - к нему подошёл Мёдик. – Никого не узнавал, нас бы так же задавил, как этих. Хорошо хоть от крыльца опору оторвали. Тебя ей пришлось успокоить. Перепугал нас жутко. Зверь прям какой-то! Ксюху жалко, озорная вдова была.

В двери домишки вбежал запыхавшийся учитель, проталкивая набившуюся молодёжь, он протиснулся к Филиппу.

- Ты это… вали отсюда, - перевёл он дыхание. – Тут разберёмся без тебя. За вещами позже приедешь, когда утрясётся. Всё вместе получишь, вещи, папирус об окончании…

Филипп поднялся, смотрел как-то на всё отстранённо. Мёдик накинул на него свою хламиду. Так, на голое тело залитое кровью.

Что же, сваливать, так сваливать. Филипп взял в руки пеликус. Обоюдоострый топор был тихий, спокойный, сытый, словно женщина после бурной ночи. А ведь он хотел пеликус продать. Теперь решил себе оставить, так же, как огромный щит.

Ещё в погребении, когда он только нашёл это оружие Бера, привиделся огромный бурый медведь с секирой. Значит, быть ему этим медведем. Филипп закинул на спину щит и молча вышел.

В гавани его уже ждал пеонец с кобылой, и себе где-то мула раздобыл. Дались им эти мулы. Хорошо хоть педагог денег прихватил, будет на что до Ифеса доплыть. Как раз успеет к Яськиным поединкам. Вот у кого точно, не каждый доходит до конца обучения. За единоборцами Смерть следом ходит. Во время боёв, школа на школу, случится может всякое. А то, что тут, на Самофракии, при испытании убивают – брехня.

[1]Пелион – совет старейшин, сюда входили представители всех басилевсов, вошедших в состав государства. Сюда же приходят правители после своей отставки (пройденного срока правления). При вступлении на престол, басилевсы уже имеют здесь свое место, и право голоса.

[2]Кинайдос – ругательство, шавка, низшей иерархии в собачей стае. Впоследствии стало обозначать пассивного гомосексуалиста.

[3]Лемб торговое судно.Длинну лембы имели 20—25 м. Грузоподъёмность колебалась от 800 до 1000 т. Это было одномачтовое судно.

5 глава

От Никанора (Кузьки)

Из Сидона друзья вернулись назад в Ифес. Не то, что бы Никанор расстраивался, что кипарисовая шкатулка уплыла, у них прям из под носа. Скорее разочаровался, что не получилось всё сделать быстро. Где-то, в глубине души, которой он привык доверять, был честно уверен, если поручение не исполнить сразу по приезду в Ифес, то оно само его найдёт, но позже. Шкатулка сама теперь должна прийти к нему в руки, главное оказаться с ней в одной точке. А для этого надо немного удачи. Боги сами решают, когда и что должно случиться.

Как бы человек не старался, не рвал свои сухожилия для достижения цели, если у богов на это своё мнение, то будет всё по их желанию. Но и они, как говорит Илька, ошибаются, и не всегда могут за всем уследить. И тогда, возможно, пойти вопреки воли богов, когда они отвлеклись. Никанор, вдохновляемый другом, больше полагался на случай.

Никанор отщипывал куски мяса и лепёшки, в задумчивости отправляя их в рот. Друзья разбежались по храмам, в отличие от него, они ещё не прошли посвящение и не получили жреческие имена. Хотя Ясон и имел первую степень жреца Вакха, и жреческое имя как раз и было – Ясон, но моск хотел большего, и не останавливался на достигнутом. Так, что своё имя он ещё должен будет получить, и не морского врача – Ясона, а благородное имя единоборца Вакха. Из-за этого Никанор сейчас и остался один. А ведь совсем недавно птенцами желторотыми дома сидели, конечно, и теперь, до взрослых птиц, этих крылатых воинов, им ещё далеко, так, поршки, из гнезда что повыпрыгивали. Будет время, и они на крыло встанут, все встанут и понесутся над землёй и не что их уже не удержит. Как птицы будут выслеживать свою добычу… Никанор почесал под клювом своего кречета, тот прикрыв глаза плёнкой, довольный вытянув голову тянулся к другу, за своей порцией ласки. Юноша усмехнулся, да, вот такими и вырастут, охотники гхыровы… Сидя в одиночестве, что только в голову не приходит.

Свою комнату ему, на время, уступила горшечница, перебравшаяся пожить к Илькиному педагогу. Смешно её обозвали Кампаспай, действительно подходит, не останавливаясь говорит, быстро-быстро, как лошадь несётся по ипподрому, ты давно уже потерял нить её повествование, а она унеслась вперёд, не видя и не замечая оставшихся позади слушателей. Даже вещи свои к Леаппу забрала, зато ему, сюда, притащили Илькино, сундуки с одеждой, со свитками и какие-то железные заготовки. Вот теперь он и сидит в обществе кречета и кифары, хорошо, что покормить не забыли. Вот что у Леаппа не отнять, так хозяйственный раб у Ильки, и это не смотря на творческую натуру.

Серые стены комнатки расписаны растительным орнаментом умелой рукой художницы. Никанор с доброй улыбкой, лаская кречета осматривался по сторонам, отмечая для себя, насколько комната девушки отличается от их.

Никанор заставил себя отвлечься. И так, что они имеют:

Пропавшая шкатулка привела их к вооружённым грабителям.

- Банда – тут же определил Илька, вооружённый иррегулярный отряд на службе ахеменидов, или их приспешников.

А уже потом, в Сидоне Илька полностью в этом уверился, да и друзья с ним согласились. Никанор вспомнил их грустное путешествие.

Да будет светлым мой путь

То, куда ухожу.

Раскроются небеса,

И в свет унесётся душа

Радугой путь устелая.

Светом чертог озаряя

К солнцу стремящийся наш бег.

Солнечный путь по лучу,

Ветром гонимый вперёд,

В пламя своё полечу,

И не заметен уход.

Сам Сидон Никанор представлял как-то иначе, по всем рассказам о нём, и финикийцев другими. Однако, реальность внесла коррективы.

Добрались они быстро, что-что, а дороги ахемениды поддерживали в надлежащем состоянии. То ли, что бы армия быстрее перемещалась в очередной восставший против них город, то ли что бы налоги быстрее получить, и тут же их на свои прихоти спустить. В город с местной, песчаной дороги, не ахеменидской. Поразили юношу липовые резные столбы, стоящие с двух сторон от дороги. Тут высоченные столбы, покосившиеся, то ли изображения богов, то ли ещё кого, его смутили. И смертью от них веяло.

- Место казни, когда Таннес восстание поднял, - видя его замешательство, тут же пояснил бледный Илька, хорошо уже ориентировавшийся на землях Заречья, где жили финикийцы. Видно было, что от долгой скачки, спина у него опять о себе знать дала, но молчал, отмахиваясь от Яськиной помощи. - Здесь аристократию Сидона казнили.

Не спешиваясь, они въехали в город, только чуть пригнуться пришлось, в воротах, невысоких, округлых как радуга. Никанор помнил, как крутил головой в поисках створок ворот – не нашёл. Стены города могучие, а вот как они ворота закрывают, для юноши так и осталось загадкой. Внутри этих ворот Илька сунул плату в маленькое окошко, их даже не досматривали, сразу въехать дали. Чудно это ему показалось. Подводы только с трупами оставили за городом.

Юноше, за время обучения, уже довелось побывать не в одном приморском городе, и все они были разные. Вот Сидон обладал надёжной городской стеной, как ни странно, Ох не приказал срыть её, в наказание за восстание. Город стоял на возвышенности, гавани, причалы – всё вынесено вниз. Город так удачно расположен, что ветер не доносит до него ни запаха рыбы, ни устриц, ни красилен, что находились рядом с пирсом.

Дорога в городе выложена брусчаткой, дома, в основном, трёхэтажные, и всё расположено как-то многоярусно, в разных плоскостях. Всё какое-то многоярусное. Никанор только и успевал вертеть головой по сторонам, рассматривая этот пёстрый город. Да и сами дома примечательные, все каких-то неправильных форм, то с острыми углами попадаются, то вообще многоугольники, вписанные в ландшафт местности, то узкие, которые огибает брусчатая дорога с двух сторон, и они между ней возвышаются, словно риф в море. А между домами лесенки теряющиеся в многочисленных лужайках. Массы украшений и украшательств, фигуличек, финтифлюшичек, резных балюстрад. Дома с зелёными террасами. Такой город не способен держать оборону. Как они кидали вызов Оху, Никанору было не понятно. Или это уже другой город, построенный вместо Сидона, восставшего против ахеменидов. Это город морских купцов и путешественников. Похоже, что ахемениды их многому научили, и теперь, сидонцы, вряд ли, будут принимать бой на суше, а от врага спасутся в широком море. Флот у Сидона огромный. Во время Персидской войны именно флот Заречья был на стороне ахеменидов, своего то флота у дахов нет.

Друзья проехали высокую, изящную и лёгкую, устремившуюся вверх, водонапорную башню. Илька уверенно вёл их к богатому одноэтажному дому, находящемуся на возвышенности, чуть ли не в центре города.

- Дадим!!! - заорал юный кузнец, подъехав к лестнице, ведущей к дому, спешиваться, идти на верх, он не стал.

Хорошо тут Илька ориентируется. Хотя, что Никанору было удивляться, в Сидоне друг проходил обучение ювелирному делу. Между местным храмом и Ифестионом в Ифесе были давние связи.

Дадим спустился к ребятам. Это был приземистый, коренастый мужик с бородой, заплетённой в две косы и покоящейся на могучей груди, ровно переходящей в брюхо. Друг разговаривал с ним тихо, объясняя произошедшее. Они же с Яськой переминались в ожидании на конях. Горькая, но необходимая миссия. Вообще эгейцы, а теперь уже македонцы. Языки быстро осваивают, и Илька не исключение, бегло по-финикийски говорит. Это вот у них – проблемы. Алесь. Так вообще, когда нервничает на родной иллирийский переходит.

Дадим позвал друзей, таких же коренастых, плотных мужиков. По силе они. Врядли, уступают иллирийским морякам, а вот в росте чуть подкачали, зато вширь пошли. Море хилых не любит. Что бы сидеть на вёслах и рост. и выносливость, и силушка нужны. Да и в шахтах, для добычи меди, не звонкие и прозрачные работают. А у Сидона таких шахт навалом, колонии они на островах ради шахт и строят. Да вон, на Кипре, под боком у Яськи, тоже их шахты стоят.

Мужики, без слёз и истерики, пошли за город, к повозкам, с грузом Смерти. Дадим шёл последним, как-то весь подобравшийся, злой, готовый вцепиться в горло любому обидчику, если бы тот только на пути попался.

- Дадим, я сам проведу погребение. Это мой долг, - крикнул ему Илька вдогонку.

- Пиррон, делай как считаешь нужным. Я тебе верю, - тут же согласился старик.

- У него недавно сын погиб, вот теперь дочь и внуки. А старший внук пропал, - поведал Илька друзьям, о чём они говорили с сидонцем. – Началось всё, когда он отказался передать свои судоверфи под присланного ахеменидами беловолосого человека, скрывавшего лицо под кожаной маской.

И опять всё вертелось вокруг беловолосого. Никанор задумался, уж очень навязчиво этот беловолосый в их жизнь вмешивается. Теперь он уже был уверен, за покушением на отца на Эвбее, этот же беловолосый стоит. Понятно, что он не один, с травленными до белезны волосами. Среди ионийцев, да и эллинов, кто принимает власть ахеменидов, таких много. Они не только власть дахов принимают, но и кровать им согревают. Любят ахемениды мальчиков беловолосых и светленьких, вот те, кто принял их веру собачью, и красится, и ублажает. Так, что легче предположить, одна подстилка псовая им жизнь и портит, чем заговор кинайдос - собак низшей иерархии.

Долго они в Сидоне не задержались. Илька сам провёл погребение, Ясон ему помогал, а он, Никанор, просто стоял в сторонке и наблюдал. Не столько за душами или ритуалом, сколько за людьми. Если сами сидонцы горе выражали сдержанно, то приглашённые маги отрывались вовсю. Они должны были своими песнями успокоить души убитых, накормить их демонов, чтобы не пришли мстить, не принесли болезней близким, не забрали кого-нибудь с собой. Он то знал, что души этих несчастных, в Мир Мёртвых ушли, и перед судом Дики предстали, Никанор сам их туда провёл. Но маги… устроили целый театр. Кого-то гоняли, видимо злой кака попался, уж очень маги лица страшные делали: с другим договаривались, обещая жертвы, и лица при этом становились сладкие, как патока. Маги утробно пели и выли заклинания, отрабатывая деньги, и пытаясь получить ещё. Никанор не смеялся над ними, только по тому, что зло разбирало, как на горе наживаются. А потом он не выдержал. Жрец Варуна он или где! Люди хотят утешение, хотят верить, что их близким на том свете хорошо будет. А эти – падальщики! Обнажив Хрисаор, Никанор бросился на них. Маги тогда разорались, что столкнулись с дикарями и варварами.

- Да варвары! Варуну поклоняемся, в силу его истинную верим, - рыжий гонял их своим аором, маги с ужасом уворачивались от зеленеющего клинка. Голос его переходил на шипение. – Да, дикари – ибо мы верим в справедливость которую вершит Дика, в Мире Мёртвых. Мы не верим, что за свои поступки откупиться можно, или постами их отмолить. Каждому воздастся по делам его. Новую совесть, которую вы продали, не купишь. А мы ей дорожим, ибо Дика нас судить по ней будет.

Маги бежали быстро. Плохо только, что теперь эти обиженные маги нажалуются дахам, и у Ильки неприятности могут при обучении в Сидоне возникнуть.

Теперь же, остаётся найти этого беловолосого. У кого-то из его людей шкатулка, да и за убиенных рассчитаться надо. Только где искать, к оракулу, что ли сходить.

- Вот ты где?! – в дверь вломился Илька. Он точно какого-то медведя напоминает, огромный, сильный, только слишком длинноногий. Не, не медведь – лось. И голову так же держит, ничего под ногами не замечая. Вот стоптал безобидную скамеечку, и чем она ему помешала…

Никанор с хитрой усмешкой разглядывал друга. Не сказать, что бы тот раздался в плечах работая в кузне, но мышцы стали рельефными как на входящих сейчас в моду кирасах.

Илька бегло оглядел комнату, и тут же по-детски обрадовался, заметя обшарпанный сундук.

- Вот он мой хороший.., сюда значит Леапп тебя перетащил.

Сундук резко отличался от небогатой но чистой обстановки комнаты. Он был дорогой, но жутко ободранный и замызганный, словно на нём не только ели и пили, спали, но и ковали, и танцевали, разве что своего коня, Пхаоза, Илька на него не взгромождал и выездке не обучал. Это, явно, от того, что сундук был маленький для таких развлечений. А то бы и отпечатками копыт был разукрашен.

Друг скинул свой рабочий экзомис, из грубого полотна, пропущенного под правой рукой, скреплённый на левом плече и подпоясанный, принятый среди ремесленников, и считающейся ритуальной древней одеждой. Эксомис, не образовывал складки, за которые могли бы зацепиться инструменты, или помешать работе. Его предназначение прикрывать тело, а не подчёркивать его. Зато скинув одежду, Илька предстал во всей красе. Грудные мышцы тяжёлыми пластами прикрывали широкую грудь, пресс рельефными кубиками создавал защиту животу. Вот что значит – в кузне молотом махать. Никанор посмотрел на себя, он такими рельефами похвастать не мог. Тело сильное, развитое, мужественное тело, но так не проработано. Да и ноги у Ильки: два мощных столба, перекаченных кузнечными мехами.

Кузнец открыл сундук, одежда там была перемешена вместе с чертежами и исписанными свитками. Глядя на это, Никанор только покачал головой, друг ни в чём не меняется.

- У Яськи бои вечером? – поинтересовался он у быстро переодевающегося, почти в чистое, парня.

- Пошли места искать, - Илька последним штрихом закончил своё костюм петасом, низкой фетровой шляпой с большими полями, наверно ещё со времён Македонии, доживающей свой век. – Народу набежит смотреть масса. Нас вон, и то распустили на сегодня. Прекрасно же все понимают, что не до учёбы сейчас. Бойцы из разных школ уже в Ифес съехались.

- Пошли, пошли, - Никанор встрепенулся, что-то знакомое, родное почувствовав в голове, наполняя его радостью. – Сейчас в порт Фифка прибыл.

- Он сообщил, как сдал? В иеры посвятили? – друг тут же забросал его вопросами. – А то молчит, как партизан. Мы же волнуемся.

- А это кто? – Никанор такого слова ещё не слышал, ругательство что ли новое.

- Не знаю, - отмахнулся Илька. – Но они всегда молчат.

- Понятно, - рыжий усмехнулся, очередное словечко из будущего, от своей девчонки подцепил. И с грустью добавил – Наверное, немые.

- Не.., - Илька насупил брови размышляя, от чего его лицо, начинающее заостряться и мужать, стало совсем детским. – они герои, значит героически молчат.

- Ладно, пойдём, - Никанор натянул поверх хитона кольчугу, как иера Варуна. – У Фифы сейчас и узнаем, как всё прошло.

Никанор по себе знал, насколько тяжело по проходам в другое время, иной Мир, найти определения об услышанном или увиденном. Из-за этого пророчества на далёкое будущее такие смутные и непонятные. Со временем речь меняется, даже значения слов искажаются до неузнаваемости. С прошлым в этом отношении полегче будет, всё более понятно, хотя тоже всё не однозначно и смысл понятных сейчас и привычных слов мог быть иным.

Идя по рынку, Никанор заметил, как друг то горсть орехов в суму сунет, то лепёшку, то оливки, то сладкую вяленную тыкву, а то и вязанку. Вот за сыр, чуть по рукам не схлопатал, но увернулся с хихиканьем. Этого иллириец от Ильки не ожидал, вот, что студенческая жизнь с людьми делает…

На рынке к ним подбежал Фифа, нашёл. Обнял за плечи со спины, прижался, и вкрадчивым голосом шепнул в ухо:

- Воруете?

Никанор вздрогнул, Илька развернувшись задорно рассмеялся. На радостях, помутузив друг друга, они втроём обнялись.

- Как? – поинтересовался юный кузнец.

Они расцепились. Никанор только сейчас заметил, какой Фифа прибыл встрёпанный, с грубо остриженными волосами, словно сам их откромсал, в одной хламиде, даже босиком, с перекинутым за спину огромным квадратным щитом и двустороннем топором называемым пелекус.

- Филипп, - выпалил объявившийся парень.

- Добро, - Илька обнял его ещё раз. – Радуйся Филипп.

- Братом будешь, - хихикнул Никанор. - Как сдал, рассказывай. Ты же ничегошеньки не знал. Клянусь Варуном, я бы тебя близко к храму не подпустил.

Новоявленный Филипп смутился, даже покраснел. Тут точно, что-то не так. Никанор хитро разглядывал друга, ведь скрывает что-то.

– На дополнительных вопросах засчитали.., – македонец отводил глаза.

– Да что ты к нему пристал, Илька загородил родича. – Ну не хочет человек говорить. Главное что жречество получил.

– Что стоять на рынке, пошли места занимать. А то ничего не увидим., – Филипп деловито пошёл вперёд, уйдя от вопросов. – А то заладили, что да как… Расскажи, покажи…

Илька шёл рядом хихикая, слушая это ворчание. Никанор вздохнул. Ой, и темнит, что-то братец. Секреты, секреты. Фифа остаётся Фифой.

Место, определённое под поединки, между школами, находилось на берегу моря. Иногда его даже затапливало. А так это ровное место, покрытое морским песком, по которому поутру ползали крабы. Зрители должны были расположиться на вершинах холмов, обрамляющих эту песчаную отмель.

Парни пришли одни из первых. Они тут же облюбовали себе место под яблонями. Старые, корявые деревья, очень удобны, что бы на них, подобно птицам, разместиться. Никанор тут же залез на широкую ветку, рассевшись на ней с ногами как на жердочке. Сидеть, кстати, удобнее, чем на реи судна, на котором путешествовал, за ствол держаться можно.

Филипп блаженно растянулся под деревом.

– Что у тебя за щит? Дай поглядеть, – Илька, не дожидаясь ответа, потянулся к скинутому на землю оружию.

– Продавать будешь? – поинтересовался Никанор, зная друга и уже наслушавшись от ребят, как Фифа старые захоронения и клады открывал и всё на рынок сбывал. Конечно, ребята тоже могли себе что-то взять. Все знали, что Фифа этим занимается, хотя и тайно, но ведь ничего нет столь явного, чем скрытое, поэтому, многие Илькой сделанные вещи, старили и за древние выдавали. Клады же встречаются не так часто, как хочется кушать.

– Себе оставлю, – решительно заявил Филипп, который совсем ещё недавно был Фифой, - И вообще, скоро уже домой, не буду больше этим заниматься.

Илька тем временем крутил щит в руках, осматривал пелекус.

– Добрые вещи, - наконец оценил всё наш кузнец. – Щит ещё до Илиона выкован. А пелекус, чуть моложе. Металл редкий, калевы делали. Заговоры и наговоры тут всё необычно. Их позже наложили. Сила есть. Похоже Аор, но я о нём не слышал, вроде. Как назвал?

- В гробнице Берена однорукого взял. – Филипп пожал плечами. – Думал, ты знаешь.

– Поищу.., - Илька задумчиво крутил пелекус вокруг себя. – Точно Аор, но не изначальный. Намоленный. Его кормить надо и силу поддерживать, тогда и тебе ярость даёт. Посмотреть надо, по культу Орфея. Он - не он, говорить сейчас не буду. Уточню.

Всё, понесло парня, об оружии он может говорить сутками напролёт, и не только об его качествах, металле, но и истории, так, что это надолго.

А люди тем временем начинают собираться. Служки храмов начали обустраивать площадку, чистить песок, вбивать колья по периметру. День уже давно клонился к своему угасанию. С воды потянуло холодом. Никанор подумал, что теперь им предстоит наблюдать уже не вечно сморкающегося и простуженного Фифу, а Филиппа. Имена меняются, человек то остаётся. Илька, похоже, подумал о том же, заметив как друг, расположившийся на земле, начинает кутаться в хламиду.

– Иди переоденься, и оружие там оставь, – посоветовал сердобольный кузнец, не надо его здесь светить.

– За сбежавшего бойца примут, – Филипп поднялся, на его лице были и благодарность и смущение. Не отослал бы его Илька, так бы и сидел – мёрз. А так, вроде и не его инициатива, он же ого-го какой, и голышом весенней ночью не замёрзнет. Совсем взрослого из себя изображает. Никанор проказливо улыбнулся:

– Иди- иди, нечего тут звенеть, всех дахов перепугаешь.

Филипп, смеясь, побежал в город, по дороге обернулся:

– Место моё придержите.

– Придержим, - отозвались ребята, переглянулись, и сами заржали. – В четыре руки держать будем.

Морская вода, словно подёрнутая серебряным покровом, блестела совсем рядом, почти под рукой. Белая пена на волнах, как игривые рыбёшки, разукрашивали её поверхность. Никанору захотелось опять в море, идти под парусами, что бы брызги от волн попадали на лицо, и соль ощущалась на губах. Чем темней становилось небо, тем ярче светилось серебро на воде. Это потом, ночью оно дымкой раствориться в фосфорисцирующей гладью заполнится водный простор.

Трава на холмах, нависавших над местом для боёв, всё ещё держала цвет молодой зелени. Скоро лето, и тогда она приобретёт свой настоящий цвет. А сейчас радостный цвет неокрепшей, залихватский, радовал глаз своей свежестью.

Молодёжь на холмах уже кучковалась группами. Они приходили первыми, что бы занять места. Потом подтянутся и взрослые, многих сгонят, кто-то сможет доказать свои права на хороший обзор боёв. Но сейчас, на то, что лучшие, занятые места останутся за ними, надеются все.

Заметив знакомого паренька на другом холме, Илька помахал ему рукой, приглашая к ним. Тот обогнув холм, воспользовался приглашением.Парнишка не мелкий, но для кузнеца – хиловат. А то, что он из Ифестиона, Никанор сразу сообразил, видно это, что ли.

– Это Никанор, иера Варуна. А это Абдуланим, со мной учится. – друг представил юношей, подтверждая наблюдение рыжего иллирийца. – Он из Сидона.

Никанор вспомнил крупных сидонских моряков, да, этот явно не дорос. Ничего, позже возмужает, кровь своё возьмёт.

– Спасибо, Ахилл, я вам не помешаю?

Илька нахмурился. Никанор знал, насколько друг не любил своё детское имя, за пафосность, из за этого и пользовался домашним Ил – Солнышко. Скоро уже официально сменит его на жреческое.

– Пирр он – Никанор решил, что раз друга все тут так зовут, пусть и этот присоединяется.

На открытом улыбчивом лице паренька отразилась вся гамма нахлынувших чувств. Но испуг пересилил всё, словно прямо сейчасего пинками погонят отсюда и ещё добавят. Иллириец, рядом с этим сидонским юношей почувствовал себя взрослым, сильным мужем. Он ободряюще улыбнулся.

– Да не тушуйся ты.

Илька из сумы достал лепёшку. Разделил её на троих, и раздал ребятам.

– А Филиппу? – рыжий вгрызся в хлеб зубами.

– Ты же Фифу знаешь, он с собой ещё еды притащит, – отмахнулся друг.

Похоже, такому сильному, большому и красивому Ильке, просто было необходимо о ком-то заботится. Дома он опекал Сурика, сына басилевса Филиппа, тут вот ещё одного дохлика нашёл.

– Я читал, что Пирром звали Ахиллеса, – тихо промямлил сидонец.

– Понаехала тут шваль… Кривоссущих и сиволапых…

Никанор дёрнулся на брошенную им фразу, даже с ветки чуть не упал.

Группа молодых дахов расположилась рядом и, посматривая на ребят, зло переговаривалась, нарываясь на драку. У дахов на моче свои заморочки, они ей умываются, очищаются. Каждый раз, видать, смотрят, ровная ли струйка журчит. Никогда голышом не выйдут, обнажённое тело у них не священно, а то, что священно, они в штаны прячут, что бы завистники не сглазили. Никанор усмехнулся, видя, что Илька даже ухом не повёл. Зато сидонец голову в плечи втянул, словно пытался изчезнуть. Да, не боец парень. драться придётся вдвоём. Иллириец подобрался на своей ветке, что бы спрыгивая, сразу нанести удар.

– Расселись тут, с душными ногами, воздух портить, – продолжали нарываться дахи.

Никанор посмотрел на свои добротные, чистые сапоги…

– Ноги душные почему? – тихо спросил он у Ильки. Плавая со старшими, поотстал он от развития изощрённых ругательств.

– Да мы же садясь за стол, водой и руки и ноги моем, – равнодушно отмахнулся друг, щёлкая орехи. Но за этим равнодушием чувствовалось, как тот тоже собрался, и готов к бою. – А они мочой бычьей моют. А когда нет, то и своей не брезгуют. Зороастрийцы гхыровы. Они вон, божественным ароматом смердят.

– Ага, с утра поссал на ноги, - Никанор брезгливо передёрнулся, – весь день чистый ходишь.

– Лучше, когда это сделает жена, она же сестра, чище будет, – хмыкнул Илька. – Они же саки.

– Может, это девочки, и им мужская ласка нужна, – парень, с травленными в белый цвет волосами, ехидно усмехнулся, прижимаясь к наиболее наглому из дахов. Зря это он…

– Аждахи пасти закройте, – раздражённо бросил Илька сквозь зубы. – Мерины холощёные.

Никанор ожидал драку, что пятеро молодых дахов накинуться на них. Те же только злобно скалили зубы и изрыгали ругательства. В итоге, не выдержал Илька. Перестав щёлкать лесные орехи, он подошёл к ним, и врезал ногой в грязный рот говорившему, что бы подавился своими словами. Никанор тут же оказался рядом с другом. Сколько они могут терпеть эти оскорбления? Его кулак врезался в челюсть даха.

Защищались эти, хозяева жизни, неожиданно слабо. Последнего Илька пинком под зад отправил с холма.

– Иди, полетай, птица Гуага. Там повещай.

Дах с причитанием, подобно описанной в “Илиаде” душе, рухнул вниз, на подготовленное место боёв. Оттуда его уже пинками попросили жрецы, что бы не осквернял уже освященное место, не портил их работу.

– Шавки, налетают только стаей, – Илька опять вернулся на своё место, под дерево, и продолжил прерванное занятие. По монотонному уничтожению орехов. – Соберутся побольше, и где-нибудь в подворотне подвалят.

Никанор забрал у друга горсть лесного дара, ведь один сожрёт всё, не задумываясь. Тот уже обернулся к сидонцу.

– А ты это, за нас держись. Вне храма один не ходи.

Лучше бы Илька его драться научил, чем опекать. Друг словно услышал. На ухо Никанору шепнул:

– Это после того, как Ох всю семью Таннеса Сидонского вырезал, а его самого прилюдно казнил. Абдуланима один остался, куда-то забрался, так и выжил. В храм его старейшины Сидона отослали, спасая. Драться он умеет. В храме учат. Тут другое… Ясону бы с ним поработать.

К сумеркам вернулся Филипп, прихватив с собой тёплые гиматии и целую суму съестного. Днём уже тепло, даже жарко, а ночи ещё холодные. Даже на яблонях, где они устроились, цветы ещё не распустились. А ведь пора бы уже.

С началом новых суток, когда первая вечерняя звезда проступила в небе, жрецы зажгли треножники вокруг места предназначенного для боёв. Сколько они туда аскафетиды бросили, одним богам известно. В нос шибануло от такой вони, что Никанор даже поперхнулся, так всё продрало.

– Ну вот, началось, – гнусаво выдавил Филипп. Доставая принесённую тряпицу, размером так локоть на локоть, и, смачно, высморкался.

Так они ни одну заразу не подцепят, да и от колдовства этот запах оберегает. А что ворожить на бои будут, к оракулу не ходи, и так понятно.

Зрители на начало собиралось не так много, основные болельщики подойдут к концу, когда пойдут бои мастеров, а сейчас начнутся выступления учеников. Это не так зрелищно, да и ставки на них почти не ставят, их никто не знает, так, пока присматриваются, на будущее. Яська должен появится ближе к концу, он в храме как боец на хорошем счету. Чуть ли не лучший.

На песок, под ободряющие крики толпы вышли первые ученики. С одной стороны крепкий плечистый парень, обнажённый по пояс, со щитом и мечом. А с другой – лёгкий и подвижный охотник из “барсов”, в чёрных штанах и хитоне, поверх которого была накинута барсья шкура. Вооружение его составлял дротик, которым юноша пользовался как шестом.

Охотник молниеносно перешёл в наступление. Воткнув дротик в землю, юноша оперившись на него, в полёте ногами ударил противника. Тот блокировался щитом.

Простые ученические приёмы. Оказавшись на земле, барсёнок, перекувырнувшись, ушёл от удара ребра щита, и меч принял уже на дротик. Покувыркавшись, попрыгав, и погоняв друг друга по песку, борцы разошлись. Тут победа присуждалась по очкам. Даже зрителем результаты не сообщили. Так, школьная практика.

Следующие были такие же по возрасту. Один из школы Аполлона, по-эллински обнажённый, с мазанным белой глиной лицом. Вооружён он был арканом, значит из храма Аполлона Мышиного – Сминфейского. Противостоял ему фракиец, весь покрытый татуировками. Красава прям. Никанору и самому, во время учёбы, приходилось наносить такие рисунки на тело, более десяти дней держатся, а потом смываются. Как со змеи кожей сходят. Некоторые, правде, наносят раскраску на всегда. Вот этот, красава, потом линять будет. Видать из храма Коттиса, ветра богини, вон морда как красным раскрашена, на кровавый бой идёт.

Никанор прищурился. Действительно, у красномордого парня крылья за спиной. Но совсем ещё соложата, лет четырнадцать, на виртуальный поединок в эфире не пойдут, молодые совсем. У фракийца в руках замелькал пелекукс, похуже, конечно, чем Филипп нашёл. Хорошо мальчишка работает, ещё поучиться и образ многорукой Коттис подымать сможет. Да и Аполлонов воин не плох – арканом, как мышь хвостом крутит, и под ноги стелет, противник только прыгать успевает и по сторонам обтекает, лишь пелекус сквозь верёвку летает.

– Молодцы ребятки. Жаль мышь смертник, через пол года сгинет. – Никанор не заметил, как начал комментировать вслух.

– Может предупредить? – предположил Филипп.

– Смысла нет. Нить обрывается. Пол года у него осталось, – рыжий вздохнул. – Павку вон, сколько пытались, не спасли. Предначертано.

Все притихли, вспоминая рано ушедшего друга. В это время фракиец умудрился пустить кровь противнику, обрушив на незащищенную ногу пелекус. Совсем зелёный пацан. Пока радовался удачно проведённому удару, мышь набросил свой аркан ему на шею и дёрнул. Судьи вмешались.

Ученические бои не должны приводить к смерти. Тут понятно, что победу присудят воину Аполлона.

Последним в группе был парень из Та-Кемет, школы Серого Пса, против него вышел мальчишка из Дидимского храма Аполлона. У этих была даже слабая попытка на виртуальный поединок. Это и понятно, ещё совсем мелкие. Египтянин очень умело орудовал огромным мечом, защищаясь им как щитом, когда на него набрасывался виртуальный воин Аполлона. В основном, конечно, бой проходил на физическом плане, это требовало скорости. Для нанесения виртуальной атаки, волчонок Аполлона, замирал, что давало псу Та-Кемет, подготовится, для их отражения.

- Меч балованный, - заметил Илька, об огромном мече пса.

- О, как, откуда видишь? – Филипп опять уткнулся в своё полотнище, пробивая нос. Ему не до виртуальных боёв, борьба с аскофетидой лишает его второго зрения.

- Да за мечом ядовито-зелёный шлейф тянется. Заклинание какое-то вплетено. Пока не понял какое. – обхяснил кузнец.

- Яське то ты клинок успел сделать? – гнусавый не отнимал своё полотнище от лица.

- А то!

- Это разрешено? – поинтересовался сидонец.

- Дозволительно, - доходчиво объяснил Илька. – Прошлый раз у псов было зачарованное оружие, когда Яська с ними дрался. Перестраховка не помешает. – Филипп повернулся, рассказывая, нос распухший, глаза красные, прям Красава. – Из-за этого тогда Яське победить не удалось. Его против тридцатилетнего крылатого пса выпустили. Яська на средней группе сначала шёл. Ну, уложил он противника. Всё нормально прошло. А потом крылатые дахские псы выбили поединщика храма Дали. Из взрослых который. Причём подло так… Мало того, что оружие балованное было, так ещё во время виртуального боя пёс нанёс физический удар противнику в горло.

- Сатибарзан, - бросил Илька.

- Что Сатибарзан? – не понял Никанор.

- Имя пса – Сатибарзан, боспорская школа, - пояснил кузнец.

- Яське потом с ним пришлось сражаться, ибо поединок не засчитали. Последний бой был. Там впору учителям было биться, но это запрещено. Вот Ясона и выставили. В виртуальных он пса сделал, на таран пошёл. Представил себя в летающей машине, и в лобовую, против несущегося на него крылатого пса. Тот и свернул. А на физическом, пёс сильнее был. Им ничью засчитали. Потом оба на песке сидели – в себя приходили.

- Заклинание на усыпление сущности, - себе под нос шепнул сидонец.

Затравили паренька, в слух своё мнение говорить биться.

- Точно, - обрадовался Илька. – Вон от зелёного шлейфа звёздочки вокруг волка сгущаются, словно окутывают, и он медлительней становиться.

Боец Аполлона ещё плохо два плана соотносит, хотя и работает на них. Пёс же лучше на физическом работает, на виртуальном меч за него всё делает. Но против опытного виртуалиста не выдержал бы боя. Бойцы средней группы в бою уже использовали виртуальную технику.

- Рассказывайте, гхыровы оболтусы, я же ни ворона не вижу, - взмолился Филипп. – У меня сейчас мозги через нос вытекать начнут.

- было бы чему вытекать, - хмыкнул Никанор.

- Добрый ты Кузька. Тьфу на тебя, Никанор, ласковый, - Филипп звучно высморкался. – Рассказывай давай, скоро Яське выступать.

- Так сейчас средняя группа, - не понял Никанор, полностью уверенный и ожидавший увидеть друга в конце игр. – Его бой последний.

- Последний бой за победителя. – Тяжёлый взгляд Ильки впился в него. – Ясон в средней группе. Значит, говоришь, дойдёт до финала.

Зрители потихоньку занимали холмы. Тут уже появились настоящие болельщики, с криками поддержки и осуждения. Ученики разных храмов рассаживались своими группками. В Ифес, на игрища, прибыли жители окрестных городов. На бойцов делались ставки. Тотализатором руководили ахемениды, и он проводился с соизволения Оха, если не самого, то людей из его окружения.

Это уже были зрелищные бои, где противники могли калечить друг друга, не позволялось только убивать. Хотя, бывало всякое.

Первым на песок вышел боец Дали. Весь в чёрном, с наброшенной на левое плечо барсьей шкурой. Вооружён он был прямым палашом.

- Яська? – встрепенулся Филипп.

- Не, другой, - успокоил его Никанор. – Этот постарше, движения другие.

Воину уже перевалило за двадцать, что именно воин, а не охотник, было видно по чёткости движений, осанке, выдающей привычку носить доспех.

Против него вышел взрослый мужик, не раз участвовавший в соревнованиях. Его появление приветствовалось толпой. Он был в коническом шлеме, с лицом прикрытым кольчужной сеткой. На теле, поверх хитона, короткий, без рукавов сусур, перетянутый зелёной верёвкой с узлами.

Даже в далёкой Македонии все знали, что ахемениды свои указы оповещают по этим самым зелёным верёвкам. А многие их военноначальники, получив на зелёной верёвке приказ о назначении, подвязывались им, что бы все видели, их привилегированное положение, и оказанную им правителем милость.Такие во время боёв как телохранители шли Оха. Вооружён ахеменид был двумя кривыми акинаками.

- Эх, слабоваты барсы против крылатых псов, - вздохнул расположившийся рядом пожилой ифесец. – Вырождается храм Дали. Вот в мою молодость, знатный у них моский боец был. Сейчас уже старик, если живой. Когда-то москов и ассирийцы нанимали, и сам Рус. А теперь везде эти псы поганые.

Бойцы стояли вперив друг в друга взгляд. Стояли молча, сосредоточенно.

- Кузька, рассказывай, - взмолился Филипп.

- Перевоплотились, барс прижался к земле, готовится к прыжку. Пёс пока только рычит. Грудак хороший у него, - начал Никанор говорить, что видит. – Пёс крылья расправил. Взмыл. Барс собрался, но что-то медлит.

- Гхыр.., время упускает. По брюху надо идти, прыжком и в живот, - Илька наблюдая нервничать начал.

- В живот это по сучи, а тут вроде как мужики собрались, - Филипп оторвался от своей тряпицы.

- Бой не для красоты, а для победы, - наставительно объяснил свой взгляд кузнец.

- Ну, ты потом ему, внушение сделаешь, - прервал их Никанор. – Пёс пикирует с высоты. Как ястреб идёт. Барс увернулся. Пёс только лапами по спине проехал. Не опускаясь на землю – уходит в небо. Барс в прыжке лапами полосует ему задницу. Пёс камнем падает вниз. Перед землёй выставляет крыло, подрезая барса по лапам…

- Кисонька, ну пожалуйста..., - Филипп стиснул кулаки, на удачу.

- Барс уходит в сторону, - продолжал освещать виртуальный бой Никанор. – Пёс хватает его за хвост. Рывок. Барс падает. Пёс бросается на пузо.

- Ну что они всё стоят и стоят, словно в гляделки играют, - раздалось сзади, кто-то из зрителей не выдержал монотонности поединка.

- Помниться, лет десять назад, учителя сражались. Так поединок всю ночь был. Вот так и простояли, пока один не рухнул, - ворчливо проговорил ифесец, ценитель боёв.

- Тихо, начали, начали, - чикнул на мужиков кто-то.

- Воин крылатых псов в прыжке обрушил оба акинака, воин барсов, в полуприсяде ушёл в сторону. Опускающаяся рука даха локтем ударила в позвоночник противника. Туда, где вонзились когти виртуального пса. Воин Дали распростёрся на песке.

- Слабаки, - выдохнул тот, кто хотел зрелищ.

На песок вышли новые бойцы.

Первый был лаконец. Его обнажённое тело, обильно смазанное маслом, блестело в свете огня, даже волосы были хорошо промасленны, оттого казались иссиня чёрными. Из-за этого они сосульками висели до плеч. В одной руке у него был короткий лаконский кривой меч, в другой кадж, примой обоюдозаточенный кинжал для добивания.

Против него встал воин Та-Кемет, школы обезьяны, из тех павианов, что первыми встречают лучи солнечного бога Ра. Никанор привык видеть египтян на картинках лысыми, в набедренных повязках, но нет. Чёрные длинные волосы, почти по лопатки в беспорядке топорщатся в разные стороны, закрывая и лицо. Одет в хитон ниже колен, не подвязанный, может он как-то и иначе называется, но иллириец не знал, для него всё что похоже на хитон – всё хитон. Разница только с рукавами или без, нижний или верхний, для выхода. Вот этот, скорее на нижний похож. Воин собирался работать посохом. Тёмные пятна, от ударов которые ещё только будут нанесены противниками друг другу на песке, иере Варуна резали глаза.

- У обезьяны перелом челюсти, правый локоть, левое плечо, - тут же выдал своё видение Никанор.

- Как его такого болезного выпустили, - сочувственно вздохнул Филипп, сморкаясь.

- Да сломают ему сейчас, - хмыкнул Илька поясняя.

Лаконец стоял расслабленный, словно был совсем не готов к бою. Обманчивое впечатление.

Огромный виртуальный павиан, с клыками, больше чем у волка, оскалился. Никанору почему-то показалось, что сфинксы и сфиги, именно эти обезьяны, а уж никак не львы. Та та же грива, та же морда, похожая на человеческую. А во рту клыки, да какие клыки… Тогда, получается Эдип из Кадма сталкивался именно с этой школой.

- Павиан атакует. Прыжок. Лаконский волк не принимает боя. Уходит, словно растворяясь. В другом месте объявился. Обезьян несётся туда. Прыжок. Волк опять уходит. Обезьян опять несётся к волку. Похоже, бесится начинает. В озверение входит, - рассказывал он для невидящего Филиппа.

- Стратеги..., - хмыкнул слушатель.

Не выдержав изворотливости противника, египетский боец прыгает сам. Бешено вращается над его головой посох. Довёл его лаконец. Масленый, верткий он ускользнул вбок.

- Вот теперь волк бросился на руку с посохом. Повис словно клещ. Хорошо работает, одновременно в виртуалке и на песке. – Никанор даже присвистнул от восторга.

Египтянин вцепляется в противника. На его руки мёртвой хваткой висит виртуальный волк.. лаконец ногой бьет в челюсть. Египтянин оседает, припав на левое колено. Лаконец не опуская ноги, стоя на растяжке, опускает клинок на правое колено противника. Бьёт рукоятью. Треск от сломанных костей разносится в ночи над притихшими холмами. Египтянин падает лицом в песок.

Его вынесли. На площадку тут же вышли новые бойцы.

Первым вышел боец храма Упуату. Он был в ритуальной маске, по её волчьему лику Никанор и признал храм Та-Кемет. Вот он был в набедренной египетской повязке. Вооружён хопешем[1] – кривым мечом напоминающим переднюю ногу животного, состоящий из серповидной рубяще-режущей части и рукояти.

- Египтян что-то много сегодня, - удивился кто-то из близсидевших зрителей.

- Храмы договорились, вот в складчину и приехали. Цены то вон как взлетели, - тут же пришёл ответ с другой стороны. – Был с утра на рынке, всё втридорога. Видать к праздникам и боям поднялись.

- Да что ты ноешь, сам за жилища плату на эти дни во сколько раз поднял? Вот и молчи, - тут же осадили знатока.

- Так что же мне в убытке оставаться? – не сдавался тот.

Никанор только сейчас заметил, как народу вокруг них поприбавилось, то ли граждане Ифеса, лишённые жреческого дара, подсели поближе, что бы его комментарии слушать, то ли действительно они место хорошее избрали. Но слушателей у него точно прибавилось. Ведь молчат во время боя, не перебивают, заткнуть не спешат. Даже Пракситель, вроде, промелькнул, или показалось.

Супротивником египтянина вышел дах из школы Серых Псов. Одет в короткую стёганную скифскую безрукавку, кожаные штаны, заправленные в кованные сапоги. На голове была остроконечная кожаная шапка – колпак, и личина прикрывающая лицо, жёсткая, металлическая. Из вооружения на поединок дах выбрал короткий кинжал сак, локтевой, как акинак, но прямой. Любят его саки, скифы, мидяне и ахемениды. Вторым оружием был сагарис.

- Серый пёс огромный, с обрезанными ушами и квадратной мордой, оскалился.., - Никанор сел по удобнее начиная рассказывать виденный им виртуальный поединок. – из пасти слюна капает. На бешенство бы его проверить. Египетский волк, да какой там волк, волчок, на шакала больше похож, шустрый, быстрый. Он везде и нигде. Укусы, щипки, с разных сторон. Тяпнул и в сторону. Вьётся вокруг пса, а тот поймать его не может. Тоже мне волокодав. Волчок на холку вскочил. Уши поставил и слушает. Пёс рычит. Сгрупировался, прыгнул… И мимо. Нет там ушастого.

Илька с сидонцем переглянулись и в один голос:

- Оружие балованное.

- Где, что – Никанор навострил уши. – Не вижу.

- Красноватый туман от сагариса глянь.

Дах между тем сагарис в руке крутить начал. Никанор плохо видел специфику заклинаний оружия. Да, что-то красноватое,но может камень какой. Он бы внимания не обратил, но кузнецов на это учат.

- Он жизненные силы из волка черпает, - пояснил Илька. – Если боец не сообразит… Так и убить можно.

- Действия волка действительно становятся тяжеловаты, словно у него одышка. Его рык перемешивается с тявканьем. Скалится, не кидается уже.

Египтянин умело орудуя хопешем набросился на врага.

Волк скулит и припадает на задние лапы.

Дах сделал подсечку. Египтянин просто подпрыгнул в воздухе. Хопеш пролетел над плечами даха, чуть не сняся ему голову. Тот кувырком ушёл, и тут же, метнул в противника сагарис. Египтянин уклонился.

- Волк, скуля, растянулся на песке, судорожно поджимая под брюхо лапы. Язык вываливается из пасти.

Египтянин, споткнувшись, повалился на песок. Дах в прыжке занёс руку для последнего удара. Боец Упату нашёл в себе последние силы откатиться,.. И замер, подобно своему волку. Добежавшие храмовые служки тут же окружили его, и вынесли с песка. Дах поднял не обагренный кровью свой сак, приветствуя победу.

- Эх, Офоис, Офоис, - с сочувствием пожалел кто-то египтянина. Никанор знал, что так ионийцы называют Упуату.

На песок вышли новые бойцы.

- Яська, - Илька толкнул Никанора.

Ребята все напряглись.

Ясон, как и все бойцы Дали был одет во всё чёрное, только шкуры барса на нём не было. А ведь шкуру можно и на руку накинуть, что бы использовать как щит. В руках он держал палаш.

- Пиррон, клинок твой, - тихо поинтересовался сидонец.

- Угу, не без гордости кивнул тот.

- Так покажи его учителям, - Абдуланим подвинулся к нему поближе, и начал лепетать в захлёб, быстро-быстро. – Тебе это за результаты обучения зачтётся. По одному такому клинку степень дадут. Никто из учеников такого не делает. Ты сразу жрецом станешь. Раньше всех закончишь. Это же почти аор.

- Но не аор, - вздохнул Илька. – Ты мне предлагаешь закончить обучение и уехать домой. Так я храмовой библиотеки лишусь.

- Он ещё там не всё переписал, - хихикнул подслушивающий Филипп. Никанор вспомнил ворох Илькиных свитков, в беспорядке валявшихся в сундуках у Леаппа.

- А ты что, хочешь аор сделать? – сидонец с благоговейным ужасом попятился от надменного кузнеца.

- Да, хочу, - лицо Ильки было спокойное и уверенное. – И сделаю.

- Аоры давно уже никто не делает. Знания утеряны. Это не возможно. Это доступно только богам. – сидонец даже взвился на месте.

- А я сделаю, - Илька жестом прервал его, показывая, что тема закрыта. – Бой начинается.

Против Ясона на песок вышел лаконец. На голове его был простой пелопс, начищенный до блеска, на лице была личина. Из одежды был только ярко алый плащ и короткие, военные, сапоги. Естественно, он же истинный эллин, как может выйти в варварском одеянии, что прикрывает божественное тело. В руках был короткий кривой лаконский клинок. Волосы красивыми локонами, завитыми, ухоженными, рассыпались по плечам. Борода тоже была завита в кольца, короткая холёная. Такой можно гордится. Она чуть выступала из под личины, но её видно было даже на зрительских местах.

- Лаконец не волком идёт, - изумлённо воскликнул Филипп, и опять, уткнулся в своё полотнище. Может, благодаря аскофетиде, он насморк излечит, была такая слабая надежда. – Никанор, да не молчи, рассказывай.

- Лаконец культа Артемис. Странно, там, в Спарте, нет этой школы, видать среди волков учился. Пёс кудлатый, такого не прокусишь, потом не отплюёшься. Шерсть свалявшимся войлоком его покрывает, как броня. Бороду вон, расчесал, завил, а псину в колтунах держит. Втот такой он внутри – боец. Барс лениво на него посматривает, только хвост из стороны в сторону мечется. Прыжок с места. Какой прыжок!! И прям на холку псу.

В этот же момент прыгнул и сам Ясон. Долго они с Данкой тренировались, что бы вот так, с места, без подготовки. Сейчас Данка дома сидит, с Леаппом и его моделью, отвлекают, иначе сюда примчится, разбираться с теми, кто хозяина обижать смеет. Она же за него отвечает.

В один прыжок Ясон оказался перед противником. Тот даже клинок поднять не успел. Яська молниеносно ударил его в плечо с оружием, выбив мениск. Второй удар – поддых, и когда тот уже оседал, локтем закончил дело. Лаконец растянулся на песке. Молодец, быстро, красиво, даже оружие не потребовалось.

Ребята радостно заулюлюкали.

- Ваш что ли? – покосился на них ценитель боёв. – Не плохой боец. Видать, ещё старая школа Дали. А то сейчас всё волки да псы побеждают. Когда-то даже львиные воины выступали. Басилевсы на бои приезжали.

- Да у вас в каждой деревне басилевс, - фыркнул рядом сидящий дах. – Дикари.

- Да, много их раньше было, - с сожалением вздохнул ифесец. – Хорошие бойцы были. Каждый свою территоррию защищал в виртуальных боях. Аласандросы войска вели, а человек в львиной шкуре виртуальный бой принимал. – Мужчина вздохнул. – Выбили их в войнах с персами. Даже школу уничтожили Иракла. Все учителя пали, и навыки с ними пропали. Сейчас вон, басилевсы, как архонты, только суд вершат, да с богами общаются. А ещё первую борозду проводят, и то, уже не везде. А поединщиков нанимают. А какие раньше бойцы были. Давно.

Ребята посмотрели на Ильку, тот подтверждающе кивнул.

- Даже аоров не осталось. Уничтожали. Александрос филэлин после смерти нашего басилевса, на сторону персов перешёл, что бы людей и землю от разграбления уберечь. Аор сам отдал. И не стало его – переплавили. – Илька говорил со злостью, процеживая слова сквозь зубы, словно выплёвывая. – Поэтому, сам аор сделаю. Наш аор.

На песке уже стояли лаконский боец, идущий волком, и дах, представляющий крылатых псов, победители предыдущих боёв.

Лаконский волк, против крылатого пса выглядел просто щенком недокормленным. Сколько не прыгал, не вертелся, пёс его сверху настиг. Просто поднял в цепких когтистых лапах и долбанул о песок. Да и понятно, дах оружие использовал балованное. Слово то ещё какое кузнецы употребляют: балованное. Вроде как нянчится, с такой железкой надо, и она свой капризный характер имеет. Ещё по владельцу ударит. Этим аоры отличаются. Никанор как видел всё так и рассказывал. А уж как дах с лаконца в реалии выбил, видели все сами. Воины даже кровь друг другу пустили, но даха лаконец задел слабо. Ребята ждали следующего боя.

- Иль, выдержит?

- Должен. Вон Кузька сказал, что победит.

- Не Кузька, а Никанор, - зашипел иллириец.

- Отстань, не зуди. Фифке давай рассказывай. Ай, простите, Филиппу.

Парни нервничали. Как этот серый пёс уделал египтянина все видели. А ведь не будь у него балованного оружия, победа бы у волка Упуату была.

- Пёс и барс замерли, готовятся в любой момент бросится в бой. Псина рычит, скалится. Оскал ну прям как у самого Кербера, которого Иракл от Аида увёл. Барс шипит, прижимает уши. Только хвост мечится из стороны в сторону. Не нападают. Яська, только не спеши, не спеши, - Никанор сидел как иголках. Нет, ежа ему никто не подложил, просто очень переживал. Да и остальные были не лучше.

- Он предыдущий бой пса видел? Бойцы поединки то смотрят? – Филипп на счастье сжал оба кулака. Илька пожал плечами, нервно уничтожая принесённые другом припасы.

Не дождавшись, пока противник бросится на него виртуально, дах начал раскручивать свой сагарис. Ясон прикрылся палашом.

Красное марево начало разрастаться от непростого топорика. Цвет бордовый, грязный неприятный, от него чувствовалась угроза.

- Иль, это другой план, я не вижу. – Никанор почувствовал себя таким же слепым, как вечно сопливый Фифа. – Видел только, этот противный бордовый цвет, и слабое зеленоватое свечение от клинка Яськи.

Илька откашлялся, заглотив кусок лепёшки.

- С сагриса заклинание оплетает как щупальцы. Онидвижутся не столько к Яське, сколько хотят поглотить его живую сущность. Яська щит из виноградной лозы создаёт. Но это не пельта какая, что из мёртвых лоз плетётся. Это живой виноград. Он растёт. Теперь эти щупальца использует как опору для роста, оплетает их, вбирая в себя.

Ясон резким движением, перевернул клинок и вонзил его в песок.

- Молодец, Яська! Вовремя! – Илька даже по колену постучал от восторга. – Лозы через землю на даха пошли. Виноградные побеги вырвавшись из песка, теперь оплетают не только пса, но и самого даха. Побеги с багровым оттенком, заклинание вплетённое, против его хозяина обратилось. Молодец Яська! Ай да я, ай да клиночек сделал. С твоего, кстати Никанор, аора списал.

Яська в прыжке, оставя клинок в песке, сделал стойку на руках и ногами нанёс резкий и сильный удар в грудь противника. Вместе с ним, точнее сказать уже на нём, они рухнули на песок.

- Чисто! – Филипп восторженно заорал вскочив, и чуть ли не прыгал на месте.

Рядом уже стоял Илька.

- Молодец Ясон! – орал он в ладони, трубочкой приставленные ко рту. Да и сам Никанор не заметил, как кричал рядом с ребятами, обнимая их за плечи. Поединка с серым псом они боялись, только никто не хотел этого признавать.

- Сейчас ещё бой, - одёрнул друзей находившийся с ними рядом сидонец.

Ясон уже не уходил с песка. Супротивником ему вышел боец школы крылатых псов.

Дах с двумя кривыми акинаками, распрямился под радостные крики болельщиков подняв руки он приветствовал их, бил себя в грудь. Повернувшись к Ясону, дах. Провёл акинаком по горлу, показывая, что он сделает с противником, и ткнул в сторону моска. Ну, Яська тоже в долгу не остался, показав на руках, куда тот может идти и как там насладиться.

- Дах его что, на взрослый поединок вызвал? – Филипп даже сел, с открытым ртом, от такой неожиданности. – До смерти биться будут?

- Похоже, что так, - зло процедил Илька.

Никанор же, смерти Яськи в этом поединке не видел. Ему было легче. Но друзьям говорить не стал, пусть помучаются, попереживают. Да и на бои зачем ходят? Правильно, болеть, вот пусть и болеют.

Со своим даром Никанор мог бы неплохо на ставках за бои зарабатывать, заранее зная проигравших.., но пользоваться даром богов, своим саном иеры, для личного обогащения, ему совесть не позволяла, так он говорил себе. На самом деле, страх проиграть свой дар, был гораздо ощутимее, и юноша гнал от себя такую жуткую мысль.

- Но это смертоубийство в средней группе запрещено, - не унимался Филипп.

- Похоже, никто оспаривать не будет. Все уверенны в победе этой шавки ахеменидской. Видишь же, из стратегов Оха. Деньги кинут, что бы заткнулись, и эти лелеги тихо в тряпочку осядут. А иначе, закроется их свободная торговля в славном городе Ифесе. Никто с ахеменидами связываться не будет. А в бою, будет спорный момент, так припишут победу ахеменидам. Те тут быстро всех задницы лизать научили. А что лелеги, что ионийцы, рады стараться. Сыновьями уже не брезгуют торговать, ахемениды же мальчиков любят. – Илька зло сплюнул. – Недовольные бурчат втихаря. Но терпят. Терпелив у нас народ, когда его раком ставят. Зато ахемениды себе дворцы построили. Недавно из кибиток вылезли, а теперь в роскоши погрязли.

- Везде люди живут. Жить то всем охота, - рассудительно заметил ценитель боёв. – Много ты о таких вещах рассуждаешь, какие не знаешь. Или не заметил, как не сладко живём?

- Освободителя ждёте, - хмыкнул Филипп. – Вам что, боги дадут, этого освободителя?

Мужик окинул их недобрым взглядом.

- Ещё скажите, что вы ахеменидам дань не платите…

- Платим, - Никанор сжал зубы. Почему-то сразу вспомнился Алесь, брат, отосланный в Тибы заложником. – Не долго платить будем.

- Весёлые вы ребята, с фантазиями, - хмыкнул мужик.

Бой на песке уже начался.

- Расправя крылья пёс взмыл в небо, - начал рассказывать Никанор. – Только Яськин барс прыгнул чуть раньше. Пронёсся у Симаргла[2] перед мордой. Тот только мимо клацнуть зубами успел. А барс уже опустился ему на загривок.

- Дави этого пса неповоротливого! – Филипп не смог сдержать крик.

- Вцепился и треплет. Шею сломать пытается. То так, то эдак развернёт. Но костяк не тот, не даётся. Либо Яська барса плохо кормит. Барс задними лапами ещё по крыльям Семарглу елозит.

- Скользит… Не упал бы, - в слух переживал Филипп.

- Да какой скользит, - не выдержал придыханий молчавший Илька. – Он ему крылья полосует.

- Красава, - Никанор в восхищении присвистнул, от дерзости в поединке друга, и хитро захихикал. – Яська его освятил.

- Что сделал? – переспросил невидящий Филипп.

- Нассал на него, - коротко объяснил Илька.

- Гхыр. Мне бы посмотреть на это зрелище.

- От соплей избавься, и смотри.

- Пёс падает, - продолжал Никанор. – Хорошо так шмякнулся. Кошак отскочил, сейчас опять пса давит. Тот ещё трепыхается. Но глухо. Барс его мордой по песку возит.

Пока дах протрясал голову, после неудачного для него виртуального поединка, Ясон уже прыгнул на него. Точнее молодой моск прыгнул с места, подобно барсу, и опираясь на плечи тридцатилетнего, заматеревшего противника, опустился за его спиной. Тот взмахнул обоими акинаками, пытаясь отразить стремительное нападение.

- Орёл гхыров, - надменное лицо Ильки выражало всё призрение к даху.

Яська один клинок перехватил, обезоружив противника, от другого даже не уворачивался, всё равно оружие его не доставало. И тут же провёл удар руками по шее, а следом, по ушам, скрывающимся под шлемом. Дах заревел, словно не пёс он, а буйвол недобитый. Повернулся к моску. Но тот уже полосонул его же клинком, прям под зелёной верёвкой, и толчком правой руки, отправил валятся на песок. Никанор, почему-то подумал, что тот же Илька оттолкнул бы тело ногой, что бы руки не марать.

Ясон победил! Ребята с облегчением вздохнули. Никанор оказался прав, друг оказался в старшей группе. Этот, последний поединок, засчитали за начало старших боёв. А выживет ли дах, пусть решают боги.

Тем временем действия на песке продолжались. Здесь волки с псами сражались за первенство. Серые псы, Крылатые псы Боспора, или из дальней Даргианы и Сода выходили в бой против волков эллинских, ликийских, дидимских, лаконских. Даже Дельфы выставили своих каллопов – рогатых волков с крыльями. Эллины сражались с эллинами, дахи с дахами, как выпадал жребий. Заламывали, увечили, убивали друг друга. Победитель оставался на песке. К нему выходил новый боец. Тут правила не Олимпийских, Пифейских или Истменских игр. Это бои школ.

Светловолосые лаконцы мастерски показывали свою школу. Один даже три боя продержался. Его льняные волосы, как крылья дополняли движения.

- Интересно, крашеный? – заинтересовался Никанор, совершенно светлыми волосами. Заел его этот вопрос.

- Забыл! – Филипп ладонью ударил себя по лбу.

Хлопок был хороший, звонкий, как по бронзовому шлему, иллириец на это даже хихикнул.

- Похоже, я знаю что за светловолосый в маске шкатулку твою увёл.

Все тут же пододвинулись к склеротичному другу. Надо же, такую информацию забыть. Видать тяжело ему далось посвящение в иеры.

- Помните, при Маржике, что коней травил, Калос был. Всё сходится. Он от нас ушёл. Волосы белые, любовником Маржика был, ему и дело перешло, теперь он бандой руководит. Здесь в Сидоне, у Маржика дело и было. Перевалы грабил, долю Артобазу отстёгивал. Или кому там ещё. Теперь Калос промышляет. А маска кожаная – так Данку благодарите. Она его расписала когтями. Жаль, птицы глаза не выклевали.

- И вредил он на Эвбее отцу, потому, что зуб против Македонии имеет, - согласился Никанор. У него тут же всё улеглось.

- Коготь будет сведения собирать. И Леаппу скажи, может что среди художников проскользнёт, - тут же выложил Филипп свои предположения. – И к этому… скульптору походить. Может там какие нити найдутся. А нам в Сидон идти.

- К Праксителю балаболку отправим, - согласился Илька.

- Может, к оракулу сходить, - предложил Никанор. – Хоть направление укажет, там разберёмся.

Оракулы, конечно, путанно говорят, ну что они, почти четыре состоявшиеся иеры не поймут? Может и ему что в храме откроется, на это Никанор очень надеялся.

- Добро. Значит к оракулу, - решил за всех Илька. – И о внуке Дадима разузнаем. Только осталось решить, к какому оракулу обратиться. Ближайший, в Ифесе в Эпидавре, нам не годится. Ещё правду скажет, что мы на голову больные, потом не отвертимся.

- Посмотрите, Дельфы совсем молоденького парнишку выставили, ему, видно, шестнадцать лишь.., - прервал их тихий трёп сидонец.

Поединок уже был закончен. Юный дельфиец, по мальчишески ещё гибкий, стройный, обнажённый возвышался над поверженным в песок противником. Только перевязь от горита пересекала его юное тело. Кроме составного лука, у него не было другого оружия. Это был киллер Дельфийского братства. Стрела последним выстрелом пригвоздила бывалого воина на всегда к земле. Мальчишка стоял гордо поставив на труп ногу и вскинув голову. Лицо его скрывали металлические цепи идущие от шлема с маской волка. Цепочки закрывали всё лицо, оставляя открытой только шею.

- Они что такого молодого выпустили? У них старше нет? Или он лучший? – Филипп фыркнул. – Ведь забьют мужики мальчонку.

- Ну, пока он мужика уложил, - Никанор рассматривал юного киллера, что-то противненькое было в нём. То ли держался как то слишком вызывающе. То ли непочтение к павшему сопернику – раздражало.

- Сурик! – Илька рванулся на край холма, но рука Филиппа его удержала. Рухнул бы вниз, не иначе. Совсем под ноги не смотрит.

- Этот-то откуда? – Никанор внимательнее приглядывался к мальчишке. Даже перешёл на внутреннее зрение. – Смотри-ка, оперился в Дельфах. Я и не знал, что он крылатый.

- Иначе бы каллопом не стал, - Филипп усмехнулся. – В Ифес прибыл, и даже Иличке своему не сообщил.

- Да ну вас. Родич же, ведь убьют маргита. – Илька отмахнулся от ребят, сел на задницу, свесив ноги.

- Посмотрим, чему научился, - Филипп подсел к другу под бочок. – Луком он всегда отменно владел.

- Не убьют. Метки смерти нет. – Недовольно буркнул Никанор. С его точки зрения, лучше бы убили, хлопот меньше. Для него сын басилевса Филиппа всегда олицетворял змеюку какую-то слизкую и противную. Наверно ту, от которой его мать Миртала, как она сома говорила: понесла. А прислана она была от Зевса, по её словам, или сам Зевс в змеюку ту обратился. Врёт ведь тётка, и не краснеет. Не с проста, дядька Филипп, его сыном не признаёт. Такие вещи на пустом месте не бывают. И что Илька с ним возится?

Теперь уже на песке следили и за боями Сурика. Против сына басилевса Филиппа, вооружённого одним лишь луком, вышел дах из Серых Псов. Здоровый такой мужик, матёрый. Он даже не пошёл на виртуальный поединок с мальчишкой, выше своего достоинства посчитал, прощупывать какого-то пацана, не смотря на то, что дельфиец крылья распустил, готовый взлететь. Дах напал сразу, без подготовки метнув в соперника акинак и рванул.

- Баран…, - только и успел в восхищении выдохнуть Илька, сдобрив всё отборной брань.

Мальчишка кувырком ушёл от несущегося на него клинка, и с колена выпустил две стрелы, быстро и чётко, не оборачиваясь, просто на звук стремительно приближающегося противника.

Дах рухнул. Одна стрела была в груди, другая красовалась между глаз.

- Вот поэтому каллопы в средней группе, среди учеников не участвуют, - Объяснил знаток боёв. – Я на него поставил, как узнал, что дельфийцы бойца выставили. Говорят, далеко парень пойдёт. Верховное посвящение брать будет. Новая находка братства.

Сурик опять оказался победителем. Против него вышел новый боец.

- Последний поединок. Ваш вышел, он же вошёл в старшую группу – хихикнул кто-то из рядом сидящих зрителей. – Посмотрим, против коллопа выстоит?

Никанору захотелось в морду дать этому весельчаку, процветающему при ахеменидах. Холёный, довольный.

Иониец, или эллин был когда-то, а сейчас просто предатель. Вот такие хорошо живут при любой власти и своего не упустят. Но Никанор видел и другую сторону этого благополучия. Даже здесь, в Ифесе, голодные, брошенные дети, живут на улице. Их родители у кого погибли, у кого угнаны дахами на строительство, в глубь страны. А голодную мелочь даже из города попёрли. Илька с Фифой им иногда еду носят, подворовывая на рынке, у самих то денег мало. Никанору это дико показалось, что сирот из города выкинули.

- А что ты хочешь? Люди не хотят видеть перед своими глазами напоминание своей слабости, о своём положении. А так, богатый купеческий город, со свободной торговлей. Даже при ахеменидах относится к вольным торговым. Свой торговый союз имеют. А тут – лишнее напоминание о власти и зависимости. Ну кому хочется, что бы ему каждый раз напоминали, что под Охом ходят? С глаз и убрали такое напоминание. - объяснил тогда Илька. – В Сидоне ещё хуже, после той резни, что Ох устроил. Дети правящих семей побирушками стали в грязи, в приморских пещерах ютятся, те кто выжил. Девчонки себя продают, что бы братьям еда была.

Всё это мгновенно пронеслось у иллирийца в мозгу, пока он сжимал кулаки, что бы врезать лоснящемуся от сытого самодовольства купцу.

- Сидеть, - цыкнул Илька. Гхыр. Руки о каждого аждаха не марай.

Ребята и так были взвинчены, готовые воспламенится в любой момент, подобно тлеющей головешке на ветру.

На песке был Яська против Сурика. Худшего и представить себе нельзя. Илька сидел, что-то бурча себе под нос. Филипп – затаив дыхании, не отводя взгляд от песка, даже о тряпице своей забыл.

- Каллоп – рогатый волк вздёрнул морду вверх и завыл. – Начал рассказывать Никанор и сам почувствовал, как волна оцепенения вместе с огромными, мокрыми мурашками охватила тело. Передёрнулся не только он, но и все зрители.

- Каллоп расправив крылья взмыл в небо. Яська не спешит. Барс собравшись комком, в любой момент готов к прыжку. Прыгнул. Грудью ударил каллопа в бок, и развернувшись, опустился на четыре лапы. Следит за рогатым волком. Тот от толчка в пике ушёл. Выровнялся. Опять в небо взмыл. Атакует. Барс прижался к песку, почти слился с ним. Каллоп пронёсся над ним не задев.

- Что Яська не атакует – Филипп переживая за друга, нервно бил кулаком по песку.

- Сурика признал, - напряжённый голос Ильки был глухим, тихим. – Лишь бы без убийства, лишь бы без убийства.

Тоже мне, заклинатель, хмыкнул про себя Никанор.

- Барс прыгает. Сбивает каллопа. По массе они равны, наверное. Отпрыгивает. Не дерёт. Эх, Яська. Не слушай Ильку, бей его!

- Он свой, нельзя – поддержал Филипп кузнеца.

- Аукнется вам ваша добросердечность. Сурик то атакует по настоящему. На убийство идёт, - покачал головой рыжий иллириец.

Яська, словно очнувшись, прыгнул. Вышел он против Сурика не с Илькиным палашом, а коротким кинжалом, напоминавшим клык. Маленький, лёгкий, он не мешал в прыжкам. Но и стрелу им тоже было не отбить. Зато хорошо метнуть и по горлу резануть. Моск оружие выбрал на лучника, но не знал, что им окажется Сурик.

Яська прыгнул. Сурик выстрелил. Моск как-то увернулся, буд-то знал, где пролетит стрела. Он опять прыгнул. Все затаили дыхание.

Никанор даже присвистнул, увидев этот прыжок моска. Не спроста его в храме Дали акробатом прозвали, ох не с проста.Яська год тренировал этот прыжок. Здесь, в Ифесе, на берегу моря, вместе со своей Данкой, пытаясь во всём подражать прыжкам ирбиса. Друзья только знали о нём, но ни разу не видели. Скрывал, стараясь сделать его тайным оружием. А вот ведь, пришлось раскрыться.

Сурик тоже не ожидал такого прыжка. Моск просто перелетел над несущимися на него стрелами. Предназначенная в лоб, только чуть задела голень. В прыжке, вывернувшись по кошачьи, Ясон опустился на четвереньки за Суриком. Видно было, как рука с кинжалом рванулась перерезать открытое горло лучника. Но моск удержал свои инстинкты. Резкий удар рёбрами ладоней по шее, потом по ушам. Этот приём он уже демонстрировал сегодня на песке. Сурик, схватившись за голову, скрючился на песке.

Ребята сами не заметили, как вскочили, заорали. Они радостно обнимали друг друга, принимали поздравления от окружающих зрителей, словно это они только что выиграли бой на песке. Орали смеялись, целовались. Какой же Яська молодец, выиграл и обошлось без убийств. Выиграл!!! Красава!!! Из него выйдет великолепный поединщик для армии. Не теряющий головы, умный, рассудительный, холоднокровный!!! Ясон просто Красава!!!

- Да, умелый боец, ваш друг, - с восхищением заметил ценитель боёв. – Я один раз только такое видел. Был у москов такой боец, давно…

- У Яськи самый сложный поединок ещё впереди, самого с собой, - как то само собой вырвалось у Никанора. Ребята замерли.

– И у тебя. – он повернулся к Ильке. – Басилевс гхыров.

После боёв, Никанор с Илькой завернули в едальню. Филипп, уставший после дороги, отшутившись ушёл под крышу к Леаппу. Его пеонец должен был всё подготовить.

Огонь лампады резво выплясывал танец света разгоняя полумрак помещения. Народу собралось много, не смотря на предрассветный час. Зрители боёв собрались промочить горло, кто-то обмыть выигрыш на бойцах, кто-то наоборот, утопить своё горе и проигрыш.

Ребята заказали снеди. Могли бы подождать и перекусить на рынке, купив по кульку корешки. Но переволновались за бои, и очень хотели есть, организм требовал восстановления, и ждать до рассвета, пока рыбаки наловят рыбу и выложат на торги своё улов просто отказывался.

Перед друзьями стояли мисочки с морепродуктами. Самое дешёвое, что было. Студенческая жизнь деньгами не богата. Да и у Никанора, не смотря, что стал уже иерой, их не наблюдалось.

- Яська, видимо, не придёт. Сразу с боёв в храм Дали отбудет, дня через три-четыре вернётся, вот тогда и к оракулу двинем. – Илька трескал прям из миски. – Я пока в храм, там доделать надо. Так, что живите пока у Леаппа с Филиппом.

- Слышал, Алесь титул Отоса взял. Иерой Эниалия стал. – Никанор очень гордился братом. У Эниалия мало жрецов, и все они почитаемы в Элладе. Из-за своей немногочисленности, Кровавые псы в общих боях не участвуют. А именно так, кровавыми псами называют жрецов этого древнего бога войны, отличного от их Ареса. Их учат армией командовать, а бои у них свои, в храме проходят.

- Молодец Олежка, - одобрительно заметил друг, отодвигая от себя опустевшую миску, приступая к новой. Никанор поспешно отобрал у него последнюю лепёшку, и тоже приступил к трапезе. Вот что значит, в кругу друзей не щёлкай клювом. Илька и так уже почти на голову выше, и всё ест, ест, и растёт. И жира нет, одни мышцы…

- Ты то сам, что чувствуешь, где твоя шкатулка?

Никанор пожал плечами, здесь он её не ощущал, но при этом уверен, что найдёт в Ифесе. Как объяснить… А сейчас он даже сторону указать не может, где искать. Но искать надо. Под лежачей камень вода не течёт. Надо как-то так повернуть обстоятельства, что бы она всплыла на свет, и вот тут выискивать.

- В Ифесе сейчас нет, - грустно вздохнул иллириец. – К оракулу сходим, может направление укажет. Калоса найти надо. У тебя-то посвящение когда?

- Через месяц ещё, - отмахнулся Илька. – Да, я готов, всё уже заранее сделал. Меч осталось только отковать.

- А что Яськин не возьмёшь? Хорошо же получился. – Никанор даже из далека, пока моск сражался, смог оценить клинок, да и сидонец подтвердил, что вещь зачётная.

- Я её для Яськи ковал, - Илька поднял бровь, оценивающе оглядел друга, видя, что тот не понимает, вздохнув объяснил. – При посвящении всё оружие, доспехи, шлем там, кираса, поножи, всё в храме останется, Ифесту посвящено будет. В храме целый арсенал собрался. А Яське я ковал, на его кровь, на биение его сердца. Нафига такое храму. Скую что-нибудь попроще.

- Слушай, Иль, давно хотел спросить, почему ахемениды демократию у эллинов поддерживают? – Никанор чуть ли не силой отобрал у друга плошку и поставил посередине, что бы оба дотянутся могли. – Нами что, так удобнее управлять? Вон в Афинах, Фивах даже за порядком скифы следя, и в Ифесе, вроде… Везде демократия...

Илька внимательно посмотрел на друга, приложил палец к губам.

- Не здесь…

Приехали… Что бы Илька чего-то боялся!! Неужели у ахеменидов везде соглядатаи, и эллины, и ионийцы, что те же ваны, и фракийцы уже на своих доносят?

Илька хмыкнул.

- А ты как хотел? За это же платят, - и тут же сменил тему. – Ты вот часто в прошлое, к Геле выходишь? Всегда получается?

Неужели так всё запущенно? А Илька, красава, на девочек тему перевёл. Что может быть безобиднее, сидят два парня, обсуждают девиц, маскировщиком кузнец становится, хитрит. Хотя в храме Ифеста их механике – хитрости и обучают, хитростям да применению её.

- Когда как, - Никанор пожал плечами. – Раньше её братья помогали, проход держали. Почти реально получается. Ну, как мы с тобой разговариваем. Дотронуться можно… Но понимаешь … Братья они всё же братья. При них не пообнимаешься, ни поцелуешься. Всё как под надзором. – иллириец хитро усмехнулся, - хотя ахеменидов там ещё нет, а надзор есть.

Илька хмыкнул.

- А я касаюсь только сгусток воздуха. Слишком далеко. И она почти не чувствует.

- Да твоя девочка ещё маленькая, и посвящение не прошла.

- Там нет у них посвящений! Ничего нет!! Все знания иер утрачены! В будущем всё, чему мы учимся, чем занимаемся – забыто, и никому не нужно! – Илька со злостью ударил кулаком по столу. Люди начали на них оборачиваться.

- Тихо, тихо, - Никанор положил руку ему на плечо. Наверно, действительно тяжело, видишь, а дотронуться не дано. Слишком большой промежуток во времени. Хорошо хоть их с Гелой только триста лет разделяет. – Сколько твоей Гере, четырнадцать лет? Сила придёт позже.

- Пятнадцать, - Илька улыбнулся. – Я наконец разобрался. Герой они нашу богиню зовут, а её зовут Ира, как богиню.

- Мне аор помог, - Никанор не хотел говорить, об этом маленьком своём открытии, но видя отчаянье друга, решился. – С аором помощь других не нужна. Я прохожу вместе с мечом, не выпуская его из рук.

Он вспомнил, как они с Гелой проснулись на берегу моря, счастливые, а между ними лежал Хрисаор. Он словно третий лишний, присутствовал с ними, подглядывал. Но это был его аор. Их руки сомкнулись над клинком. И Гела тихо проговорила:

- Я раньше думала, что все рыжие грубые и напористые. А ты… как солнечный ветер, тёплый, ласковый.

Это было так радостно, словно весь мир это ты, и всё сияет. Нет, такой образ не передать словами, он поглощает тебя целиком, и если ты его не испытал, то не понять, что такое возможно. Словно звёзды горят внутри.

Никанор задумался. Пламя в лампаде на столе разгоралось сильнее. То ли фитиль с утолщением попался, то ли в масле была какая-то добавка. Огонь трепетал, словно крылья бабочки, нежно трогательно. Подобно душе предчувствующей испытания.

Огонь затмил у Никанора всё перед глазами. Нахлынуло резко, как обычно видения.

Город пылал огнём. Занялась городская стена. Деревянные брусы не выдержали, огненного напора. Из ровной фаланги брёвен начали выпадать более слабые. Словно на деревянную армию гоплитов обрушился беспощадный враг. Пламя бушевало, брёвна, словно, выпущенные из евтитона[3], и подобно разбрасываемым им дротикам, разлетались в разные стороны. Огромные, охваченные пламенем, они с шипением проносились перед внутренним взором иллирийца. Даже мощные ворота покосились. Таран бы их не взял, но огонь… Стихия лучше, чем человек, знает как разрушать.

Рухнула створка ворот. Почему-то Никанор знал, что сейчас, в огненном проёме, покажется отец – Пармений. Но нет. Это был статный молодой воин. Его словно лизал огонь, не причиняя вреда, но отражаясь в его шлеме, обнажённом лезвии, запятнанном кровью. Глубоко запавшие глаза сияли огненным безумием. Он шёл сквозь пламя, как будто сам был частью его. Победная улыбка освящала его уста. Он был подобен Яростному Солнцу. Такому огонь не может причинить зла, ибо он сам больший огонь, он…

- Алесь.., - прошептал губами Никанор. Он узнал брата.

- Что? Говори, что увидел, - властно потребовал Илька. Иллирийцу ничего не оставалось, как пересказать своё исчезающее видение.

- Горящий Отос, - Илька вскинул голову, тряхнув гривой русых волос. – Филота. История начинает сбываться.

- Вот вы где, - к ним подбежал пеонец Филиппа, встрёпанный недовольный. Схватив ребят за плечи, педагог зашептал им на уши. – Сматываться пора. Коготь дослышал, что Пракситель донёс на вас. Он что-то дослышал из ваших разговоров на боях. Обвинил, что вы шпионы эллинов. Ха вами сейчас скифы придут.

Ребята переглянулись.

- Мы валим, ждём Филиппа за городом. Пусть вещи возьмёт и коней. – Тут же начал распоряжаться Илька.

А Пракситель оказывается каков. Никанор пожалел, что только одну руку ему сломал.

- Вы с Леаппом и Когтем уходите из дома. Девчонку возьмите. Не хватало, что бы она пострадала. Берёте Данку, и ждёте Яську. Мы пока к оракулу смотаемся. Появится моск, пусть весть пошлёт, где встретимся. Сидонцу передай, что бы из храма не высовывался.

Ребята вскочили.

- Вот так то, Никанор, встреча с оракулом произойдёт раньше, чем рассчитывали.

[1]Хопе́ш, кхопе́ш, кхепе́ш (слово обозначало переднюю ногу животного) — разновидность холодного оружия. Состоял из серповидной рубяще-режущей части (полукруглого клинка) и рукояти.

Длина хопеша составляла 50-60 см. (20-24 дюйма) в длину, хотя существовали и меньшие по размеру экземпляры. Лезвие могло иметь как только внутреннюю, так и двойную заточку, когда ближняя к рукояти часть клинка имела внешнюю заточку, а дальняя — внутреннюю.

В техническом аспекте хопеш отличался высокой пробивной способностью. Вес этого оружия (до 2 кг.) и уникальная форма позволяли древнеегипетским воинам варьировать стиль атаки в зависимости от условий.

[2] По мнению большинства учёных — полу божественный персонаж, возможно — вестник между небесным и земным мирами

[3] Евтитон (по-латыни катапульта) служил для метания дротиков. Устройство его было близко палинтону; он также имел две вертикальные рамы с натянутыми внутри них жгутами, в которые были вставлены рычаги, соединенные тетивой. Находившийся между этими рамами желоб, однако, был расположен не наклонно, а горизонтально, в силу чего евтитон бил настильным огнем, а не навесным.

6 глава

От Ясона.

Ясон сидел в своей комнате в Соле, на Кипре. Юноша был раздосадован, или, скорее даже, раздражён всем происходящим вокруг него.

Во-первых, игры в Ифесе, где он хоть и победил, но победа не принесла радости. Последний бой с Суриком стал настолько неожиданным, что моск сначала даже растерялся. Ведь он узнал мальчишку сразу, несмотря на скрывавшую лицо ритуальную личину. Странную шутку выкинули боги, столкнув их в завершающем поединке.Много сил потребовалось Яське, чтобы сдержать себя и не убить этого малолетнего зазнайку. Ведь именно как зазнайку, вруна и хвастуна, вечно таскающегося за Илькой, Ясон знал Сурика в Македонии. А тут, надо же, Дельфы выставили его как лучшего бойца! А ведь совсем недавно был мелким пакостником. Как на сына басилевса Филиппа благотворно повлияло изгнание из дома! Правда, каким был напористым и самоуверенным, таким и остался.

Ясон также понял, что и Сурик его узнал, и по серьёзному пытался убить. А вот он не мог. И не только потому, что семья Аминтора к племяннику испытывала тёплые чувства. Скорее, движим он был постоянно вдалбливаемым им в головы призывом: только вместе, в едином кулаке, они будут непобедимы. Вот и берёг этот их кулак, считая Сурика одним из пальцев общей руки. А теперь как-то гадко было.

Во-вторых, быстрый отъезд из Ифеса на Кипр, в родной храм, не дал ему пообщаться с Данкой. Барсиха давно уже жила у Ильки, нельзя ей стало жить рядом с хозяином. И во всём виноваты учителя храма.

Началось всё после того, как Кипр поднялся вместе с Сидоном на восстание против Оха. Учителей и старейшин храма, после того, как всё рухнуло, проредили так, что из преподавателей по единоборству остался только один, не только не участвовавший в восстании, но и полностью преданный дахам.

С охотниками дело обстояло легче. В неспокойное время часть учителей отсутствовала, вместе со студентами в горах были, обучали премудростям.

Единоборцам вот не повезло: погибли не только преподаватели, но и довольно много студентов. Теперь оставшийся ахеменидский прихвостень подмял под себя всё. Пара бывших выпускников - обученных, умелых - вернулись и стали преподавать, но право голоса не имели. Так храм Дали постепенно приходил в упадок. Если охоту уважали ахемениды, и народу ходило много, то единоборцев просто игнорировали. Изначально набрали только два пятерика, самых упорных, прошедших испытания. Сейчас же их осталось только трое, все носили титул Ясона. К ним еще примкнул один из охотников, его Яська сам учил, но принять в единоборцы охотника отказались. Собственный Барс, животное Дали, было только у Яськи.

Данка вызывала жуткую неприязнь у наставника. Сначала он запретил брать барсиху на занятия, и это при храме Дали! При храме Великой богини, у престола которой сидели две пятнистые кошки! Это было всегда! Сколько стоит мир! Сколько почитают Дали!

Потом этот злейший человек, гхыров приспешник ахеменидов, приказал убить Барса. Нет, он не говорил, что этим барсом обязательно должна быть Данка, хотя именно это так и слышалось в его распоряжении. К тому же на Кипре барсов не осталось, кроме его кошки. И это несмотря на то, что единоборцы не убивают барсов, это входит в обучение охотников, а они же должны поймать и приручить дикую кошку. Это против законов Дали, против установки школы.

Поначалу Яська прятал свою красавицу. Но Данка была не просто красавица, но и умница: она быстро поняла, что ходить везде нельзя, словно сама богиня надоумила. И эта толстая, холеная, домашняя любимица самостоятельно переселилась в храм Дали - тот, который стоял на холме, маленькое святилище, в которое входить мужчинам было запрещено. Словно статуэтка, она сидела у ног статуи богини, жила там, выходя из него только глубокой ночью: охотиться на кроликов и диких козлов. Не забывала приносить домой, изваянию в святилище. Сама ведь делала, никто её не учил. Вот что значит быть приближенной к богам! В храме никто её не трогал. Мужчины не могли переступить его порога, даже Яська не мог, словно на какой-то невидимый внутренний барьер натыкался. Глядя на свою умницу, юноша и сам пользовался таинственностью и недоступностью храма. Не переступая порога, запустив руку во внутрь святилища, прятал там, на верхнем наличнике, свое оружие, скованное Илькой.

А вот когда ему дали приказ на убийство барса, от греха подальше отвез свою девочку в Ифес. Да и сам он бывал там часто.

А тут собрались после игры быстро. Не смог ни с Данкой, ни с ребятами пообщаться. Он их видел на игрищах. Были. Обычно после таких мероприятий они в едальне встречались.Наверное, Илька его ждал. А они собрались и уехали. Ему, как победителю, даже отпраздновать не дали. Или именно из-за того, что победил, и не дали?

Так что Яська злился, просто кипел от внутреннего огня, сжигающего изнутри, не находящего выхода. Пару раз даже рявкнул на охотника-ученика, помогавшего собирать вещи. Ясон решил их перенести в арендуемую его наставниками "барсами" квартиру в Соли. Моск и сам собирался перебраться из храма к своим. Нервов у него уже не хватало тут жить…

В дверь и вошел начальник единоборцев, худощавый мужчина лет сорока пяти, темноволосый, с живыми хитрыми и наглыми глазами. Его темные волосы по вискам уже тронула седина, это придавало ему импозантности и какого-то загадочного шарма, так ценимого женщинами. Он всегда держался слишком прямо, словно дротик проглотил, хотя движения его не были лишены пластичности, свойственной хорошим воинам, быстрым и подвижным. Мужчина бегло осмотрел комнату. Его взгляд остановился на собирающем вещи Ясоне.

—Уборкой занялся? — ядовито усмехнулся он. — Что же это похвально. Чистота и порядок отличительная черта бойца. Пол и стены помоешь потом. Все уже испытания прошли, а за ним я тут бегать должен. Упрашивать. Выискался тут звезда песочных боёв.

Яська в раздражении бросил на стол собранный мешок. Выкатившийся из него небольшой сосуд с маслом открылся, и пахучая жидкость начала расползаться по деревянным доскам.

- Это тоже потом уберешь, чтобы пятнышка не осталось, — хмыкнул руководитель единоборцев, развернулся и гордо направился к выходу, бросив через плечо: — доски отскребешь так, чтобы я с пола есть смог. Проверю.

Яська в бешенстве бросился за ним следом. Что он хотел сделать с этим ахеменидским прихвостнем - даже не думал. Мог бы натворить что-нибудь непоправимое, из-за чего вылететь школы, перед самым ее окончанием, но к счастью, был в прыжке перехвачен охотником.

Парень скрутил его.

— Ясон, успокойся... Он хочет тебя довести, чтобы ты испытание не прошел, — пытался успокоить молодой охотник, глядя в перекошенное яростью лицо Яськи.

Чуть успокоившись, моск отстранился, сел на ложе, чтобы продышаться и прийти в себя.

— Что за испытание? Когда оно началась? — спросил он у ученика.

— Я краем уха слышал, — начал объяснять охотник.— После того как из Ифеса вернулись. Поэтому ничего не успел рассказать. До боёв двое из твоих соучеников уже прошли испытание и получили посвящение, с ними даже уже договора подписали. Они на днях поедут на место службы.

— Ага, меня на потом оставили, — Ясон зло сплюнул, и с горечью посмотрел на слюну на полу. Тоже убирать потом.

Несмотря на то, что он был лучшим из учеников, в храм он уже денег принести не мог, как и лично руководителю. Гегелох заплатил за моска всю сумму сразу, еще при поступлении. За ребят, которые проедут по договорам, заплатили и ещё заплатят в течение года.

— Пошел, а то скажет, что не явился, и отчислят. Сейчас бы этого не хотелось.

Храм, где учились, был небольшой. У крыши украшен лепниной. Внешне был скромный, не бросался в глаза, подобно современным. Он был старый и уже много веков служил Дали, как здание для тренировок учеников, и для паломников с дарами, стремящихся к богине за божественным вмешательством и помощью. Из-за этого тут были изначально возведены два входа. Один для студентов, другой - для страждущих. В основном для того, чтобы ученики не подшучивали над паломниками. Но всё равно без инцидентов не обходилось. Сколько раз было, что ученики, выдавая себя за просвещенных иер, забирали себе храмовые дары, отделывались от верующих туманными предсказаниям. Или выдуманными на скорую руку сооруженными лекарственными снадобьями, приворотами… Славились этим, конечно, единоборцы.

Люди шли в храм с надеждой, чтобы богиня подарила им потомство. Многие студенты предлагали свои услуги для оказания божественного вмешательства. Вот и стараются развести их в разные стороны храма. Не все паломники понимают студенческий юмор.

Если бы он не был так зол, он бы уже подвалил к пригожий молодке, что ждала благословения Дали. Не смотря на злость и раздражение, оттопыренный зад молодой женщины не смог не привлечь внимание юноши. Да и спереди было на что посмотреть. Яська, сглотнув, вошел в храм.

Три Лика Горгон с вытаращенными глазами с оскаленными ртами и высунутым языком, встретили вошедшего, отгоняя зло и колдовство от дома богини. Только одна из Горгон была смертна — Медуза, ее убил Персей. Из обезглавленного тела вылетел крылатый конь — Пегас, и меч Хрисаор, чудом попавший его другу Никанору. Сами же Горгоны считались покровителями правящего дома у москов. Неспроста род Ясона носил имя Горгасалов. Горгоны и в учение помогали ему (лик Горгоны украшал доспехи Ясона и оберегал его), также как Аргоская богиня Ира была хранительницей Арголидов, правивших сейчас в Македонии.

Может из-за этого Илька и вцепился в свою девчонку, что звали также как и покровительницу рода. Это знак свыше!

Такие разные Лики Горгон вперили на него свой взгляд, словно пытались понять: достоин ли он пройти испытание? Хватит ли у него сил? Уверенности в себе?

Ясон сделал знак почтения.

— Помогите мне! Верьте в меня! Защитите меня!— шепотом попросил он хранительниц.

На Нижнем этаже было пусто и промозгло. В помещениях для тренировок — полное запустение. Безлюдность и какая-то покинутость вселяли уныние. Ясон поднялся по деревянной лестнице, сменившей каменную, наверх, где помещение предназначалось для единоборств.

Наставники ждали его в огромном помещении без окон, освещенном живым пламенем, горящем в каменных чашах, стоящих на полу. Трое учителей ожидали его: стоят в черных одеяниях, их остроконечные наголовья были завязаны под подбородком, чтобы не мешать богослужению. На спину накинуты шкуры барсов, головы закреплены на плечах. Ясону запретили носить шкуру, так как он отказался убивать священную кошку богини. Ну не обязан он убивать Барсов! Вот не убивал и не будет! Он уважать должен солнечного зверя, выпить с ним. А это он сделал. Не считает Ясон нужным идти против древних традиций! Не всегда новое является хорошим и правильным.

— А ты говорил, он не придет, — его наставник обернулся к главе школы. — А ведь чуть не ушли... Чуть посвящение парню не сорвали.

— Немного бы потеряли, — скривился тот. — Раз уж пришел... Пусть испытание проходит. Его победы на боях я учитывать не буду. Никаких старых заслуг. Пусть покажет, на что способен.

Ненависть, которую глава школы испытывал к этому выскочке, прибывшему из Македонии, сквозила в каждом слове. Да и то, что сам парень был не македонец, а туда попал из Метилен, для этого ахеменидского ставленника, говорило только о безродности и нищете данного ученика.

Яська в школе не распространялся ни своем отце Мирване - правителе москов, ни о деде, легендарном поединщике школы Дали, который учил его навыкам боя со младенчества.

Ясон, не отводя взгляда, прямо смотрел в глаза главе школы, ожидая какое же испытание тот выберет для него. Ни на что хорошее он не рассчитывал. Слишком свежи ещё были воспоминания преследования Данки. Как он сам, доказывая свои права быть единоборцем, выслеживал Барса здесь, на Кипре.

Читая следы, в уединенном месте он нашёл логово. Это была совсем другая хищная кошка, не такая, как солнечные звери - вепхеуры, что живут в Мосских горах. Крупнее Данки, другие пятна, другая расцветка. Но тоже Барс, посвящённый Дали. Как и все пятнистые кошки.

Он несколько дней выслеживал зверя, замечая все тропы, стараясь их не пересекать, чтобы не спугнуть пятнистую кошку. Потом у скотоводов купил молодого козленка и бурдюк вина. Козленка он привязал на тропе. Среди кустов с острыми колючими ветками, вспарывающими окружающий воздух.А чуть дальше расположил лохань со сладким вином. Дальше ему оставалось только ждать. Когда зверь вышел на охоту, козлёнок жалобно блеял, привязанный, лишенный свободы движения,привлекая хищника к себе.

Наевшись козлятины, зверь направился утолить жажду у ручья, но на его пути стояла расположенная Ясоном лохань с ароматным вином, напитком Вакха. Не зря Барсы посвящены Дали и ее брату — виноградарю.Зверь не мог пройти мимо пьянящего божественного напитка. Ясон тихо наблюдал, лежа на мелких камнях из-за кустов, с подветренной стороны. Когда пятнистик захмелел, юноша осторожно вышел. Это оказалась совсем юная кошка, моложе Данки, только начавшая самостоятельную жизнь. Сухощавая, совсем не откормленная, как его домашняя. Только вставшая на путь охотницы. Естественно, она не могла пройти мимо лёгкой добычи в виде привязанного козленка.

Кошка зашипела, оскалила клыки, уши угрожающе прижала, отгоняя непрошеного гостя. Но отойти от вожделенной влаги не собиралась. Да и наброситься на чужака уже не могла.

Ясон медленно, на полуприсяде, подходил к ней, шепча ласковые слова. Подбросил ей полупридушеного, но всё ещё живого кролика.

Кошка благожелательно приняла подачку. Добила лопоухого. Тоже закусила им и опять начала лакать сладкую божественную влагу.

Еще немного, и она позволила юноше разместиться рядом с собой, продолжая поспешного лакать, искоса поглядывая на него. Когда Ясон попытался зачерпнуть вина, кошка раздражало зашипела на такое нахальство. Через некоторое время недотрога уже позволила себя погладить.Смачно съев ещё одного кролика, юная обжора наконец-то разрешила и человеку напиться вина.

Уже за совместной трапезой они встретили закат. А дальше всю ночь сидели в обнимку, благодарили Вакха за кровь Земли, объединяющую людей и животных. И он рассказывал о мире людей, о борьбе с ненавистными ахеменидами, берущих дань с покорённых народов, и как тяжело под ними живется… Об увиденном насилии над женщинами, чего благодатная богиня Дали позволять, ну никак, не должна.

Захмелевшая пятнистая красавица посчитала Ясона достойным себя котом, и даже начала к нему ластится, соблазнять его как опытная.Везло моску именно на кошек! Сначала Данка, теперь вот эта красавица. То ли охота должна была у неё начаться скоро, то ли, действительно, он был притягательным для хвостатых распутниц, но приставала Барсиха настойчиво и властно, даже вогнала юношу в краску. Но он устоял.

Утром, повязав кожаный ошейник, они вместе пришли к храму, пьяные и веселые, и довольные собой.

Глава школы встретил их на пороге.

— Привел? — хмыкнул он, — а должен был убить! Вот теперь убей! Убей кошку!

Ясон тогда просто оторопел, и что-то, не сдержавшись, высказал спьяну. Нет, убивать он не стал, увез девочку с острова, отпустил в диком месте, пусть живёт, охотится, а его ошейник будет ей защитой, показывая, что животное посвящено Дали.

Это всё только усилило конфронтацию. И вот он стоит и смотрит в глаза человеку, считающего себя главой школы посвящённой Дали, а сам попирающий её законы в угоду ахеменидам, все божественные законы!И глаза эти, желтоватые, холодные, как у змеи… И губы...Бескровные губы большого рта, искривленные в презрительной усмешке. Не надо быть телепатом, чтобы слышать те высказывания и ругательства, которыми он награждал ученика. Пусть такого талантливого воина, но безродного, с его точки зрения, выскочку, не желающего принять новый, более современный мир ахеменидов и саков.

Не надо было напрягаться, чтобы слышать проклятия, которые глава школы мысленно отпускал в сторону македона Гегелоха, подсунувшего такого ученика. Хотя самого Гегелоха глава школы ненавидел не меньше, а то и больше Ясона.

Юноша не знал, что между ними произошло когда-то, но при упоминании даже имени Верховного иеры Македонии, главу школы передергивало, словно у него болели зубы. А ведь Гегелох, значит - наставник воинов, может, именно он должен был быть главой этой школы? Хотя, он вроде не из барсов. Ну, может причина была и другой, — Ясон мог только гадать.

— Что же, — наконец выдавил из себя глава школы, — Расскажи нам, какие поединки до этого прошли тут. Как дрались на испытании твои соученики.

Ясон услышал горестный вздох своего наставника. Смотреть, видеть чужие священные поединки, уже прошедшие, тяжело, очень тяжело.

Ясон прикрыл глаза, сосредотачиваясь на собственных ощущениях, встряхнул своими темными волосами, словно скидывал с них прилипшие запахи и ненужную информацию. Данка всегда так делала, наверное, у него подсмотрела.

Ощущение было, что всё происходит с кем-то другим, а не с ним. Так его завёл глава школы, а потом накрыло словно тяжелой земляной волной, какая выходит из-под острога плуга, по весне бороздящего поле.

Ясон увидел ту же комнату несколько дней назад, когда он сам был еще в Ифисе.

Так же темно, только ещё более промозгло. День тогда был облачный. В комнате вообще темень из-за этого. Ясон увидел, как оба его соученика разговаривают с наставниками. И что-то говорит глава школы. Но что - мозг понять не мог. Оба претендента в черном, с наброшенной на одеяние пятнистой шкурой. У одного голова пятнистой кошки на плече, этот тоже из москов. У второго голова прикрывала чресла, он с островов. Еще бывает, что Барсью шкуру, как львиную, на голову носят. Но это встречается редко.

Если бы Ясону не запретили носить шкуру, он бы носил на плече.

Говорят, что корни обычая этого - в Та-Кемет, когда их предки там жрецами были и уже носили пятнистую кошачью шкуру. Рассказывают, что давным-давно ещё до Огигова потопа, то ли из-за разногласия с фараоном, то ли по велению богов, их род решил покинуть благостные чёрные Земли. Часть их народа под предводительством гордого сына жреца, ведомая звёздами, пошла в Иберию. Других же вела сама Дали, вселившаяся в дочь жреца - они ушли на Кавказ, в Иверию. Так разделившийся род и стал символизировать вечернюю и утреннюю звезды, разделенные гладью вод. И теперь подобно утренней и вечерней Звездам, поединщики сошлись в священном бою.

Именно эта легенда о разделении рода возникла в мозгах Ясона, когда он увидел, как готовились к испытанию товарищи.

Они поклонились главе школы, взяли свои узкие клинки с односторонней заточкой и разошлись в противоположные углы помещения.

Ясон старался увидеть бой – нет, не тот, который произошел в этой комнате на физическом плане. Этот хотя и тяжело, но следы остались - увидеть можно, ведь видеть моменты прошлого вполне реально. Но как увидеть бой в эфире?

Ясон увидел как парни встали в стойку, как медленно привязывались друг другу. Всё что видел, он рассказывал вслух. Чувствовалось, что оба они работают в эфире. Не то, чтобы чувствовалось, скорее Ясон видел по их замедленным движениям: несколько неуверенным, напряженным шагам. Но увидеть священный бой ему не удавалось.

Тот, у кого кошачья голована на чреслах, сделал выпад. По тому, как дернулся противник, нападение сопровождалось энергетическим ударом.

............

Среди чёрно-бордового марева первобытного Хаоса на него нёсся грозными прыжками огненный барс, мощный, огромный, словно солнечный протуберанец. Безумные желтые глаза, лишенные разума, стремящиеся лишь к кровавому наслаждению. У ирбиса такое только от запаха крови бывает. В такие моменты в них словно демон вселяется, и они режут, бывает так, что всё стадо вырезают не ради еды, а так, для забавы.

Именно такой огненный сгусток и несся к нему. Протуберанцы бывают огненными птицами Ареса, могучими, сильными, но от них можно уклониться, поставить барьер, воззвать к силам Земли, к силам Дали. И они тебя закроют. Но когда протуберанец подобен барсу — солнечному зверю, сидящему у престола богини Иры — от него нет спасения. Это единый очищающий сгусток жидкого пламени.

Ну, в общем, вся жизнь пронеслась перед глазами Ясона. Родная Мцхета, радушная Македония, дорогие сердцу друзья. Приближающийся огненный сгусток затмевал всё.

Вот он – конец. Ясон даже предположить не мог, что вот так встретит свою смерть.

И тут возникла какая-то совсем дикая, нелогичная мысль. Она зарождалась где-то на грани сознания. Но это был единственный шанс уйти, хотя бы и с боем.

Металлическая крылатая машина вобрала в себя Ясона. Спереди у него работал винт, на крыльях были красные звезды.

— Будем жить! — воскликнул Ясон и, набирая скорость, сам понёсся на огненного барса, чтобы столкнуться с ним лоб.

Радостное состояние охоты переместило куда-то, на задний план, неминуемый конец. Всепоглощающий азарт вел вперед прямо на этот огненный сгусток. И... Огненный протуберанец дрогнул... Свернул...

Ясон услышал звук падения тела. Тут же открыл глаза. К осевшему на полу главе школы бросился наставник охотников. Из фляги налил ему жидкость и стал старательно и аккуратно вливать в рот.

— Парень прошёл испытание. На мой взгляд, он вообще заслуживает красный пояс, — моска поразила ехидная физиономия наставника единоборцев, с усмешкой глядящего на главу школы. — Он доказал, что опытный боец. Ты напал на него неожиданно, но он отразил удар. Ты же дрался со всей мощностью, хотя это было и подло.

Красный веревочный пояс уже лет двести висел на стене, так как до сих пор никто его не удостоился.

— Нет, я не засчитаю испытание! — даже завизжал глава школы. — Он его провалил! Провалил!

— Ага. Ты просто устал, и сам решил прилечь, а не он тебя вырубил, — наставник единоборцев стоял, скрестив руки на груди, и рассматривал темный потолок комнаты.

— Это не он меня... — Глава школы, опираясь на наставника охотников, поднялся. — Ему помогли. Все только и говорят о его друге, юном иере Варуна — Никаноре. Он ему помог! Я не признаю победу на этом испытание! Он на меня на машине летел. У него друг Кузнец! Ему друзья помогали! Он не прошел испытание! Я не признаю это испытание!

— Богоодарённый у них кузнец, — тихо фыркнул наставник единоборцев.

— Ну, пусть он еще раз испытание пройдет, — предложил наставник охотников. — Мы проследим, чтобы ему никто не помогал.

Наставник единоборцев подошёл к Ясону. Развернул его к двери и с силой вытолкнул.

— Парень прошёл испытание! На отлично прошёл! По этому поединку он имеет право на имя Эригий - боец. Мы обязаны это признать, и выдать ему красный пояс.

— Ах, ему ещё и красный пояс! Этому безродному выскочке! — Глава школы орал в бешенстве. — Вот если он хочет красный пояс, пусть пойдет и убьёт орла на скале.

— Это убийство! Я не позволю убивать учеников просто из прихоти! Это талантливый юноша! И когда он станет главой школы Дали, он возродит единоборцев богини.

Ясон услышал за спиной голос своего наставника.

Значит, они не засчитывают его испытание. Что же, он убьет этого орла.

Это был огромный орел, живущий над морем, на скале, напротив города Салли. Там не одно уже поколение живут орлы, много, много лет... Может быть, столько же, сколько в стенах храма весит красный веревочный пояс. Что же, если он сможет взять этот красный пояс значит - возьмёт, и никакой орел ему не помеха.

Ясон был взбешен словами главы школы, но они же дали моску направление на свершения. Не раздумывая, не размышляя, он бросился к храмовой конюшне, а оттуда, не разбирая дороги, погнал Карата прямо на берег моря, туда, где была видна эта скала с гнездом Орла.

Только уже у кромки воды, глядя на высоченную неприступную скалу, Ясон сообразил, что ни веревки, ни каната с собой не взял.

Как он будет забираться — было неизвестно. Вот что значит делать что-то сгоряча, под волной эмоций. Гнев и ярость к хорошему не подтолкнут. Ясон расседлал Карата, намотал на пояс вожжи. Ну, не возвращаться же за веревкой. Так что решил использовать, что есть.

Огромная неприступная скала возвышалась из моря прямо в небо. И там, где-то рядом с самой вершиной, на уступе, было гнездо морских орлов.

Они жили здесь то парой, то по одному уже лет двести. И огромный доблестью считалось покорить эту вершину. Многие смельчаки дерзали, но мало кому удавалось. Но даже тому,кто говорил, что побывал на вершине, иеры не верили, и не признавали их прохождение. Так и считалось, что эта скала непроходима. А орлы на его вершине так и жили.

Яська взял всё железо из амуниции своего коня. Там оказалось шесть крюков, которые ему выковал Илька.

Для тренировок прыжка нашелся небольшой гастрафет[1], с плохой дальностью и прицельностью. Надним они с другом как раз и экспериментировали на скорострельность. К нему оказались болты. Пара кинжалов.

Когда Никанор приехал из Мосских гор, первое, что он заявил: "Я видел твою бабушку Зазу, она велела тебе беречь Карата, он спасет твою жизнь". Вот сейчас амуниция верного коня и понадобилась, возможно, и сохранит его никчемную жизнь.

Связав все это в единый куль, Ясон закинул его за спину. Поцеловав Карата в нос и обняв его на прощание, он двинулся к скале.

Начало смеркаться, когда юноша осматривал неприступную скалу, стоя у её подножия. Ни один нормальный человек не начнет восхождение на отвесную скалу в ночь. Не видно, ни за что зацепиться, ни куда ногу поставить. От нечего делать, в ожидании утра, Яська вбил крючья для начала восхождения и, сам не заметил, как начал ползти вверх. В темноте, прижимаясь к камню, вбивая крючья туда, куда их еще можно вбить. У него, в собственном складе, ножи и карабины нашлись. Ни у кого в храме Дали таких не было. Их для своих Илька сковал, Фифе, нашему кладоискателю, вообще связку.

Лазить по горам Ясон привык с детства, а тут, со всем этим скарбом, одно удовольствие. Где его сотоварищи по храму для подъема пользовались бы двумя храмовыми кинжалами, он ставил навеску. Меньше трети поднявшись над землей Ясон столкнулся с совершенно ровной гранитной поверхностью. Юноша провел рукой по скале.

— Зеркало, — тихо прошептал он. Вот что значит подниматься в потемках, когда как и куда лезешь не видно.

Закрепившиеся на последнем крюке, Ясон смотал вожжи. Когда первые рассветные всполохи стали окрашивает небо, наконец, стал прорисовываться чёрный силуэт скалы. Остановившись и почти повиснув на крюке, Ясон выстрелил из гастрафета вверх болтом с привязанными к нему вожжами, стараясь попасть куда-нибудь в вершину. Ну, должна же быть там какая-нибудь трещина, за которую болт мог бы зацепиться. Стрелять пришлось несколько раз, и чисто наудачу. Прицелиться было просто невозможно. Да и не видно куда целиться-то... Наконец, раздался звук болта, входящего в дерево. Где там дерево росло, насколько это надежно, Яська не знал. Оставалось только довериться Вакху.

Раскачиваясь маятником он поднимался наверх, надеясь на Великого виноградаря, и что не вывернет невесть откуда взявшееся дерево.

С небольшого уступа он сделал скачок вверх и, опять на вожжах, качнулся маятником по зеркалу. Последним прыжком он оказался на карнизе, почти на самой вершине.

Начинало светать, из-под ног посыпались вниз камни. Ясон вжался в гранитную скалу, сохраняя равновесие. Наверху, в гнезде, завозился Орел. Юноша как-то забыл о нём, в связи с ночным восхождением.

Вот птица спрыгнула вниз и, расправив крылья, описав круг, двинулась назад, к скале.Ясон, вжимаясь в гранит, стал отступать по узкому карнизу. Если орел нападет, он вряд ли устоит здесь, на скале. Яська подумал, что ему несказанно повезло, что он, не дожидаясь света солнца, в ночной тьме, начал восхождение. Иначе орел ему так высоко подняться бы не дал. Ни один человек не стал бы пятиться неизвестно куда, как это делал Яська. Яростный клёкот издаваемый орлом, сливался с недовольным голосом внутри юноши.

Было неимоверно жалко себя, свою загубленной молодую жизнь. Ну, кто его тянул нестись на эту скалу?! Мог бы развернуться и уйти, ожидая своей участи. Так нет, понесся сражаться с орлом, на вершине скалы. Сделал то, чего добивался глава школы, чтобы его погубить. Нос Ясона предательски всхлипнул.

За спиной вместо ожидаемого гранита оказалось мягкая земля смешанная с перьями, пометом птиц, их объедками. Юноша, спиной вжимаясь в эту землю, пытался уйти от крыльев и когтей. Один из кинжалов птица уже выбила, другим моску пока удавалось блокировать удары.

За спиной что-то блеснуло металлом. Ясону пришлось развернулся, чтобы посмотреть на это.

Орел, растопырив когти, нёсся на его спину.Юноша увидев, что перед ним металлическая деталь, рванул на себя. Чтобы удержаться и не упасть, ему пришлось присесть. Когти хищной птицы пронеслись у него над головой погрузившись в землю погрузились! Недовольный, рассерженный клекот за спиной радости не вызывал. Хлопанье крыльев, и орел взмыл вверх, чтобы пойти на новый виток.

В руках Ясона оказалась железная цепь. Она была закреплена где-то там, за толщей только что обвалившейся земли. Юноша тут же обмотал себя и закрепился на эту цепь.

Клекот орла был совсем рядом. Распахнутый жаждущий крови клюв был нацелен ему в лицо. Теперь Ясон мог уже спокойней уворачиваться, будучи надежно закреплен, он медленно отступал.

Вместо обвалившейся стены теперь сияла узкая щель. Спрятаться в ней юноша мог, а вот орлу помешали бы крылья. Отступая спиной, отбиваясь лишь одним кинжалом, он заглянул в щель и обмер...

Внутри прикованный к скале цепью висел меч. Тот меч, который он видел еще Мосских горах, в своих видениях. Тот меч, который преследовал его, к которому он так тянулся. Меч, который его звал.

Лезвие лишённое ножен отсвечивало лиловым светом и совершенно не было изъеденно ржавчиной, коростой или патиной. Это произведение калевов, Ясон его сразу узнал и был уверен, что меч также остёр, как момент создания. Меч калевов цепью прикованный к скале — любой моск знал и слышал о нём.

— Меч Гратиона.., — тихо прошептал юноша, словно боясь спугнуть свое видение.

Об этом мече ходили легенды. Это один из самых почитаемых аоров, включающий в себя животную силу или, как еще называют иеры, "ба" гиганта Гратиона.

Ясон даже забыл об орле, но настырная птица не оставляла его в покое. Острые когти вонзились в спину. Резкая боль вывела юношу из оцепенения.

Он рванулся к мечу, оставляя на своей спине кровавые раны от смертоносных когтей орла. Ясон пытался кинжалом рассечь цепи сковывающие меч — не вышло. Попытался вырвать цепь из стены — не вышло. Дергался меч, но не двигался.

Клекот за спиной становился всё пронзительный. Он резал по ушам. И одновременно в ушах пронеслась фраза из легенды известная ещё с детства: "и разрубит меч ба Гратида меч". Ясон схватился за меч, как-то свернул его и удалил по цепи. Цепь спала. Юноша поднял зажатый в руке отливающий сиреневым светом меч над головой.

Гордый свободный меч, казалось, вдыхал чистый воздух, которого он был лишён под землей. Цепь осталась висеть на Ясоне всё ещё его фиксируя на скале. В этот момент не выдержало дерево, за которое зацепился болт с вожжами, выпущенный из гастрофета[2].

С грохотом вниз пронеслось дерево, и на нём Орлиное гнездо, сбив по пути птицу.

Ясон, зажав меч, выскочил из щели наружу. Что же, предстоял ещё спуск вниз. Он рывком вырвал из падающего дерева вожжи. С другой стороны скалы спуск оказался намного удобнее. Только эта сторона с острова не видна была, а вот он не догадался перед восхождением посмотреть препятствие со всех сторон.

Когда орел с остервенением в очередной раз бросился на него, юноша выставил навстречу птице свой аор. Да, уже свой меч! Душу Гратиона он не отдаст никому. Птица в запале налетела на клинок. Меч Ба Гратиона прошелся по пернатому телу как по маслу. Когда Ясон выплыл на берег у скалы с обратной от Солл стороны, его встретили рыбаки, жаждавшие клёва в рассветный тиши, когда морская богиня Амфитрита наиболее щедра.

Видя поднимающийся из воды такое чудо, каким в этот момент был юноша, рыбаки сначала испугались, а потом заржали, сгибаясь пополам. Ещё бы, трудно было удержаться от смеха, когда из воды встаёт юноша окутанный тяжелый цепью, которая свисая с него, уходит под воду. В руке его воинственно зажат меч. Сам же в рваных черных лохмотьях. Мокрые темные волосы спутались. А где-то даже с них свисает тина. Из свежих ран на теле, которые хорошо видны через дыры в одежде, сочится кровь. Всё это перемазано илом и тиной. Сверху покрыто зелёный ряской... Широко открытые возбуждённые горящие глаза. Глаза героя на юном, чумазом, уставшем лице.

За деньги, которые моск нашёл у себя, рыбаки переправили его на остров. Очень уж не хотелось самостоятельно преодолевать это расстояние вплавь.

Рядом с Каратом его ждал юный охотник.

— Ты, ты был на скале! Значит, правда, что там был прикованный меч гиганта! — юноша во все глаза разглядывал Ясона сжимающего в руках свой аор. — Хвала Дали, что ты взял меч!

Пока он взнуздывал Карата, юный охотник с восхищением рассматривал и гладил приобретённый аор.

— До чего они в храме договорились? — поинтересовался единоборец, помчавшийся к скале прямо вовремя ругани между наставником и главой школы.

— Тебе дают имя Эригий, ты признан лучшим бойцом школы, — отмахнулся охотник, восторженно гладя пальцами лезвие, отливающее лиловым светом, как и все изделия калевов. — Так что теперь ты - Эригий.

Вот и он получил свое взрослое имя. Возвращаться в храм сейчас не хотелось. Потом он заберет вещи, а сейчас юноши хотелось только одного: отвести свой аор под Илькин присмотр, чтобы глава школы случайно на него не позарился, не заграбастал в свои ручонки.

— Они тебе, может, и веревочный пояс дадут, — заметил юный охотник. — Вот только немного побесятся.

Как говорит Илька: "Пусть он себе этот пояс на фалос накрутит и бантиком повяжет, может хоть так удовольствие получит". А вот за имя спасибо.

Эригий вскочил на Карата и поскакал в город.

В Ифесе к его приезду ребят не оказалось, только рабов и Когтя он встретил, прячущихся среди художников.

Дальше они уже поехали все вместе. Девчонка, которая за Леаппом как хвост ходила, сопровождала их на осле. Эригий решил узнать, когда встретит ребят, Фифа его из Самофракии притащил, или здесь по дешевке раздобыли. Уж слишком неказистый был. Таких обычно студентам дают, для опытов. Так, что в Кларос, где были друзья, они въехали уже дружной толпой. По дороге Эригий узнал, что произошло в Ифисе, и о полученном Фифой именем Филипп.

Повинуясь инстинкту, Эригий сразу направил Карата на Агору, на который не столько торговали, сколько сплетничали, общались между собой горожане, решая насущные проблемы. Его пестрая компания последовала за ним, ведя под уздцы своих копытных. Полисы всадников особо не жаловали. Но он был в облачении "Барса" и при оружии, так что преграждать дорогу никто бы не стал. С оружием в городе не часто встретишь, только воина. По наличию оружия сразу видно, что человек гражданский долг исполняет, или же это наемник, за которого город платит, и за которого отвечает. Ещё и дахи при оружии ходят, чтобы показывать, что они здесь завоеватели.

В городе оказались только Никанор и Филипп. Ильки с ними не было. Эригий надеялся на встречу со своей воспитанницей, пятнистой красавицей, хвостатой прелестницей — Данкой. Но её не было. А юноша ведь соскучился…

Никанора он на Агоре нашёл сразу. Друг сидел под деревом, играя на кифаре. Вокруг собрались слушатели и ценители, даже монеты кидали. Рыжий был одет в одну хламиду и Илькину шляпу, никогда не скажешь, что это иера Варуна. Так, обычный приблудный горожанин, из полиса в полис путешествующий. Лицо иллирийца скрывали поля шляпы, но это было неважно, люди слушали слова песни, его голос, который с возрастом окреп и стал бархатным, ласкающий слух.

Друг кивнул показывает что увидел но дальше не отвлекался:

— Селенья и веси текут подо мной,

Я умею летать,

Там в пашне Земля, и сеется хлеб,

Я умею летать ,

И тащит рыбак из реки свой улов,

Я умею летать ,

Корабль на брегу закончил свой бег..,

— Тихий голос Никанора приковывал к себе слушателей, завораживая их. А потом раздался громкий припев, в котором голос показывал всю свою силу и полноту:

— Мой полёт — в высокое небо,

И, крылья раскинув, зарю обниму,

И ветер наполнит меня для разбега,

То прыгнул я в небо и в небе парю.

— И дальше голос, ну, как волна многомощного моря...

— Мой Полет — на крыльях огромных и мощных,

Мой полет — никто остановить его больше не хочет,

Мой полет — с Эреньями вместе ношусь я,

Мой полет — в Бездонное небо стремлюсь я...

Ясон,теперь уже Эригий, помнил, как когда он только оказался тут, то тоже пытался зарабатывать деньги своими песнями.

Одной из первых его песен в Македонии было посвящение ослу, которого он видел в городе. Как сам придумал, так и пел, даже немного на этом заработал. А потом, он увидел аэтов, выдающих его ослиную песню за свою, и вокруг них народу собиралось значительно больше, а монеты прям золотым дождем сыпались. Обидно, да... Больше Ясон на площадях не пел и так деньги не зарабатывал. Кузька же всегда легко относился к своему творчеству. Вот и сейчас Никанор свободно дарил свои переживания слушателям за небольшую плату с их стороны.

— Цветы на лугах веселятся, играют,

Я умею летать ,

О жизни Небесной они там не знают,

Я умею летать ,

Их девушка легкой рукой срывает,

Я умею летать ,

И ласково в темные косы вплетает...

Мой полет — Небесные дали так близко так рядом,

Мой полет — и перья трепещет божественным взглядом,

Мой полет — огромная сила уносит за тучи,

Мой полет — над миром паренье и игры могучих...

Я умею летать, Я умею летать..,— девчонки, слушавшие рыжего иллирийца, пожирали его восхищёнными глазами, моску же такого никогда не удавалось.

— Какие люди! — Фифа дернул моска за ногу. Яська спрыгнул к другу. — Как?

— Эригий! — гордо представился юноша.

— Радуйся, Эригий!

— Радуйся и ты, Филипп.

Филипп был в одной хламиде, даже босиком, какой-то коротко стриженный, клоками. Это у них так в Самофракии посвящение проходит? Могли бы потом и подровнять… Лицо бледное, с лихорадочным румянцем, глаза возбуждённо блестят. Увидев Когтя, Филипп тут же отозвал его, и они начали о чём-то своём быстро-быстро переговариваться.

Пока Никанор развлекал слушателей своими песнями, Эригия ввели в курс дела. Из Ифеса они поехали в Дидим, к местному Оракулу Аполлона. Не доезжая до храма, они столкнулись с отрядом скифов, так что пришлось быстро оттуда сматываться и менять Оракула. Вот и отправились они в Кларос, в Храм Аполлона.

Странно, что ребята по храмам Аполлона решили приударить, ведь и в других святилищах, у других богов, оракулов хватает. Эригий не признавал работу пифий и других оракулов Аполлона: то ли как бога конкурента, то ли как супротивника на обоях. Туманны всегда предсказания гиперборейского Бога.

Вот и теперь в стихотворной форме жрецы их послали, послали, послали и так далеко, и по скользкой дорожке:

— В крепость, что в море,

Безбрежном стоит,

Туда, где белый дракон

В пещере лежит.

Женский Лик там город имеет,

Торговлей и пиратами славится,

А друзья там в темнице парятся...

Море дорогу откроет он вам...

И побежит по волнам.

Учитывая, что море им открывать не надо было, а шкатулка Никанора, ну как не крути, на море никак не похожа - опять всё запутано и непонятно. Как всегда в святилище Аполлона. А ведь когда-то там Кибелы святилище было, более внятные предсказания давали. Может они в этот храм в Кларосе попёрли потому, что дешевле? Ведь только здесь жертвоприношение рыбой делается.

Наконец и Никанор закончил развлекать публику и, собрав заработанные деньги, присоединился ко всем. Решено было сразу ехать на стоянку за городом, где друзья оставили коней, оружие и Ильку, всё это сторожить, и их дожидаться.

Они всей группой выехали на опушку. Мирно горел костер, над ним пыхтел котелок. Рядом сидел Илька - какой-то грустный, расстроенный, углубившись в свои расчёты на папирусе. У него под боком притулилась Данка, согревая парня мягким живым теплом.

На звук приехавший компании вреднючая девка, сначала и ухом не повела, но потом узнала в этой толпе обожаемого хозяина, и с радостным мяфом бросилась к нему. Не ожидала, что приедет, а нюхом, среди людей, уже давно пользоваться не желает, если только по просьбе и необходимости. Пока Яська обнимался со своей пушистой любимицей, Филипп соскочил со своей кобылы.

— Есть что-то хочется... Желудком истомился, скоро пророческие сны от голода пойдут, — объяснил он свою поспешность.

— Жрать, жрать давай, — задорно передразнил его Никанор.

Илька хмуро поднялся им навстречу. Не рад приезду ребят, странно это…

Пока все медленно спешивались, пока помогали девушке, Филипп уже достал плошку и танцевал вокруг котелка. Яська, в сопровождении Данки, радостно вьющейся вокруг него плющом, тоже поспешил к еде - не успеешь ведь, голодным останешься.

Филипп, не дожидаясь остальных, с блаженной физиономией от предвкушения горячей наваристой каши, зачерпнул разливной ложкой себе в плошку. Что-то заинтересовало его в котелке. Поставив полную дымящейся каши посудину на землю, он достал двумя пальцами из котла трупик кролика...

Именно трупик, похоже, пойманный и пережеванный Данкой. От шерсти тушки шел горячий пар, со сваленного меха свисала плохо разварившиеся каша. Илька его не только не освежевал, ну и не выпотрошил, наверняка даже кровь не спустил. Яська, оторопев, открыл рот. До него, наконец, начало доходить, почему от каши говнецом попахивает.

— Что это? — пискнул Филипп, чувствуя, что рушатся его надежды на сытную пищу.

— Кролик, — грустно констатировал Илька, уточняя и так всем понятный факт.

— Ты его так и сварил живьём? — Никанор растерянно оглядел тушку. — Хоть бы выпотрошил.

— Точно.., — Илька с полностью увядшим видом перевёл взгляд на друзей, — а я всё думал что не так... Почему воняет...

— Кровь спустить и шкуру снять, — сквозь зубы процедил Ясон. — Мог бы ещё и разделать.

— Кровь я спустил, — хмыкнул друг, а вот шкуру... Жарим - то на углях в шкуре, чтобы мясо мягкое было, не сгорало и не пережарилось. Вот я и решил ... варить так… духи, видать, нашептали.

— Мыслитель, — Ясон только и мог покачать головой. — Ты хоть иногда с небес на землю спускайся, или как там у тебя... Из подземных кузниц Ифеста выбирайся...

Единственный, кому от этого всего было весело, это Леапп.

— Нашли, кому кашеварить доверить, — хихикал Илькин педагог.

Филипп уже хотел было этим трупиком врезать кулинару прям по морде, но увидев его покорный, несчастный вид, готовность принять наказание, вздохнул, просто откинул варёное тельце, и сплюнул.

— Ну, что с тобой делать?! Ходить голодными будем.

И как бы в ответ на это постигшее их несчастье, рокотом запричитал желудок Филиппа.

Данка подошла к выброшенный тушке, понюхала и брезгливо отступила.

Леапп, перемигиваясь с Кампаспой, сняли котелок с огня, где-то в кустах его отскребли. Туда же отнесли кролика, как трагически осквернившего кашу. Из своих мешков достали новую крупу.

При взгляде на эту мило суетящуюся парочку, хорошее настроение возвращалось. Надежда на сытость крепла.

Уже потом, когда все насытились, Никанор, облизывая свою плошку с хитрой физиономии заметил:

— Надо было Ильку без еды оставить.

Эригий хихикнул, наблюдая как друг, уже закончивший свою трапезу, изменился в лице, нахмурился и, даже, надулся, как маленький обиженный ребёнок.

— Не-не-не, — засмеялся Филипп. — Я же не усну. Мне его голодные глаза в жутких кошмарах сниться будут.

Обняв Данку Эригий наконец заснул, вдыхая запах её горячего и такого родного меха. Как же хорошо жить вот так, вместе со своими, спокойно и весело. Друзья, сопящие рядом, вселяли уверенность в будущее.

[1]Гастрафет в узком смысле слова является ранним аналогом арбалета. Гастрафет (γαστραφέτης – gastraphetes, "брюшной лук" или, точнее, "метатель животом") был изобретен приблизительно в 400 г. до н.э.

[2] Гастрофет предок арбалета, натяжение тетивы происходило при помощи мускулов брюшного пресса, о чем говорит название самого оружия. "Гастрофет" в буквальном переводе означает "стрелок животом".

7 глава

от Филиппа (Фифы).

Ночной влажной свежестью пробирало до костей. И кто назвал это свежестью? Настало лето, а ночи ещё холодные, так что зимняя стужа ночью вызывала озноб, вот только что за нос не хватала. А так колотун тот ещё.

Филипп, сидя у костра, укутался в хламиду. Все тихо сопели. Уже несколько дней миновало, как к ним присоединился Эригий, да и все остальные. Филипп покосился на заботливо разостланные для него пеонцем одеяло, место для сна. Гипноз не приходил, да и не больно хотелось.

Друзья спят, как сурки зимой, в две дырочки сопят сладко. Моск кошку свою обнимает: похоже, тоже согреться не может.Никанор спит, прижавшись спиной к Ильке, единственному из их компании ещё носящему детское имя. Так же и то, что он единственный, кто носит бородку: жиденькую, дохленькую, такую, что бородой это назвать — душой кривить. Сколько раз он по-братски говорил, чтобы сбрил это недоразумение. Но на Ильку где сядешь там и слезешь.

— Потом сбрею, — отмахивается он. — Год отношу.Зато, когда нормальную отпускать буду -лучше расти будет, гуще. Атта так учил.

Вот как: если Илька примешивает отца, то его точно не сдвинешь.

Отдельно спала единственная в отряде девица. Филипп усмехнулся, глядя на этот сонную горшечницу. Любовь они с Леаппом крутят, не раз он ловил их переглядывания и перемигивания.

Филипп поднялся, вытащил из мешка своего спящего педагога шерстяной гиматий.Закутался в него. Похоже, что его именно знобит. Сначала Филипп был уверен, что просто просквозило в море, пока из Фракии до Ифеса плыл, надеялся, что само пройдёт или Яська вылечит - теперь уже не Яська, а Эригий… Друг, как ни странно, такой же приехал - больной. Так что лечить не может. Досадно.Илька долго на них смотрел, потом не выдержал:

— Ну и оболтусы же вы! Чему же вас в храмах учили? Вы аоры взяли, и хотите не заболеть? — Илька, ехидно хихикая, постукивал ногтем по волшебному оружию. - Вы же под свои аоры подстраиваетесь, чтобы единым целым с ними стать. И как же вы это без болезней хотели? Вон, Никанора спросите, он же тоже болел.

— Ну… -- рыжий запустил пятерню в волосы, ища там умные мысли. Я думал - просто простыл, из-за того, что промокший зимой по горам бегал.

Илька согнулся от смеха, говорить он мог только слабо вздыхая:

- Куда я попал? С кем я общаюсь?

Оторвавшись, он уже долго и обстоятельно объяснял, как аор взаимодействует со своим носителем, как они к друг другу подстраиваются. Вот теперь они с Эригием, и подстраиваются под свое оружие. Идти все равно надо - вместо того, чтобы лечь и отлежаться. Да просто помереть, чтобы никто не мешал. Никанор с Илькой ему такую радость не доставят— улизнуть в мир спокойствия, болезненного сна.

Странно всё это получается. Имя новое, организм под аор подстраивается, тоже новый получается. Так вообще он это или уже не он. Какой он? И от какого себя он отказывается?Филипп потряс головой, поймав себя за горячечным бредом. Нет, всё -пить настойку, что Эригий приготовил, и скоро уже в путь. Прямо с рассветом и пойдут.

Долго думали на тему, куда по пророчеству идти. Никанор всё сетовал, что нет у него серебряных рун Варуна, по которым на более высоких стадиях жречества, предсказание делают. Пришлось всем вместе ворожить, объединившись, чтобы разобраться в пророчестве. Большинством голосов, ребята решили идти в Тир. Два голоса -Никанора и Илькин — против их с Эригием. Их голоса перетянули потому, что они болезные, так что считались втроём — вместе с болезнью. Всё-таки аоров на их стороне больше.

Хотя, если честно,выяснялось, что они с Эригием лучше знают, кто из богов, когда с кем и в какой позе - хотя бы по мифам. Ну да,ему бы реальную бабу потискать, а кто и об абстрактной вздыхать будет.

До рассвета Филиппу удалось погрузиться в мир Гипноза. Правда снились сны, рождающиеся в воспаленном разуме,болезненные, но яркие, и от этого ещё более чудные. То есть снилась Ксюха, то живая, фонтанирующая весельем, то лежащая, как выброшенная на берег медуза. И от этого было страшно. То снились какие-то бои, и воины в старинных доспехах - длинных полностью бронзовых - несущиеся на колесницах. Филипп видел их обезображенные яростью лица, чувствовал на себе их горячее дыхание. И себя он увидел на колеснице, нёсшейся вперёд, на врага. Во сне он падает с колесницы и попадает во Тьму. Это было ужасно.

Утром они двинулись в путь в островной город к островному городу Тир. Город, близкий к Сидону, стоящий на воде, построенный крепостью. Всё согласно пророчеству. К тому же Илька где-то выудил, что белый дракон Мелик его охраняет.Ну, дракон так дракон, посмотрим на этого зверя. Вот у них, в Македонии, Эги охраняет огромная многоножка, поддерживаемая жрицами. Это чтобы чужие в священном городе не подглядывали. Во многих, чуть ли не во всех древних городах, есть свои хранители. Это новые полисы строятся пустые, без души, забыли уже как хранителей ставить. Старых с трудом поддерживают. А ведь придет время когда их лишатся! Скольких вот так, по глупости человеческой, по забывчивости и неверию, лишились астральных сущностей-помощников. Да и город называется Тир, в честь тётки, родившей там Мелькатра… то ли как раз Мелькатор её там и преследовал. Ну, название точно женское. У эллинов явно было бы, что Зевс снасильничать хотел, вот тётка и убежала в море, на голые плоские скалы.Ушу названные. И родила, вроде бы, там.Значит, всё-таки снасильничали над ней. А потом с ребёнком она бросилась в море, и мальчик стал богом Мелькатром — покровителем рыбаков, стал появляться в виде мальчика на дельфине. Именем мамаши, как раз, город и назвали. Эллины всех верховных богов Зевсами называют, удобно. Вот у них, у дорийцев не так.

Филиппу вдруг стало интересно: все бастарды своих мамаш превозносят, выгораживая и оправдывая свое рождение. Дайте Сурикувласть, и он свою мамашу на Божественный пьедестал водрузит. А за то, что басилевс Филипп его не признаёт,не захотел официального брака с эпирской девкой, мстить будет всю жизнь, живому и мертвому...

До Тира они добрались пешком, через горы,перевалы Киликии, потом Заречье. Паромной переправой воспользоваться не решились. Там скифский разъезд мог ждать. Филипп,если бы кого искал, туда бы в первую очередь направился. Вот пешком и добирались - через Библ, потом Сидон.Дорожка та наезженная.

В священной роще Эшмунаони последний раз обсуждали, как идти в Тир и что там делать. Илькасоветовал посидеть там подольше, надеясь, что в священной роще двум больным,Филиппу и Эригию лучше будет.Подобно тому, как в Ифисе был Асклепион,храм посвящённый Асклепию, рядом с Сидоном стояло святилище Эшмуна.

Весна потихоньку превращалась в лето - теплое, солнечное, ещё не ставшее душными и жаркими. Летом Кипарисовая роща, посвященная богу врачевания, облегчала дыхание.

Пока Леапп с педагогам Филиппа ходили получать еды для паломников, ребята устраивались в роще, посвященный Богу, рядом с храмом, где не было места, предназначенного для разжигания костров и готовки. Каждый храм сам предпочитал кормить своих паломников, чем убирать и разгребать окружающую священную территорию после них.

Друзья удобно разместились на арендованном для всей компании месте, когда из-за кустов к ним стали пробираться молодые, оборванные и агрессивные люди.

— Пиррон кто из вас? — Темноволосый обглодыш схватил Филиппа за полы хитона. — Пусть перед нами ответ держит!

— Много у нас к нему вопросов накопилось, — поддакнул другой оборванец.

— Я Пиррон, — Илька успевший уже развалится на травке, поднялся во весь свой немалый рост.— Какие ко мне вопросы? За себя я отвечать привык.

— Ты свидетель того, что у Дидима случилось!? — Вперед вышел худой, покрытый коростой паренек. Филипп сразу понял, что проказа накладная, искусно сделанная, довелось среди шалупони посмотреть на такое. — Не ты ли и убил дочь Дидима, и внучку осквернил?

— Подожди, брат, — в тени под деревом скрывался ещё один, теперь он вышел под солнечный свет. Худой мальчишка, сидонец, который с Илькой в Иефестионе учиться. — Я знаю его, только постоянно забываю, что вы его Пирроном зовете. Я вам о нём рассказывал, Дидим ему доверился в этом деле.

— А вот теперь нам расскажет, - парень перевел на Ильку взгляд. — кто шарит так на наших землях. И как нам быть.

— Кого только в землях Сидона не встретишь, — приветливо улыбнулся знакомцу Илька. Его лицо, освещённое солнечным светом, словно выскользнуло из-за туч в день бури. — Абдуланим. Ты-то откуда здесь взялся, мы же тебя в Ифисе оставили?

— Там за вами такая погоня началась, не знаю, как в храм возвращаться будешь, — они обменялись рукопожатием. — И мне пришлось отбыть. А мужика, с котором вы всё на боях спорили распяли - за подрывные разговоры против ахеменидов.

— Нда.., — вздохнул Илька, присаживаясь на какой-то возвышавшийся камень. Толи осколок почившего в Лету статуи Бога, то ли остаток божественного трона, не убираемый жрецами из рощи – значит, почитаемый.

Филипп усмешкой смотрел на родича. Тот мог и на статую Бога взгромоздиться и сесть, если это ему удобно. Да и вообще у них после похода на Олимп личные отношения с богами образовались, о которых не распространяются.

К Ильке тут же с разных сторон начали стекаться сидонские оборванцы - сначала несмело, потом увереннее они садились вокруг него, внимали. В Македонии, также вокруг своего командира любили собираться эфебы.

А ведь эти оборванцы — бывшая элита Сидона. Они все аристократы. Отцы их погибли при восстании Таннеса против Артаксеркса Оха. И вот теперь они выброшены из жизни города, поклонившегося ахеменидам — невесело рассуждал, глядя на всё это Филипп. У них в Македонии басилевс Филипп готовится бросить вызов ахеменидам. Как бы также не получилось! Что с ними будет, если потерпят они поражение? Многие считают, что всё надо оставить как сейчас, ничего не менять: жить тихо, платить дань, но и себя не забывать. А при ахеменидах купцы и заводчики богатеют. Вот и косятся на неугомонную аристократию, как на волков, уже готовых резать откормленное при ахеменидах тучное стадо овец.

— А что вам рассказывать? А то сами не знаете, кто на вашей земле грабежами занимается?— между тем говорил родич сидонцам. — Не знаете о банде сначала Маржика, теперь его преемника Калоса? Как банда эту грязную работу за Оха делает? Артаксерксу суда нужны. Вот сейчас они Дидима ломают. А почему за него взялись? Не потому, что самый богатый судовладелец. Нет. Он - самый уважаемый! Сломай его, знатные богатые сами свои верфи людям Оха отдадут, чтобы выжить. И флот они у вас уже не арендовать будут, а владеть им. Вы на своих судах только гребцами служить будете. Колонии Сидона, Кипр и другие острова, тоже под ахеменидами, власть там сменилась. Кто недоволен был во время восстания - всех вырезали! — голос Ильки креп, сидонцы слушали его, открыв рот, словно сами ничего не знали, не видели, будто с другого конца Ойкумены только что приплыли. Умеет Илька толпой управлять, внутренне властвовать. Слушатели сидели затаив дыхание.— И доить вас будут, как коров. А кто неугоден — того на мясо.

— Делать-то что? — Абдуланим то ли старшим среди сидонской молодёжи был признан, то ли потому, что Ильку знал раньше, вопросы задавал за всех. Он, в отличие от других, думать пытается.— Делать нам что?

— Банду искать, ловить! — Илька развел руками. — Тут мы поможем. У меня с их лугалем свои счеты.

Кто-то из сидонцев тут же поддакнул. Наверное, знает об их разговоре с Дидимом.

— Но ведь на место этой банды придет другая. Землю свою от ахеменидов чистить надо. И не только свою, — Илька положил руку на плечо Абдуланима, — Чтобы не напрасно погибли Таннис, Ермик и другие.

Юноша поднялся, молодые сидонцы на него смотрели во все глаза, полные веры, надежды...

— Мы соберем и вооружим армию, — Илька возвышался над всеми. Глаза его пылали, на бледном лице выступил розовый румянец.Лицо светилось внутренним божественным огнем, называемым харизмой. И она вдохновляла.

— Мы сможем объединить все народы. И поднимем их на борьбу с саками. Мы создадим новое государство. И каждый будет приносить пользу в общее дело — Государство. И не будет ни эллина, ни варвара, ни македонца, ни сидонца. Каждый сможет внести посильную лепту и быть достойным, чтобы жить в общем Деле. Это Дело объединит под собой народы. Оно подобно общему солнцу будет кормить и обогревать...

— Глянь, глянь! Наш неистовый пророк разошелся! — заслушавшемуся Филиппу под ребро больно врезал локоть Никанора.

Юноша усмехнулся: родич в таком состоянии действительно походил на неистового пророка - дикого, хтонического, совсем не похожего на женоподобных пророков Аполлона. Казалось, говорили сами силы Земли. Начинал он тихо, объясняя ситуацию - образно, доходчиво. А сейчас он несся вперед, возвышаясь над слушателями, летя в своих видениях, стремясь к своим фантазиям, и, наконец, взрываясь, как вырвавшийся на волю из-под земли Вулкан.

— Мы все обретем свободу. Только Свобода стоит дорого, и мы должны будем заплатить эту цену. Мы понесем истину народам обманутым и порабощённым дахами. Все смогут иметь равные возможности. Каждый свободный будет подобен Богу и будет творить. Именно для этого мы должны создать армию. Мы должны вооружить её. Мы должны снести ахеменидов! И создать новое, светлое будущее - для всех.Помните: Только Свобода стоит дорого.

Голос Ильки утонул в восторженных и одобрительных криках.

— Как он их завел… — восхищенно зашептал Никанор в ухо Филиппу.

А ведь сын Аминтора единственный из них, кто еще не получил статус иеры и взрослого имени. Он ещё ребёнком по закону считается. Дитятко такой. За такое могли распять. Это же надо быть таким отчаянным, чтобы вот так с незнакомыми людьми откровенничать, да ещё и речи толкать - озвучивая всё, что при дворе правителей за закрытыми дверями говорят.

Тем временем Илька уже отдавал распоряжения сидонской молодёжи. Вот что значит кузнец - кует железо пока горячо.Они ему весь берег облазят, во все пещеры заглянут, но банду беловолосого найдут. Им же тоже хочется в светлое будущее, до которого не дожили их замученные ахеменидамии их приспешниками родители.

В Тир ребята решили двигаться пешком. Филипп договорился оставить сидонцам коней и осла.

Единственной среди них девушке Филипп выторговал ладную телочку на которые они её и усадили. С конями остались Коготь и его педагог: всё-таки, по рассуждению Филиппа, сидонцы оказались ребятами неплохими, но коням уход нужен.

В Тир ехали в виде супружеской пары: начинающего, но уже успешного, становящегося популярным художника Апеллеса, и его молодой жены, и натурщицы. Илька изображал их домашнего раба, а ребята шли в качестве охраны. Добрались быстро, без приключений.

Филипп впервые видел Тир.

Город неприступной крепостью возвышался в море. Слава богам, что до него не пришлось добираться вплавь.

Шли до города по колено в воде, только Кампаспа ехал на своей тёлке, которую вел Эригий. На плечах, естественно, он вёз Данку. Не будет эта папенькина дочка лапки свои водой мочить. Сам к этому приучил, вот теперь и носит.

Филипп сначала думал, что это брод, ну бывает же между островами и материком ил намывает или песок.

— Ага..,— рассмеялся их кузнец. — Мост это понтонный под водой. Вот так, враг позарится на этот брод, и пойдет. А где-нибудь на середине все воду рухнет, никто и не выплывет - тут глубина приличная.

— Мудро,— одобрительно покачал головой Никанор. Застыв на месте,он попытался разглядеть, что творится под водой.

—Шлепай давай,— пнул его Эригий. Нести Данку и тянуть телку - нелегкая задача.

Никанор, показав на пальцах, куда бы моск пошел, двинулся вперед.

Выйдя из воды на вымощенную галькой дорогу, ребята огляделись. Кроме Ильки и Леаппа все здесь были впервые. Дорога шла вдоль высокой тёмной стены, и ворот видно не было. Друзья с интересом осматривались, Илька же деловито обул сандалии, и заспешил вперед.Им ничего не оставалось, как устремится за ним.

Все вошли на большую платформу, которая с жутким скрежетом стала подниматься вверх, по желтым железным креплениям. Перейдя через стену, они спустились по деревянной лестнице, а потом двинулись по пандусу.

Перед ними простиралась гавань, обращённая к Заречью. Внизу были доки, пристани,шлюзы, причалы… Стояли корабли на ремонте и просто пришвартованные, всё жило, двигалось, скрежетало. От всего исходил металлический звук несмазанных машин и автоматов. Казалось,кто их создал и обслуживал лет тридцать назад, бросили все на растерзание и исчезли, и всё пришло в упадок.

Илька одел на спину свой вещевой мешок, поправил привязанную под подбородком шапочку и поспешил вперед, сверкая голой розовой задницей. Хотя зад у него хорошо накаченный, не у каждого эллинского раба такой: количество времени проведенного на палестре просто громко орёт о ненормальности хозяина, тратящего на своего раба столько денег. Но Илька об этом не задумывался. Он был в легком хитоне - голубом, воздушном,струящимся по ветру, коротеньком и летящем. Филипп покачал головой, дитё,чистое дитё. Никто из ребят уже не выглядит таким по-детски непосредственным.Неужели получение взрослого имени так меняет? Вот они, одеты во фригийское, строго и скромно, взрослые воины, даже жрецы.А тут… Илька забыв обо всех, понесся вперед, с кем-то из знакомых здороваясь за руку, с кем-то обмениваясь кивками.Ребята договорились встретиться позже: родичу предстояло им жилье снять. Они же, окружив Леаппа и горшечницу на корове, по веревочным мосткам шли к огромным воротам, выводящим из порта. Деревянные, огромные ворота из горбыля, сейчас они были опущены вниз, открывая дорогу в город.

Город, изначально расположенный на двух скалах, с прошествием времени разросся. А так как распространяться было некуда, то он тянулся вверх. Горожане жили в восьми-девятиэтажных домах, куда горячая вода поднималась за счёт насосов по трубам. Наверх вели не только лестницы, но и подъемники, более удобные в этом тянущемся вверх городе с узкими улочками. Тут на каждом шагу были какие-то механические приспособления. Филипп усмехнулся : Тир для Ильки оказался болезненной мечтой из красочных снов детства. Филипп не удивился, что друг чувствуют себя здесь как белка в густом лесу.

Леаппа, или, как мы его теперь называем - Апеллес, привёл их как раз к одному из таких домов. Оказалось, что умчавшаяся вперед городская технически одарённая белка успела снять им пару комнат на последнем этаже.

Кампаспа с визгом отшатнулась от хлипкого подъемника, обязанного под скрип и скрежет поднять их к месту обитания.

— Ну,кто не хочет с комфортом, тот ножками, ножками, —хмыкнул сверху Илька, сбросив ей металлическую лестницу с мягким креплением. Девушка от неё тоже отказалась и, зажмурившись, со всеми зашла в хлипкий подъемник. В общем, подымались они под сдавленный визг. Видимо,боялась она, что Илька её сбросит,если что ему не понравится. И это он раба изображает! Имечко придумал раб: Пиррон из Элиды. Интересно,над кем так поиздевался?

А вот лесенку Филипп одобрил: металлическая, сборная, целиком из трубочек, собирается в удобную скатку.Надо будет Ильку уговорить себе такую сделать. А что,почему нет?

Он же имя получил? Получил.А где подарки? Вот почему бы Филиппу себе такую лесенку не получить?

Снизу замычала оставленная тёлка, на которой Кампаспа так эффектно въехала в город. И, естественно, в стойло при конюшне повёл её не раб Перрон, а его несчастный хозяин, подающий надежды, молодой и талантливый художник Апеллес.Филипп откровенно подтрунивал над родичем. Ну надо же так раба изображать... Это он потом сообразил, что никто из фракийских охранников того же художника даже не подумал взять на себя это ответственное задание - коровку довести.

Никанор, сев в углу, тут же попытался окинуть город внутренним взглядом -проверить, есть ли след его шкатулки, белого дракона и сидонского внука. Такой большой список! Надежда, что хоть что-то найдется в городе, почему-то была. Не зря же они сюда припёрлись по велению жреческой интуиции.

Вернувшийся 'хозяин', вместе с 'хозяйкой' тут же занялись приготовлением пищи.

— Видел промелькнувший белый пушистый хвост, самого дракона увидеть не удалось, — наконец отчитался о своих видениях Никанор.

— И где его искать? — Моск тут же подсел к нему, давая выпить подогретый напиток для поддержания сил.

— Может в храме? Где же еще должен жить Хранитель города? — подумав, предположил иллириец.

— Пошли в храм, — согласился Илька, воруя куски из-под ножа педагога,готовящего еду на всех.

Что на это мог сделать Филипп? Только дать братцу по рукам… Не в храм, а на Агору нормальные люди за сведениями идут. Вот туда и им надо,тем более всё равно продукты покупать придется. Филипп взял корзину, прилагающуюся, как и остальная утварь, к снимаемому помещению, всучил прямо в руки родичу.

— Ты - раб, ты и принесешь, — с издевкой заметил он.

— Пошли, мужики, что тут зря задницы отсиживать! — поддержал друга Эригий.

И они пошли. Данку только оставили, чтобы внимание не привлекать. Нечасто войны Барсы нанимаются на охрану. И Боевая кошка, гуляющая вольготно среди людей не оставляет прохожих равнодушными.

Рынок Тира был настолько богат и разнообразен, что Македонский рядом с ним казался жалким торговым развалом в нищем квартале. Даже агора Ифеса уступала тирской.Глаза просто разбегались от изобилия, а руки... Если бы предатель Никанор постоянно не одергивал, корзину наполнили бы быстро. А так пришлось целых три круга по торгу совершить, прежде чем поняли, что еды на три дня хватит.

— Опаньки..,— Филипп остановился, словно наткнулся на стену. Впереди он заметил двоих мужиков, хорошо ему известных. — Контрабандисты. А эти что тут забыли?

Юноша тут же отправился к знакомцам. Друзья последовали за ним.

Вокруг контрабандистов были разложены товары. Филипп хорошо знал этот набор, на любом некрополе таким можно поживиться. И, в придачу, стояла клетка с белым волком. Откуда эти проходимцы, зашедшие развлечься в Тир, взяли белого волка - непонятно. Такие здесь не водятся… Их можно встретить разве что в снегах севера.Он-то уже знает, в храме учил, как ни странно даже не прогуливал. Лонка его тогда на слабо поймала, и о волках выслушать ему пришлось всё.

— Могилки, значит грабим?— Филипп заговорщически подмигнул загоготавшим коммерсантам.

— Фифа, растудыть тебя... Ты-то откуда взялся?

— Да художника одного охранять подрядился… - начал рассказывать этим радостным чудикам Филипп.

Ребята тем временем оккупировали клетку с животным. Сидели, сюсюкалис волком по-эллински. Откуда ему эллинский - то знать? Скорее, скифский поймет, киммерийский или сакский. Пока авантюристы предавались общим воспоминаниям, группа защитников волков, до чего-то договорившись, хмуро подошла к ним. Окружив контрабандистов, ребята прервали их милую беседу.

— Волка отдай,— Никанор исподлобья смотрел на торговцев.

— Мы дешево его продаём, нужен - покупайте, — ещё не поняв серьезность своего положения отмахнулись контрабандисты.

— Так мы, люди не местные, денег у нас нет, дома у нас нет, мы только в лоб дать можем, — недобро улыбнулся Эригий.

Чего это ребята к волку прицепились? Филипп осмотрел зверюгу, жалкий, забитый, похоже, еще и болезный... Как бы сам здесь и не сдох. Да и заразу какую от него подцепить не хотелось бы. Но если его неугомонные решили, то он присоединяется. Никуда не денешься!

— Ты мне должен был, отдай ребятам псину - долг прощу, - предложил выход Филипп.

Если желают мальчишки этого хвостатого, да пусть забирают, решили контрабандисты. Спортивные, накаченные, по движениям видно - умелые бойцы, не раз бывшие в серьёзных передрягах. С такими связываться себе дороже…

— Забирайте. Всё равно денег за него не платили, а вот клетка - наша. И зараза, нас ещё покусал. — контрабандист для наглядности протянул палец, завязанный обглоданной грязной тряпкой.

— За палец платить не будем, можем только дооткусить, — улыбнулся Эригий, показывает зубы.

Никанор присел, открыл дверцу клетки, и что-то ласковое засюсюкал волку. Волк поднял на него заинтересованную морду, поставил небольшие настороженные уши. Иллириец протянул руку, волк аккуратно понюхал, и ползком пододвинулся к юноше. Никанор подхватил его под брюхо, прижал к себе.

— Забирайте,— парень пнул клетку ногой, и, развернувшись, ребята направились к месту квартирования. Филипп последовал за ними, не понимая,что почему они вместо того чтобы сведения собрать, дракона поискать, или хотя бы что-то о шкатулке узнать, развернувшись, направились домой...Странно.

Волка Никанор баюкал, прижимал к себе, словно родного младенца. Иллириец всегда питал слабость к живности. Вот бы кому в Самофракии учиться!

Волк поскуливал. Жаловался лохматый, нашел сердобольных, вот и высказывается.А эти ведь выслушивают...

Филипп пытался по дороге выяснить причину столь резкой заинтересованности в этом лесном разбойнике у Эригия, но тот только отмахивался. Дома же вокруг мехового зверя прыгать они продолжили. Илька, опустившись на колени, сидел с закрытыми глазами, положа руку на холку. Никанор о чём-то тихо продолжал сюсюкать. Эригий забрал у Данки кусок её законного мяса и отдал волку. Тот еще нос воротит: сразу есть не стал, принюхался,и только потом, осторожно, не вставая с пола, пустил в ход клыки.

Данка же, фыркнув,развалилась посреди площади обитания,делая вид, что никого бездомного хозяева не приютили. Кречет Никанора, напротив, нахохлившись, зажался в угол.

А волк на всё это, поедая мясо,смотрел хитрющими рыжими глазами.

Филипп вздохнул, наблюдая всю эту театральную сцену.

— Ладно, подвиньтесь, посмотрю я его… — он раздвинул друзей, приближаясь к волку. — Учили же меня чему-то в храме…

Волк тут же клацнул зубами, отгоняя непрошенное светило врачевания от своей шкуры и добычи. Парень едва успел отскочить. Лохматый, закончив трапезу, с издевкой смотрел на этого специалиста по животным. Филипп даже заметил, как он ему подмигнул. Ему подмигивает волк... Может у животного от голода и плохого обращения тик на веке?

Зверь был странный.

Среди меха встречалась чешуя. Лапы... Это не лапы волка. Филипп слышал, что многие места, где жили древние, изменяли живое, иногда даже рождались двухголовые существа. Сейчас таких стало меньше. Раньше же таких существ, заключавших в себе тайную силу хтонических богов, было огромное количество, им даже поклонялись.

— Это Мелик, Локи, Мелькатор — называй как хочешь, но он местный Бог. — Илька, открыв глаза, усмехнувшись, посмотрел на друга. — Это и есть Хранитель Тира.

Глаза волка недобро блеснули, без предупреждения он сомкнул челюсти там, где только что был нос Ильки. Тот успел увернуться.

— Всё, всё успокойся — погладил мохнатую голову Никанор. — Красава, хороший... Мы плохого не делаем.

Иллирец опять успокоительно засюсюкал.

— О, зверюга! На голову, что ли, больной? — Филипп с подозрением покосился на пациента. Что-то демонстрировать полученные в храме навыки резко расхотелось.

— Положи мне руки на плечи, покажу,— предложил Никанор. Филипп, тут же воспользовался возможностью, при этом стараясь держаться подальше от белых клыков.

Прикрыл глаза, сейчас же пришло видение.

Белый пушистый дракон шевелился в темном удобном логове под храмом. Он жил там давно, ещё когда с ним жила его черная драконица с красным цветком на груди. Теперь он остался один. Одиночество тяжело даже драконам. Из паломниц, приходящих в храм, белый дракон выбирал посимпатичнее, и с тоской во взгляде. Такие - он уже на многовековом опыте узнал — не откажут.

Не надо тратить времени на бурные ухаживания, ни на дорогие подарки. Какие подарки, он же дракон, а они... Нет не жадный, скорее хозяйственный… иногда прижимистый. Всё в дом, всё в дом… Тьфу ты, в храм...

Вот и сейчас он собрался к такой красотке. Хотел было колечко взять из своих запасов, но не в зубах же нести? Откинув глупую мысль, дракон обернулся белым волком, полез через знакомый лаз наверх.

И вот тут его схватили. Подкараулил какие-то эллинские приблудыши, или ждали предатели его, а он так глупо поймался в руки. На него накинули сеть. Что он мог сделать?

Зубами не добраться, лапами тоже. Опять обратиться драконом — не мог. Он метался, дрался с сетью, пытался вывернуться, вырваться на свободу — всё напрасно. Сеть только сильнее впивался в тело. А потом его как диковину за деньги показывали в порту, там где жрецы не ходят.

Филипп перевернулся. Волк зарычал. Глаза у него стали злобные, ненавидящие. Довели животное. Даже если не знали, кто перед ними, зачем надо живым существам так издеваться? Хотя подлецы везде есть, над беззащитными издеваться. Раз перешел черту, а дальше катишься по наклонной. Как псы шелудивые - волка поймали и давай измываться, отрываясь за своею никчемность. У тех, кто погряз в торговле, такое бывает. Вот и афиняне лживые, всё на деньги меряют. А теперь ещё и ахеменидской собаке под хвостом лижут. Остальных ненавидят, как и дахи -воспринимая угрозы на себя.

Ахемениды всё чужое угрозой воспринимают и ненавидят, словно кроме них на Земле никто существовать и не должен. Когда персидские войны были, ахемениды приписывали себя к потомкам Персея и Андромеды, из Аншана.Тогда все эта псовая шушера заявила: мы потомки Персея, молодые,перспективные, нам владеть землей! Вы же, эллины, пеласги, ванны наши предки. Не пора ли для нас территории освободить?

Тогда Македония слаба была, легла, чтобы возродиться заново. Вот теперь их время настает землю от собак ахеменидских чистить. Именно они, ахемениды, дали новую философию киников, подрывающих устои всех государств, веру всех народов. Киники высмеивают всё святое - патриотизм, любовь, память предков. Для них нет героев. Стараясь уподобляться животным, забывают достоинство, анахронизмом его считая. Поведение псов шелудивых взято им иза основу. А тут - волк попался! Как же над ним не поиздеваться? Так может насмехаться над сильным только стая бездомных собак. Киников. Для Ахеменидов же волк страшнейшим злом считается.

Если у родителей их замысел удастся,то это будет великое дело,освободить от стаи архимедов и их приспешников завоеванные ими земли.

Волк озлобленно рычал, скалил белоснежные клыки, друзья старательно его успокаивали.

Потом Филипп увидел открытое сознание Бога - как плененного, изможденного зверя выменяли контрабандисты. Кому-то подарить хотели, но не удалось. В отличие от первых владельцев, они с волком не прятались, ополоснули вместе с клеткой в морской воде, и на Агору отправились. Ни они же его у храма ловили.

Филипп, как и друзья,проникся жалостью и сочувствием к пленённому Богу. И дальше они несколько дней волка отмывали, откармливали,пока не нашли способ, незаметно провести его в храм. Чтобы Бог мог занять свое место, никем не замеченный, не узнанный, не теряя своего достоинства.

За это время, наглый волчара не только прибавила в весе, но и настоял на своём месте спать рядом с девушкой, положив ей голову на грудь. Да и ел только из её рук. Волк не волк, а на девок падок!

В храм Бога доставлять надо, вот в четвером они и пошли смотреть, как бы дело это обстряпать. Леапп же, с горшечницей по домам знати зачастили. На обеды визиты делали. Мало того, что Апеллес, как начинающий талантливый художник,становился известным, так и приезд в Тир красивой девушки на корове не остался незамеченным, в ней признали Европу, когда-то выкраденную из города Зевсом. Художника в богатые дома приглашали, это было немаловажным подспорьем к питанию. Филипп в качестве охранника тоже ходил,послушать, что люди говорят. Ну и еду, домой доносить помогал. Художник старался как можно больше с собой ребят прихватить, чтобы дома не кормить, но не всегда получалось.

Вот и сейчас они вчетвером пошли осматривать храм, чтобы решить, как беглого бога туда доставить. Народу вокруг скопилось столько, сколько прибывает в праздничные дни со всей Македонии в Пелле, когда проходит жертвоприношение в честь Зевса Боттия. А сейчас праздников нет, а народ видит в Тире такое каждый день.

Вот и присели они на скамьях амфитеатра, решая,что делать. По дороге внимание Филиппа привлёк иониец в дутой парфянской шапке. Что - то щемяще знакомое и опасное было в его облике. Вот и сейчас Филипп за ним подглядывал с того места где расположились ребята.

— Не, ребят, я всё же за ним схожу, — на Эригиево предложение двигаться в храм, решил Филипп.

Скинув ребятам свои фракийские одежды и оставшись в одной хламиде и кавсие, дождавшись, пока Никанор выдал ему монету на день и подкидывая медяшку в руке, Филипп пристроился следить за заинтересовавшем его человеком.

Тот шёл, оглядываясь,будто смотрел, не наблюдает ли за ним кто. В эти моменты Филипп отворачивался, смотрел в другую сторону. Вид невзрачного юнца не настораживал, и человек продолжал свой путь, считая себя никем не замеченным.

Обходя кургузые здания,расширяющиеся кверху, человек ускорил шаг, а в узком проулке, упирающимся в забор, нырнул в узкую дверь, ведущую вниз.

Там располагалась трапезная.

Филипп даже оторопел поначалу - сколько здесь было людей! Ни лежачих, ни сидячих мест не было, Просто не было возможности их поставить, люди терлись друг о друга своими телами. Филиппу,лесному жителю, от этого было неуютно, он привык к иному, пустому пространству. По всему помещению стояли деревянные столбы, с расположенными на них круглыми с резными бортиками досках - вся эта конструкция изображала столы. Единственным привычным было, что эти столы располагались на уровне головы, по крайней мере головы Филиппа, а он мелким себя не считал. Поток людской массы перетекал по всей этой трапезной, огибая столбы-столы, обтираясь друг об друга.

С другой стороны этого людского потока располагалась еще одна лестница с перилами, спускающаяся вниз.

На перилах лестницы сидел пьяный молодой беловолосый мужчина. Филипп даже подпрыгнул. Лица было не видно. Он не он - не поймёшь. У юноши всё внутри перевернулось, сердце к горлу подскочило и там лихорадочно бухало. Может это от его плохого самочувствия, вызванного единением с аором? Филипп настороженно всматривался в беловолосого. Виделон любовника Маржика только мельком, а прошло уже почти три года.

Холёные, ухоженные руки мужчины перебирали белые волосы, длинные как у эфеба, закрывающие лицо. Филипп замер, вглядываясь в пьяного. Он уже не замечал, как об него обтираются люди, как его сжимает, перетирает людской поток. Юноше казалось, что всё вокруг замерло. Он весь превратился в зрение.

Пьяный покачнулся... Развернулся, чтобы удержаться на перилах... Тонкой рукой откинул волосы... Половину лица с тонкими чертами скрывала кожаная маска... Его глаза встретились с глазами Филиппа. Беловолосый вздрогнул, словно узнал...

И весь мир вокруг юноши будто ожил. Завертелся, закружился. Людской поток захлестнул его и потащил куда-то по трапезной. Когда Филипп пробрался на прежнее место, беловолосого на перилах уже не было. Куда он делся было непонятно. Сколько юноша не оглядывался, найти уже не мог.

Что же, сейчас беловолосый исчез,но теперь Филипп точно знал, что он в городе. Увидев здесь Калоса, парень забыл обо всём, а пржде всего о мужике, приведшим его к беловолосому.

Юношу поразило, что, решая проблемы найденного Бога, они улаживают и свои. Каков,однако, этот беглый Бог! Филипп усмехнулся: будьон на месте Мелькарта -Богом, вокруг которого все так вертятся, крутятся,опекают, поклоняются, превознося -тоже бы втихаря сбежал по бабам. Филипп направился к храму, ребята должны были быть там. Путь проходил через агору, наполненную людьми. К ним по кривым и косым улочкам сходились дома. Да и они стояли неровно, а как боги строителям в уши нашептали. Высоких домов в центре почти не было, самые крупные - в четыре этажа. На окраине же Тира и в восемь, и в девять стоят, и вообщегорячая вода до самого верха поднимается.

Улочка к храму Мелькарта уходила вниз, пересекая агору. По ней двигалось шествие верующих. Ученики на своих плечах несли постамент статуи, фиолетовый с двумя желтыми полосами балдахин постамента колыхался над землей.

День выдался солнечный. На площади тентов не было, ничего не мешало солнцу слепить глаза, лучи радостно обнимали людей, играя у них на лицах. Голову поднять не было никакой возможности, солнце полностью лишало зрения. Филиппу приходилось смотреть строго в землю, чтобы хоть что-то видеть. Хорошо еще шапка на нём немного прикрывала лицо. Дома песчаного цвета, в солнечных лучах просто растворились, временами,из-за своей хаотичной застройки, возникали то здесь то там.

—Филипп! — услышал юноша оклик друзей. Он их не видел, но они его разглядели, прячась в тени от статуи.

Филипп тоже подбежал к ним, пристраиваясь в общую вереницу верующих. Все шли в храм.

Улица уходила вниз, и они шли по ней, словно по серпантину. У храма дорога сужалась так, что по ней едва могли пройти два человека. Так гораздо удобнее запускать верующих в святилище партиями, особенно, если оно небольшое, А это Филипп, как уже состоявшийся жрец, сразу отметил.

Храм действительно был маленький, построенный давно, пока Тир не разросся, и не заполнился людьми.

Снаружи маленькое квадратное здание было отделано кобальтовыми изразцами. Две отливающие золотом колонны, у самого входа, были приварены к стене храма металлическими брусами.

Филипп хмыкнул: неужели, правда, золотые? К стенам прикрепили, чтобы не сперли. Колонны толщиной в руку… если это золото, то одному человеку точно не унести.

Внутри помещения было светлые, шестиугольные, отделанные белой резной плиткой. В центре из пола бил фонтан.

Жрецы внесли статуи в храм и водрузили как раз на фонтан. Образ Бога теперь омывался водой.

— Ну? — Никанор толкнул Филиппа в бок. — Что узнал?

Филипп оторвал взгляд от разглядывания резного потолка храма, сквозь который струился солнечный свет, замысловатыми бликами играющий повсеместно.

— Чь... — цыкнул на них Эригий. — Позже.

По проходу между верующими прошёл карлик в пестрых одеждах - жрец. Подойдя к статуе, он начал песнопения.

С потолка спустились деревянные жалюзи, разделившие верующих на группы, создавая интимное, ароматное пространство для моления.

— Ливанский кедр, — с видом знатока заметил Никанор, ковыряя ногтем одну из деревяшек жалюзи.

— Ну? — к Филиппу обернулся теперь Эригий.

Ребята тут же окружили друга.

— В городе Каллос, — выпалил Филипп.

— Всё одно к одному складывается, — Илька в задумчивости стал поглаживать свою бороденку. — Значит, и шкатулку тут искать.

— Бога только в храм вернем, а там и за Каллоса возьмемся, — согласился Эригий.

— Тяжело будет. Столько здесь народу, вы видели? — возмутился Филипп.

— Значит, надо их отсюда убрать на время — Илька пожал плечами. — Все любопытные... Если пару взрывов где устроить, то тут пусто будет.

Пока девушка вместе с Леаппом волка заводили в храм, ребята отвлекали многочисленных паломников.

Филипп посмотревший по странам, и не заметя интереса к себе, достал из-за пояса шарики с веревочкой. Хорошо, что он не все свои припасы оставил у Когтя. Зажжённая пахитоса была у него зажата в пальцах. Модная забава пришедшая из Та-Кемет, тут, в Тире,никого не удивляла. От пахитосыон и зажег веревочку с шарикоми бросил в выходящую на улицу трубу канализации. Потом перешел на другуюулочку. И там проделал тоже самое. Только у шарика веревочка было покороче. Также разбросал ещё несколько шариков, совсем укорачивающимися веревочками.Сейчас они грохнут все вместе,одновременно, и все горожане сбегутся сюда, смотреть, что случилось. Одних приведет любопытство, других - страх, но это неважно, главное у друзей будет время всё закончить.

Еще раз обернувшись по сторонам, Филипп расплылся в довольной улыбке. На него вообще никто не обращал внимания. Никого не интересовал бродящий фракиец. Что же, пора было возвращаться к ребятам. Спеша на площадь к храму, где должны были развлекаться друзья. Филипп закинул палочку дрожжей в общественный туалет. А это шуткадля тирян лично от него.

За спиной послышался грохот. Точно такие же взрывы раздались по всей северной части города. Теперь послышались детские крики... Паника стала распространяться по городу. Когда он добежал до своих, там, действительно, кроме ребят никого не было.Илька с Никанором всё высчитали правильно. У друзей веселуха была во всю...Чистые, добротные, ухоженные дома зажиточных горожан уже украшали эксцентричные картины, написанные прямо на стенах ребятами. В эллинскихполисах фрески часто украшают стены, на это отведённые места на агоре. То, что нарисовали юноши, могло вызвать восторг только у ценителей, обделенных богами как зрением, так и мозгом.

На стене одного дома красовалось существо, даже в мрачном мире Аида вряд ли видимое. Потустороннее существо с раскрытой пастью, словно вырвалось из самого Тартара. Мрачное,скверное, с острыми, тонкими зубами, похожими на иглы, оно было даже не порождением стихийного Хаоса. Такое существо могло родиться только в чьём-то больном воображении. И Филипп мог безошибочно сказать - в чьём. Он был уверен, что это илькино творение: родич в будущем и не таких уродов видел, ими там восхищаются. Навыдумываютужасничков и любуются, название их очень характеризуют: Чужой, хищник...Своим это чудо точно не назовешь. Сразу видно, что в будущем у людей с головой проблема будет, раз такое навоображали. Интересно,сколько они до этого скифского барыса перенюхали?

Рядом с изображением урода красовалась надпись, поясняющий рисунок:

— Каннибал есть Каннибал

Схавал тетку бисову

Девку он потом рожал

Из главы Адрисовой...

Филипп открыла рот от неожиданности, так это нечто - Зевс!Проходя мимо, к следующий стене для творчества, довольный Никанор прикрыл ему челюсть. Ребята развлекались вовсю. Иллириецсунул ему в руки краску:

— Что писать?— поинтересовался Филипп переходя к изображению страшненькой волосатой тетки.

Рисовать ему никто не доверял. Даже для того, чтобы жуть изобразить на стене,хоть какой-то талант нужен.Филипп был этим обделён. В храме ему копытных Леапп рисовал, чтобы не отчислили. А эти вот умеют, рисуют такое, что во сне вздрагивать зрители будут, если сразу заиками не останутся. Филипп взял кисть.

—Получилась у злодея

Та мекитра лысая

Пуповину не нашли,

Только все описались —Задорно пропел Ясон.

— А Ира что?

— А Ира как?

— А Ира смотрит и смеется, — вторил ему, хихикая, Илька.

Никанор уже рисовал следующую картину. Напевая:

— Плешь на темечке большая

С дыркой посерёдке

Лоно там у Бога стало

Вниз идёт бородкой...

Филипп согнулся от хохота. Он даже представить не мог, что после этого им сделают тиряне.

Всё удалось как нельзя лучше. Потом город гудел, как осиный улей, в поисках святотатцев, расписавших всё похабными стихами, и эксцентричными картинами.

Пока они так веселились, художник со своей натурщицей помогли Мелькарту пробраться в свой храм. Леапп потом клялся, что сам видел. Как белый волк в храме обернулся в мехового дракона с волчьей головой.

Когда вернулся Леапп сообщить, что белый бог уже в своём логове, Филипп обнаружил, что его верная фляга с гетским пойлом опустела.

А душа хотела продолжения. Вчетвером они решили продолжить веселье в египетском храме. К тому же Данка, их верная спутница, нашла лаз, ведущий прямо в храм.

Кто первый решил продолжить торжество за счёт богов, Филипп так и не понял,даже потом вспомнить не мог. Ну, это было настолько естественно, что отказаться невозможно. И они продолжили... Сначала Леаппа к сидонцам отправили,сообщить, что Калос здесь. И сразу продолжили.

Храмов в Тире разных много. И храмы Египта, которому раньше подчинялось всё Заречье, до сих пор были действующие. Были и посвящённые мидийскому Мазде, ахеменидскому Охриману.

Настроение было на подъеме,любые неприятности им были по колено.Тем более, вино принесённое в дар Богу, было отменным. Да и закуска на божественном уровне. Ладно им, молодым иерам, есть пищу, предназначенную Богу, было обычным делом, по крайней мере сейчас они в этом были уверены. Но Илька… он же посвящение ещё не получил! Правда,его это не беспокоило.

Разложив дар на алтаре, Илька пододвинул к нему ложе - изящное,египетское – и, водрузив на голову венок, разлегся,чтобы вкушать пищу подобно философу или Богу в собственном храме.

— Новое божество, —хихикнул Филипп.

— Зовите меня Хнум, — небрежно бросил через плечо Илька, откинув голову и рассматривая красное как кровь вино в дорогой чаше.

Никанор так и осел на пол, рядом с Данкой. О чём-то пошептавшись, налил себе с кошкой две медные чаши для омовения, названные им киликами. Эригий не забывал всем подливать, будучи жрецом Вакха.

При всём этом благолепие, что паломники наносили Богу, Они совсем стали радостные добрые и счастливые. Как-то, само собой продолжились куплеты, начатые на храмовой площади. Теперь же их пели в голос. А голоса у всех были уже сильные, поставленные Лисимахом в Македонии. Не зря же он их петь учил.А вино способствует многоголосному пению.

— Всё, Данке больше не наливать! — заявил Эригий, переставая быть виночерпием. Он заметил, как его пьяная кошка своей мохнатый мурлышкой стала прижиматься к Никанору, вылизывая ему лицо и дыша на него винным перегаром.

Филипп попытался подняться, задница перевесила, и он опять смачно на неё опустился. Никанор тоже уже был никакой. Только Илька с Эригием продолжали упиваться. И куда в них лезет? Видать, профессия требует практики, вот и практикуют… Филипп решил больше не вставать. Всё равно не получится, пить и так можно. И он понял... Он стоять не может, потому что единение с аором идет,а вовсе не из-за того что выпил много.Он еще ого-го сколько выпить сможет,только чуть-чуть отдохнет...

И вот тут к ним явилась стража. Илька как-то попытался её вынести мебелью, попавшейся под руку. Но это египетская мебель такая хрупкая... Стража не вынеслась, только, похоже, обиделась. В общем, их всех повязали, даже пьяную Данку на разъезжающихся лапах.

Филипп пришел в себя уже в тюрьме. Никогда за все свои авантюры, он в нее не попадал. Мрачное место… В Македонии тюрьмы просто не существовало.

Здесь же здание было кирпичное, от времени ушедшее под землю. Через небольшие полуподвальные окошки струился слабый свет, выявляя всю неказистость и обшарпанность окружающего помещения. К тому жежутко болела голова, то ли после вчерашнего, то ли от спертого воздуха в тюрьме. Почему когда всё хорошо, радостно,то потом так плохо и гадостно? Насколько им было весело вчера, настолько скверно было очнуться сегодня в тюрьме.

Вскоре за ними пришли. Их привели на какую-то замызганную площадь в Тире, маленькую, находящуюся в трущобах. Скорее, площадка, в которую упирался тупик улицы. Там, среди соломы, возвышались столбы к которым их привязали.Точнее привязали троих,изображавших охрану известного художника. Его же раба,Пиррона, на столбе подвесили за руки. Он же раб… В центре между этими позорными столбами на цепях привязали Данку. Подойти к ней стража боялась. Взять пьяную кошку могли, а вот теперь,проспавшаяся, она могла постоять за себя.

— Гхыровы ублюдки, служащие ахеменидам! Торгаши гхыровы! — Илька не сдерживаясь, высказал всё накипевшее. —Подстилки ахименидские, гхыром мазаные! Сидон из-за вас, сволочей,пал! Дружбу старую попрали! Богов старых забыли! Ахриману задницу лижите!

Филипп хмыкнул, всё, понесло Ильку, долго в Ифисе крепился, теперь прорвало. А что в Заречье сейчас больше маздамских богов почитают, чем своих -факт. Филипп сам слышал, что статую ахеменидского Бога они даже в Карфаген, свою колонию,отослали. А когда Таннис Сидонский против Оха восстание поднял, Тир от своих союзников и родичей отвернулся. А Таннис, как он слышал, с Аментором, Илькиным отцом, в друзьях ходил. Так что родича понять можно.

—Попомните мои слова... Шавки блохастые, — надрывался Илька. Кто-то из стражников не выдержал и ударил его в лицо. Илька сплюнул кровь, но не заткнулся. Из его разбитого рта продолжали сыпаться оскорбления вместе с кровавыми каплями.

" Помолчи. Ещё же врежут", — одними глазами посоветовал Филипп другу.

" Всё нормально. Я знаю,что делаю", — так же молча ответил тот.

— Не всю жизнь вам за ахеменидами прятаться. Вижу я, вижу... Смерть вашу, скоты, вижу... С прилетом журавлей падут стены города!

Стражник с разворота древком дротика грозному пророку врезал в поддых. Илька задохнувшись, хватая окровавленный губами воздух, повис на руках.

Во как, не только Никанор, но и Илька пророчествовать взялся. И куда только мир катится… Или он в будущем что-то слышал? К сожалению, вопрос Филиппа остался без ответа. Как тут переговорить, стоя у столбов...

Из толпы зевак вперед выступил невысокий почтенный муж.

— Что почтенный гражданин Тира, владелец башни ветров, желает? — тут же угодливо склонились стражники.

—Желаю, чтобы юношей в покое оставили, — властно выдал почтенный гражданин. — Полегче,город с хозяином, если найдется, не расплатится. Видите этих крикливых назад, с глаз долой.Все их видели и слышали, если на них покупатель найдётся, у тюрьмы выкупят. А слушать их, да еще и бесплатно, это уж увольте. Назад, назад, в тюрьму их!

Стражники поспешили исполнить повеление этого государственного мужа.

Очутились они уже совсем в другом помещении, сыром, даже можно сказать - гнилом. Из труб, выходящих из стен, струилась вода, стекала на пол, и уже по нему, по уклону, мощным потоком устремлялась в центр помещения, и там, по скату - вниз. Огромный резервуар тухлой вонючей воды был снизу. Куда он потом девался, Филипп не знал. Не архитектор он, чтобы знать,как сточные воды из Тира выводятся.

— Ну, и что за театр ты устроил? — к Ильке подсел Эригий. Его лицо украшал хороший такой, черно-фиолетовый кровоподтекпод заплывшим глазом. Это он за свою пушистую девочку заступаться пытался.

— Да, да, —заинтересованно повёл носом рыжий,подобно обезьяне взбираясь по стенеи выглядывая в окошко. — Предыдущее место отсидки было получше.

—Внимание к себе привлечь надо было.Как иначе найти внука Дидима? —Илька прикрыл глаза, откинул голову,говорил, стараясь не очень двигать разбитыми губами. — Мне бы ничего не сделали. Как рабу.Прав не имеют. А вы тут как воины представлены, могли и покалечить. Видели, кто за нас заступился?

— Ну и кто? Знать какая-то местная, —хорошо, что Филипп сидел в другой стороне помещения, а то бы пнулэтого заумного гордеца. Жертвует он, понимаете ли, собой, внимание привлекает...

— Эй мужики, вы кто? — по воде донесся голос - видимо, соседей.

—Македоны, — Филипп подполз поближе к воде, хотя там было грязно и противно.

—Сидонцы мы, а вы что за наш город так ратуете? — послышалось из темноты.

— Дидима гости мы, — отозвался Илька. — вас за что сюда?

— Да за разное…

— А еще тут есть кто-то из Тиб. Плыл, и, как ни странно, в вашу Македонию. Посмотри как все собираются - благодаря торговле пиратов.

— Из Тиб в Македонию? — встрепенулся, сидя по обезьяньи и повернувшись к окну рыжий. — Не от Алеся? Я брат его.

А ведь точно, согласился Филипп, от кого еще из Тиб вести в Македонию передать можно?

— Все пути ведут в тюрьму Тира, — хрипло засмеялся мужской голос из тьмы. — Надо же где встретились!

— Иль, а что ты о том мужике заговорил что за нас перед стражей заступился? — поинтересовался Филипп у родича.

Тот весело рассмеялся. Почему-то, после разговоров с соседями настроение поднялось.

— Не узнал? Локи или как его... Мелькарт... Местный дракон, который у нас гостил. Так что всё нормально будет.

Никанор, глядя в маленькое зарешеченное полукруглое окошко, сначала начал насвистывать, потом напевать.

Филипп ощутил, что он находится в несколько нереальном мире, что всё неправильно, всё не так, все словно сошли с ума.

— Кузь, что там? — Илька снизу окликнул их верхолаза.

— Коготь тут. Подзывают...

— Ну вот, дело сдвинулось, — облегченно вздохнул Филипп.

— Эй, а вы правда Дидима Сидонского знаете? — раздался откуда-то тонкий совсем юный голосок.

— Правда, правда — захихикал Илька, — а ты часом не внук его?

— Да...

— Ну, вот и нашли! — Эригий радостно хлопнул Ильку по плечу, они уже ржали вместе.

Ночью явилась помощь.

Место у окна уже занял Филипп, руководя спасением.

Сначала раздался крик чайки.

Тут, в Тире, крик чайки ночью - частое явление. Контрабандистов, пиратов и других ночных хватает, чтобы запутался, кого зовут. Филипп даже сплюнул с досады, что Коготь ничего иного не придумал.

Да вот и он сам. Филипп заметил, как тёмная фигура отделилась от дерева, и принялась делать знаки кому-то в стороне. Ага, тут ещё и Леапп.

Пока он рассматривал, как Коготь крепил цепь между решеткой их окна и водным колесом, расположенным у ближайшего шлюза, в их маленькую комнатушку Илька с Никанором стали стягивать соседей. Эригий их принимал прямо из воды.

— Гхыр, а это еще что?!

Филиппа от созерцания действия Когтя отвлёк Илькин возглас.

Все соседи стояли, прижавшись к стене бледные и испуганные. Ребята же страха не показывали, скорее возмущение.

По склизкому тёмному помещению, не обращай внимания на людей, двигался полупрозрачный дух.

Видимо, кто-то тут помер. Вот его неупокоенный дух и мается — экая невидаль.

— Никанор, твой друг - уговори его поспать, — Эригий отодвинулся, освобождаю рыжему рабочее место.

Сев на пол, жрец Варуна начал чертить какие-то руны среди грязной воды на полу.

— Глуши! — донеслось с улицы.

Филипп развернулся опять к окну. Решетка с глухим шлепком вылетела, с другой стороны что-то громыхнуло. Всю тюрьму сотрясло. Запахло паленым.

Понятно - эта парочка воспользовалась его запасами. Что они там рванули и как, Филипп выяснять не стал. Главное сейчас было выбраться. Подтянувшись, он перелез через освобождённое окно так, чтобы помогать выбираться другим. Тем тоже особого приглашения не потребовалось.

Ребята выползали последними. Сначала Эригий с Данкой.

— Какой ты, к гхыру, Никанор, — проворчал Илька, вылезая. И бросил через плечо рыжему, последнему оставшемуся в тюрьме— Ты Ку-Кузька!!!

Филипп сунул голову вниз.Там парило уже три духа. Вместо того, чтобы упокоить несчастного,иллириец ещё двоих вызвал.

Подойдя к этому жрецу-неудачнику, Филипп помог ему вылезти. Тир духами они заселили — задача выполнена.

Как тени онизаскользили по ночному городу.Леапп тут же оказался рядом с ворохом оружия. На голые,грязные тела юноши тут же нацепили свои аоры.

Филипп вздохнул с облегчением. Пусть они в городе, как варвары, будут ходить вооружённые. Юноша поймал себя на мысли, что он, оказывается,перенервничал, боясь лишиться своего пелекуса — двухсторонний секиры - и щита.И тут же заметил, как и остальные повеселели. Много ли настоящему мужчине для счастья надо? Обняться со своей железкой, ощутить её тяжесть в руке. И всё.Вот оно, счастье!

Бородатый мужчина в жилете из шкур сунул за пазуху пару ножей,выданных ему Когтем.

Юного худенького мальчишку с еле живым стариком отловил Илька. Все они тихо,не привлекая внимания,заскользили во тьме, стараясь как можно дольше избегать света.

Узнав, где их с лодкой ждёт Кампаспа, сидонцы, как лучше знающие Тир, сразу предложили идти через некрополь. Ночью,мало кто захочет там бродить, а им беглым - самое оно.

Между каменными и глиняными саркофагами было чисто и спокойно. Полная луна вылезла из-за туч, и теперь стало бесполезно хорониться от случайных прохожих.

Между двумя прямыми саркофагом лунной дорожкой лежал путь к выходу.Темная тень промелькнулатам. Вот ещё одна...

— Калос,— одними губами прошептал Никанор.

—Сидонцев защищайте, — распорядился Илька, выходя на открытое пространство, под лунный свет.

Вышел голый без оружия. Илькасвой меч оставил кому-то из сидонцев.Лунный свет очертил фигуру юноши,подчеркивая рельефность мускулатура.Юноша начал разминаться, готовясь к бою.

Филипп подтолкнув вверенных ему сидонцев к дереву, под кустарник, стараясь, чтобы подопечные оказались им прикрыты. Рядом расположился Никанор, воткнул меч перед собой в землю.

Эригий с Данкой прикрывали группу с третьей стороны. Четвёртым было дерево - надежная защита. Коготь с Леаппом руководили сидонцами, чтобы те присели, не высовывались, и вообще -во всём положились на македонов,те знают что делают. Филипп, глядя на Ильку, в этом не очень был уверен.

Друг, не обращая ни на что внимание, разминался, как на палестре. Разогревал тело,руки ударами по невидимому противнику.Быстрый, подвижный он сам напоминал оружие, способное сокрушить не только стены, но и отточенные мечи. Ну, вообще, мало кто захочет попасть под кулак кузнеца. Ощущение с ног сшибательное - как выражается сам Илька.

Филиппу давно не приходилось видеть его в бою. Друг стал резче,быстрее. Одна дорожка назад чего стоит: передвигается, словно плывет по земле. Движения просто неуловимы глазом. А растяжка с ударом ноги в горло невидимому противнику...

Из темноты под полосу лунного света появился беловолосый. Его длинная, пушистая,почти до подбородка, белая челка полностью скрывала лицо и кожаную маску на нём. Выйдявперед, он небрежным движением отбросил волосы назад. Приложив два пальца к губам, послал долгий воздушный поцелуй, и опять исчез во тьме.

— Калос, похоже, тоже иера— фыркнул Никанор тихо, так чтобы слышали только друзья — сам на него выйти не могу. И найти не получается.

—А мы сейчас по-простому пойдем,— себе под нос буркнул Эригий, и наклонился к своей кошке. — Данка ищи.

Барсиха растворилась в темноте.

Люди беловолосого не нападали. Выжидали.То ли команды ждали, то ли не были слабоумными идти против машины для убийства. Нет, всей массой они Ильку задавят, возможно... Но первых он точно вырубит. Вот первыми никто быть и не хотел. Все понимали, македонец бится будет до конца и даст своим уйти.

В темноте послышался вскрик,потом отборная ругань.

Эригий свистом отозвал Данку. Где прячется Калос, стало понятно. И тут конский топот прогрохотал в тишине.

— Что, опять утёк? —разминавшийся Илькаостановился, развернулся к друзьям. К Филиппу подсел бородатый, который вёз вести от Алеся.

— Знаю, где небольшую бирму достать можно,— тихо шепнул. —здесь, рядом.

Тени, маячившие вокруг, исчезли вместе со своим беловолосый главарем.

— Опа, нас Калос пропускает. —Филипп позвал друга назад. — в другое место идём. Леапп за своей кралей сам сбегает.Мы на бирме пойдём.

Друг плюхнулся рядом. Надел сапоги, переданные ему педагогом.

— Чего это он?

— В тебя влюбился, вот драться и не хочет, —хихикнул Никанор, за что получил в ухо, правда лыбиться это ему не мешало.

—Филипп, идём вперед, Леапп с нами.Пращу готовь. — распоряжался Илька.

Серебристые метелки травы трепетали на предрассветном ветру, обозначая рубеж берега и моря.

Пригнувшись, они тихо стали пробираться к городской стене. Из просвета показалась какая-то фигура. Стражник. Илькаодним умелым движением руки свернул ему шею. Не видно ни зги. Предрассветный туман погружает всё в свою пелену. Кто-то из оставленных Калосом бандитов попытался напасть на них сверху, прямо с дерева, залихватски прыгнув то ли на лиане, то ли на верёвке. Меткийснаряд, выпущенный Леаппом из пращи, быстро остудил его пыл. Двумя ударами в горло его отправил к праотцам Филипп.

Дальше они с Илькой заскользили вперед, стараясь не нарушать тишины - только грязь чавкала под ногами. Замеченных часовых юноши тут же взяли в клещи, с двух сторон. Командовал, как всегда, Илька. Подняв руку над головой, он на пальце прокрутил веревку с блестяшкой. Ведущие арьергард группы Никанор и Эригий остановили сидонцев и сами замерли.

Филипп впереди заметил перевернутую бирму. А рядом с ней горел костер, возле которого сидели бандиты. Частично на поваленном дереве, частично прямо на земле. Илькас разворота ногами бьет сразу в голову,вырубая противника. Не зря обулся. Пелекус Филиппа, как неотвратимая смерть, обрушился на своих противников.

Илькасвистом подозвал остальных. Эригий с Данкой метнулись в сторону. Кошка что-то нашла, и они пошли разыскивать это неизвестное.

Филипп с Илькой поднатужились, плечом к плечу перевернули бирму. К тому времени, как корабль встал на воду, вернулся Леапп, привел с собой девушку. Эригий в одном из клипов нашёл схрон Калоса, а Никанор собрал все ценное с трупов. В шкатулки нигде не было.

Место на корабле хватило на всех, слова на выход через шлюз знал Коготь. Не зря его Филипп себе пригрел, быстро парень соображает. Если с ним останется, карьеру сделает - ещё и в знать или даже в аристократию выйдет.

А вот дальше их пути разошлись. Друзья довезли сидонцев до их города, и Илька с ними отправился к Дидиму. Филипп жес Никанором, прихватив бородатого вестника,нашли корабль, чтобы до дома добраться.Но не по прямой - таких из Сидона не было.С ними отбыл и Эригий с Данкой.

Ни один Никанор переживал за брата в Тибах. Так случилось, что Алесьзанял место Павки в их пятёрке.Близок он был всем, и все его любили и чувствовали как себя.

8 глава

Фивы. От Отоса (Алеся)

Алеся прислонившись спиной к широкому стволу ветлы стоял и молча наблюдал. Алесь...Нет, теперь он уже не Алесь, а жрец Эниалия, кровавого пса войны. Он — От. Юноша усмехнулся, не ждали падлы, что он выиграет, а он стал первым. Не ожидали, и он не ожидал, что выиграв станет предводителем иера лохов — священного отряда Фив. Нагрузочная Победе образовалось. Вот она нагрузка у казармы прыгает.

Юноша наблюдал, оставаясь в тени, как три оболтуса прыгали, играли рядом с длинным, одноэтажным зданием, старым, больше напоминающем конюшню, или коровник в родной Македонии. Здесь же,это сооружение носит гордое название казармы иеро лоха. Под его чутким руководством, хоть побелили этот барак. А еще недавно посередине пробоина красовалась, крыша на деревянных подпорках держалась. Сейчас уже лучше, безопаснее.

Вот на солнышке шесть щитов, в форме знака вечности, сушатся. Большие кожаные украшены металлическими бляхами. Вот подсохнут, и наказал бы их развесить, как украшения, в качестве воинской памяти.

Трое молодых воинов, за которыми наблюдал От, по-мальчишески мутузят друг друга сдвоенными палками, они облачены в белые гиматии с красным кантом. Гиматии короткие, военного образца, едва доходящие до колен. Ниже колен, ноги были одеты в красные чулки- ификратиды[1], поверх которых воины, в полном вооружении, крепили поножи. Сейчас же, на этих “гусях лапчатых” не было и сандалий. Так в чулках и бегали друг за другом по песчаной дорожке у казармы.

В траве, рядом с дорожкой, стояла лавка -половина ствола дерева размещенного на чурбачках. А она тоже участвовала в игрищах. Как удобно забравшись на неё колотить другого палками по голове. А трава вокруг неухоженная, растущая какими-то плевками. У них в Македонии эфебы давно бы всё в порядок привели: вскопали и заново засеяли, чтобы красиво было.

Троица, навозившись вернулась в казарму. Отос последовал за ними. Пока он только приглядывался, к тому, что получил вместе со жреческим званием.

Часть этой казармы использовалась для моления. Такое же место в соседней казарме, выделено для попойки.

Растянутые палки тут же превратилась в коврики для молений. Три бородатых чудика тут же опустились на них, двое на колени и стали возносить хвалу богам, третий же на задницу,продолжая что-то вещать друзьям. Играла ритуальная музыка.

От осмотрел темные помещения, тихо, спокойно, но человека которого он искал не было. Юноша направился на палестр принадлежащий иера лоху.

Первое, что притягивало к себе взгляд, - тряпочные вертящиеся чучела, для тренировки рукопашного боя. А потом стена, выложенная из камня, скрепленного замешанной соломой с глиной и навозом.Солома на земле и, по всему этому, бегающие куры, и важный бойцовый петух, гордо прохаживающийся по площадке. Не каждый стратег с таким гордым видом ходит.

Палестр располагался рядом с конюшней, из-за этого в соломе ещё и неубранный навоз разложен был. Вот они Фивы, во всей свои земледельческой красе. Наглядная разница быта. Любой охотник постарался бы навоз убрать, чтобы зверей не отпугнуть, либо хищника не привлечь. Для земледельца же навоз - золото. Он им землю удобряет, чтобы зерно росло. Вот и приходится, ему, лесному жителю только и смотреть как бы в какое дерьмо не вляпаться.

А в Македонии за такое Алесь сам голову оторвал, но От в Фивах только брезгливо переступает через это богатство. Что не говори, а Фивы хлеб растят чуть ли не на всю Элладу.

Тренируется человек тридцать, под пристальным взглядом своего офицера Тимолая. При приходе Ота, занятие свои прекратили, любопытствуют, что от них новый командир хочет. Выжидают. Они элита, отборные жреческие подразделения. Часть – аристократия, ищущая славы, часть наемники судьбы служащих за жалованье. А он кто? Мальчишка из каких-то дремучих лесов Македонии. А они все красавцы, как на подбор: черные шлемы, похожие на пилосы[2], но книзу и расширяющийся больше, и верх круглый. Такие шлемы теперь биотическими[3] принято называть. Эти шлемы фессалийские всадники полюбили, только немного переделали под себя, так, что они стали похожи на пастушьи панамки, и теперь носят. А тут всё-таки свои родные, попроще. Гребень на них из чёрного ворса поперёк стоит для красоты. Кирасы ярко-красные с нанесенным на них рисунком костей. Птеруги[4] все чёрные, чулки — красные. Полностью черные, и черные сандалии. Только щиты белые с красным орнаментом по краю, и Чёрный палицей посередине. Красавы. Заглядеться можно.

— Мужики, — От сделал им приветственный жест рукой, и тут его взгляд наконец нашел кого искал. — Эй! Давай, давай! Обещал — Давай!

Мужчина нехотя отдал белые эмалированные бляшки честно выигранные Отом в споре.

Македонец хмыкнул, убрал свой выигрыш.

— И больше этим не занимайся.

— Атосс,— по беотийски окликнул его Тимолай тренирующий воинов.

Они отошли в сторону, чтобы тренировка не мешала разговору. Воины не только занимались военной подготовкой, но и успевали пихаться, толкаться, носиться друг за другом между тренировочными манекенами. А ведь они были ровесниками, или даже, старше сына Пармения.

— Атосс, охота назначается на завтра, ты сможешь ехать. Пропускные слова: взошла звезда,на завтра.

Как ни странно старший офицер иера лохов — Тималай хорошо относился к новому командиру. Как минимум половина отряда этого взгляда не разделяло. Для них он так и оставался выскочкой чужаком ставшим жрецом Эниалия по какому-то странному велению богов. Единственная их радость в том, что жрецом Эниалия стал македон, а не противный лаконец, привыкший считать себя пупом Земли. Лаконцы и здесь в Фивах вели себя заносчиво и высокомерно. Видать забыли, что в битве при Левктрах[5] им биотики морду хорошо начистили и победа осталась за Фивами. Хотя тогда весь иеро лоха слег на поле боя. Так что с македоном мирились, даже ему на помощь приходили, по мере необходимости. А когда лаконцы голозадые против кого- то из отряда пошли, Алесь со своими македонами вызверелись на них, так что после этого их даже зауважали в иеро лохосе.

— Сам-то поедешь? — поинтересовался Алесь, — или со своими психами фигнёй страдать будешь?

Тимолай нахмурился, недовольно пошамкал губами, наконец решился.

— Атос, ты сразу и слишком жёстко командовать начал. Дисциплина — это конечно хорошо, но братцы молодые им бы ещё пошуметь, а ты их сразу в рамки загнать пытаешься, солдафонов из них сделать. Они же из богатых семей, разных торговцев, места себе покупали. Засим в прошлом году заработал на хлебе, двоим своим сыновьям, от обоих жён место купил. Азария в этом же году для своих двоих место взял. И такие все. Не для того они сыновей в самые элитные подразделения пристраивали, чтобы муштрой их гнобили.

Юноша хмыкнул.

— А я-то думал, что иера лохос военное подразделение, оказывается так, на праздник для антуража.

Воины на палестре, давно уже прислушивались к их разговору, тут недовольно забухтели.

— Братцы! Да за кого он нас принимает? — наконец не выдержал один. — Иера лохос в битве при Левктрах решили исход сражения. Все погибли но задачу выполнили — пробились к Спартанскому басилевсу и поразили его. Фивы тогда победили.

— Ну, когда это было — Алесь улыбаясь развел руками, — я ещё тогда не родился, да и вы, в большинстве своем, под стол еще ходили. А что можете вы? Работать не хотите, дротики вам руки оттягивают. Что в бою делать будете? Или считаете что выйдя, только своим названием врага распугаете? Услышав название иера лохос противник в страхе убежит закрыв лицо руками со стонами и причитаниями: ой боюсь, боюсь...

— Да никто на нас нападать не станет. Умалишенных нет на Фивы нападать. — перебил его молодой воин, на лице которого только начало пробиваться борода. Он очень по-детски смотрелся на фоне других бородачей. — Кто против Оха свое копье подымет? Кто осмелится?

— Ох не вечен, — буркнул Отос себе под нос, и уже обращаясь к старшему офицеру, дружески предложил — Если надумаешь завтра на охоту присоединиться то утром у Претовых ворот[6].

Он развернулся и не спеша пошел назад к казармам. Рядом с лошадьми отряда, в конюшне, пристроен и его жеребец. Два-три раза в день юноша обязательно к нему заглядывал, это в том случае если не выезжал на нём гулять. Отос прекрасно понимал как его четвероногому другу скучно в стойле, поэтому и старался принести что-нибудь вкусное, чтобы сделать его более счастливым.

Темнота в конюшне не мешала животным, но для входящего с яркого света человека вызывала неудобства. После дневного света, полумрак помещения скрывал в себе таящиеся тени.

Отос сразу направился к своему жеребцу цокотом окликая его. Жеребец радостно заржал в ответ. Денники располагались по двум сторонам от входа.Они утопали во тьме. Да и сам проход слабо освещен дневным светом. Юноша шёл по наитию.

Трое напали на него со спины. В руке одного из нападающих мелькнула лезвие. И вот она уже у голого горла юноши. Вот что значит хоть чуть-чуть расслабиться.

—Ты, загрёбышь, будешь работать на нас или мы прямо здесь тебя уделаем, — нападавшие говорил глухо, его дыхание обжигало шею. — Будешь с нами ещё и денег получишь.

Очередной подкуп. Алесь уже привык к ним. В Фивах то подкуп, то покушение, а происходит всё чаще всего одинаково, не расслабишься.

Отос выворачивается, и сразу же наносит удар по гениталиям нападавшему мужику ногой. Тот согнулся и упал. Второй, бросив всё и не желая продолжать общение с сопротивляющейся жертвой попытался смыться. Третий уползал под брюхом коней надеясь спастись.

Привлеченные шумом, в конюшню примчались, гремя своими доспехами, три "лапчатых гуся". На этот раз они одеты в своих красных кирасах с нарисованными на ней костями, даже в шлемах и сандалиях. А один из них держал полковой знак иеро лохов: лежащий полумесяц с торчащими из него лучами.

Отос же в отличие от своего иеро лохоса носил черную кирасу, одетую поверх белого хитона, опускающегося чуть ниже колен. Только красные чулки объединяли командира отряда с его и иера лохосом. Такое же одеяние носили и македоны прибывшие с Алесем в Фивы.

"Бородатые гуси" забрали того, кто прятался под конями, и того, который со своей яичницей начинал приходить в себя.

Отос подошёл к своему коню, любовно прикрытому попоной.

— Как ты тут? Заскучал? Что же ты не предупредил, что каки собрались? Шуточки у тебя такие, что ли? — он протянул с интересом косившемуся на него жеребцу сладкую коврижку.

С утра они уже мчались с холмов в лес, навстречу воле, простору. Началась охота. С македонами мчались и иеро лохос. Собралось всего человек двадцать. С Отосом были всадники, загонщики ещё раньше спустившиеся с городского холма к лесу.

Вырваться из города, просто на просторы... Мчаться, мчаться без ограничений несмотря ни на кого ни на что. Юноша испытал счастье просто от того, что несся вперед, ветер бил в грудь. И скорость, веселящая, бешеная, всепоглощающая...

Алесь затрубил в турий рог, объявляю начало охоты. Ударил пятками жеребцу по бокам и помчался в лес. По пологому холму вниз. В глазах заплясали весёлые бесшабашные огоньки радости. Он чувствовал себя в своей стихии скорость гонки, стремительный полет. Ветер раздувал его суконной плащ, обтекал голые колени. Скрытые под птеругиями короткие кожаные штаны, обеспечивали надежную посадку на жеребце. В македонских сапогах отороченный мехом уверенно ускоряли жеребца посылами.

— Заяц пошел, — раздалось с боку.

Ушастый метнулся в сторону, стараясь уйти от всадников.За ним с радостным лаем мчалась свора охотничьих собак, небольших, белых с рыжими пятнами. Отос подгоняя жеребца плеткой тоже несся вперёд. Его плётка только и мелькала, наяривая коня, описала символ бесконечности принадлежащий Богине-матери. И чувство бесконечности, где жизнь соединилась в нём со скоростью.

Пока передовые всадники с гиканьем преследовали зайца, соревнуюсь в своей молодецкой удали, с Алесем поравнялся парень из иера лохос, лучший их наездник.

И как-то само собой возникла соревнование, какое-то залихватское, отчаянное и весёлое. Разогнав жеребца Алесь поднял ноги, показывая в безумии гонки, как может держаться и без их помощи .

Беотик, в ответ, с ногами вскочил на круп своего коня, и прыжком вернулся на прежние место. Алесь тут же повторил брошенный ему вызов. Стоя на своём жеребце он несся вперед. Ему казалось, что весь огромный мир лежит у его ног. Весь мир чистый, открытый звал его к себе, охватывал, впитывал — огромный, просторный, необъятный. Алесь наслаждался своей силой, молодостью, ловкости. Он несся вперед стоя на крупе жеребца.

Беотик поднял ноги и выпустив поводья поднял лук и снял стрелой птицу из дерева. Парню бы в легкой кавалерии служить, а не в гоплитах иера лохоса. Алесь в этом кавалеристе почувствовал родственную душу лошадника.

Склон уходил всё дальше. Лес расступился, освобождая скрытые сверху проплешины, удобные для скачки и совершенно незаметны с вершины городского холма.

В одной из таких проплешин пещера у которой собрались загонщики. Они дротиками и копьями пытаются расшевелить и выгнать из дома и хозяина. Отос рядом гарцуя на своём жеребце, ожидал появления зверя.

Наконец из пещеры, недовольно ворча, вышел Медведь. Увидев собравшуюся толпу он грозно зарычал, поднялся на задние лапы. Конь под Алесем испугался, попятился, встал на свечу, пытаясь бить копытами.

Тилк, в черной кирасе, готовый в любой момент метнуться на защиту своего воспитанника, откинул оружие и поигрывая мышцами вышел к медведю. Это еще не взрослый зверь, так лет трёх-четырёх, и македону вполне хватило сил сразиться с ним на равных.

— Тилк, головой его, головой его бодай — подначивали беотики.

Алесь наконец понял, что перед ними не медведь, а медведица.

— Тилк, девочку не зашиби — посоветовал наставнику, жалея молодую самку.

Человек и зверь схватились сжимает друг друга в объятиях. Кто-то поддерживал Тилка, кто-то медведицу. Когда у мохнатой девицы, ещё стыдливый и неиспорченный обществом самцов, испугать округлились глаза, в объятиях гоплита, воины закатились задорным смехом. Медведице всё же удалось вырваться и потрясая толстым пушистым задом драпануть в лес, охотники просто согнулись от смеха пополам.

— Не полюбился он ей,- подобно своим конем ржали молодые мужчины.

— Атосс,мы у реки на разбойников наткнулись,— к Алесю подъехал Тимолай. Юноша тут же рванул коня с места. Огибая лес, он несся к реке, а потом по её течению до моста. За ним еще спешила человек пять. От намного оторвался от них, будучи лучшим наездником. Олень, видя всадников, метнулся от них в сторону. Алесь промчался мимо, только поприветствовав благородное животное Ареса.

Разбойники у моста и даже, не скрывались. Отос налетел на них как ястреб. Он давил их копытами своего жеребца, хлестал плетью, как пастух, сгоняет в одно место стадо, не давай никому отойти или сбежать. Одному из разбойников Алеся кровавой раной расчертила лицо. Плеть охаживала разбойников, пока не подоспели остальные. Они их и повязали.

Низколетящий ворон призывно закаркал. Беотики суеверно передернулись. Ведь это птица спутница убийцы Аполлона и мрачного Аида. Она летает в самых черных чертогах мира мёртвых.

Алесь остановил лук поднятый беотиком. Что-то до боли знакомое почувствовал он в этой птице.

Покружись надо македонами, черный пернатый вестник опустился на плечо Отосу, противно и протяжно каркнул ему прямо в самое ухо. Юноша усмехнулся, щелкнув ворон пальцем по клюву. Эта наглая крылатая тварь точно принадлежал его брату. Кто еще таким пакостя мог научить своего питомца. К лапе крылатого вестника привязан диск Энея.

Тилк тут же подал воспитаннику письменные принадлежности. Отос аккуратно стал распутывать нить, вытаскивая из дырок, обозначающих буквы, и тут же записывать послание. Оно действительно оказалась от Приама. Тот рядом, и ждал брата у памятника в Платеях.

Несмотря на то, что александрос Македонии, Алесь, находился в Фивах аманатом, на встречу с братом воины иеро лохос его сопровождать не стали. Для них он был командиром, иерой Эниалия - Отосом. И если у него были свои секреты, то воины их уважали.

Так что к памятнику битвы при Левктрах Алеся сопровождали только Тилк и педагог.

Вскоре показался обелиск, цилиндрическое каменное сооружение заканчивающиеся купольным верхом, обновлённым каменными гоплонами — щитами гоплитов. А под ними возвышался бронзовый памятник состоящий из кирасы, гоплона,копья и шлема.

На каменном постаменте присел невзрачный мужичонка, то ли беотийский крестьянин то ли фессалийский пастух, а рядом с ним возилась неряшливая баба. Алесь ожидал увидеть брата, а не эту пару. Хотя, подумал юноша, может они весть принесли от Приама из Дельфов.

— Эй, Эгей, — окликнул мужика Алесь ритуальный фразой от гоняющий морок и колдовство. — Не меня ли ждешь?

— Ужо и не знаю, ты ли Пармения сын? —совершенно народным говорком из какой-то дикой глубинки заговорил мужик. Его заросшее бородатое лицо загорелое и грязное, только наглые бесстрашные глаза весело сверкали.

— Приам?! — Алесь даже сначала не поверил своим глазам. Соскочив с жеребца он обнял, расцеловал брата. — Боги! Как ты тут оказался? В таком виде? Ты же в Дельфах должен находится?!

Брат рассмеялся украдкой оглядевшись, вытянул за руку, ставя вперед свою спутницу.

— Знакомься —жена.

Только на первый взгляд в этой кипе накрученной на неё многоярусной одежде, полностью изменяющий фигуру, Алесь мог принять девчонку, свою ровесницу, за бабу. Благородное лицо, лукавая улыбка красивых, но несколько узких губ, огромные глаза, живые любопытные и острый прямой нос, это то что юноша смог разглядеть под всем этим ворохом одежды.

— Пифоника —с вызовом произнесла девушка. Алесь остолбенел.

— Ты что на пифие[7] женился?

Юноша наконец разглядел эту неудавшуюся пророчицу, невысокую девушка с миловидным лицом. Он его никогда бы не назвал бы красивым, скорее привлекательным, но смотреть на него было приятно. Лицо было изящное, утончённое, скромно прячущимся под выбившимися прядями тёмно-русых волос, отливающих золотом. Пушистые ресницы прикрывали синие как море, живые глаза, ясные и чистые. Во всём облике девушки было какое-то изящество, хрупкость и беззащитность. Надо же было найти в святилище такую девушку, рядом с которой любой мужчина обязан не только защищать этот нежный цветок, но и создавать вокруг него уют и покой, что бы это нежное создание могло радоваться, тянутся к жизни.

Дальше Приам с Пифоникой наперебой рассказывали, как встретились в Дельфах, вместе учились. А когда девушке пришла пора проходить посвящение, и стать полноправной пифией — сбежали. И как Дельфы объявили на них охоту. Вот и скрываются. Тилк сочувственно вздохнул, и достал свой нехитрый скарб: вареные яйца, вяленое мясо, стараясь накормить еще одного своего воспитанника, теперь с женой. Теперь и она войдет в сферу защиты Тилка. Педагога же он послал назад, к охотникам, за едой. Молодая пара, голодных волков набросилась на пищу. Отос наблюдал, как несмотря на голод и эти дельфийские волчата заботиться друг о друге. Пифоника подсовывает мужу лучшие куски, Приам режет для неё мясо, чистит яйца, и всё это не переставая рассказывать. Юноша даже позавидовал нежности между молодоженами. И причина этого совсем не та, что Орысю он отправил рожать к отцу в Македонию. Его Баська...

Где она сейчас? Любит ли она своего мужа? Нравится ли когда Ментор ее обнимает, целует? И неизвестно, что для него больнее, то что между ней и родосцем возникла приязнь, или что его прикосновение ей неприятны. Воспоминание о любимой, и для него болью.

— Так что брат, порядок мировой сейчас меняется. И не только потому, что об этом говорят все предсказание. Мы получше предсказать можем. — голос Приама перебил размышление Отоса. — всё сейчас меняться будет. Дельфы ставку на Сурика делают. Никогда не поверишь, как этот маргит там возвысился. Имя Арридей получил. В день, когда мы с Дельфами распрощались, должен был ритуал пройти, жрецы собирались отдать его тело дракону — дельфийскому Пифону, чтобы вселился в него. Он и так лучше убийца храма, теперь сила увеличится. Слыхал, в Ифесе его Яська сделал? Теперь он сам любого порвет, и Геши не постесняется. Пифон сильный синий дракон.

— А я слышала, — очень изящно доедая яичко, перебила твоего мужа Пифоника и, чтобы он не обижался, прикрыл его руку своей. Тактичная девочка. — Дракон Пифон давно погиб. Драконицу Дельфину вселяют. Раньше её в пифий вселяли, чтобы пророческий дар усилить, но после Персидских войн такого не было. Вот и ходят слухи, что её вселяют вместо погибшего Пифона.

— Слухи, — отмахнулся Приам, уплетая за обе щеки. Отос поразился, насколько перед ним гармоничная пара.

— Вы в Фивы или домой? —предположил юноша, когда прибыл его педагог с едой. А брат, вместо того, чтобы разложить перед собой и женой, и нормально поесть, побросал всё в суму, готовясь к дороге.

- Ищут нас, они же меня Гарпалом обозвали, за то, что юную пифию украл. - отмахнулся Приам. – К тебе нельзя – найдут. И домой – найдут. Так что, пока не знаю куда.

Братья обнялись, и Гарпал, как его назвали в Дельфах, не спеша, вместе с женой, отправился в путь. Во всех движениях брата чувствовалась какая-то нарочитая мужиковатость. Идёт такой мужик из глухого фессалийского угла, с бабой своей, и не подумаешь… изменился брат в Дельфах, задёрганным каким-то прибыл. Жаль, что всё вот-так, не правильно как-то.

Алесь стоял и смотрел в след брату. В этот вечер у него намечалось совсем другое дело.

В темноте Отос, в сопровождении македонов, выдвинулся в центр Кадмеи – крепости Фив.

Тёплая ночь начала лета, часто становится поводом для массового гуляния молодёжи. Да и не только молодёжи. Когда ночь ясная, вселяющая спокойствие и какие-то щемящие чувства надежды, только старых и больных могли удержать дома. Повсюду горели костры. Взявшись за плечи, встав вкруг, вокруг каждого танцевали мужчины. Смех, музыка, топот, хлопанье в ладоши – слышались отовсюду.

Македоны с места массового гуляния свернули на улицу, ведущую через мост. Огненные всполохи, танцующие тени отражались на монументальных домах и их колоннах, сменяя друг друга.

Есть что-то в душе Фив такое, что напоминает старый многоквартирный дом, в котором давно уже живут люди. Они собрали множество нажитого. Часть сломалась или устарела, но люди не спешат с ней расстаться. Всё складывается, всё копится. Везде склады старых вещей, которые и носить не носят, и выкинуть жалко. И кругом ещё пыль, от угля, которым топят в домах. Кажется, что всё уже пережило себя. Часть уде сбежала, оставив после себя запустение. Другая всё ещё живёт, что-то ожидая на своих мешках со скарбом.

Алесь сворачивает вниз, по лестнице с моста. Возможно что когда-то здесь текла река, но её давно нет, а вот мост остался. По одним и вокруг громоздятся ремесленные мастерские.

Дверь под мостом открыта и македоны скрылись там.

Приветственные крики встретили их со всех сторон. Они шли по постаменту, которому вела лестница. Там возвышалась во весь свой небольшой рост Лидер нижнего города, потомок известного во всей Элладе поэта. Его пламенная речь заразительна, проникающая в душу, ему вторили, поддакивал. Он говорил о сокровенном, о том, что давно накопилось внутри людей.

— Мы не только потомки Кадма, но и Иракла. И как наш предок, мы должны стать сильными! Мы должны сказать нет ахеменидам! Наша знать получает деньги от Оха! Но куда она их тратит? На что? Посмотрите, в каком состоянии город? Везде разруха! А деньги где? Сколько мы будем это терпеть? Мы сами позаботиться о своем будущем! О будущем своего города! Мы свободный народ тогда докажем это! Свобода, это-то, что отличает гражданина от раба! Мы не рабы Оху! Мы должны это показать своим соседям! Так мы сами почувствуем что мы свободны!

Алесь Подошёл к помосту, с которого произносил речь оратор. Легким прыжком он вскочил на него. Это гораздо быстрее, чем подниматься по лестнице, а главное эффектнее, а сейчас нужно одобрение толпы. Одобрительный возглас ослышались повсюду.

— Радуйтесь, жители Фив! Я, как александрос Македонии, призываю вас присоединиться к общей борьбе с ахеменидами! Пока мы разрозненные разобщены, любой из нас лёгкая добыча. Кого покупают деньгами. Кого привилегиями. Иных же держат страхом. А тех, кого не могут купить или подчинить просто вырезают. Мы это хорошо помним по восстанию в Сидоне на Кипре, Ионии. Помним смерть Ермия[8], Таннеса[9]. Они не были поддержаны своими соседями. Жители Фив, я призываю вас объединиться для общей борьбы. Жители Фив, как иера Эниалия, как командир священного отряда, Я поверну воинов на нашу сторону. Вы не одни выйдете против ахеменидов. Объединившись с Македонией, вы получите боеспособную армию. Новую армию. Где опыт Фив был не забыт, а многократно умножен — голос Отоса, юный,чистый звенел над притихшими слушателями. Его уверенность, юная сила, гордость — заражали.Ему не только хотели верить, ему верили. За ним хотели идти. —Только объединившись, ставь Единым мечом, мы сможем противостоять персам. И неважно, кто будет ими править. Он не должен,он не имеет права властвовать над нами.Есть две силы Мы и Они. Я, александрос Македонии, Призываю вас, жители Беотии, войти в нашу силу стать этим самым Мы. Мы вместе - единый клинок. Мы несгибаемы и сильны. Мы можем бросить вызов. Мы победим! Мы плечо к плечу, шлем к шлему,щит к щиту должны объединиться. Священный отряд, иера лохос,вас поддержит!

Под громкие крики одобрения и поддержки Отос покинул место оратора. Пока он шел, в окружении македонов к выходу, все восторженно орали.

Беотийский оратор шел вместе с македонянами. Но приветствовали именно Алеся, юного, бесстрашного,даже красивого, одарённого божественным пламенем.

Выходили они тоже дорогой. Костры уже догорели, веселящий люд давно разошелся по своим домам, или не своим... На месте одного из таких костров, за сложными мишками, мелькнули темные тени. Македоны настороженно схватились за оружие.

Смертоносные каленые стрелки пронеслись мимо Алеся,едва его не задев. Мишенью избран явно не он, а местный оратор. Юноша тут же движением руки задвинул мужчину себе за спину. Оратор простой горожанин, а он воин в доспехах.

Следующая стрелка ударила Алеся в предплечье,оставляет за собой кровавую борозду.

— А-а-а! — взревел раненой медведицей Тилк, заметив ранение своего воспитанника. Он кинулся вперед, на мишки за которыми скрывались стрелки.

Последовали выстрелы из гастрафетов. Жалящие стрелки, сквозь кожаную черную кираса, вошли в тело Тилка. Но он уже на навис над мишками, где скрывались убийцы, успевая нанести удар от которого отлетели убийцы.

Алесь, видя как падает Тилк, выигрывая ему время, заорал надрывно щемяще и кинулся вперед. Фехтуя и ксифасом он наступал на убийц,приходящих в себя и схватившихся за оружие. Отос теснил сразу обоих, умело орудуя клинком и хлеща намотанным на руку плащом по глазам противников. Привыкший к коню, юноша в бою не пользовался ни ногами, не ударами головы. Только умелое и фехтование клинком и плащ. При этом он как неотвратимая сила наседал на обоих. И никаких эмоций, только отстраненный взгляд со стороны. Только холодный расчёт боя. Ведение ошибок противника и умение пользоваться ими. И всё спокойно, отстранено,отрешённо...

Македоны оставленные командиром для охраны оратора, прикрывая его своими телами, увели в безопасное место.

Когда прибежали воины иера лохоса, Алесь уже прикончил обоих противников. Воины, узнав,что произошло, соорудили носилки из щитов для Тилка, из почтительно подняли его на плечи. Алесь шёл с ними, держи наставника за руку.

— Это была бы славная смерть. Он славный воин, боги не допустит его смерти. Он славно дрался, когда прикрывала Атоса. Его тело покрыто Славой, — тихий шёпот слышал со всех сторон. — как Чёрная молния этот славный воин бросился на них. И да покроется его имя славой! Это же надо, прыгнуть под выстрелы гастрафетов.

Черный, Славный. Славный, Черный — слышала со всех сторон.

— Чёрный Клит, Чёрный Клит!!! — перешептывались войны иера лохоса.

Отос молча шел, держа своего наставника за руку, главное добраться до жрецов.

[1]ификратиды (усовершенствование для обуви, введенное Ификратом в отрядах наемников, которыми он командовал во время Коринфской войны) Diod.

[2] Пилос -являл собой шлем для легковооруженных пехотинцев простой формы.

[3] Беотийский шлем - по форме напоминает крестьянскую шляпу с широкими полями для защиты от солнца.

[4]Птеруги (птериги) — «перья»; вид доспехов воина, кожаные полосы, крепившиеся к панцирю и прикрывавшие плечи. Защитные свойства птеруг весьма сомнительными, но был показателем воинского звания.

[5]Би́тва при Ле́вктрах — сражение между фиванцами и их беотийскими союзниками во главе с беотархом Эпаминондом, с одной стороны, и спартанцами и их союзниками во главе с Клеомбротом, с другой. Произошло в 371 г. До н.э в ходе Беотийской войны.

[6]Археологически доказано существование только трех ворот Беотийских Фив— Претовых и Электриных — в восточной стене, Неитских — в северо-западном углу Кадмеи

[7] Пифия - жрица-прорицательница при храме Аполлона.

[8] Ермий - тиран города Атарнея в Мизии, ученик Платона и друг Аристотеля.

[9] Правитель

9 глава

Ифес. От Ильки.

Друзей проводив, помахав им с пристани Илька вернулся в Сидон. Молодежь Заречье бурлила. Произнесённая им в прошлый раз речь начала приносить плоды. Из Ифеса прибыли ребята, кому Ильке там довелось помочь, сначала кого защищал, а потом драться учил. Отряд достойный подобрался. Сидонцев он сам проверял и взял только тех, кто драться умел.

Всегда так, недовольство людей накапливается, накапливается, может копиться много лет, и вот когда появляется тот, кто может повести за собой, вспыхивает, как факел. У людей загораются глаза, они поднимают головы, откуда-то просыпается гордость. Илька замечал это и у ионийцев- ванов, и у финикийцев Заречья, даже на македонских землях, у всех кто попал под ахеменидов. Люди только и ждали лидера, кто поведет их за собой, кто возьмет на себя ответственность, кровь, кто будет командовать. Юноша воспользовался этим в Заречье.

Леаппа вместе с горшечницей и скарбом Илька отправил в Ифес, чтобы не мешали. За время совместных странствий, юноша как-то смирился с нахождением этой фессалийки рядом. Даже признавал, что красива и неплохо готовит, по крайней мере, точно лучше чем его педагог. А главное быстрее, и в походе девушка оказалась полезной. Именно она вынесла из Тира аоры друзей, когда они угодили в тюрьму. Так что за последнее время он не только смирился с её присутствием, но даже поощрял за что-нибудь правильно сделанное. А с его педагогом они составляли отменную пару, в мирное время, но брать их в бой… девушка на бой не годилась.

Теперь вокруг Ильки были тренированные молодые мужчины, не македоны, конечно, но и на них можно было положиться. Абдуланим самостоятельно собрал со своих сведения, где размещается банда Калоса, терроризирующая всё Заречье. Сидонец не только собрал сведения, но поставил лагерь всё подготовил к атаке.

Илька заметила для себя: Абдуланим плохой воин, но хороший управленец, из него выйдет политик, даже правитель. Воина от тренировать можно, была бы только время и упорство. А управленцем родиться надо. Это должно быть в крови. А у Абдуланима, это есть, как потомка Сидонских правителей.

В бой Абдуланима македон брать не стал, на хозяйстве оставил, воинов прибывших из Ифеса, да и зареченских хватает. Илька никогда не был суеверным, но ритуалы исполнял. Не одно поколение придумывало их, и пользовалась ими. Пока молодые воины облачались, он отошел от лагеря к источнику свежей чистый воды, бьющей из-под земли. У них дома источники всегда пользовались почитанием, с каждым было связано своя сокровенное легенда. Илька любил больше древние легенды, почти забытые сейчас, которые были распространены ещё до Троянской войны. Когда все источники были в ведении богини Варусы, матери Солнца. Источники считались отражением одного единого, истинно-подлинного, источника из солнечного города Арины.

Именно к ней воззвал юноша, к богине которую в Аргосе почитали под её египетским именем Ира. Именем, которое само говорило о себе: "Я солнце". Илька считал, что богиня покровительствует не только его роду, но ему лично.

Македон склонился рядом с источником. Возложил к нему свою лепешку, вылил воды из своей фляги.

— Богиня Солнца Арины, Госпожа моя, Услышь молитву сына своего... Дай нам силы, дай удачу. Прикрой нас в деле нашем своими крыльями...

Скорее для себя, для своего успокоения, юноше нужна была эта молитва. Да и перед глазами возникал образ не какой-то мифической богини, а лик его девочки из будущего, его личной хранительницы.

— Пиррон, готовы! — окликнули Ильку собравшиеся воины.

Был солнечный день. На небе ни облачка. Оно высокое-высокое, чистого голубого цвета. И вообще весь мир такой огромный и радостный. Юноша, подняв лицо в небо думал, почему люди не могут жить просто наслаждаться окружающей красотой, безвозмездно одариваемые творцами всего этого мира. Почему они не ценят то что имеют? Почему все стремятся отобрать у соседа?

Илька вздохнул, подошел к самому берегу моря. Волны разбивались у его ног о камни. Крик чайки. Юноша насторожился. Нет, действительно чайка. Вот в небе летит, расправив белые крылья.

Как сообщил Абдуланим, вход в логово банды здесь, под водой. Илька раскрутил и с силой, от плеча, запустил в воду шарообразный камень, чтобы определить глубину.

Корабль на дне затопленный, через него вход в грот где обитала банда. Голышом, только с оружием, они спрыгнули вниз. Поднырнули на корабль. Он был перевёрнут, и лавки для гребцов проплывали над головой. Носом судно входило в грот. Стараясь не шуметь, юноши всплыли из воды. Шли перебежками, прижимаясь к стенкам грота.

Основная и пещера была ниже, спустились туда по веревкам. Два воина оставленные на охране, о чём-то мирно переговаривались.

Илька сделал знак. Все замерли. Он сверху спрыгнул на охранников, быстро перерезав, не успевшим поднять тревогу мужчинам, горло. По знаку остальные спускались к нему, и они поскользили дальше.

Стоило Ильке поднять руку, все моментально замирали, притаившись.

Трое слева, четверо справа — показал юноша на пальцах. Отряд растекся на два. Как тени, теряющиеся в темноте, юные воины расползались в стороны. Всё было сделано тихо, молча. Никто из врагов не успел даже вскрикнуть.

А потом опять соединились, и заскользили вглубь пещеры. В глубине горел костер, рядом резались в кости мужчины.

У стены, где были свалены мешки, на цепи была привязана огромная обезьяна. Чёрная такая...

Войны илькиного отряда напали одновременно. Работали слаженно и быстро. Именно в слаженности и неожиданности было их преимущество.

Когда зачистили пещеру, выяснилось, Калоса здесь не было, так же как и шкатулки Никанора. Илька сам всё лично осмотрел, не доверяю уже никому.

Подавив разочарование, он поблагодарил сидонцев, они неплохо сработались в команде. Все сведения о появлении Калоса ему обещали передать. Пора было отправляться в Ифес. Там его ждали испытания в Ифестионе.

Ждал он его, волновался ли – Илька ответить бы не смог. Словно река с потоком воды несла его вперёд к его предназначению, и он просто следовал этому течению, позволяя богам пока направлять его по избранному пути. Всё исполнялось последовательно и вовремя.

Кузнечное жречество имеет самые замысловатые и,пожалуй, древние ритуалы. Кузнецы — самые суеверные из профессий, непросто их побаиваются простые люди, считая,что они общаются с нижними силами Земли. Их страшатся, одних сторонятся. Да и сами кузнецы суеверны. Зависит от фаз луны движение звёзд, подчиняются составу воды и дуновению ветра. Их искусство связано с биением сердца и крови человека, которая похожа по вкусу и запаху на железо. В своей работе они используют кости Земли — Уголь.Ее кровь — руду. Перед важными работами, для кузнецов, как и для всех общающихся с сущностями, необходимо внутреннее очищение, проистекающие через пост и молитву.

Илька сутки провел в яме оборудованной для самопознания кузнецов. Это была серая комната, аккуратно выдолбленная в земле, похожая на храмовую келью. Каменная лавка вдоль стены, только старая уже обвалившейся от времени. Казалось, она стояла здесь еще со вторжения киммерийцев.На другой стороне стены -струящаяся вода подземного источника.Всё напоминает келью, только находится это помещение в яме и лишено крыши. Ты замкнут в нём, под открытым небом. Ты выйдешь как день сменяет ночь, а ты в этом в сыром помещении один. И ничего нет чтобы скрасить твое одиночество, ни свитков чтобы почитать, ни еды чтобы утолить голод. Ты один, под открытым небом, предоставлен сам себе и течению времени. Ты открываешь свое сознание навстречу той силе, которой пропитан мир. Ты ищешь свое место в нём. Ты соединяешься и твое сознание растворяется в огромном мире.

Илька схватился за протянутую ему руку сверху, и выскочил из серой комнаты оставляя ее позади, вместе со своими мыслями.

Сколько же вокруг зелени. Как весело шумит на вязе листва. Вроде бы близко, а из ямы его не видно. Ничего не было видно кроме голубого неба.

Горизонт закрывают Красные горы поросшие лозами винограда и хмеля. В сопровождении вытащившего его из ямы, Илька доходит до горы. На боку горы зев пещеры. Туда поднимается верёвка. Другого пути не было. Юноша быстро на руках поднялся по ней. Красовался перед своими сопровождающими. Подняв за собой веревку наверх, Илька отрезал путь для любого желающего подняться следом. Зев пещеры был прямо перед ним. Но не он вход вскрытую ещё колевами кузню.

С тех времен как колевы ушли, многое так осталось, как было при них было. Сейчас часть забыта и сломана, и о ней только легенды ходят. В сказаниях осталась кузня бога Ифеса, по которой ходили бронзовые люди, помогаю во всём Богу.Сами бегали треножники, по приказу кузнеца, обходил Крит медный гигант Тантал. Заклепка у него была на пятке, и когда глупые люди ее открыли, вытекла вся жидкость и гигант умер. Механизм остановился навсегда. Ну кто их просил трогать, в чём не понимают. Илька всегда мечтал встретить такие механизмы оставшиеся от предков и скрытые глубинами веков. Один Танат[1] чего стоит. Дух смерти с железными крыльями и железным сердцем, относящий умирающих в Мир мертвых. Разве это не напоминает те машины, которые распространены во времена его девочки, машины которые сами летают и также называются. Илька искал те знания, которыми владели предки, собирал их крупицы.

Приложив выданный ему круг к углублению, он вошел в открытую для него сбоку дверь. В руках вспыхнул зажженный факел, и Илька пошёл вперёд. В нос шибануло запахом металла. По узкому темному ходу он шёл до скрытой Кузни. Сейчас здесь он как Бог Ифест, один в горный кузне должен создать свои божественные доспехи.

Теперь надо было запустить механизм. Где-то заводилась быстро, а куда-то лезть пришлось. Илька раздевшись донага, надел на тело кожаный фартук, прикрывающий от груди до колен. Лежа, подлез на спине, исправил здесь механизм и, всё же, запустил кузню, движением рычага вниз. Механизм старый, но еще не потерявший своей надежности, радостно зачарчал, заработал, приглашая человека насладиться трудом.

Илька голой попой и уселся на стол станка. Перед ним расстилался ровный лист железа чистый, ещё не тронутый.

Вот уже в механической кузне потекла вода, по-своему желобу, стали раздуваться механические меха.

Долго засиживаться ничего, и Илька приступил.На чистый лист металла быстро ложились рисунки выкройки нанесенные его умелой твердой рукой. Детали мало походили на готовые изделие. Вырезать всё это механическим ножом, крутя за колесико, было делом привычным. Дома такой ещё от деда хранился. В отличие от них с отцом, дед училась в Ифестионе в Афинах. Тогда считалось, что лучше пожертвовать образованием, но гордиться дружбой с эллинами.

Мурлыкал себе под нос Илька работая. С оружием надо заниматься в хорошем расположении духа, если хочешь посвятить его Богу. Работа шла плавно, для души.

В этой кузне оказался даже умывальник, чем-то напоминавший городские источники, также идущий и стен, только там вода обычно изо рта какого-нибудь речного Бога проистекала. Тут же всё гораздо проще. Трубка вынесена, из неё вода и струится. Ещё и переключатель был, чтобы воду отключать. Правда этот умывальник был грязный, заросший, им как и кузней редко пользовались. Это не помешало Ильке отмыть там свои руки, почерневшие от железа, заодно и голову сполоснуть, чтобы работала лучше, ну и шею, ноги. В общем всё что влезало. Помылся как мог. После этого и собрал все заготовки в шлем. Теперь осталось обрезать и зашлифовать углы, сваривая их трением. Рассчитав, он сделал к шлему гребень украсил его ворохом из пушистых куриных перьев. Простых, без затей, припасённых в кузне для студентов. Поверх шлема наложил этот гребень прикрепив его клепками. Блестящий, новенький, сияющий шлем надел на палку с тремя рогатинами. Ничего так получился, сияет прям глаза режет. Даже изнутри красным сафьяном обтянуть не забыл. Шлем получился средний между иллирийским и аттическим.

Ровный строгий как иллирийский, но при этом налобник и прямые нащёчники как в аттических. Нащёчники он сделал небольшими, открывающимися по-кривой, зато сами нащёчники прямыми полосами прикрывали лицо.

Теперь дело за телосом-кирасой. От горла до ключиц Илька украсил его чеканкой в виде полос и листьев, а потом всё покрыл эмалью. Теперь ждать.

Юноша посреди кухни соорудил себе ложе. Вот и пошел этот долгий процесс, которым надо наслаждаться, а то доспехи не получатся. Делать всё надо с удовольствием, в радость себе. Во сне Ильке приснилось как украсить, и проснувшись он воплотился в реальность. Нет, его доспехи не украшались сцены Троянской войны, на них не было богов, героев или мифических животных. Нет там ничего такого не было. Доспехи были украшены только цветами.

Основу он сделал белой эмалью, и шлема и телоса.Окантовку он дал изумрудную. Розовые цветы пустил и по гребню и по нащёчникам. По всей кирасе пустил букет свежих цветов, только листья уходили за спину. Душа юноши требовала красоты, и он нес ее людям, огромную светлую воплощенную в сочных летних цветах. Чтобы краски стали совсем живые, он дважды клал эмаль, и пока доспехи сохли, спал там же, на лежанке. И вот, с готовыми доспехами, он наконец выбрался из кузни,вниз по водному стоку, вытираясь прожженным передником, неся под мышкой кирасу. А в руке, на палке сиял шлем. Илькаявился в храм.

Там его уже ждали подмастерья по парадному облаченный в гиматий[2], в руках держащие грифельные доски. Они досконально осматривали предоставленные им доспехи и выносили свои суждения в баллах. Каждый балл оценила в один обол... Это в теории, когда-то изначально так было. Сейчас же, вместо обола давали менку, как символ оплаты. Кто же студентам платить будет. Подмастерья проверяли ковку, швы, качество эмали. Илька свои доспехи украсил ещё и зернью, и финифтью, всё умела вписал в общий рисунок.

— Деметросу передашь — велели ему, забирая готовые доспехи и передавай взамен пергамент. Илька и пошел, куда послали, к Деметросу, помахивая свертком.

У храма пещера, сюда паломники пожертвование приносят, сюда же общины приходит, если своего кузнеца нет, и необходимые вещи покупают в самом и Ифестионе. Деметрос посмотрел на пергамент, выдал студенту на руки тридцать две менки.

Илька подбрасывая менки в руке, жест подцепленный им от Фифы, вернулся в храм, всю эту мелочь он сыпал в ведро для пожертвований, и чувством выполненного долга пошёл отсыпаться.

Всё-таки, в скрытой кузни он провел три дня и три ночи, ритуальный, положенный срок.

Потом он уже умылся, даже побрился, расчесал и вымыл голову. Отросшие волосы, лишенный какого бы то ни было ухода, стали похожи на львиную гриву. Пришлось ещё и постричься. Всё-таки не каждый день посвящение в жречество происходило. Илька не то чтобы хотел хорошо выглядеть, просто не был киником,отвергающим какие-либо традиции.А согласно традиции посвящения это праздник, а на праздник люди наряжаются, радостные и красивые должны быть, на душе в праздник радостно должно быть. Скоро он получит новое имя, произойдёт новое рождение, может и новая жизнь начнется. Ведь говорят, что при смене имени меняется и судьба... Хотя что ему менять? От добра-добра не ищут. Главное, чтобы хуже не стало.

Одев белый льняной экзомис[3] и короткие колевские сапожки с загнутым носом, Илька во всей своей праздничный готовности ждал своей очереди на испытание. В помещении где он ждал вошел следующий претендент, из тех однокурсников, которых он не желал бы видеть в столь знаменательный день. Но ничего с этим не поделаешь. Юноша был не только отмыть, и ещё и завит, и по мидийской моде крашен как баба, щёки нарумянены лицо выбелено, а глаза подведены.

Экзомис кузнецов очень короткий, на ладонь ниже задницы, так вот у этого гхыра ноги ещё и маслом натерты, для красоты. Илька отвел глаза. Сплюнул. Встал. Пришёл новый претендент, значит ему пора. Одев сверху плащ с капюшоном, он по лестнице спустился вниз.

Лестница уводила в глубь, под храм. Вместо оставленное ещё предками, в глубокую необработанную пещеру, сейчас служащую местом сакральных ритуалов.

Он шел по темной пещере, чуть освещенный тусклым светом. Стоящие по краям подмастерья в темных плащах выглядели всего лишь тенями. Илька шёл раскинув руки. На душе тихо спокойно и, как-то, необыкновенно светло. Словно какой-то огромный ослепительный шар находится в нём, внутри него. Я от него по всему телу разливается успокоение и уверенность. Он шёл по пещере Иефестиона словно так всегда и должно было быть. Ощущение свободы и божественной воли не покидало.

В раскинутые руки Ильке опустились монеты, предрекая ему, что вот так и по жизни деньги сами должны будут находить его. Хорошо будет в жизни кузнецу, хорошо будет и храму. Не забудет кузнец место где обучился всему.

Илька подходит к необработанной человеческими руками стене. Под стеной проходит желоб.Юный кузнец засыпает туда монеты, сначала из одной руки, потом из другой, и уходит в левую нишу из которой идет лестница в верх. И вот он уже на улице. У двери храма и опять он заходит в Ифестион. Это уже праздничный вход. Звук водного органа приветствуют пришедшего из Нижнего мира. Перед ним двигается ещё один выпускник. Скоро выйдет из пещеры ещё один. Наставники снимают с идущего впереди экзомис и одевают через голову длинное жреческое одеяние.

Учителя Ильке моют руки, как равному с ними. Над серебряным тазом льют воду на ладони, смываю прошлую жизнь. Снимают плащ, обувь, экзомис. Дают в руки хлеб, от которого он откусывает. Потом на него одевают платье иеры. Юноша преклоняет колени. Ему повязывают волосы, и надевают пушистый венок из салата и мелких зонтиках цветов.

— И в Мире, на Земле и на Воде нарекается Аминтор, — произносит на одним начальник школы. — Раскланивайся с сильными. Не груби старшим. Не рассказывай об увиденном.

На веревочке ему протягивает блестящий цилиндр — печать.

Юноши встаёт теперь он Аминтор как отец, как дед. Аминтор одевает сандалии. С интересом он осмотрел полученной печать... Двойное Тау. Ни отец, ни дед его не имели.

У храма уже толпились молодые кузнецы, перед которыми открывалась вся жизнь. Выпустилось их меньше чем прошло обучение. Ну и этих двенадцати человек юных кузнецов хватало, чтобы поставить город на уши, празднуя вступление в жреческую жизнь.

И они пошли пить. И они пили меняя трапезную одну за другой. Последняя в которой кузнецы ещё более-менее стояли на ногах была небольшим помещением, где-то деревянным, где-то крашеным в цвет охры. Три маленьких столика они подтащили к одному из лож, на которую все рухнули. Кто лежал, кто сидел, кто сидел на тех кто лежал. Все разместились, все ржали. Ржали над собой, и над теми, кто по лестнице поднимался наверх к публичным девкам. Было просто весело хорошо и свободно, после достойно выдержанного испытания.

За очередным киликом[4] вина, кто-то из молодых кузнецов, глядя на македона, выдал:

— Ты сейчас побрился, помылся, ведь красивым парнем оказался. Вот тебя такого только бы ваять.

Юноша пьяно задуматься. Постучал в размышлении пальцами по столешнице, и наконец решил.

— Что же, пойдём ваяться, — поднявшись, и покачиваясь он направился Праксителю, — пусть только не свояет...

Кузнецы поддержали его, действительно ковать железо надо пока горячо. Вот пока красив, пусть и ваяет. Если хорошо получится, можно будет даже заплатить. А может и они тоже, ваяться придут.

Юный кузнец, только что получивший имя, решил себя увековечить в столь знаменательный день. Естественно он пошёл к самому модному скульптуру к Праксителю. Где жил скульптор юноша прекрасно знал, также как где тот принимал натурщиц. Вот именно туда кузнец и решил наведаться.

Кирпичные здание с голубыми колоннами встроенное в форме, соответствующей философии художественной школы Ифеса — тонкий прут, а на нём рельефные бочкообразные формы. Ещё и горизонтальными полосами соединённые... Современное веяние моды. Аминтор в таком доме жить бы не стал.

Внутри белое помещение, пересекали ткани с разного типа драпировкой. Тоже белые. Перед глазами всё сливалось в единое многостенное белое пространство. Итак зрение разъезжалось от выпитого, так во всём этом новаторстве, голова всё сильнее кружится стала.

— Эй!Скульптор! — юноша шел по помещению заглядывается ткани и занавеси, — Эй! Скульптор! К тебе заказчик пришел! Аминта, сын пердикки Македонии, изваяться желает! Эй! Скульптор...

Праксителя что-то нигде не было. Может он прятался где-то в углу. Кузнец старательно осматривал все углы поисках подлого,прячущегося от него скульптора. Сзади раздался шорох... Юноша не успел обернуться, как со спины ему на шею была наброшена металлическая петля.

Пьяный не пьяный, а тело само знает что делать. Левым локтем он резко ударил назад. Попал. Пальцем сорвал удавку. И уже разворачиваюсь, двумя пальцами поддел кадык нападавшего. Когда зрение сконцентрировалась, кузнец обнаружил, что на пальцах дёргается... Калос. Да-да, Неуловимый Калос, сам пришел. Ну кто же на пьяного кузнеца сзади нападает? Только самоубийца. Беловолосый так и поник на пальцах юноши, вися над землей.

Из вороха своих тряпок показался скульптор. За ним на столе из чёрно-белых клеточек стояла Никанорова шкатулка. Юноша её сразу узнал. Брезгливо стряхнув с руки у мертвеца, Илька покачиваясь пошел за заветной шкатулкой.

— Пиррон, это не... — начал было скульптор, пытаясь остановить кузнеца.

Юноша молча опустил ему кулак на лоб, чтобы до греха не доводил. И Калос тут, и шкатулка... Чем же этот афинский скульптор в Ифесе занимается?

Пришлось вместо того, чтобы справлять свой праздник, идти главе города и страны, сообщаешь что Калоса убил. Хорошо, что глава тут нормальный, Илька с ним уже сталкивался, в связи с караваном и его уничтожением этим вот Калосом. Так что поймут.

Вот и закончилась история со шкатулкой. Ошарашил его Леапп, когда кузнец уже вернулся в Ифестион, отсыпаться, собирать вещи и выдвигаться домой.

Педагог явился ведя за руку фессалийскую горшечницу.Мало того, сам был разодет как для встреча с богиней, так и она, это кукла говорливая, вся в дорогих тканях задрапированный, а под распущенными локонами волос довольную улыбку прячет. И чего это парочка задумала. Кузнец сразу и не понял.

— Отдай мне в жёны Кампаспу, — объявил педагог, явно перегретый на летнем солнце. — как известных художник Апеллес, я могу купить ей дом. Мы будем там жить.

В общем это парочка всё продумала, даже то, что кузнец протестовать не будет, и что пора домой возвращаться, в Македонию. Да и не будет он до седой бороды держать рядом с собой педагога. Вырос дитятко. Вот пора и педагогу своим домом обзаводиться. А главное, как они удачно придумали. Если бы Кампаспа вошла в дом своего мужа, положение бы изменилось. Леапп же педагог, личный раб сына пердикки Македонии. Ей самой бы пришлось рабыне стать. А так у неё свой дом будет, мужа к себе возьмёт, она и дети свободными останутся. И ничего по дому пока своего нет. Почему бы известному художнику Апеллесу не подарить его своей натурщице. А что Леапп и Апеллес одно лицо - так это ещё доказать нужно.

— А может мне тебе вольную дать — Аминта придирчиво оглядел эту парочку, довольную своей находчивостью.

— Хозяин, за что обижаешь? За что сиротинкой сделать норовишь? — педагог заныл, подражая филиппову пеонцу. Кузнец даже зажмурился, чтобы этого не видеть. И ещё мгновенье, и он бы выставил педагога вон. Но Леапп знал своего юного господина не один год. Можно сказать, своими руками выкормил и выпоил. Был вместо мамы и атты, всё время проводящего в армии. Дальше хитрец с острова Кос говорила уже нормально. — Иль, ну посуди. Одно дело модный художник. Это жизнь за счёт заказов. Сегодня они есть, а завтра их нет. Это платить налоги, служить в армии, платить за доспехи, ходить на голосование, и всякие другие неудобства, что сваливается на голову свободных. А так, я раб басилевса.

— Я не басилевс! Дядька Филипп басилевс! — одернул его воспитанник.

— Будешь, будешь.., — отмахнулся тот. — Вот и подумай, что мне выгоднее.

— Боги с вами. Женитесь. Во имя Иры, благословляю вас, хитрецы. Плодитесь и размножайтесь, может кто из детишек мне спинку потрёт.

Леапп от души треснул господина в лоб, чисто в воспитательных целях, что бы не ухмылялся.

[1] Танат - Θάνατος, «смерть». Живёт на краю света. Танатос обладает железным сердцем и ненавистен богам. Он единственный из богов, не любящий даров. Культ Танатоса существовал в Лаконии. Танатос чаще всего изображался крылатым юношей с погашенным факелом в руке.

[2] ἱμάτιον — ткань, накидка —верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани; надевался обычно поверх хитона.

[3]Экзомис, экзомида - отрез из грубой ткани (кожи, шкуры), заложенный складками на левом плече, размером примерно 2,30 × 1,40 м. Экзомис скреплялся на талии поясом, а на левом плече завязкой, ремнём. Как правило, экзомис выше колен иногда использовался в качестве набедренной повязки.

[4] Килик - κύλιξ, сосуд для напитков и игры в коттаб, плоской формы на короткой ножке. С двух сторон килика находятся ручки.

10 глава

Македония. От Никанора.

Вчера день был жаркий. А вот с утра ударил заморозок. Теперь туман стоял, скрывая под собой зелень холмов Македонии, пряча не только дичь, но и охотников. В лес в такое утро соваться не стоило, в знакомом месте потеряешься, а в вековых македонских горах в таком тумане только сатиров и силенов встретишь.

Поутру александрос из Линкестиды вывел молодежь проветриться на охоте. Эфебы, под командованием Эктора, в столице остались. Закончившие эфебию юноши, когда-то бывшие под илькиным руководством, сейчас подчинялись Калаху. Вот он их и вытащил на охоту.

Никанор бежал по траве, сочной, шелковистой, горит[1] бил по бедру. Лук с наложенной стрелой он держал наготове. В таком тумане дичи не видно, но если наступишь на сонную куропатку, то она в небо на метнётся. Вот тут он и стрелять будет.

Туман стелется по земле, прикрывая низины. Зато небо чистое, сверху воздух звенящий, как родниковая вода. Странно идти по такому туману. Каждый раз, сталкиваясь с ним, ощущение у Никанора было, что в стране Гипноса оказался - в стране снов.

По нижней дорожке по которой бежал иллириец чувствовалось движение. Юный иера Варуна насторожился, приготовив лук.

Среди обрывков тумана, были светлые проплешины, раздуваемые утренним сквозняком. Никанор ждал, когда животные появится в них.

По дороге, монотонно, не сбавляя шага, шел путник.Одет в одну хламиду с вещевым узелком за плечами. В этой долговязый фигуре Никанор узнал Ильку.

Иллириец радостно, чуть ли не кубарем, скатился к нему.

Ждали его раньше. Пхаоз и вещи уже давно в Пелле, а сын пердикки Македонии, только появился, пешком идёт. Так ещё до персидской войны ходили, соблюдая древние ритуалы. Правильным считалось, что возвращаться домой не на коне надо, не хвастаться своими победами, а смиренным путником, нищим странником. Лучше даже, если неузнанным в дом войти. Их Илька, как всегда, чтил древние ритуалы. И, получив жреческое имя, от своих взглядов не отошёл.

Уже обнимая друга, Никанор подумал: может зря он его узнал? Шёл бы дальше, неузнанный, ему приятно было бы… Хотя не узнать Ильку - это на голову больным быть надо.

Тут и другие ребята подбежали. Ильку передавали из объятий в объятия. И у Никанора на душе было так светло и радостно, совсем по-детски, будто он всё ещё был тем же Кузькой… Ничего не менялось.

Кузнец тоже радостно сиял, как начищенный шлем. На юном, чисто выбритом лице, смущение от такого обильного внимания сменилось счастьем от встречи с друзьями и возвращением домой. Его красивые, даже нежные черты лица, были подобно ночной лампаде, светящейся этим самым детским счастьем. Оно шло, казалось, изнутри, из самых глубин, и заполняло его целиком. И он становился похожим на солнце, от долгого взгляда на которое слезились глаза.

Мало кто остался с александросом на охоте: те, кем когда-то командовал сын Аминтора, теперь занимавший должность пердикки Македонии, вместе со своим бывшим командиром заспешили в Пеллу. Никанор весть басилевсу подал об Илькином появлении, и отцу кречета своего послал.

Когда они возвращались домой из Сидона, то даже не вспомнили о древней традиции. Друзья спешили довести бородатого вестника, освобождённого из тирской тюрьмы.Мужик привёз известие от брата, находившиеся заложником в Фивах. Там заваруха какая -то начиналась. Олигархи местные против власти восстать решили.Брат спрашивал разрешения к ним примкнуть. Скучно ему там, что ли? И сердце стремительно к Славе идёт...

У моста верхнего города их уже ждали. Тут и отец, и дядька Филипп был. Не было только Илькиного отца. Аминтор сейчас, как пердикка Македонии, в войсках был.

— А вот и мой любимый племянник Аминта! — над всеми пронесся веселый рокот от Филиппа. Он обнял возвышающегося над ним кузница. — Пойдем, потчевать буду.

— Ну вот... — расстроенно протянул Никанор, когда вернувшегося друга у них отобрали старшие: ребята обидятся. Фифа, тьфу… Филипп, на охоту сегодня не поехал, вот Ильку и не встретил. Расстроится. Он любит Ильку потискать, чтобы посмотреть, как тот словно еж фырчит, пока не взовьется и драться не начнёт. Такого удовольствия и веселья их лишили... Никанору было уже не до охоты. Радостно размахивая руками и ногами, он помчался за друзьями.

Заодно юноша решил поручение отца исполнить. По городу он мотался под детскую считалочку:

Скок- Скок, поскок,

С пятки на носок...

Звонкий бубен Диониса,

Тирс зелёный распустись,

В танце бешеных вакханок

Дионис нам Покажись... — эту считалку он подцепил на узкой дорожке, где играла детвора, шлепая босыми пятками по крупным булыжникам, которыми была вымощена дорога. Весело у детей было, вот считалочка и привязалась.

Пармений дал поручение в старую часть Пеллы, относящуюся ещё к фракийскому Боттию. Это были одноэтажные деревянные домики с собственными садиками, скрывающимися за забором. Даже дорогу тут не мостили, так и оставили в виде песчаной колеи для повозок, в дождь заполняемой водой. В нужные ворота Никанор постучал костяшками пальцев. Настроение было просто замечательное. Вот они, как в детстве, все собираются домой. Алеся, правда, ещё не хватает, но не всё сразу...

Ворота открылись, оттуда высунулась рука, сунула котомку, и тут же двери закрылись.

Никанор мечтал, как они все вместе, когда Ильку, или как его теперь по-эллински называют - Аминту, старшие отпустят, завалятся к тёте Данае. И она их накормит, и чем-нибудь таким вкусным, что-нибудь такое на стол поставит... И ко всему молочка даст, как маленьким... Это был не выход. Филипп наверняка какую-нибудь едальню знает. Или пойдут в ту, которая раньше у Ксюхи была...

Котомка в руках юноши как-то странно начала дергаться, словно живая. Никанор приоткрыл её - всё же интересно…

— Гхыр... — присвистнул юноша. Внутри перебирал лапами, а то и взмахивал крыльями петух с желтым воротником. — Угораздило же...

Не зря его Илька-Аминта, Ку-Кузькой прозвал.Всё опять перепутал. Пришлось возвращаться тем же воротам, и требовать, чтобы вместо петуха ему мед отдали. За него уплачено было.

Попробовал золотистого мёда у хозяйки - прямо тут же, у ворот. На ее вопрошающий взгляд, Никанор пояснил:

— Проверить же надо, не разбавили ли ослиной мочой...

Хозяйка гордо хмыкнула, и перед его носом закрыла дверь. Юноша улыбнулся и поспешил к друзьям, в новую часть города - к белым стенам домов, украшенных разными рисунками, железным и медным купоросом.

Эригий должен был быть у Гегелоха. Они сейчас вдвоём занимались у Верховного, только ему, Никанору, удалось сегодня улизнуть вместе с александросом на охоту, а Эригия отловили...

Друга он нашел одного у ириона. Пока вывел моска из состояние транса, пока забрали вещи, пока отловили Данку, промышлявшую в округе (всё это заняло гораздо больше времени, чем рассчитывалось), явился Гегелох. Ну, что же все так не везет... Никанор посчитал, что Верховный, как и все взрослые, к басилевсу пойдет, с новоявленным кузнецом Македонии пообщаться... Поэтому, за Эригием первым пошёл, надеясь успеть его забрать, пока наставник не явился.Так нет же, не сидится ему в доме басилевса... Не держат - и вот вам...

Не сидится Верховному в храме,

У басилевса в доме - не держат...

Ходит он иеры стопами...

По своим, и по нашим заботам..,

И не скажешь ему: да отстань ты,

И не смоешься — всюду отыщет...

И за руку, за ухо, к нудным занятиям,

Нерадивых воспитанников приволочёт.

— Вот ты-то мне и нужен, - обрадовался Гегелох встретившись глазами с сыном Пармения. Никанор попятился, но был схвачен цепкой рукой Верховного. — Аминтор младший вот тебе что привёз...

Верховный жрец Македонии передал в руки юноши кипарисовую шкатулку.

— Твоя?

Шкатулка была небольшая украшенная, рельефами, посвященными Варуну и Кати. Очень древние боги, с такой же древней и забытой мифологией.

Всё соответствовало изображению, полученному от наставника, жреца Варуна. Ну знал, знал Никанор, что шкатулку в Ифесе искать надо. А вот нашел Илька, теперь носящий имя такое же, как у его отца - Аминтор. Если Аминтора старшего в Македонии свои называли Тором, то Аминтора младшего сократили на македонский манер Аминтой.

Никанор еще раз провел рукой по шкатулке, нажимая на тайные пружины. Не зная этих мест, куда надо надавить, тайное отделение не найти. А там... Серебряные руны. Вот он и выполнил задание храма. На этих рунах жрецы делали предсказание, но не это главное. В основное, эти знания помогали в походах, усиливая ясновидение и яснознания.

— Пробовать будешь? — прервал размышления юноши Верховный. — Что сидишь, любуешься?Бери, и давай работать. Как пользоваться знаешь?

Никанор кивнул. Знал он, правда, только теоретически. Такие руны были только у высших иерархов.

— Но... — юноша тут же сложил руны, высыпанные в ладонь, назад в шкатулку, — это не моё. Я должен её вернуть в храм.

Эригий вместе с Данкой едва успели убрать свои любопытные носы, как иллириец захлопнул шкатулку.

Гегелох протянул юному жрецу свиток, и тут же три носа уткнулись в него. А один из этих любопытных носов был с усами и, ко всему прочему, к нему прилагался и хвост, и это была Данка. Раньше Никанор даже не подозревал, что барсиха у них грамотная.

В пергаменте говорилось, что если Никанор найдёт шкатулку, то должен оставить её себе, а Гегелох перевести его на следующую иерархическую ступень.

— Так что давай работать... — Гегелох потрепал юношу по рыжим непослушным вихрам.

Вот и смотались встретить друга... Никанор даже чихнул от разочарования. Но и попробовать хотелось. Причём трудно сказать, чего хотелось больше.

Звезды надежды в душе трепетали,

Дар божества в предвкушении искали,

Ясность видений вода открывала,

Через уста молодого жреца,

Боги видения свои посылали...

— Чаша нужна и вода... — задумчиво перебирая руны в руках решил, наконец, Никанор.

Эригий тут же достал из своих закромов серебряную чашу, созданную ещё Илькой в Ифесе. Воду тоже быстро нашли.

Никанор опять достал руны. Перебирая их, он опустил свои руки в воду. Закрыл глаза. Холодная вода, как крапива, жалила пальцы.

— Представь себе Артаксеркса Оха — услышал он властный голос Верховного.

— Я его никогда не видел… — тихо, словно сквозь сон, отрезал Никанор, уже входивший в оцепенение, предшествующее ясновидению.

Гегелох вздохнул.

— Ты идешь сквозь туман. Он тебя окутывает... Ты ищешь Оха... Ты зовешь Оха...

Верховный выждал, пока у юноши начнет получаться.

— Открой глаза. Смотри в воду. Что ты видишь?

Никанор послушался. Чаши не видел, всё расплывалось перед глазами. Только вода... Вода... А в ней оживала цветная картинка.Он увидел чужой город:

Суматоха и суета захватывали город. И день, на радость Митре, выдался ясным и солнечным. Люди веселились. Нечасто праздник имеет такое всеобщее оживление. Даже религиозные и культовые праздники не объединяют так горожан, как торжество семьи властителя. Артаксеркс играл свадьбу своего сына. Достойная свадьба, освещённая асурами. Сын Оха брал себе в жены дочь Оха. Рады будут боги, пошлют молодым счастья и плодовитость, и будет род Оха продолжаться.

Все улицы заполнены людьми. Празднично одетые, красуются друг перед другом своим богатством, роскошью, они надели на себя самые яркие ткани разных цветов, разного качества. Все вокруг пестрит яркими сочными красками, как ковер из цветов.

Также разнообразные люди, живущие в Кадингирр[2], городе, ставшем центром торговли всей Ойкумены. Дома цвета песков берега реки Идиглат[3], украшены развивающимися праздничными вымпелами красно-желтых цветов.

По городским улицам двигались два празднично украшенных слона, символизирующих долголетие и процветание. Никанор видел, как эти два украшенных гиганта, мерно покачиваясь, с двух сторон идут к Центральной площади.

На ней выстроен роскошный помост, украшенный желтым металлом. Золото это или нет, юноша по видению понять не смог.

На самом верху, куда вела лестница, покрытая ковровой дорожкой, вытканной к данному торжеству, девственницами покорённых народов, был трон и стол. Там место для новобрачных. Арсес был совсем молодой, темноволосый, с темными усами, по-модному с загнутыми вверх кончиками. Он шутил, переглядываться с окружающими его женщинами.

Вверх, горделиво подняв голову, двигалась невеста. В ней боспорская порода, кровь сразу чувствовалось - гордая, решительная,властная.

В небо взметнулись шумящие огни, оставляя за собой дымный след и заполняя город визгом резаных поросят. Выпущенные умельцами, они взмывали в небо, на мгновение окрашивая его яркой вспышкой, а потом с поросячьим визгом, затухая, метались в последней агонии.

Ох в белом, коротком облачении, с темным кушаком на тонкой талии, упругой молодецкой походкой прошёл по ковровой дорожке. Никанор ожидал увидеть старика с брюшком, больного... Власть-то не красит человека, здоровье подрывает... А тут такой бодрячок, живчик такой...Такого с одного пинка не сковырнуть. Вот что значит боспорская кровь. Даже волосы ещё не все седые. Так, пегий… Завитые локоны и ухоженная борода до середины груди не выдавали его возраста. Глаза живые, умные, цепкие блестят из-под золотой тиары.

Ох поднялся наверх, снисходительно улыбаясь подданным. Подошёл к красивому юноше в черном. Цвет волос был не виден из-за намотанной на голову черной ткани. Ростом юноша Ильке не уступал. Его глаза были такие же огромные, а, обведенные черной подводкой, казались еще больше. Только в отличие от сияющих, наглых, самоуверенных глаз друга, у этого юноши они были грустные, печальные.

Любовник Оха? — у самого себя поинтересовался Никанор. Но ответа так и не смог понять. Ох провел пальцем по нижней губе юноши, и пошел дальше. Юноша же тоже не остался на месте, а поспешно юркнул в боковую скромную дверь. Никанор даже её сразу не заметил. Сквозь дверь он последовал за ним. Там этот высокий юноша в черном одеянии опустился на колени и начал молиться, сопровождая свою молитву низкими поклонами. Разве что лбом об пол не бился. Потом он обнажил свои руки по локти, достал небольшой кинжал, прячущийся в складках чёрного одеяния. Он полоснул по руке, пуская свою кровь...

— Некромант... — ахнул Никанор, знавший эту технику. Дальше он уже ничего не видел.

— Ох занят свадьбой, сейчас ему не до нас. Хвала богам...

Когда Никанор открыл глаза, Гегелох сидел, и, в задумчивости, чесал бороду. Эригий, записывающий всё, что говорил друг, ещё раз всё перечитал. Вставлял уточнения. Закончив, он передал грифельную доску наставнику.

— Вот что Никанор. Надо тебе к брату в Фивы сходить. Мыслью такое сообщение не послать, ошибка тут недопустима. А он там совсем без вестника остался. Свой кто-то должен идти, кого Алесь в лицо знает, и кому доверяет. Илька - только пришёл. Яська мне здесь нужен. Фифе - доверия нет, учудить может.

Никанор кивнул. Он очень соскучился по брату, и очень о нём переживал.

Вечером и, естественно, ночью они праздновали возвращение друга в семейный круг. А с утра, сразу после землетрясения, Никанор налегке отправился в Тибы. Он оделся как странник. Много таких по дорогам от храма к храму ходят. Ушёл один, без сопровождения. Только аор свой с собой захватил. Ну не может же он перед братом не похвастаться. В тряпки и деревяшки завернул и из меча дорожный посох сделал.

В Беотийские Фивы он вошел как паломник, и, так же как все, был подвергнут досмотру. Аор у него не нашли, скрытый под видом посоха он был надежно спрятан и не привлекал к себе взгляды. Побродив по городу, Никанор узнал, где можно встретить македона, находящегося здесь. Заодно узнал, что брат здесь стал командиром сакрального отряда иера лохос. Хотя что от Алеся ожидать? Брат всегда ищет первенства.

Никанор нашел брата в храмовой пещере Иракла. Правда, пришлось туда входить не через центральный вход - там паломника не впустили бы. Большой, огромный вход в пещеру не закрывался, просто охрана поставлена была, и через него людей не пускали.

Паломники, люди божьи, богам посвящены, они конечно шествуют везде, где ни попадя, в каждую щель нос норовят засунуть, чтобы Богу помолиться, так что лучшей маскировки и придумать нельзя. Но в святая святых Тиб простого паломника не пускали. Как Никанор узнал, эту пещеру иера лохос используют для своих религиозных и спортивных нужд. Ткани в беспорядке развешены по пещере. Так всегда бывает, когда на праздник помещение красиво украшают, а потом, по его окончанию, небрежно откидывают уже ненужные украшения в сторону, на стену, вместо того чтобы убрать. Видимо, ждут очередного события, чтобы развернуть всё назад. Эти тряпки на стенах пещеры украшали солнцевороты.

Никанор жался к стене, оставаясь в тени, чтобы не привлекать внимания. В лучах света хорошо видны были три фигуры местных воинов. Держались они раскованно, даже можно сказать хамовато. В одном из них Никанор признал брата. Алесь о чём-то весело и с нескрываемым интересом разговаривал с беотиками. Все разодетые в доспехи... Беотики в красных чулках, выступающих из металлических поножей.

Никанор подобрал камешки и стал привлекать внимание брата, целясь ему в каблук сапога. Ещё в детстве он так Алеся подзывал, когда тот у отца застревал, а Никанору на глаза Пармения попадаться не хотелось.

Наконец Алесь заметил. Подошёл.

Его мужественное, благородное лицо было грустно под тяжестью забот. Тревоги тёмным крылом легли на чело, опустились уголки губ. Только глаза не потухли, а лихорадочно горели. Несладко брату было в Фивах.

— Ты? — македон не поверил своим глазам.

— Твой вестник добрался, — Никанор близко не подходил, видя что беотики на них смотрят, наблюдают, поэтому и говорил, чуть склонившись, как охотник, с командиром гвардии. Ни обнять ни поцеловать брата под присмотром беотиков.

— С нашей встречи у тебя отметин на теле прибавилось, и на душе. — проговорил пароль Алесь.

— И ты изменился — вынужденно ответил Никанор. Брат остаётся братом. Даже сейчас, узнав его, без пароля говорить не стал. Конспиратор...

Алесь услышал правильный отклик.

— Как он добрался? У тебя вести из дома есть?

— Атос, что ты там застрял, пошли… — окликнули Алеся беотики.

— Сейчас, догоню. — крикнул им Отос, и уже обернулся к брату — ладно, давай ночью. Здесь, как луна взойдет.

Вот он достал краюху хлеба и отдал её брату. Ну, понятно - накорми паломника и тебе воздастся...

Никанор заметил, принимая из рук старшего брата хлеб, что уже на ладонь стал выше его. Да и вообще, Алесь осунулся здесь как-то. Самому бы ему хлеба поесть лишний раз.

— Спасибо, твоя Сиятельность, — Никанор с почтением склонился. — премного благодарен тебе. И отец мой как благодарен... И братья мои... И тётка....

Даже уворачиваться от руки брата не пришлось, при беотиках он себе такого позволить не смог, вот Никанор безболезненно и хихикал...

Пока он ждал назначенного времени, стоя на дороге и наблюдая, кто и с каким грузом куда направляется, и в каком количестве несут его беотики, да и вообще кто куда ходит.

Ночью он ждал, Алеся, но тот так и не пришел. Никанор, недолго думая, пошел его искать. В непроглядной темноте он бродил между длинными домами - казармами иеро лохов.

Чуть ноги не переломал о валявшиеся там палки. Как-то Никанор видел у илькиной девочки, в будущем, собак. Совсем другие породы. Так вот: эти собаки цепляются зубами, и ты хоть крутишь, хоть таскаешь, челюсть не разжимают. Вот Никанор представил, как бы он смотрелся, взяв толстую палку на плечо, а на другой стороне повисла бы такая псина. Хорошо бы смотрелся. Выходит, он такой из темноты, а сзади на палке, вместо котомки, собака висит тряпочкой... Как бы люди дергались...

— Атос, что ты там бродишь? — окликнули его, приняв за брата. — Ты же к беарху пойти должен.

— Забыл одну вещь, сейчас опять возвращаюсь — откликнулся Никанор. Вот он и узнал, где брат.

Костер горел у самого дома беарха. В македонской Пелле тоже Нижний город ночью кострами освещают. Дом беарха одноэтажный, с небольшим портиком, где колонны заканчивают три арки. И ни одного окна на улицу, юноша даже растерялся: как позвать брата? Слава богам, что ждать Никанору пришлось недолго. Вскоре показался и тот.

— Иди за мной, — кивнул он ожидавшему его юноше.

Алесь шёл впереди, Никанор уловил от него запах вина.Понятно, чем они там занимались, пока он в ночной тьме. По дороге Алесь нюхал траву в маленькой шкатулочке, прочищающую мозги. Вообще, ощущение было странным. Еще совсем недавно он смотрел на брата снизу-вверх. Был маленький, наивный. А теперь вот, он идет следом за братом, и понимает, что в росте уже выше, брат-то ему по бровь. И вообще изменился он здесь, в Фивах. Идёт вот так, впереди, вперевалочку. И в подкожной кирасы край короткого белого хитона торчит. Никанор еле успел подавить жуткое желание дать пинок брату по заднице.

— Не безобразничай, — не оборачиваясь, пресек все попытки Алесь, словно почувствовал.

Они свернули под пандус.

— Малыш, чтоб ты понял, наконец, всю серьезность ситуации… — начал Алесь.

Никанор вздохнул, закатив глаза...

— Да понимаю я. Дельфы сейчас против Тиб выступают. Ты же знаешь, мы с Дельфами пойдем. Договор басилевса Филиппа. А ты тут как? Может, втихаря домой? Прямо перед битвой? Шум поднять не успеют. Мы уже с войсками подойдем. Или давай я за тебя останусь. А? Вполне прокатит, сразу могут и не заметить.

Отос только фыркнул, как породистый жеребец.

— Давай сообщение. Привёз же? — брат протянул руку. Никанор тут же, поспешно, начал выплетать бечевку из рукава вязаного хитона.

Алесь пробежал глазами текст. И на обратной стороне принялся писать ответ. Делал он это аккуратно, вдумчиво, неспешно, кульком ореховых чернил, зажатым в кулаке.

— Своих ребят я не оставлю, — Отос передал брату послание.

— Какие они свои? Ты что, против нас пойдешь? Против Македонии? — Никанор даже задохнулся от возмущения.

— Нет — рявкнул на него брат. Видимо, нервы у него были на взводе. Не шутка — вот так сидеть, в гуще событий, среди врагов, наблюдать, передавать сообщения… — Если революция разразится, Тибы вообще участие не примут. А сейчас они в договор с афинянами вошли. Демосфен всех мутит. Не зря же ему Ох платит, да и с бактрийских земель этому оратору деньги идут. Вот он и стравливает всех. Ох платит - Демосфен и старается. Ох же тоже боится, что Македония сильной станет, и не сможет он ее удержать, и отпадают эти территории, и дань платить не будут. Он же не глупец! При этом, если Македония с Тибами воевать будет — это ахеменидам на руку. Вот он считает, что надо вовремя делать кровопускание, что оно необходимо, чтобы государства взрослыми не стали, не выросли, не возмужали, а, как евнухи, грызлись между собой, перед силой истинного Владыки, склонились. И Дельфы тоже свой интерес имеют.Им свою сферу влияния расширять надо. Возвращать деньги — ссуды, земли. А меня, раз этим отрядом командовать поставили, мне за них и отвечать. И бросать их под ноги наших фалангистов я не могу.

— Ой, забыл, — Никанор начал рассматривать свою трость- путника, доставая из-под деревяшек аор. — Посмотри какой у меня меч.

Юноша город протянул брату клинок, сам тем временем отматывая от рукояти оружия письмо на тряпице.

— Это тебе от Менелая.

— Остолоп, — Отос даже подзатыльник брату не дал. Никанор как-то обиделся – глупо, по-детски. Ну прям не брат перед ним стоит, а полководец какой-то: видит перед собой бой, но позабыл близких.

— Как тебе это доверили? Ты же вовсе позабыть мог! — Отос впился в тряпку с сообщением. —Уже завтра я могу выступить на собрании, и клятвенно обещать, что Македония поддержит Восстание. А олигархи получат рынок для сбыта своего, беотийского зерна. Вот Менелай дает обязательство, что мы у них закупать будем. Это и нам выгодно, и им. С Понта поставки нам Коровий брод перекрыл. Отцу и Атталу осадой взять его не удалось. Чем Филипп там со скифами занимались - вообще непонятно. Земли у скифов отобрать не удалось. А тут - вот оно, зерно! Потому тем же Афинам выгодно нас с Фивами сталкивать, они со своих колоний на Понте поставляют зерно, сейчас хлебный рынок держат на пару с Артабазом, с другой стороны. Так, что это сообщение мне очень нужно.

Отос смилостивился над братом, перевёл взгляд на меч, и тут глаза его начали округляться...

— Аор!Откуда?

— Мой! Боги дали — Никанор хитро улыбнулся и спрятал свое оружие назад, под вид посоха. Забрав у брата бечевку с ответным посланием, он вернул её в рукав.

— Ладно иди. Осторожней будь, — напутствовал брата Отос и напоследок, с надеждой в голосе, спросил:

— О Баське ничего не слышно?

— Откуда? — Никанор пожал плечами.

— Ну вы же в Ифесе были, —брат потерянно улыбнулся. — Я думал...

Всё-таки любит он свою Баську, страдает...

Ночью Никанор ушел из города. Брат сказал ему слова выхода, и вот он оказался на дороге, в ночной тьме. На палке перед собой, юноша нёс зажженную лампаду. Не хватало еще ноги переломать. Никанор шёл, осматривая деревья, думая о своём, о брате, вспоминал детство.

— Атос! — окликнули его со спины, положив на плечо руку. Дальше действовало тело. Юноша нагнулся, пропуская удар над собой. Полка упала на дорогу. Упала удачно, лампада не затухла. Нападающего он ударил ногой. Взял палку, и дальше Никанор умело орудовал ей. Удар в солнечное сплетение. Удар в горло. Удар в пах. Три тела живописно раскинулись у его ног.

Тот, кому удар пришёл под солнечное сплетение, был, вроде, вменяем. Никанор склонился над ним потрепал по щекам:

— Мальчики, что надо было? — решил он уточнить, зачем же его окликали.

Тот что-то промямлил про Феника и Феогена, Никанор ничего не понял. С его точки зрения ночью, на пустой дороге, никто просто так окликать не будет. В эту пору порядочные граждане дома спят. На дороге только воры и убийцы появляются. Ну не спросить же "Где храм Тихи[4]" они его окликнули. К тому же его с братом перепутали. Значит Алесь вот так тут развлекается... Не скучает, сразу видно.

Когда Никанор вернулся домой, Пелла напоминала разворошённый осиный улей. В разные стороны носились вестники из эфебов. Обсуждали неудачную осаду Коровьего брода. Сейчас правда, всё больше по-эллински его называют — Византий. Обсуждали поход на скифов Атея и взятую там богатую добычу: табуны коней, которые от рассказа к рассказу всё увеличивались, и рабов – тоже табуны, человеконогих.

Но больше всего разговоров о том, как скифская добыча до Македонии не дошла. Всё трибаллы[5] себе забрали. Никанор прикинул количество коней, количество трибаллов... Даешь каждому трибаллу по пятерику коней!

А потом ему на ухо друзья сказали, что табун басилевс в горах спрятал. Куда Калах уехал, александрос от Линкестиды, искандерун Алеся. Сейчас он отвечает за новую кавалерию вместо александроса.

Никанор рассказал друзьям о своем визите к брату.

— Молодец Отос! — кивнул Аминтор Младший. У него как-то очень быстро получилось переходить на новые имена. — свободные города крайне чувствительно относятся к своим правам, забывая об обязанностях. Словно не понимают, что только вместе мы можем победить ахеменидов. У Оха хорошие ораторы по полисам, и он хорошо им платит. Мы столько заплатить не можем. Дельфы, конечно, своих людей разослали. Поэты патриотическими песнями, льют воду в нашу бочку. По крупным полисам ораторов дядька Филипп кого послал, кто из местных нам помогает за деньги, кто, по собственному убеждению, как Исократ. Но не верят им, считают, что дядька, как полководец, слаб. Ни отца, ни Пармения не учитывают.

— А ты что хотел? — пожал плечами Филипп. — Византий - то мы не взяли. Осада не удалась.

— Нам нужна Победная битва. Чтобы показать этим сомневающимся, что Македония сильное государство, что у нас талантливые полководцы. — подвёл решение Аминтор Младший. — Пока нам не доверяют...

И тут Никанора отловил жрец Варуна, по его душу прибывший в Пеллу.

Забрав своего рыжего ученика, хотя теперь уже брата по вере, они уединились в базилике.

— Значит нашел шкатулку? — жрец Варуна поощрительно потрепал парня по плечу.

— Не я, — Никанор покачал головой — Друг мой нашёл.

— Всё так и должно быть, — жрец многозначительно помолчал. Никанор никуда не спешил, и не торопил его, зная привычку учителя выдерживать длительные паузы. Не дождавшись вопросов, иера продолжил. — Ты связан со своими друзьями и со своим братом. Вы, пятеро, заключаете в себе всё мироздание. Каждый из вас — часть мира, его стихия. А вместе вы - целостность, космос.

Жрец Варуна осмотрел серебряные руны из шкатулки.

— Пробовал? — поинтересовался он.

— Да, успел… — пожал плечами юноша, — только, что говорят - не слышал.

Старший усмехнулся.

— Этому горю мы можем помочь. Ты не замечал, что у высших иерархов тело покрыто рисунком?Вот теперь и тебя мы распишем.

Синий рисунок на теле моём,

Солнце встречают собаки виляя хвостом,

Снежинки роятся, пчёлам подобны…

И волки на берег ложатся так ровно…

Пот с каплями крови мешаясь,

Рисунку даёт жизни дар.

И вот уже нивы на пашнях,

А где-то бушует пожар…

Жрец засмеялся:

— А я всё думал, какую татуировку тебе делать на теле...

К началу заката солнца тело Никанора разукрасилось избранным им рисунком. Маленькие собачки, с завернутым на спину хвостом - бубликом, окружали солярные знаки. Это украшало плечи. На запястья легли квадраты пашен. Спирали времени оказались на груди. И дороги прошли по рукам...

К утру Никанор впал в забытье...

Он шел по веревочного мосту, раскачивающимся над пропастью. Юноша не дошел и до середины, как встретиться с Гелой. Невысокая, худенькая, с копной черных волос, развевающихся по ветру... От ее вида у Никанора сжалось в груди сердце. Такая маленькая, хрупкая, беззащитная, в белом жреческом одеянии храма Никт. А потом они пошли по мосту вместе. Девушка шла, положив голову ему на грудь. Никанор прижимала её к себе. Это его половинка. Его вторая часть.

Они сели на траву. Какие-то мелкие цветы вкраплениями светились в зелени травы. Все тело болело и ныло от нанесённых рисунков. Сакральные символы покрывали весь торс. Правда, когда он будет одевать доспехи, всё будет скрыто. А жаль...

Холодные, тонкие пальцы девушки легкими движениями касались его тела. Она что-то нашептывал, и боль немного утихла. Холодные поцелуи мягких девичьих губ придавали силы.

Никанор выбирал из травы цветы, и вплетал их в волосы любимой.

Дня три удалось ему только побездельничать. Забравшись в казарме под крышу, где кроме круглых окон ничего не было, даже лестницы, Никанор сидел там на окне, и никто его не трогал. Забирался и спускался он по верёвке. Для него это было делом привычным. Вот там он проводил свои свободные дни, думая о Гелле, проходя к ней в храм богини Никт, чьей жрицей стала его любимая.

А вот через три дня началось... В Пеллу прибыли амфиктионы[6] из Дельф. Прибыли они договариваться с басилевсом Филиппом, о защите Македонией Аполлоновых интересов. Ни совещаний, ни переговоров не проводили, всё это было обговорено еще в Дельфах. Так что Никанору пришлось облачиться в свои парадные доспехи. Это были тяжелые чешуйчатые скифские доспехи, доставшиеся отцу, Пармению, в одном из походов. Подошли они Никанору, вот он и носил. Чешуйки были большие, железные, умело подогнанные друг другу, напоминавшие рыбью чешую. Начищенные, они горели в лучах солнца, словно по ним бегала, как минимум, семья солнечных эльфов.

Эфебы в парадных доспехах стояли в карауле по всему пути дельфийской делегации. Эктор, младший брат Никанора, командовал ими, и довольно успешно. Они же, как юные жрецы, несли другие функции.

Амфиктионы приехали в полном составе, в окружении собственной охраны стрелков. Это были светловолосые юноши с холодным и цепким взглядом. А командовал ими... Если бы Никанору кто сказал, ни в жизнь не поверил, а так сам видел... Командовал ими Сурик. Эти лучники способны были поражать не только реального врага, но и на астральном плане, даже наблюдателя. Всё Дельфам заговоры какие-то мерещатся.

А они, молодые жрецы, следили за гостями, чтоб чего не спёрли, или не заметили того, что им не предназначено. Так что сопровождали почетным эскортом.

Где-то, в проеме между домов, Никанор заметил, как Левонтия уводит его мать. Малыш ревел, вырывался. Не давали рыжему, как солнце малышу, что-то прикрепить к белым парадным мантиям амфиктионов. А Левонтиий этого так хотел... Но был схвачен и за руку теперь тащен домой. Следом за ним вприпрыжку бежала его курица.

Никанор с Эригием, тоже облачённым в полное вооружение, сопровождали Верховного жреца Македонии —Гегелоха. Вместе они были и на ритуальных богослужениях, и в прогулках по городу сопровождая амфиктионов.

С басилевсом Македонии, Филиппом, как его свита и телохранители, шествовали Аминтор Младший и Филипп. Фифка там был как представитель землевладельцев Фессалии, светлейший Тимфеи. От одриссов рядом с басилевсом, как светлейший, присутствовал Котик.

Вот когда нет Сурика — отличный парень. Никанору понравилось вместе с ним ходить на охоту. Смелый, ловкий и сообразительный, к тому же рассуждает здраво. Из него неплохой офицер получится, надежный толковый...

Правда, басилевс ему не доверяет, считая, что одриссы[7] захотят сами властвовать на своих землях, и постараются отделиться от Македонии. Не зря же они брату подсунули одрисскую наследницу, которая ещё и родила сына. И сделано это не только для того, чтобы скрепить договор о дружбе, но, сколько для передачи власти от одриссов к македонским наследникам. Басилевс считал, что одриссы, будучи завоеванными, не могут к Македонии хорошо относиться. Если Котик, парень хороший, исподтишка гадость не сделает, то нет гарантии что им не воспользуется другие. После того, как Орыська, сестра Котика, и наложница александроса Македонии, родила нового светлейшего для Одрисских земель, Котик принял жречество Кибелы. Своих детей у него теперь не будет, басилевс Филипп перестраховался. Котик парень неглупый, понимает, что лишился своих претензий на власть в пользу сына сестры.Единое государство создается. Теперь армия на всех землях решать должна, кому править, за все земли ответственность нести. Всё подчинено единому стремлению, и единой цели, и единому делу — свержению ахеменидов. И кто этого не понимает — тот предатель и враг. В такой ситуации правители должны жертвовать собой, к этому их готовили, этому их учили.

Орестидов представляла Даная, ее муж, александрос Орестиды, был уже в войсках. Из Линкестов среди светлейших рядом с басилевсом был Геромен, старший брат Калоха, Линкест тоже был уже в армии. Все они были одеты в жреческое одеяние, но не своих храмов, или посвящений, а в белые тончайшее ткани, крепящиеся на груди и подмышками, скроенные по косой, и оттого полностью подчеркивающие фигуру, не скрывая ничего. В таких одеяниях человек всё равно что голый. Именно в этом амфиктионы проводят свои религиозные церемонии.

Амфиктионы дельфийские среди всего этого ходят злые, по сторонам зыркают.

- Ищут чего? – тихо поинтересовался у друзей Эригий.

- Да Приам у них Пифию спёр,- так же тихо пояснил Никанор. - Думают, что, если он с ней домой заявится, здесь они его и схватят.

- А…Удачи…Пусть ищут,- тут же согласился моск. - Приам не такой глупец… Сейчас по их следу и Данку пускать бессмысленно – не найдёт.

Среди амфиктионов самих дельфийцев было человек девять. Остальные - представители других народов, входящих в союз. Все высшие жрецы, и обсуждали они ход войны за “Проклятые земли”.

Локры из Амфиона распахали “Проклятые земли” Дельфов, вот всё и началось.

Дельфы не прощают тех, кто их обижает. Недаром это дом Аполлона — Бога - убийцы, жестокого, мстительного, обладающего хорошей памятью. Дельфы могут долго ждать, и потом отомстить, когда о них вроде бы уже забыли. Ахемениды тоже над Дельфами надсмеялись, разорили храм, ограбили, осквернили. Не были они ещё наказаны Аполлоном, лелеют Дельфы свою месть. И не за горами тот день, когда от стрел Аполлона падут чванливые ахемениды. А как оружие, Дельфам Македония послужит. Недаром жрецы Аполлона подкармливают её с руки. Как цепного пса дрессируют. На врагов своих натравливают, оружием платят. Вот и сейчас они басилевса Македонии позвали мстить за свои Проклятые земли. Умеют жрицы Аполлона манипулировать людьми, стравливать, подставлять... Учат там этому, что ли? Кого учат ковать, кого читать знаки богов, кого выигрывать сражения, а кого манипулировать людьми...Мало того, что в Дельфах один из сильнейших оракулов, так у них и отряд жрецов - убийц самый сильный. Но кто на бродячего аэта подумает, что он за твоей душой пришел? Вот оно, Аполлоново братство — Дельфы, и пытаются они установить новые порядки. Сначала к себе привлекают бастардов, заменяя им семью, а потом тех возводят в тираны нужных полисов. Никанор уже вырос, и во многом начал разбираться сам. Что-то и Гела подсказывала. В то время Дельфы только начинали становиться центральным денежным мешком, над Пифией возвращающимся. Юноша прекрасно понимал, насколько преданными братству будут его воспитанники. Хотя в своем брате — Приаме, он был уверен. В подтверждение, тот еще из Дельф сбежал, за что наречён был Гарпалом.Нет, не предаст сын Пармения Македонию. А вот Сурик, сын басилевса Филиппа… видел он его в Ифесе, чистым дельфийцем стал. Такая же, как у всех дельфийских жрецов, мания величия. Ведь только эти прохвосты Аполлона хотят властвовать над всей Ойкуменой, чтобы все деньги, все предсказания, все оплаты через их храм шли. Чтобы каждый правитель был из их братства. Этим они очень похожи на ахеменидов, те же запросы, только те просто сливки со всей Ойкумены снимать хотят, а дельфийцам ещё и души подавай.

Никанору всегда было интересно, на чём Дельфы поймали отца и басилевса Филиппа, что те вынуждены были своих незаконных детей в Братство отдать. Но Тайна была покрыта мраком, старшие не признавались. А Македония тем временем была оружием Дельфов, и воевала за доспехи. А может, это только ему, Никанору, кажется, что они вынуждены, может басилевс Филипп сам этого хочет, видя в этом путь для своей страны к освобождению и могуществу.

Никанор вздохнул. Во многие игры старших ребят еще не посвящали. Неожиданно под ногами оказалась лестница, и юноша оставил свои размышления, чтобы не споткнуться и не полететь вниз, веселя амфиктионов. Не заметив, как они дошли до базилики для богослужения, Никанор старательно пытался вернуться в реальный мир. Но почему-то мысли улетали, совсем не желая отпускать его. Как македонские войска брали Амфиссу и Элатею, Никанор не видел. В Фивах был. Зато другие в боях поучаствовали. Сейчас же войска стояли в Фермопилах, во втором, кроме Дельфов, месте братства.

Там же стояли храмы для богослужений амфиктионов.

Последнее мычание теленка и запах свежей крови, наконец, вывели юношу к реальности.

— Бог принял жертву. Бой будет тяжелый, — басилевс изрекал решение Зевса Боттия, хранителя Пеллы. — слабая грань между победой и поражением всё же прослеживается. Думаю, всё же Победа.

Добавил он, когда другие амфиктионы сунулись изучать жертвенное тело.

— Бой будет тяжелый — произнес один из них. — Мы, пожалуй, войска не дадим.

— Ну вот же, посмотри, как потекла кровь! Видишь, как в конце её рвануло... — ткнул Гегелох пальцем в разлившуюся и ещё тёплую лужу крови. — Точная Победа!

— Конечно, можете не участвовать, — равнодушно пожал плечами басилевс Филипп. — Вся слава нам достанется. Только запомните, что ничего не получите.

— А чего это вы участвовать не будете?! — взвился другой амфиктион с сельским выговором хлебных районов. — Это что, выходите из братства? Особенные, да? К Богу приближенные? Вот сейчас тут разберемся, и к вам придем...

Его поддержали другие, что предателей надо наказывать. Хочешь не хочешь, но, если братство решило - будь любезен выполнять. Иначе кара братства будет неминуема.

— И вообще, кто против бога Аполлона выступает, должен быть уничтожен — авторитетно заявил самый пожилой из амфиктионов.

— Кто-кто... Афины и Тибы..., — хмыкнул басилевс Филипп. — И те, и другие гегемонами быть хотят, вести за собой других полисы, верховодить в торговле. А главное - добычу делить...

— Слышал, к ним примкнули Коринф, Мегара, Ахейя, Левкеда, Кернира, Эвбея. —в размышлении протянул тот, кто хотел выйти из братства, или хотя бы не участвовать в боях.

Гегелох, сидевший на корточках, рассматривавший жертвенное тело, поднялся.

— Если успеем всё сделать до Нового года, то победа будет за нами, — вынес он свой вердикт.

— Эх, жаль, Пифия предсказание сделать не может. Старая совсем заговариваться стала, самим решать придется...

— И решим. И Фивам и Афинам силу оружия своего покажем, — рыкнул басилевс Филипп.

— А Алесь?.. Он же в Фивах... Убьют… — сердце Никанора сжалось в страхе за брата. Друзья согласно закивали.

— Решим этот вопрос… а пока Гегелох с юными жрецами богов молить будет о нашей победе, и здесь останется. Гостей же я попрошу к столу... Жертву, угодную богам принять.

Но Никанор уже не слушал... Юноша готов был набросится на басилевса с кулаками, но Эригий перехватил его. А друг Филипп прикрыл их своей спиной от посторонних. В то время Аминта, Аминтор Младший, собой прикрыл дядьку.

— Да что ж вы делаете! — заорал на Верховного Никанор, когда они уже остались одни. — Алесь там заложник! Они его убьют, а нам еще голову пришлют.

— Кузь, да успокойся ты — Аминта обнял его, словно ребенка. — Всё решится. Всё будет нормально. Верь мне.

— Если сейчас решение примут, Менелай с войском в Тибы пойдёт. Да и боги Алеся не отдадут, не оставят. Сможет восстание в Фивах поднять - выживет. А пока всё в кулак сожми. Дело ждет нас.

— Ну как вы не понимаете, они убьют Алеся, - Никанор, объятый ужасом, мало что соображал. От страха за брата голову сдавливало, словно железными обручами, острыми когтями страх впивался всё глубже.

— Ч-ч-ч… — укачивал его Аминта. — Верь, Алесь будет с нами. Я знаю.

Гегелох с размаху ударил Никанора по лицу.

— Готовься. Сейчас работать будешь. Нам надо знать, что Ох делает. Иера ты или баба какая? Алесь знал, на что едет.

Никанор запустил пальцы себе волосы, осел на задницу. Нервная дрожь всё продолжала бить тело. Сердце в груди стучало, как загнанный заяц. Хотелось орать, ломать, крушить... Он просто не мог мыслить логически.

— Ты видел Алеся, — донесся до него тихий голос Аминты, за который он зацепился, как за спасительный канат. — Была на нём метка смерти? Ты видел её?

— Нет, — как в оцепенение прошептал Никанор — но я не могу себе доверять в этом. Он мой брат.

— Раньше же мог, — тихий, властный и спокойный голос друга, вселял уверенность. Дикая, природная, глубокая хтоническая паника - отходила, уступая место сознанию. Никанор осознал, что за брата он готов не только убивать... Внутри возникало что-то такое… стихийное, он становился подобен многорукийм созданиям Хаоса, обитающим в Тартаре.

— Что ты разнюнился: "убьют Алеся"… А ты опять поднимешь, тебе не привыкать умертвия вызывать. — Откуда-то рядом оказался Сурик. Видать, как всегда, за Илечкой своим увязался. Никанор сам не заметил, как стремительно врезал ему в кадык. Если бы не тренированная реакция сына басилевса Филиппа, то, действительно, Никанору пришлось бы вызывать умертвие, либо того тут бы и похоронили.

Гегелох цыкнул и этот дельфийский выкормыш исчез.

Как ни странно, это происшествие произвело отрезвляющее действие.

Равновесие вернулось в душу. Видимо, всё предыдущее смятение вызвано было дельфийскими мороками.

— Куда я должен пройти? — Никанор достал свои серебряные руны, служка продал ему чашу с водой.

Аминта потрепал друга по голове.

— Ну вот и добро. А то от жара совсем озверел...

Друзья отстранились, предоставляя Никанору пространство, необходимое для работы.

И вот перед его взором - деревянная крепость на горном перевале. Удачно расположенная среди скал. Камень, - основная защита укрепления. А вот там, где его нет — забор из горбыля. Деревянные двустворчатые ворота, со стволом в виде затвора, перегораживают дорогу, идущую по перевалу. Проходя горы, эту крепость не миновать.

Внутри же - плюгавенькие домики с плоскими крышами, окруженными зубцами. За ними хорошо прятаться лучникам, если деревянная часть крепости падет. И над всем этим возвышались деревянные зубчатые башни.

Высокий, статный мужчина, с приятным лицом командует крепостью. Его черные волосы, ухоженные локонами, подобны шапке с отворотом. Одеяние на нём было зеленое, с бордовой отделкой, из очень дорогой ткани. На ногах красовались сапоги с загнутыми носами. Он встречал правителя...

— А, Кодоман, уже принял командование? — Ох молодецким прыжком соскочил с великолепного несейского скакуна.

— Но отвратительно: ни нормального дозора; ни охраны! И почему твоя мать считает, что ты хоть на что-то годишься?!

Ох, будущее немного ниже отчитываемого им командира, всё же подавлял его своим величием и напором. Но Кодоман, похоже, был привычен к таким наскокам. Его приятное лицо не выражало ни единого чувства.

От крепости вверх по горам возвышалась стена. Ох окинул её хозяйским взглядом, пробежался по всей крепости, везде сунул нос - ничего не могло ускользнуть от его взгляда. Если что-то было не в порядке, он тут же выговаривал это Кодоману. Осмотрел склады, подвалы, заглянул в общее помещение. Из одного, навстречу правителю вышла статная, рослая, ростом с Кодомана, женщина. Увидев Оха, она тут же потупила взор, и постаралась прикрыть лицо тончайшей тканью. Только родинка на щеке кокетливо мелькнула перед взором правителя.

— Тьфу — сплюнул Ох. — И свою глупую жену с собой притащил.

— Кодоман - это единоборец? — поинтересовался Эригий, когда Никанор открыл глаза, выходя из своего транса.

— Да, он Барсину замуж выдавал, — вспомнил иллириец: всё-таки то, что касалось брата, он хорошо помнил, — Родич Артобаза.

— Родственник Оха, сын сестры, — пояснил Верховный. — Хорошо... Всё хорошо... Им сейчас не до нас.

Тихонечко бурча себе под нос, Гегелох обвёл друзей отстраненным взглядом.

— Вы ещё здесь? А ну-ка, быстро собираться!

Утром, после землетрясения, все выдвинулись к Фермопилам. Там стояли войска Македонии под предводительством пердикки, провозглашенного в армии Атталом. Любили его воины и слушались беспрекословно. За своего Аттала-батьку, они готовы были идти и в огонь, и в воду. Туда же должны были стянуть свои войска и другие амфиктионы, выехавшие к своим полисам ещё в ночь.

[1]Горит (γωρυτός)- деревянный футляр для лука и стрел.

[2]Кадингирр (KÁ.DIG̃IR.RAKI)- дословно переводится как «врата бога/богов», по аккадски возможно Bāb-ili, эллинское название этого города Вавилон.

[3]Идиглат или Диглат- река, известная, скорее, по своему персидскому имени Тигр- стрела. Τίγρης – по-эллински.

[4] Тиха, Тю́хе, Τύχη, «случайность», то, что выпало по жребию — в мифологии божество случая, богиня удачи.

[5]Трибаллы — одно из племён, проживавших на территории Мёзии в период Античности. Впервые упомянуты Геродотом. Населяли северную Фракию.

[6] Амфиктиония - дельфийский союз — название союза живших по соседству со святилищем Аполлона в Дельфах общего высшего божества, объединявшихся для его защиты и общего жертвоприношения.

[7] Одриссы -фракийское государство, существовавшее на территории Болгарии, В 336 году до н. э. оно было разгромлено македонскими войсками и включено в состав Македонии.

11 глава

2 августа, 338 г до н.э Херонеи.

От Эригия (Ясона).

Поле близ Херонеи стало ареной для битвы. Эригий слышал от Великого Гегелоха, что именно на нём остановили свой выбор обе враждующие стороны. В Дельфах пророчество престарелый Пифии, наконец, стало внятным. И именно здесь она дельфийцам предсказала победу. Почему тоже предсказал оракул на трёхвершинной горе, беотикам, Эригию осталось непонятно. Почему оракулы так поступают - за плату, или пути на будущее видят так, что поражение здесь, при Херонеи, может оказаться гораздо большим выигрышем для всех. Ну, богам виднее, и кто мы - смертные, чтобы с ними спорить...

Равнина с полого холма простиралась прямо до реки Кефисс. Почти по всей Беотии она проносит свои воды.

Войска Дельфийского Союза, собранные в Фермопилах, были приведены амфиктионами в полном составе. Противник заранее расположился в облюбованном для битвы месте.

Боязнь обхода легкой конницы с тыла, вынудила их к действиям, и они встали рядом с рекой Кефисс. С одной стороны, водная преграда была надежной защитой, с другой — полностью перекрывала все возможности для отступления. Что послужило мотивацией для этого: несогласованность среди союзников, или боязнь предательства? Или эллинское стремление к показному героизму, или просто фатализм — Эригий не задумывался. Скорее, юношу волновало, что прибывший раньше них на место противник уже успел подготовиться, построить укрепления, окопаться, и даже пустить корни.

Можно было бы описать бой восторженно, словами Гомера:

Быстро троянцев ряды наступали на них щитоносцев;

Снова данаи оружьем покрылись и вспыхнули боем.

Тут не увидел бы ты Агамемнона, сына Атрея,

Дремлющим, или трепещущим, или на брань неохотным:

Пламенно к брани, мужей прославляющей, он устремился[1].

Вот так, да не так... Македоны не выставили все свои войска. Пармений с частями остался дома, прикрывать тылы. Основными пехотными частями командовал Менелай. Все друзья Эригия были его подчиненными. Это не коснулось только самого моска и Никанора. Они остались при Гегелохе, среди жрецов.

Македоны были расставлены на левом фланге. Правый фланг был под дельфийцами и их лучниками. Центр занимали амфиктионы. На каждом из флангов были свои всадники. Македоны не рискнули выставить свою тяжёлую кавалерию, всё ещё боясь за неё, и оставляя её про запас, как секретное, неожиданное оружие. И это несмотря на то, что в этой битве и басилевс и пердикка шли со всадниками.

Левый фланг устроил короткое совещание перед боем под ветвистым деревом. Каждому было дано Менелаем четкое указание действий. Он лучше, чем другие, чувствовал и просчитывал эллинов. Чуть ли не в каждом полисе он имел своих людей. К нему, как к сидящему в засаде пауку, стекались сведения всего эллинского мира.

Друзья потом тоже договаривались под этим же деревом, стоящим на холме у Херонеи.

Никанор, как всегда, сидел на ветке. Его лицо перед сражением было мечтательным и сосредоточенным одновременно. Черты заострились, как-то посерьезнели. Губы были сжаты. И он постоянно морщился, словно что-то вынюхивал. Его голубые глаза, сверкали в предвкушении боя. Рыжие непослушные вихры торчали в разные стороны. Юный жрец Варуна и не подумал их привести в порядок перед боем, как поступают старшие. А одет он был не в свои чешуйчатые скифские доспехи, а в боевое одеяние жреца Варуна, в кольчугу четверного плетения, не распространенного среди эллинов и дорийцев. Это древнее вооружение было еще при правителе Русе, жрецы Варуна тогда уже его носили.

Под дерево, прислонившись к стволу спиной, стоял Аминта, возвышаясь над остальными, сидящими на земле. От возбуждения на его бледном, красивом, с правильными чертами лице, выступали красные пятна. Лицо юноши, возвышенное, вдохновлённое предстоящим боем не могло не восхищать. Эригий усмехнулся: не зря говорят, что из Аминтора Младшего харизма так и прет, как трава из земли по весне.

На Аминте были новые доспехи, собственноручно выкованные им. Доспехи были полностью подогнаны по фигуре, подчеркивая ее стройность и юность. Покрытые белой эмалью, они казались хрупкими, как яичная скорлупа, и такими же невесомыми. Но Эригий знал, что в прочности доспехи Аминты не уступают воронёным доспехам его отца. Эмалированные были поножи, и наручи, и даже, что считалось совсем древним и почти неиспользуемым — набедренники. Аминта заключен весь в легких белых доспехах, что выделяло его среди остальных.

— Я не знаю, свидимся ли мы после боя, — голос кузнеца был звонким от возбуждения. — Если кому из нас суждено пасть в бою...

Филипп, сидевший севший на землю рядом с Эригием, растянулся на спине, беззаботно сунув травинку в рот.

— Гхыр! Ну, что за бред… — он повернулся к Эригию. — Вот ты скажи, разве нам родители дадут погибнуть? Потащили бы они нас сюда, если бы что-то грозило?

Аминта раздражённо раздувая ноздри зыркнул на родича, но продолжил.

— Если кто погибнет в бою — с пафосом продолжил юноша. — пусть не заходит в Ирий, а подождёт остальных на перекрестке путей... И вместе в Солнце войдем. Чтобы наши тленные сердца Арес наполнил огнём. И пламенем жизни мы засияем, радость даря на земле и защищая людей. Мы будем драться всегда, сражаясь с наступающей Тьмой. И мы воплотимся все, уйдя в огонь Земли и Солнца луч...

Аминта достал из-за пазухи алый треугольник материи. Эригий знал, что друг стащил это у своей девочки из будущего и назывался он “пионерский галстук”. Юноша гордо повязал галстук-косынку себе на шею, используя весточку будущего то ли как оберег, то ли как талисман.

Филипп хихикнул. Аминта обиделся. Подхватив маленький камешек, он бросил его высоко вперёд и пошёл в выбранном направлении.

- Ну вы скажите… он блаженный или прикидывается? - Филипп даже сел от возмущения.

- Ребят, пора по местам… - Никанор слез с дерева и направился следом за Аминтором Младшим.

Следом легко вскочил на ноги и Эригий. Его кожаные охотничьи доспехи были лёгкие и удобные. Еще бы, они же почти ничего не весили. За руку он помог подняться Филиппу. Его полированная железная кираса была тяжёлой и стесняла движение. Эригий знал, что Филипп посмеивается над патетикой Аминты. Каждый из них жизнь видел по-своему. И смерть тоже. И отношения было у каждого свое. Вот Филипп и хихикал, что Аминта перед каждой битвой прощается, словно это будет последний бой. Но данный бой здесь, под Херонеями, был их первым крупным боем, и возбуждение от его предвкушение сменялось холодом страха.

Не успел Эригий уйти на определённое ему место, как столкнулся с Верховным.

— Ясь, — Гегелох положил свою руку на плечо юноши, поверх кожаного наплечника.

— Прикрываешь Аминтора, — Гегелох немного подумал и добавил, видимо что-то решив для себя: — Обоих Аминторов.

Эригий кивнул и побежал на свое место. Верховный остался под деревом. Он опустился на колени. Сел. Распустил волосы, которые скрыли его лицо, наделяя жреца и силой, и природной защитой.

Эригий видел каменный берег реки Кефисс, пологий холм. Словно всё замерло перед битвой, застыли и войска, ждущие приказа.

Басилевс Филипп, гарцует на гнедом жеребце, его волосы и борода уложены перед боем. Они красивыми локонами спускаются по плечам, темно - русые от природы, потемнели от завивки.

Белые пластинчатые доспехи выделяли его из общей массы всадников. Нигде в свободных полисах кавалерия не была поставлена на такой уровень как в Македонии. Нигде правитель не возглавлял её. А всё почему? Легкие всадники, вооруженные дротиками и луками — это ли доблесть для аристократа? Набежали, постреляли и ускакали, как дикие скифы. Другое дело - гоплиты. Совсем иное отношение, близкое к трепету и восхищению вызывают пешие воины, которые глаза в глаза сталкиваются с врагом.

Гордостью будет служить и для города, и для народа

Тот, кто, шагнув широко, в первый продвинется ряд

И, преисполнен упорства, забудет о бегстве позорном,

Жизни своей, не щадя и многомощной души[2].

А вот в Македонии Алесь и Аминтор Старший этерию конную создали. Алесь ими командовать назначенным был, хотя сейчас его место Линкест занимает. Аминтора же войны отцом своим считают, батькой прозвали — Атталом.

Вот к нему в этерию аристократы и вошли. Хотя пехота свое значение не потеряла, до сих пор почетна, и есть пешая этерия - точнее, сохранилась.

За басилевсом Филиппом, облаченным в белые пластинчатые доспехи - фессалийские всадники, в песочных плащах с синим кантом, выглядящие неприметно и невзрачно. Даже их начищенные беотийские бронзовые шлемы теряются на фоне церемониально одетого Македонского басилевса - ухоженного, завитого, идущего к богам на праздник.

Эригий видел, как до басилевса Филиппа доскакал гонец, передал весть.

— Будь! — ответил ему басилевс, отпуская вестника.

Перед всадниками басилевса Филиппа расположились пельтасты. Они были из амфиктионов. Кроме легких щитов — пельт[3] и дротиков у них не было доспехов. Были те, кто совсем обнажен, а некоторые прикрыты пёстрыми одеяниями. Их пельты, плетеные из ивовых лоз обтянутые тканями, на которых виднелись яркие рисунки всевозможных цветов, изображающие где листья, где круги, а где и просто пятна. Щиты большие; у них в Македонии от таких давно отказались. Маленькие, плетеные пельты и от обстрела прикрывают и в бою не мешают. Фракийцы с такими воюют.

Конец года. Конец лета. Трава по колено, дикая пожухлая. Она слабо трепещет под порывами ветра.

К басилевсу подошёл амфиктион в чёрно-бордовых доспехах.

Эригий вздохнул, вышел из оцепенения. Сделал глоток из стоящего перед ним глиняного кувшина. Что же... Пора...

Со стороны врагов неслись летящие в воздухе сущности. Вот похожее на сову, это явно афинян. Белые лица, искаженные гримасой боли Эригий не знал. Летели головы с вытаращенными глазами и с замершим в оскале ртом. За ними тянулись тёмные хвосты. Слева от себя юноша увидел, как встал человек во весь свой огромный рост. Он раскинул руки. Он призывал на себя сущности врага. Он шёл вперёд, а вокруг него было белое пульсирующее сияние, и в нем с шипением разрывались белые лица и головы с хвостом.

Человек идёт вперёд, его чёрные одеяния, словно крылья, бьются за ним. Длинные распущенные волосы развиваются в разные стороны. А лицо человека спокойно и умиротворённо. Глаза закрыты. Эригий замирает в восхищение. Гегелох...

Огромная Огненная жаба возникла по центру противника. Пламенные всполохи пробегали по телу алыми языками. Хвост у неё подобен хвосту скорпиона. Изгибаясь над головой, он выслеживал добычу. А ядовитое жало, отрываясь, неслось в цель.Жаба была взнуздана чёрным человеком, казавшимся карликам или корибантом на её спине.

Это жрец из Мегары, каким-то внутренним чутьем понял Эригий. Получается, именно он руководит этим боем, выполняя волю своих богов.

Справа возникают лучники дельфийского братства. Красивые, светлые лица... Чёткие, гордые профили... А на головах одинаковые серые шапочки, отороченные золотом. Они, как один, вскидывают золотые луки.Выстрел по жабе. И лучники исчезают. Потом опять они возникают. И еще один залп.

Эригий видел, как пердикка готовится к бою. К нему подходит те из амфиктионов, кто за армию отвечает, равные статусу александроса.

Юноша подготовился ставить защиту. Среди полководцев шла жеребьевка. Аминтор вытащил свою долю жребия. Кивнул.

Полководцы поспешили к своим подразделениям. Эригий,размяв пальцы, начал сплетать щит из лозы.

— Э, нет… — раздался голос Тора у него в голове. — Я с Гешей не один год работаю.

— Гегелох поручил защищать обоих Аминторов, — растерялся юноша.

— Гхыр… — выругался пердикка. Неудивительно, что и у друга ругательства через слово.

— Младшего защищай. А я и сам что-то да могу...

— Но… — попытался сопротивляться моск.

— Брысь...

И точно дверь захлопнулась перед самым носом Эригия. По силе друг Аминта напоминал своего отца - такая же мощь, но у Аминтора и поле, и эмоции были какими-то упорядоченными, логичными и уравновешенными. Этого не было у Младшего кузнеца.

Отстранённый Эригий видел со стороны как Аминтор, или как звали его в армии, Аттал, в вороненых железных доспехах взошёл на колесницу. Эригий знал от друга, что у него побаливают ноги. Вообще, больные ноги — бич кузнецов. Пластины тяжелых доспехов Аттала располагались горизонтально, в то время как пластины белых, легких доспехов басилевса располагались вертикально. Под тяжестью доспехов Аттал присел на притоку у борта колесницы. Пока возница разворачивал её и подготавливал к выезду, пердикка сидел.

И вот возница взмахнул кнутом. Кони призывно заржали и с места рванули вперед. Аттал поднялся в полный рост. Он поднял тяжелый чёрный лук. Такой лук под стать был бы Одиссею. Он напоминал тот самый лук, который не могли натянуть женихи на Итаке. Всё оружие Аттала было таким же, рассчитанное на силу кузнеца. Аттал пустил стрелу. С оттягом, мощно, по направлению в чёрного карлика, восседающего на огненной черепахе.

Пердикка, выпустив стрелу, начал бой на Херонеях.

Следом за своим командиром в бой кинулись его всадники, и вместе с ними - пехота в бордовых доспехах. Аминтор поднял палицу, врубаясь вместе со своими воинами в гущу врага.

Эригий поспешно начал искать Аминтора Младшего. Аминта в первом ряду своей фаланги вел ребят в бой.

Все они из эфебии киберов. Шестнадцать человек во фронт, шестнадцать в глубину, и для всех это первая крупная битва. Все выросли вместе. Беспрекословно слушаются командира. Любят и уважают его.

Первые два ряда сомкнули щиты. Из-за этого фалангу несколько перекривило. Они уже поравнялись с пехотой Аттала. Шестилоктёвые копья выставлены на врага. Взгляды сосредоточены. Лица напряжены.

Эригий старался поставить виноградный щит, чтобы не смогли друзьям навредить эфирные сущности. Ведь одна летающая голова может таких бед наделать... Соприкосновение её с живым телом вселяет животный ужас. А для боя такое смерти подобно, причём всей фаланге.

Аминта рванул с шеи "пионерский галстук". Он что-то кричал, размахивал им над головой. Потом Дуська колотушкой начал отбивать ритм. Илькина фаланга вступила в бой.

Эригий только успел судорожно перевести дыхание и осмотреться.

Ближе к центру стоял Никанор. Лицо его было сосредоточено, голубые глаза прищурены. Он один сдержал чёрные пентаграммы, выплевываемые Огненной жабой. Никанор перебирал пальцами руны. Серебряные всполохи от его пальцев, впиваясь в сущности противника, взрывали их. И те лопались, распадаясь цветами, и опадали на землю.

Жрец из Мегары, руководивший прикрытием у противника, работал с "Огненными воротами", через которые призывал в поле боя сущности.

Черно-бордовые клубы носились над кровавой сечей.

Очищая пространство над вверенными подразделениями, Эригий из рук выпускал розовые лепестки, которые впитывали в себя тьму и ложились на землю. А потом лепестки понеслись, ведомые ветром, ввысь, образуя лёгкий воздушный путь. Сложив ладони лодочкой, юноша создал белую птицу и пустил ее по невесомому, созданному из лепестков, пути. И она воспарила в чёрно-бордовое нечто, передергиваемое жуткими всполохами. Бордовые сгустки начали опадать, превращаясь в цветы. Никанор цветы выпускал из своих рун, сопровождая их лепестками, выходящими из пальцев. И они становились цветами. Цветы сжимали это багровые нечто, словно пожирая. Никанор сбивал летающие головы, и они превращались в цветы.

Юноши в своих действиях совмещали веление души, умение и красоту. Их действия для противника были непредсказуемы. Они работали не как взрослые жрецы. Слишком юные они ещё были, и юность навевала те образы, которые воплощала их сила. В голову взрослого человека такие образы уже не приходили.

Огромный белый единорог встал на поле. Аминтор объединил силы с Верховным. Гегелох создал защиту яростному зверю. Македоны усилили натиск.

Фаланги двигались, словно самостоятельные живые существа. Они переползали с места на место. Обгоняли друг друга. Цеплялись, вели сражение между собой.

Фаланга Филиппа, сына александроса от Орестиды, двигалась слаженно, равномерно. Они только подходили к разразившийся битве. В чёрном, в начищенных металлических кирасах и шлемах, они умело орудовали огромными копьями, которые потом опишут историки будущего в качестве сариссы[4]. Эти орясины они держали двумя руками, перекинув щиты-гоплоны за спину. Копья взметались и опускались. Войны умело орудовали ими, создавая волну. Видя такое, противник просто не мог не впасть в замешательство.

— Кто мы? — орал Филипп-Фифа.

— Жнецы! — отвечали ему воины. — Юнцы!

— Куда идем? — весело орал Филипп.

— Рожи бить! — также весело и радостно отвечали гоплиты. — Урожай собирать!

Своими копьями они выдавливали противника из баррикад, выстроенных теми, пришедшими на поле сражения раньше дельфийского братства. Время-то у противника было окопаться… Лучники и пращники, идущие за фалангой Филиппа, дали залп по врагу.

— Бросай орясины! — командовал юноша.

Эригий видел, как развеваются гребни на шлемах задних рядов. Передние, укрепленные, украшений не имели.

Филипп, призывая в бой, поднимает свой аор. Оба лезвия хорошо видны его воинам.

А Эригию видно, как пеликус жаждет крови. Словно кровавая Тиара образуется вокруг оружия, готовая принимать в себя врагов.

Бревна, стволы преграждали дорогу фаланге. Филипп выпустил крюк на эластичной веревке, сделанный другом - кузнецом. Рывок... По остальным развалинам и останкам баррикады прошли ноги гоплитов.

Филипп врубается в ряды противника, умело орудуя секирой. Под удары, сыплющиеся на него, юноша разворачиваясь подставлял щит, прикрепленный у него за спиной. Также умело действовали его воины.

Справа, со стороны дельфийских лучников, послышалось пение гимнов. Они укрепляли, веселили души, наделяли силой.

Крики нападающих смешивались со стонами умирающих. Лязганье оружия. Мощные удары щитов. Звуки рожков, свирели, авлсов[5], колотушек — всё это смешивалась в единую дикую какофонию. И над всем этим звучал пеон в честь Аполлона.

Эригий видел, как фаланга Аминты проходит левее от филипповой, упрямо пробиваясь вперёд, создавая брешь в обороне врага. Они шли во все ускоряющемся темпе, всё больше приближающемуся к ритму сердца. Его отбивал Дуська колотушкой. Они шли, чеканя шаг. Зрелище ещё не только непривычное, но и пугающее. Командир, весь в белом, с зажатой в поднятой руке алой тряпицей … Четкий строй. Ровные шеренги фаланги. Чеканный шаг. Головы подняты. Лица бесстрастные. Отточенные движения. Ни щит, ни копье не колыхнутся. Чёткое, уверенное выполнение команд. И над всем этим ровный, бесстрастный стук колотушки...Убыстряющийся, ускоряющий. Вот они врубаются во врага. И всё это стало напоминать военную пиеррию. Словно солист, сначала Илька выскочил вперёд, из строя, в гущу врага. И в одиночку стал выполнять там свой танец — танец Смерти. Он бил щитом, колол копьем, перелетал на нём, как на шесте, над копьями врагов... бил ногами, коленями... опять щитом... вот строй нагнал его и покрыл собой. Командир вернулся на свое место в шеренге, а к врагу выскочил новый солист... Деметрий, не переставая, отбивал всё убыстряющийся ритм. Иногда выпрыгивал не один, а двое, или даже трое. Если кто-то из “солистов” погибал, его тело прикрывала волна строя, а его место занимал товарищ из заднего ряда. Бешеный темп захватывал. Кажется, что вот-вот сердце вырвется из груди. А бордовые пятна уже застилают глаза...

Вереница всадников, огромных как горы и одинаковых, мимо Эригия пронеслась на врага. Лица их скрывали капюшоны. Они были неподвижны, с прямой спиной, словно насаженные на копья. А скаковые, которые их несли, были все в пене от быстрого бега.

Эригий перевёл взгляд на Верховного. Да, точно. Его призрачные всадники. Гегелох, прикрыв глаза, делал пассы руками. И миг спустя по проторенному призраками коридору помчался александрос из Линкестиды. Всадники неслись в низкой посадке, пригнувшись к шее своих коней, зажав под мышкой копья. Сияющие, в начищенных доспехах, они были подобны молниям...

Лучников дельфийского братства стало что-то не видно.Похоже, они сцепились в рукопашную с эллинами.

Внезапно Огненная жаба почему-то своей жертвой выбрала илькину фалангу. Её длинный цепкий язык выстрелил из пасти, касаясь кого-нибудь из юношей, и тот вскоре окрашивался кровью.

— Мразь фашистская!!! — в сердцах взвился моск.

Эригий не заметил, как и когда сознание Гегелоха переместилось к жабе и спряталось там. Юноша догадался, что там, внизу, под землей, пещера - или храм, которым воспользовались враги. Там у них располагаются "Огненные врата".

Эригий скомандовал себе:

— От винта!..

И вот он уже в железной птице. Перед ним приборы и рычаги. Руки его мертвой хваткой вцепились в штурвал. Название само всплыло в глубине подсознания. Палец давит на гашетку. Перед глазами только черный человечек, восседающий на Огненной жабе.

Эригий вел свою железную птицу прямо на этого человека. Не сворачивая. Прямо в лоб.Сквозь образ черного всадника юноша увидел человеческие глаза. Глаза огненного жреца из Мегары. Юноша привлёк внимание к себе. Их взгляды встретились.

И тут в глазах вражеского жреца он увидел страх.

— Танатос[6]... — тихо прошептал тот.

И в это мгновение рядом с Огненной жабой возник во всём своём великолепии Иракл с огненным факелом в руках. Это Менелай, брат басилевса Филиппа подоспел.

Одновременно опустилась огромная, неподъемная палица на голову жабы, и машина Эригия врезалась в черного всадника...

Эригий в изнеможении растянулся на земле.

— Хорошо... — одними губами улыбнулся он. Бой был выигран.

Он лежал и смотрел в небо - низкое, падающее, небо конца лета. Вот он, конец года. Земля теплая... Ароматно пахнет травой и кровью.

Бледное, осунувшиеся, измученное лицо закрыло от него небо.

— Илька…— улыбнулся он.

— Как ты?— друг сочувствующе оглядел его.

Он помог за руку подняться. Младший за бой осунулся, похудел... Лицо бледное, вдохновлённое с розовыми пятнами на щеках. Глаза лихорадочно блестят. Черты лица заострились и лоснились от выступившего пота. Взмокшими были и русые завитые локоны. Красив, прям мифический Ахилл в белых доспехах. Только кадык не по делу торчит.

Навстречу им, по полю, разудалой походкой шел их Филипп. У юноши довольная улыбка блуждала на устах...

— Девку бы пощупать... — юноша изобразил желанные округлости...

Верхом на коне примчался Никанор, свежий как весенние цветы. Рыжий прискакал без седла, но с торбой еды для всех. Там были небольшие сосудики с винной настойкой.

Ноги Эригия подкосились, и он опять оказался на земле. Парни на него странно посмотрели, сверху вниз. На что моск хмыкнул:

— Если вас не устраивает, присаживайтесь рядом...

— Да ну вас…— Филипп отмахнулся от друзей. — Должны же тут быть какие-нибудь тетки... Тут же эллины...

Не дожидаясь, пока ребята воспротивятся, или присоединятся к его идее, Филипп пошёл искать бабу.

Присаживаясь рядом с Эригием, Аминтор захихикал над разудалым удаляющимся другом, всё ещё находящимся в опьянении боем.

Никанор выдал им лепёшки. Бой кончился, и усталость снежной лавиной навалилось на всё тело.

[1] Гомер. “Илиада”.

[2] Архилох.

[3]Пе́льта —лёгкий кожаный щит, используемый пелтастами. Изготовлялся из лёгкого дерева, или плетёнки из тростника, лозы, ивовых прутьев и др. Каркас обтягивался кожей, а сверху мог покрываться медью. Ксенофонт писал, что пелта имеет круглую форму, однако такое описание встречается редко. Персы и другие восточные воины также использовали щиты, похожие на пелту.

[4] Са́риса, са́рисса σάρισα, σάρισσα, — длинное ударное копьё, пика. Само слово типично македонское и, как полагают некоторые исследователи, первоначально обозначало древко копья.

[5]А́вло́с αὐλός — «трубочка» —духовой музыкальный инструмент, далёкий предшественник современного гобоя.

[6]Та́натос, Та́нат, Фа́нат - олицетворение смерти, сын Нюкты и Эреба, брат-близнец бога сна Гипноса. Живёт на краю света. Танатос обладает железным сердцем и ненавистен богам. Он единственный из богов, не любящий даров. Танатос чаще всего изображался крылатым юношей с погашенным факелом в руке.

12 глава

Фивы. От Отоса (Алеся).

Отоса трясло, внутренне трясло. Он понимал, что они катастрофически опаздывают. После разгрома в битве при Херонеях, в любой момент, за ним могли прийти, а что придут, он не сомневался. Вопрос только в том, сколько у них времени в запасе.

Сейчас он быстро закончит разговор с Тимолаем, тот ещё на что-то надеялся, на победу беотиков что ли в Херонеях, а он уверен был в победе Македонии, и теперь надо решать дальше…

Юноша нервничал, объяснял командиру иера лохоса куда должны прийти оставшиеся воины его отряда, что делать, как правильно дойти, не попав на глаза другим… Говорил сумбурно, слишком дав волю чувствам. Вообще Отос никогда превосходным оратором не был, но перед боем объясниться с войском, поставить задачу — всегда мог. От него что требуется? Умение воевать, а не языком трепать. Это у жрецов лучше получается.

Тимолай поднял командира с рассветом, Отос даже не оделся, так хламиду накинул... Вот и стоят они в дверях, говорят, всё разойтись не могут. Юношеское, ещё гибкое тело было обнажено, и обдувалось воздухом, от чего даже холодно было. Отос стоял, оперившись рукой о притолоку. Во всей его позе было столько благородства и мужества, что скульпторы сами бы переплатили, чтобы ваять с такой модели.

Когда Отос говорил, он жестикулировал одной рукой, когда замолкал, цеплялся в кулак зубами. Движения были спонтанны, продиктованные возбуждением от предстоящих событий и душевными метаниями. Ему хотелось просто орать и удариться в панику, но юноша знал, что от него зависят люди и позволить себе такого не мог. Вцепившись зубами в собственный кулак, он пытался успокоиться. В висках застучало: быстрее, быстрее, только бы успеть...

Что ждало их впереди? Что будет если они не успеют скрыться? Сейчас ему самому придётся сделать закупки. Это гораздо быстрее, чем объяснять кому-нибудь что да как, да никому и не позволят из македонов вольготно бродить сейчас по городу.

— Атос, три телеги мы доставили, — Тимолай чуть ли не загибал пальцы, отчитываясь о выполненных поручениях. — Сено завезли. Оружие в казарме свое. Думаю, сможем продержаться.

— Своего коня я сам приведу. Остальных там укройте. — размеренная речь беотика несколько раздражала юношу, но приходилось приспосабливаться и самому говорить медленно и размеренно, иначе тот не понимал, нужно было повторять, и из-за этого получалось гораздо дольше. — И всех, кто с нами ещё остался, пусть туда же идут. А ребята твои пусть колодец почистят. Даже если мы там только день посидим, вода нужна будет. А колодец я там видел, его сверху мусором засыпало.

— Атос, я пошел, — Тимолай, как всегда называл его по беотийский, юноша отпустил его кивком головы.

— Аминта… — окликнул он одного из своих спутников, именуемого привычным македонским сокращением. Это был юноша сильный, решительный, из древнего, но небогатого фракийского рода.

— Аминта, останешься за меня, — Отос поднял своего помощника прямо с кровати, на который тот еще спал. Все еще спали. А оказалось, что времени у них не густо. Пока помощник одевался, Отос закончил разговор с Тимолаем.

После того, как Олесь стал жрецом Эниалия, и получил имя Отос, их осталось тридцать пять, прибывших из Македонии. Это из пятидесяти прибывших вместе с ним в Фивы. Молодым жителям Фив доставляло удовольствие задираться с чужаками, кинуться друг на друга как стайка молодых петушков... И македоны не все могли равнодушно на это взирать. Поэтому их ряды и редели.

Увидев, что Аминта готов, Отос вскочил на подведено ему коня и помчался на торг, не разбирая дороги. Тимолай поспешил исполнять поручение. Аминта вышел на крыльцо, ожидая возвращения командира, встав среди тонких белых колонн. Их обиталище располагалась рядом с казармами иеро лохос. Дом удобный, просторный, можно сказать даже - изящный, с летней верандой.

Отос на торге быстро закупал продукты. Не торгуясь, беря у ближайших продавцов: яблоки, хлеб, лук, вяленое мясо, сыр упакованный в корзины с крышками. И ещё красный мягкий сочный овощ, который юноша не вспомнил как называется, просто пальцем тыкнул. Этот фрукт советовал купить его наставник. И уже сев на коня расплатился, бросив торговцам деньги.

Ворвавшись назад, бросив поводья Аминте, Отос, наконец, вздохнул полной грудью. В доме чужих не было. Он успел. Вот сейчас Тимолай сменится, и будут охранять стражи города, набранные в ополченцы.

Дома он проверил, как Аминта смазал маслом двери и засовы, и поднявшись к себе, выпустил щегла, вестника для дома, специально ради такого случая, находящегося у него в клетке.

Сразу после восстания их взяли под домашний арест. Только когда ребята Тимолая дежурили, Отос, на правах командира священного отряда, мог покинуть место заключения. Да и то без доспехов и оружия. А то, что они задумали с Тимолаем и другими оставшимися воинами иера лохоса, не выступающими вместе с афинянами под Херонеи, должно было решаться быстро. И не во время дежурства в своих.

За отведённое время они должны были всё обсудить и начать действовать. В том числе и еды закупить. Ведь не на голодный желудок о побеге думать. Иера лохос, конечно, компанейские ребята, но слишком велика дистанция между ними. Слишком много предрассудков. И вот теперь его ребята, македоны, собрались вокруг принесенной в плаще еды.

Тилк, прозванный здесь Чёрным Клитом, на правах старшего начал раздавать всем их порции. Клит резал еду большими кусками и ломтями, стараясь то, что покрупнее дать своему воспитаннику. Отос только тяжело вздыхал, и брал себе так же, как и всем.

— Я думал Тимолай вообще не уйдет, — старательно пережёвывая, заметил Аминта. — Тормоз он. От такого все разбегутся. Поэтому, видать, на охоту не ходит.

Юноша потянулся ещё за куском, за что получил по лбу от Клита.

— Всем поровну — наставительно сказал старший.

— Зато обстоятельный, —Отос с осуждением посмотрел на своего заместителя. — И, в отличии от тебя, самодеятельностью заниматься не будет.

— Да, я такой! — рассмеялся юноша, поднимаясь, — за это меня и любят.

— Комик… —Клит хотел чем-нибудь запустить в этого мима, да куда - юноша верткий, не попадешь.

Аминта, похлопав наивными глазами, сложив губы дудочкой, послал старшему воздушный поцелуй.

— Гхырррр... — сплюнул Клит.

— Все, собираемся, — Отос поднялся, с ним встали из-за стола и остальные.

Македоны разоблачились – те, кто был одет, и стали аккуратно увязывать в плащи свои доспехи, оружие. Чтобы ничего не дребезжало, не звякало, и не привлекало к себе внимание стражи. Всё связали, перевязали, чтобы ещё и нести удобно было. К каждому подходил Тилк и встряхивал. Если был звук, несчастный упаковывался по новой. Отосу так пришлось четыре раза всё перекладывать, пока получилось.

Как только послышались звуки на моление, македоны уже стояли готовыми к выходу.

Двери они открыли бесшумно. Голышом, с доспехами за спиной, они, подобно ящерицам, заскользили по городу, прижимаясь к стенам, оставаясь в тени. Отос заметил, что беотики люди верующие, на моления все ходят, вот главное их и не отвлечь. Своим богам они поклоны бьют кверху задом вот пусть в этом положении и остаются.

Вскоре жрец Эниалия уже выходил на вершину башни Кадмеи, обозреть окрестности вокруг крепости. Укрепление располагалось почти в центре города, на его возвышенности. Со всех сторон крепости тянулись дороги. Вокруг обычно торговались всяким хламом. Да и сама крепость давно использовалась в качестве склада. Это было древнее укрепление в городе, очень древнее и легендарное, но всё равно иного не было. Приходилось довольствоваться малым.

Отос помнил какой досталась ему казарма священного отряда. Осады Фивы, конечно, не выдержали бы. Эх, руки до крепости у него ещё не дошли. Но за Кадмею он уже взялся. Внешние стены Кадмеи смотрелись даже вполне прилично. Ровные, в виде повторяющихся полос через равные промежутки. Всё ещё в архаичном стиле. Внутри же...

Отос, вздохнув, вернулся в крепость, заниматься своими новыми владениями.

Стены в Кадмии имели три этажа. Когда-то там были казармы, денники, а сейчас везде уныние и разруха. Двое огромных ворот вели в древнюю крепость. Огромные, почти во всю высоту стены, даже до крыши. Да, именно крыши. Крепость была покрыта сверху деревом - досками, что ли. И, похоже, произошло это очень давно, всё успело прогнить. В дождь тут был водопад. Так что крыша утратила свое значение, да и зачем они ее вообще крыли? Отос задумался, разглядывая гнилые доски, и прикидывая, не погребут ли они их под собой, сделав из Кадмия братскую могилу.

Одни ворота были закрыты на огромный мощный засов. Вторые заставлены телегами. Тут стояли телеги и с сеном, и с харчами. Там же был и конь Отоса. Не нравилось жеребцу там, неспокойно.

— Что они с конём делают? — юноша не мог оторвать взгляда от зрелища. Жеребец то вставал на свечу, то пинался, не подпуская к себе бородатых нянек. Всем очень хотелось рядом с командирским конем покрасоваться. Хоть потрогать его. Обычно македоны этого не позволяли. Сами ухаживали. А тут и беотики дорвались. А конь - то к такому вниманию не привык, вот и показывает норов.

Отос опять вернулся к созерцанию крыши. Через неё на них не нападут. Жаль, нет у него лучников, а то по стенам бы расставил … Цепкий взгляд юноши ощупывал каждый участок крепости, заползал в самые сокровенные уголки. Ничего от него не ускользало. Всему находилось применение.

Конь опять встал на дыбы.

— Да чтоб вас! Подпруги ему подтяните! — рявкнул на беотиков Отос, не выдержав измывательства над своим жеребцом.

Он лихорадочно соображал, что же делать. Перебирал в памяти руководство Энея Тактика, все что знал из легенд и песен.

— Миноги... Миноги остались! Ставьте против них миног — наконец решившись, заорал он.

— Алесь, — по детскому имени обратился наставник, — их всего пять штук, а ядер, дают боги, только на одну, — покачал головой Клит, показывая на сложенные в углу небольшие машины запускания разрывных ядер.

— Какое-то время сам вид миног отпугивать будет. Потом залп сделаем, из всего на что снарядов хватит. Если поверят, ещё какое-то время лезть не будут, — вслух думал юный полководец, теребя свою серьгу.

Потом его взгляд нашел очищенный колодец.

— Воды заранее заготовьте. Во что-нибудь налейте, и побольше.

— Атос! Они идут — крикнул от ворот дозорный.

Все поспешили туда. То, что сразу на них лезть не будут юноша знал.

Он давно уже изучил характер беотиков. Размеренные, обстоятельные, не спешащие что-либо делать, им бы больше поговорить, пообсуждать, чем вообще делать. Именно этим объяснил для себя юноша всё безалаберность и разруху в Фивах в военной сфере.

Ласковый голосок из-за ворот уговаривал их сдаться и рекомендовал отдать себя в руки правосудию.

Тилк объяснил носителю этого ласкового и сладкого голоска, куда бы ему пойти и чем там прикрыться.

Аминта, стоящий у ворот, рядом с Клитом, обернулся к подходящему командиру.

— Говорят, боги справедливо судить будут. Македонов - заложников, сразу убьют, мучить не будут. И вообще им некогда, спешат на поле Херонеи, против дельфийцев, их македонских приспешников. — быстро оповестил хихикающий юноша. — А с иеро лохос, спрятавшихся за стенами и спешащими в бой, обещают по-свойски разобраться...

— От него патокой тянет... Прям баба в кровать приглашает, — добавил Клит.

Тимолай хмурый, насупленный, ходил возле ворот, отмахиваясь от вопросов своих ребят.

А ведь должно было быть всё иначе...

Если бы их переворот удался! Юноша вздохнул: всё же начиналось так хорошо и сулило совсем другое развитие событий.

Неприятности, да что там - катастрофа, началась, когда они втроём: Отос, Клит и Аминта сидели и ждали лидера Восстания. Это был потомок поэта Пиандра. Он и сам писал стихи, и неплохие, но вот в ораторском искусстве был не превзойден. Своими речами он зажигал огонь в сердцах простых граждан. За ним они готовы были идти, сметая все на своем пути. Исократ, Демосфен были перед ним как лопочущие младенцы. И это несмотря на то, что сам оратор картавил и не отличался не ростом, не статью.

Отосу в будущем доводилось видеть такого лидера, умевшего повести за собой толпу. Они даже чем-то похожи были, потомок Пиандра и тот, оратор из будущего, произносящий речи с какой-то железной машины, вытянув вперед руку.

Вот они сидели, ждали оратора, чтобы проводить его в казармы иеро лохоса. Там все ждали его речи об объединении с Македонией. Среди молодых и буйных ещё были те, кто хотел объединиться с Афинами, для стяжания общей славы.

Отос сидел на пороге дома поэта Пиандра. Аминта разлегся на тёплой траве. Тилк, как старший, не позволял себе расслабиться перед мальчишками. Он стоял, прислонившись к косяку синей двери. Яркие, цвета желтка, стены сами по себе грели, делая дом теплым и уютным.

Потомок Пиандра вышел из тени на дорогу, под кипарис. Из кипарисов к его дому вела целая аллея.

Оратор шёл погруженный в свои возвышенные мысли. Он их сразу записывал в грифельную доску. Что он писал, стихи или готовую речь — было неясно. Оратор жестикулировал, поднимая глаза к небу в божественном экстазе. Казалось, он даже не видел ожидавших его посетителей. Он шёл по дорожке, а гиматий, укрывающий его, перекинутый через плечо, тянулся за ним по земле. Погруженный в свои мысли мужчина не замечал этого.

Из тени, рядом с лидером восстания, отделилась пара. Один из них наступил на ползущую по земле ткань, а дальше всё было молниеносно. Удар дубиной по голове. Клинок под ребра. Когда подбежали македоны, оратор лежал на земле.

Отос склонился над ним. Мужчины еще пытался что-то сказать. Юноше пришлось наклоняться к самим губам, чтобы дослышать.

— Руби этот узел... — голос умирающего был совсем слабый.

Вместе со смертью лидера уходила, и надежда отвратить город от союза с Афинами. Вот так рушились все их планы. Слезы сами с собой покатились по щекам Отоса.

И дальше всё покатилось вниз.

Брожение начались в казарме иеро лохос. Парочка сыновей Профита мутила воду. Им просто необходимо было поучаствовать в бойне. Нет, это не деньги, не то что у их отца Профита были торговые дела в Афинах. Совсем даже нет. Им Славы хотелось.

Ни его уговоры, ни Тимолая, ничего не дали. Всё им слава минувших эпох мерещилась. Отос, с одной стороны это понимал и приветствовал, у самого ещё кровь бурлила... Но они же собирались выступать против Македонии. Вот так случись это, скажем в Пелле, на чьей стороне оказался сам сын Пармения? Да и его ребята, такие же ещё горячие головы. Алесь и сам всё это прекрасно понимал, и, может от того слов и не находил как переубедить.

— За что вы собираетесь идти погибать? — орал на своих подчинённых Тимолай. Кричал так, как это делают отцы на своих непослушных сыновей.

— Славу стяжать пойдем! Чтобы перугви, как награду на доспехи повесить. — отбивался юный воин.

— Перугвий им не хватило! На бойню идут!

Но юноши командира не слушали. Вот в Кадмеи и остались только девяносто человек священного отряда, остальные решили принять свою долю. Вместе с македонами за стенами в общей сложности скрылась чуть более сотни человек.

Отос прикинул время. По дороге в Кадмею, когда они, как тени, прячась от глаз живых перемещались по городу, Аминта оставлял беотикам от тебя подарки. Не так давно, один из сыновей Моского правителя Мирвана, Лаомедонт, навестил их. Он, как и Фифа, любил всё взрывать, вот от него кое-что и перепало, теперь и им пригодится. Осталось дождаться результата.

Полуденное солнце должно уже быть в зените. А что беотики делают в полдень? Правильно, едят. Вот на это македоны и рассчитывали. Мёдик хорошо объяснил, где и как надо заложить заряд.

И как раз в это мгновение прозвучало подряд три взрыва. Отос с Аминтой переглянулись. Аминта даже радостно подмигнул. Они оказались хорошими учениками. От городской стены раздались крики, и вскоре у ворот Кадмеи никого не осталось. Три правильно заложенных заряда покрасили стену. Это выглядело плачевно. А ведь самое поразительное было-то, что не они взорвали, а сами беотики. Костры, жаровни на которых готовили, послужили источником взрыва. Аминта заложил всё там, где ежедневно зажигали огонь для приготовления трапезы.

Так они себе день и ночь выкроили. Отос верил, что свои македоны их выручат, главное было до них дотерпеть.

А вот к утру к ним гости и пожаловали.

— Идут! — заорал дозорный на вершине ворот.

И действительно, шли. И шли гости такие нерадостные, суровые. Провозившиеся весь день и ночь со стеной, которая так и норовила упасть. Они искали выход своему гневу. Тем более, кто в этом был виноват, они почему-то догадывались.

Горожане решительно шли с оружием наперевес.

— Идут, народные мстители..., —хмыкнул неунывающий Аминта, разглядывая волевые, угрюмые лица приближающихся мужиков.

— На, выиграл..., — Тимолай нехотя отдал выигрыш в протянутую руку заместителя Отоса.

Жрец Эниалия сразу понял, что два командира спорили, когда к ним явятся возмущенные горожане. Аминта оказался прав, поверив своему командиру на слово.

Эти двое, с точки зрения Отоса, представляли собой тёплый спаянный коллектив. Аминта подзуживал и подтрунивал над Тимолаем. Беотик в ответ фырчал как недовольный ёж, и сопел как барсук. Но решение всегда они принимали, обдуманно и взвешенно, одно на двоих.

Отоса от созерцания препирающейся парочки отвлек треск ворот. Дерево гнилое оказалось. Сверху оштукатурено потом покрашено, а внутри... Отос побежал к воротам.

В ночной темноте, а она, в конце лета, такая жирная, добротная, горожане столпились у ворот с факелами. Часть из них обзавелась таранами, и медными баранами, от всей широты своей души вышибали ворота. И те, как продажная девка, тут же поддались.

Огромный, большой деревянный засов - новый, крепкий, подобно несокрушимому мирмидонцу был непоколебим. Зато доски самих ворот выламывались на раз.

Вот когда о лучниках пожалеешь...

— Миног на них! — быстро сориентировавшись, приказал юноша.

— Снарядов мало! — кто-то протестующее напомнил...

— Зарядить всё! Во всё! — Отос вздохнул, — На сколько хватит...

— Но... А потом что?

— Заряжай! Я сказал!

Раздался залп из трёх миног. Разрывные ядра ударили по толпе. Разорвались, обдав нападавших своей начинкой из мелкого железа. Раздались крики боли, ярости. Побросав тараны, горожане отбежали, ожидая следующего залпа.

— Давай, подходи. Сейчас вас как кроликов тут положим, — крикнул через дырявые ворота Черный Клит.

Войны иера лохов, пока выдалось затишье, подпирали ворота, кто чем может.

К Отосу подошёл Тимолай.

— Атос, если опустить вот там, в стене над воротами рычаг, из стены выйдут еще одни ворота. Они скорее для красоты. Их раз в семь лет, на праздник ставят, когда в Кадмеи мистерия проходит, — беотик задумчиво разглядывал наспех сделанные заплаты на воротах.

Отос подбросил монетку. Выпал всадник. Аминта быстро вскарабкался по стене. Для того, чтобы переключить рычаг, юноше пришлось пробежаться по самой кромке, и вылезти из Кадмеи наружу. Отчаянный парень. Отос с замиранием сердца смотрел как эта белка прыгает, являясь хорошей мишенью для горожан. Но все обошлось, и Алесь перевёл дух. Аминта спустился. Ворота со скрипом захлопнулись, прижимая к первой, развалившиеся, наспех поставленные заплатки.

Когда Аминта спрыгнул, послышался странный звук пустоты. У Отоса зародилась слабая и дикая мысль. Он поспешил туда. Точно. Как раз под Кадмеей проходила керамическая труба с канализацией, заложенная накладным полом.

В это время Тимолай выстроил своих в фалангу, на случай, если очередного штурма горожан ворота не выдержат. Иера лохос встали щит к щиту. Командир занял позицию справа.

— Подожди умирать, — остановил их Отос.

Юноша тоже организовал македонов. Они вскрыли трубу и пустили канализацию под ворота, на нападающих. Крику было... Вони...

После рассвета нападавшие где-то раздобыли луки и начали обстреливать засевших в Кадмее огненными стрелами. Ну, вообще где нашли — понятно. Луки со стрелами есть у каждого дома, кто охотится.

Теперь осажденным приходилось сбивать огонь, чтобы под этой древней крепостью не занялось пламя. Где огонь приходилось заливать, где закидывать тряпками, а где и песком.

К полудню злые, невыспавшиеся и голодные защитники Кадмеи уже искали как выпустить свою скопившуюся ярость.

За это время они починили лебедку, и на старые ворота, с лязгом опустились "зубья". Среди своих припасов они нашли емкости с нефтью - легкая прозрачная фракция, та, которой вызывают богиню Екату.

— Рядом со стеной, видел - стройку затевают, то ли дом поставить хотят, то ли забором обносить собрались, но досок там много — сообщил командирам, стоящим вместе и обсуждающим план обороны, один из воинов иеро лохоса. — Сам видел!

И тогда Отос решился на вылазку. Самим проветриться надо, да и материал на ворота принести, а главное - пугануть горожан. А то совсем обнаглели: мало того, что огнем обстреливают, так ещё не дают ни поесть, ни поспать. Только и следи за огнём.

План у Отоса возник сразу, так чтобы и горожанам жизнь мёдом не казалась.Распахнув ворота, пятеро македонов пронеслись на горячих жеребцах. На горожан шли клином. Отос во главе, как и положено вожаку.

— Алла-алла-аллалах! — орал он клич Эниалия, играй над головой дротиком.

— Алла-алла-аллала! — вторили ему всадники.

Отос колол осаждающих и острием, и жалом древка. Его жеребец становился на свечу, бил сразу двумя передними копытами. Те, кто попадались из ополченцев, пытались наброситься на него с двух сторон. Отос брыкался сразу обеими ногами, садясь чуть ли не на шпагат, на своём жеребце. Рядом гарцевал Аминта. Его семейство, спасаясь от дахов, перебралась в Фессалию, где юноша и вырос, сидя на коне. Он наклонился своему жеребцу под брюхо. Причём одетая на голову меховая шапка так и не свалилась. Вот что значит многолетняя практика! Он бил прям из-под живота коня, одновременно разливая нефть.

Войны иеро лохоса, воспользовавшись паникой среди горожан, вызванной всадниками, быстро в крепость затаскивали строительный материал.

— Тилк, время! — заорал Отос.

Воины, заслышав его голос, вместе с унесенными досками скрываются в крепости.

Чёрный Клит, с бревном наперевес, оттесняет горожан от конников. Аминта поджигает нефть. Всадники скрываются за стенами. Отос, подняв наставника за руку на круп коня, уходит последний. За ним вспыхивает стена огня, гонимая ветром на осаждавших.

Ворота быстро закрываются. Вот теперь их предстоит ремонтировать.

Когда восстанавливали ворота, они разворошили не один склад купцов размещенный в Кадмее.

Сколько они вина наши... Вино добавило веселости, куража и азарта. И уже сидение в Кадмее начало казаться увлекательным, и даже приятным. Молодых людей потянуло на подвиги.

В одном из тюков они нашли длинную прочную веревку. И сразу же созрел план. Отос с Тилком в напряжение замерли на вершине ворот, в смотровой нише. Отос смотрел во все глаза, сердце бешено билось в груди, будь он сам внизу - волновался бы меньше.

Аминта, разогретый вином и юношеским азартом, залихватски напялил на голову свою меховую шапку, взметнулся на жеребца и выскочил за ворота, которые ещё даже не успели открыться. О створки даже голые ноги ободрал.

Он выскочил в самую гущу осаждавших. Заставил коня подняться на дыбы. Топтал и теснил противника. Сам юноша прятался за жеребцом. Когда пара стрел вонзилась в озверевшее животное, юноша лихо скатился с коня. Жеребец упал, преграждая путь толпе... А из распахнутых ворот, ритмично бренча доспехами, и отбивая тот же ритм мечами о щиты, фалангой вышли войны иеро лохоса. Отос видел, как Тимолай помог подняться Аминте, потом опять вернулся в фалангу. Его же помощник, размотав со своего пояса верёвку, тут же ей стал перевязывать покосившийся деревянное строение, недалеко от крепости. Точнее у самых ворот. А оно перекрывало дорогу от ворот Кадмеи до городских. Такую прямую, широкую, мощеную дорогу. По ней будет удобно отступать из крепости, когда она всё же рухнет.

Аминта привязать камень к концу верёвки, запустил ее вверх крепости. Отос с Чёрным Клитом поймали её. Подмигнув им, юноша свистом поднял лежащего коня, и они, чуть ли не наперегонки, помчались к воротам крепости. Фаланга тоже дала задний ход. Равномерно ступая, они двигались спиной, всё ещё щетинясь на врага. Отос видел, как Аминта остановился и что-то написал рядом с воротами, оставляя послание для горожан.

Клит перекинул верёвку вниз. Там уже ждали кони, к ним и привязали. Они рванули...Строение, то ли сарай, то ли дом —рухнуло, поднимая на горожан клубы вековой строительной пыли. Когда облако осело, горожане принялись растаскивать обломки, тем самым, сами того не желая, они освобождали дорогу осажденным.

Весть о разгроме под Херонеями в Фивы пришла ближе к полудню следующего дня. Это не вызвало ни переполоха, ни суеты. Это вызвало панику.

Первыми надвигающейся катастрофу среагировали нищие. Они вылезали отовсюду. Одетые в грубую мешковину, обутые и босые, появившиеся из ниоткуда, они быстро заполняли город. Невозможно было представить, что их столько... Любой торговый город имеет к процветанию такую нагрузку как нищие и попрошайки. И вот вся эта масса, серая как крысы, покидала город. Не спеша, ручейками, а то и полноводными реками, они протекали по улицам к городским воротам и исчезали на просторах Беотии. И всё это молча, слышалось только шарканье ног. Это вселяло ужас в граждан Фив больше, чем вид блеска копий у городской стены. Это рождало безысходность. Стражники, проходящие по городской стене, по её деревянным укреплениям, видя это бегство, готовы были присоединиться к нищим. Страх, он имеет такую липкую природу, что распространяется на всех, кто рядом, на всех, у кого есть хоть малейшая трещина, хоть малейший уступчик во внутренней броне. Только фаталистов, верящих в свою судьбу и доверяющих её богам, липкие, цепкие, холодные пальцы страха обтекали. Страх просто соскальзывал с внутреннего света, внутренней брони и веры.

В Кадмее пели. Пели во всё молодое луженое горло, смоченное вином. И делали это от души... Частушки армейские звучали громко и слаженно, где и грубое слово впечатано, и шуточка пошлая, и юмор житейский...

И вот звуки города разделились, с одной стороны глухое шарканье ног, с другой разудалые частушки. Неудивительно, что нервы у купцов начали пошаливать, а у некоторых, и не выдержали.

Толстый Профит, чьи сыновья погибли при Херонее в ищущем славы иеро лохосе, призывал отомстить тем, кто заперся в Кадмее. Купцы думали от амфиктионов деньгами откупиться. Да и на благосклонность басилевса Македонии, Филиппа надеялись, что помнит он, как по малолетству, подобно Отосу, в заложниках тут был. А вот с теми, кто сейчас заперся в Кадмее, разобраться сейчас у многих руки чесались, за попрание устоев города, за поражение в битве, за свой страх, и за то, что сейчас им хорошо, и они поют.А это очень злило... Даже жрецы Эниалия к крепости подтянулись.

— Растудыть её налево

В подставной милёнку зад — слаженно звучало из Кадмеи.

Там справляли победу при Херонее, и никто не думал о завтрашнем дне, об ополчившихся на них купцах, на чьи деньги снаряжался иеро лохос, не о погибшей части отряда, бывших сослуживцах. В Кадмее пели, живя сегодняшним днём, не думая о будущем, не зная будут ли живы завтра, или придётся прийти на суд к Дике. И никто уже ничего не мог изменить. А они избрали свой путь, они пошли за жрецом Эниалия Отосом, от любви к нему переросшую в преданность. Отос никогда не унижал подчиненных. Всегда шел за справедливость. И не помнил плохого. Зато всё доброе и хорошее помнил, и платил добром. Не мстил. И был щедр с подчиненными. Не часто встретишь такого командира. За это его и любили.

Вот в Кадмее они и отдали свои жизни, свои души, свой боевой дух, в полное распоряжение Отоса. Полностью на него полагаясь и доверяя. И ему решать - жить им, или уйти на суд к Дике.

— Растудыть милашку эту,

На дороге, по кювету, — неслось из крепости.

Все прекрасно знали, что после затишья, ураган приходит с новой силой и свою силу горожане ещё покажут.

Отос, в сопровождение Чёрного Клита и Аминты, наставника и верного спутника, стоял на воротах. Площадка подобная укрепленному коридору над воротами, была очень удобной, как для обзора, так и защиты от нападения.

Очень чесалась щетина... Три дня он не брился, а теперь всё зудело. Алесь был готов разодрать шею, щеки. Не переносил он щетину, нежная кожа горела, изнывала... День еще жаркий выдался. Даже здесь, в тени, он чувствовал, как пот течет по спине. Отос наблюдал за горожанами, развозя грязь по потному, свербящему лицу.

Снизу от ворот крепости раздались крики. Там толпа собиралась всё больше и больше. Всё чаще мелькали жрецы Эниалия. Волнение усиливалось. Из толпы вышел седой высокий худой старик, учитель из храма Бога войны. Не спеша он направился к воротам. Перед ним они раскрылись, пропуская во внутрь.

Пока старик за руку здоровался с Тимолаем и другими воинами иеро лохос, Отос поспешил спуститься к пришедшему.

Старик был совсем древний. Ноги полусогнутые, тонкие, кожа висит, и не только на ногах. Из всей одежды на нём только песочного цвета хламида, а в руках посох – длинный, жреческий.

— Да вы тут отчебучили..., — он потрепал Алеся по шее, — мог бы покаяться, мог бы в храме отсидеться...

Отос почувствовал, как горло у него перехватило. Сам себе поразился жрец Эниалия, а забыл, что, прикоснувшись к нужным точкам можно без боя противника вырубить. Голос пропал, дыхание восстановить не получалось.

Жрец всё ещё призывал их одуматься, тихо по-доброму, говорил, как старший с неразумными младенцами. А потом ушел, тихо, давая возможность одуматься.

Ворота за ним закрылись на засов.

— Желающие могут уйти, — Чёрный Клит с усмешкой оглядел собравшихся в Кадмее воинов.

— Есть желающий! — заорал от стены совсем молоденький беотик. Из-за спины он достал за шкирку кошку — Вот!

— Мяу-у-у! — истошно завопила несчастная животина.

Из-за стены послышались ритмичные звуки тампана. Хорошего это не сулило. За них решили взяться жрецы Бога войны.

Алесь и Тимолай закурили по пахитосе друг от друга. Юноша затянулся. Возможно, это последняя затяжка. Он передал пахитосу Аминте, Тимолай - другому воину. Две последние пахитосы побежали по кругу.

Аминта, как ящерица, проворно сам забрался наверх. Прицепив меховой хвост от шапки к заднице, он то крутил им перед осаждающими, а то поворачивался к ним лицом, раскрывая руки навстречу и подстрекательски орал:

— А вы возьмите...

Ловкий, подвижный юноша легко уворачивался от стрел, когда в прыжке, когда в повороте. Свои же собрались с низу ворот, готовые в любой момент подхватить задиру.

Внимание всех было сосредоточено на этом весёлым танце. Никто, сначала, не видел, как Алесю становилось плохо. Он хватался за голову. Ему казалось, что голова становилась раскаленной, и в ней, словно в кузне, отзывалось биение молота, вторя звуку тампана. Вскоре он уже не мог стоять. Ему пришлось опуститься на колени. Тилк первый бросился на помощь к своему воспитаннику, как наседка начал хлопотать над ним. Перед глазами юноши было всё в тумане. Он смутно видел перепуганное лицо Клита. Только чувствовал, как Тилк притягивает его к себе. Алесь, как маленький, уткнулся в грудь наставника, ища там опоры от резкой боли в голове. Тилк сам надел эбонитовые браслеты воспитаннику на руки, чтобы снять навалившуюся дурноту. Юноши послушно откусил от фрукта, сунутого ему в рот.

Когда Аминта спустился, Отос уже приходил в себя. Нельзя со жрецами забывать об осторожности. В такой ситуации пожалеешь, что друзей рядом нет, своих македонских, родных - юных жрецов.

Ритмы тампанов изменился. Осаждающие принесли машину из храма.

Залп. Огромный валун пробил площадку над воротами.

Залп. Валун в горящей нефти врывается во двор Кадмея.

— Песком! Тушите песком! — кричит Отос, поднимаюсь.

Хорошо, что они предусмотрительно заготовили и песок, и воду.

— Аминта, доски, верёвку!

Отос бежит к груде никчёмного строительного мусора, собранного в одно место со всей крепости.

Юноша делает на коленке машину. Ну, машину- не машину, а так палку- кидалку, усиленную рычагом с лебедкой.

Приспособление необычное получилось, специфическое...

— Дерни за веревочку- булыжник на голову опуститься. Не на твою, а на чужую, — хмыкнул Тилк, разглядывая творение воспитанника.

А булыжниками данную машину уж македоны снабдили, разобрав брусчатый пол Кадмеи. Но это ненадолго отсрочило конец.

Еще один снаряд, несущий огонь, взорвался в крепости. За ним еще. Нефть чадила. Огонь перекидывался на деревянные внутренности крепости. Македоны бегали с песком, засыпали пламя. Со стороны осажденных из крепости метко летели булыжники. Сначала осаждавших это останавливало, потом же принесли из храма деревянные укрепления, за которыми осаждающие прятались. Обстрел Кадмеи усилился.

Кидали не только каменные ядра с огнём, но и деревянные бочки с нефтью. Наконец загорелась крыша. Тушить не было никакой возможности. Чадило. Воздух выгорел, дышать становилось нечем, всюду была гарь. От копоти резало глаза. Многие из-за отчаяния даже перестали бегать по крепости, пытаясь потушить огонь, другие еще бегали. Но и у них силы были на исходе, руки ноги не слушались от усталости.

От ворот уже остались одни разломанные доски. Но затвор был цел, словно ковали его в Лаконии.

Отос снял доспехи. Жрецы Эниалия забыли, что именно он Отос! Они забыли, кто первый! Пора было им это напомнить. К тому же, Алесь чувствовал подход к городу своих. Главное, было до них продержаться, и людей сохранить.

Юноша отдал доспехи Тилку, остался только в шлеме. Взял гоплон — большой щит, и толстое короткое копье.

Он обернулся к своим, одни смотрели на него с надеждой, другие с недоверием, иные с непониманием.

— Боги любят Смелых! — звонкий молодой голос прорезал, как клинок, треск охваченного огнем дерева.

— Может, всё-таки доспехи одеть? — предложил Тимолай. — Они же тебя изуродуют. Позору потом не оберешься.

Тимолай хорошо хоть верил, что потом будет. Отос передал свой амулет, выкованный ещё дома Илькой. Так бы педагогу его отдал, он у него парень шустрый, спокойно выбрался бы из города и передал своим. Но того в крепости нет. Пришлось отдать беотику, самому расторопному.

— Шрамы — это не позор, это украшение мужчины, — громко ответил Отос Тимолаю, выходя на открытое пространство, где раньше были ворота. Правда, он забыл, что все рубцы у него на теле Ясоном убраны были.

Но все эти мысли остались далеко в другом мире, Алесь претерпевал изменения. Он не был больше сыном Пармения. Он становился древним гигантом. Он пустил в себя силу этого древнего божества. Огромную, поглощающую, затмевающую человеческий разум. Делающую его, ну что лукавить, невысокого юношу, размером с Утес. Несокрушимый, непреодолимый, он воплощал в себя Алоида. Они становились единым существом. Когда-то им уже приходилось сковывать силы Эниалия. Когда-то они уже побеждали. Они смогли остановить кровавого Бога. И он сможет. Он — От.

Отос заорал во всю мощь своих легких. Проем, в месте где были ворота, резонансом усилил его голос. Он уже не напоминал человека. Глаза горят, лицо бледное, перекошенное. И только солнечные блики вместе с огненными играют на шлеме и щите. Он был Алоидом.

Отос орал, выплескивая на врага весь свой гнев, всю ярость, всю ненависть. Иеры, всегда находящиеся на пересечении миров, были отброшены. У многих пошла носом кровь. Сердце готово было вырваться из грудной клетки.

Отос не видел противников. Он уже видел мир иначе. Всё было в алом тумане, сквозь который проходили всполохи. И только люди выделялись в его видении, они бордово-коричневыми тенями отделялись от алого марева.

Когда эти тени приближались, Отос бил. Он видел, как пламя от его копья охватывает бордовую тень. Он бил следующую. Потом ещё. Огненные язычки охватывали людей. Из багровых теней выделилась сине-черная... Отос, заорав, отбил её щитом. И опять меткие удары копья по теням. Один удар и - всполох пламени. Он напоит кровью их кровавого Бога. Он — От.

Из теней выдвинулось чёрно-синее, похожее на слона, каким его рисуют на картинках. Отос перекатился ему под ноги и ударил копьем сзади. Другую тень -принял на щит. Он орёт! Орёт выпуская всё отчаянье, которое сковывало их в Кадмее. Его Крик переполнен жаждой крови. Он орёт, переполненный силой древнего Бога.

Иеры Эниалия идут на него, скрываясь под деревянной коробкой брони. Юноше они виделись сине-чёрными тенями. Отос ломает деревяшки, проламывая всё, и набрасывается на иер.

Сзади слышен треск пожара. Огонь охватывает Кадмею.

Отос втыкает копьё перед собой. Раскрывает руки, словно хочет обнять своих врагов и....И орёт!

За ним Тилк ведет фалангу. Все осажденные идут стройными рядами. Все вместе, беотики и македоны.

Воняет гарью. Свистят горящие поленья. А потом грохот, на время оглушающий всех, кроме неистового воина. Отос орёт! За его спиной пала Кадмея.

— Фил Отос! — сквозь туман до сознания Алеся доносится голос Ильки. Но откуда другу здесь взяться? Сознание не желало возвращаться. Ярость, завладевшая им, была столь огромной, что её не могло сдерживать в себе человеческое тело.

Отос орал! Орал! Упоенно, самозабвенно, выпуская и выворачивая всего себя наружу.

Сквозь дрожащее алое марево к нему неслась белая фигура. То, что он видел, было уже на грани с реальностью. Человек в белом, прикрывая голову, бежал к нему. Без щита. Без копья. Черные волосы развевались. Приближался он быстро. Тогда стало понятно, что это волосы на гребне шлема...

— Может его камешкам по кумполу? — поглаживая шлем, вслух подумал Филипп, не решаясь приближаться к другу, находящемуся в Священной ярости.

Голос Фифы у Отоса проскочил сквозь сознание, не зацепившись за него. Как что-то мимолетное и чужеродное. Илька сгреб его за плечи, прижал к себе и начал трясти...

— Филота! Филота… — звал он.

Почему Филота, подумал Отос, приходя в себя. Потом до него дошел смысл: Горящий Отосом, Пламенный Отос, любимый, друг,- как много оттенков вместил кузнец в свое обращение.

— Филота, Филота — подхватила войско. Им понравилось это прозвище для александроса.

— Филоксен! - вторили им беотики, по своему называя командира иера лохоса.

А потом на него нахлынули сразу все чувства, все эмоции. Он услышал весь объём звуков, и увидел все краски реального мира. Отос сначала хихикал, а потом ржал как молодой жеребец, в голос. Подошли ребята. Они его били в плечо, хихикали, обнимали, тискали... Живой...

А плечо - то болело… А ребята продолжали радостно изъявлять свои чувства. Отос, устав от смеха, подобно черепашке, стал от них прикрываться щитом, сопротивляться он уже не мог. Это вызвало новую волну радости и здоровых шуток.

13 глава

От Филиппа ( Фифы).

После битвы у Филиппа в душе всё пело. Его переполняла радость. Мир вокруг был прекрасен. Самым лучшим. И было в жизни что-то такое, что простыми словами не сказать, А вот так сразу и стихами, как Никанор, но Филипп так не мог. Ну так хотелось...

Пока его подразделение, после боя осматривали жрецы и врачи, юноша уже успел пообщаться с друзьями. Они какие-то выдохшееся все, сдувшиеся, как бурдюки после вина. Он же чувствовал такой прилив сил, что хотелось двигать в город.

Филипп бодро шел, чуть ли не бежал в селение Херонеи. Ну не могут ему, победителю, отказать найдется какая-нибудь женщина, с которой он разделит свою победу...

На пути в селение, поверх каких-то мешков, то ли с мукой, то ли еще с чем, сидели войны из братства. Дельфийцы отдыхали. Сурик был среди них. Он уже получил свое новое, жреческое имя Арридей.

И раньше в Македонии посвящение в Братство Тимеи носили это имя.

Сурик — Арридей развалился поверх мешков и рассказывал какой он смелый воин, и какие великие дельфийцы, как они победили в бою. И что, не будь их, бой был бы проигран. А он, сын басилевса Филиппа, чуть ли не Главное оружие бога Аполлона.

Сидевшие рядом с дельфийцами юноша, открыв рот слушали. Что-что, а рассказывать Сурик и раньше умел, а в Дельфийском храме поднаторел идеал — это живописно красиво, его модуляции голоса только добавляли правдоподобие любому рассказу.

Филипп послушала это, послушал... И стало тошно. От этого хвастовства, вранье... Он сам видел Братство во время боя. Не отнять хорошо работали, но всего лишь несколько залпов, а потом сошлись с врагом в рукопашную. А так хорошо работали, сложна... Ну это же был не один Сурик. И военная Слава братства это уж никак ни Арридей. И тем более весь бой... А они, македоны, так просто рядом постояли... Всё Сурик один сделал. Всех разбил.

Настроение пойти по бабам резко ушло. Жаль их, придётся оставить неудовлетворёнными. Теперь юноша переполняло гнев. Филипп развернулся и пошел смотреть на место, на поле боя, где стояло братство.

Мимо двое эфебов за ноги оттаскивали труп. Обычно сами подразделения своих разгребают, а вот тут легло дела на эфебов. Им приходилось также растаскивать павших. Везде по полю сейчас трупы собирали. Кое-где ещё тёплая трава, от огненных стрел. Где ты небольшое пламя охватывала землю. Пахло гарью и железом, или кровью... Запах то-один:железо- кровь. Какие-то части вооружения попадались под ноги. Отдельно, всё ещё стоит из копий заграждение от конницы.

Подбежавший пеонец стал дергать юношу за локоть. Филипп только отмахивался. Педагог бежал следом и дергал, пытаясь привлечь внимание. Вот же неугомонный. Дома достаёт - гхыр с ним, но он ещё на поле боя отловил...

— Да, отстань! — рявкнул на раба юноша.

— Так доспехи снимай, чистить надо, — продолжал приставать педагог.

Филипп перевел глаза на свои доспехи. Его железный с чернью кираса было покрыта кровью и мозгами, и какими-то ошметками... Пока снимал, и отдавал педагогу, раздражение поубавилось.

Он шёл по пашне, давшей полем боя. Ноги утопали в земле. Посевы вытоптаны. А земля так и чавкает, так и засасывают. Тут, значит, лучники были. Быстро до них не добежишь, тяжело, Земля не пускает. Правильно братство для себя место выбрало.

Из скалы рядом был источник. Он и наполнял землю водой. Да и Лучников обеспечивал питьём. Филипп сунул под струю голову. Вода струилась по волосам, и он губами ловил капли. Как ни странно, это отрезвляло и успокаивало. Забывались услышаны хвастливые разговоры. Даже продолжающееся нытье педагога уже не раздражало. Промыть голову, и упорядочить мысли, Филипп двинулся в обратном направлении.

На голом пятачке, которые обходили все нормальные люди, Верховный тряс за грудки Эригия. Филипп поспешил другу на помощь.

— Куда ты полез! Глупец! Это не твой уровень! — кричал взбешенный Гегелох. — умереть спешишь? Так я сам тебя придушу! Врагу такого удовольствия не доставлю! Не хватало еще, чтобы какая-то мразь из Мегары, хвасталась, что позабавилась над учеником Гегелоха.

— Так вот он. Живой! — вмешался Филипп.

— Ага... Заступничек.., — хищно заулыбался Верховный. — Тебя вон, уже басилевса ищет. Розги уже приготовил.

Оба на... — Филиппа опешил. Вот оно как... Начались разборки после боя. Что-то рано в лагерь пришел. Надо еще куда-нибудь пойти — повеселиться. И он пошёл...

Ночью хоронили погибших, басилевса Филиппу было уже не до него. Вместе с Верховным он был у каждого костра, прощаясь с погибшими, и выражает каждому почистить от лица Дела Македонии, ради которого тот отдал свою жизнь. Раз заметив юношу, басилевс Филипп только погрозил пальцем. Филипп в ответ покаянно развел руками, хотя даже не выясни в чём его вина. Да и не особо этим интересовался.

Днём фалангами двинулись к Фивам. Пора было вызволять оттуда своих. Филиппу удалось с утра переброситься парой фраз с Никанором.Тот заверил, что брат жив, и от беотиков обороняет Кадмею. Смешно так получается, пирог какой-то: македоны, беотики, а в центре опять македоны, запертые в древней крепости. Беотики, прям как начинка между слоями... Вы такие мысли юноши навела обогревающая жидкость из фляги. Гетского пойла достать поход не смог, так что пришлось заливать флягу вино. Всё-таки слишком оно сладкое, изжога от него, если не разбавлять. А он не разбавляя налил, чтобы побольше было, надеялся где-нибудь потом разбавить...

В ночь под Фивами стояли. Только свои. Взятие города чисто их Семейное дело. Никаких Дельфов и их амфитрионов. Фаланги подходили разными дорогами, и подходили городу неравномерно.

Ночи в конце лета, в конце года холодные, хоть одни жаркие. Так что выбор невелик, либо сжариться днём, либо замерзнуть ночью. Не таскать же с собой тёплые вещи. Филипп предпочитал не жарится днём, следовательно, ходил на легке. Вот теперь ночью он мерз почему-то очень мерзли руки, держащий копье и щит. Юноша согревал их дыханием.Не спасал и тёплый хитон, надетый на него пэонцем. Вот чтобы согреться Филипп и прыгал прямо в строю, перебрасывались фразами с друзьями, стоящими тут же в своих подразделениях.

Равномерно бряцали при прыжках доспехи, его кожаные птеруги, защищающие пах.

— Алесь тут?

— Алеся не видел?

Со всех сторон разносились заинтересованные вопросы о судьбе друга, пребывающего в осажденном городе.

Город словно вымер только несколько стражников стояли над воротами. Но оттуда брехали как собаки. Наши тоже в долгу не оставались. Вот и не злись с двух сторон колкости.

— Ату, ату его.., — подбадривали своих македоны.

В камнях, от развалившегося домишки, что-то жалобно, надрывно плакало. У юноши даже в груди ёкнуло. Он как-то чувствовал, когда живое существо голодает. У самого, в этот момент, горлу комок подкатывал, и глаза щипать начинали. И тут что-то так жалобно-жалобно и тихо-тихо плакало. Словно уже отчаявшись звать на помощь.

Филипп, передав пэонцу, крутившемуся рядом с ним в безделье, щит и копье, бросился к камням и стал руками разгребать их. Существо притихло, то ли испугавшись, то ли совсем обессилев. Юноши ускорился в раскопках. Когда среди камней показалось дыра, уходящая куда-то в черноту, он тут же, не раздумывая, сунул в неё руку. Мысль, что там змея, или чьи-то зубы могут вцепиться в беззащитную человеческую плоть — даже не пришли ему в голову. Из дыры он вытащил жалкий, сжавшись в комочек шерсти. Отряхнул — вроде живой ещё. У комка шерсти оказались глаза, жалобно изучающие его, и уши, как у кролика, свисающие с двух сторон от морды. Само существо напоминала меховую жабочку. Кусок шерсти, он и есть — кусок шерсти. Он его так Ксандриком и назвал. Жабочка слабо пискнула, и опять заплакала. Надо было кормить. Вино, из его фляги для этого не годилась.

А вот у друга молоко точно найдется. Их кузнец молоко с лепешкой по утрам употреблять любил. Вот Ксандрика и накормят.

Рядом, как раз размещалась илькина фаланга. Филипп всё время забывал, что названного брата теперь Аминтором Младшим зовут. Аминта был весь как на иголках, словно на ежа сел, в любой момент готов был броситься на город, разметать ворота. Его гипасписты то подымали копья в боевом порыве, то опускали, заслышав окрик Аттала.

Вскоре стало светать. Филипп рассматривал рассвет, внимательно придирчиво, он не особо верил в предсказание и не пытался по солнцу определить исход осады Фив. Воин увидел более интересное для себя. Солнце обещало, что день будет жаркий, и он наконец-то согреется.

В подразделение Аминты он нагрянул как раз на раздачу еды. Друг был взвинченный, команды наш тур так и не последовало, вот он и отрывался на педагоге, всё предлагаю ему дать вольную. А Леапп, он же парень умный, не такой умный как его пеонец, ну тоже своего не упустит, вот всеми силами и отнекивается, и откручивается чтобы вольной на него не выписали. Зачем им свобода. Да и вообще, что такое свобода. Рабы и свободные говорят они по-разному. Да и есть ли этот свобода. У всех есть обязанности. Многие рабы свои обязанности исполняет из-под палки. Свои же обязанности свободный должен исполнять сам, и нарушения или отлынивание от них, часто карается более жестоко чему раба. Так в чём она — Свобода. Считают, чем выше пост занимает человек, тем он свободнее. Вранье. Обязанностей, норм и табу становится только больше.

Лиапп и отказывается от такого щедрого и бессмысленно дара — Свобода. Ну не хочет он быть свободным, отвечать за свои поступки, платить налоги, самому решать что ему делать, где жить, что есть, а главное, за всё это отвечать... В этом и заключается выбор, принятие решения и ответственности за него.

В какой-то мере, именно из-за этой Свободы Аминтор Младший и психовал. С одной стороны — там в городе друг, жизнь которую в опасности; с другой стороны — он командир подразделения, а приказа наступать пока не поступает. Филипп, по жалости, попытался выучить ему свою флягу. Тот отказался.

Оставив друга выяснять отношения с педагогом, Филип отобрала у них молоко. Напоил Ксандрика сначала, Илька помогал, чесать комочку шерсти его лысое брюшко. А потом Филипп, взяв Ксандрика на руки, и прихватив молоко пошёл к своему подразделению, лишив в друга завтрака.

Насытившись этот комок шерсти расправился, и даже полез благодарить, облезав юноше лицо языком, вылезающим из огромный жабьей пасти. А ещё у Ксандрика оказался забавный маленький хвостик. Тут же радостно завилявший.

Ближе к полудню подошла кавалерия. Какими дорогами её вел александрос из Линкестиды? Филипп видел, как после боя под Херонеями, тот договаривался с беотиками, о похоронах их павших, а вот куда он делся потом, парень не знал, не следить же ему было за командиром кавалерии...

В городе стал виден дым. Что-то пылало. Не иначе Алесь беотиков гоняет. Илька опять выстрел своих воинов в фалангу, готовый промывать ворота.

Один из стражников с ворот, сбросил свой щит, и сам спрыгнул следом за ним. В городе между тем творилось что-то странное. Дыма стало больше. Как бы из Алеся они там жаркое и не сделали. Положив Ксандрика на землю, Филипп заново застегнул кирасу проверил крепление, всё говорило о скором начале штурма.

Снаряд, пущенный из-за стены, попал прямо под ноги Аминтора Младшего. Никанор бросился к нему. Поднял снаряд с земли, и друзья о чём ты начали переговариваться... После битва при Херонее, Никанор и Эригий вошли к Аминте в подразделение, в качестве жрецов. Это вот Филипп остался один. Юноша вздохнул перевел глаза на свой комок шерсти... Тот старательно делал ноги. Юноша бросился за ним, ведь опять куда-нибудь завалиться — пропадет.

Животинка деловито шмыгнула между кустами у городской стены. Филипп побежал за ней. В кустах оказались небольшие прочные ворота. Скорее даже калитка, так как ему пришлось пригибаться, заходя в неё. Да, да. Дверь оказалась открыта.

— Ксандрик ты куда?! Ксандрик? — он уже бежал по городу, следом за ним бросилось его подразделение. Догнав и подхватив животину на руки, юный командир огляделся. Он и его подразделение, похоже, оказались перед городской агорой. В разнобой, не сохраняя фаланги они помчались вперёд. Сейчас скорости внезапность были их оружием.

Воины прилетали через плетенку, перелезли через стену прыгая в город и обнажая свои кривые мечи —кописы. Прижав к себе меховушку, Филипп нёсся все впереди, перепрыгивая барьеры на своём пути. Это уже напоминала стадион и тренировочный бег с препятствиями. Так, что скорость они взяли хорошую.

Юный командир, бежавший впереди своего подразделения, видел как пали южные ворота города, под напором илькиной фаланги. И они по прямой, маршем двинулись по дороге.

Филипп вел своих бегом, к Кадмее, туда же что друг. Они бежали, бежали... А потом резко остановились, словно натолкнулись на невидимую стену. Они ворвались на площадь перед Кадмеей.

Древняя крепость была охвачена огнем. Зелёные, деревянные ворота — покорежены и распахнуты. Рухнула крыша с грохотом. Везде треск. Звенящие — шипящий звук пламени. Такой натяжный, словно предупреждает о своём рывке. А потом, гул пламени перекрывает крик Алеся, в одном шлеме, голого, стоящего в центре площади.

Он расправил плечи, развел руки, воткнул перед собой копьё и заорал... Хорошо так заорал. У Филиппа даже уши заложило. Оказалось, орёт Алесь не хуже, чем Илька на связь выходит. Так молотом по башке.

А вот и фалангисты Аминты. Они дают залп дротиками, по беотикам — врагам Алеся, что-то выкрикнув Илька-Аминта повел своих в бой.

— Братцы, поможем — призвал своих Филипп, и не выпуская Ксандрика из рук, повел их на врага.

Те почти не оказали сопротивление, оглушенные Алесеным криком.

К самому воину, не только враги, но и свои подходить не решились.

Подошли старше, со своими подразделениями.

Из рухнувшего под напором пламени Кадмея Тилк вывел фалангу, готовую в любой момент ринуться в бой.

Из деревянного дома, мимо которого они проходили, высунулся сухенький старушечий кулачок, и грозя им, нарушителям спокойствия, бабуська с горечью выдала во всеуслышание:

— Хулюганы!

А Алесь всё орал.

— Может камешкам ему по кумполу? — Филипп в задумчивости чесал голову, наличие на голове шлема процессу не мешало. Вместо головы, он просто чесал металл, не замечая этого.

Никанор, подошедший к нему, только вздохнул.

— Филота! —завопил Аминта, и побежал. Это смотрелось как-то неправильно. Словно в их реальной, нормальный мир, вклинилась что-то чужеродное.

Друзья переглянулись. Филипп отдал Ксандрика рядом стоящему воину, на всякий случай напомнил:

— Моё. Вернусь отдашь, — и они с Никанором тоже побежали, и Эригий бежал.

В медвежьих объятиях юного кузнеца александрос Македонии приходил в себя.

— Филота..., — подхватила армия клич Аминты.

— Филота, — повторяли друзья, обнимая, тиская, и пихая старшего друга.

Филота же, сидящий на Земле, спрятался от них за щитом и глупо хихикал. Нда... Тут так и рехнуться можно. Филипп передал несчастному свою флягу с вином. Филота отпил, глаза его округлились. Александрос хотел что-то сказать Филиппу, но передумал, просто отметил эту мысли про себя, и отобрал флягу.

— Моих кто? —с горечью в голосе поинтересовался Филота у Никанора.

— Александрос, что из Ленкестов, новой кавалерией просто снес их. Как щепки. Хорошо придумали с такой кавалерией. А вот если их ещё от стрел прикрыть...

— С этим потом.... Подожди, — Филота остановил брата. Филипп даже не понял, чего это у друга глаза увлажнились, и он прикрыл их рукой. Никанор сочувствующе положил брату руку на плечо. Эти двое точно знали что-то такое, чего ему было неизвестно. Не думал Филипп, что бы Филота переживал о судьбе беотиков...

— Давай, пей, приходи в себя — покровительственно кивнул ему Филипп.

Пока юноши в окружении своих подразделений радовались встрече, старше зачищали город.

— Я жрец Эниалия? — громко спросил александрос.

— Да-а.... — заорали македоны и беотики, бывшие с ним в Фивах.

— Тогда в храм! — повелительно рявкнул Филота, сотрясая копьем.

И они пошли. Впереди Филота, за ним боевая фаланга. Друзья тоже пристроились следом со своими подразделениями, это же боевыми фалангами.

Филипп вернул себе Ксандрика. Никанор нашёл ему еще молока, и поделился строганиной, припасено для кречета. Увидев новую зверюшку, рыжий решил с ним остаться.

— Что вы ворота без приказа рванули? — поинтересовался Филипп у друга.

— От брата медальон через стену прилетел, ну тот, что Аминта ему перед отъездом выковал. Прямо к ногам упал. Аминту тут, словно волк за задницу хватанул. Ворота смели, как кони Посейдона...

У храма воины остановились. Встали полукругом. Филота вышел вперёд.

— Что заслуживают жрецы, предавшие своего Бога? Что заслуживают жрецы, поднявший меч на поединщика Эниалия? Что заслуживают жрецы развеявший войну среди братьев? Что заслужил те, кто кидает камень в отряд воинов Эниалия, в отряд детей дракона?

— Смерти! — заорала его фаланга.

— Смерти! — недолго думая поддержали их македоны. А они что, против чтили. Если эти гады тут Алеся забежали! Конечно смерти!

Филота первый бросился в храм. За ним следовали иеро лохос.

Младший своим подразделением отцепил храм, и добивал всех выбегающих. Филипп, на руках с Ксантиком, хотел было последовать со своими в храм, но ему преградил путь Аминта, заместитель Филоты.

— С щенком не ходи туда, — одернул он юношу.

— Но ведь собаки посвящены Эниалию..., — Филипп не понял, что за глупость, — Он же их любит. Эниалий же Кровавый пес.

— Любит, любит, — согласился воин. — И сырых, и жареных... Так что не ходи туда. Да и незачем смотреть кровавую пляску Эниалия.

Вскоре Филота вышел из храма, подняв над головой меч, с изображением собаки на рукояти. Он шёл гордо, весь перемазанный кровью, с сияющим мечом.

—Алла-алла-аллалах — встретил его крик кровавого Бога.

Филота сделал знак рукой — все затихли.

— Теперь Эниалий не будет прятаться в храме! Эниалий будет с нами! Он поведет нас в бой! — голос александроса был сильный и звонкий.

— Аор, чтили кровавого пса? — Никанор вытянувшись пытался рассмотреть меч в руке брата.

— И еще один аор..., что ты нам везет — хмыкнул Филипп, поглаживая свой пеликус.

— Эниалий, медью сотрясающий, воина ведёт! —Филота поднял над головой аор. — Пламенем нас своим обдавая. Вселяя Ярость и Жажду в сердца!

— Алла-алла-аллала — отозвалось ему со всех сторон.

— Алла-алла-аллаха — гремело над армией.

— Алла-алла-аллаха — во всю глотку орали воины.

Старше навели в городе порядок. Поставили свой гарнизон.Филота настоял, иера лохос, поддержавших его, также приняли в гарнизон. Командовать он оставил своего помощника и друга Аминту. Вместе с ним руководство в городе принял Тимолай. К власти в Фивах пришли сторонники Македонии, чьё восстание до этого провалилась. Получилось всё так как задумывал потомок Пеандра. Жаль, что сам этого не увидел.

Молодежь отправили сопровождать александроса Македония посольство к афинянам.

Вот оно как всё складывалось - думал Филипп, труся на своей кобыле в свете правителя. Странно, что все они обзавелись аорами. То волшебные мечи людям в руки не попадаются, то вон сколько враз вылезло, как ягод в лесу. Что-то великое надвигается, грандиозное. Такое, что людям без помощи богов не обойтись.

Вот так они и ехали, сопровождая александроса Македонии, чтобы статус его и престиж поднять. Молодые, красивые, бойкие — победители. А чтобы им жизнь легкой не казалась, пленного им дали, в Афины доставить.

Харидем при Херонеях не участвовал, зато его в Фивах взяли. Народ против македонов мутил. Доверенный человек Артабаза. Зятем Коттиса, правителя одриссов был, по научению Артабаза тестя убил.

Харидем отец Коттиса и Орыськи — так что убить его в Фивах не могли, не по-человечески это, не по семейному. У Ильки с Филотой на него какие-то виды, вот Филипп его и везёт.

Жара днем невыносимая. Юноша сидел в развалочку на своей Фрукте, на коленях у него спал Ксандрик. Смирная кобыла шла ровной рысью. Полностью обнаженный, Филипп всё же не подставлял под палящие лучи свое тело, а прятался в тени зонтика, который сам и держал.

Харидем же ехал в полных доспехах - парился, а связанные впереди руки мешали даже обмахиваться.

Афинянин зло посматривал на него и что-то бурчал себе под нос в шлеме. Хорошо, что шлем был глухой, коринфский, и выражение его физиономии видно не было. Филипп не ручаться за себя, что не врезал бы за ухмылкуна слащавом лице афинянина. Какой-то мере юноше хотелось на ком-то сорвать свою злость. По дороге они с Аминтором Младшим переругались, теперь Илька ним даже разговаривать не хотел. А что он такого сделал? Да вроде правильно всё...

От матери вот весь пришла. Тоже и обижается, и ругается. Прямо все его глупцом бесчувственным выставляют. Он сына Ксюхинова домой привёз, кормилицу нанял. А что от матери скрыл, и спрятал их, так ругани просто не хотел. Всё равно нашли же. Обиделись на смерть. А потом вот и с Илькой переругались. Он то что в чужие семейные дела лезет! А этот Младший переросток, заявляет, что раз это его баба, то для него не чужие дела. И обижать свою бабушку он никому не позволит. Дескать, не поступает так. Да еще и Гегелох на него фырчит. Оставил вместо себя Эригия, и уехал Ксюху хоронить, по всем правилам. Почему это Филипп сам не сделал?! А когда ему было? Он из Самофракии драпал... В общем, во всём виноват получился.

Филипп с неприязнью окинул взглядом фигура впереди ехавшего афинянина.

Афинянин был одет не только в хитон, доспехи, ещё и хламиду, хорошо ему наверное, сейчас,под солнышком в глухом шлеме,точно не холодно. А коринфский шлем на него нацепили, чтобы из местных никто морду его слащавую не увидел. Все же его тут знают. Как-никак Аттика — Земли афинские. Вот и едет он никем не узнанный, только волосы русые, прямые, почти до пояса из-под шлема ниспадают. По ним то вряд ли признают. Харидем что ты вякнул, и сразу схлопотал в шлем, огласи окрестность эхом. Знает свое дело Страж, выставленный при пленнике. У Филиппа даже на душе полегчало.

У ворот в полис Филипп просто протянул верительные грамоты на всех. Он с пленным ехал впереди. Чуть поодаль, александрос Македонии и остальные.

Их беспрепятственно пропустили. В акрополь они не подымались. На горбатом мосту встретили их представители архонта. Им Филипп пленного и вручил, сняв с него шлем для опознания. Харидем только сверкнул на него голубыми глазами и деранул к своим. Уже на другой стороне, у афинян позволил себе скабрезности. Ещё и плюнул в сторону македонов. Не получится ничего путного у ребят с этим хлыщём. Фифа заржал на все оскорбительные жесты, показанные ему афинянином, которому развязали руки.

Удали пятками под ребра кобыле, юноша послал её следом за своими. Они-то сдавать пленника не ходили.

Когда он нашел александроса на Агоре, все уже разбрелись по городу. Командир был один. Филипп заметил его после того, как сам отовариться у прилавка торговца. Обычно, по крайней мере у них Македонии, и Ифесе, такие столики, с образцами товара и вывеской сверху, стоят перед лавками или в самой лавке. Здесь же их были целые ряды. Торговали с них мелочью, а если что крупное нужно было, покупателям шли на склад.

Филипп упаковал покупки в мешок, под потник.

— Знатного человека сразу видно — льстиво расплылся в улыбке торговец. Юноша хмыкнул: это же по какой части его обнажённого тела видно, что он знатный?К нему подъехал александрос, а рядом тут же образовался Никанор, грызущий орехи. Через мгновение белками были уже все, все грызли орехи. Вот втроём они ехали круп в круп. Они шли медленно, размеренно, только хвосты взмахивали то вправо, то влево. Обойти эту тройку было невозможно. Вокруг они так и въехали — вместе. Едут это они такие, молодые красивые, орехи щелкает, скорлупу сплевывают, конями дорогу перегораживают...

Проехали по узкому, в три коня, проходу. Когда сворачивал проход расширялся, и видно было храм, где их ждал Аминтор Младший.Обиженный. Даже Филиппу не кивнул, нос воротит только.

Филота подозвал к себе их, поближе, пытаясь примирить.

Командир дал подзатыльник одному, другому.

— Оба виноваты. Братья, что ссоритесь! Даная — Сильная женщина. Нелегко с ней...

Как уж александросу не знать свою тетку, сестру отца. Филипп грустно вздохнул. Аминта еще сильнее сжал губы.

— Иль, да что ты дуешься. Лопнешь — примирительно заметят Никанор. — Сам ведь Данаю доводил в Эгах, как домой вернулся. Она же за тобой с тряпкой по всему двору гонялась.

— Точно-точно — поддержал его Филипп. - Ты тогда спошлил при матери, как она взвилась. А ты её на сарай посадил... А мне снимать пришлось...

Фифа помни как Илька, когда только вернулся домой, к ним пришел. Они во дворе разговаривали и не видели подходящую Данаю. Она Ильку тогда, внучека своего, стоящего к ней спиной, и окликнула. А он занят был…

— Ты что ко мне попой своей повернулась? — грозно спросил Даная.

— А что не нравится? Это потому что ты не пробовала..., — забывшись отмахнулся тот продолжая разговор с друзьями.Вот тут мокрая тряпка Данаи и обрушилась внучеку на голову. Потом они еще долго по дворику бегали, Данная за внуком с тряпкой, а здоровенный кузнец от неё хихикаея улепетывал. Когда ему надоело поймал невысокую женщин в охапку, и просто усадил ее на ближайшую крышу. Это разве хорошо?

— Тоже сравнил. Я же шутил — от возмущения Илька пошёл алыми пятнами.

Филипп с Никанором ударили по рукам. Всё заговорил. Дальше отойдет, что они друга не знают...

Аминтор Младший гневи обернулся к александросу.

— Ну я же прав, почему вы Фифку поддерживаете?

— Потому, что нельзя все время быть в правым. Нельзя всё время быть идеальным. Ты так себе ничего не позволяешь, и людям прощать ничего не будешь. Нельзя таким быть правителю. Филота покачал головой. — Ты лучше скажи, что с афинянами делать будем? У кого настолько хорошо подвешенный язык, чтобы их переговорить?

— А зачем? — Аминта пожал плечами. Чиркнул ногтем большого пальца себя по горло, — и вся недолга...

— Вот об этом я и говорю. Мы их переиграть должны — вздохнул александрос разглядывая друзей. Ты предпочли бы с афинянами разговаривать с позиции силы, они ораторского искусства. — Харидем в этом нам должен помочь.

Аминта криво усмехнулся. Филипп тоже сомневался в этой затеи, но промолчал. Он не хотел поддерживать друга сейчас. Пусть еще подуется, по крайней мере занудными истинами и пичкать не будет.

Перед тем, как встретиться с архонтом, и другими верховодящими полисом, они обязаны были посетить храм и встретиться с оракулом.

Вот там уже все собрались. Кто еще сидел на конях, кто уже спешился и о чём-то спорил. Все молодые македоны жили своей жизнью. Все они фракийцы, фессалийцы, эгейцы, иллирийцы, ионийцы, моски или эллины, по прихоти басилевса Филиппа стали македонами. У всех единые Дело — Македония.

— Сова сейчас воспримет, — на порог к ним вышел служка.

— Сова..., — Филипп хихикнул, за что получил подзатыльник александроса. А ведь всё равно смешно. У них в Македонии Афину совой называют. Да что у них, везде так называют. Неужели их сама Афина принимать будет? А что, радостно было бы...

Из храма вышел Калах, александрос из Линкестиды, и Мелеагр, друзья Македонского александроса.

— Ну? — поинтересовался у них Филота.

— Я всё узнал — тут же заверил его Мелеагр. — Совой они оракула называют. Эта девчонка, по-моему, из ахеменидов, посвященная Афине, в храме при деле Фетиды.

— Точно, ахеменадка, я видел её — александрос Линкестиды взял Филотеного коня под уздцы, помогая всаднику слезть. — Драпетидой зовут, дочь Кодомана, поединщика.

— Значит ахемениды тут предсказания дают... — Филота горько усмехнулась. — И это свободные Афины... И всё равно мы должны склонить город на свою сторону.

Басилевс Филипп хотел создать свой, независимый от Дельфов союз эллинских народ против ахеменидов. Вот они и должны были уговорить Афины, хотя бы, приехать на переговоры. Приеду и эти торговцы, за ними побегут и другие. У торгашей всегда так.

Все ступени к храму были заняты молодыми македонами. Кто стоял, кто сидел, а кто не ходил, не зная, чем заняться. Они переговаривались, перекрикивались, вставали, подходите друг другу, опять переходили.... Вроде как ничего не делают, но в тоже время движение не прекращалось.

Афиняне их обходили стороной. Да и какой нормальный человек попрёт туда, где собралось более тридцати парней, а это вся македонская делегация, парней которым от восемнадцати до двадцати летнего возраста. Вот они и варились собственным кругу. Правда, это их вполне устраивало.

— Эй, мужики, — Филота подозвал в себе Калаха и Мелеагра. — Пошли-ка пройдемся. Разговор есть. А вы, мелочь, очередь и нам займите. И сову, мне там, не пугайся. Предсказания то всем получить хочется.

Через какое-то время к ним выбежал молоденький служка. Мальчишка принес им черепки с письменными принадлежностями. Каждый должен был написать какое-то свое слово и по прочитанному Оракул будет вызывать их, делать предсказания.

Сурик юркнул первым, и ещё до вызова. Вот умеет человек на морде изобразить разные чувства. Ему бы в актеры податься. На ставшей резко простонародной физиономии Сурика пробежала луковая усмешка, глазх играла народная хитринка, переходящая в смешинку, которые всегда помогали простому народу выжить, превозмогать все тяготы и неприятности.

А на улице была жара. Сидя под открытым небом парни были предоставлены жестким, обжигающим лучам солнца. Фляги, сделанные из декоративной тыквы, с местным освежительным напитком передавались из рук в руки. Они наслаждались всем местным колоритом.

Внезапно к ним выбежал Сурик с развевающимися волосами, на пороге он бегло огляделся, и увидев ребят, тут же замахал Аминте и Филиппу рукой.

По маленькие лесенки они, пригибаясь от потолочных балок, побежали на второй этаж. Там, через маленькую комнату с зеркалами поднялись к оракулу.

Девушка, именуемая Совой, в ворохе одеяний, восседала на троне оракула.

Она была бледна, и находилась в каком-то полуобморочном состоянии.

Филипп тут же скрутил травки, которые были при нём, растер, и сунул девушке под нос. Чему-то его всё-таки учили Самофракии. Заодно снял черные очки, ритуальные для совы при работе. Длинные ресницы у неё на глазах задергались. Вроде бы начала приходить в себя. Глаза её резко открылись. Сову передернуло. Ну, слава богам, полегчало...

- Коновал... - пискнул Сурик. - Она же девушка, а не кобыла... Нельзя с людьми так резко.

Филипп даже сначала обиделся, но быстро сообразил кто перед ним. Ща, будет он Сурику удовольствие доставлять - переживать. Шиш ему. Он просто отодвинулся в сторону, освобождая специалисту сферу деятельности. В Дельфах то врачевание преподавалось на высшем уровне. Тем более девушка пришла в себя, так что хуже он ей уже не сделает. И Арридей с деловым видом занялся делом.

Филипп между тем рассматривал Оракула. Девушка была их возраста, может на год или два старше. Одеяния были белые, с золочением, просторные, одетые одно на другое. При этом лёгкие и воздушные. Одеяния доходили до щиколоток. Чем-то всё это напоминало колокол. Сзади к одеянию были прикреплены два натуральных птичьих крыла. Похоже, лебединые. Тёмные волосы заплетённые в четыре косы: две баранками лежали на ушах, две - прямыми дротиками ниспадали по спине.

Арридей делал девушке успокаивающее и поддерживающую микстуру. Сосредоточенно, умело. Никанор притушил огонь в светильниках. Подошёл к ним.

- В бою её вырубили, - проговорил их ведун.

В двери вошёл Филота, в полных доспехах. Его начищенная золочёная кираса отражала на себе приглушённые язычки пламени. Красные ремешки птеругий являлись словно продолжением огненного силуэта. В руке он держал свой шлем с алым гребнем.

Вошедший командир быстро сориентировался. Подошёл к девушке, подал её руку, помогая подняться. Она опёрлась на его руку, положив локоть в локоть. Ребята тут же протянули ей свои фляжки попить.

- Отдыхай, потом предсказание сделаешь.

Девушка покорно шла за Филотой. Он помог ей сесть на удобный стул.

- Сейчас ещё ноги промассируют, и полегчает, - уверил её александрос. На его кивок Арридей присев перед девушкой занялся её ногами.

Филипп прикрыл глаза. Над храмом вилась птичья стая. Ни каких-нибудь реальных, местных. Жреческие образы или сущности, в Афинах напавшие на Сову.

- Кузь, птицы? - уточнил он у Никанора.

- Угу..., - согласился тот.

Филипп видел, как из храма на встречу стае птиц вылетел встрёпанный кречет. Один разъярённый, он бросился на врагов, чёрных воронов и трясогузок.

- Не глупи, - Одёрнул брата Филота. - Один не ходи.

Следом за кречетом взмыл вверх могучий коршун.

О птичьих боях Филипп слышал от Эригия. Их в Моских горах в детстве на такое обучали. Сами они этого ещё не пребывали. Ну когда-то начинать надо. Расправив крылья Филипп выпорхнул беркутом.

Следом несся молодой канюк и скворец. Уже в воздухе беркут различил, что во вражьей стае не только вороны. Встречаются соколы, орлы, даже пара сапсанов.

- Не зевай! - коршун принял командование боем.

- Кузька, Фива - отогнать их от центра. Всех не перебьём, но оборону удержим!

Сам коршун поднялся высоко вверх и парил над стаей, выглядывая себе жертв - самых активных птиц, которых слушались другие. И вот на них, сверху, пикировал, так, чтобы только пух и перья летели.

Беркут и кречет скользили во вражьей стае сгибаясь грудью, налетая сверху. Канюк с длинными мохнатыми ногами, налетал сверху вцепляясь в жертву когтями. Между всеми носился скворец и гадил на врага, пытаясь попасть в глаза, что бы выжгло их на хрен.

- Ки-ки-ки - орёт коршун, и птицы перегруппировавшись бросаются в бой. Беркут подымается в потоках тёплого воздуха ввысь, ложась на крыло и паря, переводя дух. Его место в воздушном бою тут же занимал канюк. Казалось, что он просто наслаждался боем и избиением вражеских птиц.

- Это воины Артемис Лаконской, - чирикнул любопытный скворец.

Беркут рухнул вниз, надеясь в падении застать добычу врасплох. Кречет отдыхая поднялся вверх, зависая над бойней.

- На птичку мягкую Сову

Напала стая воронья.

Мы не узнаем почему,

Что сделала им птичка ся...

Но мы пришли к сей Птахе с Миром.

Неся оливковую ветвь.

И перья мы врагу пощиплем,

Тут чувство дружбы мы подымем

До высших божеских Небес. -

Кузька даже в перьях оставался собой.

- Юраг-ююррль-ююррль- трель коршуна сзывала друзей к себе. Все, не смея даже чирикнуть против, поднялись вверх, и... камнями обрушились на голову вражьих птиц. И, между всеми ними носился скворец, кому наносил неожиданные удары своим клювом, кого метко обгаживая. Вёрткий, быстрый неуёмный.

Беркут сшибся грудью с каким-то морским орлом. Острый кривой клюв чуть не вонзился ему в глаз. Беркут увернулся и вонзил свои когти в грудь орла и ранул в сторону, вырывая окровавленную плоть. Клёкот птицы звучал у него в ушах. Кто-то ударил его в крыло. Больно так. Он развернулся и ударил маховыми перьями. С двух сторон на него летели сапсаны, работающие в паре. На одного, тут же со спины, налетел канюк, вцепившись ему когтями в спину, и он штопором пошёл вниз.

- Илька! Сова! - заорал Алесь.

Беркут, вцепился в наседающего на него второго сапсана. Он бил, бил своим кривым клювом. Кровь ощущалась на мягких человеческих губах. Он бил противника до тех пор, пока золотистая оболочка на глазах не покрылась белой плёнкой. Окровавленный, встрёпанный он развернулся ища противника.

Бой переместился вниз.

Маневрируя сильными и глубокими взмахами, беркут несётся туда.

Вражеская чёрная стая атаковала забившуюся в храме сову. Прикрывая её крыльями, вытянув вперёд страшные когтистые лапы, с упорством маньяка отбивался канюк. Беркут с кречетом с двух сторон, не сговариваясь налетели на врага.

Коршун долбил врага сверху. Перья, пух, кровь летели во все стороны.

- Сурик, солируй - судя по голосу, даже Филота вымотался. - Лавину горную, глухую можешь?

- Попробую - чирикнул скворец. Кому как не подражателю скворцу петь. И пока они в боевом танце сшибались с врагом, скворушка запел...

Это была страшная для птиц песня. Давящая тишиной, шипящая, грохочущая... Это песня горной лавины, идущей на перевал. Песня холода уносящего жизни. Суровая, страшная, цепенящая...

Правильно Алесь просчитал. Враги испугались приближающейся стихии и бросились врассыпную.

Когда Филипп открыл глаза, Аминта Младший сидел на корточках обнимая девушку, прижимая её к себе. Она беззащитно прижималась к груди юноши, вдыхая его запах, уверенного в себе молодого надёжного воина. И это успокаивало сову. Она доверчиво расслабилась в сильных руках, и даже, потихоньку, всхлипывала.

Боги, почему Ильке всегда так везёт. Ведь он, Филипп искал бабу, а обнимается вон - Илька. Уже вечером, в сумерки, сова делала им предсказания по зёрнам, а не как всем - исписанным черепкам. Зёрна были разложены на столе перед совой, и каждому она пророчила его судьбу. Но Филипп ещё находившийся под впечатлением птичьего боя, в это даже не вникал. Не верил он зёрнам. В какой-то мере, для него бой был божественным откровением. И именно в нём заключалось пророчество. Вот кто бы его только расшифровал. Жаль Эригия не было. Очень хотелось посмотреть его боевого лебедя.

Проведя весь день в храме, ночью ребята обсуждали, что же делать с афинянами. Сделанная ставка на Харидема не оправдывала себя. На него где сядешь там и сбросит. Разве, что для Котика, как отец, сделает и не больше. Приходилось искать другие пути. Илькино: "Ножечком по горлу " - не устраивало некого. Как самого болтливого, с хорошо подвешенным языком, его, Филиппа, решили отправить к Демосфену. Это оратор местный, он даже к нам в Пеллу приезжал, с афинской делегацией. Взъелся он за что-то на Македонию. Может по молодости басилевс Филипп ему не дал, и морду набил. Филипп усмехнулся. От отца и Аттала он слышал, что Демосфену персидский правитель платит за разжигание войны с Македонией. Сам Филипп не видел, за руку не ловил. Но от торгашей это ожидать вполне нормально. Амфатера был делегирован к ещё одному такому же старому ослу. С Суриком, или, как его теперь зовут Арридеем, который представлял сейчас Дельфы, решили поступить по старинке, по кровному, по-домашнему. Арридей хоть и вырос, но таким же Суриком и остался: вечно голодный, и в рот всё тянет. Вот ему слабительное и дали - завтра весь день не до переговоров будет, и Дельфы от него ничего не узнают.

Утром завившись, побрившись и приодевшись, тьфу, как на свидание, они с Коттиком отправились на дело.

Демосфена они нашли сидящим в портике при храме. Одноэтажное здание, лишённое окон на улицу было отделано светлым камнем. Между стеной дома и колоннадой, по натянутым верёвкам растянулись лозы винограда, создавая тень. Вот в ней удобно расселся ритор на белом каменном кресле, на артистично разложенных на нём подушках.

Оратор старый, седой, ему уже было под полтинник, а выглядел ещё старше. На его фоне отец вообще бодрячок. А себя и пришедшего с ним Котика, Филипп воспринял вообще мальчишками, тонкими, гибкими, сильными как древесные лозы.

На Филиппе была хламида изящно наброшенная на голое тело. Котик красовался в дорогом хитоне. Ну прям мальчики с парадного храмового барельефа.

Оратор готовился к речи. Каменный стол перед ним был обложен свитками. Вот и Котик к нему со свитком подошёл. Дескать вы человек великий, учёный как оратору вам равных нет... Вот и помогите юноше из провинции, правильно расставить акценты в третьей части песни Илиады. Особенно Котик нажимал, что сограждане должны помогать друг другу. Ему как раз вчера, пока они в храме были, его отец - Харидем, гражданство оформил, в свою филу вписал, наследником признав и своим законным сыном.

Вот этот новоявленный афинянин и проникся гражданской солидарностью. Уломал мальчишка Демосфена. Всучил ему Суриков свиток "Илиады", для Сурика, сына басилевса Филиппа Никомахом выправленный. Теперь ещё и Демосфен руку приложит. В бедующем бы такому свитку цены бы не было, с руками бы оторвали, согласно Илькиным рассказам. Филипп хмыкнул, разглядывая всю эту пасторальную картину: оратор, умудрённый опытом, склонившийся над свитком, и мальчишки, заглядывающие ему через плечо и тыкающие в непонятные места в свитке.

- А здесь как? - допытывался Котик. - А тут? А если тут произносить громче?

Не зря Котик тёрся с Суриком, вон как в риторике разбирается. Сам же Филипп, видя, что оратор увлёкся, позвал своего пеонца. Тот из-за угла, где ждал сигнал, притащил корзину наполненную фруктами, сладкими пирожками и ... вином.

Оратор отнекивался... От фруктов не отказался, а вино пить не стал, сославшись, что сегодня у него в аэропаге дела, ораторствовать придётся. Филипп с Котиком переглянулись.

Мальчишка хитро ему подмигнул и сильнее насел на Демосфена, что бы он объяснил ему правильную вибрацию голоса при изображении в драме богов, и как это можно использовать при чтении речей в суде. Тема очень увлекла оратора.

Филипп подсунул ему килик с вином, видя, что горло при разговоре пересохло. Потом ещё вина, и ещё. Вскоре они уже пили втроём за Гомера и других аэтов древности.

Солнце перешло зенит. Как раз время, когда наши должны были афинянам речь толкать. Филипп самодовольно усмехнулся. Он уже сидел на земле, у ног Демосфена, пьяно ухмыляясь, своим мыслям, но при этом не забывая доливать оратору в опустевший килик. Юноша помогал афинянину донести драгоценную влагу до рта, не промахнувшись и не разлив. Это приходилось делать, как только Демосфен просыпался. И этот старик хотел перепить их - фракийцев! Кишка у него тонка. Котик, которого тоже развезло, сидел на поручне каменного кресла оратора и ловил ягоды с кисти винограда, которую держал на вытянутой руке. Когда Демосфен подавал признаки жизни, одёр тут же начинал говорить об "Илиаде".

- А...- грустно вздыхал оратор, запивал вином и отключался. Так они пили два дня, приползая к себе, в снятый македонами дом, только отоспаться.

Никанор постоянно находился на астральной связи с Гегелохом и басилевсом. Вымотался и устал он так, что выглядел не лучше своих мертвецов. Аминтор Младший вообще ночевать не появлялся, но говорят, вместе с александросом на переговорах был. Из старших с ними только Менелай был, но и его Филипп не видел. Они там, где-то на переговорах были. У них же с Котиком была своя пьянка. Демосфен падал всё ниже и ниже в их глазах. Эти афиняне, оказалось, совсем пить не умеют.

Три дня они пробыли в Афинах, и всё успели, вот что значит вернулся александрос, а он умеет точно распределить задачи. Хвала богам, всё прошло удачно, словно Тиху за чуб поймали. Ребята уговорили афинян поднять задницы и проследовать до Коринфа, где речи уже басилевс Филипп произносить будет. Филиппа мучили сомнения, что Демосфен вообще об их визите помнить будет. Благодаря им с Котиком и фракийской выпивке, у афинянина вообще дней пять выпасть должно было.

Дом они снимали на четыре дня, пробыли в Афинах три.Филипп в жизни не оставлял деньги, за здраво живёшь. Александрос махнул ему рукой, и юноша поигрывая пеликусом допытывал рачительного домовладельца, что не плохо было бы разницу вернуть.

Пока Филипп выколачивал деньги, а македоны собирались до Коринфа, в отдалении Аминтор Младший, уже севший на своего Пхаоза, прощался с девушкой. Они о чём-то мило беседовали, о чём-то договаривались. Филипп даже не пересчитал деньги, протянутые ему домовладельцем, наблюдая эту сцену.Потом юноша наклонился с коня, девушка, поднявшись на цыпочки поцеловала его в щёку. Девушка... - Сова.

Гхыр-арх-тыр...Так вот где Илька ночами пропадал. А из себя в Ифесе прям целочку строил. Филипп даже оцепенел. Гаркнул на домовладельца что бы пошевеливался, и забрав деньги прыгнул на свою Фрукту, подъехал к другу.

Это он потом уже обнаружил, что испуганный домовладелец ему гораздо больше отдал, на что юноша и не рассчитывал.

- Понятно, от чего у тебя глаза красные, и чем ты с Совой по ночам занимаешься, - хмыкнул Филипп подъезжая к Аминте. - А как же верность своей Гере?

- Ну она там, я здесь - Аминта пожал плечами с вызовом смотря братцу в глаза.

- О как, - ядовито протянул Филипп. - А до этого всё Агапо! Любовь!

Юноше было обидно, он как взрослое имя получил, так бабы себе найти не может, а на этого они вешаются гроздями, словно мёдом намазано.

- Кабан ты озабоченный - Аминта со снисходительной усмешкой оглядел друга. - Фиф уймись, а.... Она Афине посещена. Ей девственность хранить надо. О поэзии мы разговаривали, о поэзии. Нам что, собственный оракул в Афинах не нужен? Они же к Сове за советом обращаться будут и по общению с Македонией, о ходе переговоров... Пусть предсказание в нашу пользу делает.

- Фу-ты нуты..., - в ответ хмыкнул Филипп. - Какие мы гордые.

Аминта поведя плечом поехал от друга, больше не обращая на него внимания. Вот так всегда, надменный, холодный, гордый. Илька всегда остаётся собой.

Филипп пожал плечами. Значит и эту девчонку друг упустил, а ведь сама в руки лезла. Он бы не сдержался. Для здоровья это вредно. Вот всегда психам везёт, только пользоваться они этим не умеют. Ну почему боги такие вредные. Когда человеку что-то хочется, они отказывают, а когда не надо.... Что же за несправедливость. Ну любит Филипп женщин. Всех...

14 глава

от Никанора (Кузьки).

Простившись с друзьями, которые из Афин выехали раньше, Никанор поступил в распоряжение Менелая. Александрос хоть и проводил переговоры с афинянами, старшим всё равно был брат басилевса Филиппа - Менелай. Юноша остался при нём как иера для связи и как командир охраны.

Никанор знал, что Менелай мужик хозяйственный, но что такой барахольщик... Он собирал всё, что македоны взяли с собой и использовали в Афинах для красоты. Медные начищенные колокольчики, можно было с собой не тянуть, там оставить, позолоченные, деревянные трости, модные, красивые, но неудачно сломанные об чью-то голову, вообще помойная яма плакала. Но Менелай их аккуратно упаковал с собой. И всего этого добра набралось два куля.

В розвальни Никанор впряг осла. Позади стула розвальней он прикрепил собранные кули. Такой транспорт очень удобен по дорожной грязи, после осенних дождей, когда мокрая глина заливает всё вокруг. Это самое то, для пожилого человека, такого, как Менелай.

Менелай привычно залез в свой транспорт, пройдя до розвальней по дорожке, сделанной из ткани, что бы не загрязнить голые ноги. Он обхватил пальцами ног деревянные полозья, тронул вожжи, и осёл побежал вперёд, волоча за собой розвальни.

Никанор сложил полотняную дорожку. Из оставшихся вещей что-то сложил в коробочку, на поясе... Сам он на дорогу одел пёстрые дахские штаны. На голый торс удобно легли кожаные пластинчатые доспехи. удобные в дороге. Да мало ли, что в пути может случится.

На гужевом верблюде восседал Кассандр, сын Менелая. Он протянул юноше руку, и тот прыжком вскочил рядом на верблюда. Именно благодаря таким тщательным и кропотливым сборам Менелая, они из Афин выехали последними.

Розвальни по грязи скользили быстро, легко. Рядом трусил неустанный верблюд.

Налетевших на них персов, никто не ожидал. Прятавшиеся в перелеске дахи напали на маленькую группку с большим обозом в надежде быстрой поживы. И не понятно, что они вообще тут делали. Ну Македония, ну Фракия - это понятно, это Скудрия платящая дань Оху. Но здесь, в эллинских землях, группа дахов была серьёзным сигналом...

Когда розвальни проезжали мимо пролеска, они набежали со всех сторон.

Никанор прикрывал Мелеагра как мог. Снизу удары кулаком от живота - отбрасывали противника. Как назло, свой аор, завернув в тряпку, он в поклажу убрал. Вот и вышел против врага с голыми кулаками. Вот на таких ошибках и учатся, такое на всю жизнь запоминается. Если жизнь дальше продолжится...

Удары Никанора были чёткие, отточенные. Он провёл серию в солнечное сплетение противника, потом, тут же переключался на другого. Кого-то приходилось отбрасывать ногой. Удары его были не такие сильные и широкие. как у Аминтора Младшего. Зато короткие, собранные и сжатые. Всегда у них было так, у Ильки сила, у него скорость. Его удары по рёбрам были смертельны. Сломанные кости впивались в печень и селезёнку.

И вот уже осла нет, розвальни всмятку. Левая сторона ещё как-то стоит, зато правая от удара очень умного даха треснула как сухая ветвь.

Кречет, увидев завязавшийся бой, налетел на врага сверху. В него целились стрелами из лука, но обученная птица не бросала людей.

Менелай воином не плохим оказался, хотя старик совсем, под шестьдесят ему. Совсем седой. В растяжке он бил дахов ногами. Длинные одеяния не мешали движениям. Разрезы с двух сторон дорийского мужского хитона удобны для странствия и боя. Кассандр, восседавший на верблюде тоже подключился к битве. В отличии от остальных он оказался более предусмотрительным. Выхватя из горита лук, он успокаивал наиболее ретивых дахов стрелами. Но таким умелым стрелком как Сурик он не был.

Когда же дахи их всё таки окружили, Кассандр перешёл на кулачный бой. Высокий, худой, даже вкладывая в удар весь свой вес, тягаться с врагом наравне с отцом и Никанором он не мог. На такой случай он вставил в кулаки металлические утяжеления, выходящие из сжатого кулака остриями.

Всё было бы хорошо, и втроём они могли продержаться очень долго, но в руках дахов появились арканы.

- Продержитесь.., - через плечо бросил Никанор, и оставив отца с сыном стоящих против пёстрых дахов спина к спине, побежал. Он бежал по грязи расставляя ноги, главное не упасть. Ноги скользили, разъезжались, голые пальцы утопали в грязи, обеспечивая хоть какую-то устойчивость.

Никанор вскочил на дахскую лошадь, нагруженную уже награбленным. Это был их единственный выход. Юноша погнал коня вместе с тяжеленной поклажей , со всем дахским барахлом...

Нападавшим свои тряпки оказались ближе, роднее. Тут поклажа неизвестно какая, ещё и огрызается, а своя... Она и есть своя. Бросив старика с мальчишкой они побежали за своим, быстро удаляющимся добром.

Лошадь бежала быстро, хорошо, всё дальше унося поклажу. Если бы были розвальни, а не повозка, двигалась бы быстрее. Никанор развернулся лицом к крупу. Наездником он был не намного хуже брата. Неимоверное веселье переполняло его. Он строил морды. Он обзывался. Он показывал обидные и оскорбительные жесты, а дахи бежали за ним, бросив всё.

Конь на полном скаку вылетел на обрыв. Ни остановится, ни свернуть он не мог - повозка не давала. На полном скоку лошадь рухнула в реку.

Никанор в последний момент вспорхнул с нее на ближайшую ветку. Потом над головой дахов, он как белка, по веткам вернулся к своим. Те уже собирали разбитый скарб.

- Ах, какая вещь была, какая вещь, - причитал над обломками Менелай.

Перемигнувшись с Кассандром, они собрали, что осталось. Погрузили на верблюда. Туда же усадили Менелая. Сами рядом побежали. Кречет парил над ними в небе, изучая дорогу, словно чувствовал себя виноватым, что не разглядел в листве врага. Так они и двигались к Коринфу. Под громкие стоны Мелеагра, о безвременно почившем барахле. Нет, там конечно было что-то ценное, не по всему помойка плакала. Даже много ценного. Они с Кассандром всё это аккуратно собрали и на верблюда водрузили, к Менелаю..., но дед причитал всю дорогу. Никанор раньше и представить не мог, какой отец Кассандра барахольщик. По дороге, юноши даже на свои деньги, лошаков купили, не дорогих, но для них, уставших от бега, они казались подарком богов. Менелай им и менки не дал.

Злые и уставшие они прибыли в Коринф. Менелай выступал там на собрании со знаменитыми словами:

- До коле, дахи топтать эллинские земли будут.

Менелай говорил о наболевшем. В каждом его слове чувствовалась утерянная или разбитая дахами вещь. В Коринфе, они оказались чуть ли не первыми среди македонов. Конница вообще ещё не показывалась, словно коней они подузцы вели, оберегая ноги...

В Коринфе они сняли не дом, а летние казармы для наёмников. Это дешевле, чем дома снимать, да и все вместе будут - объяснил свою скупость Менелай. Между тем, пока они устраивались, прошло не мало времени, пока появились главные переговорщики. Переговорщики шли из разных мест из Афин, из под Фив, от Фермопил.

Никанор гулял по Коринфу вместе с Гелой. Почти не видимая, почти не осязаемая, почти... Они были вместе! Юноша чувствовал слабые прикосновения её руки на своём локте. Ощущал слабый цветочный аромат, исходящий от тела девушки. Он чувствовал её. Он чувствовал, что любимая была рядом. Было свободное время, и можно было отдаться своим чувствам. Было тепло и солнечно.Они вместе бродили по Коринфу поглощённые друг другом. Девушка знала этот город каким он был триста лет назад, в её время жизни. Девушка ходила и сравнивала, как всё изменилось. А преобразилось многое. За столетие город меняется, а тут все триста. Пожалуй, только сливы городской канализации остались те же. А во всем остальном, это был совсем другой город. И именно это было интересно.

Никанор бродил по городу один, и в то же время одним он не был.Он спрашивал, Гела отвечала.

Или он показывал окружающий город. Могло бы показаться, что юноши не в себе, разговаривает сам с собой, заговаривается. Но по нему было видно, что жрец. Да и то, что сейчас в Коринф съедутся разные иеры знали все, поэтому догадаться, что данный юноша из их числа, мог каждый. А от жрецов ожидать всего можно. Люди, конечно, косились, и пожав плечами отворачивались,может как раз для него, для этого иеры,и есть самое нормальное и обыденное -разговаривать самому с собой, или с богами, которые общаются с ним лично. Что от жрецов только не увидишь в наше время...

Юноша с Гелой шли не обращая внимания на окружающих, просто наслаждаясь общением друг с другом. Они дышали в унисон, и с интересом рассматривали город.

Дома казались странными, точно на уже построенные надстраивали где этаж, где полтора. Потом и этого показалось мало, и ещё подстраивали. Всё это было настолько разным, что просто плыло перед глазами. Видно было, как менялся достаток в семьях, использовавших, то дешевый материал, то дорогой. И всё это сменяла друг друга без какой-либо системы. Еще на многих домах новые крыши красовались. Под снос готовят - подумал Никанор. Это очень рассмешило Гелу.

А Никанор и рад стараться. Он ходил по городу остроумно давая прозвища домам, храмам. Гела в ответ только заливалась тёплым радостным смехом.

Не заметив, они вышли к морю. Никанор даже оторопел, увидев такой нищий рыбный рынок. Юноши даже представить не мог, что такое бывает. Зато Гела обрадовалась:

—Совсем, Совсем как у нас, в моё время... — девушка протянув руку погладила юношу по щеке. —нет, это не нищие. Это не лачуги, а мостки. Тут во время путины рыбу ловят.

При внимательном рассмотрении, Никанор вынужден был с ней согласится. Особенно когда рядом находились её глаза, её щёки, с изумительно нежный кожей, и её губы.

—Хватит с девкой миловаться, — рыбак в мокрой грязной одежде оттолкнул его с мостков, чтобы дорогу не загораживал. Никанор смутился. Это он потом только сообразил: как это рыбак Гелу увидел? Хотел было побежать, спросить,но того уже не было видно,смешался с такими же рыбаками в грязных одеждах.

— Да...Вот так в Элладе каждый простой рыбак обладает зрением иеры, — тихо вздохнул юноша, уводя свою Гелу подальше от глазастых.

Они шли по берегу моря. Волны одна за другой накатывали на песок, стирая цепочку его одиноких следов.Но всё равно они были вместе.Юноша ощущал девичью руку на своем плече, И от этого на сердце расплывалось какое-то успокоение и блаженство.

Вместе они встретили закат. И это отобрало массу сил, но побыть вот так наедине, просто тихо погулять, поговорить, получалось всё реже и реже. Занят был то Никанор, то Гела в своем храме проводила церемонии.А тут удалось вместе пробыть весь день.Это такое счастье на которой расщедрилась боги... Счастья быть любимым и чувствовать любовь в ответ.

Никанор так и заночевал на берегу разложив костёр. Он бросил руны Варуна. Они легли неожиданный комбинацией. Поместив их в серебряную чашу с водой, Он поставил всё в изголовье подстилки, которую расстелил для себя у костра.

Кинув в огонь семена отпугивающий мошкару, Никанор прочел молитву Варуну, воткнул меч в землю и улегся спать. Полночи жрец неспокойно, метался по земле, переворачивался с боку на бок, скатывая в жгут подстилку, и сбрасывая покрывало.

Ему снилось темное небо. Чёрные разводы кружили вокруг. Огромное солнце, жёлтая тусклая светило в центре этого мрачного неба. Всё напоминало картину, вышедшую из-под кисти художника, такого же как Лиапп. Юноша ощущал там себя, маленьким-маленьким, как муравей. И вся эта чёрная, тяжелая, мрачная атмосфера давила, придавливала к земле, даже втаптывала в её влажное поле. И в этой тьме ярким лучом возник Алесь, или, как его теперь называют Филота. От него исходил чистый золотой свет. Он мчался на коне с толстым коротким копьем, в сияющих металлических доспехах. Прямо Солнечный воин из кузни Ифеста. Но тьма и это жуткое солнце настолько огромны, что маленькому солнечному лучику с ними не совладать.

Тьма сгущалась. Она готова была раздавить эту золотую горящую искру - Филоту. Тот отчаянно и смело несся вперёд несмотря ни на что. Тьма... Бездонная, чёрная, липкая... Никанор рванулся вперёд, стараясь спасти, уберечь брата. Филота беззащитен против этой черноты. Серебряный светящийся щит возник у него в руке. Это был не их иллирийский парм, даже не эллинский большой агос. Щит чем-то напоминал современный гоплон. Только еще меньше. Сияющий, зеркальный, он отразил Тьму, и она, испугавшись собственного вида распалась.

Заорала ночная птица. Никанор мокрый от пота проснулся. Странный был сон. Необычный. Если это пророчество, то Никанор не знал, как его трактовать. А без трактовки, любое видение, посланное богами, яйца выеденного не стоит. Увидеть -это не основное, вот истолкование...На взгляд Никанора такой сон хорошего точно не сулил. Но суть юноша запомнил, и как только в Коринфе появился Аминта, друг, тут же предоставил ему чертеж нужного щита.

Первые дни переговоры начал Менелай. Никанор с Кассандром, в приличном виде сопровождали его, то ли в качестве мальчиков на побегушках, то ли, как охрана. Только от кого его охранять? Кому он нужен? Это скорее им охрана требовалось, от занудства Менелая.

Когда прибыла кавалерия басилевса, Филипп взял на себя переговоры, обложив всех высокохудожественной, но нецензурный бранью. Его уже сопровождали александросы.

Старшие сняли дом в центре, по распоряжению басилевса. Пусть дороже, но это было респектабельнее. Молодежь же осталось в летних казармах под присмотром Менелая. И как Кассандр отца своего выдерживает?!

Последняя подходила пехота. Никанор нашёл едальню в центре города, довольно приличную. Рыбой не пахло, хотя этот запах, кажется, в Коринф въелся. В этой трапезной, чистой и просторной, пожалуй, в единственной в городе, подавали мясо. Все преимущества в одном месте... С утра Никанор оставил друзьям сообщение, о встрече в этой трапезной, а сам побежал исполнять очередные поручение Менелая.

Тихо, не привлекая внимания, Никанор добрался до городских ворот.Большое дерево стояло рядом насыпной дорогой. Палкой юноша скинул на землю гнездо. В него положил послание, вложенное в глиняное яйцо. С юмором у Менелая неплохо, глиняное яйцо, это же придумать надо.

Воровато оглянувшись, Никанор с помощью палки, вернул гнездо на место, на толстую ветвь. Так втихаря, никем не замеченный, Менелай обменивался посланиями с представителями других полисов.

Стараясь не привлекать внимания, юноша пошел подальше от тайника, постукивая перед собой палкой словно слепой. Другого ничего не придумал. Они с Илькой оба хороши. Один в Ифесе раба изображал, другой вот слепого, в дорогих кожаных доспехах, с завитыми, согласно регламенту волосами.Долго он над своими вихрами трудился, пока вот так, вьющимися тонкими локонами легли... Слепой...Юноша хмыкнув перекинул палку на плечо. Незачем позориться.

В казарму к Менелаю он подошел, когда тот был очень занят. И естественно, он на Никанора сорвался, что в его годы он без дела не шатался, что шел бы делом занялся, и других оболтусов хотя бы приучал. Никанор довольный, прихватив с собой Котика и Кассандра, поспешил к месту встречи.

Они прибежали первые и стали ждать своих, дух перехватывало, в предвкушении встречи. Стояли около двери в трапезную, спустившись вниз и замерев у неё.

Всё отделано деревом. Камнем выложена нижняя площадка перед трапезной куда вела лестница с улицы.

Вот смех, шутки — ознаменовали прибытие молодых и буйных.

— Вот и пехота подошла, — хихикнул Никанор вжимаясь во тьму, чтобы сделать свое появление неожиданным. Видимо заразился от Менелая, тайнами и заговорами...

По лестнице спускался Илька - Аминтор Младший, самодовольный, с наглой усмешкой, развязный, но всё это его не портило. Красив, божественно красив и силён, внутренней всё сокрушающий силой. Он начал напоминать вулкан, вроде как сдержанный ленивый, тихий, но взорваться может в любой момент. Кого снесёт, кто выживет... Вулкан, одно слово. Горячий,сжигающий, но когда застывал в своей ленивый дрёме, на его склонах начинали жить люди, возделывать поля, им было тепло и сытно...

Вокруг него шли молодые друзья, ребята Диметрий, Певкеста. Филипп шёл сзади. Та мощь, которая исходила от Аминты, притягивала к нему людей, словно железо к магнитному камню. Никанор вышел из тени. Друг сгреб его в охапку, облобызал... Окружающие ребята заржали. Всей гурьбой они валились в трапезную.

Большой белый зал пересекали длинные лавки и столы. Сбоку были две двери для малых дорогих залов, где были лежачие места, принятые для трапезы у эллинов.

Где же был зал большой, просторный, пропавший жареное мясо и свежеиспеченным хлебом. Ноздри Никанора с удовольствием ловили приятный аромат. Длинные беленые печи с круглыми жаровнями пыхтели, обещая быстрое изготовление пищи. Действительно, хорошая трапезная, не прогадал сюда друзей пригласить.

Всей гурьбой они заняли ближайший к выходу стол. Тепло одетые, сразу после похода они были голодные и весёлые, радостные в своей жизни, молодости и всему окружающему их миру. Плюхнувшись за стол, юноши развалились, стараясь занять как можно больше места. Филипп уже пошёл к печам, договариваться о еде для всех.

Аминта из-за пазухи достал птичку. Никанор даже сразу не понял, что она была механической, настолько хорошо сделано. Птаха прыгала по столу и клевал невидимую пищу.

— Ну, давай, — Аминта, повернулся к Никанору, севшему от него по диагонали, — говори, о том, что у нас тут происходит...

Юноша рассказал всё, что происходило, начиная с Афин, о ведении переговоров...

— Глухо.., — подвел итог услышанного Аминта. Певкеста, попытался сунуть кусочек поднос механической птице. Аминта отреагировал незамедлительно.

— Не балуй! — рявкнул он на юношу, ударяя его по рукам, чтобы не тянул свои культяпки.

Аминта с дороги, в грязных штанах, перетянутых ремешками сандалиях, в запыленном хитоне, небритый — составлял контраст с только что вошедшим в трапезную Филотой. На брате была надета начищенная, блестящая кираса.Уложенные короткие волосы обрамляли чисто выбритое лицо, дорогая хламида одетая поверх доспехов не столько их закрывала, сколько украшала, и создавала респектабельно-богатый вид. Уравновешенный, строгий-, брат выглядел повзрослевшим, совсем не таким, каким помнил его Никанор. Тибы, надо сказать, положительно на него повлияли, александрос стал вдумчивее, серьезнее. Брат был окружён всадниками новой кавалерии.

Для Эллады кавалерии ничего не значила, лёгкая быстрая, она наскакивала на врага обстреливала его дротиками и стрелами, и также быстро уносилась прочь, не принимая ближнего боя, не встречаясь с врагом лицом к лицу. В этом не было ни Доблести, ни Славы, аристократия в такую кавалерию не шла. Новая же, созданные в Македонии, была совсем другой, способность противостоять персидским всадником лицом к лицу и выдерживать рубку в бою.

— Чудики собрались, — улыбнулся, глядя на ребят Филота, проходя мимо них. Недолго думая, он подсел к компании, туда же взгромоздились и его спутники — всадники, со всем своим добром, многие даже с сёдлами. Не только Никанору, приглянулась это трапезная. Как бы из приличных она была не единственная на весь Коринф. Филота задумчиво рассматривал прыгающего по столу птенчика, положив голову на руки.

— Умеешь же ты удивить, — похвалил он механическую птичку Аминты.

В этот момент Филипп принес и поставил на стол первую часть еды. Он был такой же замызганный и грязный, как и Аминта, только волосы не грязный гривой рассыпались по плечам, а верхняя часть их была собрана в хвостик, внешние же сосульками свисали. Сейчас поедят и мыться, мыться...

Филота достал деньги, выложил их на стол перед Филиппом, в общую складчину на еду, за себя и своих спутников. Юноша сгреб деньги и пошёл за следующей партией еды.

Как же они отличались, Аминторовы лохи - пехота, от Филотиных всадников.... От этой новой македонской кавалерии, одетой во всё новое, дорогое, такого ни у кого еще не было. Брату новую кавалерию, его детище, александрос из Линкестиды, из дома привёл. Вот и сидели они теперь радостно окружив своего командира. Ещё и с сёдлами наперевес, чтобы не сперли. У эллинов в кавалерии вообще сёдел нет. Да и зачем они, если и так можно дротиками кидать или из лука стрелять. Это ты без седла попробую копьем работать, или с ахименидским всадником рубится. Как ты без седла копьем и щитом защищаться будешь - никак. Так ударишь копьем в бою, и полетишь, яко птица... Так, что новой кавалерии, об удобных сёдлах думать приходится - это же их основа. Не будет сёдел - не будет и новый Филотиной конницы. Сколько с этим и седлами брат дома мучился.Сколько кожи извел, а там куски кожи, запах везде.Вот даже в трапезный, запах кожи от новых доспехов, новых седел, новых сапог, перебивает запах пищи.

Пока Филота в Фивах был, кавалерия начала становиться на ноги, формироваться. Теперь оставалось самое сложное — обучить её новым навыкам. А их ещё придумать надо. Знает ли Филота, к чему он поведет свое детище? Каким оно должно быть в бою?

Пока ребята обсуждали ход переговоров в Коринфе, Никанор наблюдал за братом, очень уж он изменился, сидя в Беоттии. Вот и сейчас, Филота, пока все говорили, сидел молча, думая о чём-то своём, наблюдая за прыгающий по столу механической птичкой.

— Чтобы эллинов склонить в свою сторону не греческими посулами действовать надо, а ритуалистикой. — голос Аминты сильный, не терпящий возражений, перекрывал всё. — Эллины, в отличие от нас, дорийцев, на мистике помешаны. Для них силы вещей большее значение имеет, учим знаки богов. Знать бы, какие предметы тут нужны, чтобы эллины колени преклонили. Нам бы эти вещи найти. Ну, в крайнем случае знать бы как они выглядели, я бы сковал. Знать бы только что.

— Аминта, ты как всегда, — хихикнул Адмет, один из командиров лохов — пехоты. — У вас в храме мифы не читали? Только одни чертежи зубрили?

Кузнец самодовольно хмыкнул.

— Нечего мне мозги засорять общими сведениями. Я чертежи помню, металлы помню. Если у тебя есть что сказать — Говори. Нет — молчи в кулачок как остальные. Глядишь и умным покажешься. Никанор усмехнулся, хорошо уел. При этом, к Аминте сами тянутся.

— Эригий, в конспектах своих глянь, может что есть.., — почесав в голове, наконец вспомнил юноша, что друг не надеясь на память, всё записывал.

— Ага.., — Эригий вздохнул, — Может что и есть, только всё в храме осталось. Уж слишком я быстро из него бежал.

— Придумаем что-нибудь — отмахнулся александрос, — но я бы события не торопил. Долгие переговоры, возможно, нужны богам, для своих целей.

— Чтобы мы пошевелилась, вот для каких целей, — Филипп поставил на стол горячую еду, похлебку, лепешки, ароматные только-что выпеченные. Раздвинув плечи, он влез и сел между александросом и Никанором, прямо напротив Аминты. Как два голодных волка, не сдерживаясь, они набросились на пищу. Теперь уже Аминта получал по рукам, когда лишний раз тянулся к лепешке.

— Если ничего не придумать, переговоры вечность тянуться будут, — наевшись протянул Певкеста. — мы здесь в Коринфе состаримся.

— Бабы то тут есть? — Филипп толкнул локтем Никанора, показывает, что к нему вопрос относится. Он тут уже по городу побегал, всё разузнал, по крайней мере должен был узнать основное. Они это вообще только пришли...

— Если мы тут надолго застряли.., — Аминта заговорчески наклонился над столом понижая голос. — а не сбежать ли нам... Мне помощь ваша нужна, аор сковать. А то у вас аоры есть, и я свой домыслил как сделать.

Никанор только сейчас заметил, что действительно они оказались все владельцами волшебных мечей. Это же надо, четыре аора в одно место собрать. Прям как ирои легенд. Выходит, правы предзнаменования: времена наступают легендарные, таких еще не было. И им быть новыми ироями. Как ты это не звучит дико, но не зря же каждый из них получил свой аор. Значит этого хотят боги. Аоры просто так в руки не дается, подвигами их отрабатывать надо.

Вот ему просто рыжий гигант меч отдал. В могиле другого ироя свой аор нашёл Филипп. Яська, с боем свой меч взял у орла. Брат просто, на правах законного владельца забрал себе аор Эниалия, вот грустный и сидит — болеет.

Логично, что Аминте свой аор самому делать надо, он же единственный у них кузнец...

— Я тоже аор хочу. Где вы их покупаете?

Певкеста во всей своей красе. Радостный такой: "Покупаете".

— На, не плачь — александрос скинул с себя дорогой плащ и, через стол, кинул Певке. Тот поймал, аккуратно сложил и убрал, потом носить будет.

Потом уже, сидя рядом с братом, Никанор спросил его:

— Ты чего?

— Да пока сюда ехали, какой-то заморыш за него цеплялся. Что-то о солнце вещал. Киник гхыров. — пожал александрос плечами. — Носить не могу. Как грязью какой замазал.

Перед тем, как отплыть с друзьями, на избранный Аминтой маленький островок, рядом с Лемносом, Никанор опять исполнял поручение Менелая. Юноша даже начал задаваться вопросом, кого это из него готовят? Уж не к Оху ли, его собирались заслать? Иначе зачем обучают тайным посылкам, донесениям, закладкам, искать нужных людей и передавать сведения? Так воинов не готовят...

Но сначала, с утра Никанор решал свои проблемы, точнее то, что выполнить мог только он.

Именно он знал, как найти нужные для них реликвии. Это подсказала его Гела. В её время Афродита Меленида Эпитамбия для Коринфа имела огромное влияние. Её решение, её Оракул, её слово, в полисе не только не оспаривались, но воспринимались беспрекословно и было неважно Через какое откровение icam были озвучены, главное чтобы на устах — человеке говорящем от ее имени, были одеты символы богини, её регалии. Загадочная черная богиня жизни в смерти решала многое. В Коринфе она совмещалась с Корой, дочерью Деметры, которой приносили богатые жертвы. В атрибутах этой богини басилевс Коринфа входил на власть.

— Ты что, атрибутов этих давно уже нет. Их никто не видел — возмутился александрос, когда Никанор только рассказал брату о предложении Гелы.

То, что регалии давно не появлялись на глаза миру, вовсе не говорило, что они не помогут, или уже не существуют. Их значение для Коринфа всё ещё оставалось огромным, главное теперь было их найти. И вот тут помогла Гела. В Коринфе она посоветовала где искать, и сама направляла.

Они уже гуляли по городу вместе, и теперь шли вместе, Никанор одетый в немаркий хитон и его невидимые спутница. А они прошли мимо торгующих лоточников. А рядом художники продавали свои картины, нарисованные на досках. Миновав дом, чисто в коринфском стиле, снизу уже чем наверху, они вышли к центру полиса. Город утопал в зелени. Сквозь неё просвечивали чудаковатые дома. Около фонтана, рядом с Агорой, было пусто. Вода небольшой струей била в верх, и сливалась в каменную чашу. Сама вода шла снизу, из глубины, туда же вели ступени, расположенные вокруг фонтана по спирали.

Никанор хотел спуститься, но девушку удержала, слишком это открытое место, чего доброго привлечет ненужное внимание.

Часть агоры была переоборудована, в связи с переговорами, в угоду представителям разных городов, в ораторскую арену. Стояли рядами скамьи для слушателей и возвышение для самих ораторов. Рядом располагался квадратный храм. Нижняя часть его была совсем лишена окон. Выше же шёл портик. Гела вела юношу мимо, минуя храм и окружающие его пирамидальные деревья. Там ступени вели вниз к канализационным стокам.

Никанор ощущал рядом Гелу, и, это придавало уверенности что они всё найдут. Она была рядом, и это успокаивало. Юноша ведомый Гелой стал спускаться вниз. Вход был закрыт старой, ржавеющий дверью, с висящим ржавым замком. Никанор гвоздиком тихонечко открыл его, прижав пружину. Оглядевшись, он воровато юркнул во внутрь. Никем не замеченный он скрылся за древний дверью.

Темный ход уводил вниз, старый грязный, которым давно не пользовались, ход, для содержание канализации водяных стоков. Сохранились даже старые рельсы, для перевозки грузов, по очистке и уходу за городом. Слабое освещение помогал идти, не трескаясь головой о низкие потолки.

Ход шел до следующей двери, открывающейся воротом. Никанор запыхавшийся прижался к двери. Гела торопила. У неё не хватало сил держать свою обличье в его времени, показывать путь и быть рядом, любить... Её всепоглощающую любовь юноша чувствовал на расстоянии, это огромная Нежность, исходящая от девушки, наполняла его, вселяла уверенность, давала силы.Поворотом ворота он открыл дверь. Дальше вверх. Дорога стала совсем узкой. Под ногами струилась вода. Какой-то фосфоресцирующий свет исходила от стен. Юноша с трудом разглядел сгнившие доски. Рванул к ним.

Лихорадочные азарт, вера, недоверие сменяли друг друга. Здесь должно быть. А если нет... Гела сама должна была заложить реликвии для него.А если там ничего нет... То есть связи нет... И нет этой Гелы и нет ничего... Он всё сам выдумал, основываясь на бредни Ясона. А если реликвии там... Это же подтверждение, что Гела его любит. Это подтверждение того что он никогда не встретит другую, и только это девушка, созданная для него.... Так что лучше, чтобы были там реликвии, или их там бы не было? Вот, этими мыслями юноша не задавался, азарт, вот что им двигало. Словно охотник он шёл по подземным тоннелям. Был только он и Гела, а весь остальной Мир как не реальный, призрачный, дрожащий, не касавшийся их самих и их жизни. Он, словно охотничья собака, направляемая охотником, полностью доверял девушке. Он шёл туда, куда она указывала, делал то, что она велела. А впереди маячил приз. Да даже сам процесс был увлекателен и не обычен, мало понимаем простыми смертными. Вместе со своей Гелой он составлял пару, нет единое целое - Божество. Он был таким, каким боги создали человека, ещё не разделив его на мужчину и женщину, он со своей девушкой были едины. И время для них было едино, сведено в одну точку. Здесь и сейчас. Вот здесь, под Коринфом, в поисках реликвий.

Никанор не размышляя ковырялся в досках руками, не боясь ни ранений, ни заноз. Азарт -это основное чувство переполнявшее его. В истлевшей трухе его пальцы наткнулись на металл. Юноша аккуратно вытащил кубок в форме тюльпана на таком же тонком стебельке - ножке.Серебряный, он несмотря на века заключения под землей остался блестящим. Чем его Гела смазала для хранения для юноши осталось неизвестно. В кубке был сухой цветок. Не сырость, не тлен не тронули его. Видимо, девушка спрятала его здесь уже сухим и обработанным. Через триста лет любимая послала ему цветок, как знак своей любви.

Раздался тихий смех девушки. Она обещала ему подарок, вот он. Это всё его, и только его. Эта весть из прошлого.

Юноша поспешил дальше вниз, по ходу. Металлическая лестница уводила его в глубь. Он представлял как Гела тоже ходила здесь, чтобы оставить его предметы, А сейчас он шел по ее следам. Он шёл согнувшись, девушке здесь пройти было легче, она была невысокая и худенькая.

Здесь ступали ее ножки. Здесь подолом она задела за мешки. Мешки, они давно истлели, нет ткани, нет содержимого ничего не осталось. Никанор поковырялся гнильё достал из него бармы и пару псалий. Вот они - реликвии Эпитамбии.

Юноша обтёр их и убрал в нагрудный карман, пришитый изнутри к хитону. Гела спрятала регалии для него, для того, чтобы македоны смогли убедить в своей правоте эллинов. Поэтому и не видел мир последние триста лет Сокровища темной Афродиты, здесь они лежали, его ждали. Вот они доказательство любви, которой не страшны годы.

— Гела спасибо, — С чувством признательности прошептал Никанор. Именно для него девушка выиграла и спрятала здесь священные предметы.

А уже перед самым отъездом с друзьями Никанор занялся делом Менелая. Ему необходимо было оставить послание, зашифрованное под обычное прошение богине.И как ни странно, это был храм Афродиты тёмный. Уже готовы к дороге, в кожаных доспехах, с дорожным мешком, Никанор вошел в святилище.Там на доске в храме он написал пожелание богине. Так ничем не примечательное, не бросающиеся в глаза.Только посвященный знал, что читать надо третью, седьмую и девятую буквы.

Ополоснуть руки в священном источнике, юноша просушил их над костром в храме, чтобы не было цыпок. И двинулся на выход из подземного святилища. Оно представляло собой необработанную полость в земле, пещеру или провал, было уже не определить. По полу из красной глины текли мутные, красные ручьи, напоминающие кровь. А пещера была похожа на женское лоно, созданные самой природой. Невдалеке находилась священное дерево, из недр земли пробивающиеся наружу. Многие к нему ходили со своими чаяниями. Женское это святилище, значит, из-за его посланием, придёт женщина. Никанору стало интересно в делегации какого полиса она... Юноша не знал кому оставляет послания, и от кого их получает. Всё знал Менелай, но делиться своими связями он не спешил. Никанору даже начало казаться, что невидимые нити окутывают всю Элладу, Аххею, не говоря уже о дорийских землях. И на всём этом сидит Менелай, и за ниточки дергает.Никанор покачал головой. Учиться ещё и учиться.

Пока они плыли на указанный Аминтой островок, пришлось завернуть еще в пару мест, развести послания. Никанор бы не удивился, если бы свои люди у Менелая были и при дворе Оха. Ермик же со своим зятем - собирали по Ионии сведения. Как знать, кто у Оха их собирает.

Волны разбивались о каменные валуны, округлые, уже веками полированные водой. Большие, монументальные, несокрушимые, они были надежным препятствием на пути волн. Брызги пенные, сочные летели в разные стороны. Море... Его запах, аромат, опьянял, кружил голову... Никанор любил его, не меньше чем свои полеты.

Остров с кузней Ифеста, маленький, прикрытый от моря валунами, казался унылой лодчёнкой посреди разбушевавшейся стихии. Создавалось ощущение, что даже на этом островке продолжалось морская качка, Островок напоминал палубу, с единственной каютой, уходящий вниз в трюм - в кузню.

Они впятером сошли с корабля. Пятым был Эригий, которого они подхватили по дороге, возвращающегося из Самоса фракийкого.

Никанор последний соскочил с острого носа судна, и сам закрепил его швартовым канатом. Подобрав свои тюки с провизией и ингредиентами, ребята поспешили в кузню, по узкому ходу, ведущему во внутрь острова. Ход- щель, извивался как змея. Бежавший впереди Аминта втыкал в стены факелы, чтобы друзья не покалечились в темноте.

Внутри кузня представляла собой небольшое помещение.Как говорят легенды, это было Кузня самого Бога Ифеса. Несмотря на ее древность, всё было в рабочем состоянии, разве что покрыто пылью и грязью.Целую стену занимала сама кузня, печь, какая-то хреновина с водой, ножные меха, какие-то рычаги. Никанор в этом плохо разбирался, он же не кузнец. В Македонии кузни, которые он видел, были попроще. Даже у Аминтора новая кузня в Пелле не было столь чудаковатой и непонятной как эта. Зато Аминта тут лихо управлялся, будто ему это всё знакомым было. А может и было. Никанор же не знал, к чему в Ифестионе учат, что в храме есть.

Другая часть пещеры-Кузни представляла собой помещение для жизни. Тут была даже двухъярусная кровать, как в казарме.

— Жрать мы здесь что будем? — тут же поинтересовался Филипп, осматривая новое место обитания.

Пока Аминта разоблачался, и на голое тело одевал кожаный кузнечный фартук, друзья начали обживаться.

Эригий, как кошка, забрался на верхнее ложе, сразу размещаясь там. Филота раскладывал привезенные вещи. Никанор решил было помочь брату, но передумал и удобно усевшись, начал настраивать кифару.

Аминта задействовал механизм кузни. К Никанору тут же подсела Данка, прижалась к его боку, слушая музыку.

Александрос разложил свои свитки, карты, достал шкатулку с солдатиками. Он готовился заниматься.

— Ты бы еще сюда своего жеребца загнал, — видя, как Филота размещается присвистнул Филипп.

Да, брат расположился со всеми удобствами для продолжения занятий.

Аминта переключая рычаги запустил механизм Кузни, как он во всём этом разбирается непонятно...

Довольно быстро они обжились. Никанора заинтересовало, или это они македоны, были столь неприхотливы, или тот, кто строил эту кузню, сумел позаботиться обо всём. Им действительно было удобно.

На той печи, которая не была занята Аминтой, ребята делали себе похлебку из своих припасов. За мясом летали охотиться их обученные птицы, коршун и кречет.

Аминта ковал не обращай внимания ни на кого. Временами Эригий растирал ему спину, и кузнец опять возвращался к работе. Друзья же развлекали себя как могли. Никанор чаще всего играл на кифаре. Филипп из принесённых с собой винограда и фруктов поставил квасок.

Мясо в кузнечной печи получалось розовое нежное, сочное. Аромат его заполнял всю кухню. Слюна сама собой наполняла рот, а на вкус... Если бы ещё соль была, вообще Пир богов.

Александрос, ласкавшийся со своим коршуном, отщипнул птице жареного мяса, и вынес отпустив наружу. Так они отправляли птиц за добычей, которую сами с удовольствием съедали, запивая кваском, который уже приобрел крепость, и друзья хорошо проводили время.

Тихонько, чтобы не мешать кузнецу, ребята в обнимку пели под кифару.

Аминта ковал, не останавливаясь, без сна, без еды. Наконец он опустил заготовку в гидру с водой. Протёр киноварью и пошел к друзьям, небритый, всклокоченный, блестящий от собственного пота, он представлял собой непривычное и странное зрелище. Вцепившись в плошку с кашей, сочной дымящейся, он стал деревянный ложка запихивать ее в себя. Аминта глотал, давился, с жадностью запихивал в себя еще... Кузнец с ними не разговаривал. Хватанул стакан с квасом. Понюхал. Вылил в жерло печи.

Глаза огромные, широко открытые, горят каким-то фанатичным огнём... Весь вид какой-то не от мира сего... Переходящий за грань божественного безумия. Никанор тихо сглотнул. Они диких кузнецов еще не видели.

Также резко сорвавшись, Аминта вернулся к работе. Притихшие друзья переглянулись. Священный страх скрёбся внутри. Сначала они ждали явления Бога. Что сам Ифест явится в свою кухню, хотя бы для того, чтобы изгнать их, чужаков. Теперь зародился страх, что Бог наказывает Аминту за самоуправство безумием. Не за этим ли он и притащил их, своих друзей, боясь возможного помешательства с божественной кузне. Зато теперь понятно, почему аоры сейчас никто не куёт, кому он будет нужен если за это расплачиваешься безумием.

Когда настал решающий день, Аминта сунул Никанору в руки свиток:

— Пой! — велел он.

Александросу в руки дал чашу. полоснув себя по руке, пустил туда свою кровь.

— Береги! Не потеряй капли! — скомандовал кузнец.

— Перевяжи! — протянул Аминта руку Эригию.

Пылающий взгляд кузнеца переключился на Филиппа.

— На меха — приказал он. — качай!!

Ни у кого даже мысли не было ему возражать, ещё укусит.

Никанор глазами пробежался по свитку, вздохнул и начал настраиваться. Прикрыв глаза, он увидел эту кузню в мире эфира. Всё это напоминало голову зелёного дракона, весь остров и прилегающие острова составляли целого зверя. А Кузня, а она как огненный глаз светилась на зеленой морде. Второго глаза у дракона уже не было.Старый, зелёный покрытый мхом, древний гигант издыхал от старости и немощи. Ушли его годы, когда он мог бороздить морские просторы, охотится на рыбу и тюленей, которые до сих пор селятся ещё в Та-Кемет, и на Фаросе. Даже яда у дракона уже не осталось, весь высох от времени.

Аминта опять начал ковать. Звуки молота сотрясали несчастное старое животное. Дракон в беспомощности извивался не в силах сопротивляться. Смерть... Единственное, чего он ждал.

Молот равномерно опускался на заготовку, превращая ее в блестящий кривой меч-махайру. Оружие солнечного воина.

Никанор поднял кифару. Ударил по струнам.

— Для тех, кто верит и верен,

Сердце свое открыв безвозмездно,

Не думая больше, ни о награде, ни о почёте,

Отдавши себя на служение Правде —

Лучи свои вознесет Солнце Истины...- аккорды набирали силу, гимн наполнялся мощью, верой, силой дружбы, искренности.

Никанор вкладывал в слова всю свою душу.

Он пел о вере, о Солнце Истины. О том, что пока есть вера в человеке, и не важно во что, в Славу, богов, в человека, в любовь, в разум — Солнце Истины будет для него, которая остаётся последним лучом, за который держится душа. И пока этот луч — надежды ещё есть — человек жив, а с его потерей становится живым мертвецом. Он пел о любви, являющейся божественной наградой за подвиги и страдания. За праведную жизнь и за ироическую смерть. О любви кузнеца к металлу. О любви оружия к воину. О любви женщины к мужчине.

Слова гимна гремели подобно кузнечному молоту.

Никанор чувствовал как дрожащий Воздух вокруг становится материальным, тяжёлом, осязаемым и непроницаемым. Как по нему пробегали разряды молний.

Он пел, звенящие струны кифары восхваляли Мир вместе с ним, а звук его голоса сливался с ударами кузнечного молота.

Земля под ногами начала колебаться. Старый дракон извивался в предсмертной агонии.

Никанор открыл глаза, посмотреть всё ли нормально.

Филипп, как заведенный, ногами раскачивал меха, не обращая ни на что внимание. Брат, от толчков земли покачнулся. Кровь выплеснулась из чаши. Немного... Но Аминта велел сохранить всё. Александрос, под взгляд испуганных, вытащенных на него глаз друзей, поспешно вспорол себе руку и добавил своей крови, чтобы было столько же как в начале, в надежде, что Аминта не заметят.

Были задействованы такие силы, которые прекращают или нарушать было невозможно. Кузня раскалилось словно жерло вулкана. Жар огня делал затруднительном дыхании, а Никанор пел.

Жар, огонь, звук молота, песня, толчки и колебания Земли — всё это сливалось в Едином Калейдоскопе, создавая новый порядок, рождающийся из Хаоса. Если раньше Эвринома из Хаоса создавала мир своим танцем, кто сейчас из хаоса через Огонь и песни рождался аор.

Аминта поднял над головой раскаленную махайру. Ребята вытащили свои аоры. Казалось, что они все откликнулись на рождение своего нового собрата.

Хрисаор Никанора протяжно звенел. Меч Ба Гратиона в руках Эригия, вспыхнул лиловым свечением. Пелекус Филиппа чавкая улыбался. Клинок Эниалия в руках александроса натужно тянул: а-а-ах-а-а-ах....

Голос Аминты перекрывал любые звуки, сильный, властный, решительный:

— И солнце, и месяц порукой мне будут,

И в жизни одной сольется глоток.

Откроются бездны Хроноса двери,

И мы переступим в Единый чертог.

Мы жизнью и смертью сольемся с тобою

Мы будем едины, по клятве крови,

И вместе за руку пойдём Мы с тобою,

По жизни и дальше, к чертогам Зари.

Раскаленную махайру Аминта опустил в кровь. Меч с шипением погрузился в вязкую жидкость, и , словно, вобрал в себя не только её, но и весь воздух в кузне, все молнии, все звуки.

Мгновенно наступила тишина.

В этот момент Земля затряслась с новой силой.

— Арагх гыр тос, тихо выругался александрос.

— Валим отсюда — заорал Филипп, хватая свертки со своими вещами.

Впереди всех бежала Данка. Брат, похоже, побросал в кузне все свои свитки. Хорошо птицы были на свободе, а то бы с ними в узком коридоре не развернулись бы. Осыпался потолок. По стенам побежали трещины.

— Быстрее! Быстрее! — Никанор влетел на корабль, где был при плавании кормчим.

Аминта последний запрыгнул на корабль. Весёлый, задорный, видимо, разум сразу к нему вернуться. То, что с ним было в кузне не на шутку перепугало Никанора. Грохот не давал отвлечься. Дождавшись на корабле отставших, ребята отчалили. Спешили. Необходимо как можно дальше отойти от острова. Пламя из Кузни вырвалась наружу. Огонь, камни, Пепел, полетели вверх. Море, в ответ земле, тоже пришло в движение. Умирающий Дракон разбудил Колебателя.Несмотря на поставленные паруса, они все сели на весла. Когда вода расступилась и поглотила Островок, их корабль был уже далеко. Вот так, стоял- стоял островок с кузней Ифеста, никому не мешал, пока их Илька не вознамерился себе аор сделать.

На корабле, наконец, выдалась возможность рассмотреть это творение. Новый аор в форме махайры, походил на оружие древних правителей, описанных ещё Омером. Это кривой меч, имеющий форму львиного клыка, клинок басилевсов. Никанор окинул аор взглядом и... отпрянул.

- Илька, ты что, совсем гхыр ах тура!

Он просто не верил своим глазам. Да, другу удалось сделать аор, перед ними был живой меч. С живой душой, но...

- Ты что, душу своей девчонки в меч вковал?!

- Да, - довольная физиономия Аминты просила кулака. Никанор не понимал, до него что, действительно не доходило, что он сделал?Он бы ударил по этому самодовольному маргиту, но Эригий и Филипп повисли у него на руках.

- Ты же решил за неё! У неё никогда не будет нормальной жизни! Нормальной семьи! Ты здесь! Она там! Ты не понимаешь?!- горячился иера Варуна. Ребята держали его, переводя взгляды с одного на другого, то ли решая, придётся ли держать ещё и Аминту, или обойдётся, и они избегут драки на судне. Для них, вообще-то, то из-за чего взвился Никанор были абстрактными понятиями. А у этих двоих суженые находились в других временах. Для них разговор был не только актуален, но и животрепещущ.

- Я решил, мне отвечать. Всё равно моей будет, - Аминта повёл плечом.

- Где будет?! Она родится как, минимум, через две эры. Ты её даже защитить не сможешь. Никогда... Она из-за тебя никого ни полюбить, ни замуж выйти не сможет. Почему ты решаешь за других!? Ты же ей всю жизнь под себя ломаешь! - Никанор перестал вырываться из рук друзей, поняв, что это бесполезно, бесполезно что-то объяснять человеку, который не понимает, как вот так можно поступить с любимым человеком.

- И что. Она моя. Я её... Маленькая она, что ей решать. - Аминта усмехнулся, начиная злиться. - Ты ещё скажи о свободе выбора... Будет потом такая религия. Где все о свободе выбора кричать будут. Никанор, это... как это... - Аминта прикрыл глаза, вспоминая,- религиозная формация. Во... Так что, никакого выбора. Я решил. Мне думать. Мне отвечать.

Никанору только и осталось, что стонать от бессилия. Как он может объяснить человеку, который и слушать, и понимать не хочет, что решать судьбы людей так - нельзя!

- Почему? - Аминта прижал к себе свой аор. - Если мы, по воле богов соединены. Она моя, я её. Что ещё надо? Чем ты не доволен?

Никанор тихо застонал.

- Иль, а тебя не смущает, что между вами века, - поддержал брата александрос. - Между Кузькой и Гелой какие-то триста лет. И то, он понимает, что такое не преодолимо. Хронос бережёт своё.

- Да даже будь она наша ровесница, живи по соседству, - перебил старшего брата Никанор, - Нельзя душу, пусть даже и своей девушки, невесты, жены, в железку вковывать!

- Так она будет со мной. Всегда. Я буду с ней. - В какой-то момент крыло печали пробежало по красивому, уверенному лицу кузнеца... - Всё. Я так решил.

Аминта всегда отличался неимоверным упрямством, но и рассудительностью. Как он мог до такого додуматься, Никанор не понимал. Будучи сам, человек романтичного склада, юноша не мог представить, как любовь друга могла вылиться в металл.

Как человек импульсивный, живущий и наслаждающийся сиюминутным моментом, Никанор черпал силы в прошлом. Он где-то внутри хранил все свои чувства, к которым, время от времени возвращался. Он впечатлялся ироями прошлого, и чаще жил в двух мирах, сейчас и тогда. И такой подход к любви, которая, с его точки зрения, должна была проноситься сквозь время, и крыльями счастья вдохновлять, Никанор не мог представить. Так.. прозаично. Взял и вплавил женскую душу в свою махайру... Никанор так бы не поступил, да ему бы такое и в голову прийти не могло. он любил Гелу, помнил её запах. И не важно, что она жила задолго до него. Он её помнил! И этим сказано всё.

Хотя женщинам, как понял Никанор, совсем другое нужно. Что бы муж был рядом, хозяйство, детишки. Что бы муж заботился, в мечтах каждой, добрый любящий муж, сидящий рядом, держась за гиматий... А они другие, все другие. Время сидеть дома - ушло. Теперь они Македонии с мечом в руках послужить должны. Так или иначе, хороший муж из него не получится. Хорошо, что Гела в своём времени живёт, там ещё спокойно, ни киммерийцев, ни скифов ещё нет, и ахеменидами не пахнет... Там в спокойствие, если его девушка мужа найдёт, он мешать не будет. Лишь бы она счастлива была. А пока, они всегда рядом. Хотя вот, отец настаивает, что бы наложницу завёл, детьми обзавёлся. А память... Любовь... Она всё равно рядом останется.

- Ты считаешь, что личная жизнь правителя важнее его жертвенности? - задумчиво спросил александрос у Аминты. Они, видимо, давно спорили, пока Никанор о своём размышлял. Друзья его уже давно отпустили, и юноша стал прислушиваться о чём они говорят.

- Если правитель не счастлив, не счастливо и государство, болен правитель - и государство болеет, - пожал плечами Аминта, словно говорил о само собой разумеющемся.

- Но ведь именно правитель должен жить для своей страны, земли и народа, - возразил александрос.

- Не. Невозможно кого-то осчастливить, если правитель не счастлив, он просто будет мстить, земле, народу. Пойдёт против богов. Когда человек счастлив он свет несёт. Он гармоничен, и мир вокруг себя улучшает. А жертва... Странное понятие. Её никто не оценит, и никому она не нужна, если это не освящённый богами ритуал. Вот ты пожертвовал своей любовью к Баське. Кому от этого лучше? Ты страдаешь, она там страдает...

- Кстати, слышали, - перебил спорщиков Филипп, - Баська уже год как овдовела. Боюсь, её по обычаю магов выдадут за второго Родосца. За Мемнона.

Александрос заскрипел зубами.

Аминта усмехнулся.

- Ну и кто от этого счастлив? Уж не ты и не она.

- Но то, что ты говоришь - чистый эгоизм! Вся эллинская культура противится этому! - вмешался Никанор.

Аминтор Младший хмыкнул.

- Не эгоизм, а Разумный Эгоизм. Он даже твою жертвенность приемлет, если тебе от твоей жертвенности самому хорошо, и ты получаешь удовлетворение, жертвуя собой для дела. Ну кому-то, может, собой жертвовать - счастье. Так пожалуйста, жертвуйте. Но, тогда не жалуйтесь. И не надо ни у кого награду за это просить, данная жертва, прежде всего, для себя делается. Ты уже её получил, сделав себе приятное. Я считаю, что Сократ прав, сам себя не полюбишь - никто не полюбит. Надо стремиться быть в гармонии с самим собой. Со своей совестью, честью, тогда ты получаешь удовлетворение от своей жизни. И если тебе нужно, душа требует - жертвовать собой - так ты это для себя делаешь. А выдавливать прессом из себя добродетель - рабу уподобляться. Где пресс - кнут хозяина. Вот и получается, если правитель счастлив, удовлетворён собой - он и с землёй, и с богами, и с народом договорится, чтобы только гармонию в себе не нарушить, со своей совестью в мире жить. Когда надо - уступит, если так Совесть советует, слабых не обидит, а, если надо, щит подымет, а то и меч, чтобы вперёд идти. И вот если человеку это в радость, его армия на правление и изберёт. Радостью своей, своей харизмой он повести за собой сможет. А если через силу, жертвуя собой...

- Всё ты извратил. Вывернул как-то, - Никанор Мир чувствовал иначе, но именно чувствовал, но как объяснишь, что чувствуешь, как это облечь в слова... Будучи возмущённый таким подходом Аминты к жизни, к власти, к аору, даже ночью уснул с трудом. Сон накрыл его только когда прибыла Гела, и обогрела своим телом. Он бы так поступить не смог. Девушка ласково и успокаивающее шепнула ему на ушко, и на сердце стало легче. Ласковая, нежная, тихая, его девушка совсем не походила ни на какой меч. Девушка меч - абсурд, неужели Аминте нужна девушка с металлом в голосе, разрубающая проблемы, как меч, не знающая полутонов... Резкая, непреклонная, со взглядом убийцы. Разве такой должна быть девушка?! - Когда ты один вышел против банды Калоса, скажешь это не жертва?! Ты же на смерть шёл.

- Нет, - Аминта окинул друга презрительным взглядом. – Нет не жертва. Я делал только то, что должен был делать.

Никанор прижался щекой к ладони Гелы. Нежная, тонкая кожа, сквозь которую просвечивают синие линии вен. Розовые аккуратные ноготки... Другой рукой девушка ласкала его волосы, и это усыпило прям на палубе.

Когда они вернулись назад, в Коринф, юношу тут же отловил Верховный, словно поджидал.

- Кузь, ощущения странные, - Как-то из далека начал Гегелох, обращаясь к нему по детскому имени. То ли волновался, то ли поручение было такое, для своих, а не для жреца Варуна - Никанора. То, что мог выполнить только рыжий оболтус Кузька. - Не сходил бы ты, Оха не глянул...

Ну как тут откажешь.

Вместе с Гегелохом они уединились, что оказалось крайне тяжело в их македонском лагере. Кто чистил и отдраивал доспехи, другие собирались группами, продолжая прерванные походом занятия по грамматике или риторике. Где-то спорили до ора. Хорошо ещё морду друг другу не били, но это ещё впереди... Это ещё пол беды. Постоянно пробегали эфебы к Гегелоху с поручениями от басилевса, от Аттала. То к нему самому подходили педагоги ребят, те же эфебы, то вещи донести, то просьбы на новые стихи - заклинания., то приглашения куда-то прийти. Никанор просто озверел. С Гегелохом они ушли на берег реки, место, которое юноша уже присмотрел для своих проходов.

Привычно разложив руны, воткнув Хрисаор, Никанор вошёл во дворец ахеменидов, к его правителю Оху.

Ох в простом длинном белом одеянии сидел за столом в кругу семьи. Да и не стол это был, а ковер с вышитой звездой, на котором были разложены блюда. Рядом сидела жена, одетая также просто, и белое, по-домашнему. Она сидела по правую руку, тихая и всё ещё красивая...

— Отоса-назвал ее имя Гегелох, — Или Атосса, как дахи называют.

Неужели она, женщина, проходила тоже посвящение, что и брат. Никанор видел её властные и решительные черты красивого лица. С возрастом женщина располнела, но в молодости вполне могла быть воительницей.

Рядом сидел молодой человек, со странным видом. Всё происходящее было ему безразличны и надоело. Это сын Оха.

— Арсес, он поэт, — объяснил Гегелох. Никанор чувствовал, какое разочарование Ох, испытывает от своего сына. Нет, не он его наследник.

Рядом был адмирал, одни корабли в голове. Он был старше окружающих Оха молодых людей.

Дальше сидел воин, с умными живыми глазами. Он был старше Арсеса, но всё ещё юн. Кавалерист — понял Никанор. Именно против его всадников поведет своих тяжелых кавалеристов александрос. Вот он, наследник Оха, его преемник Рокшаш.

— Бессом, его армия прозвала, — сделал уточнение Гегелох.

А рядом с ним казначей. Тоже из семьи правителя. У них в Македонии тоже всё сосредоточено в руках одной семьи. Евнух в одеянии верблюжатника принес очередное блюдо и поставил его между Охом и его женой. Рокшаш, озабоченный сообщением о своих сатрапиях ел мало, можно сказать вообще не ел, к его сатрапиям относятся Бактрия, Согдиана. Крупные богатые земли, ими всегда Наследники владеют. К нему подходит Некромант, которого Никанору уже доводилось видеть, среди приближенных правителя Оха, на свадьбе сына Оха, Арсаса. Рокшаш носит мидийский титул сына человеческого, как положено наследнику. С позволения правителя, он подымается, и вместе с некромантом уходит.

Вскоре, почувствовав себя нехорошо, Ох удаляется прилечь. На сиесту отправляет и его жена.

Просторный вавилонский двор дворца. Ох возлежит на каменном ложе. Даже не ложе, часть портика внутреннего двора. Белый, чистый пол гармонирует с голубым портиком. Никого нет, ни слуг, ни рабов, ни челяди.

Ох дернулся. Правая рука судорожно вцепилась в тюфяк. Седеющие волосы на руке встали дыбом. Никанор видел судорожно сжатые пальцы. Ох изогнулся, ловя открытым ртом воздух. Ещё мгновение и Великий правитель навсегда затих, голова свесилась набок, рот так и остался открыт.

И никого вокруг нет. Все боятся подойти потревожить правителя. И только мирно растут цветы, жёлтые, солнечные... У них в Македонии такое невозможно. У них не пожить, не помереть спокойно не дадут. Кто-нибудь обязательно нос свой сунет.

Гегелох задумчиво продолжал грызть свой кулак.

— Вот что, — наконец решил он, — к отцу своему иди. Всё ему расскажи. Пусть не Аттал, сегодня, а он переговоры ведет. И, вижу, при тебе артефакты какие-то. Думаю, помогут они ему. Пусть дожимает эллинов. Тор, хитро провести этот маневр не сможет, а твой отец... Он хороший политик, слушайся его.

Теперь Никанору пришлось еще одевать отца на переговоры. Одеваться родителю требовалось срочно, ещё и с сыном переговорить было необходимо. Нет не воспитывать. Для этого мальчик уже вырос. Советовать, как сказал Гегелох, отец же политик. Пармений облачился в матовую посеребренную кирасу, украшенную блестящими золотыми вставками. На плечах аппликация из львиных, оскаленных морд. Работа Аттала, сейчас носящего титул пердикки Македонии.

Длинные рыжие волосы отца, уложены в модную прическу. Две косы спереди подобраны за обруч, пушистый пучок собраны все остальные. Борода уложена, подстрижена на конус. Никанор застегнул на отце поножи, состоящее из узорно литой бронзовой пластины, прикреплённый тремя кожаными ремнями на ноге. Сверху на кирасу отец надел красный хитон, закреплённый темным поясом.

— Иди принеси, — Пармений послал сына со шлемом, пока сам прополоскал рот молоком.

Шлем отца был фригийский, с гребнем, начищенный до блеска.

Комната, где они облачались было завалена так же, как и их дом в Эгах, тут были кожа, шкуры, доспехи, топоры, копья, мечи, щиты. Не стыдно было гостей привезти, для переговоров.

Последним движением Пармений накинул гиматий на плечи, и принялся увещевать сына.

— Баба тебе, Кузька, нужна. Тёплая, здоровая, - а не какая-то вымышленная. Так, чтобы обняла, и кровь бурлить начинала. Ты мелкий уродился, как и Алесь, вот тебе баба и нужна, чтобы под мышкой носила, пылинки сдувала.

Никанор молчал. Отец не первый раз заводил разговор о его женитьбе.

— Неприспособленный ты у меня, - Пармений вздохнув окинул сына взглядом, - сам толком ничего сделать не можешь. А вертихвостка тебе не нужна. И помни, не в красоте счастье...

Никанор насторожился. Что-то отец странную невесту описывают, вот тоже есть такая на примете, и такая не жена, а гоплит в вооружение. Юноша это совсем не понравилось.

Пармений надел барму, закрепил на ушах псалии богини, присланные из прошлого Гелой.

— Я хочу, чтобы за женой ты был, спокоен и защищен как Воин в крепости. Чтобы вокруг тебя всё было надежно, - Пармений поправил псалии, чтобы висели ровно и не соскользнули во время движения, — Чтобы ты не летал в облаках.

Никанор молчал. Возражать отцу бессмысленно, единственная надежда, что забудет. К тому же очень хотелось есть, и не только ему, своё зверьё юноши покормить не успел, с корабля как на землю спустился, так его сразу в оборот взяли... Вот и сам не поел, и зверей не покормил.

Отец всё напирал. Определённо, у него была уже какая-то пассия на примете. Никанор постарался увидеть, что всем этим стоит.

Он увидел девушку, ростом с Филиппа. Это где-то на пол головы выше Никанора. Светловолосая, с приятными, несколько грубоватыми, чертами лица. Белокожая, статная, с решительными и сильными движениями. Юноша увидел, как она кормила лебедей. А за ней... Корабли...

Никанор даже вспотел. На этот раз, пожалуй, всё серьёзно. Отец хочет женить его на кораблях. Для похода они необходимы.

Взяв подмышку шлем, Пармений спустился с помоста, где одевался, и направился на место переговоров.

- Отец, сколько за ней кораблей дают? - смиряясь с неизбежным поинтересовался Никанор.

- Десяток, собирайся сын, пора мужчиной становиться.

Эпилог

От Никанора (Кузьки).

Переговоры всё веселились... Александрос поехал домой только после того, как объединение наконец начало формироваться.Эллины избрали басилевса Филиппа гегемоном — наставником, над всеми эллинами. Это даже на камне выбили. Вот с этим камнем, они и отправились домой, сопровождая александроса.

Никанору не давала покоя смерть Оха. Ведь это полностью меняла всё. Весь миропорядок. Он уже слышал, что Македония отказалась платить Дань. И это только начало...

Он сам видел, как перед смертью правителя Ракшаш, прозванный в народе Бессом, был отозван в свои сатрапии. Молодой Некромант, который был всегда при правителе, передал ему весть, и наследника как ветром сдуло. Известие, что правитель умер, должно было застать его в пути. И если гонец не поторопится..., наследник просто никуда не успеем. Тогда кто станет великим правителем?

Неужели поэт, сын Оха Арсес, убил отца, чтобы занять трон.

Но Никанор сам видел, насколько парень был ко всему равнодушен. Скорее Ракшаш мог устроить заговор, чтобы быстрее оказаться на вожделенном троне. Юноша сам видел, как по-разному они вели себя за столом. Арсес выбирал со стола сладости изнеженными длинными пальцами, не привыкшими не только к оружию, но и к работе. Ракшаш же по-деловому потрошить птицу. И руки у него... Сразу видно воин, так ещё руки лошадиными вожжами стёрты. У брата также. Да и не мог он на такую подлость пойти. Хороший воин бьет спереди, они сзади. И не умчался бы, а дождался, чтобы плоды рук своих собрать. Нет, не он причастен к смерти старого правителя.

Изводясь подозрениями, Никанор как-то, даже не заметив, помирился с Аминтой. Тут лучше всех разбирался в политике, и вполне мог многое объяснить. Посоветовал друг искать, искать человека умного, терпеливого, который будет присутствовать при смерти Оха, тихо сидя и смотря со стороны. Кузнецу же рыжий передал и рисунок увиденного во сне щита. Аминта обещал сделать, и пока он думал, над тем как сделать, Никанор решил ещё пройти во дворец ахеменидов, посмотреть.

Юноша забрался наверх казармы, туда где его никто не потревожит, прикрыл глаза, и самостоятельно отправился искать убийцу Великого правителя. Перед его внутренним взором начали возникать, и оживать картинки места, находящегося от него так далеко.

Арсес был во дворце. Узнав о смерти Оха, он заперся в своих покоях, выполненных в египетском стиле.

Вокруг него были изящные деревянные мостики, лесенки, павильончики... Свободно выхаживали длинноногие птицы. Кто это был, Никанор не знал, хотя и изучал природу дальних земель. Но ведь рисунки не всегда соответствуют реальности.

Арсес был напуган, очень напуган смертью отца. Он боялся, что его отравили. Смерть отца привела его в панический ужас за свою жизнь.

Юноши закрылся от всех в своих покоях. Он запихивал в себя красные ягоды, служащие противоядием. И тут же, рядом с изящным мостком, освобождал желудок. Страх -Единственное что им двигало.

Бегали полуобнажённые служанки хлопотали вокруг. Одна из них, высокая, стройная, с голым животом, на которой в этот раз юный поэт не обращал внимания, тряпочки обтирала ему лицо. Арсас совсем не обращал внимание на ее обнаженные прелести, сколько девушка не старалась. Освобождая желудок, он подставлял ей лицо, и она нежно стирала с него красной капли ягодного сока.

— С матерью что? — поинтересовался Арсес, пока девушка влажной тряпочкой промачивала его лицо.

— Умерла.

— Ах... — всхлипнул юноша, как раненая птица.

Сняв одеяния с его плеч, служанка окуривала мелочно белые плечи, лишенный загара, благовониями. Она брала дымную, ароматную палочку в рот, а потом выпускала дым на тело юноши.

На полу вокруг были грязь, нечистоты, плевки от ягод...

— Уехал, ускакал, ускакал — прочитал поэт, явно имею в виду Ракшаша.

— Что мне делать? Ракшаш всё бы взял на себя. Всё бы сделал сам. За что браться? Как хранить? Что же делать?

Где-то, в глубине двора дворца Никанор заметил Кодомана. Рядом с ним черноволосый бородатый человек в коричневом одеянии. Они, тихо сидели, не привлекая к себе внимание.

— Позвать хилиарха — потребовал Кодоман от стражника.

— Карабей, — обращается он к тысячнику, — распорядись, чтобы перекрыли все входы и выходы.

Кодоман окинуть рядом стены дворца, прочные, зубчатые, по которым прохаживался стража. Увидел открытые ворота.

— Закрой, чтобы никто не ушел. И стражи поставь.

Кодоман наблюдал, как бегают и суетятся слуги. Как пробежала служанка с белой тканью шитой золотом. Дворец начинал готовиться к похоронам.

Никанор открыл глаза, передохнуть. Аминта сидел рядом, тоже наверху казармы, и не отрывал свой взгляд от чертежей просчитывая щит. Не отвлекаясь друг сунул ему в руки чашу с разведённой вином.

— Кузь, очень интересно... —пробурчал кузнец. —А если подразделение сделать с такими щитами. Солнечным лучом по глазам... Лучников ослепить можно... А если несколько щитов лучи в одну точку направить? ... Очень занимательно.... Интересный ты щит придумал ...

Аминта погрузился в свои мысли и расчёты. Никанор же начал думать, что он скажет своей Геле о предстоящей женитьбе... Всё становилось крайне запутанно. От неуверенности юноша чувствовал себя крайне разбитым.