Песнь Глубины

Глава 1. Последний экзамен

— Вы уверены, что хотите туда?

Я подняла глаза от экрана.

— Куда именно? — переспросила я, пытаясь придать голосу столько безразличия, сколько вообще возможно после четырёх часов сна, трёх кружек кофе и сорока минут ожидания решения, от которого зависели следующие несколько лет моей жизни.

— На станцию «Атлант», — произнёс профессор Вейл.

Он смотрел на меня поверх тяжёлых очков с тем выражением усталого сожаления, которое обычно появлялось у него, когда студент начинал защищать откровенно безнадёжную гипотезу. На его полированном столе лежала моя выпускная работа — толстая пачка тонкой серой бумаги, испещрённая въедливыми красными пометками. Рядом остывал кофе. Судя по плёнке на поверхности, вспомнить о нём профессор должен был примерно два часа назад.

Название станции он выговорил особенно веско, словно речь шла не о месте будущей службы, а о заболевании с сомнительным прогнозом.

Я невольно улыбнулась.

— А есть другие варианты?

— Конечно. Можно остаться на материке. Лаборатория генетической адаптации, исследования человеческих колоний, тепличные проекты, микробиология. Центральный биомедицинский институт прислал запрос на двух выпускников вашего профиля. Там стабильность, финансирование и, что сейчас особенно недооценено молодыми учёными, сухой пол под ногами.

— И русалок нет.

— Именно.

Он откинулся в кресле и сложил руки на груди. Я знала этот жест: Вейл собирался читать нотацию. За девять лет учёбы я успела познакомиться со всеми его разновидностями — короткой, длинной, убийственно длинной и той, после которой хотелось признаться даже в проступках, которых не совершала.

— Вы вообще понимаете, что большинство выпускников готовы отдать что угодно за место в материковом центре?

— Поэтому я и подала заявку на «Атлант».

— Большинство мечтает о карьере и безопасности.

— А я?

Профессор ткнул пальцем в мою работу.

— А вы — ради них.

За большим панорамным окном медленно темнел город. Высотные исследовательские корпуса поднимались над старым куполом университета, между ними бесшумно скользили транспортные платформы, а дальше, за стеклянными башнями и мостами, начинался океан. Сегодня он был свинцово-серым. Над горизонтом собирались тучи, и первые капли дождя уже ползли по стеклу.

Я смотрела на воду дольше, чем следовало.

— Ваша работа хорошая, — сказал Вейл.

Я мгновенно выпрямилась.

— Спасибо.

— Не перебивайте. Очень хорошая. И поэтому особенно неудобная.

— Для кого?

— Для людей, которым нравится считать, что все сложные вопросы уже давно получили правильные ответы.

Он раскрыл работу примерно посередине и постучал по странице, где красных пометок было столько, словно текст пережил небольшую перестрелку.

— Вы анализируете реакции нескольких разумных внеземных видов на человеческое присутствие и утверждаете, что отказ русалок от контакта нельзя считать доказательством врождённой агрессивности или территориального поведения.

— Потому что это не доказательство.

— Вы называете их современное поведение следствием травматического опыта.

— Да.

— У них нет понятия травмы в человеческом понимании.

— Откуда мы знаем?

— Потому что…

— Потому что так решили мы?

Он замолчал.

Я тут же поняла, что снова полезла вперёд раньше, чем разум успел схватить меня за воротник. Впрочем, после бессонной недели мой внутренний дипломат, кажется, вообще уволился.

Я заправила за ухо выбившуюся рыжую прядь. Из-за дождя длинные кудри снова начали жить собственной жизнью: пушились, цеплялись за воротник и лезли в глаза. В тёмном краю планшета отражалось бледное лицо и зелёные глаза с тем особенным блеском, который появляется либо у фанатика, либо у человека, слишком долго не видевшего кровати.

— Простите, — сказала я. — Но мы действительно всё решали за них. Официально русалки до сих пор проходят как «высокоразвитые водные организмы». Не разумный народ. Не цивилизация. Организмы. В документах пишут «особь», «экземпляр», «биологический материал». Никогда — личность.

— Они не люди.

— Разум обязательно должен быть человеческим, чтобы считаться разумом?

Вейл снял очки и устало потёр переносицу.

Он знал, что спорить бесполезно. Как и я знала, что он не вполне со мной не согласен.

Семьдесят восемь лет назад первые колониальные корабли достигли планеты, которую позже назвали Элизиумом. Люди увидели мир, почти целиком покрытый океаном, и очень быстро решили, что он пуст. Потом из воды появились русалки.

Первые контакты были мирными. Они подплывали к берегам, приносили раковины, рыбу, странные светящиеся растения и минералы с больших глубин. Люди оставляли металлические инструменты, лекарства, ткани. Появились первые словари, исследовательские программы, пункты обмена.

На старых записях всё выглядело почти неправдоподобно спокойно. Русалка смеялась, пытаясь повторить человеческое слово. Ребёнок сидел на причале, опустив ноги в воду, а рядом из волн выглядывали два любопытных лица. Учёные записывали песни и спорили, были ли они языком или музыкой.

Потом обнаружили мнемозин.

Вещество в крови русалок сперва посчитали необычным регенеративным белком. Затем выяснилось, что оно ускоряет заживление тканей, позволяет восстанавливать повреждённые органы и заметно замедляет старение. Но главным стало другое: мнемозин мог восстанавливать разрушенные нейронные связи, сохраняя человеческие воспоминания.

Мы уже умели выращивать органы. Умели заменять кости и конечности. Умели держать тело живым дольше, чем предыдущим поколениям казалось возможным. Но мозг оставался последней границей. Мнемозин обещал её уничтожить. После этого русалки перестали быть соседями. Они стали ресурсом. Сначала кровь брали добровольно. Потом чаще. Потом больше. Появились биопсии, операции, закрытые лаборатории и клетки. Русалки ушли в глубины. Люди последовали за ними. А когда морской народ начал атаковать аппараты и экспедиции, в учебниках появилось аккуратное выражение: «период ухудшения межвидовых отношений». В старых закрытых архивах это называлось проще. Война.

— Вы опять думаете об истории контакта, — сказал профессор.

— У меня настолько заметное лицо?

— К сожалению.

— Это семейное.

— Рейес, — он вернулся к столу и сел, — я не пытаюсь доказать, что вы неправы. Я пытаюсь объяснить, что на «Атланте» вам никто не позволит проводить дипломатическую миссию. Работа почти полностью лабораторная. Анализы крови. Тканей. Поведенческие тесты. Наблюдение.

— За живыми русалками?

Он помедлил, тяжело опустив ладони на края стола.

— Да.

— Они находятся там добровольно?

Ещё одна пауза затянулась — короткая, но сказавшая больше любых слов. Вейл отвесил взгляд в сторону, разглядывая мутную панель переговорной.

— Я не знаю условий их содержания.

Что на языке профессора Вейла означало короткое и честное: «ответ вам не понравится».

Я со щелчком закрыла планшет, оборвав свечение экрана.

— Когда вылетаю?

Он посмотрел на меня с таким видом, будто до последнего рассчитывал, что здравый смысл внезапно настигнет меня в коридоре, и теперь испытывал глубокое личное разочарование от его полнейшего отсутствия.

— Через три дня.

— Отлично.

— Это не отлично, — сухо оборвал он, бросив планшет на стол.

— Почему?

Вейл подался вперёд, и на его бледном лице проступили жесткие тени:

— Потому что «Атлант» расположен прямо над впадиной Нереи.

Я знала. Разумеется, знала. Самая глубокая и непредсказуемая исследованная область северного океана — система колоссальных разломов и затопленных пещер, уходящих настолько далеко вниз, что значительная часть карт до сих пор состояла из сплошных слепых пятен и гипотез.

— В прошлом месяце там пропал исследовательский дрон, — продолжал профессор, скрестив пальцы на груди.

— Дроны пропадают постоянно, — я пожала плечами, хоть внутри всё невольно сжалось. — Давление, течения, обычные сбои навигации…

— Три, — перебил он.

Я замерла, так и не донеся руку до края стола.

— Что?

— Три дрона за две недели.

За окном усилился дождь: тяжёлые, частые капли с глухим шумом застучали по бронированному стеклу, словно пытаясь пробить брешь.

— Техническая неисправность? — тихо уточнила я.

— Возможно.

— Подводное течение?

— Возможно.

Мы оба понимали, к чему ведёт этот разговор. Я знала третий вариант. Единственный, о котором никто из нас не хотел говорить вслух.

— Русалки?

— Возможно.

Профессор смотрел на меня уже без прежней раздражённой снисходительности, с которой обычно встречал мои безумные идеи. Теперь в его взгляде застыла чистая, ничем не прикрытая тревога.

— Поэтому я и спрашиваю: вы уверены?

Я подумала несколько секунд, взвешивая каждый шаг, который привёл меня в этот кабинет, и каждый, что ждал впереди.

— Нет.

Уголок его рта слегка дрогнул — едва заметное подобие одобрительной ухмылки.

— Хороший ответ.

Вейл тягостно вздохнул и взял с подставки тяжёлую перьевую ручку — старинный раритет, которым он пользовался исключительно для важных подписей. Густое чёрное перо со скрипом прошлось по последней странице документа, опечатывая моё назначение, после чего профессор протянул пухлую папку через стол.

— Поздравляю, доктор Рейес.

Я опустила взгляд на ещё не просохшие, глянцевые чернильные линии.

Доктор.

Всего одно короткое слово, за которым стояли годы непрерывной учёбы, изнуряющих лабораторий, бессонных ночных смен, экзаменов, научных статей и пыльных архивных стеллажей. Папка казалась неожиданно тяжёлой, будто весила ровно столько же, сколько и принятое решение. Я осторожно приняла её из рук Вейла.

— Спасибо.

— Не благодарите, — сухо отрезал он, уже огибая стол и пряча ручку обратно в футляр.

Я сжала папку под мышкой и сделала шаг к выходу. Пальцы уже коснулись прохладной сенсорной панели на двери, когда его голос снова заставил меня замереть:

— Рейес.

Я обернулась через плечо.

— Если на «Атланте» увидите русала вне зоны наблюдения — не приближайтесь.

— Почему? — нахмурилась я. — Наша задача — изучать их, восстанавливать диалог...

— Потому что вы не будете знать, чего он хочет, — перебил Вейл. Голос его звучал натянуто, как струна перед обрывом.

— Они не нападают без причины, профессор, — возразила я, вспоминая старые архивные записи с улыбающимися лицами исследовательских групп.

Профессор долго смотрел на меня, и в его взгляде читалась глубокая, давняя усталость человека, который видел, как рушится прежний мир.

— Мы тоже когда-то так думали.

Я ничего не ответила. Лишь глубже вдавила дверную клавишу и вышла в пустой, залитый неоном коридор.

Коридор университета был почти пуст, наполненный лишь гулким эхом моих собственных шагов и тихим гулом вентиляции. За большими витражными окнами дождь причудливо преломлял свет, превращая ночной город в расплывчатое, мерцающее море огней. Я крепче прижала папку к груди — плотная бумага слегка прогибалась под пальцами — и направилась к лестнице. На пролёт между этажами падал сумрачный свет, и именно там, у высокого пролёта, я ненадолго остановилась.

Отсюда всё еще был виден океан. Точнее, его прохладная, бездонно-тёмная полоса, подступавшая к самым границам затихшего города.

Через три дня я впервые окажусь прямо над Нереей. Увижу настоящих русалок не на пожелтевшей цифровой записи и не на схематичных иллюстрациях из лабораторного атласа. Услышу их ни на что не похожий язык. Возможно, сумею разобрать и понять хотя бы часть того, что мы столько лет предпочитали цинично измерять, взвешивать и калибровать — вместо того чтобы просто слушать.

Я уже занесла ногу над следующей ступенькой, собираясь идти дальше, когда у самой далёкой, едва различимой линии берега что-то коротко блеснуло в свете прибрежных прожекторов. Я прищурилась, всматриваясь в густые пенистые гребни. На мгновение — лишь на какую-то долю секунды — мне показалось, будто среди бушующей пены четко прорисовалась темная человеческая голова, жадно ловящая воздух.

Нет.

Я мысленно отмахнулась от навязчивого морока. Слишком далеко, слишком темно. Только игра света и буйство осенних волн. Покачав головой и списав всё на усталость после напряжённого разговора, я сбежала вниз по ступеням.

Через три дня я действительно должна была увидеть настоящих обитателей глубин. Тогда я ещё не знала, что один из них прямо сейчас провожал меня взглядом с тёмной воды.

Глава 2. Океан

Полёт до «Атланта» занял почти семь часов, и уже через сорок минут после взлёта я поняла, что существует предел тому количеству океана, которым человек способен восхищаться без перерыва.

Первые десять минут я не отрывалась от иллюминатора. Через двадцать фотографировала. Через час читала техническое описание станции. Через три попыталась уснуть, но обнаружила, что кресло транспортника было разработано людьми, глубоко ненавидевшими позвоночник как концепцию.

Под нами всё это время лежала вода. Не было ни островов, ни кораблей, ни городских платформ, ни даже редких автоматических буйков. Только океан, меняющий цвет вместе со светом: утром синий, потом стальной, а ближе к северным широтам почти чёрный.

— Впадина Нереи начинается километров через двадцать, — сообщил пилот, заметив, что я снова смотрю наружу.

Я мгновенно выпрямилась.

— Уже?

— Вы ожидали табличку?

— Желательно. «Добро пожаловать в место, где бесследно исчезают исследовательские аппараты».

Пилот хмыкнул.

— Тогда вам на станции понравится. У них хорошее чувство юмора.

— Правда?

— Нет.

Через несколько минут облака разошлись, и я впервые увидела «Атлант».

С воздуха он казался небольшим. Это впечатление продержалось примерно до посадки.

Станция состояла из нескольких соединённых платформ, опиравшихся на массивные колонны, и целой системы конструкций, уходящих под воду. Центральный корпус поднимался над океаном на десяток этажей, но большая часть комплекса, судя по схеме, находилась внизу: лаборатории, резервуары, жилые секции, шлюзы, технические тоннели и наблюдательные уровни.

Прямо под ним начиналась Нерея. Глубина — больше девяти километров. Я старалась не думать об этом, пока транспортник снижался.

Не получилось.

На посадочной площадке меня встретила женщина лет сорока с коротко подстриженными светлыми волосами и лицом человека, которого однажды назначили ответственным за всё и с тех пор забыли освободить от обязанностей.

— Доктор Рейес?

Первые несколько секунд я просто наслаждалась звучанием.

— Да.

— Лиана Кест, старший координатор биологического сектора. Багаж?

Я показала на чемодан. Она посмотрела на него так, словно я привезла концертный рояль.

— Вам не говорили, что жилые модули маленькие?

— Говорили. Поэтому я взяла только один.

— Это один?

— Я старалась.

Кест не улыбнулась. Похоже, пилот не соврал насчёт чувства юмора.

Первые два часа ушли на регистрацию, биометрический контроль, медицинское обследование и инструктаж, настолько подробный, что я успела узнать, как действовать при разгерметизации, пожаре, биологическом заражении, нарушении работы систем очистки воды и нападении крупного морского организма.

Последний пункт меня заинтересовал.

— Что считается крупным?

Мужчина из службы безопасности посмотрел в планшет.

— От четырёх метров.

— Русалки входят?

— Морские организмы класса Н-3 и выше рассматриваются отдельно.

— Это «да»?

— Это «читайте приложение семь».

Мне выдали браслет доступа. Зелёный уровень разрешал жилые помещения, общие лаборатории и наблюдательные секции. Жёлтый требовал отдельного допуска. Красные зоны были закрыты.

— А это? — спросила я, заметив синюю линию вдоль пола.

Кест взглянула туда.

— Сектор содержания.

— Русалок?

— Исследуемых особей.

Я уже открыла рот, но вспомнила Вейла и решила хотя бы в первый день не начинать войну с непосредственным начальством.

Это решение продержалось примерно три минуты.

— Сколько их здесь?

— Сейчас одиннадцать.

— Они все были пойманы?

Кест остановилась.

— Доктор Рейес, вы приехали сюда исследовать материал, а не пересматривать юридическую базу колонии, — её голос звучал отчеканенно, как параграф устава, без единой эмоциональной ноты.

— Я биолог разумных видов, — ответила я, сбавив шаг и выпрямив спину.

— Они официально не относятся к разумным видам.

— В моей работе как раз…

— Я читала вашу работу, — перебила она с едва уловимым, сухим пренебрежением.

Это заставило меня замолчать.

— Всю? — с сомнением уточнила я, прищурившись

— Резюме.

— Тогда не считается.

Кест посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом — из тех, какими начальники службы безопасности обычно награждают неизлечимых идеалистов перед тем, как отдать их под трибунал.

— Мне уже начинает казаться, что профессор Вейл написал рекомендацию из мести.

— Это возможно.

Вечером Кест отвела меня в главный наблюдательный зал.

Я ожидала увидеть экраны. Вместо этого передо мной была стена воды.

Толстое прозрачное стекло высотой в два этажа отделяло станцию от океана. За ним лежала темнота, прорезанная мягкими прожекторами. В их свете медленно проплывали рыбы с прозрачными плавниками, стайки серебристых существ и что-то похожее на огромную медузу, светившуюся изнутри синим.

Я подошла ближе.

— Здесь обычное внешнее наблюдение, — сказала Кест. — Поселение находится значительно глубже. Иногда группы поднимаются к станции.

— Добровольно?

— Те, что снаружи, — да.

В ответе была такая сухая точность, что мне захотелось спросить о тех, что внутри. Но тут в темноте появилось движение. Сначала я увидела хвост. Длинный, серебристо-зелёный, он мелькнул на границе света и исчез. Через секунду из мрака выплыла женщина. По крайней мере, человеческое сознание сразу определяло её именно так: тонкие руки, лицо, длинные тёмные волосы. Ниже талии начинался мощный хвост, покрытый мелкой чешуёй. Вдоль рёбер виднелись жаберные щели.

Она остановилась напротив стекла. Я забыла обо всём. За ней появились ещё двое. Потом четвёртый. Они двигались почти без усилия, как будто вода не сопротивлялась им, а наоборот, помогала. Один русал сделал круг вокруг другого, коротко коснулся его плеча, и оба одновременно повернули головы к станции.

— Они красивее, чем на записях, — сказала я.

— Это проходит.

— Что именно?

— Очарование.

Я покосилась на Кест.

— Часто люди здесь разочаровываются?

— Часто люди забывают, что красота не делает животное безопасным.

— И разум не делает человека добрым.

— Вот видите. Уже начинаете учиться.

Я вернулась взглядом к океану. Русалки медленно уходили в темноту. Почти все. На дальнем краю освещённой зоны оставался ещё один силуэт. Он был намного дальше остальных, почти у границы видимости. Я различала только широкие плечи, тёмные волосы и длинный хвост.

— Кто это?

Кест подошла к консоли.

— Где?

— Справа. За третьим маяком.

Она всмотрелась в экран увеличения. В этот момент русал остановился. Я не могла видеть его лица с такого расстояния. И всё же отчётливо почувствовала, что он поднял голову. Не к станции вообще. Прямо к объективу внешней камеры. На мониторе изображение приблизилось. Стало зернистым, но на мгновение я различила бледное лицо и тёмные волосы.

Русал смотрел точно в камеру.

— Он её видит? — спросила я.

Кест ничего не ответила.

— Камера же замаскирована.

— Да.

— Тогда почему он смотрит прямо на неё?

Она отключила увеличение.

— Совпадение.

— Вы уверены?

— Доктор Рейес, вы здесь меньше четырёх часов. Постарайтесь хотя бы до завтра не обнаружить новую форму жизни, заговор руководства и конец человеческой цивилизации.

— Ничего не обещаю.

Когда я снова посмотрела в окно, русала уже не было.

Ночью я долго не могла заснуть. Океан находился буквально за стеной. Я слышала глухую работу насосов, редкую вибрацию металла и тихий плеск воды где-то в технических каналах.

Перед глазами снова возникал экран наблюдения. Тёмный силуэт. Поворот головы. Взгляд прямо в камеру. Наверное, Кест была права.

Перед сном я всё-таки открыла рабочую схему Нереи. Карта занимала почти всю стену терминала: глубины, температурные слои, подводные течения, старые маршруты экспедиций. Поселение русалок обозначалось не городом и даже не точкой, а размытым эллипсом с подписью «предполагаемая зона постоянной активности». Меня это почему-то раздражало. Мы жили над ними почти восемьдесят лет, строили станции, запускали аппараты, брали образцы, писали тысячи отчётов, а на карте по-прежнему стояло «предполагаемая».

Я увеличила область, где исчезли три дрона. Все пропали на разных глубинах, но примерно по одной линии, словно кто-то аккуратно вычеркнул из океана узкий коридор и попросил людей туда не заходить. Возможно, это было течение. Возможно, магнитная аномалия. Возможно, русалки. Вейл наверняка сказал бы, что я слишком быстро выбираю наиболее интересное объяснение.

В коридоре кто-то засмеялся, потом хлопнула дверь. Обычные звуки станции немного успокоили. Я закрыла карту и прошлась по комнате. Жилой модуль действительно был маленьким: кровать, стол, шкаф, санитарный блок и узкое внешнее окно, выходившее прямо в воду. На Земле или материке такое окно стоило бы состояния. Здесь оно, похоже, считалось способом лишний раз напомнить сотруднику, что между ним и девятью километрами океана лежит слой прозрачного материала толщиной меньше его руки.

Я распустила волосы, которые весь день были собраны в неудачный хвост. Рыжие кудри рассыпались по плечам и спине. В стекле отразилась моя фигура, а за отражением — тёмная вода. На секунду два изображения наложились друг на друга, и мне показалось, будто за моим плечом снова есть чужое лицо.

Я резко обернулась.

Ничего.

— Прекрасно, Рейес, — сказала я отражению. — Четыре часа на станции, а уже разговариваешь сама с собой.

Совпадение.

Я повторила это себе несколько раз, пока не заснула.

Почему-то ни разу не поверила.

Глава 3. Объект 17

Сектор содержания находился на четырёх уровнях ниже моего представления о том, насколько глубоко должна уходить исследовательская станция.

Утром Кест встретила меня у лифта с планшетом под мышкой и выражением лица человека, который уже успел пожалеть о наступлении нового дня.

— Сегодня знакомство с объектами, — произнесла она сухо вместо приветствия, даже не глядя на меня.

— С русалками, — поправила я, поправляя халат.

— С объектами, — отчеканила Кест, нажимая клавишу вызова платформы.

— Мы можем сразу договориться, что вы будете говорить строго по протоколу, а я — как нормальный человек?

— Мы можем договориться, что вы будете молчать до кофе.

Это предложение оказалось неожиданно разумным.

Внизу пахло антисептиком, металлом и морской водой. Коридоры были шире, двери тяжелее, а на стенах через каждые несколько метров висели аварийные маски и жёлтые герметичные шкафы. Синяя полоса на полу стала ярче.

— Здесь повышенные требования безопасности, — объяснила Кест. — Никогда не открываете шлюз одна. Не входите в мокрую зону без разрешения. Не кормите особей. Не оставляете рядом с резервуарами инструменты, одежду, украшения или что-либо, что они могут унести.

— Как в зоопарке.

— Если вам поможет это запомнить — да.

Первый резервуар был огромным цилиндром, занимавшим два этажа. Внутри плавала молодая русалка с медным хвостом и короткими светлыми волосами. Увидев нас, она мгновенно ушла на дальнюю сторону.

На стекле стояло: 04.

— У неё есть имя? — спросила я.

— Не зарегистрировано.

— Она ведь называет себя как-то.

— Вероятно.

— И никто не спрашивал?

— Рейес.

Я поняла, что утреннее соглашение о молчании официально расторгнуто.

Дальше были 06, 09, 11. У каждого — номер, медицинская карта, перечень процедур и короткое описание поведения. Агрессивный. Избегающий. Контактный. Нестабильный.

Ни одного имени.

У резервуара 12 русал подплыл к стеклу и показал мне зубы.

— Это угроза? — спросила я.

— Скорее предупреждение, — невозмутимо откликнулась Кест, проверяя что-то в своём планшете.

— А в чём разница?

— Если бы это была угроза, он ударил бы в стекло.

Русал ударил в стекло. Я невольно отступила. Кест впервые за утро улыбнулась.

— Теперь угроза.

— Очень смешно, — я перевела дыхание и восстановила дистанцию.

— Мне тоже иногда так говорят, — спокойно отозвалась она и шагнула к следующему резервуару.

Последний резервуар находился отдельно. Перед ним не было рабочего стола и диагностических панелей, как у остальных. Только толстое стекло, двойная дверь и две камеры наблюдения.

На стене — номер 17.

— Почему отдельно?

— Поведенческие особенности.

— Какие?

Кест приложила браслет к панели. Внутри резервуара медленно загорелся свет. Сначала я решила, что он пуст. Потом увидела движение у самого дна.

Мужчина сидел спиной к нам, опираясь плечом о каменную платформу. Он был заметно крупнее остальных русалов. Широкая спина и плечи покрыты шрамами — длинными белыми линиями, некоторые уходили под воду и продолжались ниже. Чёрные волосы были собраны в низкий хвост, хотя несколько прядей свободно плавали вокруг лица.

Он не повернулся.

— Объект 17, — сказала Кест, остановившись. — На станции дольше большинства нынешнего персонала.

— Сколько именно? — уточнила я, заглядывая через её плечо.

— Достаточно, — отрезала она, даже не обернувшись.

— Это не число.

— Замечательно. Значит, у вас всё хорошо с математикой.

— Он старше остальных? — тихо спросила я.

— По внешним признакам — да.

— Возраст?

— Не установлен.

— Вы шутите? — я повернулась к ней, рассчитывая увидеть хотя бы тень иронии.

— Нет, — совершенно серьезно ответила Кест, оторвавшись от своего планшета.

Наконец он повернул голову. Первым я увидела профиль. Резкая линия носа, тёмная бровь, старый шрам у виска. Потом он развернулся полностью, и я встретилась с ним взглядом. Глаза были серыми. Не голубыми, не серебристыми — именно серыми, холодными и внимательными.

Вчерашний силуэт у внешней камеры всплыл в памяти так быстро, что я перестала дышать.

— Это он, — выдохнула я, почти уткнувшись лбом в прохладное стекло.

— Кто? — Кест даже не подняла головы от своего устройства.

— Вчера. У камеры. В воде у самого берега перед моим отлётом.

Кест посмотрела на меня, потом на Семнадцатого.

— Возможно.

— Вы знали! — я резко повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

— Я знала, что некоторые содержащиеся здесь особи способны выходить в открытую воду в рамках наблюдений, — с абсолютным, раздражающим спокойствием ответила она.

— Он был снаружи?

— Иногда его выпускают, — Кест сухо пожала плечами и внесла какую-то пометку в планшет.

Это объяснение должно было успокоить. Почему-то не успокоило.

Семнадцатый медленно поднялся со дна.

В воде развернулся его хвост — тёмный, почти чёрный, длиннее, чем у остальных. На боку тоже были шрамы. Я не сразу поняла, что рассматриваю их слишком пристально, пока Кест не сказала:

— Не жалейте его.

— Я просто смотрю, — сдержанно ответила я, не отводя взгляда от стекла.

— Все сначала просто смотрят.

Русал подплыл ближе. Теперь между нами оставалось несколько метров воды и толстое стекло. Он смотрел на мои волосы. Потом на лицо. Задержался на глазах. Мне стало неуютно.

— Он всегда так наблюдает за людьми? — тихо спросила я, стараясь не выдавать легкого трепета в голосе.

— Да.

— Разговаривает?

— Никогда.

— Вообще? — я удивленно повернула голову. — Никаких попыток установить контакт?

— За последние восемь лет персонал не зарегистрировал ни одной вокализации, кроме звуков агрессии, — вычеканила Кест, даже не заглядывая в протокол.

— А язык он понимает?

— Вероятно, частично. Он давно находится рядом с людьми.

— Насколько давно?

— Вы опять спрашиваете то же самое.

— А вы опять не отвечаете.

Кест повернулась ко мне.

— Послушайте внимательно. Семнадцатый крупнее обычного русала, сильнее и значительно агрессивнее. Он плохо взаимодействует с другими особями. Несколько раз нападал на персонал во время процедур. Один техник потерял два пальца.

Я снова посмотрела на него. Русал стоял почти неподвижно, будто разговор к нему не относился.

— Он выглядит довольно спокойным, — тихо заметила я, всматриваясь в его отрешённое лицо.

— Это хуже всего, — без тени иронии отозвалась Кест.

— Почему?

— Потому что другие предупреждают перед нападением.

Семнадцатый чуть наклонил голову.

У меня возникло совершенно нелепое ощущение, что он слушает.

— Не пытайтесь его приручить, — жестко чеканя каждое слово, предупредила Кест.

— Я и не собираюсь никого приручать, — я скрестила руки на груди, пытаясь вернуть диалогу профессиональный тон.

— Хорошо.

— Я собираюсь изучать разумный вид.

— Ещё хуже, — с тягостным вздохом резюмировала Кест и зашагала прочь по гулкому металлическому настилу.

Мы отошли к двери. Перед выходом я зачем-то оглянулась. Семнадцатый всё ещё был у стекла. И всё ещё смотрел на меня. На этот раз я могла поклясться, что в его лице появилось что-то похожее на интерес. Не человеческий интерес, сказала я себе. Просто внимание животного к новому объекту.

Когда мы вернулись в общий лабораторный сектор, Кест выдала мне стандартную карту поведения Семнадцатого. Я ожидала несколько страниц. Получила двести сорок семь.

— Вы же только что говорили, что он почти не взаимодействует! — я с изумлением повернулась к Кест, чувствуя, как от одного взгляда на этот массив данных начинает ломить виски.

— Именно поэтому записывали всё остальное.

Я пролистала первые отчёты. Отказ от пищи после процедур. Агрессия при приближении определённых сотрудников. Попытки повредить камеры. Длительные периоды неподвижности. И снова одна и та же формулировка: «высокая когнитивная адаптивность».

— Что это означает нормальным языком?

— Он учится на каждой попытке его удержать.

Кест показала схему старого транспортировочного шлюза.

— Первый замок он открыл через шесть недель наблюдений. Второй — через двенадцать. Потом научился провоцировать ложную тревогу датчиков давления, чтобы персонал сам разблокировал систему.

Я невольно усмехнулась.

— И после этого вы продолжаете называть его животным?

— Я не называла его животным.

— «Объект» звучит не намного теплее.

Она забрала планшет.

— Вы слишком быстро очеловечиваете то, чего не понимаете.

— А вы слишком быстро лишаете человеческого всего, что вам неудобно понимать.

Кест посмотрела на меня, но спорить не стала.

Позже, проходя мимо резервуара, я снова увидела Семнадцатого. Он сидел у дальнего края, но стоило мне задержаться, как серые глаза поднялись. На этот раз я не подошла ближе. Просто постояла несколько секунд. Он тоже не двигался. Это было почти смешно: два разумных существа по разные стороны стекла делали вид, что совершенно не интересуются друг другом.

Мысль была бы убедительнее, если бы я сама не ненавидела слово «объект».

Глава 4. Первый контакт

В следующие два дня Семнадцатый демонстративно меня игнорировал. Я обнаружила, что это раздражает сильнее, чем должно было. С научной точки зрения, разумеется. Исключительно с научной.

Он мог часами лежать у дна резервуара, повернувшись к стеклу спиной, пока я снимала показания датчиков, сравнивала частоту дыхания, температуру воды и реакцию на внешние раздражители. Стоило войти Кест или технику, его взгляд немедленно становился внимательным. Стоило появиться мне — он словно терял способность замечать всё происходящее по эту сторону стекла.

— Он делает это специально, — сказала я на третий день.

Техник по имени Тарен, который как раз менял блок анализатора, посмотрел на меня.

— Что?

— Игнорирует.

— Возможно, вы ему не нравитесь.

— Спасибо, Тарен.

— Всегда рад помочь науке.

Он был моложе большинства сотрудников станции, носил вечно помятую форму и обладал редкой способностью разговаривать так, будто даже аварийная тревога была поводом для умеренно плохой шутки. После Кест это действовало почти терапевтически.

— Вчера он следил за мной глазами, пока я работала у Двенадцатого.

— Ревновал.

Я посмотрела на него.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Семнадцатый известен тяжёлым характером.

— Русалки испытывают ревность?

— Не знаю. Но если будете писать об этом статью, добавьте меня соавтором.

Он ушёл, а я осталась у стекла. Семнадцатый лежал неподвижно.

— Ты ведь понимаешь, что я здесь?

Никакой реакции. Я подошла ближе.

— Это очень убедительное представление.

Его хвост едва заметно шевельнулся. Я улыбнулась.

— Попался.

Он медленно повернул голову. Серые глаза встретились с моими.

— Вот. Уже лучше.

По инструкции я должна была наблюдать молча. Звукоизоляция между резервуаром и лабораторией была почти полной, поэтому обычную речь он всё равно не слышал, если не активировать внутреннюю акустическую систему.

Я активировала.

— Доброе утро.

Русал замер.

Динамики внутри резервуара передали мой голос с лёгким металлическим оттенком.

— Я доктор Рейес.

Он поднялся. Медленно подплыл к стеклу. У меня внутри что-то неприятно сжалось, но я осталась на месте.

Вблизи шрамы были заметнее. Один пересекал ключицу, другой уходил от плеча к груди. На левой стороне лица тонкая белая линия тянулась от виска почти к скуле. Чёрные волосы были сегодня распущены и плавали вокруг головы, делая его ещё менее похожим на кого-либо из остальных русалов.

Он остановился напротив меня.

— Ты понимаешь человеческую речь?

Никакого ответа.

— Если да, моргни два раза.

Ничего.

— Ладно. Это было глупо.

Я подняла планшет и отметила дистанцию. Семнадцатый продолжал смотреть.

Я заметила, что взгляд снова задержался на волосах. Рыжие кудри были собраны в небрежный хвост, но несколько прядей выбились и лежали на плечах.

— Никогда не видел рыжих?

Он приблизился ещё на несколько сантиметров. Теперь его лицо было почти у стекла. Я машинально подняла руку. Не знаю зачем. Наверное, потому что именно так на старых записях люди начинали первый контакт: открытая ладонь, медленное движение, отсутствие угрозы.

Я приложила пальцы к прозрачной поверхности. Семнадцатый посмотрел на мою руку. Несколько секунд ничего не происходило. Потом он поднял свою. Большая ладонь легла с другой стороны стекла точно напротив моей. Я невольно задержала дыхание.

У него были длинные пальцы, между основаниями которых виднелись тонкие перепонки. На костяшках — ещё несколько старых шрамов.

— Буду звать тебя Кай, — сказала я тихо.

Он смотрел мне в глаза. Я вдруг почувствовала себя глупо, слишком близко и почему-то совершенно беззащитно, хотя между нами находилась стена из материала, выдерживающего давление тысяч метров воды.

Семнадцатый едва заметно нахмурился. А потом его губы шевельнулись. Сначала я решила, что показалось. Внутренний микрофон уловил звук. Низкий, хриплый, непривычный после восьми лет зафиксированного молчания.

— Элиана.

Я отдёрнула руку. Сердце ударилось о рёбра. Он произнёс мое имя совершенно отчётливо.

— Что?

Русал не двигался.

— Повтори.

Молчание.

Я включила запись системы и проверила последние секунды. Звук был там.

«Элиана».

Не похожее слово. Не шум воды. Не ошибка распознавания. Мое имя. Я посмотрела на дверь лаборатории. Никого.

— Кто тебе его сказал?

Семнадцатый опустил руку.

— Ты слышал, как сотрудники называют меня по имени?

Он не ответил.

— Кест говорила при тебе?

Тишина. Я подступила к стеклу снова.

— Ты понимаешь всё, что я говорю, да?

Серые глаза сузились. И мне показалось, что я увидела в них что-то совершенно человеческое. Насмешку.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Значит, восемь лет ты молчал просто потому, что не хотел разговаривать.

Уголок его рта едва заметно поднялся. Я уставилась на него.

— Ты сейчас улыбаешься?

Улыбка исчезла так быстро, будто её не было. В лабораторию вошла Кест.

— Рейес, у вас через десять минут совещание.

Я даже не повернулась.

— Он заговорил.

Тишина за спиной.

— Кто?

— Семнадцатый.

Кест подошла ближе.

— Что он сказал?

— Моё имя.

— Имя?

— Да.

Она посмотрела на русала. Его лицо уже снова было совершенно неподвижным.

— Вы уверены?

Я показала запись. Кест прослушала один раз. Потом второй. Её выражение изменилось едва заметно, но я заметила.

— Он мог слышать персонал, — сказала она.

— Вы говорили, что последние восемь лет он не издавал человеческих слов.

— Я говорила, что не зарегистрировано вокализаций.

— Вот теперь зарегистрирована.

Она отключила систему связи с резервуаром.

— Ничего не предпринимайте самостоятельно.

— Я просто приложила ладонь к стеклу.

— Именно этого больше не делайте.

— Почему?

Кест уже направлялась к двери.

— Потому что Семнадцатый никогда ничего не делает просто так.

Я снова посмотрела на него. Он медленно отступал в темноту резервуара. Но прежде чем исчезнуть из света, вновь поднял ладонь. Точно так же, как несколько минут назад. На этот раз я не ответила.

На совещании Кест заставила меня пересказать контакт трижды. Сначала для неё, потом для отдела поведения, потом для специалиста по акустике, который задавал вопросы с таким восторгом, будто Кай не произнёс мое имя, а лично объявил о существовании новой физической константы.

— Интонация была подражательной?

— Нет.

— Он повторил сразу после вас?

— Нет, я только назвала фмилию.

— До этого имя при нём произносили?

— Я не знаю. Наверное, нет.

— Вы испытали субъективное ощущение необычной близости, давления в голове, шум, головокружение?

Я вспомнила странное чувство при первом взгляде Кая.

— Нет, — ответила после паузы.

Почему-то не захотелось отдавать им эту деталь. Специалист что-то записал.

— Завтра попробуем тест на лексическое распознавание.

— С его согласия?

Он посмотрел на меня так, словно я спросила разрешения у микроскопа.

— Это неинвазивный тест.

— Я услышала.

После совещания Тарен догнал меня у лифта.

— Поздравляю.

— С чем?

— За три дня вы добились от Семнадцатого больше слов, чем весь отдел за восемь лет. Теперь либо вам дадут премию, либо запретят к нему подходить.

— Судя по Кест, второе.

— На «Атланте» это почти одно и то же.

Я улыбнулась, но в голове всё равно звучало одно короткое слово. Мое имя. Произнесённое голосом, которого никто не слышал годами.

И всё же остаток дня мне постоянно казалось, что ощущение холодного стекла до сих пор осталось на моей коже.

Глава 6. Не трогайте его

О предстоящем эксперименте я узнала случайно, потому что Тарен не умел шептаться.

Это выяснилось утром, когда я проходила мимо медицинской лаборатории и услышала его голос из-за полуоткрытой двери:

— Если опять поднимут дозировку, он разнесёт крепления.

— Тогда усилят фиксаторы, — ответил кто-то незнакомый, с глухим, прокуренным тембром.

— В прошлый раз уже усилили, — с откровенным раздражением парировал Тарен.

— И?

— Две недели ремонтировали стену.

Я остановилась. За дверью повисла пауза. Тарен выглянул первым. Увидев меня, он произнёс слово, которое в официальном отчёте наверняка пришлось бы заменить выражением «проявил обеспокоенность».

— Доброе утро, — сказала я.

— Вы давно здесь стоите? — хмуро уточнил он, нервно оглянувшись в полутьму лаборатории.

— Достаточно.

Тарен обречённо вздохнул, затирая переносицу, и тихо пробормотал:

— Вы проводите слишком много времени с Кест, доктор Рейес. Этот ядовитый сарказм явно передаётся воздушно-капельным путём.

Я вошла в лабораторию, не дожидаясь приглашения.

На столе лежал открытый медицинский протокол. В верхней строке крупным шрифтом выводилось: ОБЪЕКТ 17. Серия стимуляционных процедур. Я подхватила планшет раньше, чем кто-либо успел его убрать.

— Что это? — резко спросила я, пробегая глазами по всплывающим столбцам с показателями дозировок.

Второй сотрудник, высокий худой мужчина, которого я знала только по фамилии Морен, тяжело нахмурился и сделал шаг вперёд, намереваясь перехватить устройство.

— Подготовка к плановой процедуре, доктор Рейес.

— Какой ещё процедуре?

— Регенеративная стимуляция, — нехотя ответил Морен, скрестив руки на халате.

Я быстренько пробежалась глазами по списку препаратов. Несколько названий были мне знакомы по стандартной биохимии. Одно — очень хорошо. Настолько, что во рту моментально пересохло.

— Это провоцирует острый распад тканей, — выдохнула я, поднимая взгляд от экрана.

— Контролируемый распад, — сухо поправил Морен, даже не моргнув.

— Вы собираетесь искусственно вызвать масштабные повреждения, просто чтобы измерить скорость восстановления?

— Если упрощать — да.

— На живом существе?!

Морен посмотрел на меня с явным, едва скрываемым раздражением, какими обычно опытные хирурги одаривают восторженных студентов-практикантов.

— Большинство биологических исследований в этой системе проводится на живом материале, доктор Рейес.

— На разумном?

Тарен при этих словах тихо и очень технично отступил к самой стене, наглядно демонстрируя, что расстояние между ним и разгорающимся эпицентром конфликта всё ещё недостаточно велико для безопасной жизни.

— Объект 17 не имеет статуса разумного субъекта, — холодно сказал Морен.

— Не имеет только потому, что мы сами отказались его предоставить! — я сделала шаг навстречу, не намереваясь уступать ни сантиметра пространства.

— Это юридический вопрос. Не наш уровень и не наша зона ответственности.

— Нет, — заставила себя выдохнуть я, крепче сжимая края планшета. — Это просто очень удобный юридический ответ на прямой научный вопрос. И вам так куда проще спать по ночам.

Через пятнадцать минут я стояла в кабинете руководителя станции.

Доктор Марр оказалась женщиной лет пятидесяти с идеально прямыми седыми волосами и очень спокойным голосом. Я видела её всего один раз на общем собрании. Тогда она показалась мне человеком, способным руководить эвакуацией станции во время пожара и одновременно поправлять грамматику в отчёте.

— Присаживайтесь, доктор Рейес.

— Я постою, — твердо ответила я, застыв в центре её кабинета.

— Как хотите.

Она сложила руки на столе.

— Мне сообщили, что у вас возникли вопросы к протоколу Семнадцатого.

— Не вопросы, — я сделала глубокий вдох. — Возражения.

— Вы работаете здесь пять дней.

— Продолжительность моей работы не меняет механизм действия препарата.

— И какой же он?

— Вы прекрасно знаете, — я шагнула ближе к столу. — Его ткани будут повреждаться быстрее, чем организм успеет адаптироваться. Даже при его феноменальной регенерации это означает дикую боль, шок, колоссальный риск глубокого нарушения нервной системы и совершенно неизвестные отсроченные последствия.

— Все риски просчитаны лабораторией, — спокойно откликнулась Марр.

— Он давал согласие?

Марр смотрела на меня несколько секунд — молча, без единого мускула на лице.

— Нет.

Честность ответа сбила меня сильнее, чем если бы она попыталась оправдаться или сгладить углы.

— Тогда процедуру нельзя проводить, — выдохнула я, судорожно ища новые аргументы.

— Можно, — с непробиваемым спокойствием возразила Марр.

— По какому принципу?

— По действующему законодательству колонии. Местные водные виды не имеют статуса субъектов человеческого права.

— Потому что они не люди?

— Именно.

— Они разговаривают, — я сделала шаг вперёд, упершись ладонями в край её стола.

— Некоторые виды птиц на Земле тоже способны воспроизводить отдельные слова, — ровным тоном парировала она, даже не моргнув.

— Они строят города.

— Строительные способности не определяют юридический статус.

— Они помнят своих мёртвых, — мой голос надломился, но я продолжала чеканить каждое слово.

— Доктор Рейес, я не пригласила вас сюда обсуждать философию, — Марр чуть сузила глаза.

— А я не пришла обсуждать философию. Я говорю о боли.

Марр чуть наклонила голову, рассматривая меня с холодной, почти исследовательской любопытством.

— Вам тяжело работать с объектами исследования?

— Мне тяжело смотреть, когда разумное существо называют объектом, чтобы потом было проще его резать.

В комнате стало очень тихо. Я поняла, что, возможно, формулировка была не лучшей для первой недели работы, но Марр не повысила голос.

— Ваш профессор предупреждал, что вы эмоциональны.

— Вейл написал это в моей рекомендации? — с уколом раздражения спросила я.

— Он написал «принципиальна».

— Это звучит приятнее, — я выпрямила спину.

— Не в данном контексте, доктор Рейес.

Она неторопливо встала из-за стола, сглаживая складки на безупречном халате.

— Процедура состоится. Вы можете присутствовать как наблюдатель или отказаться от участия. Но у вас нет и не будет полномочий остановить государственную исследовательскую программу.

— А если он умрёт? — прямо спросила я, глядя ей в глаза.

— Не умрёт.

— Откуда вы знаете?

И вот тогда на её лице появилось что-то странное. Не уверенность. Знание.

— Потому что Семнадцатого очень трудно убить.

Я вышла из кабинета с липким, неприятным ощущение, что услышала гораздо больше, чем доктор Марр вообще собиралась сказать.

До конца смены я честно пыталась работать — заполняла карточки, систематизировала рутинные замеры, но мысли постоянно возвращались к одной-единственной фразе.

Очень трудно убить. Не «он хорошо регенерирует». Не «риск смерти статистически мал». Очень трудно убить.

Вечером, когда коридоры исследовательского блока опустели, я снова пришла к его резервуару. В помещении горел только тусклый дежурный свет, отливавший синевой на мокром стекле.

Семнадцатый находился у самого дна. Он неподвижно замер в искусственных водорослях, чуть шевеля лишь темным кончиком хвоста.

Я сделала шаг к пульту управления и на свой страх и риск включила одностороннюю внутреннюю связь. Динамик зашипел.

— Завтра они собираются провести эксперимент, — тихо сказала я в микрофон, нажимая пальцами на холодный металл панели.

Он даже не пошевелился, продолжая неподвижно замирать на самом дне.

— Думаю, ты и так всё знаешь, — шепотом добавила я.

Тёмные серые глаза медленно открылись, фиксируя меня сквозь толщу воды.

— Я пыталась это остановить.

Он плавно поднялся со дна, бесшумно рассекая воду мощным хвостом. В его строгом лице я снова увидела знакомое абсолютное спокойствие, но сегодня оно казалось глубоко искусственным — словно маска, надетая с единственной целью.

— Прости, — сухими губами прошептала я.

Семнадцатый подплыл вплотную к прочной преграде. И вдруг его губы дрогнули — он улыбнулся. Не мягко. Не дружелюбно. Так улыбается тот, кто наблюдает за человеком, слишком поздно понявшим очевидную, страшную истину.

— Что? — у меня перехватило дыхание.

Он медленно поднял руку и положил широкую ладонь на стекло прямо напротив моего лица. Я не ответила аналогичным жестом, застыв на месте.

— Ты знал, что всё так и будет?

Молчание. В динамиках слышался только мерный шум гидросистемы.

— Они уже делали это с тобой раньше?

Его длинные пальцы с перепонками медленно сжались в кулак, давя на триплекс. Шрамы на его костяшках от напряжения мгновенно побелели.

Мне больше не нужен был его ответ. Всё стало ясно без единого слова.

***

— Не трогайте его, — ещё раз, изо всех сил удерживая голос от дрожи, сказала я утром доктору Марр, когда медицинская команда в полной защите уже начала разворачивать оборудование для проведения процедуры.

Она даже не повернулась.

— Вы уже выразили позицию.

— Я выражу её снова.

— Это не изменит протокол.

За толстым стеклом Семнадцатого вели к медицинскому шлюзу. На руках были крепления. На хвосте — два металлических фиксатора. Он плыл спокойно. Но когда проходил мимо меня, поднял глаза. И впервые за всё время я увидела в них не насмешку, не раздражение и не холодное внимание. Ненависть. Не ко мне. К каждому человеку в этом помещении. И я внезапно поняла, что больше всего боюсь не того, что эксперимент причинит ему боль.

После подготовки Кая увели обратно. Я осталась возле медицинского окна и просматривала протокол, пока буквы не начали сливаться. Рядом Тарен менял фильтр в анализаторе и неожиданно сказал:

— Марр права в одном.

— Очень опасное начало разговора.

— Его действительно трудно убить.

Я повернулась.

— Вы видели?

Тарен пожал плечами.

— Я видел последствия нескольких процедур. Один раз у него остановилось сердце почти на четыре минуты. Потом запустилось само. Другой раз была тяжёлая декомпрессионная травма. Через сутки он снова плавал.

— И вы говорите об этом так спокойно?

— Я не спокойно. Я три года учусь выглядеть спокойно. Здесь полезный навык.

Он опустил голос.

— Не думайте, что всем нравится программа Семнадцатого. Просто люди привыкают. Сначала говоришь себе, что участвуешь в важном лечении. Потом — что если уйдёшь, на твоё место поставят человека хуже. Потом перестаёшь объяснять.

Мне не понравилось, насколько честно это звучало.

— А вы почему не ушли?

Тарен некоторое время молчал.

— Потому что ипотека на материке тоже не уважает моральные кризисы.

Он улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

Я подумала о себе. Легко было быть принципиальной на пятом дне работы, пока мои решения почти ничего мне не стоили. Намного труднее — через три года. Через десять. Через двадцать. За стеклом коридора Кая переводили в резервуар. Он повернул голову и увидел меня. Взгляд задержался всего на секунду. Я боялась, что когда-нибудь он получит возможность ответить.

Глава 7. Язык

После разговора с Марр мне запретили присутствовать на подготовительных процедурах, что, по мнению руководства, должно было успокоить обе стороны. Меня это, естественно, не успокоило. Зато освободило три часа рабочего времени, которые я решила потратить на вещь, официально не запрещённую: язык.

В университетских базах существовало четыре больших словаря русалочьей речи, два из которых противоречили друг другу настолько, что складывалось впечатление, будто их составляли люди, находившиеся по разные стороны очень неудачного развода. Главная проблема заключалась в звуках. Значительная часть языка использовала диапазон частот и вибраций, которые человеческое горло просто не умело воспроизводить.

Я загрузила базовую программу в планшет и пришла к Семнадцатому после обеда. Он был на обычном месте.

— Сегодня я не собираюсь задавать неприятные вопросы.

Он посмотрел на меня.

— Почти.

Я включила связь и воспроизвела запись приветствия. Из динамиков раздалась короткая последовательность щёлкающих и протяжных звуков.

Семнадцатый медленно повернул голову.

— Это означает «мирный приход», если профессор Ленн не провёл двадцать лет карьеры в состоянии глубокого заблуждения.

Русал подплыл ближе. Я попыталась повторить. Получилось примерно так, будто человек подавился ложкой и одновременно решил спеть. Семнадцатый замер. Потом его плечи дрогнули.

— Ты смеёшься?

Он отвернулся.

— Ты совершенно точно смеёшься.

Он снова посмотрел на меня. В серых глазах была откровенная насмешка.

— Замечательно. Восемь лет молчания, и первым осмысленным взаимодействием становится унижение моего произношения.

Я повторила фразу ещё раз. Он покачал головой.

— Тогда покажи.

Семнадцатый произнёс звук. Это был первый раз, когда он добровольно использовал русалочью речь при мне. Низкий тон начинался почти неслышно, затем переходил в мягкую вибрацию и заканчивался коротким щелчком языка. Я повторила. Он поморщился.

— Не настолько плохо.

Он поморщился сильнее.

— Невежливо.

Мы продолжали почти час. Я говорила человеческое слово, воспроизводила вариант из словаря, а он либо кивал, либо смотрел так, будто я оскорбила всех его предков. Потом начал давать свои слова.

— Вода, — сказала я.

Он произнёс: «Аэ».

— Аэ.

Кивок.

— Хорошо. Свет.

«Саэл».

— Саэл.

Кивок.

Я записывала.

— Человек?

На этот раз он долго молчал. Потом произнёс слово с резким гортанным окончанием.

— «Тар»?

Он повторил.

— Тхаар.

— Это точно человек?

Кивок.

— А русал?

Он положил ладонь на грудь и произнёс другое слово. Я попыталась записать транскрипцию.

— Хорошо. А это?

Я указала на свои волосы. Он несколько секунд смотрел на рыжие кудри, затем сказал:

— Саар.

— Волосы?

Покачал головой. Я указала на красную аварийную лампу.

— Красный?

Снова нет. Он коснулся стекла напротив одной из моих прядей.

— Саар.

— Огонь?

Кивок. Я улыбнулась.

— Очень смешно.

Он смотрел совершенно серьёзно.

— Ты считаешь, что мои волосы похожи на огонь?

Кивок.

— Это первое приятное, что ты мне сказал.

Он отвернулся.

— Не порть момент.

К концу смены я узнала двадцать три новых слова и выяснила, что как минимум восемь словарных форм из университетской базы либо устарели, либо всегда были неправильными.

На следующий день Семнадцатый ждал меня у стекла. Я старалась не придавать этому значения. Ещё через день он сам начал занятие, постучав пальцем по стеклу, когда я прошла мимо. Я остановилась.

— Ты сейчас зовёшь меня?

Два удара.

— У тебя ужасные манеры.

Он произнёс знакомое слово.

— Тхаар.

— Человек.

Покачал головой.

— Что?

Он снова сказал его, потом указал на меня и изобразил крайне выразительную гримасу. Я открыла словарь. Там стояло: «наземный разумный вид».

Тарен, проходивший мимо, посмотрел на экран.

— У вас неверный перевод.

— Почему?

— Один из старых специалистов говорил, что это слово ближе к «сухой» или «тот, кто задыхается вне воды».

Я медленно повернулась к Семнадцатому. Он улыбался.

— Ты всё это время называл меня сухопутной дурой?

Русал издал короткий звук, очень похожий на смех. Тарен согнулся пополам.

— Не смейте его поддерживать.

— Простите. Наука требует объективности.

Так между нами появилась странная привычка.

Я приходила после основной смены. Семнадцатый учил меня словам. Я учила его человеческим. Иногда он специально давал неправильное произношение и смотрел, сколько времени мне понадобится, чтобы понять. Иногда я отвечала тем же.

Один раз он повторил за мной:

— Упрямый.

— Да. Это про тебя.

Он указал на меня.

— Нет. Про тебя.

Снова на меня.

— Неправильно используешь слово.

— Упрямый, — повторил он совершенно отчётливо.

Я не выдержала и рассмеялась. Он смотрел на меня долго, и в какой-то момент улыбка исчезла с моего лица сама собой. Между нами было стекло. Толстое, безопасное, необходимое.

За следующие несколько дней наши занятия стали почти регулярными. Я приходила с официальным списком слов, а уходила с совершенно другим набором, потому что Кай считал человеческую систему обучения скучной и каждый раз упрямо менял тему. Когда я пыталась выяснить названия частей тела, он учил меня слову для сильного течения. Когда я просила повторить числительные, показывал обозначения направлений в воде, которых у людей вообще не было.

— Почему у вас четыре слова для «вниз»? — спросила я однажды.

Кай произнёс каждое снова, сопровождая движением руки. Одно означало просто глубже. Второе — вниз по течению. Третье — к дну, но в безопасном смысле. Четвёртое заставило его лицо стать серьёзным.

— А это?

Он ответил по-человечески:

— Туда, откуда не возвращаются.

Я помолчала.

— Очень оптимистичный язык.

Кай усмехнулся.

Самое странное заключалось в том, что он запоминал всё с одного раза. Новое слово, конструкцию, даже мою интонацию. Если я ошибалась, он повторял ошибку намеренно, пока я не замечала. Через неделю его человеческая речь стала заметно лучше, чем должна была при таком количестве практики.

— Ты раньше говорил по-человечески, — сказала я.

Он не ответил.

— Просто не хотел.

Кай пожал плечами.

— Почему теперь хочешь?

Он посмотрел на меня. Я ждала шутки. Вместо неё он произнёс:

— Ты слушаешь.

Всего два слова, но от них у меня стало странно тепло. Я быстро опустила взгляд в планшет, делая вид, что чрезвычайно заинтересована транскрипцией. И именно тогда заметила, как опасно легко стало забывать о стекле. Оно всё ещё было толстым, безопасным, необходимым, но впервые показалось мне не защитой, а препятствием.