Пески сквозь пальцы

История (день первый)

День первый

Три восхода назад вознёсся к Солнечной Деве Лат`Ириор Топор милосердия Властитель Великого песчаного моря, Податель воды, Наследник Солнечной Девы, Хозяин Баар Дука. Я, Ал`Латар Пылающий коготь, его сын, восьмой по старшинству, но первый и единственный, кому Дева открыла тайные силы, приступаю к исполнению священной традиции. Солнцем, водой и Силой, пронзающей моё тело, клянусь не отойти ко сну прежде, чем покрою эти страницы описанием дел моих и мыслей, принадлежащих дню прошедшему, и буду делать так двести дней и ещё восемнадцать, не пропуская ни единого дня по волей своей.

Мудрецы говорят, что испытание это нужно, чтобы смог будущий властитель правдиво увидеть собственные мысли и чувства, разглядеть слуг своих и соратников оком спокойным, лишённым преграды из ярости или злобы. Неясны мне их речи: разве может что-то затмить взор Наследника Солнечной Девы, одаренного ею тайной силой? Разве может Хозяин Баар Дука не ведать своих мыслей и чувств, ведя чаяния и помыслы тысяч, живущих в великом городе? Однако ж завет дан, и не мне оспаривать его. Шаум-алыд, знаток небесных светил и тайных сил, ими управляющих, сказал, что отец и дед мои, не зная, что писать, начинали с рассказа о том, как пришли в этот мир, и чего жаждут достичь, восседая на лазурном троне. Не зазорно и мне последовать путём предков, ибо пусть сожрут меня песчаные твари, если в этот печальный день я знаю, о чём поведать лежащим передо мной выскобленным и высушенным листам амры.

Об отце моём слышал каждый властитель земель, что хотя бы с одной стороны соседствуют с Великим песчаным морем, и каждый бедняк, и каждый богач, и каждый проклятый Девой нелюдь, живущий на земле или в воздухе, или в морских глубинах. Три тысячи и ещё триста дней властвовал Лат`Ириор Топор милосердия в Великом песчаном море, и правил бы ещё столько же, если бы не коварная песчаная тварь, три восхода назад пробравшаяся в цветущий сад. То были изобильные годы: не оскудевали песчаные колодцы, гнулись под тяжестью плодов деревья, сети приносили богатый улов, поднимались из неведомых глубин пустынные цветы и травы. Много ятаганов, луков и кольчуг сотворили наши оружейники, много тканей соткали и много нарядов расшили наши мастера. Одарила Солнечная Дева своим благоволением и самого Лат`Ириора: множество властителей стремились породниться с ним, и множество их дочерей и сестёр не отверг Топор милосердия, и множество рождённых ими братьев и сестёр станут опорой мне и подставят плечо во всех делах моих мирных и ратных. Актал, распорядитель утреннего совета, говорил однажды, что даже властитель проклятых Девой лугров, что видом похожи на людей, но творят странные обряды и глаза имеют серебряные или золотые, желал прислать в Баар Дук одну из дочерей своих. И ещё говорил Актал, что в мудрости своей Лат`Ириор не отказал бы нелюдю, и приветствовал бы новую властительницу на своём ложе, если бы не малый рост, свойственный каждому лугру.

Моей матерью была Сеа, дочь хозяина одного из оазисов, соседствующих с Великой степью, взошедшая на ложе Лат`Ириора за тысячу дней до того, как он впервые сел на лазурный трон. Мудрецы говорят, что мне следовало бы больше интересоваться землями, вскормившими мою мать, и именами её родителей, и их родителей, но мать моя скончалась от алой хвори ещё когда я был несмышлёным ребёнком, а сам я никогда не вернусь в те края и не стану считать волов или радеть о посаженных амрах. Для чего же мне знать, какие люди живут там, каковых их чаяния и нужды?

Сам я был рождён за двести и ещё двадцать дней до того, как отец мой стал Хозяином Баар Дука. Старая Хасан, кормившая меня в дни бессмысленности и ходившая за мной в дни безнаказанности, говорит, что ещё с первых дней жизни разглядела во мне ту тайную силу, которой Солнечная Дева награждает лишь некоторых своих детей. Я верю ей, ибо сам не помню дня или часа, в которые не чувствовал бы в себе этого жара, смешанного с чем-то, чему не нашёл ещё достойного названия ни один мудрец. В отличие от Лат`Ириора я взойду на трон, не имея ни сына, ни дочери, и, быть может, не разделив ещё ложе ни с одной из сестёр или дочерей окрестных властителей. Услыхав о смерти отца моего, Саюн, мать моего старшего брата, принялась подыскивать мне первую из властительниц, но отчего-то мне не верится, что она успеет в срок.

Что же до чаяний моих и до мыслей моих о том, что стану возвещать с лазурного трона, того пока не ведаю — слишком сильна ещё память о Лат`Ириоре, слишком сильно желание идти намеченным им путём. А ведь сказано мудрыми людьми: пусть тот, кто владычествует над Великим песчаным морем, торит свою собственную тропу, а не шагает взад-вперёд по дедовской или отцовской.

Похороны и нападение (день второй)

В дни столь давние, что осталась от них только мудрость, выбитая на каменных скрижалях, умер первый из числа властителей, ведущих свой род от Солнечной Девы. Собрались тогда люди, закричали и заплакали, и не знали, как хоронить его, чтобы не нанести урона его чести. Явилась тогда сама Солнечная Дева и приказала на три дня положить ушедшего на вершине скалы Гаар-дук, возвращая в мир Силу, данную Девой; на четвёртый же день собрать всех детей его и матерей их, и ближних советников, и братьев по крови и по прозванию. И чтобы в час рассветный они совершили омовение, а в час полуденный обрядились в серые одежды, испачкали пеплом лица и с плачем великим взошли на вершину Гаар-дук и взяли там тело, отдавшее всё, что ещё сохранялось в нём, и унесли его в глубокие пещеры, и оставили там до тех пор, пока не пройдёт положенный срок, и не воссядет новый властитель на лазурный трон. Властительниц же Солнечная Дева приказала хоронить по-иному, ибо разной дорогой уходят из мира души жён и мужей.

Так собрались ещё до рассвета я и десять братьев моих, и трое сестёр, и восемь матерей их, и шестнадцать приближённых советников Лат`Ириора, и трое военачальников, смешавших некогда с ним кровь и разделивших плоды амры и воду. К стыду своему, сотворяя все положенные обряды, печалился я не о том, что прежде срока покинул отец мой земли живых, а о том, сколько трудов мне предстоит, чтобы не отвратить от себя этих достойнейших жён и мужей, и чтобы найти столь же блестящих побратимов и советников, что поклялись бы в верности одному лишь мне.

Когда же вышли мы из Баар Чаха, и под плач и стенание жён и самых отчаявшихся мужей пришли к подножию Гаар -дука, заметил я странный клок рыжей жёсткой шерсти, зацепившийся за один из колючих кустов, во множестве растущих у начала тропы. Хоть и должен каждый сын властителя овладеть шестнадцатью достойными искусствами, четырнадцатое из которых — охота, и повадки всякого зверя, живущего в Великом песчаном море, а такой шерсти не встречал ни в старинных манускриптах, ни выезжая на охоту с отцом и его советниками и военачальниками.

Желал бы я сказать, что тут же отдал приказ остановить процессию, и отправил стражу вперёд, проверить, не проник ли кто не священную скалу, но лгать этим листьям всё равно, что лгать самой Деве. Я — презренный глупец — и думать забыл о шерсти, а Силу, разгоревшуюся во мне, погасил, думая, что скорбь источник её. Покончив с этим, я первым ступил на тропу и пошёл по ней, громким криком душу отцовскую о себе предупреждая, как Девой сказано. Чем ближе к вершине всходил я, тем ярче горела Сила, Сила же моя не погасла, и разгоралась тем сильнее, чем ближе я был к вершине. Но глупость, достойная юного кумлата, грызущего корни амрового дерева вместо того, чтобы есть лежащие рядом с ним сочные плоды, помешала мне остановиться и подумать, что бы всё это могло означать. Едва мы дошли до середины пути, и затянули сёстры мои Песнь Освобождающую, как раздался глухой рык, подобный тому, что могла бы издать гора. Услышав его, даже самые храбрые из нас остановились, страшась идти дальше, а из-за валуна медленно вышло чудище размером с трёх мужей, вставших друг другу на плечи, подобного которому никто и никогда в Великом море не видел.

Муж мудрый и о потомках радеющий описал бы то чудовище до мельчайшей шерстинки, растущей между подобными лезвиям ятаганов когтями, я же не смогу, столь велик был испуг. Помню только громадную пасть, что и открывалась так широко, что целый конь вошёл бы, и клыки в ней были не как у нормальных зверей — по паре сверху и снизу — а на каждой челюсти от начала и до конца, и без единого промежутка. Даже губы и язык были у него грубыми и потрескавшимися, подобными земле в пересохшем оазисе.

Если ростом тварь не уступала самым высокими деревьям, то ловкостью — мелким ночным охотникам, в полёте хватающим песчаных скорпионов. В одном мгновение она сбила меня с ног, и дохнула смрадом из раскрытой пасти, и попыталась вцепиться мне в голову сабельно-острыми клыками. Не выплеснись из сердца обжигающая Сила, предупреждений которой я не услышал, словно глупейший из кумлатов, отправился бы я вслед за Лат`Ириором прочь из мира живых.

Ни одна тварь, причисляющая себя к живым, не смогла бы остаться невредимой — сгорела бы, словно лист иссохший, эта же не только выскочила из огня, лишь шкуру опалив, а ещё и взъярилась сильнее, заревела и на братьев моих кинулась. Онлат, старший из нас, не успел даже за ятаган схватиться. Только лишь раз ударила лапа, быстротой подобная разъярённой кобре, и покатилась его голова вниз по тропе, пачкаясь в пыли, словно чернокостнику какому принадлежала. Одной Деве ведомо, сколько ещё погибло бы, бросься тварь тогда убивать дальше: стрелы, пущенные самыми храбрыми из нас, отскакивали от её рыжей шерсти, а бросить уничтожающую нить, задев лишь одного из многих, я, к прискорбию моему, не способен. Хвала Деве, наделив своё создание силой и защитив его, Глубинный Мрак не расщедрился на разум: чудище вцепилось всеми своими клыками в тело Онлата и бросилось прочь, собираясь всласть попировать в тишине и спокойствии. Я позволил ему удалиться на несколько мер, и, всем сердцем желая отомстить за мёртвого брата, послал вдогонку уничтожающую нить . Только коснулась его аспидно-чёрная тень, как взревело порождение Глубинного Мрака и растаяло, словно его и не было. С ним — будь проклят я, презренный слепец — растаяло и тело моего брата! Теперь будет Онлат вечность скитаться по землям живых в поисках схожего с ним лицом и статью человека, а как найдёт такого — должен будет схватиться с его душой за право владеть телом. Мудрецы говорят, что душа, проигравшая такой бой, становится частью той Силы, что даёт Солнечная Дева своим наследникам.

С великим трудом закончил я обряд для отца моего, а как отнесли мы его в приготовленную пещеру и укутали цветными коврами, ушёл в свои комнаты в Баар Чахе и затворился, отослав рабов и наперсников. Велика вина моя перед Онлатом, но ещё больше страх мой: откуда взялась эта тварь? Случайно ли она пришла на склоны Гаар-дука в день Освобождения Лат`Ириора? И не может ли статься, что та песчаная тварь, что унесла с собой жизнь отца моего, тоже неспроста появилась в цветущих садах Баар Чаха?

Лазурный трон (день третий)

Один мудрец сказал: пусть даже самый ничтожный из чернокостных не пожелает себе доли властителя, ибо тяжела она, и нет в мире худшего сиденья, чем отполированная до блеска лазурь тронного зала в Баар Чахе. Будь я простым пахарем или ткачом — кем угодно, от чьей работы не зависят людские судьбы — остался бы этим утром в своих комнатах и оплакал бы Онлата, как заслуживала его мудрость и сила. Но не властен властитель (мой наставник отвесил бы с десяток ударов сучковатой палкой за столь неизящную фразу, но точность её подобна стреле, поразившей глаз зверя) над делами своими. Пришлось мне совершить омовение, надеть на себя белые одежды, опоясаться ятаганом, и идти в тронный зал, чтобы впервые сесть на лазурный трон.

Говорят, эта глыба лазурита, вокруг которой и был выстроен Баар Чах, явилась посреди пустыни ещё до того, как всевидящее око Солнечной Девы коснулось Великого песчаного моря. Мудрецы, которым благоволили отец мой и дед мой, считают, что в незапамятные времена над тем, что стало Великим песчаным морем, разразилась великая битва, и лазурит — всё, что осталось от одного из бойцов. Другие же утверждают, что это дар могучего древнего Бога, превосходящего силой и властью и Солнечную Деву, и Глубинный Мрак, и иных Богов, почитаемых людьми и проклятыми Девой нелюдями. Я сам, не будучи отмечен столь выдающимися познаниями сути вещей, продолжу воздавать почести тем мудрецам, которых чтили отец мой и дед мой, но, как минут отмеренные дни, и весь Баар Дук станет покорен моей воле, призову обратно тех, опальных ныне мудрецов.

Едва я коснулся трона, как отверзлись уши мои и глаза мои, и всё Великое песчаное море предстало предо мной словно цветастый узор, искусно вытканный на исполинском ковре. Не меньше ста дней пройдёт, прежде чем моему взору откроются все тайны трона, и я стану способен проникать взором сквозь стены гордых дворцов и ничтожных лачуг, и ещё столько же, прежде чем станут открыты мне тайные помыслы их хозяев. До тех пор я услышу лишь глухой ропот тысяч голосов и смогу различить в нём отголоски угрозы, только предельно напрягая слух.

До самого вечера я сидел на троне и слушал, страстно желая обнаружить хотя бы намёк на то, не таил ли кто из советников, братьев или побратимов Лат`Ириора на сердце предательство, но бесплодно было моё ожидание. Лишь после того, как Солнечная Дева укрылась от людских взоров, я встал с трона и набросился на принесённые слугами мясо и лепёшки. Саюн, скрывшая лицо за покровом печали, разделила со мной эту скудную пищу и сказала, что нашла первую из достойных стать властительницей дев, и уже завтра введёт её в Баар Чах.

Прекрасная дева (день четвёртый)

Я пробудился ото сна задолго до того, как Солнечная Дева озарила своим ликом Великую пустыню. Трёх прекраснейших жён я познал с тех пор, как достиг дней безрассудности, но ни одна из них не могла бы стать властительницей, и ни одной из них мне не следовало оказывать почести, достойные её положения. Желая успокоить сердце, мечущееся в груди словно удирающий от леопардов айниг, я призвал к себе учителей боя и стрельбы и не отпускал их до тех пор, пока ятаган не выскользнул из моих мокрых и ослабевших пальцев.

Совершая омовение, я приказал добавить в воду масла, добытого из красивейших цветов, растущих в оазисах, и призвал к себе лучших прислужниц, чтобы они размяли усталое тело и наилучшим образом подготовили меня к встрече с той девой, которую призвала Саюн. Наконец, когда откладывать дольше было невозможно, я пошёл в тронный зал и сидел там, слушая сладкоголосых певцов и искусных музыкантов, и глядя на танцующих кумлатов. Лазурный трон звал меня, и нашёптывал мне в уши что-то неясное, но после многих часов, проведённых вчера вне привычного мира, я опасался отвечать на зов.

Саюн вошла в тронный зал в самый жаркий час дня. Её покрывало всё ещё было серым, хоть Онлат и не был властителем, и никто не скорбел о нём дольше одного дня. Я вновь проклял себя за то, что душа моего брата не наслаждается сейчас недоступными миру живых забавами, но сразу же забыл о всех печалях, ибо следом за Саюн вошла процессия из удивительных мужей, чья кожа была желта как лучшее масло, и жён, столь же жёлтых, с маленькими руками и ногами, закутанных в тяжёлые блестящие одеяния. Их волосы были черны словно каменья, рождающиеся в копях Азиль-дук, а губы красны словно кораллы, которые привозят торговцы из Долгого Берега. Та, что Саюн прочила в мои спутницы, шла в самой середине процессии, и в её туго переплетённых волосах сияли камни, подобных которым я никогда раньше не видел. Преисполнилось моё сердце любви, и хотел я уже спуститься к будущей властительнице, но вперёд вышла Саюн и мне пришлось остаться на золотом троне и внимать ей, как того требует честь спутницы ушедшего в мир мёртвых властителя.

— Ал`Латар Пылающий коготь, Наследник солнечной девы, выслушай меня, верную служанку лазурного трона. Перед тобой стоит во цвете славы своей чистая дева Алайя, дочь Эли, величайшего из всех властителей закатных земель. Долгий путь проделала она, чтобы встретиться с тобой, и я прошу тебя принять её словно ценнейший дар и беречь, словно самое хрупкое сокровище Баар Чаха. Знай же ещё, что это Лат`Ириор Топор милосердия Властитель Великого песчаного моря, Податель воды, Наследник Солнечной Девы, Хозяин Баар Дука выбрал спутницу для тебя, и приказал мне снестись с её отцом и матерью. Сорок долгих дней мы договаривались о том, какими почестями будет окружена Алайя, и как вы станете править двумя странами, ведь она — любимое и единственное дитя своих родителей. В тот скорбный день, когда пал Лат`Ириор Топор милосердия Властитель Великого песчаного моря, Податель воды, Наследник Солнечной Девы, Хозяин Баар Дука, я отправила птицу Рух в далёкую страну Айю, чтобы со всеми почестями доставить сюда нашу будущую властительницу.

— Благодарю тебя, Саюн, и обещаю никогда не забывать твоей верной службы лазурному трону.

Как предписывает обычай, я подошёл в Саюн и поцеловал её в лоб, и вложил в её руки прекрасный перстень, который до того снял со своего пальца. Оказав ей таким образом достойные почести, я прошёл сквозь процессию, сопровождающую Алайю, и взял будущую властительницу за руки, и поцеловал её щёки и губы, и повёл за собой к золотому трону. Расторопные слуги уже принесли парный к нему, и я усадил на него Алайю, и сел рядом с ней, и дал знак муузыкантам и певцам снова начинать петь и играть, а другим слугам позаботиться о людях, прилетевших с будущей властительницей, а ещё слугам — принести яства и напитки, достойные столь радостного дня. Так мы веселились до самого заката и, хоть Алайя ещё не могла говорить со мной и лишь улыбалась, глядя на певцов и музыкантов, почувствовал я, что сердце моё теперь подобно сокровищнице, полной драгоценных камней.

А когда пришла пора отходить ко сну, я был столь опечален тем, что ещё двадцать дней Алайя не сможет взойти на моё ложе, что призвал одну из самых красивых прислужниц, дабы она скрасила моё мучительное одиночество.

Дела мирские (день пятый)

Велико было моё желание снова призвать к себе певцов и музыкантов и провести день в веселье и неге, но пришли учителя мои и сказали, что леность подобна земляному жуку, пожирающему корни прекраснейшего цветка. Тогда я устыдился, и пошёл с ними в комнаты, предназначенные для учения, и трудил свой ум числами, а руку — стихами и набросками к ним, и до самого полудня не выходил оттуда.

Потом пришли ко мне советники отца моего, и сказали, что много просителей пришли сегодня в Баар Чах, и боятся они как бы не согрешить против данных Солнечной Девой законов, не слыша шёпот лазурного трона. Снизойдя к их мольбам, я приказал принести золотое царское одеяние и венец, украшенный каменьями, каких во всём свете больше не сыщешь, и пошёл с советниками в тронный зал. Пока Солнечная Дева являла миру свой лик — сидел, карая и милуя, и с каждым новым просителем всё легче и легче становилось мне слышать шёпот трона.

Покончив с дневными делами, я хотел поделиться с этими амровыми листами думами о твари, убившей отца моего, и о той, которую встретили мы на склонах Гаар-дука, но мысли мои после целого дня трудов стали подобны тягучему мёду, и, написав эти строки, я поклялся себе, что непременно исполню задуманное утром, едва пробудившись ото сна.

Небесный огонь (день шестой)

Пробудившись ото сна и совершив омовение, я уже достал приготовленный на сегодня лист и пепельную палочку, заключённую в серебряный футляр, и приготовился доверить сим записям размышления о тварях, напавших на брата и отца моих. Лишь только я собрался с мыслями и приготовился пропустить сквозь пальцы Силу, чтобы благоухающий пепел лёг на лист знаками, подобными бороздам, оставленным плугом разума на поле памяти, как вошли прислужницы и сказали, что благородный Амаргуль, советник отца моего, просит о разговоре со мной.

Из уважения к его достоинству, я повелел прислужницам позвать Амаргуля и отложил писчие принадлежности, и приказал принести фруктов и пряного, сладкого льда. Когда же сей благородный старец явился в мои покои, и попытался поклониться, как того требовало его положение, я остановил его и усадил на ковры, и предложил освежиться прежде, чем начинать разговор.

Когда опустели блюда со сладким виноградом и чаши с ледяными осколками, Амаргуль начал свой рассказ.

— Да будет известно тебе, о властитель, что семье моей принадлежит не только плодородный оазис у самого долгого берега, но и небольшой земельный надел у границ Великой Степи. Долгие годы мы не знали, как использовать его с пользой и выгодой, ибо никакое дерево не вынесет скудости тех земель, и только лишь трава может расти там, не испытывая нужды. Но пять лет назад моя жена, младшая дочь военачальника Онвара, женщина весьма разумная и достойная, предложила купить у степных племён нескольких жеребцов и кобыл и вырастить их там, на землях, похожих на земли их родины. Не стану отягощать твой слух, о властитель, тем, как мы договаривались с этими степными демонами, и как трудно было обуздать их коней, норовом не уступающих худшим творениям Глубинного Мрака, и перейду сразу к делам нынешним. Шестьсот и ещё шестьдесят дней назад одна из прекраснейших кобыл произвела на свет жеребёнка, отмеченного взглядом Солнечной Девы. Мы холили его и лелеяли, и кормили только лучшим зерном, и поили лишь чистейшей водой, и обряжали в златотканые попоны. Клянусь, если и был на свете жеребец прекраснее и благороднее, то разве что в стойлах самой Солнечной Девы или спутников её. Теперь же, когда жеребёнок достиг того возраста, когда его можно приучать носить на себе человека, я желал бы подарить его тебе, о властитель, ибо никто, кроме тебя, не достоин оседлать его.

Возрадовался я такому щедрому дару и сказал Амаргулю:

— Да будет дом твой вечно богат и славен, благородный советник. С великой радостью я приму твой дар, и осыплю тебя в ответ почестями, и прикажу оказывать тебе уважение первому среди иных советников.

— Благодарю тебя, о властитель. Сей жеребёнок, ещё не имеющий собственного имени, уже ждёт тебя на конюшнях Баар Чаха — Зная о твоей любви к благородным лошадям, я взял на себя смелость отправить его туда, не дожидаясь твоего ответа.

— Воистину разумны все дела и слова твои, — так сказал я Амаргулю.

Как бы моё сердце ни желало поскорее увидеть чудесного жеребёнка, отправился я в тронный зал и воссел на лазурный трон, и сидел на нём до полудня, вслушиваясь и всматриваясь в Великое песчаное море.

После полудня, наскоро отобедав, я поспешил в конюшни. Воистину, столько благородной порывистости было во всём облике моего жеребёнка, что я бы не усомнился в данном ему Девой благословении, даже не имей он золотистой гривы и отливающих небесной лазурью копыт. Была в нём и Сила, подобная небесному пламени, способная дотла спалить всякого, кто отважился бы оседлать жеребёнка, не имея в себе Силы, столь же горячей и необузданной.

Весь оставшийся день я провёл подле жеребёнка, которому дал имя Небесный огонь, и, клянусь, никто из земных владык не имел коня благороднее, прекраснее и быстрее, чем этот.

Любовное письмо (день седьмой)

Всю ночь мой сон не покидали странные и грозные видения, так и не сделавшиеся настолько ясными, чтобы можно было понять, о чём они предупреждают меня. Только благословенный лик Солнечной Девы, явившийся из-за гор, отогнал их и пробудил мою волю, спелёнатую видениями словно захваченный леопард, и вселил в мою душу мужество.

Совершив омовение и позавтракав, я вспомнил об Алайе, что томится сейчас в покоях властительниц, узнавая речи и обычаи Великого песчаного моря. Хоть и не должен я входить к той, что станет первой из моих властительниц, до тех пор, пока она не сможет составить и произнести клятву, но могут войти к ней стих и рисунок, и драгоценная шпилька — всё то, что приятно женскому сердцу. Таков был стих, что я составил и записал на лучшем листе амры, и украсил тончайшими переплетениями линий, складывающимися в прекрасную розу:

В прекрасном сне, увиденном тобой,

О роза роз, мне данная судьбой,

Желал бы стать песком у твоих ног,

Так от разлуки нашей изнемог,

Или ковром, постеленным на ложе,

Ведь участи счастливей быть не может.

Вынув из ларца прекрасную шпильку, увенчанную вырезанным из алого рубина розовым бутоном, я обмотал амровый лист вокруг неё и отослал Алайе знак моей любви. До тех пор, пока лик Солнечной Девы не воссиял во всю свою мощь, я предавался мечтаниям о том, как Алайя своей нежной рукой стягивает послание со шпильки, чтобы прочесть его, и потом украшает этим розовым бутоном свои чёрные, словно каменья из Азиль-дук, волосы.

В полдень же я прогнал от себя столь приятные мысли и с небольшой процессией вышел прочь из Баарх Чаха, и поднялся на вершину Гаар-дука, чтобы предать там огню свёрток, умащённый благовониями и знаменующий собой тело Онлата. Столь печален и тягостен был этот обряд, что, вернувшись в свои покои, я призвал к себе певиц и акробаток, и повелел им развлекать себя до тех пор, пока сон не смежит мои веки.

Предательство (день восьмой)

Сколь глуп я был, не вняв посланному мне Солнечной Девой предупреждению! Прошедшей ночью, едва сон набросил на меня своё покрывало, невесомое как дыхание и тяжёлое как слеза, пробрался в мои покои презренный червь, вооружённый блестящим от яда оружием. Если бы не Сила, разбудившая меня и даровавшая мне ловкость леопарда, последовал бы я за отцом и братом моими в мир нездешних забав.

Поняв, что отсечь мне голову одним ударом уже не выйдет, и ещё мгновение, и я смогу призвать убивающую или уничтожающую нить, сей ничтожный чернокостный бросил своё оружие и выпрыгнул из окна моих покоев, и не смог я ни разглядеть его лица, ни услышать его голоса. Велико было моё желание призвать к себе стражей и военачальников, и братьев моих, но воззвал я к Солнечной Деве и пробудил свою храбрость, и остался в своих покоях — не следует никому знать о том, что было совершено нынешней ночью. Долго лежал я без сна, думая о произошедшем и наконец решил сразу после рассвета собрать при себе всех, кто мог допустить этого червя под крышу Баар Чаха и удалить ночную стражу от моих покоев. Не сможет гнусный предатель, сотворивший всё это, сохранить на лице своём улыбку, видя меня живым и здоровым и не зная, что случилось с его посыльным, ибо сказано мудрецами: сколь бы искусен ни был твой враг в искусстве управления движениями лица — окуни его в поток неожиданности и победишь.

Едва настало утро, как я повелел прислужникам собрать всех живущих в Баар Чахе в тронный зал, а если кто воспротивится — говорить, что такова воля Актала, а Акталу — что такова воля Саюн. Других же прислужников я послал узнать, всё ли спокойно в отведённых Алайе покоях, а ещё одних — принести золотое царское одеяние и сияющий венец. Когда же всё было сделано, и прислужники принесли весть о том, что ни Алайя, ни её провожатые, не подвергались этой ночью никакой опасности, а прочие обитатели Баар Чаха уже собрались в тронном зале, я окружил себя защитными нитями и нитями грозы и взял в руки ятаган, оставленный посягнувшим на меня червём, и так вошёл в тронный зал.

И, как и заповедали мудрецы, среди множества славящих меня голосов, двое дрожали от страха, и среди множества приветствующих меня лиц на двух была написана ненависть, спрятанная за ликованием. Тогда я махнул рукой, и стражники скрутили Танала, одного из моих старших братьев, и Тоан, его полнородную сестру, и подвели их ко мне.

Хоть лазурный трон и не до конца ещё покорился мне, но и крупиц его власти хватило, чтобы услышать чёрную злобу в их сердцах и увидеть расползающуюся по ним гниль предательства. Желал я отдать их палачам, и сделать так, чтобы их страдания и позор видели в каждом городе и в каждом оазисе, но тогда погибли бы они обычной смертью, и ушли бы из мира живых как полагается, а этого я не хотел. Не слушая плач их и крики, я бросил две уничтожающие нити и смотрел, как распадаются их тела. А после сказал:

— Разве не учила ты своих детей, Майлиль, что только тот, кому Солнечная Дева вручила власть над тайной Силой, может властвовать над Великим песчаным морем? Хоть лазурный трон и не шепчет мне о твоём предательстве, не верю я, что в нём нет даже отголоска твоей вины. И вот как судил я: пусть стража возьмёт тебя, и бросит в темницу, позабыв блюсти достоинство спутницы ушедшего властителя, а утром выведут тебя на красный двор и отсекут левую руку по плечо, и вырвут язык. Если же Солнечная Дева пошлёт в милости своей знак, что невинна ты словно ягнёнок, запутавшийся в высокой траве, тогда позорная казнь будет остановлена.

Повинуясь моему знаку, стражники бросились вперёд и сорвали с Майлиль все её украшения и шитое золотом верхнее платье, и скрутили её и потащили прочь. Прочие же из стоящих передо мной молчали, как и положено молчать слугам, не различившим вовремя творящееся злодейство. Я же сел на золотой трон и сотворил удерживающую нить, и подвесил на ней ятаган, оставленный посягнувшим на меня.

— Этим оружием желал отсечь мне голову червь из числа чернокостных, присланный Таналом и Тоан. Помните о горькой участи, что постигла их и их мать, и гоните от себя даже саму мысль о предательстве. Завтра же я желаю отправиться к оазису Маннар, в котором должны уж расцвести прекраснейшие цветы, и желаю, чтобы каждый из вас сопровождал меня в дороге. Теперь же оставьте меня.

Дождавшись, пока все уйдут, я сел на лазурный трон, надеясь отыскать посягнувшего на меня чернокостного, но лишь впустую потратил множество драгоценных часов. Пообещав себе найти его, лишь только трон покорится мне, я отправился в свои покои и долго лежал без сна, думая о том, принадлежали ли Таналу и Тоан чудовища, убившие отцам моего и брата?

Оазис (день девятый)

В середине утра, когда лик Солнечной Девы уже сиял во всю мощь на небе, я вышел из покоев моих во двор прощаний и увидел множество осёдланных лошадей, и гружённых корзинами мулов, и всех обитателей Баар Чаха, готовых исполнить моё повеление. Для меня уже был приготовлен Вихрь, прекраснейший скакун, подаренный мне отцом моим в ту пору, когда я шагнул из дней безнаказанности в дни безрассудности. И хоть неисчислимы были его достоинства, а недостатков не было вовсе, огорчился я тому, что молод ещё Небесный огонь и не сможет нести меня так долго, ибо по сравнению с его статями казались ничтожными стати любого другого скакуна.

Пребывая в дурном настроении, следил я за тем, как вскакивают в сёдла подобающим образом одетые и украшенные мужчины и женщины, и каждый из братьев моих, и каждая из сестёр моих, и все советники, и все военачальники были там. Одной лишь Алайи не было среди них. Наполнилось тогда сердце моё гневом и призвал я к себе Тагафа, распорядителя над прислужниками, и спросил его:

— Почему не вижу я здесь розу сердца моего, прибывшую из далёкой страны? Неужто прислужники, отправленные к ней, были небрежны и не смогли подготовить свою госпожу к назначенному времени?

Соскочил с коня Тагаф и бросился на землю, прося прощения и покровительства моего.

— Выслушай меня, о властитель! До тех пор, пока дева, прибывшая из далёких земель и не ведающая ни языка, ни обычаев наших, не изучит как следует всего, что её положено знать, не должна она показываться на людях даже в тех увеселениях, в которых приказано участвовать всем, обитающим в Баар Чахе. Таков обычай, заведённый твоими дедами и прадедами.

Желал бы я хлестнуть Тагафа кнутом за дерзкие речи, да не мог, ибо бесчестен тот властитель, что карает обратившихся к его заступничеству, а бесчестие для властителя — что засуха для оазиса.

Пока ехали мы сквозь Баар Дук, величайший из городов, повелел я самым юным и красивым прислужникам бросать в толпу фрукты, цветы и монеты, чтобы возрадовались сердца чернокостных и помнили они о милости Ал`Латар Пылающего когтя.

К полудню мы достигли Маннара, и разлившееся в воздухе благоухание смягчило сердце моё, а пение прекраснейших птиц, слетевшихся пить сладчайший нектар из цветов, подобных драгоценнейшим каменьям, усладило слух мой. Прислужники же расстелили ковры и покрывала и поставили на них чаши с жареным мясом, сдобренным орехами и пряностями, и со свежими и засушенными фруктами, и с освежающим питьём. И мы ели и пили, любуясь птицами и пустынными цветами, и даже мудрейший из мудрых не смог бы решить, кто из них совершеннее. Прежде, чем отправиться в обратный путь, я приказал со всей возможной бережностью выкопать три самых красивых цветка, а как приказание было исполнено — окутал их нитями жизни и отослал в дар Алайе.

Возвратившись в Баар Чах, я повелел Акталу собрать не следующий день утренний совет и удалился в свои покои, призвав к себе певиц и музыкантш.

Венец (день десятый)

Этим утром я пробудился на удивление поздно: лик Солнечной Девы уже сиял высоко на небосводе, и время, в которое прилично открывать утренний совет, почти настало. Тогда я оделся в самое драгоценное из царских одеяний и надел венец с одним огромным камнем, подаренным одному из моих прадедов огромной рыбой, однажды посланной Солнечной Девой, чтобы указать на того, кто по праву наследует её власти. Если мыли мои воистину угодны той, что одарила меня Силой, то этот венец поможет мне исполнить все желания и искоренить несправедливость, многие дни подтачивающую Великое песчаное море, словно грызущий нежные корешки земляной жук.

Когда я вошёл в тронный зал, там уже собрались достойнейшие из достойнейших, мудрецы и знатоки законов, и посланные к Баар Чаху уста оазисов и городов. Я сел на лазурный трон и заговорил, надеясь, что голос мой твёрд и слова подобны азель-иту, тяжелейшему из драгоценных каменьев.

— Вы знаете, о достойнейшие из достойнейших, что закон «да будет один наследник лишь одним глазом и одним ухом, и половиной рта до тех пор, пока не минует двести и ещё восемнадцать дней со дня смерти отца его, и да не принимает он решений, на став цельным» был написан властителем Ум`Альзаром Пустынным Смерчем в те годы, когда Солнечная Дева послала ему двоих сыновей, способных чувствовать тайную Силу. Не смог Ум`Альзар выбрать, кто из его сыновей достойнее, и оставил выбор судьбе и велению Солнечной Девы. С тех пор ещё трижды у властителей рождалось по двое сыновей, имеющих сродство с тайной Силой, и лишь у деда моего Ири`Ашида родился только один благословлённый Девой сын. Как вам известно, достопочтеннейшие, такового благословения не имеет и ни один из братьев моих. Как сказал мудрец Саххаб, чья память подобна прекраснейшему и благоуханнейшему цветку, а слова — нектару в нём, хорош тот закон, который пригождается в дни невзгод и не творит препятствий в те дни, когда люди не имеют нужды в нём. Теперь же скажите мне, мудрецы, действительно ли должны мы сейчас блюсти тот закон Ум`Альзара Пустынного Смерча, или следует записать его на каменные скрижали и оставить до тех пор, пока Солнечная Дева вновь не станет благословлять Силой больше, чем одного из сыновей властителя? Так сказал я, Ал`Латар Пылающий коготь, Властитель Великого песчаного моря, Податель воды, Наследник Солнечной Девы, Хозяин Баар Дука. Пусть же теперь те из вас, кто признаёт истинность моих слов, поднимется на ноги, а тот, кто считает, что в зёрна слов моих вкрались плевелы, пусть остаётся сидеть и будет готов растолковать, где и как моя мысль свернула с троп истины и пришла к оврагу лжи.

Никогда раньше я не направлял силу, сокрытую в венце, сквозь лазурный трон. Отец мой говорил, что первый раз, когда это произойдёт, будет похож одновременно на сладчайшее вино, и на изысканнейшие сладости, и на прекраснейшую женщину, что тебя ласкает, и будет это наслаждение столь сильным и долгим, что одними великим трудами может быть достигнут отказ от него. Тогда я — глупый юный кумлат — усомнился в словах отца; сегодня же, когда Сила струилась сквозь меня, покорная одной лишь мысли моей, и невесомо касалась советников моих, не повелевая, но направляя и вразумляя, стала видна истина, сокрытая в словах отца моего. Будь я проклят, если хотя бы один раз использую венец, не находясь в такой же нужде, в какой нахожусь сейчас.

Увидев, что каждый из присутствовавших в тронном зале поднялся на ноги, я возликовал в душе, но, когда вновь заговорил, постарался не допустить это ликование в слова свои.

— О достойнейшие из достойнейших, раз мы с вами достигли согласия, повелеваю вам разойтись и готовиться к великому празднику Увенчания, который я желаю начать не позднее, чем через три дня от сегодняшнего.

Вышел тогда вперёд Актал, склонился почтительно и заговорил, головы не поднимая, как и положено к властителю обращаться.

— Но, господин мой, ведь тогда дева Алайя не сможет разделить с тобой этот день и этот венец, ибо не минует ещё время, которое она не должна встречаться с тобой.

Рассмеялся я, услышав эти слова.

— О мудрейший Актал, в законе написано, что первейшее дело властителя — породить Солнечной Деве наследника Силы и власти её. Разве ты не понимаешь, что дело это священнее даже обычая, требующего от Алайи скрываться с глаз моих до тех пор, пока не изучит она речь и обычаи наши? Сегодня же я пошлю прислужниц подготовить мою властительницу ко встрече со мной, ибо лик Солнечной Девы ещё и не думает скрываться от верных слуг своих.

Нечего было возразить Акталу на столь разумные слова. Я же отдал ещё несколько распоряжений о грядущем празднике и ушёл в свои покои, приказав прислужницам подготовить всё необходимое для моей встречи с Алайей.

Однако судьбе было угодно, чтобы познал я в этот день не только сладость победы, но и горечь разочарования. Алайя прислала с прислужницей прекраснейший ответ, полный обещаний неземного наслаждения и сожалений о том, что не сможет сегодня предстать перед моим взором, ибо, совершая омовение, поскользнулась в бассейне и ушиблась, и чувствует себя словно упавший с дерева финик. Я отправил ей ответное послание и самых любимых своих сладостей, и прекрасный ножной браслет, сам же, не желая видеть никого из прислужниц, умеющих врачевать печали, пошёл в конюшни и там тренировал Небесного Огня, и ещё сильнее убедился в том, что нет во всём мире скакуна, подобного ему.

Клетка (день одиннадцатый)

Будь проклят тот день, когда я — безумный кумлат, подобно земляному жуку, питающийся объедками невежества, оставшимися от пиршества разума, — появился на свет. Заснув в своих покоях, я проснулся в ужаснейшем из возможных мест: тесное, душное, раскачивающееся, оно подобно корзине, которую подвязывают Рух перед полётом, но настолько мало, что я могу лишь сидеть в нём. Кроме меня, обнажённого и беспомощного, здесь есть только уголь и два листа амры, явно предназначенные для того, чтобы я продолжал вести угодные Солнечной Деве записи. Но никто не пришёл ко мне, чтобы напоить или накормить меня, и никто не побеспокоился о тех надобностях, за которыми люди уходят в комнаты уединения. Я не могу даже призвать Силу, ибо она исчезла, оставив в моей душе огромнейшую яму, подобную той, которая остаётся после того, как пустынный смерч с корнем вырывает из земли амровое дерево. Неужели и меня постигнет участь, подобная участи такого дерева? Неужели никогда больше не увижу я лика Солнечной Девы, не вдохну полной грудью свежий чистый воздух? Только лишь то, что презренные черви, захватившие меня, оставили мне возможность писать, вселяет в мою душу слабое подобие надежды. Не желая лишить меня благословения Солнечной Девы, быть может, они желают заключить со мной договор?

Клетка (день дванедцатый)

Эти ничтожные черви, эти отродья трусливых шакалов и смрадных ишаков, действительно желают, чтобы Солнечная Дева не оставила меня своей милостью. Болтаясь в корзине, лишённый еды и питья, я скоро впал в забытье, и не знаю, сколько пробыл в нём, но был вырван из него резкой тряской и грубым голосом, приказавшим немедленно взяться за уголь и что-нибудь нацарапать на оставшемся у меня листе. Не зная, имеет ли он средство видеть, что происходит внутри корзины, я немедленно взялся за уголь и, как мог, крикнул, что исполнил приказание. Тот же мужской голос похвалил меня, но — хвала Солнечной Деве — я услышал за ним ещё и отзвук женского смеха. Увы мне, понять, слышал ли я этот смех раньше, оказалось неописуемо тяжело для моего ослабевшего разума. Но теперь я точно знаю, что посягнувших на меня двое и, клянусь Девой, я отыщу способ вернуть себе Силу, и низвергну этих презренных в бездны позора и унижения намного худшие, чем те, которые они мне уготовили!

Джайна (день тринадцатый)

Да продлится слава Солнечной Девы во все времена! Сегодня дверь моей клетки распахнулась, и я покинул это прибежище, достойное лишь ничтожнейших сынов шакала. Дева, выпустившая меня, не принадлежит к роду людскому, хоть и во всём подобна человеку, — я вижу это, даже имея на том месте, где раньше была Сила, пустоту, подобную пустоте прекрасного кольца, из которого безжалостно вырвали камень, украшавший его.

Сдвинув одну из стен клетки, она схватила меня за шею и вышвырнула наружу с такой лёгкостью, словно стал я легче пуха, легче тончайших покрывал, что ткут проклятые лугры. К великому стыду своему, признаю, что не смог удержаться я на ногах и рухнул, словно срубленное амровое дерево, и ударился головой о гладчайший сверкающий пол. Тут же возле моей головы оказалась нога, а в плечи вцепились пальцы, горячие, словно кровь пустынных тварей. Ничуть не утруждаясь, дева вздёрнула меня на ноги и увидел я, что её глаза горят алым огнём, словно у духов, порождённых огнём и песком.

— Вы, люди, слабейшие отродья из порождённых А-амом! Годные лишь в пищу таким, как я! Как смогли вы вытеснить джайнов в Гибельный край?!

Поняв, что передо мной не просто порождение огня и песка, но один из самых страшных врагов, которых когда-либо имело Великое песчаное море, я замер, словно часовой пустыни. Как же так вышло, что джайны, яростные, словно леопард, но столь же неспособные жить в мире с сородичами, сплели столь искусный заговор, благодаря которому я стою перед одной из них, лишённый Силы, лишённый оружия, лишённый даже одежды?

— Возрадуйся, ничтожество: твоё тело мне нужно целым и невредимым, и потому я отнесу тебя в купальню, затем накормлю хорошей едой и даже не заставлю жрать твою собственную плоть. Тебе не придётся спать на раскалённых камнях, и я дам тебе выделанную кожу молодых ягнят и серебряные стержни для письма, но помни: одна лишь мысль о неповиновении, и ты узнаешь, что джайны умеют пытать даже саму душу.

С такими словами она с лёгкость забросила меня на плечо, и пошла вперёд, я же снова замер, не желая соскользнуть с её раскалённого плеча. Купальня была уже приготовлена: исходила паром горячая вода в высеченном из неведомого мне камня бассейне, лежали в медном тазу мочалки и притирания в медных коробочках. Джайна небрежно положила меня в воду, зачерпнула из одной коробочки и с ловкостью бывалого банщика принялась намыливать меня. Один лишь раз её длинные ногти оцарапали мою кожу и я, разомлев от горячей воды и благоухающих масел, и забыв, что нахожусь не в дворцовой купальне и не руки прислужниц омывают моё тело, прикрикнул на джайну. Тут же её лицо оказалось столь близко перед моим, что я смог разглядеть все тончайшие огненные линии, которыми оказались опутаны белки её глаз.

— Ты, жалкое, беспомощное создание, только что не имевшее сил передвигаться, ты должен быть благодарен уже за то, что я не бросила тебя на смердящую подстилку в хлеву, а принесла в собственную купальню и сама омываю твоё тело, ибо боюсь, что сам ты уйдёшь с головой под воду и повредишь тело, которое мне приказано беречь. Ты позволишь мне себя вымыть, затем не станешь мешать, пока я буду кормить тебя, затем, когда я укажу положенное тебе место, ты молча удалишься на него и будешь находиться там до тех пор, пока я не призову тебя к себе.

Едва договорила джайна, как полыхнули глаза её и тоска, подобная безбрежному морю, полному острых лезвий, захлестнула мою душу. Лишь краткий миг длилась эта пытка, когда же она завершилась, я уже и не помышлял о сопротивлении. Закончив с мытьём, джайна точно так же, на плече, перенесла меня в ещё одну комнату, высеченную из зелёного камня, и накормила какими-то странными, незнакомыми блюдами, вкус которых не был похож ни на одно блюдо из тех, которые едят в Великом песчаном море или окрестных государствах. Затем она вновь перенесла меня — в серебряную комнату, посередине которой стояла клетка, а внутри неё лежали пергаменты, серебряные палочки и большая шкура неведомого мне зверя. Небрежно уложив меня внутрь, джайна подвесила вокруг клетки несколько уничтожающих нитей и вышла, оставив меня в одиночестве.

Теперь, когда голод и жажда больше не истощают мой разум, и я снова могу думать, то, что Танал и Тоан не имели никакого отношения ни к смерти отца моего, ни к той твари, что осквернила похороны его, становится ясным, словно небо, лишённое облаков. Вершина их скудных мозгов, что размером своим подобны увядшим горошинам, — наймит из чернокостных, не способный даже забрать с собой своё оружие. Тот же, кто сотворил всё это, и отсёк меня от Силы, и договорился с джайной — таким же порождением Глубинного Мрака, как и та рыжая тварь, — должен обладать поистине невообразимыми силами и мудростью. Одного лишь не могу понять я: для чего ему так нужно моё тело? Впрочем, ответ на этот вопрос я вырву из его или её глотки, прежде подвергнув это отродье презреннейшего из презренных шакалов таким страданиям, каких ещё не знало человеческое существо. Сейчас же я должен вспомнить, как мои предки изгнали джайнов из Великого песчаного моря, и понять, куда пропала моя Сила и возможно ли возвратить её.

Джайна (день четырнадцатый)

Я пробудился от резкой боли, словно в мои руки вонзились и прорезали их до костей, лезвия, остротой превосходящие любой ятаган, сотворённый человеческими мастерами. Первейшим желанием моим было отдёрнуть руки, но сил моих оказалось недостаточно даже для того, чтобы хоть немного сдвинуть руку. Тогда я открыл глаза и увидел, что справа от меня сидит вчерашняя джайна и, вытащив мои руки из клетки, жадно пьёт кровь, льющуюся из рассечённых жил. Не имея сил противостоять ей, я вновь закрыл глаза и принялся воображать, как раскалённой иглой выжгу все имена и прозвания моих предков на теле того мерзейшего порождения цветов гнили, благодаря которому я вынужден терпеть это унижение. Насытившись, джайна бросила мне на руки нить созидания, и невыносимая боль покинула моё тело, я же услышал хриплый голос чудовища:

— Вставай, теперь твой черёд завтракать.

Вынужденный подчиниться, я вновь открыл глаза и увидел, что нити уничтожения, окутывавшие мою клетку, исчезли, и джайна стоит возле дверцы и нетерпеливо ударяет рукой о покрытое золотистой кожей бедро. Едва я выбрался наружу, как джайна развернулась и пошла вперёд, покачивая бёдрами, скрытыми от нескромных взглядов лишь волосами, во всём подобными пламени. Всё время, что я шёл за проклятым отродьем Глубин, я посвятил размышлениям, для чего Мрак создал джайнов во всём подобными людям, если мы для них важны в той же мере, что и откормленные ягнята для нас самих?

Послушно съев ту же странную еду, которой меня кормили вчера, я осмелился спросить:

— Ты говорила вчера, что моё тело нужно тебе целым и невредимым, и что тебе приказано беречь его, сегодня же утром ты пьёшь мою кровь, нимало не заботясь о том, не навредит ли это мне. Знай, я ещё вчера не поверил в то, что кто-то из людей может приказывать такой, как ты, но неужели ты выкрала меня из Баар Чаха лишь для того, чтобы иметь возможность каждое утро лакомиться влагой, текущей в жилах наследника Солнечной Девы?

Услышав мои речи, джайна презрительно скривилась, словно рыбак, в сети которого вместо редкой рыбы попался раздувшийся труп.

— Кровь есть кровь, человечишко, и, уж поверь мне, то наследство Небесного глаза, которым ты так гордишься, не делает её ни вкуснее, ни питательнее, чем кровь иных людей или даже лугров, или маатов, или иных существ из плоти и крови. Ты хочешь узнать, зачем я тебя похитила? Вскоре узнаешь, как только твой дух будет достаточно сломлен и ты уподобишься самому жалкому из бродячих псов.

Сказав так, Джайна бросила на меня останавливающую нить и принялась рассказывать о делах, которые она и её сородичи творили в те времена, когда джайны правили Великим песчаным морем. Столь мерзки и ужасны были те рассказы, что память моя не сохранила их деталей, и рука моя не поднимается, дабы перенести их на посвящённые Солнечной Деве листы. Закончив одну из самых ужасных историй, джайна вдруг осклабилась, подобно шакалихе, пожирающей потомство подруги, и спросила у меня:

— Понравилась ли тебе, человечишка, та еда, что ты ел уже дважды?

Замер я, не зная, что и ответить, но не требовался джайне мой ответ. Осклабившись ещё гнуснее, она проговорила:

— Знай же, ничтожный, это была плоть твоих сородичей.

Услышав эти отвратительные слова, я почувствовал, что разделяю теперь мерзость с этой джайной и её сородичами, и уже был готов намеренно оскорбить эту тварь, чтобы она убила меня раньше, чем Солнечная Дева лишит меня своей милости за столь бессовестное попрание её законов. Но, хвала мудрейшим учителям, вбившим в мою голову умение отыскивать сокрытые цели, подобные сторожевым нитям в ловчей сети паука, прежде чем с губ моих сорвались необратимые слова, в разуме моём вспыхнула мысль: зачем же тогда похититель сделал всё, чтобы Дева не лишила меня благословения? Эта мерзкая тварь, порождение гнуснейшего шакала, желает сломить мой дух и готова прибегнуть ради этого к самой грязной лжи. Но до тех пор, пока Сила не вернулась ко мне, надлежит делать вид, что я и слаб, и унижен, и сломлен. Решив так, я исторг скорбный стон и открыл рот, словно бы собирался проклясть джайну, и закрыл его, словно бы вспомнил о том, каким мукам она способна подвергнуть меня. Увидев, что её лживые речи достигли мои ушей, джайна вновь приблизила своё лицо к моему и глумливо прошептала:

— Завтра мы с тобой отправимся в загоны, которые содержат сильнейшие из джайнов, и ты будешь умерщвлять содержащихся там, и отделять плоть от костей, и прислуживать нам во время пиршества.

Расхохоталась джайна, видя отчаянье в глазах моих, и, не снимая останавливающей нити, забросила меня на плечо, и унесла обратно в клетку, и оставила там лежать. Лишь спустя множество мучительных часов она вернулась и сняла нить, чтобы мог я записать эти слова. Я так и сделал, напустив на себя вид удручённый и страдающий. На самом же деле одну лишь ненависть чувствовал я и, была она столь велика, что даже на миг заполнила пустоту, оставшуюся в душе моей на месте утраченной Силы.

Раздумья (день пятнадцатый)

Хвала Солнечной Деве — этот день не начался с того, что омерзительное чудовище отворило мне вены и принялось лакать мою кровь. Джайна даже не отворила клетку, чтобы отвести меня в трапезную —какое-то мелкое отродье, похожее видом на помесь собаки и крота и лишённое хвоста и ушей, принесло мне плетёную корзину с едой и протолкнуло её сквозь прутья. Желая обмануть джайну, я не притронулся ни к хлебу, ни к мясу и употребил в пищу одни лишь фрукты и сладости.

Утолив голод, я закрыл глаза и отринул всё, находящееся вокруг меня, все унижения, сквозь которые мне довелось пройти, и весь страх, внушённый вчерашними словами джайны. Учителя мои, тщательно высекшие слова мудрости и на теле моём, и на разуме моём, рассказывали, что многие годы никто не мог сражаться с джайнами, и даже Сила, дарованная Солнечной Девой, не могла причинить им ущерба достаточного, чтобы вернуть в те зловонные пещеры, откуда они вышли. И был бы народ Великого песчаного моря превращён в бессловесный скот, если бы не трое мудрецов, чьи имена унесло прочь безжалостное время. Способ же, который они отыскали, забыт не был: предки, ещё не открывшие для себя мудрость, сокрытую в знаках письма, передавали тот способ из уст в уста. Когда же мудрейший из мудрых, Кафис, сотворил старинные знаки, ещё не имеющие округлости и изящества, свойственных тем знакам, каким обучали меня, средство победить джайнов было высечено на каменных скрижалях, и разослано во все города, и во все оазисы, и каждый военачальник и каждый властитель должны были высечь эти знаки на скрижалях своего разума. Словно безумный кумлат я был, позволив памяти об этом способе раствориться в бедах и унижениях, принесённых мне джайной. Теперь же, не видя её ужасающего облика, смог я сосредоточиться и вспомнить ту холодную каменную скрижаль, которую учителя мои вырезали на разуме моём даже раньше, чем заветы Солнечной Девы.

Вот что было сказано в той скрижали: «А как погубить отродье Мрачных Бездн, джином именуемое, то тайна велика и страшна, и проклянётся тот из людского племени, кто откроет её джинам. Влага, что ток в человечьих жилах имеет, есть то, чего джины алчут, и то, что джинов губит. Как станешь возле джина, возненавидь его и душой, и телом, а затем отвори себе кровь и прокляни отродье, и всей своей жизнью устремись к нему и пусть твоя кровь станет пламенем, что вышвырнет джина туда, откуда он пришёл. И не вернётся больше никогда то отродье, печать крови и ненависти получившее, в благословенные людские земли.»

Таково было содержание той скрижали, и опечалился я, понимая, что если и прибегну к таковому способу, то только лишь, потеряв всякую надежду на освобождение. Решил я, что буду всячески изображать уныние и тоску беспримерную, чтобы быстрее поверила джайна в то, что сломлена моя воля, и сообщила об этом тому презренному, что сотворил этот план и отдал меня в руки чудовища. Пусть же этот червь, это недостойнейшее отродье гнусной шакалихи, примется за дело, думая, что ослабел дух мой, и воля моя сожжена в пламени джайны.

Но кто же, кто же этот неведомый враг? Когда отец мой встретился с пустынной тварью в саду Баар Чаха, были преданы страшной смерти трое стражников, должных охранять сад от любого врага, что пожелает в него войти. Я помню их крики, я помню, как клялись они, что ни словом, ни мыслью не пренебрегли своими обязанностями, и что не могла та тварь оказаться в саду. Саюн тогда потребовала распять лжецов в пустыне над раскалёнными камнями, и никто не стал оспаривать её право карать клятвопреступников, из-за лености и небрежения которых погиб властитель, но что, если слишком преждевременна была та казнь? Что, если Саюн следовало унять свою скорбь, и позволить им жить ещё несколько дней, до тех пор, пока я не сроднился бы с лазурным троном, и не смог бы читать намерения стоящих передо мной людей, как сделал с Таналом и Тоан?

Написав последнее предложение, я застонал, вдруг открыв в истории о смерти отца моего нить, кою среди всеобщей скорби не заметил никто из советников и братьев отца моего: как Лат`Ириор Топор милосердия позволил убить себя одной лишь пустынной твари? Они страшны, они страшнее и сильнее львов и в пастях их сидит множество зубов, наполненных смертельным ядом, но что такое — пустынная тварь, по сравнению с наследником Солнечной Девы? Что же должно было произойти с отцом моим, что бы Сила не предупредила его, не выплеснулась всеуничтожающей волной, если бы он даже не сразу заметил опасность?

Размышляя о том, как же на самом деле погиб мой отец, я вдруг почувствовал себя глупцом, равных которому не знало ни Великое песчаное море, ни иные людские земли: пустынные твари велики и страшны, но они всего лишь звери, страшащиеся огня, способные подчиняться погонщикам, поддающиеся даже самым слабым биениям Силы. Тому, кто захотел бы привести эту тварь в сад Баар Чаха, пришлось бы лишь запастись горами козьего мяса, да храбростью, чтобы в первый раз подойти к чудовищу. Иное дело — Глубинная тварь, что осквернила своим присутствием Гаар дук, и джайна, что стремится сломить мою душу. Сотворённые за пределами этого мира, они не испытывают страха и не жаждут ничего такого, что мог бы им дать простой человек. Лишь тот, кто владеет Силой, был бы в глазах их столь силён и велик, чтобы быть удостоенным хотя бы разговора. Но кто, кто это мог быть, если лишь мужчины из рода Наследников Солнечной Девы рождаются со сродством к тайной Силе, а того из детей властителя, кто был благословлён, но не воссел на лазурный трон, всегда приказывали оскопить?

Первый враг (день шестнадцатый)

Столь многое произошло в этот день, что сейчас, принимаясь за сей священный ежедневный труд, я пребываю в смятении, не зная, как не оскорбить Солнечную Деву ложью.

Я пробудился от того, что джайна отворила мою клетку и втолкнула внутрь юношу, подобных которому я не видел даже среди сопровождающих Алайи. Был тот юноша хорошо сложен и высок, но до странности светлокож, волосы же его были цвета старой меди. На миг я усомнился в том, принадлежит ли он к роду людскому, но сомнения мои развеяли слова джайны. Мерзко ухмыляясь, она приблизила своё лицо к клетке и глумливо прошептала:

— Мне больше нет нужды заботиться о тебе, ничтожество, и ничто не помешает мне всласть попировать сегодня вечером. Радуйся, первым я съем этого необычного человечка, а ты умрёшь вторым.

Сказав так, она ушла и оставила нас одних, и тут же юноша забился в угол и принялся стонать и плакать, и кричать на незнакомом мне языке. Трижды я обращался к нему со словами мира и дружбы, трижды он не отвечал мне, поглощённый собственными бедами. Тогда я оставил его и сел в другой угол, и принялся взращивать в душе ту лишённую всякой надежды ненависть, которая позволит моей крови заклеймить и вышвырнуть из мира джайну.

Но не зря говорят мудрецы, что тот, кто верит чудовищам, подобен козлёнку, пытающемуся припасть к соскам леопарда. Не прошло и четырёх часов с появления в моей клетке медноволосого юноши, как джайна вернулась и выволокла нас обоих наружу. Набросив на нас останавливающие нити, она отнесла нас в купальню, где тщательно вымыла, затем — в трапезную, в которой уложила меня на ковёр, а юношу — на каменную плиту, на которой повара обычно режут мясо и рубят кости. Я не имею слов, достаточных для того, чтобы описать всю силу той ненависти, что захлёстывала меня, пока длилось мерзейшее пиршество. Насытившись, джайна подошла ко мне, провела окровавленным когтем по шее, а затем вдруг бросила усыпляющую нить.

Этот сон не был похож на благословенный ночной отдых от дневных тягот и тревог: я ощутил, что стою босыми ногами на песке, во всём подобном тончайшим иглам, и увидел, что мир вокруг меня имеет лишь два цвета, песчаный и кроваво-красный. Не понимая, что происходит, и зачем джайне играть со мной такие шутки, я сделал сначала один шаг, затем второй, а, привыкнув к боли, пошёл вперёд, надеясь найти путь обратно.

Не успел я сделать и ста шагов, как передо мной выросла фигура, тёмная, словно каменья из Азиль-дук. Не успел я открыть рта, чтобы спросить, друг или враг стоит передо мной, как чернота принялась рассеиваться, точно сорванная злым пустынным смерчем, и оказался передо мною брат мой Онлат. Тогда я ещё не понял, для чего его душа пришла ко мне, и распахнул объятья, радуясь тому, что могу объясниться с братом.

— Прости меня, брат мой, — так сказал я ему и, видит Дева, даже самый пристрастный судья не нашёл бы и песчинки лжи в моих словах. — Клянусь, я сделал всё, что мог, чтобы нить опутала только убившую тебя тварь.

Онлат же сделал шаг назад, избегая моих объятий и голосом, очень похожим на голос джайны, сказал:

— Я знаю. Я сам коснулся её рукой. А теперь ты умрёшь, надоедливый младший брат.

И была его воля, обрушившаяся на меня, подобна камню, катящемуся с горы и сминающему всё на своём пути. Он уничтожил бы и мою душу, окажись я столь глуп, чтобы противостоять его атаке также, как противостоял бы удару копья или ятагана. Но на скрижалях, читать которые без опасений за свою жизнь могут лишь те, кого Дева благословила тайной Силой, высечено: душа, оказавшаяся в землях мёртвых, подобна жидкости, не скованной более стенками сосуда. Многие из тех, кто недавно покинул мир живых, страшатся разъять свою душу на множество частиц, держатся за привычную им форму, и от того оказываются слабы и предсказуемы. Прежде, чем каменная воля Онлата смяла меня, я разделил свою душу на тысячи мельчайших потоков, и каждый из них устремился вперёд, к ногам Онлата. Он успел почувствовать угрозу, но не успел отразить её — тысячи мельчайших частиц моей души набросились на него, и растерзали, и поглотили его, и в тот же миг я вновь обрёл тело.

Вновь обретя способность слышать что-то кроме ужасающей тишины мира мёртвых и чувствовать что-то кроме песка, во всём подобного остриям игл, я понял, что лежу теперь не на голом ковре, а на мягком ложе, покрытом шёлковой тканью. Джайна, моя мучительница и тюремщица, сидела на полу возле ложа и целых два удара сердца я видел, как горит в её глазах ненависть, и так странно было видеть её вместо привычных презрения и насмешки, что решил я схитрить и молчать, не заговаривая первым, а если джайна действительно ждёт, что Онлат поработил душу мою и подчинил тело моё, то солгать ей и сказать, что я — это он.

Не выдержав молчания, поднялась джайна на ноги и склонилась над моим ложем:

— Почему ты молчишь, дважды рождённый? Или ветры мира без памяти вырвали из твоего тела обе души?

Не знал я, была ли у Онлата и этой твари какая-то договорённость о том, какими словами ему надлежит ответить, поработив меня, и решил ответить уклончиво, но такими словами, которых не мог бы использовать человек, бывший пленником джайны и её пищей.

— Что ты хочешь услышать от меня, о джайна?

Вскочила дочь Глубинного Мрака и исказилось лицо её, а в глазах заполыхал знакомый мне яростный огонь. Когда же заговорила джайна, был голос её подобен рёву смерча:

— Онлат проиграл. Но ты ведь тоже дважды рождённый…

Сказав так, джайна бросилась вон из комнаты. Я же лежал ещё долго, будучи слаб, словно краб, сбросивший свой крепкий панцирь. Лишь только невыносимый голод и страх лишиться благословения Девы заставили меня встать и пойти искать пищу, питьё и писчие принадлежности, данные мне джайной. В трапезной, к моему великому счастью, нашлась незнакомая мне маленькая птица, которую я зажарил на угольях и съел, и вкус её был таким же, каким он был у того мяса, которым прежде кормила меня джайна. Потом я нашёл и ту комнату, в которой стояла постыла клетка, и забрал оттуда пергаменты и серебряный стержень, и вернулся в опочивальню.

Многое произошло в этот день и мой разум слишком слаб, чтобы осмыслить хотя бы часть из этого. Потому я лишь записал все случившиеся события и не пытался понять, что же они означали, ибо верно говорят мудрецы: разум, покрытый тенётами усталости, не способен увидеть свет истины.

Речи джайны (день семнадцатый)

Наутро джайна вернулась. Увидев, что я не остался на ночь в клетке, она сбросила меня с ложа и растерзала руку мою, и лакала кровь, подобно шакалихе. Насытившись, она уселась на ложе, бросила на меня нить созидания и насмешливо сказала:

— Ты, человечек, должно быть думал, что я убежала в страхе, узнав, что ты победил Онлата?

Я молчал, не зная, как ответить так, чтобы не разъярить чудовище, но она легко ударила меня ногой:

— Отвечай, человечек, немедля!

Тогда решился я сказать правду, понимая, что чудовища, подобные ей, иногда умеют отличать истину от лжи.

— Ни один человек, имеющий разум, не сочтёт подобную тебе способной испытывать страх. Вернее всего, что сбежала ты к тому или той, что закляли тебя и заставили служить, и запретили причинять вред моему телу.

Оскалилась ещё сильнее джайна, но не стала вновь бить меня.

— Безмозглый, бессильный человечишка. О, если бы ты мог понять, сколь мерзко мне осознавать сейчас, что это твой предок смог нарушить связь моего народа и Сердца Глубин, и тем самым лишил нас возможности одурманивать твоих сородичей, бывших до того послушным и питательным скотом. Как в твой ничтожный разум могла прийти мысль, что эта слабая и трусливая человечка могла заклясть меня, джайну? Она искала силы и помощи, и дозвалась до тех глубин, в которые не страшатся заглядывать лишь те, кого не учили владеть Силой. Неведомо мне, кого она надеялась там встретить, а встретила меня. О, как быстро и легко она согласилась отдать Сердце Глубин в обмен на ничтожную услугу, которую я могла оказать ей. Но она была глупа, человечек, и считала тебя жалким и слабым созданием, интересующимся лишь сладостями, винами и женщинами. Ты оказался не таков, каким она тебя представляла. Докажи мне теперь, что ты действительно умён, и ответь: для чего я рассказываю тебе это всё сейчас, когда могла бы лакомиться тёплым сердцем, вырванным из твоей груди?

Ни на мгновение не задумался я, отвечая.

— Ты желаешь, чтобы я возвратил джайнам Сердце Глубин. Но что ты можешь предложить мне взамен, о создание Глубинного Мрака?

Услышав мои слова, рассмеялась джайна, рассмеявшись же, сказала:

— Твою Силу, человечек. Я знаю, как вернуть то, что оставило в твоей душе рану вроде той, какую оставили бы мои зубы в твоей плоти. Не знаю, для чего ты сотворил эту глупость, но ты привязал свою Силу к Сердцу, и теперь сможешь ощущать её биение лишь тогда, когда прикасаешься к Сердцу. Готов ли ты провести так все отмеренные тебе Глазом годы?

Величайшее презрение к самому себе захлестнуло меня, едва джайна поведала о том, куда пропала моя Сила. Хоть и пропитаны уста её ядом лжи, но учат мудрые, что ради достижения цели своей даже отъявленный лжец способен однажды сказать правду. Не желая выдавать джайне охватившие меня чувства, я сделал вид, что не верю её словам.

— Когда я вернулся из мира мёртвых, ты сказала, что я тоже дважды рождённый. Не в этом ли причина того, что ты не способна сожрать меня также, как сделала то с безымянным юношей, разделившим со мной недолгие часы заточения?

Вновь рассмеялась джайна, затем бросила нить удержания и подтащила меня к себе так, чтобы лицо моё оказалось напротив её жутких пылающих глаз.

— Я действительно не могу тебя съесть, человечек, но только лишь потому, что Сердце Глубин касается тебя так же, как и ты его. Но вспомни: я с лёгкостью способна пить твою кровь, и она вкусна для меня ничуть не меньше, чем плоть или требуха. Лишь желание возвратить своему народу Сердце Глубин не даёт мне поселить тебя навеки в той клетке, в которой тебе уже довелось побывать. Что же до дважды рождённого, то тут всё просто: только тот, кто однажды поглотил чужую душу, сможет пройти дорогами мира мёртвых и разъять те невидимые нити, которыми твой предок привязал Сердце к своим наследникам. Теперь послушай меня, человечек: один лишь день я даю, чтобы ты выбрал между свободой править своей страной без Сердца Глубин и жизнью моего домашнего скота. Сейчас я уйду, чтобы страх передо мной не затмевал твой разум, а завтра вернусь, и если ты не сможешь дать мне ответ, то я решу, что ты избрал муки.

Сказав так, джайна ушла и оставила меня одного в своём странном доме, высеченном из разных камней. До самого позднего вечера я обходил все комнаты в этом доме и искал дверь или окно, которое не было бы тончайшим слоем камня, разбить который не смог бы ни один силач, но тщетны были усилия мои.

Сердце (день восемнадцатый)

Всё утро и весь день, ожидая возвращения джайны, я провёл в размышлениях о природе этих чудовищных порождений Глубинного Мрака. В скрижалях, повествующих о горьких годах, что мои соплеменники провели в загонах у джайнов, говорится о кровавых пиршествах и бесконечных терзаниях; о вздорном характере тварей, неспособных собраться числом больше десяти без того, чтобы не вспыхнула ссора; о крови и ненависти — единственном, что способно проклясть Глубинную тварь и вернуть в те бездны, из которых явилась она. Но хоть и был я прилежным учеником, и каждое из семян мудрости, посаженных учителями в мой разум, дало всходы, неведомо мне, дают ли джайны имена друг другу, умеют ли они читать и имеют ли склонность слагать стихотворные строки, и известны ли им тайны наук о числах и светилах? Я слышал песни, сложенные в ту пору, когда Кафис, мудрейший из мудрых, ещё не зажёг светильник знания, и не мог никто записать испытанное в назидание потомкам. В тех песнях сказано, что джайны хитрее змеи, что уводит степного стража от гнезда со змеёнышами, но правдивы ли они?

Возвратившись, джайна приказала мне идти в трапезную и там ждала, пока я утолю голод принесёнными ею мясом и фруктами, и даже не пожелала вновь отведать крови моей. Насытившись, я омыл руки и поблагодарил джайну за пищу, и сам заговорил о том, чего так желало это порождение Глубинного Мрака.

— Когда люди уговариваются о чём-либо, принято, чтобы каждый из них знал о предмете уговора столько же, сколько и другой. Так вышло, что не смогли мои предки сохранить столь древние знания, и потому неведомо мне, что именно ты называешь Сердцем Глубин, и какова моя связь с ним. Должно тебе поведать об этом, чтобы знал я, чего лишусь, приняв твои условия.

Ударила джайна себя по бедру и разгорелось в её глазах пламя, но сдержанны остались слова её.

— Откуда мне знать, человек, как теперь вы называете Сердце глубин? Оно велико и похоже на глыбу бирюзы или подобного ей лазурного камня, и тот, кто желает направлять его силу, должен сесть на него или ещё как-нибудь прикоснуться к углублению в его середине. Оно было даровано нам Родителем, чтобы мы могли направлять наш скот, и никто не мог даже представить, что один из предназначенных на заклание отколет от Сердца небольшой кусочек и сможет, укрепив его у себя на лбу, направить сквозь себя его силу, и изгнать нас из принадлежащих нам земель. Теперь ты понимаешь, о какой вещи из тех, что сохранились в Сияющей Крепости, я говорю?

Вновь проклял я себя за глупость, недостойную даже кумлата-сосунка. Ибо запрет единолично править Великим песчаным морем до того, как пройдёт двести и ещё восемнадцать дней после смерти отца моего, был создан, чтобы защитить меня, а не поставить преграды словам и делам моим! Ровно столько дней нужно, чтобы создать нерушимую связь с троном, и я теперь понимаю, почему, ведь не людям он был дан, и не людскому разуму должен был покоряться. Стараясь ничем не выдать смятения, охватившего меня, ответил я джайне:

— Слова твои, почтенная, пролили свет во тьме невежества моего. Способен я направлять вверенных мне людей и без лазурного трона, и потому без сожаления отдам его в обмен на жизнь и свободу. Но как же ты желаешь получить обещанное?

Оскалилась джайна, услышав слова мои, и была её улыбка подобна оскалу шакалихи, завидевшей падаль.

— Пока ты связан с троном, я могу войти в Сияющую Крепость, только откликнувшись на призыв. Потому я возьму твоё сердце, и положу его туда, где рождаются камни, тебе же в грудь вставлю рубин. Будет твоё сердце залогом, а ты, как вернёшься домой, сожжёшь один из волосков моих, которые я оставлю тебе, тогда я смогу прийти в Крепость и забрать принадлежащее мне и верну тебе твоё сердце и твою Силу. В ста сорока днях пути отсюда находится Сияющая Крепость, и триста дней я даю тебе, чтобы ты исполнил обещанное. Если же не успеешь — я вытащу твоё сердце из тайного места и с его помощью верну тебя в этот дом, и тогда всё пережитое в день прошлый и ему предшествующие покажется тебе сладчайшим сном.

Склонил я голову, смиряясь перед волей джайны. Она же поднялась и велела мне идти за собой, и пришли мы в комнату, которой я раньше не видел в доме. Была та комната невелика, и вырезана из кроваво-красного камня, и посередине её был небольшой бассейн, в котором пузырилась жидкость, похожая на кровь. Повинуясь жесту джайны, я лёг возле бассейна, она же опустила одну руку в бассейн, другую — в мою грудь, сквозь плоть и рёбра. А что было дальше, я не помню, ибо боль, охватившая всё моё существо, когда джайна прикоснулась к сердцу, была так сильна, что мир померк перед моими глазами. Очнулся я уже в опочивальне, на ложе, поблизости же стояли блюда с пищей и кубки с незнакомым мне сладковатым напитком. Я съел и выпил всё, оставленное джайной, и, сделав сию запись, погрузился в сон.

Солнце (день девятнадцатый)

О великая Солнечная Дева, как прекрасен взор твой и как чудны струящиеся с небес незримые края покрывала твоего! Будь прокляты злокозненные твари, лишившие меня счастья лицезреть тебя, и да пожрут их внутренности шакалы и черви после того, как я предам тех тварей мучительнейшей казни.

Пробудившись, я нашёл у ложа свёрток с волосами джайны, и одежду из странной ткани, непривычно плотной и тяжёлой. Лежала возле неё и карта, сделанная с необычайным искусством, и кошель с золотыми кольцами и браслетами, и другими украшениями, ничуть не худшими, чем те, которые оставил я в Баар Чахе. Хотел бы я бросить в лицо джайне её гнусные подачки, но смирил свой дух, и, совершив омовение, оделся, и повесил на пояс карту и кошель. В трапезной стояла приготовленная для меня пища, и были сложены бурдюки с водой, и перемётные сумы с сушёным мясом и фруктами. Поев, и собрав всё, оставленное для меня, я обнаружил лежащий у порога пергамент. На нём одним из изящнейших почерков, какой я когда-либо видел, было написано, что в серой комнате открыта дверь, и возле неё меня ждёт чудеснейший конь, которому дан приказ во всём слушаться меня.

Возрадовался я, прочитав письмо, и поспешил в серую комнату, которую считал пустой и никак не используемой хозяйкой дома, и увидел в одной из стен громадную дверь, покрытую тонкой резьбой. Покинув жилище джайны, я понял, что нахожусь в огромной пещере, стены и пол которой источали слабое свечение и были столь ровны и гладки, что никакому из людских камнетёсов было бы не под силу сотворить такое.

Обещанный конь, явно из породы глубинных тварей, ибо ни одно из благородных животных не войдёт в пещеру, действительно ждал меня за дверью. Он был уже взнуздан и осёдлан, и во всём подготовлен к долгому пути. Красив был тот конь, но красотой гибельной, видеть которую не следует тому, кто не желает лишиться разума. Клянусь, я предпочёл бы отправиться в дорогу на самом ничтожном из ишаков, но не на этом животном, в котором собрались все достоинства, свойственные лошадям.

Когда же вскочил я на него, и тронул поводья, стало ясно, что и скоростью, и плавностью бега он превосходит любую из выращенных в Великом песчаном море лошадей. Подобно ветру пронёсся он сквозь полумрак пещеры, и вылетел среди лежащих друг рядом с другом валунов, и оглянулся я, надеясь запечатлеть в своей памяти вход в жилище джайны. Ибо глуп бы я был, если бы поверил, что это лживое порождение Мрака оставит в живых меня, и братьев моих, и сестёр моих, и всех, живущих в Баар Чахе и Баар Дуке. Одно лишь осталось мне — найти город или иное поселение, из которого джайна украла того медноволосого юношу, поведать живущим там об ужасной судьбе, настигшей их родича, и вручить им оружие, с помощью которого они смогут сотворить праведную месть.

До самого вечера я ехал по землям, во всём похожим на Великую степь, но поросшим незнакомыми травами, радуясь, что никогда не отлынивал от уроков верховой езды. Когда же лик Девы скрылся от глаз людских, остановился я, и достал еду и питьё. Конь же, едва снял я с него седло и уздечку, умчался вдаль, к темнеющим на востоке деревьям. И, хоть и глупо это, но взмолился я Деве, чтобы не вернулся он вовсе, и мог бы я продолжить путь пешим, не сотворяя при этом величайшую глупость.

Размышления (день двадцатый)

Проклятое отродье Глубин, принявшее облик коня, возвратилось ко мне, наутро, когда лик Солнечной Девы уже проделал часть своего привычного пути. Желал бы я прогнать его прочь, вернуть чудовищной владелице, но страшусь, что разгадает она, сколь недолгим было согласие моё. С тяжёлым сердцем оседлал и взнуздал я коня и направил его на север, в сторону самого близкого к жилищу джайны поселения, начертанного на данной ей карте.

Убедившись, что конь по-прежнему послушен даже лёгкому натяжению узды, а бег его не потерял плавности, я позволил ему нести меня вперёд, сам же принялся вспоминать слова Онлата о том, что он сам коснулся уничтожающей нити и обрёк свою душу на странствия по миру мёртвых. Теперь мне ясно, что желал старший брат поразить мою душу и занять моё тело, подобно вероломной осе, поселяющейся внутри большого рогатого жука. Но для чего он желал этого? Всякий разумный человек знает, что Дева благословляет дух, а не тело, и, исполни Онлат свой план, он всё равно не смог бы скрыть своего бессилия. Разве не понимал он, что все властители окрестных земель или сами имеют сродство с Силой, или покровительствуют мудрецам, заплатившим ужасную цену за постижение тайн, доступных лишь избранникам созданий, что выше любой человеческой премудрости? Разве мог сын моего отца быть столь глуп, чтобы не понимать, что, если воссядет на трон властитель, не имеющий благословения Девы, будет участь Великого песчаного моря горше листьев афарии?

На краткий миг я задумался, не могло ли быть так, что Онлат тоже был благословлён Девой, но сразу же отбросил эту мысль, ибо не было в ней даже песчинки смысла. Для чего бы Саюн скрывать от отца моего, что её сын, первый, из приведённых в мир Лат`Ириором, благословлён тайной Силой? Знай отец об этом, для чего бы он искал себе новых властительниц?

И всё же я не мог поверить, что Онлат обрёк себя на столь ужасные страдания, чтобы быть приведённым в цепях и оковах в шатёр одного из царей Великой Степи или быть привязанным к позорному столбу в Ахене, величайшем из портов Долгого берега. Могло ли случиться так, что он надеялся на силу и знания той, неизвестной мне женщины, докричавшейся до джайны? Но даже если в Баар Чахе пригрелась одна из тех змей, которые способны высосать чужие жизни в жалких стараниях прикоснуться к истинной безмерной Силе, кем она может быть?

Втолкованное мне учителями умение отыскивать скрытые нити подсказывает, что только лишь Саюн могла решиться на подобное, из любви к сыну или из желания править, но неведомо мне, как она могла бы скрыть следы, оставленные изуверскими бдениями на теле и душе её. Один лишь раз видел я двоих, мужчину и женщину, творивших по ночам противные Деве дела и жестокостью своей подобных джайнам. Лишь жалкое подобие уничтожающей нити могли сотворить они, дух же страданий и неправедно пролитой крови вился вокруг них, словно стая мелких чёрных мух возле гниющего трупа. Нет, не могла бы Саюн быть подле отца моего и скрыть от его взора дела, подобные этим.

Так ехал я весь день, и весь день вспоминал женщин, вхожих в Баар Чах, и не мог найти ни одну, которая во всём походила бы на описанную джайной. Лишь сейчас, сидя у костра и описывая минувший день, я вспомнил о том, что теперь в Баар Чахе живёт ещё одна женщина, о силах и знаниях которой мне ведомо ровно столько же, сколько о птичьем полёте и рыбьих повадках. Могла ли Алайя сговориться с Онлатом до его погибели, до того, как Саюн послала птицу Рух в страну Айя, чтобы принести оттуда будущую властительницу Великого песчаного моря? Могла ли она сказаться больной, чтобы не понести от меня, и призвать джайну, чтобы пролегло между нами непреодолимое расстояние до тех пор, пока её возлюбленный не поработит тело моё, ведь каждому известно, что душа ребёнка сотворяется в тот самый миг, в который семя падает в подготовленную почву?

Скачка (день двадцать первый)

И вновь порождение Глубин, принявшее вид коня, ускакало с закатом и возвратилось с рассветом. Когда же утром я надевал на него сбрую, то увидел запёкшуюся кровь на губах и на резцах чудовища и устрашился, не зная, кого оно погубило, чтобы отужинать. Если не лжёт мне карта джайны, уже к вечеру сего дня должен прискакать я к воротам города, к которому стремлюсь, и, если будет судьба ко мне благосклонна, конь вернётся к своей хозяйке, убедившись, что мне есть, на ком продолжить свой путь.

Если же порождение Глубин не захочет оставить меня, то я найду ему конюшню, и дам конюхам один из браслетов, чтобы они поили коня и кормили, чем он пожелает, и всячески заботились о нём. А как отыщу я людей, способных прекратить существование джайны, так и коня прогоню или преподнесу кому-нибудь в дар.

Вновь мчался я весь день без остановки, но мысли о том, кто же та женщина, что смогла докричаться до джайны, гнал прочь, словно леопард мелких кривляющихся кумлатов. Лишь Саюн и Алайя могли бы извлечь какую-то пользу от случившегося со мной, но даже самый пристрастный судья не осудил бы ни одну из них, довольствуясь одними моими размышлениями. Помнил я и о том, что какая-то ещё из женщин, равная своей хитростью джайнам, могла так ловко составить план, чтобы направить мысли мои в сторону невинных, самой же остаться в тени и избегнуть справедливой кары, если бесплодны окажутся надежды её.

Стены города, названного на карте джайны Клетка, поднялись передо мной, когда лик Девы уже укрылся алым покрывалом и готов был скрыться от людских глаз. Невысоки были те стены и сложены из круглых и неотёсанных камней, и ни в чём не похожи на гладкие и блестящие, словно лучшее зеркало, стены Баар Дука и Баар Чаха, высоту которых превозносили даже недруги Великого песчаного моря. Была в них и ещё одна странность: небольшие фигурки конных воинов, сделанные из какого-то красноватого металла и расставленные по верху стены через десять локтей.

Всё время, пока я разводил костёр и подкреплял свои силы припасами джайны, и лежал у затухающего огня, я не переставал думать о том, для чего была построена столь странная стена, не способная защитить обитателей города ни от одной из известных мне угроз.

Стена (день двадцать второй)

Хвала Солнечной Деве, этим утром порождение Глубин, принявшее облик коня, не возвратилось из своих ночных скитаний! Радость моя была такова, что её не омрачала даже необходимость нести на себе все дорожные сумы, которые раньше были приторочены к седлу моего скакуна. Однако, чем ближе подходил я к удивительным стенам, тем неотвязнее становилась мысль о том, почему чудовище, пожирающее плоть и пьющее кровь, покинуло меня именно в этом месте. На сей раз я сделал всё возможное, дабы не повторить ошибки, совершённой много дней назад, и не уподобиться вновь юному кумлату; но, сколько бы ни трудил я свой разум думами о том, с кем или с чем не пожелал встречаться скакун джайны, бесплодны оказались все старания мои. Когда же я приблизился к городу, то и думать забыл о чудовище, ибо встретился с тайной куда большей: несколько раз обошёл я вокруг стены, но так и не смог отыскать ни единого места, сквозь которое я мог бы войти внутрь. Ни ворот, ни бойниц не было в этой необычной стене, и было совершенно не ясно, как обитатели города проникают внутрь. Обойдя вокруг города в третий раз, я обнаружил, что устройство его стен — не самое удивительное, что мне довелось увидеть сегодня, ибо никакие звуки или запахи, свойственные человеческому жилью, не доносились из-за этих неотёсанных и толком не пригнанных друг к другу камней.

К вечеру, устав от бесплодных поисков, я нашёл хорошее место между двумя валунами к западу от города. Сколь притягательной не казалась бы мне тайна, скрытая за этими стенами, с рассветом следует отправляться в путь к следующему поселению, отмеченному на карте джайны, ибо чем быстрее я найду тех, кто поможет мне уничтожить чудовище, тем быстрее вернусь в Баар Чах и отыщу создательницу этого гнусного замысла.

Джатта (день двадцать третий)

Тайна опустевшего города открылась ранним утром, когда лик Девы ещё не вышел из-за горизонта, и лишь отдельные лучи его освещали пробуждающийся мир. Я пребывал уже на границе между сном и пробуждением, а потому увидел двоих стражников, спускающихся со стены, прежде, чем они подошли ко мне. Если бы не был я разлучён со своей Силой, то притворился бы спящим, и так послушал бы речи их и узнал бы, чего хотят они от меня. Увы, по-прежнему пусто в душе моей то место, где прежде дремала Сила, и, будучи захвачен врасплох, я ни словом, ни делом не смогу противостоять посягнувшему на меня. Поэтому, не таясь, я поднялся на ноги и обратился к стражам на одном из наречий, принятых в Великой степи, ибо был один из стражей лицом и походкой похож на племя, на нём изъясняющееся.

Услышав слова мои, остановились стражи, переглянулись и один из них медленно и с великим трудом заговорил на том наречии, которым пользуются торговцы Великого песчаного моря, когда торгуют с иноземцами. Таковы были слова его:

— Назови себя, путник. Тебя к городу принёс конь из самого сердца мрака — мы видели. Но он умчался, и не вернулся, сам же ты смог переночевать возле наших медных всадников. А они трубят, завидев созданий мрака, и создания мрака убегают в страхе, услышав этот звук.

Возрадовался я, услышав слова их, и так ответил:

— Имя моё Алат, и я — враг всяким порождениям Глубин, конь же был добыт мною в бою с одним таким. Но его сестра подло напала на меня и терзала, и чуть не убила, но смог я вырваться из лап её. Теперь же я путешествую в поисках места, из которого джайна похитила пригожего юношу, белокожего, с волосами цвета начищенной меди. Не слыхали ли вы о таком, о доблестные стражи?

Переглянулись друг с другом стражи, и увидел я страх, перемешанный с надеждой на их лицах, и ощутил чудовищную тоску по тем дням, когда мог я заглянуть в помыслы стоящего передо мной. Вот, что они сказали мне:

— Воистину в счастливый день ты пришёл к порогу города Джатта, о путник. Мы знаем юношу, о котором ты говоришь, и не один день его ищут лучшие наши воины. Можешь ли ты указать дорогу к тому месту, где создание мрака держит пленника?

Несколько ударов сердца я думал, как же ответить стражам Джатты, не забыв напустить на себя вид человека, напрягающего душевные силы в борьбе со слезами. Затем ответил:

— В один из дней, когда джайна терзала меня, она принесла ко мне этого юношу, и сожрала его перед лицом моим. И, хоть и неведом мне язык, на котором стонал он и взывал о помощи, но явственно слышали в его криках призывы к отмщению. Найдётся ли в вашем удивительном городе человек, который пойдёт со мной к джайне и поможет мне свершить отмщение глубинной твари?

Вновь переглянулись стражи, и было на их лицах написано глубочайшее страдание, и, когда заговорил один из них, было слышно горе в словах его.

— Клянусь духами ветра и земли, я пошёл бы с тобой в этот же миг, но клятва, данная духам, держит меня. Прошу тебя, Алат, переночуй ещё одну ночь у стен города, утром же мы снова придём к тебе, и введём в город, ибо будет ясно, что ты не сородич созданиям мрака. И после того, как ты войдёшь в Джатту, мы расскажем, кем был тот юноша, и где тебе искать помощи в убийстве созданию мрака.

Хоть и оскорбительны были слова их, но я понимал, что разумны они, и, будь я правителем города, казнил бы немедленно того стража, который провёл в город чужеземца, правившего порождением Глубин, не выждав положенный срок. Когда же согласился я со словами стражей, произошло нечто невиданное и до дня сего казавшееся мне невозможным: каждый из них бросил на край стены нить удержания и с её помощью забрался наверх, не испытывая никаких затруднений. Весь день я оставался на месте и, успокоив ум свой, искал нити, способные привести меня к понимаю того, откуда взялась Сила у обычных чернокостных, не совершавших омерзительных обрядов, но бесплодны были все поиски мои. Наконец я уснул, поклявшись себе, что не покину город, пока не выведаю эту тайну.

Удивительный город (день двадцать четвёртый)

Стражи Джатты возвратились с рассветом, как и было обещано. Стоя на стене, они поприветствовали меня и сказали, чтобы я забросил на стену удерживающую нить и поднялся наверх. О, скудоумные! Разве стал бы я ждать их разрешения, гори в моей душе моя тайная Сила, как прежде? С великим трудом я сотворил на лице приличествующее случаю выражение, и покачал головой:

— В моей стране, доблестные, только лишь властителю и наследнику его покорны те нити, с которыми вы столь умело обращаетесь. Я же простой воин, и из тайных искусств мне ведомы лишь те, которые позволяют отправлять джайнов в смрадные Глубины, откуда пришли они. Может быть, есть иной способ, каким бы я мог войти внутрь?

Услышав это, стражи немного посовещались и один из них спустился вниз, и поднял сначала мои тюки, потом меня. Когда же мы все, наконец, оказались наверху, второй страж сказал:

— Не держи зла на нас, Алат, ибо мы не желали как-то попрать твоё достоинство, предлагая тебе заведомо невозможное.

Тогда я сказал, что не держу на них зла, и подошли они к лестнице, ведущей в город, и принялись спускаться по ней, я же, дожидаясь, пока придёт мой черёд, увидел, что от стены до стены, насколько хватает моего взгляда, простирается купол из блестящего камня, и нет в этом куполе ни малейшего изъяна. И, хоть стало мне ясно, почему ни звуков, ни запахов, свойственных людям, не доносилось из города, но удивление моё только увеличилось. Как способны жить люди, звери и травы, и деревья, не видя лика Солнечной Девы?

Когда я сошёл по лестнице и оказался, наконец, под куполом, скрывающим город, то услышал многоголосую толпу, и увидел множество мужчин и женщин, торопящихся по своим делам, и детей, во всём помогающих отцам и матерям, и только самые малые из них забавлялись с мячами или иными игрушками. И были многие из тех людей желты и худы, и желты не той природной желтизной, которую имели спутники Алайи, а той, которую рождают болезни и всякое несчастливое житьё. Подивился я, для чего же они живут в столь странном месте, и почему не отправятся в те места, где смогут жить, видя небеса и лик Девы, и хотел было спросить о том у стражей, но не успел— столь быстро они шли вперёд.

Наконец мы пришли к воротам, невысоким, как и всё в Джатте, но богато украшенным и всячески показывающим богатство и знатность владельца дома, за ними скрывающегося. Один из стражей коснулся ворот ладонью, и те легко и свободно отворились. Мы вошли внутрь, и ворота захлопнулись за нами, и из большого дома к нам навстречу вышла женщина, столь же нездоровая, как и все виденные мной. Поклонились ей оба моих провожатых, и один из моих сказал:

— Это дом гасаида, одного из богатейших людей Джатты, торгующего с чудными северными племенами. Тот юноша, чью смерть ты видел, был мужем его дочери и его названным сыном, ибо не было у гасаида сыновей, а женщина в тех местах торговать не сможет, ибо опасны северные пути. Теперь же нам пора идти, а Горана, доверенная служанка гасаида, отведёт тебя в дом, и покажет твою комнату, и будет заботиться о тебе.

С такими словами стражи Джатты ушли, служанка же приблизилась ко мне, и увидел я, с каким трудом она идёт, и вновь подивился тому, для чего люди живут в этом чудном городе.

— Господин, идёмте со мной. Сегодня вы сможете только вымыться и отдохнуть с дороги, ибо Лейли, услышав о судьбе, постигшей её мужа, впала в беспамятство, и у постели её сидят теперь лучшие врачеватели.

Пожелав госпоже здоровья, я пошёл за служанкой, и оказался в небольшой комнате, стены которой были обиты дорогой тканью, а пол — усеян вышитыми подушками и высокими перинами. С великим наслаждением я вымылся в небольшой, но столь же богато отделанной купальне, и съел на удивление скудный обед из вяленого мяса и сушёных фруктов. Весь же оставшийся день я провёл в размышлениях о том, какими словами можно будет уговорить гасаида отправить со мной нескольких своих людей, чтобы навсегда вернуть джайну в смрадные Глубины. И чем глубже погружался я в размышления, тем чаще мои мысли возвращались к карте Джайны, и слову «Клетка», которым она называла Джатту. Наконец я решил, что с самого утра стану расспрашивать слуг о городе и о живущих в нём и, если Дева дарует моему разуму ясность, я смогу понять, почему эти стены, украшенные медными всадниками, и этот сплошной купол, и сами обитатели Джатты кажутся мне столь удивительными и не имеющими никаких причин быть такими, какие они есть.

Тайна Джатты (день двадцать пятый)

Сколь тяжко мне снова пробуждаться, не видя благословенного лика Солнечной Девы! И сколь тяжела жизнь здешних чернокостных, лишённых даже вольного ветра и ласковых прикосновений Девы. Неудивительно, что прислужника, принёсший мне отвратительную кашу, которой в Баар Чахе не дали бы даже гнуснейшему ишаку, был готов открыть мне любые тайны своего господина, стоило мне только предложить ему разделить со мной пищу. Искусно делая вид, что тоже черпаю из блюда, я позволил ему съесть почти всё месиво из скверных зёрен, мёда и иссохших фруктов. Одно лишь питьё, налитое в прекраснейший каменный кувшин, казалось мне соблазнительным, но, пригубив его, я тотчас же ощутил слабую боль в груди, там же, где обыкновенно разгоралась Сила, желая предостеречь меня. Прислужник же пил его, и был доволен и благодарен мне, и не видел я в нём никакого неблагополучия, свойственного ядовитым или дурманным травам. Когда с едой было покончено, я принял вид любопытствующего путника и сказал прислужнику:

— Скажи мне, о достойный служитель, как вышло, что вы живёте лишь внутри городских стен и под защитой купола, не смея даже разбить сад или вспахать поле за пределами Джатты?

Вздрогнул прислужник, и принялся отвечать мне, и рассказал он вещи удивительные, но схожие с истиной также, как и кумлат с человеком, а именно — только одним лишь образом. Поначалу он повторял известные мне и истинные вещи о горьких годах, прожитых в загонах у джайнов, и о великом бунте, поднятом сильнейшими из пленников, и о величайшей победе, одержанной тогда людьми. Затем же принялся рассказывать, что некоторые из освободившихся не пожелали оставаться близко к местам, в которых терпели такие страдания, и ушли на северо-запад. Долго шли они, и страшились остановиться, ибо не знали, как защититься от джайнов, и совсем выбились из сил, и многие из них уже были близки к смерти, но повстречался им по дороге умудрённый годами старец. Творил тот старец чудеса, на какие не были способны даже предводители бунтовщиков, и был добр и ласков в речах. Узнав о том, что тяготит путников, он взмолился Небесному глазу, и Земному дыханию, и Вольной буре, и воздвиг для них этот город, укрытый каменным куполом, и поставил медных стражников по верху стены, и поклялся, что эти стражники, благословлённые благими духами, прогонят любое из созданий мрака. В доказательство истинности своих слов вошёл тот старец первым в кольцо стен, и жил там вместе с беглецами тридцать дней и ещё три дня. И были такие ночи, когда джайны и глубинные твари приходили к стенам, но оживали всадники, и рассеивали их, и ни один человек тогда не погиб. Когда же вышло время старцу пребывать среди простых людей, открыл он самым праведным из них великую тайну, которая и по сей день передаётся среди их потомков, и пошёл прочь из города. И с тех пор, стоило хотя бы одному человеку попытаться разбить возле города сад или поле, как однажды он не возвращался домой, и оставалась в запустении возделанная им земля. И только лишь самые сильные духом из гасаидов могут отправиться в другие города с торговыми карванами, и вернуться оттуда живыми и невредимыми.

Услышав эту удивительную историю, я спросил, не является ли тот досточтимый человек, гостем которого я пребываю, потомком одного из тех, кому была доверена великая тайна? Не раздумывая ни минуты, прислужник сказал, что гасаид действительно ведёт свой род от тех достойных людей. Тогда попросил я его устроить мне встречу с гасаидом и как можно скорее, и сказал, что я буду находиться в этой комнате и ждать ответа.

Когда же прислужник ушёл, я съел немного из припасов, оставленных мне джайной, а затем успокоил мысли свои и сосредоточил разум свой, и принялся обдумывать всё, рассказанное мне. Даже в самых древних скрижалях не читал я о людях, способных лишь мановением руки и молитвой в одном мгновение оградить стенами землю, достаточную, для постройки города, да ещё и сотворить камень для стен и столь превосходно подогнанный купол, и чудесных медных всадников, способных прогнать джайнов без жертвоприношения. К тому же, не раз я задавал учителям вопросы о том, не были ли предки более искусны в управлении нитями, и каждый раз они отвечали, что каждый властитель искуснее предшественника, ибо изучил все сотворённые им нити и может, руководствуясь этим знанием, творить свои. Как же тогда так вышло, что много тысяч дней назад существовал столь могущественный старец, но никто не прошёл по пути его?

Одно лишь объяснение этому кажется мне истинным, и оно же страшит меня столь же сильно, как и участь вечного корма для джайны: Джатта была построена многими могучими существами на пути тех беглецов, и скрыта нитями невидимости. Старец же ловко обманул усталых и измученных людей, заставив их поверить в собственное могущество, и заперев тем самым в этом городе. А если одна лишь ложь была в его рассказе о том, как появился этот город, то разумно ли верить его словам о всадниках, якобы способных отгонять джайнов? Ужасающая истина должна быть сокрыта в этой истории, и чтобы отыскать ту единственную нить, которая сможет сбросить с неё покрывало лжи, мне непременно нужно поговорить с гасаидом.

Прислужник вернулся к вечеру и сказал, что гасаид приглашает меня разделить с ним ужин и, если я приму приглашение, то слуга проводит меня во внутренний дворик, в котором гасаид имеет обыкновение трапезничать. Тотчас поднялся я, и пошёл за прислужником, и весь недолгий путь молил Солнечную Деву ниспослать мне удачу и исполнение задуманного.

Выйдя во внутренний дворик, я обнаружил, что там уже стоит небольшой столик, и вокруг него разложены подушки, на столике же стоят различные блюда, кувшины и чаши. У столика сидел старик, разодетый в пышные одежды, и выглядящий никак не способным иметь хоть сколько-нибудь молодую дочь. Он поднялся на ноги, приветствуя меня, и назвал своё имя, и мы ели, приятно беседуя, и я вновь не стал пить тот необычный напиток и попросил чистой воды. Когда же законы гостеприимства были соблюдены и блюда опустели, я попросил гасаида отослать прислужников, ибо дела, о которых нам следовало вести разговор, были не предназначены для ушей чернокостных. Когда же мы остались одни, я снова коротко взмолился Деве и заговорил.

— О, достойнейший муж, должен я признаться в том, что осквернил свои уста ложью, называя доблестным стражам имя своё. Знай же, я Ал`Латар, Властитель Великого песчаного моря и Хозяин Баар Дука. Я отправился в путь с небольшим отрядом верных воинов, поклявшись отомстить джайне, убившей отца моего, и не прикасаться к тайной Силе до тех пор, пока сия Глубинная тварь дышит со мной одним воздухом. Горе нам, путешествуя, мы попались в ловушку, сотворённую этой тварью, и один лишь я выжил и провёл много тягостных дней в её логове до тех пор, пока не исхитрился украсть её коня и припасы и бежать. Прими же мою благодарность за гостеприимство и знай: если когда-нибудь ветер странствий приведёт тебя в Баар Чах, ждёт тебя столь же радушный приём.

Отвечал мне гасаид:

— Столь чудны слова твои, что должен я задать вопрос один, ибо воистину сложно поверить, что властитель Великого песчаного моря удостоил меня столь невиданной чести. Скажи же, о герой, где хоронят хозяев Баар Дука?

Рассмеялся я, услышав столь лёгкий вопрос.

— Ни один из хозяев Баар Дука не был отдан земле. Каждый из них лежал три дня на вершине Гаар-дук, после этого же иссохшее тело оборачивают прекрасными коврами и уносят в пещеру, стены которой окованы чистейшим серебром. Там они и лежат, недоступные ни тлению, ни порождениям Глубинного Мрака. Ответил ли я на твой вопрос, достойнейший Атрам?

— Благодарю тебя, властитель, и прости мне неверие моё. Дозволишь ли спросить тебя о судьбе дорогой моему сердцу Далаяни, что отправилась в прекраснейший из людских городов больше двухсот дней назад, но так и не вернулась и не прислала весточки о себе?

Изумился я его вопросу. Могло ли так случиться, чтобы ни один из моих учителей не знал, что в числе городов, из которых к нам приходят торговцы всякими диковинками, есть столь чудный город, именуемый Джаттой? А ведь ни один из них не упоминал Джатту, и это столь же точно, как и то, что отцом моим был Лат`Ириор Топор милосердия. Так я и сказал гасаиду, и омрачилось печалью его чело.

— Как же может быть такое, о Пылающий коготь? Трижды уходила моя жена в Баар Дук, и трижды возвращалась оттуда, продав подземные камни и купив прекрасные ткани и дорогую посуду, и много других хороших вещей? Может ли быть такое, что она оказалась слишком незначительной, чтобы вести о ней достигли твоего слуха? Вот, взгляни, это блюдо она принесла после одного из своих странствий и сказала, что купила его в самой лучшей из лавок Баар Дука!

Взял я протянутое мне блюдо, и, разглядывая тончайшие узоры, которыми было покрыто оно, почувствовал, что охватил моё сердце страх, подобный тому, что испытывает кумлат перед леопардом. Было это блюдо столь похоже на те, из которых давала мне пищу джайна, что и взыскательный мастер не нашёл бы между ними больше трёх отличий. Отогнав от себя страх, я сказал:

— Того не ведаю, досточтимый, но клянусь не сомкнуть глаз нынче ночью прежде, чем не вспомню имя каждого из известных мне купцов Баар Дука. Ответь же теперь и ты мне: что за тайну поведал твоим предкам могучий старец, сотворивший Джатту? Клянусь тебе самым драгоценным, что есть в моей жизни — благословением Солнечной Девы, что не употреблю рассказанное во вред тебе или твоему городу?

Задумался гасаид, затем сказал так, как обычно говорят люди, решившиеся на какое-то великое дело:

— Тайну ту рассказать не в силах людских. Утром я пришлю прислужника, и он приведёт тебя ко мне, и мы вместе отправимся посмотреть на то чудо из чудес, благодаря которому Джатта живёт и процветает. Теперь же прости меня, о Пылающий коготь, я стар и слаб, и должен удалиться и предаться сну.

Так разошлись мы, и всё время, которое я шёл вслед за прислужником, я размышлял о том, для чего джайне столь изощрённо обманывать людей, заставляя их верить, что пришли они в Баар Дук, и торговали там, и потом возвратились домой?

Тайна Джатты (день двадцать шестой)

В этот день поступаю я вопреки обыкновению и начинаю эту священную запись утром, едва пробудившись, надеясь, что мысли мои станут яснее, облекшись серебряной плотью. Да будет благословенна Солнечная Дева и её повеление, столь полезное в час, когда всякая ложь становится подобна истине, и нет рядом со мной разумных советников и премудрых учителей!

Вчерашний прислужник, поведавший мне историю обретения Джатты, обмолвился, что тот старец обращал молитвы к Небесному глазу, Земному дыханию и Вольной буре, и выдал создание городских стен и купола за чудо, сотворённое ими. Неведомы мне такие силы, и не возносят им хвалы ни в Степи, ни среди обитателей Долгого берега, ни даже золотоглазые лугры. Могло ли быть так, что старец тот явился из земель столь дальних, что даже имена владеющих ими сил сокрыты от обитателей известных мне стран? А если так, то откуда же ему известен способ, как устрашить джайнов, и почему этот, столь простой, способ не смог отыскать ни один из других мудрецов? Но сильнее всего меня страшит то, что среди почитаемых им сил старец назвал Небесный глаз, и теми же словами джайна однажды именовала Солнечную Деву.

Могло ли быть так, что джайны, не желая лишиться источника пищи, отыскали беглецов, ушедших с земель, укрытых властью лазурного трона, и сотворили для них место, якобы защищённое, но на самом деле полное лжи и открытое для каждой желающей полакомиться джайны? Если верны мысли мои, значит никто из обитателей Джатты не должен оказываться в городах и поселениях, не находящихся под властью джайнов, и никто из обитателей иных городов не должен входить в Джатту. Далаяни, жена гасаида, считала, что путешествует с товарами в Баар Дук, но привозила оттуда вещи, которых не делают мастера Великого песчаного моря, но подобные которым я видел в жилище джайны. Может ли оказаться так, что всё время находилась она в логове у одного из джайнов, и служила ему пищей, пребывая в насланном сне о путешествиях в дальние края? После того же, как настало время возвращать несчастную домой, Глубинная тварь подложила ей вещей, которые сочла подходящими, и отправила в Джатту. Тогда становится ясным, отчего здешняя пища столь скудна и отвратительна: сотворить богатую утварь джайны явно способны, убранство того жилища, в котором я провёл худшие дни моей жизни, мало в чём уступало Баар Чаху; людскую же пищу им придётся выменивать или вовсе красть. Но как же тогда попал в Джатту юноша, разделивший со мной заключение, и как же быть со словами стража о том, что гасаид торгует с северными землями? И откуда ему известно о том, как хоронят властителей Баар Дука?

Встретившись с гасаидом, должен я узнать о делах его среди северных племён и о том, откуда пришёл юноша, ставший ему сыном по духу, и тогда смогу судить о том, действительно ли каждый обитатель этого города влачит ужасающую судьбу скота для древних врагов рода людского.

Прислужник пришёл в середине утра, и вновь принёс такую же кашу, что и вчера утром, и вновь я предложил ему присоединиться к моей трапезе и лишь наблюдал за тем, как он ест. Питьё в принесённом им кувшине тоже ничем не отличалось от вчерашнего, и я спросил у прислужника, откуда привозят столь удивительные специи. Рассказал прислужник, что это питьё делают из единственного фрукта, который может расти под куполом Джатты, и столь изобильно он растёт, что даже беднейший из бедных может не меньше двух раз в день испить приготовленного из него питья, и зародились в моём сердце самые худшие подозрения.

Покончив с завтраком, мы пошли к воротам, и там нас уже ждал паланкин и десять прислужников, которые вскинули его на плечи, едва я вошёл внутрь и сел на подушки напротив гасаида. Обменявшись с ним положенными любезностями, я принял вид любопытствующего путника, и с такими словами обратился к гасаиду:

— Скажи, о почтённый старец, откуда ты столь хорошо знаком с принятыми в Великом песчаном море обрядами, которыми провожают властителя в мир мёртвых? Быть может, ты бывал в Баар Дуке и был приглашён в Баар Чах, и разговаривал с одним из советников или побратимов отца моего?

Покачал головой гасаид и так отвечал мне:

— О нет, Пылающий коготь, никогда в жизни не предпринимал я столь долгого пути. В прошлое время ветра и мороза гостил в доме гасаида Утама юноша, весьма похожий на тебя лицом, назвавшийся Онлатом и владеющий искусством творить чудесные нити. Он называл себя старшим сыном Хозяина Баар Дука и рассказывал много занимательных историй о принятых у вас порядках и обычаях. Лишь несколько дней он пробыл в Джатте, затем продолжил путь свой. Тебе, как я вижу, неизвестно о его странствиях в этих землях? Значит ли это, что юноша не вернулся домой и, быть может, попался в ловушку джайнов также, как это произошло с тобой?

Услышав о том, что сей предатель бывал в Джатте и люди видели, что он искусен во владении тайной Силой, я почувствовал себя младенцем, только что пришедшим в этот мир. Для чего же Саюн сотворила всё это, если Онлат мог быть воспитан так, как это подобает наследнику, и отец судил бы по делам нашим, кто воссядет на лазурный трон, а кто станет его ближайшим соратником, лишённым признаков мужественности? С величайшим трудом я принял огорчённый вид и поведал гасаиду о печальной участи моего брата, вступившего в схватку с чудовищной Глубинной тварью и, выслушав положенные слова сожаления, спросил его о том, из какой страны пришёл муж его дочери. Так отвечал гасаид:

— О, Пылающий коготь, история эта чрезвычайно длинна, между тем мы уже почти достигли того места, откуда начинается дорога к величайшей тайне Джатты. Не согласишься ли ты выслушать её на обратном пути?

Я отвечал, что моей досточтимому собеседнику лучше знать, как рассказывать историю брака его дочери, и мы замолчали. А вскоре прислужники опустили паланкин на землю. Выйдя наружу, я понял, что стою в пещере, своды которой смыкаются высоко у меня над головой, а у моих ног бежит быстрая и чистая река, дно которой сплошь покрыто всяческими драгоценными камнями, крупными и прекрасно огранёнными.

Сказал тогда гасаид:

— Ты видишь, Пылающий коготь, почему народ Джатты предпочитает страдать без солнечного света и вкушать скудную пищу? Каждый из жителей города может один раз в жизни забрать отсюда столько камней, сколько сможет зачерпнуть двумя руками, и навсегда оставить город. Но только лишь после того, как много лет послужит на благо Джатты.

Принял я восхищённый вид, и сказал множество слов, восхваляющих чудо Джатты, сам же едва справился с желанием как можно скорее покинуть город, обитатели которого столь одурманены, что не понимают, насколько удивительно есть прогорклое зерно и источенные червями фрукты, имея такие богатства.

Когда мы сели обратно в паланкин, гасаид откашлялся и принялся рассказывать историю замужества своей дочери.

— Да будет тебе известно, Пылающий коготь, что многие годы никто из купцов Джатты не ходил с караваном в северные земли. Один лишь я смолоду отличался любопытством, и захотел узнать, каковы те люди, что живут там, и однажды собрал караван, и нагрузил его тканями и прекрасной посудой. Моя Лейли пожелала отправиться со мной и не отказал я ей, и шли мы так до тех пор, пока не пришли в земли, намного холоднее здешних, и не обнаружили там большой город, совсем не похожий на Джатту. Живут там светлокожие люди с волосами, похожими на медь, кроткие нравом и приветливые с чужеземцами. Когда пришёл я туда, листва на деревьях была ещё зелёной, а когда она пожелтела — Лейли сказала, что полюбила юношу из местных по имени Медж и желает взять его в мужья. Я взял богатые дары и пошёл в дом родителей того юноши, и предложил им отдать мне его, чтобы я научил его всем хитростям торгового дела, а дочь моя чтобы стала ему верной женой. А Медж был их младшим сыном, и недолго совещались родители его прежде, чем принять свадебные дары и скрепить союз наших детей. Спустя несколько дней мы отправились в дорогу и, вернувшись в Джатту, сыграли, как положено, свадьбу, и брат твой, именуемый Онлатом, благословил Лейли и Меджа. А тридцать дней назад мой названный сын пропал, и никто не знал, куда он мог пойти.

Закончив рассказ, гасаид опустил голову и увлажнились глаза его, и теперь уже я сказал все положенные слова сожаления. Когда же мы вернулись в дом, заперся я в отведённой мне комнате и вспоминал все уроки красноречия, данными мне мудрейшими учителями. Теперь, когда я знаю тайну Джатты и историю юноши, разделившего со мной невольное заточение, открылась мне истина о том, что происходит в этом удивительном городе. Но как убедить гасаида в том, что всё, во что он верил до сего дня — сотворённая джайнами ложь?

Лейли (день двадцать седьмой)

Прислужник, принёсший завтрак, поведал мне о том, что здоровье Лейли поправилось, и дочь гасаида просит меня посетить её комнаты после того, как истает присланная ею свеча. Хоть и желал я посвятить сегодняшний день иным делам, но невозможно было оскорбить почтенного старца, отказав его дочери, и сказал я, что непременно посещу госпожу в назначенное время.

Зажегши свечу, я успокоил чувства свои и погрузился в разум свой, желая с пользой истратить хотя бы половину из сегодняшнего дня. Сей город, словно порождённый худшими из ночных кошмаров, никак нельзя оставлять в том виде, в котором он пребывает сейчас. Одним лишь благим повелением Девы я могу объяснить то, что джайны ещё не принялись отправлять отряды одурманенных воинов в Великое песчаное море и иные места, недоступные для большинства Глубинных тварей. Долго ли продлится эта спасительная слепота? Или же джайны сотворили Джатту не только лишь, как загон для идущего на убой скота, но и как охотничий двор, на котором взращивают леопардов, во всём превосходящих их диких сородичей и покорных палке учителя? Не таково ли назначение стражей Джатты, неведомо как обзаведшихся тайной Силой и имеющих не столь измождённый вид, как прочие в этом городе? Пусть этот город существует немыслимое количество дней, но что такое ожидание для джайнов, никогда не рождавшихся, не ведающих старости и смерти?

Весь завтрашний день я должен посвятить прогулке по городу и разговорам с его обитателями, и поиску стражей Джатты. И если в страхах моих есть хотя бы малое зерно истины, то должен я придумать, как выманить и уничтожить не одну терзавшую меня джайну, а как можно больше представителей их омерзительнейшего племени, или же род людской однажды вновь вернётся в скотные загоны.

Когда свеча догорела, прислужник пришёл за мной, и отвёл меня в светлый зал, украшенный множеством изящных безделушек, и прекраснее любой из них была девушка, сидящая на разбросанных у окна подушках. Лейли звали её, и имя это во всём походило на перезвон колокольчиков, и таков же был голос её. Тягостен оказался наш разговор, хотя и скрыл я от неё самые жуткие из дел джайны, и благословлял я наступление вечера. Когда я уже стоял на пороге её залы, сказала она голосом, вдруг уподобившимся звону скрещённых ятаганов:

— Страж Утар говорил, что тебе ведомо, как пробраться в логово джайны и как погубить её. Знай же, что хоть и слаба я для открытого боя, но хитра как дикая кошка, и точны как смерть кинжалы мои и стрелы мои. И если ты не возьмёшь меня с собой, когда отправишься мстить за Меджа, то будет моё проклятье следовать за тобой до самой твоей смерти.

Смешался я и не знал, что сказать, и в молчании покинул её. И в этот день я впервые понял всем своим существом, каково это — намеренно послать умереть вместо себя человека, знакомого и близкого тебе. Как же отец мой мог отправлять в защиту дальних оазисов могучего Иритара, с которым они братски любили друг друга? Как он смог пережить тот чёрный день, когда пришла весть о том, что степняки одурманили, пленили и зверски замучили многих наших воинов, и Иритар был среди них?

Амровое дерево (день двадцать восьмой)

Сколь прихотливыми тропами следует иной раз человеческая судьба! Древние установления гласят, что не должно наследнику, не подчинившему себе лазурный трон, выходить на улицы Баар Дука иначе как с приличествующей ему свитой из умелых и опытных воинов. И я не посягал на истинность этого установления, понимая, что Великое песчаное море не должно остаться без владеющего тайной Силой правителя. И вышло из этого, что первым городом, увиденным мной не из-за плечей сопровождающих меня воинов, стала Джатта — чудовищное надругательство над самой идеей города, во всём подобное худшему скотному загону, который только можно вообразить.

Здесь нет никаких школ, в которых бы юноши и девы могли обучиться простым правилам счёта, сложению письменных знаков и прочим вещам, необходимым для правильной жизни даже чернокостным. Не довелось мне увидеть и общественные колодцы, каковые в Баар Дуке содержат богатейшие обитатели городских углов, и внимательных стражей, которые должны следить за тем, чтобы никто из горожан не замышлял недоброе против своих соседей. Не было, впрочем, и метельщиков улиц, и лавочных разносчиков, и мелких воришек, и никого из той братии, которая обычно снуёт по городским улицам даже тогда, когда вестники выкрикивают, что властитель или наследник со свитой будут проезжать здесь. Даже плахи, на которой могли бы рубить повинные руки и головы, и той не нашлось в Джатте.

Не единожды я заговаривал с измождёнными и слабыми на вид мужчинами и женщинами, сидящими у ворот своих домов, и спрашивал их о том, не желают ли они уйти в южные земли, куда не ступает нога джайнов, и многие из них отвечали, что только лишь Джатта сокрыта от взора порождений Глубин. Устав бродить по улицам города, я отправился к стене и увидел, что стражи несут свой дозор прямо на куполе и подняться к ним и поговорить с ними может любой из обитателей Джатты.

До самого вечера ходил я меж ними и задавал вопросы, и с каждым разом ответы, которые я получал, оказывались всё удивительнее и удивительнее. Поведали мне стражи, что никто и никогда не приходил к воротам Джатты с оружием и с намерениями поработить город и жителей его, но это непременно случится, и потому они неустанно бдят и совершенствуют своё боевое умение, и что каждый из рождающихся в городе детей, искусных в создании нитей, обязательно становится Стражем. Ещё они рассказали, что у каждого из Стражей обязательно должен быть хотя бы один сын, владеющий Силой, и что поэтому, если одна дева не смогла выносить такого ребёнка, то приходится им брать себе следующую жену. Не удивило меня сказанное ими, ибо давно известно, что если первый ребёнок властителя и властительницы не получил благословения, то не получат его и следующие, и приходится тогда брать властителю ещё одну жену и следующую за ней, и так до тех пор, пока не родится Наследник.

Когда же я уже собрался возвращаться в дом гасаида, один из Стражей обмолвился о том, что всякая женщина, выносившая сына, способного творить нити, и сама получает этот дар. Но у родившихся с тайной Силой умение управлять ею проявляется само по себе, а у приобретших её — лишь после долгого изнурительного обучения. Помутился мой разум, едва я услышал эти слова, и великих трудов стоило мне сохранять достойный вид всё время, что я шёл к дому гасаида. Оказавшись же в своей комнате, я долго молился Деве, прося её разогнать сгустившиеся вокруг меня тучи из лжи и дать моему разуму способность видеть истину, подобную той, которая есть у неё самой.

Закончив с молитвой, я решил, что слишком глуп и слаб, чтобы понять, почему в Великом песчаном море и в иных местах Дева благословляет лишь избранных, здесь же — многих. Одно лишь ясно мне: если среди мирных обитателей Моря и среди воинов, защищающих его, будет множество мужчин и женщин, искусных в творении нитей, то станет страна моя подобна амровому дереву, увешанному спелыми плодами, и будут воспевать правление моё несчётное количество дней.

Надежды (день двадцать девятый)

Желал бы я иметь больше времени, чтобы произвести все необходимые изыскания здесь в Джатте, и придумать, как победить джайнов одной лишь хитростью, но долго, неоправданно долго остаётся без властителя Великое песчаное море, и неведомо мне, что найду я в Баар Чахе, возвратившись. Потому я отправил одного из прислужников к гасаиду с просьбой о разговоре и возрадовался, когда тот вернулся со словами, что почтенный старец пребывает у себя в комнатах и слух его будет открыт к моим речам в то время, которое я сочту самым подходящим для этого.

Не медля, я велел прислужнику проводить меня в комнаты гасаида. Войдя к нему, я произнёс несколько приличествующих случаю фраз и выслушал ответы, и казалось мне, что чем-то опечален почтённый старец. Наконец я сказал:

— О, достойный Атрам, гостеприимство твоего дома столь всеобъемлюще, что желал бы я провести здесь ещё много счастливых дней. Но долг мой требует скорейшего возвращения домой, ибо страна без властителя подобна цветнику, оставшемуся без заботливого садовника. Теперь скажи мне: кто из воинов, сердцу и руке которых ты доверяешь, мог бы отправиться со мной к логову джайны?

Печально вздохнул гасаид и ответил мне голосом, в котором смешались гнев и слёзы:

— Да будет известно тебе, Пылающий коготь, что вот уже третий день отправляются мои посланники к Стражам и спрашивают, кто из них готов совершить отмщение за поруганную жизнь Меджа и за горе Лейли, и выходит так, что каждый из тех, кто в одно утро соглашается — в другое уже говорит, что не могла бы джайна войти в город. А раз джайна не могла войти в город, значит, Медж сам покинул стены Джатты, и никто не станет подставлять голову под топор ради юнца, не способного блюсти уложения, данные старцем, спасшим наших предков. Неведомо мне, отчего так происходит и как бороться с этой напастью.

Не желая ещё сильнее огорчать почтенного старца, я попросил его устроить мне встречу с гасаидом Утамом, назвав причиной желание побольше узнать о пребывании Онлата в Джатте, и возвратился обратно в свою комнату.

Никогда раньше не испытывал я такой злости, обращённой на себя самого. Я был глупее самого юного из кумлатов и ничтожнее мельчайшей из мух, когда использовал венец и лазурный трон, чтобы убедить советников, что уложение, отделяющее наследника от безграничной власти, было создано для иных случаев. Неужто стоило моё желание видеть Алайю в те дни, когда того пожелаем я и она, всех произошедших со мной бед?! Неведомо мне, решилась бы Саюн воплотить сей подлый план в жизнь, или же предпочла бы подождать, не опасайся она, что наследник во чреве властительницы будет связан со мной, а не с Онлатом. Но, даже если бы я всё равно оказался во власти джайны — не составило бы мне труда сейчас же уничтожить все фрукты, посредством которых джайны отравляют умы обитателей Джатты.

Закончив казнить себя, я успокоил ум свой, и принялся вспоминать всё, сказанное джайной и увиденное мной в её доме, надеясь отыскать ту нить, которая ведёт к средству хотя бы ненадолго лишить джайнов власти над разумами обитателей Джатты. Множество раз я вспоминал каждое слово порождения Глубин и каждое мгновение, проведённое в её доме, и лишь почти отчаявшись, увидел истину: если, оказавшись дважды рождённым, я могу разорвать связь предков моих с лазурным троном, значит точно также я могу разорвать связь собственной Силы с ним, и тогда возвратится она в сердце моё.

С величайшим трудом мне удалось отказаться от желания немедленно начать искать в своей душе путь в мир мёртвых и лечь спать, чтобы приняться за это дело завтра утром, когда дух мой и разум мой будут подобны небу, свободному от облаков.

Сила (день тридцатый)

Только лишь вернув свою Силу, я понял, сколь тяжко и безрадостно было моё существование без неё. Пусть назовут меня ничтожнейшим из копошащихся в земле жуков, если ещё хотя бы один раз я сотворю что-то, что вновь отберёт у меня Силу!

С самого утра, ещё не до конца пробудившись ото сна, я укрепил все мысли и чувства мои и скользнул на грань, отделяющую мир живых от мира мёртвых, точно так, как заповедал то Умун, отыскавший этот путь. Джайна не солгала мне — поглотив душу Онлата, я стал видеть и чувствовать прибежище исторгнутых из мира душ по-иному, словно бы с глаз моих сорвали тончайшую вуаль, закрывавшую их прежде. Многие тайны этого мира желал бы я отыскать и со многими из ушедших встретиться вновь, но время, безжалостное, словно ревущий смерч, заставляло меня спешить. Я подумал от лазурном троне и о вырванной им из души моей Силе и со всей страстью пожелал отыскать их, и тут же золотой песок, который в этот раз не колол моё тело словно тысяча игл, взвихрился вокруг меня и подхватил мою душу, и понёс её куда-то, когда же отпустил, то оказался передо мной сияющий лазурный огонь, формой повторяющий камень, из которого был вырезан трон, и тянулись из него в пустоту тридцать тончайших лазурных нитей. Неподалёку от этого огня сиял во всём подобный ему лоскут, и я теперь ясно видел место, из которого он был вырван. Между этими двумя огнями билось, словно заключённая в клетку птица, золотистое пламя, и края его уже стали причудливо смешаны с лазурью трона. С величайшей осторожностью я взял это пламя и вложил в свою грудь, и ощутил, что вновь стал тем, кем был рождён.

Когда дух мой вернулся в тело моё, я понял, что тайный огонь, вновь пылающий в душе моей, увеличился и изменился, и не ведаю я теперь пределов, ему отведённых. Тогда встал я и пошёл в сад, и нашёл там злодейский фрукт и волею своей сотворил крохотную нить, во всём похожую на червя, и приказал ей уничтожить каждый такой фрукт, который только она найдёт в Джатте. Затем отыскал прислужника и сказал ему, что до завтрашнего утра буду творить тайные обряды и потому никто не должен приближаться к двери отведённой мне комнаты. Остаток же дня провёл я, смиряя ум свой и изучая, как изменилась принадлежащая мне Сила. Понял я, что Сила Онлата присоединилась к ней, и оказалась она столь же яростной, как и свойственная мне, и что дни, проведённые в пламени лазурного трона, изменили Силу мою, сообщив ей качества, свойственные той Силе, что была заключена в глыбе лазурного камня.

Лазурное пламя (день тридцать первый)

Прислужник, принесший мне завтрак, долго клял себя и всех поварих за то, что не может принести мне и того прекрасного напитка, которым обитатели Джатты привыкли утолять жажду. Возрадовался я, услышав об этом, и спросил юношу о том, не желал бы он отправиться со мной в Баар Дук и прислуживать мне там, и получать за эту плату большую, чем он способен вообразить. Отвечал юноша, что земли за стенами Джатты полны джайнов, и нигде нет защиты от них, кроме как внутри городских стен, и потому никогда не уйдёт он отсюда. Тогда я спросил, не сможет ли он оказать мне услугу и сопроводить меня к логову джайны, чтобы свершить отмщение за смерть Меджа, и отвечал мне прислужник, что муж дочери гасаида сам навлёк на себя ужасную судьбу, выйдя за пределы городских стен, ибо всем известно, что ни одно из созданий мрака не может войти в город. Опечалился я тогда: неужто тот фрукт, который я счёл повинным в бедах обитателей Джатты, был лишь приманкой, подобной той, какую бросают с высоких стен пустынной твари, если погонится она за путешествующими?

Собрав опустевшую посуду, прислужник сказал, что гасаид Утам откроет свой дом для воина Алата к вечеру. Добавил он, что гасаид Атрам желал бы отправить со мной достойную стражу, но, если я не запрещаю называть своё истинное имя Утаму, то поступить так было бы глупо, и потому один лишь прислужник проводит меня к его дому. Эти слова показались мне весьма разумны, и я сказал прислужнику передать гасаиду благодарность за столь мудрые рассуждения.

Когда же я остался в одиночестве, то долго думал, что, кроме фрукта, могло бы помогать джайнам одурманивать жителей Джатты, и не может ли оказаться так, что их разумы пропитаны миазмами дыхания Глубин и одного дня не достанет, чтобы исцелились они. Когда настал час, в который в городах, не сокрытых от лика Девы, сгущаются сумерки, пришёл за мной прислужник и повёл меня в дом гасаида Утама. Едва вышел я за ворота, как ощутил в груди такой жар, какого не ощущал никогда раньше, и весь недолгий путь пытался понять, что заставляет мою Силу реагировать подобным образом, но бесплодны были размышления мои.

Дом гасаида Утама оказался во всём подобен дому гасаида Атрама, и не мог вообразить я себе никакой естественной причины для того, чтобы две богатых и уважаемых в городе семьи не приложили все старания к тому, чтобы жилище их было изящнее, а утварь в нём — редкостнее, чем у соперников. Утам ждал меня во внутреннем дворике, и с ним сидела на подушках женщина, отчего-то укутанная в покрывало, скрывающее её от головы до пят. Я приветствовал обоих и произнёс несколько положенных фраз, и с подобающим почтением выслушал ответ. Потом же мы сели и стали пить и есть, и не взяла жена гасаида ни кусочка пищи и не пригубила ни глотка воды. Когда Утам принялся рассказывать длинную историю о том, сколь счастлив он был выпавшей на его долю участи принимать у себя будущего властителя Великого песчаного моря, я обратился к своим чувствам, надеясь, что возвращённая Сила поможет отыскать ответ, в чём причина столь странного поведения женщины, названной гасаидом женой, и обнаружил, что внутри неё горит пламя, похожее на то, из которого соткан лазурный трон, и часть которого навеки сплавилась с моей Силой. Столь необычно это было, что я с величайшим трудом дослушал историю Утама, оказавшуюся совершенно бесполезной для меня, и спросил, готовясь выдать свои слова за невинную шутку:

— О, почтенный Утам, отчего твоя жена совсем не обращает внимания на прекраснейшую пищу, которая приготовлена для нас? Не принадлежит ли она к роду джайнов, которым, как известно, людская пища неприятна и даже вредна?

Едва замолчал я, как гасаид повалился на колени и взмолился о чём-то, но столь неразборчивы были слова его, что смысл просьб так и не достиг моего разума. Та, что назвалась его женой, откинула покрывало и увидел я пламенные глаза и волосы и кожу цвета золотистого песка. То была джайна и, хоть видом она совсем не походила на ту, что терзала меня, и казалась даже юной, тайная Сила всколыхнулась в груди, защищая меня. Лишь в последний момент я смог вложить в неё намерение пленить, а не уничтожить, и Сила обрушилась на джайну тысячами лазурных нитей, а не пламенной стеной. Клянусь, на миг я позабыл о том, как дышать, ожидая, что джайна разорвёт мою сеть подобно тому, как морские чудовища проделывают подобное с сетями, поставленными на рыбу, но джайна замерла, подобно прекраснейшей статуе, и даже грудь её не вздымалась, как обычно происходит при дыхании.

Желал я немедленно сжечь её в лазурном пламени и тем самым хоть так отомстить всему их омерзительному племени, но не принесло бы это сожжение ответов на мои вопросы. Тогда я сел так, чтобы видеть джайну и обратился к гасаиду, всё ещё ползающему по земле.

— Как же так, почтенный Утам? Ещё сегодняшним утром прислужники в доме почтенного Атрама твердили, что несчастный Медж сам накликал на себя свою судьбу, выйдя за ворота, и потому не заслуживает отмщения. Теперь же я вижу, что эта джайна легко прошла сквозь городские стены и находилась в твоём доме, и могла пленить несчастного юношу и передать его другой из нечестивого этого племени. Или это порождение Глубин пребывает в твоём доме лишь один день и готовилось напасть на меня?

Ещё сильнее зарыдал почтенный Утам, и понял я из его слов, что в доме есть некий подвал, из которого приходят джайны, и бывает так, что они занимают место его жены, отправляя её через этот же подвал в свои омерзительные логова. Когда такое случается, не смеет он ни словом, ни делом рассказать тем, кто гостит в это время в его доме, о джайне, ибо страшится, что тогда не вернётся к нему возлюбленная Заяни. Выслушав гасаида, я приказал отправить одного прислужника к почтенному Атраму и сказать ему, что затянулась беседа наша, и потому я останусь на ночлег в этом доме; другого прислужника — приготовить мне комнаты. Сам же дёрнул за нить и приказал джайне встать и возрадовался, глядя, как отродье Глубин повинуется моей воле. Тогда мы с не прекращающим причитать гасаидом спустились в подвал, и окружил я каменную крышку такой же сетью лазурных нитей, какой окружил джайну, и набросил сверху ещё уничтожающих нитей на тот случай, если вдруг гасаид решит спасти жену, предав меня. Сделав так, я приказал джайне идти за мной и пришёл с ней в приготовленную мне комнату, и отгородил её двери и окна также, как подвал до этого.

Желал бы я немедленно допросить джайну, но решил оставить это дело до утра, когда разум мой будет подобен безоблачному небу. Лишь одно сделал я до того, как погрузиться в сон: призвал ещё раз то лазурное пламя, которым Сила желала защитить меня от джайны, и прикоснулся им к ноге порождения Глубин, и успокоился дух мой, когда кожа её почернела от прикосновения. И вновь мой разум захлестнуло желание испепелить эту тварь, и вновь я обуздал его, и сотворил вокруг неё сплошную стену из лазурного пламени, и только после этого позволил себе уснуть.

Другая джайна (день тридцать второй)

Я пробудился от ужасающего крика, подобного вою раненой гиены или плачу пустынных тварей, которым они заманивают путников в свои владения. Открыв глаза, я увидел, что дверь в мою комнату открыта, и перед завесой повалился на пол воющий предатель, и позади него стоят на коленях прислужники и прислужницы его, и в причитаниях их слышна затаённая радость. Тогда поднялся я с ложа, и накинул на плечи рубаху и первым делом заглянул внутрь завесы, сотканной из лазурного пламени. Джайна по-прежнему находилась внутри неё, и не ослабела ни одна из сковывающих её нитей, и преисполнился я радости от того, что теперь есть у меня оружие против сильнейших из порождений Глубинного Мрака.

Не желая рисковать повторным пленением теперь, когда час расплаты с джайной и возвращения в Баар Чах стал столь близок, повелел я уничтожающим нитям окутать презренного предателя рода людского и прислуживающих ему чернокостных, и лишь после этого развеял защищавшие дверь лазурные нити. Предатель, не способный теперь двигаться, закричал ещё жалобнее, прося отпустить джайну и не причинять её никакого вреда. Великий гнев захлестнул меня, и развеял я окружавшие презреннейшего из ничтожных нити и бросил удерживающую, дабы обвила она предателя вокруг живота и вздёрнула в воздух. Когда это всё было проделано, я остановился у лица его и заговорил, прилагая все усилия, чтобы не кричать подобно базарному торговцу.

— Ты, предатель рода людского и обитателей сего славного города. Ты, с лёгким сердцем обменявший жизни десятков людей на одну. Как ты смеешь просить меня о том, чтобы отпустил я зловредную тварь, терзающую людей и пожирающую их плоть?!

Не ждал я ответа, но презренный червь всё же попытался оправдаться и запричитал вновь:

— Но что я мог сделать? Ку…

Он замолчал, и на лице его проступил испуг, я же сделал шаг назад, не в силах поверить с то, что мог быть столь глуп. Каменный купол, укрывающий Джатту от лика Солнечной Девы, но пропускающий достаточно света, чтобы обитатели города были избавлены от необходимости постоянно светить себе лампами и кострами. Каменный купол, выйдя вчера под своды которого, я ощутил небывалый жар Силы. Тысячи дней назад джайны использовали камень, чтобы держать в повиновении род людской, так отчего же они должны были теперь отказаться от излюбленного способа? Потому и не выходят на купол люди, отчаянно страдающие без благословенного взгляда Девы, потому и не пытаются они насыпать на купол земли и посеять в неё семена и выращивать хотя бы неприхотливые съедобные растения.

Как бы жалко ни выглядели прислуживающие предателю чернокостные, я не стал отпускать их на свободу, лишь перетащил в ближайшую комнату и запер там, окружив окна, стены и двери надлежащим количеством нитей. Его же самого я оставил висеть в самом центре комнаты, чтобы джайна, едва я освобожу её голову, поняла, что никакая ложь не поможет ей. После этого я вышел из дома и направил все свои мысли к куполу и понял, что в нём, как и в джайне, бьётся неистовое лазурное пламя. Что-то, сотворившееся в моей душе после того, как возвратилась ко мне Сила, подсказывало, что это пламя можно вырвать из камня, в который оно заключено, и сделать частью моей собственной Силы, но не знал я, что произойдёт после этого с куполом. Тогда возвратился я в дом и заглянул в трапезную, чтобы подкрепиться немного перед разговором с джайной, надеясь, что еда, пусть и столь отвратительная, придаст мне мужества перед тем, как сорву я с джайны удерживающую её клетку.

Возвратившись в комнату, я придал себе вид грозный и величественный, и опустил стену лазурного пламени до плеч джайны, и развеял нити, удерживающие её голову и шею. Освободившись, порождение Глубин вздохнуло, раскрыло глаза и обратилось ко мне.

— Послушай, человек, я не желаю зла ни тебе, ни твоему народу. Могли бы прийти к соглашению и это соглашение принесло бы большую пользу и тебе, и мне. Готов ли ты меня выслушать, потомок Сапфира?

Прежде, чем ответить, я встал так, чтобы хорошо видеть её лицо, но чтобы никак не смогла джайна дотянуться до меня. Теперь, когда голова её не была скована, страх, поселившийся во мне в те мучительные дни в логове другой из её рода, отступил назад, уступив место осторожности, повелевающей мне убить шакалиху, и величайшего труда мне стоило сдерживать это желание. Голосом, полным презрения, я отвечал ей:

— Прежде, чем я соглашусь тебя выслушать, отвечай: как вы, злокозненные, одурманиваете разум обитателей этого города?

Странное выражение промелькнуло на лице твари, и ответила она мне тихо, без злой насмешки, отличавшей ту, другую.

— Купол, возведённый над Джаттой, подобен Сердцу Глубин, которое отобрал у нас Сапфир и которое подарило тебе эту Силу. Он не был сотворён в потоках Глубинного пламени, но содержит немало огня, которым Глубины одарили нас, их детей.

Правдив был ответ её, и я решил, что не будет дурного в том, чтобы выслушать её предложение до того, как я вырву из её души голубое пламя, и узнаю, что происходит с джайнами после этого. Поэтому я сказал твари:

— Говори же, что желаешь ты предложить властителю Великого песчаного моря, о гнуснейшее порождение Глубин?

Так отвечала она:

— Сейчас ты зол, и желаешь подчистую извести мой народ, но знай же, что мы — духи, рождающиеся там, где подземный огонь соприкасается с землёй. Невообразимо долгое для тебя время мы играем между двумя породившими нас силами, когда же нам это наскучивает, мы выходим на поверхность и, отыскав подходящую плоть, творим из неё тело для себя. Даже если ты низвергнешь в Глубины всех облечённых плотью духов, на их место всё равно придут следующие, ибо ни одному человеку не дано избыть извечных духов. Но знай: не все из нас желают заниматься столь утомительным делом, как порабощение необходимых нам для питания существ. Ты — властитель людей, и известно мне, что у каждого из властителей вдосталь смутьянов и всяческих нарушителей установленных законов. Поклянись Силой своей, что станешь отдавать нам их, числом не менее тридцати на каждые сто дней, я же поклянусь за себя и за всех джайнов, не желающих тратить время на разведение людей, что мы никогда не станем убивать никого, кроме тех, кого ты волею своей отдашь нам, и кроме тех, кто сам пожелает напасть на нас.

Страшны были слова джайны, и страшнее всего была та истина, которая могла быть сокрыта в них. Отвечал я ей:

— Как я могу верить одной из народа, уст которого никогда не касалась правда, в том, что она может говорить за всех своих сородичей?

Улыбка, схожая с той, которая иногда посещала её сестру, терзавшую меня, появилась на губах джайны, затем отвечала она:

— Я расскажу тебе, как вырвать из моего сердца пламя, сделав меня простой смертной, и расскажу, как попасть в логово той, что оставила столько ран на сердце твоём, так, чтобы не узнала она о нашем приближении. После того же, как ты отберёшь её силу и вернёшь мне мою, я снова вложу в твою грудь живое сердце.

Воистину, эта тварь знала, что предложить мне, но всё же я не собирался бросаться на первый из увиденных амровых плодов, подобно юному кумлату. Вновь я окутал голову джайны лазурными нитями, а затем — пламенной стеной. После этого я отнёс предателя, некогда бывшего гасаидом, в подвал, и оставил там, связав удерживающей нитью, и принёс питьё прислужникам и прислужницам его. И хоть жаль мне было этих чернокостных, но не мог я отпустить ни одного из них прежде, чем приму решение о том, как теперь следует поступить мне. После этого я отправился в трапезную, подкрепил свои силы пищей и вышел во внутренний дворик, и долго сидел там, смиряя дух свой и пытаясь отделить истину от лжи в поведанном мне джайной. Когда же наступила ночь, я вернулся в свою комнату и лёг спать, надеясь, что наутро ум мой станет яснее.

Сделка (день тридцать третий)

Неведомо мне, действительно ли Саюн сама дозвалась до пленившей меня джайны, или же Глубинная тварь одурманила её и заставила желать неправедного, и не было ли это давним планом, вынашиваемым врагами рода людского. Неведомо мне и то, смогу ли я убить пленившую меня джайну прежде, чем она уничтожит сердце моё, и не открою ли я сам ей дорогу в Великое песчаное море, если пересеку границу, сотворённую предком моим, имея в груди данный ей камень. Потому, пробудившись ото сна, я освободил джайну по пояс, и сказал, что готов согласиться на её предложение, если прежде она поведает мне о том, как джайны проникают в Джатту, и о том, как гасаид Атрам смог отправиться в северные земли и зачем понадобилось похищать именно Меджа. Когда же джайна согласилась со мной, и приготовилась рассказывать, предельно напряг я ум мой и волю мою, и Силу мою, чтобы уловить даже мельчайшие следы лжи, свойственной Глубинным тварям.

Поведала мне джайна, что в город она и её сородичи попадают по подземной реке, и подвал, вырытый в этом доме, смыкается с подземным ходом, который ведёт к одному из малых речных притоков. Но ни Утам, ни предки его, не ведали об этом, и всегда считали, что подвал ведёт прямиком в большой подземный город джайнов, и было сделано это для того, чтобы, если и здесь родится кто-то подобный Сапфиру, не смог он говорить обитателям Джатты, что река, несущая драгоценные камни, подобна мясу с крюком, предложенному юному леопарду. К моему величайшему изумлению, её рассказ был правдив, и я приказал ей говорить дальше.

О гасаиде же она сказала, что некоторые из людей, имеющих сродство с Силой, и вовремя его не обнаруживших, развивают в себе способность противиться всякому, кто захочет одурманить их разум. Гасаид Атрам оказался одним из таких, и до тех пор, пока Далаяни отправлялась в путь с торговым караваном, всякий раз оказываясь в клетке для сбора крови, а Атрам оставался в Джатте, следя за домом и дочерью, это никак не мешало джайнам. Когда же в последний раз у неё отняли слишком много, и Далаяни повредилась рассудком столь сильно, что её было никак не возможно вернуть домой, Атрам был вынужден отправиться торговать. Джайны не стали убивать его, ибо страшились, что два пропавших каравана могут напугать обитателей Джатты столь сильно, что не хватит для их одурманивания влитой в купол силы, но и забрать его к себе, чтобы пить его кровь и пожрать часть караванщиков, не могли тоже, зная, что не смогут вложить в его разум образы городов Долгого берега.

Одно лишь удалось джайнам: направить его стопы не в Баар Дук, в котором Атрам быстро узнал бы, что никогда не торговала в нём женщина по имени Далаяни, но в далёкие северные земли. В те края джайнам нет хода, ибо огонь, питающий их становится там слишком слаб, и надеялись порождения Глубин, что гасаид вернётся оттуда с плохой прибылью, а то и вовсе без ничего, и не захочет больше туда возвращаться, но вышло по-иному. Никак не могли допустить джайны, чтобы один из обитателей Джатты стал своим среди северных племён, и тогда было решено, что одна из них похитит юного Меджа, чтобы стыд не позволил гасаиду возвращаться к родителям, чьего сына он не смог уберечь.

Когда закончила джайна рассказ свой, я приказал ей показать, как вырвать силу из груди её, и сделал так, и почувствовал, что сила эта не прибавилась к моей, а словно бы окутала рубин, служащий мне сердцем. После этого я развеял оковы джайны и повелел ей идти за мной, и пришёл к прислужникам презренного предателя Утама, и сказал им, что больше не будет жить создание Глубин в их доме, а сами они пусть живут как прежде, и не забывают кормить и поить хозяина, которого я не стану освобождать до тех пор, пока не возвращусь. Убедившись, что в этом доме всё будет идти, как нужно, я вернулся в дом гасаида Атрама. Ему я сказал, что жена Утама пожелала помочь мне отомстить за Меджа, и чтобы он до утра подумал, готов ли благословить Лейли отправиться в путь со мной и с Заяни. Когда же прислужники бросились готовить комнату для Заяни, я сказал, что нужно им принести второе ложе в мою комнату. Ибо всю ночь мы будем бодрствовать и говорить о том, какими путями пойдём к логову джайны, и какими способами будем изгонять её из людских земель.

Когда же мой приказ был исполнен, я вошёл в комнату, и приказал джайне лечь на второе ложе, и вновь окутал её лазурными нитями и пламенем, ибо не мог ни оставить её в одиночестве, ни позволить ей спать свободной.

Начало пути (день тридцать четвёртый)

Лишь после полудня мы смогли покинуть Джатту, ибо гасаид не стал неволить дочь и удерживать её дома, но и не мог отпустить её без необходимых для путешествия вещей. Желал он дать нам и мулов, несущих поклажу, но отговорил я его от этого, рассказав, что ещё мой прапраотец отыскал способ сотворять нити, с помощью которых возможно отправлять вещи на огромные расстояния. Когда тюки с поклажей были готовы, я обвил их этими нитями и объяснил, что, когда то будет необходимо, сотворю нить, во всём подобную одной из этих, и так призову тюк. С тех самых пор, как отец показал мне сей способ, я сожалел, что его невозможно использовать для торговли и для военных походов, ибо нас двоих было слишком мало для этого. Теперь же, узнав о том, сколь многих на самом деле благословляет Дева, я непременно сделаю так, чтобы даже в самые отдалённые оазисы Великого песчаного моря можно было без промедления доставить все необходимые припасы, и каждый чернокостный будет славить моё имя в веках.

Дожидаясь, пока прислужники соберут всё необходимое на десять дней дороги, я повелел джайне идти за мной и вышел из ворот дома гасаида, и долго спрашивал её, что будет, если я вырву из камня отданную ему Силу? Много разумных слов сказала джайна, и решил я, что не стану лишать обитателей Джатты привычной им жизни до тех пор, пока не возвращусь в Баар Чах и не укрою их земли силой лазурного трона, и не смогу отправить множество прислужников и мудрецов, чтобы они наладили жизнь в городе сообразно человеческим законам.

Ещё спросил я у джайны, не вернётся ли то порождение Глубин, что имело вид коня, как только мы удалимся от Джатты. Отвечала она, что не может знать того, ибо не все из её сородичей сотворяют себе человеческое тело, иные становятся лошадями, мулами, леопардами, а некоторые и вовсе бабочками и жуками, и конь тот вернее всего был одним и таких духов, и никто, кроме той, другой, джайны, не может знать, каков был их уговор.

Когда всё было готово, и кони осёдланы, увидел я нечто нелепое и печальное — как стражи Джатты, используя сразу несколько нитей, перетаскивают бьющихся в страхе животных через стену. Желал я помочь им, но личина воина Алата ещё могла пригодиться мне, и потому оставался я в стороне, безмолвно сострадая благородным животным.

Многого я страшился в этом путешествии: что джайна попытается бежать или сотворить какую-то подлость, пока я не способен удерживать пленяющую её нить; и что Лейли окажется одной из тех людей, которые берут на себя какое-то дело, но оказываются неспособны даже дойти до начала его, но ошибался я, и радостна была эта моя ошибка. И Лейли, и джайна держали себя так, как и положено разумным и надёжным путешественницам, с того часа, как выехали мы из Джатты, и до того, как остановились мы на ночлег, и я призвал первый из подготовленных тюков. Об одном лишь сожалею я — о том, что джайна назвала дорогу по руслу подземной реки недоступной для созданий вроде меня и Лейли.

Дождь (день тридцать пятый)

Едва мы закончили с завтраком, и принялись седлать коней, как тяжёлые чёрные тучи скрыли от глаз моих лик Солнечной Девы и пролились на землю неистовой бурей, подобной тем, что могут уничтожить целую амровую плантацию в северных землях Великого песчаного моря. Желал бы я продолжить путь свой, невзирая на бурю, и сделал бы это, путешествуй я в одиночестве. Но неведомо мне было, способна ли Лейли управлять конём, когда со всех сторон раздаются страшащие его раскаты грома, и оставались мы на том же месте, где и ночевали, пока не иссякла сила бури, и было это решение разумным, ибо не один раз кони пытались броситься прочь, и сделали бы это, не будь стреножены они. Тягостны были бы эти часы ожидания, если бы не скрасила их Лейли и не запела, и не оказалось, что голос её во всём подобен пению птицы Амийяла. Даже теперь, когда я пишу эти строки, живы в моей душе воспоминания о том, как сплетался с громовыми раскатами её голос.

Когда же буря прошла, оставив за собой лишь мелкие капли, подобные слезам леопарда, мы продолжили путь, и лишь к вечеру вырвались из тенёт дождя и смогли обсохнуть у костра.

Сила (день тридцать шестой)

Вновь мы пустились в путь незадолго после рассвета, и многие часы мы мчались вперёд, и лик Солнечной Девы сиял над нами во всём своём непревзойдённом великолепии. Когда же он принялся клониться к закату, кони стали дрожать и отказываться идти вперёд, и не успел я даже постараться понять, в чём причина их упрямства, как из-за дальнего холма вылетели и бросились на нас два десятка зверей, подобных шакалу, но крупнее и имеющих более тёмные шкуры и пушистые хвосты. Сколь удивительные узоры всё-таки слагает судьба: пять дней назад я был готов предать жестокой смерти первую встреченную мной джайну, теперь же защищаю одну из их нечестивого племени, ибо по её воле лишил её Силы.

В дни, предшествующие моему пленению, я сотворил бы нить, подобную той, которую использовал для уничтожения фруктов в Джатте, и бросил бы её в пустынных шакалов, надеясь, что хотя бы некоторые из них подобны друг другу не только телом, но и духом. Теперь же, когда Сила внутри меня увеличилась не меньше, чем в два раза, вырвалось из тела что-то, похожее на алые и лазурные шёлковые ленты, свитые друг с другом, и каждое касание такой ленты разрывало на части одного из шакалов, и сколько бы я ни пытался прекратить это, не мог подчинить себе Силу до тех пор, пока последний из шакалов не упал бездыханным.

С величайшим ужасом я оглядывался назад, туда, где должны были оставаться кони джайны и Лейли, и, не увидев их на месте, на котором они должны были быть, ощутил и горечь, и гнев. Но быстро закончились мучения мои: из-за холма, который ми миновали перед нападением, выехали две всадницы и, клянусь данным мне благословением, ещё никогда не был я столь обрадован при виде женщины, как в этот раз.

Вечером же, когда мы остановились на ночлег, Лейли потребовала рассказать ей, кем на самом деле рождена Заяни, ибо ни одна из рода людского, имеющая столь изящное тело, не смогла бы остановить на полном скаку обезумевшую от страха лошадь. Желал бы я рассказать Лейли правду, но не был уверен в том, что дурман Джатты полностью покинул её разум, и сказал, что Заяни была благословлена одним из земных духов, и потому, имея тело, подобное тростнику, обладает силой пустынной твари.

Лейли (день тридцать седьмой)

О, прекраснейшая Солнечная Дева, сколько ценно твоё благословение! Этой ночью я пробудился незадолго до рассвета от того, что Сила запылала в моей груди и отбросила меня в сторону от того места, где лежал я. Открыв глаза, я увидел, что передо мной стоит Лейли и рука её уже почти натянула тетиву, и стрела с наконечником-полумесяцем готова сорваться с её тугого лука. Не желая, чтобы Сила выплеснулась на сей раз уничтожающей волной, я бросился в сторону и послал огненную нить к верхнему плечу, надеясь, что тетива разорвётся и скопленная ею сила разорвёт лук. Но Лейли повела рукой, следуя за движением моим, и нить пролетела мимо тетивы, лишь краем зацепив верхнюю из роговых пластин. К величайшему счастью моему, Лейли не имела спокойствия обученной воительницы, и потому внезапный жар, пролетевший мимо лица, ошеломил её. Тогда бросился я на неё, и повалил на землю, и опутал удерживающими нитями, сам же бросился к тому месту, где спала джайна.

Горе мне, безмозглому, словно юный кумлат, грызущий горькие корни вместо сладких плодов, и беспечному, словно купец, пускающий в оборот все скопленные деньги! Джайна лежала на траве, раскинув руки, и сердце её пронзили три стрелы. Не могло бы столь грубое оружие причинить вред одной из порождений Глубин, если бы не сила её, надёжно укрытая в моём рубиновом сердце. От увиденного злость затуманила мой рассудок, и готов был я на месте убить Лейли, из-за своего недоверия погубившую все планы на возвращение моего сердца, и уже почти сотворил уничтожающую нить, но решил всё же узнать, от чего она напала на нас.

Когда я подошёл к Лейли, она неистово билась на земле, надеясь сбросить с себя удерживающую нить, и было это удивительно — каждый, кто живёт рядом с людьми, искусно управляющими своей Силой, знает, что невозможно стряхнуть подобные путы, пока того не пожелает сотворивший их. Бросив для верности ещё несколько нитей, я сел возле Лейли и грозно спросил её:

— Если ты, о упрямейшая из ослиц, не верила нам и считала, что ведём мы тебя на растерзание к джайнам, для чего же ты тогда пошла с нами?

Ответ Лейли был подобен рыку шакала или вою пустынной твари, и не имел ничего общего с людским языком. До самого полудня ждал я, надеясь, что прояснится разум её, но дождался лишь того, что перестала биться в своих путах Лейли и заснула крепким сном, похожим на смерть. Тогда я положил её в одно из сёдел и изменил нити, чтобы они удерживали её в нём, затем присоединил поводья третьей лошади к моим, и пустился в путь к логову джайны.

Когда мы остановились на ночлег, Лейли всё ещё пребывала в глубоком сне. Тогда я решил, что в любом случае продолжу путь свой и скажу джайне, что был почти мёртв от усталости, добравшись до очень странного города, один из уважаемых жителей которого приютил меня, и что там я понял, что не смогу добраться до Баар Чаха живым. Тогда я обманом уговорил одну из тамошних обитательниц стать моей спутницей, сам же одурманил её и привёз джайне в дар, чтобы она связалась с Саюн и потребовала прислать птицу Рух, чтобы отнести меня в Баар Чах. Должно сказанного хватить, чтобы джайна подпустила меня столь близко, чтобы мог я коснуться её и забрать пламя её прежде, чем что-то плохое случится с Лейли.

Путь (день тридцать восьмой)

Вновь весь день мы скакали к логову джайны, и Лейли продолжала пребывать в забытьи. Я же видел по внешним признакам, что приближаемся мы к логову джайны, и гнал от себя мысли о том, какой будет наша встреча, и успею ли я сделать с ней то же, что сделал с одной из её сородичей в Джатте. Не один раз мы останавливались, и я осматривал Лейли, и смачивал её губы водой, но продолжала она метаться в забытьи.

Пробуждение (день тридцать девятый)

Этим утром к Лейли возвратился рассудок. Желал бы я, чтобы оказалось, что в действительности она пребывала в беспамятстве все дни после того, как мы покинули Джатту, но бесплодны оказались надежды мои. И огромных шакалов помнила Лейли, и невиданную силу той, которую считала Заяни. Помнила она и о том, как решала, убить ли нас с джайной или просто ускакать домой, уведя с собой всех лошадей. И каждая из мыслей её в те дни стала столь мучительно ярка и ясна, как бывает, когда во время учебного боя на кинжалах лезвие режет не войлочную накладку, а живую плоть.

Поразмыслив, я решил, что самым надёжным оружием моим будет сейчас правда, и поклялся Лейли, что в дороге расскажу свою историю без прикрас, и не утаю, кем на самом деле была Заяни. И до самого вечера рассказывал ей о себе в то время, когда мы давали отдых лошадям и пускали их шагом.

На ночлег же мы остановились в том месте, которое я хорошо запомнил, и от которого до входа в логово джайны было меньше, чем полдня пути. И, прежде чем отойти ко сну, вновь накинул я на Лейли удерживающие нити, ибо не имел никаких средств проверить, поверила ли она мне, и не пожелает ли убить меня вновь.

Логово джайны (день сороковой)

В этот день я пробудился от того, что джайна сжала руку мою с такой силой, словно желала раздавить все кости и жилы мои. Увидев, что распахнул я глаза и закричал от боли, отвратительно улыбнулась джайна и отпустила руку мою, но, слава Солнечной Деве, вспомнил я о том, для чего возвращался к её логову, и вывернул руку, и схватил её за пальцы, и раскрыл свою душу и поглотил пламя, пылающее в джайне, и поостерёгся присоединять его к своему и прибавил к пламени той, другой, что хранилось в рубиновом сердце моём. Потом, бросил я на джайну лазурную сеть, которой научился в Джатте, и ударил её в горло и в голову, и на том остановился, хоть и желал бы прекратить её существование мучительнейшим из способов. Ибо нуждался я в живом сердце моём, и не знал, где ещё найти джайну, готовую возвратить его обратно в грудь мою. Укротив свою ярость, я подошёл к ковру, на котором спала спелёнатая нитями Лейли и увидел, что так и не просыпалась она, и понял, что джайна наслала на неё сон, чтобы без помех поговорить со мной.

Тогда разбудил я Лейли и, пока она разводила костёр, усадил джайну на одного из коней, и опутал её ещё и удерживающими нитями так, чтобы она оставалась в седле и во время скачки. Закончив с этим, рассказал я Лейли, об этом порождении Глубин и о том, что её следует оставлять живой до тех пор, пока не возвратит она сердце моё, и видел я, что Лейли желала бы пустить стрелу в сердце и этому чудовищу, но не мог позволить ей этого.

К полудню мы достигли пещеры, в которой джайна обустроила своё логово, и вошли в неё и было там всё так же, как запечатлел я в памяти своей. Страшился я, что джайна вновь затворит вход в своё жилище, но без труда вошли мы с Лейли в серую комнату и возрадовался я. Всех коней мы ввели в логово Джайны, и запечатал я проход лазурными нитями, и тогда сказал Лейли, что мы нуждаемся в отдыхе и потому до завтрашнего дня будем пребывать в праздности, завтра же я отыщу способ заставить порождение Глубин возвратить мне сердце, и тогда Лейли сможет насытиться местью, а после этого мы должны будем отыскать в пещере ту вещь, с помощью которой джайна получала сообщения от Саюн, и разузнать, возможно ли её использовать для безопасного возвращения в Баар Чах.

Не единожды пыталась Лейли убедить меня в том, что мы должны возвратиться в Джатту, как только свершим справедливую месть, и ввернуть во прах купол, терзающий умы её соплеменников. Каждый раз повторял я ей, что не спасением будет ввергнуть сотни людей в тот же бред, который пережила она, не имея толковых лекарей и мудрецов, и, не имея, что возразить, отступилась она.

Ложь (день сорок первый)

Этим утром пробудился я от того, что рука моя коснулась металла изголовья, и страх завладел мной, ибо похоже это касание было на те, которые я ощущал, когда джайна вытаскивала руку мою из клетки, чтобы пить кровь. Неужели этот страх навеки поселился в душе моей и будет преследовать меня весь отведённый мне срок, отравляя дни жизни моей?

Прежде, чем начинать разговор с джайной, перенёс я её в комнату с бассейном, полным пузырящейся красной жидкости, и уложил возле него, сам же встал у двери, чтобы не смогло порождение Глубин добраться до меня, и только тогда развеял лазурные нити, удерживающие её голову. Освободившись, вскричала джайна нечеловеческим голосом, и принялась обещать мне мучения столь ужасные, что те, которые я претерпел в её руках, покажутся мне воплощением всяческих наслаждений. Долго слушал я её, затем призвал лазурное пламя, и коснулся им её ног, и не отнимал до тех пор, пока крики джайны не превратились в вой, лишённый всякого смысла. После этого убрал я пламя и, дождавшись, пока крик и вой стихнут, сказал, изо всех сил стараясь не сорваться на крик, дабы не уподобляться самой джайне.

— Вот ты лежишь у ног моих, лишённая силы и зависящая лишь от милосердия моего. Чем купишь ты своё презренное существование и возвращение собственной силы, чудовище?

Застонала джайна, но не разгорелось пламя в глазах её, и возрадовался я этому. Ждал я, что тут же примется она предлагать возвращение моего сердца, но лежала она и не произносила ни слова, лишь стонала, и тогда вновь хлестнул я её лазурным пламенем. Завыла джайна и поняла, что нет во мне к ней милосердия, и заговорила униженно, и ничем не были похожи её речи на те насмешки, которым она подвергала меня.

— Я вижу, ты заполучил обратно свою Силу, хоть и не возвращался в Баар Чах. Что же ещё тебе предложить, о наследник Сапфира, обзаведшийся пламенем Глубин? Есть у меня чудесный конь, выточенный из чёрного камня, который от одного прикосновения лазури увеличивается в размерах, и обретает способность летать по воздуху не хуже, чем твоя птица Рух. При помощи этого чудесного коня ты был доставлен сюда, и с его же помощью сможешь возвратиться домой. Есть у меня множество камней, которые так ценят людские властители, и таких, которых уже много лет не видывал никто из твоего племени. Их я тоже могу отдать тебе в уплату за пламя. Сочтёшь ли ты это приемлемой ценой, ибо нет у меня больше ничего, из того, что ценят люди?

Рассмеялся я тогда, и сказал джайне:

— Порождение Глубин, неужели не видишь ты, что сейчас я полноправный властелин в твоём логове, и сам способен найти и чудесного коня, и прекрасные камни? Отчего же ты не предлагаешь мне в уплату то единственное, что можешь дать мне лишь сама — живое человеческое сердце?

Многого ожидал я от джайны, но не того, что она рассмеётся хриплым, отвратительным смехом. Долго смеялась она, и я уже приготовился снова обжечь джайну лазурным пламенем, но вдруг заговорила она:

— А я уж и позабыла о той маленькой хитрости, которую придумала, чтобы заставить тебя подчиняться мне. Знай же, о человек, что нет в мире силы, которая могла бы вырвать из груди твоей сердце так, чтобы не ушёл ты в мир мёртвых, и нет в мире силы, которая могла бы заставить тело твоё принять в себя камень, и считать его во всём равным сердцу. Я напугала тебя, и наслала на тебя боль, и ты лишился сознания, и после этого я перенесла тебя в другую комнату и ушла, и сам ты уверился во всём, случившемся с тобой. Теперь ясно мне, для чего ты принёс меня к купели, но знай: то сердце, которое я показывала тебе — прекрасное творение рук моих, выточенное из огромного рубина и оставленное в этой жидкости, чтобы каждая грань его приобрела гладкость, недостижимую ничем иным. Оно и сейчас лежит на дне купели, и ты можешь вынуть его и увидеть, что не лгу я тебе. Только помни, что не должна рука человека там находиться слишком долго, ибо слишком непрочна для этого кожа людская.

Желал бы я закричать, что снова лжёт мне порождение Глубин, и вновь окутать её лазурным пламенем, но было бы это подобно поступку пахаря, разрубившего своего пса, который победил змею, и усмирил я ярость свою. Оставил я джайну в комнате и вышел в опочивальню, и выломал из клетки прут, и опустил его в бассейн, и так отыскал нечто, лежащее на дне, и вытащил из воды прекрасное рубиновое сердце. И не мог я не верить в этом джайне, ибо не мог представить, как она могла бы предвидеть утром прошедшего дня, что в бассейн необходимо положить новое сердце.

Тогда я вновь окутал джайну лазурными нитями и оставил её на полу у бассейна. Сам же пошёл в трапезную, в которой запер Лейли, чтобы не могла она навредить джайне, и сказал, что завтра мы отыщем здесь чудесного коня, и полетим на нём в Баар Чах, а оттуда уже она отправится в Джатту, и сопровождать её будут воины и мудрецы. Кричала она и ругалась, желая немедленно вырвать из груди джайны сердце, но сказал я, что она уже убила нужную мне джайну, и потому эта пока что останется жива, и только лишь из-за собственной несдержанности она не может наконец отомстить за Меджа.

До самого вечера я усмирял свой ум, и пытался отыскать хотя бы одну нить, ведущую к истине о том, которая из двух джайн лгала мне больше, но бесплодны были размышления мои. Тогда я решил, что расскажу мудрецам обо всём, что произошло со мной, и, быть может, они смогут отделить блистающие семена истины от фальшивого золота лжи.

Чудесный конь (день сорок второй)

Недолго пришлось мне обыскивать логово джайны, чтобы найти чудесного коня — стоял он у самой тайной двери, и в дни, когда прозябал я здесь, лишённый силы, казался мне изящной статуэткой, вырезанной неведомым мастером. Была эта статуэтка размером не мала, но и не велика — до груди моей доставала конская голова, и удивлялся я тогда, отчего резчик выбрал столь необычный размер для своего творения. Когда же я коснулся чёрного камня спящими в груди силами джайн, то стал конь выше двоих рослых воинов, вставших на плечи друг другу.

В топазовой комнате, служившей джайне кладовой, отыскал я две клетки, во всём похожие на ту, в которой везли меня в те чёрные дни. В одну из них уложил я джайну, по-прежнему скованную лазурными нитями, в другую — собрал все каменья и все прекрасные и редкие вещи, которые нашлись в этом логове. После этого я покрыл ковром чёрный камень, бывший спиной коня, и ковёр тот оказался сделан точно по её мерке, и усадил на коня Лейли, и сел сам, и приказал коню лететь в Баар Чах. Ни единого движения не совершил чёрный камень подо мной, но не успел опечалиться я, ибо вспомнил, что джайна называла дом мой Сияющей крепостью. Тогда вновь повторил я приказ, но пожелал, чтобы летел тот конь в Сияющую крепость, и хотел было коснуться его лазурным пламенем, но этого не потребовалось. Едва сомкнулись губы мои, как сорвался с места чудесный конь, и пронёсся по пещере, подобно пустынному смерчу, а как вырвался из-под земли — тут же взлетел, и поднялся почти до самых облаков. Страшился я, что будет там царить холод, как рассказывают мудрецы, побывавшие в далёких горных странах, но тело коня распространяло вокруг себя тепло, подобно нагретому солнцем камню. И даже ветер, подобный тому, который треплет гриву мчащегося коня, в то время, когда царит безветрие для стоящих на месте, не беспокоил нас с Лейли.

Столь прекрасен был этот полёт, что Лейли вновь запела, и была её песня подобна облаку, и пела она до тех самых пор, пока не сон не сомкнул наши веки.

Полёт (день сорок третий)

Сколь чудесно это творение джайнов, имеющее вид коня из чёрного камня! Весь день и всю ночь, и ещё сегодняшний день он летел без отдыха, и без пищи, питья и прочих животных надобностей. Клянусь, я сделаю всё, что только в силах человеческих, чтобы вырвать из уст джайны секрет сотворения подобных диковинок!

Тридцать дней назад я проделал этот путь лишённым всякого достоинства пленником в тесной клетке, не ведающим, что будет дальше, и как ещё судьба посмеётся над ним. Теперь же я возвращаюсь в Баар Чах, кровью и страхом своим расплатившись за силы и знания, которых не было ни у кого из предков моих, и всё же чувствую себя словно путник, вдруг не нашедший на небе знакомые созвездия. Из всех властительниц, разделявших судьбу с отцом моим, ближе всех была мне Саюн, теперь же я должен буду отдать её палачам и длить её мучения для устрашения прочих, носящих в сердце предательство.

Столь тягостны были эти думы, что возрадовался я, когда Лейли стала расспрашивать меня о Баар Дуке и Великом песчаном море. С величайшей охотой принялся я рассказывать ей о стране моей, о оазисах и городах её. Потом же Лейли рассказывала мне истории о том, как росла она в Джатте, и о землях северных варваров, и о Медже, с которым они даже не успели разделить ложе, как то подобает сделать для того, чтобы скрепить союз между мужчиной и женщиной, ибо обычаи Джатты предписывают молодым продемонстрировать смирение и терпение перед духами земли.

Подивился такому обычаю, но Лейли о том говорить не стал, ибо решил, что виной всему купол, изменяющий мысли обитателей Джатты.

Властительница (день сорок четвёртый)

Множество дней назад, когда дни безнаказанности приближались к завершению своему, повелели мне мудрецы прочитать историю о страннике, возвратившемся домой после долгих странствий. Тот человек непрестанно сетовал на то, что всё в доме изменилось до неузнаваемости, и тягостное чувство, словно больше нет ему места в доме, владело им. Я спрашивал у учителей, от чего этот человек столь глуп и изводит себя дурными мыслями вместо того, чтобы беспечно радоваться возвращению в родные края, и отвечали они мне, но глух оставался мой разум к мудрым словам. Теперь же, возвратившись в Баар Чах, и записывая эти строки на амровых листах вместо выделанной кожи из логова джайны, которую использовал в странствиях, я чувствую себя в точности как тот безымянный, не понятый мной вовремя человек.

Лик Солнечной Девы прошёл лишь четверть пути по небу, когда чудесный конь промчался над Баар Дуком и оказался над Баар Чахом. Множество чернокостных высыпало на улицы, желая поглазеть на диковинку, и некоторые из них кричали и прыгали, иные же стояли, подняв голову к верху. Когда же прибежала стража — возрадовался я, ибо разумны были действия их: споро снарядили они луки и положили стрелы на тетиву, и стояли, готовые в любой момент поразить врага. Увидев, что конь летит к Баар Чаху, бросились они в сторону крепости, и сожалел я о том, что не могу слышать приказы, которые отдают десятники.

Когда конь оказался над крышей Баар Чаха и принялся опускать вниз, увидел я нечто столь же прекрасное, сколь и неожиданное: Алайя, одетая в тяжёлые многоцветные одеяния, во всём подобные тем, в которых впервые увидел я её, стояла возле люка, ведущего во внутренние коридоры крепости. Не в одиночестве стояла она — десять воинов с луками стояли позади неё, и пятеро с мечами — по бокам от неё, но видел я, что лишь ради чести стояли они, ибо воздух вокруг Алайи искрился от еле сдерживаемой Силы, как то бывает, когда я сдерживаю обратившуюся пламенем Силу, а возле рук её вращалась аспидно-чёрная уничтожающая нить. Возрадовался я тогда, видя, сколь могущественна будущая властительница, и вновь преисполнился благодарности Саюн, отыскавшей её, хоть и не для меня была подготовлена эта женщина.

Так стояли они, и ждали, пока копыта коня не коснутся золотого камня крепости. Когда же это случилось, шагнула вперёд Алайя и вскинула вверх руку, окутанную нитью, и властно сказала:

— Кто ты, странник? Отвечай, Ал`Латар ли ты, Наследник солнечной девы, или сын подлой изменщицы, посягнувшей на избранника Силы? Отвечай и помни, что дана детям Айи власть читать в сердцах людей и, пусть я не столь искусная в этом, как властители Великого песчаного моря, ложь от истины отличить сумею!

Сколь велико было восхищение моё, когда услышал я эту грозную речь и увидел в её глазах, чёрных, словно каменья из Азиль-дук, пламя столь яростное, что любая джайна устыдилась бы, видя его. Желал я шагнуть вперёд, чтобы посмотреть, что тогда будет делать Алайя, и, не стой на крыше простые воины, и не сиди на коне Лейли, я бы так и сделал, но пришлось мне просто спрыгнуть с коня, встать перед мордой его, сотворить перед лицом своим несколько уничтожающих нитей и приказать:

— Опустите оружие, храбрые воины. Вы достойны величайшей похвалы моей за то, что несёте службу бдительно и честно, но я, Ал`Латар Пылающий коготь, говорю вам: больше нет нужды защищать вашу будущую властительницу. Тебе же, Алайя, говорю: неведомо мне, откуда узнала ты о коварном замысле лживой змеи, пригревшейся на груди у отца моего, но знай: бесплоден был замысел её и возвратился я домой, захватив порождение Глубин, что указало предательнице путь.

Услышав слова мои, спрятали оружие воины и Алайя развеяла нити и успокоила Силу свою, я же коснулся коня Силой джайн, чтобы превратился он в статую, а потом вновь обратился к воинам:

— Воины, в правой корзине лежит пленённая джайна, одну из тех, что причинили множество бед нашим предкам. Пусть четверо из вас возьмут корзину, и отнесут её в самую глубокую из темниц, и оставят её там, сами же останутся стеречь её, пока я не приду к ним. Другие четыре воина же пусть возьмут другую корзину, полную прекраснейших камней, и отнесут её в сокровищницу, и оставят там. И ещё двое воинов пусть сопроводят женщину, что сидит на коне и зовётся Лейли, к старшей над прислужниками, пусть она приготовит комнаты, достойные гостьи властителя, и отдаст их Лейли. Прочие же воины пусть сопровождают меня и будущую властительницу до моих покоев, а потом пусть отыщут Актала и скажут ему, что я возвратился и желаю собрать утренний совет, чтобы ответить на все положенные вопросы, как то повелевает обычай. От тебя же, Алайя, я желал бы услышать правдивый рассказ о том, что происходило во время моего отсутствия, и как тебе удалось вывести на чистую воду змею, пригревшуюся на груди отца моего?

Поведала мне Алайя, что в тот самый вечер, когда совершала омовение, готовясь взойти на моё ложе, почувствовала, словно бы отправленная кем-то нить опутала её ноги и потому упала она. Но лишь с великим трудом возможно заметить в воде нить, сотворённую из воды, и решила она, что переживания перед встречей со мной затуманили её разум. Когда же на следующий день Саюн созвала утренний совет, и сказала, что ночью одолела меня страшная хворь, названия которой не знают даже лучшие целители Баар Дука, и перенесли меня в её покои, чтобы могла Саюн день и ночь ухаживать за мной. Ещё сказала она, что столь печально состояние моё, что никто кроме неё не должен видеть меня в таком состоянии, и поддержал её Даирин, один из младших братьев моего отца. Сама же Алайя, выслушав рассказ Актала, не поверила в поразившую меня хворь и вспомнила, что Саюн была среди тех женщин, которые, как велят обычаи, помогали ей в купальне, и могла сотворить водяную нить так, чтобы никто не видел. Столь необычным показалось это всё Алайе, что она уговорила Актала взять верных стражников и ворваться в покои Саюн.

Когда же они сделали это, то Саюн пыталась бросить в них уничтожающую нить, и ещё разрывающую, но были они столь слабы, что Алайя без труда победила и пленила её, Актал же вошёл в покои и не нашёл меня там, и тогда приказал бросить в темницу и Саюн, и Даирина, и верных прислужников их. Но не удалось развязать языки им, и не знали Алайя с Акталом, куда пропал я, и вернусь ли. Тогда решили они объявить, что Саюн с Даирином сами отравили меня, выдавая это за болезнь, и теперь я вынужден бороться со смертью в уединённых покоях, сами же отправили разведчиков во все города и оазисы Великого песчаного моря и решили, что шестьдесят дней будут править от моего имени, если же не удастся отыскать меня к тому времени, то объявят, что яд пожрал моё тело, и отдадут лазурный трон второму по старшинству из сыновей властителя, Алайя же станет править с ним, чтобы оставался в Баар Чахе хотя бы один человек, имеющий сродство с Тайной Силой. Разумен был план их, и поблагодарил я Алайю и сказал, что призвать её в Великое песчаное море, было лучшим из дел, сотворённых той мерзкой змеёй.

Когда собрался утренний совет, я вошёл в тронный зал и воссел на лазурный трон, и поведал советникам и военачальникам отца моего о кознях Саюн и о джайнах, о Джатте же не сказал ни слова. И ответил я на положенные вопросы, и славили советники в слезах Солнечную Деву, разрушившую планы Саюн и возвратившую меня живым. После этого же отправился я в темницу, и вошёл в камеру джайны, и повелел привести самую виновную из прислужниц Саюн. Когда это было сделано, я сотворил множество лазурных нитей так, чтобы джайна не смогла никак покинуть камеру и развеял нити, сковывающие её и оставил вместе с ней прислужницу, чтобы джайна оставалась живой до тех пор, пока не понадобится мне.

После этого же я написал Алайе, что хотел бы разделить с ней утреннюю трапезу, и получил от неё ответное письмо с согласием, и после этого отправился в свои комнаты. И после того, как закончены были все обязательные дела, подумал я, что Баар Чах, которым управляли Алайя и Актал изменился, и что советники отца моего прониклись уважением к моей будущей властительнице раньше, чем ко мне. И не знал я, хорошо ли это, и хватит ли у меня сил и мудрости исправить это.

Радость и горечь (день сорок пятый)

Когда пришла Алайя в комнаты мои, сопровождаемая прислужницами из Баар Чаха и теми, которые следовали за ней из далёкой страны Айи, уже всё было приготовлено к её приходу. С величайшим удивлением заметил я, что одежды её, сшитые так же, как и прежние, расшиты узорами, принятыми среди мастеров Великого песчаного моря; и блестящие волосы её, по-прежнему струящиеся по плечам, как не принято среди обитательниц Баар Чаха, теперь прикрывает затканное золотом тонкое покрывало, подобное тем, которые обычно носят властительницы. Не смог я вспомнить, так ли была вчера одета Алайя, ибо другие мысли занимали вчера ум мой, но этим утром наряд её был столь необычен и разумно устроен, что вновь восхитился я.

Желал я рассказать ей о том, что видел в Джатте, и спросить, какого мнения о природе Силы придерживаются в землях Айи, но вдруг решил, что не следует торопиться с этим, подобно шакалу, унюхавшему пустынного стража, и всё утро мы говорили о вещах приятных и лёгких. Один лишь раз Алайя спросила, какую судьбу изберу я для Саюн, и сказал я, что ещё не решил того, ибо может змея знать много из того, что не знаем мы, и согласилась Алайя, что это разумно. Говорили мы и о том, когда нам взойти на ложе, и не следовало тянуть с этим, и мы решили, что сегодня же вечером Алайя явится в мои комнаты.

Потом играл я с Небесным Огнём до самого полудня, и радовался тому, сколь быстро растёт жеребёнок, и с величайшим трудом заставил себя покинуть конюшни.

Спустившись в темницу, я отослал стражников, и вошёл в камеру к Саюн, и нашёл её прикованной к стене за руки и за ноги, и зрелище это поразило меня — никогда не думал я, что увижу мать Онлата в столь жалком положении. О многом хотел я спросить эту змею, но её взгляд, исполненный ненависти, яснее слов говорил о том, что не будет разумным верить словам её. И тогда я развернулся и ушёл, сказав напоследок, что через три дня её будут публично терзать палачи, а потом хранящий в себе жизнь обрубок пожрёт джайна.

Возвратившись к себе, я долго совершал омовения и читал трактаты мудрецов, и наконец изгнал из разума мысли, подобные кишащим на гнилом трупе червям. Потом ещё долго я думал, когда должен завершить эту запись, и решил, что сделаю это до того, как придёт Алайя. Не станет Солнечная Дева оскорбляться тем, что часть дня сегодняшнего будет осмыслена завтра, Алайя же, быть может, сочтёт себя оскорблённой, если покину я её на ложе, чтобы завершить запись.

Алайя (день сорок шестой)

Множество дней прошло с тех пор, как не понимал я, для чего Дева заповедала своим наследникам вести каждодневные записи, и множество удивительных приключений пережил я с тех пор, и понял, что эти записи могут стать собеседником моим в дни одиночества и нитью, ведущей к истине, в дни сомнений. И всё же не ясно мне, как должен я говорить о свершившемся вчера и продолжившемся сегодня. Как о начале союза Великого песчаного моря и страны Айи, который войдёт в свою полную силу в тот день и час, когда в праздник Увенчания сияющие венцы соткутся вокруг голов наших, или как первой в моей жизни ночи, полностью разделённой с женщиной, ночи, продолжившейся весь следующий день?

Лишь ненадолго покидал я Алайю, ибо нужно было распорядиться о дне Увенчания, и сказал я утреннему совету, что должен праздник состояться через три дня, хоть и получится так, что это будет на следующий день после казни змеи, пригревшейся на груди отца моего. К ней же самой я не пошёл, приказал лишь, чтобы самый сильный духом стражник заглянул в темницу джайны, а потом описал предательнице всё, что увидит там.

После этого я возвратился в свои комнаты, и до самого вечера мы с Алайей проводили время в неге и радости, и лишь после того, как лик Солнечной Девы скрылся от людских взоров, ушла Алайя в свои комнаты. Я же вспомнил слова отца о том, что выбрать в первую из властительниц женщину, которая сможет родить благословенного Девой наследника, — удача, столь же редкая, как и отыскать в пустыне следы феникса. Хотел бы я знать, удалось ли это предательнице, или после появления первенца придётся мне искать следующую властительницу, а за ней ещё одну, и ещё одну?

Облако скорби (день сорок седьмой)

В это утро отправился я в тронный зал и слушал пришедших за справедливым судом, и были среди них купцы и торговцы, мастера и землепашцы. Последней же оказалась женщина, чьё лицо и тело были скрыты за плотным чёрным покрывалом, и поразился я, и сотворил возле руки удерживающую нить, ибо только лишь жаждущие мести окутывают себя этим покрывалом, именуемым облаком скорби. Встав с подушек, на которых просители дожидались своего часа, вышла она в центр тронного зала и откинула с лица покрывало, и увидел я, что Лейли скрывалась под ним. Не желал я, чтобы она начала говорить сейчас и тем самым поведала о Джатте моим советникам до того, как приму я решение о судьбе города и его обитателей, и было моё нежелание столь сильно, что взвихрилось внутри меня пламя, принадлежавшее джайнам, и отразилось оно от лазурного трона, и невидимой волной пронеслось по залу, касаясь головы каждого из присутствующих, и окутало собой всё тело Лейли. Меньше одного мгновения продлилось всё это, когда же закончилось, увидел я, что советники мои прощаются и покидают зал, словно и не стоит Лейли посреди него, она же замерла, словно каменное изваяние, и не может ни говорить, ни двигаться, и лишь в глазах её горят злость и отчаянье.

Когда остались мы одни во всём зале, сошёл я с лазурного трона и подошёл к ней и попытался коснуться Лейли голубым пламенем, желая, чтобы разжались тиски, сковавшие её разум, но бесплодны были старания мои. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, страх, пережитый тогда, всё ещё жив в моей душе. Тогда же, не зная, смогу лия я когда-нибудь вернуть Лейли свободу, или вновь она стала жертвой до конца непонятной мне самому Силы моей, готов был я рвать одежды на груди своей.

Лишь величайшим напряжением всех душевных сил заставил я себя унять страх, недостойный властителя. Вышел я из тронного зала, призвал прислужника и отправил его к Алайе, чтобы призвал он её в тронный зал. Когда же пришла она в сопровождении своих женщин, вошли мы вдвоём в тронный зал, спутницы же Алайи остались ждать за дверью. Подойдя к Лейли, всё также стоящей с полуоткинутым покрывалом, остановился я и спросил у Алайи:

— Видишь ли ты здесь юную женщину, укрытую облаком скорби?

Удивлённо взглянула на меня Алайя, но ответила, и голос её был тих и полон заботы.

— Стоит передо мной та женщина, с который ты прибыл в Баар Чах, и окутана она чёрным покрывалом, которое здесь именуется облаком скорби, и вижу я, что дух её скован той же силой, которая заключена в символе власти твоей. О ней ли ты спрашивал меня?

Не знал я, радоваться или печалиться тому, что Лейли стала скрыта от глаз лишь тех, кто был тогда в тронном зале, и тому, что Алайя способна увидеть Силу свойственную джайнам, и узнать её. Желал я спросить её, способна ли она развеять тиски, сковавшие Лейли, но понял вдруг, что не найдётся лучшего времени, чтобы рассказать её ту часть истории, которую я сохранил в тайне от советников. Указав на Лейли, ответил я:

— О ней я спрашивал тебя, ибо сегодня во время разбора дел, с которыми пришли просители, произошло поистине небывалое, из-за которого все, бывшие в зале, перестали видеть её. Знаешь ли ты, могут ли слышать людские голоса те, кто скован этой силой?

Подошла к Лейли Алайя, подняла руку и пошевелила пальцами, словно перебирая струны сладкоголосого баармуса, а, постояв так немного, возвратилась ко мне.

— Не ведомы мне все способы, которыми эта силы может окутывать разум, но не составит мне труда изгнать из её памяти всё, что услышит она, если ты желаешь рассказать мне историю, не предназначенную для ушей её.

Вновь восхитился я способностями Алайи, и предложил ей сесть на лазурный трон, пока я буду рассказывать, и сел рядом с ней, и без утайки рассказал всё, что случилось со мной между тем днём, когда призвал я её к себе в первый раз, и возвращением моим верхом на чудесном чёрном коне. Не желал я рассказывать ей о том, ибо страшился, не станет ли Алайя презирать меня за пережитое, но оказалось так, что говорить с ней об этом было и легче, и приятнее, чем с Лейли, ибо в самые отвратительные и печальные моменты сжимались её пальцы на моей руке.

Когда закончил я рассказ, долго молчала Алайя, склонив голову мне на плечо, затем заговорила:

— Не можешь ты отправить её в Джатту, ибо возвратится она, считая, что ты отнял у неё заслуженную месть. Не можешь ты и подарить ей эту месть, ибо джайна и её тайны нужны нам, и я первая встану на защиту их. Ты мог бы убить её, или, если совесть твоя воспрещает посягать на жизнь того, в чьём доме гостил ты, могла бы я это сделать. Но не будет разумен этот поступок, сиэми, ведь говорил ты, что отец её — один из обладающих Силой. Проверь, нет ли среди братьев твоих такого, Сила в котором дремлет по сей день или же просыпалась, но не была вовремя замечена и, если такой найдётся, то отдай Лейли ему. Если же нет — то отдай тому, у которого ещё нет спутницы, а дух не менее крепок, чем твой.

На миг потерял я дар речи, услышав от Алайи подобные речи, но, чем дольше я думал об этом, тем яснее становилось мне, что в словах её была сокрыта истина так же, как сладкий нектар в чаше пустынного цветка. Сказал я ей о том, и рассмеялась она и ласково коснулась лица моего, затем вновь заговорила серьёзно и задумчиво:

— Однако не ведаю я того, как освободить Лейли от оков, сотворённых тобой, и того, не лишится ли она рассудка, если долго пробудет под этим покровом.

И эти слова были разумны, но знал я, где искать ответ. Поднялся я с трона и помог подняться Алайе, и сказал ей:

— Изгони из памяти её всё, произошедшее после того, как откинула она покрывало, и тогда я спущусь в темницу джайны, и буду жечь её лазурным пламенем до тех пор, пока не поведает она мне, как развеять этот покров.

Долго стояла Алайя перед лицом Лейли и пальцы её мелькали в воздухе, словно крылья прекрасной птицы. Когда же всё было сделано, покинули мы тронный зал, и спустился я в темницы. Нашёл я джайну лежащей на голом полу и подбрасывающей дочиста обглоданный череп прислужницы змеи, пригревшейся на груди отца моего, и с великим трудом унял гнев и отвращение, охватившие меня.

Остановившись у порога, я обратился к джайне и старался говорить презрительно и грубо, чтобы не уловило порождение Глубин чувств, владеющих мной.

— О, презренная, видишь ли ты, что я оказался лучшим хозяином, чем была ты? Ты сыта и не терпишь никаких неудобств сверх необходимого, и никто не терзает твою плоть ради насыщения.

Услышав мой голос, поднялась джайна на ноги и, оскалившись, раздавила руками череп, с которым забавлялась. Потом заговорила она, и величайший страх охватил меня, когда услышал я злорадство в её голосе.

— Сколь отрадно мне видеть, как ничтожный человечек превращается в нечто большее, чем он может себе представить. Для чего пришёл ты в мою темницу? Желаешь своими руками отдать мне очередную тёплую плоть и сладкую кровь?

Видел я, что желает джайна, чтобы принялся спрашивать я, что значит сказанное, но не поддался я на уловку её, и описал произошедшее с Лейли и спросил, известен ли ей способ развеять эти оковы. Снова оскалилась джайна, но ответила, и ответ её был столь прост, что показался я себе одним из слепцов, не способных отличить коня от осла, даже если и тот и другой окажутся перед ними.

Покинув джайну, пришёл я к темнице предательницы, и подробно рассказал ей, как расправился с душой Онлата, встретившись с ним в землях мёртвых. Не ведал я, поможет ли это сломить дух её настолько, чтобы рассказала эта злокозненная всё необходимое, повинуясь Силе лазурного трона, но и позволить ей унести тайны с собой в брюхо джайны не мог.

Закончив со столь мерзкими делами, я вернулся в тронный зал, и повелел Лейли говорить, добавив к воле своей пламя, принадлежавшее джайнам и прошедшее сквозь лазурный трон. Вновь волна лазури прокатилась по залу, когда же пропала она, то вздрогнула Лейли и принялась озираться вокруг с испугом на лице. Сказал я ей, что через шесть дней позволю сотворить с джайной всё, что она пожелает, пока же пусть она набирается сил для обратного путешествия в Джатту, и успокоилась Лейли, услышав это.

Оставив её, возвратился я в свои комнаты, и до самого вечера размышлял о том, как узнать, был ли ещё кто-то из братьев моих рождён со сродством к тайной Силе.

Казнь (день сорок восьмой)

В полдень, когда лик Солнечной Девы выше всего стоит над миром, вывели стражники подлую змею, посягнувшую на не принадлежащее ей, на красный двор. Там сорвали они с неё простые коричневые одежды и прикрутили к железным решёткам, и принялись отделять плоть от костей, как то заповедано первыми властителями Великого песчаного моря. Когда же покончили они с руками и ногами её, распорядитель наказаний Хафил обратился ко мне, как того требует обряд, и спросил, достаточны ли страдания предательницы и заслужила ли она рассечение сердца. Отвечал я, что доволен мастерством Хафила, но повелеваю отнести змею в темницу к пленной джайне.

Так и было сделано, и все собравшиеся, которые иначе должны были бы видеть, как жизнь покидает тело предательницы, шли следом за палачами, и первым должен был идти я. Когда же решётку с привязанной к ней предательницей, разум которой сохраняло выпитое перед казнью снадобье, втолкнули в темницу джайны, оскалилось отродье Глубин и намеренно медленно отрывало куски плоти, наслаждаясь криками своей жертвы и ужасом видящих это.

Так и умерла она, с гордостью отказавшись этим утром поведать мне историю своего предательства, и думая, что не найду я способа вырвать из её уст правду. Но не получила её душа обрядов, помогающих пересечь земли мёртвых, и этой же ночью отправлюсь я на охоту за ней и узнаю правду, чего бы ей это ни стоило.

Когда же покидали мы темницы, коснулся я пламенем джайнов каждого из оставшихся восьми братьев моих, желая, чтобы подняли они голову, и двое из них остались глухи к приказаниям моим. Так я понял, что тайная Сила не была вовремя замечена в них, и любой из них может стать подходящим спутником Лейли.

После того, как тягостный долг был исполнен, вернулся я в комнаты мои и до самого вечера старался смирить разум и дух мой, чтобы не остался поход в земли мёртвых делом пустым и бессмысленным.

День Увенчания (день сорок девятый)

Сколь самонадеян я был, когда считал, что смогу отыскать предательницу в отведённой женским душам части земель мёртвых столь же просто, как отыскал душу сына её. Не острый песок властвует там, а сияющее стекло, и не под ногами рассыпано оно, а словно зависло между небом и землёй. Не мог я сделать ни одного шага и, хоть и не нуждается душа в дыхании, нестерпимо горела грудь моя, словно вдохнул я жидкость, подобную той, в которую превращаются иные металлы, попавшие в огонь. И змею, пригревшуюся на груди отца моего, чувствовал я, но не мог ни двинуться к ней, ни направить свою волю достаточно, чтобы призвать её к себе.

Уже готов был отчаяться я и возвратиться в тело своё, и признать поражение и оставить предательницу до того, как она не найдёт себе подходящее тело и не сделает попытку изгнать из него истинную его хозяйку, и так бы сделал, если бы не вспомнил о пламени двух джайн, горящем в груди моей. Коснулся я его и освободил, и вихрь пронёсся сквозь земли мёртвых, и нёс он меня с собой, и хоть боль не ослабла, но двигался я к цели своей и торжество моё притупляло боль. Когда же стих вихрь, то оказался я перед змеёй. Вскрикнула она, увидев меня, и пыталась ускользнуть, раствориться, но теперь не медлил я, обращаясь к пламени джайн, и то стекло, которое сковывало мои движения, вцепилось теперь в душу предательницы. Тогда смирилась она со своей участью и обернулась ко мне, и заговорила, и голос её был полон той же ненависти, которая горела во взгляде её.

— Как сумел догадаться ты, жалкий любитель сладостей, о том, какой путь для побега я оставила для себя? Как сумел ты пройти здесь, в месте, отторгающем души мужчин? О, почему я не удавила тебя во младенчестве вместе с твоей матерью?

Услышав эти речи, ощутил я себя подобно рыбе, вытащенной из воды грубыми руками рыбака, предательница же, видя моё смятение, расхохоталась и заговорила дальше голосом, подобным голосу джайны.

— Ты надеялся сломить дух мой, рассказывая, как поглотил душу сына моего? Так знай же, что я могу рассказать тебе историю, от которой воля твоя ослабнет, и вся присвоенная тобой Сила не поможет тебе. Останешься ты навеки здесь, бессильным узником стеклянной темницы, я же обрету новое тело и воссяду на лазурный трон, и каждый из тех, кто дорог тебе, до дна выпьет чашу страданий.

И в том не солгала предательница: столь омерзительна была рассказанная ею история, что каждое слово до сих пор отдаётся эхом в разуме моём, и даже после того, как сковал я её с лазурным троном, чтобы не смогла она исполнить свою угрозу, не утихла жажда мести в сердце моём.

Вот, что поведала она мне:

— Твоя мать происходила из одного оазиса со мной, и я сама рассказала о ней Лат`ириору, когда Онлат достиг того возраста, в котором Сила уже обычно не проявляется в ребёнке. Долго ждала я, ибо чувствовала, что после рождения его что-то необратимо изменилось во мне, и однажды, когда один из охотничьих леопардов напугал меня, сорвалось с пальцев моих что-то, похожее на те нити, которые творил Лат`ириор. Не сразу призвал он её к себе, а когда всё же призвал — почти сразу понесла Сеа и, когда в срок родился ты, увидела я, что в ней произошли те же изменения, что и во мне. Когда родился ты, в Онлате всё ещё не проявилась Сила, и я думала, что, быть может, в нашей с Сеа крови пробудилось наследие странных высоких нелюдей, о которых шепчутся старики в наших землях. О, как я ошибалась! Когда тебя принесли в тронный зал и положили рядом со змеёй, как делают со всеми детьми властителя, достигшими двадцать первого дня жизни, выплеснулось из твоего тела пламя, и пожгло змею, и был назван ты Наследником. Тогда я ещё не возненавидела тебя и Сеа, и мы продолжали встречаться с ней, и пока я учила Онлата речи, убаюкивала Сеа ещё неразумного тебя. Однажды она рассказала мне, что чувствует в себе Силу и даже смогла сотворить удерживающую нить, и желает рассказать об этом властителю. Сколько бы ни убеждала я её не делать этого — эта юная ослица, упрямая и безмозглая, стояла на своём. Ни одна из нас не желала отступать, и всё громче кричали мы друг на друга, и сама того не желая исторгла я из своего тела волну, не похожую ни на огонь, ни на воду. Тогда Сеа отчего-то обрадовалась, и захлопала в ладоши, и сказала, что властитель будет счастлив, узнать, что и я, и его старший сын всё же благословлены Солнечной Девой. Услышав это, обернулась я на играющих позади детей и увидела, что твоя нога опутана удерживающей нитью, а конец её тянется к руке Онлата. Тогда поняла я, что не смогу переубедить эту ослицу, и не желаю, чтобы мой сын был однажды оскоплён, если окажется, что он худший правитель, чем ты. Я убедила Сеа не рассказывать Лат`ириору о пробудившейся в Онлате Силе до тех пор, пока не убедимся мы, что ту нить сотворил он, а не ты. На следующий же день я отправила верную прислужницу купить нужных трав в Баар Дуке и смешала их, и посыпала ими ложе Сеа, и к утру кровь начала сочиться сквозь её кожу, и никто не догадался, что вовсе не в алой хвори скрыта причина её страданий.

Поведав это, столь довольно смотрела на меня предательница, что не нашёл я в себе сил спрашивать её о джайне. Тогда связал я её с лазурным троном и возвратился в тело своё, зная, что непременно должен буду снова отправиться в мир мёртвых и говорить с ней.

Пробудившись ото сна, я так быстро, как только мог, описал всё, происходившее в землях мёртвых, и позвал прислужников, чтобы начали они готовить меня к Увенчанию. Совершил я омовение, и облачили меня в тяжёлые золотые одеяния. В сопровождении советников и братьев, и сестёр моих поднимался я на вершину Баар Чаха, и поднималась по второму пути, отражающему мой, Алайя, облачённая в такие же золотые одеяния. На вершине башни встретились мы, и остались у распахнутых дверей сопровождающие, мы же обратились к Солнечной Деве и просили у неё благословения, и палящие, но не обжигающие венцы соткались вокруг голов наших.

Сделался взор мой острым, словно орлиный, и видел я всё Великое песчаное море от края и до края, и оно было частью моей, а я был частью его. Слышал я как на улицах Баар Дука кричат славословия чернокостные, а прислужники бросают в толпу цветы и сладости, а другие — монеты и жемчужины. Слышал я и то, как в дальних оазисах переговариваются чернокостные, дожидаясь даров, и как раздуваются ноздри коня, на котором к ним мчится один из прислужников. Перед взором моим проносилась птица Рух, парящая над одним из городов, и мужчины и женщины, танцующие на одной из площадей северной Азиль Аманы, и ещё множество людей, веселящихся и благословляющих нового властителя.

Когда же всё закончилось, и рука об руку спустились мы с башни, начался великий праздник в Баар Чахе, и был то момент величайшего торжества моего. Лишь под вечер удалился я в свои комнаты, чтобы закончить запись до того, как придёт ко мне Алайя.

Желания и страхи (день пятидесятый)

О, как желал бы я, чтобы время правления моего пришлось бы на годы мирные и спокойные, и могли бы мы с Алайей проводить дни и ночи в забавах и неге, и не тяготили бы меня участь Джатты, известные Саюн тайны и истинный способ, каким Сила нисходит на тех или иных людей. Всю ночь и весь день оставалась со мной Алайя, и почти весь день мы говорили о том, как погасить безумное желание мести Лейли.

Уговорились мы, что этой же ночью вновь отправлюсь я в мир мёртвых и постараюсь отыскать там душу Меджа, и расспрошу его обо всех тайнах, известных только ему и Лейли. Расспросив же его, я поговорю с Афлатом и Талатом, в которых обнаружил способность не подчиняться лазурному пламени. Им я расскажу, что желаю исправить несправедливость, долгое время творившуюся в семье нашей и сделать так, чтобы как можно больше жило в Баар Чахе тех, кто искусен в сотворении нитей, и предложу одному из них взять себе в спутницы Лейли, дочь такого же, как и они, человека, в котором сродство к Силе отчего-то не пробудилось своевременно. Расскажу я и о том, что согласившемуся придётся притвориться, что Медж пытался исторгнуть его душу из тела и не смог победить, но и не потерпел поражение, а слились их души воедино, и сотворили нового человека, мучительно мечтающего о женщине, во всём подобной Лейли, приходящей к нему во снах.

Если же обнаружится, что земли эти разделены не только для мужчин и женщин, но и для разных народов, то придётся Алайе изгнать из разума Лейли все воспоминания о логове джайны, мне — доказать ей, что Заяни и оказалась той шакалихой, что пожрала Меджа, одному же из братьев моих — поселить в сердце Лейли любовь к себе.

Когда собиралась Алайя возвращаться к себе, захотела она повеселиться и в шутку надела мне на руку один из толстых золотых браслетов, какими украшают предплечья женщины Великого песчаного моря. В ту же минуту, как коснулось золото кожи моей, охватил меня великий страх и, как бы я ни старался скрыть его от Алайи — не удалось мне этого. Страшился я, что Алайя начнёт жалеть меня, как то принято у некоторых женщин, и представляет собой величайшее унижение и для мужчины, и для другой женщины, но не произошло этого. Лишь ближе прижалась ко мне Алайя, прощаясь, и неописуемо велика была благодарность моя.

Конец и начало (день пятьдесят первый)

Хвала Солнечной Деве, мир мёртвых един для каждого народа, и каждый из живущих может покинуть его лишь после того, как сотворят над телом его верные обряды. С каждым моим проникновением в этот мир всё легче и легче даётся мне нахождение там и поиск душ, необходимых мне. Лишь два удара сердца понадобилось мне, чтобы отыскать Меджа, и был он столь же потерян и обессилен, как и в те страшные дни в клетке у джайны. Увидев меня, он вновь принялся стонать и плакать, решив, что постигла меня участь, схожая с его собственной, и долго утешал я его, пытаясь заставить его поверить в то, что я остаюсь в мире живых и действительно видел Лейли, и могу позаботиться о её грядущей жизни.

Начиная этот разговор, страшился я, что Медж будет столь огорчён своей горькой судьбой, что не пожелает поведать мне об их с Лейли тайнах, но оказался он благороден и с готовностью поведал мне о том, что могло бы помочь Афлату или Талату убедить Лейли в том, что душа их смешалась с душою Меджа. Об одном лишь попросил он — отыскать кости его и вернуть домой, чтобы смогли тамошние хранители обрядов разжечь очищающий огонь и отправить Меджа дальше, за границы мира мёртвых. Не помнил я никаких костей в логове джайны, но обещал сделать всё, что будет в моих силах, и с тем оставил его. Желал бы я возвратиться после этого в мир живых, но история с предательницей, отягощающая меня словно камни, которые привязывают к себе ловцы жемчуга, должна была наконец завершиться.

Перешёл я в отданную женским душам часть мира мёртвых и призвал пламя джайн, не дожидаясь, пока начнёт здешнее стекло сковывать меня, и промчался сквозь него к сгустку пламени, которым был лазурный трон в этом мире, и к скорчившейся возле него душе предательницы. Вновь взглянула она на меня с ненавистью, но и страх я увидел на лице её, как предательница ни старалась скрыть его от меня. Сказал я ей:

— Ты видишь — в моих силах теперь оставить тебя вечной пленницей, скованной у трона, к которому ты стремилась, и неспособной захватить себе новое тело, чего ты так желала. Но я могу вспомнить о жалости, как то подобает властителю, и приказать отдать кости твои Гаар-сеаль, чтобы смогла ты пройти по той дороге, которая уготована каждому из живущих. Ответь, что сделала ты, чтобы заставить джайну служить тебе, где нашла ты логово их, и тогда — клянусь Солнечной Девой — я разорву твою связь с троном и ты встретишь свою судьбу, над которой уже не будет властен никто из живущих. Теперь отвечай, змея, но помни, что есть у меня ещё джайна, пожравшая твою плоть, и если ты не пожелаешь говорить, то я вырву правду из её уст.

Ожидал я, что будет змея долго думать и просить отсрочку, надеясь изобрести способ освободиться из пут моих и отыскать себе новое тело, но быстро заговорила она, и ничего не было в её словах такого, чего бы мне было неведомо. Вот что сказала она:

— Не стремилась отыскать я джайн, ибо даже не знала о том, что до сих пор существуют они. Сама поразила я Лат`Ириора кинжалом в сердце, заставив его думать, что кинжал тот — часть игры, принятой между нами. После этого должен был ты уничтожить тело Онлата при помощи нити, а после, когда Онлат бы привык находиться в мире мёртвых, он бы исторг твою душу из тела и стал бы править Великим песчаным морем, и никто не заметил бы подмены. Но сын мой был разумен и считал, что на тот случай, если что-то пойдёт не так, как задумано, нужно приготовить место, в котором можно было бы держать тебя и сломить дух твой. Желая найти это место, он отправился в путешествие на одном из Рухов и нашёл странный город, попасть в который можно было только в полёте. Остановился он, чтобы разузнать, что там происходит, и в первый же вечер жена хозяина дома рассказала, что она — одна из джайнов и чувствует, что сердце его тяготит какая-то печаль, и сможет она помочь с её разрешением, если Онлат поклянётся отдать ещё два города в её безраздельное правление. Решил сын мой, что утрата двух городов стоит всей страны и поклялся ей в том. После этого рассказала ему джайна, как найти то логово, в котором содержали тебя, и дала письмо к той джайне, которая ныне содержится в темнице. Отправился к ней мой сын и заключил с ней союз, и потребовала для себя она лазурный трон в качестве платы. Долго думал Онлат, но счёл, что человек, искусный в сотворении нитей, и без того сможет держать в повиновении чернокостных. Так всё было, и готова я дать любую клятву, которую пожелаешь, что рассказал истинную правду.

Заставил я её поклясться душой и покинул мир мёртвых, утром же приказал бросить кости змеи в Гаар-сеаль, как обещал ей. После этого призвал я братьев моих, Афлата и Талата, и долго убеждал их в том, что действительно желаю сделать так, чтобы среди родичей властителя стало больше людей, имеющих сродство с тайной Силой. Когда же убедились они, что не скрыто в словах моих никакой опасности, сказал Талат, что Лейли кажется ему лишённой всех женских достоинств, и потому не станет он добиваться любви её даже ради рождения сына, благословлённого Девой. Афлат же сказал, что брат его глуп и ничего не смыслит в женщинах, и готов он стать спутником этой чужестранки и даже делать вид, что в нём есть кусочек души рыжего северянина, ибо шутка эта кажется ему весьма забавной. Тогда рассказал я Афлату всё, что поведал мне Медж, и сказал, что необходимо убедить Лейли в том, что душа Меджа возвратилась к ней, не позже, чем в следующие два дня, пока не принялась она снова требовать мести или не сотворила что-то ещё, столь же необдуманное и разрушительное, как убийство Заяни.

Грядущее (день пятьдесят второй)

В этот день собрались в Баар Чахе уста оазисов и городов, чтобы воздать хвалы властителю и властительнице и принести им дары, освящённые временем. Множество прекрасных вещей сложили посланники к лазурному трону, но одного лишь желал я — чтобы как можно скорее они закончили славословия свои, и началось торжественное угощение, и мог я возвратиться в комнаты свои, ибо мысли мои находились невообразимо далеко от восхваляющих меня чернокостных.

Если братья мои столь долго не верили тому, что действительно желаю я изменить обычаи, установленные праотцами нашими и прекратить оскоплять детей, благословлённых Девой, но не способных стать Хозяевами Баар Дука, то что будет, когда скажу я, что и среди простых чернокостных могут рождаться мужчины, способные творить нити, и что каждая из женщин, приведшая в мир благословлённого ребёнка, сама обретает это благословение?

Чем больше думаю я об этом, тем сильнее страшит меня то, что может произойти после того, как каждый из обитателей Великого песчаного моря узнает о Джатте. Властитель, более разумный, отказался бы, быть может, от желаний своих, ибо и без того обильны амровые сады, и тучны стада, и множество мастеров извлекают из земли те дары, которые она сотворяет в недрах своих, и превращают их в прекрасные вещи. Я же не в силах отказаться от восхитительных видений грядущего, явившихся мне с размышлениями о том, как можно было бы обустроить жизнь Великого песчаного моря, имей я хотя бы тысячу человек, творящих нити.

Мудрость (день пятьдесят третий)

Этим утром Афлат пришёл в мои покои, и сразу увидел я, что брат подобен человеку, нашедшему в колодце вино вместо воды, и стало мне ясно, что удался обман. Долго рассказывал мне Афлат, как подкараулил Лейли возвращающейся из сада, и как у пал перед ней на колени, рассказывая о том, что которую ночь не может спать, ибо снится ему Лейли в нездешнем белом платье, танцующая под ветками странного раскидистого дерева с мелкими, неудобными для письма листами. Не вдруг поверила ему Лейли, но с самых малых лет Афлат имел склонность к лицедейству и мог заговорить любого из наших учителей, и уговорил он Лейли пойти с ним в комнату, отведённую для музыки, и там заиграл мелодию, которую играли музыканты на свадьбе Лейли и Меджа, и была та мелодия не из тех, которые освящены брачным обычаем, и после этого поверила ему Лейли. Ещё многое рассказал Афлат, и радовался я, слыша это, и лишь под конец поведал он мне, что нет в Джатте никакого обычая не прикасаться друг к другу сразу после свадьбы, и придумала это Лейли, надеясь, что я пожелаю исправить случившееся, а, исправив, проникнусь к Лейли хотя бы нежностью, и с большей охотой соглашусь отдать в руки её столь нужную мне джайну.

Позабавили меня планы Лейли, ибо сложно мне было вообразить, что не понимала она, что множество прекраснейших прислужниц делили со мной ложе, и делалось это и для того, чтобы не могла одна женщина своим искусством добиваться от меня всего, чего пожелает. Спросил я Афлата о том, и сказал он, что по мысли его, не думала Лейли тогда, сможет ли добиться желаемого, ибо боялась, что отошлю я её в Джатту, и не получит джайна справедливого отмщения.

Когда закончили мы с Афлатом разговаривать, я повелел собрать в хранилище скрижалей, свитков и амровых листов каждого из мудрецов, которого возможно было бы успеть привезти в Баар Чах. Сам же, ожидая их, долго размышлял о том, сколь ужасна должна быть жизнь людей, подобных Лейли, не имеющих ни силы, ни власти, ни права творить правосудие по зову сердца своего.

Лишь когда лик Солнечной Девы уже склонился к земле, прислужники рассказали мне, что последняя из птиц Рух, посланных за учёными мужами, вернулась в Баар Чах. Пришёл тогда я в хранилище и сказал мудрецам, чтобы каждый из них вспомнил о властительницах, ставших матерями наследников, и о тех братьях властителей, которые покинули Великое песчаное море или желали лишить жизни отцов своих и братьев, благословлённых Силой. Так узнал я, что почти все властительницы, которые смогли родить сына, благословлённого Солнечной Девой, покинули мир живых ещё до того, как закончились дни бессмысленности сыновей их; и что у многих предков моих были братья, навеки оставившие дом, едва заканчивались дни безрассудности их. Желал я узнать и том, известны ли мудрецам истории, когда человек, ничем не выделявшийся среди прочих, вдруг начинает творить вещи прекрасные и невозможные для других, и никто не может повторить эти вещи. Сказали мне мудрецы, что и сейчас есть такой мастер в Баар Дуке, и что занимается это мастер огранкой драгоценных камней, и поистине прекрасные изделия выходят из-под его рук, но никто и никогда не видел его за работой. Ещё сказали мудрецы, что среди даров Увенчания были венцы, украшенные камнями, которые огранил он, и каждый, кто их видел, любовался ими. Поблагодарил я мудрецов и сказал, что желаю, чтобы оставались они в Баар Чахе до тех пор, пока не отпущу я их.

Закончив же беседовать с мудрецами, я получил записку от Алайи, украшенную изящными рисунками неизвестных мне цветов и вписанные между ними слова, складывались в предложение прийти этим вечером в её комнаты.

Противостояние (день пятьдесят четвёртый)

Сколь непостоянна жизнь: прошедшая ночь была прекрасна и полна наслаждений, а день сегодняшний принёс множество огорчений. Пробудившись ото сна, поведал я Алайе о том, что рассказали мне мудрецы, и о том, что это может означать. Говорил я, что кажется мне истинной мысль о том, что те из детей властителя, сродство которых с тайной Силой открывалось слишком поздно, покидали навсегда Баар Чах, не желая быть оскоплёнными и опасаясь, что не смогут сохранить в тайне умение своё. О том же, от чего покидали мир живых матери наследников, не ведаю я, но страшусь, что убивали их или иные властительницы, из зависти или страха, или же сама Сила, направлять которую не умели они.

С этими моими словами согласилась Алайя и добавила, что много сезонов в стране Айя известно о том, что женщина, выносившая во чреве своём сына, способного творить нити, и сама обретает это свойство. Рассказала Алайя и о том, что в третий сезон правления отца её отца отыскали мудрецы способ определять, способна ли женщина на это, изучая кровь её, и ещё узнали они, в какой срок зарождается в женщине Сила, и много других вещей, нужных для того, чтобы сделать так, чтобы на престол Айи взошёл тот ребёнок властителя, который лучше других способен употреблять Силу во благо Айи и населяющих её.

Восхитился я подобной предусмотрительности и принялся рассказывать о том, что узнал о чернокостных, способных творить нити, и о том, как можно было бы употребить их Силы для того, чтобы стало Великое песчаное море богаче и могущественнее, чем страны из древних преданий. Рассказал я и о том, что отыскал объяснение, которое не станет угрожать сложившимся порядкам: скажем мы, что Солнечная Дева столь благосклонна к нашему народу, что пожелала послать благословение и самым лучшим из чернокостных. Слушала мои слова Алайя, и было лицо становилось подобно цветку, закрывающемуся перед грозой. Когда же закончил я, долго не отвечала мне она, а когда ответила — были слова её остры, как лезвие ятагана. Вот, что сказала она:

— Восхищают меня устремления твои, сиэми, но не может быть никакой справедливости и никакого порядка в мире, устроенном таким образом, что Сила принадлежит всем, а не только лишь властителям и родичам их. Знай же, что каждый из принадлежащих мне цветов я по-прежнему с радостью разделю с тобой, но не желаю я, чтобы правление детей моих омрачилось необходимость собирать всё, что разрушишь ты, желая лишь добра. И только лишь поэтому я сделаю всё, что в силах моих, чтобы не свершилось то, чего ты хочешь.

Не ждал я, что Алайя будет столь недовольна желаниями моими, хоть и понимал опасения её. И хоть перед тем, как расстаться, вкусили мы ещё немного от плода наслаждения, уходя, чувствовал я себя подобно комку водорослей, однажды увиденному мной на морском берегу. Не желая ни читать, ни проводить время в обществе мудрецов или музыкантов, ушёл я к Небесному Огню и долго тренировал его. Когда же день почти подошёл к своему концу, позвал я Хасифа, одного из побратимов отца моего, и сказал, что желаю этой ночью тайно навестить лучшего гранильщика во всём Баар Дуке, и отвечал мне Хасиф, что подготовит всё и придёт за мной во вторую половину ночи.

Мастер (день пятьдесят пятый)

Тысячу раз я был прав, когда пожелал посмотреть на то, как работает искуснейший гранильщик Баар Чаха! Во вторую половину ночи разбудил меня Хасиф, принесший одежду ночных стражников, переоделись мы и пошли в Баар Дук, сопровождаемые ещё одним человеком из подручных Хасифа. Прошли мы сквозь квартал, населённый богатыми купцами, потом сквозь квартал цветочников и так достигли квартала, занятого ювелирами. Дом гранильщика оказался совсем небольшим, и спросил я у Хасифа, почему так вышло, и отвечал он, что мастер Аззат — человек одинокий, не имеющий ни жены, временной или постоянной, ни детей, ни других родичей, и потому не нуждался он в большом жилище.

Подойдя поближе, увидели мы, что каждое из окон в доме закрыто ставнями, но сквозь одну из них пробивается яркий свет, какой может дать только большая масляная лампа, и поняли мы, что гранильщик не желает, чтобы кто-то увидел его за работой, и если постучимся мы, то сначала он спрячет всё, что могло бы выдать его, и лишь потом отворит нам. Мог бы я сплести нить, которая разделила бы надвое петли, удерживающие его дверь, а Хасиф отодвинул бы её, но устрашился я, что вместо одной разделяющей нити сотворю тысячи разрушающих, подобно тому, как случилось с волками, и рухнет весь дом мастера. Взял тогда подручный Хасифа едкое снадобье и сделал в двери отверстие, через которое могла бы пройти рука, и отыскал замок, снова полил дверь едким надобьем, чтобы рассыпалось в труху дерево, к которому был присоединён замок.

После этого мы отворили дверь и тихо вошли, и увидели, что из-за ткани, отделяющей комнату для торговли от комнат для жилья, действительно виден свет. Оставил я Хасифа и подручного его сторожить дверь, сам же отбросил ткань и тихо вошёл в алин, и увидел, что три комнаты выходят в него, лампа же горит только в одной из них. Сотворил я удерживающую нить, чтобы остановить гранильщика, если его устрашит явление моё, я шагнул в комнату и увидел человека, не очень старого, но и не юного, склонившегося над большим изумрудом и в свете огромной масляной лампы творящего разделяющие нити, и были те нити подобны паутинкам. Падали они на камень и в том месте, куда упали, тотчас же появлялась грань, и пламя лампы отражалось в ней.

Увидев всё, что мне нужно было, снял я шлем и громко сказал:

— Мир тебе, почтенный Аззат.

Услышав голос мой, вздрогнул гранильщик, поднял голову и весь затрясся от страха, увидев меня. Понимал я, чем вызван страх его, и поспешил успокоить мастера.

— Нет тебе нужды трястись, мастер, ибо не карать я пришёл, а лишь спросить о том, как обучился ты этому мастерству?

Заговорил гранильщик и был его рассказ путан и сбивчив, и понял я, что он открыл в себе дар ещё мальчишкой, когда тащил домой тяжёлый мешок плодов кумии и пожелал, чтобы мешок этот мог сам собой ползти за ним. Никому не сказал он о своём даре и в уединении учился творить нити до самого окончания дней безрассудности. Когда же он смог уйти от родителей, то пришёл в Баар Дук и долго делал самую чёрную работу у одного из гранильщиков, чтобы тот взял его в ученики. Узнав же всё о свойствах камней, отыскал мастер способ, которым можно было бы изменять их форму при помощи нитей, и увидел, что получается это лучше, чем любым другим инструментом. Тогда он принялся покупать самые простые камни и прятаться ночью в пещерах в Баар Дука, чтобы огранить их, и давали ему за них монет больше, чем прочим мастерам. Так он обзавёлся домой и лавкой и стал делать множество прекраснейших вещей, и об одном лишь жалел — о том, что мог жить лишь в полном уединении, ибо страшился, что будет раскрыта тайна его.

Выслушав эту историю, сказал я, чтобы вставал мастер и шёл со мной, ибо найдётся для него в Баар Чахе дело величайшей важности, а за имущество своё пусть не беспокоится он, ибо останется в доме его Хасиф, побратим отца моего, и один из подручных его. Возвратившись в Баар Чах, я приказал прислужникам отыскать для мастера комнату поблизости с комнатами мудрецов, и приставить к ней стражу, но чтобы стражники стояли внутри. Сам же возвратился я в свои комнаты, и ещё долго спал, а проснувшись — отправил прислужников сообщить, что на завтрашний день назначен дневной совет, на котором должны присутствовать все родичи мои и Лат`Ириора и все советники, и все мудрецы. И ещё послал я за Шаум-алыдом и Мехре-алыдом и до самого вечера мы составляли речь, разумную и не противоречивую, которую должен я завтра сказать дневному совету.

Запись (день пятьдесят шестой)

Столь долго и тягостен был день сегодняшний, что я не чувствую в себе сил писать о том, что было сказано на совете и сделано после него. Остаётся мне лишь надеяться, что не разъярится Солнечная Дева на небрежение моё, и не лишит меня благословения своего.

Совет и свадьба (день пятьдесят седьмой)

Оставляя вчерашним вечером одну лишь короткую и небрежную запись в этих листах, страшился я, что Дева пожелает наказать меня за небрежение, но сон мой был крепок, а пришедшие в нём видения — легки и беззаботны, и после пробуждения не покинула Сила душу мою. Множество объяснений, странных и пугающих, приходит в разум мой, но не стану я тратить время и силы на них, ибо нет в том никакой пользы или смысла.

Когда составляли мы с Мехре-алыдом и Шаум-алыдом слова, с которыми я обратился к дневному совету, то желал я прибегнуть к силе венца, в котором сияет частица лазурного трона. Когда же я на следующее утро готовился к совету, то взял обычный венец властителя, ибо дело, о котором собирался я вести речь, было столь непривычно и сложно, что желал я сразу узнать, что каждый из советников думает о нём.

Когда мы с Алайей вошли в тронный зал, каждый из тех, кто должен был присутствовать на совете, уже был там и чувствовал я их удивление и беспокойство так, словно бы сидел на лазурном, а не на золотом троне. Очень долгой был речь моя: сначала напомнил я советникам о Джатте, затем поведал о стражах Джатты, которым Солнечная Дева дала Силу творить нити, чтобы тяжкое существование обитателей города стало хоть немного сносным; закончив говорить о Джатте — рассказал об истинной причине, побудившей Саюн пожелать смерти моей; а после — рассказал о мастере Аззате и о том, что только лишь тем способом творить нити, который отыскал он, можно создавать столь совершенные драгоценные камни. После истории мастера Аззата, заговорил я о том, что уже много дней живёт народ Великого песчаного моря по слову Солнечной Девы, и нет ничего необычного в том, что пожелала она вознаградить нас и благословлять не только лишь одного из сыновей властителя, а каждого из них, способного на великие поступки, и матерей их, и детей мудрецов и советников, и даже тех из чернкостных, которые обладают каким-нибудь полезным талантом. И если слова мои правдивы, то величайшей глупостью и бесчестностью будет с нашей стороны пренебрежение к тем дарам, которые шлёт нам Солнечная дева, ибо, используя их, сможем мы сотворить страну столь великую и богатую, какой ещё не знали народы людские. Ещё долго рассказывал я о том, как могло бы измениться Великое песчаное море, и чувствовал я, что каждое из слов моих звучит для многих из присутствующих словно сладчайшая музыка.

Когда же закончил я речь свою, то поднялась с трона Алайя. Знал я, что захочет она сказать своё слово, и всё же надеялся, что откажется она от слов своих. Бесплодны оказались эти надежды — очень долго говорила Алайя, рассказывая о том, как её дед Нетзи также решил, что боги шлют чернокостным тайную Силу, чтобы ещё пуще процветало государство под властью мудрого правителя. Послал он братьев своих, чтобы искали они среди чернокостных детей, способных творить нити, и учили их, и множество сезонов всё было хорошо, а затем эти дети выросли и убили учителей своих, и сожгли множество городов и чуть было не забрали жизнь самого Эли и его матери. И понял тогда Нетзи, что лишь родичей властителя одаряет своим благословением Солнечная Дева, чернокостных же — один Глубинный Мрак, и нет чести в том, чтобы позволить ему обмануть себя. Когда закончила Алайя говорить, лик Девы уже клонился к земле и потому сказал я, что на сегодня совет окончен, и через три дня соберётся снова, и я желаю, чтобы каждый тогда ответил, считает ли он Силу, появляющуюся у чернокостных, дарованной Солнечной Девой или Глубинным Мраком.

Когда же уходили мы из тронного зала, спросила Алайя, не желаю ли я сопроводить её в сад Баар Чаха, и долго любовались мы цветами из тех, что распускаются лишь при свете звёзд, и думал я, что изменятся разговоры наши и дела наши, но всё осталось по-прежнему.

Этим же утром пришли в мои комнаты Афлат с Лейли и сказали, что желали бы соединить свои жизни. Обрадовали меня их слова и повелел я готовить праздник в Баар Чахе, и до самого вечера веселились мы и слушали искусных музыкантов и сладкоголосых певцов, и потешались над танцующими на задних лапах кумлатами.

Нити (день пятьдесят восьмой)

Весь день сегодняшний провёл я в той пещере Гаар-дук, в которую приходят юные наследники с отцами своими, чтобы творить свои первые нити и не страшиться, что Сила, непокорная им, уничтожит вещи дорогие и редкие. Взял с собой я нескольких недавно пойманных шакалов, чтобы использовать их как цели для нитей моих, и много разных небольших вещиц, чтобы касаться их различными нитями, и преданного чернокостного, чтобы использовать на нём нити, связанные с мыслями и с чувствами.

Принявшись за тренировки, обнаружил я, что те из нитей, которые переносят всякие вещи вслед за сотворившим их или из одного места в другое, и которые касаются всяких вещей и удерживают или сдвигают их, подчиняются мне также, как и до того, как Сила моя приобрела искры лазурного пламени и слилась с Силой Онлата. Те же нити, которые использовал я, чтобы касаться разума других, перестали делать то, что предназначено им, и должен я или отыскать иные способы плетения их, или обуздать лазурную часть моей Силы и обучиться использовать её также, как раньше использовал нити.

Когда же принялся я создавать уничтожающие нити, то обнаружил, что только лишь пребывая в спокойствии могу сотворить их, когда же я отвязал одного из шакалов и ринулся тот на меня, то вновь из тела моего рванули во все стороны ало-лазурные нити, и поразили даже оставшихся двух шакалов, которых держал на верёвке чернокостный, пришедший со мной. Когда спросил я, что он почувствовал, оказавшись столь близко от нитей, сказал чернокостный, что слабость и равнодушие окутали его и не желал он ничего иного, кроме как смотреть на то, как нити пожрут шакалов и его самого.

Пока же возвращались мы в Баар Чах, думал я о том, что должен возблагодарить деву или судьбу, за то, что одни только нити покинули меня, и что завтра же необходимо спуститься в темницу к джайне и расспросить её о том, как обнаружить иных сородичей её.

Пленённая джайна (день пятьдесят девятый)

С величайшим страхом в сердце спустился я в темницу к джайне, ибо страшился слов её о том, что превращаюсь в нечто большее, чем сам могу представить. Когда же отворили передо мной дверь, и одна лишь завеса лазурного пламени отделяла меня от джайны, принял я вид суровый и надменный, чтобы и тени страха не увидела она на моём лице. Сделав шаг сквозь завесу, увидел я, что без движения лежит джайна на циновке своей, повернувшись лицом к стене, и не колышутся ни рука, ни нога, ни даже грудь её. Бросился я к джайне, перевернул её, потряс, но всё тщетно — одно лишь тело оставалось в темнице Баар Чаха, и не было никакого способа узнать, куда исчез дух её.

В великой ярости поднялся я с колен, от всего сердца желая покарать хоть кого-нибудь за джайну, получившую свободу вопреки воле моей, но помнил я слова отца моего, что лишь недостойный властитель наказывает слуг за свои прегрешения, и потому лишь приказал вытащить тело из темницы и сжечь его. После того, как это было сделано, долго расспрашивал я каждого из стражей темницы, и стало ясно мне, что не меньше четырёх дней уже не слышали они ни единого звука из темницы, в которой содержалась джайна.

Возвратился я в свои комнаты, и долго ещё в страхе сжималось сердце моё: не могла ли джайна войти в сердце моё вслед за пламенем своим? Долго пришлось мне усмирять разум и чувства мои, и понял я, что следует немедленно созвать в Баар Чах известнейших лекарей, чтобы рассказали они, каково на самом деле состояние сердца моего. И ещё решил я, что завтра же отыщу самое слабое и безвредное животное, и постараюсь заточить в нём пламя джайн, живущее ныне в моей душе, чтобы больше не страшиться того, что изменит оно меня.

Страх (день шестидесятый)

В день сегодняшний отправились мы с Алайей и с подобающей свитой в Баар Дук, чтобы присутствовать на празднествах, посвящённых дню, в который мой предок избавил народ наш от участи быть скотом джайнов. Не единожды я бывал на этих представлениях с отцом, и каждый раз восхищался тем, как прекрасно танцоры, певцы и акробаты рассказывают о том, как страшные времена сменились счастливыми. Теперь же смотрел я на них безо всякого восхищения и каждое упоминание джайнов заставляло сжиматься сердце моё, ибо страшился я, не вошла ли в него пленённая джайна.

Когда же Алайя спросила, присоединюсь ли я к ней в её комнатах, хотел было я отказаться, ибо не мог отделаться от мыслей о том, что может джайна нанести удар, когда буду я спящим или расслабленным, но решил я, что этот страх бессмысленен, ибо не меньше пяти дней было у джайны, чтобы сотворить в Баар Чахе всё, чего пожелает она.

Мудрость (день дестьдесят первый)

Вновь собрался в тронном зале дневной совет, и один за одним вставали советники и родичи мои, и каждый из них говорил долго и говорил разумные вещи, и не было согласия среди них. В одном лишь сходились они: необходимо изменить правила наследования и прекратить оскоплять тех из сыновей властителя, которые благословлены Девой, но не способны взойти на лазурный трон, и столь же необходимо заповедать потомкам, чтобы каждую из властительниц, чей сын способен творить нити, начинали обучать тотчас же, как откроется Сила сыновей их.

Последним же встал Шаум-алыд, которому поручено говорить за всех мудрецов Великого песчаного моря. Прежде всего он сказал слова согласия со всеми, кто призывал изменить правила престолонаследия и по-иному решать судьбу стоящих у подножия трона. После этого же сказал он вещь столь мудрую, что принял я решение поступить так, как посоветовал Шаум-алыд. Вот что сказал он:

— О, величайшие властители из живущих, в словах каждого из вас сокрыта истина, и необходимо нам не выбрать, кто же прав из вас двоих, а отыскать тот единственный путь, которым можно пройти между потерей силы и славы, которые непременно произойдут, если не станет в Великом песчаном море больше творящих нити, и бунтами опьяневших от собственной силы чернокостных. Прежде всего должен я поведать вам, что на северных рубежах нашей страны живёт народ, во всём похожий на людей, но пользующийся какой-то необычной силой и имеющий острые уши и чрезвычайно изящное телосложение. Много лет я провёл возле них, изучая их обычаи и заметил, что едва среди тех, кто занимает самое низшее положение в их племени, рождается ребёнок с Даром, то забирают его от родителей и отдают на воспитание в семьи, издревле способные управляться с Силой. Так получается, что с каждым годом прибавляется у них тех, кто способен творить прекрасные вещи, недоступные простым людям, и всё же Сила остаётся в руках благородных и предсказуемых. Считаем мы, что это тот самый путь, которым следовало бы пройти и Великому песчаному морю, но сейчас ещё рано вставать на него. Не может никто из нас ответить, кто дал Силу мастеру Аззату и не вышло ли так, что жители страны Айя, замыслившие злое против своего властителя, были совращены Глубинным мраком до того как обучились творить нити, а не после, но всякий разумный человек понимает, что не мог Глубинный Мрак дать Силу обитателям Джатты, ибо, как мы знаем, царственный предок властителей Великого песчаного моря смог попрать джайн только лишь потому, что имел сродство с Силой. Потому считаем мы, о Пылающий Коготь и Укрытая Бурей, что следует нам отправиться в Джатту и освободить обитателей её, и привезти их в Баар дук, и объявить, что хоть благословение стражей Джатты и меньше, чем ваше, но всё же исходит от Солнечной Девы, желавшей спасти несчастных от джайнов.

Восхитился я мудрыми словами Шаум-алыда, но первым говорить не стал и дал знак Алайе, чтобы открыла она, что думает о сказанном сегодня. К величайшему счастью моему согласилась она со сказанным Шаум-Алыдом и сказала, что великую мудрость проявил он и прочие учёные люди. Тогда повелел я, чтобы начинали готовиться к путешествию моему и Алайи в Джатту, и чтобы приготовления были закончены не дольше, чем за семь дней. Сам же я повелел прислужникам, чтобы завтра же были доставлены в Баар Чах лучшие лекари и провёл остаток дня в конюшне, обучая Небесного Огня.

Сердце (день шестьдесят второй)

С самого утра сидел я в тронном зале и выслушивал жалобы, и разбирал споры, и читал я чувства просящих о справедливости словно каменную скрижаль, не обращаясь к лазурному трону. Одна из историй запомнилась мне, ибо была воистину необычна: двое землепашцев из северных земель, в которых песок отступает перед землёй и всё — один сплошной оазис, спорили о судьбе стада волов, которое один из них загодя продал другому. Рассказали они, что договорились, что покупатель заберёт волов, когда они подрастут, но когда пришёл он за своим стадом, то обнаружил продавца бьющим себя по щекам, плачущим и говорящим, что чудные люди, высотой в два раза меньше взрослого мужчины, а шириной — в два раза больше, пришли к нему и отобрали всё стадо, и ничего не смог он поделать с этим. Никогда не видели таких людей у рубежей Великого песчаного моря, и решили законники, что лжёт продавец, но он был готов принести любые клятвы, доказывая истинность слов своих, и потому отправились они с покупателем в Баар Чах, чтобы я мог рассудить их. Удивила меня эта история, и повелел я дать денег и продавцу, и покупателю, ибо правдиво было рассказанное ими.

Когда же иссяк поток просителей, пришёл я в покои исцеления, и рассматривали меня собранные целители, и сказали они, что бьётся сердце моё сильно и громко, как и подобает мужчинам моего возраста, и нет никакой причины думать, что изменила его джайна тем или иным способом. И хоть стало сердце моё спокойно от слов их, всё же желаю я отыскать новое прибежище для пламени двух джайн.

Игра (день шестьдесят третий)

Вновь провёл я большую часть дня в пещере, упражняясь в сотворении нитей, и, хоть бесплодны были старания мои, всё же не позволял я отчаянию захватить душу мою — когда-то и самые простые нити не желали сотворяться в моих руках, а всё же подчинились они мне. Так будет и в этот раз.

Возвратившись в Баар Чах, я обнаружил, что Алайя и Лейли вместе с Афлатом, Латзуфом и Шайрини собрались играть в ахт-авель, и присоединился к ним. Пришлось мне как самому последнему из выбирающих взять самых слабых и гнусных серых муравьёв, и всё же смог я и с ними превзойти всех игроков кроме Шайрини, которой, как самой младшей, дали играть лучшими, золотыми муравьями. После того же, как игра закончилась, пообещала Алайя вечером прийти в мои комнаты.

Сила (день шестьдесят четвёртый)

Этим утром долго беседовали мы с Алайей о том, что за неведомые низкорослые люди отобрали стадо волов у просителя, жалобу которого разбирал я день назад. Хоть и невелик был ущерб ими причинённый, а всё же не мог я забыть о том, что на рубежах Великого песчаного моря появился новый народ, не желающий жить в мире с соседями. Разделила Алайя беспокойство моё, и решили мы, что отправим в те места стражей Джатты, когда заберём их из города, а командовать над ними поставим Талата.

После того, как лик Солнечной Девы воссиял высоко в небе, отправился я в пещеру на склонах Гаар-дук и взял с собой венец, украшенный камнем, который предок мой отколол от лазурного трона. Спрятал я в том камне пламя обеих джайн и приложил все усилия, чтобы привязать его к камню также, как делал то с душой предательницы. После этого вновь испробовал я сотворить множество нитей, но не изменились затруднения мои.

Возвратившись в Баар Чах, призвал я Шаум-алыда и спросил, бывало ли такое ещё с кем-то из властителей, и сказал он, что находил похожие строки в рассказах о Пустынном Смерче. Не знал рассказчик, как удалось властителю преодолеть это, но сказал, что через несколько сотен дней вновь овладел Смерч своей Силой и стал сильнее, чем был.

Лугры (день шестьдесят пятый)

В день сегодняшний встречали мы с Алайей послов из проклятого Девой народа лугров, стремящихся принести нам дары и засвидетельствовать верность данным некогда клятвам. Желал я ждать их в тронном зале, однако сказала Аалйя, что никогда не видела ни самих лугров, ни чудного способа, которым они путешествуют, и потому поднялись мы на башню и смотрели оттуда, как с юго-запада, от великих гор, не имеющих имени, ибо никто не в силах познать их столь глубоко, чтобы именовать, вздымаются и опадают волны песка, будто истинные — морские — волны. Сказал я тогда Алайе, что не ветер гонит эти волны, а катящийся среди песка тончайший шар, влекомый сотнями удивительных созданий, не живых и не мёртвых.

Удивилась Алайя столь необычному способы путешествий и спросила, отчего мы называем лугров проклятым Девой народом и всё же покупаем их товары и продаём им наши, и отсылаем послов друг к другу, даже не имея общего рубежа. Рассказал я ей, что лугры неспособны терпеть сияние Солнечной Девы, и оттого и путешествуют они столь странным образом. Ещё рассказал я Алайе, что, когда праотцы мои встретились с луграми, то долго не понимали, отчего прокляты они Девой, хоть и не творят злого и соблюдают все законы, которые даны ею, и можно ли торговать и разговаривать с ними. Решили тогда мудрецы, что, если в законах, данных Девой, не сказано, что разговоры с луграми запретны для народа Великого песчаного моря, значит одним лишь лишением права видеть Лик свой прокляла Дева лугров, и нет нужды пытаться усугубить их тяжкую участь.

Когда же лугры вошли в Баар Чах, спустились мы с Алаей в тронный зал и приветствовали каждого из пятерых невысоких и золотоглазых послов, и восхищались их яркими одеждами, плотными, но лёгкими, изукрашенными с таким мастерством, которого больше никто не в силах достичь. Принесли они в дар покрывала и плащи, исполненные даже искуснее, чем те одежды, которые были на них, и до самого вечера длилось празднество в честь послов проклятых Девой лугров.

Страхи и сомнения (день шестьдесят шестой)

В этот день на главной площади Баар Дука было устроено представление для посольства лугров. Сначала городские молодцы состязались в стрельбе из лука и в искусстве владения ятаганом, и столь прекрасен устроенный ими бой, что послал я предводителю браслет с руки своей. Когда молодцы покинули площадь — вышли актёры и музыканты и принялись разыгрывать тамму о том, как вместе сражались наши предки с большими и сильными клыкастыми людьми с кожей, подобной цветом самым тёмным изумрудам.

Когда же всё это закончилось, спросил я у Люмина, известно ли ему, отчего проклят его народ Солнечной Девой, но не ответил он мне, лишь печально вздохнул. Прекратил я расспросы, видя столь явное нежелание отвечать мне, но не успокоился разум мой. Вновь возникли в нём устрашающие мысли, которые посещали меня в тот день, когда я был слишком слаб, чтобы оставить подробную запись, и которые жгут терзают мой разум каждый раз, когда я думаю о стражах Джатты или о мастере Аззате. Мысли эти пугают меня столь сильно, что не решаюсь я вывести их из тиши и бесплотности разума моего и превратить в ряды знаков, оставленных чёрной краской на амровом листе.

Страхи и сомнения (день шестьдесят седьмой)

В день завтрашний отправимся мы с Алайей и избранными советниками в Джатту. Чудесный чёрный конь понесёт меня с Алайей, две птицы Рух понесут наших спутников. Не желал я брать в путешествие Лейли, но отговорила меня Алайя, рассудив, что может быть затруднительно убедить отца её в том, что жива Лейли и не терпит никаких притеснений. Множество тягостных дел предстоит совершить мне: отыскать кости Меджа и рассказать гасаиду Атраму, что мертва жена его. Желал бы я приказать одному из чернокостных, чтобы свершили это всё вместо меня, но будут унижены этим и Медж и Атрам, и потому придётся мне делать всё самому.

В час, когда лик Девы почти скрылся от взора людского, отправились послы лугров в свою неведомую страну. Пристально рассматривал я небольших круглых и многоногих существ, тянущих за собой прозрачный шар, но так и не понял, живы ли они или движутся, подчиняясь неведомой мне нити. И пока смотрел я на шар, катящийся по улицам Баар Дука, то вспомнил, как отец рассказывал мне, что ещё будучи наследником пожелал отправиться в посольство к луграм, как они прибывают к нам. Лугры же, услышав об этом, всячески отговаривали его ехать, говоря, что дома и иные постройки их совсем не предназначены для столь высоких существ, селить же наследника в шатре посреди города значит нанести урон его чести. Разумно звучали слова их, и отказался отец мой от поездки, но теперь, испытывая сомнения в природе проклятья, поразившего лугров, не могу не думать я и о том, правду ли они сказали отцу моему или просто не пожелали впускать его в свой город, устрашившись, что увидит он что-то, недозволенное для людей?

Туча (день шестьдесят восьмой)

С рассветом мы покинули Баар Чах: как и заведено, первыми летели мы с Алайей, за нами же — три Руха, один нёс на себе советников, второй — воинов, третий — всё, что необходимо в долгом пути. Стремясь изгнать из разума своего мысли о грядущем, указывал я Алайе на города и оазисы, над которыми пролетали мы, и рассказывал ей истории о них, которые поведали мне самому учёные мужи и купцы. С величайшим вниманием слушала меня Алайя и задавала разумные вопросы, и так летели мы, приятно беседуя, до самого полудня.

Когда же лик Солнечной Девы поднялся выше всего над землёй, показалась впереди огромная туча, чёрная и пугающая, с небывалой скоростью летящая к нам навстречу. Тронул я коня своей Силой, желая, чтобы свернул он в сторону, но тщетны оказались мои усилия — быстрее мысли оказалась та туча и набросилась на нас, словно пустынный фыж на неловкого путника. В последний миг перед тем, как сомкнулась она вокруг нас, взъярилась Сила моя и устремилась наружу всеуничтожающим валом. Неведомо как, но смирил я её, ибо не нашла бы Алайя укрытия нигде на спине коня. Нашёл на ощупь я руку её и сотворили мы много удерживающих нитей, чтобы не унесло нас друг от друга и от коня. Столь долго летели мы в кромешной тьме, что стало казаться мне, что день уже закончился и лик Солнечной Девы скрылся от глаз людских. Когда же остановились мы, и туча вокруг нас истаяла, стало ясно, что ещё только начинаются сумерки.

К величайшему моему счастью, судьба наша оказалась не столь тягостна, как могла бы — опустила нас туча посреди громадной равнины, а не в горах и не в море; остались на спине коня ковры, которые можно использовать для укрытия от непогоды; и припасы, сложенные в одну из корзин, не унёс встречный ветер или удивительная туча. Четыре дня мы можем не беспокоиться и питье и пище, и за эти дни необходимо нам отыскать дорогу в известные места. Желал бы я отправиться в путь немедля, но разум подсказывает мне, что попытки отыскать приметы известных мест ночью будут подобны делам того советника, который хотел вырыть в своём оазисе ещё один колодец и ради этого поклялся в верности джайнам.

Решили мы с Алайей, что спать будем на спине коня, чтобы не смогли добраться до нас ползучие гады, и, наскоро поужинав, легли на один ковёр и укрылись другим.

Аль-дук (день шестьдесят девятый)

Сколь потрясён я был прошедшей ночью, узнав, что любовные забавы на спине чудесного коня, когда место ламп занимают звёзды, место ароматных курительниц — травы, а место узорно потолка — небо, могут быль столь притягательны, как и во дворце. Но всё же не желал бы я вновь повторить их.

Пробудившись ото сна, почувствовал я запах свежей плоти и увидел, что трава у ног чудесного коня сплошь укрыта костями мелких животных, на иных из которых осталось немало жил и мяса. Столь отвратительно было это зрелище, что бросил я на спящую Алайю удерживающие нити и коснулся Силой коня, повелев ему взлететь, но не торопиться при этом, дабы не испугалась Алайя, ненароком пробудившись. Когда поднялись мы высоко, взглянул я вниз и со страхом узнал очертания пятна Аль-дук, названного местом смерти за то, что не мог выйти отсюда живым ни один человек или зверь, и ни одна птица никогда не пролетала над ним. Велико было удивление моё: неужто сама земля убила тех несчастных созданий, чья кровь омыла ноги чудесного коня? Неужто спаслись мы лишь потому, что устроились на ночь на каменной спине его?

Когда пробудилась Алайя, рассказал я ей о том, куда занесла нас вчерашняя туча, и огорчилась она, узнав, что я не пожелал будить её, чтобы увидела и она Аль-дук. И до самого вечера была она недовольна мной и даже мои рассказы о Аульмуре — городе, который мы с советниками выбрали для встречи, если вдруг разделит нас небо, не вернули ей снисходительность.

Спор (день семидесятый)

Лишь утром удалось мне доказать Алайе, что столь омерзительное и устрашающее зрелище открылось мне во вчерашний день, что не успел я даже задуматься о том, что она, быть может, тоже хотела бы взглянуть на столь странное место. До самого полудня утверждали мы примирение, а после долго спорили о том, какова истинная природа Аль-нук. Считала Алайя, что туча, пленившая нас, есть дыхание смерти, навеки запятнавшей этот клочок земли. Я же твердил, что если бы смерть действительно запятнала его, то ощутили бы мы это ещё вечером если и не разумами своими, то хотя бы чувствами, и непременно пожелали бы убраться с того места, на котором остановились. До самого вечера спорили мы, и был тот спор из тех, в которых никто не может подтвердить свою правоты или опровергнуть слова собеседника, ибо нет в целом мире такого человека, который знал бы правду.

Аульмур (день семьдесят первый)

В полдень увидел я на земле треугольные башни Аульмура и сидящих на них Рухов в золотых ошейниках, и возрадовалось сердце моё, ибо стало ясно, что советники и стражники не оказались во власти злокозненной чёрной тучи. Пробыли мы в городе столько времени, сколько потребовалось, чтобы воздать должное гостеприимству Уст Аульмура, после этого же взошли мы вновь на коня и рухов, соединили их удерживающими нитями и полетели вперёд, чтобы к грядущему рассвету прибыть в Джатту, ибо непозволительно много времени было потрачено из-за Аль-дук.

Кошмар Джатты (день семьдесят второй)

Каким неосмотрительным безумцем я был, считая, что джайны не обратят внимания на произошедшее в Джатте! Одного лишь гасаида Атрама обнаружили мы в городе, еле живого от голода и расстройства, ибо все его припасы забрали, уходя, те, кого считал он друзьями.

Как я того и хотел, оказались наши конь и рухи на Джаттой на рассвете, и удивился я, не увидев стоящих на куполе стражей, но не счёл этот знак сколько нибудь заслуживающим внимания. Говорил я себе, что не изучал подробно обязанности стражей, и может оказаться так, что в этот рассветный час они меняются друг с другом или, собравшись вместе, возносят молитвы к почитаемым духам или вкушают пищу. Опустились мы на крышу, и запретил я погонщикам рухов оставлять птиц на куполе, а отправил их за стену и отправил с ними воинов, чтобы охраняли они Рухов и поклажу их. Мы же с Алайей и советниками вошли внутрь и спустились на городские улицы, и только тогда понял я, что Джатта столь же тиха внутри, сколь и снаружи, и не видно ни единого признака, что обитатели её мирно спят в своих домах.

Увидев лишённые людей улицы, Лейли страшно закричала и бросилась в дом, и нам оставалось лишь последовать за ней. Обнаружили мы гасаида Атрама лежащим на ложе, худым и слабым, лишённым сил даже для того, чтобы обнять любимую дочь. Немедленно приказал я прислужникам приготовить из взятых с собой припасов ту еду, которую полезно есть людям в его состоянии, когда же гасаид немного утолил голод, то спросил я его, как вышло так, что он остался один в городе, лишённый любой еды?

Тихим и слабым голосом поведал гасаид мне, что десять дней назад постигло всех обитателей Джатты помрачение, ибо стали они говорить, что видят на куполе лицо прекраснейшей из женщин и указывает она, куда нужно им двинуться немедленно, взяв с собой весь скарб свой и всё живое, что есть в городе. Бросились тогда мужчины и женщины выполнять приказание, гасаид же, когда ему рассказали об этом, вышел на рыночную площадь и взглянул на купол, но ничего не увидел там. Сказал он об этом, но лишь разъярилась толпа, осмеяла его и не пожелала слушать. Когда же некоторые другие люди, не столь уважаемые в городе, стали говорить, что тоже не видят лица на куполе, то их попросту избили и оставили умирать, ибо сочли, что не место неверящим в том чудном городе, куда должны отправиться обитатели Джатты. Атрама же поначалу просто оставили одного в городе, не прикасаясь к его припасам, но позже возвратились двое стражей и забрали всё, что было в доме.

Услышав эту историю, сказал я Лейли, чтобы оставалась она с отцом, а прислужникам — чтобы пошли они к погонщикам Рухов и сказали им, чтобы подняли они птиц в небо и попытались отыскать следы множества людей, ибо не верил я, что плохо организованные и плохо питающиеся люди могут пройти за десять дней так много, чтобы не увидели их с неба зоркие погонщики. Сам же я с советниками и Алайей отправился обходить город в поисках других оставленных в нём людей. Тщетны были поиски наши — только лишь следы страшного злодейства обнаружил я на рыночной площади и опечалило это меня, ибо не мог я желать, чтобы совершившие это вошли в Баар Дук или иные города Великого песчаного моря.

Ещё до полудня возвратились погонщики Рухов и сказали, что видели множество людей, идущих на восток, и нет в них сомнений, что были это именно те люди, которых я ищу. Сказал я тогда, чтобы Алайя с советниками и гасаидом возвратилась на Рухе в Аульмур и семь дней ждала там меня или вести от меня, и создали мы с ней достаточно нитей, чтобы можно было отправлять все эти дни достаточно припасов и сообщений. После этого же вскочил я на чудесного коня и к вечеру отыскал вставших на ночлег обитателей Джатты, и опустился неподалёку от них, скрывшись за барханом. Прежде чем отойти ко сну, окружил я себя лазурными нитями, ибо был уверен, что джайны приказали этим людям отправляться в свой новый загон, значит, будут они неподалёку и должен защититься я от них.

Джайны (день семьдесят третий)

Верны оказались подозрения мои, ибо перед рассветом разбудил меня голос, во всём похожий на голоса известных мне джайн. Сказала она мне: «Проснись, человек, есть между мной и тобой дело, которое принесёт пользу нам обоим». Хоть и стремилась обладательница его говорить так, словно не считает чем-то схожим со строптивой коровьей ногой, не удалось ей это.

С великой осторожностью я поднялся и сел, устроившись так, чтобы даже прядь волос моих не выходила за пределы круга, очерченного лазурными нитями. Сделав так, увидел я прямо перед собой трёх джайн, неотличимых друг от друга, сидящих на земле и не сводящих с меня взгляда. Придал я лицу своему и голосу самое безразличное из всех известных мне выражений и сказал им:

— Говорите, о джайны, но помните, что одного лишь моего желания достаточно, чтобы лишилась каждая из вас своего пламени.

Разгорелся огонь в глазах всех трёх джайн, и приготовился я вырвать пламя из ближайшей из них, но та, что сидела в центре, коснулась рук двух других и продолжила говорить.

— Известно нам, что стал ты дважды рождённым, а Сила твоя побывала в плену у Сердца и уподобилась ему, и стал ты теперь не человеком и не джайном, а кем — мы не знаем, ибо не случалось ещё подобного с одним и тем же человеком. Потому и говорим мы с тобой, хоть и остаёшься ты имеющей волю кучкой съедобной плоти. Жившая в Клетке под именем Заяни сообщала нам, что сговорились вы о том, что станешь ты отдавать нам тридцать смутьянов и преступников, мы же поклянёмся не трогать прочих жителей страны твоей. Обрадовались мы, узнав об этом, ибо весьма утомительно нам самим выращивать пригодное мясо. Ждали мы, что сообщит одна из нас день, когда мы станем приносить друг другу клятвы, но не получили мы от неё больше ни единой весточки. Скажи, дважды рождённый, что сделал ты с ней и означает ли это, что ты больше не желаешь союза?

Не желал я говорить им правды и потому рассказал о том дне, когда Сила вырвалась из меня и поразила шакалов, но рассказал так, словно те же ало-лазурные ленты поразили и джайну, что притворялась Заяни. И ещё добавил я:

— Если желаете вы мира между мной и вами, то для чего увели из Джатты всех её обитателей и для чего столь помрачили их разум, что стали Стражи убивать ни в чём не виновных людей?

Отвечала мне джайна:

— Разве могли мы знать, что ты по-прежнему желаешь с нами мира, и не отправишься в Клетку, чтобы увести из неё столь долго выращиваемую нами пищу? Вообрази себе, что кто-то пожелал бы увести стадо волов, подготовленное для твоего праздника — разве не пожелал бы ты сделать так, чтобы достались волы тебе, а не вору?

Разумны были слова её, хоть и не мог согласиться я с ними, ибо какое дело мне — человеку, которого джайна считает лишь пищей, до её затруднений? Разве стал бы я требовать от вола, если бы вдруг смог он заговорить со мной, чтобы он был мудр и понял, что не из злости я убиваю его сородичей, а из одной только нужды? Желал бы я проклясть этих джайн и вырвать пламя из каждой из них, но не было бы это разумно — троих уничтожил бы я, но много ещё появилось бы, и не было бы у меня средства узнать, где искать их. Отвечал я им:

— Желаю я заключить мир с вами, джайны. Потому заберите всех обитателей Джатты, которые участвовали в избиении тех, кто избежал помрачения рассудка, и поклянитесь Сердцем Глубин и собственным пламенем, что станете соблюдать то, о чём договорились мы. Я же тогда поклянусь своей Силой, что через сто дней приведу в Джатту и оставлю там тридцать смутьянов, и буду так делать до тех пор, пока жизнь не покинет меня, и завещаю это наследнику своему.

Так мы и сделали. После того, как все клятвы были принесены, подняли джайны песчаный вихрь и, пробуждаясь, пошли к этому вихрю те, кто запятнал себя беззаконием. Множество стражей было среди них, и не печалился я об этом, ибо не нашлось бы им места в Великом песчаном море. Когда же все предназначенные джайнам скрылись от глаз сородичей за стеной песка, окружил я себя и коня голубым пламенем и взлетел в верх и вскричал, что явился, чтобы освободить их от джайн и от полной тягот жизни. Столь омрачены были разумы этих людей, что приветствовали они меня восторженными криками, а иные и вовсе пали ниц, не выдержав чувств, охвативших их. Опустился я на землю посреди их жалкого лагеря, и отправил Алайе сообщение, чтобы она, не медля, отослала ко мне погонщиков Рухов, а с помощью нитей переслала бы столь пищи, сколько возможно. Лишь пятьдесят человек осталось со мной, и потому с лёгкостью отправила Алайя пищу для них, и за один раз смогли перенести их прилетевшие после полудня Рухи.

К вечеру возвратились мы в Аульмур и повелел я Устам города разместить обитатателей Джатты в отдельном месте и проследить за тем, чтобы никто не вступал пока с ними в разговоры, ибо столь ужасающим было состояние этих людей, что не было во мне уверенности, что не помрачится разум их от одного неловкого слова.

Планы (день семьдесят четвёртый0

Когда обдумывал я в день вчерашний, что стану делать сегодня, то решил, что сядем мы с Алайей на чудесного коня и полетим на нём к логову джайны, а пока будем лететь — расскажу я ей о заключённом с джайнами договоре. Пробудившись же этим утром, я решил, что неразумно будет беседовать об этом в столь неподходящих условиях, и нет никакой необходимости отправляться в логово джайны вместе с ней, потому уединились мы после трапезы, и рассказал я ей всё, что произошло прошлой ночью. Долго думала Алайя, наконец сказала мне:

— Не могу я верить столь лживым созданиям, но и не вижу им никакой пользы в том, чтобы нарушать клятву свою. С чистым ли сердцем клялся ты, сиэми, или держал в разуме своём слова, которые не нарушили бы клятву, но позволили бы тебе избавиться от джайнов?

Так отвечал я ей:

— Буду я блюсти данное слово и каждые сто дней стану отправлять в Джатту по тридцать смутьянов, убийц и насильников, но не клялся я джайнам, что не стану искать способа покончить с ними со всеми. Если будет судьба милостива ко мне, то отыщу я этот способ раньше, чем закончатся обещанные сто дней.

Улыбнулась мне Алайя и заговорила снова:

— Как желаешь ты поступить со спасёнными от джайнов обитателями этого жуткого места? Пожелают многие из них забрать из города добро своё, чтобы не быть жалкими нищими в городах Великого песчаного моря, но кто из стражников согласится помочь им в этом деле и покинуть пределы, которые ограждает сила лазурного трона?

Так отвечал я ей:

— Останутся в Аульмуре все обитатели Джатты, кроме трёх стражей и отца Лейли, которые отправятся с нами в Баар Чах. Я же отправлюсь в завтрашний день на поиски костей Меджа, а как найду их — не сразу возвращусь в Аульмур, а загляну в Джатту и наберу в тамошней реке достаточно драгоценных камней, чтобы могла Уста Аульмура дать вновь прибывшим и кров, и пищу.

Снова улыбнулась мне Алайя, но слова её поразили меня в самое сердце:

—Не один полетишь ты в логово джайны, ибо желаю я взглянуть на дом, который построило для себя одно из этих отродий. Если же пожелаешь ты вновь лишить меня возможности увидеть одну из тех вещей, которые видел мало кто из живущих, то не прощу я тебя так легко и просто, как за Аль-дук.

Не желал я брать Алайю с собой, но и возразить ничего ей не мог. Пообещал я ей, что непременно полетит она со мной в логово джайны, и до самого вечера беседовал я с Устами окрестных городов и оазисов, собравшимися в Аульмуре, чтобы изложить мне свои жалобы и просьбы.

Логово джайны (день семьдесят пятый)

Ранним утром взошли мы с Алайей на чудесного коня и отправились к логову джайны. Страшился я, что не найдём мы костей Меджа, но пусты были эти страхи — множество выскобленных костей лежало в одном из углов пещеры, и не сомневался я, что многие из них принадлежат Меджу.

Не желал я входить внутрь самого жилища и сказал Алайе, чтобы отправлялась она без меня, но воспротивилась Аалйя с неожиданной силой, говоря, что страшится сама идти в это место. Сколь тяжко мне было входить в это чудовищное логово и изо всех сил изображать, что не страх и на отчаяние вновь овладели мной, а одна лишь неприязнь. Обошли мы каждую из комнат, и где были записи, там останавливалась Алаайя и с великим старанием срисовывала их, а из той купели, в которой джайна омывала рубиновое сердце, и вовсе набрала кроваво-красной жидкости. Закончив с этим, она сказала, что отдало это место все знания, которые могло, а потому надлежит уничтожить всё, что в нём есть, чтобы не смог никто злонамеренный воспользоваться им.

Неясно мне осталось, отчего Алайя сочла, что кто-то злокозненный мог бы извлечь пользу из утвари джайны, её ложа или клеток, в которых содержала она несчастных, попавших к ней в руки, но величайшее наслаждение принесли мне те мгновения, когда бросал я уничтожающую нить в клетки и видел, как перестают они существовать на земле. Лишь к вечеру отправились мы обратно в Аульмур, сложив кости, найденные нами, в железный короб, в котором народ Великого песчаного моря хранит кости ушедших до тех пор, пока не сможет доставить их к одному из подземных огней. Возвратившись в Баар Чах, отряжу я посольство к северным людям, которых отыскал отец Лейли и передам им те кости, которые Медж признает своими, прочие же повелю сжечь в подземном огне, ибо неведомо мне, кому принадлежали они.

Тайна Джатты (день семьдесят шестой)

Проведя ночь в опустевшем доме отца Лейли в Джатте, отправились мы к подземной реке, полной драгоценных и редких камней. Не видел я дороги туда и лишь помнил количество вдохов и направление поворотов, и потому долго мы искали пещеру, ужасаясь небрежению, с которым обитатели Джатты относились к домам своим и улицам, соединяющим их.

Когда же отыскал я пещеру, вход в которую был хитроумно спрятан за одним из опустевших домиков, то не сдержала Алайя восхищение и изумления, увидев камни, лежащие под водой. Поведал я ей, что по этой реке джайны приходили в город, чтобы выбрать, кого из обитателей Джатты пожрать в этот раз, и может оказаться так, что это лучшее место для того, чтобы устроить ловушку для них или же добраться до жилищ их. Согласилась со мной Алайя, и немного прошли мы вверх и вниз по течению, и странно было мне видеть под ногами своими каменья, превосходящие те, которые укреплены в венцах Великого песчаного моря. Заметил я и то, что Алайя, вооружившись уничтожающей нитью, бестрепетно бродила вдали от меня, позабыв о том, как вчера боялась войти в логово джайны. Желал я спросить, для чего она обманула меня, но не стал делать это сразу, ибо два дня предстояло нам лететь на чудесном коне и не желал я, чтобы эти дни были омрачены ссорой.

Убедившись, что поблизости от Джатты в подземной реке нет ничего более удивительного, чем драгоценные каменья, набрали мы их достаточно, чтобы хватило для жизни бывших обитателей Джатты, и чтобы не посещали недозволенные мысли Уста Аульмура, и взошли на чудесного коня, чтобы к вечеру достигнуть Аульмура.

Путешествия (день семьдесят седьмой)

С рассветом взошли мы на чудесного коня, а советники, стражники и спасённые из Джатты погрузились в корзины, которые несут Рухи, и, соединившись удерживающими нитями, направились в Баар Чах.

Весь день рассказывала мне Алайя о том, что в стране Айя нет столь послушных громадных птиц, и многие поколения властителей стремились отыскать способ, которым можно было бы путешествовать столь же быстро и легко, но оставались бесплодны их поиски. Пытались они и купить яйца Рухов, и во времена Ири`Ашида произошло это, но выросли Рухи маленькими и слабыми, и не могли они нести на себе даже одного человека.

Спросил я у Алайи, отчего не пытались они купить у лугров ту удивительную повозку, в которой путешествуют они, и сказала Алайя, что отец мой также предлагал это её отцу, и властитель Эли согласился. После этого отец мой говорил с луграми, но отвечали они, что духи, которым они поклоняются, не желают, чтобы творения их тайных мастеров увидели свет, а противиться желанию духов они не станут.

Путешествие (день семьдесят восьмой)

Весь день сегодняшний мы с Алайей то принимались играть и забавляться друг с другом, то говорили о том, кого следует послать вместе с отцом Лейли к северным жителям, то о том, как лучше распорядиться подземной рекой и сокровищами, которые она несёт в себе, и какую ловушку лучше расставить для обитающих возле неё джайнов.

Поздним же вечером коснулись копыта чудесного коня крыши Баар Чаха.

Хлопоты (день семьдесят девятый)

Этим утром призвал я к себе Атрама, ставшего моим посланником в северных землях, и разделил с ним утреннюю трапезу и увидел, что дни, проведённые в заботе и изобилии укрепили его силы. Сказал я, что отыскал кости Меджа, и что необходимо доставить их в родные земли, а также, что желаю я заключить торговый союз с этими людьми, если есть у них что-то, стоящее того. Сказал я также, что желаю, чтобы Атрам возглавил это посольство, и прослезился он от радости и долго благодарил меня и за свою судьбу, и за судьбу Лейли. Сказал я, что десять дней понадобится для того, чтобы снарядить посольство, он же за эти дни восстановит силы свои.

Отпустив Атрама, призвал я Тагафа и расспрашивал его, как устроены в Баар Чахе бывшие обитатели Джатты. Отвечал он, что распорядился поселить их в нескольких комнатах, расположенных друг рядом с другом, отвести в баню и накормить, и больше ничего не предпринимал, ожидая моих указаний. Сказал я ему, что доволен столь разумными делами, и что сегодня или завтра, или ещё через несколько дней охватит этих людей буйство или же безразличие, и будет длиться оно несколько дней. Всё это время нужно будет следить за этими людьми, чтобы не искалечили они себя и других, а как спадёт с них это буйство — сообщить мне. Сказал я также, чтобы троих, бывших в Джатте стражами, поселили отдельно от других и следили за ними особо тщательно, ибо в милости своей Дева благословила их подобно мне, но слабее, и неведомо мне, как станут они вести себя, потеряв разум.

Покончив с необходимым, отправился я к Небесному Огню и был доволен тем, каким нашёл его, и до самого вечера занимался с ним. Вечером же я отправился в земли мёртвых и отыскал там дух Меджа, и спросил у него, какие из костей, найденных мной в логове джайны, необходимо возвратить в родные земли его. Отвечал мне Медж, что достаточно будет и черепа. А череп его я узнаю по серебряной пластинке, которую вставляют в один из зубов всем высокорожденным людям в его краях. Рассказал я ему, что через десять дней отправится Атрам в северные земли, и что удался обман наш и Лейли всем довольна в объятиях брата моего, и поблагодарил меня Медж за всё, сделанное мной.

Тайна лазури (день восьмидесятый)

Сколь удивительное открытие совершил я сегодня: пламя джайн, которое привязал я к венцу, украшенному частицей лазурного трона, истаяло, сам же камень стал немного больше, и Сила его возросла. Обнаружив это, с величайшим трудом заставил я себя находиться положенное время в тронном зале и разбирать дела пришедших в него. Когда же иссяк поток просителей, показавшийся мне поистине нескончаемым, отправился я к Алайе, даже не отправив ей записку о том, что желаю посетить её комнаты.

Обнаружил я Алайю пишущей письмо отцу своему Эли. Хотела она отложить пепельную палочку и посвятить время разговору со мной, но уверил я её, что дело моё может подождать и любовался тем, как изящно движется рука её, выводя незнакомые мне знаки. Когда же письмо было опутано нитями и отправлено, рассказал я Алайе о том, что произошло с венцом и долго беседовали мы о том, что могло бы это означать. И сколько бы ни спорили мы, одна лишь мысль показалась истинной нам обоим — только лишь отыскав ещё одну джайну, вырвав из её груди пламя и присоединив его к этому камню, сможем мы понять, действительно ли станет это пламя частью камня.

Прежде, чем начать готовиться ко сну, спросил я у Алайи, отчего она, устрашившись опустевшего логова джайны, потом бесстрашно бродила вдали от меня по водам подземной реки? Рассмеялась Алайя и ответила, что не следует мне путать место, в котором жило и производило свои омерзительные трапезы чудовище, и одну из прекраснейших вещей, которые когда либо видел глаз человеческий. Не был доволен я этим ответом, но понимал, что по своей воле ничего иного не скажет мне Алайя и решил оставить ей эту тайну.

Лазурное пламя (день восемьдесят первый)

Этим утром желал я отправиться в пещеру, в которой привык оттачивать искусство сотворения нитей, однако. Не успел я выйти из ворот Баар Чаха, как догнал меня один из прислужников. Вид его свидетельствовал о том, что изо всех сил мчался юнец, чтобы догнать меня, и что сделал он это не ради того, чтобы попросить у меня защиты от старшего из прислужников или принять на службу кого-то из его родичей.

Оказавшись возле меня, повалился прислужник на землю и отчаянно вскричал:

— Прости, о властитель! Говорил нам Тагаф, что те из обездоленных, которые жили втроём в комнате, имеющей дверь из камня, добытого в Алиль-дук , должны быть постоянно видимы кем-то из прислужников или же заперты за этой дверью, и блюли мы распоряжение это. Утром же один из нас вошёл к ним, чтобы осведомиться о здоровье их, но ничего не успел сделать — словно дикие звери бросились они из комнаты и, ничего не замечая вокруг себя, ворвались в тронный зал. Не ведаю я, что теперь творится там, ибо сразу же бросился на поиски тебя, о властитель.

Не слушая дальше этого глупца, бросился я обратно в Баар Чах. Обнаружил я, что воины, стоявшие перед тронным залом, кое-как спутаны удерживающими нитями, а бывшие стражи Джатты распростёрлись ниц перед лазурным троном и воздают ему те же почести, которые воздавали бы джайне, явившейся на куполе Джатты. Обратился я тогда к Силе, дремлющей в троне, и понял, что в силах моих коснуться сознаний этих воинов и их родичей, оставшихся запертыми в своих комнатах, и сорвать с них тончайшую лазурную сеть. Едва сотворил я это, как повалились на пол стражи, но не чувств они лишились, а заснули глубоким сном. Повелел я отнести их в комнату, а как проснутся — известить об этом меня, и отправился в пещеру.

С величайшим трудом удалось мне изгнать из разума своего мысли о том, что же означает столь странный поступок стражей Джатты, и направить все усилия свои на обуздание изменившейся Силы моей. Когда же возвратился я в Баар Чах, то решил, что могло оказаться так, что в лазурном троне действительно заключено пламя тысяч джайн, и привлекло оно истерзанные дурманом разумы, но могло произойти и что-то иное, неведомое мне. И потому придётся мне постараться отыскать новую джайну, чтобы разузнать, истинны ли наши с Алайей размышления.

Крушение надежд (день восемьдесят второй)

Сколь печален был сегодняшний день! С самого утра призвал я к себе Атрама, и беседовали мы с ним о том, что видел он в северных землях, и что из их товаров было бы полезно нам, а из наших товаров — им. Долгой была наша беседа, и продлилась бы до самого вечера, если бы после полудня не примчались в мои покои трепещущие от страха прислужники и не вскричали, что хоть и стояли надёжные воины у комнаты, в которой содержались бывшие стражами Джатты, и всё же ночью кто-то проник внутрь и зарезал беспомощных людей, как пустынные шакалы режут ягнят у неразумных хозяев. Разъярившись, приказал я выпороть каждого из воинов, стоявших в ту ночь у комнаты несчастных, и ещё приказал я собрать в тронном зале всех обитателей Баар Чаха, достоинству которых не нанёс бы урона подобный приказ. Долго вглядывался я в сердца их, но не увидел ни в ком даже тени вины. После этого обошёл я каждого из тех, кого не было в тронном зале, и убедился, что сердца их также чисты.

После этого ушёл я во дворик, предназначенный для тренировок с луком и ятаганом, и тренировался там до самого вечера, не в силах унять овладевшую мной ярость. Был ли убийца одним из жителей Баар Чаха, способным скрыть от взора моего свои тайные помыслы? Пришёл ли он извне, неизвестным мне способом пробравшись в Баар Чах? Отчего убил он лишь тех, кто пришёл из Джатты и владел искусством сотворения нитей? И как же отыскать этого неведомого убийцу, если самое сито, отсеивающее правду от лжи, не помогло мне?

Сон (день восемьдесят третий)

Ужасный сон снился мне этой ночью — будто тону я золотистом огне и со всех сторон слышен грозный женский голос. Не называла имени своего говорившая, но слова её были таковы, что лишь Солнечная Дева могла бы сказать их. Таковы они были:

— Послала я своё орудие, чтобы уничтожить смертных, получивших Силу вопреки воле моей. Тебе же скажу: берегись, Ал`Латар. Множество достоинств есть в тебе и множество Силы было дано тебе, удовольствуйся ей и не ищи большего, чем даровано тебе. Может Великое песчаное море быть сильным и славным и без того, чтобы нарушать заповеди, данные мной.

Пробудившись, долго думал я о том, мог ли быть правдив мой сон, но решил, что Солнечная Дева имеет множество других способов сообщить свою волю смертным, приснившееся же мне — лишь кошмар, ибо страшусь я того, что убийца стражей невозбранно ходит по Баар Чаху. Тогда призвал я Шаум-алыда и Мехре-алыда, и до полудня беседовал с ними о том, как можем мы поступить теперь, когда мертвы стражи Джатты, и не имеем мы возможности сказать, что Дева дала им Силу в награду за величайшие испытания. Предложил Мехре-алыд тайно выяснить, сколько живёт в Баар Дуке чернокостных, владеющих Силой, но скрывающих её ото всех, и было разумно его предложение.

После полудня же пришёл ко мне Файрух, главный из воинов, хранящих Баар Чах, и был с ним один из недавно получивших ятаган с золочёной рукоятью, и просил Файрух меня выслушать пришедшего с ним и не гневаться, если покажется мне удивительной история его. Дал я воину позволение говорить, и поведал он мне, что той ночью, когда убиты были стражи Джатты, стоял в карауле, и видел мельком чёрную тень, скользящую по стене Баар Чаха, но двигалась та тень столь странным образом, что не поверил он в то, что человеческое существо способно на такое. Спросил я, отчего же он не поднял тревогу, и отвечал воин, что рассказал старшему из ночного караула об увиденном, но тот посмеялся над ним, сказав, что на подобное способны лишь властитель или властительница, а они находятся в своих комнатах.

Выслушав воина, приказал я Файруху отправить того старшего в темницу, но пока что не казнить, ибо может он пригодиться для другого дела. Сам же отправился посмотреть на стену, по которой поднималась тень, виденная воином, но не обнаружил ничего примечательного. Приказал я тогда спросить у каждого из стражей и прислужников, видели ли они что-то подобное, но никто из них не видел этой тени

Весть (день восемьдесят четвёртый)

Вновь снилась мне разъярённая Дева, требуя оставить противные её воле мечты о том, чтобы больше было в Великом песчаном море тех, кто способен творить нити. Пробудился я с мыслями о том, что, если действительно Дева шлёт мне эти сны, то отчего же она посылает Силу чернокостным, подобным мастеру Аззату? Не верю я, что Дева посылает мне подобные сны, но и не могу не думать о том, что дела её и мысли могут быть неясны мне точно также, как неясны мне дела и мысли какого-нибудь паука. Один лишь способ узнать правду известен мне — отправиться к луграм и сделать так, чтобы не нашли они достойного повода отказать мне в ночлеге и впустили меня в один из городов своих.

Желал я отправиться в хранилище скрижалей и отыскать там всё, что когда-либо было сказано о луграх. Но пришла в мои комнаты Алайя и сказала, что чувствует в себе биение новой жизни и Сила её возросла двукратно, значит, ещё нерождённое дитя благословлено Солнечной Девой. Счастлив я был услышать эти слова, ибо означали они, что не придётся мне искать новую властительницу. Спросил я у Алайи, желает ли она хранить новость в тайне до тех пор, пока не появится на свет дитя, но сказала она, что в стране Айя принято объявлять о скором появлении наследника на свет в тот же день, когда стало это известно. Повелел я тогда, чтобы во все города и оазисы отправились гонцы, и чтобы раздавали там фрукты, деньги и цветы, а в Баар Дуке чтобы ещё собрались все актёры и музыканты и показывали лучшие из своих номеров. Приказал я также, чтобы в Баар Чахе как можно скорее приготовили праздник, а когда его приготовили — собрались все обитатели Баар Чаха и стали есть, пить и веселиться.

Неведомое (день восемьдесят пятый)

Вновь повторился сон мой и, пробудившись, уверился я, что не Дева шлёт мне эти сны. Отправил я прислужника сказать побратиму отца моего, что этим вечером желаю выйти в Баар Дук в одежде стражника и желаю, чтобы сопровождал он меня. Послал я и другого прислужника — призвать Шаум-алыда и Мехре-алыда, чтобы продолжить начатую нами беседу. Сказали они, что может оказаться разумным составить перечень всех мастеров, первыми из своих родственников ставших творить столь прекрасные вещи, что никто не в силах повторить их. Поистине разумным показался мне план их, и повелел я, чтобы тотчас занялись они за составление этого перечня.

Вечером же пришёл Хасиф, и облачился я в принесённую им одежду, и пошли мы в сторону квартала, занимаемого чужеземными купцами. У ворот же Баар Чаха поджидал нас чернокостный, лицо которого было незнакомо мне. Плача и стеная, бросился он к ногам моим, умоляя верить снам, ибо посланы они той, что желает одного лишь добра мне и Великому песчаному морю. Обратился я к лазурной части Силы моей и повелел несчастному лечь на землю и замолчать и оставаться так до тех пор, пока не возвращусь я в Баар Чах. Но сказал мне Хасиф, что этого может быть недостаточно, и наглухо заткнул ему рот и связал руки, и передал его страже, сказав, что должен пребывать этот чернокостный в точно таком виде до тех пор, пока не возвратимся мы.

Придя в квартал купцов, постучались мы в дом лугра, которого звали в Баар Дуке Серебристым, и который продавал узорные ковры и ткани, изготовленные его сородичами. Когда же Серебристый отворил нам дверь, открыл я лицо и сказал, что желаю войти в его дом и говорить с ним, а если он станет ссылаться на запреты духов, то сочту я, что лугров больше нельзя называть верными союзниками Баар Дука. Тяжело вздохнув, отошёл он от двери и сказал, что ради меня самого же, следует мне оставить спутника своего у порога, и войти одному, он же клянётся жизнью своей, что не причинит мне вреда.

Вспомнил я всеуничтожающие нити, облик которых принимает Сила моя, и с величайшим трудом сдержался от того, чтобы не рассмеяться в лицо этому лугру. Вошёл я в дом его и увидел, что полон он странных вещей, некоторые части которых были похожи на колёса телег, а некоторые — на основы, на которых мастера ткут всяческие ткани. Не стал я смущать хозяина дома, стоящего у одной из вещей с таким лицом, с каким стояла бы прислужница, застигнутая за поеданием приготовленных для праздника сладостей, и сразу обратился к нему:

— Скажи мне, купец, отчего твой народ нещадно палим Ликом Солнечной девы и вынужден скрываться от него?

Опустил голову купец и отвечал мне столь тихо, что едва слышны были слова его:

— Люмин-меритой предвидел, что не успокоится твой разум, властитель Великого песчаного моря. Сказал он мне, что, если придёшь ты в поисках знания, то должен передать я тебе приглашение в Атилламу, прекраснейший из всех наших городов. Но просим мы тебя прибыть в Атилламу тайно и в одиночестве, ибо боимся, что, если слишком много людей узнают нашу тайну, то ополчатся они на нас, и больше не сможем мы быть добрыми союзниками. Если же решишь ты лететь, то дам я тебе карту, на которой указан путь в Атилламу, и знак, который мы используем, входя в город. Но послушай моего совета, властитель — откажись от вопросов своих, ибо не принесут тебе ни мира, ни счастья знания, которых ты ищешь.

Сказал я, что не страшусь истины, и дал мне лугр карту, убранную в изящный серебряный цилиндр, и ушёл я из дома его, поблагодарив хозяина. Когда же мы с Хасифом возвратились в Баар Чах, то увидели, что чернокостный, которого приказали мы стеречь до нашего возвращения, сидит на земле с видимо совершенно бессмысленным. Увидев нас, бросились воины оземь и сказали, что долго сидел этот человек связанным и с заткнутым ртом, но вдруг вскрикнул страшно и полилась кровь из носа его. Сделали воины всё, что могли, чтобы помочь ему, но заметили, что пропал после этого в его глазах всякий разум. Повелел я развязать чернокостному рот и спросил у него, кто послал его, но лишь мычал этот несчастный, и видел я, что не в силах он даже понять вопроса моего. Повелел я тогда отвести его в дом для больных и безумных, который построен в Баар Чахе, сам же возвратился к себе в комнату. Кем бы ни был мой таинственный враг — я отыщу его и приставлю к самой чёрной работе из тех, которые можно было бы облегчить, будь в стране моей больше людей, способных творить нити, и будет это наказание хуже любой из казней.

Возвращение (день восемьдесят шестой)

Желал я с самого утра отправиться к Алайе и сказать ей, что хочу попробовать изловить джайну, она же останется в Баар Чахе, ибо не должно Великое песчаное море оставаться без властителя. Но едва закончил я одеваться, как отворилась дверь и вошёл в неё пожилой человек, одетый в одежду прислужников, но лицом и телом во всём похожий на Иритара, брата отца моего, в смерти которого не сомневался я. Потерял я дар речи от потрясения, человек же встал напротив меня и сказал:

— Ал`Латар, в чём бы ты ни подозревал того несчастного купца, прошу тебя — не казни его. Знай, это я в порыве гнева и ревности убил тех несчастных, вся вина которых состояла в том, что должны были они по праву владеть тем, за что пришлось мне покинуть дом мой и родичей моих.

Столь чудны были речи его, что лишь несколько слов смог вымолвить я:

— Сны и вчерашний чернокостный — тоже ты?

Столь искреннее удивление отпечаталось на лице Иритара, что пропали у меня все сомнения в том, что он мог отыскать способ изводить меня во снах и заставить человека говорить то, что угодно ему. Не дожидаясь дальнейших объяснений, усадил я дядю на ковёр и хотел было позвать прислужников, чтобы принесли они еду и напитки, но остановил меня Иритар, сказав так:

— Как станешь ты объяснять прислужникам, что за старик из их числа сидит с тобой за едой? Выслушай мою историю, а после этого, если ты пожелаешь моего возвращения, то придумаем мы с тобой достойную историю.

Получив моё согласие, принялся Иритар рассказывать о том, как пробудилась в нём Сила прямо на поле брани, и как уничтожила она множество врагов и множество наших воинов, и одним лишь чудом остался в живых сам Иритар. Увидев, что произошло, понял он, что отцу моему придётся оскопить его, но и этого будет мало, так как были уже дети, рождённые от Иритара, и не знал он, принято только оскоплять подобных им или же лишать жизни. Тогда решил он, что скроется в чужих землях и много странствовал и нашёл чудный народ, высокий и столь прекрасный, что даже самым прелестным из людей не сравниться с ними. Привечали они каждого, владеющего Силой, ибо не на жизнь, а насмерть боролись с невысокими нелюдями, широкими, словно каменная скала. Много времени провёл он с ними и стал жить семьёй с одной из их наёмниц, подобных ему, но пришедшей из земель, ещё более южных. Были дни, которые он провёл с ней, полны веселья и наслаждений, но в одной из битв погибла его Мебан. Тогда опечалился Иритар и вновь почувствовал тоску по дому и решил возвратиться в Баар Дук, а когда возвратился — услышал, как жители шепчутся о том, что Солнечная Дева благословила троих воинов из города, в котором отвратительные джайны держали наловленных ими людей. Знал он, какова настоящая цена таким благословениям, и потому помутился от гнева ум Иритара. Используя нити, творить которые его научили те прекрасные люди, именующие себя елфами, пробрался он в комнаты к тем воинам и убил их без сожаления. Завершая рассказ свой, сказа Иритар, что не знал я, стоит ли открываться мне, но, когда я отправился к тому несчастному лугру, решил, что я подозреваю проклятого лугра в совершённом Иритаром преступлении, и что не будет ему покоя, если такое случится.

Рассмеялся я от радости и позвал Алайю, когда же она пришла — познакомил их друг с другом и до самого вечера ели, пили и беседовали мы. После же этого оставил я Иритара в комнате своей и запретил прислужникам входить в неё, сам же отправился к Алайе.

Споры (день восемьдесят седьмой)

Этим утром сказал я Алайе, что намереваюсь отправиться на поиски джайны, пламя которой можно было бы привязать к лазурному трону, но напомнила мне Алайя, что через два дня отправляется посольство в северные земли, и было бы разумнее мне провожать их. Истина была в словах Алайи и потому согласился я с ними. Долго беседовали мы о том, как следует поступить с Иритаром, но никто из нас не сказал такой мысли, которая показалась бы разумной нам обоим. Тогда призвали мы самых братьев и сестёр моих и поведали им о судьбе Иритара, но и они были столь поражены рассказанным мной, что утратили способность ясно мыслить. Так и отошли мы с Алайей ко сну, не зная, как поступить разумно. В одном лишь я был уверен — не должно Иритару вновь покидать Баар Чах.

План (день восемьдесят восьмой)

Этим утром пришёл в комнаты Алайи Афлат и сказал, что измыслил способ возвратить Иритара в Баар Чах так, чтобы не бросить тень на решения отца нашего. Надобно Иритару отправиться в те северные земли, куда отправится с посольством Атрам, и прийти якобы случайно в те места, где будет находиться посольство, и начать расспрашивать людей о том, как сейчас обстоят дела в Баар Чахе. Узнают его прислужники из числа старейших и станут спрашивать о том, как выжил он, и тогда Иритар скажет им, что духи, которым поклоняются степняки, велели им держать брата властителя живым, и много дней он провёл пленённым, пока не смог обмануть своих пленителей и сбежать. В Баар Чах же он не возвратился от того, что стыдился своего поражения, и только сейчас, увидев сородичей, не смог справиться с тоской и выдал себя.

Разумны были слова Афлата, и отправились мы все в мои комнаты, чтобы рассказать Иритару о них. Обрадовался он, услышав столь разумные речи, и сказал, что елфы обучили его искусству делать себя незаметным при помощи нитей, и потому легко будет ему находиться на Рухе так, чтобы никто не замечал его присутствия. Покачал я головой и сказал, что в полёте может произойти много неожиданного, потому попрошу я Атрама нарисовать карту пути в те земли, ибо должен я знать, где отыскать отправленное мной посольство, если судьба будет неблагосклонна к нему. Когда же будет у меня эта карта, полетим мы с Иритаром на чудесном коне в стороне от того пути, который изберут погонщики Рухов, и прибудем на место быстрее, чем посольство.

Полёт (день восемьдесят девятый)

Ранним утром поднялись мы с Алайей на крышу Баар Чаха, чтобы сказать слова напутствия Атраму и прочим, отправляющимся вместе с ним в северные земли. Произнёс я положенное, но ум мой блуждал далеко от пышных торжеств, ибо вновь явилась во сне моём Солнечная Дева и потребовала отступить. После полудня попрощался я с Алайей и взошёл на чудесного коня, и был рядом со мной скрытый нитями Иритар. Один лишь Актал присутствовал со мной на башне, и сказал я ему, что должен отправиться в путешествие на поиски оставшихся на поверхности джайн. Когда же мы поднялись высоко над землёй, сбросил Иритар с себя нити и попросил рассказать ему о том, что было между мной и джайнами, ибо думал он, что эти твари навеки изгнаны из земель Великого Песчаного моря.

Долго сокрушался он, услышав мой рассказ, ибо считал Онлата воплощением многих достоинств и никак не мог поверить, что он с готовностью пообещал отдать джайнам несколько городов с их обитателями в уплату за помощь. Спросил я ещё, не удавалось ли Иритару побывать во время странствий его в одном из городов лугров, но сказал Иритар, что не было такого. Не стал я рассказывать ему о сомнениях своих и лишь посетовал, что таятся лугры и от врагов, и от друзей.

После этого принялся Иритар рассказывать о тех приземистых людях, с которыми вели войну приютившие его елфы. Слушая его, думал я о том, не могли ли те, кого он называет хцомами, оказаться воинственными коротышками, отобравшими стадо волов у одного из землепашцев.

Полёт (день девяностый)

В эту ночь не терзали меня сны с Солнечной Девой, и, сам того не желая, стал задумываться я, означает ли это, что враг, насылающий их на меня, остался в Баар Дуке? Весь день беседовали мы с Иритаром о тех способах творить нити, которым обучили его елфы. Желал бы я попробовать хотя бы один из них, но было бы это подобно поступку купца, пожелавшего развести костёр на своём корабле, и оставил я знакомство с обнаруженными елфами нитями до тех пор, пока не окажусь в пещере Гаар-дук.

Полёт (день девяностой первый)

Весь день сегодняшний рассказывал мне Иритар об елфах и обычаях, принятых среди них. Говорил он, что славят елфы отца-день и мать-ночь, но не ведут от них род свой властители елфов, и не дали им день и ночь ни законов, ни обычаев. Спросил я, отчего же тогда елфы славят их, но не нашёл Иритар ответа. Тогда пожелал я узнать, какое происхождение Силы зовут елфы истинным, но прямо спрашивать не стал и задал множество ничего не значащих вопросов. Отвечал Иритар на мои расспросы охотно и подробно, и стало ясно мне, что елфы считают Силу таким же свойством живого, как, например, умение особо приятно петь или особо искусно слагать таммы. Желал бы я спросить у Иритара, какой видится истина его глазам, но не стал, ибо понимал, что тягостен будет этот вопрос. К тому же, уже завтра окажемся мы в северных землях, и оставлю я там Иритара дожидаться посольства, сам же отправлюсь к луграм.

Вечером обменялись мы с Алайей небольшими письмами, и был я рад, узнав, что в Баар Чахе больше не происходило необъяснимых убийств и явлений ложных посланников Солнечной Девы.

Северные земли (день девяносто второй)

Сколь пугающими выглядят северные земли, покрытые невиданными мною деревьями. Каждый раз, когда смотрел я вниз, казалось мне, что, стоит отбросить в сторону этот зелёный ковёр, как покажется из-под него привычный мне лёгкий золотой песок. Сказал я об этом Иритару, и ответил он мне, что с величайшим трудом привыкал к этому, и лишь изобилие всех видов воды помогало ему смириться со своим новым миром, лишённым бескрайнего неба и бескрайнего песчаного моря. Страшился я оставлять Иритара одного в этом месте, однако напомнил он мне, что провёл в странствиях множество лет и видел земли, ещё более чудные, и признал я, что есть истина в словах его.

Поднявшись в воздух, достал я из тайника карту, данную мне Серебристым и возрадовался, увидев, что Атиллама лежит к востоку от этих земель, и лишь день пути отделяет меня от неё. Отослал я Алайе записку, в котором описал, насколько мог, чудные здешние земли, и упомянул, что оставил Иритара в условленном месте и продолжаю намеченный путь.

Сомнения

В этот день до самого заката летел я над горами и страшился уже, что карта, данная мне Серебристым, была полна лжи, случайной или намеренной, но в последних лучах солнца всё же увидел Атилламу. Был этот город столь велик, что целиком занимал горную долину, и был он ещё и высок, и иные дома и дворцы доходили чуть ли не до середины окружавших его гор. Не стал я входить в город ночью и опустил чудесного коня на широкий и плоский скальный выступ, нависший над городом. Множество чудных звуков доносилось до слуха моего из Атилламы, и, к стыду своему, не один раз думал я о том, не стоит ли мне завтрашним утром отправиться в Джатту, позабыв о луграх и их тайнах.

Атиллама (день девяносто четвёртый)

Ранним утром пробудился я от того, что услышал шорох на скале, на которой спал. Открыв глаза, увидел я Люмина, или лугра на него очень похожего, вылезающего из такого же точно шара, как и тот, в которым прибыло посольство лугров в Баар Дук. Напряг я зрение, желая разглядеть тех созданий, что влекут эту повозку среди песка, но не увидел ни одного. Изумило меня их отсутствие, но решил я, что есть тому разумное объяснение, и поднялся на ноги, чтобы достойно поприветствовать одного из хозяев этого города. Увидев, что я поднялся, спрятался лугр обратно в шар и заговорил голосом, хорошо известным мне, ибо то действительно был Люмин. Вот, что сказал он мне:

— Привет тебе, хозяин Баар Дука. Я знал, что ум твой пытливее, чем у твоих предков, и не успокоишься ты, пока не узнаешь ответ на свой вопрос. Но ведомо ли тебе, Пылающий Коготь, что многие из желанных ответов бывают полны горечи?

Нахмурился я, ибо не понимал, отчего лугр снова повторяет своё предупреждение, но отвечал ему всё также учтиво.

— Известно мне, достопочтенный посол, что тьма невежества бывает страшнее любой горечи, а человек, сильный духом, может без вреда для себя вынести любое знание. И потому вновь повторяю я, что желаю узнать истину.

Кивнул мне Люмин и забрался снова в свою повозку, но, прежде чем закрыть вход в него, сказал, чтобы сел я на чудесного коня и следовал за ним до тех пор, пока не покинет Люмин свой шар. Так я и сделал.

Глядя, как шар Люмина плывёт передо мной по воздуху, понял я, что не влекут его за собой никакие из зверей и изумился ещё сильнее, не понимая, как же движется он по воздуху.

Довольно скоро опустились мы на одну из крыш, в которой было большое круглое отверстие, сквозь которое могла бы пройти повозка Люмина и мой чудесный конь. Оказавшись внутри, увидел я множество шаров, подобных тому, в которых путешествуют лугры. Подумал я, что и Люмин оставит здесь свою повозку, но летел он дальше сквозь длинные и узкие комнаты, сквозь которые иной раз с трудом проходил мой чудесный конь. Наконец достигли мы громадного оазиса, неведомо как выращенного посреди городских стен. Искусные садовники трудятся в Баар Чахе, но ни один из них не смог бы сделать так, чтобы росли друг рядом с другом амровое дерево и колючий куст, странствующий лишь по самым бесплодным землям. Здесь остановился шар и вылез из него Люмин, и я соскочил с чудесного коня и коснулся его силой, приказывая уменьшиться. Сказал тогда Люмин, что нам нужно пройти ещё немного и тогда ответит он на все вопросы мои, и последовал я за ним, и всего через несколько десятков шагов дошли мы до дерева, столь громадного, что даже двадцать воинов не смогли бы обхватить его стол. У корней этого дерева лежали скрученные клубком нити и подхватил их Люмин и встряхнул, чтобы превратились они в три толстых круга, недвижимо висящих над землёй.

Сказал тогда Люмин:

— Прости меня, Пылающий Коготь, за то, что не могу я принять тебя так, как ты принимал меня, но тому есть причина, о которой я непременно расскажу тебе. Пока же прошу тебя: сядь на это сидение и отведай пищи, принятой среди моего народа, я же пока что отвечу на тот вопрос, который ты задал мне в Баар дуке.

С величайшим трудом устроился я на висящем над землёй коврике, и постучал Люмин по большому коврику, и стали появляться на нём кушанья, видом и запахом неизвестные мне. Увидев замешательство моё, указал мне Люмин на блюдо с зелёным желе и сказал, что обыкновенно лугры начинают с него и едят его ложками. Попробовал я немного этого кушанья и убедился, что оно вполне приятно на вкус, Люмин же принялся рассказывать:

— Ты спрашивал, хозяин Баар Дука, за что прокляты мы Солнечной Девой. Вот единственный ответ на твой вопрос, который не станет ложью: не были мы, лугры, прокляты ни Солнечной Девой, ни кем-то ещё из тех, кого считают способным на это разные народы. От небольших подземных зверей ведём мы свой род, от тех из них, которые приобрели способность направлять ток силы, пронзающей наш мир. В кромешной тьме жили они, прежде чем смогли подняться над своей низкой сущностью и начать изменять мир по своему желанию, и потому мы, их наследники, имеем глаза и кожу, не выносящие жара небесного огня. Ответил ли я на твой вопрос?

Столь чуден был рассказ его, что постарался я тогда лишь запомнить его, чтобы записать здесь и вновь перечесть столько раз, сколько понадобится, но не желал я показывать Люмину невежества своего и потому решил задать другой вопрос.

— Но как же вы узнали об этом, достопочтенный? Отыскали ли вы способ говорить с душами, давно покинувшими земли живых?

Покачал головой Люмин и сказал:

— Нет, Пылающий Коготь, наши мертвые, как и ваши, уходят за пределы известных миров, будучи верно похороненными. Другой способ изыскали мы, но не могу я точно описать тебе его, ибо сложен он настолько, что лишь образованнейшие из лугров понимают его суть. Скажу лишь, что для этого используют особым образом изменённые нити, которые ты и все прочие обычно используют для перемещения небольших вещей.

Были эти слова ещё туманнее прежних, и принялся я за желтоватую массу в другом из блюд, желая сделать вид, что не задаю следующих вопросов лишь потому, что голоден. Спросил тогда Люмин:

— Можешь ли ты, хозяин Баар дука, остаться здесь ещё на один день? Так смог бы ты обдумать, что ещё желаешь узнать у меня, и изучил бы этот прекрасный сад, который выращивали три поколения моих предков и который составляет самую большую мою гордость.

Притворился я, что размышляю над предложением Люмина, а когда прошло достаточно времени, сказал, что с великой радостью принимаю его предложение. Тогда сказал он мне:

— Если пожелаешь ты поесть, то постучи вновь по нашему столу, если пожелаешь предаться сну, то постучи по сиденью и станет оно прекрасной и удобной кроватью. И, молю, прости меня за то, что не смею я показать тебе чудеса Атилламы, ибо пугливы мои сородичи и слабы как воины, и потому клянёмся мы, что никто из разумных созданий, не принадлежащих к луграм, не войдёт в Атилламу.

Сказав так, ушёл Люмин, я же долго бродил среди чудных деревьев и трав, но мало что запомнил из их числа, ибо удивительнее любого цветка были слова, сказанные мне Люмином.

Ответ (день девяносто пятый)

Удивительным показался мне день вчерашний, а для дня сегодняшнего и вовсе не смогу подобрать я истинных слов. Ранним утром явился в чудесный сад Люмин и обрадованно рассказал мне, что придумал, как бы мне посмотреть на Атилламу, не выдавая себя её обитателям. Сказал он, что есть у лугров такой шар, сквозь который никак нельзя увидеть, кто сидит в нём, но немного таких шаров, ибо сотворять их — великий труд. Один из них принадлежит Люмину, но не стал он в день вчерашний предлагать он мне его, ибо даже ему кажется тесным тот шар, для меня же он и вовсе будет подобен темнице, и устрашился Люмин, что сочту я такую повозку оскорблением и разгневаюсь на него. Но услышав заданные мной вопросы, понял он, сколь ценно для меня знание, и решил предложить мне войти в такой шар, дабы мог я увидеть красоты Атилламы.

С великой радостью согласился я войти в тот шар и действительно был он столь узок и неудобен, что не захотел бы я оказаться в нём дважды. Люмин вошёл во второй шар и свершилось чудо — зазвучал у моего уха голос его так, словно бы стоял Люмин прямо за моей спиной. Сказал он, что будет управлять шаром и покажет мне самые прекрасные сооружения Атилламы, и что могу я задавать вопросы, ибо он слышит меня так же хорошо, как и я его. После этого отправились мы в путь.

Желал бы я сказать, что показалась мне Атиллама прекрасной, но было бы это ложью, и была бы эта ложь совершенно бессмысленной. Показались мне исполненными красоты и соразмерности лишь несколько фигур, с великим искусством воспроизводящие самих лугров и некоторых зверей, виденных мной в книгах, и иные из деревьев, которые росли в саду Люмина. Дома же лугров и иные места, предназначение которых объяснял мне Люмин, казались мне удивительно несоразмерными, словно бы рисовал их кривой на правый глаз, а все строители были бы кривыми на левый. Лишь разумность, с которой была устроена Атиллама, восхитила меня и подумал я о том, что непременно прикажу писцам скопировать те из скрижалей и свитков, которые можно позволить читать чернокостным, и прикажу построить в Баар Дуке и прочих городах дома, в которых хранились бы эти вещи и каждый мог бы читать их. Ещё восхитила меня привычка лугров украшать каждую из улиц небольшими фигурками тех животных и растений, в честь которых назывались они, но понимал я, что ещё долго не смогут Уста городов отыскать деньги, чтобы сотворить такое и в Великом песчаном море.

Осмотрев город, возвратились мы в сад Люмина. Страшился я, что он станет спрашивать о том, понравилась ли мне Атиллама, но молчал он всё время, пока раскладывал столик и сиденья. Лишь после того, как закончили мы с трапезой, внимательно посмотрел он на меня и спросил:

— Есть ли у тебя ещё вопросы, Пылающий Коготь? Не верю я, что властитель Великого песчаного моря проделал столь долгое странствие, чтобы узнать, как именно проклят мой народ.

Услышав эти разумные слова, призвал я на помощь всю силу свою и спросил у Люмина:

— Скажи мне, достопочтенный, славит ли твой народ Солнечную Деву или иных созданий, чья сила превышает человеческое разумение?

Покачал головой Люмин и сказал:

— Нет среди моего народа одного такого обычая. Есть те, кто славит Деву, есть те, кому ближе День и Ночь алфов или Великий Жнец зеленокожих. Многие из нас, и я в их числе, и вовсе не славят никого, ибо за многие годы не видели таких дел и вещей, которые можно было бы объяснить одной волей Девы или иного подобного ей существа. Но послушай меня, Пылающий Коготь, многие дни назад весь наш народ славил и Деву, и День и Ночь, и Великого Жнеца, и даже Смерть-корень. Таков великий путь, который проходит каждый из народов, и нет блага в том, чтобы пытаться миновать его, как нет блага в том, чтобы заставлять юнца есть пищу, пригодную только взрослым. Оставь эти мысли, славь Солнечную Деву, а если хочешь пройти чуть дальше по этому пути — отыщи способ сделать так, чтобы распространить благословение, данное одному тебе, на иных из обитателей Великого песчаного моря.

Сколько бы ни спрашивал я Люмина о том, отчего он сказал столь странные слова, не ответил он мне. Тогда смирился я и сказал, что желал бы утром покинуть Атилламу, ибо должен я отправиться в Джатту и пройти по тамошней реке в поисках джайн. Спросил меня тогда Люмин, для чего понадобились мне эти отвратительные твари, и рассказал я ему о том, что стало с камнем в венце моём и о вырванном пламени двоих джайн. Тогда Люмин сказал, что если я верно описал ему всё произошедшее, то нет мне нужды тратить время на поиски джайн, а достаточно призвать к себе их пламя с помощью лазурного трона, так, как делаю я это, оказавшись рядом с ними. Если истинны мысли мои, то Сила трона должна перевесить и призвать к себе пламя джайн, если же ничего не произойдёт, значит из разных источников происходит их Сила. Долго и подробно объяснял мне Люмин, отчего следует поступить именно так, и решил я, что всё же отправлюсь в Джатту, но не стану далеко уходить по подземной реке и лишь захвачу с собой немного камней, чтобы никто не сомневался, что был я в этом городе. После этого же я возвращусь в Баар Чах и опробую способ, предложенный Люмином, а потом передам Серебристому сообщение о том, истинно ли было подозрение Люмина.

Уговорились мы с Люмином, что придёт он в сад на рассвете, чтобы проводить меня в путь, и ушёл он, вновь оставив меня в саду.

Полёт (день девяносто шестой)

Ранним утром взошёл я на чудесного коня, и поднялись мы с Люмином на ту же скалу, на которой повстречались, и простились там до следующих дней, когда придёт пора отправляться послам лугров в Баар Дук. Желал бы я немедленно возвратиться в Баар Чах и поговорить с Алайей о том, что было сказано Люмином, но всё же направил чудесного коня в сторону Джатты, ибо нуждался в тех днях, которые проведу в небе, лишённый всяческого человеческого присутствия, чтобы успокоился разум мой и сложился в нём разумный и соразмерный узор из того, что было сказано и не сказано Люмином.

Полёт (день девяносто седьмой)

Весь день сегодняшний смотрел я в небо, на привычный глазу моему лик Солнечной Девы. Помню я слова старой Хасан о том, что хоть и сын я отцу моему матери моей, но всё ж первыми должен почитать не их, а Солнечную Деву, Силе которой наследую. Но если нет в небесах благой и премудрой Девы, с каждым утром являющей лик свой, чтобы не настало царство Глубинного Мрака, то что же такое этот прекрасный золотой диск, лицезреть который столь приятно любому человеку? Может ли что-то столь прекрасное и благое быть такой же частью мира, как пустынные колодцы, горы и оазисы? Однако не думаю я, что подобных вопросов не задавали себе Люмин и его сородичи, разделяющие его мысли, значит, отыскали они доказательства того, что воистину Лик — часть небес или и вовсе самой земли. Сколь страшны мысли об этом теперь, когда записываю я их в дневнике, который должна читать сама Дева, и Сила не покидает меня, не рассыпается пылью амровый лист и последние золотые лучи всё также светят мне.

Планы (день девяносто восьмой)

В полдень достиг я Джатты и, набрав драгоценных камней, вновь взошёл на чудесного коня и направил его к Баар Чаху. Отчего-то в день сегодняшний не посещали меня мысли, подобные вчерашним, и лишь о джайнах и о том, как сотворить мне описанное Люмином, размышлял я. Если смогу я таким образом отыскивать джайн, то заключу в лазурный трон каждую из найденных мной, и оставлю потомкам своим подробнейшие записи о том, как сделать это, чтобы смогли они вновь заключить джайн в лазурном троне, если возвратятся те в Великое песчаное море.

Дневник (день девяносто девятый)

Всё время, что летел я к Баар Чаху, размышлял я о том, для чего терплю всяческие неудобства, отыскивая свет и место, на котором можно было бы начертать на листе амры красивые и ровные знаки, и должен оставлять посреди дел своих время, чтобы сделать очередную запись. Ведь ясно вижу я, что Солнечная Дева или же не бдит за тем, чтобы исполнялись данные ей законы, или вовсе существует лишь в сердцах тех, кто восхищается сияющим в небесах Ликом. Сколь зол я был после того, когда мысль эта появилась в разуме моём и вспомнил я, сколько неудобств пережил ради того, чтобы сделать запись, которой от меня никто не требовал. Но чем ближе становились вершины Баар Дука, тем спокойнее становилось сердце моё. Быть может, обычай этот сотворили мудрецы, понимающие, что каждому властителю нужен тот, кто покажет го самого таким, каким был он, и какой есть он, чтобы смог властитель понять, каким будет он. Потому не откажусь я от этих записей, и потомкам своим заповедаю не отказываться от них, чтобы не лишились они собеседника, хоть и не истинно существующего, а всё же разумного и полезного.

Возвратившись в Баар Чах, долго рассказывал я Алайе о чудных северных землях, а позже читали мы записку, присланную Иритаром. Желал я этой же ночью испытать совет, данный Люмином, но столь велика была моя тоска по Алайе, что решил я провести эту ночь в её комнатах, и оставить джайн и лазурный трон дню завтрашнему.

Лазурный трон (день сотый)

Этим утром вошёл я в тронный зал с рассветом, до того, как соберутся в нём жалобщики и просители, и долго сидел у подножия его, размышляя о том, как же сделать мне то, о чём говорил Люмин. Столь много времени провёл я так, что с величайшим трудом успел воссесть на трон, когда отворились двери зала для чернокостных. Когда же все дела были закончены, приказал я принести еды и питья в тронный зал, сам же продолжил сидеть подле трона, восстанавливая в памяти своей те случаи, когда отбирал у джайн их пламя. Провёл бы я там и всю ночь, но говорят мудрецы, что усталость ума и тела — советчик из худших и потому отправился я в комнаты свои, так и не совершив задуманного.

Скрижали (день сто первый)

Ранним утром Иритар прислал весть о том, что Атрам показал себя мудрым послом, и много дел, полезных для Великого песчаного моря совершил он, беседуя с северными племенами, коих оказалось целых три. Писал он также о том, что кости Меджа были отданы хранителям обрядов, и сам Иритар видел, как принял их огонь.

Возрадовался я этом письму и тому, что явилось оно ранним утром, ибо вновь приходила в сны мои Солнечная Дева, и приказывала мне отступиться. Воистину, сколь забавно было бы, если бы столь могущественное создание могло помешать мне одними лишь бесконечными снами, и сколь странен враг мой, уверенный в том, что сотворённых им кошмаров достаточно, чтобы устрашить меня.

Весь оставшийся день я вновь провёл у лазурного трона, а затем понял, что все эти дни был словно кумлат, неспособный увидеть лежащий перед ним спелый плод. Отправился я в хранилище скрижалей и отыскал те, которые писал мой предок, именуемый джайнами Сапфиром, и долго читал их. Многое там сказано о том, как использовать Силу, свойственную лазурному трону, чтобы преградить джайнам вход в те или иные земли, и о том, как тайно подчинял себе трон Сапфир, и вопрошал я себя, отчего не заставляют каждого из наследников изучать эти скрижали также, как записанное Саххабом или Ум`Альзаром? В день завтрашний закончу я чтение и, уверен, что откроется мне истина о том, как с помощью лазурного трона вырвать пламя из всех живущих сейчас джайн.

Лазурный трон (день сто второй)

С раннего утра и до позднего вечера читал я скрижали, оставленные Сапфиром. Когда же закончил чтение, то повелел призвать к себе Шаум-алыда, а увидев его, спросил, отчего никогда не считали эти скрижали одним из обязательных источников мудрости для наследников. Изумился Шаум-алыд и отвечал мне, что сколь бы велик ни был этот мой предок, верного имени которого не сохранилось ни на одной скрижали, жил он во времена, намного более простые, чем нынешние. Поэтому считали учёные мужи, что величайшее его достижение — победа над джайнами — схоже с золотистыми камнями Карим-дук, которые поражают воображение своей красотой, но совершенно бесполезны для резчиков и ювелиров. Посмеялся я и сказал, чтобы Шаум-алыд внёс в свод обычаев запись о том, что каждому наследнику необходимо читать записи, оставшиеся от каждого из его предков, ибо страхи, побеждённые в далёком прошлом, могут возвратиться в тот самый день, когда никто не будет ожидать их.

Закончив разговор с Шаум-алыдом, я пришёл в тронный зал и положил руки на лазурный трон, венец же с камнем из него надевать не стал, ибо и без того много лазури в моём пламени. Когда же успокоился ум мой, заставил я Силу, скрытую в троне, разгораться и гаснуть, словно огромное пламя. Когда же расширилось оно до таких пределов, на которых с трудом я удерживал его, сотворил я из лазурного пламени трона нити, отыскивающие сродственные им вещи, и послал их по земле и под землёй, и чувствовал я, как касались они такого же лазурного пламени, из которого были сотворены, и возвращались с ним к трону, и не меньше полутысячи таких прикосновений насчитал я. С величайшим трудом дождался я, когда последняя нить возвратится в трон, и отпустил Силу свою и трона. Так Сапфир расправился с большинством джайн, терзавших его народ, но не думал он тогда о том, стало ли их пламя частью трона, и потому не написал об этом ни слова. Я же теперь уверен, что прав был Люмин, ибо если Сапфир привязал пламя джайн к трону, то должно было оно или остаться привязанным к нему навечно, или действительно стать его частью, и не в силах поверить я, что ни один из потомков Сапфира не увидел пламя сотен джайн, окружающее лазурный трон.

Изумительный день (день сто третий)

Вновь посещала сон мой мнимая Солнечная Дева, и, пробудившись, желал я немедленно начать поиски врага, посылающего мне эти сны. Но столь утомительны были прошедшие дни, что счёл я разумным оставить поиски до дня завтрашнего, сегодняшний же провести в безделье и наслаждениях. Потому отправился я вместе с Латзуфом в конюшни и обучал там Небесного Огня, Латзуф же рассказывал мне о том, сколь удачное потомство дала пара сведённых им лошадей. После отправились мы с Алайей на в сад и долго гуляли там, и было окончание этого дня столь же прекрасно, как и его середина.

Поиски (день сто четвёртый)

Этим утром не насылал враг на меня сны о Солнечной Деве, и подумал я, что действует он весьма удивительно, ибо те дни, в которые он не посылает сны, ничем не отличаются от тех дней, в которые посылает. Решил я попытаться отыскать скрытые нити, которые объединяли бы эти дни, но бесплодны были старания мои. Вечером же я отправился в тронный зал и понял, что следовало мне измерить лазурный трон до того, как привязал я к нему пламя джайн. Тогда призвал я прислужников с верёвками, и измерили они трон и записал я его точную длину и ширину, и решил проверить его через два дня от этого.

Неведомые люди (день сто пятый)

В день сегодняшний разбирал я жалобы и просьбы, восседая на троне, и снова пришли ко мне пахари, стенающие и плачущие, говорящие о том, что пришли в их земли существа, всем похожие на людей, но росту невысокого и чудовищно широкие. Отобрали эти существа стадо коз у одного из пахарей, а у второго — все амровые плоды, а монеты, которые никто не успел спрятать, не тронули. Спросил я у пахарей, видел ли кто-то, откуда пришли эти существа, но оказалось, что и тот, и другой, живут уединённо, только лишь со своими домочадцами, а те были заняты каждый своим делом. Разъярился я и призвал к себе побратимов отца моего и братьев моих и спросил, что предложили бы они сделать с этими грабителями? Множество разумных мыслей было сказано, и, выслушав их, решил я, что Азафар, который и при отце моём был лучшим из прознатчиков, отправится вместе с пахарями к их жилищам, чтобы показали они, откуда пришли их обидчики, и куда ушли. И когда убежали прислужники распоряжаться, чтобы немедленно подготовили к полёту самого быстрого Руха, почувствовал я сильную злость: будь в Баар Чахе ещё хоть кто-то кроме меня и Алайи, который мог бы управлять чудесным конём, отправились бы Азафар с пахарями на коне, ибо быстры рухи, а конь всё же быстрее.

Дома для записей (день сто шестой)

В день сегодняшний созвал я утренний совет и рассказал собравшимся о том, что желаю, чтобы были сняты копии с тех скрижалей, пергаментных и амровых листов, в которых не написано ничего запретного, и чтобы в каждом из городов были построены дома, в которых бы хранились эти копии. Сказал я также, что желаю, чтобы каждый чернокостный смог приходить в эти дома и читать хранящееся там. После этого я сказал, что пусть говорит каждый, кто хочет высказаться, и многие из советников молчали, а мудрые люди вроде Амаргуля и Вадии говорили, что мысль эта подобна колодцу, найденному в пустыне. Ибо хоть и есть в городах школы, в которые каждый может прийти, чтобы обучиться письму и счёту, лишь немногие приходили туда, ибо даже самый малый амровый лист с историями продаётся за те же деньги, что и десяток яиц камм. Ждал я, что Алайя обрадуется сказанному мной, но была она молчалива и не сказала ни да, ни нет, и подумал я, что нездоровится ей.

Когда были записаны все приказания мои, возвратился я к себе в комнаты и обнаружил там записку от Иритара, в которой было сказано, что в день завтрашний отправится посольство обратно в Баар Чах. Возрадовался я, прочитав это, и взял листок с собой к Алайе, надеясь, что её тоже обрадуют вести от посольства. Когда же пришёл я в комнаты Алайи, то обнаружил, что вновь она весела, и встретила она меня с видимым удовольствием. Долго и приятно беседовали мы об Иритаре и о том, что желала бы Алайя возвратиться в Аль-дук до того, как заботы о ребёнке заставят её оставаться в Баар Чахе. Об одном лишь она не захотела говорить — о том, отчего промолчала на утреннем совете.

Удачи и неудачи (день сто седьмой)

Истинны были слова Люмина — даже верёвки не понадобилось мне, чтобы увидеть, что увеличился в размерах лазурный трон. Коснулся я Силы его, и стало ясно мне, что прибавилось её не меньше четверти, и с величайшим трудом воспротивился я желанию немедля узнать, на что способен лазурный трон. Возрадовался я тому, что получилось всё так, как и было сказано, и описал это в записке, и отправил её Серебристому. А прежде, чем пойти к лазурному трону, весь день провёл я в пещере на склонах Гаар-дук, стремясь вновь обуздать свою Силу и изучить нити, показанные Иритаром. Столь жалкими были плоды трудов моих, что ни один кумлат не позарился бы на них, будь они съедобны, и сам я не ведаю, как сотворённые мной нити не отрезали мне выход из пещеры. Желал я сам показать Алайе нити, которым Иритар научился у елфов, но увидел, что следует мне дождаться брата моего отца и просить его поделиться этим знанием с Алайей.

Неизвестность (день сто восьмой)

Желал я посвятить день сегодняшний уединённым занятиям в пещере и повелел никому не нарушать моего уединения, но после полудня примчался прислужник. Был он напуган, и было тяжело дыхание его, и стало мне ясно, что бежал прислужник без остановки от Баар Чаха до Гаар-дука, и что-то ужасное произошло в крепости. Прежде, чем заговорил он, подумал я о том, что мог нанести удар враг, по-прежнему посылающий мне сны, или же могла пострадать Алайя, но, когда заговорил прислужник, стало мне ясно, что не было истины в мыслях моих. Ибо сказал он, что пришло послание с Долгого берега и прочитала его Алайя, а прочитав, повелела немедленно отыскать меня.

Хоть и не думал я о том, что беда могла постигнуть Ахен или иной из тамошних городов, но всё же страх, испытанный прежде, и желание поспешить, ибо не стала бы Алайя зря нарушать уединение моё, сложились воедино, и вылетели из тела моего мерцающие нити. Обвили эти нити меня и прислужника и потащили прочь, ударяя о неровности стен, и лишь на середине склона смог я развеять их так, чтобы не умереть смертью глупца.

Когда же достиг я комнат Алайи, то увидел, что неспокойно лицо её и не сидит она на подушках, но ходит из стороны в сторону, и в руке её сжат малый пергаментный лист. Увидев меня, она протянула мне лист и сказала:

— Властитель Ахена прислал известие о том, что заметили его прознатчики множество невиданных кораблей, идущих к Долгому берегу. Просит он, чтобы ты отправил наездников на Рухах, чтобы взлетели они над морем и увидели, куда движутся те корабли и сколько их, и кто есть на них.

Принял я лист, но не стал перечитывать написанное в нём. Послал я прислужницу приготовить всё необходимое для путешествия и сказал Алайе, что отправлюсь сам, ибо чудесный конь не нуждается в отдыхе, а низкорослые люди, явившиеся с одной стороны, и удивительные корабли, явившиеся с другой, кажутся мне связанными друг с другом, и потому желаю я как можно скорее отправиться в путь. Не была рада Алайя, услышав слова мои, но не стала перечить мне. Дожидаясь, пока прислужники соберут всё необходимое, сделал я эту запись, понимая, что больше ничего, достойного упоминания в ней, не случится сегодня. И, пока писал, говорил я Алайе, что, будь ещё хотя бы десять или двадцать людей, искусных в сотворении нитей, и не имеющих со мной одной крови, не пришлось бы мне отправляться на разведку, и могли бы мы сделать ещё множество подобных коней, не нуждающихся в пище и питье.

Полёт (день сто девятый)

Без устали мчался я весь день сегодняшний к пределам Долгого берега. Уже завтрашним утром будет нести меня чудесный конь над морем и увижу я своими глазами те корабли, о которых писал властитель Ахена.

Ахен (день сто десятый)

Сколь глуп я был, считая чудесного коня столь быстрым, что ни одна птица, ни один живой конь и ни один корабль не способны угнаться за ним. Едва только начал Лик показываться над морем, оказался я над Ахеном, но слишком долго был путь мой. Множество громадных воинов ростом в два раза выше любого человека наводнили улицы города, и многие из них держали в руках чудные сети, сплетённые из таких нитей, которые не видел я прежде. Другие же были словно оплетены нитями, неизвестными мне, но ни в чём не похожими на те, из которых были сплетены сети. Не видел я столь удивительных нитей даже в Атилламе и не мог понять, как же зеленокожие сотворили их.

Те из них, которые были опутаны нитями, крушили тростниковые жилища рыбаков Ахена и убивали их жителей с такой лёгкостью, с какой коты разрывают животы мышей. Видел я, что воины властителя Амисора стреляют в зеленокожих, стоя на башнях и на стенах, но видел я и то, как сгорают многие из стрел, едва прикоснувшись к нитям. Те же зеленокожие, которые несли сети из Силы, бросали их в воинов, как только кто-то из них оставался в бойнице дольше, чем на одно мгновение, и возвращались к ним эти сети, полные вопящих от ужаса воинов, и без жалости давили их зеленокожие.

Ещё видел я множество громадных кораблей, стоящих в море, и казалось мне, что не из дерева сделаны остовы их, а из блестящего камня, и не понимал я, что за сила заставляет их держаться на воде.

Разъярился я, увидя, что ещё один древний враг нашего народа возвратился на эти земли, и позволил этой ярости завладеть мной и выплеснуться из тела моего всеуничтожающими нитями, алыми и лазурными, но лишь пятерых зеленокожих удалось уничтожить мне. Увидев, какая участь постигла их сородичей, встали они плечом к плечу, и сияли окружающие их нити, и разбилось о них сотворённое мною пламя, как волны разбиваются о камень. А после этого вскинули руки другие зеленокожие и принялись швырять в меня свои сети, и пришлось мне бросать коня и вправо, и влево, и вверх, и вниз, чтобы не очутиться в плену.

Желал бы я подобраться поближе к кораблям их, но был бы то поступок, достойный последнего из глупцов, и потому долго летел я над морем в сторону от них и лишь когда перестал видеть их, послал коня в сторону Баар Чаха, и написал Алайе короткую записку с рассказом о том, что довелось пережить мне.

Зеленокожие (день сто одиннадцатый)

Весь день сегодняшний провёл я на спине чудесного коня, терзаясь страхом и сомнениями. Тысячи дней назад предки мои и лугров прогнали из горных долин воинственное племя громадных зеленокожих созданий, почти во всём похожих на людей, беспрестанно пытавшихся поработить лугров. Были те зеленокожие разумом подобны глупейшим из баранов и даже не умели творить нитей. Могло ли случиться так, что народ, лишённый домов и пастбищ своих, мог отыскать столь удивительные способы сотворения нитей и возвратиться с отмщением? Если же это могло произойти, то отчего набросились они на дома Ахена? Известен мне нрав властителя Амисора, не стал бы он оборонять Великое песчаное море от захватчиков ценою крови своих людей, и прошли бы зеленокожие сквозь Долгий берег, словно рука сквозь песок. Если же это иные зеленокожие, то что привело их к Долгому берегу и пойдут ли они к землям Великого песчаного моря или удовольствуются тем разорением, которое причинят Ахену и иным городам, соседствующим с ним?

Подготовка (день сто двенадцатый)

Когда возвратился я в Баар Чах, была уже почти середина ночи, и отправился я спать, ибо разум мой, не имевший отдыха, не мог бы отличать истину от лжи и разумное от бессмысленного. Пробудившись же, я понял, что не приходила в сон мой называющая себя Солнечной Девой, и в день другой посвятил бы я множество времени размышлениям о том, отчего сны эти посещали мой разум в Баар Чахе, но никогда не делали этого в те дни, когда странствовал я, и не появились теперь.

Первым делом приказал я собрать дневной совет, а после пошёл в комнаты Алайи и нашёл её напуганной, а когда спросил, в чём причина страха её, то получил ответ, что встретила Алайя Азафара, возвратившегося этим утром, и был он чёрен лицом и не пожелал рассказывать, что видел, сказав, что невозможно женщине в тягости слышать об этом. Сказал я тогда Алайе, что пришёл, чтобы сказать ей, что должна она взять с собой самую верную прислужницу и взойти с ней на чудесного коня, и лететь в страну Айю. Там же ей нужно будет просить отца о том, чтобы помог он Великому песчаному морю всем, чем только способен, и оставаться подле родителей своих до тех пор, пока к худу или к добру не решится судьба Великого песчаного моря. Гневно взглянула на меня Алайя, но не нашла разумных слов, которые могли бы переубедить меня, и призвала к себе одну из прислужниц, приказав собрать всё необходимое для десяти дней полёта. Было это разумно, ибо мог бы я создать опутанные нитями тюки, и отправлять их Алайе каждое утро, но мог ли я так поступить, не зная в точности, куда идут зеленокожие и какие вести принёс Азафар?

Когда покинула Алайя Баар Чах, отправился я в тронный зал и ждал там начала дневного совета. Когда собрались все, кто должен был, сказал я, чтобы Азафар рассказал, что видел он в своём странствии. Рассказал Азафар, что, прилетев к пашням ограбленных, увидел, что нет там больше ни домов, ни построек, одни лишь погасшие уголья и умершие страшной смертью люди среди них. Отослал он тогда обоих пахарей в Азиль Аману, сам же отправился на поиски следов, и нашёл ещё несколько разорённых домов из числа уединённых, и вели следы от них на север. Прошёл Азафар по следам тем и увидел лагерь, столь громадный, что был похож на город. Было в том лагере множество воителей, широких в плечах и невысокого роста, и множество других таких созданий, но не носящих доспехов, и множество продолговатых камней, ползающих по лагерю, за которыми ходили те низкорослые, которые не носили доспехов. Были в том лагере и лошади и козы, и несколько волов, но и множество странных зверей, покрытых коротким мехом и имеющих крылья, ни в чём не подобные птичьим. Были там и бадьи, полные отвратительной слизи, в которой плавали создания, подобные червям, и тюки, содержимое которых было не похоже ни на что из того, что известно Азафару. Изъяснялись все эти создания то речью, похожей на принятую среди людей, то щелками и хлопками, и сколько бы ни пытался Азафар изучить хотя бы пару слов из наречия их — тщетны оказались старания его.

Выслушав Азафара, поведал я о том, что видел в Ахене, и никто из присутствующих на дневном совете не смог сказать, были это те зеленокожие, об избиении которых мы складываем таммы, или были то дальние родичи их. Приказал я тогда, чтобы мудрецы искали в скрижалях и листах даже самые незначительные упоминания о зеленокожих, и чтобы Уста городов и оазисов открыли бы хранилища и были готовы раздавать оружие каждому, кто способен его держать, и чтобы те их приближённые, которые ведают торговлей и припасами, купили всё съестное, которое можно долго сохранить свежим или же засушенным и вяленым, и распорядились бы о сохранении запасов.

После этого отправил я луграм записку, в которой рассказывал об зеленокожих, разоривших Ахен, и о низкорослых, разоривших северные рубежи, и просил любой помощи, которую они могут оказать. Отправил я послание иИритару, но многого не описывал и лишь спросил, когда возвратятся они. Отвечал мне Иритар, что следующим утром приземлятся Рухи в Баар Чахе, и было то доброй вестью.

Цхомы (день сто тринадцатый)

Ранним утром возвратился Иритар и немедленно пришёл ко мне, ибо приказал я прислужникам разбудить меня, как только приземлятся Рухи на башне. Выслушав рассказ мой, принялся Иритар бить себя по голове и вырывать волосы из своей бороды, и называть себя безмозглым червём. Когда же он вновь смог связно говорить, то рассказал, что низкорослые создания — цхомы, с которыми сражался он. Нанимаясь на службу к елфам, знал Иритар о том, что желают они прогнать цхомов с земель, которые желают возделывать сами, но не думал он о том, что могут те цхомы отправиться к рубежам Великого песчаного моря.

Сказал я тогда Иритару, что столь же глуп, ибо уничтожил Силой своей множество джайн, с которыми мог бы заключить союз и о том, чтобы помогли они изгнать цхомов и зеленокожих. Но воду, пролитую на песок, не вернуть в кувшин, и потому должны мы отыскать способ победить каждого из врагов. Для этого должен Иритар рассказать мне всё, что помнит он о цхомах.

Позвал я мудрых людей и братьев и сестёр моих, и долго беседовали мы. Рассказал Иритар, что ведом ему язык цхомов, и что те камни, которые видел Азафар, это не камни вовсе, а дети цхомов, а ходящие за ними цхомы без доспехов — их матери. Камнями же они кажутся от того, что матери их умеют делать так, чтобы все принимали детей их за вещи, которые нельзя съесть. О военных порядках цхомов Иритар сказал, что правильного строя они не знают, и в бой идут и мужчины, и многие женщины, и были бы цхомы врагом слабым и незначительным, если бы не умение их продолжать сражаться даже тогда, когда в груди у них торчит сотня стрел, и даже потеряв руку или ногу. Сказал я, что я мог бы взлететь над цхомами и бросать уничтожающие нити, но отвечал мне Иритар, что елфы так и не смогли отыскать нитей, которые действовали бы прямо на цхомов. Сказал он, что даже опутать удерживающими нитями цхомов можно лишь на несколько мгновений, ибо иссякает Сила, прикасаясь к телам их.

Много ещё рассказывал Иритар о цхомах. Когда же закончил, спросил я его, отправится ли он к елфам, чтобы отыскать среди них воинов, готовых отправиться в Великое песчаное море за плату или же по велению сердца? Отвечал Иритар согласием, и приказал я немедленно собирать Руха в дорогу.

Голос (день сто четырнадцатый)

В день сегодняшний написала мне Алайя, что полёт её хоть и печален, но лишён всяческих опасностей, и возрадовался я, читая это. Ещё пришёл ко мне Серебристый и сказал, что властители лугров проводят свои дни в спорах о том, как их народ может помочь нашему, не потеряв слишком много жизней. Ещё передал он мне кусок неведомого металла, весь покрытый узорами из другого металла, и сказал, что эта вещь называется «Голос», и по мысли Люмина следует нам говорить с зеленокожими, а сия вещь поможет нам в этом. Спросил я Серебристого, как же говорить мне с зеленокожими, если наречие их неведомо никому в Великом песчаном море? Сказал тогда Серебристый, что надобно обмотать её нитями, которые я творю, чтобы призывать к себе вещи, и отдать Серебристому. Он же отдаст её маленькой птице, обученной переносить вещи и оставлять их там, где пожелает её хозяин, и эта птица оставит «Голос» в Ахене, а через два дня я призову его к себе и смогу тогда понимать, что говорят зеленокожие, а они смогут понимать, что говорю я.

Разумны были слова Люмина, и обмотал я «Голос» возвращающими нитями, и отдал его Серебристому.

Ожидание (день сто пятнадцатый)

Сколь тягостно подобное ожидание: отданы все приказания, и посланы вестники к тем народам, которые могли бы прийти на помощь к Великому песчаному морю, теперь могу я только лишь ждать, подобно расставившему приманки ловцу кумлатов. Даже мысли о неведомом враге, отчего-то переставшем посылать мне сны с лживым ликом Солнечной Девы, перестали занимать меня.

Подготовка (день сто семнадцатый)

В день вчерашний стали прибывать из разных городов и оазисов донесения о том, что было сделано для того, чтобы достойно встретить врагов наших, и что ещё только должно быть сделано. Ещё писали Уста городов, лежащих у юго-восточных рубежей Великого песчаного моря, что последние города Долгого берега пали под ударами зеленокожих, но не идут сии воины вперёд, обустраиваясь на развалинах. Желал б я поверить, что лишь имя, которым называют себя соседи, изменится в жизни Великого песчаного моря, но была бы то глупость пахаря, верящего, что сладости сами появятся на свадьбе его дочери. Столь многое пришлось мне сделать в день вчерашний, что не нашёл я в себе сил сделать запись, когда же проснулся, то понял, что ничего не изменилось во мне и Силе моей.

Весь день сегодняшний продолжали мы приготовления. Вечером же явился в Баар Чах Серебристый и сказал, что нужно призвать мне «Голос» обратно. Когда сделал это, Серебристый приложил его к губам и видел я, как шевелятся губы его, а из «Голоса» доносятся чужие слова. Сказал мне Серебристый, что так должен будет делать посланник, которого отправлю я к зеленокожим, и когда он захочет понять ответ, то пусть прикладывает «Голос» к уху или даст его собеседнику, чтобы тот тоже приложил его к губам. Ещё сказал Серебристый, что властители лугров изыскали способ помочь нам с цхомами: через два дня пришлют они чудесные камни, которые Рухам нужно будет сбросить над лагерем цхомов. Велика была моя благодарность луграм и сказал я о том Серебристому.

Вечером же вновь прислала мне записку Алайя, и был обрадован я, узнав, что полёт её спокоен как и прежде.

Вести (день сто восемнадцатый)

Печальные вести пришли в день сегодняшний. Ранним утром примчался в Баар Чах один из погонщиков Рухов, посланных наблюдать за цхомами, и сказал, что в тот час, когда отправлялся он в дорогу, началась в их лагере подготовка к долгой дороге. Привязывали к себе женщины детей своих, и мужчины запрягали в повозки волов и лошадей, и немногие из них садились на странных зверей, покрытых мехом. Не ведал посланник, куда направят стопы свои цхомы, но, как повелел я, отправил он других погонщиков в Аззамбру и в Азиль Аману.

Желал я отправиться в пещеру, чтобы упражняться в сотворении нитей, но столь неспокойно было сердце моё, что показалась мне неразумной затея эта. Но и вновь обдумывать пути, которыми могло бы спастись Великое песчаное море, казалось мне поступком глупца. Тогда отправился я на конюшни и вновь тренировал Небесного Огня.

Вечером же прислал мне Иритар послание, и ввергло написанное в нём меня в пучину тоски. Писал Иритар, что отыскал он елфов, и говорил с ними, но отвечали елфы, что они желали лишь изгнать из своих владений омерзительных цхомов. Теперь же, когда цель их достигнута, нет дела елфам до судьбы, которая постигнет цхомов и иные народы. И если Великое песчаное море не сможет противиться их натиску, значит слаб наш народ, и недостоин занимать эти земли.

Вести (день сто восемнадцатый)

Этим утром не случилось ничего необычного, и уже ждал я, что проведу весь день в размышлениях о том, кого же отправить посланником к зеленокожим. Но вечером вновь прилетел погонщик Рухов с северных рубежей и сказал, что великое множество цхомов движется к Аззамбре, и движение их медленно, но неотвратимо, и во всём подобно камню, катящемуся по наклонённой доске. Ещё сказал он, что мнение мудрецов Аззамбры таково, что через четыре дня окажутся цхомы у городских стен. Отвечал я, что обещано нашими верными друзьями оружие, которое получим мы в день завтрашний, и тотчас же отправлюсь я в Аззамбру, чтобы сокрушить врагов. Возрадовался посланник словам моим, и немедленно отправился прочь, чтобы передать слова мои Устам Аззамбры.

Камни (день сто девятнадцатый)

Сдержал Серебристый данное мне слово и явился в Баар Чах ранним утром, но пусты были руки его. Видя изумление моё, сказал он, что камни, обещанные мне, лежат в чудном шаре, на котором передвигаются лугры. Не стал же он вносить те камни в Баар Чах лишь потому, что желал бы просить меня о том, чтобы отправиться со мной в дорогу и своими глазами увидеть, как подействует на цхомов оружие, созданное родичами его. Ещё сказал Серебристый, что был бы счастлив, если бы согласился я отправиться в дорогу в чудном шаре, принадлежащем ему. Отвечал я, что Рухи быстры и выносливы, но сказал Серебристый, что шар его быстрее любого Руха, и сможем мы сбросить из него камни столь же хорошо, как и с Руха. И всё же сомневался я, помня о том, сколь малы были чудные шары, виденные мной в Атилламе, но сказал на это Серебристый, что те шары были сотворены для того, чтобы отправляться на малые расстояния, его же шар создан для того, чтобы оставаться в нём дни и часы. Тогда согласился я отправиться с Серебристым и отослал приказания в Аззамбру, а затем вошёл внутрь чудесного шара.

Камни (день сто двадцатый)

Сдержал Серебристый данное мне слово и явился в Баар Чах ранним утром, но пусты были руки его. Видя изумление моё, сказал он, что камни, обещанные мне, лежат в чудном шаре. На котором передвигаются лугры. Не стал же он вносить те камни в Баар Чах лишь потому, что желал бы просить меня о том, чтобы отправиться со мной в дорогу и своими глазами увидеть, как подействует на цхомов оружие, созданное родичами его. Ещё сказал Серебристый, что был бы счастлив, если бы согласился я отправиться в дорогу в чудном шаре, принадлежащем ему. Отвечал я, что Рухи быстры и выносливы, но сказал Серебристый, что шар его быстрее любого Руха, и сможем мы сбросить из него камни столь же хорошо, как и с Руха. И всё же сомневался я, помня о том, сколь малы были чудные шары, виденные мной в Атилламе, но сказал на это Серебристый, что те шары были сотворены для того, чтобы отправляться на малые расстояния, его же шар создан для того, чтобы оставаться в нём дни и часы. Тогда согласился я отправиться с Серебристым и отослал приказания в Аззамбру, а затем вошёл внутрь чудесного шара.

(От автора: уважаемые читатели, я прошу прощения за незапланированный обрыв повествования, я была уверена, что сто двадцатый день выложен. Замечу, что обрыв сто двадцать первого дня - запланированный.)

Крушение надежд (день сто двадцать второй)

Будь прокляты цхомы и все их предки, и всё их потомство, и земля, породившая их. Ранним утром дня вчерашнего достиг чудесный шар Серебристого стен Аззамбры и сказал я, что даже чудесный конь не смог бы быть быстрее. Пока же мчались мы на север, рассказывал мне Серебристый о том, что сокрыто в камнях, сотворённых его родичами. Не единожды пришлось ему повторять рассказ свой так, чтобы стало ясна для меня его речь, и лишь к вечеру понял я, что мудрецы лугров считают, что должен быть у цхомов предел, после которого уже не могут тела их отторгать сокрытую в нитях Силу. Если же преодолеть этот предел, то смогу я бросить достаточно уничтожающих нитей, чтобы цхомы обратились в бегство и принялись искать иные земли, которые могли бы стать их домом. Потому сотворили лугры множество сильнейших нитей, сколько за мгновение не смог бы сотворить ни один человек, и скрепили их надёжно другими нитями и вышло у них два камня, которые и принёс мне Серебристый. Выслушав Серебристого, сказал я, что если окажутся хороши сотворённые его сродичами камни, то, быть может, смогу я вложить в разумы цхомов страх перед нашими народами, и тогда сами они свернут с пути своего, и не будет среди них никого, кто страстно возжелал бы отомстить Великому песчаному морю. И ещё подумал я, что, если разумы цхомов станут открыты перед Силой джайн, то вложу я в них неискоренимое желание возвратиться на те земли, с которых пришли они.

Увидев утром стены Аззамбры, не стали мы входить в город, а полетели туда, откуда слышно было движение армий цхомов. Когда же шар оказался над ними, достал Серебристый два камня, больших, но не чрезмерно, и приказал своему чудесному шару опускаться вниз. Сказал он, что будет разумно, если камни сбросит он, чтобы тотчас, как достигнут они цхомов, принялся я бросать уничтожающие и иные пагубные нити. Разумны были слова Серебристого, и согласился я с ними.

Когда шар оказался над цхомами, увидел я, что остановилось движение их, и многие из них подняли головы и принялись хватать пращи, висящие на поясах их. Тогда Серебристый выбросил из шара первый камень, сорвав с него нить, удерживающую все остальные, и упали они на головы цхомам, подобно разноцветному огню, и принялся я сотворять уничтожающие нити. Множество их летело на головы цхомам, и с ужасом увидел я, что вся Сила, выплеснувшаяся из первого камня, скопилась вокруг десяти или двадцати цхомов, и к ним же устремились сотворённые мной уничтожающие нити. И, хоть и упали те цхомы наземь, не было то ни победой, ни уроном, который мог бы заставить их отступить. Увидев, что Сила, сокрытая во втором камне, обрушилась на головы цхомов, коснулся я лазурной части Силы своей и послал цхомам приказ обрушить молоты и кирки свои друг на друга, но лишь трое цхомов подчинились мне.

Увидев, сколь ничтожно оказалось наше оружие, закричал Серебристый, что должны мы покинуть это место, но и того не смогли мы сделать. Принялись цхомы швырять в нас всё, что только могли, и множество ударов обрушилось на чудесный шар Серебристого. Закричал он, что должны мы немедленно выбраться из шара, и схватил какой-то платок и выпрыгнул с ним наружу, подхватив меня удерживающей нитью. Промчался мимо нас чудесный шар и ударился оземь, и разлетелись по земле осколки, на которые разбился он. Вслед за ним опустились на землю и мы, и настал бы конец нам обоим, если бы не были цхомы столь изумлены всем происходящим. Подхватил я Серебристого на руки и бросился бежать в сторону Аззамбры, и бежал, сколько мог, а когда уже не смог бежать — шёл. Говорил мне Серебристый, что не дожить ему до Аззамбры, лишённому защиты от солнечных лучей, но разорвал я одежду свою и набросил её на лугра. К вечеру иссякли силы мои, и опустил я Серебристого наземь, и шли мы до полуночи, а после полуночи — отыскали убежище между камнями, окружили себя нитями и легли спать. Утром же продолжили мы путь к Аззамбре и лишь к вечеру сегодняшнего дня дошли до неё, обессиленные, терзаемые голодом и жаждой. Прежде, чем отправиться спать, приказал я погонщикам Рухов отправиться к лагерю цхомов и посмотреть, что там происходит, но не верю я, что вести, которые принесут мне завтрашним утром, будут хоть сколько-нибудь обнадёживающими.

Хитрость (день сто двадцать третий)

Пробудившись ото сна, увидел я послание, написанное Алайей. Сказано в нём было, что возвратилась она в дом отца своего, и легка была дорога её. Писала она и о том, что больше ста дней назад в Ветренном море, которое связывает Долгий берег и берега Айи, сотворилось нечто ужасное, подобного которому не видели раньше люди. В единый час стала чёрной вся морская вода, и не один цвет изменился, но и свойства её: прежде несла вода корабли на волнах своих, почернев же, стала уничтожать их, подобно тому, как жар растворяет куски жира. Многие торговцы Айи лишились тогда кораблей своих, а иные и жизни. Писала мне Алайя, что, быть может, случившееся выгнало из дома зеленокожих или и вовсе уничтожило дом их, и решил я, что в словах её может быть сокрыта истина. Ещё писала Алайя, что этим же вечером будет говорить с отцом о том, что Айя должна отправить воинов на помощь Великому песчаному морю, но, хоть и возвратилась вода к прежнему своему состоянию, страшится Алайя, что помощь придёт слишком поздно.

Закончив чтение, созвал я всех братьев и сестёр своих, бывших в Аззамбре, и рассказал им о том, что видел в лагере цхомов, и показал им послание, отправленное Алайей. Долго говорили мы о том, как совладать с бедами, обрушившимися на Великое песчаное море, и разумнее прочих были слова Афлата. Сказал он, что хочет отправиться к зеленокожим и говорить с ними о том, что есть на северных рубежах Великого песчаного моря прекрасные плодородные земли, которые нуждаются лишь в пахарях, и что готовы мы пропустить их народ к этим землям и всемерно помочь ему в странствии. Если же зеленокожие проглотят наживку, словно молодой леопард — мясо, указать им дорогу в земли, занятые цхомами, а прежде вывести оттуда народ Великого песчаного моря. После того же, как зеленокожие сойдутся в схватке с цхомами, останется у нас лишь один враг, или же не останется врага вовсе, если победят зеленокожие и по нраву придутся им северные земли.

Разумна была речь Афлата, и научил я его использовать Голос и повелел взять несколько прекрасных камней, которые можно было вручить властителю зеленокожих в знак дружбы. Дал я ему и несколько листов, окутанных возвращающимися нитями, чтобы мог Афлат сообщать мне о том, что происходит в Ахене.

Послания (день сто двадцать четвёртый)

Получил я в день сегодняшний послания от погонщиков Рухов, и наполнили они радостью сердце моё. Писали погонщики, что остановили цхомы движение своё и разбили лагерь прямо на том месте, на котором мы с Люмином бросали на головы их наполненные Силой камни, и многие из цхомов весь день и всю ночь сидели на том месте и то ли переговаривались, то ли воздавали честь погибшим сородичам. Приказал я Устам Аззамбры готовить своих людей к исходу из города и долгой дороге в окрестности Азиль-дук, и послал такое же приказание в Азиль Аману. Написал я ещё Иритару, чтобы возвращался он прямиком в Аззамбру, ибо оставшимся здесь воинам будет полезно его знание цхомов. После этого приказал я, чтобы принялись готовить Рухов, на которых возвратимся я и братья и сёстры мои в Баар Чах, а пока ждал исполнения приказанного — отправил Алайе послание о том, что происходило в те дни, в которые не писал я ей.

Полёт (день сто двадцать пятый)

Сколь быстры и прекрасны чудесный конь, сотворённый джайнами, и шары, придуманные луграми, и сколь неуклюжи и медленны по сравнению с ним Рухи. Когда зеленокожие и цхомы схватятся друг с другом у северных рубежей Великого песчаного моря, и победивший или станет союзником нашим, или падёт под ударами наших мечей, должен я отыскать способ сделать так, чтобы много коней или шаров стало в стране моей, а Рухи чтобы остались лишь для больших и тяжёлых товаров.

Послания (день сто двадцать шестой)

Два послания получил я, возвратившись в Баар Чах. Первое из них наполнило сердце моё радостью, ибо было написано оно Афлатом, и говорилось в нём, что властитель зеленокожих обратил слух свой к словам Афлата, и сказал, что станет три дня говорить об этом с мудрецами и советниками своими, а после того даст ответ.

Второе же послание написано было Алайей. Говорилось в нём о том, что Эли повелел собирать могучую армию, и что двадцать дней будут собирать её, ещё пятьдесят дней продлится плавание, и должно Великое песчаное море продержаться эти семьдесят дней. Возрадовался я, прочитав эти строки, но ими не заканчивалось послание Алайи. Писала она, что умоляет меня о прощении, ибо посылала она мне сны, которые должны были казаться мне посланными Солнечной Девой, потому что не желала, чтобы Сила оказалась в руках чернокостных, по самому рождению своему не имеющих права на неё. После того же, как должен был я сам отправиться в Ахен, ибо не было никого, кто мог бы править чудесным конём, поняла Алайя, что истинны были слова мои, но страшилась сказать или написать мне о том.

Желал бы я поговорить с одной из матерей братьев или сестёр моих, но помнил я предательницу, именуемую Саюн, и другую предательницу, именуемую Майлиль. Отправился я тогда в конюшни и много времени провёл, обучая Небесного Огня.

Размышления (день сто двадцать шестой)

В день сегодняшний получил я послание от Иритара, и было сказано в нём, что возвратился он в Аззамбру, и с ним один из елфов, который был в одном отряде с Иритаром в то время, когда изгоняли они цхомов с земель елфов. Писал Иритар, что сей елф способен творить вещи, чудные даже для его народа, изменяя облик свой и принимая облик всяких животных, каких только захочет. Отправил я Иритару ответное послание, в котором рассказал о затее Афлата и о том, что узнала Аалйя о зеленокожих.

Что же ответить Алайе я так и не придумал. Ясно мне, что не женщина, разделяющая ложе со своим мужчиной, посылала эти сны, но властительница, желающая, чтобы властитель свернул с избранного и опасного пути. Но как смогу я не ждать теперь, что и женщина применит способ, во всём подобный этому, когда не согласится со словом моим? Не имел я сегодня безотлагательных дел, и потому вновь провёл весь день с Небесным огнём. Вечером же решил, что в день завтрашний напишу Алайе, что не желаю я ссоры и понимаю, чего страшилась она, и ничего иного писать не стану. Ибо сказал мудрец, что тот, кто казнит сгоряча, и тот, кто казнит слишком поздно, глупы одинаково.

Послания (день сто двадцать восьмой)

Ранним утром отправил я послание Алайе, как и обещал себе, и приказал себе позабыть о случившемся до тех пор, пока не встретимся мы вновь. Незадолго до полудня же сообщили мне, что прибыл посланник от Уст Аззамбры и Уст Азиль Аманы. Возрадовался я, услышав это, и повелел привести его немедленно. И пока посланник шёл от дверей к трону моему, подумал я вдруг о том, может ли оказаться так, что чернокостные также устают от долгой дороги или, к примеру не желают влезать на Руха и лететь, повинуясь слову моему? Странны были те мысли, и потому пишу я о них на листе этом, но скоро позабыл я о них, ибо сказал посланник, что идут обитатели обоих городов и окрестных оазисов в Азиль-дук, и дорогах их безопасна, хоть и тяжела.

Вечером же прислал мне сообщение Иритар. Написано было в нём, что елф, прибывший вместе с Иритаром, обращался в пустынного сокола и летал к лагерю цхомов, и принёс горькие вести о том, что вновь идут цхомы к Аззамбре. Ещё писал Иритар, что известно этому елфу наречие цхомов и, возвратившись, рассказал он, что приняли цхомы пришествие моё и Люмина за знак, посланный Силой Земли, и долго совещались мудрейшие из них, разгадывая его значение, и порешили, что требует Сила Земли, чтобы шли её дети быстрее и щадили на пути своём только тех, кого можно запрячь в повозку.

Прежде принялся бы я вырвать волосы на голове своей, думая, что лишь мои неразумные действия послужили причиной столь жестоким намерениям цхомов. Помня же о Солнечной Деве и снах с ней, думаю я, что таково было желание самих цхомов, и отыскали бы они оправдание для него, даже глядя на влекомый ветром песок.

Договор (день сто двадцать девятый)

Коротко было послание, отправленное мне Афлатом, но величайшей ценностью обладало оно, ибо сказано было в нём, что склонил властитель зеленокожих ухо своё к словам Афлата. Завтрашним утром выступит войско зеленокожих в путь, а те из них, кто не способен держать оружие, останутся в Ахене и на кораблях их. Двенадцать дней будет идти войско от Ахена до Баар Дука, а в тринадцатый день войдёт властитель зеленокожих в Баар Дук как гость, и будем мы говорить с ним о том, каков будет путь войска его.

Тотчас же повелел я отправить погонщиков Рухов во все города между Баар Дуком и Ахеном, чтобы приказали они Устам не чинить препятствий войску зеленокожих. Написал я и Иритару и Алайе, ибо должны были они знать о том, что хорош оказался план Афлата. Ещё одно послание отправил я Люмину, ибо разумно было бы ему присутствовать в Баар Дуке при встрече с властителем зеленокожих. Афлату же ответил я, что хитрость и ум его подобны звёздам на небе, и нет таких слов в языке человеческом, которых хватило бы для восхваления их.

Закончив с письмами, повелел я созвать дневной совет. Когда собрались в тронном зале все, кто должен был, рассказал я им о том, что сделал Афлат. После этого повелел я мудрецам, чтобы немедленно принимались они за поиски книг, подходящих для переписывания, и писцов, которые могли бы сделать это. А Устам Баар Дука повелел я отыскать постройку, в которой можно было бы устроить открытое для чернокостных хранилище знаний, скопированных со свитков и скрижалей. Ещё повелел я, чтобы в каждом из городов возвестили слово моё: в несказанной мудрости совей Солнечная Дева предвидела тяготы, которые падут на народ Великого песчаного моря, и потому стала посылать отблески благословения своего тем, кому раньше не посылала. Посему повелеваю я каждому, кто обнаруживал в себе способность сотворять хотя бы малую нить, явиться в Баар Чах, чтобы изучить то, что должно быть изучено, и получить новое назначение, соответственно их склонностям. Когда же спросил меня Актал, отчего столь тороплюсь я, сказал я ему, что зеленокожие, явившись в Баар Дук, должны увидеть, что многие среди нашего народа владеют Силой, а, значит, не из-за слабости своей желаем мы пропустить зеленокожих сквозь земли наши.

Поиски (день сто тридцатый)

Весь день сегодняшний провёл я, погрузившись в лазурное пламя, из которого сотворён лазурный трон. Желал я найти ответ, что позволяет Силе, составляющей его, воздействовать на людские разумы, и могу ли я изменить её так, чтобы воздействовать и на разумы зеленокожих и цхомов? Не удалось отыскать мне ответ, и опечалило это меня.

Возвратив же разум свой в мир живых, обнаружил я послание от Люмина, в котором было сказано, что разумны слова и дела мои, и прибудет Люмин и иные лугры в Баар Дук через десять дней.

Одарённые (день сто тридцать первый)

В день сегодняшний привели в Баар Чах шестерых чернокостных, пришедших к Устам Баар Дука и сознавшихся в том, что обладают они умением творить нити. Прежде, чем думать о том, какое дело дать им в Баар Чахе, решил испытать я их, и отвёл в пещеру, в которой с юных лет обучался владеть тайной Силой. Четверо из пришедших показали мне нити, во всём подобные известным мне удерживающим и созидающим, которыми можно излечить небольшую рану, и ещё защитные. Мастер Аззат же вновь показал те нити, которыми резал драгоценные камни, и подумал я о том, что могут быть подобные нити оружием против цхомов. Шестая же, уже перешагнувшая зрелость и приходившаяся матерью одному из первых четверых, сказала, что неспособна творить нити, но после рождения сына своего отыскала в себе удивительную способность обращаться в животных и птиц.

Удивительно мне было слышать слова её, но оказалось, что истинны они. Ни одной нити из привычных мне не смогла сотворить эта женщина, но с лёгкостью принимала облик ягуара или песчаного стража. Желал я уже отправить её в Баар Чах, ибо нечему было обучать её, но сын её сказал, что с раннего детства привык к тому, что никто вокруг не может не исполнить слово матери его. Сказала тогда женщина, что это действительно так, но боялась она сказать об этом. Тогда поклялся я, что не стану карать её за сотворённое, и повелел показать, как может она заставлять людей делать то, чего желает. Сотворила тогда женщина видимую одному мне лазурную нить и послала её в сторону Аззата, и когда коснулась эта нить его лба, трижды подпрыгнул мастер Аззат. Сказал я женщине, что обладаю схожей Силой, и что должны мы показать друг другу то, чему обучились, но прежде обучу я остальных сотворять уничтожающие нити, ибо обучаться повелевать разумами можно и в Баар Чахе, а уничтожающим же нитям — только в этой пещере.

До самого вечера обучал я этих пятерых, а возвратившись в Баар Чах приказал, чтобы назватра доставили в крепость убийц и иных негодяев, чтобы увидел я, насколько хорошо обучились мужчины, и насколько велика власть женщины над разумами.

Обучение (день сто тридцать второй)

Сколь утомительным может быть обучение, если ученики твои не знают привычных для тебя вещей и даже позабыли многие из знаков, которыми мы запечатлеваем мудрость. Весь день сегодняшний посвятил я обучению тех шестерых, что признались в том, что способны сотворять нити, и после этого с величайшим трудом смог прочитать список свитков и скрижалей, которые Шаум-алыд счёл разумным переписать для чернокостных. Пере тем же, как закончил я эту запись, появилось передо мной послание от Иритара, в котором сказано было, что цхомы пришли к Аззамбре и принялись разбивать лагерь у стен её. Отвечал я Иритару, что не меньше тридцати дней понадобится мне, чтобы привести зеленокожих к Аззамбре, и потому пятнадцать дней должны они защищать городские стены, а после этого — взойти на Рухов и покинуть город, чтобы оставить цхомам времени ровно столько, сколько нужно, чтобы дать воинам отдохнуть от тяжёлой дороги.

Планы (день сто тридцать третий)

Прибыли в день сегодняшний Рухи из разных концов Великого песчаного моря, и восседали на них девятнадцать мужчин и двое женщин, которые пришли к Устам городов и сказали, что способны творить нити. Удивительным показалось мне, что многие из мужчин не достигли ещё старости, но не прибыли с ними матери их. Когда же спросил я о том, то каждый из восемнадцати отвечал, что лишился матери ещё в дни бессмысленности.

Вновь целый день провёл я, обучая чернокостных, как когда-то обучали меня самого. Многие из прибывших сегодня оказались разумны и склонны к обучению, и потому повелел я распорядителю над прислужниками, чтобы в день завтрашний принялся он обучать каждого из чернокостных вещам, которые должен знать каждый, чья служба проходит в Баар Чахе.

Поздним вечером получил я послание от Иритара, и было сказано в нём, что непривычны цхомы к осадам, и потому с лёгкостью будет выполнено повеление моё. Ещё получил я послание от Алайи, а пока читал строки, описывающие то, как собирают в стране её припасы и воинов для долгого пути, вспомнил о том, как оказались мы в Аль-дук. Решил я, что в оставшиеся до прибытия Люмина дни отправлюсь в Аль-дук, ибо таинственна Сила этого места, и может оказаться так, что будет она губительна и для цхомов, и для зеленокожих.

Полёт (день сто тридцать четвёртый)

В день сегодняшний взошёл я на Руха и послал его в сторону Аль-дук. Сам же, пока летел, вспоминал о том, как оказались здесь мы с Алайей, и как возвращались мы на избранный путь. Решил я тогда, что, быть может, истина сокрыта в том, чтобы видеть одно лицо Алайи, властительницу и мать наследника, и другое — женщину, называющую меня любимым, и мать сына моего. Укрепившись в этой мысли, почувствовал я, словно тяжелейший камень упал с плеч моих, и, когда Рух остановился, чтобы подкрепить свои силы, отправил я Алайе послание, в котором описывал всё, произошедшее в те дни, которые прошли после того, как отправилась она в страну Айя.

Изумление (день сто тридцать шестой)

Сколь долог и скучен был вчерашний день, в который я только лишь гнал Руха вперёд и следил с неба за тем, как обитатели Великого песчаного моря исполняют свои ежедневные обязанности. Этот же день принёс мне вести, одновременно столь изумительные, и столь огорчительные, что разум мой отказывается осмыслить произошедшее. Лишь несколько слов запишу я, чтобы не стёрлись они из памяти моей, полную же запись о произошедшем, закончу, когда возвращусь в Баар Чах.

Единство во множестве, смерть, ловушка.

Послания (день сто тридцать седьмой)

Вновь смотрел я с высоты на чернокостных, возделывающих поля и пасущих скот и расчищающих от песка водные каналы, проложенные Ум`Альзаром. Множество дней жизни моей провёл я в уверенности, что бывают чернокостные двух видов: те, которые не были достаточно разумны, чтобы возвыситься торговлей или разумом своим, и те, которые смогли подняться выше прочих и даже встать рядом с лазурным троном. И всё равно каждый из них в сердце моём был неравен мне или родичам моим, ибо не касался их даже отблеск благословения Солнечной Девы. Теперь же, помня о двадцати и ещё одном человеке, пришедших ко мне со всех сторон Великого песчаного моря, и способных сотворять нити, какую разницу меж нами могу узреть я, кроме лишь той, что родился я в Баар Чахе и с детства не знал голода и жажды? Может ли оказаться так, что действительно равны мы друг другу, и лишь слепая удача дозволяет одному расти среди златотканых шелков, а другому среди грубой хианы? Или же там, в мире из которого приходят души, есть некто мудрый и сильный, разделяющий души по устремлениям и силам их?

Ещё получил я в день сегодняшний послание от Афлата, говорилось в нём, что армия зеленокожих движется к Баар Дуку и легка и приятна их дорога. Изумило меня это послание, ибо ожидал я от хитроумного брата моего сведений о том, как устроена армия зеленокожих и каковы обычаи их. Понимал я, что не сможет он писать прямо, и ожидал увидеть множество витиеватых описаний, скрывающих истинный смысл слов, но не нашлось их в послании. Подумав, не стал отправлять я ответного послания, а оправил послание Алайе, быть может, будет её взор яснее и сможет она понять, отчего столь удивительны слова, написанные в той манере и теми штрихами, которыми всегда писал брат мой?

Тайна Аль-дук (день сто тридцать восьмой)

Поздним вечером возвратился я в Баар Чах, но перед тем, как удалиться в комнаты свои, всё же выслушал слова распорядителя над прислужниками и возрадовался тому, что все вновь прибывшие обучались прилежно и упорно. Когда встречусь я с властителем зеленокожих, будут стоять у трона моего множество слуг, способных творить нити, и будет казаться, что всегда стояли они у трона моего.

Теперь же должен я возвратиться к рассказу о том, что увидел в Аль-дук, пока воспоминания об этом ужасном месте не изгладились из памяти моей. Помнил я о том чёрном облаке, которое окружило чудесного коня, и потому заранее окутал Руха нитями невидимости, которые показал мне Иритар, и нитями, которые обычно используют для защиты. Скрывшись таким образом от взора силы, пославшей то облако, летал я взад-вперёд над Аль-дук и во все глаза смотрел за тем, что происходит на этом пятне чёрной безжизненной земли, раскинувшемся совсем рядом с большим оазисом, населённым лишь дикими зверями.

Довольно скоро увидел я, как стайка песчаных стражей, рыскающих по краям оазиса в поисках семян и корешков, отчего-то бросила труд свой и, собравшись воедино, направилась прямо в центр Аль-дук. Ожидал я, что и трёх вздохов не продлится жизнь глупых зверьков, но дошли они до самого центра, а когда оказались в нём, то вылетело из-под земли чёрное облако, во всём подобное виденному мной, и набросилось на песчаных стражей. В одно мгновение оказались кости их очищены от мяса, крови и шкур, то же, что было содрано с них, облако рассеяло по всему пятну, и довольно скоро и мясо, и шкуры стали во всём подобны кислому молоко, а потом и вовсе впитались в землю.

Такая же судьба постигла и троих птиц-костегрызов, позарившихся на лежащие в центре Аль-дук кости. Желал я уже отправляться в Баар Чах, ибо понял, что нет здесь никого, с кем мог бы договориться я, но, если не смогу я исполнить план Афлата, то станут воины Великого песчаного моря отступать в Аль-дук, чтобы устроить тут ловушку врагам. Но, не успел я направить Руха ввысь, как произошло нечто чудовищное, но и изумительное: одно из деревьев оазиса выбросило одну за другой три большие ветви, и стали зреть на них сочные плоды. Неведомо мне, какова была истинная причина этого чуда, но кажется мне разумной мысль, что оазис тот подобен приманке, на которую ловят люди молодых леопардов. Быть может, однажды один из тех, кто будет восседать на лазурном троне после меня, сможет понять, как появилось на свет это чудовищное место, и чем в действительности является оно.

Прибытие лугров (день сто тридцать девятый)

В день сегодняшний вошли в Баар Дук Люмин и ещё трое лугров неизвестных мне, и с ними множество зверей, подобных которым не видел я. Ощущал я, что внутри тех зверей таится Сила, но не мог понять, в какие нити свита она. Когда спросил я Люмина о том, для чего предназначены звери лугров, отвечал он, что не один день мудрецы его народа провели в спорах о том, чем устрашить зеленокожих, и наконец измыслили таких зверей, единственное предназначение которых — рвать врагов, на которых укажет повелитель. Рассказал я луграм и о проделанном мной путешествии в Аль-дук, и были они восхищены услышанным, и сказали, что место это поистине удивительно, и, быть может, окажется нам полезным в сражениях. До самого вечера длился разговор наш о том, как завлечь зеленокожих к Аззамбре, и о том как поступить, если одержат победу цхомы, и как сражаться с зеленокожими, если, победив цхомов, пожелают они властвовать над всем Великим песчаным морем.

Когда же оставил я лугров и возвратился в свои комнаты, то обнаружил послание от Алайи и связанное с ним послание Афлата, которое взволновало меня. Было сказано в послании Алайи, что могло случиться и так, что нет у Афлата ни единого мгновения, чтобы увидеть то, чего не должен видеть он, и написать мне об этом. Разумны были слова Алайи, но всё же не принесли они мир в душу мою.

Послания (день сто сороковой)

В этот день отправил я Афлату письмо, написанное столь необычно для меня, что должен был бы брат мой почувствовать беспокойство и спросить, не приключилось ли со мной какой-то беды? Если же ответит он на послание, никак не показав, что увидел необычность его, значит, и прошлое послание Афлата написал не мой брат. Ещё отослал я нескольких погонщиков Рухов, чтобы разузнали они, как движется воинство зеленокожих.

Довольно скоро получил я ответ от Афлата, и был он таким, какого ждал я. Но отчего же тогда брат мой присылал столь несвойственное ему сообщение?

Оставшийся день провёл я в пещере, обучая тех чернокостных, которые оказались способны сотворять нити. Вечером же возвратились погонщики Рухов и сказали, что мирно идёт воинство зеленокожих по землям Великого песчаного моря, и нигде нет следов разрушений, устроенных ими.

Молчание (день сто сорок первый)

Отправил я в день сегодняшний послание Алайе и подробно описал в нём, что писал вчера Афлату, и что ответил он, и отчего не принёс этот ответ мир в сердце моё. После этого долго обучал я тех, кто станет стражами моими и Люмина в день, когда встречусь я с властителем зеленокожих. Вечером же получил я ответ от Алайи. Сказано было в нём, что зеленокожие могли и пытками вырвать из уст Афлата верные ответы, но не понимает она, для чего бы могло это им пригодиться, если погонщики Рухов видели, что путь зеленокожих по землям Великого песчаного моря таков, каким и должен быть путь разумных союзников.

Зеленокожие (день сто сорок второй)

В день сегодняшний увидел я из окон комнат моих множество повозок, сотворённых из сияющего металла. Были похожи они на перевёрнутые лепёшки и оставляли глубокие следы в тех местах, в которых прошли. Отдал я последние приказания распорядителю над прислужниками, сам же отправился в дом, в котором поселился Люмин и его спутники.

До самого вечера разговаривали мы о том, какое место займут лугры и их звери в Баар дуке и возле лазурного трона, и о чём станем мы говорить с властителем зеленокожих. Когда возвратился я в Баар Чах, то увидел, что повозки зеленокожих теперь стоят у стен Баар Дука, и издают гудение, во всём похожее на жужжание громадных шмелей, живущих в оазисах. Не стал я долго рассматривать повозки, ибо в день завтрашний увижу их вблизи. Ещё отправил я Алайе послание о том, что повозки зеленокожих стоят у стен Баар Дука, и нет никаких свидетельств о том, что желают их хозяева нарушить слово своё, и одного лишь не понимаю я: отчего Афлат не возвратился в Баар Чах?

Последнее письмо

18.34.225 от Л.П.

Дорогая сестрёнка, прости, что не забросила тебе письмо раньше, и надеюсь, что ты не очень переживала по этому поводу (впрочем, если ты на сей раз не забыла подзарядить жизнеуказатель, то полюбому не волновалась). Мы с прочими профессорами прибыли к Южному Серпу, как и планировалось, прошлым утром, а дальше экспедиция сразу пошла не по плану.

Помнишь ли ты орочью сказку о том, как они бежали из своей островной империи из-за морской смерти и расчищали себе место для жизни, уничтожив «Сокрушением основ» тамошнего наивного правителя? А помнишь тайанскую легендарную императрицу Элнаю, которая вроде как недолго была замужем за каким-то не очень известным правителем, потом возвратилась домой беременная и долго и плодотворно правила Тайей? При ней ещё появились крохотные послабления особам неимператорской крови, которых угораздило родиться с Силой.

Так вот: мы одним разом нашли и подтверждение орочьим сказкам, и тому, что Элная действительно была замужем, а не прижила ребёнка от какого-то придворного, как считало большинство историков. Как всё вышло: выходим мы, значит, из пере-круга, видим вокруг обычную пустыню, и тут наш новый обнаружитель Силы начинает орать как резаный. Ну мы думаем: всё равно ж копать явились, хоть и чуть севернее, давайте и тут посмотрим, что интересного в земле имеется. Слоёв сняли, конечно, уйму. Мы с датировками ещё точно не разобрались, но, я думаю, на семь-десять тысяч лет точно потянет. И под последним снятым слоем обнаружился город, немаленький такой, особенно по тем меркам. А рядом с городом — крепость. Ну это я тебе пишу, конечно, что город и крепость, по факту кучи камней, которые только крутой спец может принять за какие-то осмысленные постройки.

Мы, конечно, немножко поспорили о том, что расчищать сначала, остановились в итоге на крепости. Нашли море всего интересного, например парочку скелетов вообще неизвестных существ, но самое главное — нашли человеческий скелет и кучку всяких записей рядом с ним. Большинство на листах, немного на коже. Сохранность кошмарная, конечно, но нам повезло, что парнишка владел Силой и неосознанно пропускал её через себя и когда писал тоже. В общем восстановили мы все её следы, отделили друг от друга, разобрали почитать, и искренне обалдели. Оказывается, где-то в этой местности существовала довольно продвинутая цивилизация лугров (я уж думаю, не их ли скелеты мы нашли?), местный правитель (тот самый, которого обманули орки) собирался у них перенять общественные библиотеки, и вообще ухитрился додуматься до того, что Сила может принадлежать всем, а простые люди, возможно, не очень отличаются от особ императорской крови. Ну просто обалдеть! Мы до такого только пятьсот лет назад додумались, и то не все согласны. И не такой уж он наивный был, видимо, бедняга просто не представлял себе, что существует способ за один раз уничтожить немаленький город и крепость в придачу. Теперь у нас дилемма: то ли сразу ехать на севере копать по заказу, то ли чуть потянуть время, выжать из этих Баар-руин всё, что можно, а потом уже на север. (Зная нашу банду, конечно, можно не сомневаться, что мы выберем.)

Вот такие у меня случились внезапные раскопки. Поцелуй от меня всех, до кого дотянешься, и скажи, что прыгать домой я дней двадцать точно не смогу, ибо буду или работать, или спать как убитая.

С любовью, твоя старшая сестра Тха-Наиль.