Пешка

Глава 1. Жизнь первая. Всё это — очень похоже на правду.

Новичок, вас приветствует новый мир. Он красив и сулит вам множество незабываемых моментов, не всегда позитивных. В связи с этим помните, что количество ваших возрождений ограничено, а заработать новые непросто.

Вы вот-вот станете частью Континента. Вы возрождены на кластере 508-39-78. Регион — Озёра Зимородка. Текущее количество возрождений — 99 жизней (стартовое). Текущие задания: выжить, искать, узнать тайное, помочь, задать правильный вопрос, найти королеву. Текущий статус — старт первой попытки. До перезагрузки кластера осталось 92 секунды. Подсказка: вызов полноформатного контекстного меню — команда «Меню»; вызов всех или отдельных шкал на активный экран — команда «Показатели» с добавкой «Все» или названием требуемых шкал. Показатели вызываются аналогично. Все элементы меню масштабируемы, можно изменять их цвета, степень прозрачности, внешний вид и расположение.

Стартовые условия: фрагментация памяти, отключение ключевых блоков памяти, угнетение интеллектуальных функций, эмоциональное обнуление, очистка социализации. Внимание! Длительное пребывание в стартовых условиях способно существенно затруднить вашу игру. Вы слабы физически и заторможены психологически, вы растеряны и забыли себя, это делает вас уязвимым. Чтобы снизить уязвимость, развивайте своего персонажа.

Ваш разум очищен от общественных установок, теперь вы можете действовать без оглядок на любые нормы, включая моральные. Выбирайте себе любую роль: благородного рыцаря, или низменного злодея; будьте подлецом, или героем; охотником или жертвой; наивным романтиком, или похотливым мерзавцем; несите людям благо, или станьте для них проклятием. Это честная игра, здесь решения принимаете вы, а не за вас. Вы начинаете с чистого листа, где на вас не давит груз памяти. Не оглядывайтесь на прошлое, его у вас нет.

Внимание! Вмешательство в память и интеллект не только делает вас заторможенным, но и может спровоцировать неадекватное поведение и бессмысленную агрессию. Если вы не хотите этого допускать, старайтесь себя контролировать.

Удачной игры.

Существует особое состояние сознания, пограничное между бодрствованием и сном, когда сама реальность теряет привычные очертания. В этом зыбком состоянии законы физики становятся необязательными, а причинно-следственные связи рвутся, как гнилые нити. Мозг спящего человека принимает любой абсурд за чистую монету, не задавая никаких вопросов. Фиолетовые слоны танцуют вальс с трёхголовыми драконами? Конечно, так и должно быть. Почему собственно нет? Небо стало зелёным, а гравитация работает в обратную сторону? Естественно, ведь сегодня же вторник и к тому же идёт дождь.

Но всё начинает меняться в момент пробуждения. Разум судорожно пытается ухватить ускользающие образы, удержать фрагменты только что прожитых моментов жизни внутри сновидения. Иногда это удаётся и тогда в памяти остаются странные, нелогичные картинки, лишённые смысла в обычном мире. Вместе с ними приходит и та особая логика сна, абсурдная и непостижимая, но когда-то казавшаяся абсолютно понятной. Эти обрывки чужого, словно и не твоего опыта держатся недолго. Чем дальше от момента пробуждения, тем быстрее исчезают последние островки сонного мира, растворяясь в потоке реальности, подобно акварельным краскам под дождём.

Сейчас он тоже пытался удержать обрывки сна. Снилось как обычно, странное. Там была большая лестница, теряющаяся в где-то в вышине, и уходящая вдаль. Мрамор ступеней переливался всеми оттенками серого, от жемчужного до цвета грозовой тучи. Он поднимался по ней, ощущая под ладонями холод отполированных перил. Потом были коридоры, бесконечные коридоры, освещённые странным, мертвенно-бледным светом без видимого источника освещения. Стены коридоров дышали, едва заметно расширяясь и сжимаясь в ритме чьего-то гигантского пульса. Он шёл по ним в классическом костюме-тройке, идеально скроенном, чёрном, как воронье крыло. При каждом его шаге эхо разносилось по коридорам, множась и наслаиваясь само на себя, пока не становилось похожим на марш невидимой армии.

А потом случилась вспышка. Не света, а мрака. Именно так, вспышка отсутствия света, парадоксальная и невозможная. Чернота взорвалась из одной точки прямо перед ним, поглотив всё, лестницу, коридоры, его самого. Это было последнее, что он помнил из сна. И это воспоминание держалось цепко, не желая растворяться, как положено нормальным сновидениям.

Буквы и целые слова. Они складывались перед внутренним взором ещё до того, как он полностью пришёл в сознание. Светящиеся символы, зависшие в темноте закрытых век. Он даже начал было читать, различая отдельные слова. Но реальность властно потребовала внимания, заявив на него свои права единственным неопровержимым аргументом, болью.

— Гхм... — вырвалось из груди, когда тело само, помимо воли, попыталось повернуться.

Боль вспыхнула в правом боку яркой кометой, пронзив всё существо от макушки до пяток. Острая, жгучая, нестерпимая. Он замер, зажмурившись ещё крепче, пытаясь дышать медленно и поверхностно. Главное, не шевелиться. Ни в коем случае не шевелиться.

Больничная койка. Металлические поручни, хромированные до блеска. Чистое бельё с едва уловимым запахом больничного отбеливателя и чего-то ещё, медицинского, антисептического. Значит, больница. Но какая? И что он здесь делает? Вопросы роились в голове, как потревоженный улей, но ответов не было. Совсем не было. Пустота, белая и безмолвная, там, где должна была быть память.

— Тсс... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, когда попытался пошевелить правой рукой и боль снова полоснула по боку.

Не двигаться! Просто не двигаться, и тогда боль отступит. Он застыл в неудобной позе, лёжа на левом боку, напряжённый, как струна. Ждал и считал секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. И боль исчезла. Не ослабла постепенно, а именно исчезла, как будто её и не было вовсе. Словно кто-то щёлкнул выключателем, и мучительное ощущение просто испарилось.

Странно. Это всё было очень странно. Но сейчас было не до анализа особенностей своей физиологии. Он осторожно, с опаской приоткрыл глаза.

Палата оказалась залита солнечным светом. Широкое, почти панорамное окно занимало всю дальнюю стену, впуская внутрь потоки золотистого сияния. За окном виднелось синее небо, украшенное барашками белых облаков. Обычное небо и обычные облака. Но от этой обычности становилось как-то не по себе, словно что-то в этой картинке было не так, хотя понять, что именно, он не мог.

Прикроватная тумбочка. Современная, из светлого пластика, имитирующего дерево. На ней стояло небольшое зеркало в поворотной раме. Койка тоже была явно не из дешёвых, с электроприводом, судя по панели управления на боковом поручне. Не сельская участковая больница, это точно. Но и не роскошная частная клиника. Что-то среднее. Хорошая государственная больница? Или недорогая частная? Откуда он вообще знает, как выглядят разные типы медицинских учреждений? Память услужливо подкинула образы: обшарпанные стены районной поликлиники, кожаные кресла в приёмной престижной клиники, убогие железные койки в провинциальном стационаре. Всё это было в его голове, но когда он видел это своими глазами? Где? При каких обстоятельствах?

А главное: кто он, чёрт возьми, такой?

Этот вопрос ударил с силой кувалды. Он не испугался, наоборот, от чего-то пришёл в ярость. Белое пламя бешенства вспыхнуло в груди, обжигая изнутри. Как это вообще возможно: не помнить себя?! Своё имя, лицо, прошлое? Это же невозможно! От накатившей злости он дёрнулся, и тут же пожалел об этом.

— Сука... — боль взорвалась в боку с новой силой, и на этот раз он не сдержался, выплюнув ругательство вслух.

— Лёх, гляди! — откуда-то справа донёсся старческий голос, хриплый и дребезжащий. — Он проснулся!

— Ну зашибца! — отозвался другой голос, более грубый и низкий.

Скрипнули пружины соседней койки. Свет померк, загороженный грузной фигурой. Мужчина средних лет, точнее, уже ближе к пожилому возрасту, с внушительным пивным животом, нависающим над поясом засаленных больничных штанов, наклонился над ним. Лицо одутловатое, нездорово-красное, усеянное мелкими веснушками. Глаза маленькие, водянистые, с сеточкой лопнувших сосудов. Дыхание тяжёлое, с характерным запахом, не перегар, но что-то очень близкое к этому. Хронический алкоголик, диагноз прочитывался в каждой черте лица, мимике, жестах.

— Слышь, браток, — мужчина придвинулся ещё ближе, и его дыхание стало совсем неприятным. — Ты куришь, браток, а? Может у тебя в личных вещах есть хоть одна сигаретка?

В голосе звучало нечто среднее между мольбой и требованием. Настойчивость, граничащая с навязчивостью. Панибратство, которое раздражало сильнее, чем следовало бы.

— Ты кто? — выдавил он, стараясь не показывать раздражения.

Нужно было что-то сказать, и этот вопрос показался наиболее нейтральным. Появление постороннего человека отвлекло от боли, а это уже было неплохо.

— Я? — толстяк изумлённо вытаращил глаза и обернулся через плечо, словно за спиной у него стояла суфлёрская будка, и кто-то невидимый мог подсказать правильный ответ. — Я — Лёха. Курить хочу шо звиздец! А тут не разрешают, но личные вещи не трогают, тут с этим строго. Не забалуешь, тут у них. Ну так чего, есть у тебя, а? Я быстро. Тут одно место присмотрел, меня там никто не спалит. Мне бы только парочку затяжек, а то я на стенку уже лезу без отравы. Есть, чего, а?

Монолог лился рекой, не требуя ответа, заполняя собой всё пространство. Лёха явно был из тех людей, кто говорит много, быстро и без особой связи между словами. Поток сознания, выплёскивающийся наружу без всякой внутренней цензуры.

— А я кто? — вопрос вырвался сам собой, прервав речь толстяка.

Ему было плевать на сигареты. Совершенно и абсолютно наплевать. Но вот узнать, кто он такой, это было важно. Критически важно. Может, этот Лёха что-то знает?

— Да откуда нам-то знать, кто ты? — одутловатое лицо отодвинулось на безопасное расстояние, и солнечный свет снова залил пространство палаты. — Тебя привезли-то три часа назад.

— Откуда привезли? — машинально переспросил он, хотя догадка уже начала формироваться где-то на периферии сознания.

— Дык, с операции, — Лёха развёл руками в стороны, словно объяснял нечто совершенно очевидное. — Тебе аппендикс удалили, нам так ципа с третьим размером сообщила. Милфа та ещё, корма такая, что встаёт с пол-оборота, ага.

Он говорил с плохо скрываемым вожделением, и его маленькие глазки хищно блеснули. Неприятный тип. Очень неприятный и чрезмерно навязчивый.

— Лёх, да он ещё контуженый с операции, — из-за спины толстяка выглянул второй обитатель палаты.

Старик, лет семидесяти, а может и больше, в этом возрасте трудно определить точно. Совершенно лысый, с огромными ушами, оттопыренными в стороны. Очки в массивной пластиковой оправе занимали добрую половину лица, за толстыми линзами глаза казались непропорционально большими, почти инопланетными. Выражение лица сочувственное, но какое-то отстранённое, как у человека, который повидал слишком много чужих страданий, чтобы по-настоящему сопереживать.

— Мне вырезали аппендицит? — он закрыл глаза, пытаясь нащупать хоть какую-то зацепку в пустоте своей памяти.

Слово «аппендицит» отозвалось знакомо. Он знал, что это такое. Воспаление червеобразного отростка слепой кишки. Острое, требующее срочного хирургического вмешательства. Удаление производится либо открытым способом, либо лапароскопически. Он даже мог описать процедуру в деталях, разрез в правой подвздошной области, удаление воспалённого отростка, наложение швов. Откуда эти знания? Он врач? Но тогда почему не помнит ничего больше?

— Я же так тебе и сказал, — Лёха звучал искренне изумлённым. — Филипыч, он в натуре невменяемый после наркоза. Братишка, — в его голосе зазвучали почти жалобные нотки, он тронул его за плечо толстыми пальцами, похожими на сардельки, — так что там с куревом? Есть? Хоть одна! Ну, пожалуйста!

Прикосновение тоже вышло неприятным. Чужое, неприятное прикосновение к его телу. И это панибратское обращение «Братишка». Что-то щёлкнуло внутри, явно сорвавшись с предохранителя. Ярость, которая уже вспыхивала от осознания своей беспомощности, нашла новую цель. Глаза распахнулись, и взгляд, устремлённый на Лёху, был полон такой концентрированной злобы, что толстяк невольно отшатнулся.

— Грабли убрал свои! — голос вышел тихим, почти шёпот, но в нём клокотала такая угроза, что слова прозвучали громче любого крика. — Нет сигарет! И свали с обзора, солнце загораживаешь!

Лёха отпрянул так резко, что налетел на старика Филипыча. Тот пошатнулся, но устоял. Оба отступили на несколько шагов, выходя из прямой видимости.

— Да ты чё мужик, я же просто спросил. Чё ты сразу наезжаешь-то? — голос Лёхи звучал обиженно, но в нём появились и осторожные нотки. Он понял, что нарвался не на того человека.

А после они оба пропали с видимости. Слышны были лишь их перешёптывания, но слов уже не разобрать. Он лежал, пытаясь успокоить взбесившийся организм. Бок снова болел, но уже не так сильно. Эмоциональный всплеск стоил ему нового приступа боли, и теперь приходилось расплачиваться. Он закрыл глаза, сосредоточился на дыхании. Медленный вдох, затем такой же медленный выдох. Раз. Два. Три. И снова это странное ощущение, боль исчезла мгновенно, как по волшебству. Будто её и не было.

Открыл глаза и снова осмотрелся по сторонам, уже более внимательно. Палата действительно производила впечатление. Четыре койки, каждая с собственным монитором на кронштейне, с панелью управления, с кнопкой вызова медсестры. Индивидуальные прикроватные лампы на гибких штангах. Шкафчики для личных вещей. Кондиционер, тихо гудящий под потолком. Всё чистое, новое, современное. Это явно не бюджетное медучреждение.

Но тогда что здесь делают Лёха с Филипычем? Они не производили впечатление людей, способных оплатить пребывание в таком месте. Лёха, он типичный алкоголик, судя по всему, без определённого места жительства или близко к этому. Филипыч, явно пенсионер, и по виду тоже не шибко богатый. Да и сам он... Он посмотрел на свои руки. Жилистые, сильные, с крепкими пальцами. Не руки офисного работника. Кожа загорелая, со следами старых шрамов. Боец? Военный? Наёмник? Все эти варианты казались одинаково вероятными и одинаково неподтверждёнными.

Но больше всего его тревожило несколько иное. Несоответствие. Вот что его беспокоило больше всего. Дорогая палата и совершенно неподходящие для неё пациенты. Что-то здесь было не так. Принципиально не так.

А ещё ему хотелось есть. Нет, не просто хотелось, организм требовал пищи, требовал настойчиво и довольно громко. В голове возникла яркая картинка: сочный стейк медиум-вэлл, с коричневой корочкой снаружи и серо-коричневой серединкой. Рядом чтобы обязательно салат, хориатики, греческий салат с помидорами, огурцами, сыром фета и маслинами. Он даже мог ощутить вкус, хотя и не помнил, когда ел этот салат в последний раз. Впрочем, он вообще не помнил, когда что-либо ел в последний раз.

А ещё проснулось желание увидеть своё лицо. Может он хоть так что-нибудь вспомнит. Зеркало на тумбочке словно манило, но находилось в паре десятков сантиметров от края койки, слишком далеко, чтобы дотянуться, не шевелясь. Он медленно поднял правую руку. Боли не было. Осторожно подвинул руку в сторону тумбочки. Всё нормально. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Пальцы почти коснулись рамы зеркала...

И тут его скрутило так, что он застонал вслух. Боль пронзила весь правый бок, от рёбер до бедра, острая и нестерпимая. Мышцы живота растянулись, и швы, он теперь точно знал, что у него швы, напомнили о себе самым жестоким образом.

Где-то позади щёлкнула дверь. Быстрые шаги, цокот каблучков по линолеуму.

— Мужчина! Вам нельзя шевелиться!

Голос женский, мелодичный, но с нотами строгости. Профессиональная интонация медсестры, привыкшей к тому, что пациенты не слушаются.

Боль отступила так же внезапно, как и накатила. И перед ним, заслонив свет, возникла та самая милфа, о которой так восхищённо говорил Лёха. Впрочем, восторг толстяка был понятен. Женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше, с пышными формами, которые медицинский халат не скрывал, а, напротив, подчёркивал. Грудь действительно была внушительной, декольте слишком глубоким для медицинского работника. Халат плотно облегал фигуру, явно перешитый и подогнанный по индивидуальному размеру. Лицо симпатичное, с пухлыми губами, накрашенными ярко-розовой помадой. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди. Не красавица, но довольно привлекательная. И она явно знала об этом и умело этим пользовалась.

— Вам нельзя шевелиться, — повторила она, отступив на шаг. — Как вы себя чувствуете?

— Бок болит, — односложно ответил он. — Мне сказали, что у меня была операция?

— Ну да, вам аппендицит удалили. Кроме боли в боку, ещё жалобы есть? Не тошнит?

Тошнота? Нет, его определённо не тошнило. Наоборот, желудок требовал пищи, урчал, посылал голодные сигналы в мозг. Стейк и салат. Может, ещё картофель по-деревенски, с хрустящей корочкой и нежной серединкой. И кофе! Чашку крепкого чёрного кофе.

— Есть хочу, — сказал он, глядя на медсестру выжидающе.

— Нельзя вам! — та всплеснула руками, изображая ужас. — Даже пить нельзя, только чуть-чуть губы смочить можно.

Слова медсестры не прибавили хорошего настроения. Это всё было странно. Очень странно. Организм требовал еды, значит, она ему нужна. Но медсестра говорит, что нельзя. Почему? Какая-то диета после операции? Логично. Но тогда почему так хочется есть? Даже не так, ему хочется жрать.

— Кто я такой? — вопрос вырвался внезапно.

Нужно было отвлечься от мыслей о еде, иначе можно было свихнуться. А этот вопрос не давал покоя с самого пробуждения.

— В смысле? — лицо медсестры исказилось в гримасе преувеличенного удивления. Брови взметнулись вверх, глаза расширились. — Вы не помните, кто вы такой?

— Нет, — он смотрел на неё, не отводя взгляда. — А вы?

— Но мы ведь тоже не знаем кто вы такой? — брови поползли ещё выше, грозя слиться с линией роста волос.

Повисла тишина. Лёха с Филипычем, шушукавшиеся до этого в углу, мгновенно замолчали. Воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только тихим гудением кондиционера и отдалённым шумом за окном.

Он пытался думать, но мысли были вязкими, тягучими, словно прокисший мёд. Как это, они не знают, кто он? Как он вообще попал сюда? Документы должны же быть? Телефон? Что-нибудь? И тут он заметил нечто странное. Медсестра замерла, полностью. И вроде как, даже не дышала. Застыла в нелепой позе, с задранными бровями и приоткрытым ртом, словно восковая фигура. Прошла секунда, затем следующая. И вдруг её силуэт, чётко выделяющийся на фоне залитого солнцем окна, дрогнул, как бы размазываясь. Контуры тела поплыли, словно изображение на экране с плохой настройкой. А потом снова собрались в чёткую картинку.

Что это, чёрт возьми, было?

Он зажмурился, несильно потряс головой. Наркоз. Это всё гребанный наркоз. Галлюцинации после анестезии, обычное дело. Он это откуда-то знал, откуда, не помнил, но знал точно.

— И как же я к вам попал? — спросил он, открывая глаза.

Медсестра снова выглядела абсолютно нормально. Дышала, моргала, улыбалась профессиональной улыбкой.

— В очереди в регистратуре стояли, а потом упали, — выдала она. — И за живот очень сильно держались. Ну а дальше вас врач осмотрел и сразу же направил в хирургическое отделение. И вот вы здесь, — она обвела рукой помещение, словно показывала номер в отеле.

— И при мне не было документов? — он не мог поверить в такое.

— Ни одного, — медсестра покачала головой, отчего несколько прядей выбились из пучка и упали на лицо. Она небрежно откинула их за ухо.

— А так разве бывает? Телефон, визитка какая-нибудь, ключи от машины, хоть что-то?! — раздражение нарастало.

Этот диалог казался каким-то нереальным, оторванным от действительности. Как можно было очутиться в больнице вообще без ничего?

— Красно-чёрный спортивный костюм, он в шкафчике висит, — медсестра указала рукой куда-то вправо, за пределы его видимости. — Кроссовки и нижнее бельё, всё...

— Да не дрейф ты, — внезапно вмешался Филипыч. — Ты ж после наркоза, вот память и отшибло. Медсестричка, так же бывает?

Та одарила старика долгим взглядом, в котором читалось что-то вроде снисходительного презрения, но потом повернулась обратно и кивнула.

— Конечно, бывает, — подтвердила она с готовностью. — Вам просто нужно поспать и память восстановится.

— Не хочу я спать! — он почти выкрикнул эти слова. — Повернуться можно на спину? А то, как двигаться начну, так боль скручивает, как креветку.

— Давайте я вам помогу, — медсестра склонилась над ним.

Декольте оказалось прямо перед лицом, грудь практически вываливалась из-под халата. Она взяла его за плечи, он оперся левой рукой о матрас, и совместными усилиями они перевернули его на спину. Боли почти не было, видимо, медсестра знала, как это делать правильно.

— Приподнять изголовье? — спросила она.

— Да, — кивнул он.

Медсестра потянулась к панели управления, и он невольно проследил взглядом за движением её руки. Рукав халата задрался, оголив предплечье. И он увидел татуировку. Небольшую, сантиметра три длиной, выполненную чёрными чернилами. Символ, который он не узнавал и вместе с тем, тот казался странно знакомым. Треугольник с кругом внутри, от которого отходили три волнистые линии. Что-то алхимическое? Или оккультное? Зачем медсестре такая татуировка?

Тихо заработали сервоприводы, изголовье койки начало подниматься. Современное оборудование, дорогое. Он всё отчётливее понимал, что эта больница совершенно не соответствовала статусу её обитателей. По крайней мере, именно в этой палате.

Когда изголовье поднялось достаточно, чтобы он мог сидеть, медсестра остановила механизм.

— Лучше? — спросила она.

— Да, спасибо, — поблагодарил он.

Теперь он мог видеть всю палату целиком. Четыре койки, расставленные по периметру. На первой, ближайшей к окну, лежал он сам. Вторая после него пустовала. Вторая койка тоже ближайшая к окну была занята Лёхой, который в данный момент рассматривал потолок с видом глубоко страдающего человека. На второй, после Лёхи обитал Филипыч, который с любопытством наблюдал за происходящим.

Помещение было просторным, чистым и светлым. Слишком уж просторным для всего-то четырёх коек. Здесь легко могло поместиться восемь коек, если не больше. Высокие потолки, современная отделка, встроенное освещение. Кондиционер работал тихо, поддерживая комфортную температуру. Всё говорило о том, что это место предназначено для состоятельных пациентов. И никак не для тех, кто в ней обитал.

Но тогда что здесь делают они все? Лёха-алкоголик, старик-пенсионер, он сам, не пойми кто, без документов и памяти. Какого чёрта происходит?

— Нужно что-нибудь ещё? — медсестра смотрела на него выжидающе.

— Нет, спасибо, — машинально ответил он.

— Тогда я пойду. Если что-то нужно будет, нажмите кнопку вызова, — она указала на красную кнопку на ручке его койки.

— Подождите, — остановил её он. — А в каком городе я нахожусь?

Медсестра удивлённо приподняла бровь.

— В столице, конечно. Вы, правда, ничего не помните?

— Ничего, — подтвердил он.

— Странно... — протянула она задумчиво.

И в этот момент случилось нечто совершенно невероятное. Все мониторы в палате одновременно запиликали. Высокий, пронзительный звук, от которого закладывало уши. Световое табло над дверью, на которое он до этого не обращал внимания, погасло. А из коридора донёсся чей-то возмущённый вопль.

— Странно... — повторила медсестра уже другим тоном.

И выскочила из палаты, даже не закрыв за собой дверь. Он проводил её взглядом, невольно отметив, что вид сзади действительно был хорош. Халат обтягивал округлые формы, не оставляя простора для воображения. И ещё одна деталь, под халатом явно не было нижнего белья. Вот совсем не было.

Что за больница, чёрт его возьми?! Где медсёстры ходят без трусов в обтягивающих халатах, где палаты оборудованы как в частных клиниках, но лежат в них случайные люди без документов?

Он снова осмотрелся, на этот раз внимательнее. Каждая койка имела монитор. Зачем? Для просмотра фильмов? Или это медицинское оборудование? Но тогда почему не подключено ни к нему, ни к другим больным? Кнопки вызова медсестры, это вроде как стандартно. Прикроватные лампы на гибких кронштейнах, тоже в наше время обычное дело. Кондиционер... Стоп. Кондиционер в больничной палате? Это уже явно не стандарт для государственных клиник. Или тоже обычное дело? Он этого не помнил.

Всё больше вопросов, и ни одного ответа. Память молчала, не желая делиться информацией. В голове была пустота, белая и безмолвная. Он помнил слова, понятия, знал, как устроен мир в общих чертах. Но стоило попытаться вспомнить что-то конкретное о себе, как тут же наталкивался на глухую стену.

Кто он? Как его зовут? Где родился? Есть ли у него семья? Работа? Друзья? Враги? Ничего. Абсолютно ничего. Словно его до сегодняшнего дня вообще не существовало.

Он попытался напрячь память, вызвать хоть какое-то воспоминание. Концентрировался изо всех сил, пытаясь пробить брешь в этой стене беспамятства. И между бровей сразу возникло неприятное ощущение, будто туда воткнули тупую иглу. Давление нарастало, боль начала пульсировать в такт сердцебиению. Он сжал зубы, продолжая попытки прорваться сквозь блокаду. Ещё немного, вот-вот что-то да проступит...

И тут в голове что-то будто взорвалось. Резкая, ослепительная вспышка боли, прошила его голову насквозь, от затылка и до лба. Он застонал, не в силах сдержаться.

— Не двигайтесь! — медсестра материализовалась рядом с койкой, словно телепортировавшись из коридора. — Я доктора позову.

Но позвать она не успела. Все мониторы в палате снова запиликали, теперь уже другим, более тревожным звуком. Световое табло над дверью мигнуло и снова погасло. Из коридора донеслись голоса, быстрая речь, в которой угадывалась растерянность.

— Странно... — в третий раз произнесла медсестра.

И снова выбежала из палаты. На этот раз он даже не стал смотреть ей вслед. Боль в голове утихла так же внезапно, как и появилась. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Вот она была, и вот её уже нет. Точно так же, как с болью в боку.

Что-то было точно не так. Причём, принципиально не так. Боль не исчезает мгновенно, это противоречит всем законам физиологии. Но его боль именно исчезала, не утихая постепенно, а прекращала своё существование в одно мгновение.

И эти странности с медсестрой. Она застывала, размазывалась, снова собиралась. Мониторы пищат без видимой причины. Световое табло гаснет и зажигается вновь. Что всё это значит?

— Звать-то тебя как будем? — голос деда Филипыча прорезал тишину палаты, отвлекая от напряжённых размышлений.

Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Просто мужчина без имени открыл глаза и посмотрел на старика. Тот сидел на своей койке, поджав под себя ноги по-турецки, и с любопытством разглядывал его через толстые линзы очков. В этом взгляде читалось простодушие, граничащее с наивностью. Обычный пенсионер, проживший долгую жизнь и привыкший к тому, что мир устроен определённым образом. У каждого человека есть имя. Это аксиома, не требующая доказательств.

Но у него имени не было. Точнее, было, но он его не помнил. И это отсутствие памяти о самом базовом атрибуте личности вызывало странное чувство, не страх, не панику, а какое-то глухое раздражение, словно кто-то украл у него нечто важное, и теперь он не может это вернуть.

— Да Ваня он, — не дожидаясь ответа, встрял Лёха.

Голос толстяка звучал обиженно, словно ему нанесли личное оскорбление. Он сидел на краю своей койки, свесив ноги, и смотрел в сторону окна, демонстративно игнорируя мужчину на первой койке. Обида читалась в каждой складке его одутловатого лица, в поджатых губах, в напряжённых плечах.

— Иван, родства непомнящий, — пояснил Лёха, наконец, соизволив бросить короткий взгляд на остальных обитателей палаты. После чего пересел спиной к стене.

Фраза прозвучала язвительно, с плохо скрываемой насмешкой. «Иван, родства непомнящий», старое, ещё дореволюционное определение для людей без документов, без прошлого, без корней. Так называли бродяг, беглых каторжников и дезертиров. Тех, кто порвал все связи с прежней жизнью или никогда их не имел.

Что-то внутри снова щёлкнуло. Невидимый предохранитель снова сорвался, и ярость хлынула наружу, как вода из прорванной плотины. Белая, слепящая, всепоглощающая ярость. Она наполнила всё существо, затопила сознание, выжгла остатки здравого смысла.

— Хлебало, завали! — рык вырвался из груди, не сдерживаясь ничем.

Он даже не контролировал это. Тело действовало самостоятельно, повинуясь какому-то древнему инстинкту, записанному где-то в глубинах рептильного мозга. Голос прозвучал низко, угрожающе, с такой концентрацией животной агрессии, что Лёха вздрогнул и инстинктивно подался назад.

Кратковременная вспышка гнева. Она возникала мгновенно, из ниоткуда, охватывала его целиком, а потом так же быстро затухала, оставляя после себя только привкус металла во рту. Если её не подпитывать, не разжигать, она гасла сама собой. Но пока горела, контролировать её было невозможно. Можно только переждать, как переживают грозу, найти укрытие и ждать, когда сама пройдёт.

Привычно кольнуло в правом боку. Острая, знакомая уже боль, напоминающая о свежих швах. Он напрягся от крика, мышцы живота сократились, и организм тут же выставил счёт за это неосторожное действие. Боль нарастала, расползалась по всему боку, пульсировала в такт его сердцебиению.

Он застыл. Привычка, выработанная за те несколько минут, что он провёл в сознании после операции. Не шевелиться, дышать медленно и поверхностно. Ждать, когда боль отступит. Закрыл глаза, сосредоточился на дыхании. Вдох через нос, медленный, глубокий. Выдох через рот, ещё медленнее. Раз. Два. Три. Четыре.

Боль исчезла. Снова так же внезапно, как и появилась. Щелчок, и её нет. Словно кто-то выдернул шнур из розетки, буквально обесточив болевые рецепторы. Но сейчас было не до анализа особенностей своего организма.

А вот толстопузый Лёха от крика испуганно подался назад. Он сидел на койке, прижавшись спиной к стене, и этого оказалось недостаточно. Инстинкт самосохранения требовал отступить ещё дальше, но отступать было некуда. Толстяк дёрнулся назад и стукнулся затылком о стену.

— Ы-ы! — жалобно протянул он, потирая ушибленное место.

Глаза Лёхи метались по палате в поисках союзника, защитника, кого-то, кто мог бы встать на его сторону в этом внезапно вспыхнувшем конфликте. Взгляд остановился на деде Филипыче. Последовал немой призыв о помощи. Ты же видишь, что творится? Скажи ему что-нибудь! Призови к порядку!

И дед не подвёл. Филипыч был из того поколения, которое свято верило в незыблемость общественной морали. Нельзя хамить, нельзя кричать на людей. А ещё нужно уважать ближнего. Все эти правила были вбиты в него с детства, закреплены долгой жизнью в советском обществе, где коллектив значил больше, чем личность.

Старик открыл рот, набрал воздуха в лёгкие, приготовившись произнести обвинительную речь. Указательный палец правой руки поднялся вверх, классический жест учителя или общественного активиста, готового читать нотацию. Брови нахмурились, губы сложились в строгую линию. Сейчас последует что-то назидательное, совестливое, про то, что так себя вести нельзя, что мы все люди культурные, что надо уважать друг друга.

Но слова не успели прозвучать. Дверь палаты распахнулась с такой силой, что та ударилась о стену, отскочила и начала медленно закрываться обратно. В образовавшийся проём буквально влетел человек в белом халате.

— Доброго денёчка! Хы-хы-хы, — голос звучал неестественно бодро, почти истерически.

Врач. Молодой, лет тридцати пяти, с лицом, на котором застыла улыбка. Широкая, показывающая все тридцать два зуба улыбка, от которой становилось не по себе. В ней не было тепла, радости или искренности. Только оскал, механический, пугающий оскал, словно кто-то натянул на череп маску и забыл снять. Доктор Ливси, был такой персонаж в старом советском мультфильме «Остров сокровищ», так вот появившийся доктор на него улыбкой очень даже походил.

Врач не вошёл, он ворвался в палату. Именно ворвался, как штурмовая группа врывается в захваченное террористами здание. Три быстрых шага, и он уже в центре палаты. Оглядел всех присутствующих пытливым взором. Взгляд метнулся от Лёхи к Филипычу, задержался на секунду, скользнул дальше и остановился на мужчине на первой койке.

— Ага, — выдохнул врач с удовлетворением.

И направился прямиком к Ивану, да, пусть будет Иван, раз уж так его окрестили. Два шага, и врач уже склонился над его койкой. Без предупреждения, без вопросов, без соблюдения личного пространства пациента схватил край больничной рубашки и задрал её вверх, оголяя живот.

— Прелестно! — восхищённо выдал он, разглядывая место операции.

Пальцы врача пробежались по животу Ивана, ощупывая швы, видимо проверяя их состояние. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по коже начали бегать мурашки. Не от боли, нет, боли не было. Тут что-то другое. Покалывание, слабое, едва ощутимое. Словно слабый электрический ток пропустили через кожу. Электрофорез, слово всплыло само собой, из глубин памяти. Физиотерапевтическая процедура, воздействие на ткани постоянным электрическим током малой силы. Зачем это знание всплыло именно сейчас, Иван было решительно непонятно.

— Ну-с, молодой человек, на что жалуемся? — врач выпрямился и снова улыбнулся той самой жутковатой улыбкой.

Иван смотрел на него, пытаясь понять, что опять не так. А не так, было всё. Каждая деталь кричала о неправильности происходящего. Улыбка, слишком широкая, слишком механическая, лишённая эмоций. Взгляд, лихорадочный, возбуждённый, почти маниакальный. Движения, резкие, порывистые, словно человек находился под воздействием сильных стимуляторов.

Улыбка доктора была абсолютно неправильной. Чуждой, ненатуральной. Она не просто настораживала, она пугала. Нет, не пугала. Страх, это не то слово. Иван не чувствовал страха. Вообще. Будто эта эмоция была вырезана из его эмоционального спектра, как вырезают раковую опухоль. Но настороженность да, она была. Инстинктивная настороженность хищника, почувствовавшего, что что-то идёт не так, и откуда-то веет опасностью. Конкретного вектора дуновения нет, но что-то настораживающее уже витает в воздухе.

Поведение доктора отдавало тонким флёром безумия. Едва заметным, но явно присутствующим. Как иначе объяснить эту тотальную, неуместную радость? Нормальные люди так себя не ведут. Это Иван знал точно. Причём знал наверняка, с абсолютной уверенностью, не требующей доказательств.

— Я не помню ничего о себе, — выдавил Иван.

Нужно было что-то сказать, вот он и сказал. Молчание затягивалось, врач смотрел выжидательно, и Иван произнёс первое, что пришло в голову. Главное, что его беспокоило. Отсутствие памяти о себе.

— Да?.. — врач протянул слово, вкладывая в него массу оттенков.

Удивление? Нет. Недоверие? Тоже нет. Что-то другое. Знание? Словно врач уже знал о проблеме с памятью и сейчас просто разыгрывал удивление, исполняя роль в театральной постановке.

— Всё это — очень похоже на правду, — продолжил врач, разглядывая Ивана с явным интересом, словно тот был интересным экспонатом в кунсткамере. — У вас была операция, применён общий наркоз, сейчас вы от него отходите. Так что не вижу никаких причин для волнения, голубчик.

Голос звучал успокаивающе, но слова не успокаивали. Напротив, они усиливали тревогу. Слишком легко врач объяснил ситуацию, слишком быстро нашёл причину. Амнезия после наркоза? Да, такое бывает. Но обычно она кратковременная и касается событий непосредственно перед операцией. А не всей жизни целиком.

— Пуньк! — врач легонько щёлкнул пальцем по носу Ивана.

Детский жест. Игривый. Совершенно неуместный в общении врача и пациента. И этот звук «пуньк!», произнесённый с такой весёлой интонацией, окончательно убедил Ивана, что с доктором творится что-то неладное. Люди в здравом уме так не поступают. Тем более врачи, чья профессия требует определённой степени серьёзности и профессиональной дистанции.

Врач отошёл от койки, направился к окну. Широкими, размашистыми шагами, почти подпрыгивая на каждом шаге. Достиг подоконника, распахнул створку окна настежь. Свежий воздух ворвался в палату, принеся с собой запахи города: выхлопные газы, жареное мясо с уличной шашлычной, цветочная пыльца с клумб во дворе больницы.

— Какой великолепный день! — провозгласил врач, раскинув руки в стороны, словно собираясь обнять весь мир. — После ужина надо спрыгнуть с крыши, на закате. Да, именно так.

Слова были произнесены с таким энтузиазмом, словно врач планировал не самоубийство, а приятную прогулку по парку. Обыденно так, буднично даже. «Спрыгнуть с крыши», так же просто, как «пойти в магазин» или «посмотреть телевизор».

И это окончательно расставило всё по местам. Врач ненормален, причём клинически ненормален. Возможно, у него острое психическое расстройство. Возможно, воздействие каких-то веществ. Но факт оставался фактом, человек в белом халате не контролировал себя.

Что-то мурлыча себе под нос, врач направился к двери. Подпрыгивал на ходу, словно ребёнок, радующийся жизни. Дошёл до двери, распахнул её и исчез в коридоре, даже не закрыв за собой.

В палате повисла тишина. Все трое: Иван, Лёха и Филипыч молчали, переваривая увиденное. Что это было? Дед так и не опустил указательный палец, застыв в нелепой позе. Лёха приоткрыл рот, но слов у него видимо не находилось.

«Грёбаный цирк!», — промелькнула мысль в голове Ивана. Это какое-то выездное цирковое представление, где все артисты сошли с ума.

Глава 2. Жизнь первая. Казырная татуха.

— Ни хрена не работает, — наконец подал голос Лёха, нарушая повисшее молчание.

Он держал в руках телефон, по виду дешёвый китайский смартфон с треснувшим стеклом, подключённый к зарядному устройству. Длинный белый шнур тянулся к розетке рядом с его койкой. Толстяк тыкал пальцем в экран, водил по нему, пытаясь заставить устройство работать.

— Вай-фай палатный не фурычит, и сотовый интернет тоже накрылся, — продолжал ныть Лёха, озвучивая проблему. — И телефон не заряжается к тому же.

— Дык, у меня же через два часа хоккей! — не на шутку всполошился дед Филипыч. — Так нельзя!

Голос старика звучал отчаянно, он почти паниковал. Пропустить матч, это же трагедия вселенского масштаба! Хоккей был смыслом его жизни, практически единственной радостью серых пенсионерских будней.

Филипыч соскочил с койки с неожиданной для его возраста прытью. Ноги в потёртых домашних тапочках застучали по линолеуму. Старик заковылял к двери, придерживаясь за стены и койки. Скорость была впечатляющей для семидесятилетнего человека, лежащего в больнице. Дошёл до двери, распахнул её и практически мгновенно исчез в коридоре.

Иван остался в палате с Лёхой. Толстяк продолжал возиться с телефоном, тыкал в экран, качал головой, бормотал что-то невнятное. А Иван попытался самостоятельно задрать больничную робу и посмотреть на швы. Зачем это ему надо, он не осознавал, но желание было непреодолимой силы.

Попытка провалилась с треском. Стоило только напрячь мышцы живота, как боль вспыхнула с новой силой. Острая, пронзительная, заставляющая морщиться и сжимать зубы. Он застыл, прекратил попытки и ждал, когда отпустит. При малейшем напряжении боль мгновенно просыпалась, заставляя морщиться и костерить утративший боеспособность организм.

Секунды три боль держалась на пике, потом начала спадать. Медленно, неохотно, но спадать. А через пять секунд исчезла совсем, оставив после себя только неприятный осадок и лёгкую дрожь в мышцах.

«Стоп!» — мысль пронзила сознание, как молния.

Он прокрутил в голове последовательность событий. Попытка поднять рубашку, затем вспышка боли. Затем он замер и боль исчезла. Всё правильно, всё как обычно. Но была одна деталь, которую он почему-то не заметил сразу. Какая-то нестандартная мысль. Та самая, что промелькнула, когда он напрягся и почувствовал боль.

Боеспособность.

Он действительно так подумал. «Организм, утративший боеспособность». Странная формулировка, очень странная. Обычно люди так не думают. Обычные люди думают категориями «больно» и «не больно», «могу двигаться» и «не могу двигаться». Но не категориями «боеспособность».

Боеспособность — это военный термин. Характеристика состояния воинской части или отдельного бойца, определяющая способность вести боевые действия. Боеспособная часть может выполнять поставленные задачи. Небоеспособная — абсолютно точно нет.

Почему он думает о себе в таких категориях? Кто он? Военный? Наёмник? Боец спецназа? Все варианты казались одинаково вероятными и одинаково недоказуемыми.

Но сама эта мысль, сам способ мышления ему очень понравился. Даже очень понравился. Губы, обычно сжатые в тонкую линию, тронула едва заметная улыбка. Быть в состоянии ежесекундной боеспособности — это правильно. Это так, как надо.

Кому надо? Зачем? Вопросы висели в воздухе без ответов.

Но сам факт такого мышления говорил о многом. Он был бойцом. В прошлой жизни, той, которую не помнил, он наверняка был кем-то, кто привык быть готовым к бою в любой момент. Кто воспринимал мир через призму угроз и возможностей. Кто оценивал людей с точки зрения «опасен — не опасен», «полезен — бесполезен».

И все встреченные им люди не вызвали даже искры желания относиться к ним хорошо. Медсестра с её неестественным поведением и размазывающимся силуэтом. Лёха с его тупостью и навязчивостью. Филипыч с его стариковской наивностью. Врач с безумным оскалом. Все они были чужими. Он бы даже сказал посторонними. Не заслуживающими его доверия или симпатии.

Нормально ли это? Нормально ли испытывать к людям только раздражение и недоверие? Этот вопрос Ивана не трогал совершенно. Если так есть, значит, так правильно. Он не собирался мучиться угрызениями совести из-за того, что не испытывает тёплых чувств к случайным попутчикам по жизни.

Странное состояние. Почему он чувствует себя так хорошо? Не в смысле «бодр и весел», ничего подобного, но он не был подавлен. Не паниковал, не впадал в депрессию из-за потери памяти. Принимал ситуацию как данность и пытался действовать, исходя из имеющейся информации.

Ему казалось, что после такой операции люди обычно пластом лежат и не шевелятся. Слабость, тошнота, боль вот стандартный набор ощущений после полостной операции. А он вон, руками машет, пытается встать, и почти готов действовать.

«Может, это нормально?» — подумал он, но уверенности в этом не было.

Вопросов накопилось множество, а ответов ни одного. Память молчала, не желая делиться информацией. В голове была пустота, и чем больше он пытался что-то вспомнить, тем сильнее болела голова.

— Лёха! — позвал он толстяка.

— Чё? — в голосе соседа явственно слышалась обида.

Лёха не поднял головы, продолжал пялиться в экран телефона. Обида ещё не прошла. Кричать на человека нехорошо, это неуважительно. А уважения Лёха требовал, хоть сам его никому и не оказывал.

— Помоги мне робу снять.

— Чё?

Лёха наконец оторвал взгляд от телефона и посмотрел на Ивана с непониманием. Зачем снимать робу? С какой целью? Вопросы читались в его маленьких глазках.

— Через плечо, млять! Робу говорю, снять поможешь? — раздражение нарастало с каждым словом, и последнее слово он уже выкрикнул.

Ещё одна вспышка злости. Короткая, но интенсивная. Дебильность соседа выводила из себя. Как можно быть таким непроходимо тупым? Простая просьба, всего-то помочь снять рубашку. Что тут непонятного?

— На хрена? — Лёха наконец соизволил проявить хоть какой-то интерес.

Вот это уже был прогресс. От односложного «чё?» до полноценного вопроса из двух слов. Тупость соседа заставляла чуть ли не выть от досады. Но Иван учился контролировать злобу. Учился не срываться на крик при первом же раздражителе. Боль, хороший учитель. Даже, наверное, самый лучший. Каждая его вспышка гнева оборачивалась вспышкой боли, и организм учился избегать ситуаций, ведущих к боли. Ну вот не нравилось организму страдать и всё тут.

Иван выдохнул. Глубоко, медленно, прочищая лёгкие от застоявшегося воздуха. Закрыл глаза, сосчитал до трёх, после чего открыл глаза. Посмотрел на Лёху спокойным взглядом и вздохнул ещё раз. Ну а потом уже попробовал ещё раз.

— Подойди ко мне. Пожалуйста. И помоги мне скинуть робу. Мне. Надо. Увидеть. Моё тело.

Говорил медленно и очень чётко, разделяя слова паузами. Так, чтобы даже до самого тупого дошло. Артикулировал каждый слог, словно объяснял что-то маленькому ребёнку или иностранцу, плохо знающему язык.

Лёха не дебил. Это Иван понимал. Дебилы — это люди с органическими поражениями мозга, с интеллектом на уровне ребёнка. Лёха был кем-то другим. Кем-то худшим. Не дебил, а... Как правильнее сказать? Тупица? Олух? Недоумок? Все слова подходили, но ни одно не передавало всей полноты. Человек с работающим мозгом, который отказывается этот мозг использовать? Ленивый ум, отупевший от алкоголя и безделья?

— На хрена? — Лёха повторил вопрос, словно заезженная пластинка.

И это было последней каплей. Терпение лопнуло, как перенапряжённая струна. Ярость хлынула наружу, и на этот раз Иван даже не пытался её сдержать.

— Быстро встал, сука!

Рык прогремел по палате, отразился от стен, заставил вздрогнуть даже неодушевлённые предметы. Иван не обращал внимания на проснувшуюся боль, она была, но уже не имела значения. Важнее было заставить этого тупого ублюдка шевелиться.

И случилось чудо. Лёха подпрыгнул на койке, как ошпаренный кот. Ноги сами собой оттолкнулись от матраса, и грузное тело взлетело на добрый десяток сантиметров. Приземлился, соскочил с койки, проделал три быстрых шага, и вот он уже стоит рядом с Иваном. Без слов, без возражений принялся помогать стаскивать больничную робу.

Движения толстяка были осторожными, но неумелыми. Толстые пальцы-сардельки цеплялись за ткань, тянули её вверх. Иван приподнялся на локтях, помогая, насколько мог. Боль вспыхнула снова, острая и требовательная. Надо было её переждать. Он замер, зажмурился, начал дышал сквозь стиснутые зубы. Пять секунд и его положение должно поправиться. Боль отступила, исчезла, оставив после себя только неприятное воспоминание.

Рубашку кое-как всё же стащили. Иван лежал с обнажённым торсом и рассматривал своё тело. Никаких жировых отложений, на это он обратил внимание в первую очередь. Мышцы рельефные, чётко очерченные под кожей. Живот плоский, жилистый. Явно побритый незадолго до операции, светлая щетина пробивалась сквозь кожу, но волос ещё почти не было.

И три дырки в животе. Небольшие, аккуратные, с наложенными швами. Лапароскопия, слово снова всплыло само собой, объясняя суть. Малоинвазивная операция, выполняемая через небольшие проколы, а не через большой разрез. Это хорошо, это даже замечательно. Проколы заживут быстрее, чем разрез. Чем меньше травма, тем быстрее восстановление.

— Казырная татуха, — неожиданно хрюкнул Лёха, тыча толстым пальцем куда-то в область левой груди.

— Чего? — Иван не сразу понял, о чём речь.

Он смотрел на живот, на швы, оценивал своё состояние. А Лёха указывал на грудь. На что там он там тычет?

— Гляди, — толстяк, не теряя времени, схватил с прикроватной тумбочки зеркало и протянул Ивану.

Зеркало оказалось в руках быстро. Иван повертел его, нашёл нужный угол и направил отражение на левую грудь. И увидел татуировку. Небольшую, сантиметров пять в длину, выполненную чёрными чернилами. Чётко, профессионально, точно работа опытного мастера, а не кустарная наколка.

Чёрная шахматная пешка. Классическая форма, округлая вершина, узкая шейка, расширяющееся основание. Внутри пешки, в её центре цифра «5». Чёткая, угловатая пятёрка.

Что это? Он шахматист? Ну уж это вряд ли. Шахматисты — тихие интеллектуалы, проводящие часы над доской. А он? Он явно не из их числа. Тело бойца, инстинкты хищника, постоянная готовность к агрессии. Нет, он точно не сидел в библиотеках, разыгрывая дебюты и анализируя партии гроссмейстеров.

Тогда что означает пешка? Символ? Напоминание? Принадлежность к какой-то группе? Пятая пешка... В шахматах, как он помнил пешек восемь. Пятая, это где-то посередине. Не крайняя и не центральная. Так, середнячок.

Или цифра означает что-то другое? Номер? Ранг? Уровень? Всё это вопросы без ответов. Татуировка была незнакомой, чужой. Он не помнил, когда и зачем её сделал. Не помнил, что она означает. Ещё одна деталь прошлого, навсегда потерянная в пустоте амнезии. Или всё же не навсегда?

Отложив мысли о татуировке, Иван поднял зеркало выше, направил отражение на лицо. И вот тут его ждал ещё один сюрприз, на него смотрел незнакомец. Абсолютно незнакомый человек, которого он видел впервые в жизни. Лицо... Обычное. Не красавец, но и не урод, где-то посередине. Мужские, грубоватые черты, квадратная челюсть. Прямой нос с едва заметной горбинкой, явно след старого перелома. Тонкие губы, сжатые в линию и высокие скулы. Никакой растительности на лице, либо не растёт, либо сбривал регулярно, но щетина в данный момент не прослеживается.

Особое внимание привлекли две детали. Волосы и глаза.

Волосы русые, длинные. До плеч, чёрт возьми! До грёбаных плеч! Что за?.. На кой ляд мужчине отращивать такие волосищи? Может, он ещё венки из цветов плёл и ободки носил? Представшая перед глазами картина заставила непроизвольно вздрогнуть.

Неприятие длины волос было инстинктивным, и каким-то глубинным что ли. Это вызывало не просто раздражение, а злобу. Глухую, тяжёлую злобу. Не на кого-то, а на себя. На того человека из прошлого, который отрастил себе эти длинные волосы. Зачем? С какой целью? Ответа не было, а злость оставалась.

Впрочем, это решаемо, волосы можно остричь. Первое, что он сделает, когда выберется из этой чёртовой больницы, это найдёт парикмахерскую и избавится от этого безобразия. Подстрижётся он коротко. Под ноль, или почти под ноль. Так, чтобы голова выглядела по-военному аккуратно.

А вот с глазами проблема поинтереснее. Их цвет изменить не получится. Светло-голубые, почти прозрачные. Льдистые. Холодные, как зимнее небо перед снегопадом. И он заметил ещё одну особенность, когда он злился, цвет менялся. Становился ещё светлее, ещё холоднее. Айсберги, мать его! Два айсберга, готовые обрушиться и раздавить всем своим весом.

Неприятное ощущение видеть такой взгляд, направленный на тебя. Он и сам, глядя в зеркало, чувствовал дискомфорт. Словно смотрел не на своё отражение, а на опасного хищника, притаившегося в засаде.

Впрочем, пусть неприятные ощущения испытывают те, кому он придётся не по душе. А их, судя по всему, будет большинство. Все встреченные люди не вызвали ни искры симпатии. Ни одной. Нормально ли это?

Очередной вопрос повис в воздухе без ответа. И Ивана это не беспокоило. Если так происходит, значит, так и должно быть. Незачем мучиться угрызениями совести из-за того, что не испытываешь тёплых чувств к случайным людям.

Насмотревшись на своё лицо и тело, он вернул зеркало Лёхе. Тот водрузил его обратно на тумбочку, где оно и стояло до недавнего инцидента. Иван закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями и предпринял ещё одну попытку разобраться в реальности, которая его окружала.

Так, больница. Больница в столице, как сказала медсестра. Значит, Россия? Родная страна. Хотя «родная», это громко сказано. Он не помнил ничего о ней, кроме общих фактов из какого-то абстрактного знания. Столица — Москва, это помнит точно. Он в Москве? Президент... Стоп, а кто сейчас президент? Не помнил. Впрочем, неважно. Политика его не интересовала. Совсем не интересовала.

Палата хорошая, современная. Дорогое оборудование. Но пациенты, случайные люди без документов. Несоответствие. Ещё одно в длинной цепи несоответствий, которыми была наполнена эта странная реальность.

Надо узнать больше, задать вопросы, получить информацию. А дальше действовать по ситуации. Базовый алгоритм — сбор информации, анализ, принятие решения, а затем уже действие. Откуда он знал этот алгоритм? Из прошлого, которого не помнил, но знал точно, что именно так и надо действовать.

— Слушай, Лёха, — обратился он к толстяку, который уже успел вернуться на свою койку и снова уткнуться в телефон.

— Ага, — тот радостно закивал, всем видом показывая готовность к диалогу.

Радость была искренней. Лёха по всей видимости любил поговорить. Просто обожал. Ему было неважно о чём, лишь бы языком молоть. Один из тех людей, для которых молчание хуже пытки.

— А мы в какой больнице?

— Дык, в республиканской, — выдав ответ, Лёха развёл руки в стороны.

Жест был красноречивым. Его смысл: «Ну это же очевидно! Как можно этого не знать?». Всем своим видом Лёха сообщал, что ответ исчерпывающий и дальнейшие вопросы излишни.

А вот Ивану этот ответ ничего не дал. Республиканская больница — это хорошо, это конкретно. Но что это означает? В каждом регионе есть республиканские, краевые, областные больницы. Это крупные медицинские учреждения, обслуживающие большую территорию. Но где конкретно находится эта больница?

— Значит, мы в республике? — последовал следующий вопрос от Ивана.

Логичный вопрос, по сути. Если больница республиканская, значит, они находятся в одной из республик. Российская Федерация состоит из множества субъектов, среди которых есть и республики. А это означает, что он точно не в Москве.

— Ну, да, — Лёха закивал как китайский болванчик.

Голова толстяка болталась на шее, соглашаясь со всем на свете. Да, конечно, в республике. Где же ещё? Очевидно же!

— А в какой?

Простой вопрос. Прямой и конкретный. Требующий однозначного ответа.

— Что в какой? — Лёха посмотрел на Ивана с улыбкой дебила.

Улыбка была широкой, демонстрирующей кривые жёлтые зубы. В глазах, полное непонимание. О чём речь? Что в какой? Какой вопрос вообще был задан?

— В какой… мы… рес–пуб–ли-ке?

Иван произнёс фразу очень медленно, буквально по слогам. Чтобы дошло. Чтобы даже такой тупоголовый, как Лёха, сумел понять суть вопроса. Иван сам чувствовал что ходит на грани, и ещё немного и он сорвётся и снова наорёт на Лёху.

— Дык, в нашей же, — всё так же улыбаясь, выдал жизнерадостный толстяк.

«В нашей». Какой сука прекрасный ответ! Исчерпывающий и звиздец какой конкретный. Отменяющий все вопросы разом.

Естественно тут у Ивана лопнуло терпение. Ярость хлынула наружу, затопила сознание, вырвалась рычанием дикого зверя. Низкий, утробный рык, от которого у Лёхи глаза полезли на лоб. А у него, следом за рычанием, пришла боль. Вспыхнуло в животе острым и жгучим. Иван мгновенно замолчал, замер и зажмурился.

Переждать. Надо просто переждать. Дышать медленно, не напрягаясь. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Боль отступила, растворилась и снова исчезла без следа.

Пока он пережидал болевой приступ, в голове мелькнула мысль. Вспышки злости — это вообще нормально? Злиться на дебилов, это конечно, нормально. Это естественная реакция здорового человека на вопиющую тупость окружающих. Но постоянно злиться, срываться на крик каждые пять минут — это уже перебор. Или нет?

Мысль не успела оформиться до конца. В палату практически вбежал дед Филипыч. Лицо красное, дыхание тяжёлое, глаза за толстыми линзами очков расширены от волнения.

— Света нету нигде! — практически прокричал он, тяжело плюхаясь на свою койку.

Койка жалобно скрипнула под весом внезапно свалившегося на неё тела. Пружины просели, поплакались, но выдержали.

— А у меня хоккей! — добавил Филипыч с отчаянием в голосе.

Вселенская несправедливость. Как так можно? У него через два часа важнейший матч, а света нет! Как он будет смотреть? Это же катастрофа!

— И курить охота, — грустно вторил ему Лёха, глядя в потухший экран телефона.

Две трагедии. Одному хоккей не посмотреть, другому покурить не удаётся. Жизнь несправедлива и жестока.

«Дурдом», — в который раз подумал Иван.

Он находился в выездном цирке. Именно так. Грёбаный цирк-шапито приехал в город и в данный момент даёт представление. Только артисты почему-то не в костюмах, а в больничных халатах и робах. И представление идёт не на арене, а в палатах стационара.

Соседи наперебой начали жаловаться на несправедливость мира. Лёха причитал про сигареты, Филипыч про хоккей. Оба были искренне убеждены, что всё происходящее, это личное оскорбление их достоинства, нанесённое им злым роком.

Иван попробовал привлечь их внимание. Снова позадавать нормальные вопросы, получить на них вменяемые ответы. И у него даже получилось, на первом этапе. Соседи замолчали, повернулись к нему, приготовились слушать.

А вот дальше не пошло. Нет, вопросы-то он задавал вопросы. Даже много вопросов. Где мы? В каком городе? В какой республике? Как называется эта больница? Сколько сейчас времени? Какая дата? Ему отвечали. Охотно отвечали. Но ответы были... неинформативными. И это очень мягко говоря.

Соседи и раньше не блистали интеллектом. Но сейчас словно кто-то дёрнул рубильник, и начался процесс тотального, прогрессирующего отупения. Вопросы не понимали, ответы давали невпопад. Переспрашивали по нескольку раз, терялись посреди фразы. Вообще забывали, о чём сами говорили секунду назад.

Десять минут бесплодных попыток получить хоть какую-то конкретную информацию… и Иван сдался. Понял, что ничего он не добьётся. Всё бесполезно. Это как выбивать воду из камня, можно долго стараться, но результата всё равно не будет.

Да к тому же дед вообще перестал реагировать на вопросы. Филипыч поднялся с койки, подошёл к так и незакрытому окну, уставился в одну точку где-то вдали, и замер. Просто стоял и смотрел, не моргая, не шевелясь. А потом начал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Монотонно, механически как маятник старых часов.

Буквально через минуту к нему присоединился Лёха. Причём сделал это со спринтерской скоростью. Вскочил с койки, словно его подбросило невидимой пружиной. И с криком «Курить!» бросился к окну. Даже не бросился, а кинулся как угорелый, как будто за окном его ждало спасение.

Жирдяй налетел на ничего не подозревавшего деда. Удар был такой силы, что Филипыча отшвырнуло в сторону. Старик полетел как щепка, подхваченная мощной волной. Траектория была предсказуемой, прямо на прикроватную тумбочку Ивана.

Последовало столкновение, а затем и тупой удар. Филипыч налетел на тумбочку торсом, его живот впечатался в острый угол. Такой удар должен быть болезненным. Причём даже очень болезненным. Дед охнул, согнулся. А инерция несла его всё дальше, вперёд. Лоб встретился со стеной. Ещё один удар, на этот раз о бетон, скрытый под слоем краски.

Филипыч отшатнулся назад, потерял равновесие и повалился с грохотом ничком на пол. Тело шлёпнулось о линолеум всем весом. Он не успел выставить руки перед собой, и лицо ударилось первым. Послышался характерный хруст, это явно вставная челюсть не выдержала и сломалась.

В этот же момент на Ивана полетели осколки. Зеркало, что стояло на тумбочке, не пережило столкновения со стеной. Оно туда отлетело от столкновения деда с той самой тумбочкой. Раздался хрустальный звон и во все стороны разлетелись острые осколки. Несколько упало на грудь Ивану. Один, самый большой, длиной сантиметров десять, застрял в складке больничной робы.

Вместе с осколками прилетела вставная челюсть деда. Верхняя, если судить по форме. Жёлтые искусственные зубы, розовая пластмасса, имитирующая дёсны. Челюсть упала на живот Ивану, отскочила и покатилась в сторону.

Но на это он внимания почти не обратил. Иван полностью был сконцентрирован на Лёхе. После столкновения с дедом, толстяк, пыхтя как паровоз, взгромоздился на подоконник. Грузное тело с трудом протиснулось в раму. Пузо зацепилось за край, халат задрался, оголив волосатую спину. Но Лёха не обращал внимания. Он был одержим единственной идеей.

— Курить!!! — победный клич огласил палату.

И Лёха прыгнул. Просто взял и выпрыгнул в открытое окно. Без раздумий, без колебаний. Тело летуна исчезло из вида, и комнату вновь затопил солнечный свет.

На каком этаже находилась палата Иван не знал, но предполагал, что не меньше третьего. А может, и выше. Падение с такой высоты... Лёху он больше не увидит, это факт. Даже если толстяк и выжил каким-то чудом, он точно окажется в реанимации. На несколько недель, как минимум. Множественные переломы, внутренние кровотечения, травматический шок. Стандартный набор для падения с такой высоты.

А он, Иван, за это время давно выпишется. Если, конечно, сам переживёт то, что начало происходить.

А происходить начало многое. Очень многое. Не в палате, на улице.

Раздалось два хлопка. Короткие, резкие, похожие на выстрелы. Потом что-то грохнуло. Мощно, оглушительно, заставляя вздрогнуть стены здания. Взрыв? Да, это был определённо взрыв. Не маленькая петарда, а что-то серьёзное. Граната? Самодельное взрывное устройство? Или нечто покрупнее?

Задрожали стеклопакеты окна. Вибрация прошла по рамам, стёкла задребезжали в пазах, но выдержали. К счастью, выдержали. Не полопались, не рассыпались мелким бисером, не превратились в смертоносные осколки, летящие во все стороны.

Что происходит? Теракт? Военные действия? Или это продолжение циркового представления, только теперь уже в масштабах всего города?

Иван не покупал билеты на это шоу. Ему такое развлечение не нужно было. Совсем не нужно, даром не надо.

И только сейчас он понял, что успел приподняться на локтях. Немного, буквально на пару сантиметров, но приподнялся. Пытаясь хоть что-то разглядеть за окном, понять, что там творится. И, о чудо, живот не болел. Совсем, вообще никакой боли.

Обрадовавшись, он привстал ещё немного. Поднялся выше, опираясь на локти, напрягая мышцы пресса. Хотел увидеть улицу, оценить ситуацию...

И тут же получил острейший укол боли в живот. Словно раскалённую иглу воткнули прямо в место операции. Боль была такой невыносимой, что перед глазами вспыхнули красные круги. Он застонал, рухнул обратно на койку, зажмурился.

Но одновременно с болью пришло ещё одно ощущение — жуткий голод. Дикий, всепоглощающий голод. Желудок сжался в болезненном спазме, требуя еды. Причём немедленно, вот прямо сейчас. Парадокс, однако: болит живот, но одновременно хочется его наполнить. Вон даже желудок урчит, как маленький трактор.

Хотя нет. Звук исходил не из его живота. Урчание было приглушённым, доносилось откуда-то со стороны, с уровня пола. Оттуда, куда упал дед Филипыч.

Низкое, утробное урчание. Похожее на рычание крупного хищника. Тигра. Или льва. Или... чего-то ещё. Чего-то нечеловеческого…

Что с ним такое? Дед поймал серьёзное сотрясение мозга, это понятно. Два сильных удара, животом о тумбочку, затем головой о стену. Потом падение и удар лицом о пол. Травмы сто процентов серьёзные. Но почему он урчит как мутировавший кот? Предсмертная агония? Так не бывает. Умирающие люди не урчат как коты.

Мелькнула мысль, что смерть Лёхи, или его тяжкие увечья, и возможная кончина деда его не волнуют. Вот совсем не волнуют, ни капли. Померли и померли. Дебилам дебилья смерть. И это не жестокость, это просто взгляд на жизнь такой. Трезвый реалистичный взгляд. Каждый умирает за свои поступки. Лёха прыгнул в окно — сам виноват. Филипыч не уклонился — тоже сам виноват.

Впрочем, с дедом Иван ошибся. Урчание неожиданно возросло по громкости. Филипыч был жив. Не просто жив, он двигался. Дед перевернулся, до этого он лежал лицом вниз, а теперь переворачивался на спину.

Значит, не отдал концы старый. Значит, ещё покоптит небо. Крепкий дед, выносливый. После таких травм ещё и шевелиться способен.

Но следом пришла другая мысль, менее оптимистичная. Почему до сих пор в палату никто из медперсонала не пришёл? Тут творится откровенный хаос. Один пациент выпрыгнул в окно, другой лежит на полу с травмами. Грохот, крики, разбитое зеркало. А реакции, ноль. Ни медсестры, ни врача, ни санитаров.

Может, все померли? Или медработников мало, а палат много, и до них просто очередь не дошла? Или происходящее настолько масштабно, что всем не до отдельно взятой палаты?

Снова пришлось прерваться в размышлениях. Филипыч встал на ноги. Медленно, неуклюже, но встал. Спиной к Ивану, так что лица видно не было.

— А ты крепок, старик, — Иван уважительно кивнул головой.

После таких травм подняться — это достойно уважения. Слабак на такое не способен.

Дед стоял, покачиваясь. Поднимался странно, неестественно. Не так как поднимается обычный человек. Движения были дёрганными, угловатыми, словно кто-то управлял телом дистанционно и плохо справлялся со своей задачей.

Можно было списать на старость и шок. Но что-то подсказывало, дело не в этом. И урчание продолжалось. Низкое, утробное, нечеловеческое. Это почему-то начинало Ивана бесить.

— Ты лёгкие пробил что ли, где-то не в том мес... — начал было Иван, но осёкся на полуслове.

Филипыч повернулся. Медленно, скрипуче, как ржавая дверь на заклинивших петлях. И то, что открылось взору, показало, разговоры больше бесполезны.

Глаза. На него уставились мёртвые глаза деда. Блекло-рыбьи, мутные, с расширенными зрачками. Пустые. Никакого разума, никакого осознания, только голод. Животный, примитивный, всепоглощающий голод.

Окровавленное лицо. Кровь текла из носа, изо рта, из разбитой губы. Вставная челюсть вылетела, и рот выглядел провалившимся, беззубым, отвратительным.

И урчание. Мерзкое, непрекращающееся урчание, которое не способны издавать люди. Низкое, гортанное, идущее откуда-то из глубины грудной клетки.

Это был не человек. Уже не человек. Нечто, когда-то было дедом Филипычем, любителем хоккея, обычным пенсионером, теперь стало тварью. Теперь это было мерзкое, опасное создание, движимое единственным инстинктом — сожрать, убить, разорвать.

Почему Иван поверил в это сразу? Без сомнений, без попыток найти рациональное объяснение? Потому что всё видел своими глазами. А своим глазам он верил. Инстинкт не обманывал. Шестое чувство, выработанное в прошлой жизни, кричало — опасность! Это не человек! Спасайся!

Тварь изменила тональность урчания. Звук стал ниже, глубже, угрожающее. И шагнула к кровати Ивана. Шаг. Покачнулась, но устояла на ногах. Ещё шаг. Расстояние сокращалось.

Больше двух шагов и не требовалось. Койка стояла близко. Всего метра полтора от того места, где стоял зомби. Да, зомби. Другого объяснения не находилось. Восставший мертвец. Ожившая плоть, лишённая разума. Классический зомби из фильмов ужасов и компьютерных игр.

Два шага и существо, некогда бывшее человеком, склонится над беззащитным мужчиной. Вопьётся зубами в горло, разорвёт яремную вену. Кровь хлынет фонтаном, зальёт лицо, одежду, пол. Секунд тридцать и конец. Смерть от кровопотери, быстрая, но мучительная смерть.

Всё то время, что было у Ивана до момента, когда зомби доберётся до него, он пытался найти выход. Вернее, тело само, спинным мозгом, уже приняло решение. Рациональный мозг только фиксировал то, что уже происходило.

Правая рука метнулась в сторону. Схватила самый большой осколок зеркала, что лежали на груди. Острый, длинный, удобный, почти как нож. Сжала крепко, боль от порезов на ладони сейчас не имела никакого значения. Сейчас важнее было выжить.

Зомби склонился над койкой. Пасть разверзлась, обнажая окровавленные дёсны. Руки потянулись к горлу Ивана, пальцы растопырились, готовясь схватить, удержать, сжать.

Удар. Резкий, точный, выверенный. Рука с осколком взметнулась вверх и провела острым краем по горлу зомби. Слева направо, от уха до уха. Одно движение, но идеально рассчитанное. Глубокое, сильное, смертоносное.

Кровавая улыбка получилась отменной. От уха до уха, как в старой поговорке. Кожа разошлась, обнажив мышцы. Мышцы разошлись, обнажив трахею и пищевод. Сонная артерия вскрылась, и кровь хлынула бурным потоком. Алая артериальная кровь, фонтанирующая под давлением. Яремная вена тоже не уцелела, тоже вскрылась, добавила свой вклад в кровавый фонтан.

Иван постарался на славу. Одним точным движением вскрыл все жизненно важные сосуды на шее. Опыт? Память мышц? Инстинкт? Неважно. Главное, у него получилось.

Тварь захрипела. Булькающий, клокочущий звук. Кровь заполнила горло, хлынула в лёгкие. Зомби подавился собственной кровью, отшатнулся. Попытался вдохнуть, не получилось. Сделал шаг назад и его ноги подкосились. Тело теряло устойчивость, равновесие уплывало.

Тварь упала назад под собственным весом. Тело заваливалось как подрубленное дерево. И голова затылком встретилась с подоконником. Встреча оказалась жёсткой. Твёрдый пластик против черепа. По итогу пластик победил. Сухой стук, будто ветку сломали. Хрип резко прекратился, а перед глазами Ивана промелькнула красная надпись.

Уничтожен заражённый. Уровень — 0. Вероятность получения ценных трофеев — 0. Получено 2 очка к прогрессу Ловкости. Получено 2 очка к прогрессу Выносливости. Получена 1 единица гуманности.

Надпись мигнула и пропала, он краем сознания лишь успел зацепить произошедшее. Другие дела неожиданно нарисовались, и их надо как-то решать, а не надписи разные разглядывать. Кольнуло запоздалой болью в животе от рывка правой руки, но и только. Всего лишь кольнуло, успокаивать разбушевавшийся организм нужды не было.

Надо отсюда выбираться! И чем скорее, тем лучше. Только эти две мысли засели в голове у Ивана, на большее не хватало производственных мощностей мозга. Да ему большего и не надо было. Эти бы две осуществить, а уже потом можно будет подумать о том, что тут вообще происходит. Хренов зомбиапокалипсис? Да похрен! Сначала надо выжить, а уже потом строить теории о случившемся.

Схватившись за поручень койки, он начал медленно подтягиваться, принимая вертикальное положение. Мгновенно проснулась боль, нарастающая с каждой секундой, но желание жить было сильнее. Рыча как загнанный зверь, он тянул и тянул себя вверх. Сев на кровати, прикрыл глаза, успокаивая дикую боль в животе. Посидел пару секунд, после чего осторожно передвинул ноги и опустил их на пол. А после предпринял попытку встать на ноги. И у него получилось! С трудом, с дикой болью, которая с каждой секундой становилось всё сильнее и сильнее, но получилось.

А потом он услышал целый урчащий хор со стороны пока ещё закрытой входной двери в палату. Шагнул по направлению к двери, он видел, что там есть замок, который можно закрыть. Это хоть как-то должно было помешать проникновению зомби в палату. Шагнул, последовала очередная вспышка боли, только на этот раз куда как сильнее предыдущих. Колено опорной ноги просто подогнулось, и он кулем повалился на пол. Успел выставить руки, но всё равно стукнулся лбом, а потом всё тело затопила боль.

Заорал, пытаясь криком выгнать немощь и боль из тела, подтянулся на руках в сторону двери. Вставать на ноги даже не пытался, понимал, уже не сможет. Рывок, больше похожий на потуги морской черепахи выброшенной на берег. Ещё один, до двери всего-то метр остался!

Дверь с шумом распахнулась и на него мгновенно упало сразу два тела, что тут же вцепились в незащищённую плоть. Чьи-то зубы вцепились в шею, сжались, после чего последовал рывок, и часть мяса просто оторвали от тела. Вместе с этим ещё кто-то вгрызся в левую ляжку пытаясь оторвать кусок и оттуда.

Заорав что-то матерное, Иван попробовал перевернуться и хоть как-то дать отпор, но кровь, хлеставшая с шеи, практически мгновенно ослабила организм. А после его дёрнули за шею, раздался хруст и боль исчезла. Кроме боли исчезли и все ощущения. Сознание погрузилось в кромешную тьму, которую через секунду разорвала кровавая надпись.

Внимание, вы погибли. Потеряно одно очко прогресса Ловкости. До возрождения осталось 119 секунд.

А после надпись погасла. И снова вспыхнула. Только теперь на ней были просто цифры, без единой буквы. И цифры эти сменяли друг друга.

118..

117..

Таймер. Это грёбаный таймер. И что он отсчитывает? Понятно, что время, но до чего? Он умер? Если да, то почему он видит этот долбаный таймер?

А затем последовала ещё одна вспышка кровавого света, и сознание погасло.

Глава 3. Жизнь вторая. Лёд тронулся!

Новичок, Вы вот-вот станете частью Континента. Вы возрождены на кластере 508-15-74. Регион – Озёра Зимородка. Текущее количество возрождений — 98 жизней (минус 1 от стартового количества). Текущие задания: выжить, искать, узнать тайное, помочь, задать правильный вопрос, найти королеву.

Текущий статус — старт игры. До перезагрузки кластера осталось 82 секунды.

Подсказка — вызов полноформатного контекстного меню — команда «Меню»; вызов всех или отдельных шкал на активный экран — команда «Показатели» с добавкой «Все» или названиями требуемых шкал. Показатели вызываются аналогично. Все элементы меню масштабируемы, можно изменять их цвета, степень прозрачности, внешний вид и расположение.

Подсказка — вы можете узнать дополнительную информацию о некоторых объектах, посмотрев на них и мысленно пожелав увидеть скрытое (на стадии адаптации, возможно, поможет прищуривание).

Внимание! Вы потеряли первую жизнь, не достигнув прогресса ни в одной из основных характеристик. Минимальное количество очков прогресса, требуемых для повышения какой-либо основной характеристики на вашем уровне развития — 10. Постарайтесь чтобы подобное не повторилось, не допускайте обнуления количества возрождений. В качестве компенсации и помощи ваша Удача получает 10 очков прогресса и становится равной 1. С вашим тотальным невезением удача не будет лишней.

Стартовые условия: фрагментация памяти, отключение ключевых блоков памяти, угнетение интеллектуальных функций, эмоциональное обнуление, очистка социализации. Внимание! Длительное пребывание в стартовых условиях способно существенно затруднить вашу игру. Вы слабы физически и заторможены психологически, вы растеряны и забыли себя, это делает вас уязвимым. Повторяем: чтобы снизить уязвимость, развивайте своего персонажа.

Вы провели первый раунд игры, но ваш персонаж не улучшился. Продолжение игры в таком стиле может привести к негативным последствиям. Развивайтесь физически и психологически, найдите себе место в игре. Только так вы сможете растянуть её прохождение на долгий срок.

Удачной игры.

Потолок. Некогда белый, как саван в первый день траура, а теперь серовато-коричневый — цвет забвения и медленного разложения. Он изменил свой облик из-за времени и запустения, как плащаница над могилой, о которой давно уже забыли все живущие. И цвет свой потолок поменял очевидно уже очень давно, может быть, ещё в те далёкие времена, когда здание только строилось, когда последние отголоски старого мира ещё звучали эхом в его коридорах, отражаясь от стен и теряясь в пустоте заброшенных этажей.

В некоторых же местах штукатурка и вовсе отвалилась, явив миру плиты межэтажных перекрытий — серые, холодные, искорёженные паутиной трещин, словно древние руны на скрижалях времени. Арматура местами проглядывала сквозь раскрошившийся бетон, напоминая обнажённые кости гигантского скелета, погребённого под толстым слоем прожитых лет. Металлические прутья ржавели, источая особый запах окисленного железа, который всегда у Ивана ассоциировался с кровью и разложением. Ну или это очередная порция галлюцинаций подъехала, на этот раз обонятельных.

И именно на такую вот зияющую щель межэтажных перекрытий, на этот провал в реальности и смотрел Иван, открыв глаза. Смотрел и не шевелился, потому что как уже знал — так делать нельзя. Пошевелишься — придёт боль. Причём в этот раз будет почему-то больнее, чем в прошлый. Это знание пришло к нему не из-за воспоминаний, а откуда-то из глубины, из того места, где сознание соприкасается с чем-то, что отвечает за естественное выживание. Он этого не знал наверняка, просто так чувствовал. Это было похоже на предчувствие, на тот внутренний голос, который прошептал: «Не делай этого, если не хочешь чувствовать боль».

Но пошевелиться всё же пришлось. Время — вот что было его истинным врагом сейчас, а не боль. Он смог себе позволить лишь пять секунд на то, чтобы просто полежать, просто побыть в этом подвешенном состоянии между покоем и действием. Но надо было двигаться. Да, через боль, но это было сейчас жизненно необходимо. Фантомные боли от прокусанной шеи — воспоминание о той, первой смерти, о моменте, когда зубы зомби начали рвать его плоть и когда жизнь начала вытекать вместе с кровью — изредка стреляли почему-то в области поясницы. Естественно тело начинало непроизвольно дёргаться. И, конечно же, это вызывало уже настоящие боли в животе, острые, пульсирующие, как будто там внутри кто-то методично втыкал раскалённые иглы в сырое мясо.

Ситуация так скажем не особо предполагающая комфортное времяпрепровождение и позитивные мысли. Лежал Иван на спине, на панцирной кровати образца прошлого века — этот памятник советского функционализма, когда мебель создавалась не для комфорта, а для выживания в условиях тотального дефицита. Металлический каркас местами проржавел насквозь, заточенный острый край, способный разрезать неосторожного пациента. Сетка под матрасом провисала так, что тело сложилось в своеобразный гамак, создавший дополнительную нагрузку на позвоночник. И это тоже причиняло дискомфорт.

Чтобы разглядеть обстановку, Иван для начала решил повернуть лишь шею. Очень уж хотелось узнать, что за шум он слышит практически постоянно с самого момента пробуждения. Звук напоминал перестук чего-то деревянного по чему-то твёрдому. Частый-частый перестук, ритмичный и монотонный. И этот звук раздражал. Как капли воды, падающие на натянутые нервы. Как звук секундной стрелки на огромных часах раздающийся в абсолютной тишине. Как скрежет ногтями по стеклу.

А ещё рядом с ним раздавалось явно человеческое «Хэк!» и «Мля!». Причём произносилось это хоть и эмоционально, но тихо. Шёпотом. Непонятное сочетание страсти и конспирации, как будто два заговорщика обсуждают государственный переворот, но при этом не могут сдержать эмоций от предвкушения пока ещё мнимой власти. Или, например, двое картёжников делят последний выигрыш, боясь, что их голос услышат хозяева подпольного казино, которое они облапошили.

Пробуждение в новой реальности Ивану категорически не нравилось.

Повернув шею, которая покоилась на очень неудобной подушке — скорее, на комке набитой ветошью наволочки, где каждый бугорок ощущался как камень под затылком — он очень многое узнал. Даже не многое, а практически всё, что было необходимо для первой оценки ситуации. Разведка местоположения, установление мгновенных угроз, определение союзников и врагов — всё это происходило автоматически, как будто кто-то установил в его мозг военную программу. А быть может это просто работали инстинкты.

Напротив него, на точно такой же панцирной кровати приютились два человека. Пузан и старик. Расположились они на противоположных краях кровати, а между ними, на потёртой простыне цвета усталой безнадёжности, располагалась доска для игры в нарды — древняя, потёртая, с выцветшим рисунком, где когда-то яркие треугольники превратились в призраков самого себя. И по этой доске периодически катились игровые кости, именно этот звук — цоканье костей о дерево как стук зубов мертвеца — и не смог определить Иван сразу после пробуждения.

Пузан и старик. Точно такие же типажи, но всё-таки это были не те люди, которые были в прошлой жизни. Те погибли там. Или они не погибли, а переродились в зомби? Так правильнее? И если это так, то что Иван сейчас видит собственными глазами? Перерождение? Трансформация? Как правильно? Или правильных слов вообще не существует для того бреда, что происходит вокруг Ивана?

В этот раз старик был не лыс, а предельно волосат, по мнению Ивана, так вообще чрезмерно. Длинные седые волосы были заплетены в косичку на затылке, седую и толстую. Морщинистое лицо, измождённое временем тело, впалые щёки, но глаза — живые, блестящие, с хитринкой. Слишком живые для этого места, слишком осознанные. Он был одет в выцветшую больничную пижаму, которая висела на его тощем теле мешком, подчёркивая болезненную худобу.

Пузан тоже отличался от того, первого. На этот раз он был темноволосым, и зарос густой бородой — чёрной, курчавой, с проседью у подбородка. Руки — короткие и толстые с пухлыми пальцами, которые, однако с удивительной ловкостью манипулировали игровыми костями. Движения его были неожиданно быстрыми, почти хирургическими движениями по своей точности.

Было ещё одно отличие, и оно било в глаза всего сильнее. Сама палата, где они находятся. То, что это точно не ВИП, Иван мгновенно осознал. Хотя потолок, виденный ранее, как бы намекал на это весьма понятно. Ну а теперь можно было лично лицезреть всю убогость палаты, всю её нищету и чувство безысходности, что она яростно транслировала.

Выкрашенные в синий цвет стены, с полопавшимися местами красками, обнажали свои предыдущие оттенки — зелёный, жёлтый, снова синий. Археология ремонта, летопись эпох, так это можно было назвать. На самом же деле, это была разруха и запустение. Хотя Иван про себя вместо слова «запустение» выразился иначе — загнивание.

Грязный, затёртый линолеум на полу, с дырками, залатанными кое-как и чем придётся. Разваливающиеся прикроватные тумбочки, ещё видимо времён царской России — тяжёлые, массивные, с облупившейся краской и отсутствующими дверцами. И освещение времён СССР — мутные плафоны, покрытые слоем пыли толщиной в палец, из-за чего свет был не белым, а желтовато-грязным.

И стоило только Ивану обратить внимание на лампочки, как они тут же погасли. Перед этим вспыхнув особенно ярко, будто в последний раз пытаясь осветить этот мир. Спирали накаливания на мгновение стали нестерпимо яркими, почти белыми, а потом просто потухли, издав характерный звук, когда рвётся нить накала.

И сразу же внимание переключилось на другой источник света, а именно на окно. На единственное окно в палате, но зато практически во всю стену. Хотя, по правде сказать, стены той было всего-то метра два с половиной, вряд ли больше. Так вот окно — это единственное, что в палате было из более-менее нового. Если не считать откосов и подоконника, но они, как знал Иван, шли в комплекте с оконной конструкцией, в простонародье называемой евроокном. Белый пластик, стеклопакеты, поворотно-откидной механизм — привет из другого, более благополучного мира.

Хоть на улице и был день, но явно не солнечный. Небо затянуло плотной пеленой облаков — не белых и пушистых, а свинцовых, тяжёлых, давящих. Просматривались мутные тучи, и моросил небольшой дождь — не ливень, а именно морось, мелкая и противная, способная промочить кости за считанные минуты. Именно поэтому в палате и горело освещение, дневной свет явно не обеспечивал комфортного освещения для игры в нарды.

Внезапная пропажа электричества прервала любителей настольной игры, и взоры сопалатников Ивана направились к потолку, словно силой мысли намереваясь вернуть пропавший свет.

— Ёптить, — изрёк бородатый толстяк, и голос его прозвучал как рокот далёкого грома. — Снова эти бездари не вовремя что-то чинить надумали. Козлы! Каждый раз так!

— Сегодня Сашка у них мастером, так что надолго свет вырубили, — тяжело произнес дедушка, и вздох этот был полон безысходности. — А у меня через два часа футбол, второй дивизион! Выход в финал как-никак… Всю неделю ждал! Сука, ну почему всегда так?

— Вот бы под пивко на футбол глянуть… — мечтательно проговорил пузан, и в голосе его слышалась такая тоска, будто он не о пиве, а о потерянном рае говорил. Затем он мазнул взглядом по Ивану, и глаза его внезапно загорелись. — Банана-кукарама! — радостно изрёк он, практически спрыгивая с кровати.

Кровать заскрипела так жалобно, будто её пытали раскалёнными щипцами. Металл стонал, прогибался, грозил сломаться. Пузан приземлился на пол с глухим стуком, и линолеум под ним прогнулся, создав небольшую воронку. Половицы под настилом угрожающе заскрипели. Он пересёк расстояние между ними за три коротких шага и грузно опустился на колени рядом с Иваном, создав своим весом вибрацию, которая передалась на кровать.

— Серый! Серый, мать твою за ногу! Очнулся! Зашибца!

Подлетев к кровати Ивана, он грузно опустился на колени и приблизил свое лицо максимально близко к лицу Ивана — настолько, что тот мог разглядеть каждую пору на темной коже, каждый волосок в густой бороде. Это естественно вызывало чувство неприязни и зарождающегося гнева. Вторжение в личное пространство, нарушение границ. Но бородатого это совершенно не интересовало, у него была жёсткая потребность, последовательная, непреодолимая, которой он тут же поделился.

— Серый, выручай, мля! Трубы горят, шо трындец! Не могу уже больше! — глаза его бегали, руки дрожали едва заметно, но Иван это заметил. Классика. Ломка. — У тебя же по любому заначка есть? Ну не мог ты в больничку без заначки заявиться. Я же тебя знаю! Ты же знатный самогонщик! Полсела у тебя отоваривается! Лучший первач без граммульки сивушных масел. Чистый сэм! Как слеза!

Хотя здоровяк и старался шептать, всё равно выходило очень громко. Громко и неприятно. По той простой причине, что запах изо рта собеседника Ивана был, мягко выражаясь, неприятным. А если говорить прямо, то от него тухлятиной несло так, что даже на секунду появился рвотный позыв. Запах гниения был невыносим, но пришлось потерпеть, толстяк был ему нужен.

— Осторожно, приподними меня вверх. И посади спиной к изголовью, — объясняя как ребёнку, медленно и чётко выдал Иван.

Трёхсекундное замешательство на лице собеседника очень чётко дало понимание того, что новые персонажи этого странного цирка такие же, как и прошлые. Тупые дебилы! Биороботы на заданной ранее программе. А это значит, что и обращаться с ними надо абсолютно так же — просто, прямолинейно, командным тоном.

— А зачем тебе? — пузан ожил и задал вопрос, который в принципе не нуждался в ответе, вопрос ради вопроса.

— Осторожно! Приподними! Меня! Вверх! — разделяя каждое слово, словно забивая гвозди в доску, рыкнул Иван, помня, как надо обращаться с такого рода индивидами.

Пришла боль от напряжения в животе — острая, жгучая, пронзающая. Но с ней он уже смирился. Знал, что как только его приподнимут, он примет обычное положение, и буквально секунды за три боль уйдёт. Или в этот раз будет как-то по-другому? Не проверишь, не узнаешь. Но конечно хотелось бы надеяться на лучшее. Надежда — последнее, что умирает.

Тем временем толстяк, получив прямой приказ, решил действовать. Без слов, без дополнительных вопросов, выполняя требуемое от него. Сопел только сильно, потому что силы в этом рыхлом теле было явно маловато. Весь его объем был не мышцами, а жиром, бесполезным балластом. Но в конце концов он справился. Пусть и за полминуты, за тридцать секунд пыток, но справился. И всё это время приходится терпеть боль. Боль и зловонное дыхание бородатого толстяка, который, казалось, вырабатывал из себя ядовитый туман.

Один. Два. Три. На четвёртой секунде мысленного счёта, после того как Иван принял положение лежа на спине с приподнятой верхней частью тела, боль утихла. Работает метод! Повернув голову так и стоящему возле его койки толстяку, он произнес:

— Сядь на свою койку.

— Чё? — пузан был неоригинален и выдал практически то, что и ожидал услышать Иван. Классический дебилоид с ограниченным набором реплик.

— На койку! Живо!

Очередной крик. Очередная вспышка боли, но уже менее интенсивная. Но метод общения сработал и тут. Инстинктивно отступив на шаг назад как будто от взрыва, бородач уперся ногами о койку, не удержался и свалился на неё. И, конечно же, стукнулся затылком об синюю стену. Звук получился глухой, пустотный, резонирующий. Впрочем, Иван и не сомневался, что у толстяка в голове пусто. Если там что-то и было, то явно не полноценный разум.

— Сука! — почти жалобно заныл здоровяк, потирая затылок. — Егорыч! Чё ты молчишь, скажи ему. Ну же нельзя так!

— Серёг, ну ты чё как не родной-то? — тут же вступал в диалог старик, отрываясь от доски для нард. — Андрюшу зазря обидел, — в голосе старика явно звучали обвинительные нотки, нотки морального превосходства. — У тебя ведь вправду должно же быть, а? Я бы тоже грамм пятьдесят на грудь принял. С устатку, так сказать. Для здоровья.

Иван даже комментировать ничего не стал в очередной раз поражаясь тупости этих кукол. И даже… Стоп. Стоп-машина. Как он только что их назвал? Куклы? Почему куклы? Или правильнее здесь будет применить слово «манекены»? Изделия, имитирующие форму тела человека, вот что такое манекен. А это же живые люди, или нет? Или пока ещё живые люди? Или уже мёртвые, но исполняющие роль живых?

Что вообще тут происходит? Он умер, это он осознавал вполне отчетливо. Зубы зомби в шее рвущие его плоть, кровь, темнота, конец. А потом снова, как ни в чём не бывало, проснулся в больничной палате. Только вот палата другая, и люди тоже другие. Похожие в чем-то фундаментальном, в архетипах, но другие в деталях. Хотя тупят они абсолютно одинаково. Общаются по одному и тому же алгоритму, по одной и той же программе.

От странного рода размышлений начала накапливаться боль в темени, острая и пульсирующая, и как он знал уже из недавнего опыта, чем больше он будет думать об этом, об окружающей реальности, тем сильнее станет боль. А ему и от дырок в животе хватает неприятных ощущений. Боль — это сигнал. Сигнал о том, что ты двигаешься не в том направлении. Или, наоборот, именно в том, но кто-то очень не хочет, чтобы ты двигался именно туда.

Кстати, об операции. Нужно собрать информацию, понять, где он находится, в какой ситуации.

— У меня аппендицит вырезали? — громко, чётко заинтересовался он у недовольных соседей.

— Конечно, Серёга. Ты ничего не помнишь? — откликнулся старик, и в голосе его прозвучала неподдельная озабоченность. Или очень хорошая имитация озабоченности.

— И зовут меня Сергей? — на этот вопрос Ивана синхронно кивнули два неправильных персонажа.

Причём эта их синхронность отдавала математической точностью роботов, а не людей. Люди так не могут. Живые люди не способны на такую абсолютную синхронизацию движений. Это было видно на двух марионетках, управляемых одним кукловодом, на двух аватарах, контролируемых одним игроком. Жуткое зрелище, но пока было не до страшилок. Надо было разбираться в ситуации, иначе эта жизнь завершится так же, как и предыдущая.

Иван немного прищурил глаза, пытаясь разглядеть неправильность, увидеть хоть что-то выбивающееся за рамки обычной простой жизни. И к своему удивлению, а может, и к подтверждению подозрений, увидел. Хотя странность, что развернулась перед его глазами, он уже видел. В той, прошлой жизни, которая закончилась зубами в шее, с ним уже происходило нечто подобное.

Старик мигнул — не моргнул глазами по-человечески, а именно мигнул, причём всем телом, будто он не живой человек, голографическое изображение очень высокого разрешения. Объёмная, высококачественная, фотореалистичная, но всё же голограмма. Трёхмерная иллюзия человека, над которым сбоку от неё вспыхнул квадратик ядовито-зелёного света, неонового. И эта геометрическая фигура была не однотонной, нет, внутри нее был напечатан текст — чёткий, чёрный шрифт. И как будто этого было мало, от голографической фигуры до зелёного квадрата тянулась стрелка — простая, графическая, однозначная — чтобы даже самый тупой понял, что текст, написанный внутри квадрата, несёт информацию именно о старике.

Голограмма старика мигнула ещё раз, как бы обновляясь, перезагружаясь, и снова обрела человеческую фигуру, снова стала неотличимой от живого человека. А вот квадратик с текстом остался на месте, парил в воздухе, не подчиняясь законам гравитации. Смотрелось это фантастически и нереально, но Иван уже давно находился в том состоянии принятия реальности, когда удивляться было уже поздно.

И даже если это всё бред его больного воображения, последствия операции, галлюцинации от анестезии, разбираться с этим бредом надо начинать как можно скорее. Времени у него было не так уж и много, как он подозревал. Если повторится сценарий той, первой жизни, то скоро нагрянут гости. Нежданные, незваные, с зубами и когтями. А он пока не готов их встречать. Да и скорее всего вряд ли подготовится за то время, что у него есть. Но и лежать пластом и ничего не делать, это точно не по его душе. Лучше умереть в бою, чем сдохнуть как овца на заклании.

Иван перевёл взгляд на текст и быстро пробежал по нему, впитывая информацию.

Объект — человек, потенциально заражённый, ID 357-199-381-932-112, идентифицировал себя как Егорыч. Предположительно безоружный, навыки Континента не идентифицированы.

И стоило только удивленному Ивану широко распахнуть глаза от прочитанного, как ядовитый квадратик пропал, растворился в воздухе. Секунду подумав, Иван снова прищурился, фокусируясь, напрягая что-то внутри себя, какую-то новую «мышцу» сознания — и информация снова появлялась. Та же самая. Это не было случайностью. Это была уже система.

— Ну что, господа-заседатели, похоже, лёд тронулся! — оповестил всех, кто его слушал Иван, и в голосе его прозвучали нотки чёрного юмора. — Ну, или я головой поехал окончательно и бесповоротно. Что тоже, в принципе, неплохо, исходя из сложившейся ситуации.

Глава 4. Жизнь вторая. Сельская вакханалия.

Толстяк и старик переглянулись, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто недоумение от слов Ивана. Словно они ждали, что Иван скажет что-то конкретное, что-то сокровенное, а он взял и сказал совсем не то.

— Серый, ты это… того… — начал было Андрей, но тут же осёкся на полуслове, не находя нужных слов. Его мясистые пальцы нервно заиграли по краю одеяла, глаза забегали, ища поддержки у старика.

— Не перенервничал часом? — подсуетился Егорыч, слезая с кровати. — После операции-то всякое бывает, браток. Наркоз, он знает какой коварный… Мозги набекрень может свернуть, память порушить. Я вот после своей операции три дня назад родную дочку Машкой назвал, а звали ее Катюхой!

Иван снова смотрел на старика, снова прищурился, вызывая информационную панель о собеседнике. И в этот раз обратите внимание на детали, на мелочи. «Потенциальный заражённый». Не «заражённый», а «потенциальный». Это что-то значит. Это определенно очень многое значит. И ещё — «умения Континента не идентифицированы». Континент. С большой буквы. Как имя собственное. Как название чего-то важного.

Он перевёл взгляд на Андрея и снова прищурился. Над головой пузана тут же возник такой же зелёный квадратик. Всё то же самое. Та же формулировка. Те же параметры. Только идентификационный номер другой. Другая последовательность цифр в идентификаторе строки, уникальный код для каждого объекта в этой странной базе данных.

Иван ощутил, как внутри него что-то щёлкнуло, как будто замок открылся, дверь распахнулась, пропуская его в новое пространство понимания. Он вдруг осознал с пугающей ясностью — это не бред. Не галлюцинации, вызванные наркозом или травмой мозга. Не психоз, не помрачение рассудка. Это реальность. Какая-то странная, искажённая, неправильная с точки зрения его прежнего опыта, но реальность. Объективная, существующая независимо от его восприятия.

Или всё же нет? Почему он зациклился на том, что всё, что с ним происходит реально? Одно дело, если это бред или галлюцинации, а что если всё, что его окружает иллюзия, обман, ну или на худой конец виртуальная реальность?

Он медленно, преодолевая тупую ноющую боль в животе, поднял правую руку и внимательно посмотрел на неё. Тщательно изучил каждую деталь. Обычная человеческая рука. Пять пальцев с ногтями, требующими ухода. Ладонь с характерными линиями судьбы, которые гадалки так любят трактовать в свою пользу. Следы от недавно извлечённого внутривенного катетера на запястье — красноватые точки проколов, лёгкая припухлость. Мозоль на среднем пальце, шрам на большом пальце — старый, давно заживший.

Всё как у нормальных людей, но Иван-то уже знал, что такое можно и подделать. Реальность или нет? Те знания, тот жизненный опыт, что был у Ивана не привязанный к личности, кричал о том, что всё вокруг реально. Нет ещё таких технологий на Земле, способных переносить сознание в полноценные виртуальные миры. Но тогда как объяснить все эти зеленые квадратики, парящие над головами людей?

В голове снова кольнуло болью, и он понял, что на данный момент рассуждать на эти темы не надо. Потом, как-нибудь потом, когда будет время и возможность, но точно не сейчас. Сейчас Ивану надо решить ещё много других немаловажных вопросов.

— Так, братцы-кролики, есть чего пожрать? — повернулся он к не отводящим от него настороженных взглядов соседей по палате. Голос прозвучал хрипло, с характерным надрывом в горле.

— Ты чё, Серый, нельзя тебе! — толстяк даже руками всплеснул от искреннего возмущения, от чего его щёки затряслись как желе. — Заворот кишок будет, и всё, копайте место на кладбище рядом с церковью! Я сам видел, как Петровича после операции на желудке похоронили — тоже торопился жрать, дурья башка!

У Ивана были куда как серьёзные сомнения по поводу того, что заворот кишок случится от того, что кто-то будет есть сразу после операции на желудочно-кишечном тракте, но этого вслух он не стал произносить. Зачем вступать в бессмысленную полемику? У него была чёткая цель — хоть что-то запихнуть в надрывно требующий наполнения желудок, а не влезать в тупые медицинские споры с людьми, чей уровень образования ограничивается школьными представлениями и народными поверьями. Вместо этого он произнёс нечто совершенно иное, надавив на те струны души, которые гарантированно работали с определёнными типами людей.

— Если найдете чем мне сейчас плотно перекусить, скажу, где в больнице спрятана чекушка, — важно проговорил Иван, наблюдая за реакцией.

Эффект превзошёл все ожидания. После его слов взгляд пузатого Андрея на пару секунд затянулся характерной поволокой — той самой, что появляется у алкоголиков при упоминании спиртного. Нижняя челюсть бессознательно отвисла вниз, и с ее края потекла тонкая предательская струйка слюны. Физиологию не обманешь — организм уже готов к поступлению желаемого продукта.

Дед Егорыч ответил не менее выразительно. Прикрыв глаза и театрально приложив узловатые руки к впалой груди, он что-то радостно промычал, покачивая головой из стороны в сторону, словно уже ощущал вкус обещанного напитка.

— Чистейший самогон двойной перегонки, да с лимонной цедрой для благородного аромата… — Иван добавил весомый аргумент, безжалостно ускоряя мыслительные процессы в затуманенных алкогольными фантазиями головах соседей. — Мягкий как слеза младенца, крепкий как объятия медведя. Градусов под шестьдесят, не меньше.

Этого хватило с лихвой, чтобы привести в действие механизм под названием «срочно найти еду для Серого!». И то, что употребление еды после операции может как-то серьезно навредить Ивану, было забыто с умопомрачительной почти сверхъестественной скоростью. Мотивация творила чудеса.

Часть провизии нашлась в тумбочках собственных соседей — остатки передач от родственников, припрятанные на чёрный день. Часть была оперативно настреляна в соседних палатах под различными предлогами — от прямого попрошайничества до откровенного воровства, пока хозяева отлучились. И всё это калорийное богатство было свалено прямо возле полусидящего Ивана, на придвинутом к кровати облупленном деревянном стуле.

После чего на него требовательно уставились две пары выцветших глаз, в которых читалось только одно чёткое послание: не обмани, не подведи, а то плохо будет!

— Вечером проведать меня придут родственники, там и будут обещанные дары, — весомо выдавил Иван, отправляя в пересохший рот первую затвердевшую печеньку. Она хрустнула на зубах, и сладостью взорвалась на языке. А видя, как мгновенно скукожились, обвисли разочарованием лица соседей, он поспешил добавить решающий довод: — И там не просто чекушка будет, полноценная поллитровка. Может, даже больше.

После этих поистине волшебных магических слов лица пузана и старика разгладились, морщины исчезли, и на них снизошла неземная благодать. Глаза засветились предвкушением, губы растянулись в блаженных улыбках. Только вот у Ивана были ещё на них определённые планы, поэтому он поторопился озвучить условие сделки:

— Только вот мы на чекушку сначала договаривались, и отдам я вам всю бутылку или нет, будет зависеть от того, как вы себя поведете. Понятно излагаю?

— Так… а эта… чего ещё надо-то? — дед очнулся от своих алкогольных видений первым, старческий практицизм взял верх над мечтами.

— Пока просто тихо посидите и не отсвечивайте, — коротко скомандовал Иван, уже сосредоточившись на анализе состояния собственного организма.

Отдав распоряжение своим прирученным бойцам, Иван принялся прислушиваться к обратной связи от своего организма. Печенька уже как минуту растворялась в желудке, не вызывая никаких негативных последствий — ни боли, ни спазмов, ни тошноты. Более того, появилось слабое, но отчётливое чувство облегчения, как будто тело радостно приняло долгожданное топливо. Для чистоты эксперимента надо было подождать час, а то и все три, но таким количеством времени Иван не располагал. Он накрошил вязких и тягучих кальмаров в остывшую гречневую кашу, что осталась у кого-то после обеда, затолкал все это в рот и проглотил. Желудок благодарственно уркнул, а самого Ивана немного отпустило — туман в голове начал рассеваться, мысли стали чётче.

Выждав ещё минут пять в напряжённом молчании, внимательно наблюдая за реакцией организма, он принял решение есть уже всё подряд, не разбирая. Еды оказались на удивление много — соседи постарались на совесть, и он методично, с упорством загрузочной машины, смог проглотить абсолютно всё, что было добыто. Сухари, остатки сосисок, кусок колбасы, яблоко, ещё печенье, хлеб с маслом.

В следующую пару минут просто блаженствовал, откинувшись на подушку и прикрыв глаза, ощущая, как что-то фундаментальное начинает меняться в его истощенном теле. Словно невидимые шестерёнки внутри машины, до этого скрипевшие и буксовавшие, получили смазку и заработали плавно. А энергия небольшими порциями начнет поступать в систему, подзаряжая севшую батарею.

А после с лёгким сожалением открыл глаза, возвращаясь в суровую реальность. Время медитации закончилось. Пора было приступать ко второму пункту плана, придуманного им буквально пять минут назад на ходу и всё ещё требующего доработки в деталях.

— Так, бойцы! — скомандовал он соседям, которые от нечего делать уже снова достали нарды. — Берём меня аккуратно за плечи и осторожно, без рывков, поднимаем на ноги. Действуем плавно и синхронно.

— Не Серёг, ну ты чё?! — не выдержал Егорыч. — Швы же точно разойдутся! Тебя потом в операционную уволокут, кто нам потом самогон отдаст?

Опасения старика были резонны, понятны и даже логичны с точки зрения здравого смысла. Но план есть план, стратегия разработана, и отступать от нее Иван не был намерен. К тому же, это давало отличную возможность проверить насколько сильно персонажи, которые сейчас усиленно изображают людей, тупы. То, что окружающие его существа — обычные люди из плоти и крови, Иван уже категорически не верил. Слишком много странностей, аномалий, несостыковок. Кто угодно, что угодно, но точно не обычные Homo sapiens.

— Так я своим родственникам сказал, чтобы оставили бутылку прямо в палате, если меня тут по каким-то причинам не будет, — Иван беспечно махнул рукой, играя на жадности и потребностях соседей. — Вот и заберёте сами, никаких проблем. Делов-то.

И только после того как Иван совершил этот небрежный жест, он мгновенно понял, как глубоко и фатально ошибся. Нельзя размахивать руками после полостной операции! Категорически нельзя! За такой безответственностью мгновенно следует болевая расплата. Он готовился к взрыву агонии, сморщил лицо, напрягая мимические мышцы.

Секунда прошла. Вторая. И никакой боли. Ноль. Заранее сморщенное в ожидании наказания лицо медленно разгладилось, и на него проступила улыбка — неуверенная, но настоящая. Первая искренняя улыбка с тех самых пор, как он осознал себя в этом долбанном безумном мире, где нет места воспоминаниям о себе, но периодически шастают зомби, и хоть пруд пруди тупых болванчиков, старательно притворяющихся людьми.

Иван специально ещё раз двинул рукой, но теперь уже намеренно быстро и резко. Взмахнул, как будто отгоняя муху. И вот теперь боль проснулась и злобно прокатилась по всему телу волной, заставив скрипнуть зубами. Но длилась она всего секунду, максимум полторы, и практически мгновенно отступила, оставив лишь слабое эхо.

Не то чтобы Иван был выдающимся мыслителем или философом, но и его логического аппарата вполне хватило на то, чтобы начать выстраивать причинно-следственные связи. Почему боль появляется, но затем быстро исчезает? И цепочка выстроилась довольно простая, прямолинейная. Он серьёзно, основательно поел — съел вообще всё без остатка, что добыли ему соседи в палате. И сразу после насыщения стало заметно меньше болезненных ощущений при напряжении мышц, при движениях. Корреляция очевидная.

И вот тут вставал интригующий вопрос: у него от обильного приема пищи просто повышается болевой порог за счет выброса эндорфинов и других нейромедиаторов, или же запустились процессы ускоренной регенерации тканей? И как следствие, чудесным, почти фантастическим образом начали заживать швы, срастаться повреждённые структуры организма?

Всерьёз поразмышлять на эту тему ему не дали дед с бородачом, что уже стояли возле его койки и были готовы выполнять любые его просьбы. Вот что самогон животворящий с людьми делает! Ну, или кто там они есть?

— Без рывков, плавно поднимаем меня на ноги, — отдал Иван команду.

И на его удивление замотивированные, пусть и временные, сотрудники выполнили всё чётко и без задержек. Сначала осторожно усадили на кровать, буквально двухсекундная вспышка боли, которую он стоически перенёс, даже не поморщившись. Затем его плавно подняли и поставили на ноги, не отпуская своих рук и страхуя от всякого непредвиденного. В процессе подъёма Иван только коснувшись пола начал переносить свой вес на ноги, каждое мгновение ожидая вспышки нестерпимой боли. Только вот когда он уже полноценно стоял на ногах боли не ощутил. Вернее она была, но не вспышками и не режущая, а тягучая, её можно было терпеть.

— Пятнадцать секунд вертикального положения, полёт нормальный, — больше сам для себя, для фиксации результата, выдал он вслух. — Так, хлопцы, а теперь маленькими короткими шажками двигаемся в сторону окна. Скорость не важна, важна плавность.

Команда прозвучала, и вся их импровизированная тройка медленно направилась к единственному окну, расположенному на расстоянии каких-то трёх метров. Так-то подумать — ерунда, ничтожное расстояние, но сейчас эти три метра превратились в марафонскую дистанцию.

Первый крошечный шажок, остановка, замирание. Иван мониторил состояние организма, прислушиваясь к сигналам тела. Боль усилилась процентов на десять, но не катастрофически, и её вполне реально было терпеть, не теряя сознания.

Дальше он решительным жестом руки отодвинул от себя заботливых помощников, освобождаясь от поддержки. И тихонько, плавно, с предельной концентрацией внимания шагнул самостоятельно. В этот раз вспышка боли всё-таки пронзила тело, заставив на секунду задержать дыхание. Но если ситуация сильно прижмёт, если встанет вопрос выживания, и такое можно будет вытерпеть. Организм адаптируется, никуда он не денется, когда его живьём жрать начнут.

Когда он сделал ещё два маленьких, но полностью самостоятельных шага в сторону заветного окна, его эксперименты по восстановлению подвижности были грубо и бесцеремонно прерваны.

— Да вы чего творите, ироды безмозглые! — раздался возмущённый до глубины потрясённой души вопль женщины, гулко отразившийся от стен палаты.

Рефлекторно повернув голову на источник шума, Иван увидел застывшую в дверном проёме грузную фигуру немолодой женщины в застиранном белом медицинском халате. Лицо красное от гнева, глаза горят праведным возмущением, ладони сжаты в кулаки.

Впрочем, стояла она в проёме буквально секунду, может чуть больше. После чего быстрым, на удивление энергичным для её комплекции, шагом пересекла палату и буквально выплюнула обвинительную фразу прямо ему в бледное лицо, окатив брызгами слюны:

— Ты чего творишь, засранец?! — она агрессивно помахала мясистым кулаком возле его носа, источая волны справедливого медицинского гнева. — У тебя сейчас все швы на хрен разойдутся! Кишки наружу вылезут! А хирург наш уже в город уехал по личным делам, только завтра вернётся! Кто тебя, дурня конченого, спасать-то будет?!

Не обращая внимания на ее тираду, Иван сделал ещё один мучительный шажок к заветному окну. Упершись дрожащими руками в прохладный подоконник, обрел наконец-то долгожданную опору. Затем развернулся к окну спиной и немного присел на подоконник, снимая нагрузку с ног. Стало ощутимо легче, давление на швы уменьшилось. Можно было выдохнуть, собраться с мыслями и обдумать дальнейшие действия.

Но предварительно необходимо было решить внезапно возникшую проблему в лице разъярённой тучной медсестры, грозящей нарушить все его планы.

— В каком населенном пункте мы находимся? — чётко, громко, с нажимом он вбил ей этот простой вопрос в красное от возмущения лицо, глядя прямо ей в глаза своим ледяным взором.

Метод жёсткого общения с манекенами, старательно претендующими на человечность, и в этот раз сработал безотказно и эффективно. Весь накопленный запал женщины, вся её агрессия мгновенно испарилась, растворилась как бы по мановению невидимой волшебной палочки. А сама она застыла на секунду абсолютно неподвижной восковой фигурой, словно кто-то нажал паузу на видеоплеере.

Но Иван не собирался останавливаться на достигнутом. Он продолжил методично добивать алгоритм программы управления, перезагружая систему обработки запросов:

— Какой сейчас год? Кто президент нашей страны? Как называется ближайший крупный город? Сколько проживает людей в нашем посёлке?

Ещё трехсекундное тотальное зависание системы, причём сразу у всех находившихся в этой тесной комнате биологических объектов, кроме самого Ивана, естественно. Все замерли как статуи. Даже не моргали.

Удовлетворившись полученным драматическим эффектом и убедившись в своей правоте, он, наконец-то, получил возможность спокойно осмотреть окружающий пейзаж. Иван, наконец-то, рассмотрел куда выходят окна местного медучреждения, и оценил ситуацию в комплексе.

Его палата располагалась на втором этаже не особенно крупного здания провинциальной постройки, как он сразу определил по архитектуре. Сразу за облупленным зданием больницы началась типичная сельская дорога — гравийная, с выбоинами и колеями. Дальше небогатые деревянные домишки с покосившимися заборами проглядывали тут и там среди чахлых деревьев. Огороды, сараи, покрышки на клумбах. Явно не районный центр, а что-то значительно меньшее по статусу и населению. Глухая провинция, медвежий угол.

— Я главврачу пожалуюсь немедленно! Напишу докладную! — внезапно ожила за спиной медсестра, перезагрузившись после системного сбоя.

А затем быстро покинула пределы палаты. Иван же сам себе удовлетворенно кивнул, после чего его усадили на стул. А дальше, нашедшимися ножницами, его очень быстро обкорнали, срезав все его патлы под ноль. Да, и в этой жизни он был волосат до безобразия! Прямо вселенский заговор, не иначе. Ну а после он с помощью верных аксакалов вышел в коридор. Там походил, где было можно, заглядывая в палаты и интересуясь у своих помощников, что и как здесь всё устроено.

Из услышанного он быстро составил примерную картину. Сама больница со стационаром занимает только второй этаж. На первом же этаже расположена обычная сельская поликлиника — приём участкового терапевта, процедурный кабинет, регистратура и прочее.

Дальше он уже настойчиво пытался проникнуть в закрытую зону и помещения, относящиеся к размытым понятиям «хозяйственный блок», «служебные помещения» и прочую территорию, ограниченную для доступа больных. Куда-то попасть получилось легко и без проблем — двери не заперты, никого внутри нет. Где-то висели амбарные замки, преграждая путь. А где-то вообще стояли такие заслоны, что проникнуть внутрь этих укрепрайонов можно было только штурмом и никак иначе.

Это Иван так иронично подумал про кухню, когда их шумную троицу энергично и с руганью прогнали оттуда две дородные поварихи в засаленных фартуках, размахивающие половниками в качестве оружия.

Внезапно раздавшийся с улицы пронзительный визг тормозов, а следом громкий металлический грохот, напомнил Ивану, что у него осталось катастрофически мало времени. План, который он на скорую руку набросал себе в голове, требовал немедленного ускорения всех его шагов, иначе ему физически не удастся реализовать задуманное. Счёт пошёл на считанные минуты, если не меньше. Ситуация стремительно развивалась, и хаос нарастал.

— Андрюха! Бегом в бытовку, где хранятся инструменты! — скомандовал Иван, хватая толстяка за рукав халата. — Возьми там монтажку покрепче и гвоздодёр, ещё моток верёвки. Там где-то лежал в шкафу, я видел краем глаза. После чего пулей мчишь к двери, ведущий на чердак! Понял задачу?

— Серёг, на хрена тебе гвоздодёр? — тут же проявил свой характер бородач.

— Вечером ещё три литра пива будет! — с жаром произнёс Иван, прибавляя мотивации толстяку. — Холодного, пенного!

Тот всё осознал мгновенно и, как показалось Ивану, с какой-то маниакальной решительностью настроился выполнять все приказы. Настолько сильно он закивал головой в знак согласия, после чего умчался в конец коридора, где находилась бытовка. Незапертая бытовка — деталь, которая сыграла ключевую, решающую роль во всём плане.

— Егорыч, ты давай дуй в столовую, — переключился Иван на старика, хватая уже того за тощее плечо. — Бабы-то, видел, как все высыпали на улицу аварию смотреть, шум-гам разводить? — дед понятно, по-стариковски медленно кивнул, соглашаясь с очевидным. — Значит, на кухне сейчас никого из персонала точно нет, чисто там. Набери там хлеба побольше, каши, если есть, и всего остального съестного, что под руку попадает. Если мясо вареное или тушёнка в банках будет на полках, то вообще красота неописуемая. Всё понял?

— Да это как два пальца об асфальт! — залихватски, почти молодецки выдал сморщенный дед, входя в азарт. — Я там все знаю, где чего лежит!

— Ну и отлично, вот и умница! — одобрительно похлопал его Иван по костлявой спине. — А потом с добычей тоже топай к лестнице на чердак, там и встретимся. Только осторожно, чтобы никто не спалил!

И когда дед, старчески пошаркивая стоптанными тапками, устремился в сторону опустевшей кухни, Иван сам развернулся и направился в противоположный конец длинного коридора. Там он вышел на просторную лестничную площадку и запрокинув голову, уставился в потолок. Туда, наверх, в темноту и пыль, вела вертикальная металлическая лестница, приваренная к стене. А на потолке виднелась деревянная дверца люка, но не распахнутая гостеприимно, а наглухо закрытая на висячий замок.

Благо замок оказался обычным дешёвым ширпотребом, явно китайского производства. Вскрыть подобное недоразумение гвоздодёром дело пары секунд для человека с минимальной сноровкой. И даже если вдруг не получится взломать сам замок, можно элементарно вытащить металлические петли, которые и закрывает замочный механизм. Они прибиты не особыми толстыми гвоздями к деревянному люку, так что вообще отлетят без серьезных проблем.

Примчался запыхавшийся Андрей, которому Иван молча указал на люк. И тот, на удивление Ивана всего за десяток секунд сковырнул замок. Тот упал на лестничную площадку, не издав практически никакого звука. Лестничная площадка, как и сама лестница между этажами, да впрочем, как и само здание было деревянным.

— Я колбасу нашёл хорошую, краковскую и сыр, и даже целую пятилитровку воды! Ну и хлеба две буханки скомуниздил, — радостно и гордо выдал Егорыч, довольный собой, притопавший на лестничную клеточку с набитым пакетом и баклажкой в руках. — Ещё яблок штук пять забрал!

— Молодец, дед, отличная работа! — Иван одобряюще и тепло улыбнулся старику, не скупясь на похвалу. — За расторопность и исполнительность объявляется благодарность перед строем и дополнительно премируется ещё одним целым литром качественного пива! Светлого или темного — сам выберешь!

От слов Ивана грудь деда выгнулась колесом, а плечи сами собой расправились. А Иван лишь усмехнулся про себя, раздавая виртуальные плюшки направо и налево. Ну а дальше начался подъём на чердак. Сначала туда поднялись его соседи, дальше припасы, ну а в конце пришла очередь самого Ивана.

Восхождение было медленным и тяжёлым. Соорудив простенькую перевязь на грудь, он отдал два конца своим помощникам, за которые его медленно тянули наверх. Сам же Иван, осторожно перебирая ногами и руками, полз по лестнице, костеря весь белый свет. Подъём занял минуты две, никак не меньше, но теперь он был наверху, и в уже завершающей стадии своего плана.

Стратегия, придуманная на ходу, под давлением обстоятельств, была проста и прямолинейна как лом. Укрыться в безопасном месте и переждать бурю. Раз убежать далеко ему физически не светит по очевидным причинам, значит надо просто выждать, пересидеть неизбежное нашествие зомби. Спрятаться, затаиться, не высовываться. А там уже, когда волна спадёт, он придумывает новый, более детальный план. Ничего лучшего в его измотанную и почему-то очень плохо соображающую голову просто не приходило, мозг и так работал на пределе.

Отослав послушных соседей обратно вниз, в палату, со строжайшим наказом не выдавать его реальное местоположение никому до самого вечера, он максимально удобно устроился у смотрового окошка. После чего принялся напряжённо наблюдать за развитием событий снаружи, прищурившись и всматриваясь в детали.

А посмотреть было на что. Народ начинал дуреть. Никаким иным словом он увиденное назвать не мог. Рядом с местом первой аварии — столкнувшихся двух помятых легковых машин — резко образовалась третья точка хаоса. Какой-то отмороженный на всю голову молодчик, без защитного шлема на голове, и вообще без верхней одежды, несмотря на прохладу, на своем стареньком дребезжащем мотоцикле разогнался как следует по ровному участку. Потом специально подпрыгнул на высокой кочке рядом с дорогой и эффектно взлетел в воздух, описывая параболу. И полетел он не абы куда, не просто бездумно решив полихачить и покрасоваться перед толпой. Нет. Летел он прицельно, целенаправленно прямо на крыши двух уже встретившихся искорёженных автомобилей, точно наведясь на свою цель.

Бам! Переднее колесо мотоцикла с грохотом встретилось с жестяной крышей красной потрёпанной «девятки», мгновенно продавило её внутрь, оставив уродливую вмятину. После чего металлический конь вместе с обезумевшим седоком полетел дальше на твёрдую землю. Удар, грохот, звон разбивающегося стекла.

Каким-то невероятным, почти мистическим образом этот безумный джигит умудрился не разбиться насмерть, удержаться в седле, вырулить на ходу и понестись дальше, набирая скорость. Только вот дальше на его безумном пути внезапно оказалась бетонная лестница парадного высокого входа в местную поликлинику. Лестница, по которой он на полной скорости влетел в здание, разнеся стеклянные двери вдребезги.

Грохот разбивающейся мебели, истошные крики, отборная трехэтажная ругань. Только вот от всего этого жуткого шумового сопровождения Иван очень быстро и резко отвлёкся. Его уши уловили совершенно другой, гораздо более угрожающий звук — хлопок выстрела вдалеке. И голова мгновенно, чётко, словно стрелка точного компаса, всегда указывающая строго на север, повернулась в ту сторону, откуда прозвучал смертоносный хлопок.

По разбитой гравийной сельской дороге шёл весь окровавленный, но явно живой мужик значительных размеров. Из-под выцветшего десантного берета медленно стекала густая кровь, капала прямо на полосатую тельняшку, оставляя на ней тёмные пятна. Но этот здоровый, широкоплечий детина не обращал абсолютно никакого внимания на собственные ранения — вроде бы их вообще не было, как будто боль была ему чужда и незнакома.

В правой руке он небрежно держал окровавленный топор с острым лезвием, с которого тоже методично капала свежая кровь, оставляя за ним алую дорожку. А вот в левой руке он, совершенно не напрягаясь нёс «Тигр». Охотничий карабин отечественного производства, изготовленный на базе знаменитой самозарядной снайперской винтовки Драгунова.

Силуэт этого оружия, как и его общие характеристики, всплыли у Ивана в голове мгновенно. Вопрос откуда он это знает, не возник. Вот совсем не та ситуация, чтобы предаваться пространственным размышлениям.

Десантник тем временем в очередной раз поднял руку с тяжёлым карабином и небрежно выстрелил от бедра в сторону ближайшего убегающего человека — пожилого мужчины в кепке. Естественно, не попал — это довольно-таки сложно сделать, стреляя одной левой рукой без упора и прицеливаясь на ходу. Только вот свихнувшегося детину этот промах нисколечко не расстроил и не остановил.

Догнав следующую жертву — сгорбленную бабулю с клетчатой сумкой — он широким размашистым движением всадил тяжёлый топор прямо в её седой череп. Хруст костей, фонтан крови. Тело бабки рухнуло как подкошенное.

«Обязательно надо забрать оружие, пока кто другой меня не опередил, и разузнать, где этот псих живёт для пополнения боезапаса!» — настойчивая мысль прочно засела в голове Ивана и категорически никуда не желала уходить. Она просто требовала своей реализации.

Но десантнику-берсерку внезапно и фатально не повезло в его кровавом походе. Очередная выбранная жертва — худой мужик в рабочем комбинезоне — неожиданно ловко увернулся от размашистого, но медленного удара тяжелым топором. И в контратаке резко пнул маньяка по опорной ноге тяжёлым ботинком.

Тот опасно покачнулся, сильно накренился в сторону, но каким-то чудом удержался на подкосившихся ногах. Даже распрямился, расправил плечи и уже начал делать новый убийственный замах топором, целясь в шею, так и не отступившего мужичка, но судьба приготовила свой финал этой истории.

Бежавшая к нему сзади довольно молодая, спортивная девчушка в ярком цветастом сарафане без раздумий с недюжинной силой воткнула ему в спину острые вилы, прервав жизненный путь бывшего ВДВ-шника на этой грешной земле.

Сельская вакханалия начинала набирать серьёзные обороты, ситуация выходила из-под контроля, и уже было сложно вычленить что-то отдельное из общей картины безумия. Казалось, что сам древний бог Хаоса лично пришёл на эти забытые земли и щедро одарил всех живущих здесь своей тёмной благодатью, своим безумием.

Но внезапный громкий, практически истеричный лошадиный хохот всё же привлёк внимание Ивана, выделившись из общего гвалта безумия. Крепкий на первый взгляд мужик, чуть за сорок, в засаленной рабочей робе механика, яростно и безудержно хохоча, методично таскал что-то тяжелое и объемное из слегка покосившегося металлического сарайчика, выкрашенного в ободранный синий цвет.

Что-то довольно объёмное, ярко-красное и, судя по его движениям, тяжёлое. Напрягая взгляд и приглядываясь внимательнее, Иван с нарастающей тревогой опознал в переносимых предметах стандартные газовые баллоны с крупной надписью «Пропан». Пару мучительных секунд он осмысливал, что именно он вообще видит, осознавая масштаб надвигающейся опасности. А после принялся лихорадочно, практически в панике, действовать, отбрасывая всякую осторожность по одной простой, но важной причине — на этот раз счёт действительно шёл на считанные секунды! Может, даже доли секунды. Рабочий, несущий очередной баллон с огнеопасным газом, выкрутил вентиль до упора, открывая подачу газа, замахом забросил красный баллон через разбитое окно на первый этаж здания. Деревянного, мать его, здания больницы!

Более того, как уже видел буквально минуту назад внимательный Иван, в том злополучном синем сарайчике баллонов с газом больше не осталось — хранилище опустело. И стоило предполагать с высокой долей вероятности, что уже все баллоны находились там же, где и тот, что он увидел. То есть внутри здания!

И всё бы ничего, но безумный мужик достал промасленную тряпку — такую старую и пропитанную маслом, что она почти светилась, отражая скудный свет дня — намотал её на здоровую деревяшку и уже тянулся к зажигалке, чтобы поджечь своё кустарное орудие смерти. Куда дальше денется этот импровизированный факел, догадаться было несложно. Вся обстановка, творящаяся вокруг, как бы намекала на это с издевательской очевидностью.

С какой чудовищной силой может сдетонировать хотя бы три-четыре пятидесятилитровых баллона с пропаном в замкнутом пространстве, Иван откуда-то знал. Это знание, как бы заложенное в самые глубины подсознания, всплыло именно сейчас и придало ему силы. Пришлось действовать на грани возможного. Рывком отворил до конца смотровое окно, превозмогая боль от ноющего живота, он, скрипя зубами от напряжения, забрался в узкий проём и что есть силы швырнул тяжёлый гвоздодёр прямо в голову уже разжёгшего факел мужика.

Боль проснулась мгновенно, он даже чуть не вывалился наружу, так сильно его скрутило. Но самое главное он успел! И мало того, он попал! Только вот не в голову, куда метился, а по руке державшей факел.

Рука сумасшедшего поджигателя безвольно повисла, пальцы разжались, и факел упал на землю. Только вот кардинально это ни на что не повлияло. Факел не погас — пламя жадно облизывало деревяшку и промасленную тряпку. А сам террорист, яростно заливаясь хохотом — эта отрыжка самой бездны — начал приседать, чтобы подобрать горящий факел здоровой левой рукой. В его глазах плясали отблески пламени, улыбка была настолько широкой, что казалось — лицо вот-вот треснет.

Иван метнулся за монтажкой, уже понимая, что не успевает. Только вот не в его правилах было опускать руки. Если даже был хоть один шанс на миллион, он должен попытаться.

Подхватив небольшой ломик, холодными от адреналина пальцами, он вновь высунулся наружу и в это же мгновение здание сотряс чудовищный удар. Его как пушинку сдёрнуло с окна и запустило куда-то в небеса. Оглушённый и практически ничего не видящий Иван грохнулся на землю, переломав обе руки и левую ногу. Рёбра пробили лёгкие, левый глаз полностью вытек. Агонизирующий организм пытался жить, включая какие-то свои скрытые резервы, но это всё было бесполезно. С такими травмами не живут. Но он пока жил, натужно хрипя и булькая кровью, но жил. И мало того был в сознании и даже немного видел правым глазом.

Над ним нависла тень, Иван с трудом опознал в ней девчушку в цветастом сарафане. Та чему-то радостно улыбнувшись, широким размашистым движением вогнала ему вилы в шею, в самое основание черепа.

Боль, терзавшая его изломанное тело, мгновенно испарилась. А всё видимое и ощущаемое пространство стремительно заволокла густая угольная темнота — абсолютная, всепоглощающая, вечная. И в этой самой темноте зажглась красная надпись.

Внимание, вы погибли. Потеряно одно очко прогресса Выносливости. Внимание, при гибели вы теряете очки прогресса основных характеристик в количестве от 5 до 50 % от текущего требуемого значения, и эта цифра не может быть меньше 1. Теряя уровни характеристик, вы рискуете потерять прогресс основного уровня и лишиться связанных с ним достижений…

До возрождения осталось 102 секунды.

Глава 5. Жизнь третья. Живут же люди...

Новичок, вы вот-вот станете частью Континента. Вы возрождены на кластере 508-19-54. Регион — Озёра Зимородка. Текущее количество возрождений — 97 жизней (минус 2 от стартового). Текущие задания: выжить, искать, узнать тайное, помочь, задать правильный вопрос, найти королеву. Текущий статус — старт игры. До перезагрузки кластера осталось 58 секунд. Подсказка — многие потенциальные зараженные страдают психологическими проблемами различной степени тяжести, ввиду чего способны на совершение различных опасных поступков: создание аварийных ситуаций на дорогах; немотивированные хулиганские действия; нападение с целью убийств и нанесения травм; и даже террористические акты с массовыми жертвами. Опасайтесь неадекватно выглядящих потенциальных зараженных и избегайте мест массовых скоплений потенциальных зараженных и иммунных.

Внимание! Вы потеряли вторую жизнь, не достигнув самостоятельного прогресса ни в одной из характеристик. Постарайтесь, чтобы подобное не повторилось, не допускайте обнуления количества возрождений. В качестве компенсации и помощи ваша удача получает 20 очков прогресса и становится равной 2. С вашим затянувшимся невезением удача не будет лишней.

Стартовые условия: фрагментация памяти, отключение ключевых блоков памяти, угнетение интеллектуальных функций, эмоциональное обнуление, очистка социализации. Внимание! Длительное пребывание в стартовых условиях способно существенно затруднить вашу игру. Вы слабы физически и заторможены психологически, вы растеряны и забыли себя, это делает вас уязвимым. Повторяем: чтобы снизить уязвимость, развивайте своего персонажа.

Вы провели второй раунд игры, но ваш персонаж не улучшился. Продолжение игры в таком стиле может привести к негативным последствиям. Развивайтесь физически и психологически, найдите себе место в игре. Только так вы сможете растянуть её прохождение на долгий срок. Не сдерживайте себя. Действуйте.

Удачной игры.

Таймер возрождения достиг нуля, и мир вернулся мгновенно, словно кто-то щелкнул невидимым выключателем. Глаза распахнулись сами собой без всякого усилия с его стороны, будто веки были подключены к какому-то внешнему механизму, отсчитывающего секунды до нового витка существования.

— Сучка малолетняя! — с чувством, смакуя каждый слог, выдал Иван вслух своё мнение о девчушке в цветастом сарафане.

Образ убийцы ещё стоял перед глазами — худенькая фигурка с растрёпанными светлыми волосами, безумный блеск в глазах и вилы, которые она вонзила ему в шею с такой лёгкостью, словно протыкала мешок с зерном. Смерть пришла тогда быстро, но не мгновенно — хватило времени почувствовать жгучий металл, разрывающий плоть, и понять всю абсурдность происходящего. Совсем ещё ребёнок. Проклятый заражённый ребёнок, который даже не осознавал, что творит.

Сказал и мгновенно пожалел. Дважды.

Первая волна сожаления накрыла его вместе с болью — рука дёрнулась непроизвольно, отзываясь на эмоциональный всплеск, и всё тело словно пронзило раскалённой иглой. Только игла была размером с кинжал, и втыкали её куда-то в район правого бока, там, где, судя по пульсирующему жару, располагался свежий хирургический шов. Боль была намного, в разы острее, чем при предыдущих пробуждениях. Организм ещё не восстановился после операции, каждая клетка кричала о нанесённом ущербе, и даже малейшее движение отдавалось вспышками агонии.

Вторая волна сожаления была совсем другой природы.

— Ты чё опух, патлатый?! — донеслось откуда-то слева, голос звенел возмущением и обидой. — Я тут за ним слежу, чтобы он кони не двинул, пока скорая не приедет, а он поносить меня вздумал!

Иван медленно, стараясь не провоцировать новую вспышку боли, повернул голову на звук. Картина, открывшаяся его взгляду, разительно отличалась от ожидаемой больничной обстановки.

Он лежал не в стерильной палате с белыми стенами и запахом хлорки. Комната была обычной, хоть и просторной — метров двадцать пять, не меньше. Высокие потолки, лепнина по углам, явно старинная, но ухоженная. Стены окрашены в тёплый бежевый цвет, на одной висела репродукция какого-то пейзажа — озеро, горы, закат. Пол застелен линолеумом неопределённого коричневатого оттенка, потёртым, но чистым. У дальней стены стоял массивный деревянный шкаф, явно повидавший виды — местами облупившийся лак, царапины, следы бесчисленных перемещений.

Четыре кровати располагались вдоль стен, простые металлические конструкции с тонкими матрасами, накрытыми выцветшими одеялами. Персонал, рабочие — вот для кого предназначалось это помещение. Флигель богатого дома, где прислуга могла переночевать или передохнуть между сменами.

В дверном проёме застыла, пылая праведным гневом, источник голоса — девчушка лет восемнадцати-девятнадцати, не больше. Рыжие волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и обрамляли круглое лицо с веснушками на носу. Ультракороткий медицинский халат едва прикрывал стройные ноги, под халатом угадывались джинсовые шорты и яркая футболка. Глаза зелёные, сейчас полыхающие негодованием, губы сжаты в тонкую линию.

— Козёл! — выдала она напоследок, вкладывая в это короткое слово всю накопившуюся обиду.

После чего гордо вскинула подбородок — жест явно отрепетированный, девчонка несомненно практиковалась в эффектных уходах — и развернулась на каблуках. Хлопок двери был театрально громким.

— Зря ты так, Игорюня, с ней, зря, — протянул задумчиво присутствующий здесь же старик, качая головой с видом человека, повидавшего в жизни всякое.

Дед располагался на соседней кровати полулёжа, подложив под спину скомканную подушку. Лет ему было за семьдесят, а может и за восемьдесят — морщинистое лицо, редкие седые волосы, руки в старческих пятнах. Но глаза живые, цепкие, оценивающие. Одет в коричнево-красную робу, явно униформу местного персонала, потёртую, но чистую и выглаженную.

— Её хоть хозяин и потрахивает временами, пока жёнушка в отъезде, но она к тебе всё равно не ровно дышит, — выдал на чистейшем русском языке, без малейшего акцента, толстый негр, сидящий на третьей кровати.

Или правильно говорить афроамериканец? Хотя какая, к чёрту, Америка, если все говорят по-русски? Негр был действительно толстым — килограммов сто двадцать, не меньше, живот выпирал внушительным полушарием, пальцы толстые как сосиски. Лицо лоснящееся, добродушное, на нём играла ленивая усмешка. Та же коричнево-красная роба, только на несколько размеров больше, и явно перешитая — швы в плечах свежие, нитки ещё белые, не потускневшие.

Совершенно не обращая внимания на реплики неразлучной парочки — судя по всему, старик и толстяк были постоянными обитателями этого флигеля и привыкли коротать время в праздной болтовне — Иван методично огляделся, оценивая ситуацию с позиции выживания.

Не больница, это факт. Частное владение, большой дом, судя по размерам комнаты и качеству отделки — дом очень богатых людей. Флигель для персонала, как он и думал раньше. Окно одно, большое, с видом на ухоженный газон и какие-то декоративные кусты. Второй этаж, значит, в окно прыгать себе дороже. Дверь одна, других выходов нет.

Кровати четыре, одна занята им, вторая стариком, третья негром, четвёртая пустая — заправленная, ожидающая постояльца. На старике и толстяке одинаковые робы, явно униформа обслуживающего персонала богатого дома. На себе самом Иван, опустив взгляд, обнаружил мятую футболку и собственно всё. Футболка задралась, обнажая живот с широким, сантиметров пятнадцать длиной, свежим швом. Шов неровный, грубый, наложенный явно в спешке и без особой заботы об эстетике. Широкими мазками работает, урод! Это Иван так лестно о хирурге подумал.

Быстро посмотрел на них своим «особым» взглядом — этот дар, или проклятие, или какая там ещё особенность его нынешнего существования, продолжал работать исправно. Над головами старика и негра висели прозрачные информационные панели, видимые только ему.

Все осталось по-прежнему. Те же «потенциально заражённые», значит, и сценарий следующих часов будет идентичным предыдущим попыткам. Сначала выездные гастроли буйных дебилов — заражённые на ранних стадиях, потерявшие человечность, но ещё сохранившие способность к координации движений и примитивному мышлению. Потом пришествие зомби — финальная стадия, когда от человека не остаётся ничего, кроме голодной агрессивной биомассы.

До зомби в прошлый раз он не дожил. Девчонка с вилами оказалась быстрее.

Нужна была информация. Базовая, простая, но критически важная.

Быстрый, но осторожный опрос старика и толстяка — осторожный, потому что каждое слово давалось с усилием, рот пересох, язык ворочался с трудом, последствия наркоза ещё не выветрились полностью — выдал следующую картину.

Звать его в этой версии Игорь. Фамилия осталась неясной, да и к чёрту фамилии, когда речь идёт о выживании. Работает он на богатых людей, фамилия которых Решетниковы, в роли младшего помощника старшей технички. По сути — мальчик на побегушках, который делает всю грязную работу, до которой не снисходят более квалифицированные сотрудники. Мыть полы, выносить мусор, таскать тяжести, подметать дорожки.

Альфредо — так звали толстого негра, и имя это он произнёс с неожиданной гордостью, словно это было не имя, а титул — работал сантехником. Взяли его на эту прилично оплачиваемую работу, по его собственным словам, именно из-за внешности. Экзотика, мать её за ногу! Негр в сантехниках у русских миллионеров. Хозяин любил удивлять гостей, и Альфредо был частью этого шоу. Впрочем, работу свою он знал — судя по тому, как уважительно о нём отзывался старик, руки у негра были золотые.

Дед работал садовником. Имени его Иван не запомнил с первого раза, и переспрашивать не стал — в голове и так слишком много информации, требующей обработки. Очень хорошим садовником, как он сам о себе отзывался, способным вырастить что угодно в каких угодно условиях. Розы, орхидеи, даже какие-то редкие японские клёны — всё это было его епархией. Решетниковы явно ценили его умения, потому что держали на службе уже двенадцать лет.

Что же до истории самого Ивана, точнее Игоря, как он очутился в таком положении, так тут всё оказалось относительно просто и очень знакомо.

Около четырёх часов назад, во время уборки одного из гостевых санузлов, ему внезапно стало плохо. Резкая боль в правом боку, тошнота, холодный пот. Он попытался дотерпеть до конца смены, но через двадцать минут боль стала невыносимой. Старшая техничка, женщина опытная и ответственная, сразу поняла, что дело серьёзное, и отправила его в медблок.

Медблок располагался в соседнем здании. Богатые люди не экономят на здоровье — ни на своём, ни на здоровье персонала, потому что персонал — это инвестиция. На службе состояло целых два врача: хирург и терапевт. Оба, по словам Альфредо, светила медицины ещё те, с многолетним опытом работы в престижных клиниках, на пенсию ушедшие не от усталости, а ради спокойной и очень хорошо оплачиваемой работы у Решетниковых. А на подсобных работах у них медсестра — та самая рыжая Юлька, которую Иван только что обозвал.

Хирург — Геннадий Петрович, мужик лет шестидесяти, с руками, которые не дрожали даже после трёх рюмок коньяка, как с восхищением говорил о нём старик, долго думать не стал. Диагноз был очевиден: острый аппендицит, промедление смерти подобно. Времени было в обрез — ещё час, и началось бы нагноение, перитонит, всё по классике.

Ивана накачали обезболивающим — Юлька вогнала в вену содержимое двух шприцев, после чего мир поплыл и стал ватным — и вскрыли прямо в подготовленной операционной медблока. Аппендикс вырезали быстро, профессионально, хотя и без особых изысков. Чистое практическое выживание, без заботы о косметическом эффекте. В процессе операции, когда хирург уже накладывал швы, Ивана вырубило окончательно. В сознание пришёл только сейчас.

Геннадий Петрович зашил его, но настоял на вызове скорой и госпитализации в нормальную больницу — послеоперационный уход требовал оборудования и постоянного мониторинга, которых в медблоке не было. Юлька уже вызвала скорую, машина должна подъехать с минуты на минуту.

«Не заберёт. Никто меня никуда не заберёт.»

Эта мысль засела в голове тяжёлым камнем, абсолютной уверенностью, не требующей доказательств. Скорая не приедет. Или приедет, но будет уже поздно. Потому что мир, в котором он оказался, жил по другим законам. Законам, где заражённые превращались в зомби, где люди протыкали друг друга вилами, где над головами висели информационные панели с идентификационными номерами.

Пора придумывать план.

Во-первых — выбираться отсюда. Пересидеть в прошлый раз не получилось. Девчонка доказала, что стены и двери не спасение, когда зараза начинает действовать по-настоящему. Значит, надо уходить. Убегать. Ну, в его нынешнем состоянии — уползать, если быть честным.

Во-вторых — набить желудок. Опыт второй жизни показал, что еда — это не просто утоление голода. Это топливо для восстановления, для регенерации, для выживания. Организм в этом мире работал по особым правилам, и одним из них было: ешь или умри.

В-третьих — взять с собой что-нибудь полезное. Оружие было бы идеально. Нож, биту, хотя бы монтировку. Всё лучше, чем голые руки против зомби.

Только вот как это всё провернуть?

Он критическим взглядом оглядел старика с толстяком, прикидывая варианты. На алкоголиков они не похожи — глаза ясные, руки не трясутся, запаха перегара нет. На умирающих от отсутствия никотина бедолаг тоже не тянут — оба спокойные, расслабленные, не дёргаются и не просятся покурить.

Как на них воздействовать? Что предложить? Чем манипулировать?

Деньги? Раз он в данном варианте событий рабочий, младший помощник технички, значит, у него должны быть какие-то личные вещи. Кошелёк, телефон, ключи. Где они? В тумбочке возле кровати? В шкафу?

Додумать мысль, а тем более спланировать её воплощение, Иван не успел.

Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену с глухим стуком. В проёме возник мужчина, и его появление мгновенно изменило атмосферу в комнате. Старик и Альфредо разом замолчали, выпрямились, их расслабленные позы сменились настороженностью.

Рослый, под метр девяносто ростом. Лысый как колено, голова бритая до блеска, отражающая свет потолочной лампы. Белая рубашка с коротким рукавом, отглаженная до идеального состояния, ни единой складки. Чёрный костюм, классический, дорогой, сидящий как влитой. Чёрные лакированные туфли, начищенные до зеркального блеска. Телосложение атлета — широкие плечи, узкие бёдра, движения точные и экономные.

И пистолет.

Вот на что Иван обратил внимание в первую очередь. Оружие покоилось в наплечной кобуре под левой подмышкой, чёрная кожа кобуры контрастировала с белизной рубашки. Рукоятка выступала удобно, под быстрый хват. Охранник. Профессионал.

Но ещё важнее было второе.

Иван уже наловчился проверять своим новым взглядом всех, кого встречал. Этот навык, этот дар, работал автоматически, достаточно было сфокусировать внимание на человеке, и над его головой всплывала информационная панель.

Информация над охранником была совершенно иной.

Объект — иммунный. Гуманность — средняя положительная. Не идентифицирован. Вооружение — Glock 21. Умения Континента не выявлены.

Вот это уже было по-настоящему интересно.

Охранник — не манекен, не дебилоид, не потенциально заражённый. Иммунный. Настоящий человек, как и он сам. Нет идентификационного номера, характерного для местных жителей. Информация лаконичная, но качественно иная — будто написанная другим шрифтом, другой рукой.

И цвет рамки другой — не зелёная, а чёткая белая с чёрным текстом. Контрастный, бросающийся в глаза.

Дальнейший ход мыслей Ивана прервал лысый охранник, который за какую-то секунду преодолел расстояние от двери до кровати и завис над лежащим мужчиной.

— Ёханый бабай! — выдохнул он с каким-то непередаваемым чувством — смесью радости, удивления и азарта. Глаза его, серые и холодные, вспыхнули живым огнём. — Нулёвка! Драть меня во все щели до седьмого пота, вот же повезло!

Он склонился ниже, вглядываясь в лицо Ивана, словно проверяя подлинность какой-то невероятной находки. Пахло от него свежестью после бритья и слабым запахом оружейного масла.

На секунду радость на лице охранника померкла, уступив место раздражению. Брови сдвинулись, губы поджались, кулак сжался и разжался в жесте сдерживаемого разочарования.

— Да твою налево! — выругался он глухо. — Я же брошюру не взял! Вот срань господня! Всегда брал, а сейчас позабыл...

Пауза длилась пару секунд, после чего он махнул рукой, широко, разгоняя невидимых мух.

— А и ладно! — голос стал бодрее, практичнее. — И так дела делать будем.

Он откинул простыню, прикрывавшую Ивана, одним резким движением, обнажив его тело от груди до колен. Взгляд охранника скользнул по фигуре, оценивающе, профессионально, как осматривают товар. Задержался на свежем шве.

— А я думал, звиздят цифры, — пробормотал он задумчиво, наклоняясь ещё ниже. — Помешательство раньше срока наступило, глюки пошли. Операцию сделали, то да сё, аппендицит вырезали... А вот выходит, что и не брешут, куклы мясные. Всё по-честному.

Он внимательно изучил шов, даже потянулся было пальцем потрогать, но передумал. Шов действительно был широким, гораздо более длинным и грубым, чем обычно делают в нормальных клиниках. Иван и сам это видел, когда впервые рассмотрел работу хирурга. Длинный, очень длинный шов. Хотя, если быть справедливым, Геннадий Петрович просто спас ему жизнь, пусть и без особой эстетики.

— Как же тебя так угораздило, несмышлёныш? — цокнул языком охранник, качая лысой головой.

Слово «несмышлёныш» резануло слух. Покровительственное, снисходительное, как обращаются взрослые к детям или опытные игроки к новичкам. И что самое неприятное — абсолютно точное. Он действительно не понимал, что происходит. Действительно был слаб, растерян, беспомощен.

— Зубы жмут? — мгновенно огрызнулся Иван, не удержавшись.

Обращение задело за живое, выдернуло из состояния пассивного наблюдателя. Гордость, самолюбие, всё то, что составляло стержень личности, взбунтовалось против снисходительного тона.

Охранник дёрнулся, словно его ударили. Брови взлетели вверх, на лице мелькнуло удивление, сменившееся усмешкой. Он выставил перед собой руки ладонями вперёд, в универсальном жесте примирения.

— Тише-тише, братишка, — голос стал мягче, располагающее. — Я не со зла, а от знания ситуации в целом. Ты же ни хрена не помнишь, и ни хрена не соображаешь, что тут творится? Правильно?

Иван выдержал паузу, оценивая варианты. Спорить? Или признать очевидное? Соврать, что всё помнит и понимает? Но к чему, если этот охранник, или кто он там, явно видит систему и знает намного больше?

Кивнул.

— Ну а я тот самый человек, который может всё объяснить, — продолжил охранник, и голос его звучал теперь искренне, без наигранности. — Меня, кстати, Аист зовут. Просто Аист, без всяких имён и фамилий. Здесь это неважно.

Представившись, он развернулся и метнулся к двери — движение быстрое, экономное, выдающее хорошую физическую подготовку. У двери, прислонённые к стене, стояли два объёмных рюкзака, камуфляжные, явно туристические, набитые под завязку. Аист схватил один, расстегнул верхний клапан и вытащил наружу полуторалитровую пластиковую бутыль.

Жидкость внутри была мутноватой, серовато-зелёного оттенка, с какими-то взвесями, плавающими в толще. Выглядело это крайне непривлекательно, и запах, когда Аист отвинтил крышку, был ещё хуже — кисло-затхлый, с оттенком плесени и чего-то органического.

Аист приблизился к кровати и наклонил бутылку к губам Ивана.

— Три нормальных таких глотка сделай, — приказал он. — Не дыши! И не вздумай обратно выплюнуть! Это лекарство! Поможет, поверь.

В голове Ивана на удивление быстро и чётко выстроилась цепочка умозаключений.

Этот Аист — нужный, критически важный человек. Иммунный, значит, нормальный. Опытный, судя по уверенности и экипировке. Обладает знаниями о мире, о системе, о правилах выживания. Вооружён — пистолет плюс явно что-то ещё в рюкзаках. Предлагает помощь.

Альтернативы? Остаться здесь, ждать скорую, которая не приедет или приедет с опозданием. Ждать, пока старик и Альфредо превратятся в зомби? Умереть в третий раз, потеряв ещё одну жизнь из оставшихся девяноста семи.

Выбор был очевиден.

Иван раскрыл рот, и Аист влил в него содержимое бутылки. Первый глоток обжёг горло кислотой, второй вызвал приступ тошноты, третий организм принял с яростным протестом. Кисло-затхлая мерзость никак не желала оставаться внутри, рвотный рефлекс включился на полную мощность, желудок скрутило в судороге.

Но Иван стиснул зубы и удержал жидкость внутри, чего бы это ни стоило. Глаза слезились, в горле жгло, но он проглотил, не выплюнул.

И перед глазами вспыхнула надпись, яркая, чёткая, наложившаяся поверх реального мира.

Усвоена порция спорового раствора. Споровый баланс 100%.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим.

Боль не исчезла, но притупилась, отступила на задний план. Вместо пульсирующей агонии в боку осталось терпимое жжение. Голова прояснилась, вата в мозгах рассеялась, мысли стали чётче и быстрее. Тело, всё ещё слабое и израненное, обрело какую-то внутреннюю силу — не физическую, а скорее потенциальную, готовность к действию.

Какой-то неведомый баланс стал равен ста процентам. Нехитрые рассуждения подсказывали, что раньше он таким не был. Сто процентов означало полноту, целостность. Что-то внутри него было восполнено, заправлено, активировано.

— Ну как? — поинтересовался Аист, внимательно вглядываясь в лицо Ивана, отслеживая реакцию.

— Дай ещё! — Иван протянул руку к бутылке, движение вышло резким, почти судорожным.

Желание было иррациональным, инстинктивным. Если один приём этой жидкости дал такой эффект, то второй сделает ещё лучше. Логика простая и как выяснилось через секунду ошибочная.

Аист мгновенно отдёрнул бутылку, убрал её за спину.

— Не, браток, — покачал он головой, усмехнувшись. — Нельзя с живцом перебирать, дебаффнет по самое не балуй. Сдохнешь красиво, но быстро.

— Чего? — в голове Ивана пронеслись какие-то слова, похожие на то, что он сейчас услышал.

Термины всплыли из глубин памяти, из какого-то пласта, который казался знакомым, но недоступным. Игровой сленг? Да, точно игровой. Компьютерные игры, онлайн-миры, рейды и прокачка персонажей.

— Хил, агро, бафф, имба... — выдал он вслух полузнакомые слова, пытаясь уловить связь.

— Да ты шаришь, браток, — коротко хохотнул Аист, и в его смехе прозвучало одобрение. — Только вот тут у нас имба не человек, а элита, мать её за ногу! Но об этом потом, на досуге поболтаем. А пока сваливать надо, и желательно быстро, пока оседлые не набежали. Ты как, ходить можешь, или совсем лежачий?

— Если пожрать плотно, то потихонечку ходить смогу, — выдал Иван информацию, проверенную опытом второй жизни.

Тогда он тоже впихивал в себя всё подряд, и организм отзывался ускоренной регенерацией. Не до полного восстановления, конечно, но достаточно, чтобы встать и передвигаться.

Аист нахмурился, почесал лысую макушку — жест задумчивости.

— Не сходится чего-то, — пробормотал он. — Когда по кишкам чем-то прилетает, и организм дебаффает на характеристики, обычно какое-то время жрать вообще ничего нельзя. Рвота, понос, весь набор. А ты говоришь, ел нормально?

— Я в прошлой жизни чего только в себя не впихивал, и ничего, — поделился Иван, решив, что скрывать информацию от потенциального союзника глупо. — Бодрее стал только, даже ходил чуть-чуть. Не быстро, но ходил.

— Ну, может... — протянул Аист с сомнением, оценивающе разглядывая Ивана. — Ты итак аномалия ходячая. С таким стартовым дебаффом я никого не встречал ни разу. Да что там, я даже про такое не слышал. Это ж надо так умудриться влететь в игру! Так что, может, у тебя и правда какая-то невероятная особенность. Надо думать…

И сразу же после его слов в одной руке Ивана оказалась палка колбасы — толстая, сантиметров пять в диаметре, копчёная, с плотной оболочкой и аппетитным запахом — а в другой кусок сыра, граммов двести, твёрдого, желтоватого.

А жизнь-то налаживается. Иван ждать не стал.

Следующие несколько минут Иван жрал. Он ел жадно, методично, не обращая внимания на вкус — просто загружал в желудок топливо. Колбаса, сыр, потом хлеб, который Аист достал из рюкзака, потом яблоко, потом ещё кусок колбасы.

— Ну а пока ешь, слушай меня внимательно, нулёвка, — начал Аист, усаживаясь на край кровати.

И принялся объяснять основы мира, в который угодил Иван. Слова лились непрерывным потоком, укладываясь в сознании тяжёлыми пластами знаний. Иван слушал, жевал и понимал: его третья жизнь только началась, но она уже обещала быть совершенно непохожей на предыдущие две.

Глава 6. Жизнь третья. Дорого-богато.

— Короче, мы на Континенте… — начал свой рассказ Аист.

Начал и остановился, потому как Иван тоже перестал есть и уставился на него. Уставился с тем видом, как будто ему сейчас расскажут самую сокровенную тайну. Континент. Слово было простым, даже привычным — существуют же Евразия, Африка, Австралия. Это он точно помнил. Но что-то в том, как это прозвучало из уст лысого здоровяка — с нажимом, с заглавной буквы говорило о том, что речь идёт о чем-то принципиальном ином. Не в географическом понимании, а о чём-то живом, опасном и всеобъемлющем.

Иван отложил еду и дал себе секунду на раздумывание. За последние несколько жизней его мировоззрение умудрилось перевернуться с ног на голову столько раз, что позвоночник у него должно быть хрустнул. Он находился в незнакомой комнате набитой незнакомыми людьми, с новым швом поперёк живота, ел еду, которую ему принёс незнакомый лысый мужик с позывным «Аист», и теперь этот здоровяк говорил ему о каком-то Континенте с такой интонацией, будто это объясняло абсолютно всё.

Ничего это не объяснило, но Иван молчал и ждал, потому что вариантов у него было немного, и этот лысый здоровяк выглядел единственным источником информации в округе.

— Челюстью двигать не забывай! — наставническим тоном произнес Аист, прервав молчание с нарочитым раздражением опытного инструктора, которому приходится работать с новобранцами. — Нам сваливать в темпе надо! А если всё, что ты говорил правда, то есть тебе надо много и быстро.

Иван согласно кивнул и решительно принялся жевать новую порцию. На этот раз еда была странной — безвкусная каша, похожая то ли на перловку, то ли на что-то из армейского пайка, разбавленного жиром и солью. Но организм принял её с такой жадностью, с какой пересохший грунт принимает первый дождь. Значит, организму это нужно. Значит, тело знает что-то такое, чего сознание ещё не успело осмыслить.

Впрочем, буквально через пару секунд он прервался, ведь перед глазами выскочила ещё одна надпись — прямо в воздухе, полупрозрачная, с зеленоватой окантовкой, как субтитры к фильму, которые никто не заказывал.

Снижение шкалы спорового баланса. Текущее значение — 95%.

— Аист! — немедленно обратился он к товарищу. — У меня тут написано, что шкала какая-то уменьшилась.

— Какая? — тут же прервал свой монолог лысый здоровяк. Он двинулся вперед — небольшое движение, почти незаметное, но в нём читалась та настороженность, с которой опытный боец реагирует на потенциальную опасность. Не паника — готовность. Тот самый рефлекс, который нарабатывается годами.

— Спорового баланса. До девяносто пяти процентов упала.

Лоб Аиста собрался в одну большую морщину, которая прорезала его лысый череп, как окоп поле боя. Это выражение лица, как понял Иван, показывало усиленную мозговую деятельность — состояние, при котором здоровяк перебирал файлы в своей памяти с той же методичностью, с которой снайпер перебирает варианты позиции. Длилось это состояние секунд пять, не меньше. Потом морщина разгладилась — решение было принято, выводы сделаны, пусть и неутешительные.

— Ни хрена не понимаю! — выдал Аист с интонацией человека, привыкшего к тому, что Континент подкидывает ему сюрпризы, но этот конкретный сюрприз был из разряда незапланированных. — Шкала спорового баланса активируется, когда ты кластер покинешь, а до этого момента тебе живчика хватить должно было… Ладно, на ещё хлебни.

И он протянул пластиковую бутылку Ивану — тёмную, потёртую, с ободранной этикеткой, на которой можно было разобрать только буквы. Тот с готовностью хлебнул, почувствовав знакомое жжение в горле. Шкала заполнилась и надпись тут же сменилось другой, сообщающей, что теперь Иван вновь заправлен под крышку. После чего погасла, будто её и не было.

И в этот раз, как показалось Ивану, вкус жидкости был менее противным. Привыкает он, что ли? Или тело просто сдалось и прекратило сопротивляться тому, что, очевидно, было ему необходимо?

— А это вообще что? — протягивая бутылку обратно, заинтересовался он.

— Живчик, — коротко отозвался Аист. Он произнес это слово так, как произносил «воздух» или «вода» — как нечто, настолько само собой разумеющееся, что само существование вопроса вызывает легкое недоумение. Но заметив непонимание в глазах собеседника, продолжил, и в голосе появилась та особая интонация бывалого, объясняющего азбучные сущности тому, кто только что попал на передовую. — Это споровый раствор, но у нас тут его так не называют. Живчик, живец, живун, названий много, суть одна. Он — наша жизнь, нулёвка! Это самое главное, что ты должен уяснить! Видел, как у тебя баланс туда-сюда прыгает?

Иван с готовностью кинул, возвращаясь к поглощению пищи. На этот раз он перешёл на какие-то сладкие батончики — тёмно-коричневые, плотные, пахнущие чем-то вроде шоколада и ещё чем-то, название крутилось на языке, но он так и не вспомнил. Запивал он их очень жирным кефиром прямо из пачки, прокусив угол. Примитивно, но эффективно.

— Так вот не будешь пить — подохнешь, с гарантией в сто процентов, — Аист говорил без нажима, без угрозы — просто констатировал факт, как медик на полевом инструктаже, у которого нет ни времени, ни желания смягчать формулировки. — Всегда старайся держать эту шкалу заполненной. Это база! Но! — он выразительно поднял вверх указательный палец левой руки. — Передозировки допускать тоже нельзя!

— Кони двину? — поинтересовался Иван с набитым ртом. Даже в этой простецкой формулировке звучало нечто такое, что разграничивало «игру» и «не игру», потому что в игре смерть была неприятным рестартом, а здесь она звучала как нечто куда более окончательное. Как точка, а не запятая. Хотя, как уже знал Иван, возрождение всё же происходит.

— А ты сечёшь, — хмыкнул Аист и продолжил, откинувшись чуть назад и скрестив руки на массивной груди — поза человека, готового читать лекцию, которую уже читал много раз, но которая каждый раз остаётся актуальной, потому что каждый раз жизнь слушателя зависит от того, как хорошо он усвоит поданный материал. — Живчик получается из спорана, но показать, что это такое, я тебе не могу. То, что было, я уже использовал, когда делал раствор. Но не переживай, совсем скоро я тебе покажу, откуда берутся спораны, — и он коротко хохотнул. Его смех был странным, в нём перемешалось что-то, что походило на предвкушение и что-то похожее на сочувствие. Иван не понял к чему это и решил пока не уточнять.

— Так вот, — продолжил Аист, — если уровень спорового баланса упадет, то Система начнёт тебя дебаффать. Причём, серьезно так. Все твои характеристики начнут падать, ну и ясень пень придёт слабость и сонливость. Бегать медленнее будешь, увернуться не сможешь даже от бегунов. Ну а если и дальше живца не хряпнешь, то совсем еле-еле ноги переставлять будешь. А когда вообще до нуля опустится значение шкалы, то без сознания свалишься. Пара часиков в такой вот бессознанке и привет респ – здравствуй новая жизнь. Хотя такой вот бесхозный кусок мяса, как твоя беспамятная тушка, долго не пролежит. Тут такое добро очень ценится, и любители полакомиться вкусняшкой найдутся очень быстро. Ну, вот прям мгновенно, я бы даже сказал.

Последнюю фразу Аист произнес с той своеобразной, слегка задумчивой интонацией, с которой говорится о чём-то, что видели твои собственные глаза. Не теория. Не предположение. Личный опыт. И эта интонация была красноречивее любых подробностей.

Иван доел батончик и запил остатками кефира. Пожевал, обдумывая услышанное. Система. Шкалы. Дебаффы. Это была лексика геймера, но вот его боль как-то не вписывалась в понятие «игра». Боль как бы говорила: здесь всё настоящее.

— Так мы всё же в игре? — Иван задал вопрос, который его больше всего мучил. Не потому что из-за этого что-то в принципе менялось — в нынешних обстоятельствах это было скорее вопросом метафизики, чем выживания — а потому что мозгу потребовалась хоть какая-то система координат, хоть какой-то якорь в этом потоке хаоса, что с ним творился.

— Да кто бы мне рассказал, — недобро хмыкнул Аист. — Очень многие считают, что да, слишком уж всё на неё похоже. А с другой стороны, какая это игра? Когда кровь и кишки — всё настоящее? Короче, теорий тут масса, но правды вообще никто не знает. Я лично не заморачиваюсь, я просто живу. Вернее, пытаюсь выжить и стать сильнее. И это второе главное правило, нулёвка! — он снова поднял палец, но теперь в этом жесте было меньше педагогики и больше убеждённости человека, который проверял этот принцип на примере. Долго. Болезненно. — Всегда старайся стать сильнее! Тут только сильный выживет. Сильный, прокаченный и ещё удачливый. Причём удачливый — это не тот, у кого эта характеристика высокая, а кому тупо повезло с Даром Континента. Если первый Дар нормальный, значит и дальше всё пойдёт как надо. Жить сразу станет легче. Жить и накапливать силы, и это самое главное! Да и вообще…

Аист не договорил, замолк на середине предложения. Наклонил голову вбок, к чему-то прислушиваясь. Будто у него в ухе был встроен невидимый приёмник волн. Потом на массивном лице расцвела радостная улыбка — не та дежурная улыбка инструктора, с которой он объяснял правила выживания, а что-то искреннее, почти мальчишеское.

— Тренькнуло, братишка! Рубай хавчик пока, а я за Тютей сбегаю.

Здоровяк вновь выдал набор незнакомых слов и просто испарился. Вот он как бы был — объемный, массивный, занимающий своим телом часть помещения, — а вот его уже и нет. Удивительная скорость передвижения! Не просто «быстро убежал» — именно испарился как будто пространство между «здесь» и «там» было для него условной, а не физической реальностью, с которой нужно считаться.

А вот Иван похвастаться такой скоростью не мог. Он был тем, кто с улиткой мог посоревноваться в скорости. Причём с улиткой, которая только что пережила контузию и ещё не отошла от неё. Каждое движение осуществлялось с сопротивлением, каждый шаг в районе шва напоминал о том, что где-то в его жизни есть нечто, что очень не хочет, чтобы он двигался. Но даже так — пусть даже с черепашьей скоростью, но надо было ходить.

— Мужики, подсобите! — попросил он своих соседей, которые так и сидели на своих кроватях.

Те, как обычно принялись на все лады сопротивляться, объясняя, что ему нельзя, да и вообще не положено. Стандартный набор — «доктор не разрешил», «нам за это не платят», «сам виноват». Иван выслушал ровно столько, сколько нужно было, чтобы убедиться: добровольно они не помогут. История стара как сам мир. Кнут и пряник. Не можешь по каким-то причинам предложить что-то вкусное — оперируй угрозами. Не помогает? Переходи дальше по цепочке. Используй что-нибудь твёрдое и тяжёлое, желательно по зубам. По зубам всё-таки не пришлось. Угроза, что его новый товарищ придёт и прострелит им всем ноги, подействовала. Бодро вскочив с кроватей, неразлучная парочка отрапортовала, что готова к действиям.

Его подняли на ноги, и он тихонько начал ходить по комнате. Живот болел. Не острой болью, той, что вспыхивает на каждом шагу и требует, чтобы он остановился, а вполне терпимой ноющей. Ходил, шаркая ногами, осторожно, со скоростью старого деда. Торопиться пока некуда, да и большего в данной ситуации было и не нужно. Ноги держали. Равновесие худо-бедно тоже присутствовало. Всё остальное дело тренировок и времени. А времени, судя по тому, как Аист смотрел на входную дверь, у них было немного.

Он снова присел к себе на кровать и с удовольствием натянул на себя трусы. Не дело это, дефилировать по комнате с двумя мужиками, с обнажённой нижней частью тела. Это было настолько ненормально, настолько по-человечески неправильно, что Иван даже усмехнулся. Мир рухнул, законы физики действовали условно, в жизни полная неопределенность — но приличия, нормы поведения в обществе, как видно, держались в его голове крепко.

После нижнего белья пришла пора облачаться в рабочую робу. Другой одежды в комнате в принципе не было. Ругаясь сквозь зубы и при помощи соседей это сделать всё-таки получилось. Затем последовал черед обуви, поношенные кроссовки влезли как влитые, смягчая соприкосновение с поверхностью и хоть и ненамного, но уменьшая боль.

А вот чего не получилось, так это обрезать треклятые длинные волосы. Не было тут ножниц. Даже обычного кухонного ножа не было. Пришлось убрать их в хвост и завязать на найденную верёвку, всё лучше, чем просто болтались бы и загораживали обзор. В определенных кризисных ситуациях — Иван начинал подозревать, что именно только такие его и ждут — обзор был важнее красоты.

— Красава! — прокомментировал его действия вернувшийся Аист.

Чёрный костюм, как и лакированные туфли, исчез. Вместо этого на здоровяке красовалась тёмно-зеленая армейская форма в пиксельном камуфляже — плотная, с карманами, явно не раз стиранная, но всё ещё добротная. Каждый карман застёгнут. Каждый ремень подтянут. Человек в такой форме явно собирался не на прогулку. На ногах же Аист теперь носил берцы — тяжёлые, с высоким голенищем, с протекторной подошвой, явно созданные для долгих маршей по самой разнообразной поверхности.

Но не это заинтересовало взгляд Ивана. Всё его внимание сразу же сосредоточилось на автомате, висевшем у здоровяка на плече. Песочного цвета автомат, явно не отечественной сборки. И магазин, как видел Иван, тоже был необычным. Вместо обычного тридцати патронного рожкового, этот был барабанного типа. И Иван даже вспомнил его вместительность — ровно сто патронов. Причём он даже вспомнил, что подача патронов происходит попеременно из правого и левого барабана. Что приводило, в свою очередь к фиксированному центру тяжести во время стрельбы.

Где он его мог взять? И есть ли там ещё? Только эти вопросы были сейчас актуальны. Как Иван видел своим новым зрением — тем самым, которое выдавало системные уведомления прямо в воздухе — автомат этот был совсем не простым.

Полуавтоматическая винтовка АR-15 — «Тютя», улучшенное оружие ботов. Модифицирована. Свойства модификации доступны лишь владельцу. Открытые свойства доступны лишь владельцу. Имеются скрытые свойства. Привязан к владельцу. Владелец — Аист.

Иван прочитал это дважды. Потом ещё раз — уже медленнее, пытаясь уложить в голову новую логику мира, в которой имелись «скрытые свойства» и было «привязано оружие» к владельцу как аккаунт к номеру телефона. Это меняло многое.

Вопросов в голове у Ивана если и было немало, то теперь их стало совсем уж неприличное количество. И он даже протянул руку к вожделенному автомату — автоматически, не успев остановить импульс, но Аист отстранил его руку. Не грубо. Просто твёрдо, как отстранить ребенка от горячей плиты.

— Это моё! — заявил он твёрдо. — Тебе вот, — и он протянул наплечную кобуру вместе с Глоком. Кожаная, затёртая, с регулируемыми ремнями — явно чья-то, но это было неважно.

Отказываться Иван не стал, дураком он не был. Брезговать было некогда и незачем. С помощью Аиста натянул кобуру на себя и вытащил пистолет, осматривая. Проверил боезапас — полный. И так же посмотрел на него новым зрением, ожидая увидеть что-то подобное тому, что было написано про винтовку AR-15…

И ничего примечательного не увидел. Обычный Глок 21, без каких-либо скрытых и открытых модификаций. Просто пистолет — надёжный, проверенный, лишённый всякой магии этого места. Понятное дело, что Иван даже не подозревал о том, что именно подразумевают под словом «модификация» в системе Континента, но одно он знал точно — оружие с модификацией явно лучше, чем без нее. Это была логика, которая работала в любом мире. Дальше Иван распихал по карманам уже набитые магазины к пистолету. И было их ровно четыре штуки плюс тот, что в рукояти. Итого шестьдесят пять патронов. Много или мало? В тех ситуациях, что уже успел побывать Иван — катастрофически мало. Иван пока не знал с какой ситуацией ему придется иметь дело в этой жизни, но интуиция подсказала: лучше иметь больше. Всегда лучше иметь больше! Закон жизни применимый для этой ситуации довольно-таки прост — патронов не бывает много: их либо критически не хватает, либо их катастрофически мало, но вес боекомплекта уже невозможно нести. Иван не помнил, откуда он знал данную парадигму, но был с ней согласен целиком и полностью.

— Ну что, готов? — поинтересовался Аист, когда Иван засунул пистолет обратно в кобуру.

— Как пионер, — Иван безрадостно кивнул, понимая, что его ждёт. Понимал он это, конечно, лишь в общих чертах — что будет больно, что будет чертовски сложно, что каждый шаг потребует от него чуть больше, чем у него есть. Но иного выбора не было, так что нечего тянуть кота за причиндалы. К тому же он ни в чём не виноват.

— Тогда погнали! — радостно оскалился здоровяк.

А после, взяв в руки оба рюкзака, повернулся к Ивану спиной и присел. Молча, без разговоров — потому что объяснения тут были излишни. Иван ухватился за мощную шею и повис на чуть изогнутой спине напарника. Аист под всей тяжестью не покачнулся ни на миллиметр — просто плавно выпрямился как гидравлический подъёмник. Так они и спускались со второго этажа. По-другому быстрый спуск был невозможен: уж слишком крутая лестница, ступени — высокие, узкие, без нормальных перил, — и каждый шаг по ней мог обернуться мгновенным падением. И если бы такое произошло, то на этом путь Ивана в этой жизни и закончился бы. Просто, без всякой фантастики, только из-за ступенек.

Ну а пока приходилось терпеть. По той простой причине, что даже спуск на спине напарника давался Ивану большой ценой. Боль на месте шва проснулась. Не вспышкой, а медленно как нарастающий звук и не собиралась отпускать до самого спуска, который длился очень долгие десять секунд. Когда его опустили на пол, Иван по устоявшейся привычке закрыл глаза и досчитал до трёх, но боль не ушла. Пришлось отсчитывать до пяти, и только после этого он более-менее пришёл в норму. Боль никуда не делась — просто отступила на шаг как противник, принявший временное перемирие.

— Ты как? — Аист уже стоял возле входной двери и выглядывал наружу — внимательно, методично сканируя пространство с той профессиональной тщательностью, которая бывает только у людей, привыкших к тому, что снаружи может быть что угодно. Абсолютно, что угодно.

— Бежать не в состоянии, но самостоятельно передвигаться могу, — оповестил Иван напарника. Коротко, по-военному. Информация и только информация — ни жалоб, ни лишних комментариев.

— Ну и зашибца, — коротко отозвался Аист и принялся скреплять между собой рюкзаки.

Делал он это споро и очень умело, сразу был виден недюжинный опыт. Пару петель связал между собой, протянул в специальные лямки, связал четыре узла — и вот уже готова конструкция, которую он и натянул на спину. Похож Аист стал на мутанта-черепаху с гипертрофированным панцирем, который раздулся во все стороны. Рюкзаки смотрелись нелепо, непропорционально, как карикатура на солдата с полной боевой выкладкой. Только вот здоровяка это волновало мало — судя по его движениям, порывистым и очень быстрым, мобильность от веса рюкзаков он не потерял совершенно. Двигался легко, почти невесомо — совсем не так, как должен передвигаться человек с сорока, а то и пятьюдесятью килограммами за спиной. И это было чертовски странно. Люди обладать такой выносливостью попросту не могли. Что в свою очередь наводило на новые вопросы, которые пора уже начинать записывать, иначе можно было забыть.

— Так, нулёвка, смотри внимательно, — Аист на краткий миг оторвался от осмотра местности и повернулся к Ивану. Лицо его было серьёзным — не суровым, а именно серьёзным, как у человека, который знает, что действительно важно, а что нет. — Идёшь за мной следом на расстоянии в три метра. Я останавливаюсь — ты тоже. Быстро идти не буду, так что успеешь. Ферштейн?

— Понял. Иду следом, — отозвался Иван, после чего не удержавшись, поинтересовался: — Мы вообще куда идём-то?

— На соседний кластер для начала, — выдал Аист, начав движение. Он двигался вдоль стены к выходу осторожно, но без суеты, с той особой пластикой людей, которые знают, что каждый метр открытого пространства нужно сначала проверить взглядом. — Я места здесь знаю, бывал пару раз, так что не пропадём. Пару суток пересидим, пока ты не поправишься, ну а после в Доску двинем. Жрачки у нас навалом, я на кухне хорошо пошурудил, пока алкашку для живчика искал. Так что не пропадём.

Снова куча непонятных слов, но на этот раз Иван даже не запоминал вопросы, рождающиеся у него в голове, некогда было, так как он сосредоточил все свои силы на разглядывании двора.

Фазенда. Или вилла. Как-то так должно было называться то, что открылось Ивану перед глазами. Дорого-богато — именно это сочетание пришло ему на ум первым, когда он увидел клумбы и посаженные на них цветы, ухоженные с той тщательностью, которая говорит о профессиональных садовниках или о людях, которым абсолютно нечего больше делать. Цветы были яркими, почти вызывающе яркими — алые, жёлтые, фиолетовые — на фоне серовато-синего неба, которое нависало над всем этим великолепием с видом полного безразличия. Небо здесь было странное. Иван не мог точно сформулировать, что именно в нем было не так. Чуть синее. Чуть тяжелее.

А потом он увидел их флигель и часть господского дома. Да, дорого, да, очень богато, но на вкус Ивана — слишком уж аляписто. Лепнина, мрамор, завитушки, колонны не по размеру, всё выполнено с претензией на дворцовость. Архитектурное нагромождение всего того, что стоит дорого, но без малейшего понимания как это правильно скомпоновать, чтобы было красиво. И да — секунду назад Иван и не знал, что знает такое слово «аляписто». Слова вообще всплывали как-то странно. Как будто что-то или кто-то аккуратно разархивирует необходимый словарный запас прямо в момент необходимости.

А ещё через секунду ему стало не до разглядывания местных красот. Аист уже находился у низкого забора, выкрашенного в ярко-жёлтый цвет — казалось, такой жёлтый, что забор всеми средствами пытался отвлечь внимание от того, что находилось за ним. От двери флигеля до него было всего метров пять, которые напарник преодолел за секунду. А Иван вот замешкался, сражённый несуразной лепниной и мраморными фигурами, изображающими не пойми чего — то ли мифологических персонажей, то ли просто неведомых существ, за которые скульптор взял очень много денег.

Развернувшись, он поспешил к забору из-за всех своих сил, набрав крейсерскую скорость больной улитки.

Когда он доковылял до забора, вспотев так, будто преодолел трёхкилометровый марш-бросок в полной боевой выкладке, его просто взяли под руки и практически плавно перенесли через забор. Так переносят детей через лужи — аккуратно, без резких движений, с той небрежной силой, которая отличает взрослых от детей. Силищи в Аисте было на троих людей, а может и на четверых.

— Тропку видишь? — здоровяк указал пальцем на тропинку, идущую между толстенных сосен.

Сосны начались сразу за забором — высокие, прямые, с корой цвета ржавчины, они стояли плотно как строй солдат, и пространство между ними было тёмным даже сейчас, в начале дня. Тропинка уходила в эту темноту и терялась где-то вдали. Иван смотрел на неё и думал, что в другой жизни такая прогулка в таком лесу была бы приятным времяпрепровождением. Прогулкой. Отдыхом. Здесь же она была маршрутом. Тактическим коридором между точкой «А» и точкой «Б», и что его ждёт в конечной точке, он даже не предполагал.

— Идём по ней метров двести, потом небольшой привал сделаем. Осилишь?

— Куда я денусь с подводной лодки, — мрачно выдохнул Иван, пытаясь привести в чувство своё тело. Мысль о том, что двести метров по ровной лесной дорожке — это теперь то, что ему нужно «осиливать», а не просто пройти, была бы оскорбительной при других обстоятельствах. Но здесь и сейчас — это новая реальность, его новой жизни.

Ноги дрожали. Грудь ходила ходуном. В животе разрасталась ноющая боль — не острая уже, а именно ноющая, фоновая, та, что не кричит, но и не замолкает. Но он молчал и просто брёл за проводником по той простой причине, что хотел жить. Жить и стать сильнее. Что может быть проще?

Сосны были старыми — не просто взрослыми, а именно старыми, с той особой монументальностью, которая приходит к деревьям благодаря нескольким сотням лет непрерывного роста. Стволы в основании были толстыми в полтора-два обхвата. Кора — тёмная, потрескавшаяся, местами покрытая серебристыми лишайниками, словно чешуёй. Воздух между деревьями был другим — прохладнее, плотнее, насыщенным запахом смолы и прелой хвои. Иван дышал этим воздухом и чувствовал, как что-то внутри медленно успокаивается. Лес был нейтральным, не несущим в себе угрозы. По крайней мере, пока.

Тропинка была хорошо протоптанной — значит, по ней ходили. Регулярно. Интересно, кто? Владельцы той аляпистой виллы? Случайные путники? Или — и эта мысль возникла сама собой, без приглашения — те самые «любители полакомиться вкусняшкой», о которых говорил Аист, видевший это своими глазами?

Иван держал темп. Аист шёл впереди на расстоянии в три метра, как и договаривались. Шёл с той расслабленной собранностью, которая вырабатывается у людей, давно переставших бояться окружающего пространства. Не потому, что опасности нет, а потому, что они с ней давно знакомы. Голова чуть наклонена вперед, взгляд прямо, но не напряжённо. Уши работали вовсю, собирая информацию. Иван понял это по тому, как здоровяк реагировал на звуки: птица слева — маленькая пауза, шорох в кустах справа — почти незаметное движение рукой по оружию, и тут же расслабление, когда источник шороха оказывался ветром или мелкой живостью.

Это был профессионал. Не строевой солдат, не выходивший в поле ни разу, а хищник лесов. То, что рождается в бойце не в учебке, а в тех местах, где люди обычно не ходят. Там, где ошибки не просто не прощают, а за них убивают.

Иван шёл. Боль была постоянной как белый шум — её можно было не замечать ровно до того момента, пока не начинаешь замечать. Затем она сразу же поглощала всё пространство сознания. Поэтому он думал о другом. О рюкзаках и о том, что в них. О живчике, которого осталось уже меньше, чем было. О том, что произойдет, когда он закончится. О Доске, куда они собирались двигаться после привала, чем бы эта самая Доска ни была. О первом Даре Континента, который мог изменить всё. И о том, каким образом он появится.

Иван шёл, а Континент молчал. Пока молчал.

Глава 7. Жизнь третья. Кластер.

Двести метров по тропинке вылились в двенадцать очень долгих минут.

Для любого здорового человека эта дистанция стала бы сущим пустяком — неспешной прогулкой. Но Иван не был здоровым человеком. Он был человеком, которому совсем недавно вскрыли живот, вытащили из него кусок воспалённой кишки и зашили обратно. А теперь вот приходилось передвигаться через лесистую местность, как будто этого ничего и не было. Иван выдерживал этот путь с угрюмым молчаливым упрямством.

Сосны по обе стороны тропинки стояли спокойными и равнодушными, уходя кронами куда-то в тусклые небеса. Смола, прелая хвоя, земля, пропитанная недавним дождём — запахи были живые, плотные, открытые, но Иван их почти не замечал. Всё его внимание было сосредоточенно только на движении. Шаг. Потом следующий. Потом тот, что после него. На каждый шаг приходилось применять отдельное усилие, каждый последующий давался чуть тяжелее, и к исходу двенадцатой минуты он просто уже не понимал, куда он идет и зачем. Мысли рассыпались на мелкие осколки, которые плавали где-то на поверхности сознания, не желая складываться в связную картину. Он просто монотонно шагал, не обращая внимания на тупую боль в животе из-за перенесённой операции по удалению аппендикса. Боль была тупая, постоянная, фоновая. Как зубная, которая не отпускает ни на минуту и от которой невозможно отвлечься, но и сделать с ней ничего нельзя. Просто терпи и иди.

И когда его окликнул Аист, он даже не с первого раза его услышал — полностью ушёл в свои мысли или то, что от них осталось.

— Эй! — в голосе здоровяка прорезалось что-то между долгом и уважением. — Эй, нулёвка!

— Чего? — Иван с трудом оторвал взгляд от земли под ногами и попробовал сфокусировать взор, чтобы понять где они и что вокруг. Лес. Всё тот же лес. Аист стоит в паре метров впереди и смотрит на него с выражением, которое Иван уже начал узнавать — смесь усталого терпения с чем-то, что при большом желании можно было принять за сочувствие.

— М-да… — неодобрительно покачал головой здоровяк, окинув Ивана взглядом с ног до головы — коротким, исследующим, оценивающим. — Совсем ты плох. Лицо серое, под глазами синева. Ладно, нам осталось всего пять метров. Видишь границу кластера?

Иван силился понять, что именно от него хочет Аист, и не мог. Кластер. Это слово он уже где-то слышал или читал. Вроде как перед каждой новой жизнью — в том длинном потоке текста, который возникал прямо перед глазами при перерождении, создавая поле с системными сообщениями.

— На линию посмотри, которая лес как на две части делит, — напарник рукой указал, куда именно надо было смотреть.

Иван посмотрел. Потёр рукой глаза — бессознательный, уже привычный жест — и снова посмотрел.

Сосновый лес, по которому они шагали, неожиданно закончился. Не плавно, не постепенно, как это бывает в природе, когда один вид деревьев занимает место другого через переходную полосу смешанного леса, а резко. Категорически. С хирургической окончательностью. Дальше начинался добротный берёзовый лес — белые стволы, черные прожилки и совсем другой свет, как будто берёзы пропускают небо иначе. Вроде бы ничего необычного, в природе такое бывает, когда меняется состав поверхности или рельефа, но не так геометрически правильно, как это сейчас наблюдал Иван.

Будто невидимая, абсолютно ровная стена пролегла по лесу, отделив один мир от другого. Оба этих леса казались чем-то принципиально разным, несовместимым, насильно поставленным вплотную друг к другу. Граница шла идеально прямо. Она игнорировала ямы и корни, не делала переходов между камнем и мягкой землёй. Но больше всего Ивана поразило другое.

Не удержавшись, он подошёл к сосне, разрезанной вдоль всей её высоты, будто бы невидимым лазером. Ровный неестественно прямой разрез. Идеальная плоскость, на которой не было ни сколов, ни щепок, ни малейшей неровности. Живая древесина с одной стороны разреза уже начала желтеть и подсыхать, а само сечение обнажало составные годовые кольца с анатомической наглядностью учебного пособия. Иван поднес ладонь к разрезу, не касаясь его. Что-то, что прошло через дерево, не рубило и не пилило. Оно просто разделяло молекулу за молекулой, атом за атомом, не затрачивая на это ни малейшего усилия.

— Как такое вообще возможно? — пробормотал он вслух.

— Привыкай, — отозвался Аист, уже стоя в берёзовом лесу. Он перешагнул границу, пока Иван разглядывал дерево, и теперь покачивался с пяток на носки с видом человека, которому этот вопрос задавали раз сто, и который каждый раз отвечает на него одинаково. — Континент умеет и не такое. Граница, которую ты видишь — это граница кластера. Там, где стоишь ты, один кластер, там, где стою я, другой, — пояснил Аист, находившийся в двух метрах от Ивана, но уже в берёзовом лесу. — Весь мир Континента, в котором мы находимся, поделён на регионы, они в свою очередь поделены на кластеры.

— А размеры? Континент, он что, идеальный квадрат или прямоугольник?

— Нет, конечно, — хохотнул Аист. Смех у него был самодовольный и заразительный одновременно — густой, грудной, немного нахальный. — Кластер — многоугольник, и сторон у него бывает до хренища. Хотя встречаются и правильные геометрические фигуры, — тут он почесал лысый затылок, и на его физиономии появилось задумчивое выражение человека, который систематизирует знания, полученные не в учебниках, а в полях. — Треугольников, например, я много повидал, но это в основном стабильные кластеры. Но об этом позже. Шагай ко мне, чего застыл? Ещё метров тридцать пройдём и уже остановимся на привал.

Иван повернулся и сделал шаг в сторону границы.

Сделал — и на долю секунды остановился. Что-то в этой черте его настораживало, что-то проснулось, что-то очень древнее и глубинное. Инстинкт, который говорил: не пересекать невидимых границ, не входить в чужие двери. Граница не выглядела опасной. Просто она выглядела иной, другой, чуждой всему человеческому.

Только вот Аист смотрел с терпеливым ожиданием, и Иван всё же переступил.

Неожиданно мир мигнул, будто свет выключили или у него зрение пропало. Длилось это даже не секунду, а значительно меньше — мгновение на границе восприятия, крохотный разрыв в ткани реальности. Настолько короткий, что его почти невозможно было зафиксировать как что-то отдельное. А после прямо по центру поля зрения появилась ярко-красная надпись:

Внимание! Вы покидаете кластер 508-19-54. Это исходный кластер вашего текущего перерождения. Покинув его, вы активируете шкалу спорового баланса. Ваш показатель спорового баланса начнет снижаться с различной скоростью в зависимости от физических нагрузок, интенсивности применения умений Континента и состояния здоровья. Не допускайте опасного снижения уровня спорового баланса, это может привести к потере одной попытки возрождения.

От неожиданности Иван пошатнулся. Колени подогнулись на миг, земля качнулась под ногами, и он даже бы, наверное, упал, если бы Аист не схватил его за руку с реакцией человека, который уже много раз ловил нулёвок в этом месте. Но проблемы на этом не закончились. Надпись как появилась перед глазами, так и не собиралась исчезать. Повороты головы из стороны в сторону не помогли, и даже резко мотнув головой — движение, от которого в глазах на секунду потемнело — Иван не избавился от надписи, которая серьезно так мешала зрению, загораживая добрую треть обзора алыми кричащими буквами.

— Два раза вслух скажи слово «меню», — подсказал напарник, сообразивший, что случилось.

Иван выполнил требуемое и облегчённо выдохнул — надпись пропала. Весь берёзовый лес открылся перед ним в своей спокойной красоте, и секунду Иван просто стоял и дышал. Просто дышал, наслаждаясь тем, что вот именно сейчас не надо никуда идти. Аист дал ему целых пять секунд.

Ну а дальше они забрались на пригорок и остановились. В конце пути Аист буквально нёс Ивана на руках. Не фигурально выражаясь, а самым буквальным образом, подхватив его под локоть и взяв на себя большую часть его веса. Силы Ивана наконец покинули, и он с этим не спорил. Не то время и не то место, чтобы воевать со своей слабостью из-за соображений гордости.

Прислонив свою ношу к берёзе, Аист побросал рюкзаки рядом и с хрустом потянулся, улыбаясь во все тридцать два здоровых зуба. Широкое, добродушное, немного самодовольное лицо человека, сделавшего свою работу. Не просто сделавшего для галочки, а сделавшего хорошо.

— Жить хорошо, а хорошо жить ещё лучше! — довольно выдал он, после чего на пару секунд закрыл глаза.

Иван же оглянулся по сторонам в поисках угрозы. Привычка, появившаяся здесь, уже готова была стать рефлексом — поворот головы, обзор, фиксация движения. Но когда они преодолели границу кластера, Аиста как подменили: вся его собранность и внимательность просто улетучились. Не было больше мониторинга окружающего пространства, он не крутил голову на все триста шестьдесят градусов, не прислушивался к каждому шороху, не клал руку на ствол винтовки. Аист вёл себя так, будто гулял в городском парке. Как будто пребывал в абсолютной безопасности. А как уже знал Иван — в мире Континента так себя вести нельзя. Чревато это быстрой, а возможно и медленной и крайне болезненной смертью.

— Чего головой мотаешь? — хмыкнул Аист, открыв глаза и увидев, чем занят напарник. — Нет тут никого. Начальный кластер мы покинули, так что умение заработало как надо, — и видя полные непонимания глаз Ивана, объяснил. — Я — сенс! — он гордо ткнул себя пальцем в сторону груди. — Причём довольно-таки неплохой. Первое умение у меня такое, так что прокачал я его будь здоров! Оно немного багнутое, конечно. Прикинь, я почти ничего не вижу в том кластере, где возродился. Но когда его покидаю, то всё в норму приходит. И сейчас в округе чисто. Понял?

Иван медленно задумался, пытаясь освоить новую информацию. Понял в общих чертах. Не всё, конечно, но того что понял, пока хватит.

— Аист, ты же понимаешь, что вопросов у меня как у дурачка фантиков, — тяжело выдохнул Иван. — И с каждым твоим предложением их появляется всё больше и больше. Но, сначала давай обсудим главное. Один главный вопрос.

— Только один? — весело хмыкнул собеседник и посмотрел на Ивана.

— Пока один, но он основополагающий. На него ответишь, а там уже посмотрим.

— Ну, задавай, — ещё раз улыбнулся здоровяк.

— Зачем ты мне помогаешь? — Иван произнёс это без обиняков, глядя напарнику в глаза. — Я — балласт, который сдерживает твоё продвижение. Из меня вояка, на данный момент, как из дерьма пуля. Для чего тебе это?

Вопрос Ивана волновал уже как минут десять. Не верил он в честность и бескорыстность людей. Не потому что помнил какой-то конкретный случай предательства — он вообще ничего не помнил. Не помнил себя, не помнил откуда он, как его звали, что любил и чего боялся. Но он точно знал на каком-то глубинном бессознательном уровне, уровне инстинктов, что человек человеку волк, за редким исключением. Что чистый альтруизм — это либо слабость, либо ширма. И вот такой вот альтруизм, который сейчас с видимым удовольствием демонстрировал Аист, вытаскивая его из стартового кластера и объясняя базовые правила мира… он людям не свойственен. И из этого следовало одно — здоровяку Иван зачем-то нужен. И ответа на вопрос «зачем?» у Ивана не было, что раздражало хуже болевшего тела.

— Из чистых и незамутнённых меркантильных побуждений, — широко улыбнулся Аист на вопрос. Улыбка была открытой и абсолютно искренней — улыбка человека, которому нечего скрывать именно потому, что он сразу выкладывает карты на стол. — Гуманность качаю, — непонятно объяснил он. — Она мне очень, знаешь ли, нужна. До второй героики хрен да маленько осталось. А на таких как ты, убогих да сирых, её лучше всего поднимать. Так что никакого секрета здесь нет. Система любит, когда нулёвкам помогают. Одно дело тебя просто просветить в базовых принципах и особенностях Континента, и совсем другое вывести из кластера. И за то, и за другое плюсик в гуманность капнет. Третье — крестить нулёвку, а это не особо быстрый процесс, там необходимы определенные условия. Ну и последнее, довести до стаба. И вот за всё это, если правильно всё срастётся, конечно, мне нормально так гуманность перепадёт.

Он сделал паузу — секундную, инстинктивную. Прислушался к чему-то, что слышал только он. Удовлетворительно кивнул и продолжил.

— И чтобы все прошло как надо, мы с Тютей, — он похлопал по своей винтовке рукой, нежно, как хлопают по плечу старого, много раз проверенного боевого товарища, — проследим.

Иван покосился на оружие напарника. Тютя — так он её называл — была штукой серьёзной. Заводского в ней осталось мало, да и вообще силуэт плохо угадывался. И если бы не Системная подсказка Иван, наверное, и не угадал бы, какая именно это винтовка.

— Я снова ни хрена не понял, — выдал из себя Иван, честно пытаясь осознать всё сказанное. Гуманность, героика, стаб — слова не вызывали в голове никаких ассоциаций, просто объекты без связей и контекста.

— Ничего удивительного в этом нет, — коротко хохотнул Аист, — все нулёвки — Незнайки те ещё. Это нормально, это пройдёт, — он присел и откинулся назад, опираясь на ладони, и посмотрел сквозь березовые кроны вверх. — Ты вообще как? На ноги встать сможешь?

— Ты же говорил, что привал?

Состояние у Ивана было такое, что краше в гроб кладут. Всё тело ныло и совершенно никуда не хотело передвигаться.

— Привал-привал, — повернул к нему голову Аист. — Так, на пару минут только надо подняться, не больше. И группу прими?

Иван хотел поинтересоваться, какую именно группу и как это делается, но тут перед его глазами знакомо уже вспыхнула надпись.

Аист предлагает вам вступить в его отряд. Распределение добычи: свободное. Для вступления в отряд требуется акустическая или внятная мысленная команда «Вступить/Отклонить».

Прочёл и мысленно ответил, проверяя, работает ли такого рода команда. Сосредоточился, отдал внутренний приказ так четко и намеренно, как только мог. Сработало. Надпись пропала и в голове, совсем на краю сознания, возникло что-то новое — тонкое ощущение чьего-то присутствия рядом, не физического, а информационного.

— Ага, — удовлетворенно выдал напарник. — Чаты и прочую лабуду позже настроим, нам поторапливаться надо. Загонщики близко уже. Давай, нулевка поднимайся, гости к тебе пришли.

Иван, даже не пытаясь понять смысл слова «загонщики», стал потихоньку выпрямляться, опираясь спиной о берёзу. Кора царапала сквозь ткань. Ноги были как чужие, и у него бы ничего не получилось, если бы Аист не подхватил его под локоть. Напарник его поддержал, дал опору, помог сохранить равновесие. Слишком слаб Иван. Слаб и беспомощен. А ещё он злился на эту свою беспомощность, и эта злоба постепенно переходила в ярость. В ярость, которую надо было куда-то излить.

— Ну, молодца! — удовлетворенно заметил Аист, когда Иван обрёл равновесие. — Теперь достаём пистолет и целимся туда, — он рукой указал куда-то в сторону, туда, где берёзовый лес темнел, сгущаясь в подлеске.

Недоумённо посмотрев на Аиста, Иван всё же достал пистолет — движение вышло не таким неловким, как могло бы быть. Руки помнили что-то, что не помнила голова. Приготовился к стрельбе, занял позицию, расставив ноги чуть шире плеч, пытаясь создать из своего измотанного тела хоть сколько-нибудь устойчивую боевую платформу.

Как ни странно, но он никого не видел и не слышал. Лес шумел негромко, монотонно. Где-то кричала птица: нервный крик, который обрывался на высокой ноте. Больше никаких посторонних звуков.

Хотя нет.

Иван замер. Прислушался по-настоящему.

Там — в том направлении, куда показывал Аист, что-то двигалось. Сначала один хруст, сухой и резкий. Потом второй. Затем звуки начали накладываться один на другой и нарастать. И по этим звукам можно было уже угадать направление, по которому двигаются целеустремлённые будущие противники — именно сюда. Всё ближе. Тяжёлый топот. Характерный треск подлеска под чем-то тяжёлым. И этот кто-то совершенно не заботился о маскировке. Кабаны? Не кабан, а именно кабаны. Не одно существо — несколько. Три как минимум, и каждое стремилось именно к ним. И, конечно же, это будут не кабаны.

Адреналин, как ни странно, оказался хорошей вещью. Боль от операции отступила. Не исчезла, а просто отошла на второй план, освободив место для предельной сосредоточенности. Рука с пистолетом перестала дрожать.

— В голову не попадёшь, так что лупи по телу, — настоятельным тоном выдал Аист, занимая позицию чуть сзади и сбоку. Его голос был ровным, деловым, без малейшей нотки беспокойства — голосом человека, для которого это просто работа. — Магазин меняй просто отбрасыванием, некогда тебе будет пустой убирать в карман. И не торопись. Первый выстрел пристрелочный будет. Я прикрою, если что не так пойдёт.

На все наставления Иван просто кивнул головой. Всё его внимание — без остатка, до последней крупицы — было устремлено на кусты.

Первый противник появился из зарослей молодого орешника в подножии пригорка.

Зомбак.

Иван и до этого понимал, что противниками в этом мире будут существа, рождённые из буйных манекенов. Понимал абстрактно, умозрительно — как понимает что-то прочитанное, но не пережитое. Но понимать и видеть собственными глазами — это две большие разницы. Это как прочитать описание урагана и потом стоять под ним.

Расстояние между ними было тридцать метров, так что Иван смог рассмотреть первого «красавца» целиком и полностью. Поглазеть было на что. Когда-то это точно был человек — антропоморфный силуэт, вертикальное положение тела, две ноги, две руки, всё на нужных местах. Но сейчас это точно не было человеком.

Зомбак сохранил контуры человека, только видимо где-то нашёл мутагены, которые преобразили его тело до неузнаваемости. Цвет существа изменился, стал светло-коричневый — цвет дублёной кожи, ороговевшей и уплотненной до степени однородности. Тугие жилистые мышцы оплетали всё его тело с ног до головы, буграми, выступающими при каждом движении. Никакого жира, никакой лишней массы, только работоспособность, только скорость, только разрушение. Абсолютно лысый череп, без малейшего намёка на волосы. Совершенно безгубый рот, но полный зубов. Когда в утробном урчании существо его распахнуло, Иван успел заметить двойной ряд зубов, старый ещё человеческий, сквозь который пробивались новые зубы — крупные и острые. Чуть удлинённые руки, которые заканчивались не когтями, а скорее удлинившимися и ороговевшими ногтями. Только вот попадать под удар даже такими ногтями Иван бы не советовал. Вырвать кусок мяса из тела человека такой твари — что сплюнуть.

Дальше Иван уже не разглядывал, он стрелял.

Выстрел. Мимо. Рука дёрнулась в самый последний момент, и пуля прошла мимо левого плеча существа. В голове что-то щёлкнуло, будто бы настраиваясь на новое оружие.

Выдох. Поправка. Ещё выстрел. Пуля угодила в район, где у нормального человека была печень, только вот чудовище это не остановило. Ни на секунду. Утробно урча — звук стал только злее, только интенсивнее, тварь продолжала свой бег, преодолевая склон пригорка с пугающей легкостью. Двадцать метров. Пятнадцать… Буквально до следующего выстрела Ивана. Третья пуля точно угодила в середину грудины, и зомбак, не совладав с покинувшей его координацией, покатился по земле. Кувыркался ещё метра три по инерции и замер.

Но Иван уже не обращал на него никакого внимания — он стрелял во второго противника. В этот раз зомбак, вылетевший из кустов почти сразу за первым, сумел сохранить часть одежды: на его груди болталось что-то вроде тельняшки — лоскуты серо-синей ткани с полосками, почти поглощёнными изменившимся телом, как будто она просто вросла в кожу.

Выстрел. Пуля попала точно в центр лба, прекратив путь мутанта на этой земле. То ли Иван был метким стрелком, то ли просто повезло. Задумываться об этом он не стал. Немного довернув корпус, он приготовился к встрече с третьим зомби.

Эта тварь в прошлой жизни точно была женщиной. Тело изменилось не так сильно, как в первых двух, узнавались ещё геометрические формы и это делало существо как-то особенно неправильным, как-то особенно пугающим. Почти человек, который одновременно уже точно не человек. На уровне пояса болталось что-то отдалённо похожее на юбку — остатки повседневной одежды, превратившейся в лохмотья. Голова была не совсем лысая, а с пучками волос, торчащими из черепа рваными прядями как трава из трещины в асфальте.

Первым выстрелом Иван пробил шею, но это только на краткий миг остановило зомбачку, почти не сбив её с бега. Лишь кровь тугой струёй брызнула в сторону. В голове Ивана даже пролетела мысль — быстрая, неуместная, но она всё же пролетела: это какие-то неправильные зомби. У мертвецов не работает сердце, и поэтому фонтанов крови быть не может. Значит, они живые. Переродившиеся, изменённые — но живые, с бьющимися сердцами, с теплой кровью в жилах. От этой мысли стало как-то хуже, чем было. Убить мертвеца — одно. Убить живое — совсем другое. Пусть даже такое альтернативно живое.

Мысль улетела, а Иван продолжил стрельбу.

Второй выстрел угодил в грудь и зомбачка, словно об стену ударилась, и тут же кулем свалилась практически у ног Ивана. Он естественно шагнул в сторону, пропуская летящее тело. Оно упало, перекатилось на бок и замерло. Иван внимательно следил за ним. Раз. Два. Три. Никакого шевеления.

Снова перевел взгляд на лес. Стоял, прислушиваясь, считая удары собственного сердца. Но выскакивать из зарослей никто не спешил. Только ветер гонял листву по земле, да где-то что-то капало с мокрых веток.

Всё?

И только стоило Ивану на секунду расслабиться, ощутить, как отступает напряжение, как дыхание становится чуть менее дёрганым, как тут же о себе в полный голос напомнило тело. До этого момента, накачанный адреналином, он не замечал, как его мышцы напряжены до предела, как стиснуты зубы, как каждый выстрел отдаёт импульсом прямо в недавно зашитую рану. И вот сейчас стоило ему расслабиться и все мышцы живота залила боль — резкая, острая, совсем не та тупая ноющая, которая сопровождала его последние полчаса. Он охнул. Немного наклонился вперед, прикрыл глаза, сжал левую руку в кулак и попытался унять вспыхнувший огнём живот, дыша медленно и спокойно.

— Так! — голос Аиста пробился сквозь боль. Громкий, командный, не оставляющий места для любых интерпретаций. — Не расслабляемся. Сейчас папка этой мелочи прибежит!

Чего?!

Иван разогнулся. Боль никуда не делась, но он её проигнорировал — сейчас некогда было обращать на неё внимание. Снова поднял оружие. Снова посмотрел на лес.

Потому что в мире Континента расслабляться нельзя.

Потому что здесь всегда приходит чей-то папка.

Глава 8. Жизнь третья. Папка.

— Да это же так, загонщики, — махнул рукой Аист, и в этом небрежном жесте просматривалась многолетняя привычка воспринимать смерть как бытовую мелочь, вроде сломанного ногтя или порванного шнурка. — Они при лотерейщике явно обитали. Выслеживали жертву и сообщали, где она есть. Вот он сейчас на всех парах и летит к нам.

Голос здоровяка была ровным. Не просто спокойным, а даже умиротворённым. Так бывает только у людей, давно и навсегда договорившихся со страхом. Которые не подавили его в себе, нет — просто переселили куда-то на задворки сознания и закрыли дверь снаружи. Иван это чувствовал, хотя и не мог объяснить почему. Просто стоять рядом с этим человеком было немного легче, чем одному. Хотя «легче» — слово неподходящее. Когда вокруг тебя творится хаос, а из леса приходит что-то, что ещё несколько секунд назад было неизвестностью — «легче» не бывает. Бывает только «не так смертельно один на один».

— Самостоятельно ты его вряд ли завалишь из своей пукалки, — продолжил Аист, в уголке его рта почти читалась улыбка, — но мы задачу тебе облегчим. Так что давай, разгибайся, меняй магазин и смотри на шоу. У тебя билеты в первый ряд!

И только после этих слов — вот тогда только — Иван понял.

Магазин пистолета не полон!

Он опустил взгляд на оружие в руке. Вороненый металл, привычный вес, он его даже перестал ощущать. Пистолет стал как продолжение руки. Только вот продолжение это сейчас было с неполным боекомплектом, и осознание этого факта обдало его секундной волной зла — чистой, без примесей, направленной исключительно на самого себя. Вот же растяпа! Встречать неизвестно что, что сейчас покажется из леса, лучше всего с полным магазином, а не с тем, что осталось после трёх мертвяков.

Спешно, но осторожно — движениями, доведёнными до автоматизма ещё в той жизни, которую он не помнил — Иван отстегнул магазин, осторожно убрал в карман рабочей робы, а взамен его вставил новый с характерным щелчком. Передёрнул затвор, после чего навёл оружие на шум, издававшийся из леса.

В этот раз шумело куда как громче.

Тот лес, который несколько минут назад просто потрескивал под ногами трёх тварей, теперь ломался. Именно ломался — с хрустом, с треском, со звуком ломающихся веток и сминаемого кустарника. Что-то большое двигалось к ним, не скрываясь и не торопясь — движением уверенного хищника, который ещё не видит цель, но уже знает, что она никуда не денется. Зомбак, яростно рвавшийся к ним, был явно массивнее предыдущих трех. Намного массивнее. Так бывает когда сравниваешь волка с медведем — вроде и то, и другое опасно, но масштаб тут совершенно другой.

— Не стреляй, — спокойно сообщил Аист, тоже взяв оружие наизготовку. — Я его немного стреножу, а ты добьешь.

Приказ это был или просьба Иван так и не разобрал. Голос у здоровяка в обоих случаях звучал одинаково: ровно, без выраженных эмоций. Будто он комментировал, не охоту на монстра, а план прогулки по парку, но выполнить просьбу или всё же приказ, было сложно.

Иван знал, что такое страх. Знал, как он созревает в животе, как поднимается вверх по позвоночнику, как сжимает горло. Знал, что делать с этим ощущением — нужно переработать его в злость, в стабильность, в действие. Это умели все, кто хоть раз работал в соответствующих условиях. А Иван в таких условиях бывал. Не помнил когда и где, но спинным мозгом чувствовал, что бывал. Но здесь и сейчас, в эту секунду, когда из леса и сумерек на тропу вышло новое существо разум сделал паузу. Просто остановился на долю секунды, переосмысливая то, что видели глаза.

Это уже была явно следующая ступень эволюции зомби.

По этому поводу у Ивана никаких сомнений не было так же, как нет сомнений в том, что перед тобой не кошка, а тигр, когда видишь их рядом. Просто другой масштаб, просто другой класс угрозы. Тело, принадлежавшее ранее человеку, деформировалось настолько, что даже безлунной ночью перепутать было бы сложно. Что-то общее было, но только если очень стараться это найти.

Всё тело перевито стальными сухожилиями — буграми, выпирающими под серо-коричневой кожей, натянутой так, как будто она вот-вот лопнет. Мышечная масса несимметрично раздулась: левая сторона туловища явно превосходила правую, создавая жуткий перекос. Голова втянута в массивные плечи, почти исчезнувшая между двумя выпирающими трапециевидными буграми. И по всему двухметровому серо-коричневому телу, как заметил Иван, появились костяные бляшки — природная броня, растущая прямо из плоти как кораллы на морском дне. Мощные удлинённые передние лапы — то, что было раньше руками — дошли до колен и заканчивались массивными когтями, каждый из которых по размеру мог поспорить с небольшим кухонным ножом. Только нож не двигается. Эти двигались.

И всё-таки Иван сдержался и не выстрелил.

Хотя очень хотелось.

До зубного скрежета хотелось выпустить всю обойму в эту тварь прямо сейчас, сразу, не думая ни о чём. Потому что когда что-то вот так утробно урчит, мчась прямо к тебе, вообще думать не хочется. Хочется стрелять. Тело требует действий, нервная система кричит об угрозе, инстинкты вопят во всё горло: стреляй, пока не поздно! Такой монстр сметёт тебя одним ударом, а затем вцепится в шею и просто оторвёт голову небрежным рывком, без замедления, как человек отрывает хлебную корку. Он это знал. Он это видел. И тем не менее он не выстрелил.

Зато выстрелил Аист. Выстрела винтовки Иван не услышал. Он его увидел.

Слова «не слышу выстрела» можно объяснить глушителем, но то, что произошло дальше, глушителем не объяснишь никак. Правое коленное сочленение монстра просто взорвалось. Не повредилось, не получило ранение, а именно взорвалось, как ёмкость при критически большом давлении. Тело отлетело в одну сторону, часть ноги в другую, кувыркаясь в воздухе с тупой неизбежностью ампутации.

Тварь покатилась кубарем по земле.

Только вот её это не остановило. Нисколько. Ни на полсекунды. Она, припадая на три конечности, приподнялась над землёй медленно, с каким-то отвратительным достоинством и… быстро-быстро захромала в их сторону. Урча и не останавливаясь.

— Совсем голодный видимо, — прокомментировал увиденное Аист, голосом человека, наблюдающего за прогулкой собаки в парке. — Ничего, и на это таблеточка у нас есть.

И снова выстрелил из своего фантастического оружия.

Почему фантастического? Иван абсолютно точно знал калибр оружия напарника. Он видел оружие, знал его характеристики — ну или думал, что знал. И такие повреждения, его оружие наносить не могло. Принципиально. Физически. Не может пуля весом всего в четыре граммы отделять конечности — это противоречит законам механики, законам физики, законам разума и личного опыта. Четыре грамма — это листок бумаги. Это монета. Это не то, чем отрывают двухметровым тушам ноги.

А ещё он знал, что даже глушитель с такой близкой дистанции не может вообще убрать все звуки. Выстрел — это взрыв. Взрыв производит звук. Физика снова против. А тут тишина. Лёгкая вспышка из ствола, едва заметная, ничтожная и всё. Никакого грохота. Никакой отдачи. Так что оружие в руках у здоровяка было точно чем-то запредельным и нереальным. Чем-то, у чего ещё не было названия в его личном словаре.

Второй выстрел тоже прошёл мимо ушей Ивана — он увидел лишь слабую вспышку из ствола, крохотную, почти декоративную как огонёк зажигалки на ветру. И по ощущениям ничтожную. А вот последствия второго выстрела напарника он увидел очень четко. Снова какие-то фантастические последствия.

Левое плечо монстра просто оторвало от тушки.

Не повредило. Не сломало. Именно оторвало… И отбросило в сторону. Весь плечевой сустав, весь. Он упал в двух метрах от основной тушки и дёрнулся там несколько раз, ещё продолжая жить какой-то своей отдельной непонятной жизнью. Зомбак с каким-то жалобным почти детским визгом — совершенно не вязавшимися с его масштабом — уткнулся мордой в землю и засучил оставшимися конечностями. И всё равно пытался ползти. Только вот как это чётко видел Иван, не ползти, а уползти. До проклятой твари наконец-то дошло, что ей тут не обломится, и она попыталась убежать. Ну, или как говорилось ранее — уползти.

— Добивай! — и вот теперь в голосе здоровяка явно отслеживался приказ — настоящий, армейский, из тех, что произносятся один раз и не повторяются. — Он сейчас кровью истечёт и сам подохнет, и тебе ничего не достанется. Бей в голову, но не там, где прорисовывается костяная броня, между пластинок бей.

Иван только этого и ждал.

Монстр, уже переставший дрыгаться, теряющий кровь со скоростью струи давления гидравлической системы при разрыве магистрали, валялся на земле всего в пяти метрах от людей. Иван двинулся вперед. Два шага. Чтобы точно не промахнуться, чтобы не тратить пулю на промах — они здесь явно дорого стоят. Прицелился. Нашёл взглядом просвет между костяными бляшками — там, где броня ещё не успела закрыть всё, где кожа сохранила свойства простой материи. Висок. Подойдёт.

Выстрел.

Тварь дёрнулась и умерла.

Просто умерла. Разом, мгновенно, как лампочку выключили. До этого дёргалась, скрежетала, урчала, а потом просто всё. Тишина. Тело осело как мешок с песком, из которого выдернули дно. И в то же мгновение перед глазами зажегся ещё один текст.

Внимание! Личная победа — уничтожен зараженный. Уровень — 14. Вероятность получения ценных трофеев — 100%. Личная победа — уничтожен зараженный. Уровень — 12. Вероятность получения ценных трофеев — 94%. Личная победа — уничтожен зараженный. Уровень — 10. Вероятность получения ценных трофеев — 86%. Отрядная победа — уничтожен опасный зараженный. Уровень — 23.

Получено 8 очков к прогрессу Ловкости. Получено 20 очков к прогрессу Скорости. Получено 10 очков к прогрессу Выносливости. Получено 63 очка к прогрессу Меткости. Получено 34 очка к прогрессу Реакции. Получено 65 единиц гуманности.

Иван пробежал по тексту взглядом, как пробегаются по инструкции к незнакомому прибору — быстро, по диагонали, в надежде найти главное и не завязнуть в деталях. Естественно, ни черта не понял. Слова были знакомы, цифры понятны по отдельности, но вместе они сложились в картину, которую он пока не понимал. Ловкость. Скорость. Меткость. Гуманность — почему гуманность, если ты только что убил? Система всё считает, всё фиксирует — точная, холодная, совершенная и явно бездушная тварь. Как бухгалтер, ведущий учёт в аду.

Он закрыл сообщение. С этим разбираться и разбираться ещё.

Вместо этого он вопросительно посмотрел на Аиста, после чего мотнул головой в сторону леса. Вопрос без слов: там ещё что-нибудь есть?

— Чисто всё, — правильно его поняв, отозвался здоровяк. Голос спокойный, ровный. — Ты как, ещё одну работу осилишь?

Отвечать Иван не стал. Он запрокинул голову к небу — к тому тёмному, равнодушному небу над этим лесом, над этим Континентом, над всей этой сюрреалистической катастрофой, в которую превратилась его жизнь — и от души, с чувством, с расстановкой выматерился. Громко. Многосложно. С использованием всего словарного запаса, накопленного за годы работы в местах, где не хватает приличных слов.

Как ни странно, помогло.

Нервы немного опустило как выпускают пар из котла, чтобы не рвануло. Боль заметно поутихла. Не прошла совсем, просто отступила на шаг, оставаясь рядом, но не тревожа в данный момент. Иван выдохнул.

— Что за работа? — убирая пистолет в кобуру, заинтересовался он.

— После каждой такой вот драки, — Аист обвёл пространство вокруг — мертвяков, разброшенные конечности, тёмные лужи на земле, — необходимо собрать трофеи. Это тоже основополагающее правило Континента. Потому что если ты этого делать не будешь, то так и остаешься нулёвкой. Голый, без ресурсов, без роста. Но это тоже продлится ненадолго, — он сделал паузу, как делают паузу люди, которым нравится, что они сейчас скажут дальше, — потому как живчик ты сделать не сможешь, а, следовательно, склеишь ласты.

Иван смотрел на него несколько секунд молча.

— Погоди, — он поднял руку. — Та штука, из которой ты сделал споровый раствор, она что, в них?! — Иван ткнул пальцем в самого большого мутанта. В тушу, которая ещё несколько минут назад неслась к нему по тропе с намерением разорвать и сожрать по кусочкам.

— Ага, — радостно кивнул здоровяк, и в его улыбке читалось такое жизнелюбие, такая неистребимая бодрость духа, что Иван почти его возненавидел.

— Звиздец… — только и выдал Иван.

Потрясение было таким полным, таким тихим и одновременно таким монументальным, что и слов-то не находилось. Даже матерных. Это был один из тех моментов, когда осознаёшь, что некоторые повороты в твоей жизни выходят за рамки человеческих понятий и обычной логики.

— Привыкнешь, — беспечно махнул рукой здоровяк, и жестом фокусника извлёк откуда-то длинный и широкий клинок. Откуда — Иван не отследил. Просто сейчас его не было, и вот он уже есть. Как будто здоровяк его материализовал.

— Погоди, — Иван силился собраться с мыслями. Процесс этот давался с трудом — мысли были как рассыпанная колода карт, которую нужно собрать в правильном порядке, прежде чем начать игру. Нужно было зацепиться за реальность, за что-то обычное, ну или менее мозговзрывающее и уже немного отступая от этого якоря потихоньку добраться к потрошению зомбаков. Главное ухватиться за что-то конкретное, твёрдое, понятное. — Что это такое? — он показал на винтовку Аиста.

— Тютя, — с улыбкой отозвался здоровяк.

Пауза.

— Или ты не об этом? — уточнил он с видом человека, прекрасно знающего, что его спрашивали именно об этом.

— Почему выстрел из неё отрывал конечности? — не мог уняться Иван. Это был принципиальный вопрос. Не из праздничного любопытства, а из необходимости понимать мир, в котором теперь живешь. Потому что мир, в котором оружие делает физически невозможные вещи — это другой мир. С другими законами. И эти законы нужно знать. Иван бы даже сказал жизненно необходимо знать.

— Ну, смотри, — начал пояснения Аист, и в голосе его появилась лекторская нотка — не снисходительная, а та, которая бывает у людей, которым нравится отвечать на вопросы. Они просто рады, что их, наконец-то, спросили. — Это элитное оружие ботов, на котором установили четыре, — он поднял указательный палец вверх, придавая словам весомость, — я повторяюсь. Четыре! Великих модификатора!

Слово «великих» он произнес с интонацией, которую обычно вкладывают в собственные имена. Как будто это были не просто улучшения, а нечто священное, из другого порядка мер и вещей.

— Повезло мне тогда, как никогда в жизни. Совпало множество факторов — и место было правильным, и время, и всё прочее. Но всё равно денег я за эту игрушку отвалил знатно. Восемьсот тысяч, и то так дёшево получилось чистопо знакомству. Ну, плюс там помог ещё крепко кое-кому.

— Грр…

Из Ивана вырвался очень непонятный звук. Что-то среднее между рычанием и кряхтением — звук человека, у которого вопросы накапливаются быстрее, чем приходят ответы. Вопросы, что раздражёнными шершнями бились у него в голове, и не получали ответов. А тут к этому добавилось ещё и это. И Иван прекрасно понимал, что так будет и дальше — каждый ответ будет рождать три новых вопроса, и этот нескончаемый процесс будет продолжаться до тех пор, пока он либо не разберётся в этом мире основательно, либо пока мир не разберётся с ним.

— Давай по порядку… — он прикрыл глаза и прижал кулаки к глазам, сморщив лицо. Атмосфера под веками была почти успокаивающей. — У меня голова сейчас лопнет!

— Ты спросил, я ответил, — хмыкнул неунывающий здоровяк. В его голосе не было ни грамма сочувствия, но и насмешки тоже не было. Просто констатация.

— Ладно, давай потрошить зомби, — сдался Иван. Иногда капитуляция — это самое разумное решение из имеющихся.

— Э, брат… — Аист нахмурился и покачал головой с тоном учительницы, обнаружившей в работе ученика принципиальную ошибку. — Так нельзя. Они не зомби!

— Да какая к чёрту разница, как их называют? — удивился Иван. Искренне.

— На Континенте так не принято.

Аист произнёс это просто. Без пафоса, без нажима, но именно так говорят о вещах абсолютно фундаментальных. О правилах, которые существовали до тебя, и будут существовать после.

— Континент такого не одобряет, — твёрдо произнёс он. — А когда кто-то идёт против воли Континента, он обычно очень быстро начинает терять свои жизни. И этот процесс не останавливается до тех пор, пока либо дебилоид не поймёт, что был не прав, либо пока все его жизни не кончатся.

Он посмотрел на Ивана прямо, без экивоков.

— Так что они не зомби, братишка. Мертвяки, зараженные, твари, монстры, мутанты — да, но не зомби. Зомби не дышат, и у них не течёт кровь. А эти, — он показал пальцем на монстров, — жрут, срут, растут, развиваются, изменяются. Посмотри сам на то, что у них есть — костяная броня у этого только начала формироваться. А ведь ещё пару недель назад её не было. Понимаешь? Они живые. Заруби себе это на носу, раз и навсегда.

— Ого!

Иван не нашел других слов. Иногда «ого» — это обоснованный ответ.

— Вот тебе и ого, — вернулся к своей манере речи здоровяк, и в этой фразе — в её простоте, в ее почти бытовых интонациях — было что-то успокаивающее. — Давай ближе подходи, будем ликбез тебе делать. Этот товарищ как раз подойдёт, нормальное такое пособие выйдет из него.

Иван присел возле самого крупного мутанта. Земля вокруг него была тёмной от крови — густой, почти чёрной, не похожей на человеческую. Голову твари Аист держал в руках уверенно без брезгливости, как простой рабочий инструмент.

— Смотри, — он повернул ее затылком к Ивану. — Вот это споровый мешок.

На затылке у твари выросло нечто странное и непонятное. Иван смотрел на это несколько секунд, пытаясь найти аналог в памяти… и нашёл, хотя аналог был плохим. Складывается впечатление, что затылок монстра захватил какой-то гриб-трутовик и образовал там колонию. Только гриб этот был странный — разделённый на дольки, с неровными краями.

— Внутри него и хранятся наши трофеи, — поведал здоровяк, и в его голосе была та самая спокойная деловитость, с которой говорят о вещах само собой разумеющихся.

Он с уверенностью раздвинул дольки в сторону — движением точным, отработанным, без лишних манипуляций — и запустил руку внутрь этой непонятной структуры. После чего водил туда-сюда внутри рукой несколько секунд. Иван смотрел молча, впитывал науку. А потом Аист извлёк руку наружу.

Рука, сжатая в кулак, была обмотана чёрной — нет, скорее угольного цвета — паутиной. Тёмной до синевы, почти невидимой на фоне защитных перчаток натянутых на руки Аиста. Здоровяк небрежно, привычным движением очистил от неё руку, после чего разжал ладонь.

— А ты счастливчик, брателло, — весело улыбнулся он, и улыбка была настоящей — такой, которую не сыграешь. — Лотер хоть и матёрый, но я первый раз вижу, чтобы у таких как он, золотая горошина была. Однозначный фарт!

Иван, в который раз ничего не понял. Он внимательно разглядывал трофеи, лежащие в раскрытой ладони Аиста. Четыре округлых зелёных камешка с белыми прожилками, размером с мелкую виноградинку и золотистого цвета горошину.

— Сейчас забабахаем тебе коктейль имбовый, — произнес Аист тоном шеф-повара, объявляющего меню. — Ты пока туда топай, — он показал в сторону следующего холма, поросшего берёзовым молодняком. — Мы там на привал встанем, а я пока остальных гавриков прошманаю.

Иван уже сделал шаг — и тут.

— Стой! — Аист хлопнул себя по лбу ладонью. — Забыл сказать про одну важную вещь.

Он ткнул пальцем в распотрошённый споровый мешок мутанта — на то, что осталось от него после действий здоровяка.

— Вот это Ахиллесова пята любого заражённого. Какой бы матёрый монстр ни был, повредишь хоть немного споровый мешок и тварь скопытится за секунду. Моментально. Как рубильник выключат. Только вот чем крупнее тварь, тем у неё защиты больше. Вот эти вот пластины, — он указал на наросты по всему телу мутанта, — они становятся толще, их потом даже из автомата не пробить.

— В смысле? — не на шутку удивился Иван.

— В коромысле, — буркнул здоровяк. — Это не просто костяная броня. Там ещё слой какой-то энергетический есть, который её и усиливает. Вот сдохнет тварь, тогда её хоть ножом режь. А пока жива убить можно только крупнокалиберной пулей. На Континенте такие монстры бегают, которых и из танковой пушки не убить.

Пауза.

— Успеешь ещё посмотреть, — добавил он с той интонацией, с которой говорят не угрозы, а прогнозы.

Иван развернулся и тихонько, контролируя каждый шаг, потопал к указанному холму.

Шёл и думал. Думал и шёл. В голове как-то не укладывались слова Аиста — они там перекатывались с места на место, но успокоиться никак не могли. Мистика, чертовщина, фантастика — все эти слова подходили для описания того, что не складывалось в картину мира Ивана. Но сознание штука гибкая, и если его не сломать, то растянуть, вмещая в него новые понятия и смыслы было можно. Вот Иван и пытался растянуть.

Мир Континента. Кто его создал, зачем, почему? Зачем их всех переместили сюда? Для чего? Эти вопросы были из тех, которые не имели быстрых ответов. Нужно время, информация и, возможно, несколько литров чего-нибудь крепкого, чтобы во время мозгового штурма ум за разум не зашёл.

Лес редел, деревья расступались. Холм поднимался под ногами пологий, покрытой травой, с одиноко стоящей берёзой на вершине. Взобравшись на него, Иван с удовольствием привалился спиной к стволу и с наслаждением выдохнул — долго, медленно, опустошая лёгкие полностью. Живот резануло болью, но не острой, а тихой, уже почти привычной. Если верить Аисту, сейчас его ждёт долгожданный привал. Если этот здоровяк опять его не обманет и не придумает ещё какое-нибудь занятие.

Берёза была теплой. Кора чуть шершавая, привычная, знакомая. Из всего здесь происходящего, это ощущение было максимально нормальным и привычным. Берёза как берёза. Хорошо-то как…

Но хорошо в мире Континента бывает нечасто и недолго. Иван как в воду глядел.

Аист примчался через минуту. Не пришёл, а именно примчался, бросил рюкзаки с лёгкостью человека, которому сорок килограммов за спиной примерно то же самое, что пустая сумка, и с жизнерадостной улыбкой выдал:

— Сейчас живчик делать будешь.

Делать ничего не хотелось категорически. Категорически, абсолютно, тотально. Всё тело требовало горизонтального положения и тишины. Желательно на несколько часов. Желательно без монстров и прочих отвлекающих факторов.

Только вот Иван прекрасно знал уже, что это важная наука. Без неё не выжить. Именно поэтому он кивнул и принял более удобное положение. В руки ему выдали пустой стакан, бутылку водки, упаковку бинта и одну зелёную виноградинку — тот самый камешек с белыми прожилками, лежавший в руке Аиста несколькими минутами ранее.

— Вот это споран, — Аист ткнул пальцем в виноградинку. — Он наша жизнь, а заодно и денежная валюта мира Континент. Всё продаётся и покупается за спораны. Торговля, обмен, аукционы — всё завязано на них. Но сейчас не про деньги. Сейчас о споровом растворе.

Он сел напротив Ивана прямо на траву, по-турецки, без всяких подстилок и взял виноградинку двумя пальцами.

— Видишь вот эти белые прожилки в споране?

Иван кивнул, он всё прекрасно видел. Паутина белых нитей внутри зелёного тела была тонкая, почти декоративная. Где-то даже красивая.

— Так вот, брат, это страшный яд. Нервно-паралитический. Из тех, от которых не лечат и не спасают — просто ждут, когда действие закончится. Не советую его употреблять, тебе не понравится, гарантирую. А если в кровь попадёт — это вообще финиш за минуту. И ощущения в эту самую минимальную минуту ты никогда не забудешь, ты уж мне поверь.

В голосе Аиста проскользнуло что-то очень короткое, едва уловимое. Что-то личное. Как будто он знал о чём говорит. Не предполагал, а именно знал.

— Но иногда, в самом распоследнем случае, когда бухла под рукой нет, а споран есть и шкала спорового баланса уже в красной зоне, можно провернуть вот такой вот фокус. Берёшь споран, забрасываешь его в рот и тихонечко так посасываешь.

— Так яд же? — вырвалось у Ивана.

— Я поэтому и сказал потихонечку. Как начинаешь ощущать, что острые грани появляются, достаёшь споран, обламываешь их и опять осторожно сосёшь как конфетку, — он замолчал на секунду. — Повторюсь: это на самый крайний случай. Ни один нормальный человек на Континенте этим добровольно заниматься не будет. Разве что когда совсем приспичит. Это как играть в русскую рулетку, шанс есть не скопытиться, но когда можно не играть, то на хрен оно надо?

Он отложил споран в сторону и хлопнул ладонями по коленям.

— Так, вернёмся к нашим кулинарным экспериментам. Бери споран и бросай его в стакан. Ага. А теперь заливай его водкой… Ага, вот так… Хорош. А теперь размешивай.

Иван размешивал деревянной веточкой, которую подал ему Аист. Жидкость мутнела медленно, потом быстрее, а потом раствор вообще приобрел мутно-зеленый оттенок.

— Видишь, жидкость мутной стала? — Аист улыбнулся, явно довольный. — Это споран растворяется, передавая все свои свойства раствору. Теперь берём ещё один стакан, — он опустил перед Иваном новую тару. — Делай фильтр из марли. Умеешь?

Пару секунд подумав, Иван кивнул. Много ума тут не надо было. Он положил марлю в шесть слоёв — методично, ровно — и накрыл этой повязкой пустой стакан. Натянул по краям, чтобы марля не провисала.

— Нормально, — одобрил его действия Аист. — Теперь переливай.

И снова Иван безоговорочно выполнил команду. В стакане, накрытом марлей, образовалась мутная жидкость отфильтрованная, без добавок. Белые хлопья — все, до последнего — остались на марле, собравшись в небольшой сгусток. Иван осторожно убрал марлю в сторону. На всякий случай. Здесь, на Континенте, выбрасывать что-либо без разрешения казалось неразумным.

— А теперь переливай получившийся раствор вот сюда, — здоровяк достал полуторалитровую пластиковую бутылку, такую обыкновенную, такую нелепо нормальную на фоне всего происходящего. — А теперь туда же оставшуюся водку. Лей-лей, не бойся… Ну вот, молодец. А теперь дополни её водой.

Он подал Ивану воронку и пятилитровую баклажку. Иван лил осторожно, наблюдая, как жидкость в бутылке светлеет, разбавляясь, становится почти прозрачной. Почти, но не совсем. Что-то там осталось. Что-то, видимое только под определенным углом.

Когда задание было выполнено, Аист удовлетворенно заметил.

— Взболтать, но не смешивать, — с улыбкой сообщил он ему непонятную фразу.

Иван поднял на него непонимающий взгляд.

— Джеймс Бонд, — объяснил здоровяк, и улыбка стала шире. — Мартини. Не смотрел что ли?

— Не смотрел, — ответил Иван. — Ты о чём вообще?

— М-да… — крякнул Аист. — Грёбаная мультивселенная. Рассказывать тебе и рассказывать. Ну а хрен ли еще делать на привале, правильно? Ладно, это всё подождёт, сейчас у нас крестины.

Чего?!

Глава 9. Жизнь третья. Хлад.

— Короче, дело обстоит так, — начал Аист и прервался.

Прервался потому, что Иван, немного сместивший центр тяжести, неожиданно для себя негромко ойкнул. Шов резануло болью — острой, мгновенной, как удар лезвием прямо под кожей. Беззвучно терпеть стало невозможно, звук вырвался сам по себе, раньше, чем Иван успел его задушить.

Он ненавидел такие моменты. Наверное, в той прошлой жизни, где была нормальность, где были нормальные больницы с белыми стенами и запахом хлорки, он бы не сопротивлялся боли. Болит и болит, так должно быть после того как тебя режут. Пусть даже и на операционном столе. Но здесь, в мире Континента, боль вызывала злость.

— У тебя случаем швы не разошлись от всей этой беготни?

Слова и дела у Аиста видимо никогда не ходили порознь. Человек такого размера должен двигаться неторопливо — с достоинством носорога, с методичностью тяжёлой машины. Только вот здоровяк отреагировал с такой скоростью, что Ивана это сильно удивило: резко, точно, без лишних движений. Уже через секунду он положил Ивана на землю и задрал ему футболку. Иван даже возмутиться не успел — открыл рот, чтобы выразить свое недовольство, и… так и остался лежать.

— Ну ни хрена ж себе заявочка! — присвистнул здоровяк, рассматривая живот Ивана.

— Что там? Шов разошёлся?

За секунду в голове Ивана промелькнула целая плеяда видений: его живот с открытой раной, из которой темными толчками сочится кровь. Картинка была отчётливой, почти фотографической, потому как мозг в моменты стресса работает с бешеной скоростью, без права на помилование. Вторая секунда ушла на размышления о том, что делать дальше. Хирургического набора у них точно нет. Или всё-таки есть? Аист много где успел побывать на вилле, обходил здания систематически. Может, и к докторам заглянул да набрал там всякого нужного? Да нет, точно заглянул: откуда бы он тогда взял перевязочные материалы? Только вот зашивать рану без нормального освещения, без анестезии, голыми руками посреди леса — это совершенно не то, что сейчас хотелось бы Ивану. Главное чтобы…

Дальше додумать мысль ему не дал здоровяк.

— Шов? Шов в порядке, — выдал Аист, задумчиво почёсывая себе лоб. — А откуда у тебя такая татуировка?

— Всегда была, — облегчённо пожал плечами Иван. — А что такого?

Вопрос о татуировках его мало волновал. Самое главное шов не разошёлся, и всё с ним в порядке. А тату... Ну, сделал он когда-то, в той доконтинентной жизни. В той, где существовали тату-мастера с ловкими руками, здоровенными иглами и характерными запахами масел. С кем не бывает?

— Видишь ли, братишка, на Континенте с татуировками не рождаются и не перерождаются, — задумчиво выдал здоровяк, не отводя взгляда от рисунка на животе Ивана. — Можно, конечно, настроить меню таким образом, чтобы сохранить такие вот наскальные надписи, но и там существует только шанс, что они сохранятся. Не стопроцентная гарантия. Только вот ты вряд ли в меню разобрался настолько, чтобы в такие дебри заглянуть и где надо галочки расставить...

Взгляд здоровяка затуманился, лоб в очередной раз прорезала глубокая складка — та самая, что появлялась, когда Аист напряженно думал. Иван уже научился видеть это состояние напарника.

— Клеймо Системы, получается, — через пару секунд изрёк он. — Пешка в круге...

— В смысле — в круге? — удивился Иван. — Покажи-ка.

У Аиста было маленькое зеркальце в противоударном обрамлении — потёртом, с внутренними царапинами, видимо, пережившим не один переплёт. Он извлёк его из нагрудного кармана и протянул Ивану. Тот, поймав правильный угол, утвердился в словах здоровяка. На его груди была вытатуирована пешка.

Только вот это была совершенно другая татуировка. Не та, что он видел до этого. Не та, к которой уже успел привыкнуть. На этот раз никаких цифр внутри силуэта пешки не было. Сама фигурка была полностью закрашена в чёрный цвет, густой и абсолютный как вырез в реальности, провал туда, где нет ничего. Сама же пешка была заключена в круг. Идеальный, как будто нарисованный циркулем, и тонкий как лезвие бритвы.

Иван смотрел дольше, чем нужно, чтобы просто рассмотреть изображение. Что-то в этом простом геометрическом символе не отпускало взгляд. Как будто рисунок сам смотрел в ответ. Спокойно и без малейшего смущения. Пешка. Самая простая фигура на шахматной доске. Та, которой всегда жертвуют первой. Та, которую никогда не жалеют. Та, о которой вспоминают только тогда, когда она неожиданно для всех доходит до противоположного края игровой доски.

— Это новая татуировка, — сообщил он Аисту. — Раньше она другая была.

— Ага... — кивнул своим мыслям здоровяк. Кивок был медленным, тяжёлым, как будто голова вдруг стала весить вдвое больше. — Это тебя Система пометила. Знать бы для чего.

— В каком смысле пометила? Как собака машину метит?

Аист усмехнулся коротко, почти незаметно. Усмешка без веселья, которая означала что-то вроде: «хорошая попытка отшутиться, но ситуация к шуткам не располагает».

— Так бывает иногда. Я сам точно не знаю, краем уха слышал только. Но иногда Система, которая в мире Континента и бог, и дьявол в одном флаконе, для каких-то своих целей что-то делает с новичками. Что именно, тёмный лес. С такими вопросами надо к оракулам идти. Причём не абы каким, а давно тут живущим и много чего знающим.

— Да и дебафф этот твой, тоже что-то с чем-то. Видишь ли... — тут он замялся, как человек, нащупывающий правильные слова и не находящий их. — Нет, давай-ка мы сначала имя тебе дадим. А то как-то не по-человечески всё получается.

— Что за имя? У меня же вроде как есть уже — Иван.

— То как тебя цифры звали, никого не интересует. Тебе если нормальное имя не дать — то, которое в Системе прописано будет, проблем не оберёшься. Тут ведь вот какое дело, у нулевых нет индивидуального идентификатора, который прописывается в Системе. Это как твой паспорт для неё. А без паспорта ты и не человек получается, а так не пойми что. Тебя ни опознать, ни умения тебе развить, ни опыта нормально отсыпать не получится. Короче запоротый персонаж получается. Один головняк, без какого-либо профита.

Иван слушал и думал о том, что ещё несколько жизней назад слова «нулевой», «кластер», «дебафф» вызвали у него в лучшем случае лёгкое недоумение. А теперь они укладывались в голове так, как патроны в магазине, каждый на своё место. Язык нового мира входил в лексикон незаметно, как входит военный сленг в человека, который слишком долго провёл рядом с теми, кто воевал.

— Так вот, чтобы получить имя — паспорт твой в мире Континента — надо найти иммунного, который согласится тебя окрестить. Что же по самой этой процедуре, то тут всё просто. Вы должны состоять в одном отряде, совместно получить опыт и разделить его. И всё.

— Ты так своё прозвище получил? — нахмурился Иван. — Система сама выбирает имя, или могут быть варианты?

— Чего нахмурился как сыч? — коротко хохотнул Аист. Смех у него был под стать телосложению — короткий как выстрел, и такой же неожиданный. — Нормальное у меня имя. Сам выбрал. Нравится мне эта птица.

Иван посмотрел на него. Аист — долговязая, терпеливая птица, умеющая часами стоять в холодной воде, не шевелясь. Терпеливая. Зоркая. Этот здоровяк хочет сказать, что он такой же? Ну-ну…

— Значит, и я могу сам себе имя выбрать? — поинтересовался Иван тем, что его действительно интересовало.

— Ну да, так это всё и происходит. Я говорю твое новое прозвище — если соглашаешься, оно к тебе привязывается. Проще пареной репы.

— Не проще, — ещё больше нахмурился Иван и тяжело посмотрел на Аиста. — Как корабль назовёшь, так он и поплывёт.

Взгляд, которым Иван посмотрел при этих словах на Аиста, был промораживающим. Он и сам не всегда понимал, откуда что берётся: этот холод в глазах, эта тяжесть, от которой люди иногда отводят взгляд первыми. Он у него и раньше был, как ему казалось. Здесь же, на Континенте, этот взгляд стал ещё тяжелее. Этот новый мир отточил что-то в нём до остроты оружия. Оружия, о котором сам владелец ещё не знал всего.

— Ух ты! — покрутил голову здоровяк, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на настоящее удивление. Не показное, настоящее, живое. — Взгляд-то у тебя тяжёлый какой! И мало того ещё и промораживает насквозь. Давай тебя холодильник назовём? — он поднял руки вверх. — Шучу-шучу! Но на людей так не смотри. Люди здесь нервные. Все. Сплошь и рядом. За наезд посчитают, предъяву кинут. А ты зелёный совсем — тихо прирежут за углом, ты и пикнуть не успеешь.

— Посмотрим, — недобро буркнул Иван, совершенно не опасаясь будущих наездов.

Это было не бравадой. Просто констатацией факта. Почти такой же правдивой, как сводка о погоде. За последние несколько жизней он сумел понять кое-что о себе: страх куда-то подевался. Не притупился за напускным безразличием, не ушёл в подполье, а именно подевался. Как будто при операции вырезали не только то, что надо было вырезать, но и ещё что-то. То, что раньше называлось инстинктом самосохранения в его банальном, трусоватом понимании.

Или, может быть, всё гораздо проще: когда ты уже умирал один раз и воскрес в мире, где смерть — это просто очередной респаун, и бояться становится непрактично.

— Ну-ну, — хмыкнул Аист. — Так что с именем-то? Может сам чего-то придумал? Мне тема мороза особенно приглянулась. Тебе явно подойдет что-то из этой тематики. Зима, Мороз, Дед — опять же нормальное прозвище — Дубак, Снег, Снеговик...

— Хлад, — неожиданно даже для себя перебил его Иван.

Слово вышло само. Без обдумывания, без взвешивания всех вариантов. Просто взяло и вышло. Коротко, как выдох на морозе. Хлад. Не холод в смысле «замёрзший», а в смысле «леденящий». Разница небольшая, но существенная. Холод — это состояние. Хлад — это свойство. То, что распространяется.

— Ну норм, — пожал плечами здоровяк.

И тут же перед глазами Ивана появилась надпись, посланная Системой.

Аист предлагает вам изменить имя на Хлад. Для утвердительного ответа произнесите «да», для отрицательного «нет».

Он смотрел на полупрозрачные буквы, висящие в воздухе перед ним, — ровные, совершенно спокойные. Система. Бог и дьявол в одном флаконе. Эти слова Аиста всплыли сами собой. Нечто, что видит тебя насквозь, помечает своими знаками и решает твою судьбу в этом мире.

— Да, — негромко, но вслух произнёс Иван.

Вернее, уже Хлад.

Что-то изменилось в ту же секунду. Не снаружи — снаружи ничего не произошло — изменилось внутри. На том глубинном уровне, где слова перестают быть просто звуками и становятся частью тебя. Имя Иван выветрилось из памяти, а имя Хлад встало на его место. Прочно, основательно. Как будто всегда там и было, просто ждало, пока его произнесут вслух.

— Добро пожаловать на Континент, Хлад, — с полной серьезностью произнес Аист.

Произнес и сунул в руку стопку.

Стопка была маленькой, тяжёлой, из толстого стекла. Практичная вещь: не бьётся при падении, в руке лежит как влитая, не катится по столу, не опрокидывается от случайного движения.

Аист достал из одного из рюкзаков небольшую резную деревянную коробку из тёмного дерева, с узором на крышке. Здоровяк показал её всеми сторонами — жест, больше похожий на ритуал, чем на демонстрацию, после чего открыл, раздвинув небольшие дверцы. Внутри коробки хранилась бутылка в стеклянном сосуде, напоминавшем раздутую амфору.

— Дженсен Аркана, — объявил Аист, щёлкнув пальцем по бутылке. Звук получился чистым, почти мелодичным. — Сто лет выдержки, лимитированная серия, итить её за ногу! Это, — он покачал бутылкой в воздухе, — одно из немногих вещей, что радует в этом грёбаном мире. Третий раз такое пить буду. Не часто в эти районы забредаю, но когда я тут постоянно жду перезагрузки этого кластера и пару-тройку бутылок забираю. Там не всегда именно этот коньяк, но то, что бывает обычно не хуже.

Говоря всё это, здоровяк откупорил бутылку с профессиональной лёгкостью одним движением. Вдохнул аромат, прикрыв глаза на секунду, и на лице его появилось выражение истинного удовольствия, почти медитативного. После ловким движением наполнил обе стопки до краёв, не пролив ни капли.

— Будем, Хлад. С крестинами тебя! — после чего он чокнулся со стопкой напарника и выпил.

Не стал отставать от него и Хлад. Напиток он не нюхал — не ценитель он коньяка, как понял про себя. Выпить можно, но не особо тянет. Даже такой, очень дорогой и из лимитированной серии. Буквально на секунду задержал жидкость во рту, ожидая, когда раскроется весь букет. Одобрительно качнул головой и проглотил. А ведь неплохо! Нотки древесины, явно что-то кедровое, корицы и фундука он уловил. Наверное, там и больше было намешано, но не ценитель он, не ценитель.

Тепло разошлось в груди медленно и правильно, как бывает только с хорошим алкоголем. Не ударило в голову сразу, не обожгло горло, просто расцвело где-то внутри тихим жаром. Хлад почувствовал, как где-то на уровне плеча слегка отпустило напряжение, которое, оказывается, там было. Постоянно. Просто он перестал его замечать.

— Так, хорошего помаленьку, — изрёк Аист и убрал бутылку в рюкзак с той же аккуратностью с какой достал. — Ты как, не проголодался ещё?

Хлад прислушался к себе и с удивлением осознал, что голоден как волк. Это как так? Он же ел буквально час назад. И не просто ел. Он забил желудок основательно. Так, что чуть обратно всё не лезло. Будто не ел, а конопатил течь — торопливо, без оглядки на изящество, потому что времени на изящество не было. Собственно, эти свои мысли он и поведал здоровяку.

— А скажи мне — сколько у тебя заполненных единичек в шкале спорового баланса?

— Восемь, — отозвался Хлад, сразу после того, как посмотрел.

— Интересное кино получается, — цыкнул Аист, ненадолго уходя в состояние задумчивости. А на лбу снова та самая складка.

— Мне уже можно живчиком заправиться? — вывел его из этого состояния Хлад.

— Нужно, братишка, нужно! Смотри: один глоток — это примерно единичка в шкале. Как я тебе уже говорил, с запасом пить не получится. Систему не обмануть, она за этим строго соблюдает. Дебаффнет и всё прочее. Но если есть живчик, а он у тебя уже свой собственный теперь есть, — он указал на тару, которую Хлад сам наполнил, — всегда держи сто процентное значение.

Хлад скосил взгляд на свою ёмкость с живчиком. Споран, добытый из затылочного мешка твари, которую они завалили несколько часов назад, вперемешку с крепким алкоголем. Ресурс. Топливо. Валюта этого мира, которую нельзя потратить впрок.

— Так вот, — вернулся Аист к прежней мысли, — твой практически постоянно пустой желудок и очень быстрое проседание показателя спорового баланса говорят о том, что в тебе очень быстрыми темпами идёт регенерация. У всех иммунных она есть, но у тебя она раза в два, по моим прикидкам больше. И думается мне, что это твоя награда за стартовый дебафф.

Аист, всё это время не сидевший без дела, за десяток секунд развернул рядом с ними походный стол. Серая клеёнка армейского типа легла на землю, на ней быстро и без суеты появились съестные припасы: колбаса трех сортов, сыр, хлеб, зелень, помидорчики-огурчики и прочие разносолы.

Но главным был финальный аккорд: со дна одного рюкзака Аист извлёк кастрюлю, ёмкостью литров в семь, ничуть не меньше. Монументальное сооружение из нержавеющей стали. Поставил её на помост из камешков, окружил двумя зажжёнными баллонными конфорками — синие огни вспыхнули почти одновременно, как по сигналу — и только после этого размотал крышку, намертво примотанную к кастрюле несколькими оборотами скотча.

Запах ударил мгновенно. Густой, солёный, с кислинкой и мясным духом — запах нормальной еды в месте, где нормального ничего быть не должно.

— Я как у них на кухне увидел целую кастрюлю наваристой солянки, не смог мимо пройти, — прокомментировал Аист свои действия. — Больно уж запах стоял одуряющий! Пока пожуй вон колбаски, суп сейчас подогреется. Так, о чём я?.. А, стартовый дебафф! Понимаешь, Хлад, у некоторых иммунных бывает такой вот нестандартный респаун, как у тебя. У кого спина болит, у кого коленки не согнуть, кто-то одним глазом видит. Разное бывает. Так вот Система всегда такое компенсирует. Всегда. Кому что выпадет тут, как обычно, не угадаешь. Но вот ты, прямо особый случай. Ты жуй, давай, слушать и так тоже можно, а то рот открыл — смотри, муха залетит. Муха тоже, говорят, что белок неплохой, но её одной мало будет.

Закрыв рот, который и правда немного приоткрылся от удивления, Хлад потянулся за нарезкой колбасы. После чего ему всё-таки снова пришлось открывать рот — колбаса по-другому не могла попасть внутрь.

— И вот я всё это время думал: чем же тебе Система компенсирует такое увечье? Это ведь не больная спина, ты же реально без посторонней помощи из кластера, на котором респнулся, хрен выберешься. Ладно если кластер долгий или маленький, то, может, и выползешь. Но такое случается довольно редко. Короче — это полный слив. Тут реально треть жизней можно потерять, пока до десятки не доберешься. Ну и...

— Стоп! — Хлад даже руки поднял в жесте остановки. — Давай постепенно, по порядку, от простого к сложному. А то я как герой мультика про «Э-Эха» себя ощущаю.

— Что за мультик? — неожиданно заинтересовался Аист. В его голосе мелькала такая детская непосредственность, что Хлад на секунду забыл, что перед ним матёрый выживальщик, способный уложить человека на землю раньше, чем тот пикнет.

Хлад как смог быстро пересказал то, что помнил. Про хромую блоху, про море-лужу, птенца-орла и тулуп зайца.

— Не, не помню такого. Жалко. Видимо хороший мультик. Я люблю такие фантасмагории, — Аист покрутил в руках кружку с живчиком и поставил обратно. — Ладно, давай от простого к сложному. У тебя завышенная регенерация — это понятно?

Хлад кивнул, дополнительных разъяснений по этому вопросу не требовалось.

— Только вот не тянет это на полноценную компенсацию за такой дебафф. Я не большой специалист по всем тонкостям Системы, но моё мнение такое. Тебе точно надо к хорошему знахарю наведаться. Расспросить его по этому вопросу. Может, чего дельного и посоветует.

— Знахарь и оракул, — повторил Хлад. — А кто это вообще? И где они обитают?

— Обитают они в стабах, — пожал плечами Аист. — Стаб — это стабильный кластер. Место, где нет перезагрузок, где можно осесть и жить более-менее по-человечески. Но в основном там обычно люди проездом бывают — торговля, какие-никакие законы, иерархия. Грязи хватает, но хоть не совсем дикость. А знахари и оракулы — это люди, которым выпал определенный Дар Континента.

Он произнес слово «Дар» с особой интонацией, с помощью которой произносят слова, имеющие огромное значение.

— Дар — это умение такое, необычное. Местами даже волшебное. Как бы тебе попроще-то... — Аист прищурился, поглядел на небо, как будто ища там подходящую аналогию. — Вот смотри: я могу видеть практически всё, что происходит вокруг. И мне не мешают ни темнота, ни деревья… даже железобетонные стены не мешают. Кто-то бегает так, что может догнать мотоцикл. Летать могут — не высоко, не далеко, но летать. Кто-то невидимым становится или ускоряется так, что пулю поймать в полёте может. Это всё — навыки Континента. У всех иммунных они есть. Хоть один навык, но есть.

Хлад задумался над словами напарника. Умения. Сверхспособности, если называть вещи своими именами. В романах, в кино это всегда выглядит красиво: герой внезапно обнаруживает в себе нечто особенное, и с этого момента начинается настоящая история. На самом деле, наверное, всё выглядит иначе. А вот как именно, это он ещё узнает.

— Умения тоже можно выбирать? — с надеждой поинтересовался Хлад. — И мое — где?

— Твое будет, когда поднимешься до десятого уровня, — отозвался Аист, передав ему большую миску, наполненную до краёв разогретой солянкой. Пар поднимался густыми клубами, а запах вблизи был уже просто нестерпимо хорош. Настоящим, таким, от которого в желудок сжимался в предвкушении. — А что до выбора, то тут всё решает случай. Что выпадет, то выпадет.

— Жаль, — коротко отозвался он и замолчал.

Больше Хлад в эти пару минут ничего не говорил.

Он ел. Жадно и неотрывно, как после трехдневной голодовки, а не через час после того как основательно набил желудок. Организму это было жизненно необходимо, и Хлад давал ему это, за что тот был ему благодарен. Честный обмен, без лишних церемоний.

Хлад ел и размышлял. Пищи для ума было в достатке.

Если у него есть эта самая регенерация и она усиленно работает, то это означает, что он скоро поправится. Шов затянется и пропадёт не за недели, а за дни? Или даже за часы? И если всё обстоит таким образом, то как узнать точное время полного излечения?

Как-как? У напарника надо выспрашивать. Это он местный кладезь знаний из всей их компании.

Глава 10. Жизнь третья. Кто такой Джеймс Бонд?

Именно этот вопрос, про то как быстро он поправится, и задал Хлад первым, когда оторвался от опустевшей миски.

Миска была алюминиевой, из тех, что не ломаются и не гнутся, а только мнутся немного по краю, если бросить с высоты. Поцарапанная, закопчённая по дну, с налётом прошлых привалов, она побывала явно в куда более суровых переделках, чем нынешняя. Но Хлада это сейчас совершенно не занимало. Он думал совершенно о другом.

Аист его разговорами всё это время не грузил, он тоже насыщался. Здоровяк ел так же, как делал всё остальное: методично, без суеты, не отвлекаясь на лишние движения. Большая ложка ходила ритмично, как механизм хорошо отлаженного оружия: туда, назад, туда, обратно. Ни капли мимо. Ни секунды впустую. Во рту что-то негромко хрустело. Что именно, Хлад предпочёл не уточнять. После всего пережитого за последние часы вопрос о составе пищи казался ему категорически неуместным.

— Правильный вопрос, Хлад, правильный, — произнес, наконец, Аист, не торопясь ставя пустую миску на клеёнку. — Только вот ответа на него у меня нет. Точного ответа, — он сразу же поправился. — Практически любая болячка у иммунного проходит за двое суток. Это если бы тебе, конечно, не оторвало ногу или руку. Такое лечится дольше. Намного дольше. В твоём же случае, я думаю, уже завтра ты будешь бегать и прыгать как новенький.

— Вот прямо бегать и прыгать? — не особо поверил Хлад услышанному.

В его голосе не было ни иронии, ни скептицизма, лишь медленное и легкое недоверие человека, жизнь которого часто подкидывала ему подлянки и почти никогда радостные вести.

Живот немного ныл. Не так как полчаса назад, когда каждый шаг давался с усилием, и разогнуться до конца получалось лишь в некоторые моменты. Сейчас боль стала тише, ушла в тень, превратилась в монотонный слабый сигнал, который невозможно было заглушить, но можно было не обращать на него внимания.

Временно. До тех пор, пока неугомонный товарищ вновь не погонит его куда-нибудь. Или не придумает очередной марш-бросок. Или пока не придут новые зараженные.

— Зуб даю! — хмыкнул Аист.

Хмыкнул так, что в этом звуке поместилось всё разом: и уверенность, и насмешка над напарником, и что-то ещё, едва уловимое. Что-то похожее на душевное тепло. Хлад давно уже заметил, что здоровяк был из тех людей, кого по прошлой жизни называли «рубаха-парень». Грубый, открытый, веселый, прямолинейный, бесхитростный — это всё о нём. Только вот это, скорее всего, была одна из масок, которую люди надевают на себя, чтобы скрыть то, что внутри. А что скрывается внутри этого человека, Хлад пока не знал. Только вот это всё было неважно по той простой причине, что Хлад не чуял гнильцы в напарнике. Он это прямо нутром чуял, что человеку, сидящему напротив него, можно доверять! Что это за чувство Хлад не понимал. Всегда с ним такое было или на Континенте только проявилось? Собственно неважно, главное оно есть сейчас.

— А я всегда вот так вот просыпаться буду после смерти в больнице и после только что перенесенной операцией на аппендицит?

Вопрос прозвучал буднично. Страшно буднично и именно это делало его по-настоящему страшным. «После смерти» — два слова, которые в любом другом месте требовали паузы… осмысления… Может даже стакана чего-нибудь крепкого. Здесь же они прозвучали как нечто само собой разумеющееся. Например, как «после ужина» или «после дороги».

Континент делал это со всеми, кто попал к нему в лапы. Менял их, изменяя психику настолько, что мысли о смерти не вызывали никакого негатива. Ну, почти. Хлад уже начал к этому привыкать.

— Пока не достигнешь десятого уровня, да, — ответил Аист. В его голосе не было лишних интонаций. Просто факт. Просто данность. — А потом Система тебе предложит ещё один вариант воскрешения. Только вот ты и дальше можешь выбирать больницу. Поверь, это не самый худший вариант, — он коротко хохотнул, явно что-то вспомнив из личного опыта. Смех был быстрым, как вспышка, и столь же быстро угас. — Так вот, после десятого уровня травмы у тебя уже не будет. Система снимет этот дебафф.

— А пока я до него не доберусь, что делать? Может, дашь дельные советы?

— Выносливость поднимай, — немного подумав, выдал Аист.

Пауза перед ответом была небольшой, но ощутимой. Хлад уже понял, что здоровяк никогда не говорил сразу, всегда проворачивал слова внутри себя, как прокручивают патрон перед закладкой в магазине, проверяя, не заклинит ли. Экономил. Не время — смысл.

— Это характеристика такая. Про остальные позже поговорим, сейчас про неё немного узнаешь. Так вот, характеристика Выносливость сложная и непростая. Ты когда мертвяков валишь и опыт за это получаешь, видел, как всё неравномерно распределяется? Пару единичек туда, десяток сюда.

Хлад открыл прошлый лог от Системы, он теперь умел это делать, просмотрел его внимательно и кивнул.

— Так вот Система, как бы учитывает, что конкретно ты делал в бою. Что именно ты использовал, — продолжил Аист. Он устроился поудобнее и вытянул ноги. Даже в этой, вроде как, расслабленной позе в нём чувствовалась пружинная готовность, тело бывалого бойца отдыхает, но не спит, готовое в любой момент сорваться в действие. — Представь, что ты взял в руки топор и этим самым оружием убил зараженного. Череп ему раскроил для примера. За это Система тебе насчитала десять очков опыта. Топор, ручное оружие, следовательно, основная роль в твоей победе принадлежит грубой физической силе. И, казалось бы, все десять очков должны капнуть именно на неё, но по факту всё происходит несколько иначе. Когда ты размахивался, и метил куда попадёшь, в дело вступала характеристика Ловкость. Поэтому пара единичек упадёт туда. К тому же, всё это ты проворачивал не медленно и неторопливо, а как раз-таки наоборот. Поэтому и характеристика Скорость тоже получит пару единичек. А если добавить ко всему этому знание о том, что ты был ранен, или же действовал из последних своих сил, то ещё и единичка на Выносливость упадёт. Вот и получается так, что качать ты собирался вроде как Силу, и даже выбрал для этого подходящее оружие, а на деле качаешь практически всё подряд.

Хлад слушал новую для него науку. По-настоящему слушал, не так, как слушают из вежливости, кивая в нужных местах, а так, как слушают инструктаж перед выходом на боевое задание. Когда понимаешь: упустишь деталь — заплатишь. Причём платить придётся кровью. И кровью своей, не чужой. А может и не кровью, а чем-то похуже.

— А разве плохо прокачивать всё подряд? Быть всесторонне развитым вроде как оптимально, — пожал плечами Хлад. — И как это вообще происходит-то? Я реально становлюсь сильнее и выносливее?

— Об этом потом, — отмахнулся здоровяк. Жест был коротким и окончательным, как команда «стой». — Я тебе сейчас о Выносливости толкую. Короче говоря, характеристика эта отвечает за твою выживаемость. Повышает болевой порог, уменьшает отрицательные последствия ранений, ну и выносливее тебя делает, куда же без этого. Только вот качать эту характеристику сложно. Надо прямо извернуться, чтобы на неё хоть пара единичек упала.

— Мне за прошлый бой десять единиц выпало, — всё ещё сверяясь с логом боя, оповестил Хлад. — Это много или мало?

Десять. Он смотрел на цифру и пытался понять, что она означает на практике. Абстрактные числа в абстрактных столбцах. Система придумала изящный способ превратить боль и кровь в бухгалтерию.

— Это нормально, — снова махнул здоровяк. — Ты весь израненный, вот Система и набросила в эту характеристику единичек. Мне вот ни одной не дала, сука такая.

В интонациях Аиста не было обиды, только констатация факта. Привычная, устоявшаяся, как жалоба на погоду от человека, который давно смирился, что погода в его жизни бывает только двух видов: плохая и очень плохая.

— Так вот, тебе нужна Выносливость. Как её прокачаешь и пробуждение после операции будешь спокойнее переносить. Только вот как тебе её прокачивать, я не понимаю. Можно конечно тем же самым топором мертвякам бошки рубить, топор как ты видишь, — он показал в сторону одного из рюкзаков, к боку которого был примотан современный топор-мотыга с фиберглассовой ручкой.

Хлад посмотрел на топор. Инструмент был хорош, не декоративный, не охотничий, рабочий, с явной балансировкой и той неброской функциональностью, который бывает только в вещах, созданных для дела. Стекловолокно на рукояти — это вам не дерево, которое набухает от влаги и трескается от холода. Такое не подведёт, да и прорезиненная рукоять не даст выскользнуть из рук в неподходящий момент.

— Но там выхлоп будет низенький, пару деревень надо будет изрубить, чтобы хоть немного уровней в этой характеристике поднять.

— Так что делать? — недоуменно переспросил Хлад.

— Да ничего не делать, — открыто улыбнулся здоровяк. Улыбка была почти детской на этом суровом лице, что даже немного вызывала диссонанс. — До стаба дойдём, там прибьёшься к ватаге нормальной. Поднимешься при них до десятого уровня потихоньку и всё, нет проблем. Но если всё же помрёшь, то запасайся харчами и прячься на денёк в тёмный угол, куда зараженные не ходят. Потом вылезай из своей щели, добывай споран, мути живчик и вали на хрен с кластера. По возможности прибарахлись немного — топор, лом… А если магазинчик не разграбленный, где найдёшь, то и огнестрелом. А потом сразу дёру из города. Потому что город, да в принципе, как и любой населенный пункт — это десерт для мертвых. А они очень не любят ни первое, ни второе и даже компот не очень уважают, им сразу надо ванильное суфле, ну или там красный бархат какой-нибудь.

Гастрономическая метафора была настолько неожиданной в устах этого человека, что Хлад почти улыбнулся. Но именно что почти. До него прекрасно доходила одна простая вещь, что для Аиста покинуть кластер — лёгкая и непринуждённая прогулка, а для него — это целый квест, возможно, что длиною в жизнь. Именно поэтому он внимательно слушал, впитывал мудрость товарища и пытался задавать правильные вопросы.

— Так что валить из кластера и валить быстро. Хотя в твоём случае это всё вряд ли сработает. У зараженных нюх как у собак, на раз-два вычислят твою лёжку. Но пытаться всё-таки надо. Тут парочку бегунов завалишь, там тройку и чем чёрт не шутит, может и лотерейщика приголубить получится. За двадцать жизней может и доберёшься до десятки. Примерно такой план.

— Перспективы как-то не очень, — поморщился Хлад. — А как вообще уровни поднимаются? И как долго до этого самого десятого уровня добираться?

— Нет, Хлад, теперь я уже с самого начала начну, — покачал головой Аист. Тон его изменился, стал чуть тяжелее, чуть серьёзнее. — А то мы с третьего на десятое так и будем прыгать.

Он потянулся, хрустнув суставами, громко, без видимого смущения, и принял позу лектора, который читал этот курс уже сотню раз, и каждый раз находил в нём что-то новое и неожиданное для самого себя.

— Итак, мы на Континенте. Размеры Континента никто не знает, так догадки только одни, но он огромен, просто поверь на слово. Континент разделен на регионы, мы сейчас в регионе Озёра Зимородка. Так себе регион, конечно, куда ни плюнь одни болота. А вот птички этой я ни разу не видел, так что одна Система ведает, почему он так называется.

Хлад невольно представил это: бесконечные мшистые болота, чёрная торфяная вода с маслянистым отблеском, скрюченные берёзы с белыми стволами, похожими на кости. И над всем этим, ни одного зимородка. Название как насмешка. Или как напоминание о том, чего больше нет.

— Регион в свою очередь поделён на кластеры, и вот про них нам с тобой надо поговорить особо вдумчиво. Если очень просто, то кластеры бывают трёх видов — стандартные, они же нестабильные, стабильные и чёрные. Есть правда ещё серые, но голову этим пока не забивай.

Хлад не стал уточнять, почему не надо забивать голову серыми кластерами. Что-то в интонации товарища подсказывало, что это не упрощение информации для нулёвки, а осознанное решение человека, который знает: есть вещи, о которых лучше узнавать только тогда, когда готов.

— Что такое чёрные кластеры, рассказывать особо не надо, там больше показывать надо. Или я бы даже сказал прочувствовать, но не будем об этом сейчас. Короче увидишь черноту, реальную такую черноту, не вздумай туда соваться, помрёшь, однозначно.

«Однозначно» прозвучало с нажимом. Как произносят слова, которые следует внедрить в память как гвоздь в дерево — до конца, намертво, без возможности вытащить.

— Так, теперь стабильные кластеры. Это те, которые не перезагружаются и в которых довольно долго можно жить. Если коротко, то они называются стабы. Вот в такой вот стаб, мы и идём, Доска называется. И теперь самое главное — стандартные кластеры.

В голове у Хлада новые знания укладывались туго. Со скрипом, с нежеланием. Как мебель, которую запихивают в слишком тесную комнату, обычно влезает, но потом неудобно, а острые углы возникают в самых неожиданных местах. Только вот это никого не волновало. Аист продолжал сыпать новыми сведениями с той же методичностью, с какой ел.

— Стандартный кластер — это область в форме многоугольника, ну или соты, так тоже иногда называют. Живет такой кластер по-разному, может несколько часов, может дней или даже месяцев.

— Погоди, — перебил Хлад напарника. — Что значит живёт? Он потом умирает что ли?

— Не умирает, — покачал головой Аист. — Исчезает, а на его месте появляется точно такой же. Ну, или почти точно такой же. Это называется перезагрузка.

— Как исчезает? — снова не понял Хлад. — И почему почти точно такой же?

Пауза.

Аист закрыл глаза. Ненадолго, секунды на три. А когда открыл, в них читалось смиренное педагогическое страдание, видимо сам себе напомнил, что не все дети с первого раза алфавит понимают. Только вот здоровяк не педагог, это было видно сразу. Именно поэтому он и не смог долго сдерживать себя.

— Ну долбанный ты же шершень! Как с вами всё непросто-то! Мозги не варят, от того и проблемы с пониманием самых простых вещей.

Он ещё пару раз ругнулся, довольно громко, с тем самым интонационным узором, который бывает у людей, которые ругаются не со зла, а от привычки заполнять пространство звуком. Потом всё же здоровяк успокоился, потёр ладонью подбородок и продолжил.

— Виллу эту помпезную ещё не забыл? Вот она где-то через одиннадцать дней исчезнет. Весь кластер, на котором она стоит, исчезнет. Сначала туман поднимется зеленоватого цвета… Нет, — перебил он сам себя. — Сначала кисляк пойдёт. В воздухе кислым таким потянет. Если вдруг учуял такой запах, беги из кластера, не останавливаясь!

Он сделал паузу, позволив этому правилу, отдельно освоиться в памяти собеседника. Хлад кивнул, коротко и чётко. Услышано. Принято. Запомнено.

— Потом туман будет образовываться и заполнять собой весь кластер, и через этот туман ты хрена лысого что увидишь. Даже умения на дальнозоркость и прочие умения, помогающие видеть сквозь преграды, пасуют. Туман за границы кластера не выходит никогда. Это тоже правило Континента. А потом, бац, — Аист щёлкнул пальцами, — и как будто не было тумана никогда, а перед тобой новый кластер. Точно такой же, ну или немного другой. А немного другой он может быть по той простой причине, что он был взят из другой вселенной, а не той, что была до этого.

— Другой вселенной? — вопрос вылетел из Хлада просто пулей.

— Теорию Мультивёрсума или Мультивселенной знаешь? — еще раз вздохнув, заинтересовался Аист

— В принципе, да… — неуверенно выдал Хлад.

Он на самом деле знал. Или думал, что знал. Там ничего сложного и не было. Если просто взять и поверить в тот факт, что где-то, в других пространствах и измерениях, есть другие миры, с такими же нами, на такой же планете. И миров таких бесконечное множество. Красивая теория. Уютная. Особенно, пока она остается лишь теорией.

— Ну вот, — обрадованно кивнул Аист. — Мы с тобой, абсолютно точно из разных вселенных, — огорошил он внезапным откровением товарища. Сказал это так, как-будто объявил прогноз погоды. Что-то из разряда: завтра возможны кратковременные дожди. — Нет у меня в мире тех, кто не знает, кто такой Джеймс Бонд. Ну, это нормально, проехали.

Хлад открыл рот. Закрыл. Потом открыл снова.

— Ты это серьёзно сейчас?

— Серьёзнее некуда. Итак, кластер меняется на кластер. Просто же, ну?

Возможно, кому-то и просто, а у Хлада уже начала болеть голова. Не сильно, тупо, за надбровными дугами. Видимо там Система поставила свои незаметные заглушки, ограничивающие работу мозга. Информации было явно много даже для нормального человека, а уж для того, кому урезали возможности мышления, тем более. Это было похоже на закачку слишком большого файла через слишком медленное соединение. Процесс шёл. Но медленно. Со скрипом. С нагревом проводов.

— Кластеры, они бывают разные, — Аист и не думал останавливаться, и накидывал всё новую и новую информацию, как подбрасывают дрова в костёр, уверенно, без взглядов на то, необходимо ли в данный момент такое большое пламя. — Леса, город, посёлки, реки-озёра, всё, что было у нас там, — он указал себе за спину, имея в виду тот, другой мир, откуда все они были перенесены сюда. — Когда кластер перезагружается, он становится точкой респауна. То есть, — заявил он наставническим тоном, — если какой-то иммунный погибнет в этот момент и окажется рядом с данным кластером, то он возродится именно там. В момент воскрешения в кластере есть связь и электричество, потом оно резко пропадает. Замечал такое?

— Мне как-то не до этого было, — отрицательно покачал головой Хлад.

— Ну вот знай, оно там есть. Недолго, правда, пара минут, когда больше, когда меньше. Потом это всё пропадает, и кластер проявляется в мире Континента.

— Подожди… — попросил Хлад, пытаясь поймать ускользающую мысль. Она вертелась где-то рядом, почти в фокусе, но никак не давалась. — Получается, что когда я уже воскрес на кластере, сам кластер ещё не на Континенте?

— Ага, — ну очень уж жизнерадостно согласился здоровяк, после чего требовательно уставился на напарника. Он явно ждал продолжения.

— А где он?

Аист закатил глаза.

— Да грёбанный нежданный энурез! — произнес он с чувством, которое невозможное было точно квалифицировать. Не злость. Не разочарование. Что-то среднее между ними, подкрашенное почти отеческим раздражением. — Не мог порадовать что ли, старика Аиста? Все нулёвки как узнают эту информацию, сразу начинают строить планы, как до того момента, пока кластер не прогрузился на Континенте, выскочить из него. Теории разные, занимательные, но все как одна тупые, что для нулевки в порядке вещей. Думал, ты тоже выдашь что-нибудь эдакое. А ты даже за всё время не спросил, есть ли кнопка «выход» из этой долбанной игры, — Аист был явно расстроен.

— Не с моими ограничениями пробовать выскочить из кластера, — мрачно хмыкнул Хлад.

Он сказал это без сожаления. Просто констатировал, как констатируют явление природы или результаты разведки: данность, которую надо учитывать в работе. Не плакаться над ней, не злиться, просто принять в расчёт и двигаться дальше.

— А кнопки выхода и быть не может, как мне думается. Видел у меня татуху? Так вот, мы все тут в этом мире пешки. А пешкам право голоса не дают, ими двигают и если надо жертвуют.

Тишина.

Настоящая тишина, плотная, весомая. Аист смотрел на напарника так, будто тот только что совершил что-то неожиданное и невозможное. Достал из кармана, например, живую птицу. Или сказал вслух то, что все знали, но никто не произносил по одним только им ведомым причинам.

— Грёбанный Экибастуз… — ошарашенно выдал здоровяк, во все глаза смотрящий на Хлада. — Ты когда так поумнеть успел? Или у тебя блоков нет, которые мозгу думать не дают? И именно такая у тебя компенсация?

— Блоки есть! — полусказал-полурыкнул Хлад. В его голосе проскальзывало что-то такое, что не располагало к уточняющим вопросам. Тихое, тёмное, с чёткими краями, за которые заступать не следовало.

— Думать тяжело, а долго думать вообще невозможно, голова болеть начинает. Я уже не первую жизнь пытался понять, что означает моя татуировка, и пока додумался до вот такого варианта.

— Толковая мысль, Хлад, — довольно выдал Аист. — Именно всё так в этом мире и обстоит. Нами играют, а не мы. Только вот это не особо кого-то волнует. Да и не задумывается никто об этом по-настоящему. Другие тут вопросы в головах у иммунных. Что же касаемо твоего вопроса, то кластер до его прогрузки на Континенте висит в зоне загрузки. Что это за хрень, я не знаю.Мне так знающие люди подсказали и не верить им у меня оснований нет. Так что…

Здоровяк не договорил.

Замер.

Это было почти незаметно со стороны, просто человек чуть изменил позу, слегка наклонился вперед, и уставился прямо на собеседника. Только вот не видел Аист сейчас Хлада, совсем не видел. Его взгляд рассеяно блуждал из стороны в сторону, после чего вдруг сфокусировался на чём-то за пределами горизонта. На чём-то, чего Хлад не видел и не слышал. А вот Аист непонятным образом видел.

Потом здоровяк улыбнулся.

И эта улыбка совсем не понравилась Хладу. Было в этой улыбке что-то от ухмылки акулы-людоеда, учуявшей поранившегося купальщика. Он ещё не знал, что уже мёртв, а вот акула уже знала, что скоро плотно перекусит.

— Ты как, Хлад, в людей стрелять способен? — неожиданно быстро выдал Аист, и голос его стал другим, деловым, коротким, оперативным. Голос человека, у которого нет лишних секунд. — Сразу говори, не задумываясь над ответом.

Хлад и не задумался.

Вопрос прилетел, и ответ уже был как патрон в патроннике. Заряжен заранее. Ждал только команды.

— В людей вряд ли, — отрицательно покачал головой Хлад. — А вот если это твари лишь, представляющиеся людьми, то без проблем. Не с удовольствием, а как сделать работу. Грязную, но необходимую.

— Ну и молодца! — напарник легонько хлопнул его по плечу, а после произошло чудо.

Обыкновенное чудо, которое в этом мире происходит триста тридцать семь раз в минуту. И это самый минимум.

Глава 11. Жизнь третья. Лечу к тебе я, словно комета…

Хлад сидел и смотрел на руки напарника.

Большие руки. Узловатые суставы, задубевшая кожа на ладонях. Не та, которая бывает у конторских клерков или студентов-гуманитариев, а та, которая появляется после многих лет тяжёлой работы, драк, холода и необходимости выживать там, где выживать невозможно. Аист здоровяк каких поискать. Хлад и сам немаленький, если судить по габаритам, но напарник — это вообще что-то с чем-то. Под армейской курткой угадывались плечи, которым явно было тесно в стандартном дверном проёме, а шея могла бы посоперничать с хорошим берёзовым стволом. Несмотря на всё это, именно от рук здоровяка Хлад сейчас не мог отвести взгляд. Вернее, от того на чём они лежали.

Автомат. Навороченный. Серьёзный. Тот, который на местном рынке, стоит примерно столько же, сколько обычный человек зарабатывает года так за три. Никак не меньше. Если вообще что-то зарабатывают на этом проклятом Континенте. Хлад не был оружейным экспертом, как он думал, но даже он понимал, что такая винтовка — это не просто железо, это инструмент. Произведение искусства убийства, собранное руками мастера, знающего толк в своей работе. Каждая линия конструкции, каждый элемент говорили об одном: оружие сделано для того, чтобы эффективно прекращать жизнедеятельность врагов хозяина этого девайса. Без лишних слов. Без красивостей. Простая эффективность — выстрел, труп.

Прошло мгновение.

Хлад моргнул.

Автомата не стало.

Вот он лежал. Массивный, темный, поблёскивающий вороным металлом в рассеянном свете пасмурного дня, а вот его нет. Раз и всё. Испарился. Растворился в воздухе также буднично и необъяснимо, как исчезает сон при пробуждении. Примятая трава хранила слабый отпечаток его формы, но и это было заметно лишь в том случае, если знать куда смотреть. Если приглядываться. Если вообще ещё доверять своим глазам.

Хлад непроизвольно потёр глаза кулаками. Давление на веки, темнота, цветные пятна, потом снова серый лес и пустое место под рукой напарника. Он моргнул ещё раз. Ничего не изменилось. Автомата не было. Потом он быстро, почти судорожно протянул руку и… нащупал холод вороненого металла. Пальцы прошлись по прикладу, по стволу, по затворной рукояти. Всё на месте, всё твёрдое, настоящее, реальное. Просто невидимое.

Мозг отказался воспринимать это спокойно. Все его тщательно выстроенные картины мира дали трещину как лёд под ногами в начале апреля — медленно, с опасным треском, но неотвратимо. Где-то на краю сознания тихий внутренний голос предположил, что произошло несколько причин: галлюцинация, стресс, патология восприятия, чья-то изощрённая шутка. Голос был вежливым и аргументированным, но металл под пальцами был твёрже любых аргументов. Мысли, начавшие разбег, вдруг резко остановились, словно на железно-бетонную стену наткнулись. Его отпустило. Это же долбанный Континент! А тут как он уже видел, свои законы, наплевавшие на известную ему физику с высокой колокольни.

— Правильно мыслишь, — хмыкнул Аист.

Звук получился коротким и довольным, как у человека, который наблюдает за тем, как кто-то другой открывает для себя очевидную причину. Не злой смех. Не снисходительный. Просто констатация.

— Тютю просто стало не видно. А теперь возьми свой пистолет и положи его в правую ладонь.

Хлад молча выполнил требуемое. Движения стали механическими, он достал оружие из кобуры и положил на ладонь как во сне. Голова работала с запозданием. Как старый двигатель на холодном воздухе, но всё же работала. Он уже знал, всё это неспроста. И вопрос о стрельбе в людей, который Аист задал ему немного раньше, без предисловий, в лоб, с той простотой, с какой обычно спрашивают о погоде или о том, сколько времени, и пропажа оружия были звеньями одной цепи, и цепь эта уже натянулась, как он чувствовал.

Хлад даже не удивился, когда пистолет в его руке пропал.

Исчез вместе с наплечной кобурой, которую он по-прежнему ощущал всем телом: давление ремней, прохлада кожаных петель, привычный вес на плечах. Всё на месте. Но, ничего не видно. Его глаза перестали видеть оружие, и этот факт теперь воспринимался как нечто само собой разумеющееся, почти естественное. Континент перекраивал представление о мире с той же лёгкостью, с какой умелый портной перекраивает старую одежду — быстро, уверенно и без лишних сантиментов.

— И вот ещё возьми, может пригодиться.

С этими словами в левую ладонь Хлада положили боевой нож. Хлад ощутил рукоять, тяжёлая, с хорошей насечкой, не скользящая. Клинок был длинным. Балансировка не кухонная и не туристическая. Это оружие было создано для грубой работы, и эта работа не разделка замороженных овощей. Хлад проверил вес и баланс, удовлетворенный собственной оценкой, взглянул на гарду. Сам себе кивнул, гарда явно была сделана с умом, рука точно не соскользнёт на лезвие в самый неподходящий момент. Это точно не кухонный прибор, хотя мясо им тоже можно было резать. Причём вместе с костями, как он ясно понял.

Нож тоже растворился. Исчез из видимого мира, оставшись ощущаемым кожей, тяжёлым, холодным, готовым к действию. Он стал частью невидимой реальности, которую Хлад теперь воспринимал достаточно спокойно.

— Сильно не пугайся, — произнёс Аист тем же ровным, чуть насмешливым тоном, которым, судя по всему, он говорил обо всём: о погоде, о смерти, о жизни и о том, что вообще сейчас с ними происходит. — Но нас сейчас будут захватывать.

Он хохотнул, коротко и звонко, как над хорошей шуткой, которую только что сам же и рассказал. Только вот в чём именно заключался юмор, Хлад определить не мог. Где здесь смешное? В том, что их захватывать будут, или в том, как именно это у кого-то получится? Видимо всё же второе, иначе с чего бы вдруг Аисту быть спокойным и таким жизнерадостным?

— Как только будешь готов, и выпадет правильная ситуация, сразу бей на поражение, — сказал напарник и замолчал, уставившись на Хлада тяжёлым, изучающим взглядом.

В этом взгляде не было ни вопроса, ни предложения, только ожидание ответа, который уже был известен заранее. Хлад правильно его понял и кивнул. Коротко, без лишних слов. Вопросов в голове было много, они скапливались как вода в запруде и норовили вырваться вперед. Но что-то, назовём это интуицией, спинным мозгом, врождённым чутьём человека, который не раз бывал в ситуации, когда вопросы надо держать при себе, сказало: не сейчас. И он этот свой внутренний голос послушал.

Он немного сжал в руках невидимое оружие. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не потерять ощущение рукояти, но не настолько, чтобы напряжение в пальцах было заметно со стороны. И пытался, как ему казалось, незаметно оглядеться.

Лес смотрел на него со всех сторон. Стволы деревьев, туман между ними, слабый ветер, который шевелил ветки так тихо, что этот звук можно было спутать с дыханием. Ничего подозрительного. Совсем ничего, что само по себе уже было подозрительно.

— Не дёргайся, Хлад! — внезапно бросил здоровяк. Коротко и весомо. Но тут же всё изменилось, куда-то делся металл из голоса, и напарник вдруг поплыл в улыбке. Широкой, похабной, совершенно неожиданной, как если бы лицо сурового ветерана внезапно превратилось в маску балаганного шута. Хотя именно это и произошло.

— И ты прикинь, чё?.. — произнес Аист, и голос его изменился так, словно кто-то поставил в него совсем другую пластинку. Теперь это был говор подворотни, тягучий, ленивый, пропитанный той специфической интонацией, которая возникает во дворах, где не принято изъясняться иначе, где принято смеяться над тем, над чем смеяться не следует, и воспринимать жизнь как длинный анекдот с плохой концовкой. — Я такой снимаю с неё лифчик, реально такой большой лифон. Размер у него четвёртый, если не пятый, ага…

Хлад слушал и не верил своим ушам. Этот суровый воин Континента, человек с руками убийцы и взглядом человека, повидавший больше чем следует, теперь с полной самоотдачей, грязно и вдохновенно разыгрывал пьесы дворового шута. Причём делал это с таким мастерством и с такой исторической интонацией, что невольно стало ясно: это не первое его выступление в подобном жанре. Похабно, грязно и с полной отдачей, вот как охарактеризовал бы манеру речи Аиста Хлад, если бы кто у него спросил. Он и не думал, что этот суровый воин умеет такое.

— И чё ты думаешь?.. И чё?.. И чё? — Аист не ждал ответа, он вёл своё повествование с азартом, как опытный артист ведёт публику, через паузы, через восклицания, через смачные подробности, от которых должны были загораться глаза зрителей. — Там вообще голяк! Прикинь! Доска два соска, а лифон только для привлечения публики. Он весь ватой набит! Прикинь! Но это только цветочки, я же не тормознул, дальше тоже проверять начал и…

Конец занимательной истории Хлад не услышал.

Его прервало то, что он уже ожидал и всё же, несмотря на это ожидание, ощутил досаду, что не получилось уловить начало захвата. Лишь его финал. В затылок упёрлось что-то холодное. Металлическое. То, что не требует особой идентификации, потому что у людей выработался инстинкт безошибочно понимать этот конкретный холод на уровне самых древних, самых животных слоёв мозга. Ещё до того, как сознание поняло, что же там такое, тело уже всё знало. Дуло пистолета, ну или автомата, что, конечно же, в данной ситуации непринципиально.

А потом он увидел ещё одно чудо этого мира.

За спиной Аиста из воздуха сформировались двое. Не вышли из кустов, не подкрались сзади, именно сформировались, как будто пространство между деревьями вдруг уплотнилось и родило из себя две жидкие фигуры. Один из двоих мгновенно приставил ствол автомата к виску здоровяка. Второй же присев к ним уставился на здоровяка и прокуренным голосом произнёс: — Ну и чего? Чё там дальше с той тёлкой было? Молчишь? Чё в штаны уже наделал от испуга, малёк?

Аист не произнес ни слова. Он медленно потянул руки вверх, жест капитуляции, выполненный безупречно, почти театрально, но именно что почти. И заметил это только лишь Хлад. Пока руки здоровяка поднимались, его голова на долю секунды повернулась к Хладу, и в этом коротком движении был помещён целый приказ. Кивок. Едва заметный, почти неуловимый для внешнего взгляда, но Хлад понял его также уверенно, как если бы Аист произнёс его вслух.

Понял. И тоже начал поднимать руки.

Аккуратно. Очень осторожно, удерживая в правой руке невидимый пистолет, а в левой нож, который никто кроме него не мог ни видеть, ни ощущать. Очень осторожно, тщательно придерживая ладонями и большими пальцами пистолет в правой руке и нож в левой, руки поднимались вверх в универсальном жесте «я сдаюсь», который тысячелетиями служил людям с одной лишь целью: показать безропотное подчинение.

— Ля! Комета, ты смотри какие понятливые коровки-то нынче пошли, — цыкнул один из бандитов, тот, что держал Аиста на мушке. В его голосе было особое удовольствие от ситуации. От превосходства, которое бывает только у людей с определенным набором личностных особенностей. Хлад таких людей видел раньше. И не любил. Он не помнил лиц и имён, но общие характеристики этих тварей знал. «Конченая мразь!» — именно такое определение промелькнуло в голове.

Хлад осмотрел нападавших быстро, профессионально, так, как смотрят на поставленную задачу, которую надо решить в сжатые сроки. Без лишних эмоций, только факты. Камуфляж не новый, но и не рванина какая, довольно ухоженные комбинезоны. Разгрузки с патронами и запасными магазинами, набитые грамотно, по-настоящему, не для вида. Автоматы Калашникова хорошие, но не новые. Выглядели они все однотипно, та самая одинаковость, которая свойственна людям, живущим по жёстким правилам достаточно долго, чтобы эти правила отпечатались на лицах.

Но главным был взгляд.

Хлад срисовал его мгновенно. Такие взгляды он знал. Не помнил, естественно, но знал — холодные, мрачные, в которых всё человеческое давно умерло. То, что делает человека человеком в самом глубоком смысле этого слова. Убивцы. Не от отчаяния, не от безысходности, лишь по роду занятий. По желанию, если угодно. Насильники и прочее отребье, кому было не место на одной земле рядом с ним. И это он тоже понимал прекрасно.

— Ну звиздец, — раздался из-за спины Хлада писклявый, почти мальчишеский голос, который разительно не совпадал с обстановкой. Как петушиный крик в оперном театре. — Этот одиннадцатый уровень, а это вообще нулёвка. Хрен ли нам с них перепадёт? Они же от болевого шока загнутся через пару минут!

Из-за спины Хлада объявился третий член шайки. Молодой, лет девятнадцати, может быть меньше. На щеках едва пробивалась редкая растительность, которая в другое время и в другом месте называлась бы первой бородой. Он убрал автомат себе за спину беспечным жестом, который бывает только у тех, кто, либо очень уверен в ситуации, либо никогда по-настоящему не получал по зубам и в обоих случаях такие плохо заканчивали. Молодой бандит, совершенно не боясь Хлада, решил обыскать рюкзак напарников, методично вытаскивая предметы из него и бросая их на траву. Делал это деловито, почти привычно, как делал что-то, чем занимался не в первый раз.

— Чёт мне всё это не нравится, — произнес тот, кого подельники называли Кометой. Голос у него был не таким как у остальных. Не было в нём азарта, не было беспечности. Он смотрел на пленников с прищуром человека, у которого хорошо работает то, что принято называть профессиональной чуйкой. — Шмыг, Рябой, чего у них в рюкзаках?

Тот, что держал Аиста на мушке, Рябой, послушно забросил автомат за спину и принялся помогать молодому. Они рылись молча и основательно, пока наконец черноволосый мужик с усами, придававшими ему сходство с каким-то южным разбойником из старого кино, не выпрямился и не произнёс мрачно:

— Да ни хрена у них нет. Жрачка, да вон топор только из оружия. Пустые они, Комета. Живчик вон только есть, да и всё.

И только в этот момент Хлад догадался осмотреть всю троицу особым взглядом.

Объект — иммунный. Гуманность — низкая отрицательная. Уровень неизвестен. Идентифицирован как — Шмыг. Вооружение — АК-15. Умения Континента не выявлены.

Данные появлялись перед глазами четко и холодно, как строки диагноза. Хлад скользнул взглядом по остальным бандитам. Слова повторялись, менялись только имена и значения непонятной гуманности. У Рябого — средняя отрицательная. У Кометы — высокая отрицательная. Что это значило в практическом смысле, Хлад категорически не понимал. Догадки, конечно же, были. Высокая отрицательная гуманность — это, скорее всего, человек, который причинил очень много зла. Не случайно. Осознанно. И, наверное, с удовольствием. Но это были лишь догадки.

— Не сходится, — мрачно выдал Комета. — Печёнкой чую, разводняк голимый…

— Ты чё, Комета? — удивлённо выпучился на него писклявый Шмыг. В его голосе звучало то специфическое раздражение, которое возникает, когда кто-то мешает тебе спокойно заняться привычным делом. — Это же лохи голимые, я их сам уработать могу одной левой!

— Завали, Шмыг! — коротко и жёстко прикрикнул на него Рябой и повернулся к главарю: — Комета, чуешь чего?

— Откуда у этих унылых, с респа идущих, живчик? — неопределённо махнул рукой глава бандитов. — Топором они мертвяков валили? Так чист он, ни следа на нём нет…

Пауза висела в воздухе секунды три, может четыре. Хлад не дышал. Комета что-то почуял — это читалось в том, как изменилось его лицо. Едва заметно, но для внимательного наблюдателя достаточно. Взгляд стал острее, тело, чуть напряжённее, пальцы чуть сильнее сжали оружие. Что-то в картине мира было неправильным, и главарь это чувствовал. Не видел, не знал, а именно чувствовал. Та самая пресловутая чуйка, не иначе…

Вероятно, наступил какой-то предел, потому что Аист, всё это время сидевший тише воды ниже травы, решил действовать.

Он немного повернул голову к лесу, и на его лице появилось такое выражение, смесь детского ужаса и недоумённого осознания, что даже Хлад на долю секунды непроизвольно посмотрел туда же. Аист открыл рот и тяжелым, но по-детски тревожным голосом, разбив слово на слоги страдальчески произнёс:

— Ма-ма!

Это сработало.

Вся тройка развернулась в сторону леса.

Хлад потом долго не мог понять, то ли это была гениальная простота приёма, то ли что-то на уровне рефлексов, зашитых в любом живом существе, но они развернулись. Все трое, но с разными скоростями. Шмыг, как обычный человек, медленно, неловко, даже не прикасаясь к оружию. Рябой, значительно быстрее, раза в полтора быстрее, и уже с автоматом, поднимающимся в боевую позицию.

А Комета...

Комета извернулся с реакцией змеи.

Хлад видел такое впервые и при этом где-то в самых темных уголках памяти у него было ощущение, что нечто подобное он уже видел. В кошмарах, может быть. В тех снах, о которых даже не хочется вспоминать. Глава бандитов повернул корпус так, как человеческая физиология не позволяет. Его позвоночник, суставы, мышцы работали по другой программе, на иных законах, с другими диапазонами движений. Это было красиво и страшно одновременно, как вид хищника, который перестаёт притворяться добродушным. Угол доворота корпуса, скорость, с которой рука двигалась к оружию, всё говорило об одном: перед Хладом был не просто вооружённый бандит. Перед ним был кто-то изменённый, усиленный, заточенный на уничтожение.

В голове Хлада яркой вспышкой прогремела мысль, даже не слова, готовое решение, чистое и однозначное, как выстрел: «Комета должен умереть первым!»

И он начал стрелять.

Промахнуться с расстояния в два метра было невозможно. Вот только Хлад именно это и сделал. Как ещё объяснить тот факт, что голова у Кометы не разлетелась в кроваво-костяные брызги? Она даже не дёрнулась. Первый выстрел — ничего. Второй — абсолютно тот же результат, что и первый. Хлад стрелял в человека с двух метров из невидимого пистолета, и этот человек стоял, как вкопанный, словно пули застряли в каком-то невидимом барьере, как будто между ними и целью находилось что-то, превращающее металл в ничто.

Третий выстрел.

И вот только теперь брызнул фонтанчик. Кровяной, темный, безоговорочный.

Все три выстрела Хлад произвёл ровно за полторы секунды. Полторы секунды. Чего можно добиться за этот срок? Как оказалось, многого. Комета не только успел развернуться, но и выдать очередь из автомата по телу самого Хлада. Только вот Хлада на месте уже не было. Тело действовало само, на голых инстинктах, тех, которые Континент, судя по всему, успел разбудить раньше, чем Хлад об этом узнал. После первого же выстрела, который не поразил цель, он начал заваливаться на землю. Причём не как мешок с картошкой, а умело, с перекатом, сохраняя самую выгодную траекторию движения уберегающую его от пуль. Земля ударилась в плечо, перекат, смена позиции и пули из автомата прошли в сантиметре от плеча Хлада, обдав его ветром смерти.

Второй выстрел он делал уже падая на землю. Попал. Пуля угодила в корпус. Снова ничего, как в бетонную стенку стрелял, ни малейшего признака повреждения цели. Последний для Кометы выстрел Хлад сделал уже из положения лёжа. Как оказалось, всё же финальный выстрел.

Буквально на секунду вспыхнула боль в животе, но пропала, не выдержав наплыва адреналина, впрыснутого в кровь щедрыми надпочечниками. Эта вспышка даже мимо сознания пронеслась, некогда ему было на такое внимание обращать. Сейчас, в эти конкретные секунды боя, у него было совершенно иное занятие.

Как только мозг зафиксировал критическое попадание по первой цели, руки автоматически перевели прицел на Рябого. Тот за то время, пока умирал Комета, успел развернуться, но не более. Пуля вошла в висок, без каких-либо препятствий миновала всю голову и вышла с противоположной стороны. Мозг Хлада уже сделал для себя выводы после урока с неумирающим Кометой и вслед за первой пулей, полетели ещё две. Как оказалось, это была ненужная растрата боезапаса. Но кто же его за это осудит?

Дальше было вообще легко. Как в тире. Он просто довернул кисти рук и снова выдал очень быструю тройку выстрелов, которая вся влетела в затылок Шмыга, разворотив его голову на осколки. Тот ещё не успел принять меры чтобы повернуться… Ну, так теперь уже и не предпримет. Кончился Шмыг, как и вся его банда.

Тишина.

Настоящая.

Не та условная, что бывает между выстрелами, а та, что приходит после. Полная. Плотная. Даже лес, казалось, прекратил шуметь, исполняя роль наблюдателя, которого никто не видел, но который видел всё.

А потом боль вернулась.

Когда до сознания дошло, что всё, бой завершён, его затопила боль. Зашипев, сквозь сильно сжатые зубы, он скрючился в позе эмбриона и дышал. Дышал, мать его, всё считая про себя и считая. Но сука-боль и не думала покидать его тело, она лишь разрасталась с каждой секундой.

Неожиданно перед глазами Хлада сверкнуло, так что даже сквозь сжатые веки ослепило на секунду. А после по телу пробежала приятная, даже до неприличия особо приятная дрожь. Боль мгновенно исчезла, так, будто её никогда и не было, а перед глазами загорелась новая надпись. Системе срочно понадобилось что-то ему сообщить.

Личная победа — иммунный Комета уничтожен. Уровень — 42, гуманность — высокая отрицательная. Личная победа — иммунный Рябой уничтожен. Уровень — 30, гуманность средняя отрицательная. Личная победа — иммунный Шмыг уничтожен. Уровень — 22, гуманность низкая отрицательная. В ходе боя проявлена высокая скорость, меткость, ловкость и реакция. Получено 114 очков к прогрессу Ловкости. Получено 39 очков к прогрессу Скорости. Получено 172 очка к прогрессу Меткости. Получено 73 очка к прогрессу Реакции. Получено 302 единицы гуманности. Получена прибавка к уровню. Текущий уровень — один. Внимание! Вы впервые подняли уровень! Помните, что поднятие уровня дает вам дополнительные преимущества. Это был прекрасный бой, в качестве бонуса получено 50 распределяемых очков основных характеристик. Поздравляем! Делайте великие свершения, это вознаграждается!

Пройдя взглядом по тексту, Хлад убрал его с обзора. Потом разберётся. Потом, когда перестанет казаться, что земля чуть подрагивает под руками или когда он убедится, что это ему только кажется. Он принял вертикальное положение. Не встал на ноги, а всего лишь перестал лежать.

Бегло осмотрелся. Никаких изменений пока он лежал, корчась от боли, не произошло. Трупы бандюков лежали там, где упали. Опасности, которая грозила бы ему прямо сейчас, тоже не наблюдалось. И это было прекрасно, устал Хлад чего-то.

— Лечу к тебе я словно комета… — тягуче-задумчиво пропел Аист. Голос у него был мечтательным, почти лирическим, как у человека, разглядывающего облака в погожий день. — И даже под дулом пистолета…

Сам здоровяк оказался совсем не в том месте, где был в самом начале боя. Как-то незаметно для Хлада он сместился немного в сторону, занял другую позицию, из которой прекрасно просматривалось всё пространство поляны, и всё это время стоял с оружием наизготовку. Контролировал пространство. Страховал. Но в бой не вмешался.

Это осознание пришло не сразу. А когда пришло, что-то внутри Хлада начало закипать. Медленно, но уверенно, как вода в кастрюле на огне, сначала маленькие пузырьки на дне, потом больше, потом вся поверхность. Он открыл уже рот, высказать напарнику всё, что о нём думает… и не успел.

— Чётко сработали! — поднял здоровяк указательный палец вверх с видом профессора, кратко подводящего итог лекции. Взгляд его был направлен на трупы. Он смотрел на них с прохладным интересом. С таким видом смотрят на полностью выполненную, но не особо любимую работу. — Мне ни единицы опыта не упало, хотя я тебе и немного помог. Но пока ты был нулевым, на такие шалости Система смотрела сквозь пальцы. А теперь всё, лавочка для тебя закрыта. Да, и с уровнем тебя, Хлад! Больше ты не нолик безмозглый, а жалкая единичка, — и он снова издал короткий хохот, который к слову Хлада уже начал подбешивать.

— Какого хрена здесь только что произошло, Аист?! — Хлад всё же не выдержал и заорал. Громче чем планировал, по правде говоря, хотя и не думал сдерживаться. Слова вырвались сами, накопившиеся за всё то время, пока он сидел, держа невидимое оружие и думая, что хоть что-то понимает в происходящем.

— Тренировка, — пожал плечами здоровяк. Сказал спокойно, но от этого спокойствия Хладу хотелось что-нибудь сломать. — Да ты не думай, я всё контролировал.

— Это каким-таким образом ты контролировал летящие в меня пули? — Хлад и не думал сбавлять обороты.

— Да тут вообще просто всё, — с этими словами Аист достал один из Глоков и прямо и без затей выстрелил Хладу прямо в лицо.