Первый всадник

Глава 1

Летом 1434 года два торговых когга, влекомые западным ветром, прошли вблизи мыса Вянте. Первыми их увидели сборщики янтаря на песчаном взморье.

- Дождались, - пробормотал старик в длинной рубахе, провожая взглядом полосатые паруса Ганзы.

- Эгле! – окликнул он девушку, бродившую меж сплетениями водорослей, выброшенных на берег прибоем. – Хватит, пора домой.

Та обернулась, откинув со лба влажные пряди волос, и чуть замешкалась, выжимая подол, намокший от соленой воды.

- Почему, дедушка? – хлопнула ладонью по холщовой суме у пояса, куда складывала собранные камешки. – Мы еще ничего не нашли.

- Я сказал – хватит.

Опираясь на костыль, старик зашагал прочь, уверенный, что внучка не ослушается. Они поднялись на пологий холм, где ветер избавил от смрада гниющей морской травы, и ступили на узкую тропинку, ведущую в обход серых башен замка Винденбург, оплота Тевтонского ордена.

До деревни шли молча. Эгле, удивленная странной прихотью деда, не посмела задавать новые вопросы.

Возле пустующей коновязи их остановил зять деревенского старосты.

- Рановато сегодня, Вилкас, - кивнул он на короткую тень от столба, некогда служившего опорой навеса над кормушкой. - Что-то случилось?

- Неудачный день, - буркнул старик, явно не желая вступать в разговор, и поторопил внучку. – Идем.

Эгле повиновалась, снова не понимая, что происходит. Неудачные дни случались нередко, но Вилкас никогда не разрешал уходить с берега до начала сумерек.

Он так быстро заковылял к своей хижине, что ей пришлось ускорить шаг, лишь бы не отстать, не разгневать деда.

Дома старик тяжело опустился на лавку, отложив костыль и потирая искалеченную ногу.

Эгле терпеливо ждала, пока он отдышится и, может быть, объяснит причину раннего возвращения в деревню.

- Подай воды, - прохрипел Вилкас.

И когда приказание было исполнено, сделал несколько жадных глотков, исподлобья глядя на внучку.

- Пора тебе отправляться в Мемель, - проговорил, отерев губы. – Я…

Эгле ожидала чего угодно, но не этих слов.

- Зачем?!

Вопрос слетел с языка помимо воли – далеко не каждому жителю деревушки удавалось побывать в городе, а тем более женщинам, чья жизнь начиналась и заканчивалась на побережье, среди рыбацких сетей, лодок и неизбывного запаха водорослей, приносимых к суше Янтарным ветром.

Старик будто услышал ее мысли.

- Установился моряной*, - закашлявшись, сделал еще глоток. – И нам долго не видать новой добычи… да и не нужно… теперь… когда пришла Ганза…

- Почему я должна уехать?

Пораженная внезапным решением деда, Эгле не замечала, что слишком часто его перебивает.

Кашель, наконец, отпустил Вилкаса.

- Потому что я не хочу, чтобы ты стала женой, а потом вдовой рыбака, - твердо произнес он, ничуть не рассердившись ее настойчивости. – Завтра в Мемель пойдет обоз с вяленой рыбой, и ты отправишься с ним.

Эгле затихла, склонив голову.

- Ну-ну, не все так страшно, - снисходительно проворчал старик. – Сначала выслушай, а уж после пугайся.

Взявшись за костыль, поднялся и отошел к стене, где вытащил из тайничка маленький сверток.

- Смотри.

В тряпице обнаружилось пять крупных кусочков янтаря, за внешней невзрачностью которых таилось тепло и сияние солнца.

Эгле боязливо посмотрела сначала на камни, потом на деда.

- Я скрыл их от старосты и рыцарей - они и так забрали достаточно. Отдашь своей тетке Ядвиге, а ее муж продаст янтарь ганзейским матросам - те всегда заплатят больше, чем портовые скупщики. И ты не будешь нахлебницей в чужом доме.

Внучка покорно кивнула.

— Значит…

- Да. Я давно так решил, - прищурился Вилкас, что обычно предвещало улыбку, но та лишь мелькнула на обветренных губах, и он снова стал серьезным, строгим. – И еще одно…

Старик разжал ладонь, показав золотую серьгу. Граненый камень в обрамлении затейливого узора брызнул красными лучами, едва его коснулся свет, падавший сквозь дыру в кровле хижины.

- Она зацепилась за сеть, когда я еще не обзавелся чертовой подпоркой и выходил в море за рыбой.

- Ох…

Эгле не могла отвести взгляд от чудесной игры бликов.

- Твое приданое. Я видел перстень с таким камнем у тевтонского командора на пальце, которым он указал на моего сына и невестку… ну, ты знаешь…

Она не помнила мать и отца, и Вилкас всего однажды и неохотно рассказал ей о гибели обоих, случившейся в пору, когда рыцари-монахи еще не владели мемельским краем. Когда отряды Ордена, промышляя грабительскими набегами, несли страх и смерть по всему побережью, а винденбургский замок служил им лишь местом сбора добычи и временным ночлегом.

После разговора с дедом Эгле вышла к полосе прибоя за деревней. Время дневного лова еще не закончилось, и берег оставался безлюдным. Западный моряной ветер окреп, облака бежали высоко над водой, иногда заслоняя солнце. Утонув босыми ступнями во влажном песке, она поворачивала подарок Вилкаса на ладони, вновь любуясь блеском красного камня, и размышляя о том, как серьга оказалась в пучине…

Может быть, знатная владелица случайно обронила ее за борт, а может быть, попав в шторм, погибла в крушении, и сеть Вилкаса принесла со дна последнюю «весточку» от несчастной? Стихия беспощадна не только к утлым рыбацким посудинам… но изредка она возвращает людям взятое у них силой, отдает, будто говоря – мне это не нужно, заберите обратно…

- Спрячь, - услышала за спиной голос деда. – Лодки скоро вернутся, и никто, кроме твоей тетки, не должен знать о серьге. С таким приданым она найдет тебе достойного мужа. Передашь ей мои слова, и Ядвига не посмеет ослушаться родного отца.

Младшая дочь старика покинула деревню десять лет назад, Вилкас выдал ее замуж за племянника гончара, с которым сговорился в одну из своих поездок в Мемель. И это было редкой удачей для девушки, рожденной в нищей рыбацкой семье. Повзрослев, Эгле задалась вопросом, как он смог уломать горожанина на невыгодный брак, но теперь не трудно догадаться, что и здесь не обошлось без янтаря, припрятанного от алчных тевтонов.

Они немного помолчали, прежде чем Эгле решилась поделиться мыслями о судьбе бывшей хозяйки серьги.

- Не думай о ней, теперь ты хозяйка.

Обычно немногословный Вилкас сегодня не скупился на разговоры. Может быть, скорая разлука заставляла его высказать несказанное раньше.

- Помни о другом - море нас кормит и берет плату за это. Всегда. Но я больше не хочу платить ни ему, ни рыцарям, и ты не будешь, - негромко проговорил дед, всматриваясь в водяную гладь. – Рыбаки возвращаются.

Глаза не подводили его и в старости, Эгле тоже увидела лодки.

- Ступай в дом, - велел Вилкас.

На рассвете следующего дня он проводил Эгле до окраины деревни, где стояли возы с рыбой, прикрытые соломой.

- Йонас доставит тебя в Мемель и покажет дом Ядвиги, – кивнул старик на широкоплечего возчика и ласково коснулся щеки внучки. – Прощай. И не беспокойся обо мне.

Она взобралась на последнюю повозку, и Йонас взмахнул кнутом, погоняя тощую лошадь. Вилкас долго стоял посреди дороги, глядя вслед удалявшемуся обозу. Потом повернулся и заковылял к хижине. Он вдруг сильно, как никогда раньше, сгорбился, и Эгле чуть не спрыгнула на землю и не побежала обратно – поддержать, подставить плечо. Остановил лишь страх разгневать деда, нарушить его приказ.

Вскоре дорога свернула в лес, и деревня скрылась за рыжими стволами сосен.

Вечером обоз остановился вблизи постоялого двора. Чтобы не платить за ночлег поставили возы снаружи частокола и спали под ними. На рассвете двинулись дальше, и к полудню уже добрались до Мемеля.

Первое, что почувствовала Эгле за городскими стенами – запах. Отвратительный, тошнотворный. Привыкшая к смраду гнилых водорослей, она все же не удержалась от вопроса:

- Почему так воняет?

- Дерьмо, - повернувшись к ней, усмехнулся Йонас. – Они выливают дерьмо и помои прямо на улицу, не отходя от порога.

Как бы в подтверждение его слов, распахнулись ставни второго этажа в доме напротив, и кто-то выплеснул содержимое ночного горшка, едва не угодив на голову малышу лет пяти, справлявшего нужду тут же, под окнами.

Когда проезжали мимо пекарни, запах на мгновение исчез, перебитый жаром печи и ароматами свежего хлеба, и снова вернулся, едва она осталась позади.

Эгле впервые в жизни увидела высокие дома, будто сжимавшие стенами и без того узкие улицы. Стебли худосочного плюща, ползущие по каменным фасадам, тянулись к небу и солнцу, и понуро сникали, не достигнув света…

- Не пялься по сторонам, - одернул ее Йонас. – Приглядывай, чтобы товар не таскали, и бей воришек по рукам.

Он показал на длинную палку, лежавшую за его спиной.

Взрослые горожане почти не обращали внимания на обоз, занятые своими делами, иногда лишь тихо переговариваясь, когда он проезжал мимо, но пару раз Эгле пришлось взмахнуть жердиной, отгоняя детвору, норовящую поживиться рыбой. Лишь одна девочка, бледная до прозрачности, шла и шла за повозкой, не отставая. Она не пыталась подпрыгнуть и дотянуться до вожделенной еды, и только смотрела на Эгле. Неотрывно, просяще. Запустив руку под солому, та нащупала небольшую рыбешку, и незаметно для спутника скинула на землю. Девчушка подхватила ее из дорожной пыли и, как испуганный зверек, юркнула в переулок.

Йонас придержал лошадь у поворота в следующий.

- Тебе сюда, - снова обернулся к Эгле.

Она медлила слезать с повозки, словно боялась, что, ступив на городскую улицу, оборвет последнюю ниточку, которая связывала с родным домом.

- Ладно, провожу до двери, как обещал Вилкасу, - буркнул Йонас, и окликнул едущего впереди возницу. – Эй, Паулис, присмотри за повозкой, я быстро.

В переулке им встретился нищий в лохмотьях, сквозь которые проглядывало изможденное тело в незаживающих язвах. Протянув вперед руку, он бренчал подобием колокольчика – сплющенной по краю оловянной кружкой с камешком внутри.

- Люди Мемеля, - возглашал оборванец. - Грядут муки земные, ибо вы есть порождения греха и похоти человеческой, и будете страдать во искупление! Опомнитесь и покайтесь!

Поравнявшись с Эгле, нищий схватил ее за локоть.

- Уходи, уходи отсюда, - пробормотал, уставившись на девушку красными, гноящимися глазами.

Она попыталась освободиться от цепкой хватки, но безуспешно. Йонас оттолкнул назойливого бродягу и вытер руки о рубаху.

- Не трожь божьего человека! – взвизгнула проходившая мимо старуха, и презрительно покосилась на Эгле. – А ты не разевай рот, деревенщина!

Не удостоив ответом крикливую горожанку, Йонас довел спутницу до нужной двери, и грохнул в нее кулаком. Эгле непроизвольно потирала локоть, словно еще чувствуя прикосновение нищего.

На стук открыла хмурая женщина в длинном, залатанном платье.

- Здравствуй, Ядвига, - приветствовал ее Йонас. – Принимай племянницу.

Ответом было молчание.

- Ну, тогда прощай, - осклабился он. – Может, зайду, когда закончим дела.

- И опять напьешься с моим муженьком? – наконец, чуть ли не прошипела Ядвига. – Нет уж, теперь не выйдет.

- А что так?

- Иди себе, - отрезала та, и опять замолчала.

Йонас не возражал, поспешив вернуться к повозке.

- Не стой столбом, заходи в дом, - недовольно пробормотала тетка и уже в комнате продолжила. – Значит, ты Эгле, дочь моего дурного брата? Выросла – не узнать.

- Почему дурного?

- Был бы умным, не лез рожон, и остался бы жив. Да и твоя мамаша тоже.

Эгле пристально посмотрела ей в глаза.

- Я не помню родителей, но прошу… не говорите о них плохо.

— Вот как?.. – скривила губы Ядвига, удивленная неожиданной твердостью в словах племянницы. – Тьфу!

Смутившись от своего же внезапного отпора тетке, Эгле огляделась в тесной конуре - жилище тетки показалось не лучше хижины Вилкаса. Колченогий стол, два табурета, широкий, укрытый тряпьем, топчан в одном углу и небольшая печь в другом. На единственной полке – глиняные миски и плошка с почерневшим фитилем.

- Не нравится? – язвительно спросила Ядвига, - Думала, если город, то все богатые?

- Нет, не думала… я….

- Зачем отец тебя прислал? – перебила тетка.

Эгле пересказала ей слова Вилкаса.

- Дай сюда.

Забрав у племянницы сверток, рассмотрела янтарь.

- Хм, можно выручить неплохие деньги, - проговорила едва слышно, и подняла взгляд на Эгле. – Но и не слишком хорошие! Не мечтай, что будешь здесь нежиться и прохлаждаться.

Вдруг Ядвига осела на топчан и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Ворох тряпья за ее спиной зашевелился, из-под него показалась светловолосая голова мальчика.

- Мама…

Тетка одной рукой прижала сына к себе, другой вытирая слезы.

— Это Алджис, мой младший. Он сломал ногу, но скоро поправится… правда, милый?

Малыш молча посмотрел на гостью.

- Конечно, - кивнула та.

- Еле наскребли денег, чтобы заплатить лекарю, - вздохнула Ядвига, немного успокоившись.

- Дедушка говорил, что у вашего мужа хорошая работа, - удивилась Эгле.

- Говорил, говорил… - голос тетки стал ворчливым. – Была работа, а весной гончарня сгорела дотла. Теперь Линас пробавляется поденщиной. За гроши. Городские вести доходят до вас не скоро.

Апрельский пожар, вспыхнувший в ремесленных мастерских, принес немало бед, разорив и оставив без средств и работы многие семьи. Некоторые бывшие владельцы пытались восстановить сгоревшее, но дядя Линаса был слишком стар, немощен и не располагал достаточной суммой, чтобы отстроить гончарню заново. Вскоре, указом Мемельского комтура, пустующие пепелища были отданы в откуп мастерам-оружейникам – защита города от вражеской угрозы становилась важнее глиняных горшков и плошек, и других невоенных ремесел. К такому решению привело недавнее вторжение поляков и гуситов на земли Тевтонского ордена. Еще одной причиной заботы о надежной обороне оказались жемайты – племя варваров, разорившее южные окрестности Мемеля.

Ядвига показала мальчику янтарь.

- Смотри, какие камешки привезла твоя тетя. Мы сможем купить молока и яиц.

Алджис опять промолчал, разглядывая кусочки янтаря.

- А еще ему надо давать толченую скорлупу. Так лекарь сказал, - обратилась Ядвига к племяннице. – Чтобы кость быстрее зажила.

Эгле снова кивнула и осталась стоять посреди комнаты, ощущая неловкость. Не знала, что делать, с опасением ожидая решения Ядвиги, которая либо предложит кров, либо с легкостью укажет на дверь, несмотря на дар, присланный Вилкасом.

Тетка туго завернула тряпицу с камнями и спрятала за вырез платья, будто забыв про племянницу. Укутала Алджиса в тряпки.

- Спи.

- А ты похожа на мать, - внезапно заявила она. – Такая же заметная - темненькая, кареглазая… И такая же упрямая?

- Не знаю.

Эгле смущенно пожала плечами.

- Ладно, спать будешь на полу, поищу, что подстелить. Мы и так ютимся на топчане впятером. Разве отец тебе не сказал, что у меня еще две девочки – двойняшки?

- Сказал.

— Вот и хорошо. А покормить тебя нечем, надо дождаться Линаса, принесет, что-нибудь, если не пропьет… - горько вздохнула Ядвига. – И потом нужно будет найти тебе работу. Шесть ртов… денег за янтарь надолго не хватит.

Эгле достала серьгу и объяснила тетке намерения деда. Увидела, как та изменилась в лице при виде чудесной вещицы.

- Он, что, совсем ополоумел, старый дурак?! – разозлилась Ядвига. – Кому я это покажу? Обвинят в воровстве, или того хуже. Ох… Вот, что – отдай мне, я пока припрячу, а там будет видно.

Эгле не стала спорить, и серьга отправилась вслед за янтарем, а тетка только покачала головой, бормоча под нос новые ругательства в адрес отца.

Чтобы остановить злобные излияния, девушка спросила:

- Сколько ему? - показала на Алджиса, который вовсе не собирался спать, с любопытством поглядывая на Эгле.

- Семь, а дочкам девять.

- Можно?

Получив согласие Ядвиги, присела на край топчана.

- Тебе понравились камешки?

- Красивые, - ответил мальчик. – Откуда они?

— Это урожай с подводных лугов морской богини Юраты, - принялась рассказывать Эгле древнее поверье. - Их выносит на берег вместе с водорослями, а мы…

- Замолчи! - неожиданно взвилась тетка. - И больше никогда не смей нести ересь. На костер захотела? Нет никакой богини Юраты, есть только святая Троица!

Рассказ оборвался на полуслове.

Вскоре с улицы вернулись двойняшки. И Эгле сразу поняла, что одной из них досталась сброшенная с повозки рыба. Но не могла догадаться, какой именно, из-за почти неразличимого сходства девочек, и лицом, и в одежде, которая скорее выглядела, как бесформенные лохмотья.

- Дамна и Людвика, - назвала имена дочерей Ядвига. – А это Эгле, теперь она будет жить у нас.

Чуть заметное смущение Дамны подсказало, что и она узнала ту, что кинула ей подачку, но девочка не торопилась откровенничать. Эгле тоже промолчала.

- Принеси воды, Дамна, - велела Ядвига дочери и покосилась на племянницу. – Сходи-ка и ты с ней, узнаешь, где колодец.

Подхватив деревянное ведро, девочка нехотя поплелась к двери.

- Дай его мне, - попросила Эгле.

Дамна с готовностью выполнила просьбу и сразу повеселела.

Снаружи почти не было солнечного света, лучи падали только на стены верхних этажей, не достигая земли. Переулок казался опустевшим, лишь две тощие собаки рылись в куче отбросов, изредка огрызаясь друг на друга.

- Что стало с рыбой, которую я тебе дала?

Вопрос застал Дамну врасплох.

- Съела, - насупилась девочка.

- Мы никому об этом не скажем, - улыбнувшись, пообещала Эгле.

Дамна посмотрела с благодарностью.

Скоро они свернули в короткий тупик между домами, и подошли к колодцу, сложенному из морских валунов. За ним, в нише стены, Эгле увидела статую в человеческий рост, изображавшую женщину с младенцем на руках.

- Кто это?

- Пресвятая дева Мария Тевтонская, - заученно протараторила Дамна и перекрестилась. – Мы все ей молимся. А ты поклоняешься другим святым?

- Нет. Просто… раньше я никогда ее не видела.

Эгле тоже осенила себя крестом.

- Она всегда была здесь, - непонимающе нахмурилась спутница.

- Ладно, идем назад. Скоро начнет темнеть, - позвала Эгле, набрав воды.

На полпути остановилась передохнуть. Опустив ведро, посмотрела вверх, где в просвете между крышами плыли подсвеченные красным облака, и невольно поежилась.

- Что с тобой? – тронула за руку Дамна.

Даже самый теплый летний закат вызывал у Эгле некий внутренний озноб… Будто последние лучи уходящего солнца таили в себе едва осязаемый холод неизбежной ночи… Ей казалось странным, что другие люди этого не замечают. А возможно, и замечают, но спрашивать она не пыталась.

- Ничего. Идем.

Когда они вошли в дом, Линас уже вернулся. Щуплый, рябой, он сидел на табурете, привалившись к стене, и насвистывал веселый мотивчик. Рядом на столе лежали добытые им за день припасы – хлеб, пара луковиц и немного свеклы.

- Ты и есть племянница моей женушки?

- Что так долго? – перебила его Ядвига, не дав Эгле ответить. - Поставь ведро у плиты.

И занялась готовкой.

- Ей надо подыскать работу, - не оборачиваясь, бросила она мужу.

Линас оценивающе взглянул на девушку.

- Может в порту? – ухмыльнулся он. – На такую будет спрос.

- Заткнись! Я не дам сделать из нее шлюху.

Утром Линас засобирался в порт, Ядвига велела Эгле идти с мужем. На удивленный вопрос, тетка отозвала ее в сторону.

- Присмотришь за ним. Если сумеет продать янтарь, не давай ему заходить в кабак.

- Как не давать?

- Как хочешь. Хоть держи его за штаны, хоть кусайся, - зашептала на ухо. – Или ты станешь просто смотреть, как он пропивает деньги?

По дороге Линас не позволял Эгле останавливаться, глазеть на товары в лавках, на диковинную одежду знати… торопил, подгонял.

В порту он приказал ждать возле коновязи, поручив ее опеке беспалого бородача по имени Рэмунас. Объяснил, что не женское дело - торговаться с матросней. А сам направился к компании подвыпивших моряков, стоящих около тюков с шерстью. Сначала Эгле не сводила с него глаз, но потом отвлеклась на другое.

Увидев, как она c любопытством рассматривает пришвартованные корабли, Рэмунас сказал:

- Пришли из Любека, а дня через два-три уйдут на Готланд за русскими мехами. Там у новгородцев торговая контора.

Ганзейские когги только что стали под разгрузку. За порядком следили кнехты. Этих, с крестами на серых одеяниях поверх кольчуг, Эгле доводилось видеть и раньше. Иногда они приходили в деревню – забирали и уводили должников в Винденбургский замок для наказания и работы. Или просто избивали до полусмерти, тут же на месте.

Помимо сукна и железа, Ганза привезла шелковые ткани, вина и пряности, доставленные из Мессины, Венеции и Магриба… Вместе с ними и иными товарами на берег выгрузились крысы.

________________________________________________________________________________________

*Моряной – ветер, дующий вдоль побережья.

Глава 2

Время шло к полудню, а Линас не возвращался. У беспалого прибавилось работы – лошади, повозки заполонили огороженную площадку у коновязи, и Рэмунас перестал обращать внимание на Эгле. Показывал вновь прибывшим возчикам, где ставить телеги, ругался на особенно неповоротливых.

- Куда прешь, олух?! Бери к краю, там привязывай!

И тут же успокаивался, получив плату.

Эгле, привыкшая к безлюдью побережья и тихому плеску прибоя, уже почти с ненавистью взирала на портовую суету. Людской гомон, крики начинали раздражать, как и долгое ожидание.

Две телеги сцепились колесами, угрожающе затрещало дерево, и Рэмунас грубо оттолкнул ее в сторону, будто незнакомую:

- Не стой здесь, задавят.

Едва он разобрался со случившимся, как на одном из пришвартованных судов с грохотом упала рея, раздался истошный вопль, и беспалый словно очнулся:

- Где его черти носят? – обратился к Эгле. – Зачем вы вообще сюда приперлись?

- А… - запнулась она. - Линас вам не сказал?

- На кой черт мне знать? Попросил присмотреть за тобой, я и согласился. Но не могу же я весь день нянчиться с чужой девкой. И без тебя дел хватает, - кивнул на коновязь, где почти не осталось места. – Моя работа – приглядывать за имуществом почтенных людей.

Эгле виновато понурилась, и Рэмунас вдруг подобрел.

- Держи, - протянул ей горбушку серого хлеба. – И не зевай, не ровен час – покалечат.

Прислонившись к невысокой изгороди, Эгле медленно сжевала хлеб до крошки, подождала еще немного, вглядываясь в лица проходивших рядом с коновязью, но беспутный муж Ядвиги словно бесследно пропал. Может быть, как и предупреждала тетка, завернул в портовый кабак и не спеша пропивает вырученные за янтарь деньги? Как ей теперь быть? Не ждать же до бесконечности.

- Надо его найти, - заявила она беспалому. - Я должна, я обещала тетке.

- Сдурела, да? – удивился Рэмунас. – Одной шляться в порту?

И рассмеялся, будто Эгле ляпнула несусветную глупость.

- Погоди-ка, - придержал ее за плечо. – Видишь?

Невдалеке молодой человек в темной длинной одежде бурно жестикулировал, что-то доказывая крючконосому старику и двум кнехтам. Собеседник смотрел на оратора презрительно, а потом развернулся и ушел, ничего не сказав. Тот было рванулся вслед, но кнехты преградили дорогу, и «длиннополый» отступил, безнадежно махнув рукой.

— Это лекарь, который врачует сынишку Линаса, - сказал Рэмунас. – Я сейчас.

И поспешил к нему. Поклонился, указал на Эгле одним из двух пальцев, сохранившихся на правой руке.

Они вместе подошли к коновязи.

- Твердолобые дураки! – продолжал возмущаться молодой человек. – Похоже им неизвестно, что такое карантин! Да и вообще на все наплевать. Слышали крик? Человека придавило реей, а мне не дали его осмотреть! Даже близко не подпустили.

Рэмунас почтительно кивнул, соглашаясь.

- Господин лекарь проводит тебя домой, ему по пути, - сказал он Эгле и негромко добавил:

- Помни, что мы ему не ровня. Будь почтительна.

- А как же…

- Живо!

Беспалый сердито подтолкнул Эгле в спину.

Ей впервые довелось стоять так близко к человеку выше сословием – Эгле не знала, куда деть руки, что говорить… Молчала, глядя в землю, непослушные пальцы теребили юбку, сжимались в кулаки.

- Ну, ну… не смущайся, - услышала голос лекаря. – Идем. Я как раз собирался навестить Алджиса.

Они поднялись по ступеням каменной лестницы, вышли на площадь. Эгле шла за лекарем, как за поводырем – дорогу от дома к порту не запомнила, все время отвлекаясь на невиданные раньше диковины. Вот и сейчас невольно засмотрелась на мозаичные окна церкви, играющие бликами солнца. Подняла взгляд на уходящий в небо шпиль.

Провожатый заметил, остановился.

- Храм Иоганна… так себе церквушка…

В отличие от Линаса он не торопил, был словоохотлив.

- Я видел и повыше, когда учился в Гейдельберге, - пояснил ей, как несмышленышу. – Знаешь, где это?

- Нет, господин…

- Рисбиттер, Ханс Рисбиттер – представился лекарь. На мгновение он замолчал, будто-то задумавшись о чем-то.

Ханс получил степень магистра медицины в одном из лучших университетов северной Европы. Закончив обучение, он по традиции устроил прощальный пир, на котором декан шепнул, что Мемель, восточный форпост Ганзы, это кладезь успеха и богатства для начинающего врача, и Ханс уехал, последовав совету. Однако вскоре далеко идущие планы и надежды сменились разочарованием – для него не нашлось пациентов, способных платить за услуги звонкой монетой. В мемельской корпорации медиков к новичку отнеслись с презрением, как к паршивой дворняге, разве что не награждали пинками. Ханс подозревал, что от такого унижения его избавила только лень или дряхлость ученых мужей, а декан, давая совет, просто поиздевался над мечтами наивного выпускника. Ему приходилось лечить бедноту — вот уж у кого не было недостатка в различных недугах, как, увы, не было и денег…

- Недавний студент, а ныне медик, непризнанный местной корпорацией… старых ослов! – досадливо продолжил Рисбиттер, и тут же улыбнулся, видимо забыв о неприятных мыслях. - А тебя как зовут? Откуда ты? Вижу, что не городская.

Эта улыбка и мягкая доброжелательность, словно растворили ее стеснительность.

- Эгле, господин. Я из деревни Прейта, что на мысе Вянте.

Рисбиттер рассеянно кивнул и зашагал дальше. Свернули в узкую, скрытую от солнца улочку, где опять, как и вчера, пахнуло свежеиспеченным хлебом, к аромату которого на этот раз примешивались другие аппетитные запахи. Эгле остановилась у открытой двери в пекарню, вдыхая непривычное благоухание, и вдруг ощутила, как сильно голодна. Черствой горбушки Рэмунаса будто и не было.

Из дверного проема выглянул испачканный в муке подросток, и усмехнулся, показав ей кукиш. Это разозлило – неужели она похожа на побирушку, ждущую подачки?! Ее ответный, презрительный плевок на землю еще больше развеселил парнишку.

Из-за дверей пекарни донесся крик:

- Чертов лентяй! Выгоню!

Кто-то, невидимый с улицы, влепил ему подзатыльник, и замарашка скрылся, ругнувшись себе под нос.

«Отмщенная» Эгле еще разок победно плюнула вслед насмешнику и ругательствам, не замечая, что лекарь наблюдает за ней.

- Простите, господин. Ну, он же еще мальчишка, как он смеет!? – спохватилась, встретив его удивленный взгляд.

- Ничего, ничего. Ты и сама забавна, как дитя, - отмахнулся от извинений Рисбиттер и неожиданно вернулся к прерванному раньше разговору. – Значит, ты рыбачка?

- Нет, я и мой дедушка сборщики янтаря.

- Потому и глаза у тебя как темный янтарь? Да? – весело подмигнул лекарь.

Несмотря на шутливый тон, Эгле почувствовала, что щекам стало горячо, и обескураженно замолчала. Никогда еще мужчина не говорил с ней так… такими словами… и вновь нахлынуло отступившее было смущение.

- Здесь очень вкусно пахнет, - ответила она невпопад. – Вот и…

- Ваниль, корица, - охотно отозвался Рисбиттер. – Кондитерские ухищрения.

Миновали еще один поворот, прошли возле небольшой скотобойни - в ноздри ударила вонь гниющих внутренностей, сваленных у стены приземистого здания. Десятки жирных зеленых мух кружились над «пиршеством», садились, взлетали…

Эгле не переставала поражаться обилию, будто выставленной напоказ грязи, чахлости редкой зелени и разнообразию городских запахов. Смрад отбросов и нечистот соседствовал с притягательным ароматом чеснока и специй, доносившимся из колбасной лавки… И уступал место фимиаму незнакомых благовоний источаемых одеждой богатых горожанок.

Эгле замерла, как вкопанная, разглядывая невиданный головной убор идущей навстречу женщины – двурогий чепец, увенчанный легким, полупрозрачным покрывалом. И невольно коснулась своего простенького холщового чепчика, что снова вызвало улыбку Рисбиттера. Он принюхался к благоуханной волне, несомой мимо них знатной дамой и оставшейся позади.

- И за всем этим прячется немытое тело, грязь, пот, - промолвил лекарь с долей брезгливого сожаления. – А ты еще пахнешь свежестью моря. Но скоро все изменится, только у тебя не будет денег, чтобы скрыть все то, что скрывает она, все они.

Прохожие, что выглядели победней, а то и вовсе оборванцами, иногда здоровались с Рисбиттером, кто-то кланялся, благодарил.

- Мой пациенты, - пробормотал он, увидев вопрос в глазах Эгле. – Да проку от них… нищета… А упрямые приверженцы учения Галена не допускают меня к состоятельным больным.

Эгле не посмела просить объяснения непонятных слов.

- Остается терпеть, ждать, что удача улыбнется, - постучал себя лекарь по горбинке носа, встряхнулся. – Мы почти пришли.

Она увидела знакомый колодец и статую девы Марии. Тщательно отгоняемые мысли о том, что сказать Ядвиге в оправдание своего возвращения без Линаса, теперь вернулись и не уходили. Эгле не чувствовала себя виноватой, но все же перекрестилась, попросив защиты и помощи у богородицы.

Тетка ждала у порога, и только присутствие Рисбиттера спасло Эгле от неминуемых расспросов. Лекарь ответил на уважительный поклон, вошел в дом и присел на край постели, занявшись осмотром мальчика.

Ядвига принялась за чистку остатков вчерашней свеклы, исподлобья посматривая на племянницу, и взгляд не предвещал ничего хорошего. Молчание угнетало обеих, но Эгле понимала, что предстоящее объяснение не для чужих ушей.

Как гостеприимная хозяйка и благодарная мать, тетка, наконец, нарушила тишину.

- Молю Господа, о вашем благополучии за доброту и милосердие, - посмотрела она на врача, а затем на сына. - Как он, господин лекарь?

- Все хорошо, - успокоил Рисбиттер.

- Сегодня мне нечем вам заплатить, - повинилась Ядвига, бросая очистки в плетеную корзинку.

- Ничего страшного, заплатишь позже.

- Что нового слышно в порту? Муж ушел туда утром, и уже должен был вернуться. Вам он не встретился?

- Нет, зато встретился Рэмунас, который попросил проводить домой твою племянницу.

- Беспалый Рэмунас? А почему?..

- Спросишь у мужа, когда вернется. А нового… Новые цены на товары, сутолока, как и всегда в дни прихода Ганзы. И, конечно, обычные сплетни. Болтали, что возле дальнего склада нашли мертвое тело, говорят еще теплое. Много крови.

Ядвига выронила нож, красные от свеклы руки опустились.

- А вы сами не видели, кого убили?

- Нет, - ответил Рисбиттер. – Я хотел посмотреть, однако порт - вотчина Ордена и кнехтов. Мне не разрешили, да и чем бы я помог мертвецу? Впрочем, меня не пустили и к раненому, пострадавшему от падения реи.

Тетка вытерла пальцы о засаленный передник, перекрестила грудь, неслышно прошептав молитву.

Лекарь прикрыл Алджиса тряпьем, поднялся с топчана.

- Ну, вот! Скоро твой сын будет бегать, как раньше. Мальчик быстро идет на поправку.

Едва Рисбиттер вышел за порог, как тетка повернулась к Эгле.

- Где Линас? – уперла руки в бока. – Ну!?

- Я не знаю. Он ушел к матросам, а мне велел ждать...

Гнев Ядвиги не испугал, уступать и каяться Эгле не собиралась.

- А я, что тебе велела? – сделала тетка шаг к племяннице.

- Я хотела, но он запретил.

— Значит продал камни и пошел спокойненько пропивать, - убежденно сказала Ядвига. - А ты что делала? Глазела по сторонам, да? Забыла, что я велела?!

Тетка впилась в Эгле ненавидящим взглядом. Казалось, что она вот-вот разразится потоком обвинений и ругани, но вдруг безвольно опустилась на табурет. – Я, как чувствовала, что от янтаря проку не будет.

Ядвига согнулась, обхватила голову руками. Эгле услышала бессвязные причитания, которые внезапно прервались бранью:

- А все ты, и твой полоумный дед! Все из-за вас!

Сорвавшись с табурета, тетка бросилась к двери, распахнула створ, едва не сбив с ног, вернувшихся с улицы двойняшек. Девочки юркнули внутрь, испуганно прижались к стене.

- Иди обратно в порт и ищи Линаса где хочешь, и не возвращайся без него! - Палец тетки указал на дверной проем. – Поняла?

Ядвига внезапно осеклась и прикрыла глаза ладонью:

- Ты слышала, что сказал лекарь? В порту кого-то убили, а что если Линаса…

- Да с чего вы взяли, что его? – недоуменно спросила Эгле.

- Я уверена, - тихо, но твердо заявила тетка. – Он всегда попадал впросак и неприятности.

И снова пришла в ярость:

- Ты принесла проклятье в мой дом! Убирайся вон! Навсегда!

Эгле кольнуло чувством незаслуженной обиды, которое вдруг сменилось ощущением свободы. Будто она избавилась от некой тяжкой повинности, от вынужденного долга благодарности к приютившей ее тетке. Лучше покинуть неприветливый кров и попробовать вернуться в родной дом, чем терпеть оскорбления и сумасшедшие выходки Ядвиги, и сторожить ее непутевого муженька. Вновь увидеть Вилкаса, море, утонуть ногами в прибрежном песке… Но она не хотела делать подарки взбалмошной женщине, и потребовала:

- Я уйду, только верните мое приданое. Оно принадлежит мне и дедушке.

- Ты ничего не получишь, дрянь! Серьга будет твоей платой за смерть Линаса.

- Да, что вы заладили – смерть, смерть, убили-зарезали?!

Пораженная непонятной убежденностью тетки и ее жадностью, Эгле несколько мгновений была на грани выплеска вновь вспыхнувшей обиды, вызванной еще одной несправедливостью. Но промолчала, заставила себя смириться, посмотрев на испуганных двойняшек, на Алджиса… Что если гибель Линаса не выдумка больного ума тетки? Тогда осиротевшие дети обречены на полную нищету, голод…

Она ласково коснулась светлых косичек Дамны, кивнула на прощание Людвике и вышла в переулок, не удостоив Ядвигу ни словом, ни взглядом.

Эгле не успела отойти далеко, когда ей встретилась печальная процессия – двое мужчин тащили по земле труп на дырявой холстине. Впереди шел Рэмунас.

Увидев девушку, он мрачно скривился:

- Неужто опять в порт? Ты не найдешь там ничего, кроме того, что нашел Линас.

Она узнала мертвеца – рябое лицо бывшего гончара, искаженное гримасой, не то боли, не то крика о пощаде. Бросилась в глаза рубаха, потемневшая от крови, неестественно выгнутые пальцы правой руки, волочившейся в пыли. Эгле поразилась тому, что предчувствия не обманули тетку, хотя она и сама почему-то ожидала беды.

- На кого же вы бросили коновязь?

Под впечатлением увиденного у нее не нашлось других слов, но Рэмунас не удивился странному, неуместному вопросу.

- Кнехты заставили показать дорогу, - недовольно буркнул он. – Я не мог ослушаться. А ты ступай обратно, больше искать некого.

Первой мыслью было вернуться в дом тетки, пожалеть, успокоить сестер, брата и саму Ядвигу. Но, сделав шаг вспять, Эгле остановилась. Вряд ли тетка нуждается в утешении от той, которую считает виновницей смерти мужа, чуть ли не ведьмой, проклявшей ее семью.

Вслед за драным подобием катафалка тащился красноглазый нищий, тот самый, что накануне больно вцепился ей в локоть. Сейчас он не обратил на нее внимания, лишь тряс перед собой кружкой, в которой постукивал камешек, и громко возглашал:

- Жители Мемеля, вот и первая жертва нечестивцев, отвергнутых Господом! Теперь беды не оставят вас, пока не покаетесь и не очистите души от скверны!

Она не испытала большого сожаления от смерти того, кто вчера пророчил ей судьбу падшей женщины – портовой шлюхи. Эгле отвернулась – «надо уходить».

Сейчас она не думала о том, как Вилкас воспримет неожиданное возвращение внучки, главное быстрее убраться из этого грязного вонючего города. Скорее всего, обоз из Прейты еще в Мемеле, только вряд ли она отыщет его в сплетениях незнакомых улиц, но, может быть, стоит подождать земляков у крепостных ворот. Набраться терпения и ждать, и не проглядеть, как уже проглядела Линаса. Если же не повезет и обоз уже покинул городские стены, то дня за три можно будет добраться до мыса Вянте пешком - стороной от дороги, но, не теряя ее из вида, чтобы не заблудиться. А лесные орехи и ягоды не дадут ослабнуть от голода, избавят от жажды. Иного выбора не оставалось.

Глава 3

Из переулка Эгле свернула на улицу, по которой обоз вчера въехал в Мемель. Дорогу к воротам она помнила и уверенно пошла вперед, не нуждаясь в подсказках неприветливых горожан.

Остановилась возле пекарни, где накануне встретила Дамну, вдохнула слабый запах хлеба из уже остывающих печей. Вновь нахлынуло острое чувство голода, до того приглушенное смертью Линаса и незаслуженной обидой. Ее невзначай задел плечом проходивший мимо мужчина, а женщина, спешащая следом за ним, издевательски бросила:

- Надеешься на подачку? Ты опоздала, приходи с утра, когда начнут печь хлеб.

Неприятные слова заставили очнуться – уже дважды за день ее приняли за побирушку, и оба раза рядом с этой злосчастной пекарней.

Эгле непроизвольно ускорила шаг – стены высоких домов, взгляды прохожих, словно выдавливали ее из своей жизни, гнали прочь за ворота. Она торопилась, подчиняясь безмолвному желанию города. В то же время казалось, что эти мысли рождены только ее воспаленным воображением, что никому нет дела до мелкой козявки, спешащей убежать из Мемеля. И, даже если не удастся найти земляков, то Тевтонская дева смилуется, поможет незамеченной добраться до Прейты. В мыслях план понемногу становился яснее – сначала постараться дойти до постоялого двора, где обоз останавливался на ночлег. А там возможно она все-таки встретится со своими, которые тоже возвращаются домой. Если же нет… то снова пешком. Сейчас ее уже ничто не пугало.

Сзади кто-то бесцеремонно дернул за юбку.

Эгле обернулась - Дамна.

- Мама хочет, чтоб ты вернулась.

Девочка не отпускала ветхую ткань, словно боялась, что пойманная вырвется и уйдет.

- Только что тебя вспоминала, - Эгле старалась говорить спокойно, даже попыталась улыбнуться. – Что ей нужно?

- Не знаю. Мама велела тебя догнать. Пойдем домой.

Дамна смотрела снизу вверх и просительно, и настойчиво, сдвинув белесые брови.

Эгле недоверчиво покачала головой – возвращение в дом Ядвиги не сулило ничего хорошего. Что еще могло понадобиться взбалмошной женщине, только что потерявшей мужа и кормильца? Выслушивать новые упреки и оскорбления совсем не хотелось. Сделав чуть заметную попытку освободиться от цепкой хватки, она наткнулась на теперь уже умоляющий взгляд.

- Не уходи… пожалуйста, - прошептала девочка.

- Почему?

- Потому что... - всхлипнула Дамна. - Ну, пожалуйста, пожалуйста!

Последнее слово она выкрикнула. Эгле огляделась - на голос малышки обернулись две женщины, болтавшие неподалеку, очнулся и разлепил набрякшие веки оборванец, что дремал, прислонившись к стене.

- Не кричи, - попросила тихо.

Теперь она посмотрела вверх. На мысе Вянте Эгле часто искала совета у моря и неба. Там где две стихии сходились воедино, разделенные лишь тонкой линией, ей чудились добрые и недобрые предзнаменования – лучик солнца в просвете туч, тени на волнах или парус далекого корабля… Сейчас она видела только небо Мемеля, предупреждавшее об угрозе – низко бегущие облака и близость заката, вселявшего в сердце тоскливую безысходность, пробудили страх потеряться в ночном лесу, поубавили в ней решимости. Надежда встретить обоз у ворот, или на полдороге к дому, теперь казалась наивной, несбыточной. И как она оправдается перед Вилкасом, если все-таки доберется до Прейты целой и невредимой? Мгновение назад Эгле не думала о таких «мелочах», а сейчас они стали серьезной преградой к бегству. Или главной причиной была Дамна, ее глаза, из которых вот-вот брызнут слезы?

- Хорошо, идем, - сдалась Эгле.

Влага все-таки успела проложить дорожки по детским щекам, но девочка уже улыбалась. Отпустив юбку, она взяла Эгле за руку и повела за собой, то и дело оборачиваясь, словно хотела убедиться, что не потеряла свою «находку».

Ядвига встретила племянницу молчанием и безучастным взглядом, будто совсем недавно не выгоняла за порог, не винила в грехе проклятия. Сидя за столом, она крошила ножом лук, который уже превратился в мелкую кашицу. Но лезвие продолжало двигаться – медленно, упорно.

- Нам нужно чем-то заплатить могильщику, - наконец произнесла тетка усталым, тусклым голосом, кивнув в сторону топчана.

Тело Линаса лежало на нем, прикрытое той самой холстиной, на которой труп приволокли из порта. Алджис отодвинулся к другой стороне общего семейного ложа, вжавшись спиной в стену.

Эгле молчала, не понимая, зачем Ядвига захотела ее вернуть.

- Что теперь делать? - впилась тетка взглядом в племянницу, губы искривились, словно готовые выплеснуть новый поток брани и обвинений… И тут же сникла, продолжая двигать ножом по столешнице. – Завтра после полудня нужно отнести его на кладбище, здесь недалеко…

- Хорошо.

Единственное, что могла сказать, Эгле сейчас сказала и опять смолкла. Ядвига тоже не спешила поддерживать разговор – прошло немало времени, прежде чем она вновь открыла рот.

- Я отослала Людвику разузнать – может по соседству найдется для тебя какая-нибудь работа. Теперь ты будешь помогать и думать о еде для моих детей, раз уж… - посмотрела тетка на тело мужа, а потом на Эгле, словно ожидая возражений, отказа.

И не дождалась.

- Если Людвика вернется ни с чем, ты будешь искать работу сама… Ясно тебе!? – повысила голос Ядвига.

- Да.

Монотонное движение ножа прекратилось. Тетка сгребла луковую кашицу в ладонь, отправила в рот, пожевала и проглотила, не замечая горечи.

- Линас всегда попадал в передряги, будто сам искал неприятности. Вот и доискался - оставил нас умирать от голода.

Даже лук не смог выдавить ни единой слезинки из блекло-серых глаз Ядвиги.

- Моя серьга… - начала Эгле, но не успела договорить.

- Думаешь, я пошутила, когда сказала, что ее нельзя продать первому встречному? – рассердилась тетка. – Нужен тот, кто даст хорошую цену, и не будет расспрашивать и болтать. Где такого найти?

- А если попросить господина лекаря?

- Ты уже так близко с ним знакома? Какая шустрая!

Язвительный тон Ядвиги смутил Эгле, заставил оправдываться.

- Нет, но мне показалось, что он не злой человек…

- Даже, если и так, - продолжала тетка будто размышляла вслух, не слушая оправданий племянницы. – Как ты ему объяснишь, где взяла серьгу? Что она не ворованная?

- Скажу правду.

Ядвига с сомнением посмотрела на Эгле, удивленно хмыкнула, но ничего не ответила.

Дверь приоткрылась и вошла Людвика. Остановившись у порога, девочка словно боялась подойти к матери.

- Ну? – выжидательно и строго спросила та.

Дочь виновато понурилась.

- Ладно, понятно, - лишь вздохнула тетка.

Поднявшись из-за стола, подошла к топчану, наклонилась и выдвинула из-под него низкий деревянный ящик.

— Вот.

Она достала оттуда пузатый глиняный кувшин с незатейливым узором и холщовую рубаху.

- Линас не надевал ее с тех пор, как сгорела гончарня. Надеюсь, могильщику этого хватит.

Словно потеряв силы, Ядвига села на пол, уткнулась лицом в серую ткань.

- Рубаху можно перешить для девочек, я умею, - предложила Эгле, ей искренне хотелось быть полезной, хоть как-то загладить несуществующую вину.

- Я и сама умею, не безрукая, - отозвалась тетка, подняв голову. – Но больше ничего нет, а одного кувшина мало. Придется отдать.

И только сейчас Эгле увидела, как покраснели ее глаза, заметила следы слез на скомканной рубахе Линаса.

Эгле втайне возблагодарила Бога, что при жизни Линас не отличался дородством – без особых усилий они дотащили тело до кладбища. Втроем. Людвику оставили присмотреть за Алджисом.

За калиткой невысокой каменной ограды остановились. Эгле осмотрелась – среди могильных холмиков лишь некоторые были увенчаны скромными надгробиями. В дальнем углу погоста притулилась часовенка из грубо сложенного серого камня с почерневшей крышей, где не хватало нескольких досок.

Эгле поежилась - свет клонившегося к закату солнца не согревал, а только подчеркивал унылость последнего пристанища грешной плоти. Пустота и безлюдье.

Однако Ядвига разглядела сгорбленную фигуру человека, сидевшего на земле, полускрытую покосившимся могильным крестом и велела Дамне кликнуть кладбищенского служителя.

Могильщик, жилистый лысеющий старик подошел, чуть прихрамывая, бросил равнодушный взгляд на тело Линаса, не произнес слов сочувствия, не спросил о причине смерти. Лишь предупредил:

- Наш священник приболел, - кивнул в сторону часовни. – С самого утра не может подняться – слабость и жар. А лекаря звать не хочет.

Старик чуть пошевелил сухими тонкими губами и, как показалось Эгле, едва удержался от презрительного плевка:

- Уповает на милость Господа.

Плату он принял без возражений. Посетовал на кладбищенских крыс, роющих ходы в неглубоких могилах.

- Поганым тварям тоже нужно питаться, и еды под землей хватает, но, сегодня они будто взбесились, чертовы отродья! - показал укус на босой ноге. – А вы ступайте домой, я все сделаю. Прочту молитву и зарою покойного.

- Да благословит вас Святая Дева, - охотно согласилась тетка.

В ее словах Эгле почудилось облегчение, будто могильщик угадал желание Ядвиги поскорей избавиться от тяжкой повинности и убраться восвояси. Не увидела она печали и на лице Дамны. Казалось, вся семья отнеслась к смерти мужа и отца слишком спокойно…

Неужто Линас был им столь безразличен, если не ненавистен? А как же слезы, пролитые Ядвигой на рубашку?..Ответов не находилось, но Эгле и не пыталась искать, была уверена, что не имеет права лезть в чужую жизнь.

По пути к дому работа для нее отыскалась сама - тетку окликнула сгорбленная старуха, опиравшаяся на суковатую палку:

- Эй, Ядвига, кто это с тобой?

- Племянница. Позавчера приехала из деревни, - вежливо поклонилась тетка, неслышно ругнувшись.

- Пусть зайдет ко мне завтра утром. Я слышала про твое горе… дам ей заработать, - проворчала женщина, и вдруг злобно вскрикнула, огрев клюкой вертевшегося рядом мальчишку. – Пошел прочь, негодяй!

Испуганный оборвыш припустился бегом - подальше от гнева старухи и ее грозной палки.

- Обязательно зайдет, - пообещала Ядвига. – Спасибо за доброту.

Дома она тяжело опустилась на табурет, подвернула юбку, открыв заметно опухшие колени. Растерла одно… второе, морщась от боли, и с горькой усмешкой взглянула на Эгле:

- Не могу долго ходить, но не вздумай меня жалеть.

- Я не…

- А лекарю платить нечем, - предугадала она вопрос племянницы. – Да и Линас не разрешал оголяться перед чужими.

И рассказала о встреченной на улице женщине. По словам Ядвиги, старая карга Паулина жила куда лучше, чем многие в квартале, и уж точно не прозябала от нужды. Ее сын служил матросом на небольшом суденышке, ходившем в прибрежных водах и, ненадолго возвращаясь из плавания, помогал матери деньгами. Среди местных она прослыла злопамятной жадной стервой. Вечная вражда с соседями, скандалы и жалобы на неблагодарность ближних окружали Паулину, как стая шелудивых псов окружает кучу гнилых отбросов, выросшую на обочине.

- Странно, что трухлявая склочница вдруг раздобрилась, - закончила рассказ тетка. – Однако не стоит ждать от нее особой щедрости, но ты постарайся ей угодить. Дамна покажет дорогу.

Утром следующего дня Дамна проводила Эгле к дому старухи. Возле порога девочка придержала ее за руку.

- Ты расскажешь мне про Юрату? – шепнула с опаской.

- Откуда ты про нее узнала?

- От Алджиса.

- Твоя мама будет ругаться, - притворно нахмурилась Эгле.

- А мы ей не скажем, как не сказали про рыбу, - лукаво улыбнулась девочка.

- Посмотрим.

На такое нельзя было не ответить улыбкой.

Дамна благодарно кивнула и вприпрыжку побежала назад, а Эгле постучала в дверь «благодетельницы».

Хозяйка отвела ее в тесную каморку и указала на круглую узкую корзину высотой в половину человеческого роста, наполненную репой.

- Выберешь подгнившую, а хорошую оботрешь тряпкой досуха и сложишь обратно, - распорядилась старуха. – Начинай.

Эгле повиновалась, а Паулина наблюдала, усевшись на низкую скамейку за ее спиной. Начала расспрашивать о жизни в деревне, о достатке сборщиков янтаря, даже интересовалась, не обижали ли ее тевтоны. Эгле отвечала немногословно, не оборачиваясь, не отрываясь от дела. Потом старуха умолкла, а у Эгле не было ни малейшего желания поддерживать разговор.

Миновал полдень, и работа подходила к концу, когда хозяйка внезапно прервала молчание.

- Мой сын Антанас завидный жених, любая сочтет за счастье заполучить его в мужья, - медленно и отчетливо произнесла Паулина. - Да не каждая ему по нраву… и мне тоже.

На мгновение Эгле замерла, удивленная неожиданным откровением, и решила сделать вид, что не расслышала сказанного. Выпрямилась, разминая затекшую поясницу.

- Готово.

Порченых плодов набралось с десяток - совсем никудышных, или чуть тронутых гнилью и плесенью.

- Ты работящая, это хорошо, - похвалила старуха.

- А ну-ка! – приподняла она клюкой юбку Эгле, обнажая ноги до бедер. - И фигурка ладная.

Не ожидавшая столь бесстыдной выходки, Эгле возмущенно одернула подол, но сумела сдержать дерзкие слова, готовые сорваться с языка. Помнила о просьбе тетки.

- Ну, что ж… - довольно осклабилась Паулина. – Возьми все, что отложила.

Она кивнула на кучку подгнившей репы:

- И еще…

Откинула тряпку на полке, скрывавшую круглый, давно зачерствевший хлеб и безуспешно попыталась разломить пополам.

- Бери уж целиком, - махнула рукой старуха. – И ступай себе, а завтра приходи опять. Работа найдется.

Вернувшись домой, Эгле выложила «добычу» на стол. Взяв в руки одну из гнилушек, Ядвига покачала головой.

- Старая гадина.

Пощупала окаменевший хлеб. В сердцах ударила им о столешницу, и тут же перекрестилась, беззвучно шепча молитву, будто одернула себя за невольных грех.

- Ничего… размочим в воде и съедим.

Тетка подвинула к себе мусорную корзинку и принялась чистить репу от липкой слизи.

- Принесите свежей воды, - велела дочерям.

Дамна и Людвика переглянулись, будто решая кому тащиться к колодцу.

- Обе, - прикрикнула Ядвига, прекратив их безмолвный спор. – И поживей!

Эгле долго смотрела на поникшую спину тетки и, наконец, попыталась обнадежить:

- Паулина обещала, что завтра снова даст работу.

- Пойдешь, выбора нет.

- Хорошо.

Рассказывать о странном поведении и словах старухи об Антанасе - завидном женихе она не стала. Хотя, по намекам Паулины, догадывалась, что попала в число возможных «счастливиц», из которых та выбирает жену для своего сына. Это и было причиной молчания – не дай Бог тетка и старуха сговорятся, а серьга послужит главным доводом в пользу свадьбы. Хотя где-то в глубине души уже росло подозрение, что Ядвига не захочет вот так – запросто расстаться с дорогим украшением. К тому же замуж за рыбака, или матроса… особой разницы Эгле не видела, и не такую судьбу прочил ей Вилкас.

Назавтра она опять принесла домой скудный заработок, и на следующий день… Работа казалась легкой, словно хозяйка ее выдумывала. Впрочем, и плата была невелика – когда половинка хлеба, когда нитка сушеных грибов и тому подобное. Странное поведение Паулины объяснялось только тем, что она не оставила мыслей сосватать Эгле за своего сыночка, несмотря на то что не было причин надеяться на хорошее приданое.

Каждый раз, глядя на подачки старухи, тетка злобно и в то же время как-то обреченно ругалась, обзывая Паулину жадной тварью. Но вновь и вновь отправляла племянницу к соседке, потому что другой работы не находилось, а эти нищенские крохи хотя бы не давали умереть от голода.

Так продолжалось чуть меньше недели. Еще через два дня Эгле впервые услышала слова «Мор» и «Черная смерть». Тогда же, по дороге домой, она встретила человека, закутанного в нелепый балахон и в маске с клювом… словно огромная уродливая птица из ночных кошмаров обернулась явью на улицах Мемеля.

Глава 4

Паулина долго не отзывалась на стук. Эгле уже повернулась, чтобы уйти, когда за дверью послышался шорох.

- Кто? – настороженно и, как показалось, даже боязливо спросила старуха.

- Эгле.

- С ума сошла?! – чуть ли не взвизгнула Паулина. – Беги домой и сиди там, полоумная.

- А…

- Уходи!

Затихавшее шарканье ног убедило, что дверь не откроется.

Эгле пошла обратно, еще не до конца понимая, чем напугана Паулина. Почему безлюдно в переулке, а у некоторых порогов зажглись костры, как преграды незваным гостям. Язычки пламени, почти невидимые в солнечном свете, превращали в угольки хворост и поленья… испепеляли в золу. И никто не поддерживал угасающий огонь.

Из дверей дома напротив вышел некто в пугающем обличье - хищно загнутый «клюв», красные кругляшки стекол, защищавшие глаза, венчались широкополой шляпой… Эгле невольно попятилась. Бесформенный балахон чудовища колыхнулся – оно сделало шаг навстречу.

«Бежать» - мелькнула мысль и тут же исчезла – ноги не повиновались.

Увидев смятение девушки, ужасное существо миролюбиво подняло руки в перчатках, бросив на землю трость. И еще шаг-два вперед. Эгле не шелохнулась. Приблизившись вплотную, чудовище что-то неразборчиво забубнило. Бесцеремонные пальцы задрали ей подбородок, ощупали шею, затем заставили повернуться спиной и наклонить голову.

- Чисто, - с трудом различила только одно слово, не смея оглянуться на голос.

- Не бойся, посмотри на меня.

Речь вдруг стала ясной, знакомой, и она исполнила приказ. Маска, за которой прятался Ханс Рисбиттер, сползла ему на грудь.

- Что случилось, господин лекарь? - облегченно выдохнула Эгле, избавляясь от внезапного кошмара.

- Мор, - коротко ответил он.

Указал на ее подмышки, чуть коснулся юбки ниже живота:

- Боль, бубоны? – спросил деловито, не обращая внимания на смущение Эгле.

- Что?.. Н-нет…

- Хорошо. Но болезнь коварна, тебе не следует выходить из дома без особой надобности.

- Мне надо чем-то кормить детей, - обескураженно ответила она, не замечая, что говорит о племянниках, как о собственных чадах. За недолгое время забота о них стала главной, необходимой, и Эгле даже не задумывалась, почему так случилось.

- Какой мор? – вновь задала она вопрос. – Откуда он взялся, что происходит?

- Происходит? Думаю, надо сказать «спасибо» Ганзе. – зло усмехнулся Рисбиттер. - Болезнь привезли на тех двух коггах, что прибыли в порт неделю назад.

Он с сожалением махнул рукой:

- Знать уже бежит из Мемеля, надеясь укрыться в загородных поместьях. А с ней бегут досточтимые мэтры медицины, проморгавшие опасность. Будто и не понимают, что уносят заразу в себе. Город брошен на таких «профанов», как я.

- Заразу? – эхом повторила Эгле.

- Ступай домой. Быстро. Запалите костер у входа, хоть какая-то защита. А я зайду к вам, как будет время.

Лекарь оставил ее одну посреди улицы.

Вопреки совету Рисбиттера, Эгле не торопилась идти, стараясь осмыслить услышанное, понять, что делать. Разительные перемены, случившиеся за ночь, не вмещались в сознание, казались сном, от которого нестерпимо хотелось пробудиться. Воздух, небо в просветах крыш, крики чаек над головой, ищущих поживы в мусорных кучах… Все то же самое, но словно не наяву… мгновенно ставшее смертельно опасным, враждебным ее привычному миру…

В чувство привело знакомое постукивание камешка, запертого в оловянной кружке… еще немного, и красноглазый нищий-пророк появится из-за угла… как продолжение сна, уносящее дальше, глубже в пропасть жуткого наваждения.

Эгле побежала.

Но и бег показался видением, не продвинувшим даже на шаг вперед. Только поравнявшись с колодцем, осознала, что не спит, и упала на колени перед статуей с младенцем. Посмотрела в лицо святыне, ожидая помощи и совета… Ни знака, ни намека, лишь на миг почудилось, что из глаз Марии Тевтонской, лишенных зрачков, сочатся слезы... или это просто роса, осевшая на камне после ночного тумана?

Так или нет, но безмолвная скорбь изваяния чуть успокоила, помогла окончательно очнуться.

Эгле выпрямилась, поднявшись с колен.

Раньше ей доводилось слышать рассказы о беспощадной болезни, как о Каре Небесной - страшном бедствии, опустошавшем целые города и деревни. Знала и поверье о Гильтине – ни в чем не повинной девушке, заживо погребенной в чумной яме, и через семь лет восставшей из могилы для отмщения людям. Но это казалось далеким прошлым, которое никогда не вернется назад, не повторится впредь.

Теперь призраки оживали… и Эгле взмолилась Богу о помощи - она не может потерять рассудок и должна защитить себя и близких.

Оглядевшись, заметила у стенки колодца сломанную тележку с остатками моркови и связку чеснока, повисшую на спице колеса. Опасливо протянула руку к нежданным дарам… и отдернула, будто ожегшись. Взглянув на изваяние, перекрестилась, убеждая себя, что здесь – под сенью Святой Девы, нет места заразе, а взять чужое не сочтется за грех.

Эгле сложила найденное в подол и поспешила уйти.

На полпути спохватилась – нужно забрать тележку. Разбитая на щепы, она послужит пищей для костра, о котором говорил Рисбиттер.

Переулок по-прежнему пустовал. Похоже, что слухи о Черной Смерти распространились очень быстро, и люди попрятались в домах, заперев двери. В отличие от знати, беднякам некуда было бежать и негде спасаться, кроме своих жилищ. Эгле надеялась, что и Людвика с Дамной вернулись домой, не польстившись на добро, в спешке брошенное горожанами. Впрочем, на улицах вряд ли было чем поживиться, и найденная тележка с невеликой добычей, это редкая удача, благословение Господне.

Девочки оказались дома - обе сидели на топчане возле Алджиса, который прижался к Ядвиге. Эгле поняла, что объяснять ничего не надо - они уже знали.

С трудом втолкнула тележку в узкий дверной проем, побоявшись оставить ее за порогом. Выкладывая содержимое на стол, словно почувствовала спиной пристальные взгляды детей и тетки.

- Я подумала… может быть, нам уйти в Прейту? – не оборачиваясь, нерешительно предложила она. – Алджиса повезем в тележке…

- Я уже могу ходить! – возразил мальчик.

- Зато я не могу, - перебила Ядвига. – Ты видела мои колени. И соседка сказала, что у городских ворот столпотворение. Богачи уезжают. Останемся здесь, будем уповать на Господа.

- Хорошо. Тогда нужно разобрать тележку на дрова. Зажечь костер, как велел господин лекарь. Он был… очень странно одет, - поежилась Эгле. – Я испугалась.

- Где ты ее взяла?

Вопрос тетки прозвучал равнодушно, однако Эгле поспешила заверить, что не виновна в воровстве:

- Кто-то бросил у колодца, а в ней морковь, чеснок… и я решила…

- Возьми топор у печи, а я пока приготовлю поесть. Слава Богу, с вечера осталась вода.

Неохотно отпустив Алджиса, Ядвига села за стол, разровняв ладонями сложенные горкой овощи. Слова же о странном наряде Рисбиттера она будто пропустила мимо ушей.

Едва Эгле разделалась с тележкой, как закапал дождь, быстро перешедший в ливень. Разводить костер не было смысла.

Чтобы отвлечь детей от невеселых мыслей, она уселась на топчан и начала рассказывать давно обещанную сказку о Юрате. Сначала шепотом Дамне, а когда Людвика и Алджис стали с любопытством прислушиваться, Эгле невольно заговорила громче. На этот раз Ядвига не возмутилась греховной болтовне племянницы, словно не заметила, или не осудила.

Дождь не унимался, лишь потоки, льющие с неба, немного утихомирились, сбавили силу.

Дробный стук капель сменился тихим шуршанием. Закончив рассказ, Эгле умолкла. Алджис задремал, но девочки хотели еще. Не решаясь попросить вслух, Дамна настойчиво дергала ее за руку.

- Ладно.

Эгле мало что знала о других богах, ей пришлось вспоминать и додумывать услышанные в детстве поверья об Аудре, поднимающей бурю, о вражде Медейны – хозяйки лесов с громовержцем Перкунасом, сжигавшим деревья… пока сон не сморил обеих сестер. Сейчас она завидовала им, не совсем понимающим ужас происходящего, без тени догадок о еще более страшном будущем.

Наступившая тишина показалась невыносимой. Ядвига тоже молчала, сгорбившись за столом без движения, бросив не дочищенные овощи. Тетка, как и Эгле, будто ждала чего-то… Чего? Чуда, или мучительной, неотвратимой смерти?

Тишину нарушили голоса в переулке. Приоткрыв дверь, Эгле выглянула наружу – мимо шествовала вереница горожан, ведомая красноглазым нищим. Рука оборванца, держащая кружку, дергалась, как у бесноватого.

Из его непрерывного бормотания поняла лишь одно:

- Смилуйся, Господи! – отчетливо возглашал полуголый пророк, а идущие позади босые, промокшие люди хором повторяли просьбу, обращенную к Богу.

- Смилуйся, - вопили мужчины и женщины, вздымая к небесам руки.

Последняя в колонне девушка покачнулась, схватившись за голову, упала, но никто не обернулся на зов о помощи. Скорчившись, она осталась лежать в грязи, не в силах подняться.

Эгле отвлек шум позади. Недавно тихая, равнодушная ко всему, Ядвига рванулась к двери, опрокинув табурет.

- Пусти! - попыталась она оттолкнуть, преградившую выход племянницу. - Я должна идти с ними! Молить Господа о спасении!

Лихорадочный румянец и блеск в глазах тетки испугали, но Эгле не отступила, заслонив дверь спиной.

- Нет. Останься с детьми. Посмотри – им страшно.

От крика матери близняшки и Алджис проснулись. Мальчик всхлипнул, слез с топчана, ступив на слабую, едва зажившую ногу и чуть не свалился на пол.

Плач сына словно отрезвил Ядвигу - она затихла, бессильно опустив руки. Приступ безумия угас так же быстро, как и начался. Эгле помогла ей дойти до постели, уложила. Вскоре тетка заснула, отвернувшись к стене.

Закончив чистить оставленные на столе овощи, Эгле сложила их в котелок, залила водой, разожгла огонь в печи. Ведро почти опустело, но она не решилась отправить к колодцу близняшек.

- Присмотрите за мамой, и за огнем, - велела племянницам. – Я быстро.

Опасливо приоткрыв дверь, не увидела никого, кроме лежавшей на земле девушки. Стороной обошла неподвижное, сжавшееся в комок тело, и почти бегом припустилась за водой, невзирая на лужи, поскальзываясь на мокрой глине. По дороге никто не встретился, на обратном пути тоже - на улицах снова было пусто.

Вечером уложила детей, и сама улеглась на холстине в углу. Сон не шел – грезился песчаный берег мыса Вянте, свежий ветер с моря, разгонявший запах гниющих водорослей… рыбацкие лодки на волнах… и одна, самая малая, утлая, уносящая прочь печали и горе. Теплилась надежда, что беда, постигшая город, не коснулась Прейты, и губительная хворь не затронула Вилкаса.

Едва задремав, вздрогнула от кашля тетки, ее шагов, услышала, как желудок Ядвиги выворачивает наизнанку в приступе тошноты. Потом все стихло – та вернулась в постель.Эгле заснула с нехорошим предчувствием.

Утром тихонько подошла к топчану. Ядвига спала, запрокинув голову, шумно, прерывисто дыша. Эгле наклонилась ближе - на шее тетки заметно проступили вздутия… бубоны, о которых говорил лекарь?.. Предчувствие переросло в уверенность – болезнь пришла в дом, будто наполнив тесную камору отравленным воздухом, безысходной тоской, отчаянием.

Возле двери обнаружились следы ночной рвоты. Превозмогая себя, Эгле прибралась на полу, пока не проснулись дети. Но разве это поможет спасти их и себя от заразы? Ощущение бессмысленности, тщетности любых усилий не отпускало ни на миг.

Невдалеке ударил колокол – раз, другой… третий… вбивая в мозг тупые медные гвозди. На четвертом лишь чуть звякнуло, будто «молоток» выпал из ослабевших рук мастерового.

Что означал этот звон - прощание с жизнью, или знак, что город еще не мертв? Эгле не шевелилась, ожидая новых ударов, но больше ничего не услышала.

Взглянула на тощую вязанку хвороста у печи, на обломки тележки. Теперь, когда болезнь по-хозяйски переступила порог, костер оказался ненужным, и лучше пустить их на растопку. Зачем, если в доме нечего есть?.. мысли смешивались, исчезали, возвращались… и лишь одна держалась прочно, опутывая мозг, как рыбацкая сеть… Сейчас, может быть, впервые в жизни, Эгле не могла думать о будущем – существовала только темнота, плотная, вязкая… с земляным привкусом во рту, с запахом прелой листвы. Давящая густая темнота.

Проснулась Дамна, села, свесив с топчана ноги. Эгле жестом позвала ее к себе, обняла. Крепко.

- Разбуди сестру и брата, - шепнула на ухо девочке. – Пусть перейдут на мою постель, чтобы не мешать маме.

Дамна послушалась – дети уселись в тряпье на полу, которое служило Эгле ночным ложем. Еще сонный Алджис снова прилег, свернувшись калачиком.

От стука в дверь лязгнула хлипкая щеколда. Эгле подошла ближе, но откликнулась не сразу, а только услышав знакомый бубнящий голос.

- Есть живые? Отворите доктору!

При виде вошедшего «монстра» сестры ойкнули, прижались друг к другу.

- Не бойтесь, это господин лекарь.

Эгле едва успела успокоить, готовых завизжать девочек, обняв их за худые плечи.

- Тихо, тихо. Он пришел помочь маме.

На сей раз Рисбиттер не снял маску, и ей пришлось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Увидев на топчане Ядвигу, лекарь не прошел дальше порога, и спросил:

- Она исповедовалась, причастилась святых тайн? - не получив ответа, махнул рукой в перчатке. – Ладно, будем считать, что пообещала. Таковы правила.

Последние слова предназначались Эгле, она поняла это, когда загнутый вниз «клюв» чуть не коснулся ее лба.

Рисбиттер приблизился к топчану. Глянув на шею тетки, осмотрел подмышки, бесцеремонно задрал на ней юбку… каждый раз кивая, будто птица, лениво клюющая невидимый корм. Ядвига казалась податливой, лишенной воли куклой, она даже не открыла глаза.

Из недр балахона лекарь извлек склянку с темной жидкостью, половину содержимого влил в рот заболевшей. Убедившись, что Ядвига сглотнула, отдал остатки Эгле.

- Дашь ей допить… если очнется. И не пугайся, если от нее пойдет запах – на второй-третий день заболевшие живые начинают смердеть похуже лежалых трупов.

- Если?.. За что Господь наказал нас? Чем провинились люди, Ядвига, Мемель? – не смогла она удержаться от вопросов, словно нашлась лазейка, куда можно выплеснуть накопившуюся боль, непонимание причин божьего гнева.

- Господь здесь не причем.

Эгле показалось, что и за маской она увидела горькую усмешку Рисбиттера, с которой он всякий раз говорил о чуме.

- Человек сам себе Бог и Дьявол. И только от тебя зависит, каков твой создатель – слепой доверчивый старик, или… Но Дьявол всяко хитрее, он обязательно подскажет, как оправдать любой грех, в том числе и глупость, и гордыню невежества…

Сказанное удивило, но Эгле никак не могла решить, было ли это богохульством.

Лекарь осмотрел и детей, что-то спросил у Людвики, девочка отрицательно покачала головой. Алджис дремал, его он не стал беспокоить. Прощаясь, чуть помедлил, прежде чем произнес:

- Вы вряд ли дождетесь священника, поэтому… просто надо вынести тело наружу, когда…

Он не договорил, а Эгле не стала переспрашивать, чтобы не услышали дети. Едва Рисбиттер ушел, отвернулась к стене, не в силах унять слезы, которые обильно потекли из глаз, размывая очертания висевшего над столом распятия.

Справилась с собой не скоро. Утерев подолом лицо, пожалела, что не спросила лекаря про колокольный звон. А зачем и какая разница, что означали те три с половиной удара? Да, и что мог сказать этот… на которого надеялась, от кого ждала… она сама не знала чего… Может быть, утешения, уверений, что болезнь Ядвиги всего лишь легкая хворь, и завтра тетка поднимется с постели, все такая же быстрая на язык и ругань? «Завтра» не будет ни у кого из них, если… совсем не христианская мысль скользнула в уме, взбудоражила… Еще один взгляд на распятие и короткая молитва не прогнали греховную идею, лишь заставили притаиться до поры.

Эгле повернулась к детям.

- Запри за мной дверь, - приказала Людвике. – И никому без меня не открывайте.

Говоря это, наспех обмотала топорик обрывком тряпки. Вышла в переулок. Тело девушки, упавшей вчера в грязь, так и лежало на земле, перепачканное уже подсыхающей глиной. Эгле направилась в сторону колодца, но ее цель была чуть дальше – на углу, где переулок сворачивал к порту, располагалась бакалейная лавка. Запомнились мешочки с крупой, выставленные торговцем у входа.

На полпути дорогу перегородила повозка, покрытая холстиной – из-под нее торчали босые ноги… двух… нет, трех человек… обманул небольшой рост третьего, или третьей – видны были только ступни, меньше и чище чем у «соседей», видимо привыкшие к обуви. Малейшие подробности сами лезли в голову, запоминались против воли. Прижимаясь к стене, чтобы обойти препятствие Эгле чуть не задохнулась от смрада. Ударив в ноздри, он словно оглушил - не тот, знакомый с детства запах гнилых водорослей, а другой, не менее отвратительный, тяжелый.

Два оборванца вынесли из соседнего дома еще одно тело – тучного мужчины, с трудом уложили поверх остальных. Рука мертвеца свесилась через низкий бортик, едва не задев Эгле почерневшей кистью. Она вжалась в стену еще сильнее, застыла, отчетливо разглядев неестественно белые ногти умершего.

- Чего тебе? – посмотрел на Эгле один из носильщиков, устало, равнодушно.

- Куда их?

Ее вдруг затрясло, и вопрос прозвучал невнятно, но оборванец расслышал.

- В общую яму. Там отпоют всех сразу, - скривил он губы и сплюнул. – А ты держись подальше, если не хочешь угодить вместе с ними.

Эгле мелко и быстро закивала.

- Беги.

Будто сразу забыв про нее, оборванец повернулся к напарнику.

– Надо бы и этого прикрыть, Густас. Вонь же…

- Надо, надо… - огрызнулся тот. – Сам вытаскивай дерюгу из-под дохлого борова. - Надоело! К чертям все!

Начавшаяся перебранка подстегнула Эгле, но она остановилась еще до поворота. Твердое намерение взломать дверь и залезть в лавку заметно ослабело после увиденного. Черные пальцы мертвеца, казалось, хватали сзади, цепляясь за юбку, не давали идти вперед. Вдобавок ко всем страхам, прямо на углу стоял кнехт, опиравшийся на пику. Слишком близко к цели ее похода.

Эгле повернула назад, и уже не смотрела вверх в поисках подсказок. Приметы подводили – небо обманывало, море, отгороженное стенами домов и изгибами улиц, больше с ней не говорило. Обратно шла медленно, понимая, что не может вернуться ни с чем.

Повозка стояла уже в другом конце переулка. Оборванцы копошились напротив жилища Ядвиги, забирая тело той несчастной, что шла за красноглазым пророком. Эгле увидела, как они уронили труп, и один погрозил кулаком второму. Показалось, что дойдет до драки, но нет – тело погрузили, и повозка двинулась дальше.

Прячась в тупике у колодца, Эгле дождалась, когда та скроется из вида. Ее привлекла чуть приоткрытая дверь, из которой собиратели мертвых вынесли чернорукого толстяка. Попросив прощения у Тевтонской Девы, Эгле вошла внутрь, впервые чувствуя себя воровкой.

Тусклый свет пасмурного дня, падавший сквозь единственное окошко, едва позволял разглядеть комнату, пришлось оставить дверь распахнутой. Опасения быть увиденной с улицы заставляли быстрее шарить в скудных пожитках. Только еда, хоть что-нибудь - красть вещи, одежду покойников она не будет, никогда не посмеет.

Мест для поиска было немного – очаг, над которым висел котелок с протухшим варевом, полка на стене, пустая, даже без посуды. Эгле заглянула под узкую деревянную кровать, но и там ничего не нашлось. Словно, кто-то похозяйничал в доме до нее. Неужели собиратели тел не брезговали грабежом? О том, что занята тем же, ей и не подумалось.

Снаружи серое небо рассекла молния, и тут же отозвалась в ушах раскатами грома, снова начался ливень. Но короткой вспышки света хватило, чтобы увидеть краешек свертка за изголовьем кровати.

Дрожащими руками Эгле развернула засаленную тряпку – кусок твердого, как камень, сыра и такой же черствый хлеб стали наградой ее усилиям, а к ногам упал холщовый мешочек, звякнув монетами. Возблагодарив Тевтонскую Деву за милость, она вышла под струи воды, потоком льющие с небес.

Добравшись до дома, Эгле насквозь вымокла, и первое, что почувствовала, это запах, тот, что впервые вдохнула рядом с повозкой, и о котором предупреждал лекарь. Чуть уловимый у двери, он стал сильнее ближе к топчану, а когда наклонилась к Ядвиге превратился в невыносимый. Она отшатнулась от тетки, закрыв нос и рот ладонью.

Алджис по-прежнему спал, а притихшие сестры только следили за ней глазами. Никто не проронил ни слова.

Как только начался дождь, на улице заметно похолодало. Видимо с моря задул северный ветер, проникавший в самые глухие закоулки города. Эгле знобило, то ли от холода, то ли от осознания греха воровства. Присев у печки, разожгла огонь, чтобы просушить одежду. Лучше бы ее снять - так высохнет быстрее, но пугала мысль, что раздевшись, она окажется без последней защиты перед болезнью. Глупо, или нет? Рисковать не решилась.

В мешочке, выпавшем из свертка, нашлись три медяка – немного, а пригодятся… если будет что и у кого купить…

Вспомнила лекаря, свою внезапную и беспричинную злость на него. Слишком много людей и смертей… и он не обязан относиться к ней, как-то иначе, чем к другим горожанам.

Эгле вздрогнула – сзади неслышно подошла Дамна и прижалась к ее спине.

- Возьмите на столе хлеб и сыр. Твердые, хоть топором руби, ну да как-нибудь. И воды пока хватит.

Все шепотом, говорить громко не хотелось, не получалось.

- Что мы будем делать? - не двинулась с места девочка, все так же прижимаясь к Эгле.

- Уйдем в Прейту к нашему дедушке. Он добрый.

- И там Бог нас не увидит, и не накажет, как маму?

Эгле растерялась, не зная, что ответить.

- Господь видит всех и везде, но он милостив, - смущенно пробормотала она первое, что пришло в голову.

От трудного разговора «избавил» стон тетки, сменившийся хрипом, будто она силилась что-то сказать, чуть приподняв сжатую в кулак руку. Но, что, Эгле так и не узнала. Подбежав к топчану, услышала только одно слово, произнесенное с последним дыханием:

-…Деве…

Пальцы Ядвиги разжались – на почерневшей ладони блеснула алым камнем серьга.

Глава 5

Эгле осторожно забрала подарок Вилкаса с еще горячей ладони и отпрянула при виде лопнувшего на шее у тетки бубона - опухоль будто пульсировала, выталкивая наружу гнойную жижицу. Казалось, что болезнь продолжает жить в уже мертвом теле своей неведомой жизнью, дышит, празднует победу. Она отмахнулась от жуткой мысли, но серьга, как наполненная заразой, жгла пальцы, источала яд, проникавший под кожу.

Положив ее в мешочек с монетами, Эгле вытерла руки о юбку и вернулась к притихшей Дамне, которая словно оцепенела – ни вопросов, ни слез, лишь неподвижный взгляд в тлеющий огонь печки. Присев рядом на пол, Эгле обхватила руками колени, не пытаясь заговорить, утешить. Обе долго молчали.

- Бог забрал маму? – наконец, едва слышно прошептала Дамна.

- Да.

Девочка кивнула, как-то послушно, обреченно, и вновь наступила тишина. Но, едва Эгле попыталась обнять ее, Дамна отстранилась и всхлипнула, спрятав лицо в ладони.

Проклятый Господом, ненавистный город, лишивший детей отца и матери… Мемель… Это он разлучил Эгле с родным домом и Вилкасом, отнял многое привычное – влажный песок побережья, шорох прибоя и слабеющий утренний бриз - отголосок холодной ночи, уносивший в море запах гниющих водорослей. Здесь же не было спасения от вездесущего зловония, к которому теперь добавился тяжелый смрад болезни… и она не останется в этом отмеченном смертью месте, вернется в Прейту. Надо лишь дождаться рассвета и уходить вместе с детьми, бежать пока не поздно.

Эгле обернулась к топчану. Вопреки указаниям лекаря, она больше не прикоснется к телу Ядвиги, не выбросит на улицу, как падаль, не посмеет. Пусть тетка покоится в своей постели, а на то, что случится с ней после, есть Божья воля.

Дамна поднялась на ноги, отошла от печи. Не хотелось, чтобы дочь увидела обезображенную болезнью мать, но удерживать ее не пришлось – девочка не посмотрела в сторону топчана. Тихо, чтобы не разбудить, она улеглась на тряпье возле сестры и брата.

Эгле подождала немного и тоже встала. Сотворила крест над телом тетки, укоряя себя, что не сделала это сразу, прошептала:

- Упокой Господь твою душу.

Прикрыв лицо и шею Ядвиги тряпицей, перекрестилась сама. Потом присела у двери, опершись спиной о стену, смежила веки… мысли о Прейте согревали, и будущее уже не казалось столь беспросветным, как раньше. Она задремала, слушая дождь.

К утру непогода стихла, похолодало – Эгле проснулась от сквозняка и озноба. Дети уже не спали, сестры тихо шептались, заплаканный Алджис сидел чуть в стороне от них. Похоже, что Дамна уже рассказала о смерти Ядвиги, и нет нужды говорить о тяжкой утрате и предстоящей дороге.

- Собирайтесь, мы уходим.

Эгле не хотела оставаться в городе ни одной лишней минуты. Выдвинув из-под топчана ящик, где хранилось все самое ценное, обнаружила лишь ветхое шерстяное одеяло - тетка не лгала, когда накануне похорон Линаса жаловалась, что в доме ничего не осталось.

Сложив в одеяло посуду, снятую с полки, добавила туда остатки хлеба и сыра – вчерашнюю поживу из комнатушки толстяка, повернулась к детям:

- Готовы?

- Можно? - показала Людвика куклу – перевязанный тесемками пучок соломы с руками-веточками.

- Конечно, - кивнула Эгле.

Затянув узел на одеяле, огляделась. Сняла со стены распятие, положила на грудь Ядвиге.

Потом выглянула наружу, убедиться, что путь свободен – по переулку шел лекарь. Сегодня к его наряду и привычной уже трости добавилась кожаная сума на ремне, пересекавшем грудь. Рисбиттер приветливо взмахнул рукой, увидев Эгле издалека. Она придержала дверь плечом, не давая закрыться, и посторонилась, чтобы пропустить гостя в дом.

Объяснений не понадобилось – тряпица на лице Ядвиги все сказала сама. Но сначала лекарь осмотрел шею Эгле, потом детей, и только после этого пробубнил сквозь маску:

- С вами все хорошо, но… - клюв повернулся к топчану, - тело нужно вынести на улицу.

- Не могу, - ответила Эгле и решила ничего не скрывать. – Лучше мы сами уйдем отсюда.

- Куда?

- В Прейту. К моему… к нашему деду.

- Не получится, - отрицательно покачал «птичьей» головой Рисбиттер, присев на табурет. – Вас не выпустят из города.

- Кто не выпустит?

- Кнехты. Ворота заперты.

Он пробурчал что-то еще, неразборчивое.

- Но мы умрем здесь, если не от заразы, то от голода! – возмутилась Эгле. – Или это тоже воля Господа?

— Это указ Ордена и церкви, болезнь не должна выйти из города.

— Значит, остается только одно - сдохнуть? – не унималась она, чувствуя, как тает недавняя надежда на спасение.

- Каждый полдень у храма Иоганна монахи раздают хлеб… Сходи туда… и еще, - открыв суму, лекарь достал из нее небольшую глиняную бутыль. - Вино с медом и мятой - отличное укрепляющее. Я готовлю его только для себя, чтобы не валиться с ног. Разбавляй водой, пей понемногу сама и давай детям.

Эгле не могла ясно разглядеть глаза Рисбиттера за красными стеклами маски, скрывавшей его лицо, искажающей голос… Но слова и щедрый дар лекаря, немного успокоили, дали надежду не сгинуть от голода. И, когда он предложил помочь вынести тело Ядвиги на улицу, Эгле безропотно кивнула.

Улицы, едва освещаемые солнцем, выглядели непривычно пустыми. Казалось, бояться некого, но Эгле все равно старалась идти по теневой стороне ближе к стенам домов, чуть ли не задевая камни плечом. Раз или два на глаза попались кнехты – Орден пытался следить за порядком даже сейчас, когда зараза потеснила его власть и стала полноправной хозяйкой в Мемеле.

И еще трупы у порогов - некоторые брошены небрежно, другие прикрыты, чем придется – тряпьем, одеялами, как последней данью умершим. Теперь они стали завсегдатаями городских улиц и переулков.

На тело Ядвиги она тоже набросила подстилку, снятую с топчана, и надеялась, что к ее возвращению собиратели мертвых сделают свою работу – уложат в повозку и увезут вместе с другими мертвыми. Куда? Эгле не хотелось об этом думать – общая яма, о которой говорил один из сборщиков, представлялась дымной ненасытной бездной, жаждущей новых и новых приношений.

Один из попавшихся на пути трупов скрывала дорогая, вышитая серебром накидка, да и сам дом, у порога которого он лежал, выглядел богаче соседних. Крепкая дубовая дверь, обитая медными полосками крест-накрест, окна второго этажа – высокие, с мозаичным узором, обрамленные галькой.

Эгле вновь посмотрела вниз – из-под края накидки, выбились светлые пряди длинных волос. Рассыпавшись в подсыхающей грязи, они будто срослись с ней воедино… навечно, безвозвратно… но собиратели мертвых безжалостно разорвут эту связь, когда будут поднимать тело на повозку. И все, что останется от некогда живого человека, это лишь несколько волосков, которые не отпустит затвердевшая глина.

Ее взгляд устремился к лживому в своей безмятежности небу – прозрачное и тихое, оно наверняка позволяло Господу ясно увидеть, что он сотворил с Мемелем… и Тевтонская Дева не заступилась за невинных и грешных…

От богопротивных мыслей отвлекло фырканье лошади и скрип колес.

- Черт! – раздался за спиной возглас. - Сегодня их слишком много! Не управимся!

Эгле не стала дожидаться, когда ее прогонят – не обернувшись, пошла дальше. До храма Иоганна осталось совсем немного.

На площади не было голодной толпы, лишь десятка два горожан терпеливо ждали у корзин, выставленных на деревянном настиле, из которых хмурый высокий монах доставал хлеб и с благословениями вручал страждущим. Получив свое, люди благодарно кланялись, уходили восвояси.

Ожидавшая столпотворения, она поразилась малому числу пришедших и гнетущему молчанию, которое нарушал только голос монаха, бормочущий напутствия. Неужели зараза столь беспощадна, что истребила почти всех жителей?

Верзилу в рясе и корзины охранял кнехт, и Эгле показалось, что тот неминуемо рухнет на землю, если выпустит из рук копье, служившее ему опорой. Лихорадочный взгляд, пятна, рдеющие на лице – все говорило о болезни, завладевшей еще одной жертвой. Те же самые признаки, что у Ядвиги.

Поодаль на стертых ступенях, ведущих к кованым дверям храма, Эгле увидела красноглазого «пророка». От лохмотьев и без того скудной одежды остались крохи, он был почти гол, мрачный и безучастный ко всему, как пастух, растерявший паству. Эгле отвернулась, чтобы ненароком не встретиться с ним взглядом. Помнила крепкую хватку нищего, свой страх и отвращение, от которого избавил лишь оказавшийся рядом Йонас.

В надежде, что удалось остаться незамеченной, дождалась своей очереди, и монах протянул ей ржаную ковригу, проговорив усталое, заученное:

- Храни тебя Господь, дочь моя. Ступай с миром и молись о спасении.

Эгле поклонилась, прижав к груди еще теплый хлеб, заторопилась домой, и тогда, как камень в затылок, ударил истошный вопль красноглазого:

- Стой!

Обернувшись, она замерла, не в силах пошевелиться, будто околдованная властью «пророка».

Трясущейся рукой нищий указал на Эгле:

- Она принесла проклятие Мемелю! Она виновна в гневе Господнем! – воскликнул «пророк», обращая свои слова к горожанам и кнехту, стерегущему корзины с хлебом. – Смерть ей!

Но, кнехт будто не услышал и вдруг, согнувшись в приступе рвоты, выпустил из рук копье, упал на колени. Потом повалился набок, замер, не пытаясь подняться, и никто из горожан не внял призыву красноглазого, словно убоявшись участи, постигшей тевтона.

Что бы там ни было – страх, или равнодушие людей на площади, но Эгле внезапно ощутила свое превосходство над «пророком» и, сделав шаг навстречу, презрительно плюнула себе под ноги, не сводя глаз с полуобнаженного оборванца. Он замолчал, опустив руку, не ставшую «рукой судьбы», и вновь сел на ступени храма, будто смирившись с поражением.

Теперь она безбоязненно повернулась к нищему спиной и прошла к изножью лестницы, ведущей к пристани. Над главным зданием порта вяло трепыхалось черно-желтое полотнище флага. Флаги такой же расцветки она увидела на мачтах ганзейских коггов, так и не покинувших воды Мемеля. Еще пара суденышек поменьше и несколько лодок сиротливо жались к другому причалу, брошенные, или утратившие своих хозяев. Взглянула на блестящую мириадами солнечных бликов спокойную синюю гладь… Сейчас Эгле не спрашивала у нее совета, не искала добрых примет, как раньше. Теперь ей хватило молчаливого согласия стихии.

Несмотря на уговоры лекаря она вовсе не оставила мыслей о бегстве из города. Ворота Мемеля стережет Орден, но есть море, которое запереть невозможно, а Эгле умела обращаться с лодкой и веслами.

Возвращаясь домой, она несколько раз обернулась, словно ее преследовал чей-то ненавидящий взгляд. Чувство победы над красноглазым исчезло, и только крепко прижатая к груди коврига позволяла немного унять дрожь, охватившую все тело.

Возле двери Эгле остановилась, глубоко вдохнула-выдохнула, краем глаза отметив, что собиратели трупов управились с работой – увезли тело тетки. Забрали даже подстилку, и теперь ничто не напоминало о том, что когда-то Ядвига жила здесь, ругалась, плакала, заботилась и любила. Ничто ушедшее в никуда… Эгле спохватилась новому богохульству – нельзя так думать о бессмертной душе, которая теперь у небесных врат, и только бренная оболочка канула в дымную бездну. Перекрестившись, испросила милости у Тевтонской девы. Милости, прощения и помощи в задуманном.

Первое, что увидела в комнате – полное ведро воды, и вопросительно посмотрела на детей.

- Это я принесла, - не отвела взгляда Людвика. – Мы случайно разлили… Алджис очень хотел пить.

Девочка насупилась, ожидая гневной отповеди.

- Ладно. Но больше так не делай. Всегда оставайтесь в доме.

Короткая стычка с нищим, лодки в порту, ждущие беглецов… у Эгле не было сил сердиться. Она торопливо разрезала хлеб, раздала детям по краюхе:

– Ешьте, завтра будет еще. И очень скоро мы уедем отсюда, уплывем по морю.

Себя тоже не обделила. Не переставая жевать душистую ржаную мякоть, расстелила на топчане куцее одеяло, в которое накануне складывала семейные пожитки, обернулась:

- Теперь снова можете спать здесь.

Дамна почти доела свой кусок, Людвика лишь надкусила, но Алджис даже не притронулся к хлебу.

- Что? – непонимающе спросила Эгле.

Мальчик бросил краюху на пол.

- Все из-за тебя! Из-за тебя умерли мама и папа!

Людвика хлеб не бросила – медленно, нехотя, положила его на тряпье и придвинулась к Алждису.

Эгле застыла - в груди мгновенно вырос камень - тяжелый, давящий, средоточие ноющей боли. Оставаться в доме было невыносимо, и она чуть ли не бегом выскочила на улицу, провожаемая взглядом Дамны, которая словно извинялась за сестру и брата.

Прижавшись спиной к двери, безвольно обмякла… Сначала Ядвига, обвинившая в смерти мужа, потом «пророк», взваливший на нее все несчастья, и теперь Алджис… может быть, все правда, и она, отмеченная злом, посланница Дьявола? Вторая Гильтине, с той лишь разницей, что оказалась настоящей и единственной причиной бед семьи и всего Мемеля?..

Изнутри дверь толкнули. Эгле не стала ее удерживать, и нетвердыми шагами пошла к колодцу, к изваянию Марии Тевтонской, чтобы упасть на колени перед Святой девой, и пусть небеса покарают, если заслужила.

По стенам домов поползли тени – опять задул сильный ветер, пригоняя облака с севера, с моря. Недолгое затишье окончилось - быстрая перемены погоды предвещала высокую волну, может быть, шторм, но непреходящая тяжесть обиды и страх, что обвинения справедливы, заслонили, отбросили мысли о бегстве, об опасностях, подстерегающих на неспокойной воде.

Нет, она не желала зла семье и несчастий городу, хотя иногда проклинала и ненавидела Мемель, сомневалась в милосердии Всевышнего… Но разве Господь или Дьявол могли внять жалким проклятиям какой-то рыбачки – ничтожной водоросли, мелкой песчинки, влекомой прибоем? Как такое случилось?.. Эгле совсем запуталась, ощутив себя той самой невзрачной морской травой, сдавленной, застрявшей меж валунами.

Впереди звякнуло железо - двое, спинами к ней, опоясанные короткими мечами, в жилетах грубой кожи… не похожие на горожан, но и не кнехты, поняла она и остановилась. Мужчины неслышно переговаривались, тот, что повыше, снова бряцнул ножнами.

Попятившись, наткнулась на кого-то, и едва сдержала крик… Дамна! Похоже, что девочка кралась следом от самого дома.

- Тихо! – прошептала Эгле, зажав ей рот ладонью. – Назад.

Дамна не воспротивилась приказу - послушно засеменила рядом, пока незнакомцы не скрылись из вида.

- Кто они? – осмелилась, наконец-то, спросить.

- Не важно. Идем быстрей.

Для верности Эгле взяла девочку за руку и побежала. Несколько раз оглянувшись, успокоилась – переулок был пуст, их не преследовали.

Войти в дом не решилась, чуть присела, стараясь заглянуть в глаза Дамне:

- Скажи мне, почему?.. Почему они считают меня виноватой? – кивнула на дверь. – Или… ты тоже?

- Я нет… - не отвернулась, не смутилась девочка. - А Людвика и Алджис… мама всегда любила его больше… он ее слушался и слушал.

Эгле, конечно, помнила слезы и отчаяние Ядвиги, когда тело Линаса внесли в дом и положили на топчан, помнила обвинения в колдовстве, брошенные теткой… В тот день довелось услышать немало обидных, несправедливых слов. Но Эгле даже подумать не могла, что дети способны поверить в ее бесовскую суть, потому что не верила сама…

Потом дни работы у Паулины за скудные нищенские подачки, когда приходилось выслушивать похвальбы сварливой старухи своим сыночком Антанасом. Это мешало, заслоняло от Эгле все остальное. И, даже рассказывая предания о Юрате и Перкунасе, она не замечала нарастающего отчуждения, неприязни Алджиса и второй близняшки. Похоже, что смерть Ядвиги оказалась последней каплей – Эгле получила «заслуженное». Но не это остановило ее у порога… преградой было незнание, что сказать, как оправдаться и посмотреть в светлые глаза Алджиса, чем переубедить Людвику.

Дамна как будто почувствовала неуверенность Эгле, и пришел ее черед взять за руку старшую сестру.

- Пойдем.

Девочка так сильно потянула за собой, словно нашла единственное, только ей известное, решение.

- Черная, черная! – воскликнул, сидевший на топчане Алджис. – Ведьма!

Эгле беспомощно отступила, но Дамна не позволила уйти, и только крепче сжала руку.

- Сейчас проверим! – деловито заявила она и велела близняшке. – Дай мне распятие.

Людвике пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до висевшего на стене креста, это удалось не сразу, и она едва не уронила его на пол.

- Смотрите!

Заставив Эгле немного нагнуться, Дамна приложила распятие к ее лбу и недолго подержала. Прикосновение к коже оловянной фигурки сына Божия словно развеяло, уничтожило все опасения Эгле в своей дьявольской сущности.

- Видите? – торжествующе спросила Дамна. – Она не испугалась, а ведьму бы скрючило. И на лбу ни следа.

Алджис недоверчиво поморщился, но промолчал. Людвика как-то растерянно кивнула.

- Ну правда, Алджис, ведьмы боятся распятия, мама же говорила, помнишь? – произнесла она неуверенно, словно убеждая и себя, и брата.

- Помню, - нехотя согласился мальчик.

- Не ведьма, не ведьма, - подтвердила Дамна. – И без нее мы заболеем и умрем. А Эгле увезет нас к дедушке. Увезешь?

- Конечно, - облегченно выдохнула Эгле. - Я же обещала.

Глава 6

Вечером Эгле выбрала время, когда кроме Дамны ее никто не мог слышать.

- Почему ты была уверена, что я не ведьма?

- Ну… я же видела, как ты крестилась перед Тевтонской девой у колодца. Мы тогда вместе ходили за водой, – прошептала девочка. – И сегодня ты опять пошла туда, чтобы помолиться.

- Как ты узнала?

- Догадалась, - пожала плечами Дамна, заговорила громче. – А кто были те двое в переулке, от которых мы убежали?

Теперь Эгле тоже не видела причин скрытничать и шептаться.

- Я, правда, не знаю, может быть, жемайты…

Алджис сначала прислушивался к разговору издали, потом подошел ближе, присел рядом. Он еще заметно хромал, и Эгле посоветовала ему больше ходить, чтобы нога окрепла.

- Только не на улице, - предупредила. – Там опасно.

- Хорошо, - кивнул мальчик без прежней враждебности.

- Жемайты? – переспросила Дамна. - Мама пугала нас ими, когда мы не хотели спать.

- Угу, - согласился Алджис и обернулся к Людвике, которая медленно доедала крошки, оставшиеся от ковриги.

- Мама говорила, что они злые и страшные, - отозвалась вторая близняшка.

- Да, это язычники, не верящие в Бога, - обвела Эгле взглядом всех троих. - Они убивают христиан, таких как мы.

- И пришли убить нас?

Эгле пожала плечами, сама не понимая, что нужно жемайтам в зачумленном Мемеле, и как они смогли пробраться за городские стены.

Сегодня она легла спать на топчане вместе с детьми, но долго не могла заснуть, прислушиваясь к их тихому сопению. И была почти счастлива, несмотря на болезнь, съедающую город, на смерть Линаса и Ядвиги… Счастлива посреди несчастий, и не видела в этом даже тени кощунства. Потому что главным было и оставалось доверие, которое она незаметно утратила, а теперь, благодаря Дамне, вернула. Пусть оно еще слабое, почти невесомое и ненадежное, как дрожащая на ветру паутинка, но все уладится – в этом не хотелось сомневаться.

Мысли о побеге вернулись, стали навязчивыми. Увиденные в порту лодки – полдела. Прожив всю жизнь в рыбацкой деревне, Эгле прекрасно знала, что хозяева даже самых ветхих посудинок прячут весла под замок. Конечно, можно надеяться, что в суматохе и панике, охватившей жителей после известий о страшной болезни, кто-то оказался забывчив, но нельзя полагаться на случай.

Неуловимое воспоминание возникло в сознании, принудило чуть привстать на жестком ложе, напрячься, чтобы не упустить-удержать что-то важное… В доме Паулины на ржавых крюках, вбитых в стену, она видела два коротких, а значит не слишком тяжелых весла. Сейчас показалось странным, почему старуха забыла похвастаться, что у ее сына - «завидного женишка» есть лодка… Или лодки нет? Не важно, когда нужны только весла.

Но, как пронести их через полгорода, не вызвав вопросов и подозрений? Не говоря уже о том, что попасть в дом Паулины нелегко, а может быть, невозможно – боязнь старухи заразиться слишком сильна. Ни за что не отопрет, и надо искать другие способы добыть весла. Или же… если других не найдется?..

«Или» и «если» начинали путаться в голове, закружились в причудливом хороводе.

Пришло видение, будто плывет одна в лодке по спокойному морю, а позади бесшумно вздымается огромная волна, бьет в корму утлого суденышка, в спину, тащит вниз, отнимая дыхание… И, как удар о донные рифы, вспыхнули боль, стыд, будто предала, обманула лекаря, который всегда был добр к ней, поделился целебной настойкой, отговаривал от бесполезных попыток бежать.

Вздрогнула, удивленная, что чувствует себя виноватой перед Рисбиттером… но сон не явь, и нелепое ощущение понемногу отступило – нехотя, мелкими шажками, будто упираясь.

Опять забылась ненадолго, и вновь очнулась, разбуженная топотом тяжелых сапог в переулке, а через несколько мгновений в дверных щелях замелькали отсветы огней, послышался новый шум – гортанная ругань кнехтов, знакомая с детства на мысе Вянте. Жемайты и копейщики Ордена? Догадка о незнакомцах оказалась верной?..

Снаружи все стихло, однако сон уже не шел, и Эгле зажгла фитиль в глиняной плошке - крохотный огонек ласково согрел озябшие пальцы…

Подобрала со стола пару хлебных крошек, не замеченных Людвикой, скатала в шарик и отправила в рот. Завтра в полдень она опять пойдет к храму Иоганна, чтобы получить из рук монаха ржаную ковригу. Потом спустится на пристань, ближе к лодкам - присмотреть подходящую и, если Тевтонская дева смилуется, найдутся и оставленные без присмотра весла. Если же нет… Снова поймав себя на нескончаемых «если», Эгле горько усмехнулась собственной наивности, что зиждилась на столь хрупких надеждах. Посмотрела на спящих детей…

Нельзя уповать на случай. В дощатых сараях у пристани наверняка хранятся снасти и весла, и ей пригодится топорик, которым недавно хотела взломать бакалейную лавку. В тот день Господь уберег от греха воровства, теперь же… когда решилась на кражу лодки, было бы глупо раскаиваться в еще одном богопротивном замысле.

Входная дверь дрогнула, и через мгновение распахнулась от сильного удара, едва не сорвавшись с петель, хлипкая щеколда отлетела на пол. На пороге возник мужчина, едва различимый в слабом свете от плошки.

Проснувшись, вскрикнула и заплакала Людвика, ей вторила Дамна.

- Заткни их, - тихо приказал незнакомец, ткнув пальцем в сторону топчана. – Или придушу.

Спокойный голос незваного гостя испугал Эгле больше, чем сама угроза. Верилось, что он исполнит свое обещание столь же бесстрастно и быстро, как свернул бы шею крикливой никчемной птице, бьющейся в клетке.

Она бросилась к детям, прижала к себе девочек, пытаясь успокоить, и когда это с трудом удалось, обняла молчавшего Алджиса. Ощутив, что мальчик дрожит всем телом, зашептала ему на ухо:

- Ты настоящий мужчина, настоящий…

Удержавшись от слез, Алджис сглотнул комок в горле, близняшки почти неслышно всхлипывали.

- Хорошо – одобрительно кивнул незнакомец, посмотрев на притихших детей.

Он закрыл дверь, подперев ее обломком тележки, и присел к столу, лишь теперь опустив руку, которую прижимал к левому боку. Кровь потекла по грубой коже жилета, закапала с пальцев.

- Помоги снять жилет, - велел он Эгле. – И перевяжи.

Она повиновалась, но не нашла для перевязки ничего лучше, чем тряпье с пола.

- Только этим.

Ругнувшись вполголоса, незнакомец не стал возражать, только морщился, пока она обматывала ему торс полосой грязной ткани, и лишь однажды нарушил молчание:

- Туже!

Эгле уже поняла, что это один из тех, кого встретила днем в переулке - жилет, теперь измазанный кровью, ножны на поясе, сейчас пустые.

- Дай поесть.

Услышала новый, по-хозяйски уверенный приказ, когда закончила перевязку.

- У нас ничего нет. Только вода.

«Гость» поднял взгляд к полке, увидел глиняную бутыль, которую оставил лекарь:

- Что в ней?

- …Вино… Целебная настойка…

- Дай сюда!

Жадно осушив посудину до дна, бросил ее на пол.

- Что вам нужно? – не побоялась Эгле задать вопрос, возмущенная, что дети лишились лекарства. Спросила озлобленно, на мгновение забыв, что сейчас им всем грозит самое худшее – смерть от руки язычника.

- Мне? – искренне удивился «гость». – Укрытие и отдых, а тебе, наверное, нужно остаться в живых, нет?

Он засмеялся, но тут же умолк, скривившись от боли в боку.

- Здесь есть пустые дома. Разве нельзя было… - начала Эгле.

- В них зараза, и, похоже, что мой напарник успел подхватить эту дрянь, - оборвал ее незнакомец. - Его счастье, что он умер от копья тевтона прежде, чем начал гнить заживо. А теперь я хочу прилечь.

Согнувшись и придерживая повязку, «гость» доковылял до топчана, взмахом руки прогнав с него Алджиса и близняшек. Лег, не сдержав стона.

- Затуши огонь.

Когда фитиль уронил на стол последние красные искорки, язычник закашлялся и проговорил уже в темноте:

- Не повезло тебе, девка… Моя рана слишком болит, а то бы позабавились.

Щеки Эгле будто ожгло… стыдом, или чем-то иным, греховно-запретным?.. она не посмела себе признаться, и попросила Тевтонскую деву даровать незваному гостю сон… крепкий и вечный.

Остаток ночи Эгле провела на полу рядом с детьми и почти не сомкнула глаз. Смятение, паника, рожденные новой напастью, и хриплое, шумное дыхание раненого не давали заснуть, а на рассвете «гость» начал бредить. Она пыталась вслушаться в горячечное бормотание, но трудно было что-то понять в бессвязных обрывках фраз, слетавших с запекшихся губ.

Смоченным в ведре подолом Эгле отерла ему лицо, выжала несколько капель в приоткрытый, иссушенный лихорадкой рот. Жадно сглотнув, раненый затих, чуть приподнял воспаленные веки, но скоро вновь погрузился в бурное беспамятство. Тогда она зачерпнула воды ковшиком и постаралась напоить вдоволь, проливая влагу на поросшие светлой бородой щеки и шею «гостя». Все тщетно – бред не прекращался.

Стараясь привести незнакомца в чувство, Эгле не забывала о недавней угрозе, что прозвучала из уст лежащего на топчане человека, сейчас беспомощного и беззащитного. Ночью она едва удержалась от немедленного бегства вместе с детьми – остановил страх, что малейший шорох разбудит спящего, и тогда им не миновать гибели. Теперь же хотелось одного – лишь бы он очнулся и убрался из дома как можно быстрее.

Слишком призрачная мечта, но других способов избавиться от нежеланного гостя Эгле не видела. Звать на помощь стражу опасно - жизнь на побережье вблизи Винденбургского замка научила избегать тевтонов. Помнилась и частая присказка деда – «чем дальше от крестов Ордена, тем дальше от креста на кладбище». Нельзя наивно верить, что жестокие, скорые на расправу кнехты пощадят ее, давшую ночлег язычнику и убийце. Эгле не могла рисковать, не могла лишить детей единственной надежды спастись.

Вцепившись в мокрый подол юбки, она судорожно выкручивала ветхую ткань, словно старалась выжать решение. Но только скудные капли влаги падали на босые ноги и скатывались на пол, утекая вместе с мыслями о поисках выхода.

На тряпье в углу заворочался, проснулся Алджис. Приподнявшись на жестком ложе, ненадолго замер, прислушиваясь к словам-стонам, идущим с топчана. Потом встал и подошел к Эгле, оглядываясь на раненого.

- Он умрет? - спросил едва слышно.

- На то Божья воля.

Святая Дева не услышала ночную просьбу даровать язычнику смерть и, пока он здесь, пока жив, нельзя уходить из дома, нельзя оставлять с ним детей… И сегодня семья может лишиться полуденного хлеба.

Алджис будто прочитал ее мысли:

- Давай убьем его, - кивнул мальчик на лежавший у печи топорик.

- Нет. Если не очнется до темноты, то мы просто вытащим его на улицу, подальше от дверей. И пусть с ним возятся кнехты, или сборщики мертвых. Ты… и близняшки… вы мне поможете?

- Да.

Она еще несколько раз пыталась напоить раненого, однако тот не приходил в себя, умолкая лишь на мгновения, и бессмысленное, раздражающее бормотание начиналось заново. Близняшки притихли в углу, иногда со страхом поглядывая на топчан.

Не привыкшая сидеть без дела, Эгле решила прибить на место дверную щеколду. Алджис помог отыскать гвозди, разлетевшиеся по полу. Нарочито громкий стук обухом топорика по железу не вернул незваного гостя к «жизни», лишь Дамна всякий раз вздрагивала и косилась на раненого.

- Не бойся, он не услышит, - «успокоила» Эгле, - а жаль.

Закончив, проверила надежность - задвинула щеколду, подергала дверь на себя… не распахнется от ветра, и то ладно. Выглянула наружу и отпрянула в полумрак комнаты – поодаль, выше по переулку, прислонившись к стене, сидел на земле красноглазый нищий. Казалось, бродяга дремал, но, словно ощутив взгляд Эгле, встрепенулся и обвиняюще ткнул в ее сторону пальцем, как накануне у храма Иоганна.

Вот кого сейчас хотелось убить, растоптать, как мерзкую ядовитую гадину, отравлявшую улицы и без того больного города. Сознание будто утонуло в мгновенной, ледяной ненависти - она вышла в переулок с топориком в руке и сделала десяток шагов к полуголому «пророку», твердых, не быстрых. Оборванец встал на ноги, опасливо попятился.

Сзади на плечо Эгле легла чья-то ладонь, крепко сжала, но это не остановило, не убавило решимости, она попыталась освободиться, вывернулась, и снова шагнула вперед.

Привести в чувство смог только знакомый, бубнящий сквозь маску, голос:

- Эй! Что случилось?

Лекарь опять ее придержал, но Эгле уже не сопротивлялась.

- Ничего.

Холодный ком в груди растаял, сменившись запоздалым испугом от едва не случившегося греха.

- Бегаешь по улице с топором, и… ничего?

За «птичьей» маской почудилась улыбка:

- Впала в буйство от моей настойки? Пойдем-ка.

Он подтолкнул ее обратно к дому. На полдороге оглянулась – в переулке никого. Красноглазый ушел… или затаился где-то рядом? Пусть. Спасибо Тевтонской деве, что не дала свершиться убийству, прислав во спасение лекаря. А сейчас Рисбиттер войдет в дверь и увидит раненого язычника… в этом тоже воля Господня? Эгле перекрестилась, уповая на помощь Ханса, и даже не заметила, что в мыслях назвала его по имени.

- Иди, иди, – поторопил лекарь.

«Гостя» на топчане он заметил с порога.

- Кто это?

Эгле пожала плечами. Слукавила из боязни признаться, что приютила нехристя, пусть и против собственной воли.

- Откуда он взялся?

- Выбил дверь и вошел… что я могла сделать? Он ранен…

- Вижу. Знаешь, кто его так? – наклонился Рисбиттер к незнакомцу.

- Сказал, что кнехты.

Эгле решила не скрывать остальное – рассказала, как вчера днем встретила в переулке двух странных людей, про ночной шум и погоню, про угрозы ей и детям. Не забыла и выпитую настойку.

- Я не знаю, как быть, господин лекарь.

- Вскипяти воду, - велел Рисбиттер, снимая сумку с плеча. – И пусть дети побудут на улице.

Увидел замешательство Эгле, добавил:

- Иди с ними, если боишься оставить без присмотра.

Переулок по-прежнему пустовал, но Эгле не отпускала детей от себя – отсутствие прохожих и могильная тишина тревожили не меньше, чем крики кнехтов, или громкие молитвы людей, взывавших к милости Господа. Затишье словно грозило взорваться новым, неведомым еще несчастьем… Даже появление повозки собирателей трупов могло успокоить – к скрипу ее колес, к ругани возчиков, Эгле хотя бы привыкла.

Посмотрела вверх. Может быть, к лучшему, что она давно не видела, просто не замечала знобящих душу закатов, предвестников стылой ночи… Но, увы, теперь уже и не радовалась рассветам, разрушавшим дурные предчувствия. Все осталось на мысе Вянте… А здесь всегда настороже, всегда с оглядкой по сторонам, и почти никогда в небо, будто сдавленное, запертое меж городских крыш.

Алджис подобрал что-то с земли, очистил от налипшей глины и отдал Эгле.

- Смотри. Это жемайт потерял?

На обрывке шнурка покачивался медальон с изображением медвежьей головы, потемневший от долгой носки на шее.

- Нужно показать господину лекарю.

Ожидание казалось слишком долгим, и она приоткрыла дверь в комнату. Рисбиттер неподвижно сидел на табурете у топчана, склонив голову, будто в глубоких раздумьях. Эгле осторожно вошла внутрь и чуть коснулась рукава балахона.

Лекарь ослабил ремешки маски и стянул ее с головы. Впервые за долгое время, она увидела его лицо, не скрытое за «птичьим» клювом и кругляшками красных стекол. Бледное, осунувшееся, с незаметными раньше складками в уголках рта.

Не обратив внимания на удивление Эгле странным поступком, он снял еще и перчатки, провел ладонью по лбу, щекам, словно стирая усталость, и указал на «гостя»:

- Зараза его не тронула, но рана очень серьезная. Я дал ему лекарство и снотворное. Проспит до вечера, а возможно, и дольше.

Язычник уже не бредил, свежая повязка туго охватывала торс.

- Посмотрите, что Алджис подобрал на улице, - показала она находку.

Лекарь повертел медальон в пальцах.

- Медведь?.. жемайтийский идол… я так и думал. Похоже, твой постоялец варвар.

- Еще это.

Эгле достала из-под топчана побуревший от крови жилет и пустые ножны.

- Почему сразу не сказала?

- Я… мне страшно… Господин Рисбиттер, помогите избавиться от жемайта, прошу вас. Если нужна плата…

Она вынула серьгу из мешочка с медяками:

- Не подумайте, что краденая. Это мое приданое, дед выловил ее в море много лет назад.

- Если приданое, спрячь, - улыбнулся Рисбиттер. – Побереги для мужа.

И пообещал вернуться ближе к вечеру. На беспокойство, страх оставлять детей наедине с язычником уверил, что тот не очнется до темноты, а если и придет в себя, то не поднимется с кровати – слишком слаб.

Он вдруг ласково коснулся щеки Эгле кончиками пальцев:

- Пора идти. Помоги мне с ремешками.

Повернулся спиной, приложил маску к лицу.

Она поспешила выполнить просьбу, надеясь, что лекарь не заметил ее смущения.

- А кто вам помогает надевать ее каждый день? – спросила и почти сразу пожалела об этом.

- Никто, я сам, - уже сквозь клюв пробубнил Рисбиттер.

Неожиданный ответ смутил еще больше, и Эгле едва не защемила ему волосы застежкой.

Лекарь ушел, а Эгле еще долго стояла посреди комнаты… снятая маска, перчатки… непривычно нежный жест, и эта просьба о помощи с ремешками, в которой он не нуждался… Дальше словно стена, как поставленный самой себе предел, за которым начинали гореть щеки… И опять казалось, что бегством она предает доброе отношение Рисбиттера, но город душил, угрожал смертью, будто выталкивал из своего, зараженного недугом, чрева.

Скоро полдень и Эгле пойдет к храму с Людвикой – «хитроумный» план, который принесет им пару ржаных ковриг, если девочка не подведет, и монахи не откажут ребенку. Им нужна еда на дорогу, а значит, есть не больше двух дней, чтобы запастись хлебом, и одна ночь на поиски весел.

Незапертая дверь снова распахнулась, на пороге появился кнехт в серой длинной безрукавке поверх кольчуги. Еще двое остались снаружи, а за их спинами Эгле разглядела красноглазого бродягу, который что-то бормотал, воздевая палец к небу.

Вошедший оттолкнул ее в сторону, шагнул к топчану:

- Эй, Гилберт, забирайте варвара, - обернулся к стоявшим позади, - и девку тоже!

Широкоплечий гигант, наклонившись, протиснулся в дверной проем, волоком вытащил язычника в переулок, вскинул себе на плечо. Следом вытолкнули Эгле, не потрудившись связать руки. Она обернулась к детям, однако удар старшего из кнехтов не дал раскрыть рот, а новый толчок в поясницу едва не заставил упасть на колени.

Подгоняемая тупым концом копья, прошла мимо колодца, изваяния Марии Тевтонской, и дальше, в сторону порта. Видимо у язычника открылась рана – по орденской рясе гиганта, несущего тело, расползалось красное пятно, увеличивалось, подбираясь к нашитому на спине кресту.

Эгле лишь надеялась, что Дамна справится, убережет сестру и брата до вечера, когда к ним должен зайти Рисбиттер. Может быть, лекарь позаботится о детях, оставшихся без последней защиты. Себя же отдала на милость Святой Девы и шептала, шептала молитвы.