Первый виток спирали

Вместо предисловия

Путь каждой души — это череда перевоплощений из одной жизни в другую. Опасная дорога то вверх, то вниз длиною в вечность. И лишь достигнув высшей точки самой себя, душе позволяется подняться выше, слиться с другими душами в мировом океане космоса, в бесконечном пространстве мироздания. А до того ее ждут боль и счастье, поражения и победы, верность и предательство, отчаяние и глубокое душевное спокойствие, все то, что ломает и возвышает, позволяя человеку и его душе стать тем, кем они должны стать в конце своего земного пути.

«Учебник по кармической теории», 2035 г., Кристоф Ролль

Эта история — одна из многих историй. Эта дорога — одна из многих дорог душ, данных друг другу не для вечного счастья; не для вечной любви; не для того, чтобы, дойдя до конца, они познали великий смысл бытия и друг друга, ибо он не постижим даже самым древним из нас. Но этим душам, как и многим другим, суждено всегда и всюду находить друг друга и идти рядом через дружбу, любовь, злость, отчаяние, непонимание и веру. Невзирая ни на что. До самого конца.

Из отчета Вечной Канцелярии Вечных Душ

2124 год. 1 июня. День

Кортни замерла у панорамного окна одного из зданий научного городка Лота. Отсюда открывался прекрасный вид на озеро, а за ним — на горы. Кортни ощущала себя птицей — так высоко располагалась их с Раулем исследовательская лаборатория. Много столетий назад нечто подобно можно было увидеть, лишь поднявшись на вершину главного собора Лота. Теперь же едва ли не большинство зданий уходило так далеко ввысь, что захватывало дух.

Она не в первый и, вероятно, не в последний раз родилась в этом городе. И вот, теперь ей дан очередной шанс. Очередная возможность построить новую жизнь, какой бы длинной или короткой она ни оказалась. Кортни уже прошла через столько воплощений, из которых помнила немало, пусть большинство лишь отрывками, что еще одно рождение, еще одна новая дорогая не должны бы были пугать. Напротив, осознание, что всегда есть возможность начать все сначала, должна бы была успокаивать.

Но — вот ирония — именно сейчас Кортни немного завидовала тем, кто верил в единственное воплощение, в единственный шанс. Эти люди не задумывались над тяжестью прошлых жизней, не помнили своих ошибок — даже не догадывались об их существовании — и шли вперед, не чувствую тяжести груза на своих плечах, теней прошлого за своей спиной. Или, по крайней мере, думая, что не ощущают. И отсутствие знания, порой, благо. Пусть даже Кортни никогда бы не согласилась признать это вслух.

Когда-то и она жила так же, не зная, не помня, не осознавая, не задумываясь. И теперь, вспоминая особо значимые ошибки, особенно важный и болезненный опыт, она не могла не опасаться того, что ее ожидает дальше. Каждый шаг чреват последствиями. Каждое решение отражается не только на этой жизни, но и на множестве будущих. И, нередко, последствия затрагивают не только ее одно. Любое благое намерение может на поверку оказаться дорогой в Ад. И порой, чем сильнее ты жаждешь нести лишь добро, тем катастрофичнее ты ошибаешься и тем больнее бьет тебя жизнь.

А сейчас Кортни желала сделать мир лучше, как не желала того никогда ранее. Она мечтала о том, что ее открытие облегчит жизнь многим, очень многим. Что оно позволит не совершать ошибок или быстрее исправить уже случившееся. Укажет путь или поможет свернуть с неверного. Но ведь с похожими надеждами на лучшее Кортни шла вперед и раньше, и в прошлой жизни, и несколько жизней назад. И не всегда то, что она совершала, было на благо. Не всегда люди вокруг становились счастливее. Не всегда веры и упорства оказывалось достаточно. Но вернуться назад и все исправить не было никакой возможности: нельзя заново прожить ту жизнь, которая уже закончилась. Только идти вперед в новой и надеяться, что в этот раз она выучила уроки, в этот раз она все сделает правильно. Но что существует ли какое-то единственное правильно в мире с миллионами путей, миллионами выборов, миллионами верных решений и миллионами же возможностей ошибиться?

Но разработанная ею технология не могла дать ответ на этот вопрос. Вспомнить свои прошлые жизни — да. Понять, какие прошлые обиды и ошибки давят на человека в этой жизни, — несомненно. Но что люди сделают дальше, узнав все то, что они забыли… Это зависело только от них самих. И от психологов, которые будут работать с людьми, которые познакомились со своим прошлым, после прохождения всей процедуры. И даст ли этот тот результат, на который рассчитывала Кортни, здесь и сейчас не знал никто.

И оттого ей сейчас было страшно. Как-то по-особенному страшно. Руки чуть подрагивали, в горле стоял ком, но одновременно со всем этим она ощущала и какое-то странное, незнакомое ей ранее опустошение. Они с Раулем так долго к этому шли, столько сил приложили, столько препятствий преодолели… Возможно, именно поэтому сейчас, в решающий момент, она чувствовала лишь боль и пустоту. Ни радостного предвкушения, ни чувства удовлетворения от того, что их открытие поможет им — и тем, кто получит доступ к технологии по окончании всех тестовых этапов — раскрутить многовековой клубок противоречий, отпустить прошлые жизни и пойти новым путем. Им — и тем, кто был так долго намертво повязан с ними обоими. А спустя время — и многим другим людям, чьи жизни раз за разом, перевоплощение за перевоплощением переплетались все крепче, заставляя их души вновь и вновь сталкиваться с незалеченными ранами и неисправленными ошибками. Сталкиваться — и не понимать, почему они, почему с ними, за что им все это и зачем?

— Ты готова? — глубокий, спокойный голос Рауля вырвал Кортни из размышлений.

Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. Брат, не бывший ей в этой жизни кровным братом, но навсегда оставшийся таковым для ее души, стоял в дверях и задумчиво на нее смотрел. Так, будто видел ее насквозь.

— Нас все ждут, — добавил он, подходя ближе и останавливаясь рядом с ней у окна. — Страшно, да?

Он выглядел спокойным и даже немного отрешенным, но Кортни знала, что он встревожен и напряжен не меньше, чем она. Если она чему-то и научилась за прожитые жизни, так это знать его, видеть его. Точно так же, как он — ее. И как жаль, что на узнавание души-близнеца ей потребовалось слишком много жизней, слишком много общей боли, слишком много вопросов «почему?», не одно воплощение остававшихся без внятного ответа. Успокаивало лишь то, что и Рауль прошел через не менее сложный путь и тоже многого сперва не понимал.

— Не совсем, — облизнув губы, пробормотала Кортни. — Мне немножко больно и немножко никак. Не уверена, что тут ты меня поймешь. Ты всегда лучше меня умел отделять главное от второстепенного, не обращая внимание на лишнее. Я же думаю слишком о многом и чувствую многовато лишнего.

Как и он сам, она не помнила всех деталей их прошлых жизней. Они всплывали как кадры из старых фильмов, как фотографии, использовавшиеся вместо закладок для книг или хранившиеся в ящике стола под грудой документов и внезапно попадавшиеся на глаза тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Полная и цельная картинка не складывалась. Наверняка они знали, они оба знали, только то, кем они были друг для друга когда-то давно. И кем их души остались навсегда несмотря на то, что они часто не понимали и не слышали друг друга. И причинили друг другу много боли. Бесконечный, всепоглощающий океан боли. Именно мысли о нем и не давали Кортни покоя.

Брат и сестра, желавшие всегда быть опорой друг другу и предавшие же друг друга, не раз и не два, потому что иначе они не могли. И потом им потребовалось не одно перевоплощение, чтобы простить друг друга в этом, возможно, последнем для их душ; принять до конца все, что с ними случилось. Не разумом, но душой. И Кортни уже не жаждала полного понимания и полного доверия брата, как когда-то, много перевоплощений назад. А он не пытался добиться от нее слепого подчинения и слепой же веры. Но порой, глядя на него, Кортни не могла понять: приняла ли она их прошлое до конца? А он? Смогли ли они окончательно простить друг друга и самих себя? Можно ли простить, если помнишь не все? А можно ли сохранить это прощение после того, как узнаешь? Но как раз это им и предстояло выяснить в самое ближайшее время. И кроме них двоих в этой истории были и другие участники.

— Наш путь был слишком долгим, — неожиданно заметил Рауль в ответ на ее слова таким тоном, будто имел в виду не только эти десять лет, но и несколько прошлых жизней. — Перегорело? Хочешь все отменить? Еще не поздно, оставить прошлое — в прошлом.

— Нет. Не хочу. Мы заслужили правду — полную, окончательную, — возразила Кортни, решительно покачав головой. — И мы. И те, кто сможет воспользоваться этой технологией после нас. Нельзя оставить в прошлом то, чего ты не помнишь, но постоянно ощущаешь внутри себя.

Она действительно в это верила. Порой сомневаясь, порой опасаясь. Но верила — упорно и немного отчаянно, потому что не видела иного пути остановить эту бесконечную спираль болезненных воплощений.

— Жак обязательно скажет, что мы открываем ящик Пандоры, когда разберется во всех тонкостях, — усмехнулся Рауль, когда они уже направлялись к двери.

— Жак — тоже часть этой истории, — Кортни улыбнулась одними уголками губ. — Что же до ящика… Именно несчастья и испытания делают нас сильнее, позволяя стать лучше тех, кем мы были раньше. А если кто-то не справляется и вынужден вновь и вновь заходить на один и тот же круг… В том не вина испытаний. Мы не открываем ящик Пандоры. Мы лишь называем вещи своими именами. Открыт он был задолго до нас.

Она чуть лукаво улыбнулась, внезапно подумав о том, что ее технология может стать как облегчением пути, так и новым испытанием. Кортни жаждала правды и считала, что каждый имеет на нее право. Но были люди, которым истина оказывала не по зубам, а особенно — ее неоднозначность. Проще жить, убеждая себя, что каждое новое воплощение — это не очередной ящик Пандоры, а красивая коробка с подарками от Новогоднего Покровителя.

— Этический комитет попытается нас сожрать, если услышит такие аргументы. Эксперименты над человеческой психикой с весьма сомнительными аргументами об их потенциальной пользе.

Рауль открыл перед ней дверь и пропустил вперед. Кортни на секунду замерла, будто унеслась на много веков назад, в то время, когда еще даже не придумали кринолины, а затем тряхнула головой и бросила на брата неожиданно озорной взгляд. Она не умела долго тонуть в безысходности и пустоте. Новое дыхание приходило к ней столь же быстро и неожиданно, как накатывали отчаяние и мысли о напрасности как уже проделанного, так и только предстоящего им всем пути.

— Уже пробовали перед этим экспериментом. Подавились. Подавятся и после. Тех, кому будет интересно, окажется намного больше тех, кто испугается. Человеческое любопытство — и путь в бездну, и двигатель прогресса. Так было всегда — и останется впредь. Мы найдем способ убедить комиссию, что потенциальная польза существенно превышает потенциальный вред. Но это мы обсудим потом, после итогов пилотного проекта. И, право, пойдем. Нас там уже заждались.

Кортни взяла Рауля за руку и шагнула в кабину лифта, которая стремительно полетела в верх, на этаж с конференц-залом. На самом деле, ей было не так уж важно, что скажут о них друзья, журналисты или моралисты из этического комитета. Было важно другое. Они, наконец, стали партнерами. Они, наконец, понимали друг друга. И они вместе создали нечто очень важное. То, что теперь им предстояло испытать на себе — и только потом выпустить в мир. И даже если вдруг сложится так, что ее открытие останется тем, что раскроет лишь их историю, она не пожалеет.

Она заранее знала, что на каждый плюс ее изобретения найдется минус. И сама она боялась этого пилотного эксперимента, который им предстояло поставить на себе. Глубокая вовлеченность ученого в тему исследования могла стать как большим благом, так и ужасным злом. Чем сильнее ты погружен, чем острее это затрагивает именно тебя, тем упорнее ты трудишься, тем серьезнее вникаешь, тем внимательнее к каждой детали — и тем выше шансы потерять объективность. Кортни доверяла себе, доверяла Раулю, однако всегда оставляла несколько процентов на вероятность ошибки. И в их случае эта ошибка могла похоронить полтора десятилетия работы.

Но даже если бы все пошло по худшему сценарию, она не сомневалась уже сейчас: все было не зря. Она хотела разорвать порочный круг боли, обид и предательств и не ведала иного пути, кроме воспоминаний и истины. Окончательной, бесповоротной и, возможно, беспощадной правды. Отсутствие памяти о прошлых воплощениях еще ни разу им не помогло — они упорно блуждали, наступая на те же грабли, совершая те же ошибки, причиняя боль другими и себе, нередко не понимая собственной же жестокости. Кажется, теперь пришло время попробовать иной путь. И если бы он был невозможен или в корне неверен, она бы не родилась в этот раз, помня больше, чем во время предыдущих.

А помнила она многое, пусть и отрывочно — и людей, и основные события. Она родилась с ними, по крупицам вспоминая и записывая, пока, наконец, не поняла, что одна из теорий устройства мира — это не просто религия, в которую верит большинство населения планеты. Это правда, реальность. И тогда ей осталось всего-ничего: найти своим знаниям научное доказательство.

Ее воспоминания и ее вера стали краеугольным камнем их общего с Раулем проекта. Без них ей не на чем было бы проверять первые расчеты, первые модели оборудования. Без них она не смогла бы найти нужных людей из их общего прошлого в нынешней жизни и уговорить их пройти обследования, чтобы проверить надежность теории и созданного на ее основе оборудования. Их общая история должна была доказать всему миру, что созданное ею — не обман, а реально работающий способ выяснить правду о своих прошлых жизнях, узнать о своих кармических долгах и, возможно, получить настоящий шанс что-то исправить. Не в прошлом — в настоящем. Как по исследованиям ДНК можно было найти своих дальних родственников и узнать о своих корнях, так по ДНК памяти, хранившейся в глубинах сознания любого человека, можно было найти тех, с кем ты был связан на протяжении многих воплощений. Безумие, нелепые фантазии, как кому-то казалось в самом начале, когда Кортни только начинала говорить о своей теории. Возможно, действительно безумие — но теперь уже научно доказанное. И оставалось теперь всего-ничего: доказать еще и то, что его можно использовать на практике.

Вера и память позволили ей пройти этот сложный путь. Но они же и были самым страшным, способным этот путь прервать. Сейчас, подходя к залу, где их ждали те, кто плел их совместную историю на протяжении нескольких столетий, Кортни не знала, сможет ли смотреть им в глаза; не знала, удалось ли ей на самом деле оставить в прошлых воплощениях свои обиды и ошибки. Не знала, готова ли двинуться вперед.

Она знала лишь то, что спираль их с Раулем боли замкнулась в прошлой жизни. И именно поэтому в этой они будто очнулись. Другими людьми. Более сильными, более уверенными. И — главное — узнавшими друг друга сразу же, едва они впервые увидели друг друга, едва мимолетно взглянули друг другу в глаза.

Ей было восемнадцать, ему — девятнадцать. Первокурсница, только-только приехавшая на кампус медицинского факультета, и второкурсник, которого назначили ее проводником в этом новом мире. Кортни распахнула дверь на его стук — и буквально провалилась в воспоминания при виде него. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и вернуться в настоящее. Ему, как он признался ей позднее, — тоже. Но в тот день каждый из них промолчал, опасаясь спугнуть второго, и заговорили они о произошедшем лишь через несколько месяцев. Однако все это время они оба знали. И с годами знание лишь окрепло и оформилось. И Раулем все было удивительно просто. Они смотрели друг на друга без боли и обиды. В прошлой жизни они банально отыгрались друг на друге за причиненную боль — и, обессиленные, смогли, наконец, простить. Со всеми остальными, по крайней мере, для Кортни, все обстояло куда сложнее.

Сможет ли Кортни точно так же посмотреть в глаза той, кто была ее лучшей подругой — и самой жестокой предательницей? А тому, кого любила больше жизни, предававшему ее не меньше раз, чем предала она? Можно ли, пройдя назад по колесу воплощений, принять их общий опыт и пойти дальше? И станет ли эта технология благом, а не проклятьем? Поможет ли она им? Или отбросит назад, заставляя вновь и вновь проживать ошибки, пока многоопытная душа кого-то из них не зарыдает и не скажет: «Довольно!»? Кортни думала об этом с самого первого дня, когда ей впервые пришла в голову мысль о подобной технологии, когда она еще не представляла, можно воплотить мечту в реальность. Думала — и не находила ответы. Есть вещи, которые возможно познать лишь с опытом. И никак иначе.

Однако отступать уже было некуда. Все этапы уже давно пройдены. Кроме последнего. Развернуться и убежать сейчас? В самый последний момент? Всего лишь в течение нескольких секунд, замерев перед дверью конференц-зала, Кортни хотела именно этого. Но затем она резко тряхнула головой, приложила ладонь к сканеру на двери, дождалась, пока дверцы раздвинутся, и вошла внутрь, по-прежнему, сопровождаемая молчаливым Раулем.

— Доброго вечера всем. Я рада, что вы согласились на этот эксперимент и смогли приехать, — проговорила она, проходя мимо ряда кресел и занимая свое место во главе стола.

Она не чувствовала уверенности и с каждым мгновением лишь сильнее ощущала расползающийся по всему телу страх. Казалось, она перестанет дышать, если не будет напоминать себе о необходимости этого простого действия.

Рауль сел рядом с ней, не проронив ни слова. Он присутствовал при регистрации каждого из участников как организатор всего процесса. Кортни же до последнего перепроверяла готовность исследовательской базы, на которую им предстояло вскоре выехать, хотя сделала это все еще накануне. На самом деле, она просто боялась встречаться с участниками лицом к лицу, не представляла, как поведет себя, увидев тех, кого, казалось, помнила так хорошо, слишком хорошо, но кто — почти наверняка — совсем не помнил ее. Вдруг бы она струсила и попыталась отменить все запланированное? Она не могла этого допустить. Рауль относился ко всему куда более философски и прагматично, а потому взял на себя труд по спору участников без каких-либо возражений.

Но отбор остался позади. И сейчас перед Кортни сидели пять человек, убежать от которых ей не позволило бы банальное, но очень действенное чувство ответственности.

— Вы все знаете, что вам предстоит. Благодаря разработанной нами технологии, фирме «Бескрайние горизонты» и ряду спонсоров, мы все погрузимся в некое подобие транса, которое позволит нам заново прожить самые важные и значимые события наших прошлых жизней. Те, которые связали нас друг с другом. Мы все вместе опустимся на самое дно, в наше самое далекое прошлое и оттуда начнем подниматься наверх — к настоящему. По нашим расчетам, эксперимент займет не больше месяца. Разумеется, вы будете посвящены во все детали процесса и совершаемых с нами всеми манипуляций. И мы с Раулем всегда готовы ответить на любые ваши вопросы.

Кортни сдержанно улыбнулась, искоса взглянула на Рауля и закончила:

— Я знаю, что не все вы верите в теорию реинкарнаций, а потому тем более благодарна вам за согласие принять участие в этом исследовании. И надеюсь, что в процессе ваше мнение изменится. Тем не менее, вы имеете полное право отказаться от участия на любом этапе без объясняя причин. Вознаграждение за участие будет выплачено в любом случае в полном объеме. Ваше участие является совершенно добровольным и вы все подписали документ, подтверждающий этот факт.

Участники отреагировали на речь Кортни неровными кивками, и та удовлетворенно улыбнулась. На соблюдении всех формальностей, подстраховке со всех стороны настаивал именно Рауль. Сама она, пожалуй, могли бы броситься в омут, не слишком заботясь о возможных последствиях. Еще одно доказательство того, что Рауль всегда был сдержаннее и прагматичнее сестры. Всегда… Почти всегда. Пожалуй, ей все же не стоило забывать об этом почти.

— В вашем распоряжении также будут психологи и врачи, если вам потребуется их помощь. Процесс может оказаться не самым приятным и даже в чем-то травмирующим. Наша команда приложит все усилия к тому, чтобы свести к минимуму неприятные побочные эффекты, если таковые возникнут, — мягко добавил к ее словам Рауль. — А сейчас я бы попросил вас представиться друг другу и кратко рассказать о себе. Несомненно, среди нас есть люди, чьи имена и фотографии часто мелькают в прессе. Однако соблюдем формальности. Сферы вашей деятельности разнообразны, и рискну предположить, что читаете вы разные новостные колонки.

По залу прокатилась волна негромких смешков и задумчивых улыбок, а затем повисло непродолжительное молчание. Однако уже вскоре голос подала рыжеволосая кудрявая женщина, на вид чуть старше Кортни, лет тридцати пяти.

— Кьяра Лоран, —обворожительно улыбнулась она, но в тот момент, когда ее взгляд задержался на лице Кортни, в нем проскользнуло что-то колючее. — Нейрохирург. Обо мне, конечно, пишут, но в очень узких кругах. И вы правы, я не верю в перерождения. Однако любые исследования в сфере нейронауки представляют для меня большой интерес. Я, впрочем, полагаю, что ваши открытия имеют мало общего с кармическими явлениями и очень много — с особенностями когнитивных процессов, что, в общем-то, заслуживает всестороннего внимания.

Кортни ровно улыбнулась и коротко кивнула Кьяре, хотя, на самом деле, хотела сказать ей очень много. Но для того еще не пришло время. Первая жизнь Кьяры, тогда носившей имя Катрин, в которой линии их судеб переплелись и с которой им всем и предстояло начать, не несла для их отношений ничего сложного. Проблемы начинались потом. И не было смысла заговаривать о них сейчас, при всех. Тем более, что Кьяра, очевидно, не помнила ровным счетом ничего. Или делала вид, что не помнит.

— Вивьен Дюран.

Самой молодой участнице их эксперимента было всего восемнадцать. Черная футболка и джинсы с дырками. Руки, усыпанные татуировкам. И пирсинг во всех возможных и, вероятно, невозможных местах. Вивьен являла собой олицетворение бунтующего подростка. И только ее глубокие зеленые глаза говорили о том, что внутренне она намного старше своего физического возраста.

— Начинающая «звезда» современного стрит-боди-фурнитур-арта, как любят говорить обо мне писаки, стримеры и прочие боги великой информационной сити, — продолжила девушка чуть насмешливо-ленивым тоном. — «Страдает фигней», как говорят родителей. А я просто рисую то, что вижу, и там, где вижу.

Когда Кортни услышала о Вив в первый раз, той едва исполнилось пятнадцать. Девушка действительно рисовала на всем, на чем могла. И в этих рисунках было так много знакомого и личного, что Кортни, еще ни разу встретившейся с Вив лично, по одним только ним не составило труда узнать Виолетту.

— Жак Навре, — бросив в сторону Вив чуть ироничный взгляд, представился следующим мужчина-ровесник Кортни, и женщине очень захотелось в смущении отвести взгляд.

Если и был человек, перед которым она робела в любое время в любом воплощении — это был Жером. Какой бы зрелой ни ощущала себя Кортни, он всегда казался еще старше, еще мудрее, еще глубже в понимании мира вокруг. Он не нуждался в воспоминаниях о своем прошлом, чтобы ощущать свою силу в настоящем.

— Являюсь одним из редакторов научного информпотока международной сети, а потому наслышан о вас, мадемуазель Лоран, — с легкой усмешкой закончил он. — И вы точно недооцениваете значимость вещей, которые науке пока просто не удалось объяснить. А, как известно, если вы чего-то не знаете или не понимаете, это еще не значит, что этого не существует.

Кьара окинула его заинтересованным взглядом.

— Уж не относитесь ли вы к тем редакторам, которые пускают в информпоток непроверенную информацию?

— Мадемуазель, единой истины не существует, — все с той же усмешкой отозвался Жак. — Мои сотрудники отправляют в поток не пропитанные кровью факты, а лишь события и мнения. И каждое слово мы много раз выверяем. А как поймут их люди — это их проблема. Мы даем пищу для ума, а не истину в последней инстанции.

— Опасная позиция, месье Навре.

— Жизнь полна опасностей, мадемуазель Лоран. И эта — не самая страшная из них.

Кортни внутренне напряглась. Губы Рауля дрогнули в едва уловимой усмешке, а затем брат поспешил вмешаться.

— Прошу вас, давайте продолжим. У нас всех еще будет время для научных дискуссий.

Кортни бросила на него короткий, благодарный взгляд. Она и представить не могла, что происходит сейчас в голове у брата. Да, брата. Именно им он был для нее. Даже без кровной связи. Но сила привязанности не наделяла ее умением читать мысли. Она неплохо научилась определять его настроения и часто даже эмоции. Сейчас на лице Рауля не было написано ничего, кроме спокойной, деловой доброжелательности. Однако внутри, уж это-то Кортни осознавала прекрасно, происходило намного больше. Ведь он тоже помнил и наверняка видел в сидевших перед ними людях не только тех, кем им повезло или не повезло родиться и вырасти в этой жизни. Он помнил… Испытывал ли он сожаление? Чувство вины? Обиды? Злость? Или он принял, простил — всех остальных и себя, как принял и простил ее? А точно ли простил ее?..

— Антуан Леблан. Владею сетью развлекательных центров для всех возрастов «Спектр». Только живущий в вакууме человек о них не слышал. А вот видели владельца или владельцев — единицы, — с усмешкой представился молодой человек, лет двадцати пяти, и поспешил добавить: — Наследство. Разумеется, наследство. Семейный бизнес, знаете ли. Мы не афишируем, кто находится у руля в данный момент.

Он подмигнул Кортни.

— Я в восторге от вашего изобретения. Оно открывает бескрайние просторы для индустрии развлечений.

«Виконт де Нуаре! — едва не воскликнула Кортни. — Это изобретение создавалось не для того, чтобы скрашивать чьи-то скучные будни и тем пополнять счета вашего семейного бизнеса!»

Но вслух, разумеется, ничего такого она не сказала, а лишь сдержанно улыбнулась, чувствуя, что мышцы лица начинает сводить от этой утомительной вежливости, и кивнула последнему участнику их эксперимента.

— Серж Винсан.

Мужчина смотрел на нее, будто заглядывал в душу. А Кортни хотелось вскочить и убежать. Или, напротив, броситься на него через весь стол, вцепиться ногтями в его плечи и потребовать ответов на вопросы, которые скопились у нее за прожитые воплощения. Но нельзя. Нельзя! Их разговор со Стефаном тоже мог и должен был подождать. Тем более, что он — не Стефан, а она уже давным-давно не та наивная, доверчивая Камилла. И не обиженная на жизнь Кристин… И даже не уверенная, независимая Кимберли.

— Простой преподаватель истории. Даже неловко как-то находиться в обществе таких выдающихся людей, — ровно закончил мужчина, не демонстрируя, впрочем, никакой неловкости. Возможно, потому что преподавал Серж в престижном университете и пользовался любовью многих студентов.

Кортни много думала об этом в последние годы. О том, что у каждого из них был свой стержень. И стержнем Сержа, когда-то носившего имя Стефан, как давно убедилась Кортни, было чувство внутренней гармонии, внутреннее равновесие, которое не покидало его, какой бы сложной, несправедливой и даже несчастной ни была его жизнь. Кортни восхищалась, но этого было недостаточно, чтобы отпустить все, что произошло между ними.

— Замечательно, — подвела она итог. — Флайер прибудет за нами через полчаса. Ваши вещи уже были отправлены и буду ждать вас на месте, в ваших номерах.

2124 год. 1 июня. Вечер

— Что думаешь о них всех?

Рауль с Кортни занимали трехкомнатный люкс на третьем этаже снятого под их нужды отеля. И сейчас брат расположился на диване в их общей гостиной, по сотому разу проглядывая личные дела участников. Это было формальностью, но формальностью важной. Используемые во время погружения в транс препараты могли оказывать влияние на любые органы. Лишний раз убедиться в том, что у участников нет заболеваний или личных особенностей, которые они не учли при расчете дозировок, было необходимо. А уж изучить данные самого свежего, сегодняшнего медосмотра, — тем более.

— Они все что-то помнят или, по крайней мере, чувствуют. Только многие вряд ли пожелают в этом признаться, — проговорила Кортни, забираясь с ногами в кресло напротив. — Кьяра, думаю, будет играть в несознанку до последнего. Антуан попытается свести все к шутке. Вив…

Кортни замолчала и с тревогой посмотрела на Рауля. «Ты что-то чувствуешь к ней?» хотела спросить она, но не решилась.

— Вив еще более непредсказуемая, чем мне показалось по видеозаписям и собранному досье, — вместо этого сказала она. — Возможно, нам стоит держать наготове успокоительные и дважды проверить надежность систем безопасности. По-моему, она из тех, кто убегает в леса в минуты душевных терзаний.

— А, по-моему, ты ее недооцениваешь, — с усмешкой возразил Рауль. — Но предосторожности будут уместны. И, нет, Кортни, я не имею представления о том, что чувствую к ней сейчас.

Кортни вздрогнула и чуть смущенно улыбнулась.

— Это так очевидно?

— То, что тебя снедает любопытство?

— Угу.

— Более чем. Но ты же знаешь, что я не верю в родственные души, предназначение, вечная любовь сквозь века и пространства. То, что нас с ней связывали отношения в большинстве прошлых жизней, вовсе не значит, что так должно быть и в этой. Каждая жизнь — это новый опыт. И совершенно необязательно проходить любовный опыт с одним и тем же человеком из воплощения в воплощение. Между мной и Вивьен больше десяти лет разницы и ровным счетом ничего общего. Лучше скажи, что думаешь о Серже и Жаке, раз уж тебя так гложет тема чувств из прошлых жизней.

«Между вами всегда было мало общего, Рауль. Но когда это вас c ней останавливало? Почему ты до сих пор один, как и я? Ведь вокруг нас всегда было столько интересных людей», — подумала Кортни, но вновь придержала язык. Мысль о том, что Вив и Рауль не подходят друг другу, цепляла. Так остро и невнятно, что волей-неволей девушка задавалась вопросом: не фантомные ли это боли из прошлой жизни? Будто бы они когда-то уже говорили с Раулем о его отношениях с Вив. И он точно так же был не в восторге от этого разговора. «Дежа вю», возможно, имевшее под собой реальные основания? Весь все, что ей казалось, могло на самом деле иметь место когда-то давно в прошлом.

— Я не знаю, — помедлив, ответила она на вопрос Рауля. — Мне больно смотреть на них обоих. Пока я не вспомню все, я вряд ли пойму хоть что-нибудь.

— А поняв, уже не сможешь выбрать ни одного из них, — резюмировал Рауль, усмехаясь.

Кортни качнула головой.

— Кто сказал, что у меня есть выбор? Ты так говоришь, будто они оба стоят передо мной и просят моей руки. Жак был женат, у него есть ребенок. Серж помолвлен. И не ты ли только что говорил об отсутствии предназначения? Возможно, эта жизнь вовсе дана мне не для любви, — сказала она и взглянула на часы. — Уже поздно. Я пойду прогуляюсь по зданию, проверю, что все в порядке, а, вернувшись, сразу лягу спать. Завтра рано вставать.

— До завтра, сестренка.

Рауль махнул ей рукой и снова углубился в изучение личных дел и результатов медицинских обследований. Кортни краем глаза заметила, что он вывел все файлы на стену и теперь пролистывал их, переключаясь с одного на другой по какому-то одному ему понятному принципу. Искал пересечения? Совпадения? Что-то общее со своими воспоминаниями из прошлых жизней? Проверял потенциальные риски во время общих контактов? На каждого из участников они получили полный психологический профиль на основании тестов и интервью со специалистами. Но Кортни знала, что Рауль со своим первым образованием в психологии предпочитал составить собственное представление. И не делиться всеми его подробностями с ней. Она не обижалась на это, хотя ей и было до крайности любопытно. Ведь наверняка брат учитывал и ее особенности в своем анализе. Интересно, как ему удавалось учесть еще и себя?

Решив не углубляться в эти мысли, Кортни обратила свое внимание на коридоры, в которых царила полнейшая тишина. Все участники, очевидно, разошлись по своим комнатам. Кортни спустилась с третьего этажа на первый, приложила ладонь к панели рядом с входной дверью и вышла на улицу. С десяти вечера и до восьми утра система выпускала только ее и Рауля. В остальное время все участники эксперимента могли свободно гулять по принадлежавшей отелю территории. За пределы парковой зоны, впрочем, они выйти не могли. Разве что попытавшись перелезть через забор. Но вряд ли кому-то могло прийти подобное в голову. Разве что Вив. Впрочем, нужды в подобных побегах просто не было. Отказаться от участия действительно можно было в любой момент, а все ограничения были введены лишь ради безопасности самих участников. Эксперимент предполагал достаточно высокий уровень стресса и — теоретически — мог спровоцировать не самые разумные и рациональные реакции. Именно поэтому Кортни, Рауль и штатные психологи должны были знать о местонахождении участников в любой момент времени, с чем помогали специальные, выданные всем участникам, наручные браслеты, и оставаться все должны были на территории проведения исследования.

Кортни, однако, очень надеялась, что обойдется без эксцессов. На кону стояло не только их общее прошлое, но и будущее всех ее разработок, всей ее теории, подтверждавшей существование перерождения душ. И если сейчас всерьез не получится у них, то дальнейшие испытания просто не будут иметь смысла. По крайней мере, в этой жизни. И несмотря на то, что Кортни знала: у них всегда будет следующая — желание все сделать правильно в этой, никуда не исчезало. Без него, пожалуй, не было бы и смысла начинать вовсе.

Отойдя на не некоторое расстояние от здания, девушка подняла глаза вверх. Окна третьего этажа, где жили они с Раулем, семеро психологов, по одному на каждого участника и организатора эксперимента, и врач, были темными, за исключением окна их с Раулем гостиной. За плотными зелеными шторами девушка едва могла разглядеть силуэт брата.

Она опустила взгляд ниже. На втором этаже жили участники. И там обнаружилось куда больше полуночников.

— Компьютер, принадлежность окон, — тихо сказала Кортни, приподняв к лицу запястье с тонким металлическим браслетом.

Из браслета вырвалась серебряная нить, и девушка направила проекцию на асфальт. Комнаты, в которых не спали, принадлежали Вив и Кьяре. Почему-то Кортни даже не удивилась этому. Первая, как творческий человек, никакого режима не соблюдала. Вторая обладала потрясающей работоспособностью и редко спала дольше четырех часов в сутки. Через мгновение, однако, свет в окне Вив погас.

«Легла-таки», — решила Кортни и, отвернувшись от здания, пошла прогуливаться по дорожкам территории.

Отель был настоящим подарком для тех, кто хотел отдохнуть в тиши природы, не лишая себя благ цивилизации. Достаточно уединенно, но и не слишком далеко от города, так что любая служба доставки добиралась сюда менее, чем за час.

Идеально и для их целей. В случае совсем уж непредвиденных ситуаций помощь не придется ждать долго.

Когда Кортни, обойдя здание отеля по кругу, вернулась внутрь, в столовой кто-то находился. Свет был приглушен, а напротив одной из стен Кортни заметила невысокий силуэт.

— Вивьен? — негромко окликнула она девушку и прошла в зал.

Вив была самой низкой из них, да и кому еще могло прийти в голосу разрисовывать стену среди ночи нейромаркерами?

— Они смываются, — не оборачиваясь, вместо приветствия ответила девушка. — Если, конечно, владельцы — снобы, которые не одобряют такое искусство. В иных местах мне еще и приплачивают за рисунки.

Кортни взмахнула рукой — и свет в помещении стал чуть ярче. Так что и она тоже смогла разглядеть то, что рисовала Вив.

— Рыжие, — сглотнув, пробормотала она, когда вгляделась в лицо девушки, которую рисовала Вив. — Ей подойдут рыжие волосы.

«Ты когда-то была рыжей. Огненной, будто пламя костра», — подумала она, но не рискнула сказать вслух.

— Да? Окей! — легко согласилась Вив, бросив на Кортни быстрый, внимательный взгляд.

Было видно, что порхающие по стене маркеры едва успевают за ее мыслью и движениями рук. Изображаемая девушка была одета современно, но только тем и отличалась от Ванессы, которую знала Кортни несколько столетий назад. Грустный и одновременно лукавый взгляд. Обманчиво расслабленная поза. И даже кот у нее на коленях показался Кортни до боли знакомым.

— Не мешай процессу. И приглуши обатно свет, когда будешь уходить. Будь человеком, а? — обернулась на нее Вив и недовольно дернула плечом.

— Да, извини, — будто очнувшись от наваждения, пробормотала Кортни. — Не проспи завтра. День будет долгим.

— Да-да, жду не дождусь, — легкомысленно отозвалась девушка, уже вновь поглощенная рисованием.

«Интересно, узнает ли ее завтра утром Рауль? Не надо ли его предупредить?» — в легкой растерянности подумала Кортни, поднимаясь наверх.

Однако в их общей гостиной брата уже не было. Будить его Кортни не стала, а утром он спустился завтракать прежде, чем она успела ему что-то сказать. Впрочем, была ли в том необходимость с самого начала? Вив будет рисовать везде и всюду. Рисовать все, что приходит ей в голову. И чаще всего это будут образы и сцены из их прошлых жизней. Вряд ли в силах Кортни уберечь брата от подобных шокирующих вещей. Да и, быть может, он готов к фокусам бывшей жены и возлюбленной куда лучше, чем она. Он же уговаривал каждого из участников исследования и точно видел прошлые творения Вив. В таком случае Кортни тем более не стоило вмешиваться в то, что имело к ней лишь частичное отношение.

2124 год. 2 июня. Утро

Утром, после завтрака, они все собрались на четвертом этаже, где зал для конференций был специально оборудован всей необходимой техникой. Если брата и шокировал портрет рыжеволосой девушки на стене столовой, он ни словом об этом не обмолвился, когда Кортни присоединилась к завтраку. А она сама, конечно же, не спросила. И никто не спросил. Никто вовсе не прокомментировал картину, заставив Кортни задаться вопросом о том, как много они все помнят? Портрет был действительно хорош. Проигнорировать его могли лишь те, кто завидовал таланту Вив, и те, кому от него сделалось не по себе. Едва ли столь состоявшиеся совсем в иных профессиях люди не нашли бы внутри себя достаточно вежливости, чтобы сделать комплимент. Значит, первый вариант отпадал. Значит, не только Рауль и Кортни вспомнили Ванессу.

— Как… аскетично, — окинув взглядом конференц-зал,заметила Кьяра тоном, в котором удивительным образом смешались и восхищение, и пренебрежение.

— Главное, что оно работает, — не моргнув глазом, откликнулась Кортни. — Красивый дизайн и прочую мишуру потом добавят маркетологи, если проект получит одобрение для массового внедрения. Я занимаюсь сутью. И моя суть не терпит пафоса и помпезности.

Конечно, сначала ни о какой массовости не будет и речи. Как часто бывает с любыми новыми технологиями, сначала это «развлечение» будет доступно лишь тем, кто сможет много за него за платить. Но, позднее, как хотелось верить Кортни, оно станет доступно всем, пусть и после прохождения необходимых медицинских обследований. И да, тогда неизбежно добавятся и пафос, и помпезность, и громкие слова… И Кортни придется это пережить, если она не захочет похоронить проект на этапе пилота.

— Итак.

Она щелкнула по браслету, и в воздухе замерцала трехмерная проекция.

— Прежде, чем мы начнем, я кратко напомню о базовых постулатах моей территории, — заговорила она дальше. — У каждой души есть своя, так называемая, сеть, свой комплекс связей с другими душами. У каждой души есть свой собственный «сетевой мир», который, естественно, пересекается с мирами других душ. Какие-то связи крепче, какие-то слабее. С одними душами вы будете встречаться в каждом воплощении, а кого-то увидите всего один-два раза, не создав с такой душой крепкой связи. Конечно, все этим сети переплетаются между собой. Но всегда существуют крепкие кластеры из особенно сильных связей. У любого кластера есть ядро. Или ядра.

Она протянула руку и коснулась пальцем своей «сферы», а затем «сферы» Рауля.

— В нашем случае, это мы с Роб… Раулем. Мы — как бы два Солнца этой «галактической системы». При этом мы крепко связаны между собой, а вы — с нами, как минимум, несколькими воплощениями. Корневыми, глубоко кармическими взаимоотношениями. Так как ни с кем из вас мы не соединялись при помощи нейронных датчиков, модель сейчас выглядит лишь примерно. С одинаковой силой связей, с одинаковой близостью к каждому из нас и друг к другу. После исследования картина наверняка поменяется. Кто-то из вас сильнее связан со мной, кто-то — с Раулем. Между собой ваши связи тоже где-то сильнее, где-то слабее.

Она даже примерно представляла, каковы эти связи. Однако было бы антинаучно вставлять строить более детальную модель лишь на своих предположениях и неполных воспоминаниях. Слишком мало данных даже для первичной гипотезы. Впрочем, Кортни все равно построила такую модель, но держала ее в личных папках, а для научно-исследовательских институтов и спонсоров построила нечто более простое, надежное и поддающееся внятному объяснению на основании других сетевых моделей. Она не могла позволить себе ни единого упрека в ненаучности используемых методов и построении гипотез, потому что сама тема изначально стояла в двух шагах от антинаучного: мистики и религии. Малейшая нечеткость, расплывчатость формулировок в описании проекта — и все бы полетело к чертям. И плакала надежда на спонсоров и согласие этического комитета. Но, конечно, фантазировать в свободное от науки время никто не запрещал. И Кортни было крайне любопытно сравнить плод своей интуиции с реальной картиной.

— Через несколько минут, когда я закончу описание процедуры, нам всем введут расслабляющие и снотворные препараты. Они не вызывают привыкания и направлены, в первую очередь, на физическое расслабление тела и погружение сознания в состояние между сном и бодростью. Каждый из вас на этапе отбора уже был подвергнут воздействию этих препаратов. Аллергических или атипичных реакций ни у кого выявлено не было. Однако если у кого-то из вас остались какие-либо сомнения, прошу их озвучить до начала процедуры.

Возражений и вопросов не последовало, и Кортни продолжила.

— После этого к вашей голове подсоединят электроды, воздействующие на определенные участки мозга. Контакт каждого из вас будет со мной и моим сознанием. При этом каждый из нас будет видеть именно свои воспоминания, то, как воспринимали их именно вы. Это будет не просмотр кино — это ваши воспоминания, вы участник этих событий. Как сон, но сон о том, что было на самом деле. Вашим «фокалом» на этом этапе тестирования буду я. Я лучше всех помню прошлые жизни. Мои воспоминания будут яркими и осязаемыми для вас всех. Это должно помочь разбудить и ваши воспоминания. Импульсы вам будут поступать только от моего сознания. На их основании часть вашего мозга, отвечающая за глубинные воспоминания, как бы «проснется» — и дополнит картинку уже вашими собственными воспоминаниями, необязательно связанными со мной, но позволяющие вам вспомнить свое прошлое в определенный период времени. В идеале — все полностью. Импульсов от других участников эксперимента к вам поступать не будет. К сожалению, в противном случае, может случиться перегруз нервной системы и мозговой деятельности. А мы никак не можем допустить подобного.

У того, что «фокусом» выступит она была и другая причина. Она уже пользовалась системой. Одна, для себя, а потому ловила только обрывки, а не цельные, упорядоченные события. Но именно поэтому именно она в случае, если кто-то начнет погружаться слишком глубоко в прошлое, могла разбудить его, вернуть в реальность. Потому что она менее остальных теряла связь с настоящим. Даже меньше, чем Рауль, который проводил за разработкой технической стороны вопросы куда меньше времени, чем Кортни. Ее мозг был готов ко всей это нагрузке. Это подтверждали проведенные исследования и тесты. Да и чисто по-человечески Кортни очень хотелось верить, что это именно так, потому что ни один тест не мог дать стопроцентных гарантий.

— Если у вас нет вопросов, то вы можете занять свои места в креслах. Наши медики введут вам — и нам — препараты, а затем подключат нас к общей системе. Мы погрузимся в сон, который покажет нам самую первую историю, которая и создала между нами кармическую связь, — закончила Кортни и посмотрела на участников.

Она видела по их глазам, что вопросов у них много. Несмотря на то, что во время первых встреч и дальнейшей подготовки они о многом спрашивали Рауля, никто не встречался до вчерашнего дня с ней. И это, конечно же, могло породить новые смутные воспоминания и вопросы. Сейчас Кортни, впервые, наверное, за многие воплощения, была разумом на одном уровне с братом. Раньше же она была эмоцией, чувством, порой — огнем, порой — ледяным дождем. И все присутствующие здесь, пусть не полностью осознанно, но не могли не чувствовать некоторую связь с ней. А вместе с этим и эмоций должно было возникать больше, чем после встреч с Раулем. Или просто новых, в чем-то более ярких и острых. А это должно было породить и вопросы. Но никто отчего-то не решался их задать. Быть может, и к лучшему, что не решался. Кортни не терпелось перейти к тому, ради чего они все здесь собрались. Вчерашние страх и неуверенность уступили место предвкушению и азарту.

— Давайте, не будем тянуть, — хлопнув в ладони, преувеличенно весело сказал Антуан. — Мне не терпится опробовать этот аттракцион.

Он подмигнул Кортни, мол, я совсем не верю в то, что вы покажете нам настоящие воспоминания, но не все ли равно, клиент всегда обманываться рад! Взгляд его, впрочем, говорил о другом. Антуан боялся — и потому первым рвался в бой, боясь передумать.

Возражений, впрочем, не прозвучало. Уже оказавшись в кресле, Кьяра что-то долго выспрашивала у врача, делавшего инъекцию. Кортни знала, что уж кто-кто, а она-то точно ознакомилась со всеми нюансами заранее. Дотошность была показной, для проформы и из вредности.

Вив скользила взглядом, полным любопытства, по разноцветным проводам, а затем хихикала о том, что ей щекотно, когда электроды подключили к ее вискам и лбу. Ей все было интересно и в новинку. И, кажется, она не открыла ни один из присланных ей документов, а те, что подписывала, прочитала по диагонали. Что же, это тоже метод.

Жак и Серж явно выбрали роли молчаливых наблюдателей. Как и Кьяра, они, несомненно, ознакомились со всем заранее. Их глаза смотрели на технику и шприцы со сдержанным интересом.

Кортни села в кресло последней, уже после Рауля. Сделала глубокий вдох и кивнула врачу. Антуан был прав. Не надо тянуть. Она прошла слишком долгий путь, чтобы ждать лишние секунды, пытаясь уклониться от того, что давно стало неизбежным.

Кортни откинулась назад, поудобнее устраиваясь в кресле, почувствовала и правда немного щекотные провода у себя на голове, едва ощутимый укол шприца в вену — и буквально через несколько мгновений погрузилась в сон.

…И проснулась не Кортни. Проснулась юной Камиллой де Пуатье, наивной, светлой, упрямой и еще не знающей, что ее ждет впереди.

1650 год, вторая неделя сентября

День сегодня выдался непривычно солнечным, и Камилла, слушая скучный рассказ учителя Шальмо об очередной войне одного княжества с другим несколько столетий назад, знала почему. Хмурый и неуютный климат северных провинций отчего-то питал слабость к ее брату. И раз солнце выглянуло в середине осени: жди Робера в отпуск. Камилла, хотя и достигла этим летом возраста семнадцати лет, а радовалась редким приездам брата, как ребенок. Вот уж кто умел внести в их строгий и печальный дом немного света и радости! Матушка, уже много лет пребывавшая в трауре по безвременно почившему отцу, только и знала, что стыдить Камиллу за недостаточно прямую спину или пятиминутное опоздание на занятия с учителем. Брат тоже, как пять лет назад уехал на службу в столицу, стал серьезнее и зануднее, но до матушки ему все равно было далеко. Вероятно, Робер еще не успел забыть, каким был в лета Камиллы.

Раздавшийся под окнами стук лошадиных копыт окончательно положил конец тоскливым речам учителя. Камилла вскочила из-за парты, сделала торопливый книксен, пробормотала «простите, учитель» и, подобрав юбки выше, чем допускали приличия, выбежала в коридор. О какой истории могла идти речь, когда приехал брат?!

Стук каблуков гулко отдавался о стены тихого и печального особняка, лестница казалась бесконечно длинной, как и пусть от ее подножья до дверей на улицу, а там — еще раз по ступенькам вниз, и наконец…

— Робер!

Камилла повисла на шее брата, едва он успел спешиться и передать поводья слуге.

— Камилла! Я же только с дороги!

От брата действительно пахло пылью и потом, но еще — теплом и семьей. Как бы ни выглядел, откуда бы ни прибыл Робер, он всегда олицетворял для Камиллы ту семью, которая у них когда-то давно, но была. Однако она быстро отстранилась и даже попыталась изобразить смущение, потупив взгляд. Не так ли должна вести себя благовоспитанная леди?

— Прости, брат, но я так рада тебя видеть, — пробормотала она, но почти сразу же, не утерпев, подняла глаза и широко ему улыбнулась. Надолго ее притворства никогда не хватало. И редко кого ей удавалось обмануть. Ну какая благовоспитанность, когда ты увидела брата спустя много месяцев?

— Ты не исправима. И я тоже рад тебя видеть, — хохотнул брат, встретился с ней взглядом, а затем резко сменил улыбку на серьезный вид и посмотрел на главный вход в дом. — Как матушка?

Камилла едва заметно скривилась, хотя и понимала: Роберт не может не спросить о матушке, не может не тревожиться за ее здоровье. Пусть даже здоровье это было, как виделось Камилле, куда лучше, чем та показывала.

— Она выходила к завтраку. Однако ей сегодня не здоровится, и сейчас она отдыхает у себя, — послушно сообщила девушка, краем глаза заметила, что к ним спешит учитель Шальмо, и снова поморщилась.

Учитель был уже немолод, а потому передвигался совсем не так резво, как в годы детства Робера. Но, тем не менее, отстал от Камилы всего на пару мину, тем самым лишив ее возможности провести с ним время наедине.

— Леди Камилла! — услышала она возмущенное обращение, тут же сменившееся на значительно более почтительное, стоило учителю увидеть брата. — Граф де Пуатье! Мое почтение! Мы ждали вас только завтра.

— Мэтр! Я вижу: вы в отличной форме, раз по-прежнему успеваете угнаться за моей сестрой! — брат приветствовал учителя тепло, будто давнего друга или даже родственника.

Наверное, так он его и воспринимал. Учитель Шальмо появился в доме еще до рождения Камиллы и сперва занимался обучением Робера. Камилла к нему попала практически по наследству и после того, как от нее отказались три гувернантки. Порой ей казалось, что и он оставался ее наставником, стойко вынося ее невнимательность и небрежность, лишь из привязанности к Роберу. Или, быть может, просто не желал лишаться хорошего места. В его возрасте найти новое могло оказаться непросто. Этого осознания, однако, никогда не было достаточно для того, чтобы Камилла проявляла рвение и интерес к тем предметам, которые представлялись ей скучными или ненужными. Как, например, история. Однообразная, когда дело касалось военных событий, и бесполезная во всем остальном, ибо повествовала о прошлом, порой — давно прошедшем прошлом. Что толку в ней, когда живут они в настоящем, столь отличном от давних времен.

— Мне удалось выехать чуть раньше, и я решил сделать матушке и сестре сюрприз, — тем временем говорил брат. — А Камилла, значит, сбежала от вас?

От с легкой, но явно несерьезной укоризной взглянул на сестру.

— Сестра, ты уже достаточно взрослая, чтобы не заставлять учителей бегать за тобой по всему дому! — ласково пожурил он ее.

— Встретить тебя куда важнее, чем слушать, как воевали княжества Луаж и Шарбон триста лет назад, — решительно возразила Камилла. — История уже не изменится, а ты приезжаешь редко.

Брат тепло улыбнулся и задорно рассмеялся, хотя в его глазах девушке почудилась какая-то тревога. За матушку, быть может?

— Я понимаю. Но я проведу в поместье целую неделю и обещаю, что у нас будет время пообщаться, — заверил он ее. — А сейчас тебе следует проявить уважение к учителю Шальмо и вернуться к занятиям. Мне, в любом случае, сперва надо проведать матушку. Увидимся за обедом.

От ласкового тона, который, однако, заставил Камиллу ощутить укол вины перед немолодым учителем за свою невоспитанность и порывистость, девушка искренне смутилась и густо покраснела.

— Простите, учитель. Прости, брат, — сделав книксен, принесла она извинения и безропотно проследовала за учителем в дом, где еще целый час так старательно, как могла, внимала скучному повествованию, пока, наконец, не наступило время обеда.

По случаю приезда брата трапезу накрыли в большой гостиной, которой со смерти отца почти не пользовались. Матушка считала, что ей и дочери пристало довольствоваться малой гостиной, а о главной зале, где при жизни отца в летнюю пору устраивались приемы и балы, она последние три года и вовсе не вспоминала. К обеду она сама, однако, не вышла, снова сказавшись больной, поэтому брат и сестра обедали вдвоем.

Робер все время рассказывал веселые истории из жизни при дворе и из своих дипломатических поездок в соседние государства. Камилла смеялась и радовалась, что ее смех разносится по всей гостиной, как бывало до смерти отца. Матушка тогда возмущалась и шикала, а отец и брат лишь махали руками и гладили Камиллу по голове. Счастливое было время. Веселый нрав отца сглаживал излишне строгий характер матушки. И в те годы Камилле казалось, что она одинаково любит и папеньку, и маменьку. Но теперь у нее оставалось к матушке лишь дочернее почтение. Дочерняя любовь же навсегда умерла вместе с отцом. Но брат… Брат — дело другое. Камилла не сомневалась: ничто и никогда не сможет разрушить ее сестринские любовь и привязанность. И даже сейчас, хотя виделись они очень редко, девушка привычно и легко улавливала оттенки его настроения. Вот только причины, причины ей все чаще были туманны и неясны.

Вот и сегодня, с самого начала обеда Камиллу не оставляло ощущение, что Робер веселой болтовней пытается оттянуть какой-то неприятный разговор. Но догадаться, о чем пойдет речь, оказалось невозможно. Однако, как стало очевидно всего через несколько минут, опасения ее были совсем ненапрасны.

— Камилла, — внезапно прервав собственный рассказ едва ли не на середине, вдруг очень серьезно заговорил брат. — Этой осенью ты должна будешь выйти в свет.

— Этой? — Камилла едва не выронила вилку, с силой сжала ее и медленно опустила на тарелку. Она ожидала чего угодно, но не этого. К выходу в высший свет и девушек, и юношей готовили заранее. Это считалось крайне серьезным событием. И недостаточно было достойного образования и воспитания. Представление королю и королеве — отдельная традиция, отдельный ритуал. Подготовка к нему начиналась едва ли не за год до торжественного события. И хотя Камилла знала, что — по правилам света — ее представление ко двору должно было состояться еще год назад, у отсрочки были уважительные, признаваемые короной, причины. — Матушка собиралась подождать до следующей осени, когда она окончит траур по отцу и сможет сама присутствовать в столице. К тому же это неуважение к памяти усопшего — появляться в свете до окончания траура.

Она говорила заученными словами, не в полной мере будучи с ними согласной и даже не до конца осознавая их смысл.

— Камилла, и ты, и я понимаем, что матушка уговаривает таким образом и себя, и нас, — с мягкой и не очень радостной улыбкой возразил сестре Робер. — Три года — более чем достойный срок для траура. Особенно, если в семье есть молодая девушка на выданье. Матушка не готова расстаться с памятью отца, чтобы выйти в свет снова. Не готова она и остаться в одиночестве, отпустив в столицу тебя. И вряд ли она сможет найти в себе силы на это. Не в ближайшие годы. Не в период твоего расцвета. Тебя должны были представить ко двору еще в прошлом сезоне, но дали поблажку из уважения к памяти отца и горю матушки. Однако в этом году мне недвусмысленно дали понять, что держать сестру взаперти мне не подобает. При дворе уже ходят слухи один неприятнее другого.

— Например, какие?

От удивления Камилла даже забыла, что на тарелке остывает еда. Какие слухи могут ходить об их скучном поместье в провинции, где не происходит ничего интереснее убежавшего у кухарки супа?

— Например, что я насильно держу и тебя взаперти, не желая выдавать замуж, потому что уже промотал — или пока только проматываю — твое приданое, — с кислой миной на лице пояснил брат.

— Но это же неправда! — возмутилась Камилла. — А что еще говорят?

— Что ты уродлива или неизлечимо больна, но в этом я боюсь признаться из опасений не найти себе достойной невесты. Вдруг твоя болезнь или уродливость передаются по наследству, — ответил брат, которому эта история, казалось, вовсе не портила аппетит. Только настроение. Потому что он, договорив, без колебаний отправил в рот новую порцию жаркого. Камилле же после услышанного казалось, что следующий кусок у нее в буквальном смысле застрянет в горле.

— И что матушка? Ты же уже говорил с ней, да, Робер?

Камилла, все же, заставила себя последовать примеру брата и продолжить трапезу. Высший свет навряд ли бы закрыл глаза на такую неспособность держать себя в руках, какую проявляла сейчас она. А если ей предстояло появиться там через несколько недель, стоило подумать об этом уже сейчас. Насколько получится. Три года в глуши, без приемов гостей, дурно сказывались на тех слабых зачатках самообладания, которыми Камилла обладала.

— Она согласилась, чтобы тебя вывел в свет я вместо нее, сославшись на ее нездоровье.

— Это… хорошо? — помедлив, уточнила Камилла.

Она не могла в полной мере понять те чувства, которые испытывала от внезапной новости. Она привыкла к свободе провинции, свежему воздуху, к долгим верховым прогулкам, к тому, что здесь ее почти ни в чем не ограничивали. Скучные, но необходимые занятия с учителем, не в счет, как и периодические наставления матушки о прямой спине и слишком громком смехе. В столице ее не станут наставлять и учить. В столице ее ждет строгий суд общества, где каждое ее слово, движение и взгляд будут замечены и оценены. Где любая ее ошибка может стоить репутации не ей одной, но и брату, чья жизнь и карьера еще только начинаются. Камилла не чувствовала себя готовой к такой ответственности. Не чувствовала она и желания становиться объектом столь пристального внимания бомонда. И свыкнуться с тем, что именно это ее ждет, так скоро, почти без времени на подготовку, представлялось очень сложным.

Но и отрицать, что жизнь в поместье из года в год становится все тоскливее, Камилла не могла. Она любила не только верховую езду, но и танцы. Не будучи сплетницей, она, однако, нередко изнывала от невозможности пообщаться с кем-то, кроме вечно грустной матушки; доброй и ласковой с ней, но недалекой прислугой; и учителем, который был чопорен и старомоден, как матушкино свадебное платье. Развлечения в столице будоражили фантазию и манили. Камилла внутренне разрывалась от сомнений, одновременно понимая, что права отказаться все равно не имеет. Брат принял решение как глава семьи. Матушка его поддержала. Камилле же остается лишь согласиться и порадоваться, что ей есть что предвкушать. Пусть к этим предвкушениям новизны и примешивалась изрядная доля страхов и опасений.

— Это лучшее, на что мы могли рассчитывать от матушки. Но, разумеется, тебе потребуется наставница или компаньонка, раз матушка не поедет, — тем временем говорил брат. — Я ничего не смыслю в женских нарядах и чаепитиях, но и оставить тебя в одиночестве на растерзание модисткам и местным кумушкам не могу. Не говоря уже о том, что это не совсем прилично, даже учитывая все обстоятельства. Поэтому я пригласил пожить в нашем городском доме троюродную тетю по линии отца на протяжении всего сезона, графиню де Мерсье. Она в этом году выводит в свет дочь. Катрин шестнадцать. Надеюсь, вы подружитесь. Граф — военный человек и почти весь сезон будет вынужден провести на границе. Я же планирую быть все это время в столице. Так что он только рад, что я обеспечу поддержку его жене и дочери в его отсутствие.

— Конечно, мы подружимся с Катрин. И с графиней, — уверенно пообещала Камилла.

Дальних родственников отца она в последний раз видела очень давно, еще до его смерти. Путь от южных провинций до северных не близок, а матушка никогда не отличалась крепким здоровьем. Врачи еще с раннего детства Камиллы запрещали той дальние поездки. Поэтому и Катрин, и тетушку Камилла помнила очень смутно. Однако если это были родственники отца, то у Камиллы не было никаких сомнений в том, что они поладят.

— Прекрасно. В столицу ты поедешь со мной, — подвел итог их разговору брат.

— То есть… Уже через неделю? — немного растерянно уточнила Камилла, сама не зная, на что рассчитывала.

Сезон начинался в октябре. Совсем скоро. А до его начала девушку ожидало знакомство с родственниками, посещение модисток, пошив платьев, возможно, что и обучение каким-то особенностям этикета, которые были упущены ее учителями во время жизни в деревне, — и это все не за один день делается! Камилла это отлично понимала. Но все равно ей стало страшно. Неизвестность и поспешность пугали. Ах, почему брат принял решение только сейчас? Почему не заговорил об этом хотя бы в начале лета? Неужели какие-то слухи, подвигнувшие его на резкое изменение планов, возникли только сейчас? Камилла хотела задать вопрос прямо, «в лоб», но сдержалась. Робер делал вид, что все хорошо, но она не верила. Раньше бы он все рассказал ей сразу же. А сейчас отчего-то медлил. Он повзрослел, стал серьезнее, вдумчивее. Но это был все тот же брат, с которым она играла в прятки и догонялки в саду! А, значит, он все ей расскажет. Надо просто подождать. У них есть неделя — и целый сезон в столице.

— Ты расстроена?

Брат посмотрел на Камиллу встревоженно и, как ей на мгновение подумалось, чуть виновато.

— Я… Растеряна, — помедлив, ответила девушка. — Я не ожидала столь быстрых перемен. Но ведь я успею попрощаться с садом, с лесом, с лошадьми? Ты покатаешься со мной? А в прятки сыграешь?

Робер негромко рассмеялся, качая головой.

— Не слишком ли мы старые для пряток?

— Да брось! В самый раз! — смех Камиллы вновь разнесся по гостиной эхом, как в старые-добрые времена.

— Что ж, никак не могу тебе отказать. И в прятки поиграем, и на лошадях покатаемся, и даже на речку сходим, если захочешь, — улыбаясь, пообещал Робер, и на секунду Камилла увидела прежнего беззаботного брата.

Обед закончился так же, как и начался — на веселой ноте. Только теперь они говорили не о поездках брата, а о своих детских воспоминаниях и проказах. О том, как восьмилетняя Камилла, скучая в ожидании, пока брат завершит свой урок с учителем Шальмо, устроила на саду под окнами маленький пожар, лишь бы отвлечь учителя. О том, как они, еще не имея возможности даже недолго присутствовать на вечерних балах, подглядывали в дверную щелку за гостями, а потом прятались от горничной, которая едва их не заметила, за длинными шторами.

О том, как позже Камилла прикрывала брата, давая ему возможность признаться в любви маркизе из соседнего поместья, а сама подглядывала, чтобы лично увидеть их первый поцелуй. Она еще помнила, как мечтала, что через шесть лет станет такой же красивой, как юная маркиза. И как ее тоже полюбит кто-то, такой же достойный, как Робер. Правда, у Робера с маркизой ничего не вышло. Не вовремя умер их отец, и маркизу именно в то время сосватали за человека на десять лет старше нее. Но Камилла не жалела, что стояла тогда на страже, отвлекая старших от входа в библиотеку: ей казалось, что первый поцелуй должен быть только с тем, кого по-настоящему любишь. А выйти замуж за нелюбимого или жениться на нелюбимой каждый успеет.

Однако и про себя, и про брата Камилла твердо и упрямо верила: они оба вступят в брак только по любви. И буду счастливы. И никто, и ничто не смогут им помешать.