Первый сон

Мой путь лежит через увечья

Он неловко опустился в кресло напротив психолога. Взгляд метался по комнате, будто искал выход, лишь бы не встретиться с её глазами. Казалось, стены сужались, сдавливая воздух, и напряжение, исходящее от него, ощущалось физически.

— Твоё поведение напоминает мне нашу первую встречу, — мягко сказала она. — Лиам, что случилось? Тебя что-то тревожит?

Он поднял глаза, но голос дрогнул, выдавая фальшь:

— Нет... ничего.

Мэри чуть нахмурилась, сохранив доброжелательный тон:

— Похоже, ты пытаешься решить всё самым простым способом, что для тебя совсем не характерно…

— Возможно... — ответил он сдержанно, со смущением в голосе.

— Значит, не хочешь говорить? — спросила она, слегка улыбнувшись, но взгляд остался серьёзным.

Он пожал плечами.

— Нет, не хочу.

На её лице мелькнула улыбка, как будто она приняла его молчаливый вызов.

— Это связано с Эммой?

Он покачал головой:

— Нет.

— Тогда... с её положением?

Он на миг задумался, улыбнулся краешком губ:

— Не думаю.

— Тогда... — она прищурилась, словно вспоминая, и тихо добавила: — Может, дело в приближающейся дате?

Он щёлкнул пальцами:

— Почти.

Вздохнув, он всё же заговорил:

— Я написал небольшой рассказ.

— Поздравляю! — искренне обрадовалась она. — Я думала, ты больше не пишешь.

— Возможно, и не пишу... Дело не в том, что я что-то написал, а в том, о ком. Мне приснился сон — такой яркий, такой... незабываемый, что я просто не мог не записать. Боялся, что забуду, — он усмехнулся, в глазах мелькнула тень безумия. — У вас бывало такое? Просыпаетесь, помните каждую деталь, а потом всё тает. Вы знаете, что сон был, но уже не можете вспомнить, о чём. Вот я этого и боялся. Поэтому записал.

— Как интересно, — сказала она с осторожной интонацией, будто боялась спугнуть его мысли. — Я могу прочесть? Сны часто говорят с нами языком подсознания.

Он замялся, взгляд потемнел:

— Не уверен, что это хорошая идея...

— Почему?

— В этом сне... я не был собой, — выдохнул он с трудом.

— Кем же ты был?

После паузы он выдохнул:

— Вашей дочерью.

Мэри застыла. Улыбка исчезла, взгляд стал пустым. Она глубоко вдохнула:

— Скоро год... Видимо, твоё подсознание всё ещё скорбит, — прошептала она.

— Наверное... Но знаете, после того как я записал этот сон, мне стало легче. Я не перестал скучать, не перестал думать о ней. Но... стало легче.

Мэри выдавила слабую улыбку:

— Тогда я тем более хочу прочесть. Может, и мне это поможет.

Он опустил глаза:

— Или усугубит. Там есть то, о чём я вам не говорил.

— Например? — в её взгляде мелькнуло беспокойство.

— Встреча с вашим бывшим мужем. Что хотел сделать, что сделал... и чего не сделал. Всё это... там, в этом рассказе.

Она наклонилась вперёд, заинтересованная по-настоящему:

— Теперь я точно хочу прочесть, — сказала она и протянула руку.

Поколебавшись, он достал из сумки сложенные листы. На первом — смайлик в углу. Он передал ей их с почти незаметной улыбкой.

Мэри бережно развернула лист и начала читать. _______________________________________________

Мне снился сон — он был и не был.

Был я всем, и кажется ничем.

То шёл вперёд, то падал в пропасть,

Порой я жил, бывало плакал.

Был я ею и самим собою,

Ветром, что мчится над волной,

Прибоем, что поёт с тоскою,

И прахом, ставшим вдруг землёй.

Её тоска — моя печаль,

Моя любовь — её прощанье.

И взгляд её, как искры в небе,

Меня в том сне безумно находил.

Исчезло всё… остался сон,

Лишь эхо и сердца стон.

Но я его в себе храню.

И расскажу, как вспомню.

_____________________________

Улица — сердце мира.

Представьте Т-образный перекрёсток. Узкая дорога из серой брусчатки тянется между двумя старыми трёхэтажными домами. Дома — как старики, пережившие революции, но всё ещё не теряющие шарма. Смотришь на них и невольно думаешь: «Элегантность — это о вас!»

Между ними — скамейка цвета корицы. Изогнутая, как будто ей надоело быть прямой. В этом изгибе — загадочная эстетика... если не вглядываться в облупленную краску.

Позади — парк. Зелень будто сорвалась с палитры художника, который не знал меры. Кусты сияют, пестрят красками и будто кричат: «Мы важнее деревьев!» Улица тянется влево и вправо, как коридоры в фильмах, где двери никогда не заканчиваются. А за горизонтом может быть всё. Или вовсе ничего.

Мир покрыт зелёной дымкой. Не туман — нечто иное. Люди — или их остатки — бродят, как будто идут во всех направлениях одновременно. Их движения сбивают с толку. Но со временем... не привыкаешь. Просто перестаёшь замечать.

События здесь происходят куда страннее, чем души, гуляющие вверх ногами. Мир живёт одной-единственной улицей. Для каждого — своей. Но в то же время — общей.

Говорят, все дороги ведут в Рим. Но в этом мире Рим — не один, и каждый из них по-своему Рим. Их бесконечное множество, и все они ведут в Рим. В общем, полное безумие.

А над улицей — Оно.

Нечто. С большой буквы. Великолепное и ужасное. Оно внушает трепет и радость, страх и восторг одновременно. Увидев, я бы сбежал, если бы смог отвести взгляд.

Его\Её невозможно описать. Попробуй объяснить вкус воздуха. Или пустоту. Пустота — это отсутствие, но она существует. Так и здесь. Сущность есть. Но где она? Когда? Зачем?

Иногда невозможно описать то, что не понимаешь. Или понять то, что видишь.

Знакомьтесь, Мика.

Теперь представьте: невидимая рука осторожно укладывает её тело на мокрую осеннюю брусчатую дорогу. Звучит странно, не так ли?

Мика — лёгкая, почти невесомая. Волосы — как лунный свет. Глаза — само лето, глядящее в весну. На ней тёмно-сиреневое платье с узором, где звёзды и цветы не могут решить, кто из них главный. Выглядит просто. Но в этой простоте — коварная элегантность.

И вот — странность: она не дышит, но лёгкие движутся. Есть голос, но без звука. Она будто тень от пламени. Поясню: у пламени нет тени, ведь оно — источник света. Но в своей голове вы без труда можете представить тень, танцующую в ритме этого пламени.

«Где я?» — мелькнула первая мысль, когда она пришла в себя.

Шаг вперёд — и... бах! Брусчатка уходит из-под ног, как в мультике. Она падает — и снова оказывается на той же улице. Только теперь — день, солнце, скамейка усыпана листвой, в воздухе — весна.

Листва шуршит под ногами:

«ШУХ. ШУХ.»

Шаг.

«ШУХ. ШУХ.»

— Ничего не понимаю, — морщится она и... снова проваливается.

Теперь ночь. Звёзды сверкают, ветер играет с её волосами. Под ногами — не брусчатка, а холодный асфальт. Она поднимается, хмурится. И тогда — перед ней появляется Оно. __________________________________

НЕЧТО.

Из недр земли, где камни помнят больше, чем люди, возвышается Оно — ни тень, ни тело, не живое, но и не мёртвое. Нечто, будто родное самой земле. Было неясно, кто из них родитель, а кто дитя — ясно лишь одно: существовать друг без друга они не могли.

Существо напоминало старика — лицо угрюмое, кожа в морозных узорах. Красиво? Вряд ли. Впечатляло? Порой.

— Ты кто? — пискнула она, не ожидая ответа.

Взмах — и облака разлетелись, небо разразилось дождём, а парк превратился в пруд.

Мгновение — и оно снова старик с удочкой, спокойно ловящий рыбу на месте бывшего парка.

Это был сюрреализм в чистом виде — это как фантазия, которую сочиняют прямо на ходу.

Мика стояла, в глазах — смесь удивления и возмущения:

«Что тут вообще происходит?»

Инстинкты наконец проснулись — она попятилась, развернулась, попыталась убежать. И… снова провалилась. Всё сначала. День. Улица. Скамейка. Дымка.

Она подняла глаза. НЕЧТО снова было там. Наблюдало. Менялось.

Взгляд цеплялся за его образы, пытаясь уловить хоть крупицу смысла — тайну, мудрость, ответ. Но — тщетно.

— Чудно… Ты кто? Ты бог?

ОНО молчало. Меняло образы с театральной игривостью: крылатое существо, вспышка, пылающий дуб. Сущностьбыло вечно иным, но всегда одним.

— Где я? Ты меня слышишь? — уже громче.

Ответа не последовало. Она вертелась на месте, оглядывалась, пытаясь ухватиться хоть за что-то. Мир вокруг не давал объяснений.

Вдруг она заметила — на улице двигались силуэты. Люди, или то, что когда-то ими было. Они не шли вперёд и не отступали назад — их тела будто сворачивались в себя, исчезая в непостижимой глубине.

Мика застыла, наблюдая с растущим недоумением. Её руки, словно по велению, начали повторять это движение — от внешнего к внутреннему, точно подчиняясь чужой, но гипнотически притягательной логике.

По её лицу расползалась всё более странная гримаса: глаза прищурены, брови сведены, губы сжаты в тонкую линию, выражая полное, озадаченное непонимание.

Мир вокруг замедлился, утратил чёткость и форму, словно поплыл, а её тело — нелепо, всерьёз — продолжало этот непонятный танец. ________________________

Чудачка

Из ниоткуда перед Микой возник силуэт девушки — будто сошедшей со старинной открытки. В её образе было что-то нарочито театральное: длинная юбка, шляпа с ярким цветком, алые губы и насмешливый взгляд, будто хранящий личную тайну.

Она склонила голову, будто принюхиваясь к Мике.

— Куда смотришь? — спросила она. — Что видишь? Интересно, да?

Мика обернулась и… замерла: девушка висела вниз головой, свисая с перевёрнутой улицы, точно такой же, только вверх ногами. Их головы оказались на одном уровне.

— Где я? — прошептала Мика, дрожа. С каждой секундой становилось только хуже.

— Ты? — переспросила чудачка, искренне удивившись. — Сейчас ты передо мной, а где вообще — кто ж знает!

— Что это за мир?

— Мир как мир! У всех такой! — пожала плечами, будто произнесла аксиому.

«Ничего не понимаю», — безуспешно попыталась собрать мысли Мика.

— Нечего тут понимать! — вдруг сказала чудачка, будто прочитав её мысли. — Зачем стоишь? Чем этот момент так важен?

— Я только пришла, — осторожно начала она. — Не понимаю, что за место. Стоит шагнуть — и я падаю. И... происходит что-то странное.

— Что? — удивилась девушка, выпучив глаза, будто услышала бред.

— Кажется, я оказываюсь в другом мире… — Мика и сама не верила своим словам.

— Зачем? — облизнув губы с каким-то восторгом, спросила чудачка.

— Не знаю, — прошептала она, чуть отстранившись. — Я недавно здесь, ничего не поняла. А он… — указала на сущность, — молчит.

— Он? — возмутилась чудачка и с грохотом свалилась рядом с Микой. — Это наш спаситель! Не говори про него «он»!

— Хорошо, расскажи мне тогда, где я? Что это за место? Я умерла и попала... — она осторожно начала перебирать варианты, — в рай?

Глаза девушки загорелись. Она подняла взгляд к сущности — в нём читался фанатичный восторг.

— Он со мной однажды говорил, — прошептала она с трепетом, в котором таилась едва уловимая угроза. — Мне мало кто верит. Все думают, что я выдумываю! А он мне сказал... «ГРЫЫ», — прохрипела она. — Представляешь? — с восторгом спросила она, казалось, совершенно потеряв рассудок.

— Да ты что? — с саркастическим изумлением выдала Мика. — Увлекательно и неожиданно... Пожалуй, мне пора!

Не дожидаясь продолжения, она шагнула в сторону. Интуитивно. И — провалилась.

И, конечно же, вместо ожидаемого кульбита в асфальт, она вдруг — бац! — оказалась в другом времени того же самого места.

Говорят: «Большому кораблю — большое плаванье». В этом мире и время под стать — тоже безумное. Оно вроде есть, но его как бы нет. То ли тикает, то ли просто обозначено для вида.

«Хоть бы инструкцию дали… Ходить не могу. Этот молчит. Что делать?» — паниковала она. Но тут — вспышка в голове. Воспоминания.

Она вдруг всё вспомнила. Не жизнь — фрагменты. Обрывки. То, что раньше не всплывало.

Вспомнила, как училась ходить. Это было удивительное время. Мало кто из живых помнит тот азарт, тот страх, придающий сил малышу. Желание, распирающее изнутри, заставляющее двигаться куда-либо. Сила, что заставляет маленькое дитя встать на ноги и пойти, честно сравнима с той, что заставляет прорастать зерно.

Мика усмехнулась:

— Ладно, как обычно, мой путь лежит через увечья, — пробурчала она, отряхивая несуществующую пыль.

С этим грустным оптимизмом она подняла ногу и, прикрыв лицо руками, шагнула.

Под ногой — твёрдое.

— Ха! — радостно взвизгнула она.

Второй шаг — и… снова провал.

— Чёрт! — шлёпнулась с грацией выскользнувшего мыла.

«Ой», — подумала она, скривившись.

— Нельзя так говорить? — пробормотала в воздух. Ответа не последовало. — Кажется, можно…

Привычным движением она начала отряхивать платье — и вдруг замерла:

— Э-э-э-э-э, а где обувь?! — возмутилась она, глядя на босые ноги. — Почему я вообще босая?!

Она метнула строгий взгляд на сущность, будто обвиняя её во всём происходящем.

— Молчишь? Так я и думала! Ты украл мою обувь! Вор! — с чувством величайшей несправедливости.

С досадой вновь посмотрела на ноги — и замерла. Пальцы стояли не на брусчатке, а на прозрачной поверхности, словно она парила.

Протянула руку к земле — пальцы прошли сквозь неё.

— Прекрасно, — пробормотала она. — Теперь я ещё и призрак с дырявыми пальцами. Ну просто мечта!

Она поднесла ладонь к лицу, прищурилась и многозначительно сказала:

— Я поняла!

Огляделась.

— А что я поняла? Я не поняла!

Собралась с духом. Сделала уверенный шаг. Твёрдо! Победно!

Провально.

— Прекрасно! — снова шлёпнулась. — Ну на что я надеялась?!

Снова поднялась, бросив взгляд на Сущность:

— Буду идти и падать, рано или поздно что-то произойдёт!, — буркнула она.

Она шагала — упрямо, назло. Каждый раз надеясь, что результат изменится. Каждый раз падая. Грациозно. Изящно. Трудно было понять, почему это происходило. В чём был смысл этих падений? Порой казалось, будто сама реальность играет с ней, проверяя: когда же ты сломаешься, душа упрямая?

Она — бессмертная. Боги — пыль. Время — фикция. Боль? Бывает. Вспыхнет — и исчезнет.

Но бесило одно: всё происходило без неё. Она — не актёр, не зритель, просто пассажир, безбилетник корабля без руля.

Квинтэссенция абсурда

Вуди

И вот, после сотен падений, её ноги вдруг перестали подводить. Шаг. Ещё шаг. И ещё. Без провала.

Мика замерла, не веря. Сделала ещё пару шагов — и, не выдержав, плюхнулась на скамейку.

— Молодец, — раздался голос рядом.

Она вздрогнула: рядом сидел стильный дед. Серая шляпа, выглаженный костюм, туфли, повидавшие историю.

— Спасибо, — пробормотала она.

Старик продолжал сидеть, созерцая её.

— Давно вы здесь?

Он пожал плечами, будто вспоминал:

— Здесь? Пожалуй, недавно, — сказал он с улыбкой, будто и сам не верил.

— Как вас зовут?

— Вуди, — тепло произнёс он. — А тебя?

— Мика, — представилась она, протянув руку.

Он тоже протянул свою, но руки прошли друг сквозь друга. Мика отдёрнула ладонь, словно её ударило током.

— Не переживай, привыкнешь, — сказал он, будто ничего не случилось.

— Можно вопрос?

— Конечно. Ты долгий путь проделала, я просто обязан выслушать.

— Где мы?

Он раскинул руки, показывая на мир вокруг:

— Здесь.

— А у «здесь» есть название? Ад? Рай? Загробный мир? Публичный дом?

Он на секунду задумался:

— Может быть. Но зачем мне знать, где я, если я уже здесь?

— Ничего не поняла, — пробормотала она. — Это здешняя мода — говорить загадками?

— Вполне возможно, — кивнул он с загадочной улыбкой.

Она устало вздохнула. Ответов не было. Только загадки.

— Давно вы здесь?

Старик застыл, погружённый в свои мысли, а потом медленно улыбнулся — той растерянной, вежливой улыбкой, какой обычно одаривают люди, не понимающие местного языка.

— Я спросила: давно вы здесь? — повторила она, повышая голос.

— Давно? — переспросил он, искренне удивлённый. — Не знаю.

Мика закатила глаза.

— Ясно. Всё относительно. То, что для одного «давно», для вас — «недавно». Ладно. Тогда сколько времени вы здесь?

— Время?.. — он посмотрел на неё, будто она произнесла нечто нелепое вроде «закон один для всех». — Что это?

— Как что?! — слегка возмутилась она. — День, неделя, месяц… год! Время! Часики тик-так!

Он задумался. На лице — внезапная серьёзность, сменившаяся потерей нити.

— Кажется, я понял, о чём ты, — наконец сказал он. — Но здесь этого нет.

— Как это — нет? — раздражённо пробормотала она, сжимая виски.

— Здесь нет ни завтра, ни вчера. Я даже не уверен, что есть «сейчас».

— Как интересно… — протянула она с явной иронией. — И что же тогда делать?

— Жить! — с широкой улыбкой сказал он, будто это ответ на все вопросы.

Мика уткнулась лбом в колени, будто надеялась, что так будет проще осмыслить его слова. (Спойлер: не будет.)

Вокруг — полный цирк. Души метались как сумасшедшие: одна шла задом наперёд, другая висела в воздухе, третья — складывалась сама в себя, как бумажный журавлик.

А где-то на фоне — Сущность, меняющая облики с азартом модника.

Вуди всё ещё сидел рядом. Его голос — спокойный, даже обнадёживающий. Слова — лишённые смысла. Впрочем, здесь это, похоже, норма.

Она закрыла лицо руками и прошептала:

— Поняла. Это мой персональный ад.

Справедливости ради, для старичка она была ещё тем безумцем. Недавно эта молодая девица с каким-то странным азартом проваливалась сквозь «место» — занятие, которым тут обычно никто не увлекается.

Вуди чуть кивнул, словно соглашаясь с безумием:

— Да. А теперь мне пора.

Он поднялся с лёгкостью, которой не ожидаешь от человека его возраста, протянул руку для прощания. Но Мика, зная, что произойдёт, просто наблюдала — её собственная рука всё равно прошла бы сквозь него.

— Извините.

Он улыбнулся, снял шляпу и поклонился — сначала ей, потом кому-то невидимому. В этом жесте было что-то трогательное.

После этого он вытянул руку, будто хватая простыню, потянул… и исчез.

— Что за… — начала она, но замолчала, подбежав к месту, где только что стоял старик. Там — ничего. Она даже топнула ногой по пустоте, чтобы убедиться, что там действительно ничего нет. Никакой реакции.

— Это что ещё за фокус?

Вытянула руку, повторила его жест. Потом ещё раз. Со стороны выглядело, будто она машет в воздухе, пытаясь отогнать рой невидимых мух.

— Ладно! — раздражённо бросила она, плюхаясь обратно на скамейку. — Чудеса для избранных, значит.

Разочарование повисло в воздухе. Она переводила взгляд с фигуры на фигуру.

Некоторые выглядели живыми — яркие наряды, плавные движения, узнаваемые привычки. Другие — полупрозрачные силуэты, зелёные или серые, будто нарисованные на воде.

Всё вокруг плавало, как в искажённом отражении. Фигуры вращались, шли кто куда — но никто не замечал её. Мика ощущала себя пленницей маленького мира, где есть только улица, чудовище и скамейка.

А за невидимой стеной — другой мир. Он движется, но застывший. Существующий, но без смысла.

Она сидела, обдумывая слова старика. Куда он исчез? Что он имел в виду? Как может не быть времени?

Тишина тянулась, пока она не решила: пора прогуляться.

Сделала пару шагов от скамейки. Моргнула.

И вдруг — снова стоит на другой стороне улицы. Перед ней — та же скамейка. Как будто ничего не происходило.

«Ничего не поняла!» — раздражённо подумала она. Та же улица, но каким-то немыслимым чудом она оказалась не слева, а справа — будто пространство взяло и развернулось.

Собравшись, пошла вперёд. Шаг. Ещё шаг. Моргнула — и снова вернулась в начало. Скамейка. Всё по кругу.

— Да что за…?! — выдохнула она с нарастающим бешенством.

Каждый новый рывок заканчивался тем же: невидимая рука вытаскивала её обратно. Замкнутый круг. Бесконечный. Бессмысленный.

Сидеть спокойно не получалось. Она перевела взгляд на платье, потом — на ноги. И вдруг заметила: они были идеально чистыми. Белоснежные. Ни пылинки.

— Хрень какая-то...

Подняв голову, увидела мужчину, словно вырезанного из воздуха. Он поднял руку и застыл, будто приветствуя кого-то — а затем просто исчез.

— Я это видела! — вскрикнула она, вскакивая. Её голос звучал, как сигнал тревоги.

Мика шарила рукой по воздуху. Механически. Без цели.

Стояла и махала.

День? Неделя? Месяц? Год? Кто знает. В этом месте время — как гравитация: вроде есть, но доказать сложно.

Она махала.

Просто махала.

Наконец, остановилась. Нахмурилась.

— А если мои провалы — это то же самое?.. — пробормотала она и усмехнулась.

— Только мне при этом зиговать не обязательно, — добавила, засмеявшись.

Вдруг до неё дошло: она давно не падала. Не проваливалась, не исчезала. Просто... была.

— Что-то явно сломалось! — пробурчала она возмущённо.

Без лишних колебаний она принялась скакать на месте. Со стороны это выглядело так, будто чудаковатая девочка пытается проломить землю. Обворожительно. И никак иначе.

— Ладно! Если надо падать — буду падать! — тяжело вздохнула, развела руки в стороны, будто собиралась обнять небо, и с драматическим размахом рухнула на спину.

Ожидание — провал.

Реальность — «шмяк».

— Да ты издеваешься... — простонала она, скривившись.

По телу прошла острая волна, и с ней — вспышка: крошечная Мика кружится, изображая балерину, и с грохотом падает на пол. Боль — та же. Резкая, обидная, до слёз реальная.

Она — та, что старше, — опёрлась рукой и вдруг ощутила, как ладонь, соскользнув по брусчатке, провалилась в неё, словно в рыхлый снег. Замерла — и Мика, и рука, всё разом. Моргнула. Провела снова. Убедилась.

Поверхность под ладонью дрогнула. Ожила.

Прямо под пальцами начали проступать картинки — будто кто-то разворачивал старую киноплёнку её жизни. Чьё-то лицо, смутно знакомое. Смех. Детская рука, тянущаяся к конфете… всё это было чужим и до боли близким одновременно.

Она с изумлённым выражением лица водила рукой, как по воде; сцены мелькали — быстрее, медленнее, иногда — слишком реально. Пока всё внезапно не исчезло.

— Это всё твои проделки?! — выкрикнула она, вскакивая. Затем — уже громче, наотмашь, с вызовом: — Ты кто вообще?! Бог? Дьявол? Или просто чудила?

Сущность, предсказуемо, промолчала, продолжая сменять облики с озорной регулярностью.

— Я должна что-то понять, да?! — рявкнула она, уперев руки в бока. — Ну так покажи! Где подсказки? Где намёки? Или ты надеешься, что я сама догадаюсь?!

Голос разнёсся по улице, но в ответ — только тишина.

— Молчишь?! Ты либо гений, либо очень тупой… — пробурчала она.

Сущность не торопилась оправдываться. Наоборот — медленно превратилась в дерево. Тонкое, с сучьями, тянущимися к небу, будто в мольбе.

Мика закатила глаза.

— О, теперь ты дерево? — ехидно протянула она. — Это ты намекаешь, что я при жизни была бревном?

Тишина.

— Или хочешь, чтобы я поняла, как быть деревом? Ты — символ роста, да? Опоры? Может, твоя постоянная смена форм — это символ многогранности? Может, ты — символ всех тех историй, которые я прочла, но так и не прожила?

Она фыркнула возмущённо и театрально отвернулась, крутанувшись так, будто за ней тянулся плащ из чистого пафоса.

Прошло… ну, целое столетие. Плюс-минус.

Раздражение, впрочем, быстро капитулировало перед скукой.

Мика, широко раскрыв глаза, принялась поочерёдно вдыхать и выдыхать, с научным интересом наблюдая, как шевелится кончик её носа.

— Ну, хотя бы весело, — пробубнила она, слегка улыбнувшись.

— Так я точно сойду с ума, — добавила шёпотом и хихикнула, как будто уже сошла. Немного. Совсем чуть-чуть.

И тут…

Новый виток безумия.

В этом мире была одна странная, абсолютная величина. Что-то, что не поддавалось пониманию — и при этом определяло всё.

Она заметила это не сразу. Но теперь стало очевидно: тени нет. Ни у неё, ни у деревьев, ни у камней. Всё вокруг — свет. А значит — нет и тени.

Мысль, лихорадочная и логичная, пронзила мозг: но если бы кругом была тьма — тени тоже бы не было! Всё было бы тьмой.

Верх не существует без низа. Лево — без права. Свет — без тьмы. Одно определяет другое.

А здесь — не было ни того, ни другого. Не было «между».

— Так где солнце? — внезапно вскочила она. Бегая по улице, она пыталась понять, откуда исходит свет. — Кажется, он падает сверху вниз. Но источника нет. Чудно! — заявила она с явным удивлением.

Затем, прищурившись. Свет был повсюду, как будто исходил из самой земли. Даже под лавочкой светло. Заглянула под неё — убедилась.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она, представляя себе, как свет исходит отовсюду, без начала и конца.

Она опустилась на скамейку и задумалась.

— Это какой-то странный сон…

Потрогала себя за руки, пожимала щёчки, грудь, улыбнулась.

— Слишком реалистично. Хотя… кого я обманываю. Таких снов не бывает. Это точно не сон.

Мысли метались. Страха не было. Только скука. И одиночество. Раньше она брала книгу — и исчезала в ней. Но здесь… книг не было. В мире мёртвых нет типографий.

Иногда она вставала, шла по кругу, как кошка, пытающаяся поймать свой хвост, потом снова садилась, закидывая ноги на спинку скамейки. Её взгляд лениво скользил по проходящим мимо фигурам.

Призраки.

Серо-зелёные, слегка расплывчатые, блуждающие в обнимку с тенями.

— Ну, здравствуйте. — протянула она, опершись локтями на колени и прищурив глаза.

Она разглядывала их, будто выбирала себе идеального спутника для свидания.

— Ты будешь "Пельмень", — с улыбкой сказала она, указывая на призрака с округлыми очертаниями, который двигался невероятно медленно.

Её взгляд проскользнул дальше и вдруг остановился на самом крупном призраке, который был не просто серо-зелёным, а прямо-таки болотным.

— О, Шрек! Какой ты гигант! Интересно... у тебя всё большое?

Призраки, разумеется, молчали — в их духе. Но её это не смутило: внимание сразу приковали трое, шагавшие в унисон с поразительной синхронностью.

— Капока! — выдохнула она с восторгом ребёнка, нашедшего подарок. — Кедуду! И... — пауза, взгляд на третьего, — Просто Третий!

Она фыркнула, довольная собственным остроумием.

Опёрлась на скамейку, не пытаясь скрыть свою усмешку. Перед ней разворачивался настоящий фарс, а она была единственной зрительницей.

— Да, я — мастер по части прозвищ, — пробормотала она, поджимая губы. — Ну а кто, как не я, должен был всё это придумать?

Призраки не реагировали. Да и она уже не ждала. Мика, сложив руки за головой, задумчиво продолжила:

— Может, я тут одна живая? Или, наоборот, единственная мёртвая? Так или иначе, развлекать себя придётся самой!

На миг в её мыслях мелькнула нота отчаяния. Всё вокруг было безумием, и попытка понять его казалась ещё большим безумием. Время, проведённое в этом странном мире, не приносило ответов — только множило вопросы.

Казалось, удивляться уже нечему. Мир раскрыл свои карты — он был прост в своей безумной непостижимости. И как только это осознание даровало иллюзию ясности, реальность тут же подкидывала новый сюрприз. Или нового участника. _____________________________

Ребёнок.

Он — буквально — заполз в кадр.

Голопопый, крошечный, меньше двух лет, он мирно полз по улице. Бормоча что-то невнятное, и этот детский лепет звучал здесь так неуместно, что казалось — он квинтэссенция абсурда, пускающий слюни, кричащий «ам-ам» «бий-бай».

— Что за… — она застыла, словно приросла к земле.

Кожа побледнела, глаза расширились, и абсурд, казалось, не просто достиг предела, а с грохотом пробил измерительную шкалу. Она наблюдала, как малыш — совершенно невозмутимо, будто нарочно — ползёт мимо неё, как бы демонстрируя, что он может то, чего она не может.

Чувства, охватившие её, были странной смесью. Это не был страх — скорее, острое, щемящее отчаяние, как будто последние искры надежды, о которых она даже не догадывалась, вдруг угасли, оставив пустоту. Она смотрела на малыша, и он казался куда более абсурдным, чем всё вокруг. Даже не сам ребёнок — его присутствие.

Маленький, крохотный символ жизни, ползущий по загробному миру, где ему явно не место. Контраст был таким резким, что его невозможно было осмыслить. Это был тот самый неожиданный, безумный поворот, который могла придумать только сама жизнь.

Она следила за ним взглядом, полным такого сожаления, что казалось, она вот-вот расплачется. Но малыш, даже не заметив преграды, спокойно прополз сквозь то место, откуда Мика не могла сбежать. И в тот момент её выражение, полное смиренного сожаления, стремительно трансформировалось в возмущение.

— Конечно, — выдохнула она. — Все могут ходить сквозь, а я? Всё время взаперти! — выкрикнула она с яростью. — Это всё потому, что я не верую? Я должна сидеть и созерцать свободу... сквозь... — она запнулась, будто пытаясь найти правильное слово, — в общем, ты понял! — с отчаянием указала она пальцем на чудище.

Но время шло, и Мика, как человек целеустремлённый, приняла решение: сбежать.

Она обошла каждый угол своей тюрьмы — и вернулась столько же раз назад. Выхода не было.

И тогда она пошла ва-банк.

Точнее — поползла, как тот малыш, в то же самое место.

Но её путь закончился так же, как и начинался: провалом.

Разозлившись, она ударила по земле. Раз. Другой. Каждый удар — всё яростней. Всё сильнее.

И вдруг — боль. Острая, узнаваемая. Та самая. Не просто физическая — она с душой родственная. Та, что была когда-то.

Вспышка — не перед глазами, а вокруг. Не просто кадр — весь воздух стал тем днём. Тем моментом.

Ладонь провалилась сквозь тротуар. Камни вспыхнули светом, как экран. Начиналось… кино? Нет. Скорее — пытка.

Юная Мика стоит на кухне. Косички растрёпаны, будто их заплетали ногами.

Серый свитер, колготки, кухня, где пахнет супом и усталостью.

Напротив — мама. Мэри. Стоит босиком, волосы растрепаны, лицо усталое. Простое бежевое платье — не мода, а «лишь бы успеть». Она не говорит ничего лишнего. Просто слушает.

— Я не хочу ходить в эту школу! — упрямо.

— Почему? — спокойно, но уже с предчувствием бури.

— А это важно? — руки скрестила, взгляд — в сторону.

— Для меня — да. Ты моя дочь.

— Нет! Ты не мама! Ты психолог! Ты только анализируешь меня! А мама должна делать то, что я говорю!

На лице матери проступило удивление, затем она нахмурилась.

— Это не так, — медленно произнесла она. — Я твоя мама, а не рабыня. Если ты мне объяснишь, в чём дело, я смогу помочь тебе. Как мама.

Пауза. Мика сжала губы, потом с вызовом:

— Значит, мы договорились? Я буду ходить в другую школу?

— Нет, — ласково, но решительно ответила мама. — Школа, в которую ты ходишь, вполне достойная. Она рядом с домом, к тому же я знаю там учителей. Мне спокойнее, когда ты рядом.

— Когда я рядом?! — в голосе дрожь. — Тебя вообще нет дома! Я всегда одна! Только я и Сара! — и слёзы, и крик в одном лице.

— Мне жаль, — сдержанно сказала она. — Но нам нужны деньги. Для этого я должна работать.

Она присела напротив дочери, пытаясь установить с ней контакт, и тихо добавила:

— Давай договоримся. Я постараюсь больше уделять тебе времени. Хочешь, прямо сейчас сходим, и я тебе почитаю?

— Не нужно мне читать! — резко перебила она, отступая на шаг. — Переведи меня в другую школу!

— Но почему?

Мика отвела взгляд, её глаза метались по сторонам, явно в поисках подходящего оправдания.

— Мне не нравится там! — голос сорвался. — Просто не нравится!

— Зайка, если ты мне не скажешь, в чём дело, я не смогу тебе помочь.

— Мне не нужна помощь! — крикнула она, голос дрожал от злости. — Мне нужна другая школа! Почему это так трудно?!

— Хорошо, — мягко сказала мама. — Давай ты успокоишься, и мы что-то придумаем. Хорошо?

Дочь молча кивнула, вытирая слёзы рукой.

— Значит, я буду ходить в другую школу? — спросила она дрожащим голосом с ноткой надежды.

— Нет, — ласковым тоном ответила мама. — Это значит, что мы вместе что-то придумаем.

Мика вдруг застыла, её лицо исказилось от злости и ненависти.

— Ненавижу тебя! Лучше бы тебя не было! — выкрикнула она и вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что стены чуть не заплакали.

Реквием по косичкам

Настоящее.

Улица. Тротуар.

Мика — взрослая. Мёртвая. Заплутавшая.

Сидит и смотрит в тротуар.

Здесь всё и случилось. Там, где тогда кипела детская драма. Где детство взорвалось одним словом.

Это воспоминание, в отличие от множества других, не растворялось. Не поблекло, не превратилось в далёкое «тогда».

Оно было с ней. Всегда.

Слёзы катились по щекам. Не потому что «надо» или «драматично».

Просто… потому что.

Внутри и правда что-то рухнуло. Она взаправду сожалела.

Но жалела она не о тех словах. Не о крике, не о «ненавижу».

Жалела о том, что потом — молчала.

Что не подошла. Не сказала самого важного.

Ни в тот день. Ни через неделю. Ни спустя годы.

Двенадцать лет — и ни разу не хватило смелости просто попросить прощения.

— Какая ирония… — прошептала она с горькой усмешкой.

Обессиленная, она поднялась, бросила взгляд на чудище — и, не сопротивляясь, опустилась на лавку. Не думать, ни планировать, не понимать и не осознавать — просто ждать. Существовать. Без цели. Без пути. Смиренно повинуясь всему, что уготовлено.

В мире, где нет часов, день легко превращается в год. Сколько она просидела — неизвестно. Но в голове, будто из тьмы, всплыло:

«Человек, который совершил ошибку и не попросил прощения, совершает её дважды».

Так говорила та, что была ей за бабушку.

С этими словами Мика сползла обратно на тротуар, коснулась его рукой и начала водить из стороны в сторону, словно пыталась соскрести с поверхности прошлое.

Если бы в мире мёртвых существовали увечья, она бы стерла руку об тротуар, прежде чем добилась бы хоть какого-то успеха.

— Значит, нужна боль, — прошептала. — Хорошо.

Она ударила по земле. Резко. Без жалости. И боль отозвалась — острая, знакомая, прошлая. В этот миг мир застыл.

И прошлое прорвалось.

Сначала — младенец. Крохотный, голый, кричащий. Звук больницы. Кто-то бережно поднимает её, убаюкивает.

Мика затаила дыхание. Всё было слишком реальным. Слишком живым.

Она не вынимала руку из тротуара, продолжила движение — как будто перематывала плёнку. Сцены сменялись: поездка домой, кроватка, подвесные игрушки, первые крики. Всё это — мило. Но не то.

Вперёд. К тому самому моменту. Где стояла она. Маленькая. Сердитая. И мама. Уставшая. Живая.

И вот, за мгновение до тех ужасных слов, что она сказала маме, она — в воспоминании — встретила её взгляд. И тут, на тротуаре, глядя сквозь свои глаза, прошептала:

— Прости.

Затем резко выдернула руку. Тело задрожало. Двигаться было необходимо. И она пошла — как в бреду, взад-вперёд, надеясь почувствовать облегчение. Но вместо этого её накрыло ещё большее разочарование.

Расхаживая туда-сюда, вся на взводе, она вдруг заметила: мир вокруг словно стал тише. Воздух — мягче. Голова — яснее. Шаги — не такие яростные. Она остановилась, вглядываясь в землю, и впервые за долгое время ощутила: может, поступила правильно. Пусть и слишком поздно.

Минуты текли вязко.

И тут — незнакомец.

Он возник внезапно, как вспышка. Раз — и стоит. Серые брюки, клетчатый свитер, разноцветные носки. Волосы взъерошены, будто его только что шарахнуло током. Лицо — молодое и странно дружелюбное.

— Простите, мисс, — сказал он с робкой улыбкой, глядя на неё так, будто она — последняя надежда вселенной. — Вы не видели дубовый листок? Жёлтый, с оранжевыми краями?

Мика уставилась на него, как на сбежавшего из палаты.

— Что?.. — переспросила она, покачнув головой.

— Лист, дубовый, — повторил он с убийственной серьёзностью. — У вас нет такого?

— Эм... нет, — медленно произнесла она. Пытаясь понять: он шутит или с ума сошёл?

— Жаль… — его лицо потухло, как лампочка. — Может, он в вашем... другом месте?

— В каком ещё «другом»? — нахмурилась она.

Парень занервничал, отвёл взгляд.

— Ну… просто другом. Не здесь.

— Такое же, но другое? — уже с искренним интересом уточнила она.

— Наверное, — пробормотал он, почесав затылок.

Она вгляделась в него пристальнее — будто пыталась разобрать, кто он и зачем пришёл. И вдруг поняла: у каждого ведь есть это «место». Уютное, личное. Комната, перекрёсток, пляж.

— Здесь красиво, — вдруг сказал он, оглядываясь. — Это важное место для вас?

— Я тут впервые, — усмехнулась она. — У тебя есть время?

— Время? — он растерянно огляделся. — Не знаю…

— Господи… вы все тут такие? — пробормотала она. Потом, сменив интонацию: — Можешь уделить пару минут?

Парень моргнул, насторожился.

— Просто пара вопросов, — уточнила она, мягко.

— Хорошо, — кивнул он.

— Откуда ты пришёл?

— Оттуда, — он махнул рукой налево.

— Серьёзно?.. — вздохнула она. — Я о месте. Где ты был до этого?

— В своей комнате! — оживился он. — Могу показать, я там делаю поделки.

— Спасибо, как-нибудь потом, — сказала она с кривой улыбкой. — Хотя... я ведь не могу ходить.

Он посмотрел на неё — ходит же. Её шаги были в полном разгаре, она шастала туда-сюда.

Мика замерла, уловив его взгляд, и тут же поняла, как это выглядит со стороны.

— Не в этом смысле. Ходить могу. Но не так, как ты.

Он снова не понял.

— Как бы объяснить... — она замахала руками. — Сквозь! Я не могу ходить сквозь! Видишь? — стукнула ногой по камню. — Я привязана к этому месту.

— Пойдем, я покажу, — неуверенно предложил он.

Он просто пошёл. Через пару шагов — исчез.

Мика рванула за ним, но оказалась там же, где начинала.

— То ли я идиотка, то ли мир такой… — пробормотала, хлопнув себя по лбу.

Прошло неясно сколько смен формы Сущности — здешняя единица времени — прежде чем парень снова возник из воздуха, словно и не уходил. На этот раз с недовольным лицом.

— Ты идёшь или как?

— Блять! — она подпрыгнула, испугавшись. — Ты идиот, или да?? Я не могу ходить, как ты! Я застряла! — повышая тон, ответила она.

— Почему? — искренне удивился он.

Она посмотрела на него с таким выражением, будто он только что признался, что не знает, как работает дверь.

— Потому что не могу! — отчеканила она, с трудом сдерживая злость. — Может, потому что меня этому никто не учил! — бросила с сарказмом, подчёркивая его «естественную одарённость».

— Научишься — приходи, — пожал плечами он и уже собирался уйти.

— Стой! Подожди! — вскрикнула она, вцепившись в его рукав. — Сядь, объясни, как ты это делаешь! Научи! — умоляла, глядя снизу вверх, как ребёнок, выпрашивающий конфетку у фокусника.

— Ладно... — нехотя согласился он. — Смотри: встаёшь и идёшь. На распутье — поверни в мою комнату.

Мика моргнула. Нежно-голубые глаза с зелёным отливом сузились в саркастическом прищуре:

— Гениально. Сейчас ещё запишу. Что значит "распутье"? Что значит "поверни"? Куда? Как? Ты вообще понимаешь, что говоришь?

Он лишь пожал плечами, как будто не понимал, чего она так взбесилась.

— Кто тебя вообще этому научил? — спросила она, переведя дух.

— Никто.

— Сам? И как это было?

— Просто пошёл туда, куда хотел. Сначала было странно, потом привык.

— Понятно… — уныло протянула она. — А кто-нибудь вообще не умел, как я?

— Нет, — сказал он с лёгкой, почти виноватой улыбкой.

Она раздражённо махнула рукой в сторону Сущности.

— Может, это всё его затея…

— Папина? — вдруг спросил он.

— Кого?! — на мгновение выбившись из колеи, спросила она.

— Папы. Моего папы, — кивнул он, указывая на Сущность. — Вон он. Что-то мастерит… кажется, ножны. Наверное, снова на охоту собрался.

Мика уставилась на него с таким выражением, будто мозг решил временно покинуть её, да и не только её.

— Это… твой отец? Просто стоит себе и делает ножны?

— Ну да. Он всегда рядом. Оберегает. Думаю, после того случая бросил пить и теперь со мной больше времени проводит.

— Какого случая? — осторожно уточнила она.

Он ответил почти исповедально:

— Я знал, что нельзя смотреть ему в глаза. Но смотрел. Он не хотел сделать мне больно… Я сам виноват.

Пауза.

— Ты прощаешь меня, папа? — тихо добавил он, обращаясь к Сущности.

— Что ты помнишь последним? — спросила Мика почти шёпотом.

— Как он пошёл за ружьём. Наверное, на охоту. А потом… мы сразу начали играть. Уже здесь. Он всегда рядом.

— Это хорошо… — сдержанно сказала она.

— Если найдёшь дубовый лист, скажи мне, ладно?

— Обязательно, — кивнула она.

— Меня, кстати, Ян зовут.

— Я — Мика. Приятно.

Он протянул руку. Но в тот момент, когда их пальцы почти соприкоснулись — она провалилась.

— Вот врушка… — пробормотал Ян, глядя ей вслед.

Мика вынырнула снизу вверх — прямо под лавочку, с глухим стуком. Мир явно решил напомнить ей, что он безумен навсегда, а не только в первых главах.

— Это точно твоих рук дело! — взвизгнула она, выползая из-под лавки. — Эй! Я с тобой разговариваю! Слышишь?!

Ответа не последовало. Сущность по-прежнему молчала, меняясь каждую секунду: то черепаховая чешуя, то перья, то глаза насекомых, то водоросли, то рой пауков…

Мика передёрнулась и отвернулась, когда трансформации становились особенно мерзкими.

— Просто шик. Даже сдохнуть — и то толком не дают. Ты это специально?! — закричала она, сдувая прядь волос с лица.

Сущность промолчала. Как всегда.

Она походила немного туда-сюда, потом остановилась, задумалась, приподняла подол платья, опустилась на колени и, сцепив пальцы, как в молитве, обратилась в пустоту:

— Я должна попросить у тебя прощения, о великий… — замялась. — …чувак. Прости, что сразу не поняла.

Пауза. Вглядывается.

— Даруй мне мудрость. Открой истину…

Она зажмурилась в ожидании.

И — ничего.

— Да чтоб тебя... — пробормотала она, плюхнувшись на землю, раскинув ноги в стороны. — Может, молитву надо? Хм... Какую?

Она подняла взгляд на Сущность, слегка ёрничая.

— Ты вообще кто? Бог? Дьявол? Отец? — с усмешкой спросила она. — Хоть бы подсказку дал. Ты меня вообще слышишь?

Ответа, разумеется, не последовало. И, в общем, её это не сильно расстроило. Она вообще отличалась упорством, граничащим с тупостью, а в довесок была виртуозом сразу в двух жанрах: игре на скрипке и на нервах окружающих.

Скрипки у неё не было. Значит, оставался второй талант.

— Может, у тебя биполярка? — ехидно прищурилась она.

Внутри она горячо надеялась не получить ответа.

— Это, к слову, многое объясняет. Сначала ты создаёшь свет, потом биполярка берёт верх, и ты решаешь, что лучше тьма. А потом передумываешь и снова возвращаешься к свету. И так по кругу.

Мика встала и начала расхаживать, словно преподаватель перед нерадивым классом.

— Мальчики и девочки, кстати, туда же. Выбрал бы уже кого-то одного! Они там не то чтобы сильно ладят, если что.

Боковым зрением она заметила очередное превращение Сущности и саркастично добавила:

— А эти твои гусенички... Это кто вообще? Жук или птички? Сначала ползают, потом — бац! — и уже летают. Сам-то понял, что придумал?

Она на секунду замерла, затем снова заговорила, теперь с особо язвительной интонацией:

— Дал людям свободную волю! Молодец, похвально! Только вот стоит им сделать что-то не по плану — сразу кары небесные. Это токсично, между прочим. Тебе бы к психотерапевту сходить.

Мика вскинула руки:

— Адам и Ева... Гениально, конечно! Сначала — мужик из грязи. Потом — женщина из его ребра. Ты вообще осознавал, что наваял? Биологически она ему получается... ну, чисто по фактам, дочь. А теперь внимание — они женятся. Отец и дочь. Без прелюдий, без контекста, с места в карьер. Слушай, ты, может, перед этим греческих мифов начитался? Там такое нормой было.

Кажется, её слова всё-таки были услышаны. Лёгкая улыбка мелькнула на её губах, но тут же исчезла, когда внезапный холод коснулся кожи, словно дыхание зимы пробежало по спине.

Сущность вдруг замедлилась, её облики стали строгими, почти воинственными. Казалось, невидимая сила впитывает каждое её слово, и воздух вокруг словно сгустился, становясь тяжёлым, зловещим.

Мика вскинула руки в примирительном жесте:

— Всё, всё. Молчу.

Чтобы как-то отвлечься, она шлёпнулась обратно на землю и начала размахивать руками и ногами, рисуя снежного ангела — весьма неказистого, если уж начистоту. Шорох был почти успокаивающим.

А потом она начала издавать странные звуки — скрипы, кряки, хрипы. Почти как концерт.

Сущность, между делом, вернулась к своему обычному безумию: то кубик Рубика крутила, то непонятные вязанки облаков лепила.

Взгляд её устремился в пустоту:

— Почему все так странно реагируют, когда я спрашиваю о времени? Что вообще такое это время?

Пауза.

— Время... — протянула она, глядя в пустоту. — Смена дня и ночи, секунд, минут, часов...

Она на мгновение задумалась.

— Но если здесь нет ни дня, ни ночи... значит, и времени нет?

Вопрос повис в воздухе. Она нахмурилась, как будто пыталась распутать сложнейший узел.

— Как понять, что такое время, если его не видно? Солнца нет. Я не старею... — она помолчала, потом резко вскинула голову. — Хотя подожди. Я ведь падала. И это было раньше. Значит... было "прошлое"?

Замолчала, уставившись в никуда, будто вглядывалась в саму ткань реальности.

— А если воспоминания могут обманывать? — задумчиво продолжила она. — Мы верим в то, что создаём в голове... значит, если я верю, оно становится моим прошлым?

Мика встряхнула головой, будто отгоняя липкие мысли.

— Нет! — резко сказала она, упрямо. — Прошлое — это форма времени! Значит, оно есть!

Она села, потирая виски, но мысли только сильнее запутались, сбиваясь в тяжёлый, неподъёмный ком.

— Подожди... если я вижу прошлое сейчас, оно становится настоящим. А если я окажусь в прошлом — для меня это будет настоящее... а для той меня в прошлом — это будущее. То есть я буду в будущем прошлого, которое моё настоящее...

На её лице застыло выражение, словно её хватил лёгкий инсульт: рот приоткрыт в немом вопросе, глаза округлились от паники перед этой смысловой чёрной дырой.

Она сделала паузу и резко встала, сбрасывая с себя этот хаос, будто стряхивая ледяную воду.

— Хватит! — скомандовала она себе. — Пора смотреть в прошлое.

Подойдя к лавке, она со всей силы ударила по ней ногой. Боль мгновенно пронзила её тело, отзываясь яркой вспышкой в голове. Прикоснувшись к земле, она замерла, ожидая чуда, но ничего не произошло.

— Ну конечно… — сказала она, закатив глаза.

Вторая попытка. Удар. Мир дрогнул, воздух сгустился — и прямо перед ней, как на киноэкране, вспыхнуло воспоминание.

Воспоминание

Мика — живая, девятнадцатилетняя. Уютно завернувшись в теплое одеяло, она лежит на кровати и читает книгу.

Где-то на фоне послышался стук в дверь. Она попыталась вскочить, но запуталась в одеяле и с грохотом рухнула на пол, сопроводив падение знакомым «ой!» и не менее знакомым шмяком.

Перед глазами замелькали звёздочки. Сквозь них — лицо друга. Он, улыбаясь, протягивает ей книгу, приглашая на прогулку. Его голос полон жизни.

Всё кажется таким реальным, что Мика — чуть менее живая — непроизвольно улыбается.

Она сидит, зачарованная, глядя на свою прежнюю себя — как ребёнок, уставившийся на экран с любимым мультфильмом.

Под ногами разворачивалась странная сцена: друг сидит на полу, а она — неугомонная — пританцовывает на кровати под беззвучную мелодию. Они спорят о том, что ждёт после смерти. Идеи вьются в воздухе, словно бабочки: одна нелепее, другая безумнее.

То становишься сатириком и живешь наоборот — от конца к началу.

То оказываешься Гитлером. И Буддой. И вообще одним и тем же человеком, просто в разное время.

Промелькнула и мысль попроще: а вдруг переродиться в милого пушистика? Или в глупую букашку? (С уважением к букашкам, разумеется.)

Воспоминание было живым.

Она досмотрела его до самого конца — до момента, когда её «прошлая» версия наконец уснула, — и вдруг поняла: отпускать не хочется. Села на лавку, сложила руки на коленях и осталась ждать утро.

Глазами цеплялась за саму себя. С интересом наблюдала, как «молодая» она мечется по кровати: то кутается в одеяло, спасаясь от холода, то раздражённо скидывает его, будто оно мешает дышать.

— Никогда бы не подумала, что я так странно сплю, — пробормотала она, склоняя голову набок. — Спала, — тут же хмыкнула, как над чужой неловкостью.

Ночь тянулась медленно. А «старенькая» Мика сторожила себя, как бессонный страж. Каждое движение «юной» себя — перевороты, поджатые ноги, мокрые от слюны подушки — одновременно смешили и смущали её.

Когда рассвело, и «прошлая» начала сонно потягиваться и зевать, она выпрямилась, будто собралась в путь.

— Ну что, посмотрим, как я жила, — шепнула.

Последний звон колокольчика

День начинался скучно: разноцветные носки, растрёпанные волосы, вялое скитание по кухне. Потом — в магазин, зевая на ходу.

Мика из загробного мира смотрела на это, словно на самый интересный сериал на свете. В каждом неуклюжем движении — заминке у зеркала, возне с ботинками — было что-то трогательное и невыносимо родное. Словно старые фотографии: чуть смешно, чуть грустно...

— Обычное утро, — прошептала она. — А теперь это кажется таким далёким...

Проходя мимо двери маминого кабинета, её «настоящая» версия привычно позвонила в колокольчик. Звонкий звук, похожий на лёгкий смех, разлетелся по пустому коридору, оживляя пространство. «Потусторонняя» замерла. Она остановила поток воспоминания, чтобы задержаться в этом мгновении подольше, вслушиваясь в эхо звона.

В тот день она так и не увидела маму — та ушла ещё до её пробуждения.

— Как бы я хотела зайти туда сейчас, — прошептала она, глядя на дверь, за которой скрывалось столько нерассказанных историй.

Отпустив паузу, она продолжила просмотр. Её «земная» версия вернулась из магазина и снова остановилась у кабинета. Колокольчик зазвонил ещё раз — на этот раз громче, ярче.

Мика в мире духов снова замерла. Она вытянула руку, её пальцы потянулись к дверной ручке — но прошли насквозь, словно через мираж. Сквозь пол в мире мёртвых, сквозь дверь в мире живых, сквозь само воспоминание.

Пугающе странное, необъяснимое чувство. Рука сама просилась назад, отдернуть её казалось единственно логичным решением, но...

Она не остановилась. Вместо этого, будто подчиняясь невидимой силе, её тело скользнуло вслед за рукой, проваливаясь прямо в глубины воспоминаний.

И вот она уже внутри. Всё замерло.

Теперь «загробная» снова чувствовала тепло — давно забытое, потерянное. Воздух наполнили запахи прошлого, окутывая её, как плед в морозный вечер. Гладкая текстура дверной ручки, выцветшие занавески, сквозь которые пробивались ленивые солнечные лучи... Всё было таким живым, что она на миг забыла — кто она и откуда.

— Сон, — пробормотала она и, поколебавшись, ущипнула себя за руку.

Она крутанулась на месте, захлёбываясь каждым мгновением. Вдох — запах книг. Выдох — аромат маминых духов. Сердце раздувалось от переполняющих чувств, и ей стоило труда не рассмеяться вслух — так абсурдно всё это казалось.

Насытившись воспоминаниями до краёв, она позволила им ожить.

В углу сидела мама — Мэри. Сосредоточенная, аккуратно заполняющая страницы дневника. Мика тихо села напротив, положив подбородок на руки. Просто смотрела. Без нужды что-то говорить.

Время не шло. Оно слиплось в один вязкий миг. Мама вставала, шла на кухню, возвращалась — и она тенью следовала за ней. Всё, что когда-то раздражало — скрип стула, долгие паузы между словами, запах чернил — теперь казалось ей единственным, что имело смысл.

Весь дом дышал теплом, которого, казалось, больше не было в её мире. Тонкий горьковатый аромат кофе плыл в воздухе, тянул за руку, обвивал, словно старый плед.

Мика закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Кофе сводил её с ума. В хорошем смысле.

— Почему в загробном мире нет кофеен? — вспыхнула мысль. И тут же родилось продолжение: — А может, открыть свою? Для постоянных клиентов — бонусы. Тот чудила собирал листочки, а я — стану бариста!

Она едва удержалась от смешка, ощущая, как абсурд снова уютно устраивается у неё внутри.

Абсурд всегда был её любимой частью жизни. Даже после... жизни.

Миг превращался в вечность, вечность — в миг. Но стоило подступить к тому рубежу, за которым её жизнь обрывалась, как всё остановилось. Сознание дёрнулось, зацепилось за страх — и выдернуло её обратно в холодную пустоту.

Прежняя Мика — живая, весёлая — растаяла, как роса на солнце. С горькой улыбкой она опустилась на знакомую скамейку.

— Кому легче, живым или мёртвым? — спросила вслух, будто надеясь, что кто-то ответит. Она когда-то искала ответ на этот вопрос. Теперь, сидя в этом застывшем времени, она точно знала ответ. Или думала, что знала.

— Это и есть жизнь после смерти? — пробормотала она. — Не слишком весело... Не то чтобы тьма была лучше, но... зачем я здесь?

Вопросы звучали скорее для самой себя — ни она, ни Сущность не спешили искать ответы.

И, возможно, именно в этот момент Мика впервые почувствовала то, для чего у слов нет названия: эмоции переплелись в странный, но мощный коктейль — сожаление и смирение, разочарование и удовлетворение, надежда и отчаяние. Каждое чувство противоречило другому, но именно это делало их такими острыми и контрастными.

Она сожалела о том, что больше не увидит близких. Смирялась с естественным порядком вещей. Разочаровывалась — при жизни они с другом строили догадки о загробной жизни, но реальность оказалась куда безумней их фантазий.

И всё же внутри теплилось удовлетворение: путь пройден. Было «ничто», стало «что-то», а теперь снова — тишина. Цикл завершён.

Надежда? Конечно, она надеялась, что всё это — лишь дурной сон, и она очнётся в больнице, живой.

Отчаяние пришло позже — с пониманием, что это, увы, не сон. Слишком реально, чтобы сомневаться. Она вытянулась на скамейке, закрыла глаза ладонями — будто могла уснуть. Но в мире мёртвых снов не бывает. Хотя надеяться никто не запрещал.

Спустя вечность

Мысли в её голове закружились, как пчёлы в улье. Она резко села, и на губах появилась её фирменная, ехидная улыбка — та, что выдавала её замыслы ещё до того, как она успевала их озвучить.

Соскользнув с лавки, она скрестила ноги на земле и уставилась куда-то в тёплую пустоту, вспоминая. Вспоминая его.

Её друга. Немного неуклюжего, отчаянно простого и невыносимо обаятельного в своей нелепости.

— Как он там без меня? — пробормотала она. — Наверное, нашёл кого-то менее ехидного... Надеюсь, хотя бы красивую, — добавила с лёгкой усмешкой.

Воспоминание вспыхнуло перед ней, как старый кинопроектор: их первая встреча, его неуклюжесть, её саркастичные шутки, за которые ей потом было стыдно — и снова смех, снова тепло.

Она дотронулась до воспоминания — нерешительно сначала, потом крепче, ухватилась обеими руками. Бульк! — и провалилась в него с головой.

Теперь весь её мир — он. Его глаза, его шаги, его дорога. Она растворялась в его реальности, будто становилась им.

И всё вокруг начало оживать заново.

Как будто кто-то щёлкнул выключателем в давно забытом доме — и вдруг стало светло.

Жужжала над ухом, как навязчивый комар, сыпала колкими комментариями направо и налево. Всё летело под её критику: движения, жесты, слова. Даже одежда.

На прогулку он нацепил серую водолазку и чёрные джинсы.

— Милая кофточка, — с язвительной нежностью прошептала она. — Недавно видела одного старика. Чудной такой. Вылитый ты. Вот только выглядел бодрее.

Она шагала за ним, скрестив руки за спиной, с видом неподкупного критика. Взгляд — цепкий, движения — спокойные, но с лёгкой издёвкой.

Он (то есть я) двигался иначе: то уверенно, то замирал, словно прислушиваясь к чему-то невидимому. Вглядывался в предметы так, будто в каждом искал тайный смысл.

В какой-то момент Лиам резко остановился, нагнулся к тротуару и с важным видом начал изучать трещины.

Мика остановилась рядом, склонила голову.

— Как ты вообще существуешь в этом хаосе? — пробормотала, сдерживая усмешку. Потом, чуть теплее: — Ладно. Ты справляешься лучше, чем я ожидала.

И вдруг его взгляд померк. Он закрыл лицо руками, тяжело вздохнул.

Воспоминание замерло. Тишина сгустилась.

Она не видела его переживания — только ощущала: густыми, тревожными волнами, от которых хотелось сбежать.

Но внезапно он вскочил — будто ничего и не было — и нелепо зашагал домой.

Мика усмехнулась и, конечно, последовала за ним.

В душ.

— Видимо, водичка совсем холодная... — пробормотала она, едва сдерживая смешок, при этом не отрывая взгляд.

Поначалу это казалось забавным. Волшебным.

Потом — привычным.

Когда тебя не слышат, не чувствуют — всё теряет вкус. Даже бессмертие.

Говорят: «Всё проходит, но бесследно не проходит ничего».

В мире мёртвых проходит всё. И бесследно.

Когда воспоминание закончилось, Мика вернулась в реальность — и её накрыла скука. Не просто скука — безысходность.

Она уставилась в пустоту.

— Может, я что-то должна понять? — голос прозвучал громче, чем хотелось. Слова застыли в воздухе, отражаясь эхом. — Может, я здесь потому, что что-то не сделала? Или не закончила?

Резко повернулась к Сущности.

Та молчала. Как всегда.

— Я должна что-то увидеть? — раздражение всплеснуло в голосе. — Но что?

Она опустила глаза.

— Ответ напрашивается сам собой, — выдохнула с горечью. — Я видела всё... кроме своей смерти.

Она тяжело опустилась на тротуар, закрыла глаза, попыталась вспомнить последние минуты.

И тут — страх. Холодный, острый.

Она отступила.

— Ладно... Начну с кануна. Так проще.

Память вспыхнула. Земля под ней превратилась в живую картину.

Она увидела себя лежащей в кровати. К ней приехал Лиам — её друг, который заглянул перед отъездом. Он выглядел как слегка полноватый кот в костюме: важный, но всё равно милый. Его криво болтающаяся на шее бабочка немного позабавила её.

Они смеялись. Болтали о пустяках.

Он ушёл. Она осталась.

Мика из мёртвого мира смотрела на это как на старый фильм, который давно хотелось выбросить, но никак не получалось.

Она видела себя — одинокую, медленно сходящую с ума без книг, общения и веселья. Прикованную к постели. Запертую в четырёх стенах, которые сжимались с каждым днём. Пленницу самой себя, с одной-единственной дверью наружу.

Она смотрела на ту, что ещё смеялась над Лиамом, но уже чувствовала, как жизнь утекает сквозь пальцы.

И теперь, глядя на это со стороны, она понимала: это была не просто сцена из прошлого. Это была её жизнь — жизнь, которую она прожила, но так и не смогла по-настоящему почувствовать. Всё произошло слишком быстро.

С рождения Мика страдала редким заболеванием — иммуно-регенерационным дефицитом. Её иммунитет не восстанавливался. Любая простуда могла стать смертельной. Она жила на пороховой бочке, где каждый день — игра с судьбой.

Её тело получило от матери крошечный запас иммунных клеток — как горсть монет, которые нельзя было вернуть. Лекарства лишь замедляли их трату.

И всё-таки она держалась.

Двести лет назад у неё не было бы ни единого шанса.

Но современность подарила ей то, о чём раньше и мечтать не могли: чистую воду, мыло, стерильность, лекарства. И лекарства, растягивающие срок жизни.

Она жила, зная: её существование — чудо. Хрупкое, выстраданное, невозможное чудо.

Ночь опустилась незаметно.

К моменту смерти она уже три недели боролась с простудой. Обычной. Но для неё — смертельной.

Смерть не была неожиданностью. Все знали: это может случиться. И всё же верили — как раньше — что пронесёт.

На этот раз не пронесло.

Чем ниже опускалось солнце, тем хуже ей становилось.

Жар нарастал, тело трясло. Голова звенела, будто молот по наковальне.

Дышать становилось всё тяжелее — как будто каждый вдох прибавлял ещё килограмм невидимой тяжести.

Организм переходил в финальную стадию септического шока.

Обычная простуда сметала остатки детского иммунитета.

Орган за органом предательски отказывал, не оставляя шанса на спасение.

Мика смотрела на это из загробного мира.

Чужая в собственных воспоминаниях.

Беспомощная.

Ужас медленно, как холодная вода, подбирался к ней.

— Вот оно, — прошептала она, едва сдерживая слёзы. — Моя смерть.

К этому моменту она уже крепко спала. Её тело, ещё на стадии затруднённого дыхания, погрузило разум в сон, чтобы самостоятельно принять неравный бой. И всё же он был окончен с её последним вдохом.

Мика стояла рядом, глядя на себя, и не чувствовала, как текут слёзы.

В сердце, давно мёртвом, вспыхнула новая, чужая боль.

Она догадывалась, что так случится. Но догадываться — это не то, что видеть.

Солнце взошло, и обе Мики — живая и мёртвая — слились в одну. Круг замкнулся.

В этот момент её мама шла в ванную и, преодолевая внутренний страх, решила заглянуть в комнату дочери. Каждый шаг навстречу ей становился пыткой.

Мэри всегда жила с тихим ужасом, что однажды нарушится естественный порядок вещей, и ей придётся хоронить ту, кого она когда-то привела в этот мир.

С замиранием сердца она подошла к кровати, наклонилась и поцеловала дочь, не позволяя себе поверить в очевидное. Затем, на грани слёз, развернулась и ушла.

Через пару часов врач подтвердил смерть.

Через два дня состоялись похороны.

Последний осенний день был холодным, но ясным. Казалось, само солнце вышло, чтобы проститься.

Церемония была скромной: мама, врач и несколько близких пациентов матери. Лиама не было.

Душа Мики осталась у могилы.

Она ждала. Верила, что он придёт. Должен прийти. Она знала: ближе неё у него никого не было.

Но он не пришёл.

Мика стояла несколько дней, наблюдая за восходами и закатами.

Потом глубоко вздохнула, похлопала ладонью по надгробию — и вынырнула обратно в мир мёртвых.

Увидеть собственную смерть дано не каждому. И описать это — почти невозможно.

Внутри всё странно перемешалось: сожаление, лёгкая горечь, чувство незавершённости.

Но сильнее всего гложило одно — друг так и не пришёл.

Смерть была ожидаемой.

А его отсутствие — нет.

После всего, что было между ними — после всех разговоров, встреч, вечеров — это почему-то задевало сильнее, чем сам факт её смерти.

— Кажется, всё, — прошептала она, закрывая глаза и готовясь исчезнуть.

Ничего не произошло.

Она подождала, ощутила вокруг давящую тишину... и возмущённо приоткрыла один глаз.

— Ну? Мне долго ещё томиться? — выкрикнула она, размахивая руками. — Эй, ты! Я всё выполнила! Прошла до самого конца! Отпустишь уже?

Сущность хранила молчание.

И вдруг, словно удар молнии, в сознании вспыхнула догадка: а что, если это и есть финал?

Мика застыла. По спине побежали мурашки.

— То есть... — вырвалось у неё, — никакого «после»? Всё?

Она запнулась, судорожно подбирая слова:

— Я должна... всю... вечность?! Торчать здесь? С тобой?!

Её бросило в панику: она забегала взад-вперёд, нервно потряхивая руками, словно стряхивая невидимые оковы.

— Нет. Нет! Я сойду с ума! Чем заниматься вечность? Пилить? Строгать? Ловить? Пугать?!

В ответ сущность издала звук — скрежет дерева о металл, хриплый, раздирающий слух.

Воздух задрожал, словно натянутые струны.

Мика резко замерла. Окружающие души не отреагировали. Казалось, скрежет звучал лишь для неё одной.

— Почему для того парня ты был отцом, а для меня... вот этим? — она отмахивается рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Почему они тебя не видят? Не слышат?!

Голос её дрожал — теперь скорее от ярости, чем от страха.

— У меня так много вопросов... — пробормотала она, тяжело плюхнувшись на скамейку.

Какое-то время она сидела молча, уставившись в пустоту перед собой.

Потом внезапно подняла голову:

— А что, если ты... — она нахмурилась, — порождение моего воображения?

Мика окинула взглядом безжизненный пейзаж.

— Всё это... лишь вымысел?

Искра сомнения мелькнула.

— Так вот что происходит с разумом после смерти... — пробормотала она, перебирая мысли, словно карты в колоде.

И вдруг её лицо озарила странная, пугающая улыбка.

— Всё ясно! — вскрикнула она. — Ты чудовище! Держишь меня в заложниках! — она тычет пальцем в пустоту, будто предъявляя обвинение. — Я должна уничтожить тебя, чтобы выбраться!

Резко вскочив, она рванула к сущности, словно готовая смести всё на своём пути. Но, едва сделав пару шагов, вновь очутилась у скамейки, в начале улицы.

— Сука! — рявкнула она. — Так я и знала!

Тяжело выдохнув, она плюхнулась обратно на скамейку, сжав губы.

— Ладно, стоило попробовать, — пробормотала она, пожимая плечами. — Что ж, займусь воспоминаниями.

Вытянув руку, она наблюдала, как из пустоты возникает картина её прошлого. Ухватила её, потянула в сторону, ускоряя ход времени, пока не нашла то, что искала.

Отражение

Возвращение в детство

Её выбор пал на раннее детство. Едва заметная улыбка тронула её губы, когда она увидела, как её крошечная версия, робко ступив одной ножкой, делает первый шаг, пытается выговорить первое слово, тянет руки к мягкому котёнку по имени Кругляш. Тот терпеливо позволял ей ползать за собой, словно опытный учитель. То были мгновения чистой невинности, когда мир казался бесконечным и полным чудес.

Но воспоминания быстро обернулись злой шуткой.

Дни пролетали за миг, недели исчезали за минуту, месяцы ускользали за час. Спустя три дня странствий по прошлому Мика вновь очутилась у самого края — у своей смерти.

Переживать это снова было невыносимо. Сердце ёкнуло — и, вместо того чтобы принять конец, она вцепилась в шкаф, рванула его на себя.

На мгновение всё замерло — а потом время рвануло вперёд неудержимым потоком.

Решила остановиться на той отметке, когда с её смерти прошёл уже месяц.

Было странно — видеть время, которого она не помнила и не могла знать.

Её собственное воспоминание, вырвавшись из прошлого, обернулось будущим — будущим, где её больше не было и никогда не будет.

И всё же, будучи мёртвой, она продолжила жить.

Наблюдателем. Тенью, лишённой тела, но всё ещё связанной с тем миром, что двигался без неё.

Она видела, как мама медленно возвращалась к жизни. Знакомые лица мелькали в приёмной. Мика бродила по комнате, ловя голос матери, впитывая его, как сухая губка.

При жизни книги были её страстью. В детстве она заключила с мамой договор: после смерти та должна оставлять книги везде — чтобы Мика могла читать и в загробном мире.

— Книга! — радостно воскликнула она, увидев знакомый переплёт на столе.

Подбежала ближе, склонилась над страницами и жадно принялась читать.

Каждое слово проникало в сознание, утоляя жажду, но разжигая аппетит.

Она перечитывала строки снова и снова, почти наизусть. Но страницы быстро кончились. Мика впилась в книгу взглядом, словно требуя продолжения. А та, наглая, молчала.

День за днём она следовала за мамой, проживая с ней эти теневые дни, цепляясь за нити, что ещё связывали их.

Она надеялась увидеть оправдание от того, кого считала другом. Но подлец так и не пришёл.

Прошёл месяц. Мика, исчерпав терпение, вернулась в мир мёртвых. Побродила, осмотрелась.

И поняла: смысла здесь меньше, чем в мире живых. Это её разозлило.

Она снова ухватилась за воспоминание — как за верёвку — и нырнула в прошлое.

— Интересно, жизнь без результата считается жизнью? — пробормотала она, обходя маму, уткнувшуюся в блокнот. Мика даже наклонилась, будто надеясь поймать её взгляд. Но мама, не отрываясь, перевернула страницу.

— И что считается результатом? — голос дрогнул, полный иронии и лёгкой горечи. — Я жила. И что? Памятник мне не поставили. В историю не вошла…

— Потомства тоже не оставила, — прошептала она себе под нос и остановилась у фотографии. Живая, улыбающаяся, с ветром в волосах и огнём в глазах — теперь казалась далёкой, почти чужой.

Но вдруг улыбнулась. Весело, с искоркой:

— Зато было весело!

Она замерла, уставившись в пустоту, и вдруг громко произнесла, словно бросая вызов самой себе:

— А что, если «весело» и было результатом? Что, если это и есть цель, смысл?

Она сделала паузу. Потом — с лёгкой усмешкой:

— Интересно... Можно ли определить смысл жизни постфактум? Или я пытаюсь выдать желаемое за действительное? Может, смысл — это вообще выдумка?

Люди просто придумали себе проблему, вопрос без ответа. А на самом деле — никакой цели нет. Есть только путь.

И, подняв голову как мудрец, заключила:

— Да, мне нравится эта мысль. Моя цель — это мой путь.

Время...

Дни пролетали за секунды. Недели — за минуты. Месяцы исчезали в часах.

Мика смотрела, как годы пожирают мир живых, оставляя за собой только тени.

Кабинет её мамы менялся медленно.

Сначала рядом с креслом появилась трость. Потом седые пряди заполнили волосы, взгляд стал глубже, тише. Улыбка на губах появлялась всё реже.

Мика видела, как маме становилось тяжело подниматься по лестнице. Как трость стала её постоянным спутником. Как она продала квартиру, где принимала пациентов, и всё реже выходила из дома.

И однажды, после прогулки до магазина, она остановилась у двери их квартиры.

Могла пройти сквозь стену. Могла — но не захотела. Всё ещё было... относительно хорошо.

И вдруг поняла: умереть молодой — это, может быть, даже подарок.

По крайней мере, она осталась собой.

— Дальше я заглядывать не стану, — твёрдо сказала она, выходя из воспоминаний.

В глубине души она знала: в каком-то смысле всё уже случилось. Но пока она этого не увидит, этого не будет. Как дочь психолога, Мика прекрасно понимала: это бегство. Осознанное бегство.

С печальным видом она огляделась. Всё вокруг оставалось прежним: та же Сущность, те же души, бесцельно блуждающие туда-сюда. Та же лавочка и тот же безвременный мир, лишённый смысла.

И вдруг — неожиданное событие.

По улице, больше похожей на тюремный двор, шла девочка. Она выглядела приветливой и здоровалась с каждым, кого встречала. Почти все души смотрели перед собой угрюмо, словно не замечая её. А она, упрямая, не сдавалась.

Её взгляд упал на Мику.

— Привет, — сказала девочка, тепло улыбнувшись.

— Привет... — Мика замерла и осторожно помахала рукой. — Ты меня видишь?

Девочка огляделась, будто проверяя, не сошла ли с ума, и кивнула:

— Вижу. А ты меня?

— Ого! — радостно вскрикнула Мика, вскакивая. — Слушай, иди сюда! — позвала она, и её голос вдруг стал коварным.

Она уже приготовилась к тому, что девочка не сможет пересечь невидимую черту, за которую сама никогда не могла выйти. Но та подошла легко, будто ничего особенного, остановилась рядом, хлопая длинными ресницами, будто дразня.

— Я Мика! — выдохнула она, глядя на неё как на чудо.

— Приятно познакомиться, Мика. Я Лира.

— Лира? — переспросила она, тут же поймав себя на том, что повторяет, как все, кто когда-то слышал её странное имя. — Красиво!

— Спасибо!

— А что оно значит? Или просто красивое имя?

— Лира — это музыкальный инструмент, как арфа, только меньше.

— Поняла! Скажи, ты давно здесь?

Прищурилась, изучая её: лет двенадцать, не больше. Маленькая, беловолосая, с голубым увядшим цветком у уха. Одетая в нечто странное — то ли простыня, то ли театральный костюм.

Лира пожала плечами:

— Наверное, давно...

— А ты знаешь, где мы? Это ведь мир мёртвых, да?

— Не знаю, — протянула она, играя с краем своего платья. — А что такое "мёртвый"?

— Ну, сложно сказать. Мёртвый — это тот, кто не живой. Но если спросишь, что такое «живой», я опять застряну.

Она замолчала, пытаясь ухватить ускользающую мысль, как скользкую рыбу. Как объяснить левое без правого? Верх без низа? В мире живых всё держалось на противоположностях, будто каждое слово существовало лишь ради антипода. Парадокс — единственная форма истины.

Лира задумалась:

— Мне кажется, я живая. И ты тоже, — наконец сказала она, глядя куда-то вдаль, словно мечтая сбежать. — Наверное, мне пора.

— Эй, стой! — Мика схватила её за руку. — Ответь ещё на пару вопросов. Кто он? — она ткнула пальцем в сторону далёкого великана.

— Один? Это Один. Отец всего живого. Отец мира. Всея отец, — спокойно ответила девочка.

Мика замерла, растерянно моргая.

— Подожди... — выдохнула она. — Это тот самый Один? А ты тогда кто?

— Я Лира! — удивлённо всплеснула руками девочка.

— Нет, я помню. Я не о том... Откуда ты?

— С Энхольма. Это остров. Там много рыбы, — радостно ответила, будто рыба была её лучшим другом.

— Энхольм... — повторила Мика, пытаясь припомнить. — Это где? Какая страна?

— Страна? Нет. Просто остров.

Мика задумалась. Если она говорит об Одине, скорее всего, это времена викингов. Значит, Лира — скандинавка.

— Ладно, — пробормотала она. — А скажи, ты видишь Одина? Как он выглядит?

Лира прищурилась, словно вглядываясь в что-то далёкое:

— Он пожилой, с длинной седой бородой. На голове шляпа с широкими полями. На плечах — плащ, тёмный, как ночное небо. В руке посох. Один глаз у него светится голубым. А над ним кружат два ворона — Хугин и Мунин.

Мика сжала губы.

«Не то...» — промелькнуло у неё. В её глазах Сущность редко принимала внятный облик. И уж точно не походила на старика из сказок.

— Странно... — тихо сказала она. — Я вижу нечто совсем иное. Как саму жизнь... но переменчивую и пугающую.

Лира кивнула, словно это было само собой разумеющимся.

— Я как-то встретила парня, он тоже видел что-то своё. Для него это был отец, — добавила Мика.

Лира оживилась:

— Тора? Ты встретила Тора? Где он? Покажешь?

— Нет-нет, — рассмеялась Мика. — Просто парень. Не бог.

— Жаль, — разочарованно вздохнула Лира.

— Скажи... В чём смысл всего этого? Что здесь надо делать?

Лира задумалась:

— Думаю, просто жить.

— Здесь? — она оглядела унылый пейзаж. — Здесь ничего нет!

— Здесь есть всё, — загадочно улыбнулась Лира. — И все.

Мика резко взглянула на неё. В глазах мелькнул испуг.

— Что значит «все»?

— Ты же понимаешь, что всё уже случилось? — прозвучало с такой уверенностью, будто напоминание о давно известной истине. — Ты сидишь там, где было начало и куда пришёл конец. Все, кто жили, живут и будут жить, уже здесь.

— И моя мама? Все, кого я знала, умерли?

— Да, — просто ответила Лира, словно говорила о погоде.

Мика замерла. Будто землю выдернули из-под её ног. Мысль о смерти близких накрыла с головой — перехватило дыхание, сердце заколотилось, в висках застучало, в глазах потемнело. Холодная волна прокатилась по телу.

Она всегда была такой: её боль — пустяк. Чужая — непонятая, сильная, пугающая. Собственная смерть — естественный ход. Чужая — горе, от которого хочется бежать.

— Здесь нет времени, — продолжила скандинавка уже спокойнее, объясняющим тоном. — Мне когда-то старик объяснил это так. Я объясню тебе так же.

Она провела рукой по платью — будто там были невидимые карманы — и извлекла мелок. Появился он так естественно, словно всегда был там, просто ждал своего часа. Лира присела на корточки и уверенно провела мелком по земле, оставляя чёткую линию.

— Ты думаешь, что время — это линия, — начала она.

Она начертила прямую, отметила три точки: начало, середину и конец.

— Вот тут, — ткнула пальцем в первую точку, — начало. Здесь, — она показала на середину, — ты. А это, — её палец скользнул к последней точке, — конец.

Мика кивнула, сердце сжалось. Безумие? А если правда? В мире, где были все, но где она всегда оставалась одной, могло случиться и такое — безумное.

— Это всё неверное представление, — заявила Лира, быстро стирая линии и оставляя лишь одну центральную точку.

— Это и есть время. Одна точка, и ничего больше. В мире живых это называют "здесь и сейчас". Мой дедушка всегда говорил: «Прошедшее забыто, грядущее закрыто, настоящее даровано».

Мика в полном шоке, словно интуитивно, спросила:

— Твой дедушка черепаха?

— Нет, — Лира покачала головой, удивлённо морщась от хаотичности её вопроса.

Они смотрели друг на друга с непониманием.

— Ладно. Не бери в голову.

Мика смотрела на линию с возмущением:

— Но ведь есть прошлое! — голос её дрожал. — То, что было, это же правда! А то, что будет через секунду, обязательно случится! Значит, есть и прошлое, и настоящее, и будущее!

— Да, — спокойно кивнула Лира. — Но всё это иллюзия. Ты тратишь монеты, которых у тебя нет.

— Какие ещё монеты?! — сердито нахмурилась Мика.

— Проще говоря, у тебя есть только сейчас, — терпеливо добавила она.

— Чушь! — вспыхнула Мика, размахивая руками. — В прошлом тебе тоже кто-то это объяснял? Кто-то рисовал тебе эти точки?

— Да.

— Значит, это было! Это реальность, это прошлое! — упрямо настаивала она, словно защищая последний остров здравого смысла.

— Нет, — голос Лиры прозвучал тихо, но веско. — Прошлого нет. Будущего нет. Есть только это мгновение. Ты думаешь, что прошлое было. Но это не факт — всего лишь мысль.

Мика закрыла лицо руками, яростно потёрла глаза, будто хотела стереть услышанное.

«Бред. Это просто бред», — лихорадочно думала она.

— Я понимаю, как это трудно, — мягко продолжила девочка. — Но попробуй отпустить старые мысли. Дай себе шанс увидеть иначе.

Мика молчала, погружённая в хаос. Каждая попытка найти смысл только глубже затягивала её в трясину.

— Я постараюсь... — устало пробормотала она.

Подняв взгляд, спросила:

— Почему все ходят, а я сижу тут, как в клетке? — голос её был пуст, почти смирённый.

Лира озадаченно огляделась, посмотрела на ноги Мики, заметила лавку.

— Попробуй встать, — предложила она.

— Я не об этом, — слабо улыбнулась Мика. — Каждый раз, как дохожу до края улицы, меня возвращает назад.

— Покажи.

Мика поднялась, решительно зашагала вперёд. Но стоило ей дойти до края — мир перевернулся, и она снова оказалась у начала улицы.

— Видишь?! Я в ловушке!

Лира нахмурилась.

— Странно. Я такое видела редко. Обычно души сами выбирали одиночество. А тебя будто кто-то держит... — задумчиво сказала она.

— Или что-то!

Вернувшись к лавке, она плюхнулась обратно, вздохнула:

— Я ничего не понимаю. Как жить без времени? Без прошлого и будущего? Просто быть?

— Да, — с лёгкостью ответила Лира, с детской улыбкой.

Она подошла ближе, её взгляд стал теплее, словно в нём вспыхнули давние воспоминания — каково это: в первый раз оказаться здесь. Для Лиры это было давно. Для Мики — только начиналось.

— Ты знаешь, что такое корнет?

— Нет, — хмуро отозвалась Мика.

— Раньше люди верили: можно откупиться у богов. Клали монету на алтарь, обматывали её верёвкой. Каждый виток — один год. Это и называли корнетом — монетой, дарующей время.

— Теперь знаю, — пробормотала Мика, не до конца понимая, к чему всё это.

— Понимаешь, монета не давала времени. Боги не нуждаются в верёвке и меди. Это люди выдумали. Им так было легче верить.

Она подняла глаза.

— Время, которое ты знаешь — такая же иллюзия.

Лира ещё раз огляделась, словно ей хотелось уйти, но она боялась, что это заметят. Мика подметила её взгляд и усмехнулась:

— Ладно, иди.

Девочка с лёгкой улыбкой повернулась и ушла. Мика следила за ней, надеясь, что её остановит та же невидимая преграда. Но девочка прошла — легко.

Сколько прошло времени? Неясно. Его будто не придумали. Мика бродила по улице, захваченная мыслями. Она пыталась осмыслить слова Лиры, но упрямство мешало принять сказанное.

— Как это — нет времени? — пробормотала она, замирая посреди дороги. — Вот я была там, тридцать секунд назад! — ткнула пальцем назад. — Это же прошлое! — А вон там буду, — раздражённо кивнула вперёд. — Моё будущее! А сейчас — здесь! — Она топнула ногой, словно доказывая самой себе. — Значит, у времени три точки! Всё. Бесите.

Она замерла, глядя на пустую улицу, и пробормотала:

— Или всё-таки нет?..

Взгляд скользнул по дороге, бесконечной, как плёнка без начала и конца.

— Лира говорила, что всё уже случилось. Все умерли. Но как? Я одна. Никто не пришёл. Ни Лиам. Ни мама. Ни Сара… Бабушка. Никто. Разве никто не искал меня? Только чудаки попадались… Нет! Нет! Если я здесь, значит, у этого мира тоже есть время. А значит — кто-то ещё жив!

Она нахмурилась, цепляясь за собственную логику:

— Как я могу видеть то, чего не помню?

Она сморщила нос.

— Ответ... — прищурилась. — Ха. Нет ответа!

Фыркнула, отмахнулась, пошла дальше, но мысли продолжали капать.

— Хорошо. А если… это не загробный мир, а нечто вроде... сознания?

И тут она увидела их — души. Они плыли неподалёку. Сначала — как обычно. Но потом... глаза Мики расширились.

— Для душ! — вырвалось у неё. — Этот мир создан для душ!

Она замолчала. Мысль эхом ударила изнутри.

— Значит, я — душа? И что теперь, скитаться вечно, как они?..

Холодок пробежал по спине. Вечность без смысла пугала. Но затем, чуть успокоившись, она проговорила:

— Как будто у меня есть выбор… Если это участь души, я приму её. Главное — как можно дольше оставаться вменяемой.

Огляделась, словно надеясь увидеть в мире хоть намёк на порядок. Но снова уставилась на Сущность.

— Она говорила о чудовище. Для неё это Бог. А для меня?.. — подняла глаза на гиганта. — Ты кто? — пробормотала она. Потом хихикнула: — Чудище. Я точно должна что-то понять. Но что?

Она смотрела на гиганта, пытаясь постичь смысл его бесконечных превращений.

Он менялся. Постоянно. Один облик сменял другой — будто хотел ускользнуть, раствориться в потоке форм. Мика наблюдала долго и молча, пока вдруг не заметила странную закономерность. Тонкую, почти неуловимую.

Каждая форма, которую принимало НЕЧТО, казалась отголоском её собственных воспоминаний. Не буквально — не чашка кофе и не дуб. А ощущение. Эхо. Она думала о зимнем вечере — чудовище становилось холодным паром или белым облаком над горами. Она вспоминала мамин стол — оно превращалось в гигантский дуб с корнями, уходящими в бесконечную глубину. Птица с чёрными, как кофе, перьями. Лес, наполненный ароматом утра. Всё это было не вещами, а их чувственным отражением.

Воспоминание рождает форму, форма пробуждает чувство. Всё было связано — как паутина, невидимая, но прочная. Она тянулась изнутри — из неё — и пронизывала существо насквозь.

И тогда до неё дошло: Сущность — часть её. Не враг и не страж. Отражение. То, что бродит в глубине разума, принимая обличья мыслей, страхов и памяти.

Но что теперь с этим делать?

Уроки непослушания

Тяготы

Загробный мир становился всё тягостнее. Мика обошла каждый его угол, вспоминая, думая, придумывая. Иногда она даже дразнила Сущность — ради забавы. Но ответа не было.

Скитания становились всё бессмысленнее. Она сама — всё более похожей на те души без ручек и ножек. Её шаги стали механическими, взгляд — пустым. Мысли выветрились, оставив лишь бесконечное ожидание. Чего — она не знала.

И вдруг — вспышка. Мысль. Словно радиосигнал: то есть, то нет. Едва уловимая, как забытая мелодия.

«Может, я здесь, в мире мёртвых, чтобы понять что-то о мире живых?..»

— Но зачем? — прошептала она. — Я мертва. В чём смысл?

Слова прозвучали как удар. Но следом пришло... понимание. Оно накрыло её волной. Вдруг всё стало ясно. Ясно и страшно. Будто она осознала, что спит — и может управлять этим сном.

— Что я должна увидеть?.. Может, грех?

Едва она произнесла это, земля разверзлась у неё под ногами — и Мика провалилась.

Это было похоже на падение сквозь воду. Не с неба на землю — просто вниз, словно кто-то встряхнул клетку с хомячком.

— Я уж и забыла, что так бывает, — пробормотала она, сдувая прядь волос с лица, и возмущённо взглянула на Сущность.

Пейзаж остался почти прежним. Зелёная пелена в воздухе, лавка выцвела, будто от солнца, которого тут никогда не было. Деревья за спиной пожелтели — осень напомнила о себе. Всё казалось обновлённым, словно после дождя.

Мика прошлась с довольным видом — будто осматривала свой новый дворец. Глаза её блестели.

— А что, если попробовать снова? Интереса ради.

Её тянуло дальше. Смотреть. Узнавать. Раньше она не могла управлять падениями — просто летела, как придётся. Теперь она словно обрела над ними власть. То ли по воле чего-то великого, то ли просто потому, что забыла, как было раньше.

И она падала. Снова. И снова.

Жаркое лето — брусчатка, будто из XVIII века. Весенний парк с беговыми дорожками и пластиковыми урнами. Зимняя пустота — белая, девственная, словно человека никогда и не было.

Вода без конца. Леса, где деревья упираются в небо.

Но ни одного человека. Ни зверя.

Только души.

Они бродили, менялись, извивались, но оставались собой — кем бы ни были.

Время — их клетка.

Но что держит их: само его наличие или отсутствие?

И ещё... Сущность. Она всегда была там, где-то вдали. Облик её менялся, но суть оставалась: тревожная, неясная, чужая.

Всегда был день — неважно, летний, осенний, зимний. Менялись детали: дорога, лавочка, улица. Но границы оставались прежними.

Но в какой-то момент... впервые наступила ночь.

Мика замерла. Вокруг было темно. И тихо. Очень тихо.

Впервые. За всё это время.

— Ночь! — вырвалось у неё.

Голос гулко разнёсся в темноте, нарушая тишину. Но теперь всё было иначе. Небо, прежде светлое и спокойное, теперь было затянуто тяжёлыми облаками, поглощающими даже намёк на свет. Ни луны, ни звёзд — только густая, тёплая тьма, окутывающая пространство.

Она подняла голову. Стояла. Смотрела. Ждала. И вдруг — тонкий луч прорезал мрак. Сердце сжалось, дыхание перехватило.

— Звезда... — прошептала она, будто опасаясь, что Сущность услышит и заберёт этот миг.

Точка света, крошечная, на секунду вспыхнула в небе. Может, банально. Но после бесконечного однообразия — это было чудо.

Маленькая искра пробила её внутреннюю темноту. Образы вспыхнули. Не воспоминания — обрывки. Ночное небо, усыпанное звёздами, — забытая, но живая картина. И с ней — один образ, всё заполняющий.

Под босыми ногами вспыхнуло воспоминание, как проекция. Она видела себя и Лиама. Когда-то он был её опорой. Теперь — разочарование. Его отсутствие на похоронах перечеркнуло все добрые воспоминания. Он обещал быть рядом. Обещал приходить. Но исчез. Вместо него — пустота.

Воспоминание

Друг приехал поздно. Предложил поехать за город — смотреть на звёзды. Странное предложение от странного человека. Она согласилась.

Дорога — ухабистая, петляющая между полями и лесами. Машина подпрыгивала, катилась, замирала. Вскоре остановились. Слева — лес. Справа — поле.

Он вышел первым. Она — следом, с лёгким тревожным ожиданием. Облака рассеялись. Над ними открылось ночное небо — в миллионах огоньков.

Город никогда не позволял увидеть такое. Там небо казалось утонувшим — не во мраке, как обычно, а наоборот, в свете. А здесь оно было настоящим: чёрным и глубоким.

Мика из мира мёртвых плелась следом, без особого энтузиазма. Лиам, как обычно, говорил о вечном. Она же вертела головой, больше увлечённая пейзажем, чем его словами.

Наконец они остановились, и Мика-живая спросила:

— Ну вот, теперь мне не кажется эта прогулка странной, — грустно сказала она. — Почему тебе так нравятся звёзды?

— Не знаю, миленькие огоньки... Когда смотрю на них, это меня успокаивает.

— О чём думаешь в этот момент?

— Сложный вопрос. Пытаюсь понять то, что не поняли другие. Мне хочется верить, что где-то там есть ответ на все вопросы... Порой просто приятно осознавать некоторые мысли, глядя на эти прекрасные огоньки.

— Например?

— Например... — задумался он. — Ну вот смотри, — остановился он, взяв её за талию. — Видишь эту звезду? — указал он на самую яркую.

— Да! — перехватив дыхание, ответила она. — Что это за звезда?

— Точно не знаю, но, кажется, это Сириус. Самая яркая звезда, которую видно с нашей планеты.

— Класс! А какие ещё ты звёзды знаешь?

— Не много, но знаю. Хотя я хотел и о другом тебе рассказать. Но если хочешь, могу попытаться вспомнить названия некоторых...

— Нет! Извини, что перебила! Продолжай, что ты хотел рассказать.

— Попробуй вдуматься в то, что я тебе сейчас скажу. Просто почему-то для многих эта информация — словно пустой звук, а у меня эта мысль вызывает трепет... Первый человек на Земле, неважно откуда он взялся — вышел из воды или эволюционировал от обезьяны, даже если его привезли инопланетяне, неважно... Он видел эту звезду. Первый человек смотрел на неё так же, как и ты! Твоя бабушка, которую ты не знала, смотрела на неё. Твоя мама, когда была маленькой, смотрела на эту звезду... Больше скажу, мама мамы твоей мамы делала то же самое, что и ты.

— Не так быстро, — засмеялась она.

— Вдумайся... Мои дети будут смотреть на эту звезду. Дети моих детей будут видеть её. И даже дети детей моих детей будут смотреть на этого прекрасного гиганта. Мы с тобой не первые люди на Земле и точно не последние, но... Только вдумайся, однажды на планете Земля останется один живой человек. Он будет последним. После него никого... И он будет видеть эту звезду. Эта маленькая ярко-белая точка видела рождение человечества и увидит его закат.

Мика из мира мёртвых улыбнулась. Странное чувство — хотелось увидеть его детей. Маленьких Лиамов, которые когда-нибудь поднимут глаза к этой же звезде. Не для оправданий. Не для понимания. Просто — увидеть.

Она резко оборвала поток мыслей, вцепившись в зыбкую ткань времени, будто пытаясь перемотать старую плёнку. Перед глазами замелькали обрывки: машина, дорога, заснеженный лес, одинокие прогулки, бесконечная работа, больничные стены...

И вдруг — фигура девушки. Новая, незнакомая. Лица не видно. Всё начало вращаться, обрывки картинок мельтешили, как кадры в ускоренном фильме. Скрежет — будто кто-то трёт металл о стекло. Мир завыл, и память вытолкнула её обратно в не реальность.

Сущность смотрела на неё. Взгляд, раньше скользящий и рассеянный, теперь был пронзительным. Он будто читал её мысли. Как раскрытую книгу.

— Что? — вырвалось у неё. Голос дрожал. — Что не так?

Молчание. Мика оглянулась, всё как прежде.

— Ладно… Еще одна странность в копилку со странностями, — пробормотала она и вновь протянула руку в пустоту.

Из темноты возникла новая картинка. Она потянулась за ней, как за занавесом, за которым скрыт ответ. Но в тот же миг — рёв. Острый, глухой. Холодный ветер ударил по лицу. Земля дрогнула.

Она резко отдёрнула руку и посмотрела на Сущность.

— Почему нельзя?! — закричала она. Кулаки сжались. — Я просто хочу посмотреть!

Листья закружились, ветер усилился, завывая, заполняя всё вокруг.

— Значит, есть правила? Что-то можно, что-то нельзя? Его будущее — под запретом? Только моё позволено? Почему?!

Вдруг промелькнуло: «Что такого страшного я могу увидеть?»

И вдруг поднялось то, о чём давно забыла: паника, умноженная на страх. Она сковала не только тело, но и весь мир вокруг. Мысль, что закралась внутрь, была чужой — незваной и неотъемлемой: «А что, если... на этом моменте его существование обрывается?»

Не повод

Прошло время. Она походила. Попрыгала. Показала Сущности по пальцу с каждой руки. Сосредоточилась. Почти мастерски вызвала проекцию воспоминания. Пальцы погрузились в пустоту — и внезапно прилетела рыба...

С криком она рухнула на землю. Несколько секунд сидела, потрясённая. Потом медленно подняла глаза на Сущность. Глаза её сверкнули:

— Рыба?! Рыбак «несовершенный», это всё, на что ты способен?

Поднявшись, она разразилась тирадой — отнюдь не вежливой. В ход пошло всё: от проверенной классики до свежих импровизаций. Ответ не заставил себя ждать — по голове прилетело палкой.

Казалось, это должно было её остановить. Но нет: словно обиженная королева, лишённая трона, она с удвоенным энтузиазмом принялась высказывать своё недовольство:

— Да я тут всю вечность могу тебе нервы трепать!

Раздался гул — жуткий, скрежещущий, будто железо с ветром сцепились насмерть. Земля дрогнула, воздух запылал. Мика хмыкнула. Испугаться? Задуматься? Успокоиться?

Она схватила камень — и метнула его в пустоту. Тот исчез, будто мир проглотил вызов. С изумленным видом она добавила:

— Чего я ожидала?

Ответ не заставил себя ждать: с горизонта на неё несся валун размером с небольшой дом. Мика прытко нырнула за лавку. Скамейка, словно высеченная из самой вечности, приняла удар и устояла, не дрогнув под чудовищной тяжестью.

— Какая ты прочная, — пробормотала она, благодарно поглаживая деревянную спинку, как вдруг сверху прилетел ещё один валун.

Она выглянула, фыркнула и бросила:

— Промазал! Теперь понятно, почему у тебя мир такой… — она махнула рукой, обводя пейзаж, — кривой. С меткостью-то у тебя явно проблемы.

Швырнула ещё один камень, на этот раз с особенно самодовольной ухмылкой.

— Вот было бы у меня столько же сил, сколько у тебя, тебе бы пришлось несладко!

И тут сверху обрушилась лавина снега. Сугробы накрыли её с головой. Приглушённо донеслось:

— Серьёзно?.. Это как то даже не честно.

Хаос длился миг — или столетие. Время сжалось и распалось, потеряв всякий смысл. И когда безумие наконец исчерпало себя, растворившись в зелёной дымке, она, не моргнув глазом, отряхнула ладони и плюхнулась на скамейку с видом победителя, которому эти фокусы давно наскучили.

— Почему я не могу увидеть то, что хочу? Ты что, умрёшь, если хоть слово скажешь?

Тишина. Она скрестила руки:

— Многозначительная тишина! Я тебе говорила, что ты меня бесишь? Нет? Так вот: бесишь! Я просто хочу увидеть его детей. Почему нельзя?!

Эхо разнесло её голос. Воздух будто дрожал от напряжения.

В её жилах кипела ярость — горькая и сладкая одновременно. При жизни мало кому удавалось её усмирить. А здесь она обрела вечность, и само понятие «запрет» казалось дикой насмешкой. Кто он вообще такой, чтобы указывать ей? Она сама себе и Бог, и царь.

«Мы и есть время» — пронзило сознание. Слова старика, забытые в углу памяти, вдруг обрели смысл. Она резко встряхнула головой, сбрасывая раздражение, и принялась мерить шагами пустоту, азарт нарастал в ней, как буря.

«Еслимы— это время… а времени… нет… Значит,я— всё, что есть? И всё, что будет?» На её губах расцвела улыбка — не лукавая, а хищная. «Что, если ты не бог и не чудовище? Что, если ты всего лишь дикий зверь, а я — та, кто ещё не сумела тебя обуздать?»

Мир, будто задетый за живое, взревел в ответ. Небо разверзлось не дождём — изнанкой дождя. Капли, тяжелые и непостижимые, полетели вверх, вбок, по диагонали, рисуя в воздухе сумасшедшие траектории. Они не падали — танцевали. Капли не холодили — онижглиплоть, оставляя на коже крошечныеугольные ожоги.

— Отлично! — крикнула она, прикрываясь руками. — Всё, на что способен?

Поняв, что это бесполезно, она опустила руки. Стояла, стиснув зубы, пока буря не стихла.

Отжала подол — вода стекала… вверх.

— Так я и думала! — процедила сквозь зубы. — Ты слышишь мои мысли. Значит, ты часть меня! А значит… здесь главная — я!

Её голос, уверенный и твёрдый, словно проник в саму суть мира:

— Если ты не дашь мне увидеть его детей, я буду сидеть здесь. Буду бездействовать. Я положу свою душу на алтарь времени. Я стану твоими оковами. Пока я живу, живёшь и ты! Ты — вымышленное, а я настоящая!

Затем новая мысль, еще лучше:

— А что, если сделать тебя слабым? — её голос прозвучал тихо, но с лезвийной остротой. — Совсем крошечным. Беспомощным... Чтобы твоя мощь растаяла, как дым, и ты больше не мог диктовать мне свои правила?

Устроившись поудобнее на скамейке, она уставилась на Сущность с вызывающим любопытством. В её взгляде читался не просто вызов — а холодный, расчётливый азарт алхимика, решившего переплавить божество в бутафорию. Она уже примеряла, каким станет мир, когда этот исполин смолкнет, сожмётся, станет всего лишь пылинкой в её вселенной.

Если бы в этом мире существовало время, её неподвижность можно было бы измерить веками. Но здесь, где мгновение и вечность были одним и тем же, её концентрация сгущалась, как чёрная дыра, поглощающая всё вокруг.

И всё же... что-то сдвинулось.

Внезапно она уловила на себе взгляд Сущности — не рассеянный, а пристальный, почти человеческий. В нём читалось не просто наблюдение, а настороженное изучение. Казалось, это бесконечное существо впервые не просто видело её, а рассматривало— и то, что оно увидело, вызвало у него... беспокойство?

Земля ответила на её дерзость раньше, чем Сущность. Из ниоткуда поднялся туман — не привычная зелёная дымка, а густой, молочно-белый и непроницаемый. Он пожирал пространство, поглощая свет, звук, саму реальность. Исполин растворился, словно его и не было.

Но упускать шанс не собиралась. Она вытянула руку. Сосредоточилась. Воспоминание потекло сквозь пальцы. Она подалась вперёд — и тут из ниоткуда вынырнула лапа.

Огромная кошачья лапа.

Пушистая. Мягкая. Трёхметровая.

Мика застыла. Глаза — круглые, губы — дрожащие: — Это… это что вообще?!

Тем временем воспоминание, спрятанное за пушистой преградой, вспыхивало мимолётными образами, подталкивая её к лихорадочной суете. Она подпрыгивала на месте, тянулась изо всех сил, пытаясь заглянуть за эту гигантскую шерстяную стену. Наклонялась в стороны, раздвигала мех между пальцами, даже осторожно, но упрямо, пыталась сдвинуть пушистую громаду. Всё напрасно: лапа оставалась непоколебимой, будто нарочно стерегла то, что скрывалось за ней.

Тем временем воспоминание, скрытое за пушистой преградой, мерцало обрывками сцен, дразня её и заставляя метаться в тщетной надежде. Она подпрыгивала, пытаясь заглянуть за гигантский барьер, безнадежно тянулась, пытаясь раздвинуть густую шерсть, упиралась в него ладонями — но лапа оставалась непробиваемой глыбой, намертво охраняющей свои тайны.

И вдруг поток памяти захлебнулся и оборвался — ровно в тот миг, когда ответ был уже так близок. В наступившей звенящей тишине, прямо сквозь пушистую стену, до неё донеслись звуки: сначала — пронзительный детский плач, а следом за ним...

— Как назовёте красавицу? — прозвучал женский голос, мягкий, почти шёпотом.

— У папы есть имя, — отозвалась другая женщина, сдержанно, будто улыбаясь сквозь слёзы.

И тогда мужской голос — хриплый, родной, до боли знакомый, как призрак прошлого — произнёс:

— Диана.

Густой туман, окружавший её, вдруг рухнул вниз, осыпаясь каплями. Воспоминание о будущем исчезло, лапа растворилась, словно её никогда и не было. Весь мир вновь наполнился светом, возвращая привычные очертания столь знакомой клетки.

Мика медленно подняла голову. В её взгляде впервые читалась благодарность. Глубокое, безмолвное «спасибо», в котором, однако, тут же засияла её прежняя, знакомая надменность. «Жаль, конечно, что не всё... Но хоть что-то.»

Она ещё долго сидела на скамейке, пытаясь осознать происходящее. Время от времени её губы трогала лёгкая улыбка.

— Диана, — тихо повторила она, словно пробуя это слово на вкус. Оно было сладким, как обещание.

Её кидало из крайности в крайность. Она избегала мыслей о последних днях, боялась смотреть на жизнь Лиама после её смерти. Боялась понять его. Боялась, что в его поступках найдёт оправдание. Что сама — на его месте — сделала бы то же самое. Эта мысль была для неё самой страшной. Невыносимой. Непростительной.

Правды ради, Мика боялась не только того, что могла понять своего друга. Гораздо хуже была мысль, что он на самом деле мог оказаться лицемером. Существовать вечность с мыслями о хорошем было намного проще, чем жить с чувством предательства. В такие моменты в ней просыпались нотки юного психолога, спешащие защитить её от самой себя.

Она пребывала в оцепенении, где вспышки мыслей сменялись густой тишиной. Это было безумие особого рода — бессмертное, лишённое катарсиса, бесконечное метание между просветлениями и забытьем.

Но даже вечность не могла усмирить её натуру, созданную для движения. Разум уставал, сдавался, и тогда наступала власть тела. Оно, живое и нетерпеливое, выступало против оков неподвижности. Сперва это были лишь беспокойные вздохи, потом — ленивое размахивание ногами, будто она отбивала такт...

Грация кошки. Танец — картошки.

Любимая песня!

— О, да! — воскликнула она, захлопав в ладоши с таким энтузиазмом, будто сорвала джек-пот.

Под ногами тут же возникло и зазвучало воспоминание: двенадцатилетняя проказница врывается в мамину комнату, хватает ноутбук и ставит EFÉMERO — «Ana». И под этот ритм обитательница иного мира принялась хаотично скакать на перекрёстке.

Её движения были настолько неуклюжими, что походили не на танец, а на припадок. Казалось, тело и разум объявили друг другу войну, соревнуясь, кто выйдет из строя первым.

Как и почему я тогда не проснулся — вопрос вселенского масштаба.

Стыд, который, казалось бы, должна была чувствовать она, чувствовал я.

А ей, похоже, было всё равно — она пребывала в своём репертуаре: абсолютно невозмутима.

Грация кошки. Танец картошки. Не иначе. И ведь чудесно — по-своему.

Бедная Сущность... кажется она вопила. Или это был я?..

Тот странный мир повидал всякое, но такое поведение и там было чем-то невообразимым. В царстве хаоса её пляска казалась его квинтэссенцией, доведённой до абсурда. Никто — ни живой, ни мёртвый — не видел ничего столь нелепого, дерзкого и… пугающе искреннего.

Песня кончалась — она отталкивалась ногами, как бы выталкивая себя из времени, и снова запускала мелодию. Первые аккорды начинали звучать вновь, и её конвульсивный танец возобновлялся.

Спустя минуту или, быть может, год — кто считал? — в её голове мелькнула идея: безумная, абсурдная, до невозможности нелогичная, а потому — идеальная.

С румяным, разгорячённым лицом, вся вспотевшая и задыхаясь от долгого танца, она нырнула в воспоминание, словно в омут. Свалилась с потолка собственной комнаты беззвучно и оказалась рядом с двенадцатилетней собой, которая скакала по комнате в точности, как она сама минуту назад. Они пустились в пляс вместе.

Мгновение стало поистине чудесным. Мика забыла, где была, где есть, что было и что будет. Казалось, она снова в своей комнате, где всё хорошо. Танцует с самой собой — нелепо, но безудержно прекрасно. Кого-то бы это удивило, но только не меня.

Быт

Вскоре её быт стал монотонным и унылым. Она бродила из стороны в сторону, безуспешно пытаясь осмыслить то, что оставалось для неё загадкой. Но, как известно, понять непонятое не просто. А иногда и вовсе невозможно.

И всё же что-то не отпускало её. Каждый раз, размышляя, она невольно вспоминала слова из прошлого. Лиам как-то сказал: «Я смотрю на звёзды в попытке понять то, что не поняли другие». Теперь это будто относилось к ней самой.

А мама любила повторять: «Прежде чем двигаться вперёд, нужно понять, откуда ты пришёл». Тогда она не слушала. А теперь эти слова звучали иначе. Словно переродились вместе с её воспоминаниями.

Скитаясь по своей клетке — или миру, кому как удобнее, — она ловила себя на мысли: единственное, чего она не сделала, — не увидела всю картину целиком. От первого вздоха до последнего слова.

Ведь если хорошо подумать, мы — или я — лишь часть. Несомненно, самая большая часть, но всё же только часть. А ведь есть ещё мелкие кусочки нас: наши слова, желания, письма, поступки. Всё это продолжает жить даже после смерти, как будто невидимые отпечатки, которые всё ещё касаются мира, влияют на тех, кто остался.

Чтобы понять себя, ей нужно было увидеть не только свою жизнь, но и то, как она отразилась на других. Узнать, как сложились их судьбы после того, как её не стало. Узнать, чем всё кончилось.

Но прожить жизни других? Нет. Это было бы слишком правдиво. А правду, как известно, лучше дозировать. В такие моменты она становилась стражем того крошечного, что осталось в её сознании, — её маленького мира, уютного и хрупкого, как пузырь, который так легко лопнуть.

— Если начало и конец — одно и то же, выходит, будущего нет, пока я его не вижу?

Она остановилась, подняв пальчик, как учительница: — Тем самым я подтверждаю, что я и есть время. Но...

Улыбнулась криво: — Я ведь не опровергаю, что начало и конец — одна точка, да?

И снова затихла. Эхо прошлого тянуло её вперёд. Решение созревало, постепенно. Но чем ближе она подходила к нему, тем сильнее тянуло назад, в безопасный пузырь.

Сидя на лавке с пустым взглядом, она смотрела вдаль, презирая всё — живое и мёртвое. Наверное, вы уже догадались, что будет дальше. Это чувство знакомо каждому.

— Чему быть, того не миновать... — сказала она. И из-под ног потекло воспоминание.

Так началось её новое проживание жизни — как перечитывание старого дневника. Страница за страницей.

Она видела, как отец ушёл. Как мать, выжатая до изнеможения, всё равно играла с ней, читала сказки, обнимала крепко.

Любила отчаянно — порой срывалась, терялась, не понимала, наказывала. И это тоже было любовью. Без этого — никак.

Мика смотрела на своё прошлое с болью — и с каким-то странным, почти мазохистским удовольствием. Школьные годы вспоминались как театр абсурда, где она играла главную роль: нелепую, трогательную, местами до смеха жалкую. Её всё ещё сковывал стыд — за резкие слова, за капризы, за ту жадную, судорожную попытку вцепиться в своё право на существование.

А потом пришло время «узнавать себя».

«Довольно странно — наблюдать за молодой собой именно в тот момент, когда я себя удовлетворяю» — подумала она.

Подумала — но смотреть не перестала.

Затем начался особенно развязный период её жизни. Она будто сорвалась с цепи, словно решила: «А почему бы и нет?» — и начала жить так, словно уже готовилась к смерти. Позволяла себе больше, чем раньше, каждый раз задирая планку.

Но это время пролетело стремительно, почти не оставив следа. И вот она снова — примерная дочурка. Скромная, аккуратная, как будто ничего и не было.

И вот — он. Тот самый подлец с лукавой улыбкой, что сыпал обещаниями, как конфетти.

Она прожила их знакомство заново. Воспоминания неслись, а ей казалось, что она стоит на месте, пока мир неумолимо ускоряется.

Канун смерти. В тот день Лиам пришёл проведать её в последний раз. С тех пор они больше не виделись. Он уехал, а она… умерла.

Но раз уж теперь она знала, как это — умирать, то решила последовать за ним. Хотела понять, каково это было для него.

Это как раз то, чего она раньше не делала.

В тот день он вышел, сел в машину и уехал. Далеко-далеко. Восемь часов он молча ехал, уставившись в дорогу. Мика, из мира мёртвых, сидела рядом, любуясь пейзажами. Она так погружалась в атмосферу, что невзначай спрашивала: «Долго ещё ехать?» А потом, с изумлённой улыбкой, смотрела на него. Через мгновение до неё доходило: «Ааа… да… точно…» — и она замолкала, с грустной гримасой разглядывая красоты за окном.

Её бессмертная жизнь проносилась быстро. Но для Лиама она тянулась, как и прежде. Микина забывчивость была простым следствием масштаба: воспоминание длилось почти двадцать лет. Осознание смерти не исчезало, но порой становилось лишь тихим эхом в её сознании.

Добравшись до места, она принялась бродить за ним, словно тень. Этот день был в его жизни, но не в её. Впервые она увидела всех четверых братьев вместе. Лиам был средним. Все они отличались внешностью и характером, но в их взгляде было одно общее — тоска по тому, что было.

Страстная и увлечённая, она с азартом погрузилась в эти дни. Она присутствовала на «мальчишнике» в номере отеля, готовая поднять бокал за жениха — если бы могла. Слушала их истории — весёлые и не очень. Не зная никого, кроме Лиама, она оживлялась, когда речь заходила о нём, и поддакивала.

— Он слишком часто витает в облаках! — кто-то из братьев бросил с ноткой упрёка.

— Да-да! А ещё эта его странная улыбка! — добавила Мика.

Её никто не слышал, но её это не волновало. Она чувствовала себя живой. Разве это не безумие — чувствовать себя живой, когда ты уже давно мёртв?

Вдруг Лиам встал и вышел на террасу. Достал телефон и позвонил ей. Ещё живой. Мика, сидя в кресле, слушала речи братьев и краем глаза наблюдала за ним. Она сопереживала, зная, что вот-вот наступит тот переломный момент. Он словно чувствовал это — потому и скитался по комнате, полной веселья, в поисках укрытия от нависающей тревоги.

Вскоре взошло солнце, возвещая о начале торжества, где двое должны были стать одним целым. Но оно же означало, что где-то там её уже нет. И мир, кажется, даже не заметил её исчезновения.

Свадьба

Началась свадьба. Гости сновали туда-сюда: садились, шептались, смеялись, восхищались. Лиам ловко избегал всех, оставаясь при этом у всех на виду — будто занят, будто вовлечён. Но Мика видела: это была просто имитация.

Сама же она, забавы ради, гадала: кто из гостей чей? Кто со стороны невесты, а кто — со стороны жениха? Смеялась, шутила про себя, чувствовала, как сквозь пальцы пробегает что-то похожее на жизнь. Похожее.

На поляне прозвучало коротко:

— Согласна.

— Согласен.

Гром аплодисментов. Церемония мягко перекатилась под шатёр, где гости пили, танцевали, поздравляли и сами принимали поздравления. Молодожёны пустились в первый танец, и казалось, ничего не способно испортить этот нарядный миг.

И всё же он вышел. Отошёл туда, где темно и пусто, подальше от веселья, что кипело внутри. Медленно прошёлся вдоль тротуара, перекладывая телефон из руки в руку. Дёргано. Нервно. Остановился. Позвонил.

Минута — и по щеке скатилась слеза.

Мика ходила кругами вокруг него, не находя себе места. Видела, как он сначала вспыхнул гневом, потом застыл, выгорел до пепла. Лишь спустя полчаса, тяжело поднявшись, поплёлся в номер.

Она вошла следом. Молча села напротив, прямо в тот пятачок, куда упирался его взгляд. Будто снова они — как прежде: сидят друг напротив друга. Только теперь между ними зияла пропасть, которой прежде не было.

А ещё — этот взгляд. Такого отчаяния в его глазах она не видела никогда. Добрая, чуть задумчивая улыбка исчезла — её место заняла пустота, злость, ненависть, направленная то ли внутрь, то ли наружу. Этот взгляд пугал её до дрожи.

Вновь взошло солнце — тени растворились. А он стоял в душе, перед зеркалом, часами не поднимая глаз. Будто боялся встретиться со своим отражением.

Мика скрестила руки на груди.

— Как мне до тебя достучаться?..

Улыбнулась краешком губ:

— Если заговорю — точно испугается… Но! Зато будет весело!

И сорвалась с места. Закружила по комнате ураганом: трогала занавески, царапала пальцем по стеклу, писала на зеркале слова, роняла всё подряд. Пыталась быть классическим привидением.

Но ничего не вышло. И, может, к лучшему.

Вечером Лиам позвонил Мэри. Они поддержали друг друга. Утром он уехал домой.

Неделю сидел в тишине. Не ел, не пил. Только сон, прогулки, скорбь.

К счастью, этот безжизненный цикл нарушил звонок. Мэри попросила его съездить к отцу Мики и передать ему весть.

Плюс один, как обычно, подслушивала — приложив ухо к обратной стороне телефона — и едва сдерживалась от ярости:

— Зачем ему вообще знать? Какая разница? Что я была, что меня нет — будто бы всё равно!

Конечно, её слова не были услышаны, и на следующий день Лиам, как и обещал, отправился в путь.

Дорога была долгой. Мика буквально умирала от скуки — без возможности донимать друга. Хотя, конечно, пыталась: тыкала пальцем, резко подскакивала, чтобы напугать, садилась напротив и строила гримасы. Но он, как всегда, — ни малейшей реакции.

На улице уже смеркалось, когда они добрались до места. Дом оказался двухэтажным, поделённым на восемь квартир — продолговатый, с виду больше похожий на придорожную гостиницу, чем на жилой дом. Они остановились на парковке перед входом. Лиам, выходя из машины, выглядел так, будто шёл не на встречу, а на казнь. Руки едва заметно дрожали. Он глубоко вдохнул, будто в последний раз, собрал волю в кулак и решительно направился к двери.

Мика оценила перспективу — и осталась в машине.Прошло десять минут. Лиам вернулся, и выражение его лица сказало всё. В бешенстве он захлопнул дверь — стёкла дрогнули — и сжал руль так, будто хотел сломать его, прежде чем сломается сам.

Мика, сидя рядом, подняла бровь — не от страха за себя, разумеется, а за него. Он выглядел так, будто только что узнал: в мире больше не существует чая с лимоном.

— Что же там могло случиться?.. — пробормотала она, исподлобья разглядывая его лицо. — Надо иметь особый талант, чтобы выбесить тебя… Однако! Я все-таки хочу посмотреть, что же там такого произошло.

С невозмутимым видом, словно делает это каждый день, она протянула руку, небрежно положила ее на приборную панель и, ухватившись, потянула в сторону. Время послушно откатилось назад — к тому моменту, когда друг снова выходил из машины. Чужестранка, почувствовав странное облегчение, последовала за ним. Вместе они подошли к темно-зеленой, измазанной в грязи двери. Раздался стук.

Дверь открыл мужчина лет пятидесяти пяти, в халате, с видом человека, застигнутого на границе между безумием и раздражением. Он озирался по сторонам, словно кого-то ждал или опасался. Взъерошенные волосы — смесь чёрных и седых прядей. Широко раскрытые глаза. Лицо скрыто трёхдневной щетиной. Сигарета в зубах — обязательный аксессуар. Телосложение худощавое, но с заметным животом, что вряд ли добавляло ему привлекательности.

Увидев отца, дочь не сдержала смешок:

— Да уж… ты точно сделал правильный выбор, когда ушёл, — пробурчала она презрительно. — Интересно, чему бы ты мог меня научить, если бы остался...

— Кто ты? — спросил мужчина, оглядываясь по сторонам и высовывая голову за порог квартиры.

— Это не важно. Вас зовут Генри? — ответил Лиам, стараясь привлечь внимание мужчины.

— Ты кто? — настойчиво повторил тот.

— Я уже сказал, это не важно! Скажите, вы были женаты? Знакомы с Мэри Эвелин Эверетт?

— Может быть… — он занервничал. — Ты кто и зачем спрашиваешь?

— Я просто парень, друг Мэри.

Генри засмеялся, бросив на него насмешливый взгляд:

— Парень? Это как любовник?

— Нет, я просто парень, друг Мэри, — твёрдо повторил он.

— Ага… — Генри усмехнулся. — Ну и что тебе нужно, «парень»?

— Вы не ответили на вопрос, но, судя по всему, вы тот, кто мне нужен. Вы в курсе, что у вас есть… — он запнулся, немного растерявшись. — Была дочь.

Мика наблюдала за Лиамом, почти не глядя на отца. Она видела, как тяжело ему даётся каждое слово. Генри, похоже, даже не заметил паузы — равнодушие читалось в каждом его движении.

— Нет у меня никакой дочери, — резко отрезал он. — Я не виноват, что она не сделала аборт, как я просил. Это ж какой дурой надо быть, чтобы оставить спиногрыза!

— Вот ты сука! — прозвучало не как оскорбление, а как приговор.— Если я когда-нибудь найду способ воздействовать на мир живых, клянусь, ты первый, кто получит от меня!

Эти слова отозвались в Лиаме громовым раскатом. Гнев накрывал волнами. Он едва сдерживался.

— Мэри попросила меня передать вам, что ваша дочь умерла. Мне жаль, — произнёс он наконец.

— И ты вот так это стерпишь?! — будто обратилась она к нему. — Он только что назвал самого близкого мне человека дурой, а ты просто стоишь, как ни в чём не бывало?!

Мика закипала от ярости. Генри, казалось, почувствовал облегчение, поняв, зачем к нему пришёл незваный гость.

— Вот адрес, где она похоронена, — сказал Лиам, протягивая скомканный лист.

Мужчина взглянул на бумажку и тут же швырнул её в коридор. Потом равнодушно посмотрел на Лиама.

— Если хотите, я могу отвезти вас, чтобы попрощаться, — попытался он вызвать хоть искру сочувствия.

— Отвезти? Его? — Мика едва не вопила. — Может, ещё денег ему дашь? Или на чай пригласишь? С лимоном!

Она уже собиралась уйти, когда Генри заговорил снова:

— Зачем? Я предупреждал. Если не можешь нести ответственность — не берись. Она взялась. Не справилась, — его слова звучали сухо, как констатация факта. Для него не было трагедии, лишь причинно-следственная цепочка, которую он заранее предвидел.

Лиам дрожал от сдерживаемых эмоций: гнев, отвращение, отчаяние смешались в один ком. Он выдавил:

— Вы не хотите узнать, как и почему она умерла?

— Нет. Это не моя дочь. Свой выбор я сделал. Ей оставил два: аборт или одиночество. Она выбрала одиночество. И… вот это, — он кивнул на смятый листок. — Значит, не справилась.

— Справилась! — с гордостью ответил Лиам.Внутри всё исчезло — последняя капля того, что двигало ими, давало силы хоть что-то делать, а не упасть и свернуться в позе эмбриона. Но тут раздался голос Мики — почти шёпот, и всё же отчётливый:

— Человек, способный на такой подлый поступок, не человек.

И в тот же миг Мика, стоя к ним спиной и уже собираясь уйти, тихо, но отчётливо повторила ту же фразу.

— Вы можете дать мне свой номер телефона, чтобы я передал его Мэри? — сдержанно спросил парень.

Генри раздался лёгким смешком, бросил окурок и захлопнул дверь.

Лиам вернулся к машине. Хлопнул дверью. Сжал руль, как чью-то шею.

Мика не могла поверить своим ушам. Он, кого она знала как скромного, учтивого и доброго, сейчас выглядел трусом. Он ничего не сказал, не ответил, даже не подал вида, что его это задело. Это молчание разъедало её изнутри. Оно ставило под сомнение всё, что она думала о нём.

— Как можно пережить настоящую дружбу, а потом слушать такое про мать своей подруги и молчать, как трус?

Наклонившись к нему, она прошептала:

— Ты точно такой же, как все: лжец и лицемер.

Она откинулась на спинку сидения, закрыла глаза и снова провалилась в мир мёртвых.

В этом мире её никто не ждал. Сущность всё ещё меняла облики. Души бегали вразнос. Она сидела на скамейке, склонив голову на колени.

— Зачем я здесь? Что я должна понять? — подняв голову, тихо сказала она, глядя на Великана. — Мог уже подсказку дать...

Голос был тихий, почти безжизненный. В таком состоянии она провела какое-то время, пока её натура — авантюрная, упрямая, с задоринкой — не взяла верх.

С гордым видом она встала, стряхнула невидимую пыль с плеч, подняла глаза на Сущность:

— Мистер Великая Сущность, моё почтение. Вы помогли мне, как никто другой... Нет, правда, в мире нет наставника хуже вас. Надеюсь когда-нибудь обрести силу... Хотя что я говорю, вы и так умеете читать мысли, — она усмехнулась, скорее для себя.

Сон внутри сна

Вытянув руку, она сосредоточилась на моменте, где оборвалось воспоминание. Когда картина прошлого заскользила перед её глазами, она вошла в неё, как в открытую дверь.

Перед ней снова сидел он — её друг. За рулём машины, мёртво вцепившись в руль. Вид у него был ужасный — будто он вот-вот расплачется, как ребёнок. Всё тело сжато, лицо напряжено, губы побелели.

Время застыло. Он не шевелился, не дышал вслух, будто превратился в камень. Мика терпеливо ждала.

Прошла минута. Другая. Пять. Ничего.

— Интересно, долго ты так будешь сидеть? — лениво бросила она. — Может, поедешь куда-нибудь? Домой, например?

Но он оставался безжизненным. Она вздохнула и добавила:

— При жизни ты поддерживал меня… и я бы хотела поддержать тебя. Сказать, что всё будет хорошо…

И именно в этот момент его руки вдруг обмякли, соскользнули с руля. Он уткнулся лбом в обивку.

Мика застыла.

— Ты меня слышишь? Эй... я здесь! Лиам! — она ткнула его пальцем. — Совпадение, наверное…

На парковку вышел Генри. Джинсы, туфли на босу ногу, футболка, а сверху — запачканный махровый халат. Походка пьяная, но лёгкая, даже радостная. Будто ему не только не сообщили о смерти дочери — а наоборот.

Лиам поднял голову и взглянул на него. Внутри него всё клокотало — гнев волнами накатывал на и без того помутнённый рассудок. Мысли путались, логика тонула в хаосе.

Мика сидела рядом, не отрывая взгляда от отца. Отвращение буквально сочилось из неё.

— Поехали, — бросила она.

Лиам завёл мотор. Отец всё еще неторопливо брёл по парковке, с ухмылкой, как победитель. Эта ухмылка — последняя капля. Машина рванулась с места и резко пошла вперёд, набирая скорость.

— Ты серьёзно?! — выдохнула она, разинув рот.

На скорости тридцать пять километров в час он сбил её отца. Не моргнул. Не замедлился. Даже не дрогнул. Удар пришёлся по ногам, и Генри отлетел, рухнув на асфальт. Лиам вышел из машины, не обращая внимания на стоны и сыплющиеся проклятья.

Мика смотрела на происходящее с выражением одновременно изумлённым и... восхищённым.

— Ого! — воскликнула она, одобрительно качая головой. — Слушай, я должна извиниться. Я думала, ты трус, безхребетный. А оказывается, ты просто тормоз! — и она улыбнулась, как ни в чём не бывало, с полной добродушной искренностью.

Хлопнула в ладоши:

— Класс! Теперь поехали, пока тебя не заметили!

Но он не собирался останавливаться.

Он — выше и крепче Генри — подошёл к лежащему мужчине, схватил его за халат и, несмотря на дрожь в руках, потащил к багажнику.

— И зачем он тебе? — испуганно спросила она. — Что ты собираешься делать? Ты уже проучил его. Хватит.

Она металась, будто не знала, кого надо уговаривать: его — или себя. Каждая фраза Лиама, каждый жест из прошлого теперь обретали новый смысл. Он не был трусом — нет. Но и не был тем, кто способен причинить вред.

— Может, ты везёшь его в больницу? — пробормотала она, когда машина тронулась.

— Или к маме? — в голосе мелькнула тонкая надежда.

Но вдруг она усмехнулась. Чуть-чуть, как бы про себя.

— На кладбище. Точно. Чтобы он сам всё увидел...

Дорога тянулась бесконечно. Из багажника изредка доносились приглушённые стоны, похожие на шёпот из другого измерения. Мика неотрывно следила за другом. В его взгляде читалась не злоба — отчаяние, глубокое и всепоглощающее. Ярости не было. Было нечто большее — тёмный вихрь мыслей, круживший в голове без остановки, не дававший покоя.

Они свернули с трассы. И внезапно пошёл снег — тихий, мягкий, пушистый, словно сама природа укутывала их холодным покрывалом. Лес за окном был до боли знакомым — тем самым, где когда-то мерцали звёзды и звучали тихие признания. Теперь здесь было пусто, чисто, безмолвно.

— Куда мы едем? — голос Мики дрогнул, в нём проскальзывала нарастающая тревога. — Кладбище в другую сторону. Город… мама… — её слова затихали, становясь шёпотом, полным беспомощности. Надежда таяла, рассыпаясь на осколки, как тонкое стекло.

Через несколько сотен метров он резко остановился. Фары продолжали слепить снежную пелену. Лиам вышел, распахнул багажник и вытащил тело. Генри был без сознания — от боли, страха или пьяного угара, оставалось только догадываться.

— Довольно, — зашептала Мика, нервно обходя его. — Ты уже напугал его… Хватит. Тебя могут увидеть. — Она металась вокруг, пытаясь поймать его взгляд, достучаться до разума, скованного яростью. — У тебя и так проблемы с законом. Усугублять — не лучшая идея.

Она снова и снова вставала на его пути, пытаясь встретиться с ним глазами, но он смотрел сквозь неё, не видя, не слыша.

Воздух сгущался, становясь тяжёлым и колким. Отец лежал в снегу, а Лиам метался взад-вперёд, словно загнанный зверь, едва сдерживая дрожь. И вдруг в его глазах вспыхнула та самая, чужая ненависть. Он рванул к багажнику и выхватил оттуда тяжёлый металлический ключ.

— Нет! Нет! Нет! — её крик разорвал тишину, полный ужаса и отчаяния. Она бросилась за ним. — Ты сделал всё, что мог! Остановись! Не надо! Лиам! Лиам!

Но было поздно. Он уже занёс руку для удара… и замер. Мика в ужасе зажмурилась, не в силах видеть финал. Рывком вырвалась из воспоминания, как из петли.

В мире мёртвых она опустилась на скамейку, вся дрожа. Мысли метались, сталкивались, пока вдруг не сложились в единую, пугающе ясную картину.

«Почему он не навещал маму?»

Ответ пришёл сам, холодный и неумолимый:

«Потому что совершил преступление. Его осудили. Возможно, он просто не мог смотреть ей в глаза… »

Она застыла, осознавая следующий, ещё более страшный шаг:

«Почему Сущность не показывала его будущее?»

«Потому что его не было. Последние годы он провёл за решёткой…»

Сердце сжалось, словно в него впился ледяной осколок. В глубине души что-то оборвалось, оставив после себя лишь пустоту и отчаяние.

— Судьба или, быть может, случай — всё равно в итоге туда его и привели... Пусть не с первого раза, — пробормотала она, прикрывая лицо руками. Вздох был тяжёлым, почти сломленным.

Но голос внутри не унимался. Она снова прошептала, уговаривая саму себя:

— Он не такой... Он не мог... Он и мухи не обидит.

И тут же — другая мысль, резкая, как удар откуда-то из глубин:

— А если мог?

Взгляд остекленел, дыхание замедлилось. Она балансировала между надеждой и страхом, боясь посмотреть правде в глаза.

Отрицание стало её единственной защитой. Пока она не увидит — этого не было.

— Есть другое объяснение. Не зря же я здесь...

И вдруг осенило. Она подняла взгляд на Сущность:

— Так вот зачем я здесь? Я должна что-то сделать? Увидеть всё — и простить его? Тогда я обрету покой?

Сущность молчала.

Мика огляделась. Блуждающие души пугали её своей бессмысленностью.

— И если я этого не сделаю, буду как они? Вечно скитаться? — мысль ужаснула.

Тут же — протест:

— Это его жизнь! Пусть и неприятно, но... мне не за что его прощать!

Голос дрожал от сомнений.

И время истончилось.

Для Мики это не были минуты или часы.

То ли один протяжный вздох, то ли вечность, что уместилась в этот вздох.

Безумный мир. Чтобы понять его, нужно самому лишиться рассудка.

Всюду вертелась одна мысль, как заевшая пластинка: «Зачем? Почему? Как остановить?» Даже бесплотные духи, лишённые чувств, устали бы от этого монолога.

Она рванулась к краю незримой стены, к тем, кто брел в никуда — её последняя надежда.

Кричала, звала, махала руками — маленькая, неистовая, абсолютно одинокая в своей панике. В отчаянии топнула ногой по пустоте.

Тишина. Глухая, всепоглощающая.

Тогда в ней что-то надорвалось. Всё накопленное — боль, ярость, обида — вырвалось наружу водопадом яда и отчаяния.

Она сыпала угрозами, насмешками, мольбами — всё впустую. Её слова тонули в вакууме их безразличия.

Перекрёсток не отпускал. Он молча наблюдал, как она бьётся в истерике о стены, искажаясь в гримасе немого отчаяния. Единственное, что отвечало ей — эхо её собственного безумия, отражающееся от вечных стен.

Она проваливалась сквозь «место», странствуя по перекрёсткам в надежде на спасению. Миллионы вариантов. Ни одного выхода.

— Всё можно исправить, — прошептала она. — Ты же не просто так показывал. Запретил увидеть его детей. А это? Зачем? Чтобы я видела? Почему?!

Голос предательски дрогнул. Она уже не кричала — почти рыдала.

Всё рвалось наружу — злость, обида, отчаяние. Столетия боли — в одном выдохе.

— Отпусти меня, — тихо. — Дай уйти. Я не хочу смотреть на это.

Молчание.

И это было страшнее любого ответа.

Она знала: НЕЧТО слышит.

И всё равно молчит.

Смотрит. Внимает. Не вмешивается.

«Времени нет… А я — это время».

И вдруг, как вспышка в темноте, она вспомнила тот странный момент — невозможный, чудесный — когда обратилась к нему, и он услышал. Услышал её — ту, что жила по ту сторону, где ни одно слово не должно было долетать до мира живых.

Искра этой памяти зажглась внутри, вызвав слабую, почти невидимую улыбку. Она вытянула руку, сосредоточилась — и мягко скользнула внутрь нужного мгновения.

Лиам сидел в машине. Пальцы сжимали руль. Она наблюдала. Минута. Две. Пять. Он не двигался. Но стоило ей заговорить — пальцы разжались, руки съехали на колени.

— Странно... — шепнула она, стараясь не дать надежде разгореться. — А если так...

Взмах руки — и время отмоталось.

Вот он подходит, садится, с яростью впивается в руль. Она молча ждёт. Часов нет. Телефон в кармане. Время спит.

Она снова говорит — тихо, умиротворяюще. Его руки медленно опадают на колени.

«Слышит. Действительно слышит».

Она смотрит дальше. На парковке — Генри. Взгляд встречается со взглядом Лиама.

Она взывает. Кричит. Умоляет. Проклинает. Без толку. С каждым её словом педаль газа уходит в пол. Машина сбивает Генри. Снова и снова.

Она отматывает. Сотни. Тысячи раз. Сбилась со счёта.

Иногда она просто наблюдала. Искала деталь, которая всё меняет. Всё шло по сценарию: машина, удар, конец.

Отчаяние — или, быть может, смирение — взяло верх.

— Не могу тебе помешать… — выдохнула она. — Будь что будет.

Она выскользнула из воспоминания, как из чужой кожи. И обрушилась в спокойствие мира мёртвых. Где нет времени. Нет тревог. Одна лишь тишина.

— Не видела — значит, не было, — бормотала она на лавке.

Она бежала от этой мысли. Знала: увидит —создаст.

Взгляд её пустел. Та, что была смелой и дерзкой, стала тенью. Любопытство сменил скепсис, жажду жизни — апатия. Мёртвая душа.

Чуть-чуть — и станет такой же, как эти блуждающие призраки.

Но однажды, в затёртом до дыр воспоминании, она услышала собственные слова:

— Ты меня не бросил, и я тебя не брошу.

Эхо заставило её замереть. Сначала — грустная улыбка. Потом — та самая. Знакомая. Зловеще-игривая.

Она резко ускорила плёнку прошлого.

Зимний лес. Свежий снег. Одинокая машина. Тело перед ней. Слепящий свет фар. И он — Лиам. Большой, тёплый, плюшевый. Тот, кто не способен на зло.

Она видела, как его мысли рвут его изнутри. Он мечется, теряя остатки самообладания. На миг ей показалось — он всё тот же. Ничего страшного не случится.

Но вот он берёт ключ. Его шаги становятся твёрдыми. В глазах — ни сомнений, ни жалости.

В тот миг она надеялась — хоть что-то помешает ему сделать задуманное. Каждый шаг казался походкой по тонкому льду: она шла вперёд, смотрела ещё секунду, ещё чуть дольше. Казалось, на кону не просто жизнь — а само бытие, само время. Мир, который держал в себе и жизнь, и смысл, висел на волоске.

И каждый раз она молилась: успеть выскочить и не увидеть. Каждый раз оставляла дверь приоткрытой, ногу — за порогом.

И именно в такой миг, укрывшись в своём коконе, она увидела, как на камень перед ней упала снежинка — хрупкая, неуместная.

— Этого не должно быть, — прошептала она, будто мир дал трещину.

Вторая снежинка. Третья. Перекрёсток, где всегда царило лето, начал меняться. Невидимое солнце спряталось за краем горизонта, уступая место ночи. Снег усиливался, превращаясь в метель. Из брусчатки пробивались тонкие ростки, которые на глазах вырастали в могучие деревья.

— Не надо... — прошептала она. — Я не хочу туда.

Но преображение уже не остановить. На горизонте вспыхнули фары. Силуэт машины становился всё отчётливее — и Мика узнала её. Узнала всё. Лес вокруг был не новым: это было то самое место, из которого она не могла вырваться. Не воспоминание. Реальность.

— Я не хочу это видеть! — закричала, теряя остатки самообладания.

Она попыталась сбежать в воспоминание, но руки предательски проходили сквозь ткань реальности. А машина уже подъехала. Двери распахнулись. Вышел Лиам — и, словно по сценарию, начал делать всё то же, что делал триллионы раз до этого. Но теперь — по-настоящему.

— Выпусти меня! — взмолилась она, рвясь наружу, словно раненый зверь.

Сущность, всегда отстраненная, наблюдала за ней теперь с особой пристальностью. Как судья, выносящий окончательный приговор.

Лиам вытащил Генри из багажника и направился за ключом. Оставалась минута — последняя, роковая. Всё словно замерло — кроме неё и Сущности.

— Отпусти меня! — вопила, вглядываясь в исполина. — Пожалуйста, не дай этому случиться! Пусть он промахнётся! Помоги ему!

Тишина. Леденящая. Беспощадная.

Ярость вскипела в ней. Она хватала камни, швыряя их в пустоту.

— Спаси его! Спаси!

Слёзы отчаяния вспыхнули пламенем. Глаза горели.

— Это я тебя создала! Ты — часть меня! Ты мой раб, слышишь?! Я — твоё божество!

Слова разлетелись звоном, словно стекло о камень. В этот миг она была всем: и всесильной богиней, и сломленной девочкой.

Сущность вздрогнула. Озверела. Мир задрожал. Гул прорезал пространство. Ледяной ветер хлестнул по лицу. Время будто сорвалось вперёд.

Лиам стоял над телом, зажмурив глаза. Мика — перед ним, всё ещё моля о чуде.

И тогда на неё обрушилась гигантская рука. Она менялась на лету: то женская, то мужская, то детская, то звериная — медвежья лапа, крыло птицы, поток воды, вихрь, пламя, мрак.

В последний миг пальцы вытянулись, превратившись в древний лес — дубы изогнулись, образуя кости, зелень сплелась в кожу.

Удар пришёлся в Мику — и её отбросило на десятки метров, за пределы границы. Снег взвился вихрем. С исполинской руки осыпалась листва — мёртвым дождём. Из стволов, трещавших костями, врассыпную метнулись мыши. Птицы, свившие гнёзда в этих ветвях, вырвались в ночь.

И в тот же миг из дупла — из самого сердца удара — вылетела бабочка. Её нежно-голубые крылья с изумрудным отливом вспыхнули в свете фар. Цвета циан — будто не из этого мира. Бабочка не бежала. Не спасалась. Мягко опустилась на ключ в руке парня.

Он открыл глаза. Увидел её. Замер. Медленно опустился на колени. Ключ выпал из пальцев. Руки закрыли лицо.

Всё стихло.

Мика лежала в снегу. Платье в лохмотьях, губы разбиты, кожа бледна. Но слёз не было.

Она подняла взгляд — и увидела, как Лиам отпустил ключ.

С облегчением выдохнула. Снег на щеках начал таять.

Пальцы стёрли воду со лба — на ладонях осталась кровь. Она коснулась губ — ощутила рану.

И тогда посмотрела вверх — на гиганта. Взгляд её был полон смирения. И благодарности.

— Спасибо, — шепнула она.

Земля под ногами поплыла, затягивая в бездну. Мика не закричала, не сопротивлялась. Падала — с ухмылкой проигравшего победителя, пока тело не растворилось — вне времени и пространства.

Тьма обволакивала её, густая и тягучая, но внутри было светло. Радостно. Она смогла спасти его. Теперь всё остальное было не важно.

И тут, как часто бывает, тело её вздрогнуло, будто кто-то резко вырвал её из сна в миг, когда она крепко спала. Дыхание замерло. Сознание осыпалось, как карточный домик, проваливаясь в ещё более глубокую тьму. Но там, в абсолютной пустоте, что-то переменилось. Наступило спокойствие. Оно укутало её, словно тёплый плед зимней ночью.

И в этой тишине вспыхнул свет. Мягкий. Тёплый. Зовущий.

Её тело коснулось постели так нежно, словно это заботливая рука матери укладывала её ко сну, с безграничной любовью, чистой, бескорыстной, почти святой.

Она вскрикнула и распахнула глаза. Снова — ребёнок. Ей шесть. Сердце бешено колотится. Но вокруг — тишина. Дом. Комната. Игрушки аккуратно выстроены на полке. Ночник светит из угла. От штор на стене пляшут знакомые тени. Всё кажется настоящим. Всё на своих местах.

И всё же — не так.

Комната знакома до мелочей, но в памяти — пустота. Ни намёка на воспоминания о том, как она здесь оказалась. Ни одной зацепки за прошлое. Всё вокруг — тёплое, уютное, не пугающее. Но под кожей ползёт тревога. Тихая, настойчивая. Что-то не так.

Дверь приоткрылась. Вошёл отец. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне света из коридора.

— Солнышко, ты в порядке? — спросил он. Голос тихий, ласковый, будто стараясь развеять остатки сна.

Мика медленно кивнула, будто проверяя себя на прочность.

— Да... всё хорошо.

Но мысли продолжали кружиться, как пылинки в луче света.

— А где мама? — выдохнула она едва слышно.

Отец улыбнулся. Спокойно. Ласково.

— Спит, — ответил он, подходя ближе. Сел на край кровати, поцеловал в лоб. Прикосновение было настоящим. Знакомым. Тёплым.

— И ты спи. Сладких снов, дочка, — прошептал он, поднимаясь. И закрыл за собой дверь.

Тишина вернулась. Мика лежала под одеялом, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно постепенно успокаивалось, но где-то под рёбрами оставался комок — что-то сжималось, не желая отпускать. Мысли метались где-то далеко за пределами этой комнаты... за пределами её шести лет.

Она натянула одеяло повыше, словно пытаясь укрыться от назойливого беспокойства. Всё было так ясно. Так по-настоящему. Она не просто видела ту другую жизнь — она прожила её.

Разум твердил: это был сон. Сердце отказывалось верить.

Мика глубоко вздохнула и обняла себя за плечи под одеялом. На губах играла едва заметная улыбка. Тёплая. Упрямая.

Глаза закрылись. Но сна не было. Лишь смутное чувство, будто за стенами этой комнаты её что-то ждёт. Что-то важное. Что-то, что она пока не в силах понять, но уже ощущает каждой клеточкой.

Может быть, однажды... она найдёт ответ.

Не Конец.

Эта история, как и все предыдущие, была написана исключительно для себя. Она стала зеркалом событий, однажды случившихся в моей жизни. С тех пор прошло много лет, ещё больше зим. Память избирательна — и порой я даже не уверен, было ли всё это на самом деле. Чтобы спустя десять или двадцать лет не забыть окончательно, я решил её записать.

Вы помните своё первое воспоминание? Тот момент, с которого начался отсчёт? Что-то, что было до всего, но после чего — только пустота? Моё первое воспоминание именно такое.

Осенний вечер. Льёт дождь. Я сижу в яме — то ли блиндаж, то ли окоп. Вокруг — вязкий чернозём, чёрный, как ночь. Кажется, это поле. Вдалеке — лесопосадка. Справа, метрах в шестидесяти, стоит деревянное строение: развалины, будто выжженные дымом. Может быть, это была баня по-чёрному, может — коптильня. Доски были чёрные не от краски, а от копоти.

Мне почему-то захотелось подбежать к этому зданию. Я забежал внутрь — и услышал грохот. Сквозь щель в стене увидел, как на поле начали рваться снаряды. А потом — другой звук: скрежет металла, вой, стон дерева, вспышка...

Сон прервался. Я проснулся. Мне было три, может, четыре года. Я встал с кровати в маленькой детской комнате. Всё казалось странным, но не пугающим — как эхо чего-то, что должно было произойти. Обои, ковролин, цветы на подоконнике. В углу лежала мягкая игрушка — то ли мишка, то ли бегемотик. Странного, будто выцветшего цвета — смесь синего и зелёного, как будто кто-то однажды пролил краску, и она навсегда впиталась. Мне казалось, что я в чужом доме. Но страха не было.

Я вышел на кухню. Там были мама и папа. Они разговаривали, но, увидев меня, тут же замолчали и обняли. В свои три года я был тем ещё очаровашкой — мало кто мог устоять.

Это моё первое воспоминание. До него — ничего. За эти годы я не раз рассказывал о нём другим и возвращался к нему сам. Иногда думаю, что это не воспоминание, а фантазия. Логически — всё возможно: ребёнку мог присниться страшный сон, могло быть пробуждение, кухня, родители, игрушка. Всё — реально. Но это воспоминание не даёт мне покоя. Оно первое. А до него — пустота.

Когда я был маленьким, я спрашивал, откуда я взялся. Мне отвечали — аист, капуста. Повзрослев, я узнал правду. Тело рождается от тела. Но вопрос, который я тогда задавал, был глубже: откуда «я» взялось?

Я — это тело? Разум? Или сознание?

Сознание — странная вещь. Его не потрогать, не взвесить, но именно оно делает нас нами. Мы рождаемся дважды: впервые — когда появляемся на свет, и снова — когда осознаём себя. И, возможно, второе рождение важнее. До него мы — только плоть. После — человек.

Моё сознание, мне кажется, родилось в тот день. Именно тогда я стал собой. Я родился 31 января 1997 года, но осознал себя — года через три. Быть может, сознание, как плод, зреет внутри тела. И его рождение — это настоящее начало жизни.

______________________________

Пожалуй, это всё, что я хотел сказать. Мне было бы очень интересно услышать мнение тех, кто прочёл книгу целиком. Она для меня — нечто большее, чем просто текст. И по смыслу, и по стилю.

Очень хотелось бы узнать ваше впечатление: это получилось осмысленное безумие и творческий хаос… или же просто белиберда?

К сожалению… или, быть может, к счастью — конец.