Первый секретарь

Глава 1

Я извинился перед гостями и вышел на веранду, чтобы перезвонить дочери.

Понимаю, что пришло время сказать про свое неизбежное опоздание.

В зале Сапрыкин рассказывал, как уходил на пенсию, причём начал с поступления в училище и до пенсии еще даже близко не добрался. За столом сидели люди, которые знали его сорок лет, спокойно слушали давно им известные этапы его славной биографии, иногда поправляли даты и наливали себе, не дожидаясь конца рассказа.

«Это надолго», — понял я и не стал ждать.

— Ты скоро? — спросила дочь. — Маша тебя ждёт. Сказала, торт без дедушки резать не будем.

— Режьте. Я всё равно крем не ем, — мне уже понятно, что на день рождения любимой внучки я неминуемо опоздаю.

— Ты ей сам это скажи. Она тебе розу оставила.

На заднем плане кто-то возмущённо закричал, что розу нельзя трогать. Я улыбнулся. Внучка сегодня пошла в первый класс, мы собирались отметить дома важное событие, но я опять опаздывал. Сапрыкин обещал отпустить через час со своего юбилея, потом подъехал наш бывший начальник, потом начали вспоминать одно дело, о котором даже спустя пятнадцать лет мы знали разное.

— Пап, только не говори, что тебя вызвали, — не поверила мне дочь.

— Нет. Сейчас выезжаю, — пообещал я, решив просто уйти по-английски.

Я хотел спросить, что купить по дороге, но пришлось переждать внезапную боль. До этого она мешала только глубоко вдохнуть. Теперь сдавило под грудиной, пока я пытался расстегнуть ворот, левая рука онемела до локтя. Телефон мягко выскользнул на стол из безвольно разжавшихся пальцев.

В доме был опытный врач из наших друзей. Нужно было позвать его, громко крикнуть по имени, не обращая внимания на то, как это будет выглядеть. Я почему-то всё ещё думал, что не стоит портить Сапрыкину юбилейный вечер.

— Пап?

Вместо слов получился только короткий выдох. Я сел в плетёное кресло и попытался дотянуться до телефона. Дочь могла позвонить любому из сидевших за стеной, ей нужно было только понять, что именно со мной случилось.

Я хотел назвать ей фамилию, но не успел.

Возле лестницы стоял каменный столб, грубо обтёсанный снизу, гладкий там, где его касались ладонями. Я видел его поверх собственной руки. Потом рука исчезла, а светлое пятно камня ещё оставалось перед глазами.

Меня уверенно трясли за плечо крепкой рукой.

— Володя. Слышишь меня?

Я вдохнул так глубоко, что сильно закашлялся. Колено непроизвольно ударилось о столик, мужчина напротив успел поймать съехавшую к краю пепельницу.

— Вот так. Посиди пока, — сказал мужской голос, отпустив меня обратно в кресло.

Я искал телефон, но под рукой оказалась тарелка. Стол стал ниже, на нём вдруг появилась скатерть, которой прежде не было.

— Мне нужно позвонить, — пробормотал я, еще не понимая, куда делся смартфон.

— Позвонишь позже. Куда ты сейчас пойдёшь? На тебе лица нет, — услышал уверенный ответ.

«При чем тут куда-то идти и просто набрать мобильный?» — не понял я сути ответа.

Мужчина неотступно смотрел на меня. Лицо его казалось поразительно знакомым — густые брови, тяжёлые веки, зачёсанные назад волосы с красивой сединой. Крупный, загорелый человек в светлой рубашке, лет пятидесяти с небольшим. Я наверняка видел его много раз, но сейчас не мог вспомнить, где именно.

Он обернулся к открытой двери и уверенно произнес:

— Воды принесите. Холодной.

Говорил он легко, без той мучительной медлительности, которую я помнил. Вот она-то и мешала мне его узнать. Перед глазами стоял старик, с трудом разбиравший собственный доклад, а этот уже легко привстал, поддерживая меня теперь за локоть.

Брежнев.

Дорогой наш Леонид Ильич.

Перед глазами столько всего пронеслось из того времени, что я ничего не разобрал.

«Странная смерть, к бывшему Генсеку привела в гости? — сперва не принял я внезапного перехода. — Работа моего угасающего сознания?»

Воду принесла приятная с виду женщина в белом переднике и поставила передо мной.

— Леонид Ильич, доктора? — спросила она.

— Сейчас посмотрим, вызовем, если надо. Ты как, Володя? — с заметным участием спросил настоящий Брежнев.

«Он даже знает, как меня зовут, только ведь я не Володя», — пришло время удивиться мне.

— Уже лучше, — пробормотал я.

Боль куда-то совсем исчезла, воздух свободно проходил в лёгкие. Вода оказалась такой холодной, что тут же заломило зубы и я вернул кружку на стол.

Ощущение глотка ледяной воды вернуло меня окончательно к жизни.

За плечом Брежнева виднелся каменный столб. На том же месте, у той же лестницы. Но застеклённой пристройки, через которую я вышел звонить дочери, больше не было на прежнем месте. Теперь там росла сирень венгерка. Ветка лежала на перилах, почти касаясь его плеча, сквозь листья просвечивала белая ткань рубашки.

«И пахнет здесь тоже сиренью, — понял я. — У нас она давно отцвела».

Из дома не доносилось ни прежней музыки, ни громкого голоса Сапрыкина. В саду негромко переговаривались двое мужчин в серых костюмах. Увидев, что я смотрю в их сторону, один сразу дисциплинированно отвернулся, второй тут же замолчал.

«Явно на службе здесь», — распознал я знакомые действия охраны.

— Давай всё-таки позовём, — сказал Брежнев. — Ты, может, и раньше так падал, только не рассказывал?

— Первый раз, — озадаченно пробормотал я.

Ведь на самом деле впервые так прихватило. Но такое случилось в прежней жизни, здесь я еще ничего не помнил про свое прошлое.

— Тогда тем более надо звать. Вдруг второй раз придет? — заметно, что он переживает за меня.

«Приятное на самом деле ощущение, что давно ушедший Генсек беспокоится о моем самочувствии, — почувствовал я где-то внутри себя. — Мы с ним даже на „ты“ сейчас. Явно я не простой гость».

— Погоди. Я пока умоюсь. Если не пройдёт, сам попрошу, — решил я немного оттянуть время, чтобы прийти в себя.

Мне нужно хотя бы посмотреть на свое лицо, чтобы попробовать догадаться, какой я теперь «Володя».

Минуту назад я всё бы отдал за врача. Теперь боялся, что он начнёт расспрашивать меня, а я отвечу что-то совсем не то. Например, пожалуюсь на сердце и попрошу вернуть свой дорогой смартфон, чтобы успокоить дочь. В присутствии человека, умершего за сорок с лишним лет до моего сердечного приступа, говорить про мобильную связь, наверно, все же не стоит.

— Прямо и налево, — сказал Брежнев. — Далеко не уходи.

Когда он произнёс «налево», вспомнилась узкая комната с кушеткой и выключатель, который приходилось нажимать дважды. Я прежде здесь не бывал. У Сапрыкина для гостей сняли государственную дачу, до сегодняшнего дня я вообще не знал, что её теперь сдают.

В коридоре навстречу вышел мужчина в тёмном костюме.

— Владимир Ефимович, Александр Николаевич на проводе. Сказал, будет ждать.

«Владимир Ефимович?»

Из всех знакомых мне людей так звали Семичастного, когда-то председателя КГБ СССР.

Молодого, тёмноволосого, пришедшего на этот пост после Шелепина. Александра Николаевича.

«Тогда все пока понятно складывается, председатель КГБ вполне может разговаривать с самим Брежневым, Леонидом Ильичом, — решил я. — Даже должен с ним общаться».

«Наверно, мне позвонил сейчас именно он, мой предшественник», — быстро догадался я.

Если мне сейчас все это снилось, то меня будить пока никто не собирался. События начали двигаться все быстрее.

Телефон правительственной связи стоял в маленьком кабинете рядом с другими телефонами, трубка была снята и лежала на скатерти. За стеклом книжного шкафа отражалось незнакомое тёмноволосое лицо, я даже на секунду задержался, увидев, как оно повернулось вместе со мной.

— Слушаю, — спросил вдруг севшим голосом, поднимая тяжелую трубку.

— Ну, наконец-то. У тебя в приёмной сказали, что у Леонида Ильича, здесь говорят — отошёл. Ты с ним уже закончил?

Голос был резковатый, нетерпеливый. Александр Николаевич Шелепин. В прежней жизни я слушал запись его выступления, но узнал бы сейчас разве что после подсказки. Хорошо, что она уже случилась.

— Ещё нет.

— Тогда я тебя сегодня не жду. Мне через двадцать минут уезжать. Завтра с утра позвоню. Или у тебя что-то срочное?

Я посмотрел на перекидной календарь возле телефона. Воскресенье, 12 июля 1964 года.

Ровно три месяца до хорошо памятного мне пленума, когда сняли Хрущева. Его окончательно сняли 14 октября, но пленум начали именно 12 числа, еще без него самого, он прилетел только 13-го, когда все бунтовщики уже выступали против Первого секретаря единым сплоченным фронтом. И мой носитель в том перевороте очень активно поучаствовал вместе с Шелепиным.

Потом получили каждый свое, потому что так и не стали людьми Брежнева. Ничего страшного с нами обоими не случилось, но от нас больше уже ничего серьезного не зависело.

— Лучше сегодня увидимся. Я к вечеру буду в Комитете, оттуда позвоню. Не по телефону же пересказывать, о чём здесь говорили, — решил я сразу же переговорить с Шелепиным на самую важную сейчас тему.

Важнее теперь для меня с ним просто не может быть больше ничего, как подсказывает мне знание будущего.

— Хорошо. И передай Леониду Ильичу, что с проверкой я уже разобрался. Ему доложили старую историю, — слышу я неожиданно в телефонной трубке.

— Какую проверку? — не понял я, успев тут же догадаться, что откровенно сглупил.

— Из-за которой он тебя сегодня дёрнул. Вчера же говорили. Напиши, говорит, Александру, попроси поосторожнее. Комиссия наша должна была посмотреть, почему зерно девать некуда. Третий год одни обещания, что элеватор строим, достроим, вот-вот сдадим. Теперь нас же и обвинили, что мы уборке мешаем.

Пока Шелепин жаловался, я вдруг вспомнил его у окна, с листом в руке. Вчера он сердился из-за той же отменённой поездки. Проверяющих из партийно-государственного контроля ждали в области на прошлой неделе, а местное начальство всё ещё жаловалось, что людей пугают накануне уборки.

Я даже слышал свой ответ: «Они теперь до зимы будут на вас ссылаться. Что ни случится, вы будете виноваты».

Я знал, что лист принёс заместитель Шелепина, знал, почему Саша сердится. Самого себя в этом кабинете тоже помнил. Не мог только понять, как у меня в голове появился вчерашний день, которого я даже не проживал.

— Володя?

— Передам. А ему сообщили, что отменили? — принял я правила игры.

— Конечно. Теперь ещё ты скажешь, чтобы уж наверняка. Что у тебя с голосом?

— Водой поперхнулся, — теперь быстро нашелся я.

— Ты поешь там, пока есть возможность. Тоня звонила, тебя искала. Я сказал, что к вечеру освободишься, — услышал я в трубке про часть своей новой жизни.

Сердце снова дало себе знать внезапным толчком, про эту часть я почти ничего не знал. Теперь придется вживаться в нее тоже, если я сейчас сдам экзамен в разговоре с Брежневым и потом в Комитете.

«Спасительно отмолчаться нигде не получится», — уже понимаю я.

От имени Тони вспомнилось совсем другое, женщина у зеркала застёгивает серьгу, я стою за её спиной и тороплю, хотя опаздываю сам. Раздражение было привычным, домашним и таким чужим для меня, что я невольно отодвинул трубку.

— Ладно, тогда вечером, — сказал Шелепин. — Только Тоне сам позвони. Я ей за тебя уже два раза обещал.

Он отключился. Со стола исчезли какие-то бумаги, мужчина из коридора успел забрать их, прежде чем оставить меня здесь одного.

Ни имени, ни должности этого человека в памяти не нашлось.

В умывальной я наконец увидел себя без искажающего книжного стекла. Семичастного помнил по фотографиям — молодого среди старших, с тяжеловатым подбородком и чуть припухшими губами. Сорок лет. В КГБ он пришёл не снизу, его поставили во главе Комитета после Шелепина. Кадровый комсомольский работник, которому доверили государственную безопасность огромной страны.

Политика самого Хрущева, жестко не доверявшего выходцам из комитета и ставившего своих выдвиженцев на все возможные посты. Только с армией было не так просто, там уже своя кастовая система имелась, приходилось менять одного маршала на другого.

«Вот Жукова сменил на Василевского, только это ему никак не помогло», — вспомнил я.

Я был полковником ФСБ. Шестьдесят лет, служба в нескольких управлениях, последние годы больше разбирал чужие материалы, чем вёл свои. Умел читать доклад так, чтобы понимать, чего автор хотел от начальства и о чём предпочёл не писать. Должность председателя Комитета мне не предлагали даже в шутку. Теперь в зеркале стоял человек, который мог докладывать прямо руководителю страны, а мне по-прежнему хотелось найти свой телефон.

«Дочь наверняка уже дозвонилась до гостей. Может быть, меня уложили на пол, и врач пытался запустить сердце», — я прислушался, ожидая услышать их голоса, как слышат сквозь сон работающий телевизор.

За стеной Брежнев кому-то объяснял, что не стоит торопить машину, что человек пока никуда не едет.

«Это он про меня», — догадался сам.

Почему сюда? Почему я попал именно в Семичастного? Я много читал о нём, но точно так же читал об Абакумове, Игнатьеве, Андропове. Не желал никого из них подменить. В последние секунды думал о дочери, которая слышит, как я задыхаюсь, и не понимает, что нужно делать.

Мне хотелось посидеть одному. Хотя бы десять минут, без обязанности немедленно отвечать на любые слова.

Только с веранды уже позвали уверенным голосом:

— Володя, чай остывает!

На моем месте уже стояли чай и пирожок. Женщина, приносившая воду, не уходила, пока я не сел. Видимо, Брежнев тоже не был уверен, что мы сегодня все же обойдемся без врача.

— Поел бы сначала, — сказал Брежнев. — Что у вас за привычка такая? Один на работу уехал без завтрака, другой весь день на чае пропадает. Потом сидят, красные лампочки перед глазами считают.

— У тебя так тоже бывает? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— У меня жена следит, чтобы не было. Вчера при гостях отобрала третью котлету. Сказала, две съел — и хватит. Я ей говорю, хотя бы людей постеснялась, они сейчас решат, что ты меня дома не кормишь.

Он рассказывал это, явно шутя, в сторону двери. Женщина улыбнулась и ушла, прикрыв за собой створку.

Я откусил пирожок, капуста была ещё тёплой, тесто прилипало к нёбу. Есть хотелось до неловкости сильно, будто чужое тело требовало вернуть ему пропущенный сегодня обед.

— Саша звонил, — сказал я. — Проверку отменили. Он просил передать.

— Знаю. Только товарищ, которому её отменили, мне сегодня полчаса объяснял, что у них люди работать боятся, — недовольно произнес Брежнев.

— Кто боится, если проверять не будут? — переспросил я.

— Спросил бы его сам. Должность у человека такая, чтобы остальные боялись, а он мне жалуется, как маленький. Но и Александр тоже хорош. Направили, отозвали, через месяц опять направят. С ним бы поговорить сначала, узнать, что на месте происходит.

— С первым секретарём? — решил переспросить я на всякий случай.

— Хотя бы.

Я вспомнил Шелепина у окна. В том разговоре он называл фамилию областного начальника и говорил, что ждать его приглашения можно до следующей весны. Тогда мне это показалось справедливым. Сейчас я знал о деле лишь то, что успел рассказать сам Шелепин.

— Передам, — сказал я.

— Не надо передавать, я сам ему сказал. А он мне начал объяснять, что есть решение и товарищи обязаны. Будто я предлагаю решения не исполнять.

Брежнев ещё сердился и говорил на самом деле противоположные вещи, ведь предлагал отменить уже назначенную проверку, но все равно следил, доел ли я. Сейчас он не бронзовая голова из моего детства. Я помнил портреты над сценой, голос из телевизора, взрослых, которые рассказывали о нём смешные анекдоты, предварительно закрыв дверь в кухню.

Он не торопил меня отвечать, пока я медленно ел. У меня бывали начальники, которые в такой ситуации расспросили бы о здоровье и продолжили диктовать поручения, даже не дожидаясь конца ответа.

Брежнев таким не был.

— Ладно, — сказал он. — Теперь ты мне объясни, как быть с Александром. Я с ним разговариваю, вроде все понимает. Через два дня встречается с человеком и опять начинает — здесь не выполняют, там нужно спросить, этих давно пора заменить. Только человек потом приходит ко мне. Леонид Ильич, говорит мне, вы нас к чему зовёте? Мы от одного устали, а Александр нам уже обещает такого же другого.

Из всего сказанного яснее прочего было «вы нас к чему зовёте». Пришлось попросить его повторить последнюю фразу — я пропустил её, пытаясь соотнести услышанное с датой на календаре.

Хрущёва ещё только собирались снимать.

Четырнадцатого октября Хрущёва снимут, Брежнев станет Первым секретарём. В мае шестьдесят седьмого Семичастного уберут в Киев на хорошую номенклатурную должность, а на Лубянку придёт Андропов. Здесь до этого оставалось почти три года, поэтому Леонид Ильич пока мягко уговаривал меня помочь ему.

Даты из прошлого в моей голове вспоминались легко. С сегодняшним днём было гораздо хуже.

«Андропова нельзя пропускать на мое место, он приведет потом Горбачева, они вместе развалят великую страну», — уже знаю я.

Вернулся другой разговор, в другом месте. Леонид Ильич сидел боком к столу и спрашивал, не хочет ли Александр слишком многого сразу. Я отвечал, что Саше приписывают лишнее, что он понимает обстановку и сейчас поддержит Леонида Ильича. Сам я тоже тогда его поддерживал. Сомнения у меня были, но совсем другого рода, успеют ли договориться со всеми, не струсит ли кто-нибудь настолько, что бросится докладывать Никите Сергеевичу, не проговорится ли раньше времени.

Семичастный искренне считал Брежнева подходящим временным Первым Секретарём. Я помнил, чем это кончилось, только чувство доверия к нему никуда не исчезало. Сейчас Леонид Ильич ждал ответа, поэтому мне хотелось объяснить ему, что с Сашей всё будет в порядке.

«Но вопрос серьезный уже возник, ведь Брежнев уже хорошо понимает, что не сработается с Шелепиным, когда станет Первым, — теперь уверен я. — Нам нет никакого смысла ему помогать, но и как-то противодействовать тоже нет, если у нас не будет своей кандидатуры на место первого секретаря».

— Вчера опять при всех, — продолжил Леонид Ильич, не дождавшись меня. — Скажи мне, зачем? Вопрос решён, я сам согласился, что надо сосредоточиться на работе в ЦК. Так дай сказать, что сделано. Нет, ещё нужно объяснить товарищам, почему я за всё отвечаю и все равно нигде не успеваю.

Теперь вспомнился июльский пленум ЦК КПСС. Его освободили от обязанностей председателя Президиума Верховного Совета, сняв с должности номинального главы Советского Союза, оставив работать только в партийном руководстве. О самом решении он почти не говорил, зато уже второй раз повторил, что ему не дали договорить.

— Я ведь не возражал, Володя. И сегодня не возражаю. Только человеку можно дать договорить. Никита сам жалуется, что инициативы мало проявляем. А ты попробуй ее прояви, когда ещё даже не закончил, а тебе уже объяснили, что ты хотел неправильно сказать и сделать.

— А от Саши ты чего хочешь сейчас? — спросил я. — Чтобы не начинал разговоров о заменах?

— Чтобы помнил, с кем разговаривает. Среди них есть люди, которые двадцать лет работают на своём месте. Войну прошли, область поднимали. Но к ним приходит молодой товарищ и объясняет, что они плохо работают. Может, и плохо. Но согласия с тобой от них после этого не жди, — выкладывает основной аргумент Леонид Ильич.

«Да, держать своих хороших знакомых на местах, как бы они плохо не работали — основа брежневской партийной политики», — вспоминаю я.

— Он тоже не со вчерашнего дня работает, — вступился я за своего друга, как должен.

— Знаю. Я Александра уважаю, ты же знаешь. И тебя уважаю. Но ты мне сейчас тоже начнёшь рассказывать, сколько он сделал? Я с этим не спорю. Я хочу, чтобы мы дело закончили. Пока мы друг друга воспитываем, Никита ещё одну перестройку придумает. Потом будем полгода каждый день обсуждать, как ее выполнить, и столько же потом — думать, как ему помягче объяснить, почему снова ничего не получилось, — теперь все правильно говорит Леонид Ильич.

Он иногда проглатывал окончания, возвращался к уже сказанному. Я могу представить подобный разговор в своей прежней службе, когда старший начальник просит уговорить общего знакомого, потому что сам уже дважды пробовал, а теперь не хочет поссориться.

Только общий знакомый здесь руководил партийно-государственным контролем, сидел в Секретариате ЦК и был заместителем главы правительства. Заместителем самого Хрущёва. Шелепину ещё не исполнилось сорока шести, а должностей у него было столько, что их хватило бы на небольшую коалицию из нескольких людей.

— С ним поговорю, — сказал я. — Чего именно люди от него ждут, ты ему объяснил?

— Объяснил. Он говорит — я никому ничего такого не обещал. А я и верю, что не обещал. Только человек услышал, запомнил и теперь сидит думает. У него семья, работа, квартира. Он хочет знать, что через месяц его не снимут за компанию с Никитой. И не он один — ещё двое о том же спрашивали, — вдруг выкладывает новый аргумент Брежнев.

— Эти двое тоже с Сашей разговаривали? — становится интересно мне.

— Нет, до них уже дошло от нашего обиженного. Он одному рассказал, тот другому, а второй уже мне позвонил.

— Так я ему и передам про одного. А то скажу, что недовольных уже трое, и мы полчаса будем выяснять, откуда взялись ещё двое, — решаю я не влезать во всякие сплетни, раз Брежнев сам не называет фамилии.

— Про одного говори, — согласился Брежнев. — Только ты пойми, Володя, теперь все трое боятся, что следом за Никитой снимут и их. Мне приходится объяснять, что всех подряд менять никто не собирается.

За Шелепина Леонид Ильич всех успокаивает, теперь про меня его спросить.

— Что ты отвечаешь, когда они спрашивают про Комитет? Мне ведь тоже нужно знать, что от моего имени обещано, — решаюсь я задать важный вопрос.

Мне нужно услышать ответ и то, как именно его скажет Брежнев.

— Объясняю, что мы собираемся разговаривать с товарищами, а не обращаться в Комитет. Но ведь Никита может и иначе решить. Начнём говорить, а он спросит, почему Семичастный не принимает мер? Люди этого больше всего опасаются. И я, если хочешь знать, тоже. Ты мне говорил, что такого не будет. Сейчас что-то изменилось? — внезапно спрашивает Леонид Ильич.

«Да, вопрос с КГБ сейчас стоит у заговорщиков во главе угла. Армия никуда не полезет, примет любое решение ЦК, МВД вообще не по таким делам, только Комитет может защитить прежнего Первого секретаря», — хорошо знаю я будущее.

Если Никита Сергеевич потребует найти зачинщиков своего смещения, то позвонит он именно мне. В истории, которую я знал, Семичастный конкретного приказа не получил. Но июль ещё не был октябрём, поэтому до заседания, на котором Хрущёва оставят почти без поддержки, заговорщикам еще предстояло договориться со многими из тех, кто пока исправно выполнял его поручения.

Впрочем, почти вся номенклатура сильно недовольна Первым Секретарем и его постоянными вводными, поэтому поддержат его смещение по первой просьбе. Подобное отношение я уже знаю из будущего, что никто за него не выступил, поэтому понимаю, что настолько долго можно вообще не тянуть с заговором.

— На заседании Комитет никого за выступление забирать не будет. За это отвечаю. Только сначала нужно понять, о каком заседании мы говорим, и кто согласился участвовать, — пытаюсь я узнать побольше и успокоить Брежнева.

— Вот, — сказал Брежнев. — Это я и хотел услышать. А то сегодня ты на каждое слово смотришь так, будто я тебе чужие государственные секреты рассказываю. С товарищами договоримся, тебе сообщим.

«Вот такого определения от него — каких-то обезличенных товарищей, мне точно не нужно. Говорить буду сам со всеми наедине, — уже хорошо понимаю я, почему Брежнев берет на себя основную часть всех переговоров и убеждений. — Через два месяца все будут уверены, что Леониду Ильичу конкурентов вообще нет. Но они, то есть он, у меня уже имеется».

— Пусть они сами со мной поговорят. Николай Викторович, остальные. Не обязательно всем приезжать, но мне нужно услышать от каждого, на что он согласился.

— Ты им не веришь или мне? — Брежнев спросил вроде бы без обиды, но от этого отвечать ему пришлось осторожнее. — Я тебе человека назову, а ты начнёшь выяснять, точно ли он это говорил. Как подобное будет выглядеть?

— Как разговор со мной, — не собираюсь уступать я теперь в главном, как бы меня не обхаживал собеседник и какие бы вкусные пирожки не стояли у него на столе. — Ты ведь тоже хочешь услышать ответ от меня, а не от Александра. И правильно делаешь. Если человек согласился поговорить о Никите, это ещё не значит, что он согласился снимать его завтра. Ты одного успокоил, Николай Викторович другого, потом мне передали, что все уже готовы. А кто именно готов. на что и когда — я даже не знаю.

— Кто тебе сказал про завтра? Пока никакого завтра нет. Мы ещё сами не решили, — недовольно буркнул Брежнев.

«Да, даты еще нет никакой, однако неделю назад вы с Подгорным на отдыхе в Крыму уже обработали Шелеста и уговорили его сдать своего покровителя. Он потом будет очень жалеть, что пошел у вас на поводу, когда получит по рукам за свой украинский национализм, но будет уже поздно», — вспоминаю я знакомые события, о которых точно знаю.

— Тем более. Пусть каждый сам мне скажет, что уже решил. Я не стану спрашивать, какую должность ему обещали, — тоже примирительно говорю сам.

— Не станешь, — повторил Брежнев. — Только он сам расскажет, особенно если не обещали. Ты этих разговоров ещё не наслушался. Я вчера одному объяснял, что мы пока не о нём говорим. Обиделся тут же, как же не обо мне, если я тоже участвую?

— Значит, мне лучше узнать об этом до того, как я за него поручусь, — вынес я итог, который мне нужно обязательно отстаивать.

Прежде Брежнев сам объяснял этим людям, на что можно рассчитывать с моей стороны. Теперь я просил его устроить нам разговор без посредников. Разговор без посредников, только наедине, мне очень нужен, чтобы не пропустить Брежнева к власти. Отказ в подобных разговорах пришлось бы как-то понятно объяснять, но и соглашаться он не спешит.

— С Николаем Викторовичем я поговорю, — сказал он наконец. — Только без ваших привычек. Не надо, чтобы человек после встречи с тобой вспоминал, не сказал ли чего лишнего. И мне потом сообщи, о чём договорились. Я не хочу узнавать итоги разговора через третьих людей.

— Сообщу. И ещё одно тогда, если речь пойдёт об охране или о распоряжениях моим людям, сначала обращайтесь ко мне. Я должен знать, что именно от них требуют, — вспоминаю я разные движения со стороны заговорщиков с охраной Хрущева накануне его большого отпуска.

«Чтобы поменять охрану через пару месяцев, по имеющейся процедуре заниматься подобным делом нужно очень плотно уже сейчас, — правильно понимаю я. — Правда, личная охрана никак не помогла Хрущеву, он к ней просто не обращался. Тут заговорщики зря опасаются, но их страх можно использовать».

— А к кому же ещё? Ты председатель, с тебя и спросят. По этой части можешь не беспокоиться, я без тебя ничего предпринимать не собираюсь, — уверенно пообещал мне Брежнев.

Какое-то время мы помолчали, каждый о своем.

— Тебе и правда лучше? — обеспокоенно спросил он. — А то договоримся обо всём, а ты потом скажешь, ничего не помню, я больной был.

— Лучше. Только ты меня теперь ещё и за Александра просишь отвечать. С ним я поговорю, но обещать, что он завтра станет покладистым, не могу, — я тоже уже понимаю, чего не стоит никогда обещать.

Шелепин хочет ответственности для всех плохих работников, особенно для партийных. Только при Брежневе про нее совсем забудут, поэтому передовое советское общество так быстро прогниет и разрушится. Здесь получаются два никак несовместимых требования, поэтому номенклатура инстинктивно тянется к Леониду Ильичу за спокойной жизнью и почти полной безнаказанностью.

Я хорошо знаю, чем закончится правление Брежнева, все в СССР разложится полностью за восемнадцать лет его правления, спасать будет уже нечего.

«Сейчас тот самый момент, когда можно повернуть историю СССР по совсем другому пути. После избрания Брежнева ничего уже будет не изменить, — сейчас я думаю искренне именно так. — В политических интригах и умению аккумулировать власть он обыграет нас с Шелепиным в одни ворота. Второго шанса у нас с „Железным Шуриком“ точно не будет. Пока все они боятся гнева Хрущева и заметно опасаются Комитета, чем нужно обязательно воспользоваться».

— Покладистым не надо работать. Пусть хотя бы выслушает, прежде чем объяснять, почему человек неправ. Я ведь не прошу его проверки отменять. Он сам умеет напугать так, что никакой проверки уже не требуется, — сейчас Брежнев снова начинает свою уже немного надоевшую волынку, что все всегда можно понять и простить.

— А что после Никиты? Сейчас все недовольны им, поэтому ещё договариваются. Что будет, когда недовольные останутся, а Никиты уже не будет? — задал я правильный вопрос, уже входя в курс дела.

— И после него работать придётся. Я никаких иллюзий не строю, что все само собой пойдет. Мне вот сейчас с тобой приходится заново договариваться, хотя мы, вроде бы, давно обо всём поговорили. Ты думаешь, с другими проще?

— Я от разговора не отказываюсь. Хочу понимать, что мы им предлагаем, кроме отставки Никиты, — обозначил я свой интерес.

— Прежде всего дадим работать. Решение приняли — исполняем. Через неделю его не отменяем, людей с места на место без конца не гоняем. Ты сам разве от этого не устал? — тут у Брежнева имеется крайне крепкое основание для недовольства, которое он собирается возглавить, ведь менять работу и место жительства каждые три-пять лет всему партийному аппарату очень надоело.

Только вошел в курс дел на сталелитейном заводе или районе большого города, как тебя отправляют руководить отдаленным сельским районом. Совсем разная специфика и разные требования к знаниям и пониманию процесса. Ну, еще семьи рушатся из-за переезда, жены истерят, дети меняют школы, как будто родители у них военные.

— Устал тоже. Но у Александра своя работа. Сегодня мы человеку обещаем, что его больше не будут трогать, а завтра выяснится, что с него всё-таки нужно спросить за развал на его участке. И он опять придёт к тебе жаловаться, напоминать, что обещали, — я продуманно упоминаю про такую возможность самому Брежневу.

— А мы ему этого и не обещаем. Одно дело — спросить за работу, другое — вдруг жестко объявить, что он уже засиделся. Александр иногда ещё человека толком не знает, а уже уверен, что пора другого назначать. Мы ведь не вдвоём здесь решаем. Николай Викторович одно говорит, Микоян — другое. С Михаилом Андреевичем ещё нужно разговаривать. Если каждый заранее объявит, кого он заранее терпеть не намерен, мы с тобой к зиме ни о чём не договоримся, — и тут прав Леонид Ильич, но опять же, не совсем.

Он перечислил их, как знакомых людей, которым предстояло позвонить, и от этого мне стало не по себе сильнее, чем от его лица. Подгорный. Микоян. Суслов. Для Брежнева они уже были только раздражёнными собеседниками со своими текущими делами и привычками. Я хорошо знал, кто кем станет, кого снимут, и кто сколько проживёт. Зато только он знал, что каждый из них сказал ему вчера и с чем уже согласился.

«Только про Микояна я не уверен, что у Брежнева договорено. Он же до самого конца внешне поддерживал Хрущева, хотя явно слил его поручение переговорить с недовольными, — снова вспоминаю я. — Да, поддерживал, но не помог, потому что почувствовал общий настрой».

— С Александром я сегодня увижусь. Объясню, о чём мы договорились. За себя могу сказать — в этом деле на меня рассчитывай, — решаю я сказать главное.

— И Николай Викторович может рассчитывать? Он ведь спросит, что у тебя на уме. Не обижайся, я тебя сегодня тоже не сразу понял, — продолжает настаивать Леонид Ильич.

Через несколько минут я уеду, а Брежнев начнёт поминутно вспоминать, когда именно Володе стало плохо и что он после этого говорил.

— Скажи, что мы договорились. Но пусть сам позвонит. Мне нужно услышать его, ему — меня. Иначе опять будем объясняться через тебя, — не соглашаюсь я все оставить за своей спиной.

— Хорошо. Только ты учти, разговоров будет много, и не все приятные. Начнут про Александра говорить — не горячись. Пусть закончат, потом спокойно ответишь. Он сам так не умеет, хоть ты попробуй, — предупреждает меня Брежнев, опять акцентируя внимание на нетерпимости Шелепина.

«Да, это реально слабое место у Саши, — тоже уверен я. — Как потом оказалось у очень на него похожего Романова, тоже патологически не терпевшего лентяев и бестолковых работников. Поэтому проигравшему выбор сначала Андропову, дальше Черненко, а потом уже ставленнику Андропова Горбачеву».

— Постараюсь. Мне тоже не всё нравится, но я ведь тебя выслушал.

— Вот теперь можно поесть, — сказал он. — А то ты одну капусту пожевал и сидишь голодный. Попросить ещё?

— Не надо, спасибо. Мне ещё с Александром встречаться, а ты сейчас закажешь обильный обед и начнёшь жаловаться, что мы на работе не едим. И как после него не лечь поспать? — не соглашаюсь я дожидаться обеда.

— Так поешь, и жаловаться не буду. Машину я велел пока не подавать. Ты пять минут назад на ногах не стоял, теперь у тебя неотложные дела появились, — опять все правильно говорит Леонид Ильич.

Дела у меня на самом деле неотложные, тут я с Леонидом Ильичем не спорю.

Когда женщина вернулась с крепко заваренным чаем, Брежнев подробно расспросил её о сыне: приехал ли, как надолго, привёз ли детей. Сына он помнил даже по имени и знал, что тот собирался менять работу. Женщина сперва отвечала коротко, но на вопрос о работе сама подошла поближе.

Он спросил, кто посоветовал перевод, потом заметил, что на новом месте хотя бы общежитие нужно заранее посмотреть. Она пожаловалась на невестку, которая торопит мужа. Он весело рассмеялся: это, мол, пусть уже сами разбираются.

«Ну, ведь хороший и очень обаятельный человек, помнит детей своей прислуги по именам, сложно такому отказать», — смотрю я сейчас на Леонида Ильича со стороны.

Глава 2

Брежнев проводил меня даже до машины, чтобы все еще раз обговорить.

«Хочет еще основательнее донести свое единственно правильное мнение. Ведь мы с Шелепиным с ним обычно не спорили по поводу переворота», — догадался я.

У машины меня ждал водитель, я узнал его лицо и вспомнил, как утром сердился на него за опоздание. Вот только на его имени память напрочь остановилась. Это заметно раздражало, чужая обида нашлась сразу, самое простое — все равно нет. Если я буду постоянно не узнавать людей, моя пока блестящая карьера долго не продлится.

Брежнев жестом отправил его в машину, высунувшемуся с переднего сидения охраннику махнул рукой оставаться на месте. Есть еще слова, которые он хочет мне произнести наедине, что-то он все же почувствовал по моему поведению, что есть какая-то недоговоренность.

«Очень все же Леонид Ильич чуткий человек, даже слишком», — признал я, приготовившись внимательно слушать.

— Николаю Викторовичу скажу, чтобы позвонил тебе сам, — сказал Брежнев. — Пусть он и остальные объяснят, чего хотят. Только не откладывай встречи, раз уж сам настоял на разговоре с каждым.

— Не отложу, Леонид Ильич. Если вечером будет искать, я в Комитете, — пообещал сам.

— Только ты ему не отвечай, как мне сегодня. Сидит, смотрит молча, вспоминает что-то. Человек решит, что ты уже на него справку собираешь, — теперь Брежнев заботится уже о том, чтобы у нас правильно состоялся разговор с Подгорным.

Который совсем не Леонид Ильич по части убеждения, скорее его полный антипод.

Они с Подгорным основные организаторы переворота, хотя тоже доверенные и приближенные люди Никиты Сергеевича. Как и мы все с Шелепиным, Полянским, Шелестом…

Суслов, Микоян, Шверник в Президиуме из старой гвардии, все трое люди себе на уме. Козлов и Куусинен уже выбыли из борьбы, Воронов — принципиальный противник Брежнева. Кириленко — днепропетровский, что тоже понятно.

Я чуть было не ответил: «Надо будет — соберу», но удержался все-таки от демонстрации лишних сейчас слов.

Ведь совсем не то время за окном, чтобы кого-то пугать излишне смелыми словами. Сейчас нужно везде заходить на кошачьих лапках, чтобы никого не спугнуть раньше времени. Ставки слишком высоки, чтобы позволить себе обидные слова в чей-то адрес или продемонстрировать явное пренебрежение к кому-то из начинающих заговорщиков.

Но и на шею себе никого нельзя пускать, в непростое время многие захотят туда залезть, чтобы в случае неудачи заговора прикрыться председателем Комитета.

— Постараюсь его не пугать, — сказал я.

— И Александру тоже не говори, что мы тут на него жаловались. Скажи, о чём я просил. Просто по-человечески скажи. Он ведь умеет, когда хочет, — продолжает напоминать Брежнев, заранее хорошо понимая, какие слова кому не понравятся.

— Поговорю с ним. За проверку он тебе ещё по телефону ответил, остальное тоже объяснит, — уверен теперь я.

— И врачу покажись. Не тяни, я серьёзно, — настаивает Леонид Ильич напоследок.

Я молча кивнул головой и забрался на заднее сидение «Чайки», дверь мне открыл и придержал знакомый охранник.

Пока охранники госдачи открывали ворота, я проверил удостоверение во внутреннем кармане пиджака. Под фотографией значилось моё новое имя, ниже — должность председателя КГБ. Облегчения, на которое я почему-то изрядно рассчитывал, это не принесло.

Сзади за нами выворачивает из-за забора вторая машина охраны, от личного присутствия охранника на переднем сидении я отказываться не стал. Хотя хотелось остаться пока совсем одному, только с водителем за рулем. Положено охраннику Комитета занимать переднее место по инструкции, тогда нет смысла ее нарушать.

— Домой, Владимир Ефимович? — спросил водитель.

Я уже собирался сказать «да». Возвращаться было нужно, в этой жизни тоже существовала семья, каждый вечер она ждала вполне определённого человека. Но я не знал даже еще того, где у него находится дом. Начать распутывать свое незнание прямо перед подъездом, на глазах у жены и охраны, показалось мне плохой идеей.

— В Комитет сначала, — там я собираюсь, не спеша, узнать все нужные адреса и провести первые решительные переговоры.

За воротами поселка мальчишка на велосипеде съехал в траву, пропуская машину, и проводил нас взглядом. На багажнике болталось пустое ведёрко, к раме привязана удочка.

На основной трассе нас быстро подхватила машина ГАИ и повела на высокой скорости к столице. От Завидово до Москвы не близко, сто двадцать километров, поэтому просто ехать в общей колонне откровенно жалко времени.

«Мне сегодня нужно очень много чего успеть сделать», — теперь уверен я.

Здесь еще была середина лета. Там Маша сегодня пошла в школу, в той белой блузке, которую мы выбирали вместе и из-за которой она поссорилась с матерью. Я помог ей отстоять кружевной воротник. Дочь сказала, что меня нельзя пускать в магазин с ребёнком, потому что я покупаю всё, на что покажут.

Я закрыл глаза. Через несколько секунд пришлось открыть, ведь там дома сегодня наверняка звонили совсем по другому, печальному поводу.

Но здесь Брежнев уже собирался звонить Подгорному. Вечером меня ждал на встречу Шелепин. Пока я разбирался бы с произошедшим чудом, они продолжали бы делать то, что считали со мной уже полностью согласованным.

«Хорошо, что есть час-полтора, когда никто не будет беспокоить. Можно все обдумать, для чего еще не было времени», — теперь я задумался о возможных вариантах.

Можно было попроситься к Хрущёву и рассказать о заговоре. Мне не пришлось бы доказывать своё знание будущего, вполне хватило бы того, что я услышал сегодня и вспомнил о прежних разговорах.

В памяти Семичастного он был часто сердитым, постоянно шумным и слишком щедрым на доверие. Однажды выслушал молодого комсомольского секретаря, запомнил, выдвинул, потом снова выдвинул. Я ощутил неловкость, похожую на стыд перед старшим, которому за доброту отплатили обманом. Для Семичастного она, видимо, была не новым и уже привычным ощущением.

Сохрани я Хрущёву власть и убери Брежнева, тогда все, кого теперь собирал Брежнев в одну команду, стали бы моими врагами. Мне осталось бы надеяться на личное доверие Первого Секретаря, но только до первой серьёзной ошибки.

Все остальные члены ЦК и Президиума, затаившие на меня сильную обиду, особенно после перенесенного прямо ужаса, когда заговор окажется раскрыт, постоянно бы вливали в уши слишком доверчивому Первому секретарю сплошной негатив на председателя Комитета. И я бы долго не протянул на своей должности, и его бы все равно свергли, потому что всех заговорщиков он не может отставить и снять.

«Уже даже не факт, что ему сейчас удастся задвинуть Брежнева, потому что так просто голосование в ЦК КПСС не пройдет. Если заговорщики начнут открыто выступать, их поддержит большинство. Хрущеву придется очень постараться, чтобы добиться своего. Примерно, как с „антипартийной группой“ в пятьдесят седьмом году», — так я сейчас вижу возможность Хрущеву удержаться у власти еще раз.

Можно было и так поступить, ведь на июльском пленуме ЦК КПСС, только что прошедшем, Хрущев сам как-то излишне игриво намекал Президиуму, что собирается разогнать половину его членов. Есть даже две версии, которые я сам читал, кого он собирался пригласить в Президиум, в одной из них есть Семичастный и Шелепин, по версии воспоминаний Микояна. Во второй оказывается только Шелепин, по версии зятя Хрущева, того самого редактора «Известий» Аджубея.

«Потеряют власть другие члены Президиума, те же Брежнев и Подгорный, возможно Суслов и даже Косыгин. Тогда уже наше поколение окажется гораздо ближе к власти, Александр так точно», — рассуждаю я.

Только ведь и Хрущев не знал ничего, что известно сейчас мне, пытаясь довольно искренне, но чересчур неуклюже и бестолково отправить всю огромную страну в коммунизм. Даже сроки уже обозначил, еще пятнадцать лет и коммунизм обязательно наступит.

«От каждого — по способностям, каждому — по потребностям. Звучит сейчас уже довольно смешно при всех имеющихся в стране проблемах, особенно после Новочеркасска. Но в космос все-таки отправил человека первым, — напомнил я себе. — Хрущев все равно не вариант, управлять им не получится, вступаться нет никакого смысла».

Помочь Брежневу тоже было легко. Достаточно исполнить сегодняшнее обещание и ещё три года ждать, когда меня отправят подальше от Москвы. С вполне хорошей должностью, шикарной квартирой, очень непыльной работой в Совете Министров УССР, правом писать воспоминания о том, как меня обошли. Мне вполне могло бы понравиться спокойное и благополучное будущее в Киеве, если бы вслед за ним не шли годы, в которых я уже побывал.

В девяносто первом в нашем отделе до последнего ждали указаний — кто теперь начальник, какие приказы действуют, кому передавать материалы. Старшие спорили, младшие слушали, работу на всякий случай откладывали. Тогда мне казалось, что наверху хотя бы понимают, что вообще происходит…

До октябрьского пленума сейчас оставалось три месяца. Для Брежнева это были ещё месяцы постоянных уговоров и серьезных опасений, но я знал, что он сумеет договориться. Пока никто ему не мешал, все данные для подобного успеха у него были в избытке.

Леонид Ильич умел общаться, умел понимать людей, умел быть благодарным, когда ему было нужно, но и неблагодарным тоже, когда такое требовалось.

«Я просто потеряю высокую должность, но с ней всю служебную суету, сгоревшие нервы и потерянное здоровье. Семья будет счастлива жить в теплом южном городе, постоянно видеть рядом мужа и отца. Знание будущего поможет мне легко принять новую жизнь даже в независимой Украине, — вспоминаю я, катясь в персональной „Чайке“. — Сашу тоже сильно не обидят, пусть власти окончательно лишат. На его пост отправят невнятного Пельше, прославившегося мелочной борьбой с редакторами центральных газет. Зато самого поставят руководить профсоюзами, богатейшей организацией в СССР, там ему вообще не придется перенапрягаться. Даже в Политбюро оставят до семьдесят пятого года, высшем органе власти. Потому что помог Брежневу взять власть, когда мог сам на нее замахнуться, так что неблагодарным Леонида Ильича никак не назовешь. И он, и сам Подгорный еще посверкают на вершине власти по десять-одиннадцать лет, что можно признать вполне удовлетворительным результатом», — вспоминаю я.

«Можно все оставить по старому, но я видел и хорошо помню конец восьмидесятых и девяностые годы. Моя великая страна никак не заслужила подобных руководителей-предателей. Ведь ее незаметное падение началось именно с прихода к власти Хрущева и продолжилось с Брежневым», — уверен я сам сейчас.

Не так уж много представителей днепропетровской мафии оказалось у настоящей власти, хотя все ключевые посты своими людьми Брежнев прикрыл. Но умение договариваться между собой и не выносить сор из избы особенно сильно расцвели при Леониде Ильиче, стали фирменным стилем его правления. Лучшими друзьями первых секретарей оказались директора торговых баз и магазинов, их дети выросли вместе и поэтому стоили друг друга.

Мы уже въезжаем в Москву, я пока рассматриваю город, пустые после нашего времени улицы и почти полное отсутствие рекламы. Машин на дорогах совсем мало, АВТОВАЗ еще не запущен, до первых массовых автомобилей примерно шесть лет. Пробок нет совсем, на улицах только «Волги» и «Москвичи», немного «Побед».

«Хрущёву я заговорщиков не выдам. С Брежневым тоже всё ясно, сегодняшнее обещание я выполню. Но Первым секретарём намереваюсь сделать все же другого человека», — окончательно решил я.

К приезду Шелепина я успел позвонить Тоне и узнать, что обещал сегодняшний вечер сыну. Оправдываться было нечем, самого обещания я не помнил, поэтому мог только сказать, что задержусь. Она не стала спорить, попросила хотя бы нормально поесть. Так уже говорили со мной много раз, только вспомнить эти вечера я пока не мог.

Из приёмной вскоре донеслось шелепинское: «Да знаю я, где он сидит, не провожайте». Этим кабинетом он пользовался раньше меня, поэтому в провожатых явно не нуждался.

Зато я тоже знал заранее, где находится кабинет председателя Комитета, поэтому ни разу не ошибся в большом здании.

Вскоре брызжущий энергией Александр появился в дверях и подошел к моему столу. Только поздоровались, как он сразу спросил:

— Тебе действительно плохо было? Леонид Ильич успел мне уже позвонить. Сказал, сидишь белый, от врача отказываешься, а потом вдруг начал требовать, чтобы все лично тебе доложились. Я ему объяснил, что у тебя и здорового характер обычно не лучше.

— Так было надо. Немного качнуло, но быстро прошло, — ответил я на вопросы и показал на стул.

— Теперь мне лучше, Саша. Садись, я как раз об этом хотел поговорить. Ведь Леонид Ильич уже сейчас от нас требует гарантий, а я половины людей, за которых должен отвечать, даже не слышал.

— Слышал, Володя, ты с ними сам разговаривал. Другое дело, что никто не любит повторять сказанное наедине, особенно теперь. Вчера Никите хлопали, сегодня выясняем, кто готов выступить против него. Некоторые ещё надеются, что можно будет до конца никому ничего не обещать, — сразу мне все выкладывает Шелепин.

Вспомнился один из этих разговоров. Человек долго объяснял мне, что с Никитой так больше нельзя жить, а на вопрос, говорил ли он об этом кому-нибудь ещё, пожаловался, что его нигде не слушают. Тогда Семичастный не стал настаивать, потому что все понял.

— Я спрашивал, что они собираются делать, а мне все время объясняли, какой Никита плохой. Это я и без них знаю. Леониду Ильичу передали, что товарищи согласны, он теперь передаст им, что согласен я. Потом попробуй выясни, на что именно я согласен, — вношу ясность в то, что мне не нравится изначально.

— Поэтому и надо выяснять, кто что сказал. Только ты не пытайся всех собрать у себя. Ещё и меня туда посадишь — совсем хорошо будет. Люди без нас не договорились, а виноваты окажемся мы, — правильно осторожничает Шелепин.

— Я и не собираюсь. С Подгорным поговорю отдельно. Остальных ты знаешь лучше. Мне нужно понять одну важную вещь — кто за снятие Никиты, а кто уже согласился на Леонида Ильича, — вот теперь говорю я самое главное, что хочу сказать Александру.

Сейчас я здорово удивил Александра, никак не ожидал он от меня подобных слов, ведь раньше Семичастный никогда ничего похожего не говорил.

Какое-то время он осмысливал мою последнюю фразу, потом поднял глаза на меня.

— Ты ведь сам за него был, — удивленно сказал он. — Сегодня что случилось? Что он тебе такого предложил? Или обидел до глубины души? Что ты решил все переиграть?

— Ну, Леонид Ильич ничего обидного не скажет нужному ему человеку. Он все же не Подгорный, вот тот может, — усмехаюсь я. — Он все время просил тебя уговаривать, чтобы ты людей не пугал. Я сначала решил, что опять из-за этой проверки. Нет, теперь уже из-за того, как ты вообще будешь работать после Никиты. Ты ещё ни на что не претендуешь, а он объясняет товарищам, что сумеет с тобой договориться. Только ведь если не сумеет, когда станет Первым Секретарем, ты сам все понимаешь, — вот еще одна решительная фраза, которой я раскрываю перед ним правильное положение вещей. — Кому придется идти на выход в итоге.

— Я знаю, что обо мне говорят. Думаешь, мне никто не пересказывает? Только ты не увлекайся, Володя. Там есть люди, которым вовсе не хочется, чтобы мы с ним договорились. Сегодня тебе расскажут, как он на меня жалуется, завтра ему — как я на него, — не понимает меня еще полностью Шелепин.

— Саша, я ведь сейчас от него. Он мне сам это рассказал. Причём тебя уважает, только проверять предлагает поосторожнее, менять никого не торопиться. Ты согласишься никого не менять из его старых знакомых еще с десяток лет? Которым он симпатизирует и давно знает, если они все дела напрочь завалили? И уже никогда их не исправят? Но находятся под его покровительством?

Александр задумчиво смотрит на меня, вдруг понимая, что я не зря настаиваю на том, что с Брежневым он точно не сработается.

— Вот и я думаю, что нет. Тогда объясни, почему Первым обязательно должен быть Леонид Ильич? Мы с тобой этот выбор даже не обсуждаем, — продолжаю я откровенный разговор. — Только у кое-кого шансов даже побольше есть.

Теперь Саша смотрит на меня еще удивленнее. У него подобные амбиции точно имеются, однако я никогда ему на данную возможность даже не намекал. Вместе с ним считал, что старшим товарищам гораздо виднее, чем нам, что наше время придет еще лет через десять. Но теперь знаю, что Шелепин будет гораздо лучше на посту Первого секретаря для всего Советского Союза. Точно так же, как я на своем посту.

— А кого ты предлагаешь? Только давай сразу фамилию, без подобных разговоров, что есть какие-то достойные товарищи, — так же откровенно спрашивает он меня.

— Тебя, Саша. Только тебя. Я ради этого и попросил приехать. Вопрос только в том, готов ли ты сам за подобную махину взяться, — теперь уже я полностью открываю карты. — Согласен ли ты?

Кроме того открываю, конечно, что теперь точно знаю будущее, но подобное сказать ему никак не могу. Да и не хочу тоже, тогда придется ссориться, потому что он ни за что не поверит. Лучше побуду для него неким путеводным маяком в тумане борьбы за власть сейчас и дальше во время правления. Подобная поддержка от Председателя КГБ очень много стоит, когда все откровенно боятся. Особенно, когда этот самый председатель окажется вдруг очень уверенным в своих словах и знании правильного будущего.

— Согласен на что? На разговоры или на борьбу? Потому что разговаривать об этом приятно, особенно здесь, когда мы вдвоём. Потом придёт человек, на которого мы рассчитывали, и скажет, что Леонид Ильич старше, опытнее и всех устраивает. Ты что ему предложишь взамен? Что у тебя есть Комитет?

— Комитетом голоса собирать не собираюсь. Ты сам посмотри, что выходит, они очень хотят моей поддержки, но разговаривает со мной за всех Брежнев. То есть он все остальные голоса сам аккумулирует только на себе. Теперь будут говорить со мной сами, он согласился. Хочу выяснить, кто действительно за него, а кто просто уверен, что другого всё равно не предложат. И предложить другого.

— А сам почему не хочешь? — спросил Шелепин. — Только не надо про молодой возраст, у нас с тобой разница небольшая.

— Потому что хочу остаться здесь. Мне не нужна должность, с которой придётся каждый раз гадать, что председатель Комитета рассказал, а что придержал до следующего доклада. Сам же знаешь, сколько у него будет подобных возможностей. Кого мы сюда посадим вместо меня? Ты его предложишь и сам же потом будешь спрашивать, можно ли ему верить, — спокойно объясняю я.

— Тебе, значит, можно? Я уж не говорю про остальных. Ты думаешь, они не спросят, как мы с тобой договорились? — все правильно понимает Шелепин.

— Спросят. И отвечать придётся нам обоим. Но сейчас мы почему-то считаем, что с Леонидом Ильичом этих вопросов не будет. Будут обязательно, Саша. Только отвечать станем уже поодиночке и только оправдываясь тогда. Уже ничего больше в Советском Союзе не контролируя. В этом я уверен, что нам брежневский подход к принципиальным вопросам никак не подходит, — показываю я тупиковую ситуацию, которая получится, если ничего не делать сейчас.

— Ты уверен в этом?

— Полностью уверен. И, знаешь, что? — решаюсь я высказаться откровенно. — Хватит нам уже хитрых украинцев у власти! Всех этих деятелей, у которых всегда рука руку мажет! У них просто на генетическом уровне записано тащить своих наверх, чтобы создавать кланы! Пора с этим заканчивать, а то СССР окончательно просрем! Одним Хрущевым обойдемся, ведь почти все здесь ему обязаны.

Кажется, своей гневной, пусть и негромкой тирадой я Александра окончательно убедил.

— С Николаем Егорычевым я поговорю, — сказал Шелепин. — Сам, без тебя. И ты пока больше никому этого не предлагай. Особенно не надо говорить, что я уже согласен, а то завтра придётся объясняться с людьми, которых я и в глаза сегодня не видел. Начнём с Николая, дальше посмотрим, к кому идти.

— Договорились. Полянского еще надо привлечь для начала, пусть он оттуда тоже, но больше наш по возрасту и пониманию ситуации. А я дождусь Подгорного. И Брежневу скажу, что мы с тобой встретились, иначе он завтра опять начнёт выяснять через третьих лиц.

— Скажи. Только он совсем не дурак, так просто руководство заговором тебе не отдаст, — правильно предупреждает меня Шелепин. — Ты его выслушал, он тебя накормил, потом вы оба решили, что о чем-то договорились. Не удивляйся, если завтра выяснится, что он понял тебя по-своему. И ждет от тебя тоже совсем другого.

Я уже почти привык к новому лицу собеседника, но от этих слов мне вдруг вспомнился пожилой Шелепин на видеозаписи. Он рассказывал о людях, с которыми когда-то работал, но старался не показывать обиду на человека, которого сам пропустил к трону Советского Союза. Сейчас передо мной сидел человек, которому ещё предстояло всё это пережить в будущем, если я ограничусь только сегодняшним разговором.

— Поэтому с Подгорным я буду говорить сам, — сказал я. — Ты с Николаем тоже не откладывай. Созвонимся, когда узнаешь, что он думает. Впрочем, думаю, он однозначно поддержит мое предложение.

Когда Шелепин уехал, из приёмной сразу сообщили, что меня разыскивает Чекалов. Эту фамилию я знал, начальник Девятого управления Комитета, отвечающий за охрану высокопоставленных лиц государства. Его голос память Семичастного узнала сразу, вместе с привычкой докладывать без лишних вступлений.

— Владимир Ефимович, хотел бы уточнить по сегодняшнему обращению Николая Викторовича Подгорного. Он просил подготовить предложения о смене охраны Никиты Сергеевича к отпуску. Сказал, что с вами вопрос уже полностью согласован. Я решил сначала доложить вам лично.

Подгорный ещё не позвонил мне. На даче Брежнев обещал, что всё, связанное с охраной, будут решать со мной, а Чекалов уже ждал подтверждения распоряжения, которое мне приписали задним числом.

— Я этого не поручал, — ответил я. — Приходите сейчас. Хочу знать, что именно Николай Викторович вам сказал.

Глава 3

Чекалов пришел с простым листком, сложенным вчетверо. Я ожидал увидеть уже папку с предложениями по охране, но он сразу объяснил, что ничего готовить не стал. Записал разговор просто для себя, пока не забыл выражения Николая Викторовича.

— Он вам сам звонил? — спрашиваю я первым делом.

— Да. Через приёмную соединили. Спросил, когда будем составлять график к отпуску Никиты Сергеевича. Я ответил, что по мере уточнения сроков. Тогда он сказал, что людей, которые давно работают при Первом секретаре, надо бы разгрузить. Дать им отдохнуть. Желательно вместе отправить в отпуск, чтобы потом не дёргать по одному.

— Всех сразу?

— Основных из охраны. Кого именно, он не называл. Просил представить состав смены ему лично. Я спросил, докладывать ли вам. Николай Викторович сказал, что вы в курсе, что он звонит по согласованию с вами, — осторожно ответил Чекалов.

В телефонном разговоре подобное предложение звучало почти безобидно, именно так, как было нужно для дела. Ведь все выглядит совершенно обоснованно — серьезно уставшие сотрудники, заслуженный ими давно отдых, забота о людях, которые уже годами жили по чужому распорядку. Даже перечня фамилий не было, потому что начальник управления сам должен был выбрать тех, кто ближе всего к Хрущёву и, значит, чаще остальных служит при нем.

«Здесь есть определенная хитрость, замену заказывает Подгорный, как секретарь ЦК КПСС. Ему вообще не положено перечить никакому чиновнику, только отвечать Никите Сергеевичу за своих людей буду уже лично я. Потом неубедительно объяснять, зачем я затеял внеплановую замену тех людей, к которым он здорово привык. Без его настойчивых вопросов подобное дело точно не обойдется. Меня они совсем втемную хотят, что ли, использовать? Чтобы я один перед Хрущевым оправдывался? Хороши товарищи по заговору!» — даже не понимаю я сначала.

Тут есть, о чем хорошенько подумать, поэтому я показываю Чекалову, что он может пока присесть, ведь вопрос не будет решен за минуту. Потом звоню секретарю, благо уже изучил служебные телефоны, прошу принести нам крепкого чаю.

— Две чашки! — добавляю в конце. — И сахара побольше.

— Это первый раз Николай Викторович проявил подобную инициативу? Или раньше уже случалось? — хочу я понять его действие, поэтому спрашиваю человека, который должен все помнить.

Я и сам должен помнить, благо уже три года во главе Комитета, но спросить все равно могу, для этого Чекалов мне и нужен.

— Первый раз, Владимир Ефимович, раньше замены и отпуска шли согласно утвержденному графику для сотрудников.

Чекалов уверенно подтверждает внеплановое вмешательство Подгорного.

«Тогда это может быть спланированный наезд опытных партийцев на еще молодого для них председателя Комитета. Вызвать недовольство Хрущева приписанной мне инициативой, чтобы серьезно ослабить мои позиции при Первом секретаре. Проверить умение в аппаратные интриги? Как я держу удар со стороны высокопоставленных товарищей? Тогда требуется выдать сдержанный, но достойный ответ. Мои люди тоже должны видеть, что по приказу извне я не стану их гонять и требовать лишнего, своей работы у всех и так хватает. Авторитет председателя Комитета у сотрудников растет, если он может отбивать претензии даже со стороны ЦК партии», — неспешно размышляю я.

— Мог ведь сам подойти ко мне и попросить двигаться в нужном направлении с заменой охраны во время отпусков? Охране отпуска, конечно, нужны, даже увеличенные, с таким обстоятельством никто не спорит. Летают они по несколько месяцев в год с Никитой Сергеевичем по разным местам и заграницам, где вообще не отдыхают. В том же Египте в мае товарищ Хрущев провел две недели на открытии Асуанской плотины, охранники от жары помирали все время, наверняка? — обращаюсь я к начальнику «девятки».

— Было такое, все же температуры в Египте в мае очень высокие, — сдержанно ответил Чекалов.

«Да, Хрущев две надели просидел в Египте за каким-то хреном. Запустил бы плотину, провел переговоры ни о чем с Насером, на все такое пары-тройки дней хватило бы за глаза. Когда в своей стране дела идут кое-как, уже даже хлеба не хватает, пропадать столько времени на экскурсиях и катаниях по Нилу, да еще со всей своей большой семьей, выглядит уже совсем вызывающе и безответственно, — понимаю я. — Еще и по Герою Советского Союза выдал Насеру с его вице-президентом Амером! Вообще уже перегнул палку, старый ревизионист».

«Живёт в Египте, греет пузо,

Полуфашист, полуэсер,

Герой Советского Союза,

Гамаль На-всех На-нас Насер».

Такое четверостишие ходило тогда по армейским кругам, даже сам Высоцкий не удержался:

Потеряю истинную веру -

Больно мне за наш Эсэсэсэр!

Отберите орден у Насера -

Не подходит к ордену Насер!

Все шашни с Насером Советский Союз зря крутит. Через шесть лет тот умрет, а пришедший к власти Садат вышлет наших военных в недельный срок, когда его тупо перекупят американцы. Столько денег и труда советских людей окажется похоронено в арабских песках просто совсем зря. Ведь я могу сделать все для того, чтобы новый лидер страны не велся на арабское гостеприимство и не тратил огромные деньги на всегда фальшивых союзников.

Потом возвращаюсь из будущего в настоящее, смотрю на ожидающего моего ответа Чекалина.

«Но все же не подошел Подгорный ко мне, значит, теперь получит правильный ответ, — решаю я. — Придется показать, что председатель Комитета тоже не лыком шит и в служебные инструкции умеет. Подгорный залез со своими лапами на мою территорию, а ведь только сегодня с Брежневым обсуждали, что все вопросы решаются через меня. Интересно, его личная инициатива или обговорено с Леонидом Ильичем?»

— А вы что ответили Николаю Викторовичу? — интересно мне.

Смог ли авторитет секретаря ЦК КПСС и члена Президиума ЦК КПСС пробить служебную инструкцию?

— Что без вашего указания представить не могу, — услышал я с немалым удовлетворением.

Чекалов произнёс это без гордости, словно уточнял время звонка. Он был старше меня, почти лысый, с тёмными бровями и лицом человека, которого редко зовут к начальству похвалить. На даче у Брежнева я ещё путался в чужих интонациях. Здесь сразу вспомнилось, как этот человек возражает — ведь никогда не начинает со слова «нет». Сначала объясняет, сколько понадобится для выполнения задания людей и что именно они не смогут обеспечить полностью.

Семичастного его манера разговаривать заметно раздражала, но меня сейчас вполне устраивала. Главное, что он не дал слабину, разговаривая с грозным секретарем ЦК КПСС, которого лично знает.

«Придется его похвалить и потом отметить как-то», — решил я про себя.

— Николай Викторович рассердился? — теперь интересно мне.

— Этого он не показал, но был очень настойчив, — вздохнул Чекалов.

Явно Подгорный ругался на моего заместителя, не слишком выбирая слова. Его высокая амбициозность, излишняя самоуверенность и несдержанность на язык хорошо известны всем членам ЦК.

— А про меня что сказал?

— Что вы в курсе и он звонит по согласованию с вами. Я ответил, что должен получить поручение от вас. Завтра он ждёт предварительные предложения.

Я прочитал запись. Прямой речи в ней почти не было, ведь Чекалов не пытался изобразить настоящую стенограмму. Возле последней строчки стояло время разговора.

Подгорный позвонил ему, пока я ещё сидел у Брежнева.

«Интересный момент, прямо все подстроено по нотам, — усмехнулся я. — Похоже все же на совместную проверку».

— Кто об этом знает?

— В управлении никого не ставил в известность. Ведь неясно было, что придется исполнять, — пожал плечами Чекалов.

— Ничего и не исполняйте. Люди пока остаются на своих местах, отпуска — по обычному порядку. Напишите мне, что доложили сейчас. С именем Николая Викторовича и с тем, как он сослался на меня. Без своих выводов.

Чекалов некоторое время молча смотрел на свой листок.

— Люди остаются на местах, отпуска — по обычному порядку. Эту запись оставьте мне. Если Николай Викторович позвонит, направьте ко мне, — добавил я. — Вы все правильно ответили и сделали.

— Владимир Ефимович, я ведь потому и пришел, что могло выйти недоразумение. Возможно, он вас не так понял, — продолжает переживать Чекалов.

— Возможно. Мы с ним сами разберёмся. Ваш доклад мне нужен, чтобы завтра у нас не оказалось трёх разных разговоров.

— В таком случае разрешите здесь написать, — попросил начальник «девятки».

Пока он писал, я подошёл к окну. На площади перед комитетом ещё ходили люди, женщина с ребёнком остановилась у края тротуара, мальчик тянул её за руку, показывая на что-то за углом. Он азартно подпрыгивал на месте, потому что мать не торопилась. Я вспомнил Машу возле школьной ограды, с огромным букетом, который мешал ей махать мне, и вернулся к столу прежде, чем успел разглядеть мальчика как следует.

Подгорный готовил себе удобный порядок для смены проверенной охраны Первого секретаря, потому что так было надо для нашего общего дела. Если всё получится, тогда возле Хрущёва в нужный момент окажутся новые люди, назначенные с ведома самого Николая Викторовича. Если не получится, тогда непременно выяснится, что замену организовал сам председатель КГБ. Подгорный только ведь невинно интересовался, почему старым и заслуженным сотрудникам не дают как следует отдохнуть.

Я уже видел похожие объяснения в другой жизни. Человек ещё сидел в своем кабинете, а его подчинённые уже старательно вспоминали на допросе, как предупреждали его об опасности решения, которое сами же ему принесли на подпись.

«В данном случае решение мне даже не принесли», — невесело усмехнулся я про себя.

— Завтра Николай Викторович может снова позвонить, — сказал я. — Сообщите, что доложили мне и я отменил подготовку. Если потребует объяснений, соедините со мной. Не надо говорить, что мы ещё уточняем или уже подбираем людей.

Чекалов закончил, перечитал написанное и решил все же продолжить разговор.

— А если тогда вопрос поставят через отдел? — задал он своевременный вопрос.

— Какой отдел?

Я уже знал ответ, но хотел услышать его от Чекалова.

— Административных органов. Ведь Николай Романович вправе запросить материалы по кадрам. Там разговор может пойти не только об отпуске.

Да, вот этого человека я хорошо знал, всю его историю и правильно оценивал степень его большого влияния. Он мог очень многое, не только что-то запросить…

Миронов Николай Романович.

Этот незаурядный человек сыграл шестьдесят лет назад одну из главных ролей в отстранении от власти советского лидера Никиты Хрущева.

Должность — заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС.

Миронов от лица правящей Компартии курировал все силовые ведомства Советского Союза. По очень точному определению осведомленного современника, под Мироновым «ходили» армия, КГБ, ГРУ, внутренние и пограничные войска, все правоохранительные органы, включая прокуратуру.

В стране самого Миронова знали мало, широким массам его имя ничего не говорило. Но в руководстве партии, в силовых структурах его хорошо знали — это была сильная и авторитетная фигура. Он обладал колоссальной политической волей и умением достигать поставленных целей. О степени его влияния на высшее руководство страны, включая Н. Хрущева и Л. Брежнева, ходили настоящие легенды.

С 1956 года Миронов возглавлял ленинградское управление КГБ. Ему удалось сблизиться с Хрущевым на почве реформирования спецслужб. После развенчания культа личности чекисты оказались под огнем партийной критики и методы их работы решено было существенно подкорректировать.

Органы предполагалось переориентировать не столько на раскрытие, сколько на профилактику преступлений, ну и еще добавить немного гуманности. Миронов хрущевские предложения активно поддержал, после смещения Серова и его замены Шелепиным был назначен Хрущевым заведующим административным отделом ЦК. В чьи функции входило кураторство от лица партии над всеми силовиками.

По факту должности Миронов оказался одной из ключевых номенклатурных фигур. Причем сейчас явно благоволил своему давнему знакомому и земляку — Брежневу. Поэтому он самый преданный и верный сторонник Брежнева из того же днепропетровского клана, когда Леонид Ильич уже пробился к настоящей власти в ЦК.

Как только в рядах высшей номенклатуры назрело недовольство Хрущевым, Миронов моментально все просчитал и влился в ряды недовольных. И не просто влился, а наряду с Шелепиным, Косыгиным и Подгорным играл ведущую роль в вербовке заговорщиков.

«В той команде существовало распределение ролей. Например, Шелепин через своего выдвиженца Семичастного, то есть именно через меня, брал на себя КГБ, Косыгин — аппарат Совмина, а Миронов — аппарат ЦК», — вспоминаю я дальше.

Очень умный и расчетливый, он уже зачистил пространство около Хрущева от двух его самых преданных сторонников. От председателя КГБ генерала армии Серова, правда, еще в 1958 году, приведя к власти в КГБ того же Шелепина, а через него уже фактически моего носителя. То есть и к моему выдвижению на пост Председателя КГБ плотно приложил руку, что тоже нужно признать», — напоминаю себе я.

Потом настала очередь Фрола Романовича Козлова. Это был жестокий, убежденный и последовательный противник «оттепели». Он имел репутацию крайнего консерватора, нес личную ответственность за послевоенные репрессии в Ленинграде и осуществлял политическое руководство подавлением восстания рабочих в Новочеркасске в 1962-м.

Однако Козлов был лично предан Хрущеву, поэтому Никита Сергеевич не только игнорировал письма ленинградцев, обличавших Козлова в организации необоснованных репрессий в недавнем прошлом, но и рассматривал его как своего естественного преемника в отдаленном будущем.

«Есть подобное лицемерие сейчас в руководстве. Массовые репрессии и культ личности в целом осуждаются, но людей, полностью замаранных в подобном, за личную преданность полностью прощают. Пример Козлова самый наглядный, конечно, но и других случаев огромная масса».

Фрол Романович занимал второе место в партийной иерархии после Хрущева, он был членом Президиума ЦК КПСС и секретарем ЦК. В отсутствие любившего продолжительные вояжи по стране и миру Хрущева вел заседания Президиума и формировал повестку дня, то есть де-факто был вторым секретарем ЦК. Именно в этом качестве являлся непосредственным начальником Миронова. Их пути уже пересекались в Ленинграде в бытность Козлова первым секретарем обкома КПСС.

Миронов виртуозно разыграл антикозловскую партию. Он умело использовал оперативную информацию, обличавшую связь Фрола Романовича с воротилами теневого бизнеса в городе на Неве. Уверенно и очень вовремя нанес второму секретарю ЦК сокрушительный удар. 10 июля 1962 года был арестован директор Ленинградской областной оптово-торговой базы Георгий Петрович Зуйков, с конца 1950-х находившийся в поле зрения правоохранительных органов. Но благодаря личному покровительству Козлова сохранявший свой пост и избегавший уголовной ответственности.

Факты против директора были убийственные:

«У Зуйкова было изъято: 1616 золотых монет царской чеканки различного достоинства и 200 золотых американских долларов, всего весом более 12 килограммов; 5160 бумажных американских долларов, 11 золотых слитков, в том числе и слитки швейцарского банка, 5 золотых пластин и 3 рулона золотой фольги заводского изготовления, а также различные изделия из золота — золотая дореволюционная настольная медаль, 4 броши с бриллиантами и браслет (общий вес около 3 килограммов), 16 незакрепленных бриллиантов весом 61,85 карата и нитка жемчуга. Большую часть этих ценностей он прятал в могиле своей дочери на Волковском кладбище. 24 июня 1963 года Зуйков был приговорен к расстрелу. Приговор привели в исполнении».

А 11 апреля 1963 года у Козлова случился инсульт, который навсегда вывел его из большой политической игры.

«Гнев Хрущева был страшен, когда он получил развернутый доклад о деле Зуйкова и его высоком покровителе. Он вызвал Козлова на ковер и, говорят, придя в ярость, бросил в своего возможного преемника тяжелое мраморное пресс-папье. На следующий день у Козлова случился тяжелый инсульт. Хрущев по этому поводу сказал: „Если оклемается, исключим из партии и будем судить. Если умрет — похороним на Красной площади“.

Вторым секретарем ЦК КПСС в июне 1963 года стал Брежнев. У противников Хрущева теперь были развязаны руки.

В январе 1965 года Фрол Романович скоропостижно скончался, но хоронить возле Мавзолея его было уже некому. Его высокий покровитель стал к тому времени просто пенсионером союзного значения.

«Человек, который может и обязательно попробует помешать нам не пропустить к власти Брежнева, если у него получится. В октябре этого же года он погибнет под Белградом вместе с маршалом Бирюзовым в авиакатастрофе, — эта подробность всплыла первой в голове. — Если заговор, конечно, пойдет по накатанному историей пути. Только ведь он не останется прежним по подготовки и срокам, потому что мне с Александром никак нельзя ждать октября».

Да, еще один повод поменять историю и вмешаться в борьбу за власть.

«Миронов теперь самой первый, стопроцентный претендент на мою должность. Если бы он не погиб сразу после памятного мне пленума, меня, то есть Семичастного, сняли бы с Комитета уже через пару месяцев и назначили именно его. Но после его смерти Брежневу потребовалось гораздо больше времени, чтобы найти своего Андропова-Флекенштейна», — я хорошо помнил, как после его гибели менялось окружение Брежнева, но до самолёта еще оставалось больше трёх месяцев.

Только завтра Миронов уже мог поставить вполне обоснованный вопрос перед высшим партийным руководством о том, почему председатель Комитета мешает партийной проверке. Если я дам слабину и не смогу ответить правильно на его претензии, что пока вполне возможно.

«Мог бы, конечно, только не в данной ситуации», — наличие заговора и наше с ним самое активное участие в нем заметно ограничивает сейчас его возможности противодействовать против меня.

— Материалы для отдела готовьте через Захарова, — сказал я. — Николай Степанович согласует со мной. Никаких особых запретов для ЦК вводить не будем. Но и отпуск сотрудников за проверку выдавать не надо.

— Тогда я ему утром доложу.

— Я доложу сам. Вам за этот звонок оправдываться не придётся, — пообещал я.

Когда Чекалов ушёл, я попросил соединить меня со своим первым заместителем. Память даже подсказывала номер, однако проверять её на правительственном телефоне я не собирался.

Захаров выслушал меня до конца.

— Хорошо, Владимир Ефимович. По Девятому разберусь. А Николай Викторович чего хотел добиться?

— Чтобы распоряжение считалось именно моим. Остальное у него спрошу. Если Миронов обратится к вам, не спорьте о полномочиях. Пусть скажет, что именно проверяем и по чьему поручению.

— Он скажет тогда, что по своему. Ему для этого решение Президиума не требуется, — напомнил мне Захаров.

— Для проверки не требуется, конечно. Для смены личной охраны Первого секретаря потребуются основания. Хотя бы письменный запрос. Вот их и попросите, — уверен я сейчас, что никто на себя ответственность брать не захочет, если не удастся подставить меня.

— Понимаю. Вы завтра с утра будете?

Я сказал, что буду, и только после этого посмотрел на часы, время было около восьми вечера, потом решил позвонить Подгорному.

Подгорный нашёлся дома. Услышав про Чекалова, он заговорил с той заметной терпеливой досадой, с какой объясняют глуповатому подчинённому уже не один раз объяснённое. Мне подобное отношение сразу не понравилось, я решил объясниться с ним без обиняков.

— Володя, никто без тебя людей менять не собирался. Я попросил только предложения. Ты же сам говорил, что обеспечишь всё необходимое, — явно начинает вилять он.

— На случай, если Никита Сергеевич попробует надавить на выступающих товарищей. Отпуска его охраны мы не обсуждали. И Чекалову я такого поручения не давал, — отделяю я свое прежнее обещание от его предложения.

— Так пусть сначала подготовит, потом посмотрим. Ты чего вообще испугался? — немного грубит мне Подгорный, подначивая в своем привычном стиле.

— Что он выполнит твое негласное распоряжение. А я узнаю об этом после тебя. Николай Викторович, хочешь что-то изменить — говори со мной. Ссылаться на моё согласие больше не надо, — предложил я ему, объяснив все тонкости недопонимания между нами.

Он помолчал, затем ответил, что завтра поговорим спокойнее, когда встретимся.

Теперь я уже вызвал машину, чтобы ехать домой. Адрес я уже узнал, запросив сведения про охрану квартиры и мою личную, так что точно не опозорюсь.

***

Дома меня ждали уже давно.

«Антонина Валерьевна, супруга председателя КГБ Владимира Семичастного, защитила кандидатскую диссертацию, стала доцентом и много лет преподавала металловедение в станкоинструментальном институте. Параллельно она окончила певческую школу при Большом театре и в свободное время профессионально пела на концертах вокально-оперной студии при Доме учёных».

В памяти самого Семичастного его жена Антонина выступала умной и красивой женщиной, которая понимала его положение и всегда помогала. Особенно с детьми, учитывая его высочайшую загруженность в Комитете.

«Теперь мне предстоит познакомиться со своей новой семьей», — вздохнул я перед дверью, не обращая внимания на охрану за спиной.

В прихожей пахло разогретым ужином. Я ещё не успел снять пиджак, а жена уже рассказывала, что звонила два раза, во второй ей сказали, будто я занят, хотя она и в первый не спрашивала, свободен ли председатель КГБ.

— Я спрашивала, когда мой муж приедет. Это, оказывается, разные вопросы. Ты есть будешь? — спросила Антонина.

— Буду. Извини, не смог раньше, — решил извиниться я, еще не зная, как общался с женой сам Семичастный.

— Ты хоть не извиняйся так, словно в гости пришёл, — почувствовала неприсущие мужу нотки в словах умная женщина.

Она забрала у меня пиджак, только тогда я понял, что оставил в кармане записку Чекалова.

Доклад лежал в сейфе. А этот маленький листок я зачем-то сунул к себе, когда освобождал стол. В прежней жизни за такое я бы устроил подчинённому неприятный разговор.

— Подожди, там нужная бумага, — попросил я.

— Володя, я не первый год замужем за тобой, — улыбнулась Тоня.

Она вернула мне пиджак и ушла на кухню. Ни обиды, ни любопытства в её голосе не было. Я пока стоял у вешалки, с чужой домашней жизнью за открытой дверью, и пытался вспомнить, где здесь можно оставить служебную бумагу.

Возле кабинета рука сама нашла выключатель. Я узнал стол, нижний ящик, ключ на связке. Вспомнил даже, что замок заедает, если приподнять крышку, но всё равно не мог вызвать в памяти лицо собственного сына. Поэтому решительно зашел в его комнату.

Он сидел за столом, подложив под газету учебник. Увидев меня, прикрыл газету ладонью.

— Ну, что, сегодня уже не будем? — спросил он меня о чем-то.

— Давай после ужина, — ответить не так просто, что именно мы будем или не будем, поэтому я беру паузу на размышление.

— Мам, ты слышала? — тут же обрадовался сын.

— Слышала. Только ты тоже не начинай в двенадцатом часу доказывать отцу, что в задачнике ошибка, — донесся голос Тони из кухни.

Мальчик посмотрел на меня с тем осторожным весельем, какое бывает у подростков, когда родители ссорятся не всерьёз. И тут я вспомнил вчерашний разговор — лето, всё отложено, успеет, а потом выясняется, что до осени осталось всего полтора месяца, и математика сама не выучится. Семичастный обещал посмотреть задачу. Не решить за него — только посмотреть.

Я сел рядом.

— Показывай. Пока мать не решила, что я тоже оттягиваю.

Задача оказалась про две трубы. Я прочитал условие и с облегчением убедился, что советская школа не требует от председателя Комитета высшей математики. Сын неверно сложил производительности, когда я спросил, куда у него девается вода из второй трубы, он начал доказывать, что я не с того конца читаю.

Антонина принесла тарелку и осталась послушать.

— Вот теперь узнаю мужа, — сказала она. — А то пришёл, со всем подозрительно соглашается. Я уж думала, Леонид Ильич тебя чем-то напоил.

«Почти невозможно зайти в чужую жизнь, ничего про нее не зная, — еще раз убедился я. — Придется выглядеть более несговорчивым, раз моя излишняя податливость супругу удивляет».

Сын засмеялся, а я вдруг почувствовал сильный голод. За несколько прошедших часов я успел умереть, обещать Брежневу безопасность, предложить Шелепину огромную страну и помешать Подгорному сменить охрану Хрущёва.

Теперь ел еще не остывшую картошку с мясом, пока мальчишка упорно объяснял мне, почему две трубы наполняют бассейн медленнее одной.

— Здесь я не так записал, — наконец признал он. — Но ход-то правильный.

— Ход у тебя был бы правильный, если бы вторая труба мешала первой работать, — усмехнулся я с облегчением.

— Так она, может, и мешает, — продолжил спорить сын.

— Тогда это уже задача для твоего отца, — сказала жена. — А у тебя просто арифметика.

Позже, когда сын ушёл, она спросила, что случилось на даче.

Я сказал, что ненадолго стало дурно. Жара, не поел вовремя. Антонина выслушала всё с таким видом, будто заранее знала и порядок оправданий, и чем я закончу.

— Завтра врачу покажешься, — услышал я почти приказ.

— Если такое повторится, — попробовал оспорить его.

— Завтра, Володя. У тебя есть люди, которым ты можешь поручить свою работу. Я понимаю, что они всё обязательно испортят, но одного часа, наверное, даже им на такое дело не хватит, — сделала вывод Антонина.

Я пообещал. Спорить с ней сейчас было бы подозрительнее, чем согласиться.

В спальне мне вдруг захотелось рассказать ей всё. Не о Подгорном — о дочери, которая ждёт звонка, о внучке, о том, что сегодня утром я был старше собственной жены почти на двадцать лет. Антонина поправляла занавеску, с улицы доносились голоса, она сказала, что люди опять разговаривают прямо под окнами.

Я представил, как она обернётся после первых моих откровенных слов.

— Тебе свет мешает? — спросила она.

— Нет. Оставь пока.

Она легла рядом, привычно положила руку мне на плечо. Я лежал неподвижно, пока её дыхание не выровнялось, и всё ждал, что проснусь от звонка телефона, пока сам не уснул.

Разбудили меня птицы за окном.

Глава 4

К девяти утра Захаров успел выяснить, что отдел административных органов интересуется состоянием кадров в Девятом управлении. Но запрос пока был только устным, что меня немного порадовало. Сотрудник отдела сослался на распоряжение Миронова и попросил не задерживать сведения, ведь вопрос назван срочным.

— Что именно хотят? — спросил я.

— Состав личной охраны, сроки службы при Первом секретаре, намеченные отпуска и предложения по обновлению. Почти то, что вы вчера сказали, — перечислили он.

— Чекалову тоже звонили оттуда?

— После того, как я предложил обсудить со мной. Он отправил обратно ко мне. Теперь ждём самого Николая Романовича.

Захаров не спросил, как далеко я собираюсь заходить. Он прекрасно знал, чем кончаются споры руководителей госбезопасности с партийным аппаратом. Мне тоже не требовалось напоминать, кто здесь назначает председателя Комитета.

— Доклад Чекалова видели?

— Видел. Из него следует, что Николай Викторович поручил подготовить предложения. Приказа о замене там не было, — напоминает мне заместитель.

— Я и не собираюсь приписывать ему приказ. Мне достаточно его ссылки на меня, — объясняю я разницу.

— Миронов скажет, что вы зацепились за выражение, — предупреждает заместитель.

— Тогда ему будет нетрудно его исправить.

Первый заместитель посмотрел на меня внимательнее.

— Владимир Ефимович, вы уж решите, чего именно сейчас добиваетесь. Если остановить подготовку, то она остановлена. Если Николая Викторовича заставить признать, что он неправильно выразился, это совсем другой разговор. Он тоже может предпочесть обсудить, почему вы вообще отказываетесь рассматривать предложения секретаря ЦК.

Мне нравилось, что Захаров не поддакивает мне. Хуже было то, что он описывал самый удобный для Подгорного выход. Отказаться от своего конкретного поручения и начать спор о партийном руководстве Комитетом, в котором мне никак не победить.

— Я рассмотрю его предложения. Лично. Скажите в отделе, что готов принять Николая Романовича сегодня. И ещё обычные материалы по управлению подготовьте. Чтобы нам не пришлось оправдываться, будто мы от ЦК списки сотрудников прячем.

До его приезда я связался с Шелепиным. Рассказал о звонке Подгорного, не называя в телефонном разговоре ни сотрудников охраны, ни предполагаемых сроков. Александр Николаевич понял меня сразу.

— Сам с Николаем Викторовичем говорил?

— Ещё нет, договорились сегодня встретиться. Сейчас придёт Миронов, он уже позвонил.

— Поговори сначала с ним. Миронову положено проверять, он на этом будет крепко стоять. Если начнёшь доказывать обратное, я тебя поддержать не смогу. Да и не надо меня в такой разговор втягивать, — сказал, что я и сам знаю, Александр.

— Я хочу, чтобы Подгорный сам забрал своё поручение. При Леониде Ильиче, — объясняю я свое требование.

— А Леонид Ильич здесь при чём? — не понял меня Шелепин.

— Вчера обещал, что без меня ничего по охране предпринимать не будут. Пусть объяснит нашу договоренность Николаю Викторовичу. Ему удобнее, чем мне, точно быстрее получится.

— Удобнее тебе, — поправил меня Шелепин. — Только ты сейчас позвонишь, он вас помирит, а потом окажется, что ты ему обязан. Он этим умеет отлично пользоваться — загонять в незаметные долги. И вполне искренне считает, что сильно помог.

— Поэтому я и звоню тебе до разговора с ним. Вопрос на самом деле принципиальный, мне кажется, что Миронова используют в любом случае. Вчера Леонид Ильич не получил от меня одно важное подтверждение, поэтому началась такая канитель. Но я знаю, что нужно сказать и на чем настоять, — убеждаю я Шелепина.

— Хорошо. Только не увлекайся. Нам ещё с ними работать, — напоминает Александр. — И до, и после.

За час до прихода Миронова я успел принять два обычных доклада и обнаружить ещё одну неприятную особенность чужой памяти. Стоило собеседнику назвать фамилию, и я порой вспоминал прежний разговор целиком, вплоть до замечания, которого не было в бумагах. Но если спрашивал себя заранее, что знаю об этом человеке, не получал вообще ничего из памяти. Поэтому приходилось слушать особенно внимательно сами доклады. Сотрудники, кажется, приняли это за дурное настроение Председателя.

Миронов пришёл с тонкой папкой. От предложенного чая отказался, ведь у него в ЦК ждали люди, а он ехал выяснять то, что можно было уладить по телефону, как сразу же недовольно заметил. Еще сразу начал разговор даже без упоминания Подгорного и его поручения.

— Мне доложили, что ты запретил управлению готовить материалы для ЦК. Это верно? — начал все равно с прямого наезда, потому что я подобного даже не думал запрещать.

— Материалы готовят. Предложения о замене охраны — пока нет. Николай Викторович сослался на моё согласие, которого не было, — теперь спокойно объясняю я уже ему.

— Николай Викторович мог не вовремя обратиться. Но раз уж вопрос возник, его надо посмотреть. Никита Сергеевич постоянно в поездках, нагрузка на охрану большая. Люди привыкают, начинают многое делать по заведённому порядку. Сам знаешь, чем такое кончается, — теперь Миронов заходит точно по просьбе Брежнева и Подгорного, потому что по своему месту службы не должен переживать о чужих отпусках.

— Знаю. Поэтому у них есть начальник управления, заместитель председателя и председатель Комитета. Все трое вчера были на своих рабочих местах, — стою я на своем, объясняя все положенную процедуру.

— Он мог поручить изучить вопрос и без твоего согласия. Ты председатель Комитета, Володя, но партийное руководство этим фактом не отменяется. Партийное руководство в твоём перечне вообще где находится? — начал понемногу злиться Миронов.

Думал быстро пробить мою самоуверенность, чтобы начало выполняться поручение Подгорного, но уже видит, что я знаю, как его самого спросить про установленные правила. Поэтому заходит тоже с козырной карты, именно с противодействия партийным органам

Он спросил такое уже без улыбки. До сих пор ещё оставалась возможность поговорить, как старым знакомым, но теперь она уже исчезла.

— Партийное руководство передо мной сидит, это я хорошо вижу и понимаю. Теперь я у него спрашиваю, какие у него претензии к управлению, Николай Романович? — я тоже не сбавляю тон и ни в чем не оправдываюсь.

— Мы пока не знаем, есть ли претензии. Чтобы узнать, нужны материалы проверки, — явно сдерживает себя Николай Романович.

— Захаров их готовит. По обычной проверке получишь всё, что запросишь. Но распоряжение представить новую смену охраны я отменил. Есть претензии к людям у твоего отдела — присылай, сразу же проверю. Но менять сразу всю смену перед отпуском я не стану. Никита Сергеевич спросит, зачем убрали знакомую ему охрану. Что мне ответить? — расставляю я простенькую ловушку, чтобы получить возможность сослаться на ответ Миронова.

— Пока никто никого не убирает. Не приписывай мне того, чего я не говорил! — тут же вспылил Миронов.

«Ага, да он явно нервничает, как ломанулся из моей ловушки. Не сказал ведь ничего про то, что можно сослаться на распоряжение Подгорного. Дело явно нечисто, именно то, что я жду от его внезапного визита и всей поднятой зачем-то Подгорным темы», — успокоился я сразу.

— Я тебе и не приписываю. Прошу тебя просто отделить проверку от замены. Сведения получишь сегодня, Чекалову я уже сказал их подготовить полностью, — даю себе установку не нервничать вообще.

— Ты с Николаем Викторовичем разбирайся сам. Проверку я проведу. И смотреть буду не только отпуска — как у вас с кадрами, с исполнением поручений. Не надо потом говорить, что я не предупредил, — вроде серьезно угрожает, но сразу же сдает назад Миронов, только что услышав от меня про Хрущева.

Вот теперь отказ обходился гораздо дороже. Подгорный мог получить всё, чего хотел, под видом выводов проверки. Еще заодно узнать, какие офицеры из охраны предпочли сначала позвонить мне в таком случае.

Я ведь не должен ничего подобного делать, чтобы оставить старую охрану Хрущеву. Если сам активно участвую в уже почти сформированном заговоре, но показать свою независимость и то, что разгадал попытку меня подставить, всегда лишним не будет. Тем более хорошо помню, что в тот раз Хрущев не пытался натравить на кого-то личную охрану, даже когда понял, что его однозначно снимают на Пленуме. Поэтому могу легко не поддерживать всю подобную лишнюю деятельность, связанную с заменой охраны.

«В любом случае просто не подставляясь за чужие дела», — напоминаю я себе.

Им нужно, пусть сами выходят на свет со своими инициативами и распоряжениями.

«Только ведь они — ничего подобного не знают, еще боятся личных охранников Хрущева, поэтому разводят активную суету. Но я все знаю, поэтому не согласен подставляться из-за таких, пусть даже где-то обоснованных страхов», — вот что я хорошо понимаю и могу сейчас легко использовать.

— Если в выводах твоего отдела будет предложено заменить личную охрану Никиты Сергеевича, я представлю ему материалы вместе с твоими. Ему тоже придётся объяснить, зачем людей снимают одновременно, — добавляю еще немного перца собеседнику, потому что уверен в своей правоте.

Миронов закрыл папку одним движением, так мне ничего и не предъявив.

— Ты собираешься докладывать Никите Сергеевичу каждый разговор с Николаем Викторовичем? — спрашивает он.

— Нет, конечно. Только изменения в его охране, которые он обязательно заметит сам, собираюсь.

Я тоже не могу позволить себе донести Хрущёву всё. Вместе с Подгорным пришлось бы сдавать Брежнева, Шелепина и вчерашнего себя. Миронов наверняка понимал это сейчас. Но пока речь шла о гораздо более узком докладе, который председатель КГБ имел все основания сделать, не произнося ни слова о политике.

Хрущёв спросил бы, кто вообще затеял замену, он ни за что не согласится отказаться от хорошо знакомых людей при себе. От всех сразу — так точно. Дальше Николаю Викторовичу пришлось бы объясняться уже без моей помощи и без ссылок на Комитет.

— Если по результатам надо будет кого-то снять, доложим Никите Сергеевичу с полным обоснованием, — делаю вид, что ничего не понял про высказанную угрозу, но своими словами про Хрущева сразу перебиваю ее.

— Не надо пугать меня Никитой Сергеевичем, — насупившись, сказал Миронов. — Я у него работаю. Если ты считаешь предложения несвоевременными, так и напиши. Я сам передам в отдел.

— Напишу на полученном обращении. Пришли его, — легко парировал я неуклюжую попытку что-то мне приписать.

— Письменного обращения нет, ты прекрасно знаешь, — очень нехотя признался он.

— Тогда мне нечего даже отклонять. Проверяй управление. Замена до окончания проверки не готовится, — теперь могу ответить я.

Он встал, оставив папку закрытой.

— Я думал, мы с тобой проще договоримся. Видимо, ошибся. Хорошо, будет письменное поручение. Только потом не говори, что я не пытался с тобой по-товарищески поговорить, — опять намекает он на свою высокую поддержку.

И возможность здорово испортить мне жизнь только своим отделом.

«С такими товарищами хорошо только лошадь в овраге доедать», — усмехнулся я на подобную попытку пристыдить меня снова через угрозу.

— Хорошо. Только распоряжения в управление направляй через меня. Чтобы я за своих заместителей не узнавал, что они уже пообещали, — спокойно я разговариваю с человеком, уже пообещавшим мне проблемы при проверке.

— Следи, чтобы они не обещали того, чего не могут выполнить, — на прощание довольно мрачно ответил Миронов.

Миронов может мне все подобное устроить довольно легко, при серьезной проверке вылезет много чего, ведь никто никогда не идеален. Только на нее потребуется много времени, одной-двух недель точно не хватит, нужно хотя бы пару месяцев. Может потом еще в очень правильном ключе преподнести Хрущеву результаты проверки, настолько правильно, что меня даже снимут с должности.

«Но не сейчас точно, валить Председателя КГБ, участвующего в заговоре, не решится никто. Тем более на мое место может прийти совсем новый человек, лично преданный Первому секретарю, — хорошо понимаю я. — И я тогда сам могу несколькими фразами обезвредить переворот, просто сдав его основных организаторов Хрущеву. Могу очень легко оправдаться перед Первым секретарем, что вступил в заговор только для того, чтобы обстоятельно все узнать и его же предупредить. Я же верный Первому секретарю его выдвиженец, кому он поверит больше меня. Сам так поступать не собираюсь, только они этого не знают и не уверены до конца».

Запись он оставил на столе. Проверку отменять не собирался, но смену охраны из неё пока исключил. Я позвал Захарова и при нём подтвердил — сведения отделу предоставить, замену людей не готовить.

«Теперь надо ждать звонка Брежнева или Подгорного, — стало ясно мне. — Скорее, все же Брежнева. Хорошо бы еще саму проверку отбить, показать имеющийся у меня самого административный ресурс».

Брежнев позвонил через час, я ему все спокойно объяснил.

Леонид Ильич выслушал меня с неожиданным терпением. Не перебил даже там, где я сказал, что Миронов уже успел превратить чужую просьбу в полноценную проверку Комитета.

— Он приходил к тебе?

— Недавно ушёл.

— Понятно. А мне, значит, звонить не надо было, — сказал Брежнев, но я ему не поверил.

— Кто тебе тогда позвонил? — не понял я тогда настолько быстрый звонок от него.

— Николай Викторович. Сказал, у тебя какое-то настроение с утра, мы людям отдохнуть предлагаем, а он видит чуть ли не вмешательство в дела Комитета. Я ему сказал, что сам поговорю. Ты раньше успел.

— Ты знал о его просьбе вчера? — решил я все же узнать, сам Подгорный попробовал пошатнуть мои позиции или вместе с Леонидом Ильичем.

— Володя, я с тобой вчера полдня просидел в Завидово. Ещё чем-нибудь мы с тобой занимались, кроме разговоров? Не знал я. Он со мной каждое слово не согласовывает, — ответил Леонид Ильич.

Я верил ему. Подгорный не нуждался в разрешении Брежнева на каждую пробу чужих возможностей. В этом и состояла определенная трудность — передо мной была ещё не сплоченная брежневская команда, где все будет делаться по команде вождя. Пока только несколько людей, каждый из которых считал остальных временно необходимыми союзниками. Но именно в этом еще была возможность добиться своего для нас с Шелепиным. Пока тот же Подгорный не признал для себя первым самого Леонида Ильича, еще имел свои амбиции на данное место.

— Нужно встретиться втроём, — сказал я. — Сегодня. Пока отдел Миронова не прислал официальное поручение и вопрос не пошёл по сотрудникам.

— Подъезжай ко мне. Я освобожусь к двум. Позвоню Николаю Викторовичу, пусть тоже найдёт время. И не надо больше никому звонить, хорошо? А то мы к вечеру соберём целое заседание по отпускам, — устало попросил Брежнев.

«Кажется, первую проблему я все же решил», — обрадовался я.

На Старую площадь я приехал заранее на всякий случай.

У Брежнева в приёмной сидели двое с бумагами на коленях. Один узнал меня и поднялся, второй остался сидеть, а потом тоже неловко встал, не успев убрать листы. Я прошёл мимо, чувствуя, как легко привыкнуть к тому, что люди исправно вскакивают при твоём появлении. Ещё вчера утром мне не уступили бы место в пригородной электричке.

Леонид Ильич был один.

— Николай Викторович немного задерживается. У него разговор затянулся. Садись пока. Чай будешь? Только не рассказывай потом Виктории Петровне, что я тебя не накормил, у меня здесь пирогов не держат.

Он говорил почти как вчера на даче, но внимательно следил, с каким лицом я приму шутку.

— После твоих пирогов мне дома не поверили, что я голодный, — правильно отшутился я.

— Правильно не поверили. Ты ел плохо, я видел. Тебе бы отдохнуть, а ты с утра уже с Мироновым воюешь. Что он тебе сказал?

Я пересказал разговор. Леонид Ильич заметно поморщился, услышав о докладе Хрущёву.

— Вот это ты зря ему выдал. Миронов теперь решит, что ты ему угрожаешь, — правильно заметил Брежнев.

— Так ведь он предложил менять охрану по результатам проверки. Мне потом надо будет докладывать, почему меняю, сам знаешь кому, — ответил я.

— Он предложил? — не поверил Брежнев.

— Не стал исключать, — вынужден был я признать.

— Ну так и говори. Вы все друг за друга договариваете, потом обижаетесь на то, чего никто не сказал. Сейчас Николай Викторович придёт, сами всё выясните. Он человек резкий, но не дурак. Ему тоже не нужен лишний шум по данному поводу.

Брежнев помолчал, ожидая ответа, которого я не дал, поэтому начал говорить сам:

— Володя, я вчера обещал, что помогу тебе с людьми разговаривать. Я помогу. Но ты пойми и меня. Я не могу каждый день вас мирить и объяснять, что ты ничего такого в виду не имел. Нужно, чтобы они понимали, что у нас полное согласие. Иначе всё развалится прежде, чем мы до дела дойдём.

— У нас ведь согласие по поводу Никиты Сергеевича, — напомнил я Брежневу.

— А дальше?

Он спросил так буднично, как будто дальше стоял только вопрос, где пообедать. Но теперь Брежнев хочет услышать мое обещание выбрать именно его.

— Дальше товарищи решат, — нейтрально ответил я. — Ты вчера сам сказал, что сначала надо с ними поговорить.

— Поговорить надо. Только они тоже спрашивают, Володя. Ты ко мне отправляешь, я к тебе, а человек хочет понять, кто за дело отвечает. Александр Николаевич тоже не всегда выбирает выражения. У него сразу получается, что все плохо работают и он один знает как. Люди этого опасаются. Я им говорю, не бойтесь, договоримся. А с кем я договорюсь, если ты даже мне ничего определённого сказать не хочешь? — упрекает он меня, одновременно намекая, что за Шелепиным его знакомые не пойдут.

Вчера я так и не признал, что после Хрущёва первым должен стать он. Теперь Брежнев давал мне возможность исправиться, прежде чем войдёт Подгорный.

Я знал, как хорошо Леонид Ильич умеет ждать. Позже многие соглашались с ним просто потому, что он делал жизнь удобнее, а соперники требовали сразу выбирать свою сторону. Но здесь сомнительное удобство предназначалось мне одному, все остальные по-прежнему могли обращаться в Комитет за моей спиной, пока Брежнев не запрещал.

— Я могу определённо сказать, что обеспечу заседание, — ответил я. — Вчера обещал, сегодня подтверждаю. И могу объяснить это любому из тех, кто готов выступить. Если ему для этого нужно сначала дать согласие на чью-то кандидатуру, пусть сам его даёт. Я чужими голосами не распоряжаюсь.

— А своим? — не отстает Леонид Ильич.

— И за себя до разговора с товарищами не обещаю. Леонид Ильич, ты ведь не хочешь, чтобы я сейчас сказал тебе приятное, а потом начал объяснять, что меня не так поняли.

Он усмехнулся, но на этот раз без прежней теплоты, все уже поняв.

— Ты за всех уже объяснил. Хорошо. Только когда тебе понадобится поддержка, люди тоже могут захотеть сначала поговорить с товарищами, — намекнул он на свое недовольство.

— Поэтому я и приехал сейчас. Ты сможешь подтвердить Николаю Викторовичу то, что вчера сказал мне? По охране все обращения идут через председателя, — делаю я вид, что понимаю его намеки только в таком направлении.

— Смогу. Это другое дело, — согласился Брежнев.

— Для меня с него всё начинается, — объясняю я.

Дверь открылась прежде, чем Брежнев ответил.

Подгорный извинился за опоздание, поздоровался со мной и сразу спросил, долго ли мы его ждали. Он выглядел так, будто пришёл на обычное совещание, где нам предстояло вместе устранить чью-то недоработку.

— Володя говорит, вы с ним разошлись по поводу охраны, — начал Брежнев. — Давайте разберёмся, пока Миронов весь Комитет не проверил. Сейчас это явно лишнее дело — лишние проверки и недопонимание.

— Я с Володей не расходился, — ответил Подгорный. — Мы с ним вообще не разговаривали. Я попросил предложения, а вместо предложений у нас вышло целое совещание. Владимир Ефимович, может, вы мне объясните, что в моей просьбе такого уж неисполнимого?

Он обратился ко мне на «вы». Брежнев это тоже заметил, но промолчал.

— Ты сказал Чекалову, что со мной все согласовано, — ответил я. — Но мы не согласовывали.

— Мы много чего обсуждали в последнее время. В том числе надёжность людей. Я не думал, что по каждому частному вопросу нам нужно начинать сначала, — не сдается Подгорный.

— Кого ты хотел заменить?

— Это вы должны предложить. Я ваших сотрудников поимённо не знаю, — открестился сразу же он.

— Тогда на каком основании я их меняю? — пришла мне пора узнать у него.

— На основании того, что люди устают, привыкают, перестают замечать очевидное. Ты сам никогда не переводил сотрудника с одного места на другое? У тебя за этим обязательно какая-то история должна стоять?

— Одного переводил. Основных сотрудников личной охраны одновременно — без причины нет. Ты просил именно это.

Подгорный посмотрел на Брежнева.

— Леонид Ильич, я не понимаю, мы собрались обсуждать улучшение работы или Владимир Ефимович будет мне доказывать, что у него всё благополучно? Я этого не утверждал и обратного тоже. Для начала нужны хотя бы какие-то предложения.

Я вынул записку Чекалова, Подгорный проследил за ней, не прерываясь:

— Если у тебя возражения, изложи. Ты председатель. Но отказывать в самой постановке вопроса… Что это?

— То, что начальник управления записал после твоего звонка. Доклад у меня. Здесь он для себя записывал, чтобы уточнить моё поручение, — легко объясняю я.

— Он теперь каждый разговор с секретарём ЦК записывает? — насупился Подгорный.

— Разговор, после которого надо менять охрану Первого секретаря, должен записывать в любом случае. Я бы спросил с него, если бы забыл половину.

Брежнев протянул руку, и я отдал листок ему. Леонид Ильич читал медленно. Подгорный ждал, пока он закончит, я тоже не стал заполнять возникшую паузу.

— Николай, здесь действительно сказано, что с Володей уже согласовано, — поднял глаза Леонид Ильич.

— Я уже объяснил, из чего исходил, — продолжает упорствовать Николай Викторович.

— Хорошо. Теперь выяснили, что все-таки не согласовано. Давайте этим и ограничимся на сегодня, — предложил Брежнев.

— Я не возражаю, — сказал Подгорный. — Пусть представит предложения, обсудим их вместе.

— Подготовку я отменил, — ответил я. — Никакой смены до отдельного решения не будет. Если ты считаешь, что она необходима, обсудим с Никитой Сергеевичем. Я изложу возражения, ты объяснишь, почему они несущественны.

— Володя! — не выдержав, вмешался Брежнев.

— Я не могу полгода держать людей под угрозой перевода, пока мы договариваемся. Они начнут выяснять, в чём провинились. Дойдут до Никиты Сергеевича раньше нас, — у меня тоже есть, что ему сказать.

Подгорный больше не смотрел на записку.

— Вы сами-то понимаете, какое дело обсуждаете? Или каждый заботится только о том, чтобы потом предъявить бумагу, что я ни в чем не участвовал?

Это было сказано уже обоим. Брежнев вернул мне листок, и я убрал его, не складывая заново.

— Если бы я хотел предъявить бумагу, меня бы здесь не было, — сказал я. — Я приехал, чтобы вы больше не распоряжались от моего имени. Когда понадобится моё согласие, получишь его от меня. И отказ тоже.

— А кто тебе дал право отказывать? — насупился еще больше Подгорный.

— По данному вопросу — моя должность. Если ты хочешь её обсудить, давай обсудим. Только не через отпуска подчинённых, — не уступаю я.

Брежнев посмотрел на меня, затем на Подгорного.

— Должность обсуждать не будем. Николай, Володя прав в том, что его надо спрашивать. Он отвечает за людей. Мы с ним вчера об этом говорили, я согласился. И с тобой сейчас соглашаюсь, что надёжность нужна. Только если мы начнём сами менять охрану, никакой надёжности точно не будет. Никита Сергеевич хотя бы одного знакомого лица утром не досчитается — обязательно узнавать станет. Ты его не знаешь, что ли?

— Он и без нас узнавать станет, если Чекалов будет бегать с записками.

— Чекалов пришёл ко мне, — сказал я. — И все правильно сделал. Миронов получит обычные материалы по управлению. Подготовку смены прошу тебя отменить лично. Он проводит именно твоё поручение, моего ему все равно пока недостаточно.

Подгорный помолчал. Я видел, как ему не хочется звонить при нас. Но уйти, сохранив прежнюю просьбу, теперь означало спорить уже с Брежневым.

— Соедини с Николаем Романовичем, — сказал он Леониду Ильичу. — Раз уж без этого никак.

Разговор занял меньше минуты. Подгорный сухо сообщил, что мы обсудили вопрос, пока решили оставить существующий порядок. Предложения по замене готовить не нужно. Проверка кадров — в рабочем порядке, через председателя Комитета.

Он ни разу не произнёс, что сам ошибся. Только я этого от него и не требовал.

— Устроит? — спросил он, положив трубку.

— Да. Чекалову я сообщу.

— Сообщи. И объясни ему, что секретарь ЦК имеет право интересоваться его работой. А то он тебя поймёт очень широко, — Подгорный продолжает настаивать, теперь уже на своих полномочиях, с которыми никто не спорит.

— Объясню, — коротко ответил я.

Брежнев предложил всё-таки выпить чаю. Подгорный отказался, его где-то ждали. Уже у двери он обернулся ко мне:

— Владимир Ефимович, если впредь у вас будут вопросы к моим словам, звоните сразу мне. Сэкономим время всем.

— Сегодня вечером тебе удобно? — тут же предложил я, не давая ему уйти так сразу.

Подгорный остановился в дверях.

— По какому поводу?

— Кто готов выступить. Леонид Ильич обещал, что ты со мной поговоришь. Раз уж встретились здесь, давай сразу договоримся о времени.

Брежнев смотрел на него с вежливым ожиданием. Подгорный не мог сослаться на то, что такого разговора не было.

— После шести, — сказал он. — Только мне от тебя тоже понадобится определённость.

— Поговорим и про нее.

Когда дверь закрылась, Леонид Ильич довольно долго молчал.

— Ну, ты добился своего, — сказал он наконец. — Только теперь он решит, что мы с тобой заранее условились.

— Мы условились вчера. По охране, — решил я все же напомнить, из-за чего все началось.

— Я помню, Володя, у меня ещё с памятью хорошо. Ты мне лучше скажи, дальше так и будешь? С запиской на каждый разговор? — спросил Брежнев.

— Если от моего имени будут отдавать поручения, то буду, — насупился я.

— А потом удивляешься, что люди осторожничают.

Он подошёл к окну. Я слышал голоса из приёмной, один из ожидавших говорил, что уже опаздывает, другой советовал ему самому это объяснить.

— Я тебе помог, — сказал Брежнев, не оборачиваясь. — Ты это тоже запомни. Николай мог упереться, и мы бы сейчас совсем другое обсуждали.

— Запомню. Спасибо, я все понимаю.

Леонид Ильич вернулся к столу уже с другим выражением лица.

— В субботу поехали за город. Постреляем, посидим. А то вы с Сашей скоро и со мной через приёмную начнёте разговаривать. Я Николаю скажу, пусть тоже приедет. Там и поговорите, как понимающие друг друга люди.

— Александр Николаевич будет?

— Если приедет. Ты ему передай. Только без портфелей, Володя. Ружьё можешь взять, записки оставь дома.

Глава 5

В машине я впервые за день позволил себе не готовить следующую реплику. Подгорный отменил поручение сам, теперь можно всем управлением праздновать тактическую победу.

Миронову теперь предстояло объяснять своим сотрудникам, почему срочная проверка снова стала обычной. Чекалов останется на месте, его люди не узнают, что их уже собирались отправить отдыхать.

Но гораздо важнее было другое — Брежнев поддержал мой отказ, даже не получив обещания поддержать его кандидатуру. Завтра он мог представить это как свое собственное решение. Мне пока хватало того, что Николай Викторович услышал его своими ушами и остановил Миронова.

Удалось переиграть опытных партийных начальников на их же поле, есть чему порадоваться новичку в данных вопросах.

В Комитете меня ждал Захаров. Отдел уже сообщил ему об изменении запроса. Перечень материалов стал короче, срок перестал быть немедленным. Вместо чрезвычайного мероприятия проверка стала обыденной, что не может нас всех не радовать.

— По охране решено? — спросил он.

— Решено. Подгорный отменил подготовку в присутствии Леонида Ильича. Чекалову передайте, всё остаётся как было.

— Передам. Миронов просил, чтобы материалы подписывали вы лично, — напомнил мне Захаров, что теперь Миронов определенно затаил на меня злобу.

Злится за то, что его самого использовали Брежнев с Подгорным, но меня продавить не удалось, пришлось отступить, да еще отменить срочную проверку.

«Посмотрим еще, кто из нас останется при власти, — усмехнулся я. — И куда дальше поведет страну? Он с Брежневым в „застой“, или мы с Шелепиным по новому пути?»

— Подпишу без проблем.

Николай Степанович задержался у двери.

— И ещё, Владимир Ефимович. Он спрашивал, почему мы запросы через меня направили. Я сказал, что это моё предложение.

— Зачем? — не понял я.

— Я Девятым руководил. Мне положено знать, что там сейчас происходит, — объяснил заместитель.

— В следующий раз скажите, что моё распоряжение. Я не собираюсь объяснять свою подпись вашей инициативой, — решил я окончательно закрыть вопрос.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Хорошо. Как скажете.

Доклад Чекалова я перечитал перед тем, как убрать. В нём не было ничего, за что Подгорного можно посадить или хотя бы поругать. Никто не обещал убить Хрущёва, никто не обсуждал захват Кремля. Было поручение секретаря ЦК начальнику охраны и ложная ссылка на председателя КГБ.

Этого уже хватило, чтобы заставить его отступить. Позже, если когда-то все же начнут выяснять, кто первый предложил лишить Никиту Сергеевича привычных людей, Подгорному будет труднее свалить всё на меня.

«Если Хрущев все же устоит каким-то неведомым мне способом, — допустил я подобную возможность. — Если заговорщики откажутся от кандидатуры Шелепина, тогда мне проще все оставить, как есть сейчас. Дать Хрущеву обновить Президиум, тогда хоть тот же Александр в нем окажется, что очень важно».

Шелепин позвонил, когда я собирался ехать домой.

— Ну что, помирились с Николаем Викторовичем?

— Подгорный отменил просьбу. Леонид Ильич подтвердил, что без меня в охране ничего менять не будут. В субботу зовёт за город, тебя тоже, — докладываю ему.

— Уже знаю. Он мне звонил. Сказал, ты сегодня был необыкновенно упрямый и ему пришлось тебя успокаивать.

— Пусть даже так все вышло. Ты с Николаем поговорил?

— Поговорил. Ты ещё у себя?

— Да.

— Подожди меня. Минут через сорок буду.

Я хотел спросить, что сказал Егорычев, но Александр Николаевич уже попрощался.

Сорок минут я потратил на бумаги, которые днём отложил. Через четверть часа позвонили из дома. Антонина спросила, был ли врач, тогда мне пришлось признаться, что нет. Она не стала ругаться, только сказала, что так и знала. От этого стало неприятнее, чем от строгого выговора.

Шелепин приехал быстрее, чем обещал.

— С Николаем разговаривал долго, — сказал он, усаживаясь. — Он готов обсуждать смену руководства. Считает, что иначе Никита Сергеевич ещё раз всё переделает и опять никто ни за что не будет отвечать. Здесь он с нами до конца.

— А по первому вопросу?

— Спросил, договорились ли мы с Леонидом Ильичом окончательно, — вздохнул Шелепин.

— Кто — мы?

— Я и ты. Оказалось, ему уже объяснили, что мы с тобой поддерживаем Брежнева. Я стану заниматься правительством, а ты останешься здесь. Всё предварительно, конечно, ничего ещё не решено. Но общий подход якобы есть.

— Кто объяснил?

— Николай Викторович. Сказал, что со мной говорил и разногласий нет. Я с ним действительно говорил, Володя. О Хрущёве. Вообще не о том, какое кресло он мне подберёт.

— Николай поверил?

— Почему ему было не поверить? Теперь знает, что поторопился. Я не стал предлагать ему голосовать за меня. Сказал, что вопрос открытый и закрывать его за нас не надо.

Я вспомнил, как Подгорный спросил, кто дал мне право отказывать. Он уже распределял то, за что мы ещё не начали бороться. За сутки Подгорный дважды успел сослаться на чужое согласие. С охраной его остановил Чекалов. С Николаем Егорычевым — только то, что я вчера попросил Шелепина не откладывать встречу.

В моей истории до открытой борьбы за первое место Шелепин не дошёл вовремя, остановился в шаге от ее начала. Сейчас я видел, как именно можно проиграть её, ещё считая себя одним из руководителей общего дела.

— Кому ещё Подгорный это сказал?

— Николай не знает. Считает, что не ему одному. Так что на охоту надо ехать. Леонид Ильич, видимо, хочет, чтобы мы там подтвердили договорённость, которой не было.

— Подтвердим, что её не было.

— При всех? Он тебя сегодня поддержал, а ты в субботу объявишь, что выступаешь против него?

Шелепин ждал ответа. Я ещё вчера просил его вступить в борьбу, а теперь предлагал выступить против человека, который только что помог мне самому.

— Я сам не стану объявлять, что против. Попрошу Николая Викторовича рассказать, о чём он договорился с тобой. При тебе. А потом ты спросишь Леонида Ильича, какое место он оставил Косыгину.

Шелепин немного помолчал.

— Алексей Николаевич об этом знает?

— Сначала выясним, что ему обещали. Я сегодня Подгорному позвоню, как договорились. Пусть расскажет, кто готов выступать. Возможно, у него и для Алексея Николаевича уже всё определено.

— Он после сегодняшнего будет осторожнее.

— Будет. Поэтому я попрошу помочь мне с ним встретиться. Николай Викторович сам сказал — мне нужна определённость. Я хочу её получить от человека, которому предстоит отвечать за все хозяйство.

Шелепин впервые за весь разговор усмехнулся.

— А если он спросит, с чего ты решил, что отвечать Алексею Николаевичу?

— Тогда у нас будет о чём поговорить ещё до субботы.

После его ухода я дождался шести и попросил соединить с Подгорным. Николай Викторович подошёл почти сразу. Голос у него был ровный, даже приветливый.

— Да, Владимир Ефимович. Я помню, что обещал. Давай договариваться. Леонид Ильич сказал, ты в субботу приедешь к нему?

— Приеду. И хотел тебя попросить, пригласи Алексея Николаевича. Мне нужно с ним поговорить до общей встречи.

— О чём?

— О правительстве. Ты сказал, что хочешь от меня определённости. Я тоже хочу понимать, кого мы собираемся поддерживать.

Ответил он не сразу.

— А кто тебе сказал, что с правительством есть вопрос?

— Поэтому и прошу устроить разговор. Чтобы ты потом не удивлялся, откуда я что узнал.

В трубке стало слышно, как где-то рядом с ним закрыли дверь.

— Хорошо, приглашу.

* * *

К субботе дома я уже реже попадался на мелочах. Антонина перестала подсказывать, где лежат мои вещи, а дети снова перебивали за ужином и спорили, кому пришло время рассказывать первым. Иногда посреди такого спора я узнавал, о чём речь: мы уже говорили об этом, я обещал помочь. Но стоило попытаться вспомнить свой ответ, как вместо него приходило что-нибудь совсем ненужное — вплоть до содержания справки, которую Семичастный читал весной.

Врач согласился с Антониной, что у меня общее переутомление. Посоветовал больше отдыхать и не пропускать обед. Я охотно поддержал разговор о режиме. Ведь, чем дольше мы его обсуждали, тем меньше оставалось времени на расспросы о воскресном приступе.

К концу недели я ждал новую записку Хрущёва. Восемнадцатое июля стояло под ней в сборнике документов о его отставке, снова предлагалось менять руководство сельским хозяйством. Текст я помнил достаточно хорошо, чтобы узнать с первой страницы. На этот раз прочесть его должен был Шелепин — до того, как остальные условятся, что именно следует осудить.

Пока Хрущёв оставался в Москве, каждый из нас мог с утра получить приглашение к нему. Скоро он уедет в Польшу, поэтому я рассчитывал использовать именно эти дни. Но до отъезда ещё нужно было договориться между собой.

Шелепин после разговора с Егорычевым почти перестал упоминать Подгорного. Теперь ему не нравилось, что я зову Косыгина.

— Ты же понимаешь, что он не за меня приедет, — сказал Александр Николаевич. — Ему мои проверки надоели не меньше, чем Леониду Ильичу. Только он об этом говорит прямо.

— Поэтому пусть скажет при тебе.

— Я и без тебя с ним разговариваю.

— Я хочу, чтобы ты предложил ему конкретную работу. Материалы по решениям Никиты Сергеевича. У тебя проверки, у него хозяйство. Соберёте то, что готовы подтвердить. Николай скажет по Москве. Тогда им придётся разговаривать с тобой самим, а не слушать, что ты будто бы решил.

— И я останусь единственным, кто собирал материалы против Никиты Сергеевича?

— Предложишь при всех. И каждый отвечает за своё. Я справок от Комитета туда не даю.

— Николай должен быть там. Я его приглашу.

— И ещё, Саша. Если перед выходными пойдёт новая записка Никиты Сергеевича по сельскому хозяйству, не откладывай до понедельника. Прочитай сразу, — решил я продемонстрировать, что знаю больше многих.

Шелепину необходим такой помощник, который в курсе того, что еще никто не знает.

— Что за записка?

— Опять собирается менять руководство. Она пригодится тебе в разговоре о том, сколько ещё мы можем ждать.

— Откуда знаешь про нее? — не понял Шелепин.

— Получишь — поговорим. Пока прошу только прочитать.

Я дал ему срок, хотя он о нём не спрашивал. Теперь Сашу интересовала уже не только записка.

— Ты мне сейчас говоришь больше, чем собираешься объяснить. Хорошо, прочитаю. И потом всё-таки спрошу, — предупредил он.

— Леониду Ильичу про Николая скажи заранее.

— Сам догадаюсь. Он ещё решит, что я ему гостей подбираю.

Подгорный подтвердил приезд Косыгина и тут же предупредил, что заедет ненадолго, у Алексея Николаевича свои дела. Заодно посоветовал не превращать выходной в допрос.

* * *

Машину Шелепина я заметил ещё на дороге к Завидову. Рядом с ним сидел Егорычев. Мы договаривались ехать порознь, теперь я пытался разглядеть в заднем стекле, кто из них говорит, пока утренняя пыль снова не скрыла машину.

За следующим поворотом должен был открыться дом. Я знал это так же уверенно, как знал, что мы опоздали и Брежнев уже недоволен. Но до назначенного часа оставалось время, дорога была сухая, а в том воспоминании колёса вязли в снегу. Чужая для меня поездка оборвалась на повороте. Дом оказался именно там, где я его ждал.

У крыльца Брежнев возился с ниткой, торчавшей из рукава куртки. На фотографиях я привык видеть его тщательно одетым, здесь он стоял с оборванной нитью в пальцах и жаловался Егорычеву, что дома теперь не дадут покоя.

— Вот, Николай, до чего довели. Дома скажут, зацепился где-то. А я ещё из машины толком не вышел.

— Скажите, в хозяйстве недоработали, — предложил Егорычев. — Пусть кривые ветки спилят.

— Ты у себя в Москве всё спиливаешь, что мешает? — подколол он его в ответ.

— Не всё получается, — вздохнул Николай.

— Проходите. Володя, ружьё взял? Саша приехал налегке. Говорит, у вас найдётся. Очень удобный человек, сам ещё не знает, что ему нужно, а хозяйство уже должно иметь для него.

— Мне и без ружья хорошо, — ответил Шелепин. — Ты же разговаривать звал.

— Разговаривать будем за завтраком. А сюда стрелять приехали. Пойдём, подберём тебе что-нибудь, пока ты нам всем настроение не испортил, — явно брюзжит с утра тонко чувствующий неприятные новости Брежнев.

«Как увидел нас твоих вместе, сразу что-то понял», — хорошо почувствовал я.

Пока Брежнев подбирал Шелепину ружьё, Егорычев остался со мной у машины.

С Николаем Григорьевичем я всё ещё разговаривал с оглядкой на шестьдесят седьмой год. Тогда он выступит с непродуманной речью о недостатках противовоздушной обороны Москвы и вскоре лишится горкома. Сегодня же по дороге сюда он успел о чём-то договориться с Шелепиным, теперь этот разговор интересовал меня гораздо больше будущего выступления.

— Саша сказал, ты устроил им весёлый понедельник, — начал Егорычев.

— Мне тоже было не скучно.

— Это заметно. Николай Викторович позвонил потом, долго объяснял, что я его неправильно понял.

— Убедил?

— Я понял, что он хотел сказать. Только мы с ним так и не выяснили, почему вы с Сашей ничего об этом не знаете.

Он дождался, пока Шелепин с Брежневым скроются в доме, и добавил:

— Володя, ты только не думай, что я приехал кого-то ловить на слове. У меня своей работы хватает. Если мы начинаем серьёзное дело, нужно знать, что и кому предлагаем. Саша мне пока объяснил, чего он не обещал. Этого все-таки мало.

— Он сегодня сам скажет.

— Послушаем, — согласился Николай.

У моего ружья на шейке приклада темнел участок затёртой насечки. Большой палец лёг туда без всяких поисков. Вчера дома я долго пытался вспомнить, откуда оно взялось у Семичастного, но всплыл лишь спор о том, как надо подогнать приклад. Человек, с которым он спорил, так и не вспомнился, зато вскидывать ружьё оказалось удобно сразу.

В прежней жизни я давно берёг правое плечо и даже пробную вскидку делал осторожно. Здесь приклад всякий раз оказывался на месте раньше, чем я успевал себя остановить. Хотелось скорее пострелять и отделаться от старой привычки.

Подгорный напомнил о Косыгине прежде, чем мы успели уйти:

— Алексей Николаевич приедет к завтраку. У него потом дела. Постарайся его не задерживать.

— Сначала пусть позавтракает, — вмешался Брежнев. — А то я вас знаю. Человек ещё сесть не успеет, ему уже поручение. Володя, идём. Если ты со своей серьёзной физиономией будешь стрелять, нам лучше заранее разойтись.

По дороге к площадке Леонид Ильич расхваливал ружьё, которое ему недавно показывали. Дойдя до цены, заметно сбился и стал рассказывать, что ответил владельцу.

— Я ему говорю: а стреляет оно само? Нет, отвечает, почему само? Ну, так за что же ты столько просишь? Ошибку ведь я сделаю, не оно.

Егорычев спросил, купил ли он его.

— Думаю пока.

— Значит, дорогое, — понял Егорычев.

— Значит, хорошее, — поправил его Брежнев.

«Да, как раз через ружье знающие его слабость люди смогут подойти к Брежневу поближе. Ведь обязательно подарят по случаю», — уже знаю я.

Возле площадки Егорычев ещё спорил с ним о цене, но к своему месту никто не спешил. Даже Подгорный ждал, пока Леонид Ильич встанет первым.

Сигарета почти пряталась в углу его рта. Дым шёл в глаза, но обе первые тарелочки рассыпались так быстро, что я не успел как следует рассмотреть вторую. На третьей Брежнев все же поспешил, выстрел прозвучал, мишень всё ещё летела к деревьям.

— Вот сейчас сам виноват, — сказал он, вынимая сигарету. — Начал торопиться. А вы чего молчите? Когда попал, все видели, как промахнулся — никто не заметил?

— Мы не знали, можно ли обсуждать, — ответил Егорычев за нас всех.

— Можно. Только ты потом сам встанешь на мое место.

— Я поэтому и молчал.

Подгорный попал в дым и попросил хотя бы во время стрельбы обходиться без сигареты.

— Ты с другой стороны встань, — посоветовал Брежнев. — Там Володя стоит, ему ничего.

— Володя все стерпит, — сказал я с иронией. — Куда Володе в гостях деваться.

— Ну вот, ещё один. Хорошо, погасил. Теперь оба стреляйте, посмотрим, как без дыма получится.

Мне досталась следующая серия. После первой тарелочки осколки посыпались уже над деревьями, со второй я запоздал ещё больше Брежнева, поправляя ружьё, когда пора было стрелять.

— Ты её раньше стреляй, Володя. Чего выжидаешь? Она же от тебя уходит, — уже переживая за меня, напутствовал Леонид Ильич.

Совет был верный. На следующих двух мишенях я позволил себе выстрелить, не поправляя уже наведённого ружья. Обе разбились.

— Вот. Можешь, когда слушаешь старших, — повеселел Брежнев.

— Теперь придётся каждый раз тебя звать, — отшутился я.

— Зови. Только за патроны сам плати.

К концу серии я перестал ждать отдачи раньше самого выстрела. Плечо не болело, тарелочки хорошо различались даже на фоне светлого неба. Брежнев попросил дать ему моё ружьё.

На пустые патронники он взглянул мельком, а приклад примерял долго, всё пытаясь устроить поудобнее. Наконец вернул ружьё:

— Не моё. А тебе хорошо. Ты чего прежде так не стрелял?

— Меньше правильных советов слушал, да и не давали раньше, — улыбнулся я довольно.

«Потому что я теперь не он, все только поэтому», — мелькнуло в голове.

Я вернул ружьё в чехол, пока он не продолжил расспросы.

Известие о приезде Косыгина застало Егорычева на середине серии. Подгорный уже ждал у дорожки, а Брежнев всё не соглашался заканчивать.

— Одну серию ещё. Пусть Алексей Николаевич пока хоть чай выпьет.

— Я его встречу, — сказал я.

— Володя, ну я же просил…

— Просто чай выпью с ним. Тебя обязательно дождёмся, — пообещал я.

Оказалось, Подгорному тоже нужно к дому. Всю дорогу он обсуждал со мной размытую дождями колею, хотя на площадке ещё собирался стрелять. К Косыгину мы пришли вместе с ним.

Глава 6

Алексей Николаевич Косыгин читал у окна. На подоконнике стояла пустая чашка, хозяйка предлагала ещё чаю, он благодарил, но от газеты не отрывался. При нашем появлении он сразу заговорил со мной, словно мы продолжали прерванный разговор:

— Владимир Ефимович, здравствуйте. Николай Викторович сказал, у вас ко мне вопрос. Я думал, вы сначала сами позвоните.

— Я просил именно о встрече, телефонного разговора нам бы не хватило, Алексей Николаевич, — пришлось все-таки объяснить, что разговор ожидается точно не телефонный.

— Мне передали про субботу. Если бы дело было срочное, надеюсь, вы бы нашли время раньше.

— Речь о том, о чём вы уже говорили с товарищами, — сказал я. — Я хотел бы понять, на каких условиях вы готовы участвовать.

— Участвовать в чём именно?

За окном выстрелили. По голосу Брежнева можно было догадаться, что он попал, здесь же ответ ждали от меня. Слова «с товарищами» Косыгину оказалось недостаточно, что вообще было не удивительно.

— В смене руководства, — сказал я, решив не прятаться за менее откровенными фразами. — И в работе после неё.

— Я не ставил условий относительно должностей. Если вам передали другое, передали неправильно, — подумав, ответил Косыгин.

«Значит, на смену тоже согласен», — сейчас я не удивлен.

— Мне ничего не передавали. Поэтому и спрашиваю лично вас, чтобы не зависеть от чужих слов.

— Тогда лично отвечу. Меня беспокоит, как мы будем работать. Сейчас решение может измениться за один разговор. Люди уже боятся не выполнить поручение, которое ещё не получили. Поэтому начинают угадывать. Вы, наверное, тоже с этим сталкиваетесь, — откровенно начинает разговор Косыгин.

— Сталкиваюсь, — признался я.

— А потом оказывается, что никто им такого официально не поручал. Только они уже успели истратить деньги, передвинуть поставки, снять человека. И попробуйте потом найти ответственного.

— Вот об этом мы и хотели поговорить, — вмешался Подгорный. — Если в руководстве будет согласие, подобные вещи прекратятся.

— В руководстве и сейчас редко кто возражает, — ответил Косыгин. — Только это никак не мешает менять решения.

Леонид Ильич ещё из дверей начал извиняться перед Косыгиным за задержку. Тот заверил его, что времени не потерял, ведь успел прочесть газету. Брежнев спросил, нашли ли там что-нибудь хорошее, не получив обнадёживающего ответа, предложил завтракать.

За столом уже устраивались Шелепин с Егорычевым. Алексей Николаевич напомнил, что должен скоро уехать.

— Мы тебя и не задерживаем насильно, — сказал Леонид Ильич. — Ты сам не захочешь уезжать. Здесь кормят лучше, чем у тебя на работе. Я пробовал.

До яичницы добрались под разговор о каком-то московском доме, возле которого никак не могли закончить работы. Егорычеву этот дом, видно, припоминали часто, потому что он без запинки назвал недостающие материалы и предложил желающим посодействовать поставке.

— А если комиссия приедет? — спросил Брежнев, глядя на Шелепина.

— То мне ещё понадобятся стулья, — весело ответил Егорычев. — Сидеть им негде.

— Пришли мне, что не поставили, — сказал Шелепин, когда отсмеялись. — Посмотрим, где застряло.

— Я тебе лучше потом скажу. А то мы сейчас начнём и до вечера не закончим это вопрос.

Хозяйка предложила Косыгину добавки. Брежнев попросил сразу две порции, за себя и за отказавшегося гостя. Но о строительстве больше не спрашивал, и я ждал, пока за её спиной закроется дверь.

— Ну что, товарищи. Володя хотел ясности, давайте ему поможем. А то он у нас уже второй раз за неделю всем настроение портит. Алексей Николаевич, начнём с вас. Есть у вас сомнения, что дальше так работать нельзя? — уверенно начал Брежнев, как настоящий лидер.

— Сомнений в этом нет, — тоже не стал упираться Косыгин.

— Вот. У нас тоже нет. Теперь надо условиться, как дальше действовать. Без торопливости, но и без бесконечных разговоров. Николай Викторович уже со многими говорил. Я говорил. Александр Николаевич занимается. Володя обещал, что со своей стороны обеспечит, чтобы обошлось без неприятностей.

— Каких неприятностей? — тут же спросил у меня Косыгин.

— Арестов за выступление на заседании, — ответил я. — Комитет для этого использовать не дам.

— А для чего дадите? — Косыгин жестом руки не позволил Брежневу вмешаться. — Я спрашиваю потому, что завтра это может касаться уже любого из нас. Сегодня вы согласны с выступающим, послезавтра не согласны. Что изменится для него?

— Ничего, если он только выступает. Я не предлагаю Комитету решать, кто прав в Президиуме, — подумав, ответил я.

— Это хорошо. Надеюсь, мы все сейчас одинаково поняли Владимира Ефимовича, — подвел итог этой части разговора Брежнев.

Подгорный заговорил сразу, будто только этого и ждал.

— Теперь правительство, — сказал он. — Алексей Николаевич, никто не сомневается, что в случае перемен вам придётся принять большую часть работы. Тут другого мнения нет, Саша готов помогать.

— В чём? — спросил Косыгин.

— В наведении порядка. В исполнении решений. Он этим занимается, знает людей.

— Я знаю, чем он занимается, — не видно, чтобы Косыгин был доволен подобным обещанием.

— Алексей Николаевич, я не просил назначать меня вам в помощники, — перебил Шелепин. — Если хотите узнать, к чему я готов, спросите меня.

— Вот я и спрашиваю. Вы сейчас заместитель председателя правительства, секретарь ЦК и руководитель контроля. Когда вы не согласны с хозяйственным решением, в каком качестве вы будете возражать? — все правильно спрашивает Косыгин.

— В том, в каком отвечаю за вопрос.

— За какой? За исполнение или за само решение? Допустим, правительство его приняло. Вы считаете неправильным и докладываете по партийной линии. Что должен делать исполнитель, пока мы с вами разбираемся?

Я ждал, что Косыгин потребует от Подгорного объяснений. Вместо этого объясняться приходилось Саше. Николай Викторович успел заговорить с Алексеем Николаевичем раньше меня и теперь мог спокойно завтракать.

— Если решение принято, его исполняют, — ответил Александр Николаевич. — А если при исполнении обнаруживается то, чего не учли, докладывают. Иначе зачем вообще контроль?

— А пока докладывают, предприятие продолжает работать по принятому решению? — спросил Косыгин. — Или ждёт, когда мы с вами договоримся? Владимир Ефимович, вы ведь об этом хотели поговорить.

— Контроль не должен давать предприятию второе задание поверх первого, — сказал я. — С этим полностью согласен. Саша, ты сам только что сказал, что докладывают тем, кто принимал решение. Давайте на этом и условимся. Проверка не становится ещё одним руководством хозяйством.

— Володя, ты нам сейчас инструкцию по проверкам писать будешь? — довольно резко спросил меня Шелепин.

— Нет. Но я не хочу, чтобы мы сняли Никиту Сергеевича, а директор по-прежнему ждал, чей телефонный звонок отменит ему вчерашнюю работу.

Я сказал это жёстче, чем намеревался. Саша слишком хорошо знал, к кому именно директор побежит после правительственного решения, чтобы принять мои слова за общие рассуждения.

— Тогда мне хотелось бы услышать Александра Николаевича, — сказал Косыгин.

Шелепин ждал, не добавлю ли я чего-нибудь. Но я уже высказался, ведь отступи сам сейчас, и Косыгину незачем было бы продолжать разговор.

— Правительство должно иметь возможность исполнять свои решения, — ответил он наконец. — Если вы об этом, я согласен. Вопросы о пересмотре — в установленном порядке. Но если речь о воровстве или обмане, ждать очередного заседания я не стану, — произнес Шелепин.

— Я тоже, — сказал Косыгин. — Только невыполнение плана само по себе ещё не воровство. Причины сначала надо выяснить без наказаний заранее, — теперь он сказал то, чего именно хочет от госконтроля.

— Выясним, — согласился Саша. — Тут я согласен.

— Ну вот, уже договорились, — обрадовался Брежнев. — А сколько нам рассказывали, что Саша ни с кем работать не может. Может, когда захочет. Теперь по партийной работе. Тут тоже нужно согласие. Володя, ты хотел услышать товарищей — услышал. Давай не будем каждый раз возвращаться к тому, что уже ясно.

— Мне не всё ясно, — сказал Егорычев.

— Что именно, Николай? — спросил Брежнев.

— Кто и с чем будет выступать. Я могу рассказать, что у нас получилось после разделения партийных органов. Но не хотел бы явиться с этим на заседание и обнаружить, что все остальные собирались говорить только о грубости Никиты Сергеевича. Он тогда извинится, и вам предложат работать дальше, а меня отправят на хутор телят пасти.

— Об этом надо договориться заранее, — ответил Подгорный. — Не здесь же нам доклад составлять.

— Я и предлагаю заранее. Кто собирает материалы?

— Дойдём и до материалов, — сказал Брежнев. — Сначала надо понять, кто готов поддержать. Ты готов?

— Против нынешнего порядка — да. Если товарищи собираются его менять, а не только Никиту Сергеевича проводить.

«Вот зачем им понадобилась одна машина. На дороге у Егорычева было время расспросить Сашу без Подгорного и без меня. Теперь он требовал того, о чём мы сами ещё не договорились», — дошло до меня.

Я понял, что пришла пора вмешаться, чтобы начинать переводить часть управления переворотом именно на Шелепина.

— Тогда предлагаю Саше собрать то, что каждый готов подтвердить, — сказал я. — Алексей Николаевич скажет по хозяйству. Николай Григорьевич — по Москве. Леонид Ильич с Николаем Викторовичем — по работе руководства. И посмотрим, с чем выходим.

— Я изложу свои замечания, — сказал Косыгин. — Но по каждому вопросу должно быть понятно, что предлагается взамен. Общих обвинений не подпишу.

— А почему Саша? — спросил Брежнев. — Михаил Андреевич партийные вопросы знает никак не хуже.

Михаил Андреевич Суслов. Я помнил его октябрьский доклад почти по абзацам. До Пленума ещё три месяца, а Леонид Ильич уже предлагал поручить ему работу, ради которой я свёл здесь Шелепина с Косыгиным.

— С Михаилом Андреевичем нужно поговорить, — ответил я. — Но пока мы даже между собой не договорились, что хотим изменить. Пусть Саша начнёт.

— Владимир Ефимович предлагает поручить Александру Николаевичу то, чем он и так постоянно занимается, — заметил Косыгин. — Я не вижу затруднения.

— Тогда договоримся, когда встретиться, — сказал Шелепин. — Николай, с тобой на неделе сядем. Алексей Николаевич, с вами когда удобно?

— Вы уж только не увлекайтесь, — сказал Брежнев. — Людям надо дать работать, а не ещё раз всё переделывать.

— Поэтому и нужны конкретные предложения, — ответил Косыгин.

— Хорошо, — подхватил Подгорный. — Если мы согласны по основному, можно заниматься и материалами. Только давайте это основное тоже окончательно назовём. Алексей Николаевич — правительство, Леонид Ильич — партия. Тогда у людей будет уверенность, что мы знаем, куда идём. Александр Николаевич, ты поддерживаешь?

«Вот и пришло открытое предложение на партии оставить Брежнева. Значит, Подгорный с ним уже договорился обо всем. Теперь обойтись общими фразами про товарищей не получится», — дошло до меня.

Из-за двери спросили, можно ли убрать посуду. Леонид Ильич попросил подождать.

— Алексея Николаевича во главе правительства поддерживаю, — сказал Шелепин. — По Первому секретарю предлагаю поговорить отдельно. С товарищами. Мы ещё не всех услышали.

— Каких товарищей ты хочешь услышать? — спросил заметно удивленный Подгорный. — Или ты за себя собираешься говорить?

— За себя тоже. Ты ведь у меня спрашиваешь.

— Я спрашиваю, согласен ли ты поддержать Леонида Ильича, — тут же обрезал выбор Подгорный.

— Я уже ответил.

Брежнев заговорил прежде, чем Подгорный успел повторить вопрос:

— Саша, не надо так. Никто тебя не принуждает. Но люди должны знать, есть у нас сейчас единство или мы потом все равно начнём выбирать заново. Я ведь не ради кресла этим занимаюсь. У меня и сейчас работы хватает.

— Тогда чего мы торопимся с креслом? — спросил Егорычев, придя на помощь Шелепину.

Леонид Ильич ещё обращался к Шелепину и не сразу понял, что вопрос задан ему.

— Ты считаешь, я тороплюсь?

— Я считаю, что Николай Викторович торопится считать вопрос решённым. Мне он уже говорил о согласии Александра Николаевича и Владимира Ефимовича. Я с ними поговорил — теперь выяснилось, что такого согласия все-таки нет.

— Мы с тобой это уже объяснили, — возразил Подгорный. — Зачем ты опять повторяешь?

— Потому что сейчас предлагается решить на основании того, что уже якобы решено. Мне так работать неудобно, — продолжает стоять на своем Егорычев.

— Николай, — сказал Брежнев, — если есть другая кандидатура, тогда называй. Только не надо сейчас выяснять, кто кому что не так передал.

— Александр Николаевич, — ответил Егорычев. — Его кандидатуру надо обсудить.

За окном кто-то объяснял дорогу, что у развилки налево, а потом мимо сарая. До этого я не различал слов, но теперь внутри столовой сразу наступила напряженная тишина. Брежнев долго ничего не отвечал, поэтому снаружи успели ещё раз переспросить, где сворачивать. Видно было, что он сам тоже ошеломлен словами Егорычева.

— Обсудим, — произнёс он наконец. — Кто же запрещает. У Саши есть опыт, никто не спорит. Другое дело, готов ли он к этой работе. И что скажут остальные товарищи.

— Я готов отвечать за работу, которую возьму, — сказал Шелепин. — И с товарищами разговаривать готов. Но соглашаться сейчас, чтобы потом выяснять, кто и что им обещал до меня, не буду.

— Владимир Ефимович, а ты? — спросил меня Подгорный. — Ты ведь хотел ясности. Теперь она есть, какая-никакая. Может, уже скажешь нам, кого сам поддерживаешь?

Брежнев ждал. Ещё в воскресенье он держал меня за локоть, опасаясь, что я снова упаду. Я помнил и холодную воду, которую он велел принести, и то, что решил, пока он беспокоился о моём здоровье.

«Я сам начал эту тему. Уже предложил пост Первого секретаря Шелепину, тот сегодня объяснился заметно обрадовавшемуся его словам Егорычеву. Сейчас обязан подтвердить четко и понятно свой выбор, без ссылок на всяких товарищей», — говорю себе сам, понимая, что вступаю на тонкий лед.

— Предлагаю всерьёз рассмотреть кандидатуру Александра Николаевича, — ответил я. — Я её поддерживаю.

— Значит, ещё в понедельник ты знал, — сразу обличающе сказал Брежнев.

— Я в понедельник сказал тебе, что за себя до разговора не обещаю, — поправил я его.

— Разговор, я вижу, состоялся, — вот теперь Леонид Ильич заметно скривился.

— Именно сейчас разговор идёт. Для этого и собрались здесь, чтобы поговорить откровенно, — не поддался на его подначку я.

Сам даже почувствовал большое облегчение, теперь карты выложены, нас трое точно. Еще Полянский должен оказаться на нашей стороне, как такой же самый «комсомолец». Но может и не оказаться тоже, для него Брежнев больший авторитет, чем Шелепин.

Но все равно уже не один человек, а целая группа заявила о втором кандидате на пост Первого секретаря.

«И Подгорный с Косыгиным тоже поняли, что все уже не решено, что выбор еще есть, потому что молодые товарищи решили бороться за своего кандидата».

— Хорошо, Саша, — сказал Брежнев, быстро пережив явное разочарование. — Раз товарищи предлагают, будем обсуждать. Только учти, тебе придётся выслушать и то, что не понравится. Не все так думают о твоей работе, как Володя с Николаем.

— Выслушаю, — согласился Шелепин.

— И не надо людям потом припоминать, что они сказали, — настойчиво добавил Брежнев

— Я ещё ничего не услышал, Леонид Ильич, а уже обещаю не сердиться, — улыбнулся Саша.

— Я не считаю полезным выбирать здесь Первого секретаря, — вмешался Косыгин. — Ни одного, ни другого. Мы можем обсуждать, кого готовы предложить, но решать все равно будет Центральный Комитет. И я хотел бы, чтобы эта разница сохранилась после смены руководства.

— Мы так и говорим, — ответил Подгорный.

— Тогда нет оснований требовать сейчас общего согласия по фамилии. По работе мы кое о чём договорились. Давайте сначала хотя бы это не потеряем, — добавил Косыгин.

— Правильно, — согласился Брежнев. — Саша займётся материалами. Николай ему поможет. Алексей Николаевич изложит своё. А мы с Николаем Викторовичем продолжим разговаривать с людьми. Только больше никаких ссылок друг на друга. Кто что думает, пусть сам и говорит.

Николай Викторович хотел что-то уточнить, но Леонид Ильич ещё не закончил.

— И Володя, — продолжил он, — в эти разговоры сотрудников Комитета не включает. Нам ещё не хватало, чтобы по ЦК пошёл слух, что выясняют настроение товарищей.

— Не включаю, — сказал я.

— Вот и договорились. Может, теперь чаю попьём? Или ещё кто-нибудь на что-нибудь претендует? — спросил Леонид Ильич.

На этот раз хозяйку позвали сами. Она застала нас над теми же тарелками, только кофе успел остыть.