Первый парень на деревне 3

Глава 1. Бахилы

— Так будете или нет? — Галина сняла кефир с полки за спиной, не оборачиваясь, и поставила на прилавок рядом с моим хлебом. — Вчерашний. Сегодняшнего не будет, понедельник, хлебовозка кефир по понедельникам не возит. Вас много, а кефир один. Берите, пока который с хлебом не взял.

Старший, с папкой, перевёл взгляд с кефира на меня и обратно на кефир, на кефире хотя бы стояла дата, а на мне никакой даты не стояло. Улыбка при этом держалась, не дрогнув ни на одном из трёх взглядов.

— Будем. — Он обратился к прилавку, поверх моего плеча. — Один, пожалуйста. И чек, если вас не затруднит, чек нам необходим для отчётности, у нас каждая позиция подтверждается документально, это не прихоть, это порядок.

Он полез во внутренний карман за кошельком, куртка отошла, а под курткой оказалась блузка с бантом, голубая, в мелкий горох. Такие носят методистки отдела образования на проверках в школах, и школы их боятся. Женщина лет сорока пяти, стриженная коротко, в синей куртке на размер больше, чтобы сидела формой. За её плечом стоял второй, парень лет двадцати пяти, в очках, с планшетом в чехле, смотревший под прилавок, куда взрослые люди в магазине не смотрят.

Галина пробила кефир через терминал, терминал подумал, прожевал ленту и выплюнул чек в палец длиной. Она оторвала чек, положила на крышку кефира ровно посередине и щёлкнула костяшкой.

— Сто двенадцать. Сдача гематогеном, мелочи нет, понедельник, в понедельник мелочи не бывает, её за выходные бабки выгребают на свечки. Пакет не дам, пакеты у меня для своих, а вы с папкой, в папку положите. Следующий.

Женщина взяла кефир вместе с чеком, взяла гематоген и отступила от прилавка на шаг, оказавшись рядом со мной, плечом к плечу. Гематоген она сунула в карман не глядя, чтобы дома развернуть и долго думать, что это такое.

Очередь за нашими спинами стояла на месте. Утром, когда я входил с улицы, она расступилась передо мной, пропустив к прилавку так, что я не задел ни одной кошёлки. Теперь она сомкнулась. Клавдия встала в дверь, Зинаида с козой на верёвке встала за Клавдией, коза встала тоже, поперёк, на этом проход и кончился. Тимофеевна прижала к груди две буханки, будто их могли отнять. Двоих в куртках никто из них не замечал. Замечали счёты, на которых Галина считала что-то своё.

Женщина раскрыла папку, под прозрачным верхом лежал список, столбик через строку, номера слева, всё одним шрифтом. Читать вверх ногами я умею с давних пор, двенадцать лет за столом напротив людей с анкетами учат этому сами собой, иначе никогда не узнаешь, что они про себя пишут. Верхней строкой в столбике стояла моя фамилия, с инициалами и с номером дома.

— Подскажите, пожалуйста. — Женщина повернулась к Клавдии. Клавдия стояла ближе всех, обойти её было нельзя. — Мы с коллегой проводим плановый опрос населения по поступившему обращению. Нам необходимо уточнить, где здесь у вас, если можно так выразиться, нечисть. В смысле, по каким адресам проживает.

Клавдия смерила её сверху, хотя была ниже на голову, это умение выработалось у неё на зятьях.

— У Зинаиды коза. Во дворе проживает. Вон она, в дверях, сама пришла, вам и ходить не надо, записывайте с натуры. Нечисть такая, что огурцы у меня через забор ест, ботву ест, вчера верёвку перегрызла и пришла ко мне на крыльцо, стоит и смотрит. Зинаида, скажи ей, чего она у меня вчера съела.

— Георгины. — Зинаида намотала верёвку на кулак, коза подняла голову. — Три штуки, бордовые, которые я на выставку растила. Она не ест, Клава. Она дегустирует.

Коза уставилась на женщину с папкой, женщина уткнулась в папку. Про козу там ничего не было, это читалось по пальцу, палец шёл по столбику сверху вниз и не находил, на чём остановиться.

Она открыла папку на другом листе, чистом, разлинованном.

— Я зафиксирую. Это не упрёк, это, поймите правильно, наблюдение: у вас, по всей видимости, своё понимание термина, и мы его учтём в рамках регламента, регламент это допускает. Коллега, отметьте, пожалуйста, что коза. Коллега.

Парень ничего не отметил. Он сидел на корточках у прилавка, под ларём с пельменями, и смотрел в щель между ларём и полом, а в щели лежал кот, Галинин, рыжий, с рваным ухом. Лежал он там всегда, сколько я помню сельпо. От ларя тянуло холодом, от печки с другой стороны теплом, а кот нашёл место посередине и занял его на всю жизнь.

Парень думал о нём прямо сейчас, глядя во все глаза, с открытым ртом, и даже протянул руку. Кот руку заметил, ухом не повёл и остался лежать на своём стыке.

— Денис. — Женщина не обернулась, только перехватила папку выше.

— Секунду, Инна Валерьевна, секунду, тут, похоже, интересное. — Он говорил с середины. Фраза у него начиналась в голове минуту назад, рот её только догонял. — Понимаете, он лежит на стыке. Ровно на стыке. Холодное слева, тёплое справа, а он посередине, и ему нормально, и это же не просто так, у них это никогда не просто так. Я бы померил, но прибор в машине, у Степана Игнатьевича, а он не даст, он никогда не даёт, он говорит, что я им размахиваю. Это же прямо…

Он не договорил, он весь ушёл в кота, а я ушёл в него и видел то же, что видел он. Кота, рыжего, с рваным ухом, ни больше ни меньше, у парня в голове лежал тот же самый кот, что и под ларём. Только для парня этот кот был событием, всё здесь было для него событием, а он это прятал. Лицо держал, а руки держать не умел, пальцы у него шевелились, будто уже печатали.

Женщина прятала другое. Поверх неё стояла вторая она, с тем же бантом, у этой второй дрожал подбородок. Не от нас и не от козы, а от чего-то дальнего, за селом, за дорогой, от кабинета в конце августа, там кто-то читает отчёт и решает, нужны ли на следующий год эти двое в бахилах. Она боялась не того, за чем приехала, она боялась, что её сократят.

Этот страх я знал. Двенадцать лет сидел с ним в одном кабинете.

— Ладыгин Андрей Павлович?

Она читала с листа, переводя глаза с листа на меня и обратно, как сверяют фото в паспорте. Я кивнул, отрицать фамилию, напечатанную верхней строкой, было бы смешно.

— Я так и поняла, вы соответствуете описанию. Мы к вам обязательно подойдём, Андрей Павлович, но позже, в рамках регламента: сначала по адресам, в порядке списка, список составлен не нами, и менять порядок мы не вправе. Мы ни в коем случае не хотим вас задерживать. Это не упрёк. Это планирование. — Она закрыла папку. — Коллега.

Денис встал с корточек, оглянулся на кота уже с порога и вздохнул.

Они пошли к двери, перед ними отступила Клавдия, отступила Зинаида, а коза не отступила. Женщине пришлось обойти её по стенке, прижав папку к груди, и пройти мимо меня так близко, что я почувствовал запах кефира, бумаги и чего-то металлического, холодного, чего я не узнал.

С места у прилавка было видно, как они спускаются по трём ступеням, а внизу, на гравии, были бахилы. Голубые, из тонкого шуршащего полиэтилена, натянутые поверх городских ботинок резинкой, они уже пошли дырами, бахилы делают для линолеума, не для дороги. Женщина это заметила, остановилась на нижней ступени над своими дырами и не сняла, а поправила резинку, подтянула вторую и пошла по гравию дальше, шурша.

Галина щёлкнула костяшкой, поставив точку, и точка была не про кефир.

— Тимофеевна, две отложено, бери и не прижимай, они тебе ничего не сделают. Зинаида, козу забери с порога, у меня люди. Который с хлебом, ты чего стоишь: шёл, так иди.

С крыльца сельпо видно всю Центральную до поворота на Верхнюю, а дальше, если прищуриться, поверх крыш видна лавка деда на изгибе. Я встал на верхней ступени, с хлебом под мышкой, а двое шли по улице.

Шли они не по-нашему. Здесь ходят от калитки к калитке, с заходом, с разговором, с остановкой у колодца, там всегда кто-то есть. Эти шли по осевой, словно по коридору, у каждой калитки женщина сверялась с листом, а Денис нёс за ней планшет перед собой обеими руками, на вытянутых, подносом.

Занавески вдоль улицы ходили, у Поли, у Клавдии, через дом и через два. Занавеска отходила на ладонь, когда двое подходили к калитке, и возвращалась на место после них. Улица дышала занавесками с утра, с первого дома, задолго до того, как я с хлебом сообразил, что эти не из санатория. Село увидело их первым, а я только вторым.

У калитки Поли женщина остановилась, сверилась, вынула из папки лист, Денис отметил что-то в планшете, а калитка так и не открылась. Тогда женщина положила лист на столбик, прижала камнем с обочины и пошла дальше, а лист остался лежать, белый, под камнем, в том самом виде, в каком у нас на Ржевке вешали объявления об отключении воды.

Двое ещё не дошли до следующей калитки, когда Полина дверь открылась. Поля вышла в кофте, в той, в какой выходит к курам, подошла к столбику, сняла камень, взяла лист и долго читала. Потом перевернула его чистой стороной вверх, положила обратно, прижала тем же камнем и ушла в дом. Двое этого не видели, они уже разговаривали со следующей калиткой.

— Начальник.

Толян сидел на корточках у стены сельпо, слева от крыльца, под тем местом, где по утрам писали мелом ставки, а сегодня стена была белая и пустая. Сидел он в своём «адидасе» лицом вдоль улицы, туда же, куда я, лузгая семечки медленно, по одной.

Он кивнул подбородком вдоль улицы.

— Тут эти, с бахилами. Мы с пацанами с утра смотрим, с хлебовозки, они с хлебовозкой заехали, представляешь, на хлебовозке, сзади, с ящиками, водила их за полтинник подкинул. Серый говорит, они до вечера всё село пройдут, если по списку, а по списку у них, он посчитал, тридцать с чем-то адресов, он у Поли через забор заглянул. Мелкий говорит, не пройдут, Поля не откроет, а они без Поли дальше не пойдут, у них порядок, им по порядку надо. Я говорю: нам-то чего. Нам, начальник, вопрос один, чисто по-братски, нам продавать или как?

— Что продавать, Толян? — Я переложил хлеб под другую руку.

— Что спросят. — Он сплюнул шелуху в сторону, в одно место, там уже лежала горка. — Они ж спрашивать будут. Они по этому делу, у них вся работа спрашивать. Кто спрашивает, тот покупает, это ещё при прежнем так было, при прежнем тоже ходили, только без бахил. А эти с папкой. С папкой, значит, не сами по себе. Не сами по себе, значит, у них есть чем. Венец у сельпа, кстати, сгнил, с угла, ты не трогай, он сам держится, пока не трогают.

Про венец он сказал между делом, я обернулся на угол, а угол был как угол.

Лист под камнем у Полиной калитки белел издали.

— Не продавать. Пока не продавать, Толян. Я ещё не разобрал, что они покупают, а пока я не разобрал, цены нет, а без цены ты продашь за семечки. Как разберу, скажу. До тех пор у вас не наш отдел.

— Так я и говорю: или как. — Толян поднялся с корточек, у него это случалось редко, и отряхнул колени. — Значит, так: пока ты не понял, мы тоже не поняли, пацанам я скажу, Мелкому отдельно скажу, чтоб не болтал, у него не получится, но я скажу, и всё.

Он ушёл за угол, к скамейке остановки. Я остался на ступени.

Дед шёл по Центральной снизу, с авоськой, в галошах на босу ногу, не торопясь, на работу не торопится тот, кто сам себе начальник. Он прошёл мимо двоих, а двое стояли у калитки Клавдии и разговаривали с калиткой, сама Клавдия была здесь, в сельпо, и калитка отвечала им тем же. Дед на двоих не взглянул, его заняли их ноги, бахилы, надолго, с узнаванием, после чего он прошёл дальше, шлёпая галошами по пыли.

У крыльца он поднял голову, кивнул мне и шага не сбавил.

— Сам теперь, а?

Дошёл до лавки, сел, достал из авоськи то, что доставал каждый день, и устроился лицом к улице с занавесками, словно по ней ничего особенного не ходило.

Я стоял на ступени и думал про столбик. Утром я решил, что они ищут, что пришли по-санаторски пошарить по дворам и ткнуть пальцем в интересное. Эти не тыкали, эти шли по списку сверху вниз, им не надо было ничего находить, у них всё было найдено и напечатано заранее, оставалось сверить и поставить галочку. Так ходят не ищущие, так ходят те, кто считает. Я сам так ходил, с другой стороны стола, с таким же столбиком, улыбаясь точно так же, этому учили.

Верхней строкой в столбике стояла моя фамилия, а ниже, я не успел дочитать, стояла ещё одна, которую я знал.

Вечерний приходит в десять минут восьмого, Витёк ездит на нём из Живина, если коляска на одних парах, а по понедельникам она на одних парах всегда. Выйдет он у сельпо, на разворотном круге. На том же круге двое оставят машину, если у них есть машина, а у таких она есть всегда.

Я положил хлеб на перила крыльца, потом взял обратно, а домой так и не пошёл. ПАЗ я встречу сам, раньше них, и Витьку скажу до того, как ему скажет кто-то с листом под камнем.

Машину я увидел в седьмом часу, с лавки на остановке, из-под мозаики, на которой космонавт держал колос, а корова глядела в космос. Серый кроссовер без надписей, с краснобойскими номерами, чистый до блеска, какого в селе ни одна машина не довозит и до поворота, стоял по ту сторону круга, у берёзы, носом к дороге. В нём на водительском кто-то сидел, плечо, кепка, огонёк, вспыхивавший, гаснувший, вспыхивавший снова. Третий курил в машине с закрытыми окнами, ему было всё равно, что окна запотеют.

Он сидел там, когда я пришёл. Сидел, когда вечерний показался на бетонке снизу, гремя всем, чем гремит ПАЗ, вошёл в круг и встал у павильона, не глуша мотор. Сидел, когда открылась дверь.

Витёк вышел первым, он всегда первый, едет у двери и выходит, пока ПАЗ ещё катится. Кепка козырьком назад, термос под мышкой, пакет из «Пятёрочки» в руке. Увидев меня на лавке, он сделал то самое лицо, какое бывает у человека, весь день нёсшего новость и наконец донёсшего.

— Андрюха. — Он сел рядом, не поздоровавшись, термос поставил между коленей. — Ты это. В Живине тоже спрашивали. Про тебя. Я у «Пятёрочки» стою, жду, кому чего отвезти, а там двое, и один такой с папкой, и он у охранника спрашивает. Не про село. Про тебя. По фамилии. Так и говорит: Ладыгин, и имя-отчество, и прописку назвал. А охранник говорит: не знаю такого. А я стою и тоже говорю: не знаю такого. И мне стыдно, Андрюха, я ж знаю, а говорю, что не знаю, а он на меня посмотрел и в папку записал.

— Тебя записал? — Я подвинулся на лавке, чтобы он сел спиной к кругу. — Или охранника?

— Не знаю, кого. Записал и ушёл. Я два часа у «Пятёрочки» простоял, никому ничего не отвёз, день пропал, ни одного заказа, дачники мимо, и все на меня смотрят, будто я уже чем-то виноват. Потом сюда, на ПАЗе, коляска у тебя под остановкой с утра, на одних парах, я её с утра тут бросил. Ты зачем тут сидишь? Ты ж вечером дома сидишь, ты у меня по вечерам домашний.

— Тебя жду. Эти двое здесь. С утра. Ходят по домам, с листом. Я в листе.

— Я понял, что в листе, я ж видел, как он писал. — Витёк открутил крышку термоса, налил в неё, понюхал и не стал пить. — Ты мне другое скажи, Андрюха. Они кто? Не санаторские, я санаторских знаю, те в шортах. И не из администрации, из администрации в бахилах не ходят, они в галошах ходят, у них у самих грязь. Эти с папкой, и папка не наша, не районная, на районной герб, а у этих ничего, просто синяя. Я два часа стоял и думал, чья папка, и не придумал. Ты их видел ближе. Чья?

— Не знаю, чья. Они ничьи не говорят. — Я взял у него крышку, отпил и отдал. — Они говорят «мы с коллегой» и «в рамках регламента». Они купили кефир и попросили чек для отчётности. Витёк, у человека, который просит чек за кефир, есть кто-то, кому он этот чек понесёт. Вот к тому и вопрос, чья папка. А тот сюда не приехал. Тот сидит в кабинете и ждёт отчёта к пятнице.

— К какой пятнице? У нас пятниц в августе ещё три штуки, не считая эту, и каждая хуже прежней, в пятницу ПАЗ битком.

— К ближайшей. У таких всегда к ближайшей, потом к следующей, потом к концу месяца. Я, Витёк, двенадцать лет так жил. Пятницы у них не кончаются. Кончаются люди в списке.

Витёк перевёл глаза с меня на круг, с круга на машину, увидел её только сейчас, вместе с огоньком, и промолчал. За два месяца это было самое громкое, что Витёк мне сказал, молчать он умел не лучше, чем ездить медленно.

ПАЗ ушёл. Глушков не выходил здесь ни разу, не вышел и теперь, захлопнул дверь и дал по газам. Круг опустел, стало слышно, как у кроссовера на холостых работает мотор, тихо и дорого.

Вахтовка комбината к остановке не заходит, она забирает у поворота, за селом, у бетонки, там же высаживает, а дальше люди идут пешком. Я услышал её раньше, чем увидел, гремела она выше ПАЗа, новым комбинатским дизелем, гремевшим с гордостью. Она прошла по бетонке, встала у поворота за берёзами и выпустила троих, двое пошли вниз, к Нижнему, а третья пошла сюда.

Валька шла с пересменки, я узнал её по походке, не по лицу. После двенадцати часов на ногах она шла прямо, головы не опускала, пакет несла не качая, а в пакете, это я знал не глядя, было мясо. Мимо кроссовера она прошла, не повернув головы, обошла его по дуге, на шаг дальше, чем требовалось, по памяти, открытый люк и тот обходят ближе.

У лавки она остановилась, не села, повернулась к Витьку, потом ко мне, нос у неё дёрнулся, коротко, вверх.

Валька поставила пакет на лавку между нами, ручек не отпустила.

— Серебром пахнут. Не люди. Машина. От машины тянет, с сиденья, спереди, с правого. Люди пахнут кефиром. Я сказала, я решила: иди домой, мой. Туда не ходи. Витьку возьми. Пакет это тебе, положи в холодное, это со смены, это хорошее, бригадир сказал, кому хочу. Всё.

Она положила пакет мне на колени, холодный, тяжёлый, в бумаге, а я ничего не успел сказать, да она и не ждала. Развернулась и пошла вниз, к Нижнему, догонять своих двоих, ни разу не оглянувшись, а пакет на моих коленях остывал дальше, будто в нём ещё шла смена.

Я повернулся к Витьку, а Витёк был весь там, на кругу.

Дверь кроссовера была открыта, третий стоял снаружи. Я видел его в первый раз во весь рост и не увидел ничего, силуэт против заката, кепка, куртка той же синей породы, что у двоих, только на нём она сидела иначе, по-ношеному, он носил её давно. К нам он не пошёл и в село не пошёл. Он сделал два шага, не больше, от машины к павильону, туда, где под навесом, за урной-пингвином без головы, стояла коляска Витька, с утра брошенная, с пустым баком. Постоял над ней и что-то сделал руками, чего я не разобрал, руки у него были заняты, он перебирал что-то на пальцах. Потом два шага обратно, сел, закрыл дверь, в стекле снова появился огонёк.

— Чего он хотел? — спросил я, когда дверь закрылась.

— Не знаю. — Витёк закрутил крышку термоса, хотя термос был закрыт. Это была неправда. Он это знал, я это видел, и обоим нам было не до того, огонёк в машине опять вспыхнул.

Калитка была моя, это было видно издали, по белому. На столбике, у щеколды, вровень с глазами, там, где у Поли утром лежал лист под камнем, у меня была наклейка, прямоугольная, с клеем, такая, какую не сдуешь и камнем не придавишь, ей камень не нужен.

«Объект № 14. Опрос запланирован».

Ниже, мелко, номер телефона и часы приёма.

Я стоял перед калиткой и читал, а Витёк стоял рядом и читал тоже, шевеля губами.

Витёк потрогал наклейку пальцем, проверил, горячая ли.

— Четырнадцатый. А кто первые тринадцать? Дед? Поля? Галина? Галина точно, у неё коза в дверях. А я какой? Я, Андрюха, на Совхозной, Совхозная от тебя через всё село, если они по порядку, то я…

Он не договорил и стал считать на пальцах, которых не хватило.

Утром в столбике я был первым, а теперь четырнадцатый, между двумя этими цифрами лежал день, за который они прошли по селу и всех пересчитали. Я поднял руку содрать, ноготь зашёл под уголок, но наклейка держалась, такие клеят на весь срок, на ящики, на счётчики, на то, что не твоё.

Я опустил руку. Это была бумага, их бумага, а чужое не трогают даже на своей калитке. Пусть висит, пусть сами знают, что висит.

В доме было холодно.

Не вечерним августовским холодом, когда с озера тянет и надо закрыть окно, а зимним, утренним, каким бывает в доме, если печь не топили с ночи. Здесь было даже холоднее, в этом доме её топили каждый день с июля, так что я привык входить в тепло, как в воду. Печь была холодная, я положил ладонь на бок, на побелку, на то место, где обычно горячо, а побелка оказалась сухая, прохладная, ничья. Чайник на плите стоял холодный, воды в нём было столько, сколько я оставил утром.

Пирога не было. С воскресенья, с того дня, как хозяйка снова стала печь, пирог лежал на столе каждый вечер под полотенцем, а я привык к нему быстрее, чем к чему-либо здесь. Сегодня на столе лежало одно полотенце, сложенное, пустое, накрывавшее место того, кто не придёт.

Говорить было некому, хозяйки не было ни за печкой, ни за заслонкой, ни в тех местах, где она одновременно не была и была. Дом стоял прибранный, холодный, с полотенцем на столе, так ждут гостей, которых не ждут.

Я положил мясо Вальки в холодное, на лавку под окном, достал свитер, тот, с той стороны, и надел, меня повело. В августе так ведёт одного меня, я к этому привык.

Витёк вошёл следом, увидел полотенце и остановился в дверях.

— А пирог где? Она ж с воскресенья печёт, ты сам говорил, с капустой, и я ещё в ПАЗе думал, что сегодня приду и… — Он оглядел печь, чайник, меня в свитере. — Холодно у тебя. Ты печку не топил, что ли? Или она?

— Или она. — Я сел за стол, на своё место, напротив полотенца. — Я утром ушёл, печь была тёплая. Я вернулся, печь холодная. Между этим в село вошли двое в бахилах и прошли по всем калиткам. Я, Витёк, в её дела не лезу, у нас так заведено с первого дня, но вот что я думаю. При чужих в доме она не топит. Не хочет, чтобы пахло пирогом, когда в селе такие. Или не хочет, чтобы в доме было тепло, когда придут считать. Что из двух, не знаю. Знаю, что чайник холодный, а я хотел чаю.

— Я могу у матери в Живине завтра взять, у неё газ, она напечёт, она тебе ещё с лодки должна… — Витёк не договорил, махнул рукой на дверь. — Ладно. Пошли, я коляску поставлю, а то она у тебя под крыльцом стоит, как чужая, и мне за неё стыдно.

Витёк на крыльце возился с коляской. Он прикатил её от остановки руками, бензина не было, а заводить на парах при третьем в машине он не решился. Теперь он поставил её у крыльца, на своё место, и отогнул край сиденья за ключом. Под дерматином у него полка, а на полке ключ, тряпка, зажигалка и всё, что кладут туда, чтобы не потерять.

Он достал не ключ.

В руке у него был гвоздь, длинный, кованый, с квадратной шляпкой, чёрный, тот самый. Я сам положил его туда вчера вечером, пока Витёк пил из второй крышки, повернувшись к дорожке. Положил шляпкой вверх, к ключу, ничего не объяснив, а он видел и не спросил.

Теперь он держал гвоздь в пальцах и вертел, вещь из собственного кармана, про которую не помнишь, откуда она взялась.

— Андрюха. — Он не поднял головы. — Это чего? Железо.

Я сел на ступеньку, а Витёк сел на сиденье коляски, боком, не убирая гвоздь, и держал его перед собой, чужое письмо, пришедшее на твой адрес.

— Он подошёл. — Витёк положил гвоздь на ладонь, шляпкой к себе. — Тот. Из машины. Ты с Валькой говорил, а он подошёл и встал над коляской. И не на меня смотрел. На неё. На сиденье. Стоял, будто через дерматин видит. У него на пальце было намотано, нитка, что ли, серая такая, он её перебирал, туда-сюда, туда-сюда. И он мне не «здрасте», не «вы такой-то», ничего. Он на коляску посмотрел, на бак, на сиденье, и спросил. Негромко. По-простому, будто про погоду: «Железо возишь?»

Витёк поднял гвоздь к свету, какой ещё оставался. Поднёс шляпку к самому лицу, одним глазом.

— А я откуда знаю, чего я вожу.