Первый мутант

Глава 1

Я смотрел на плитку. Белую, холодную, в тонкую голубую полоску по периметру — классика бюджетного евроремонта. Местами затирка пожелтела и пошла трещинами. Где-то надо мной, в районе вентиляционной решётки, противно жужжала муха, которая, похоже, заблудилась и теперь билась о пластик.

Спина чувствовала кафельный холод даже сквозь толстовку. Я сидел, привалившись затылком к стене туалета, вытянув ноги в дешёвых кроссовках прямо к унитазу. Кроссовки были белые — точнее, были белыми ещё утром. Сейчас на левом носке расплывалось бурое пятно, и я чисто на автомате подумал, что отстирать его уже вряд ли получится.

Левая рука лежала на колене, развёрнутая внутренней стороной вверх. Из неё толчками вытекала кровь. Не сочилась — именно вытекала. Рваная рана на предплечье выглядела так, будто кто-то приложил туда тупую открывашку для консервов и дёрнул со всей дури. Края неровные, мясо наружу. Кровь была тёмная, почти чёрная под этим люминесцентным светом, и пахло от неё странно — не как от обычной ссадины, а тяжелее, с металлическим душком, от которого слегка подташнивало.

Или тошнило меня уже от того, что я терял кровь слишком быстро. Лужа подо мной растеклась вполне себе приличная, смешиваясь с водой из переполнившегося унитаза — в суматохе драки мы снесли бачок, и теперь оттуда тонкой струйкой хлестала ржавая вода.

Я перевёл взгляд на тело.

Он лежал в метре от меня, скрючившись под раковиной. Голова неестественно вывернута, лицом вниз, но даже так было видно висок — вмятый, продавленный внутрь, словно переспелый арбуз, который уронили на асфальт. В момент удара об фаянсовый край унитаза раздался такой звук, который я вряд ли когда-нибудь смогу забыть. Мокрый хруст. Короткий такой, почти интимный.

До сих пор не верилось, что это вообще произошло. Минуту назад я зашёл в туалет третьего этажа, чтобы отлить между парами. Открываю дверь — а тут этот. Стоит спиной, раскачивается. Я ещё хотел пошутить — мол, братан, ты дверь-то закрывай, если уединиться хочешь. А он поворачивается, и я вижу его глаза. У меня сосед по общаге как-то двое суток не спал, так вот у того зрачки были нормальные по сравнению с этим. Чёрные, расширенные на всю радужку, бешеные. И лицо землистое, с лопнувшими капиллярами на скулах.

Он не рычал, не кричал. Просто бросился. Молча, как собака, которую спустили с поводка. Вцепился в руку зубами и начал рвать. Не грызть — именно рвать, мотая головой, будто пытался оторвать кусок. Я успел среагировать только потому, что рефлексы у меня всё-таки получше, чем у среднестатистического айтишника, который годами питается доставкой и не поднимает ничего тяжелее клавиатуры. Спасибо отцу, который когда-то записал меня на дзюдо в пятом классе и заставлял ходить три года. Пнул его ногой, просто от отчаяния, вложив в этот пинок всё, что было. Он по инерции отлетел, запнулся о бортик унитаза, дёрнулся...

И всё. Тишина. Только вода журчит из бачка.

Я глубоко вдохнул и тут же пожалел об этом — запах в кабинке стоял тот ещё. Кровь, дерьмо, ржавая вода и дешёвая хлорка. Коктейль «Последний вздох студента».

Сознание начинало плыть. Края зрения уже затягивало серой пеленой, как будто монитор медленно убавлял яркость перед переходом в спящий режим. Я попытался пошевелить пальцами левой руки — они не слушались. Только кровь продолжала вытекать, теперь уже не толчками, а непрерывной струйкой. Видимо, давление падало.

В голове крутилась абсолютно идиотская мысль: «А ведь курсач по базам данных я так и не дописал. Дедлайн послезавтра. Глухов меня убьёт».

Убьёт. Забавно подбирать слова в такой момент. Меня ведь уже убили.

Я перевёл взгляд обратно на труп. Интересно, что это вообще было? Ему ведь было больно, когда он врезался виском в керамику, но он даже не вскрикнул. Только дёрнулся пару раз и затих.

Может, бешенство? Хотя бешенство — это водобоязнь, пена изо рта, агрессия, да, но не такая... стерильная, что ли. Он был похож на заводную куклу, у которой отказал какой-то механизм.

Мои мысли становились всё более вялыми. Я уже не чувствовал холода от плитки. Вообще ничего не чувствовал, только странную лёгкость в теле, как будто оно мне больше не принадлежало. «Интересно, сколько нужно времени, чтобы умереть от потери крови?» — спросил я себя и тут же сам себе ответил: минут пять, максимум семь. Уже прошло, наверное, около трёх. Я не считал.

Смешно. Я всегда думал, что в последние секунды люди вспоминают родных, любимых, яркие моменты жизни. А я лежал на кафельном полу университетского сортира, смотрел на дохлого мужика с продавленным черепом и переживал о курсовой по базам данных. И ещё о том, что мама будет расстроена, когда узнает. Она всегда говорила: «Не ходи в институт голодным». Господи, мам, тут немного другая проблема.

Веки налились свинцом. Я моргнул — и уже с трудом разлепил глаза обратно. Изображение поплыло, плитка потеряла чёткость, муха на потолке замолчала. Или мне уже просто казалось.

Перед тем как отключиться, я успел подумать, что мой сосед по общаге, Вадик, наконец-то займёт всю комнату единолично. Он всегда этого хотел. Правда, вряд ли он будет рад, когда узнает причину.

А потом темнота окончательно сомкнулась.

Тишина. Пустота. И где-то на задворках угасающего сознания — эхо от выстрела. Вспышка. Нет, не выстрел. Что-то другое. Голос? Звук? Типа…

Тело дёрнулось в последний раз. Или мне показалось.

Темнота.

Внезапно край сознания засветился.

Я бы сравнил это с битым пикселем на мониторе, если бы не масштаб. Слева, по периферии зрения, там, где уже давно должна была быть сплошная чернота, начало проступать что-то инородное. Свечение было тусклым, словно кто-то включил дешёвую светодиодную ленту за моими веками. Только светилась не лампочка — светились символы.

Они выползали медленно, лениво, будто просыпались после долгой спячки. Завитки, острые углы, плавные дуги — ни одна из этих загогулин не имела ни малейшего отношения к человеческой письменности. Они напоминали смесь клинописи, арабской вязи и принципиальных схем процессора, нарисованных пьяным схемотехником. Значки пульсировали, меняли яркость и словно принюхивались к реальности.

Я усмехнулся. Вернее, попытался. Мышцы лица уже не очень-то слушались, так что, подозреваю, со стороны это выглядело как лёгкий перекос левого уголка губ.

Ну всё. Последний сеанс кинотеатра “Умирающий мозг”. Сейчас будет белый свет и тоннель, а пока — реклама и трейлеры грядущих премьер.

Говорят, мозг в последние секунды выбрасывает в кровь коктейль из эндорфинов и ДМТ, чтобы скрасить прощание с телом. Видимо, именно его я сейчас и наблюдал. Красиво, надо признать. Мой внутренний художник по спецэффектам явно пересмотрел аниме про древних богов.

Но затем иероглифы начали меняться.

Они дёргались, перебирали форму. Один значок, похожий на перевёрнутый трезубец, вдруг сменился на спираль, потом на ромб с точкой посередине, потом на нечто, напоминающее букву «Ш», если бы та была нарисована трёхлетним ребёнком с тремором. Символы перетекали друг в друга, словно капли ртути на стекле. Они искали что-то. Подбирали. Экспериментировали.

Я перестал усмехаться.

А вот это уже интересно. Галлюцинации обычно не занимаются оптимизацией интерфейса.

На моих глазах — в буквальном смысле, потому что всё происходило прямо на сетчатке или где-то ещё глубже, — инопланетная вязь совершила последний рывок. Символы замерцали, смазались в сплошную полосу статического шума, как старый телевизор, и вдруг резко, без всякого перехода, стали предельно чёткими, понятными, родными.

Кириллица. Обычная кириллица. Шрифт даже какой-то знакомый. Белые буквы на чёрном фоне моего затухающего сознания.

Они начали складываться в слова. Строка за строкой, как будто кто-то в реальном времени печатал в консоли отладки. С задержкой, с паузами между сообщениями.

Вирус успешно побеждён иммунитетом...

Я моргнул. Ну, попытался. Светящийся текст не исчез.

Идёт адаптация к носителю...

Что? Какой ещё носитель? Я — носитель? Носитель чего? Того вируса, который устроил кровавую баню в туалете и оставил меня тут подыхать?

Успешно!

Поздравляю, мать твою. Только умирающему организму сейчас именно этого и не хватало — системных уведомлений об успешной адаптации. Спасибо, что не заставили обновить винду перед смертью.

Выбран лучший стиль отображения для лучшего понимания — интерфейс.

Интерфейс. Серьёзно? Во мне сейчас завёлся какой-то инопланетный паразит, и вместо того чтобы сожрать мозг или превратить меня в зомби, он решил сначала наладить юзабилити? Польщён. Честно. Сразу видно — ребята клиентоориентированные. Могли бы просто оставить иероглифы, но нет — мы же не варвары, мы подстроимся под местный язык. Переводчик для симбиотов, не иначе.

Я даже хотел бы саркастически прокомментировать это вслух, но губы уже не шевелились. Только мысль: «Какой, нахрен, интерфейс? Я умираю!»

Внимание! Угроза жизни!

Ну, спасибо, не заметил. А то я тут думал, просто полежу, отдохну от пар. Может, на физру успею?

Но дальше было лучше.

До смерти 05:27 минут!

Цифры не стояли на месте. Двоеточие мигало в такт моему пульсу — который, кстати, я уже почти не ощущал. Таймер пошёл назад. 05:26... 05:25... 05:24...

Пять минут и двадцать семь секунд. Конкретика. Мой новый внутренний квартирант не просто диагностировал летальный исход — он выдал прогноз с точностью до секунды. Таймер обратного отсчёта. Как в дешёвом боевике про обезвреживание бомбы, только бомба — это я.

Где-то в глубине затухающего сознания проснулась злость. Не паника, нет. Паниковать — это удел людей с нормальным количеством крови в организме. У меня её осталось литра полтора, не больше, и на полноценную панику ресурсов не хватало. А вот на холодную, концентрированную злость — вполне.

Мне не нравится, когда меня ставят перед фактом. Особенно когда этот факт пахнет формалином, и мне сообщают о нём в формате сообщения от операционной системы. Какой-то микроскопический ублюдок только что превратил моё предсмертие в дурацкую RPG-игру с таймером, и я даже не знал, какой у меня класс. Наверное, «жертва». Или «носитель начального уровня».

05:11... 05:10... 05:09...

Я попытался пошевелить пальцами правой руки. Получилось. Едва-едва, но получилось. Пальцы скользнули по луже крови и упёрлись во что-то твёрдое. В край унитаза. Того самого, об который приложился башкой мой обезумевший оппонент.

«Идёт адаптация к носителю» — мысленно повторил я. Что, если этот вирус, эта штука, которая сейчас во мне, — она ведь тоже хочет жить? Сообщение сказало: вирус побеждён иммунитетом. Не я побеждён. Вирус. Мой организм каким-то чудом справился с ним, подавил, переварил. И теперь эта дрянь адаптируется ко мне. Не превращает в зомби, не убивает — адаптируется. Подстраивается. Как операционная система под железо.

Вот только железо через пять минут отключится от питания.

Если эта хрень во мне умеет считать время до моей смерти, умеет выводить интерфейс и адаптироваться — может, она умеет ещё что-нибудь? Может, у неё есть доступ к каким-то ресурсам организма, которые даже я не знаю, как использовать? Запасной план? Режим экстренной помощи? Регенерация?

04:58... 04:57...

Или я просто лежу в луже крови в туалете третьего этажа, общаюсь с посмертной галлюцинацией и пытаюсь найти в этом смысл. Тоже вариант. Не самый оригинальный, но стабильный.

Но что, если нет?

Я глубоко вдохнул — насколько это вообще было возможно с лёгкими, которые уже начали сбоить, — и сосредоточился на красном таймере перед глазами. Меньше пяти минут. И ни одной идеи, что с этим делать.

Зато появилось жгучее, иррациональное, абсолютно студенческое желание: если я выживу, я всё-таки допишу этот сраный курсач. И сдам его Глухову лично в руки.

Назло всем. Назло вирусу. Назло таймеру.

Интерфейс моргнул. А потом пошли новые строки. На этот раз — быстрее. Увереннее. Будто система, поколебавшись пару мгновений, приняла решение и теперь действовала без сомнений.

Анализ состояния носителя завершён.

Кровопотеря: критическая.

Повреждение: лучевая артерия, частичный разрыв. Самостоятельная остановка кровотечения невозможна.

Я бы хмыкнул, если бы мог. «Самостоятельная остановка кровотечения невозможна». Да ладно? А я-то думал, сейчас просто силой мысли артерию заштопаю, и пойдём на пару по матану. Спасибо, что разъяснил, дорогой интерфейс. Без тебя бы не догадался.

Поиск решения...

Решение найдено.

Запуск принудительной мутации клеток.«Внимание: процедура сопряжена с высоким болевым порогом. Обезболивающее недоступно.

Продолжить? Y/N

Таймер внизу показывал 04:41.

Знаете, когда у тебя четыре с половиной минуты до финальных титров, ты как-то не особо привередничаешь. Высокий болевой порог? Недоступно обезболивающее? Плевать. Если эта штука может меня спасти — пусть делает. Согласие я дал мысленно. Не знаю, как это работает, может, интерфейс считывает нейронные импульсы напрямую. А может, ему просто всё равно на моё согласие.

Строка «Y» подсветилась и исчезла.

Запуск. Ожидайте.

А потом пришла боль.

Не постепенно. Не плавно. Не так, как накатывает боль после удара — когда ты сначала чувствуешь давление, а потом уже осознаёшь, что это больно. Нет. Это ударило мгновенно, разом, по всем нервным окончаниям, какие у меня были и о существовании которых я даже не подозревал. Как будто каждую клетку моего тела одновременно проткнули раскалённой спицей, а потом эту спицу начали медленно проворачивать.

Меня выгнуло.

Серьёзно, выгнуло — так, что позвоночник, казалось, сейчас треснет. Я заорал, но из горла вырвался не крик, а какой-то сиплый, булькающий хрип, потому что лёгкие были пусты и голосовые связки отказывались работать. Тело перестало быть моим. Я рухнул с того места, где сидел, прислонившись к кафелю, и упал на бок, прямо в лужу собственной крови. Вода из сломанного бачка всё ещё хлестала, и теперь я лежал в этой холодной грязной жиже, не чувствуя холода — только боль.

Боль была тотальной. Она была всем. Она была вселенной.

Меня колотило в конвульсиях. Спина выгибалась дугой, ноги дёргались, пятки стучали по плитке, а руки... с руками творилось что-то совсем невообразимое. Я не мог их контролировать. Не мог даже понять, где они находятся. Все ощущения смешались в сплошной белый шум агонии, из которого выбивалось только одно — левое предплечье. То самое, проку́шенное. Оно горело огнём.

Нет, «горело» — неправильное слово. Гореть может кожа, если её прижечь. Здесь было что-то другое. Что-то изнутри. Как будто кто-то взял мои кости, мышцы, сосуды и начал перебирать их, переставлять, перестраивать в реальном времени. Я чувствовал, как что-то шевелится под кожей. Что-то двигалось, скручивалось, разворачивалось, сплеталось заново. Это было бы омерзительно, если бы не было так больно.

Зрение отключилось. Или нет — оно просто перестало передавать осмысленную картинку. Я видел что-то. Плитку, лужу, кровь, труп — но всё это перемешалось в калейдоскоп бессмысленных пятен, потому что глаза дёргались в орбитах, не фокусируясь ни на чём. Интерфейс тоже исчез. Или я просто перестал его замечать за пеленой боли.

Дышать. Я не мог дышать. Диафрагма сжалась в спазме, грудная клетка застыла, и я просто лежал, задыхался, дёргался и чувствовал, как моя левая рука меняется. Это длилось вечность. Абсолютную, беспросветную вечность. Или минут десять. Потому что когда боль начала стихать, таймер перед глазами вернулся и показывал уже 04:12. Хотя я был готов поклясться, что прошло несколько часов.

Конвульсии прекратились. Так же резко, как начались. Мышцы расслабились, тело обмякло, и я растянулся на плитке лицом вниз, тяжело дыша открытым ртом. В рот затекала грязная вода из-под унитаза, но мне было настолько плевать, что я даже не сплюнул.

Шум в ушах понемногу стихал. Сердце колотилось где-то в горле, но это было хорошим знаком — оно колотилось. Я был жив. Несмотря ни на что.

Боль ушла. Не притупилась — ушла совсем. Как будто её выключили рубильником. Осталось только эхо в мышцах, лёгкая ноющая память о пережитом. И странное тепло в левом предплечье.

Кровь больше не шла.

Я лежал и ждал, когда вернётся способность мыслить связно. Это заняло ещё с полминуты. В голове звенела пустота — та самая, которая бывает после того, как на тебя наорали, а ты не можешь даже ответить, просто молчишь и смотришь в одну точку. Моей точкой был край унитаза, покрытый бурыми разводами. Тот самый, об который разбился тот псих.

Стоп. Авария. Неисправность. Системный сбой. Почему у меня левая рука тёплая?

Я медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел вниз. Толстовка на левом предплечье была разорвана в клочья — зубы того урода постарались на славу. Но под разорванной тканью виднелась не зияющая рана с торчащими обрывками плоти, которую я ожидал увидеть. Там было что-то другое.

Кожа затянулась. Не зажила — такого не бывает за десять минут. Именно затянулась, как будто рану закрыли изнутри. По краям виднелся странный рисунок — бугристый, тёмно-бордовый, словно шрамы, которые заживали не недели, а годы. Узор был неестественный, геометрический, как будто кто-то выжег на моей коже логотип дурацкой корпорации.

Я подтянул руку ближе к лицу. Пальцы слушались. Сгибались. Двигались.

Но выглядели они... неправильно. Не знаю, как объяснить. Длина та же, форма та же, но что-то в пропорциях изменилось. Чуть длиннее. Чуть тоньше. И кожа на сгибах была темнее, чем обычно.

Паника попыталась поднять голову, но я задавил её в зародыше. Не время. Разберусь позже. Сейчас главное — я жив, кровь остановлена, и таймер перед глазами сменил цвет с красного на зелёный, а потом и вовсе пропал.

Кровотечение остановлено. Угроза жизни: временно устранена.

Восстановление тканей: 12%.

Рекомендация: обнаружить источник питательных веществ.

Питательные вещества. Я, значит, теперь ещё и жрать хочу по требованию внутреннего симбиота. Прекрасно.

Я сел. С трудом, опираясь на здоровую правую руку и изменившуюся левую. Прислонился спиной к стенке кабинки. Взглянул на труп под раковиной — он никуда не делся, всё так же лежал в неестественной позе, и лужа крови под ним уже начала подсыхать по краям.

В коридоре кто-то шёл. Шаги. Тяжёлые, размеренные. Охрана? Или ещё один такой же «бешеный»? Я напрягся. Левая рука сжалась в кулак быстрее, чем я успел подумать. Намного быстрее. Рефлексы изменились.

Ладно. Похоже, приключение только начинается.

Глава 2

Шаги множились. Теперь это был не один человек — целая толпа. Кто-то бежал, кто-то спотыкался, кто-то падал. До меня доносились крики. Не те крики, которыми студенты приветствуют друг друга после каникул, и не пьяные вопли из общаги в пятницу вечером. Это были крики ужаса. Боли. Паники. Тяжёлый топот, звон стекла, грохот опрокинутой мебели. Всё это смешалось в единую какофонию, которая эхом разносилась по коридору за дверью туалета.

Я сидел, привалившись спиной к стенке кабинки, и слушал. Таймер перед глазами погас, интерфейс перешёл в фоновый режим, только маленький жёлтый маркер в углу поля зрения напоминал, что я теперь не один в своём теле. Основные показатели вроде в норме. Ну, насколько это вообще возможно после принудительной мутации клеток.

Слабость никуда не делась. Тело было ватным, мышцы дрожали от перенапряжения, как после десяти подходов становой тяги с весом, который ты вообще не должен был поднимать. Но я чувствовал, что могу двигаться. И это уже было достижением, учитывая, что пару минут назад я готовился носить белые тапки.

Снаружи что-то грохнуло особенно громко — будто упал стеллаж, полный книг. Или кто-то проломил собой стеклянную дверь. Судя по звукам, второе.

«Рекомендация: обнаружить источник питательных веществ» — вспомнил я сообщение интерфейса. Ну да, конечно. Сбегать в столовку, пока конец света, взять комплексный обед. С котлетой. Только вот судя по аду снаружи, на обед сегодня подают кого-то из первокурсников.

Я заставил себя подняться. Это было непросто. Сначала я встал на четвереньки, чувствуя, как холодная вода из бачка пропитывает джинсы на коленях. Потом опёрся на край унитаза — тот самый, убийственный, который уже унёс одну жизнь сегодня, — и медленно выпрямился. Колени подгибались. Левая рука висела плетью, но уже не болела. Только пульсировало тепло в предплечье, напоминая, что там теперь что-то другое. Что-то не моё.

Я взглянул на труп ещё раз. Вдруг оживёт? Нет. Лежит. Мертвее мёртвого. Видимо, вирус, который в нём сидел, сдох вместе с хозяином. Или сбежал. Второй вариант мне нравился меньше.

В кармане нащупал телефон. Экран треснул — видимо, приложил я его о плитку в процессе драки или конвульсий. Но он работал. Пятнадцать пропущенных от мамы, три от старосты группы, два от Вадика из общаги. Сеть была на нуле — то ли вышки перегружены, то ли что похуже. Интернета нет. Связи нет. Мы одни.

Сделал шаг к двери. Ноги держали. Уже неплохо.

Приоткрыл дверь туалета. Буквально на пару сантиметров.

То, что творилось в коридоре, не поддавалось описанию. Ладно, поддавалось. Я же программист — я всегда могу подобрать слова. Просто слова эти будут звучать как описание уровней из какой-то игры про зомби-апокалипсис.

Коридор третьего этажа превратился в поле боя. Безоружного, одностороннего, абсолютно хаотичного боя. Студенты бежали в разные стороны, сталкивались друг с другом, падали, поднимались и снова падали. Кто-то кричал «Помогите!», кто-то просто орал на одной высокой ноте, перекрывая остальной шум. Лампы дневного света мерцали, одна моргала с частотой эпилептического припадка, разбрасывая по стенам рваные тени. Пол был усеян битым стеклом, обрывками тетрадей, чьим-то рюкзаком, который кто-то бросил на бегу. На стене, прямо рядом с расписанием пар, красовался кровавый след ладони. Свежий.

И среди всего этого — они. Обезумевшие. Человек пять, может, шесть, раскиданных по коридору. Они двигались не как нормальные люди, а рывками, дёргано, словно кто-то управлял ими с высокой задержкой сигнала. Глаза — те же, что у моего знакомого из туалета: чёрные, расширенные, стеклянные. Один из них вцепился зубами в плечо парня, который лежал на полу и уже почти не сопротивлялся. Второй бился головой о стеклянную витрину стенда «Наши достижения», будто пытался добраться до собственного отражения. Третий просто стоял посреди коридора и дёргался, размахивая руками, пока рядом с ним ползла девушка с вывихнутой ногой, пытаясь убраться как можно дальше.

Кто-то щёлкнул рубильник «Апокалипсис». Без предупреждения, без тестового запуска, без бета-версии. Сразу продакшн. И судя по количеству этих тварей, вирус распространялся быстро. Очень быстро.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

У меня было два варианта. Первый: остаться здесь, забаррикадироваться в кабинке, ждать помощи. Идеальный план для тех, кто верит, что помощь вообще придёт. Я не верил. Второй: добраться до выхода, а там — видно будет.

Потому что если это всё — тот самый вирус, который только что пытался убить меня изнутри и который мой организм каким-то чудом захавал, — то я, возможно, единственный на ближайшие сто метров, у кого есть к нему иммунитет. Или симбиоз. Или что там у меня теперь.

Я глубоко вдохнул, отлепился от двери и вышел в коридор.

Сразу же пригнулся на инстинкте. Низкий центр тяжести, глаза сканируют пространство, руки готовы блокировать. В какую-то секунду я даже удивился, насколько чётко работает тело, несмотря на слабость. Интерфейс молчал, но я чувствовал, что он там, на подхвате. Словно операционная система, работающая в фоне.

Мой план был прост: держаться правой стороны коридора, обходить зоны прямой видимости бешеных, двигаться к лестнице. Лестница в конце коридора, метров тридцать. Всего-то. Тридцать метров ада наяву.

Первые десять метров я преодолел без проблем. Один из бешеных был занят — он пытался выгрызть кусок из двери аудитории 312, и дверь, судя по звуку, проигрывала. Второй возился с телом на полу. Третий всё ещё медитировал у стенда. Я проскользнул мимо них, как мышь, переступая через обломки, стараясь не хрустеть стеклом под подошвой.

На пятнадцатом метре меня заметили.

Тот самый, который бился о стенд, вдруг замер, прекратил свои ритмичные удары и медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону. Движение было неестественно плавным для такой дёрганой твари. Чёрные глаза сфокусировались на мне. Зрачки расширились ещё больше — если это вообще было возможно. Из горла вырвался звук. Не рык, не крик. Скорее, шипение проколотой шины. Тихий, свистящий выдох, от которого волосы на затылке встали дыбом.

Он бросился.

Быстро. Намного быстрее, чем тот, что напал на меня в туалете. Видимо, у них разная стадия заражения. Или разная физическая форма носителя до инфицирования. Этот был спортивного телосложения, в футболке с логотипом футбольной команды универа. При жизни, наверное, бегал стометровку за десять секунд.

Сейчас он преодолел расстояние между нами за полторы.

Я успел уйти вбок. Чисто на рефлексах. Его руки с растопыренными пальцами, на которых уже виднелись сломанные ногти и запёкшаяся кровь, пронеслись в сантиметре от моего лица. Он пролетел мимо, запнулся о перевёрнутую урну и, не удержав равновесие, врезался плечом в стену. Но тут же развернулся, даже не заметив удара.

А я уже был наготове.

Три года дзюдо. Кидоган не дали, чёрный пояс тоже, но базу вбили на уровне мышечной памяти. Прямой удар кулаком — это первое, чему учат. Костяшки, запястье, локоть, плечо — одна линия. Вкладываешь вес тела, не просто руку. Целишься в подбородок или нос. Нос — он хрупкий, ломается легко, даже у бешеных.

Я ударил.

Кулак встретился с его лицом ровно в тот момент, когда он снова развернулся ко мне. Хруст раздался громкий, сочный, перекрывший даже общий шум коридора. Голова бешеного дёрнулась назад, из сломанного носа брызнула кровь — тёмная, почти чёрная, как мазут. Он пошатнулся. Уже хорошо. С этим можно работать.

Но он не упал. Просто отступил на шаг, мотая головой, разбрызгивая вокруг себя чёрные капли. А потом опустил руки, и я увидел, что его нос не просто сломан — он был вмят внутрь. И ему было плевать.

Губы растянулись в ухмылке. Или это мышцы лица сократились спазмом — у них, кажется, вся мимика сбоила. Но выглядело жутко.

Давай. Второй раунд.

Интерфейс на периферии зрения мигнул и выдал короткое сообщение:

Обнаружена угроза. Рекомендация: завершить контакт и продолжить движение к выходу.

Спасибо, кэп. Я как раз этим и занимаюсь.

Он снова бросился. Без паузы, без оценки обстановки, без единой мысли в этих чёрных глазах — только инстинкт. Или программа. Как дрон, у которого заклинило алгоритм атаки. Летел на меня всем телом, выставив вперёд руки с скрюченными пальцами, метя то ли в горло, то ли просто вцепиться куда попало.

И в этот момент я понял две вещи.

Первое: он абсолютно потерял контроль над своей инерцией. Его тело разгонялось быстрее, чем мозг успевал корректировать траекторию. Ускорение есть, а рулевого нет.

Второе: я знал, что с этим делать.

Сэнсэй Воронов, здоровенный мужик с вечно красным лицом и ладонями размером с обеденную тарелку, гонял нас на отработке бросков через бедро до седьмого пота. «Используй силу противника! — орал он, пока я в очередной раз ел татами лицом. — Не борись с инерцией, направляй её! Ты не сильнее его, ты хитрее!»

Не сильнее. Хитрее.

Я ушёл с линии атаки, одновременно разворачивая корпус боком. Левая рука — та самая, мутировавшая, которая всё ещё слегка пульсировала теплом, — захватила его за запястье. И боже, какая же у него была сила. Даже сквозь толстовку я почувствовал, как его пальцы сжимаются, пытаясь вырваться из моего захвата. Но левая рука держала, как тиски. Видимо, мутация затронула не только внешний вид предплечья, но и мышцы. Или связки. Или что там у меня теперь внутри.

Правая рука ушла под его плечо. Я довернул бёдра, поймал его инерцию и использовал её. Не моя сила — его собственная. Весь импульс его атаки я перенаправил по дуге, через бедро.

Он перелетел через меня, как мешок с костями. В воздухе его ноги описали беспомощную дугу, руки взметнулись в стороны, и он рухнул на пол спиной — ровно на то место, где валялись осколки стеклянной витрины «Наши достижения». Хрустнуло. На этот раз не нос — что-то в районе позвоночника. Или лопаток. Или всё вместе.

Я не стал ждать, пока он поднимется. И проверять, поднимется ли он вообще, тоже не стал. План был другой: валить. Быстро. Пока остальные не обратили на меня внимание.

Бросок через бедро — это красиво. В кино после такого герой обычно остаётся стоять в эффектной позе, поправляя воротник. В реальности после броска ты теряешь равновесие на долю секунды, потому что через тебя только что перелетело тело весом килограммов под восемьдесят. Я пошатнулся, опёрся ладонью о стену — прямо на чей-то кровавый отпечаток — и сразу же оттолкнулся, побежав.

Бег в моём понимании сейчас — это неровная, хромающая рысь умирающего оленя, который каким-то чудом ещё держится на ногах. Слабость после кровопотери и мутации давала о себе знать. В висках стучало, перед глазами иногда всё плыло, а интерфейс назойливо мигал жёлтым маркером:

Уровень энергии: 18%. Рекомендация: восполнить ресурсы.

Да иди ты, а? Дай мне сначала из здания выбраться, потом обсудим диету.

Коридор превратился в полосу препятствий. Я перепрыгнул через тело — нет, точно труп, потому что у живых людей шея не выгибается под таким углом. Обогнул перевёрнутый автомат с кофе, из которого всё ещё вытекала коричневая лужа. Проскочил мимо аудитории, где за стеклянной дверью кто-то забаррикадировался партами и стульями — я увидел бледное лицо студентки, которая прижимала палец к губам, умоляя меня не привлекать внимания. Я кивнул ей и пробежал дальше. Извини, помогать буду позже. Сейчас я сам — ходячая катастрофа с восемнадцатью процентами заряда.

К лестнице я выскочил, как пробка из бутылки. Сразу вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Обычно я так не делаю, потому что после четвёртого этажа колени начинают просить пощады. Но сейчас выбора не было. Позади слышались крики, топот, звон стекла. Кто-то бежал за мной? Или просто в ту же сторону? Я не оборачивался. Нет смысла. Если догонят — узнаю по звуку вгрызающихся в спину зубов.

Второй этаж.

На лестничной площадке второго этажа лежал преподаватель. Старый, в твидовом пиджаке и с галстуком, съехавшим набок. В виске — тёмное отверстие. Не от зубов. От пули. Видимо, кто-то из охраны пытался отстреливаться. Или это уже мародёры? Нет, глупость. Какие мародёры? Всё началось меньше двадцати минут назад.

Я перешагнул через тело и побежал дальше.

Пролёты были пусты, только лужи крови и чей-то одинокий кроссовок, валяющийся на ступенях. Почему люди теряют обувь во время катастроф? Эту загадку я, возможно, разгадаю в другой раз. Если выживу.

Первый этаж.

Я выскочил в главный холл и сразу же понял: здесь ловушка.

Холл первого этажа был огромным, с высокими потолками, панорамными окнами и турникетами на входе. Идеальное место, чтобы собрать толпу. Что и произошло. У главных дверей — двухстворчатых, стеклянных, с автоматическим приводом, который сейчас не работал, — столпилось человек пятьдесят. Студенты, преподаватели, кто-то из техперсонала. Они кричали, толкались, пытались протиснуться в узкий проём открытых вручную дверей. Створки держали всего двое человек, которые пытались организовать эвакуацию, но толпа обезумела не меньше заражённых. Каждый хотел выйти первым. Каждый рвал на себя, пихался локтями, наступал на упавших.

А позади этой толпы, с трёх разных направлений, в неё уже влетали заражённые.

Я видел, как один из них — парень лет двадцати, в лабораторном халате поверх футболки, — запрыгнул на спину женщине из бухгалтерии и вцепился зубами ей в шею. Та закричала, упала, увлекая за собой ещё троих человек. Второй заражённый просто врезался в толпу сбоку, как бильярдный шар, сбивая с ног всех, кто стоял на пути. Третий методично, почти лениво двигался вдоль стены, хватая тех, кто пытался отбежать в сторону. Паника достигла пика. Люди давили друг друга. Кто-то пытался пролезть под турникетами. Кто-то разбил окно пожарного щита и выхватил топор — но вместо борьбы с заражёнными просто начал рубить дверную раму, пытаясь расширить проход.

Это был не хаос. Это была мясорубка.

Я замер у входа в холл. Выскочить туда — самоубийство. Меня либо затопчут, либо заметят заражённые, и я окажусь между молотом и наковальней. Нужен другой выход. Думай, думай, думай...

Спортзал.

Точно. Старое помещение, ещё советской постройки, с облупившейся краской на стенах и запахом хлорки, въевшимся во всё, включая шведские стенки и маты. Я бывал там раз десять за всё время учёбы — в основном чтобы сдать нормативы по физре, которые я всегда откладывал до последнего. У спортзала был запасной выход. Пожарный. Он выходил на задний двор универа, туда, где парковка для сотрудников и мусорные баки. Им редко пользовались, но я знал о нём, потому что однажды у нас была учебная эвакуация.

Если добраться туда — можно выскользнуть из здания, минуя мясорубку.

Я развернулся и побежал обратно к лестнице. Теперь вниз. Вход в спортзал на минус первом. Лестница туда была неудобная, тускло освещённая, с вечно протекающей трубой под потолком. Но мне плевать. Я знал маршрут.

Только бы дверь была не заперта. Только бы там не было заражённых. Только бы...

Я отогнал мысли. Не время гадать. Время бежать. Потому что позади, судя по звукам, кто-то из бешеных всё-таки заметил мою одинокую фигуру, отделившуюся от толпы, и теперь двигался за мной.

Интерфейс услужливо обновил статус:

Уровень энергии: 15%. Обнаружено преследование. Рекомендация: ускориться.

Да неужели? А я-то думал, надо остановиться и поговорить с ним по душам.

Ноги гудели. Слабость накатывала волнами. Но я бежал. К спортзалу. К запасному выходу. К воздуху снаружи, где, возможно, всё было так же плохо, как и здесь. Но хотя бы без замкнутого пространства и толпы обезумевших студентов.

Лестница вниз встретила меня запахом сырости и мигающей лампой. Я начал спускаться, перепрыгивая через три ступени. Позади — топот. Кто-то спускался за мной. Быстро. Очень быстро.

Глава 3

Я влетел в спортзал плечом вперёд, едва не сорвав дверь с петель. Металлическая ручка, холодная и скользкая от чьей-то крови или пота, провернулась под ладонью. Сзади, буквально в паре метров, топот преследователя перешёл в спринтерский рывок — я слышал его дыхание, свистящее, рваное, как воздух из пробитого шланга.

Я развернулся всем корпусом, вцепился в дверь обеими руками и захлопнул её с такой силой, что эхо прокатилось по всему помещению. Засов. Где засов? Пальцы нащупали старый советский шпингалет на уровне пояса — слава всем богам, он был на месте. Я задёрнул его за секунду до того, как с той стороны в дверь ударилось тело.

Удар был такой силы, что металлическая створка завибрировала. Шпингалет жалобно звякнул, но выдержал. С той стороны раздался глухой стук — кажется, заражённый бился в дверь лбом. Или кулаками. Или тем, что у него осталось от того и другого. Стук повторился. Раз. Два. Три.

А потом тишина.

Я стоял, прижавшись лбом к холодному металлу двери, и пытался отдышаться. Лёгкие горели, как после стометровки на зачётном кроссе. В висках стучал пульс — частый, сбивчивый. Интерфейс услужливо обновил показатели: пульс 142, давление повышенное, уровень энергии — 14%. В углу зрения по-прежнему горел жёлтый маркер, а под ним появилась новая строка:

Рекомендация: отдых. Текущее состояние близко к истощению.

Отдых. Ага. Сейчас. Только галстук поправлю и чашечку чая закажу.

Я позволил себе секунду. Ровно одну. Лоб прижат к металлу, глаза закрыты, дыхание постепенно замедляется. В голове пустота — та самая, которая наступает, когда перегруз такой, что мозг просто отказывается обрабатывать происходящее и уходит в глухую оборону. Тишина. Только гул в ушах и собственное сердце.

А потом я услышал другой звук. Из глубины зала.

Шарканье. Множественное. Неровное. Как будто несколько человек одновременно волокли ноги по деревянному полу баскетбольной площадки. И тихое, едва различимое сипение. Дыхание. Не моё. Их.

Я открыл глаза.

Спортзал был погружён в полумрак. Окна здесь располагались высоко, под самым потолком, узкие и пыльные, пропускавшие ровно столько света, чтобы разглядеть очертания. Аварийное освещение над пожарным выходом бросало тусклый красный отблеск на облупившуюся шведскую стенку и сложенные в углу маты. В воздухе всё ещё висел запах хлорки, смешанный с чем-то новым. Металлическим. Кровь.

Я медленно обернулся.

Их было четверо. Может, пятеро — в полумраке сложно сосчитать. Они стояли в центре зала, возле волейбольной сетки, провисшей и болтающейся на одном тросе. Когда началась эпидемия, у них явно была тренировка. Спортивная форма — футболки, шорты, у одного наколенники. Кроссовки, которые скрипели по лакированному полу. У девушки — тайтсы и топ с эмблемой университетской команды. Студенческий спортклуб. Баскетболисты или волейболисты — теперь уже неважно.

Они двигались. Медленно, заторможенно. Видимо, заражение произошло совсем недавно, и тела ещё не адаптировались. Или они просто не заметили меня сразу, потому что были заняты чем-то другим. Но теперь заметили. Один за другим их головы поворачивались в мою сторону. Чёрные глаза блеснули в красном свете аварийной лампы.

Тот, что стоял ближе всех — здоровенный парень, метра два ростом, с бычьей шеей и плечами, которые не спрятать даже под мешковатой футболкой, — сделал шаг вперёд. Пол скрипнул. Его губы разошлись в сторону, обнажая зубы — обычные, не клыки, но все в крови. На подбородке запеклась тёмная корка. Видимо, он уже успел кого-то попробовать.

За ним двинулись остальные. Девушка в тайтсах припадала на левую ногу — кажется, голеностоп был сломан или вывихнут, стопа неестественно подворачивалась при каждом шаге. Но она всё равно шла. У третьего не хватало половины уха — ровный срез, как будто кто-то откусил. Четвёртый просто смотрел в пустоту и раскачивался, но тоже начал движение.

Четыре. Нет, пять — ещё один выползал из-за сложенных в углу гимнастических матов, видимо, упал или был ранен.

Я прислонился спиной к двери, за которой всё ещё стоял тот, с лестницы. Путь назад отрезан. Впереди — пятеро заражённых спортсменов, каждый из которых в любой другой ситуации размазал бы меня по стенке одной левой. Запасной выход был ровно за их спинами, в дальнем конце зала, за баскетбольной разметкой.

Я перевёл взгляд с них на дверь пожарного выхода, потом обратно. Прикинул расстояние. Метров тридцать. Ну, двадцать пять. В обычной жизни я бы пересёк это расстояние за несколько секунд. Но обычная жизнь закончилась минут двадцать назад в кабинке туалета на третьем этаже.

— Вот чёрт... — выдохнул я вслух.

Это не был крик отчаяния. Это была констатация факта. Спокойная, почти усталая. Как когда смотришь на дедлайн по проекту, который ты откладывал три недели, и понимаешь, что выспаться не получится.

Интерфейс мигнул и обновил сообщение:

Обнаружено множественное присутствие заражённых. Уровень угрозы: высокий.

Рекомендация: избежать прямого столкновения. Использовать окружение.

Уровень энергии: 13%. Критический порог: 10%.

Тринадцать процентов. Как номер моего билета на экзамене в прошлом семестре. Только тогда у меня был шанс списать, а сейчас — шанс просто добраться до двери живым.

Я отлепился от двери и медленно, не делая резких движений, начал смещаться вправо. Вдоль стены. Туда, где стояли гимнастические скамейки и стеллаж с мячами. Может, если двигаться плавно, они среагируют не сразу? У них же там задержка сигнала, я видел в коридоре. Может...

Здоровяк дёрнулся и ускорился. Нет. Не прокатит.

Я выругался про себя и перешёл на бег.

Здоровяк пер по прямой. Никаких финтов, никакой тактики — просто разгонял тушу в мою сторону, как грузовик без тормозов. Пол под ним скрипел и прогибался. Красный свет аварийки блестел в его глазах, и на секунду мне показалось, что я смотрю в лицо не человеку, а какой-то древней твари, которая только что вылезла из ямы и очень голодна.

Я рванул вбок, к стеллажу с мячами. Баскетбольными, волейбольными, футбольными — всеми сразу, сваленными в беспорядке на металлические полки. Схватил первый попавшийся — баскетбольный, оранжевый, с логотипом универа — и метнул ему в лицо. Со всей дури. Попал. Точно в лоб. Звук был глухой, как по арбузу, но здоровяк даже не моргнул. Только голова слегка качнулась назад и тут же вернулась на место.

Я бросил ещё один. Волейбольный. В челюсть. Бесполезно. Третий. Футбольный. Опять в голову. Реакция та же, что у танка при попадании из рогатки.

— Да твою ж мать, — выдохнул я и схватил с полки четвёртый мяч.

Паника — это забавная штука. Ты понимаешь, что делаешь глупость, но продолжаешь её делать, потому что мозг в критической ситуации хватается за самые доступные варианты. Вот я и хватался. За мячи. Как будто играю в вышибалы с трупом, который не знает правил. И, судя по всему, выигрывает по очкам.

Здоровяк был уже в трёх метрах. Я отбросил бесполезный спортинвентарь и побежал влево, к шведской стенке, рассчитывая обогнуть его по дуге и прорваться к запасному выходу. Но тут подключились остальные.

Девушка в тайтсах, припадая на сломанную ногу, зашла с фланга. Двигалась она дёргано, рывками, но быстрее, чем можно было ожидать от человека с такой травмой. Её правая рука тянулась ко мне, пальцы скрючены, ногти обломаны — видимо, она уже пыталась за кого-то уцепиться до меня. Я ушёл вниз, пригнулся, пропуская её ладонь над головой, и сразу же сделал перекат вправо. Прямо в ноги третьему заражённому — тому самому, с откушенным ухом.

Он навис надо мной, пока я ещё был на корточках. Руки пошли вниз, к моему горлу. Я успел выставить локоть, заблокировал его запястье, провернулся вокруг своей оси и, не вставая, ударил его ногой под колено. Обычный человек от такого удара сложился бы, как карточный домик. Этот только пошатнулся. Но мне хватило этой секунды, чтобы подняться на ноги.

Вовремя. Потому что сзади уже набегал четвёртый.

Я развернулся, перехватил его руку — опять левая сработала быстрее, чем я успел подумать, — и снова бросок через бедро. Тот же приём, что и на третьем этаже. Мышцы взвыли от напряжения, перед глазами поплыли круги, но тело справилось. Заражённый перелетел через меня и грохнулся на деревянный пол. Удар был такой, что доски затрещали.

Я не стал ждать. Развернулся — и тут же отшатнулся. Он уже поднимался.

Как будто падение для него было досадной помехой, а не физическим событием. Он просто упёрся ладонями в пол, выгнул спину под неестественным углом, какой живому человеку не сделать без перелома позвоночника, и встал. Глаза всё те же — чёрные, пустые. Боли нет. Страха нет. Усталости нет. Только программа: найти, догнать, загрызть.

— Вы серьёзно? — пробормотал я, отступая к центру зала. — Можно было бы и полежать для приличия.

Меня окружали. Медленно, методично. Здоровяк заходил справа. Девушка со сломанной ногой ковыляла слева, отрезая путь к шведской стенке. Одноухий топтался позади, возле волейбольной сетки. Брошенный через бедро уже оправился и двигался на меня в паре с пятым — тем, что выполз из-за матов. Итого пятеро. Против одного меня. С тринадцатью процентами заряда и пульсом под сто пятьдесят.

Я попятился. Не от страха — от рационального расчёта. Мне нужно было пространство для манёвра. Сейчас они сжимали кольцо, и если я дам им подойти вплотную, никакие приёмы дзюдо не помогут. Разорвут. Просто количеством.

Интерфейс продолжал работать, строчил сообщения, как безумный:

Уровень угрозы: критический.

Количество противников: 5.

Рекомендация: использовать окружение. Предметы. Препятствия.

Уровень энергии: 12%.

Использовать окружение. Легко сказать. Что у меня тут? Мячи, которые я уже опробовал с нулевым результатом? Шведская стенка? Волейбольная сетка? Маты? Стойка с баскетбольным кольцом, закреплённая на колёсах?

Стойка. Тяжёлая. Металлическая. На колёсах.

Я перевёл взгляд на неё.

Идея была идиотская. Но других всё равно не было. Я резко сменил направление и побежал не к выходу, а в сторону стойки. Здоровяк, уже предвкушавший, что я сам иду к нему в лапы, удивлённо дёрнулся, но его программа не предусматривала такой манёвр. Он замешкался ровно на ту долю секунды, которая была мне нужна.

Я схватился за стойку обеими руками и, вложив весь оставшийся вес тела, толкнул её вперёд. Она покатилась. Тяжело, со скрипом, но покатилась. Прямо на здоровяка и девушку.

Металлическая опора с баскетбольным щитом — это вам не волейбольный мячик. Она весит килограммов двести, и когда такая штука катится в твою сторону, даже бешеный вирус не поможет тебе устоять на ногах. Здоровяк попытался отмахнуться, но стойка врезалась ему в грудь и опрокинула на пол. Девушка, стоявшая рядом, тоже не успела уйти — колесо проехалось по её повреждённой ноге, и она рухнула с хриплым воем. Не от боли — от злости.

Двое выбыли из уравнения. Временно.

Оставалось трое. И запасной выход всё ещё в двадцати метрах.

Я рванул к запасному выходу. Не бежал — летел. Точнее, пытался лететь, насколько это вообще возможно для организма с двенадцатью процентами заряда и мышцами, которые уже начинали гудеть от перенапряжения, как старый трансформатор. Кроссовки скользили по лакированному полу, и каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом зале.

Позади топали. Я слышал их — сразу нескольких, тех, что остались на ногах после моего манёвра с баскетбольной стойкой. Они бежали за мной, и судя по звуку, приближались. Не уставали. Не сбавляли темп.

Но я не оборачивался. Золотое правило человека, который пытается выжить в захваченном заражёнными спортзале: не смотри назад, потому что это тратит драгоценные доли секунды. А доли секунды сейчас — это разница между «добежал» и «сожрали».

Пожарный выход был всё ближе. Тяжёлая металлическая дверь с горизонтальной ручкой-штангой, над ней — зелёная табличка «ВЫХОД» с пиктограммой бегущего человечка. Сейчас этот человечек был моим лучшим другом. Я уже мысленно представлял, как наваливаюсь на штангу, распахиваю дверь и вываливаюсь на задний двор, в холодный осенний воздух, подальше от этого ада.

Десять метров. Пять. Три.

Я вытянул руку вперёд, уже почти касаясь пальцами холодного металла ручки. Ещё секунда, и я на свободе. Я успею. Я...

Дверь распахнулась мне в лицо.

Не открылась — именно распахнулась. С чудовищной силой, с той стороны, мощным пинком, который мог бы выбить эту дверь вместе с петлями. Металлическая створка ударила меня в плечо и грудь, и я отлетел назад, как тряпичная кукла. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами вспыхнули искры, и я рухнул на пол, больно приложившись спиной и затылком о деревянное покрытие.

В глазах поплыло. На секунду я просто лежал, пытаясь понять, где верх, где низ и почему у меня во рту вкус крови. Интерфейс истерично мигал красным: «Уровень энергии: 11%. Опасность! Множественные угрозы!» Спасибо, я заметил.

Потому что надо мной уже кто-то стоял.

Я сфокусировал зрение как раз вовремя, чтобы увидеть фигуру, склонившуюся надо мной. Это был одноухий? Или ползающий? Неважно. Он был здесь, прямо надо мной, и его чёрные глаза смотрели на меня сверху вниз с голодным интересом, который не предвещал ничего хорошего. Рот открылся, из него вытекла струйка тёмной слюны и капнула мне на толстовку. Руки потянулись вниз, к моему горлу или лицу — я не успел разобрать.

А потом раздался выстрел.

Громкий, резкий, сухой. Совсем близко. От грохота у меня заложило левое ухо. Голова заражённого дёрнулась, будто кто-то невидимый ударил его кувалдой по виску. В черепе, чуть выше чёрного глаза, расцвело входное отверстие — аккуратное, тёмное. Фонтан чего-то влажного и тёмного брызнул в сторону, и заражённый завалился на бок. Сначала на колени, потом рухнул лицом вниз, прямо рядом со мной. Его пальцы ещё пару раз конвульсивно сжались и замерли.

Тишина.

Я лежал и смотрел на труп. Мозг отказывался обрабатывать произошедшее. Выстрел? Кто стрелял? Откуда? Почему? В коридоре была охрана с пистолетами, но в спортзал никто из них не заходил. Это точно. Значит, кто-то другой.

Я медленно, очень медленно поднял голову.

В дверном проёме, там, где только что была пустота, а потом чуть не вынесли мне мозги дверным полотном, стояли люди. Несколько фигур. В экипировке.

Они заходили в зал методично, без суеты, как на учениях. Чёткие движения, выверенные до автоматизма. Первым шёл тот, кто, видимо, и выбил дверь — высокий, широкоплечий, в полном боевом обвесе. За ним ещё двое, потом ещё. Я насчитал пятерых, прежде чем перестал считать. Они двигались клином, прикрывая сектора, словно в спортзале мог прятаться кто-то ещё. Оружие у них было серьёзное. Не пистолеты — компактные штурмовые винтовки, с тактическими рукоятями, коллиматорами и глушителями, которые делали выстрелы похожими на сухие щелчки, а не на грохот, который я только что слышал.

Экипировка впечатляла. Бронежилеты с подсумками, разгрузки, забитые магазинами. Набедренные кобуры с пистолетами. Наплечники, наколенники. Всё чёрное, без опознавательных знаков, без нашивок, без единого намёка на то, чья это служба. На руках — тактические перчатки с усиленными костяшками. На поясах — карабины для страховочных тросов и какие-то приборы, которые я не мог опознать.

И шлемы. Вот что сразу бросилось в глаза. Они были похожи на мотоциклетные интегралы, но явно военного образца. Матово-чёрные, обтекаемой формы, с забралами из затемнённого стекла или поликарбоната. За ними не было видно лиц. Вообще ничего не было видно — только собственное отражение в тёмном глянце, когда один из них наклонился ко мне.

Он подошёл, когда остальные уже рассредоточились по залу и добивали тех заражённых, что остались на ногах. Короткие, экономные очереди. Два-три выстрела, и очередное тело оседало на пол. Здоровяк, которого я сбил стойкой, попытался подняться, но тут же получил пулю в голову и затих. Девушка в тайтсах, которая всё ещё пыталась ползти по полу, тоже замерла навсегда. Чисто, быстро, профессионально. Без эмоций. Будто дезинсекторы уничтожали тараканов.

Тем временем оперативник, стоявший надо мной, опустил винтовку стволом вниз, придерживая её одной рукой. Вторую он протянул мне. Перчатка была чистая — ни крови, ни грязи. Ладонь открыта, жест недвусмысленный: «Вставай».

Я смотрел на неё пару секунд. Потом перевёл взгляд на тёмное забрало. Увидел в нём своё отражение — взлохмаченное, бледное, с разводами крови на лбу и щеке. Видок был тот ещё. Но жив. Вопреки всему.

Протянутая рука не дрожала. Ждала.

Я выдохнул, поднял свою — правую, здоровую, потому что левая всё ещё ощущалась как что-то чужеродное, хотя и двигалась нормально, — и схватился за его ладонь. Хватка у него была стальная. Он потянул меня вверх легко, без видимого усилия, и через секунду я уже стоял на ногах, пошатываясь, но вертикально.

Интерфейс мигнул и обновил статус:

Угроза нейтрализована. Уровень энергии: 10%. Критический порог достигнут.

Рекомендация: немедленное восполнение питательных веществ.

Я проигнорировал его и посмотрел на своего спасителя.

— А вы вовремя, — прохрипел я. Голос звучал как чуждый мне самому. — Я уж думал, курсач сегодня не допишу.

Забрало осталось непроницаемым. Оперативник ничего не ответил — только чуть наклонил голову, будто изучая меня. Может, оценивал моё состояние. А может, удивлялся, что я вообще ещё жив. Кто знает, что там у них за стёклами.

Остальная группа закончила зачистку. Зал погрузился в тишину, нарушаемую только гулом систем вентиляции и далёкими, приглушёнными криками с верхних этажей. Оперативники стянулись к выходу, контролируя периметр.

Тот, что помог мне подняться, вдруг заговорил. Голос из-под шлема звучал глухо, с лёгким искажением — видимо, встроенный динамик.

— Ты заражён?

Я усмехнулся. Вопрос прозвучал буднично, как будто он спрашивал не «подохнешь ли ты сейчас и не превратишься ли в монстра», а «зарегистрирован ли ты в библиотеке?».

— Сложный вопрос, — ответил я, глядя на своё изменённое левое предплечье. — Но, кажется, нет. Иммунитет. Или симбиоз. Или хрен знает что.

Я не успел среагировать. Вообще.

Только что оперативник стоял в полуметре, расслабленно опустив винтовку, и вдруг его левая рука метнулась вперёд, как змея. Стальные пальцы сомкнулись на моём запястье — на левом, на том самом, мутировавшем. Я дёрнулся, но хватка была как гидравлический зажим. Не вырваться.

Он рывком развернул мою руку внутренней стороной вверх. Ткань толстовки на предплечье была разорвана в клочья ещё во время драки в туалете, так что видно было всё. Шрамы. Геометрический узор тёмно-бордового цвета, расходящийся от того места, где зубы бешеного прокусили кожу. Слишком ровный для естественного заживления. Слишком чужеродный. Кожа в этом месте была темнее, плотнее, и под ней что-то едва заметно пульсировало — не в такт сердцу, а в своём собственном ритме.

Забрало шлема уставилось на моё предплечье. Прошла секунда. Две.

А потом он отпустил мою руку и резко отшатнулся назад. Два быстрых, чётких шага. Как от прокажённого. Как от бомбы с тикающим таймером.

И сделал жест рукой.

Даже я, человек сугубо гражданский, понял его без перевода. Резкий взмах открытой ладонью вверх — сигнал опасности, приказ занять позиции. И тут же, словно единый организм, все остальные оперативники в зале развернулись ко мне.

Пять. Шесть. Семь стволов. Я посчитал машинально, потому что когда на тебя наставляют оружие, мозг отчего-то решает, что точное количество — это жизненно важная информация. Винтовки смотрели мне в грудь, в голову, в живот. Красные точки коллиматоров заплясали на моей толстовке, на горле, на лице. Никто не стрелял, но пальцы лежали на спусковых крючках. Ждали.

Я замер. Даже дышать перестал.

Интерфейс взбесился. Красные строки посыпались одна за другой, перекрывая друг друга:

Внимание! Обнаружена угроза!

Внимание! Множественные источники опасности!

Уровень угрозы: экстремальный!

Рекомендация: не делать резких движений.

Уровень энергии: 10%. Критический порог!

Да заткнись ты, а? Я сам понял, что резких движений делать не надо. Я даже нерезких движений делать не собирался. Стоял, как статуя, и смотрел на первого оперативника — на того, кто минуту назад протянул мне руку и помог подняться.

Он стоял в двух метрах от меня. Винтовка висела на ремне, но правая рука уже лежала на рукояти пистолета в набедренной кобуре. Голова чуть наклонена вправо — классическая поза человека, который слушает. Левая рука поднялась к шлему, пальцы нажали кнопку на боковой панели, чуть ниже виска. Активация связи.

И он заговорил.

Слов я не слышал — видимо, микрофон был направленный или он перешёл на другой канал. Но по ритму речи, по паузам, по едва заметным кивкам было понятно: он с кем-то разговаривал. Докладывал. Спрашивал. И этот кто-то, на другом конце линии, решал мою судьбу.

Время растянулось. Как резина. Как тот момент перед синим экраном смерти, когда система ещё пытается что-то сохранить, но ты уже знаешь, что всё пропало.

Минута. Целая минута. Шестьдесят секунд — это немного, когда ты скроллишь ленту в телефоне перед сном. Но когда на тебя смотрят семь стволов, а какой-то хрен в шлеме обсуждает, считать ли тебя угрозой, подопытным или просто мусором, который нужно убрать с дороги, — минута превращается в вечность.

Я пытался читать язык тела. Бесполезно. Они стояли как роботы. Без эмоций. Без лишних движений. Профессионалы.

Наконец оперативник кивнул. Сам себе. Коротко, сухо. Левая рука отпустила кнопку на шлеме и опустилась вниз. Он развернулся ко мне всем корпусом, и даже сквозь тёмное забрало я почувствовал, как изменился его взгляд. Раньше он смотрел с интересом. Теперь — с холодной, прагматичной определённостью.

— Пакуйте, — бросил он.

Голос был ровный. Без злобы, без страха, без каких-либо эмоций вообще. Как будто он сказал не «скрутите человека», а «загрузите оборудование в фургон». Будничная команда в списке текущих задач.

Двое оперативников тут же опустили винтовки и двинулись ко мне. Не быстро, но уверенно. Один доставал с пояса наручники. Второй просто шёл, разминая пальцы в тактических перчатках.

И вот тут паника всё-таки прорвалась.

До этого я держался. Кровопотеря? Держался. Мутация? Держался. Бешеные, трупы, хаос? Держался. Но теперь, когда меня собирались упаковать, как вещдок, даже не объяснив, что происходит и куда меня повезут, — плотину прорвало.

— Эй, стоп! — мой голос дал петуха. Я сделал шаг назад, выставив руки перед собой. — Какого хрена? Я не заражён! Я сказал — иммунитет! Я просто студент, программист, у меня курсач горит!

Они продолжали идти. Стяжки были уже в руках у того, что слева.

— Вы не можете просто так меня забрать! Кто вы вообще такие? МЧС? ФСБ? Инопланетяне, мать вашу? Что происходит? Объясните хоть что-нибудь!

Вместо ответа тот, что шёл справа, ускорился. Я попятился ещё на шаг, но упёрся спиной в гимнастического коня, стоявшего у стены. Пути к отступлению не было. Паника захлестнула с головой, мысли понеслись вскачь, беспорядочно, как перепуганные кони.

Бежать. Драться. Нет, пристрелят. Но если упакуют, то увезут в лабораторию, будут резать, изучать, что со мной сделал вирус, что за мутация, почему я не стал таким, как они... Я не хочу. Я не хочу быть подопытным. Мама. Мама даже не узнает, что со мной случилось. Найдут только труп в туалете, но я не труп, я живой, живой, живой...

Первый оперативник — тот самый, который отдал команду, — следил за происходящим, скрестив руки на груди. Его поза была спокойной, даже скучающей.

— Не усложняй, — сказал он. — Сопротивление бесполезно. Ты нам нужен живым. Пока.

«Пока». Вот это «пока» мне особенно понравилось. Просто верх клиентоориентированности.

Двое уже были в метре от меня. Тот, что с наручниками, протянул руку, чтобы схватить меня за плечо. Я дёрнулся в сторону — просто рефлекс, последняя отчаянная попытка сохранить контроль над ситуацией.

И тогда вмешался третий.

Я даже не заметил, как он зашёл с фланга. Просто боковым зрением уловил движение, размытую тень — и в следующую секунду что-то жёсткое, металлическое, холодное врезалось мне в лицо.

Удар прикладом.

Я падал. Или летел. Или тонул. Последнее, что я увидел, — потолок спортзала с узкими пыльными окнами. Красный свет аварийной лампы, который пульсировал всё медленнее, словно сердце, которое вот-вот остановится. И тёмное забрало, склонившееся надо мной. Безразличное. Чужое.

А потом темнота.

Глава 4

Сознание возвращалось кусками. Как будто кто-то грузил операционную систему с жёсткого диска, но сектора были битые, и процесс шёл рывками. Сначала — звук. Ровный, низкий гул, похожий на гудение трансформатора или серверной стойки. Потом — свет. Яркий, режущий, даже сквозь закрытые веки. Он давил на глазные яблоки, заставляя морщиться. И наконец — ощущение тела. Я лежал на чём-то твёрдом, но не на полу. Поверхность была ровная, слегка пружинящая. Кровать? Или кушетка?

Я попытался разлепить глаза. Получилось не с первой попытки — веки будто склеились. Но когда наконец получилось, пришлось тут же зажмуриться обратно. Слишком ярко.

В голове стоял шум. Не боль — именно шум. Фоновый, как статические помехи в старом радиоприёмнике. Но сквозь него пробивалось что-то знакомое. Текстовые строки. Интерфейс загружался вместе с моим сознанием, строчки бежали перед внутренним взором, даже когда глаза были закрыты.

Система восстановлена.

Время отключения: 8 часов 23 минуты.

Внешнее вмешательство: обнаружено внутривенное введение питательных веществ.

Уровень энергии: 67%.

Регенерация тканей: 84%. Повреждения левого предплечья: закрыты. Формирование защитного слоя: завершено.

Угроза жизни: отсутствует.

Текущий статус: стабилен.

Рекомендация: отдых.

Шестьдесят семь процентов. В четыре раза больше, чем было в спортзале. И регенерация восемьдесят четыре процента. Видимо, пока я валялся в отключке, кто-то воткнул мне капельницу — или что-то посерьёзнее. Тело больше не чувствовало слабости. Мышцы не гудели, голова не кружилась. Даже странно — я уже начал привыкать к состоянию полуживого зомби, а тут вдруг здоровый организм. Ну, относительно здоровый.

Я снова открыл глаза, на этот раз медленно, давая им привыкнуть к свету. Проморгался. И начал осматриваться.

Палата. Или комната. Или камера — это с какой стороны посмотреть. Белоснежная, стерильная до скрежета в зубах. Стены, пол, потолок — всё одного оттенка. Никакой плитки, как в туалете универа, никаких труб и проводов. Гладкая, матовая поверхность, похожая на медицинский пластик. Свет шёл от потолочных панелей, ровный, без теней, будто само пространство светилось. Ни окон, ни намёка на внешний мир. Только белизна и тихий гул вентиляции.

Обстановка — аскетичная до абсурда. Кровать, на которой я лежал — простая, металлическая, с тонким матрасом, застеленным белой простынёй. Ни подушки, ни одеяла. Рядом — стул. Самый обычный, пластиковый, белый, как и всё остальное. И в углу — стойка с медицинским оборудованием. Монитор жизненных показателей, какие-то датчики, провода, уходящие в стену. Капельница, от которой ко мне тянулась трубка.

Я опустил взгляд на свою левую руку. Трубка была подключена к катетеру в сгибе локтя. Оттуда, судя по едва заметному движению жидкости в прозрачной магистрали, в меня что-то вливали. Или уже не вливали — капельница была почти пуста. Я аккуратно, поморщившись, снял пластырь и вытащил иглу. Кровь выступила маленькой каплей и тут же остановилась. Интерфейс одобрительно пискнул: «Свёртываемость крови: повышена». Полезная штука, надо признать.

Рука выглядела... нормально. Шрамы на предплечье всё ещё были — тот самый геометрический узор, — но теперь они стали светлее, почти под цвет кожи. Как старые татуировки, которые сделали много лет назад. Кожа на ощупь была гладкой, плотной. Никакой боли. Никакого дискомфорта. Просто часть меня теперь выглядела иначе.

Я сел на кровати. Голова слегка закружилась — но не от слабости, а от резкой смены положения после долгого лежания. Подождал пару секунд. Встал.

Ноги держали. Отлично.

Одежда на мне была та же — джинсы, толстовка с разорванным левым рукавом, кроссовки. Видимо, переодевать меня не стали. И на том спасибо. Хотя толстовку уже пора было списывать в утиль — она провоняла кровью, потом и хлоркой из спортзала.

Я медленно обошёл палату. Три шага в длину, два с половиной в ширину. Метров семь-восемь квадратных. Не камера-одиночка в СИЗО, но и не номер в отеле. Больничная палата? Может быть. Только слишком стерильная и слишком закрытая.

Медицинская техника в углу пищала и мигала зелёными индикаторами. Я подошёл ближе. На мониторе отображались какие-то графики, показатели, цифры. Пульс — 72, давление — 118 на 76, сатурация — 98%. Всё в норме. Сбоку от монитора стоял пустой штатив для капельницы, а на полу лежали упаковки от каких-то препаратов. Я наклонился, поднял одну. «Раствор глюкозы 5%». Другая — «Натрия хлорид 0,9%». Третья — без опознавательных знаков, просто ампула из тёмного стекла, уже пустая. Что в ней было — неизвестно.

Я отбросил упаковки и подошёл к двери.

Вернее, к тому месту, где дверь должна была быть. Это был прямоугольный проём в стене, заделанный такой же белой панелью, как и всё вокруг. Никакого зазора, никакого намёка на петли. Только тонкая, едва заметная щель по периметру — миллиметр, не больше. Я провёл ладонью по поверхности. Гладкая. Холодная. Металлическая? Или какой-то композит?

Ручки не было. Вообще. Никакой. Ни рычага, ни кнопки, ни сенсорной панели. Только глухая белая плита, вмонтированная в стену.

Я толкнул её. Бесполезно. Надавил сильнее. Ещё сильнее. Уперся плечом и навалился всем весом. Ноль реакции. Как будто это была не дверь, а часть монолитной стены.

— Отлично, — пробормотал я, отступая на шаг. — Значит, я не гость. Я — экспонат.

Я развернулся и снова осмотрел палату. Никаких камер видно не было, но это не значило, что их нет. Скорее всего, каждая секунда моего пребывания здесь фиксировалась и анализировалась. Где-то за этими белыми панелями сидели люди — или не люди — и наблюдали за мной через скрытые объективы. Изучали. Ждали чего-то.

Интерфейс снова ожил и выдал новое сообщение. Я уже начал привыкать к этой манере — он включался, когда считал нужным, а не когда я просил:

Обнаружено: замкнутое пространство. Выход заблокирован.

Угроза: отсутствует.

Наблюдение: вероятно.

Рекомендация: ожидать контакта. Сохранять спокойствие.

Сохранять спокойствие. Ага. Я как раз этим и занимаюсь. Просто так спокойно, что аж зубы сводит.

Я вернулся к кровати и сел. Стул проигнорировал — не люблю, когда мебель решает за меня, где мне сидеть. Хотя, если честно, выбора у меня всё равно не было. Оставалось только ждать. Ждать, пока за мной придут. И надеяться, что это будет не удар прикладом в лицо.

Я поднял левую руку и ещё раз осмотрел шрамы. Геометрический узор, слишком правильный для случайности. Он выглядел как печатная плата. Как схема. Как будто под кожей теперь была вшита какая-то технология, которую я даже не мог осознать. Что эти оперативники увидели? Почему один только взгляд на предплечье заставил его отшатнуться и вызвать подмогу?

Что-то было во мне. Что-то, чего они боялись — или наоборот, что-то, что они искали.

Я опустил руку на колено и уставился в белую стену напротив.

— Ну давай, — сказал я вслух. — Я проснулся. Давай, заходи. Поговорим. Я тут, кажется, надолго.

Тишина длилась недолго. Видимо, мои слова услышали — и решили, что пациент созрел для общения. Или просто наблюдение показало, что я проснулся, вменяем и не пытаюсь прогрызть дыру в стене.

Дверь сдвинулась.

Белая панель плавно уехала в стену, как в дешёвом научно-фантастическом фильме про будущее. Я аж присвистнул про себя. Серьёзно? Раздвижные двери? Либо у этих ребят бюджет как у небольшой страны, либо я попал куда-то очень далеко от обычной больницы.

В проёме тут же возник оперативник. Тот же чёрный обвес, тот же матовый шлем-интеграл, та же компактная штурмовая винтовка. Он встал у двери, заняв позицию ровно по центру, перекрывая проход. Винтовка висела на ремне, ствол смотрел в пол, но правая рука лежала на рукояти, а указательный палец — вдоль спусковой скобы. Расслабленно. Почти лениво. Но я уже видел, как эти ребята двигаются, и прекрасно понимал: если дёрнусь, палец окажется на спусковом крючке быстрее, чем я успею сделать шаг.

Интерфейс, чтоб его, снова ожил:

Обнаружена потенциальная угроза.

Рекомендация: соблюдать неподвижность. Избегать резких движений.

Да понял я, понял. Можешь не повторять. Это начинало раздражать. Нужно будет разобраться в нем, может смогу настроить под себя?

А потом из-за спины оперативника вышел второй человек. И вот он был совсем из другой оперы.

Белый костюм химической защиты — полный, с капюшоном, герметичными швами и встроенными перчатками. Не тот дешёвый комбинезон, который надевают на учениях по ГО, а серьёзная, дорогая экипировка, облегающая тело, но не стесняющая движений. На лице — респиратор, закрывающий всё: от подбородка до лба. Панорамное забрало из прозрачного пластика, за которым смутно угадывались черты лица. И голос, когда он заговорил, звучал глухо, с лёгким электронным искажением — видимо, через встроенный динамик.

— Молодой человек, мне нужно взять кровь на анализ. Прошу, не сопротивляйтесь.

Голос был старческий. Сухой, с хрипотцой, но не слабый — уверенный. Так говорят люди, которые привыкли, что их просьбы выполняются. Не приказы — просьбы. Вежливые, но не терпящие возражений. И сразу стало понятно: это не просто лаборант. Это кто-то из начальства. Учёный. Исследователь. Тот, кто здесь принимает решения — или как минимум имеет право голоса.

В руках он держал серебряный кейс. Небольшой, компактный, с закруглёнными углами и без единой надписи на поверхности. Металл тускло блестел в холодном свете потолочных панелей. Выглядело дорого. Очень дорого. Как оборудование, которое закупают не по тендеру, а по спецзаказу.

Я не двинулся с места. Сидел на кровати, уперев локти в колени, и смотрел на эту пару — чёрный оперативник у двери и белая фигура с кейсом. Контраст был почти художественный.

— Как долго меня будут здесь держать? — спросил я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё скрутилось в тугой узел. — И что вообще происходит?

Старик — я уже мысленно называл его Стариком, хотя возраста не видел — открыл кейс. Внутри, в углублениях из плотного поролона, лежали медицинские инструменты. Шприцы, пробирки, ампулы, и среди всего этого — инъектор для забора крови. Не обычный шприц с иглой, а автоматический, похожий на пистолет: приставил к вене, нажал спуск, и вакуум сам затянул кровь в контейнер. Я видел такие в фильмах про военных врачей, но в реальности не сталкивался.

Он подошёл ближе. Движения были медленные, выверенные — специально, чтобы я не нервничал. Или чтобы оперативник успел среагировать, если я вдруг выкину фортель.

— Мы вынуждены держать вас в палате, — заговорил он, обрабатывая сгиб моего локтя спиртовой салфеткой, которую достал всё из того же кейса. — Пока не убедимся, что вы не заразны и не представляете угрозы для окружающих. Это стандартный протокол. Ничего личного.

— Стандартный протокол, — повторил я, глядя, как он приставляет инъектор к вене. — А бить прикладом в лицо — это тоже стандартный протокол? Или это у вас такой корпоративный тимбилдинг?

Старик сделал паузу. Буквально на долю секунды. Затем нажал спуск инъектора — лёгкий щелчок, и поршень начал втягивать кровь в прозрачный контейнер. Тёмно-красная, почти чёрная в этом освещении. Как у того бешеного в туалете. Или мне показалось.

— Приношу извинения за грубость моих коллег, — сказал он, и в голосе действительно промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Ситуация была стрессовая. Они действовали по инструкции. Ваша рука... вы должны понимать, это выглядело необычно.

— Необычно, — я невесело усмехнулся. — Хорошее слово. Дипломатичное. А что насчёт того, что происходит? Заражённые в универе. Люди, которые грызут других людей. Вирус, который превращает студентов в обезумевших тварей. Что это за хрень и почему я ещё жив?

Инъектор издал ещё один щелчок — контейнер заполнился. Старик аккуратно отсоединил его, приложил к месту прокола ватный тампон и заклеил пластырем. Двигался он сноровисто, привычно, как человек, который проделывал это тысячи раз.

— Это сложный вопрос, молодой человек, — ответил он, убирая контейнер с моей кровью в кейс и защёлкивая замки. — И у меня пока нет полномочий давать вам развёрнутые ответы. Скажу только то, что вы и сами, вероятно, уже поняли: в вашем университете произошла утечка биологического агента. Мы работаем над локализацией. Ваш случай интересует нас, потому что вы — первый известный нам носитель, который не поддался полному заражению.

Он закрыл кейс и выпрямился. Забрало респиратора уставилось на меня. Я не видел его глаз, но чувствовал — он разглядывает меня с жадным интересом учёного, который нашёл редкий образец.

— Ваш иммунитет, — продолжил он, — а точнее, то, как ваш организм справился с вирусом, может стать ключом к созданию сыворотки. Вы не представляете угрозы. По крайней мере, предварительные тесты так говорят. Но вы ценны. Очень ценны. Поэтому мы вынуждены просить вас задержаться здесь до окончания полного цикла анализов.

— Задержаться, — повторил я. — То есть, я пленник.

— Вы — пациент под наблюдением, — поправил он мягко. — Как только мы убедимся в вашей безопасности, вопрос о вашем статусе будет пересмотрен.

Я перевёл взгляд на оперативника. Тот стоял всё так же неподвижно, как статуя. Потом снова на Старика.

— И сколько это займёт?

Старик взял кейс и направился к двери. У самого проёма он обернулся — или мне показалось, что обернулся, потому что забрало качнулось в мою сторону.

— Сложно сказать. День. Может, два. Может, больше. Зависит от результатов. Отдыхайте. Еду вам подадут через час. Если что-то понадобится — просто скажите вслух. Вас слышат.

И он вышел. Оперативник скользнул за ним, пятясь, не сводя с меня ствола до последней секунды. Дверь встала на место с тем же тихим шорохом, с каким открылась.

Я остался один.

Белая палата. Гул вентиляции. И тишина.

Я откинулся на кровать и уставился в потолок. Сказать вслух, значит? Отлично. Я прокашлялся и произнёс громко, чётко, в потолочные панели:

— Тогда принесите ноутбук. Я сдохну здесь от скуки!

Ответа не было. Но я знал — меня слышат.

Я лег на кровать, закинув ногу на ногу, и пялился в белый потолок. До обеда, который мне пообещал старик в респираторе, оставалось ещё около часа. Делать было нечего. Абсолютно. Телефона нет, книг нет, телевизора нет. Даже трещин на потолке нет, чтобы посчитать. Только я, белая комната и гул вентиляции.

И интерфейс.

Собственно, почему бы и нет? Я всё равно собирался с ним разобраться. Если эта штука теперь часть меня — а судя по всему, так и есть, — то неплохо бы понять, как она работает. Хотя бы базово.

Как вообще вызвать интерфейс? Раньше он появлялся сам, когда считал нужным. Но был же способ управлять им осознанно. Я попробовал сосредоточиться. Просто закрыл глаза и мысленно представил те самые строки, которые видел на границе затухающего сознания. Белый текст на чёрном фоне. Системные уведомления. Консоль.

Ничего. Только темнота под веками.

— Давай, — пробормотал я вслух. — Включайся. Активируйся. Загрузись. Что там у вас, симбиотов, за команды?

Тишина. Я вздохнул. Ладно. Если прямая команда не работает, надо попробовать что-то другое. Может, он реагирует не на слова, а на намерение? Желание? Потребность?

Я снова закрыл глаза и на этот раз не стал ничего приказывать. Просто представил, что мне нужно увидеть интерфейс. Как будто я хочу проверить статус системы, потому что это важно. Прямо сейчас. Жизненно необходимо.

И сработало.

Перед внутренним взором — или прямо на сетчатке, трудно было понять — начали проявляться строки. Сначала размытые, дрожащие, как плохо настроенный проектор. Потом чётче. Ярче. И вот уже передо мной висело основное меню. Или дашборд. Или как это правильно называть — чёрт его знает, я не UI-дизайнер, я в основном с базами данных работаю.

Интерфейс активен.

Основные показатели: в норме.

Уровень энергии: 68%.

Регенерация тканей: 86%. Завершение в течение 3 часов 12 минут.

Доступные разделы: Статус / Мутации / Лог / Настройки.

Вот так. Значит, он всё-таки интерактивный. Я мысленно потянулся к разделу «Мутации» — просто подумал о нём, и он раскрылся, как папка в файловом менеджере. Удобно, чёрт побери. Юзабилити и правда на высоте. Не зря они там, в моём организме, адаптировались под «лучший стиль отображения».

Передо мной развернулся список. Или дерево. Или как это называется в играх — древо навыков. Сейчас в нём было всего два пункта, и выглядело это довольно скромно:

Доступные мутации: 2.

Очки мутаций: 0.

И ниже:

Регенерация (уровень 1).

Нейромышечная память (уровень 0).

Я мысленно ткнул в первый пункт. «Регенерация, уровень 1». Раскрылось описание. Я ожидал чего-то пафосного, но текст был на удивление сухим и техническим — как документация к программному модулю.

Регенерация (уровень 1): ускоренное восстановление тканей носителя. Активируется автоматически при получении повреждений. Текущий коэффициент восстановления: х4 относительно базового. Эффективность зависит от уровня энергии. Дальнейшее развитие: доступно при накоплении очков мутаций (требуется: 2 очка). Побочные эффекты: повышенная потребность в питательных веществах в активной фазе регенерации.

Ничего удивительного. Ровно то, что я и ожидал. Раны заживают быстрее, но жрать хочется чаще. Логично. Я уже успел это прочувствовать на себе, когда интерфейс орал про питательные вещества, а я бегал от заражённых с тринадцатью процентами энергии. Четырёхкратное ускорение — это круто. Но не сверхъестественно. Порезы, ушибы, даже разорванная артерия — окей, полезно. Но не сказать, что я стал Росомахой из дешёвого комикса.

Я закрыл описание регенерации и перешёл ко второму пункту.

Вот тут было интереснее. Я пробежался по строкам, и чем дальше читал, тем больше поднимал брови.

Нейромышечная память (уровень 0): оптимизация передачи сигналов между центральной нервной системой и мышечными волокнами носителя. Ускорение формирования синаптических связей при обучении новым моторным навыкам. Улучшение повторяемости уже освоенных движений. Текущий коэффициент обучения: х1.5 относительно базового. Текущий коэффициент выполнения освоенных действий: х1.2 относительно базового. Дальнейшее развитие: доступно при накоплении очков мутаций (требуется: 1 очко). Побочные эффекты: незначительное повышение утомляемости в фазе активного обучения.

Я перечитал описание ещё раз. Потом ещё. Потом открыл глаза и уставился в белую стену, сопоставляя прочитанное с тем, что пережил за последние несколько часов.

Бросок через бедро.

Я ведь делал его на автопилоте. Там, в коридоре третьего этажа — я просто взял и бросил. Без раздумий. Без колебаний. Без внутреннего монолога: «Так, сейчас я захвачу его руку, доверну бёдра, использую инерцию». Ничего этого не было. Тело само знало, что делать.

И в спортзале, когда я кидал через бедро заражённого, я тоже не думал. Просто сделал. Как будто всю жизнь только этим и занимался. Хотя последний раз я отрабатывал этот приём три года назад, на тренировке у Воронова, и с тех пор ни разу не применял в реальной ситуации.

Ускорение обучения. Двадцать процентов к выполнению уже освоенного. Это звучало не очень впечатляюще — какие-то скромные проценты, которые в игровом интерфейсе обычно пропускаешь, не читая. Но на практике? На практике это означало, что любой навык, который я когда-либо пробовал, теперь работал лучше. Любой приём, любое движение, любой рефлекс. Даже те, которые я считал забытыми. А всё новое, чему я научусь, будет усваиваться в полтора раза быстрее.

И это только нулевой уровень. Что будет на первом? На втором? На десятом?

Я снова закрыл глаза и вернулся к интерфейсу. Строки висели передо мной, ровные, чёткие. Я посмотрел на «Очки мутаций: 0» и задумался. Как их получить? Убивать заражённых? Выполнять задания? Ждать, пока система сама начислит? Или это происходит с опытом — чем больше пользуешься мутацией, тем быстрее она развивается?

Вопросов было больше, чем ответов. Но по крайней мере, теперь я знал, что интерфейс — это не просто всплывающие уведомления и дурацкий таймер обратного отсчёта. Это полноценная система. С прокачкой. С ветками развития. С потенциалом, который я пока даже не мог оценить.

Я мысленно пролистнул вкладку «Лог». Там хранилась вся история событий — с самого первого сообщения о побеждённом вирусе и до последней записи: «Внешнее вмешательство: внутривенное введение питательных веществ». Можно было прокручивать, как историю команд в терминале. Удобно. Позже изучу подробнее.

Вкладка «Настройки» пока была пуста — только одна опция: «Стиль отображения: интерфейс». Видимо, можно было переключить обратно на иероглифы. Спасибо, не надо.

Я вышел из интерфейса и открыл глаза. В палате ничего не изменилось. Та же белизна, тот же гул, та же тишина.

Но я чувствовал себя иначе. Не просто жертвой обстоятельств, которую упаковали в лабораторию для опытов. У меня было что-то, что эти люди — в шлемах и костюмах химзащиты — не могли контролировать. Что-то, что росло и развивалось внутри меня, независимо от их анализов и протоколов.

Я сел на кровати и посмотрел на свою левую руку. Геометрический узор шрамов слабо поблёскивал в холодном свете потолочных панелей.

— Значит, нейромышечная память, — пробормотал я себе под нос. — И регенерация. Неплохой стартовый набор. Интересно, что будет дальше.

Глава 5

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Я не считал специально — просто интерфейс, сволочь такая, услужливо отображал время в углу поля зрения, когда я его вызывал. И убрать эту опцию пока не получалось. Так что я всегда знал, сколько прошло с момента моего пробуждения.

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и пялился в потолок. Смотреть там по-прежнему было не на что, но за три дня я успел изучить каждый квадратный сантиметр белой панели над головой. Мог бы нарисовать её по памяти. С закрытыми глазами. В масштабе.

Кормили три раза в день. И кормили, надо признать, хорошо. Не больничной баландой, от которой хочется повеситься на собственной простыне, а вполне себе приличной едой. Завтрак — омлет, тосты, кофе. Обед — суп, второе, салат. Ужин — что-то лёгкое, но сытное. Порции не как в ресторане, но явно рассчитанные диетологом. Организм, истощённый кровопотерей и мутациями, впитывал каждую калорию, как пересохшая губка. Интерфейс каждый раз после еды услужливо обновлял статус: «Уровень энергии: 89%... 94%... 100%». Через сутки я чувствовал себя практически нормально. Через двое — почти как до всего этого дерьма. Через трое — лучше, чем когда-либо.

Странное ощущение. Я привык быть среднестатистическим студентом-программистом: вечно невыспавшимся, с кофеиновой зависимостью и бледной кожей человека, который видит солнце только в перерывах между парами. А теперь мышцы не ныли, голова была ясная, и даже левая рука — та самая, мутировавшая, — перестала ощущаться чужеродной. Она стала просто... частью меня. Улучшенной версией.

Старик навещал меня несколько раз. Всегда в своём костюме химзащиты, всегда с оперативником за спиной. Молча брал кровь, раскладывал по пробиркам, уносил. Один раз пришёл с каким-то дополнительным оборудованием — тонкой, длинной иглой, подключённой к портативному анализатору. Попросил оголить левую руку. Я закатал рукав толстовки — вернее, то, что от него осталось, — и он воткнул иглу прямо в центр геометрического узора на предплечье. Не в вену — в мышцу. Или в то, что теперь было на месте мышцы. Анализатор что-то пропищал, старик хмыкнул — именно хмыкнул, я чётко расслышал этот звук даже через респиратор, — и убрал оборудование обратно в кейс. Никаких комментариев. Только хмыканье.

Я тогда ещё подумал: «Хмыканье учёного — это либо “очень интересно”, либо “полная хрень”». Третьего не дано. И судя по тому, что меня не выпотрошили и не утилизировали, это было «очень интересно».

Я усмехнулся собственным мыслям и перевернулся на бок. Интерфейс снова вызвал — просто от скуки. За три дня я неплохо натренировался им пользоваться. Теперь он открывался почти мгновенно, стоило только подумать о нём. Я пролистывал логи, перечитывал описания мутаций, пытался найти скрытые настройки. Очков мутаций по-прежнему было ноль. Это слегка раздражало — как в игре, где ты знаешь, что есть прокачка, но не понимаешь, как получить экспу.

Я как раз изучал вкладку «Настройки», которая за эти дни пополнилась ещё парой опций (можно было настроить прозрачность интерфейса и отключить звуковые оповещения — последних, кстати, никогда и не было), когда дверь снова сдвинулась.

Знакомый шорох. Я сел на кровати, автоматически напрягаясь. Хотя к визитам я уже привык, всё равно каждый раз включался режим «ожидание угрозы». Интерфейс пискнул было «Обнаружено движение», но я его отключил. Сам вижу.

В проёме возник оперативник. Тот же чёрный шлем, та же винтовка, та же расслабленно-напряжённая поза. Он встал у двери, как всегда, контролируя помещение. А следом за ним вошёл Старик.

И вот тут я реально удивился.

Старик был без респиратора.

Без костюма химзащиты. Без герметичного комбинезона. Без всего этого футуристического обвеса, который делал его похожим на астронавта из бюджетной научной фантастики. Вместо этого на нём был обычный лабораторный халат — белый, накрахмаленный до хруста, поверх рубашки и брюк. На носу сидели очки в тонкой металлической оправе. Волосы — седые, коротко стриженные, аккуратные. Лицо — морщинистое, но не дряблое; такие лица бывают у людей, которые много работали головой и не злоупотребляли вредными привычками. На вид — лет шестьдесят пять, может, семьдесят. Но держался он прямо, и взгляд у него был цепкий, острый, совсем не старческий.

— Молодой человек, — произнёс он, и голос без искажений респиратора звучал иначе: глубже, теплее, с той самой профессорской интонацией, от которой хочется сесть ровнее и поправить воображаемый галстук. — Вы полностью безопасны. Тесты подтвердили это окончательно. Теперь мы можем спокойно поговорить. В моём кабинете.

Я моргнул. Потом ещё раз. Посмотрел на оперативника — тот стоял неподвижно, но винтовку опустил чуть ниже. Потом снова на Старика.

— То есть, — медленно проговорил я, — три дня я был «потенциально опасным биологическим материалом», а теперь вдруг стал «молодым человеком», с которым можно поговорить за чашкой кофе?

Старик едва заметно улыбнулся. Уголки губ дрогнули, и в морщинах вокруг глаз промелькнуло что-то похожее на иронию.

— Я понимаю ваш сарказм, — сказал он. — И не обижаюсь. Протоколы существуют не для удобства, а для безопасности. Вашей в том числе. Но теперь, когда все сомнения сняты, я бы предпочёл беседовать в более располагающей обстановке. Вы заслужили хотя бы это.

Я встал с кровати. Ноги держали уверенно. Тело было лёгким, отдохнувшим. Три дня взаперти сделали своё дело — я чувствовал себя, пожалуй, лучше, чем когда-либо за последние полгода. Даже странно: апокалипсис, заражённые, мутации, похищение, а я в форме.

— Кабинет — это уже прогресс, — сказал я, подходя к двери.

Старик развернулся и вышел в коридор. Я последовал за ним. Оперативник пристроился сзади — молча, как тень. Но теперь он шёл не как конвоир, а скорее как сопровождение. Хотя я не обольщался: если дёрнусь не в ту сторону, приклад в лицо получу быстрее, чем скажу «нейромышечная память».

Коридор за дверью оказался таким же стерильно-белым, как и палата. Но он был шире, длиннее, с ответвлениями и дверьми без табличек. Где-то гудела вентиляция, где-то пищали приборы. По стенам тянулись провода в защитных коробах. Пол был покрыт матовым покрытием, которое гасило звук шагов. Мы свернули налево, потом направо, прошли через стеклянную перегородку с ещё одной раздвижной дверью — и наконец остановились перед обычной деревянной дверью с табличкой. На табличке значилось: «Профессор Д. А. Соболев. Научный руководитель».

Старик — теперь я знал его фамилию — толкнул дверь и пропустил меня внутрь.

Кабинет был небольшим, но уютным. Книжные шкафы вдоль стен, забитые медицинскими справочниками и какими-то папками. Письменный стол с монитором и стопкой распечаток. Два кожаных кресла напротив. И кофемашина в углу — дорогая, автоматическая, какие ставят в хороших офисах. Я оценил.

Соболев обошёл стол, опустился в своё кресло и жестом пригласил меня садиться напротив. Оперативник остался за дверью.

Я сел. Кресло было удобным. После трёх дней на больничной койке — почти королевский трон.

— Итак, — сказал Соболев, складывая руки на столе. — Давайте поговорим начистоту, Алексей.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Вы знаете моё имя?

— Мы знаем о вас достаточно, — он чуть наклонил голову. — Алексей Викторович Смирнов, двадцать один год, студент четвёртого курса факультета информационных технологий. Прописан в общежитии номер четыре. Мать — Смирнова Елена Игоревна. Отец — Смирнов Виктор Павлович. В университете характеризуетесь положительно, хотя с преподавателями иногда спорите. Курсовая работа по базам данных — не сдана.

Я выдохнул. Медленно. Потом откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Ну, раз вы всё знаете, — сказал я, — тогда, может, вы мне расскажете, что это за хрень творится? И почему я до сих пор жив, а сотня других студентов — нет?

Соболев снял очки, протёр их краем халата и снова водрузил на нос. Взгляд его стал серьёзным.

— Именно за этим я вас и пригласил, Алексей. Разговор предстоит долгий. Но сначала — кофе?

Я кивнул.

Он встал и подошёл к кофемашине. Через минуту кабинет наполнился запахом свежемолотых зёрен. Я смотрел на профессора Соболева — человека, который, судя по всему, знал ответы на все мои вопросы, — и думал, что через три дня в белой палате этот кофе будет самым вкусным в моей жизни. Если, конечно, то, что он расскажет, не окажется хуже самого вируса.

Соболев взял чашку обеими руками — так, как делают пожилые люди, когда хотят согреть пальцы, даже если кофе уже не обжигает. Он подул на тёмную поверхность напитка, сделал маленький глоток, удовлетворённо кивнул и только потом заговорил. Видимо, ритуал. Или способ собраться с мыслями перед серьёзным разговором.

Я свою чашку не трогал. Просто смотрел на него и ждал. За три дня я научился ждать — спасибо белой палате, лучшему тренеру по терпению.

— Вспышка в вашем университете, Алексей, — начал он, наконец отставив чашку на блюдце, — не была единственной. За последние трое суток произошло ещё два аналогичных инцидента. Первый — в торговом центре «Океан». Второй — в кинотеатре «Космос».

Он сделал паузу, позволяя мне переварить информацию. Я переваривал. Получалось плохо. В голове всплыли кадры из коридора третьего этажа: кровь на стенах, обезумевшие студенты, трупы на полу. А теперь умножьте это на три. Университет, торговый центр, кинотеатр. Места скопления людей. Места, где вирус может распространиться быстрее всего.

— Жертвы? — спросил я. Голос прозвучал глухо.

— В вашем университете — сто сорок три погибших, около двухсот инфицированных, восемьдесят семь выживших. Данные по торговому центру и кинотеатру примерно сопоставимы. Суммарно — почти пятьсот трупов за три дня. И это только те, кого мы смогли посчитать.

Я откинулся в кресле. Пятьсот человек. Полтысячи. За три дня. Это не локальная катастрофа. Это эпидемия. Нет — это атака.

— Почему это происходит? — спросил я. — Откуда вирус? Кто его запустил?

Соболев снова взял чашку, но пить не стал. Просто держал, глядя сквозь неё куда-то в стену.

— Почему — неизвестно, — сказал он. — Кто — тем более. Но у меня есть теория. Это тест. Испытание биологического оружия. Не лабораторное, не на животных — полевое. На живых людях. В условиях, максимально приближенных к реальному применению.

Я промолчал. Не потому что нечего было сказать — наоборот, вопросов стало ещё больше. Но Соболев, похоже, только подошёл к главному.

— Вирус, — продолжил он, — очень необычен. Я работаю в вирусологии тридцать семь лет, Алексей. Я видел многое. Лихорадка Эбола, Марбург, бешенство, десятки штаммов гриппа. Ковид, черт его побери. Но это... — он покачал головой. — Это другое. Этот вирус наделён интеллектом.

— Интеллектом? — переспросил я.

— Не в человеческом понимании. Не сознанием. Скорее, набором алгоритмов. Чрезвычайно сложных, адаптивных, способных к обучению. У него две задачи, и только две: жить и размножаться. Всё. Но выполняет он их с поразительной эффективностью. Попадая в организм носителя, вирус пытается перестроить его под свои нужды. Уничтожает высшие функции мозга, оставляя только базовые инстинкты — агрессию, голод, стремление распространяться. Инфицированный становится идеальным вектором передачи: он кусает, заражает, и вирус движется дальше. Захватывает новый организм. Размножается.

Я вспомнил чёрные глаза того парня в туалете. Отсутствие боли. Отсутствие страха. Полное, абсолютное подчинение программе.

— Но со мной что-то пошло не так? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Соболев впервые за время разговора посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий. Так смотрят на уравнение, которое никак не решается.

— С вами всё пошло совершенно не так, Алексей. Ваш иммунитет сделал то, на что не был рассчитан никто другой. Он победил вирус.

— Но я же не исцелился. Я чувствую его. Или его последствия. У меня...

— Симбиоз, — закончил он за меня. — Именно. Ваш организм уничтожил вирус как патоген, но вирус, повторюсь, наделён интеллектом. Пусть примитивным, но достаточным для самосохранения. Он не хотел умирать. И вместо того чтобы погибнуть вместе с отторгнутыми клетками, он адаптировался. Вступил с вашим организмом в симбиотические отношения. Перестал быть паразитом и стал... частью вас.

Он отставил чашку и подался вперёд, опираясь локтями на стол.

— То, что у вас на левом предплечье — не шрам. Вирус перестроил структуру тканей, нервных окончаний, частично — мышечных волокон, чтобы создать канал связи с вашим мозгом. Он больше не пытается вас убить. Наоборот — он пытается помочь. Потому что теперь ваше выживание — это его выживание. Вы — его среда обитания. И он будет делать всё, чтобы защитить среду обитания.

Я машинально потёр левое предплечье. Геометрический узор под тканью толстовки слабо пульсировал теплом.

— Регенерация, — сказал я. — Нейромышечная память. Это всё он?

— Да. Вирус адаптирует ваш организм, усиливает его. Вероятно, это только начало. Я не знаю, насколько далеко может зайти симбиоз. Но судя по анализам вашей мышечной ткани, которые я взял два дня назад, процесс уже идёт полным ходом. Ваши клетки меняются. Не как у заражённых — у них они деградируют. У вас — эволюционируют.

Он замолчал, давая мне время осмыслить. В кабинете повисла тишина, только кофемашина в углу тихо гудела в режиме ожидания.

Я думал. Три дня назад я был обычным студентом-программистом, которого волновали только дедлайны и несданный курсач. Теперь я — симбиот, носитель разумного вируса, ходячая эволюция. И единственный известный человек, который пережил заражение без превращения в безумную тварь.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я наконец.

Соболев слабо улыбнулся.

— Потому что вы теперь не просто пациент под наблюдением, Алексей. Вы — ключ. Возможно, единственный ключ ко всему этому кризису. И я хочу, чтобы вы понимали, что с вами произошло. Потому что дальше нам придётся работать вместе. Если вы, конечно, согласитесь.

Я взял свою чашку с кофе. Сделал глоток. Кофе был отличный. Горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой. Именно то, что нужно, когда тебе сообщают, что ты больше не человек, а симбиотический организм, и мир вокруг катится к чёртовой матери.

Я отпил ещё кофе и поставил чашку на стол. Профессор ждал. Он не давил, не торопил — просто сидел в своём кресле, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже успел изучить за прошедшие дни. Интерес учёного. Чистый, незамутнённый, почти детский. Так ребёнок смотрит на новый конструктор, прикидывая, что из него можно собрать.

И я решился.

Не потому, что доверял ему безоговорочно. И не потому, что у меня был выбор. Просто за три дня в белой палате я много думал — и понял, что скрывать информацию в моём положении невыгодно. Если я действительно «ключ», как он выразился, то чем больше они будут знать, тем выше мои шансы не превратиться в подопытную крысу. Информация — это валюта. А я пока банкрот. Пора начинать зарабатывать.

— Хорошо, — сказал я. — Вы хотите знать, что я чувствую? Давайте по порядку.

Соболев чуть приподнял брови и слегка подался вперёд. Я заметил, как его рука едва заметно дёрнулась к столу — видимо, хотел включить диктофон или открыть заметки, но сдержался. Не хотел меня спугнуть. Оценил.

— Когда тот парень прокусил мне руку в туалете, — начал я, — я почти сразу начал умирать. Артерия была задета, крови вытекло до хрена. Я сидел на полу и ждал, когда отключусь. И в какой-то момент по краю зрения начали появляться символы. Сначала — иероглифы. Неземные. Потом они перебрали кучу вариантов и остановились на кириллице. Сложились в слова. Сообщили, что вирус побеждён иммунитетом, идёт адаптация к носителю и что до смерти у меня пять минут двадцать семь секунд.

Соболев хмыкнул, но ничего не сказал. Я продолжил.

— Интерфейс — я его так называю — с тех пор постоянно со мной. Работает как операционная система. Показывает статус организма, уровень энергии, предупреждает об угрозах. Я научился им управлять — открывать, закрывать, пролистывать разделы. Их несколько: «Статус», «Мутации», «Лог», «Настройки».

При слове «мутации» профессор оживился. Пальцы его сцепились в замок, взгляд стал ещё острее.

— Мутации? — переспросил он. — Расскажите подробнее.

— Там сейчас два пункта. Первый — «Регенерация, уровень 1». Ускоренное восстановление тканей. Раны заживают быстрее, кровь сворачивается моментально. Коэффициент восстановления — в четыре раза выше базового. Второй — «Нейромышечная память, уровень 0». Это интереснее. Оптимизация передачи сигналов между мозгом и мышцами. Я быстрее учусь новым моторным навыкам и лучше выполняю уже освоенные. Коэффициент обучения — полтора к базовому, выполнения — один и два десятых.

Соболев снял очки и задумчиво протёр их краем халата. Я видел, как в его голове крутятся шестерёнки — перемалывают информацию, сопоставляют, строят гипотезы.

— Я занимался дзюдо три года в школе, но с тех пор не практиковался. А там, в коридоре и в спортзале, я бросал заражённых на автомате. Даже не думал об этом. Тело просто знало, что делать.

Профессор кивнул и снова надел очки. Потом поднялся, подошёл к книжному шкафу, достал какой-то потрёпанный справочник и, не открывая, просто подержал его в руке, уставившись в корешок. Думал.

Я ждал. Кофе тем временем остыл, но я всё равно сделал ещё глоток.

Наконец он вернулся за стол, положил справочник перед собой и посмотрел на меня.

— Алексей, — сказал он, и по тону я понял, что сейчас последует что-то важное. — У меня к вам предложение. Не приказ — именно предложение. Вы вправе отказаться, и я пойму.

— Слушаю.

— Я прошу вас задержаться в нашей лаборатории ещё на некоторое время. Но теперь — на других условиях. Никаких палат, никаких запертых дверей. Мы выделим вам хорошую комнату — полноценное жилое помещение, а не медицинский бокс. Свобода передвижения по территории комплекса. Доступ в спортзал, в библиотеку, в столовую. Питание — то же, что и у сотрудников. Интернет — контролируемый, но будет. Ноутбук, кстати, тоже дадим.

Я усмехнулся. За три дня я почти забыл о нём. Но сейчас, после всего, эта мысль показалась мне почти уютной. Островок нормальности в океане хаоса.

— А взамен? — спросил я.

— Взамен — курс тренировок. Я хочу посмотреть, насколько сильно вирус способен менять организм носителя. Ваши мутации — только начало. Нейромышечная память нулевого уровня даёт полуторакратное ускорение обучения. Это значит, что любой новый навык вы будете осваивать в полтора раза быстрее обычного человека. А если этот навык — физический, боевой, тактический — нейромышечная память должна работать особенно эффективно.

Он сделал паузу и добавил:

— Я хочу понять, на что вы способны. И заодно — дать вам инструменты для выживания. Потому что, полагаю, вы ещё не до конца осознаёте, насколько вы теперь ценны. Не только для нас. Для тех, кто этот вирус создал, — тоже.

В кабинете повисла тишина. Я обдумывал его слова. С одной стороны — перспектива остаться в лаборатории, пусть и на улучшенных условиях, всё ещё напоминала добровольное заточение. С другой — свобода передвижения, нормальная еда, интернет и, главное, тренировки. Возможность понять, что я теперь такое. Возможность стать сильнее. Потому что если то, что говорит Соболев, — правда, и вспышки будут продолжаться, мне эта сила понадобится.

И ещё кое-что. Он сказал «не только для нас». Значит, есть кто-то ещё. Кто-то, кто запустил этот вирус. И если они узнают обо мне — а они узнают, рано или поздно, — мне нужно быть готовым.

— Хорошо, — сказал я. — Я согласен. С одним условием.

— Каким?

— Выделите мне доступ к записям о вспышках вируса и заражённых. Я хочу попробовать их изучить. Может, получится извлечь что-то полезное. В конце концов, я программист. Дайте мне поработать с тем, что у меня в голове.

Соболев улыбнулся — на этот раз открыто, почти тепло.

— Договорились, Алексей. Добро пожаловать в команду.

Он встал и протянул мне руку. Я пожал её, отметив про себя, что рукопожатие у него крепкое, несмотря на возраст. Мы оба понимали: это не просто соглашение. Это начало чего-то нового. И никто из нас пока не знал, куда оно приведёт.

Глава 6

Два дня спустя.

Комната, которую мне выделили, оказалась на удивление приличной. Не «люкс» и не президентский номер, конечно, но по сравнению с белой палатой — просто царские хоромы. Кровать с нормальным матрасом, а не больничной койкой. Письменный стол у стены. Шкаф для одежды, в котором уже висели несколько комплектов казённой формы — чёрные футболки, тактические штаны, берцы. Видимо, местный дресс-код. Мою толстовку с разорванным рукавом и джинсы, провонявшие кровью и хлоркой, деликатно изъяли, оставив взамен чистое. Я не протестовал. Толстовка всё равно была безнадёжна.

Дали ноутбук. Старенький «Леново», явно из списанных, с затёртой клавиатурой и парой царапин на крышке. Но работал он шустро, операционка свежая, и доступ в интернет был. С купюрами, правда. Никакой почты, никаких мессенджеров, никаких соцсетей. Читай новости, смотри официальные сводки, но даже не пытайся написать маме, что ты жив. Я пытался. На второй день нашёл лазейку через форму обратной связи на каком-то левом новостном сайте, но запрос тут же заблокировали, а через минуту в дверь постучал оперативник и вежливо попросил «не нарушать протокол». Я послал его. Он не обиделся. Просто закрыл дверь и ушёл.

Новости были невесёлые. Вспышка в городском парке — четвёртая по счёту. Воскресенье, тёплая погода, семьи с детьми, собачники, пенсионеры на лавочках. Идеальная среда для распространения. Кто-то — или что-то — выпустило вирус прямо в центре парка, возле фонтана. Двести заражённых за первые полчаса. Прибывшие на место оперативники оцепили территорию и работали на зачистку. Новости писали туманно: «террористический акт», «неизвестное отравляющее вещество», «эвакуация граждан». Ни слова про вирус, заражённых, мутации. Цензура работала на полную катушку.

Я закрыл ноутбук и потёр глаза. Четыре вспышки. Сначала университет, потом торговый центр, потом кинотеатр, теперь парк. Масштаб нарастал. Кто-то методично тестировал вирус в разных средах. Закрытое помещение. Полузакрытое. Открытое пространство. И с каждым разом — всё больше жертв.

Я откинулся в кресле и уставился в потолок. Комната была обставлена скромно, но со вкусом — бежевые стены вместо стерильно-белых, мягкий свет от настенного бра, ковёр на полу. Даже картина висела — репродукция какого-то пейзажа с берёзками. В другой ситуации я бы счёл это милым. Сейчас — просто декорации к моему заточению.

Часы на ноутбуке показывали 14:45. Пора.

Я встал, натянул казённую чёрную футболку, проверил шнуровку на берцах и вышел в коридор. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком магнитного замка. Теперь она запиралась не только снаружи — в знак доверия, сказал Соболев. Или в знак того, что комплекс и так был одной большой клеткой, просто с более длинным поводком.

Коридоры здесь были стерильные, но не такие гнетущие, как на медицинском этаже. Широкие, с нормальным освещением, без назойливого гула вентиляции. По пути мне встретились пара лаборантов в белых халатах и один оперативник в полном обвесе — он молча кивнул мне и прошёл мимо. Я уже начал привыкать к местному контингенту. Люди здесь были деловые, сосредоточенные, без лишней суеты. Никто не пытался заговорить, никто не задавал вопросов. Всем было плевать на студента-программиста с мутировавшей рукой. У них была работа.

Тренажёрный зал находился на минус втором этаже. Я спустился по лестнице, приложил пропуск к считывателю — ещё одно нововведение, — и раздвижная дверь впустила меня внутрь.

Зал был большой. Метров двести квадратных, не меньше. Высокие потолки, мощная вентиляция, мягкое покрытие на полу. Одну половину занимали тренажёры — беговые дорожки, силовые станции, турники, стойки с гантелями и блинами. Всё новое, блестящее, без единой царапины. Таким оборудованием не каждый фитнес-клуб может похвастаться, не то что ведомственная лаборатория.

Вторая половина зала была отведена под спарринги. Мягкие маты на полу, боксёрские груши, манекены для отработки ударов и — что меня особенно впечатлило — октагон. Настоящая клетка для боёв, с металлическим каркасом и сетчатыми стенами. Прямо как в ММА, только меньше размером.

В зале уже были люди. Два оперативника без шлемов — впервые я видел их лица, — разминались на турниках. Ещё один, в лёгкой спортивной форме, отрабатывал удары по груше. И рядом с клеткой стоял человек, которого я не ожидал здесь увидеть.

Соболев.

На нём был не лабораторный халат, а спортивный костюм — простой, серый, слегка мешковатый. Он стоял, скрестив руки на груди, и разговаривал с высоким мужчиной в тактической форме без опознавательных знаков. Когда я вошёл, профессор заметил меня и кивнул.

— Алексей, — позвал он. — Подойдите.

Я подошёл. Высокий мужчина обернулся. У него было жёсткое лицо — волевой подбородок, короткий ёжик седых волос, шрам через левую бровь. На вид — пятьдесят, может, чуть меньше. Военная выправка, цепкий взгляд. Он посмотрел на меня с оценивающим интересом, как смотрят на новобранца перед курсом молодого бойца.

— Знакомьтесь, — сказал Соболев. — Это полковник Данилов. Он будет курировать вашу подготовку. Полковник, это тот самый Алексей Смирнов, о котором я вам говорил.

Данилов протянул руку. Я пожал её и тут же почувствовал, что моя ладонь утонула в его хватке, как в тисках. Не больно — но очень крепко.

— Значит, ты и есть тот самый ходячий симбиоз? — спросил он. Голос был низкий, с хрипотцой. — Выглядишь не очень.

— Спасибо, — ответил я. — Вы тоже.

Он усмехнулся. Соболев закатил глаза.

— Полковник Данилов — специалист по тактической подготовке, — пояснил профессор. — Он будет заниматься вашей физической формой и боевыми навыками. Программа тренировок уже составлена. Начинаем сегодня.

— Сегодня? — переспросил я, оглядывая зал. — А теория? Инструктаж? Техника безопасности?

— Техника безопасности простая, — сказал Данилов. — Если я говорю «бей» — ты бьёшь. Если говорю «беги» — бежишь. Если говорю «ложись» — падаешь и не задаёшь вопросов. Вопросы будешь задавать после тренировки. Уяснил?

— Так точно, — ответил я без особого энтузиазма.

— Вот и славно. Тогда разминка. Двадцать кругов по залу, бегом. Потом растяжка, потом посмотрим, что ты умеешь.

Я вздохнул и начал разминаться, чувствуя, как интерфейс услужливо обновил статус: «Физическая нагрузка: ожидается. Уровень энергии: 98%. Рекомендация: поддержание водного баланса». Ну да. Сейчас я узнаю, на что способна моя нейромышечная память, о которой я столько читал. И, кажется, узнаю довольно быстро. Потому что Данилов не выглядел как человек, который даёт поблажки.

Датчики налепили быстро. Холодные кругляшки с гелевой основой — на плечи, на грудь, на поясницу, на бёдра. Провода от них тянулись к компактному передатчику, закреплённому на поясе. Соболев сидел на скамейке за пределами тренировочной зоны и колдовал над планшетом, время от времени довольно хмыкая. Видимо, мои показатели в реальном времени ему нравились.

Данилов гонял меня без жалости. Первые полчаса — чистая физуха. Беговая дорожка в рваном темпе: минута спринта, минута трусцы, снова спринт, снова трусца. Потом — силовые на турнике и брусьях: подтягивания, отжимания на брусьях, подъём ног к перекладине. Я делал всё, что он говорил, и сам удивлялся тому, насколько легко идёт нагрузка. Раньше после трёх подходов на турнике я висел, как варёная макаронина, и мечтал о смерти. Сейчас мышцы работали ровно, без дрожи, без перенапряжения. Интерфейс докладывал о пульсе, расходе энергии и состоянии мышечных волокон, но я почти не смотрел на него. Тело само знало, что делать.

После силовых Данилов переключил меня на «координационку» — так он это назвал. Бег с резкими сменами направления. Кувырки через плечо. Прыжки с разворотом на сто восемьдесят градусов. Упражнения на баланс — стойка на одной ноге с закрытыми глазами, потом на полусфере, потом на полусфере с одновременным перебрасыванием теннисного мяча из руки в руку. Полковник стоял рядом и комментировал скупо, но по делу:

— Колени мягче. Корпус ниже. Не смотри под ноги, смотри вперёд. Ещё раз. Ещё. Хорошо. Теперь быстрее.

Я делал. И с каждым повтором движение становилось всё более плавным, точным, естественным. Нейромышечная память работала. Тело запоминало. Впитывало. Оптимизировало. К концу часа я выполнял связки, которые никогда в жизни не пробовал, а Данилов перестал поправлять меня и просто наблюдал.

Соболев за планшетом уже не хмыкал, а откровенно что-то записывал — палец летал по экрану, строча заметки. Я не видел его лица, но готов был спорить, что он улыбается.

А потом Данилов сказал:

— Всё. Разминка окончена. Пошли в клетку.

Я вытер пот со лба краем футболки и посмотрел на октагон. Сетчатые стены, жёсткий настил пола, яркие лампы под потолком. Выглядело это место как арена для гладиаторских боёв, только без восторженной толпы. Вместо зрителей — один профессор с планшетом.

Я зашёл внутрь. Данилов следом. Сетчатая дверь за ним закрылась с металлическим лязгом.

Полковник встал напротив меня, скрестив руки на груди. Он выглядел внушительно — жилистый, поджарый, с мускулатурой, которая не выставляется напоказ, а работает. В глазах — холодный, оценивающий интерес.

— Значит так, Смирнов, — начал он. — Мне сказали, что ты занимался дзюдо. Три года. В школе.

— Было дело.

— Можешь забыть.

Я моргнул.

— В каком смысле — забыть?

— В прямом, — он говорил ровно, почти лениво, но каждое слово било как молоток по наковальне. — Броски через бедро, захваты, работа в партере — это всё хорошо для татами. Против заражённых — бесполезно. Ты сам видел. Бросил одного, а он встал и снова пошёл. Бросил второго — то же самое. Они не чувствуют боли, не теряют ориентацию. Лежат ровно столько, сколько нужно чтобы встать, и снова атакуют. Дзюдо — это спорт. Спорт с правилами. Здесь правил нет.

Я молчал. Возразить было нечего — он говорил правду. Я помнил, как тот заражённый в спортзале поднялся сразу после броска, будто падение было для него досадной мелочью.

— Я буду учить тебя смешанному бою, — продолжил Данилов. — Не ММА из телевизора. Боевой системе. Удары руками, локтями, коленями. Борьба в стойке и в партере, но без удержаний — только добивание. Защита от ножа, защита от захвата, работа против нескольких противников. Никаких отдельных дисциплин. Всё в кучу. Миксуем, адаптируем, применяем по ситуации.

Он сделал шаг в сторону, медленно обходя меня по дуге. Я поворачивался за ним, стараясь держать дистанцию.

— Твоё преимущество — нейромышечная память, — говорил он. — Ты схватываешь на лету. Отлично. Значит, будем давать тебе материал плотнее. Больше техник за меньшее время. Но есть одна проблема.

— Какая? — спросил я.

— Ты не умеешь бить.

Он произнёс это так буднично, что я даже не сразу понял смысл. А когда понял, было уже поздно.

Данилов сократил дистанцию мгновенно. Без замаха, без предупреждения, без единого намёка на то, что сейчас нападёт. Только что стоял в двух метрах — и вдруг оказался прямо передо мной. Его правая рука пошла вперёд — прямой удар в лицо, быстрый, хлёсткий. Я едва успел дёрнуть головой в сторону, и кулак просвистел в сантиметре от скулы. Воздух рассекло с тихим свистом.

Но это был отвлекающий манёвр. Основной удар пришёл снизу — левая нога полковника врезалась мне в бедро, в ту самую точку, где проходят крупные нервные узлы. Нога онемела мгновенно, я пошатнулся, потерял равновесие и начал заваливаться вбок. Данилов не стал меня добивать — просто отступил на шаг и скрестил руки, глядя, как я пытаюсь устоять на одной ноге.

— Первое правило, — сказал он, пока я растирал ушибленное бедро и пытался вернуть конечности чувствительность, — никогда не жди, пока противник закончит говорить. Если он перед тобой — он уже атакует, просто ты об этом ещё не знаешь.

Я выпрямился, стиснув зубы. Интерфейс услужливо подсветил зону удара красным: «Повреждение мягких тканей. Уровень: незначительное. Регенерация активирована. Время восстановления: 2 минуты». Приятно, конечно, но прямо сейчас не особо помогало.

— Второе правило, — продолжил Данилов, снова начиная движение по кругу, — бей первым. Если видишь угрозу — не жди. Упреждай. Один точный удар в колено или в горло вырубит даже заражённого. Они не чувствуют боли, но физику никто не отменял. Сломанный сустав не работает. Разорванная трахея не дышит. Повреждённый мозг не управляет телом. Запомнил?

— Запомнил, — выдохнул я, чувствуя, как онемение в ноге постепенно сменяется покалыванием. Регенерация работала.

— Хорошо. Тогда начнём. Стойка. Показываю базу.

И он начал показывать. Стойка — левый бок вперёд, подбородок прижат к груди, руки у головы. Передвижение — короткими шагами, не перекрещивая ноги. Джеб — прямой удар передней рукой, быстрый, как хлыст, без замаха. Кросс — прямой удар задней рукой, с разворотом корпуса и вложением веса. Лоу-кик — удар ногой по бедру, который он только что применил на мне. Хай-кик — удар ногой в голову, который он показал с такой лёгкостью, будто ему было двадцать, а не за пятьдесят.

Я повторял. Раз за разом. Сначала медленно, под его поправки: «Выше локоть. Доворачивай стопу. Не роняй руку после удара, возвращай к голове». Потом — быстрее. Потом — в связках. Джеб-кросс. Джеб-кросс-хук. Джеб-кросс-лоу-кик. Тело впитывало движения. Нейромышечная память работала на полную катушку. Уже через полчаса я выполнял базу так, будто тренировался не первый месяц, а минимум полгода.

Соболев за планшетом то и дело поднимал голову и переглядывался с Даниловым. Полковник кивал — мол, вижу. И продолжал гонять.

К концу тренировки я выдохся до состояния выжатого лимона. Но при этом — странное дело — чувствовал себя отлично. Мышцы гудели, но не от перенапряжения, а от правильной, качественной работы. Интерфейс показывал уровень энергии 41%, и это было честно.

Данилов скомандовал заминку, потом кивнул мне на дверь:

— На сегодня всё. Завтра в девять утра здесь же. Опоздаешь — будешь отрабатывать штрафные. Вопросы?

— Есть один, — сказал я, вытирая лицо полотенцем. — Почему вы вообще согласились меня тренировать? Вы же полковник. Наверняка у вас есть дела поважнее, чем возиться со студентом.

Данилов посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на Соболева. Профессор едва заметно кивнул.

— Потому что ты — оружие, Смирнов, — сказал полковник ровным голосом. — Возможно, единственное оружие, которое у нас есть против этого вируса. И быть оружием тупым я тебе не позволю. Будешь острым. Будешь быстрым. Будешь смертельным. Я лично об этом позабочусь.

Он развернулся и вышел из зала.

Я остался стоять с полотенцем в руках, глядя ему вслед. «Оружие». Слово засело в голове и не хотело уходить. Ещё неделю назад я был студентом с несданным курсачом. Теперь я — оружие. Оружие против того, чего не понимаю до конца.

Интерфейс мигнул и обновил статус: «Нейромышечная память: прогресс обучения зафиксирован. Текущий уровень: 0. Опыт до следующего уровня: 14%».

Я усмехнулся. Четырнадцать процентов. Всего-то. Нужно найти способ получать очки мутаций, это явно ускорит мое развитие.

Я повесил полотенце на плечо и уже собирался свалить в душ, когда услышал за спиной шаги. Не тяжёлые, как у Данилова, а лёгкие, почти шаркающие. Соболев.

— Алексей, задержитесь на минуту.

Я обернулся. Профессор стоял в паре шагов, уткнувшись в планшет. Палец скользил по экрану, листая какие-то графики и таблицы. Он хмурился. Не так, как хмурятся, когда видят плохие новости, а так, как хмурятся, когда замечают странность, которая не укладывается в привычную картину мира.

— Что-то не так? — спросил я.

Он поднял глаза. За стёклами очков читалась смесь озабоченности и любопытства. Опасное сочетание. Обычно оно означает, что сейчас тебя попросят сделать что-то неприятное во имя науки.

— Мне нужно, чтобы вы прошли МРТ, — сказал он. — Полное сканирование тела.

— МРТ? — я нахмурился. — А анализы крови уже недостаточно?

— Анализы показывают биохимию. МРТ покажет структуру. Меня кое-что смущает в поведении вашей левой руки.

Я машинально опустил взгляд на предплечье. Геометрический узор шрамов слабо поблёскивал в свете ламп тренажёрного зала. Никаких новых ощущений не было — рука как рука. Чуть более чувствительная, чуть более быстрая, но в целом — обычная конечность.

— А что с ней не так?

— Если бы я знал, — Соболев поправил очки, — я бы не просил вас о сканировании. Понимаете, во время тренировки я следил за показателями мышечной активности. Ваша правая рука работала предсказуемо: нагрузка, утомление, восстановление — всё по графику. А левая... — он развернул планшет ко мне и ткнул пальцем в какой-то график, — вот здесь и вот здесь — аномальные всплески. Короткие, почти незаметные, но они есть. Как будто мышцы получают сигналы, которых не должно быть.

Я вгляделся в график, но ничего не понял. Какие-то кривые, пики, цветные линии. Для меня это была китайская грамота. Но Соболеву я доверял — за эти дни он ни разу не дал повода сомневаться в его компетентности.

— Ладно, — пожал я плечами. — МРТ так МРТ. Только дайте сначала в душ. Я после Данилова как выжатый лимон.

— Разумеется. Через час в лаборатории «Сигма». Это третий этаж, крыло «Б». Пропуск у вас есть.

Через час, посвежевший и переодетый в чистую футболку, я стоял у двери с табличкой «Лаборатория МРТ. Доступ ограничен». Соболев уже ждал внутри. И не он один.

В помещении собралось человек семь. Все в белых халатах, все с планшетами в руках. Молодые и постарше, мужчины и женщины, но с одинаковым выражением лиц — сосредоточенное любопытство. Похоже, профессор созвал целый консилиум, пока я мылся. Видимо, те самые аномальные всплески заинтересовали не только его.

В центре лаборатории возвышался аппарат МРТ — огромный белый цилиндр с выдвижным столом. Выглядел он новее и современнее всего, что я видел до этого. Никаких облупившихся наклеек и затёртых кнопок — гладкий пластик, сенсорные панели, мягкая подсветка. Дорогая игрушка.

— Алексей, проходите, — Соболев указал на стол. — Ложитесь на спину, руки вдоль тела. Постарайтесь не двигаться. Процедура займёт около сорока минут.

Я устроился на столе. Поверхность была холодной даже через одежду. Сверху на меня опустили пластиковую рамку с датчиками, зафиксировали голову мягкими валиками, чтобы случайно не дёрнулся. Я ненавидел замкнутые пространства, но за последние дни пришлось привыкнуть ко многому. Подумаешь, труба. Главное, чтобы не как в туалете — с кровью, трупом и таймером обратного отсчёта.

— Готовы? — голос Соболева прозвучал из динамика над головой.

— Готов, — ответил я, глядя в белый пластик над собой.

— Запускаем.

Стол плавно въехал в цилиндр. Вокруг загудело, зажужжало, застучало — стандартная симфония МРТ, которую я слышал в фильмах. Только здесь, в замкнутом пространстве, она звучала громче и назойливее. Я закрыл глаза и попытался расслабиться.

Интерфейс работал в фоне. Я вызвал его, просто чтобы занять мозг, пока идёт сканирование. Строки привычно побежали перед внутренним взором: статус организма, уровень энергии 92%, регенерация неактивна, нейромышечная память — опыт 14%. Всё как обычно.

За стеклом, в операторской, Соболев колдовал над мониторами. Я не видел его, но слышал приглушённый голос — он объяснял коллегам, куда именно смотреть.

— ...обратите внимание на область левого предплечья, — доносилось сквозь гул аппарата. — Видите? Структура мышечных волокон изменена. Это не рубцовая ткань. Это что-то иное. Вот здесь — похоже на дополнительные нейронные узлы. Они не должны здесь находиться. А вот здесь...

Он осёкся. На секунду в динамике повисла тишина, потом послышался удивлённый возглас кого-то из учёных.

А затем произошло то, чего я не ожидал.

Интерфейс дёрнулся.

Я не знал, что он вообще может дёргаться. До этого момента он работал идеально — как хорошо отлаженная программа. Но сейчас строки перед глазами задрожали, как будто кто-то потянул за шнур, соединяющий монитор с видеокартой. Текст начал рассыпаться на отдельные символы, мерцать, искажаться.

Система... система... система...

Одна и та же строка повторилась трижды, как заевшая пластинка. Потом пошли сообщения об ошибках:

Ошибка: внешнее воздействие на нейронный интерфейс.

Ошибка: электромагнитное поле превышает допустимые параметры.

Ошибка: целостность данных под угрозой.

Запуск протокола защиты...

Протокол защиты активирован.

Я открыл глаза, но перед ними всё ещё висели строки интерфейса. Они мерцали, накладывались друг на друга, исчезали и появлялись вновь. Такого раньше не было. Интерфейс всегда был послушным инструментом, а теперь он напоминал испуганное животное, которое мечется в клетке.

Я хотел окликнуть Соболева, но не успел.

На долю секунды — буквально на один удар сердца — все строки исчезли. И на их месте, ровно по центру поля зрения, появилась короткая фраза. Всего три слова. Написанные тем же шрифтом, но каким-то... дрожащим. Словно тот, кто их писал, делал это впервые и с трудом.

Эй! Меня слышно?!

Я замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Фраза висела перед глазами меньше секунды — и исчезла, сменившись привычными строками интерфейса:

Статус: стабилен.

Внешнее воздействие прекращено.

Протокол защиты деактивирован.

Гул аппарата МРТ начал стихать. Сканирование завершилось. Стол плавно выехал из цилиндра, но я продолжал лежать неподвижно, глядя в потолок и пытаясь осмыслить произошедшее.

Интерфейс не просто «работал». Он говорил. Не в смысле выдавал заготовленные фразы — он задал вопрос. Спрашивал, слышно ли его. Как будто там, внутри, за этими строками и графиками, было что-то ещё. Что-то, что только что впервые попыталось выйти на связь.

В операторской за стеклом учёные что-то бурно обсуждали. Соболев размахивал руками, показывая на мониторы. Они видели что-то на своих экранах — но видели ли они то же, что я? Заметили ли они эти три слова?

Я сел на столе, свесив ноги, и посмотрел на свою левую руку. Геометрический узор на предплечье, казалось, стал чуть ярче. Или мне просто показалось.

Соболев распахнул дверь операторской и быстрым шагом подошёл ко мне. Глаза у него горели.

— Алексей, — выдохнул он, — что это было? У вас на мгновение резко изменилась активность префронтальной коры. А потом... вы видели что-нибудь? Интерфейс? Он как-то реагировал?

Я поднял на него глаза и медленно, всё ещё переваривая случившееся, произнёс:

— Кажется, профессор, мой симбиот только что попытался со мной поздороваться.

Глава 7

Я стоял перед зеркалом в своей комнате и не сразу узнал человека, который смотрел на меня из отражения.

Это был, безусловно, я. Те же глаза, тот же нос, тот же шрам на подбородке — след детской драки в песочнице, которую я проиграл. Но тело изменилось. За неделю, прошедшую с того первого МРТ, оно перекроило себя заново, словно кто-то запустил программу оптимизации и забыл выключить.

Я стянул футболку и бросил на кровать. Отражение услужливо продемонстрировало результат. Плечи стали шире. Грудные мышцы обрели контур, который раньше только намечался, когда я втягивал живот и напрягался перед зеркалом — классический студенческий трюк, который никого не обманывает. Теперь напрягаться не требовалось. Рельеф был виден и в расслабленном состоянии: очерченные линии пресса, прорисованные косые мышцы живота, бицепсы, которые заметно прибавили в объёме. Никакого бодибилдерского перекача — скорее, жилистая, функциональная мускулатура бойца среднего веса. То, что делают тысячи повторений и годы тренировок, мой организм сделал за неделю.

Я повернулся боком, оценивая спину и плечи. Тоже неплохо. Очень неплохо.

И дело было не только в эстетике. Дело было в том, как тело работало.

Данилов выжимал из меня все соки. Буквально. Каждая тренировка начиналась с разминки, которая ещё неделю назад считалась бы полноценной нагрузкой. Потом — отработка ударов. Тысячи повторений. Джеб, кросс, хук, апперкот, лоу-кик, хай-кик. Сначала медленно, с поправками, потом — на скорость, на силу, на точность. Потом — спарринги. Данилов надевал защиту и гонял меня по октагону, пока я не начинал задыхаться. И когда обычный человек уже лежал бы пластом и молил о пощаде, мой организм включал ускоренную регенерацию, восстанавливал мышцы, сжигал молочную кислоту и требовал продолжения.

На пятый день Данилов хмыкнул и сказал: «У тебя бензобак больше, чем у остальных. Будем дозаправлять чаще». И увеличил нагрузки вдвое.

Я выдержал. Не потому что был крутым. Потому что у меня был чит-код, вшитый прямо в ДНК. Или куда там вирус вписал свой код.

Теперь, стоя перед зеркалом, я видел результат. Я всё ещё не был опытным бойцом. До Данилова мне было как до Луны пешком. Но с крепким любителем — с тем, кто занимается смешанными единоборствами пару лет для себя, — я бы уже посоревновался. Может, даже выиграл. Техника догоняла физику, а физика убегала вперёд с каждым днём.

Я вызвал интерфейс. Привычно, одним мысленным импульсом.

Статус носителя.

Уровень энергии: 97%.

Регенерация (уровень 1): активно. Восстановление мышечных микротравм — 100%.

Нейромышечная память (уровень 0): прогресс обучения — 87%. Опыт до следующего уровня: 13%.

Восемьдесят семь процентов. Ещё пара дней — и нейромышечная память поднимется до первого уровня. Что это даст на практике, я не знал. Соболев тоже. Мы вообще мало что знали о том, как работает этот симбиоз. Но я чувствовал: когда полоса опыта дойдёт до конца, что-то изменится. В лучшую сторону.

Я закрыл интерфейс и снова посмотрел в зеркало. Потом перевёл взгляд на левую руку. Геометрический узор на предплечье стал ещё бледнее. Теперь он напоминал не столько шрамы, сколько выцветшую татуировку. Но иногда — особенно после интенсивных нагрузок — он слабо пульсировал, словно жил своей жизнью.

Симбиот.

Я пытался связаться с ним. Всю эту неделю, каждый вечер перед сном, я закрывал глаза и мысленно звал его. Не молитвой, не заклинанием — просто направлял внимание внутрь себя, пытаясь уловить хоть что-то. Ответ. Движение. Присутствие.

Тишина.

После того случая на МРТ — тех трёх слов, вспыхнувших на долю секунды, — он молчал. Упорно. Непреклонно. Как будто и не было никакого «Эй! Меня слышно!». Я перерыл логи интерфейса вдоль и поперёк. Никаких следов того сообщения не сохранилось. Ни одной записи. Словно интерфейс сам удалил компрометирующие данные. Или спрятал.

Соболев, разумеется, заинтересовался феноменом. На третий день после первого МРТ он снова загнал меня в аппарат. Я лежал в той же трубе, слушал тот же гул, а за стеклом собрались те же учёные с планшетами. Но ничего не произошло. Интерфейс работал как часы. Никаких ошибок, никаких помех, никаких всплесков активности. Симбиот молчал, как партизан на допросе.

Профессор был разочарован. Я — озадачен.

Что это было? Случайный сбой, вызванный магнитным полем? Или первая, робкая попытка контакта? Если внутри меня действительно жило что-то разумное — пусть и не в человеческом понимании, — почему оно затаилось? Испугалось? Или просто не знало, как продолжить диалог?

Я провёл ладонью по лицу и вздохнул. Вопросов становилось всё больше, ответов — всё меньше.

— Ну и чего ты молчишь? — спросил я вслух, глядя на своё отражение. — Я же знаю, что ты там. Давай, выходи на связь. Я не кусаюсь. В отличие от тебя, кстати. Это ты меня укусил. Точнее, тот парень, но вирус-то был твой.

Тишина.

Я усмехнулся. Говорить с собственным отражением — верный признак того, что ты либо сошёл с ума, либо слишком долго просидел в изоляции. В моём случае, возможно, и то и другое.

Я отвернулся от зеркала, натянул футболку и сел за стол. Ноутбук тихо гудел вентилятором, на экране висела вкладка с новостями. Ещё одна вспышка. Теперь в спальном районе, в многоквартирном доме. Двадцать заражённых, пятьдесят эвакуированных. Оперативники сработали быстрее, чем в прошлые разы, но жертвы всё равно были. Вирус адаптировался. Или те, кто его запускал, меняли тактику.

Я закрыл ноутбук и уставился в стену.

Симбиот молчал. Но я не терял надежды. Если он однажды попытался сказать «Эй! Меня слышно?!» — значит, контакт возможен. Нужно только найти правильный подход. Правильный ключ. Или правильный стимул.

Может, нужна ещё одна экстремальная ситуация? В прошлый раз интерфейс активировался, когда я умирал. Второй раз — когда электромагнитное поле МРТ нарушило его работу. Может, ему нужен стресс? Опасность?

Или просто время.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра снова тренировка. Данилов обещал начать модуль «защита от ножа». Нужно выспаться.

Где-то на грани сна, уже проваливаясь в темноту, я снова мысленно позвал его. Без слов. Просто направил внимание туда, где, как мне казалось, он прятался.

И на этот раз мне показалось — или нет? — что в ответ пришла не фраза. Не текст. Даже не эмоция. Что-то более тонкое. Слабое эхо присутствия. Как будто кто-то на секунду приоткрыл дверь и тут же закрыл её, не решившись войти.

Я уснул. Завтра будет новый день. Я сбился со счёта. Но какая, к чёрту, разница, когда у тебя внутри живёт операционная система, а снаружи разваливается мир.

***

Данилов держал нож свободно, почти небрежно. Тренировочный клинок из тупого пластика болтался в его пальцах, как продолжение руки — такой же естественный, как сигарета у заядлого курильщика или ручка у профессора. Лезвие было синее, маркерное, и каждый раз, когда оно касалось моего тела, на коже оставалась синяя полоса. След от удара. Доказательство того, что в реальном бою я был бы уже мёртв.

— Ещё раз, — скомандовал полковник.

Я вскинул руки в защитную стойку, выставив левый бок вперёд. В правой руке — такой же тренировочный нож, но держал я его как первоклассник карандаш — правильно по учебнику, но без души. Данилов двигался по кругу, и я двигался за ним, стараясь держать дистанцию.

Он атаковал.

Без замаха, без предупреждения — просто оказался рядом и нанёс серию из трёх ударов. Первый — по диагонали сверху, целясь в шею. Я заблокировал предплечьем, но блок вышел жёстким, неуклюжим. Второй удар — снизу, под рёбра. Я попытался уйти корпусом, но недостаточно быстро, и синяя полоса расцвела на боку чуть ниже грудной клетки. Третий — прямой тычок в живот. Вот тут я вообще не успел среагировать. Пластиковое остриё ткнулось в солнечное сплетение, и я согнулся, хватая ртом воздух.

— Печень, — констатировал Данилов, отступая на шаг. — Если бы лезвие было настоящим, ты бы уже истекал кровью. Внутреннее кровотечение, отказ органа, смерть через пятнадцать минут. Если повезёт — через двадцать.

— Спасибо, — прохрипел я, выпрямляясь. — Очень мотивирует.

— А ты думал, я тебе сказки на ночь рассказываю?

Он снова начал движение. Я попытался перехватить инициативу и ударил первым — прямой выпад в корпус, как он учил. Данилов ушёл с линии атаки ленивым, почти неуловимым движением, и мой нож рассёк воздух. В ту же секунду его клинок чиркнул меня по запястью. Синяя полоса легла ровно поперёк вен.

— Рука отнялась. Ты безоружен. Что делаешь?

Я выругался и отступил, прижимая «раненую» руку к груди. Мысли скакали. Без ножа, против вооружённого противника — что он хочет услышать? Бежать? Драться дальше? Умирать героически?

— Дистанция, — ответил я наконец. — Разорвать дистанцию, найти предмет, использовать как щит.

— Уже теплее. Но пока ты думал, я тебя трижды добил. Запомни: ножевой бой — это не дуэль. Это геометрия. Углы, дистанция, время. Тот, кто быстрее считает, — живёт. Тот, кто рефлексирует, — труп.

Он сменил хват, перевернув нож лезвием вниз. Я видел такую стойку в кино — «обратный хват», кажется. И тут же понял, что в кино это выглядело совершенно иначе. Там движения были медленными, театральными. Здесь Данилов запорхал.

Именно запорхал. Другого слова я подобрать не мог. В рукопашном бою он был хорош — быстр, точен, опытен. Но с ножом в руке он становился кем-то иным. Лёгким. Текучим. Неуловимым. Его корпус двигался плавно, без рывков, а клинок в его пальцах жил собственной жизнью, меняя направление без малейшего предупреждения. Он бил с обеих рук, с любых углов, из любых положений. Удары сыпались со всех сторон — по корпусу, по ногам, по рукам. Я даже не успевал понять, откуда прилетело, а на мне уже расцветала очередная синяя полоса.

— Пах, — сказал он, ткнув меня остриём в бедро. — Прощай, бедренная артерия. Писюн тоже.

Я отскочил, но он уже был рядом.

— Подмышка. Подключичная артерия.

Ещё одна полоса.

— Почка. Сзади. Ты даже не увидел.

Я развернулся, замахиваясь для ответного удара, но его уже не было на прежнем месте. Он сместился на полшага вбок, и мой нож снова рассёк пустоту. А его клинок мягко коснулся моего горла.

— Убит, — подвёл итог он. — Шестой раз за три минуты.

Я опустил руки и выдохнул. Пот катился градом, мышцы гудели, на теле красовалось десятка два синих полос — отметин, каждая из которых в реальной схватке означала бы смерть или тяжёлое ранение. Регенерация, конечно, справилась бы с большинством из них. Но не со всеми. Перерезанная артерия — это перерезанная артерия, с регенерацией или без.

— Ты слишком много думаешь, — сказал Данилов, бросив мне полотенце. — Нож не прощает раздумий. В огнестрельном бою у тебя есть десятые доли секунды на решение. В ножевом — сотые. Мозг не должен участвовать. Только тело. Только рефлексы.

— Легко сказать, — пробормотал я, вытирая лицо.

— А ты думал, я тебя за неделю сделаю мастером? — он усмехнулся. — Ножевой бой нарабатывается годами. У тебя этих лет нет. Поэтому работаем с тем, что есть. У тебя нейромышечная память, Смирнов. Используй её. Не забивай голову. Доверься телу.

Я кивнул. Он был прав. Я слишком много анализировал — старая привычка программиста, который привык просчитывать алгоритм перед тем, как написать код. Но бой — это не код. Здесь нет времени на компиляцию.

Мы встали в стойку и продолжили. Данилов снова запорхал, его нож снова замелькал перед глазами, и я снова пропускал удары. Но теперь — чуть медленнее. Углы стали острее. Дистанция — точнее. Синих полос на моём теле стало не меньше, но теперь они появлялись не так быстро.

Я учился.

Соболев, как всегда, сидел на скамейке за пределами тренировочной зоны. Планшет лежал на коленях, палец лениво скользил по экрану, но я знал: он фиксирует каждую деталь. Скорость реакции. Точность движений. Мышечный отклик. Всплески нейронной активности. Он искал закономерности. Искал ключ к тому, как работает симбиоз.

И где-то глубоко внутри, на грани сознания, я снова почувствовал это. Слабое эхо присутствия. Тихий отклик. Словно симбиот тоже наблюдал. Учился. Ждал своего часа.

Я не стал его звать. Не сейчас. Пусть смотрит. Пусть привыкает. Рано или поздно он заговорит снова. А пока — тренировка. Пот заливает глаза, мышцы ноют, и Данилов снова орёт: «Не спать, Смирнов! Дистанция!»

Нож Данилова снова мелькнул перед лицом — ложный выпад, за которым должен был последовать укол в корпус. Я уже научился читать эту связку и начал смещаться вправо, поднимая блок, но вдруг замер.

Интерфейс замигал.

Не просто выдавал сообщения, как обычно, а именно мигал — весь, целиком, словно экран старого монитора, который вот-вот погаснет. Строки дрожали, искажались, накладывались друг на друга. А потом по центру поля зрения вспыхнуло уведомление, выделенное золотистым — не красным, не жёлтым, а золотистым, — цветом, которого я раньше не видел.

Нейромышечная память: уровень 1 достигнут.

Запуск перестройки нейронных связей.

Время завершения: 4 минуты 12 секунд.

Внимание: возможен болевой синдром. Рекомендация: принять горизонтальное положение.

Я поднял левую руку, показывая Данилову открытую ладонь. Жест, который за эти дни стал между нами универсальным сигналом: «Стоп. Что-то не так». Полковник остановился мгновенно, опустив тренировочный нож. Взгляд его скользнул по моему лицу, и, видимо, то, что он там увидел, ему не понравилось.

— Смирнов?

— Интерфейс, — выдавил я. — Что-то происходит. Нейромышечная... — я не договорил.

Соболев уже поднимался со скамейки, планшет летел в сторону. Его лицо выражало тревогу. Я открыл рот, чтобы объяснить, но не успел.

Боль ударила, как разряд тока. Нет — как миллион разрядов одновременно, в каждую нервную клетку, в каждый нейрон, в каждое мышечное волокно. Она была не похожа на ту боль, что я испытал во время мутации в туалете. Та была горячей, рвущей, животной. Эта — холодная, электрическая, точечная. Как будто кто-то прокладывал провода через всё моё тело, а изоляция ещё не высохла.

Я рухнул на колени, не успев даже подумать о том, чтобы смягчить падение. Тренировочный нож выпал из пальцев и отлетел в сторону. Мышцы скрутило спазмом — спина выгнулась дугой, плечи дёрнулись назад, шея напряглась так, что я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

А потом началась перестройка.

Я чувствовал её. Не метафорически — буквально. Каждый нейрон, который переподключался, отзывался короткой, острой вспышкой. Каждый новый синаптический мост, который наводил интерфейс, ощущался как микроскопический укол иглы. Это не было болью в привычном смысле — скорее, лавина сигналов, которую мозг интерпретировал как боль, потому что другого способа обработать такой объём данных у него просто не было.

Я лежал на полу тренировочного зала, скрючившись в позе эмбриона, и не мог пошевелиться. Перед глазами плыли строки интерфейса, но я не мог их прочитать — они сливались в сплошную белую полосу.

— Медика! — голос Соболева прорвался сквозь шум в ушах, резкий, непривычно громкий. — Срочно!

Я слышал топот. Кто-то бежал — наверное, оперативники с поста у входа. Данилов опустился на корточки рядом, но не трогал меня, и за это я был ему благодарен. Любое прикосновение сейчас, казалось, разорвёт меня на части.

— Что с ним? — голос полковника, низкий, напряжённый.

— Понятия не имею, — отрывисто бросил Соболев. — Смотрите на его левую руку!

Я не мог видеть, что там происходило. Но краем угасающего сознания отметил: предплечье горело. Буквально. Геометрический узор на коже светился — тусклым, красноватым светом, как тлеющие угли. Он пульсировал в такт моему сердцебиению, которое интерфейс показывал где-то на периферии: пульс 168, давление растёт, температура тела — 39.2 и повышается.

Четыре минуты двенадцать секунд. Прошло, наверное, от силы полторы.

Боль не ослабевала, но теперь она стала более... упорядоченной. Как будто хаотичные разряды выстраивались в систему. Я чувствовал, как что-то меняется в моей голове. Не в мыслях — в самой архитектуре мозга. Словно кто-то прокладывал новые каналы связи, расширял пропускную способность, сносил старые ограничения и строил новые, более эффективные маршруты.

Я закричал. Не от боли — от переизбытка ощущений. Крик вышел хриплым, сдавленным, и тут же оборвался, потому что голосовые связки тоже свело спазмом.

— Четыре минуты, — прохрипел я, пытаясь передать то, что видел в интерфейсе. — Ещё... четыре минуты...

— Он говорит, — донёсся голос Данилова. — Соболев, он в сознании.

— Держите его. Не давайте биться головой о пол.

Чьи-то руки — жёсткие, сильные — придержали меня за плечи. Данилов. Я чувствовал его хватку даже сквозь спазм. Соболев склонился надо мной, что-то говорил, но я не слышал слов. Шум в ушах нарастал, заглушая всё.

А потом, так же внезапно, как началась, боль отступила.

Не ушла совсем — просто схлынула, как волна, оставив после себя звенящую пустоту. Мышцы расслабились, дыхание вернулось, сердце начало замедляться. Я лежал на полу, мокрый от пота, и смотрел в потолок, не в силах пошевелиться.

Интерфейс стабилизировался. Золотистая строка сменилась зелёной:

Перестройка нейронных связей завершена.

Нейромышечная память: уровень 1.

Коэффициент обучения: х2.0 относительно базового.

Коэффициент выполнения освоенных действий: х1.5 относительно базового.

Новая способность: Мышечная интуиция (уровень 1). Предварительный анализ движений противника на основе микросокращений мускулатуры. Эффективность: базовая.

Я хотел прочитать последнюю строку ещё раз, но в глазах плыло. Мышечная интуиция? Анализ движений противника? Что за новая способность? Это что, встроенный предиктивный алгоритм?

— Алексей! — голос Соболева наконец пробился сквозь пелену. — Алексей, вы меня слышите?

Я моргнул и сфокусировал взгляд на его лице. Профессор был бледен, очки съехали набок, но глаза горели тем самым жадным научным интересом, который я уже хорошо изучил.

— Слышу, — прохрипел я. — Кажется... апгрейд завершён.

— Что?

— Нейромышечная память. Первый уровень. И ещё что-то новое. Мышечная интуиция.

Соболев замер. Его лицо на секунду застыло, а потом расплылось в улыбке — той самой, которую я видел, когда он находил что-то действительно интересное.

— Невероятно, — прошептал он. — Просто невероятно.

Данилов отпустил мои плечи и выпрямился. Вид у него был настороженный, но уже не тревожный.

— В следующий раз предупреждай заранее, Смирнов, — сказал он. — А то чуть инфаркт не заработал. Думал, ты прямо тут коньки отбросишь.

Я попытался усмехнуться, но вышло слабо.

— Я сам не знал. Интерфейс решил, что сейчас — самое подходящее время для обновления. Без предупреждения.

— Твой интерфейс — свинья неблагодарная, — резюмировал полковник и, неожиданно для себя, улыбнулся.

В зал вбежали двое санитаров с носилками и каким-то медицинским оборудованием. Соболев жестом остановил их.

— Отбой, — сказал он. — Пациент стабилен. Помогите ему подняться и проводите в палату. Сегодня тренировок больше не будет.

Я не спорил. Мышцы всё ещё подрагивали, а в голове стоял странный, звенящий туман. Но где-то на периферии сознания уже просыпалось новое ощущение. Словно я стал чуть быстрее. Чуть точнее. Чуть опаснее.

И ещё это. «Мышечная интуиция». Я пока не понимал, что это значит, но звучало многообещающе.

Глава 8

Комната тонула в полумраке. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и пытался уснуть уже второй час. За окном — а оно у меня теперь было, небольшое, забранное решёткой, но всё же окно — давно стемнело. Где-то в глубине комплекса тихо гудела вентиляция, и этот монотонный звук обычно помогал отключиться после изматывающих тренировок. Но не сегодня.

Сегодня во мне что-то изменилось.

Я чувствовал это физически. Не боль — скорее, эхо боли. Фантомные отголоски той электрической бури, что пронеслась по нервной системе несколько часов назад. Мышцы то и дело подёргивались — не сильно, едва заметно, но достаточно, чтобы не давать провалиться в сон. Нейроны всё ещё перестраивались, наводили мосты, тестировали новые соединения. Интерфейс молчал, но я знал: процесс продолжается. Где-то глубоко, на уровне, который я не мог контролировать.

Я перевернулся на бок. Потом на спину. Потом на другой бок. Подушка была слишком горячей. Одеяло — слишком тяжёлым. Простыня сбилась в комок. Я вздохнул и закрыл глаза, приказывая себе расслабиться. Данилов говорил: «Сон — это тоже тренировка. Не спишь — не восстанавливаешься. Не восстанавливаешься — не растёшь». Но Данилову легко говорить. У него нейроны не перепрошиваются заживо.

Прошло ещё полчаса. Или час. Я потерял счёт времени.

А потом, когда я уже почти провалился в дремоту — ту самую, зыбкую, на грани сна и яви, — я что-то услышал.

Не в комнате. Внутри.

Звук был странный. Не голос, не шум, не мелодия. Скорее, смесь всего сразу, как будто кто-то настраивал радиоприёмник на волну, которой не существовало. Шипение, треск, обрывки частот. Я открыл глаза и резко сел на кровати, вглядываясь в темноту.

Комната была пуста. Дверь закрыта. Окно темнело прямоугольником ночного неба. Никакого движения.

Я прислушался. Тишина. Только вентиляция гудит, только сердце стучит — всё ещё чуть быстрее обычного, последствия дневной встряски.

— Показалось, — пробормотал я вслух и снова лёг.

Но заснуть не получалось. Теперь — по другой причине. Я ждал. Сам не знал, чего именно, но каждая клетка тела была настороже. Словно кто-то стоял за плечом, но сколько ни оборачивайся — никого.

Я попробовал снова. Закрыл глаза. Расслабил мышцы одну за другой, как учил Данилов — от пальцев ног до лица. Дыхание замедлилось. Мысли потекли вязко, бессвязно.

И снова этот звук.

Теперь он был чуть громче. Чуть ближе. Всё ещё неразборчивый, но уже не хаотичный шум. В нём появилась структура. Ритм. Как будто кто-то пытался говорить, но слова проходили через слой плотной ткани и доходили до меня искажёнными, смазанными.

Я не открывал глаза. Боялся спугнуть. Вместо этого я сосредоточился на звуке, пытаясь разобрать хоть что-то. Это было похоже на настройку радио — ты крутишь ручку, ловишь волну, и сквозь помехи начинают проступать обрывки человеческой речи. Только здесь приёмником был мой мозг, а передатчиком — что-то, сидящее внутри него.

Голос — если это был голос — звучал странно. Искажённо. Слишком высокий и слишком низкий одновременно. Как будто несколько дорожек наложили друг на друга, и они не совпадали по скорости. Я напряг слух, пытаясь выделить слова.

«...т... е... ы...ш...»

Бессмыслица. Набор звуков. Я попробовал расслабиться ещё сильнее, убрать внутренний фильтр, который пытался превратить шум в осмысленную речь. Может, это вообще не слова? Может, это эмоции? Ощущения? Что-то, что мой мозг пытался перевести на единственный доступный ему язык?

Я лежал в темноте и слушал. Минуту. Две. Три. Звук становился то громче, то тише, то отчётливее, то совсем пропадал. Я чувствовал себя радиолюбителем, который пытается поймать сигнал с другой планеты. И, кажется, у меня начало получаться.

В какой-то момент мне показалось, что я разобрал слово «слышно». Или «слышу». Или что-то похожее. Сердце ускорилось, и я разозлился на него — стучит, мешает, заглушает сигнал. Спокойно. Спокойно.

Тишина.

А потом —

— ПРИВЕТ!

Это было как взрыв. Как удар молотком по наковальне, на которой лежала моя голова. Звук — чудовищной, невозможной громкости — разорвал тишину внутри черепа, и я буквально подскочил на кровати. Тело среагировало раньше мозга: я дёрнулся, запутался в одеяле и рухнул на пол, больно приложившись локтем о тумбочку. Что-то с грохотом упало — кажется, бутылка с водой.

Я лежал на полу, хватая ртом воздух и прижимая ладони к вискам. Голова гудела, как церковный колокол, в который только что со всей дури врезался звонарь. В ушах стоял звон, но не физический — звук был внутри, в самом центре сознания, и он всё ещё вибрировал, отражаясь от стенок черепа.

— Твою мать, — прошептал я, пытаясь отдышаться. — Твою мать...

Интерфейс проснулся мгновенно и застрочил, как безумный:

Внимание! Зафиксирован внутренний аудиосигнал.

Источник: не идентифицирован.

Уровень громкости: критический.

Рекомендация: сохранять спокойствие.

Сохранять спокойствие. Ага. Легко сказать, когда у тебя внутри кто-то орёт «Привет» с громкостью реактивного двигателя. Я полежал ещё немного, пережидая, пока звон утихнет. Потом медленно, очень медленно сел на полу, привалившись спиной к кровати. Сердце колотилось где-то в районе горла.

Привет.

Это был не интерфейс. Интерфейс общался текстом. Холодным, безликим, функциональным. А это — это был голос. Живой. Или почти живой. Искажённый, многослойный, но — голос. И он обращался ко мне. Напрямую.

Симбиот.

После недели молчания, после одной-единственной попытки на том МРТ, он наконец-то вышел на связь. И сделал это в своём стиле — громко, неуклюже, без понятия о том, что у меня тут, вообще-то, барабанные перепонки есть. Ну, или их ментальный эквивалент.

Я потёр виски и усмехнулся. Смех вышел нервным, с истерическими нотками, но мне было плевать. Я сидел на полу в одних боксёрах, посреди разгромленной тумбочки, с гудящей головой и сердцем, которое всё ещё пыталось выпрыгнуть из груди. Но на душе было странно легко.

Потому что я был не один.

— Ну привет, — сказал я вслух в темноту комнаты. — Долго же ты собирался. Нельзя было потише?

Ответа не было. Но теперь я знал наверняка: он здесь. И он слушает.

***

Два дня спустя

Тренировочный зал гудел под лампами дневного света. Те же маты на полу, те же груши, тот же октагон. Но теперь, когда я заходил в клетку, я чувствовал себя иначе. Не жертвой, которую сейчас будут гонять до седьмого пота, а противником. Начинающим, зелёным, но — противником.

Нейромышечная память первого уровня работала на полную. Двукратное ускорение обучения — это не просто цифра в интерфейсе. Это когда ты видишь приём один раз и уже можешь его повторить. Когда тренер поправляет стойку, и тело запоминает правильное положение с первой попытки. Когда связка ударов, которая вчера казалась невозможной, сегодня получается сама собой, без участия сознания.

Но главным был не коэффициент обучения. Главной была Мышечная интуиция.

Эта штука работала странно. Я до сих пор не до конца понимал её механику — интерфейс описывал её как «предварительный анализ движений противника на основе микросокращений мускулатуры». Звучало как заумная фраза из научной фантастики, но на практике ощущалось иначе. Это было похоже на... предчувствие. За долю секунды до того, как Данилов наносил удар, я знал, куда он придёт. Не видел — именно знал. Мышцы его плеча едва заметно сокращались, готовясь к движению, бедро чуть подавалось вперёд перед лоу-киком, локоть дёргался на миллиметр до того, как кулак летел в мою сторону. Мой мозг — или симбиот, или они оба вместе — считывал эти микросигналы и интерпретировал их быстрее, чем я успевал осознать.

Это не делало меня неуязвимым. Данилов был слишком быстр, слишком опытен, слишком непредсказуем. Но теперь я уклонялся от каждого третьего удара, а не от каждого десятого. Иногда — от каждого второго. А пару раз за сегодняшний спарринг я не просто ушёл от атаки, но и контратаковал в ответ — резко, точно, туда, где открывалась брешь.

Именно это и происходило сейчас.

Мы стояли в октагоне. На мне — лёгкая защита: капа, перчатки для ММА, тренировочный нож в правой руке. Данилов — без защиты, только со своим синим пластиковым клинком. Вокруг клетки, чего раньше никогда не было, собрались зрители. Два оперативника оставили гантели и подошли поближе, скрестив руки на груди. Ещё один — тот самый, что когда-то вырубил меня прикладом, — стоял у сетки и следил за происходящим с интересом, которого я от него не ожидал. Даже Соболев оторвался от планшета и наблюдал поверх очков.

Данилов атаковал первым. Серия из пяти ударов — две руки, три ножа. Я ушёл от первых трёх, блокировал четвёртый и, вместо того чтобы отступать, как делал всегда, шагнул вперёд. Мой нож пошёл по диагонали снизу вверх — туда, где, как подсказывала интуиция, на долю секунды откроется его корпус.

Полковник удивился. Я увидел это по его глазам — лёгкое расширение зрачков, мгновенная пауза в движении. Он ушёл от удара, но не так легко, как обычно. Ему пришлось рвануть корпус назад, теряя равновесие на долю секунды. Синяя полоса — моя синяя полоса — мазнула по его футболке, в сантиметре от рёбер.

Я не достал. Но был близко. Очень близко.

В зале повисла тишина. Один из оперативников присвистнул.

Данилов выпрямился и посмотрел на меня. На его лице медленно проступило что-то, чего я никогда раньше не видел. Не раздражение. Не скука. Интерес. Настоящий, живой интерес.

— А ты растёшь, Смирнов, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Ещё чуть-чуть — и достанешь.

— Я предупреждал, что быстро учусь, — ответил я, пытаясь отдышаться.

— Быстро — это мягко сказано. Ты учишься так, как люди не учатся. То, на что уходят месяцы, у тебя занимает дни. То, на что уходят годы, займёт, я полагаю, недели.

Он повернулся к зрителям.

— Чего встали? Шоу оплачено? Работать!

Оперативники неохотно разошлись, но я заметил, что они продолжали поглядывать в сторону клетки. Особенно тот, с прикладом. Мы встретились взглядами, и он едва заметно кивнул. Кажется, это было местное извинение. Или знак признания. Что ж, приму любой вариант.

Данилов снова встал в стойку.

— Продолжим. Теперь — всерьёз. Никаких поддавков.

— А до этого были поддавки?

Он улыбнулся — одними уголками губ.

— Узнаешь.

И он снова запорхал. Его нож превратился в размытое пятно, а тело задвигалось с той самой текучей, неуловимой грацией, которую я уже научился бояться. Удары посыпались с утроенной скоростью. Я пропускал их — один за другим, не успевая блокировать. Но теперь я видел их. Каждый. До того, как они достигали цели. И с каждым пропущенным ударом моё тело запоминало траекторию, чтобы в следующий раз встретить её правильно.

Через час мы закончили. Я был весь в синих полосах, мокрый насквозь, но живой. Данилов выглядел так, будто только размялся. Однако когда он снял перчатки, я заметил, что костяшки у него покраснели. Он тоже устал. Просто не показывал.

Мы вышли из клетки. Оперативники, которые всё-таки досмотрели до конца, молча разошлись по своим делам. Но один из них задержался и, проходя мимо, бросил вполголоса:

— Неплохо, парень. Если так дальше пойдёт, через месяц Данилов начнёт тебя бояться.

Я усмехнулся.

— Никто не начинает бояться программиста.

— Программиста — нет, — ответил он уже на ходу. — А вот симбиота с ножом — очень даже.

Я остался стоять, переваривая его слова. Симбиот с ножом. Звучало как название дешёвого боевика. Или как строчка из моего будущего резюме. Образование: неоконченное высшее, курс по базам данных. Опыт работы: носитель вируса, владею ножом, умею уклоняться от пуль.

Интерфейс мигнул и выдал:

Нейромышечная память: прогресс обучения — 12%.

Мышечная интуиция: эффективность повышена на 3%.

Рекомендация: отдых. Мышечная ткань требует восстановления.

Я кивнул сам себе и направился в душ. Завтра будет новый день. И Данилов снова будет гонять меня до седьмого пота. Только теперь я знал: ещё немного — и я достану.

В душе я быстро смыл с себя усталость холодной водой и отправился есть.

Столовая комплекса располагалась на нулевом этаже и больше напоминала армейскую — длинные ряды столов из нержавейки, раздаточная линия с подносами, никаких излишеств. Кормили, впрочем, прилично. Я обычно брал еду и уходил в комнату: общество оперативников, которые ещё недавно наставили на меня стволы, как-то не располагало к задушевным беседам за обедом. Да и они, честно говоря, смотрели на меня с опаской — как на ходячий биологический реактор, который может рвануть в любой момент.

Сегодня всё было иначе.

Я вошёл в столовую с подносом в руках и сразу почувствовал на себе взгляды. Они были другими. Не опасливыми — оценивающими. С интересом. Как смотрят на новобранца, который только что прошёл первую серьёзную проверку и не облажался. Несколько оперативников, сидевших за дальним столом, кивнули мне. Не дружелюбно, но уважительно — так кивают равному. Я кивнул в ответ и занял свободный стол у стены, радуясь, что можно поесть в тишине.

Не вышло.

Не успел я воткнуть вилку в котлету, как напротив меня с грохотом опустился поднос. Я поднял глаза. Соболев. Собственной персоной — в лабораторном халате, со своим неизменным планшетом под мышкой и с выражением лица, которое я уже научился распознавать. Так он выглядел, когда нападал на след научного открытия. В глазах горел огонёк, в уголках губ пряталась хитрая улыбка. Он был похож на кота, который не только съел канарейку, но и выяснил её генетическую родословную.

— Профессор? — я удивлённо приподнял бровь. — Вы обычно не обедаете в общем зале.

— Обычно у меня нет повода для такого аппетита, — ответил он, пододвигая к себе тарелку с супом. — Но сегодня — особый случай.

Он замолчал, явно наслаждаясь паузой. Я ждал. За эти дни я понял: Соболев — прирождённый рассказчик. Он не вываливает информацию скопом, он подаёт её как блюдо в дорогом ресторане — маленькими порциями, с расстановкой, позволяя собеседнику прочувствовать вкус.

Я отправил в рот кусок котлеты и продолжил жевать, глядя на него с вежливым ожиданием.

— Мне наконец удалось провести точечный и полный анализ данных, полученных от вашей левой руки, — начал он, и голос его приобрёл те самые профессорские интонации, от которых хотелось пересесть за парту. — Помните, я говорил об аномальных всплесках? О структуре, которая меня смутила?

— Помню, — кивнул я. — Вы тогда сказали, что это не рубцовая ткань.

— Именно! — он поднял указательный палец. — И я оказался прав. Это не рубцовая ткань. Это вообще не ткань в привычном понимании. Смотрите.

Он развернул планшет ко мне и ткнул пальцем в экран. Там отображалась схема — пучок мышечных волокон, аккуратно подписанный и раскрашенный в учебные цвета. Красный — быстрые волокна, синий — медленные, зелёный — соединительная ткань. Обычная картинка из учебника анатомии.

— Это мышечные волокна обычного человека, — пояснил Соболев. — Продольная структура. Волокна идут параллельно друг другу, как канаты. При сокращении они скользят вдоль друг друга, создавая усилие. Просто, эффективно, знакомо. А теперь...

Он провёл пальцем по экрану, переключая изображение. И я увидел это.

Сначала я даже не понял, на что смотрю. Картинка напоминала... улей. Или паутину. Или трёхмерную сетку, сплетённую из множества тончайших нитей, которые пересекались под разными углами, образуя ячейки. Эти ячейки соединялись между собой, наслаивались друг на друга, создавая структуру, которая не имела ничего общего с параллельными жгутами с предыдущей картинки. Она выглядела сложной. Организованной. И чужеродной.

— Это, — голос Соболева дрогнул от едва сдерживаемого восторга, — ваша мышечная ткань. Точнее, то, во что она превратилась. Образец взят из левого предплечья, из области шрамов. Видите разницу?

Я видел. И, честно говоря, не знал, что чувствовать.

— Что это за структура? — спросил я, отодвигая тарелку. Есть расхотелось.

— Ячейки, — сказал Соболев, и в его голосе прозвучала та самая интонация, с которой говорят о великих открытиях. — Ваши мышцы больше не представляют собой продольные волокна. Они превратились в гексагональную сетку. Каждая ячейка этой сетки — это микроскопический мышечный узел, способный сокращаться независимо от других. Они соединены перекрёстными связями, которые в обычной мускулатуре отсутствуют. Это увеличивает плотность активных волокон на единицу объёма в несколько раз.

Он увеличил изображение — теперь были видны отдельные ячейки и соединительные мостики между ними.

— Обратите внимание: при сокращении обычного волокна усилие направлено только в одну сторону. Вдоль волокна. У вас — иначе. Благодаря ячеистой структуре усилие распределяется по всем направлениям одновременно. Это даёт колоссальный прирост в силе и выносливости. И это же объясняет, почему ваша регенерация работает так быстро.

— Потому что каждая ячейка восстанавливается отдельно? — догадался я.

— Именно! — он хлопнул ладонью по столу, заставив поднос подпрыгнуть. — Обычная мышца, повреждённая на всю глубину, теряет функциональность по всей длине волокна. У вас — нет. Повреждается одна ячейка, соседние продолжают работать. А регенерация заполняет пробел новой тканью за часы, а не за дни. Это гениально. Гениально и совершенно чуждо.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков.

— Вирус не просто адаптировался к вашему организму, Алексей. Он его перестраивает. По собственному проекту. И судя по тому, что я вижу, проект этот далёк от завершения.

Я перевёл взгляд с планшета на свою левую руку. Геометрический узор на предплечье слабо блестел под лампами столовой. Значит, это не просто шрамы. Это карта. Схема новой архитектуры моего тела. И она продолжает строиться.

— Как далеко это может зайти? — спросил я. — Он перестроит всё тело?

Соболев снял очки и задумчиво протёр их краем халата.

— Не знаю, — признался он. — Но я бы очень хотел это выяснить. В контролируемых условиях. С вашего согласия, разумеется.

Я посмотрел на него. Потом на схему на планшете. Потом снова на руку. Где-то глубоко внутри, на границе сознания, мне показалось, что симбиот шевельнулся. Не ответил — просто дал знать, что он здесь. И ему есть что сказать.

— Хорошо, — кивнул я. — Продолжайте исследования. Только дайте мне сначала доесть. Котлета стынет.

Глава 9

Я проснулся не от будильника. Да я вообще не помнил, когда в последний раз просыпался от будильника — кажется, ещё в прошлой жизни, когда ходил на пары и пинал долги по лабам. Сегодня меня выдернул из сна совсем другой звук.

Топот.

Тяжёлые ботинки по бетонному полу коридора. Много ботинок. Слишком много для обычной утренней смены караула. Я сел на кровати и прислушался. Гул голосов, лязг снаряжения, характерный щелчок затворов — звуки, которые за эти дни я научился распознавать безошибочно. Комплекс, обычно тихий и размеренный, сейчас гудел, как разворошённый улей.

Я натянул штаны и футболку за рекордные десять секунд. Берцы зашнуровывать не стал — просто засунул ноги и притопнул. Открыл дверь и вышел в коридор.

Там царил организованный хаос.

Оперативники бежали в одном направлении — к лестнице, ведущей наверх, в гаражный бокс. Все в полном обвесе: бронежилеты, разгрузки, шлемы, винтовки. Никаких расслабленных поз, никаких учебных тревог. Я видел их лица — сосредоточенные, жёсткие. Так не бегут на учения. Так бегут на войну.

Я схватил за плечо ближайшего. Он резко обернулся, но, увидев меня, не огрызнулся.

— Что происходит?

— Пять, — бросил он на бегу. — Пять вспышек одновременно. В разных концах города.

И побежал дальше.

Пять.

Я стоял в коридоре, пропуская мимо себя поток вооружённых людей, и переваривал эту цифру. Одна вспышка — университет. Ещё одна — торговый центр. Кинотеатр. Парк. Жилой дом. Это было за всё время, с интервалами в несколько дней. И каждый раз оперативники едва успевали локализовать очаги. А теперь — пять. Одновременно.

Это атака. Полномасштабная.

Я развернулся и побежал в противоположную сторону — к кабинету Соболева. Коридоры мелькали перед глазами: белые стены, лампы, двери с табличками. Встречные лаборанты жались к стенам, пропуская оперативников. Где-то выла сирена — негромко, но настойчиво, как зубная боль.

Кабинет профессора я нашёл с первого захода. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился многоголосый гул — тот самый звук, который издаёт толпа учёных, когда они одновременно пытаются перекричать друг друга, но при этом сохранить академический тон. Я заглянул внутрь.

Консилиум. Человек двенадцать, не меньше. Все в белых халатах, все с планшетами, распечатками, графиками. На большом настенном мониторе висела карта города с пятью пульсирующими красными точками. Соболев стоял во главе стола, опираясь на него обеими руками, и что-то втолковывал коллегам. Голос его был твёрдым, но я слышал в нём напряжение, которого раньше не замечал.

Он заметил меня в дверях. Поднял голову, встретился со мной взглядом и коротким жестом показал учёным: «Продолжайте без меня». Потом вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

— Алексей, — сказал он, и в этом единственном слове было больше усталости, чем за все предыдущие дни вместе взятые. — Вы уже в курсе.

— Пять вспышек, — кивнул я. — Мне сказали. Это правда?

— Правда. — Он снял очки и устало потёр переносицу. — Торговый центр «Горизонт», железнодорожный вокзал, городская больница номер четыре, кинотеатр «Октябрь» и центральный рынок. Все — в течение последнего часа. Одновременно. С интервалом в несколько минут.

Он говорил спокойно, но я видел, как подрагивают его пальцы, сжимающие очки. Профессор Соболев, который за всё время нашего знакомства ни разу не повысил голоса, сейчас выглядел как человек, стоящий на краю пропасти.

— Это скоординированная атака, — продолжил он. — Не спонтанная вспышка. Кто-то организовал заражение в пяти точках одновременно. Мы не знаем, как именно. Может быть, диверсанты. Может быть, таймеры на контейнерах с вирусом. Может быть, что-то ещё. Но результат один: если оперативники не успеют погасить очаги в течение ближайшего часа, цепная реакция станет неконтролируемой.

— Что значит — неконтролируемой?

Соболев посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, как бетонная плита.

— Полное заражение города, Алексей. Миллионный мегаполис превратится в зону отчуждения. Заражённые будут исчисляться не сотнями — десятками тысяч. А затем — сотнями тысяч. И остановить это мы уже не сможем. Даже с теми ресурсами, которые у нас есть.

В коридоре повисла тишина. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и топот ботинок начал стихать — оперативники грузились в транспорт.

Я думал. Пять точек. Больница, вокзал, рынок, торговый центр, кинотеатр. Места, где всегда полно людей. Идеальные инкубаторы для вируса. Тот, кто это спланировал, знал, что делал. Он — или они — не просто испытывали оружие. Они наносили удар. Смертельный.

— Сколько у нас времени?

— Час. Может, два. Потом — лавина.

— И что вы собираетесь делать?

Соболев выпрямился. Его лицо, только что серое и усталое, снова обрело ту самую профессорскую жёсткость, которую я видел, когда он принимал сложные решения.

— Мы делаем всё, что можем. Оперативники уже на выезде. Но...

Он замолчал.

— Но? — подтолкнул я.

— Но их недостаточно, — закончил он. — Пять очагов — это слишком много. Мы распыляем силы. И если хотя бы в одной точке они не справятся...

Он не договорил. Да и не нужно было. Я и так понял.

— Я пойду с ними, — сказал я.

Это не было решением. Это была констатация факта. Как только я услышал про пять вспышек, я уже знал, что не останусь в комплексе. Не потому что я герой. Не потому что мне больше всех надо. А потому что я — возможно, единственный человек в этом городе, которого вирус не может убить. И если есть шанс, что моё присутствие там, на передовой, что-то изменит, — я должен там быть.

Соболев посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Я знал, что вы это скажете. Данилов уже ждёт вас в гараже. Не задерживайтесь.

Он развернулся и скрылся за дверью кабинета, откуда снова донёсся многоголосый гул учёных. Я постоял секунду, глядя на закрытую дверь, и побежал к лестнице. Вниз, в гараж. Туда, где ревели двигатели броневиков и где Данилов, наверное, уже матерился, ожидая меня.

Пять вспышек. Пять очагов. Один шанс не дать городу превратиться в ад. И один симбиот с ножом, который только вчера научился доставать до рёбер своего инструктора.

Хороший день, чтобы умереть.

Гараж встретил меня рёвом двигателей, запахом выхлопных газов и резины, и суетой, которая только снаружи казалась хаосом, а на деле была отлаженной до секунды боевой операцией.

Броневики — три штуки, тяжёлые, матово-чёрные, с усиленными бортами и зарешеченными окнами — уже прогревались. Оперативники грузились в десантные отсеки, проверяли оружие, перекрикивались. Никто не бегал, никто не паниковал. Каждый знал своё место.

Данилова я увидел сразу. Он стоял у ближайшего броневика, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто ждал меня уже целую вечность. Рядом с ним на бетонном полу лежал комплект обмундирования — аккуратно сложенный, но явно приготовленный в спешке.

— Смирнов, — рявкнул он, завидев меня. — У тебя тридцать секунд. Одевайся.

Я не стал тратить время на ответы. Подбежал, схватил комплект и начал облачаться прямо на ходу, мысленно матерясь сквозь зубы. Бронежилет — тяжёлый, с керамическими пластинами, но сидел на удивление удобно, будто подогнан по моим меркам. Разгрузка с подсумками для магазинов. Тактические штаны, наколенники, перчатки с усиленными костяшками. Берцы у меня уже были свои, казённые, те самые, что выдали в первый день. Я затянул ремни, поправил липучки, проверил, чтобы ничего не болталось.

Оставался шлем.

Я взял его в руки и на секунду замер. Тот самый мотоциклетный интеграл, матово-чёрный, с тёмным забралом — такую же модель я видел на оперативниках в тот день в спортзале, когда меня вырубили прикладом. Только теперь он принадлежал мне.

— Двадцать секунд, — напомнил Данилов.

Я надел шлем. Опустил забрало.

И тут же замер.

Перед глазами — прямо на внутренней стороне стекла — побежали строки. Белые буквы на прозрачном фоне, чёткие, моноширинные. Интерфейс. Но не мой. Чужой.

Система активирована.

Тактический интерфейс: онлайн.

Подключение к командной сети...

Статус: боец 7-3-2. Позывной: не назначен.

Доступные модули: карта местности, связь, мониторинг жизненных показателей, распознавание целей.

Я моргнул. Строки мигнули вместе со мной. Теперь у меня перед глазами висело два интерфейса одновременно — мой собственный, который я вызывал мысленно, и этот, тактический, который транслировался прямо на стекло шлема. Они накладывались друг на друга, создавая мешанину из цифр, графиков и предупреждений.

— Охренеть, — пробормотал я.

— Десять секунд. Что стоишь?

Я запрыгнул в десантный отсек броневика. Внутри пахло оружейной смазкой, потом и тем особым запахом, который бывает только в военной технике — смесь металла, кожи и чего-то химического. Вдоль бортов сидели оперативники — человек восемь. Все в таких же шлемах, все молча проверяли снаряжение. Я плюхнулся на свободное место, и броневик тут же тронулся.

Двигатель взревел, и нас вдавило в сиденья. Задние двери ещё не до конца закрылись, но водитель уже гнал к выезду. Я успел заметить, как за нами выезжают ещё два броневика.

— Эй, — я повернулся к оперативнику, сидящему слева. Тот самый, со шрамом над бровью. Я уже начинал считать его кем-то вроде знакомого. — Как этот интерфейс вырубить?

Он повернул ко мне шлем. Забрало было тёмным, но я готов был спорить, что под ним он удивлённо приподнял бровь.

— Зачем?

— У меня свой есть. Этот только мешает.

Он помолчал секунду, потом хмыкнул — я услышал искажённый динамиками смешок.

— Соболев говорил, что ты особенный. Ладно, смотри сюда. — Он показал на боковую панель шлема, чуть выше скулы. — Кнопка сенсорная. Проведи пальцем сверху вниз — интерфейс уйдёт в фоновый режим. Останутся только связь и карта. Проведи ещё раз — отключится совсем. Но я бы не советовал. Связь может пригодиться.

Тактический интерфейс послушно погас, оставив только знакомые строки моего симбиота. В голове сразу стало просторнее. Как будто из комнаты вынесли лишнюю мебель.

— Так-то лучше, — сказал я вслух.

Оперативник покачал головой и отвернулся, явно решив, что я всё-таки со странностями. Я не спорил. Я и сам знал, что со странностями. Но сейчас это было неважно.

Важно было другое. Броневик вылетел из гаража и понёсся по ночному городу. Где-то впереди, в пяти разных точках, уже разгорался ад. И мы ехали прямо в него.

Броневик трясло. Подвеска у этой махины была рассчитана на бездорожье и минные поля, а не на городские улицы с колдобинами, так что каждую яму мы проходили так, будто ехали не по асфальту, а по стиральной доске. Я сидел, вжавшись спиной в металлический борт, и методично ощупывал своё снаряжение.

Разгрузка — пусто. Подсумки — пусто. Кобура на бедре — пусто. Я поднял голову и обвёл взглядом оперативников. У каждого на поясе висел пистолет, у каждого в руках — компактная штурмовая винтовка. У всех, кроме меня. Я чувствовал себя ребёнком, которого родители забыли забрать из детского сада, только вместо игрушечного грузовика мне не выдали боевое оружие.

— Эм, — сказал я, перекрикивая гул двигателя. — А что по оружию? У меня тут, кажется, пробел в комплектации.

В десантном отсеке повисла секундная пауза. А потом оперативники захохотали. Не зло — скорее, как смеются над новичком, который в первый день спросил, где тут столовая. Тот, что со шрамом, хлопнул себя ладонью по колену. Второй, сидящий напротив, просто покачал головой и отвернулся к окну.

— Смирнов, — раздался голос Данилова, и гомон мгновенно стих, — оружие в ящике у носа броневика. Возьми сам.

Я посмотрел вперёд. У кабины, отделённой от десантного отсека перегородкой, стоял металлический ящик — армейский, зелёный, с ручками по бокам. Я поднялся, хватаясь за поручень над головой, и начал пробираться к нему. Броневик в этот момент решил, что самое время наехать на особо глубокую выбоину. Меня швырнуло вбок, потом вперёд, я едва не впечатался лицом в чей-то шлем, но удержался. Оперативники снова хохотнули.

Я добрался до ящика, откинул крышку и замер.

Внутри, в поролоновых ложементах, лежало оружие. Пистолет — массивный, угловатый, с тактической рукоятью. Винтовка — та самая компактная штурмовая, которую я видел у каждого оперативника в этом отсеке. Рядом — запасные магазины, уложенные ровными рядами. Я взял пистолет, взвесил в руке. Тяжёлый. Холодный. Настоящий.

Пистолет отправился в кобуру на бедре — вошёл как влитой, с тихим щелчком фиксатора. Затем я взял винтовку. Она была легче, чем казалась на вид, но всё равно ощущалась в руках как нечто чужеродное. Я не знал, куда деть пальцы, как держать, как прижимать к плечу. Просто взял её обеими руками и повернулся к отсеку.

Оперативники смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды сквозь тёмные забрала шлемов. И тут я понял, что должен сказать то, что они, вероятно, и так знали. Но сказать было нужно.

— Я никогда не стрелял, — произнёс я, глядя на Данилова.

Полковник цокнул языком. Это был тот самый звук, который издаёт человек, когда видит, что задача, и без того сложная, только что стала ещё сложнее.

Оперативники снова захохотали. На этот раз — громче, откровеннее. Кто-то даже присвистнул.

— Программист с автоматом, — прокомментировал один. — Это будет интересно.

— Просто держи ствол от себя, — добавил другой, тот самый, со шрамом, и в его голосе слышалась улыбка. — И от нас. Остальное — по обстановке.

Я посмотрел на винтовку в своих руках. Предохранитель. Где предохранитель? Я нашёл его — маленький рычажок над рукоятью. Переключил. Кажется, теперь можно стрелять. Или наоборот — нельзя. Чёрт.

Данилов, сидевший у выхода, покачал головой и отвернулся. Но прежде чем он это сделал, я заметил, как он поправил свою винтовку — стволом вниз, к полу. Я повторил его движение. Теперь я хотя бы не направлял оружие на окружающих. Уже прогресс.

Броневик снова тряхнуло, и я вцепился в поручень, пытаясь не упасть и одновременно не выронить винтовку. Где-то в голове интерфейс услужливо обновил статус:

Навык обращения с огнестрельным оружием: отсутствует.

Рекомендация: избегать столкновений на дистанции. Использовать ближний бой.

Спасибо, кэп. Я как раз собирался попросить заражённых подойти поближе, чтобы я мог их пнуть. Очень полезная рекомендация.

— Значит так, — голос Данилова перекрыл гул двигателя, и в десантном отсеке мгновенно стихли все разговоры. — Цель — центральный рынок. По неофициальным данным, количество заражённых на текущий момент — около тридцати. Это неофициальные данные. Официальных нет. Может быть двадцать, может быть пятьдесят. Работаем по стандартному протоколу: оцепление периметра, строй клином, зачистка сектор за сектором. Ни одного заражённого не пропускать. Гражданских — эвакуировать, если такие ещё остались. Вопросы?

Вопросов не было. Оперативники молча проверяли оружие, подтягивали ремни, переглядывались. Для них это была рутина. Страшная, опасная, но рутина.

Для меня — нет. Я сидел, сжимая винтовку, и пытался осознать то, что только что пришло мне в голову. Не абстрактную мысль — конкретную, как удар под дых.

Мне придётся выстрелить. В человека.

Да, в заражённого. Да, в того, кто уже не контролирует себя, кто превратился в бездумную машину для распространения вируса. Но технически — это всё ещё человек. Две руки, две ноги, голова. У него, возможно, где-то осталась семья. Родители. Друзья. Он пришёл на рынок за продуктами или на работу, а через час стал мишенью для парня с винтовкой, который ещё неделю назад не всегда попадал по клавишам.

Я смотрел на винтовку в своих руках и думал об этом. О том, что пуля — это не строчка кода. Она не компилируется, не отлаживается, не выводит ошибку в консоль, если ты промазал. Она просто летит. И делает то, для чего создана.

Конечно, я видел заражённых. Я дрался с ними, бросал через бедро, бил кулаком в нос, уклонялся от их атак. Но то была самооборона. Рукопашная. Ближний бой, где ты чувствуешь противника, где есть дистанция в несколько сантиметров и доля секунды на решение. А выстрелить — это другое. Это нажать на спуск и наблюдать, как кто-то падает замертво. Без прикосновения. Без контакта. Холодно. Дистанционно.

Я никогда не стрелял в людей. Даже в тире не был ни разу. Максимум — страйкбол на втором курсе, но там шарики, там смешно, там никто не умирает. А здесь — боевые патроны, настоящая кровь, настоящие трупы.

Интерфейс почувствовал моё состояние и услужливо вывел строку:

Уровень стресса: повышен. Рекомендация: контроль дыхания. Вдох — четыре секунды, задержка — четыре, выдох — четыре.

Я вдохнул. Задержал. Выдохнул. Помогло не сильно.

— Смирнов, — голос Данилова вырвал меня из размышлений. — Первый раз?

Я поднял голову. Полковник смотрел на меня — не через забрало, он его поднял, и теперь я видел его глаза. Серые, спокойные, без тени насмешки. Он не спрашивал про оружие. Он спрашивал про другое. И он уже знал ответ на этот вопрос.

— Первый, — признался я.

— Это нормально, — сказал он ровным голосом. — Боишься — значит, ещё жив. Когда перестанешь бояться — станешь опасен в первую очередь для своих. Запомни: заражённый — не человек. Уже нет. Тот, кого ты видишь перед собой — это оболочка. Сознания внутри больше нет. Есть только вирус, который использует тело как транспорт. Ты не убиваешь человека, Смирнов. Ты останавливаешь машину.

Я кивнул. Логически я всё понимал. Но между логикой и тем, что происходит где-то в глубине грудной клетки, была пропасть. И мне предстояло через неё перешагнуть.

Оперативник со шрамом — тот самый, что советовал держать ствол от себя, — неожиданно подал голос:

— Первый раз — всегда хреново, пацан. Потом привыкаешь.

— А ты давно привык? — спросил я.

Он помолчал. Потом коротко ответил:

— Никто не привыкает. Просто учишься делать то, что должен.

Броневик начал сбавлять ход. Двигатель зарычал на пониженной передаче, и я почувствовал, как колёса перестали подпрыгивать на выбоинах — видимо, выехали на более ровную дорогу. Или подъезжали к месту.

— Время, — сказал Данилов, опуская забрало. — Приготовиться.

Оперативники задвигались. Защёлкали затворы, загудели сервоприводы на чьём-то оборудовании. Я проверил винтовку — предохранитель на месте, магазин вставлен, патрон в патронник не загнан. Хотя бы не выстрелю себе в ногу, когда буду выпрыгивать.

— Смирнов, — снова позвал Данилов. — Держись рядом со мной. Без команды не стреляй. Увидишь заражённого — сначала доклад, потом действие. Ясно?

— Ясно.

— И ещё. — Он сделал паузу. — Сними оружие с предохранителя, когда выйдем. Внутри машины — не надо.

Я кивнул и поправил винтовку на ремне. Где-то впереди, за бронированным бортом, уже слышались крики. Рынок. Тридцать заражённых.

Хорошая ночь, чтобы научиться стрелять.

Глава 10

Броневик замер, и задние двери распахнулись с металлическим лязгом. Я выпрыгнул наружу вместе с остальными, и в лицо ударил воздух — горячий, пропитанный дымом и запахом горящего мяса. Не метафорически — где-то горел шашлычный павильон, и к запаху пламени примешивался густой аромат жжёного жира. Если бы не обстоятельства, я бы, наверное, проголодался.

Рынок выглядел так, будто его выдернули из двухтысячных и швырнули в сегодняшнюю ночь. Плотная застройка крытыми палатками, прилавки под навесами, узкие проходы между рядами, где двум людям не разойтись, не коснувшись друг друга плечами. Вывески на русском и каком-то восточном языке. Перевёрнутые ящики, рассыпанные по асфальту фрукты, брошенная кем-то в панике тележка. Над всем этим — клубы чёрного дыма, подсвеченные снизу оранжевым пламенем.

Где-то кричали. Не заражённые — обычные люди. Или те, кто ещё оставался людьми.

— Построение! — скомандовал Данилов. — Клин, стандартный!

Оперативники рассыпались в боевой порядок мгновенно, как муравьи, которых потревожили в муравейнике. Первый ряд — три человека, плечом к плечу, винтовки вскинуты. Второй ряд — ещё трое, чуть шире, прикрывают фланги. Замыкающие — двое, контролируют тыл. Я занял место во втором ряду, как велел Данилов, и старался не отставать.

Двинулись.

Первые метры дались легко. Мы прошли через входную арку с облупившейся надписью «Центральный рынок» и углубились в лабиринт палаток. Здесь было темно — пожар ещё не добрался до этой части, и единственным освещением служили тактические фонари на винтовках. Лучи метались по стенам палаток, выхватывая из темноты то рассыпанный рис на прилавке, то перевёрнутый манекен в витрине одежды, то брошенную детскую игрушку, которая всё ещё играла мелодию — тонкую, жалобную, безумную в этой тишине.

— Чёрт, — прошептал я, перешагивая через лужу. Не кровь — вода из опрокинутого ведра с цветами.

Интерфейс работал. Мой, не тактический. Он выводил данные: пульс 98, давление повышено, уровень стресса — 6 из 10. «Рекомендация: контроль дыхания». Я снова вдохнул, задержал, выдохнул. Не помогало. Стресс не уходил, он просто затаился, как зверь перед прыжком.

Мы дошли до первой развилки. Данилов поднял кулак. Отряд замер.

— Узко, — бросил он, оценивая проходы. — Разделяемся. Первый отряд — левый коридор. Второй — правый. Обходим по дуге, встречаемся у мясного павильона. Смирнов — со мной.

Оперативники кивнули. Четверо ушли влево, четверо, включая Данилова и меня, — вправо. Проход был настолько узким, что идти пришлось цепочкой: впереди полковник, за ним я, за мной — двое замыкающих. Лучи фонарей метались по брезентовым стенам, выхватывая из темноты груды товаров, опрокинутые стеллажи, труп мужчины в клетчатой рубашке, лежащий лицом вниз. Я старался не смотреть. Получалось плохо.

В динамике шлема, настроенном на общую частоту, раздавались короткие переговоры первого отряда:

— Левый сектор чист. Движемся.

— Вижу движение. Не подтверждено.

— Продолжаем.

Я нервничал. Потел. Пальцы сжимали винтовку так, что побелели костяшки на перчатках. Предохранитель я снял ещё на выходе, как велел Данилов, и теперь каждый случайный толчок локтя казался мне потенциальным выстрелом. Я держал ствол направленным вниз и вперёд, но всё равно чувствовал себя обезьяной с гранатой.

— Спокойно, Смирнов, — раздался в динамике голос Данилова. Он шёл впереди и даже не оборачивался. — Ты слишком громко дышишь. Сбавь обороты.

— Я не боюсь, — соврал я.

— А я и не говорил, что боишься.

Мы прошли ещё метров двадцать. Палатки кончились, началась открытая площадка перед мясным павильоном — большим бетонным зданием с высокими окнами, забранными решётками. Часть окон была выбита. Изнутри доносился звук — влажный, чавкающий. Я не хотел знать, что его издавало.

И тут в динамике раздалось:

— Контакт! Левый фланг, три цели!

А затем — выстрелы. Короткие, сухие очереди. Одновременно с ними из темноты справа от нас метнулась фигура. Быстрая. Слишком быстрая.

— Контакт справа! — заорал кто-то из замыкающих.

Я развернулся, вскидывая винтовку, и увидел его. Заражённый. Молодой парень в разорванной футболке, с чёрными глазами и кровью на подбородке. Он бежал прямо на нас, не пригибаясь, не прячась, и его скорость была неестественной, дёрганой, как у марионетки, которую дёргают за нитки.

Винтовка в моих руках дёрнулась. Палец лёг на спусковой крючок. Время замедлилось.

— Стреляй! — заорал кто-то. Кажется, Данилов.

Но я медлил. Не из страха. Из-за того, что происходило у меня в голове. Потому что я видел не просто заражённого. Я видел человека, которого мне предстояло убить.

Выстрел грохнул так близко, что я почувствовал удар звуковой волны. Данилов опустил винтовку, и заражённый рухнул в трёх метрах от нас, даже не дёрнувшись. Пуля вошла точно в голову, чуть выше левого глаза. Полковник не промахивался.

А потом он развернулся ко мне.

Я не успел ничего сказать. Даже не успел отвести взгляд. Его рука метнулась вперёд, вцепилась в лямку моего бронежилета и рванула меня к себе с такой силой, что я едва не потерял равновесие. Наши шлемы почти соприкоснулись. Забрала были тёмными, но я знал — он смотрит мне прямо в глаза, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего.

— Смирнов, — голос Данилова был тихим, но каждая буква звенела от едва сдерживаемой ярости. Он не кричал — это было страшнее крика. Так говорят люди, которые привыкли убивать и которым не нужно повышать голос, чтобы быть услышанными. — Если ты выбрался с нами на вылазку, ты должен действовать как профессионал. Ты меня понял?

Я открыл рот, но он не дал мне ответить.

— Сейчас заражённого подстрелил я. Но если бы нас было двое, и один прикрывал другого? Если бы он бежал не на меня, а на замыкающего? Твоё промедление стоило бы кому-то жизни. Может, мне. Может, тебе самому. Но оно бы её стоило.

Он встряхнул меня, как щенка, и отпустил. Я отшатнулся на шаг, но устоял на ногах.

— Здесь нет места рефлексии, — продолжил он уже спокойнее, но всё ещё с металлом в голосе. — Нет времени на раздумья. Заражённый — это не человек. Ты не выбираешь. Ты реагируешь. Увидел — выстрелил. Иначе труп. Ты или твой товарищ.

Я стоял и молчал. Винтовка висела на ремне, пальцы дрожали, но не от страха — от адреналина. И от злости. На себя. Потому что он был прав. Абсолютно, безоговорочно прав. Я выбрался сюда не для того, чтобы рефлексировать. Я выбрался сюда, чтобы помочь. И если для этого нужно было нажать на спусковой крючок — я должен был нажать его без колебаний.

— Ты понял меня, Смирнов? — повторил Данилов.

— Понял, — сказал я.

И это была правда. Именно этой встряски мне и не хватало. Жёсткого, злого окрика от человека, который видел смерть столько раз, что сбился со счёта. Который знал цену промедления и не собирался платить её ещё раз.

Я выдохнул. Медленно, длинно, выпуская из лёгких остатки дрожи. Пальцы перестали трястись. Мысли выстроились в ровную цепочку. Интерфейс, который всё это время молчал, вдруг обновил статус:

Уровень стресса: 4 из 10. Рекомендация: продолжать операцию.

Четыре из десяти. Норма. Рабочий режим.

— Вот так-то лучше, — сказал Данилов, заметив перемену. — А теперь — работаем. Первый отряд уже вступил в контакт. Мы идём к мясному павильону и зачищаем его. Готов?

— Готов, — ответил я, и на этот раз это тоже была правда.

Я вскинул винтовку — на этот раз осознанно, без суеты — и двинулся за полковником. Сзади пристроились замыкающие. Впереди, в темноте мясного павильона, кто-то выл — низко, утробно, нечеловечески.

Нас встретил запах. Густой, сладковато-приторный, с металлическим оттенком — так пахнет только одно. Свежая кровь в больших количествах. Я подавил рвотный позыв и продолжил движение, стараясь дышать ртом.

Мы подошли с восточного входа — Данилов, я и двое замыкающих. Полковник прижался спиной к бетонной стене и жестом приказал остановиться. Потом выглянул из-за угла, оценивая обстановку, и так же жестом подозвал меня. Я приблизился, стараясь ступать бесшумно — насколько это вообще возможно в армейских берцах по бетонному полу.

Павильон внутри был огромным. Высокие потолки терялись в темноте, где не доставали фонари. По периметру тянулись ряды пустых прилавков, с которых свисали мясные крюки — голые, без туш. Посередине зала, прямо под лампой дневного света, которая каким-то чудом ещё работала и мерцала в аварийном режиме, лежало тело. Мужчина в униформе охранника, с всё ещё зажатой в руке дубинкой, которую он так и не успел применить. Над ним склонились четверо заражённых.

Они сидели на корточках, как звери у водопоя, и рвали зубами плоть. Звук был влажный, чавкающий, и он перекрывал даже гул далёкого пожара. Один из них запустил руку по локоть в грудную клетку и вытягивал что-то, что блестело в мерцающем свете. Второй просто мотал головой, вцепившись зубами в бедро, и рычал не переставая. Двое других толкались плечами, как щенки у миски, отпихивая друг друга от добычи.

Они нас не видели. Слишком заняты.

Данилов поднял руку. Три пальца. Два. Один.

Атака.

Мой палец лёг на спусковой крючок. В голове было пусто — ни страха, ни сомнений, ни философских размышлений о ценности человеческой жизни. Только цель. Только программа, которую я должен выполнить. Данилов хорошо меня встряхнул. Слишком хорошо. Теперь я действовал.

Я нажал на спуск.

Винтовка ожила в моих руках, как дикое животное, которое я не смог приручить. Очередь — три патрона — ушла вверх. Отдача оказалась совершенно не такой, как я ожидал. Не плавный толчок в плечо, как в фильмах или играх, а резкий, злой рывок, который задрал ствол к потолку. Пули ушли в бетонную балку над головами заражённых, выбив облако пыли и щебня. Одна из них, по счастливой — или не очень — случайности, чиркнула по черепу ближайшего заражённого. Брызнула тёмная кровь, лоскут кожи отлетел в сторону, но тварь даже не упала. Только дёрнулась и развернулась на звук.

— Твою мать, — прошипел я сквозь зубы.

— Прицел ниже! — рявкнул Данилов, который уже вёл прицельный огонь. — Отдачу глуши плечом, не руками!

Остальные оперативники уже работали. Короткие, экономные очереди — две-три пули, и каждый выстрел находил цель. Один заражённый рухнул лицом вниз, даже не успев подняться. Второй попытался встать и получил пулю в горло, потом в грудь, потом в голову — оперативник слева не рисковал и стрелял наверняка. Третий бросился бежать на нас, но Данилов срезал его короткой очередью в колено, а когда тот упал — добил в затылок.

Оставался четвёртый. Тот самый, которого я лишь задел. Тот, кто теперь нёсся прямо на меня.

Время снова замедлилось. Я видел его лицо — землистое, с лопнувшими капиллярами на скулах, совсем как у того, в туалете. Видел чёрные глаза, в которых не было ничего, кроме голода. Видел руки с обломанными ногтями, тянущиеся к моему горлу.

Я вскинул винтовку. На этот раз — правильно. Приклад плотно прижат к плечу, левая рука на цевье, правая на рукояти. Я не целился — у меня не было времени на прицеливание. Просто направил ствол и нажал на спуск.

Очередь. Три патрона.

Первый ушёл в плечо — заражённого развернуло, но он продолжал двигаться. Второй — выше, в шею. Тёмная кровь фонтаном ударила из разорванной артерии, но он всё ещё не остановился. Третий — в голову. Не в лоб, как у Данилова. Криво, наискось, в скулу. Но этого хватило. Заражённый запнулся, сделал ещё полшага по инерции и рухнул на бетонный пол в метре от меня. Его пальцы ещё скребли по бетону, оставляя тёмные полосы, а потом замерли.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на тело. Винтовка дрожала в руках — теперь уже от выброса адреналина, а не от страха. Перед глазами всё ещё стояла картинка: его лицо, искажённое голодом, и то, как пуля вошла в скулу.

— Смирнов! — голос Данилова прорвался сквозь шум в ушах. — Ты цел?

— Цел, — ответил я. Голос звучал хрипло, будто я орал полчаса без перерыва. — Он не достал.

— Вижу. Первый блин комом. Но ты его завалил. Криво, косо, но завалил. Уже неплохо.

Я опустил винтовку и перевёл дух. Интерфейс высветил короткое сообщение:

Столкновение завершено. Противников в зоне видимости: 0. Уровень стресса: 3 из 10. Рекомендация: перезарядить оружие.

Я перезарядил.

— Спасибо, — сказал я, не оборачиваясь.

— За что?

— За то, что встряхнули. Без этого я бы не смог.

Данилов хмыкнул.

— Работа у меня такая — из сопляков делать солдат. Но ты не сопляк, Смирнов. Ты просто слишком много думаешь. Иногда нужно отключать голову и давать работать телу. А теперь — закончили с павильоном. Проверяем углы, и идём дальше.

Динамик в шлеме ожил. Голос командира первого отряда, сухой и деловой, разнесся по общему каналу:

— Периметр чист. Снаружи все зачищено. Повторяю: снаружи чисто.

Данилов нажал кнопку на шлеме и коротко ответил:

— Молодцы. Ждите у входа. Мы заканчиваем внутри.

Он отпустил кнопку и махнул нам — продолжать движение. Мы двинулись в обход мясного павильона, прочёсывая ряды один за другим. Бетонный пол был скользким от крови и ещё чего-то, о чём я старался не думать. Лучи фонарей метались по прилавкам, по мясным крюкам, по тёмным углам. Тишина. Только капает где-то вода, только потрескивает рация, только дыхание — моё и остальных.

В середине зала мы нашли ещё двоих. Они стояли не шевелясь, в дальнем углу, возле разделочного стола. Просто стояли, опустив руки, и смотрели в стену. Не двигались, не реагировали на свет фонарей. Как сломанные манекены. Данилов не стал рисковать — два выстрела, две пули в голову. Тела осели на пол почти синхронно, как будто ждали этого.

— Смирнов, проверь левый ряд, — скомандовал он.

Я кивнул и свернул в узкий проход между прилавками. Здесь было особенно темно — фонарь на винтовке выхватывал только обрезки мяса, брошенные на металлическом подносе, и старую мясорубку, покрытую ржавчиной. Я сделал шаг. Второй.

И тут — движение.

Слева, за высоким прилавком с весами и рулонами упаковочной плёнки, что-то шевельнулось. Я вскинул винтовку, палец лёг на спуск. Остальные тоже заметили — Данилов уже был рядом, ствол нацелен в ту же точку. Оперативник слева взял чуть выше, готовый стрелять.

— Вижу движение! — бросил я в канал.

— Не стрелять, — тихо ответил Данилов. — Ждём.

Лучи фонарей скрестились на прилавке. Из-за него, медленно, с поднятыми руками, поднялся человек.

Мужчина. Лет пятьдесят, может, чуть больше. Грузный, но не толстый — скорее, кряжистый, как старый дуб. На нём был заляпанный кровью фартук мясника, под ним — простая клетчатая рубаха с закатанными рукавами. Лицо круглое, щетинистое, покрытое каплями пота. И по этому лицу текли слёзы. Не одна скупая слеза — настоящие рыдания, которые он пытался сдержать, но не мог. Губы тряслись, плечи вздрагивали. Он выглядел так, будто просидел здесь несколько часов, слушая звуки бойни, и уже не надеялся выбраться живым.

— Свои! — выкрикнул он срывающимся голосом. — Свои, мужики! Я свой!

Он начал семенить к нам, неуклюже переваливаясь, задевая боками прилавки. В глазах — отчаянная надежда. Так смотрит утопающий на спасательный круг.

Но Данилов поднял руку.

Стволы оперативников мгновенно уставились мужчине в грудь. Мой — тоже. Не потому что я хотел стрелять. Потому что я выполнял приказ. Мужчина замер на полушаге, и его лицо исказилось непониманием. Он переводил взгляд с одного ствола на другой и не верил своим глазам.

— Вы чего, парни? — пробормотал он. — Я ж свой... Я мясник тута. Работаю.

Я смотрел на него и тоже не понимал. Он не был похож на заражённого. Никаких чёрных глаз, никакой дёрганой пластики, никакого безумного оскала. Обычный мужик. Напуганный до смерти, но обычный. Почему мы держим его на прицеле?

Данилов не опускал винтовку. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, но с той самой жёсткостью, которая не терпела возражений:

— Тебя кусали?

Мужчина захлопал глазами. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но теперь к ним добавилась растерянность. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я... Нет. Не кусали. Я просто спрятался. Я в холодильнике сидел. Там холодно, они не лезут туда. Не кусали меня. Честное слово. Вот вам крест.

Он начал креститься — мелко, суетливо, левой рукой. Правая почему-то висела плетью, прижатая к боку.

— Правую руку покажи, — потребовал Данилов.

Мужчина замер. На его лице промелькнуло что-то — тень, которую я не смог распознать. Он продолжал прижимать правую руку к боку, и теперь до меня начало доходить, почему. То, что я сначала принял за сбившийся рукав рубахи, было не рукавом. Ткань была разорвана. И под ней, на запястье, темнела рваная рана.

— Покажи руку, — повторил Данилов. Голос его стал тише, но от этого — только опаснее. — Быстро.

Мужчина всхлипнул. Его плечи опустились. И вдруг он заговорил — быстро, сбивчиво, проглатывая слова:

— Он не сильно. Он только чуть-чуть. Он меня цапнул, когда я бежал. Но я ж нормальный! Смотрите на меня — я нормальный! Я ж не как они! Я разговариваю, я понимаю! Не стреляйте. У меня жена. У меня внучка. Я не заражённый. Ну посмотрите на меня — какой я заражённый?

Он плакал. Крупные слёзы катились по круглым щекам и падали на фартук, смешиваясь с чужой кровью. Его лицо было лицом человека, который отчаянно хочет жить. И я понимал его. Понимал, как никто другой здесь. Потому что я тоже был укушен. Я тоже должен был стать одним из них. Но я не стал.

— Как давно тебя укусили? — голос Данилова был ровным, как линия кардиограммы у покойника.

Мужчина вздрогнул. Он всё ещё прижимал раненую руку к боку, и тёмная кровь уже пропитала рукав рубахи и начала капать на бетонный пол — мерными, тяжёлыми каплями.

— Совсем недавно, — залепетал он. — Минут пять назад. Или десять. Я не помню. Я не считал. Слушай, командир, мне бы кровь остановить, а? У вас есть бинт? Или жгут? Я могу сам перетянуть. Я умею. У меня на мясокомбинате обучение было, я знаю, как со скотом...

Он говорил и говорил, захлёбываясь словами, и в его голосе была надежда. Настоящая, живая надежда на то, что его сейчас перевяжут, посадят в броневик, отвезут в безопасное место. Что он выживет.

Я посмотрел на Данилова. Полковник стоял неподвижно, винтовка всё ещё была направлена мужчине в грудь. Но что-то изменилось в его позе. Он вздохнул. Не тяжело, не театрально — просто короткий, едва заметный вдох и выдох. И именно этот вздох сказал мне больше, чем любые слова.

Я понял, что сейчас произойдёт. Понял за долю секунды до того, как это случилось.

— Подожди, — выдохнул я. — Данилов, подожди...

Но он уже нажал на спуск.

Выстрел грохнул в замкнутом пространстве павильона, и эхо заметалось между бетонных стен, отражаясь от прилавков, от мясных крюков, от холодильных камер. Мужчина даже не вскрикнул. Не успел. На его лбу, чуть выше правой брови, появилось аккуратное входное отверстие. Взгляд остекленел, рот остался приоткрытым — он так и не закончил фразу про скот. Тело постояло секунду — показалось, целую вечность — и рухнуло навзничь, подняв облачко бетонной пыли.

Тишина.

Я стоял и смотрел. На тело. На кровь, которая всё ещё вытекала из раны на запястье и теперь смешивалась с кровью из головы. На фартук мясника, заляпанный чужими и своими. На лицо — круглое, щетинистое, которое секунду назад было живым, испуганным, настоящим. А теперь — просто оболочка.

Меня накрыло не сразу. Сначала был шок — глухой, ватный, отгораживающий от реальности. Потом — непонимание. А потом — злость. Чистая, холодная, какой я давно не чувствовал.

— Зачем? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Зачем ты это сделал?

Данилов опустил винтовку. Повернулся ко мне. Забрало шлема было непроницаемым, но я знал — он смотрит на меня тем самым тяжёлым взглядом, каким смотрел в броневике. Без насмешки. Без злости. Без оправданий.

— Он был заражён, — сказал он. — Ты слышал. Укус — несколько минут назад. Вирус уже в крови. Через час он бы обратился. Может, раньше. Может, позже. Но обратился бы. Сто процентов.

— Можно было изолировать! — я почти кричал. — Связать! Отвезти в комплекс! Соболев бы его осмотрел, взял анализы! Может, у него тоже иммунитет! Может, он бы выжил! Ты не знал!

— Я знал, — перебил он. — Ты выжил, потому что ты — один на миллион. Или на десять миллионов. Мы не знаем точных цифр. Но за две недели мы не нашли ни одного другого случая. Только ты. Все остальные обратились. Этот — не исключение.

— Ты не мог знать наверняка!

— Мог. — Он говорил ровно, но я слышал в его голосе ту же усталость, что и в кабинете Соболева. — За две недели я застрелил двадцать три человека с укусами. Все они были заражены. Все до единого обратились бы. Я не гадаю, Смирнов. Я знаю. И ты хочешь знать, что бывает, если я не стреляю?

Он сделал паузу.

— Обращённый убивает в среднем трёх человек, прежде чем его нейтрализуют. Трёх. Иногда — больше. Этот мужчина сказал — у него жена и внучка. Если бы я оставил его в живых, он мог бы убить их. Или кого-то ещё. Чью-то жену. Чью-то внучку. Это математика. Простая.

— Математика? — я горько усмехнулся. — Ты только что хладнокровно застрелил человека. Он плакал. Он просил о помощи. А ты говоришь — математика?

Данилов снял шлем. Медленно, без суеты. Его лицо было спокойным, но в глазах — что-то, чего я не ожидал увидеть. Не жестокость. Не безразличие. Усталость. Глубокая, многолетняя усталость человека, который слишком часто принимал решения, которые никто не должен принимать.

— Иногда нужно принять тяжёлое решение, Смирнов, — сказал он тихо. — И исполнить его. Без колебаний. Потому что если ты будешь колебаться — погибнут другие. Это и есть наша работа. Не убивать заражённых. Этому любой дурак с симбиотом научится. А принимать решения. Тяжёлые. Быстрые. Правильные. И жить с ними потом.

Он замолчал. В павильоне было тихо. Только капала вода и потрескивала рация. Только моё сердце колотилось где-то в горле.

— Я не хочу к этому привыкать, — сказал я.

— И не надо. — Данилов надел шлем обратно. — Как только привыкнешь — станешь таким же, как они. Как заражённые. Разница только в том, что у тебя будут осознанные глаза и винтовка в руках.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Оперативники двинулись за ним. Я задержался на секунду, глядя на тело мясника. Потом перевёл взгляд на свою левую руку. На геометрический узор под тканью. На шрамы, которые сделали меня исключением. Тем самым «одним на миллион».

Потом я стиснул зубы, поправил винтовку и пошёл за отрядом. Данилов был прав. Не в том, что убить человека — это математика. А в том, что решения нужно принимать. Даже самые тяжёлые.

И жить с ними потом.

Глава 11

Мы почти дошли до выхода. Я уже видел прямоугольник ночного неба в проёме дверей — серый, мутный, подсвеченный оранжевым заревом далёкого пожара. Данилов шагал впереди, молча, широким шагом, и по его напряжённой спине я чувствовал — он ещё не отошёл от того, что случилось у прилавка. Никто из нас не отошёл.

А потом снаружи раздались выстрелы.

Множественные. Не одиночные — длинная, захлёбывающаяся очередь, потом ещё одна, потом ещё. И крики. Не заражённых — оперативников. Тех самых, которые только что докладывали, что «снаружи чисто».

Данилов замер на долю секунды, а потом его рука метнулась к шлему, который он всё ещё держал в руке после разговора со мной. Он нахлобучил его одним движением и рявкнул в канал:

— Что у вас? Доложить!

Динамик ожил. Голос — молодой, срывающийся, тот самый, который минуту назад докладывал о зачистке периметра:

— Код красный! Повторяю, код красный! Мы не одни! Тут... — голос осёкся, захлебнулся булькающим звуком. Таким, какой не спутаешь ни с чем. Кровь в горле.

Тишина.

— Группа один, ответьте! — Данилов уже бежал. Мы — за ним.

Мы преодолели оставшуюся часть павильона за жалкие секунды. Я не помню, как бежал. Только топот ботинок по бетону, металлический лязг амуниции и дыхание — моё и остальных. Кто-то матерился сквозь зубы. Кажется, я.

Мы выскочили на улицу.

Рынок встретил нас хаосом. Первое, что я увидел — броневик. Тот самый, на котором мы приехали. Он стоял там же, где мы его оставили, но теперь на его боку красовалась глубокая вмятина с рваными краями — как будто кто-то провёл гигантским консервным ножом. Фонари горели, но мигали, заливая площадку дрожащим светом. Где-то над головой с гулом пролетел вертолёт — я не видел его, только слышал.

На земле лежали трое.

Их было четверо в первом отряде. Четверо, которые ушли левым коридором, которые зачистили свою часть рынка, которые доложили «чисто». Теперь трое из них лежали на асфальте, раскинув руки, и вокруг них растекались тёмные лужи. Первый — ничком, шлем сбит, затылок размозжён. Второй — на спине, и его винтовка всё ещё была зажата в руках, направленная стволом в небо, словно он пытался отстреливаться до последнего. У третьего не было руки. Оторвана по плечо — не отрезана, не откушена, а именно оторвана. Грубой, чудовищной силой. Кровь всё ещё толчками вытекала из раны, значит, это случилось только что.

Четвёртый был жив.

Он стоял, пошатываясь, метрах в десяти от броневика, и его винтовка ходила ходуном в руках. Он пытался выцелить что-то в темноте. Что-то, что находилось на стене павильона. Шлем на нём был цел, но забрало пошло трещинами. Я видел его позу — напряжённую, запредельно сосредоточенную, позу человека, который знает, что жить ему осталось секунды, и намерен использовать их с толком.

— Где оно?! — рявкнул Данилов, вскидывая винтовку.

— Наверху! На стене! — голос оперативника дрожал, но ствол не опускался. — Оно слишком быстрое! Оно убило их! Всех! Я не успел...

Он осёкся. Его голова дёрнулась — и он рухнул лицом вниз. Просто рухнул, как марионетка, у которой обрезали нитки. Винтовка отлетела в сторону. Над его телом, в мигающем свете фонарей, я увидел нечто. Не заражённого.

Что-то другое. Что-то, что двигалось совершенно иначе. Без дёрганой пластики, без хаотичных рывков. Плавно. Текуче. И оно смотрело на нас.

Оно спрыгнуло с броневика.

Легко, пружинисто, как хищник, который только что закончил с добычей и теперь ищет новую. Свет фонарей выхватил его из темноты, и я наконец увидел тварь целиком.

Когда-то это определённо было человеком. Мужчиной, судя по остаткам одежды — обрывки брюк ещё болтались на поясе, а на торсе висели клочья того, что когда-то было рубашкой. Но на этом сходство заканчивалось.

Кожи не было. Вообще. Вместо неё — гладкая, влажно блестящая поверхность, тёмно-бордовая, местами уходящая в чёрный. Мышцы — если это были мышцы — бугрились и перекатывались под этой оболочкой, как змеи под тонкой плёнкой. Задние ноги изогнулись неестественно — колени вывернулись назад, как у пантеры или какого-то крупного хищника, и теперь тварь стояла на них полуприсев, готовая к прыжку в любую секунду. Ступни удлинились, пальцы превратились в когтистые лапы, и я понял — именно ими она оставила те рваные борозды на броне броневика.

Но хуже всего были руки. Длинные — непропорционально длинные, достающие почти до земли. На концах — массивные когти. Не ногти, не когти животного, а что-то среднее: тёмные, загнутые, каждый длиной с мой указательный палец. Они блестели в свете фонарей влажным блеском. С них ещё капала кровь — кровь оперативников.

Тварь моргнула.

Веки сомкнулись горизонтально. Не сверху вниз, как у всех нормальных существ, а от переносицы к вискам, как у рептилии. Как у змеи. На долю секунды мне показалось, что я смотрю в глаза крокодила — такие же холодные, такие же лишённые всего, кроме голода.

— ОГОНЬ! — голос Данилова разрезал тишину, как нож.

Он вскинул винтовку первым. Его очередь ушла точно в грудь твари — три патрона, один за другим. Я вскинул свою следом, и через долю секунды к нам присоединились остальные. Звук выстрелов слился в сплошной грохот.

Но тварь уже двигалась.

Она была чертовски быстрой. Не как заражённые — те хотя бы подчинялись законам физики. Эта штука двигалась как жидкость. Как ртуть. Она не бежала по прямой — она металась зигзагами, и каждый рывок был настолько резким, что я не успевал вести стволом. Одна пуля выбила искры из асфальта там, где она только что стояла. Вторая ушла в стену павильона. Третья — в пустоту.

Тварь приближалась.

Десять метров. Пять. Три.

Она замахнулась рукой — той самой, с когтями, — целясь в оперативника слева от меня. Того самого, со шрамом над бровью. Того, который учил меня держать ствол от себя. Он не успевал уйти с линии атаки. Я видел это. Видел, как его ноги приросли к земле, а глаза — даже сквозь шлем — расширились от понимания, что сейчас произойдёт.

И тут грохнул выстрел.

Данилов. Всего один. Точный, выверенный, снайперский — прямо в голову твари, в висок, туда, где у нормальных существ находится мозг. Я видел, как пуля вошла — аккуратное входное отверстие, никакого выходного. Голова твари дёрнулась в сторону, как от удара кувалдой. Она пошатнулась. Сделала шаг назад. Второй.

Остановилась.

Я выдохнул. Неужели всё? Неужели хватило одного выстрела в голову, как с обычным заражённым? Я уже почти поверил в это.

А потом я увидел, как из дырки на виске что-то вывалилось.

Пуля. Та самая пуля, которую Данилов только что выпустил. Она выскользнула из раны, как косточка из перезрелого персика. А следом начало происходить то, от чего у меня внутри всё похолодело.

Рана начала затягиваться.

Не заживать — именно зарастать. Плоть сомкнулась, как вода за брошенным камнем, и через секунду на месте входного отверстия была лишь гладкая, влажная поверхность. Ни шрама. Ни следа.

Тварь моргнула. Горизонтально.

И прыгнула снова.

Бой растянулся на минуты, которые ощущались часами. Время перестало быть временем — оно превратилось в череду вспышек, выстрелов, рывков и теней, мечущихся в свете фонарей.

Тварь петляла, как змея, загнанная в угол, вот только загнанной она не была. Она была хозяйкой положения. Она играла с нами — я понял это не сразу, но чем дольше длился бой, тем отчётливее становилось это жуткое осознание. Она не пыталась убить нас всех разом. Она пробовала на прочность. Изучала. Как хищник, который впервые видит добычу с палками, извергающими гром.

Мы стреляли. Много. Очередями, одиночными, перекрёстным огнём. Но тварь двигалась быстрее, чем летели пули. Она не уклонялась от них — она просто не оказывалась там, куда они летели. Рывок влево — и очередь выбивает крошку из асфальта. Рывок вправо — и пули уходят в стену павильона. Прыжок — и она уже на крыше броневика, на секунду замирает, окидывая нас холодным змеиным взглядом, и снова бросается вниз.

Данилов приноровился.

Он больше не пытался убить её — он понял, что это бесполезно, по крайней мере, обычными патронами. Вместо этого он ловил ритм. Каждый раз, когда тварь замахивалась для атаки, когда её когти нацеливались на кого-то из нас, — выстрел. Точно в голову. Не чтобы пробить череп — чтобы сбить с толку. Голова дёргалась, тварь теряла равновесие, атака срывалась. Оперативник, на которого она нацелилась, успевал отскочить.

Это работало. Но работало слабо.

Потому что она не чувствовала боли. Вообще. Очередь в грудь — дырки затягиваются за секунды. Выстрел в ногу — она даже не хромает. Мы отступали, перестраивались, пытались держать дистанцию, но дистанция ничего не значила для существа, которое преодолевало десять метров за один прыжок.

Я расстрелял второй магазин и перезаряжал третий, когда услышал этот звук.

Щелчок.

Он был тихим, почти неразличимым в грохоте боя, но именно такие звуки меняют всё. Я повернул голову и увидел оперативника со шрамом. Того самого. Его винтовка дёрнулась в руках, но вместо выстрела раздался ещё один щелчок. Пустой магазин. Он потянулся к разгрузке за запасным, и я видел, как его пальцы уже нащупали холодный металл.

Он не успел.

Тварь извернулась. Не так, как раньше — не стандартным зигзагом, к которому мы уже начали привыкать. Она сделала что-то новое. Что-то, что не вписывалось в логику её движений. Сначала прыжок влево — ложный, отвлекающий. Данилов повёлся на долю секунды, и его выстрел ушёл в пустоту. А потом тварь рванула вправо, за спину оперативнику, и её движение было настолько быстрым, что я не успел даже вскрикнуть.

Когти сверкнули в свете фонарей и ушли вниз, под колени. Я услышал мокрый, рвущий звук — так рвётся плотная ткань, если потянуть её в разные стороны. Или сухожилия. Оперативник закричал — не коротко, не сдавленно, а по-настоящему, во весь голос. Его ноги подломились, и он начал заваливаться вперёд, но не упал. Потому что тварь не дала ему упасть.

Она схватила его. Когти сомкнулись на плечах, прожигая бронежилет, как бумагу, и рывком притянула его к себе. Оперативник повис в её лапах, как тряпичная кукла, и его крик оборвался в хрип.

Данилов уже вскинул винтовку. Его палец лёг на спуск. И я видел — он бы попал. Он всегда попадал.

Но тварь повернулась, и тело оперативника оказалось между ней и полковником. Как щит. Живой щит из человека, который ещё секунду назад пытался перезарядить винтовку. Его лицо было искажено болью — даже сквозь шлем, даже сквозь треснувшее забрало я видел его глаза. И в них был ужас. Не перед смертью — перед тем, что его используют, чтобы убить своих.

Данилов замер. Его палец дрогнул на спусковом крючке, но выстрела не последовало. Он не мог. Никто из нас не мог. Стволы смотрели на тварь, но попасть в неё означало попасть в него.

А тварь стояла и смотрела на нас. Горизонтальные веки медленно сомкнулись и разомкнулись. И в этом движении мне почудилось что-то новое. Не голод. Не ярость.

Интеллект. Холодный, расчётливый, чужой.

Оперативник в когтях твари ещё жил. Его ноги волочились по асфальту, оставляя две тёмные полосы, но руки двигались. Я видел, как он зашарил по поясу — судорожно, слепо, на ощупь. Пальцы наткнулись на рукоять, и через секунду в его ладони блеснул нож.

Он вонзил его твари в бок.

Лезвие ушло по рукоять. Я ждал, что тварь закричит, дёрнется, хотя бы ослабит хватку. Ничего. Она даже не заметила. Продолжала двигаться по кругу, держа оперативника перед собой, как заводная кукла, отрабатывающая заложенную программу. Он выдернул нож и ударил снова. Ещё. И ещё. Раз за разом — в бок, в рёбра, в то, что должно было быть почкой или печенью. Лезвие входило с влажным хрустом, а когда выходило — рана затягивалась. Мгновенно. Как будто нож проходил сквозь воду. Никаких следов. Никакой крови.

Тварь двигалась. Оперативник наносил удары. А я стоял и смотрел, как его движения становятся всё слабее, всё отчаяннее. Потому что он понимал: его последнее оружие бесполезно.

И тогда я заметил это. Шея твари. Теперь, когда она перестала метаться и двигалась медленным, почти церемониальным шагом, прикрываясь заложником, я мог её рассмотреть. На шее, чуть ниже затылка, там, где у обычного человека проходит позвоночная артерия, пульсировало пятно. Не рана — скорее, отметина. Как укус. Или как шрам. Только он пульсировал, и этот пульс был не в такт сердцу. Совсем другой ритм. Знакомый.

Я опустил взгляд на свою левую руку. Геометрический узор на предплечье — сейчас скрытый под рукавом и перчаткой, но я знал, что он там. И он пульсировал точно так же. Тот же ритм. Та же частота. Та же природа.

И тут меня осенило.

— Данилов! — мой голос сорвался на крик. — Выстрелы в голову не работают, потому что там уже не её мозг! Вирус взял контроль! Он прячется не в голове!

Полковник на секунду отвёл взгляд от твари и посмотрел на меня. Даже сквозь забрало я чувствовал, как в его голове крутятся шестерёнки. Он сопоставлял факты быстрее любого человека, которого я знал.

— Где? — бросил он.

— Шея! Левая сторона, под затылком! Видите укус? Это как у меня! Там вирус! Если мы уничтожим его — она остановится!

Данилов перевёл взгляд на тварь, всё ещё держа её на мушке. Та продолжала свой медленный круг, и оперативник в её лапах уже почти не двигался. Нож выпал из его пальцев и со звоном ударился об асфальт.

Полковник думал. Три секунды. Четыре. Пять.

— Всем слушать, — сказал он наконец, и его голос в динамике звучал спокойно, как всегда перед самым дерьмом. — Я отвлеку её. Когда она повернётся ко мне левым боком и откроет шею — огонь. Все сразу. Одиночными. Не очередями — чтобы не задеть заложника. Цель — укус на шее. Всем ясно?

— Данилов, — начал я, но он не дал договорить.

— Вопросы потом.

Он опустил винтовку. Не повесил на ремень — просто опустил ствол вниз, к земле, и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл на тварь, и в его походке не было страха. Только холодная, расчётливая уверенность человека, который знает, что делает.

Тварь заметила его. Её голова — с горизонтальными веками, с влажной бордовой кожей — повернулась к нему. Захваченный оперативник теперь болтался сбоку, как забытая игрушка. Данилов сделал ещё шаг и начал смещаться вправо, медленно, по дуге. Тварь повернулась за ним.

Он заходил ей во фланг. И она следовала за ним, как хищник за добычей, которая сама лезет в пасть.

Я понял. Он сделал себя приманкой. Безоружной, медленной, уязвимой приманкой, на которую не мог не клюнуть даже этот змеиный мозг. И пока она следила за ним, её левый бок — тот самый, с пульсирующим укусом на шее — медленно открывался нам.

Мой палец лёг на спуск. Я переключил винтовку на одиночный огонь. Вдохнул. Выдохнул. Прицелился. И стал ждать момента.

Тварь повернулась за Даниловым. Её голова, лишённая кожи, влажно блестела в свете догорающих павильонов. Горизонтальные веки сомкнулись и разомкнулись — раз, другой. Она следила за ним с тем самым холодным, расчётливым интересом, от которого у меня мороз пробирал по коже. Данилов шёл по кругу, медленно, держа дистанцию. Его винтовка висела на ремне, руки были свободны. Он знал, что делает. Знал, что если тварь бросится — ему понадобятся обе руки.

И она бросилась.

Резко. Без предупреждения. Без того короткого напряжения мышц перед прыжком, которое я уже научился замечать у обычных заражённых. Просто — только что стояла, и вот уже летит в воздухе, раскинув длинные лапы для удара. Но перед этим она сделала кое-что ещё — с неуловимой скоростью метнула заложника в нашу сторону. Тело оперативника пролетело несколько метров и рухнуло на асфальт, кувыркаясь, как сломанная кукла. Живой или мёртвый — я не знал. Проверить не было времени.

Данилов ушёл в перекат. Одно слитное, идеально выверенное движение — он присел, оттолкнулся ногами и кувыркнулся вбок ровно в тот момент, когда когти твари рассекли воздух там, где только что была его голова. Я услышал свист — такой, будто кто-то взмахнул прутом у самого уха. Полковник вышел из переката уже с ножом в руке, вскочил на ноги и сразу принял боевую стойку. Его винтовка осталась лежать на асфальте — то ли слетела с ремня, то ли он сам её сбросил, чтобы не мешала.

Мы с последним оперативником вскинули винтовки практически одновременно. Но выстрелить не могли. Тварь развернулась к нам другим боком — не тем, где на шее пульсировала уязвимая точка. Правым. Мы видели только гладкую, влажную поверхность и бугрящиеся мышцы. Стрелять в корпус было бесполезно — мы это уже выяснили. Только зря потратим патроны и, что хуже, привлечём её внимание.

— Не стрелять, — подтвердил оперативник мои мысли. — Нужно открыть левый бок.

— Если зайдём с двух сторон, кто-то из нас окажется на нужном угле, — сказал я, уже начиная движение.

Мы разошлись. Без команды, без сигнала — просто оба поняли, что должны сделать. Я взял левее, он — правее. Тварь пока не обращала на нас внимания. Всё её внимание было приковано к Данилову.

А там, в центре площадки перед горящим рынком, разворачивалась схватка, которую я не забуду до конца своих дней.

Данилов двигался так, как я никогда не видел. Вся его скорость, весь опыт, все годы тренировок — всё это слилось в один смертельный танец на грани возможного. Он уклонялся от когтей, которые рассекали воздух в сантиметрах от его лица. Он блокировал удары ножом, и каждый раз металл встречал костяную пластину с лязгом, от которого сыпались искры. Он атаковал сам — короткими, злыми выпадами, целясь в сочленения, в те места, где у нормальных существ проходят сухожилия и нервы. Но тварь не замедлялась. Её раны затягивались быстрее, чем он успевал нанести новые.

И всё же он держался. Держался на опыте, на рефлексах, на той самой звериной интуиции, которая отличает мастера от просто хорошего бойца. Я видел, как он раз за разом угадывал направление удара за долю секунды до того, как тварь его наносила. Видел, как он использовал её собственную инерцию, чтобы уходить из-под атаки. Видел, как он искал момент.

Но я видел и другое.

Он уставал. Каждое движение давалось ему чуть медленнее, чем предыдущее. Каждый блок — чуть тяжелее. Тварь не уставала вообще. Она могла продолжать этот танец вечность. Данилов — нет. И мы оба это понимали.

И тогда он сделал финт.

Ложный выпад вправо — тварь купилась, дёрнулась перехватить. Данилов тут же сменил направление и проскользнул у неё под левой рукой, за спину. Одно мгновение — и он стоял позади неё. Тварь начала разворачиваться, поднимая когтистую лапу для удара, и в этом развороте её левый бок открылся.

Я увидел укус. Пульсирующий. Уязвимый.

Мой палец нажал на спуск. Выстрел оперативника справа грохнул одновременно с моим. Две пули — одна моя, одна его — ушли к цели. Моя попала в плечо и ушла в ночь. Его — ударила точно в цель.

Тварь вскрикнула.

Это был первый звук, который она издала за всё время боя. Не рык, не шипение — высокий, пронзительный визг, полный боли. Настоящей боли. Её лапы метнулись к шее, когти заскребли по влажной бордовой коже. Она впервые за весь бой перестала атаковать. Впервые попыталась защититься.

Данилов не упустил момент.

Он подскочил к ней сзади, ударил ногой по руке, которой она зажимала рану, отбрасывая когтистую лапу в сторону. И вонзил нож — глубоко, по самую рукоять, прямо в центр укуса. Лезвие ушло с мерзким, чавкающим звуком, и тварь закричала снова — громче, отчаяннее. Её тело выгнулось дугой, руки забили по воздуху. Она попыталась стряхнуть Данилова, но он держал нож мёртвой хваткой, проворачивая лезвие в ране.

Она рухнула.

Сначала на колени, потом — лицом в асфальт. Тело забилось в конвульсиях, когти заскребли по бетону, оставляя глубокие борозды. Длинные лапы дёргались в агонии, хлестали по земле. Горизонтальные веки сомкнулись в последний раз.

И она затихла.

Данилов выдернул нож. Лезвие вышло с влажным хлюпаньем, покрытое тёмной, почти чёрной слизью. Он стоял над телом, тяжело дыша, и смотрел на поверженную тварь. Потом перевёл взгляд на нас.

— Всем доложить о состоянии.

— Живой, — выдохнул я.

— Живой, — эхом отозвался последний оперативник.

Данилов приблизился к оперативнику, который лежал на асфальте в луже собственной крови. Тот самый, со шрамом над бровью. Тот, который в броневике советовал держать ствол от себя. Тот, который первым заговорил со мной как с равным. Странно, как мало мы знаем о людях, с которыми идём на смерть.

Он лежал на спине и тяжело, с присвистом дышал. Каждый вдох давался ему с трудом, и в груди что-то влажно булькало при каждом движении диафрагмы. Ребра — сломаны. Я видел, как неестественно проседает бронежилет на левой стороне грудной клетки. Осколки костей, скорее всего, проткнули лёгкое. Внутреннее кровотечение.

Данилов опустился рядом с ним на одно колено. Он ничего не говорил. Просто ждал.

Оперативник приподнялся на локтях — это движение стоило ему невероятных усилий, и из горла вырвался хриплый, булькающий стон. Он посмотрел вниз, на свои ноги. Сухожилия, перерубленные когтями твари, были не просто разорваны. Раны начали чернеть. Та самая чёрная слизь, которую я видел на когтях твари, теперь растекалась по его сосудам, поднималась вверх, к бёдрам. Медленно. Неотвратимо. Вирус, который был в этой твари проник в его кровь и теперь стремительно распространялся.

Он смотрел на это несколько секунд. Потом его руки — всё ещё сильные, всё ещё способные держать оружие, — потянулись к шлему. Он расстегнул застёжки и стащил его с головы. Шлем покатился по асфальту и замер у броневика. Лицо было серым от кровопотери, покрытым каплями пота и чужой крови. Но он улыбался. Самой мрачной улыбкой, которую я когда-либо видел. В ней не было ни радости, ни облегчения — только горькое, усталое принятие. Так улыбается человек, который давно знал, что этот день настанет, и просто рад, что успел сделать всё, что мог.

— Это конец, да? — спросил он. Голос был тихим, но ровным.

Данилов молчал. Он снял свой шлем и положил его рядом. Его лицо было таким же серым, как у Волкова, но по другой причине. Я видел, как ходят желваки на его скулах. Видел, как он сжимает зубы. Видел, как в его глазах — впервые за всё время, что я его знал, — мелькнуло что-то, похожее на боль. Не физическую. Ту, что глубже.

— Да, — сказал он. — Это конец.

Оперативник попытался засмеяться, но из горла вырвался только булькающий хрип. Кровь запузырилась на его губах и потекла по подбородку.

— Давай, делай, — сказал он. — Не хочу медлить. Там меня уже заждались.

Он сказал это буднично, как говорят «пора выходить» или «давай заканчивать». Как будто речь шла о чём-то обыденном. И от этого мне стало ещё страшнее. Потому что это не было бравадой. Это была чистая, незамутнённая готовность. Он смирился. Давно. Ещё до того, как мы выехали из гаража.

Данилов поднялся на ноги. Медленно. Словно каждое движение давалось ему с трудом. Его рука легла на кобуру, расстегнула её, и пистолет скользнул в ладонь — привычно, как старый друг, которого не хочется видеть, но приходится. Он снял с предохранителя и посмотрел оперативнику в глаза.

— Спасибо за службу.

— И тебе спасибо, командир. За всё.

Я отвернулся.

Не потому что боялся крови. Не потому что не видел смерть. Я видел её сегодня больше раз, чем за всю жизнь. Но это было другое. Это было не убийство заражённого. Не бой с тварью. Это была казнь своего. И не потому что он был врагом, а потому что другого выхода не было. И самое страшное — он сам этого хотел.

Я смотрел на горящий рынок. На чёрный дым, поднимающийся в серое небо. На языки пламени, которые всё ещё лизали крыши павильонов. Где-то далеко выли сирены. Где-то ещё дальше грохотали новые выстрелы — другие отряды зачищали другие очаги. Мир рушился, горел и умирал, а я стоял и слушал тишину, которая наступила после того, как он сказал свои последние слова.

Раздался выстрел. Одиночный. Сухой. Пистолет звучал не так гулко, как винтовка, — тише, интимнее. И от этого было ещё хуже.

Я закрыл глаза. Интерфейс, чтоб его, услужливо вывел:

Потеря союзника. Уровень стресса: 8 из 10. Рекомендация: отдых.

Я отключил интерфейс. Не хотел его видеть. Не сейчас.

За спиной послышались шаги. Тяжёлые, усталые. Данилов подошёл и встал рядом. Его пистолет вернулся в кобуру. Он смотрел на пожар вместе со мной.

Я открыл глаза и посмотрел на него. Его лицо было спокойно. Никаких слёз. Никаких эмоций. Только та самая многолетняя усталость, которую я видел в мясном павильоне.

Он ничего не сказал. Просто надел шлем обратно, поправил винтовку и пошёл к броневику.

Я задержался ещё на секунду. Посмотрел на тело, лежащее на асфальте. На его шлем, который всё ещё валялся у колеса. На лицо — спокойное, почти умиротворённое. Он ушёл туда, где его заждались. Так он сказал. Я не знал, есть ли там кто-то на самом деле. Но если есть — надеюсь, они его встретили как надо.