Первый мутант. Том 3

Глава 1

Ферма показалась из-за холма, когда солнце уже начало окрашивать горизонт в грязно-розовый цвет. Тот самый момент, когда ночь ещё не сдалась, но уже поняла, что проиграла. Я шёл в хвосте колонны, прикрывая тыл, и увидел её первым — не потому что зрение было усилено, а потому что просто оказался на нужном изгибе дороги. Старые постройки, тёмные на фоне светлеющего неба. Два жилых дома, прижавшихся друг к другу, как старые друзья, которые слишком много пережили вместе. Амбар — массивный, приземистый, с просевшей крышей, но всё ещё крепкий. Склад, похожий на длинный бетонный барак. И вокруг — поля. Бесконечные, заросшие бурьяном поля, уходящие к самому горизонту.

— Смотрите, — сказал кто-то впереди, и по колонне прокатился вздох. Не радостный. Скорее, облегчённый. Так вздыхает человек, который долго держался и наконец позволил себе поверить, что худшее позади.

Данилов поднял руку, и колонна остановилась. Он стоял на небольшом пригорке, вглядываясь в постройки, и его лицо — осунувшееся, покрытое трёхдневной щетиной, с тёмными кругами под глазами, — было сосредоточенным. Он оценивал. Просчитывал. Искал признаки опасности. Полковник никогда не расслаблялся, и я был ему за это благодарен.

— Смирнов, Мария — вперёд, — скомандовал он. — Осмотрите дома и постройки. Остальным — ждать.

Мы с Машей переглянулись и двинулись к ферме. Я шёл первым, сканируя пространство усиленными сенсорами. Хвост нервно подрагивал, когти на пальцах чуть разжались — тело само готовилось к бою. Маша прикрывала меня с фланга, её автомат был наготове. За эти несколько дней мы научились работать в паре без слов — просто чувствовали друг друга. Эйдос называл это «коллективным разумом» и страшно гордился, хотя, по-моему, всё было проще: мы просто доверяли друг другу.

Первый дом встретил нас запахом пыли и старого дерева. Дверь висела на одной петле, окна были выбиты, но внутри было сухо. Облупившаяся печка в углу, деревянный стол, пара стульев, железная кровать с продавленной сеткой. На стене — выцветший календарь за девяносто восьмой год и фотография в рамке: мужчина и женщина, улыбающиеся в объектив. Хозяева. Интересно, где они сейчас? Успели уехать до того, как всё началось? Или их настигло что-то другое, задолго до вируса?

— Чисто, — сказал я, выглядывая в окно.

Маша уже проверяла второй дом — он был поменьше, но в лучшем состоянии. Там даже сохранились стеклянные банки на полках, закатанные с чем-то, что когда-то было вареньем. И печка была цела. И даже матрас на кровати — пыльный, но без дыр.

— Тут можно жить, — сказала она, появляясь в дверях. — Если не привередничать.

— Мы давно не привередничаем, — ответил я.

Амбар был самым большим строением. Высокие потолки, балки под крышей, остатки сена на полу. Пахло прелой соломой и чем-то животным — видимо, здесь когда-то держали скотину. Но сейчас он был пуст. Идеальное место для раненых: сухо, просторно, можно разместить человек двадцать, если не больше. Склад оказался бетонной коробкой с металлическими стеллажами — почти пустыми, если не считать пары ржавых инструментов и мотка колючей проволоки. Но и это было ценно. В нашем положении ценным становилось всё, что могло пригодиться.

Я доложил Данилову по рации. Через несколько минут колонна втянулась на территорию фермы, и началось то, что полковник называл «организованным хаосом». Гражданские — те, кто ещё мог ходить, — заняли дома. Женщины тут же начали подметать полы, выбивать пыль из матрасов, раскладывать скудные пожитки. Дети, несмотря на усталость, носились между постройками, радуясь открытому пространству. Оперативники выставляли охрану: двое у входа на ферму, ещё двое — на крыше амбара, откуда открывался вид на несколько километров вокруг. Соболев, разумеется, уже облюбовал угол в амбаре и раскладывал оборудование. Он что-то бормотал себе под нос — кажется, прикидывал, как подключить генератор.

Раненых разместили в амбаре. Их было около пятнадцати — те, кто не мог идти сам. Ожоги, переломы, осколочные ранения. Одна женщина — пожилая, с седыми волосами, — была без сознания уже второй день. Соболев осмотрел её и покачал головой: «Если не придёт в себя к вечеру — не придёт уже никогда». Я отвёл взгляд. Я уже научился не привязываться к тем, кого нельзя спасти. Почти научился.

К вечеру ферма преобразилась. Из разорённого, заброшенного места она превратилась в нечто, отдалённо напоминающее дом. Дым из печной трубы поднимался в небо — кто-то уже топил печь и готовил еду. Пахло дровами, тушёнкой и чем-то ещё — может быть, надеждой. Я сидел на крыльце главного дома, привалившись спиной к перилам, и смотрел, как солнце садится за поля. Маша села рядом и положила голову мне на плечо. Мы не говорили. Слова были не нужны.

Данилов подошёл к нам, прихрамывая на раненую ногу, и остановился, глядя на закат.

— Завтра начнём разведку, — сказал он. — Нужно понять, что вокруг.

— Завтра, — согласился я. — А сегодня — просто живём.

Он кивнул и ушёл, оставив нас одних. И мы сидели так, пока не стемнело. Впервые за долгое время я чувствовал что-то похожее на покой. Он был хрупким, ненадёжным, как первый лёд на луже. Но он был. И этого было достаточно.

***

Утро встретило нас запахом дыма и тушёнки — кто-то уже растопил печь и готовил завтрак. Я проснулся на сеновале, где мы с Машей устроились на ночь. Солнце пробивалось сквозь щели в крыше, рисуя золотые полосы на старом сене. Маша ещё спала, свернувшись калачиком под моей курткой, и я не стал её будить. Просто лежал и смотрел, как она дышит. Живая. Настоящая. Рядом.

Эйдос, разумеется, не мог оставить этот момент без комментария:

— Ты уже пялишься на неё минут десять. Это начинает выглядеть навязчиво. Может, займёмся чем-нибудь полезным? Соболев, кажется, уже развёл бурную деятельность. Я слышу, как он гремит ящиками в амбаре.

— Ты когда-нибудь заткнёшься? — мысленно спросил я.

— Вряд ли. Это одно из моих достоинств.

Я осторожно выбрался из-под куртки, стараясь не потревожить Машу, и спустился с сеновала. Утро было прохладным, но не холодным — осень только начинала вступать в свои права. Во дворе уже кипела жизнь: гражданские носили воду из колодца, оперативники проверяли оружие, Данилов стоял у импровизированной карты, разложенной на перевёрнутом ящике, и что-то обсуждал с Блондином — тот теперь, после гибели Ковалёва, стал его правой рукой. Раненых вынесли на воздух — пусть подышат, пока погода позволяет. Дети, те, что помладше, гонялись друг за другом вокруг колодца, и их смех казался чем-то чужеродным в этом мире. Как будто звук из другой жизни.

Соболев, как и предсказывал Эйдос, уже развернул бурную деятельность. Профессор облюбовал подсобное помещение в амбаре — небольшую комнатушку, заваленную старыми мешками и ржавым инструментом, — и теперь выносил оттуда мусор, освобождая пространство. Его белый халат, и без того не первой свежести, теперь был покрыт пылью и паутиной. Очки съехали на кончик носа, седые волосы растрепались, но в глазах горел тот самый огонёк, который я так хорошо знал. Научный азарт. Предвкушение открытия.

— Алексей! — окликнул он меня, едва я появился в дверях. — Помогите с ящиками! Там оборудование, которое мы спасли из лаборатории. Я хочу развернуть хотя бы минимальный исследовательский комплекс. У нас теперь два симбиота-носителя, и я не намерен терять время!

Я вздохнул и взялся за ящик. Он был тяжёлым — килограммов сорок, не меньше, — но с моими усиленными мышцами это было всё равно что поднять коробку с подушками. Я перенёс несколько ящиков в подсобку, пока Соболев руководил процессом, размахивая планшетом.

— Сюда, сюда! Осторожнее, там центрифуга! А это анализатор крови — он хрупкий, поставьте на стол. Отлично. Теперь микроскоп... Нет, микроскоп сюда. А это что за коробка? А, реагенты! Чудесно, чудесно...

Через полчаса подсобка преобразилась. На столе стояло оборудование — центрифуга, микроскоп, анализатор крови, несколько ноутбуков, подключённых к переносному генератору. По углам громоздились коробки с реагентами и пробирками, которые Соболев, предусмотрительный как всегда, успел захватить при эвакуации. Сам профессор, вооружившись планшетом, уже что-то записывал, бормоча под нос. Я присел на перевёрнутый ящик и вытер пот со лба.

— Профессор, — сказал я, — вы хотели обсудить связь между мной и Машей.

— Да-да, именно! — он тут же оторвался от планшета и пододвинул ко мне стул. — Это феноменальное явление, Алексей. Вы и Мария связаны через симбиота. Я никогда не наблюдал ничего подобного. Два носителя, способные обмениваться сенсорной информацией, координировать движения — это... это коллективный разум! В природе существует несколько примеров — пчёлы, муравьи, — но у млекопитающих, да ещё и с участием вирусного агента... Это невероятно!

— Мы не слышим мысли друг друга, — уточнил я. — Симбиот слышит нас обоих и может передавать информацию. Это как... ну, как рация. Только в голове.

— Рация! — Соболев рассмеялся. — Вы называете это рацией! Алексей, это революция в понимании нейробиологии! Если мы поймём, как это работает, мы сможем создать сеть носителей. Координированную группу, способную действовать как единый организм. Это изменит всё!

— Или создаст новых Кракенов, — мрачно заметил я. — Если Виктор доберётся до этой технологии.

Соболев замолчал. Его энтузиазм слегка угас. Он снял очки и потёр переносицу.

— Вы правы, конечно. Но наука не может останавливаться из-за страха перед злоупотреблениями. Мы должны изучать, понимать, искать способы защиты. И для этого мне нужны образцы. Ваши и Марии. Кровь, ткани, нейронная активность. Я должен понять, как работает связь на биологическом уровне.

В этот момент дверь подсобки скрипнула, и на пороге появилась Маша. Заспанная, взлохмаченная, в моей куртке, накинутой на плечи. Она потянулась, зевнула и окинула взглядом лабораторию. Её взгляд задержался на микроскопе, на центрифуге, на Соболеве с его планшетом.

— Вы тут с утра пораньше уже наукой занимаетесь? — спросила она хрипловатым со сна голосом. — А пожрать?

— Мария! — Соболев просиял. — Как раз вас и ждал! Мне нужно взять у вас образец крови. И у Алексея. Я изучаю вашу связь, и...

— Только попробуй меня иголкой ткнуть — получишь в лоб, — перебила Маша, но без злобы. Скорее, с той самой дерзкой усмешкой, которую я так любил.

Я рассмеялся. Искренне, от души — так, как не смеялся уже давно. Соболев на секунду растерялся, а потом тоже улыбнулся — немного смущённо.

— Я буду аккуратен, — пообещал он. — И, кажется, где-то была банка растворимого кофе. Если мы договоримся об образцах, я готов поделиться.

Маша подняла бровь, изображая глубокую задумчивость.

— Кофе, говоришь? — она сделала вид, что взвешивает варианты. — Кровь в обмен на кофе. Звучит как сделка с дьяволом. Но я согласна. Один укол — одна кружка.

— Две кружки, — поправил Соболев с азартом торговца на базаре. — И я дам вам доступ к данным. Вы же симбиот-носитель, вам полезно знать о собственных мутациях.

— Идёт, — Маша прошла в подсобку и уселась на свободный ящик, протягивая руку. — Давай свою иголку. Только быстро. Я ещё не завтракала.

***

Вечер опустился на ферму, как старое, потрёпанное одеяло — не слишком уютное, но всё ещё греющее. Небо на западе ещё хранило остатки заката — грязно-оранжевые полосы, которые постепенно растворялись в наступающей темноте. На востоке уже зажглись первые звёзды. Я сидел у костра, который развели прямо во дворе между домами, и смотрел, как языки пламени лижут старый чугунный котелок, подвешенный над огнём. В котелке булькала какая-то похлёбка — кажется, из остатков тушёнки и найденных в погребе овощей. Пахло съестным, и этот запах, такой простой и земной, странным образом успокаивал.

Вокруг костра собрались все, кто мог ходить. Оперативники, гражданские, даже несколько раненых, которым уже стало лучше, выползли из амбара, чтобы побыть среди живых. Маша сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу, и молча смотрела в огонь. Её автомат лежал на земле у ног — она не расставалась с ним, даже в минуты покоя. Рябинин устроился на перевёрнутом ящике, прижимая к себе задремавшего Диму. Мальчик так и не отошёл от старика за эти дни — кажется, он нашёл в нём то, чего лишился, когда потерял мать. Деда. Или даже отца. Кто знает, что там у детей в голове.

Данилов поднялся со своего места — старого деревянного стула, который он притащил из дома, — и обвёл взглядом собравшихся. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня: резкие черты, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Он не выглядел уставшим. Он выглядел так, будто усталость стала частью его натуры — чем-то, что он больше не замечал, как не замечают старый шрам. Он подождал, пока стихнут разговоры, и заговорил — тихо, но так, что слышали все.

— Сегодня мы потеряли ещё троих. Двое гражданских — осколочные ранения, заражение крови. У нас не было антибиотиков. И один оперативник — Сединин. Вы знали его. Он прикрывал эвакуацию из лаборатории и получил пулю в живот. Держался до последнего, но... не справился.

Он замолчал, давая нам переварить. Я вспомнил Сединина — молодой парень. Он всегда улыбался, даже когда было нечему. У него осталась невеста где-то в незаражённой зоне. Или уже не осталась. Кто знает, что там, за периметром.

— Кроме того, — продолжил Данилов, и его голос стал ещё тише, — Елена Сергеевна так и не проснулась. Она была без сознания двое суток. Соболев сказал — кома. У нас нет аппарата жизнеобеспечения. Шансов почти не было. Она ушла тихо. Во сне.

Я вспомнил её — ту самую, которую нёс на носилках. Седая, морщинистая, с тонкими, как бумага, руками. Она так и не пришла в себя. Может, и к лучшему. Может, ей снилось что-то хорошее.

— Общие потери с момента эвакуации, — Данилов сделал паузу, и я увидел, как он сжимает кулаки, — около ста человек. Сто. Мы потеряли их по дороге. В боях. От ран. От болезней. От голода. Мы не смогли защитить всех.

Он замолчал, и над двором повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как потрескивают дрова в костре и как где-то далеко кричит ночная птица. Никто не плакал. Никто не причитал. Мы просто сидели и слушали, как тишина заполняет пространство.

— Почтим память погибших, — сказал Данилов. — Минутой молчания.

Все поднялись. Даже те, кто не мог стоять, — они опирались на костыли, на плечи товарищей, но встали. Я поднялся вместе со всеми, чувствуя, как Маша сжимает мою ладонь. Мы стояли и молчали. Каждый думал о своём. Я думал о Ковалёве. О Волкове. О той седой женщине, которая так и не проснулась. О матери Димы. О тех, чьих имён я даже не знал, но чьи лица помнил.

Через минуту Данилов кивнул, и все начали садиться. Но тишина никуда не ушла. Она осталась с нами — тяжёлая, плотная, как одеяло, сотканное из потерь.

Я поднял голову и посмотрел на небо. Звёзды здесь, вдали от города, были яркими и чистыми — такими, какими я не видел их никогда в жизни. В городе их всегда заслоняли огни, смог, суета. А здесь — здесь была только бесконечная чернота, усыпанная светящимися точками. Где-то там, за этими звёздами, был мир, который ничего не знал о вирусе. О мутантах. О Викторе и его проекте. Где-то там люди жили обычной жизнью — ходили на работу, смотрели телевизор, ссорились из-за мелочей. И они даже не подозревали, что здесь, на крошечном куске земли, горстка выживших пытается сохранить то, что от них осталось.

Мы выжили. Мы добрались до фермы. Мы потеряли больше половины из тех, кто шёл с нами. Но мы всё ещё были здесь. Мы всё ещё дышали. Мы всё ещё могли сражаться. Я смотрел на звёзды и думал о том, что будет дальше. Город потерян. Лаборатория разрушена. Виктор где-то там, в тенях, готовит новый удар. Мы не знаем, сколько у нас времени. Не знаем, есть ли ещё выжившие. Не знаем, придёт ли помощь. Но мы здесь. И пока мы здесь — мы будем драться.

— О чём думаешь? — тихо спросила Маша, не поднимая головы с моего плеча.

— О том, что мы выжили, — ответил я. — Но что дальше?

Она помолчала, а потом ответила — тихо, но твёрдо:

— Дальше — жить. Просто жить. И бороться. Как мы всегда делали.

Я кивнул. Она была права. Другого ответа не было. Да он и не был нужен.

Глава 2

Первая неделя на ферме прошла в работе. Той самой, которую не показывают в фильмах про апокалипсис — где герои только и делают, что сражаются с монстрами и спасают мир. В реальности выживание состояло из тысячи мелких, скучных, изматывающих дел. И именно эти дела не давали нам сойти с ума.

Гражданские взялись за обустройство с таким рвением, будто от этого зависела их жизнь. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Женщины выбивали пыль из матрасов, отмывали полы от многолетней грязи, зашивали рваную одежду. Мужчины, способные держать инструмент, чинили крышу — прохудившийся шифер меняли на листы железа, найденные в сарае, заделывали дыры досками и рубероидом. Кто-то наладил водоснабжение — старый колодец во дворе оказался исправным, и вода в нём была чистой, холодной, вкусной. Мы даже соорудили подобие душа: бочку с водой подвесили на балке, протянули шланг, и теперь можно было мыться, не расходуя драгоценные запасы питьевой воды.

Оперативники патрулировали периметр. Данилов разбил окрестности на сектора и составил график дежурств — каждый боец проводил на посту по четыре часа, потом четыре часа отдыхал, потом снова заступал. Скучно, монотонно, но необходимо. Заражённые пока не появлялись, но полковник не расслаблялся. «Они придут, — говорил он. — Всегда приходят. Вопрос — когда и откуда». Блондин, ставший его правой рукой, лично проверял каждый пост, каждую огневую точку, каждый ящик с боеприпасами. После гибели Ковалёва он стал серьёзнее. Почти перестал шутить. Только иногда, когда мы пересекались в столовой, он подмигивал мне и спрашивал: «Ну что, Смирнов, когда спарринг? Или боишься?» Я отвечал, что боюсь только одного — что он опять начнёт ныть, когда я его уложу.

Мы с Машей тренировались на заднем дворе. Это место стало нашим — старая конюшня, давно развалившаяся, и ровная площадка перед ней, поросшая жухлой травой. Здесь мы могли не сдерживаться. Здесь мы могли быть теми, кем стали.

— Давай ещё раз, — сказал я, вставая в стойку. Хвост качнулся за спиной, когти на пальцах чуть разжались. — Атакуй меня. Как в прошлый раз.

Маша стояла напротив, разминая плечи. За эту неделю она изменилась. Не внешне — внешне она осталась той же дерзкой девчонкой с веснушками на носу и вечно растрёпанным хвостом. Но двигалась она иначе. Быстрее. Плавнее. Точнее. Нейромышечная память, унаследованная от моего штамма, работала вовсю. Она впитывала каждое движение, каждый приём, каждую ошибку — и исправляла их быстрее, чем я успевал заметить.

Она бросилась на меня. Не как раньше — прямолинейно, предсказуемо. Она сделала ложный выпад вправо, заставив меня сместиться, и тут же ударила слева — короткий, хлёсткий удар ногой, целясь в рёбра. Я заблокировал, но она уже развернулась и провела серию: джеб, кросс, хук. Я ушёл от первых двух, третий принял на предплечье. Удар был сильным — усиленные мышцы давали о себе знать. Неделю назад она била как обычный человек. Теперь — как тренированный боец с многолетним стажем.

— Неплохо, — признал я, отступая на шаг. — Но ты всё ещё забываешь про ноги. После хука ты на секунду застыла. Если бы я контратаковал, ты бы не успела уйти.

— Я знаю, — выдохнула она. — Ноги — моё слабое место. Я привыкла стрелять, а не драться. В бою на дистанции мне нет равных, а в ближнем...

— В ближнем ты становишься лучше с каждым днём, — перебил я. — Ещё неделя — и ты будешь укладывать меня, а не наоборот.

— О, это было бы зрелище, — раздался в голове голос Эйдоса. — Алексей, поверженный собственной ученицей. Я бы записал это и поставил на повтор. Жаль, у меня нет рук, чтобы держать попкорн.

— Ты вообще на чьей стороне? — мысленно спросил я.

— На стороне прогресса, — ответил он. — И зрелищ. А вы оба — отличное зрелище. Особенно когда она тебя бьёт. У неё отличная техника. И скорость растёт. Нейромышечная память у неё уже почти второго уровня. Ты знал? Нет, конечно, не знал — ты же не смотришь в её интерфейс, вы у нас такие деликатные, такие...

— Заткнись, — беззлобно бросил я вслух.

Маша фыркнула.

— Без комментариев никак?

— Он всегда комментирует. Это его способ существования.

— Вообще-то, — продолжил Эйдос, — если бы вы дали мне доступ к координации, я мог бы синхронизировать ваши движения. Вы бы двигались как единый организм. Никаких задержек, никаких ошибок. Абсолютная слаженность. Правда, это потребовало бы полного доверия и, возможно, лёгкого временного слияния сознаний. Ну, знаете, как в дешёвых фантастических фильмах. Только без побочных эффектов. Наверное.

— Наверное? — переспросила Маша.

— Я ещё не тестировал. Но звучит захватывающе, правда?

— Звучит как что-то, что мы попробуем в крайнем случае, — сказал я. — А пока — давай ещё раз. Атакуй. И не забывай про ноги.

Она росла на глазах. И это было прекрасно. И немного пугающе.

Маша снова атаковала — на этот раз она не забыла про ноги, и её удар достиг цели. Я пошатнулся, но устоял, и тут же контратаковал хвостом. Она перепрыгнула его, сделала кувырок через плечо и, приземлившись на одно колено, вскинула воображаемый автомат, целясь в меня. Жест был чисто символическим — автомат она оставила в доме, — но я оценил. Если бы это был реальный бой, я был бы мёртв. Или, по крайней мере, ранен.

— Неплохо, — признал я, опуская руки. — Ещё пару недель — и ты станешь опаснее меня.

— Я и так опаснее тебя, — усмехнулась она, поднимаясь. — Просто ты этого ещё не понял.

Я хотел ответить что-то в том же духе, но краем глаза заметил, что у старой конюшни, привалившись к покосившейся стене, сидят двое зрителей. Рябинин и Дима. Старик устроился на перевёрнутом ведре, вытянув больную ногу, и смотрел на нас с тем самым выражением, которое я видел у него ещё в заражённом районе — с хитринкой, с интересом, с одобрением. А Дима стоял рядом, вцепившись ручонками в край его старого кителя, и смотрел на нас с открытым ртом. В его глазах горел тот самый огонёк, который бывает у детей, увидевших что-то невероятное. Что-то, что они хотят повторить, когда вырастут.

— Давно вы тут? — спросил я, вытирая пот со лба.

— Да уж минут двадцать, — ответил Рябинин. — У вас тут целое представление. Акробатика с элементами рукопашного боя. Дима вот говорит, что тоже так хочет. Правда, пацан?

Мальчик кивнул, не отрывая от нас глаз.

— Ты дрался хвостом! — выпалил он. — И тётя Маша прыгала так высоко! Я тоже так хочу!

Маша фыркнула и подошла к нему, присев на корточки.

— Во-первых, не «тётя Маша», а просто Маша. Понял? А во-вторых, чтобы так прыгать, нужно много тренироваться. И есть кашу.

— Я ем кашу, — серьёзно ответил Дима. — Только её мало дают.

Мы рассмеялись. Даже Рябинин, который вообще-то был скуп на эмоции, хмыкнул и покачал головой. Дима за эту неделю привязался ко мне. Он ходил за мной по пятам, как маленький хвостик — в дополнение к тому хвосту, что у меня уже был. Когда я чинил забор, он подавал мне гвозди. Когда я чистил оружие, он сидел рядом и задавал бесконечные вопросы: «А это что? А это зачем? А почему у тебя когти? А у меня вырастут?» Я отвечал, как мог. Иногда честно, иногда — уклончиво. Потому что как объяснить семилетнему ребёнку, что когти — это не подарок, а последствия смертельного вируса? Что хвост — не крутая игрушка, а мутация, которая чуть не убила меня? Что его мама умерла не потому, что была слабой, а потому что мир — жестокая и несправедливая штука?

Я пару раз водил его на импровизированное стрельбище, которое мы устроили за амбаром. У меня была пневматическая винтовка, найденная в сарае, — старая, советская, с деревянным прикладом и облезлым стволом. Я учил его целиться, дышать, плавно нажимать на спуск. У него неплохо получалось — для семилетки. Он сбивал консервные банки с десяти метров и радовался этому так, будто выиграл чемпионат мира. Я смотрел на него и думал: «Он должен был бы сейчас ходить в школу, играть с друзьями, смотреть мультики. А вместо этого он учится стрелять. Потому что мир сошёл с ума». Но вслух я этого не говорил. Вслух я говорил: «Молодец, Дима. Ещё раз. Только приклад плотнее к плечу прижимай».

Однажды ночью он пришёл ко мне.

Я спал на сеновале — мы с Машей облюбовали это место за его относительную уединённость. Она лежала рядом, укрывшись моей курткой, и тихо дышала во сне. Я дремал, когда услышал тихие шаги по лестнице. Сначала подумал — показалось. Но шаги повторились, и я сел, прислушиваясь. Мой усиленный слух уловил тихое сопение и неровное сердцебиение. Дима. Я узнал бы этот ритм из тысячи.

Он поднялся на сеновал и замер в нескольких шагах от меня. В темноте его лицо казалось бледным пятном, а глаза блестели — то ли от слёз, то ли от света звёзд, проникавшего сквозь щели в крыше. Он мялся, переминаясь с ноги на ногу, и не решался заговорить.

— Дима? — тихо позвал я, чтобы не разбудить Машу. — Ты чего не спишь?

Он сделал ещё шаг, и я увидел, что по его щекам текут слёзы. Мальчик плакал — тихо, беззвучно, как плачут дети, которые уже поняли, что криком ничего не добьёшься. Моё сердце сжалось. Я откинул край куртки и жестом пригласил его сесть рядом.

— Иди сюда.

Он подошёл и сел на сено, прижимая колени к груди. Несколько минут мы просто сидели молча. Я не торопил его. Я знал: если ему есть что сказать, он скажет. А если нет — просто посидим. Иногда это важнее любых слов.

— Лёш, — наконец произнёс он дрожащим голосом, — почему моя мама умерла, а ты — нет?

Вопрос ударил меня под дых. Я ожидал многого — что он спросит про мутантов, про вирус, про то, когда мы вернёмся в город. Но не этого. Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл его. Потому что правильного ответа не было. Я мог бы сказать: «Потому что у меня регенерация». Или: «Потому что мой организм справился с вирусом, а её — нет». Или: «Потому что так сложились обстоятельства». Но все эти слова были пустыми. Они ничего не объясняли. Они ничего не оправдывали. Они не вернули бы ему маму.

— Я не знаю, Дима, — честно сказал я. — Правда, не знаю. Я бы хотел, чтобы она была жива. Чтобы всё было по-другому. Но я не смог её спасти. И мне очень жаль.

Он молчал, глядя в пол. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он больше не всхлипывал. Просто сидел и плакал — тихо, как будто сам стеснялся своих слёз.

— Ты обещал, что с ней всё будет в порядке, — прошептал он. — Тогда, в гараже. Ты сказал, что ей просто нужно полечиться. Что она вернётся. Ты соврал.

— Да, — признал я. — Соврал. Я не должен был обещать. Но я хотел, чтобы ты... чтобы тебе было немного легче. Хотя бы на время. Это неправильно, я знаю.

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то, чего я не ожидал увидеть у семилетнего ребёнка. Не обида. Не злость. Понимание. Он понял, что я соврал не потому, что хотел обмануть. А потому что не мог сказать правду. Потому что правда была слишком тяжёлой.

— Я найду тех, кто виноват, — сказал я, глядя ему в глаза. — Тех, кто устроил эти вспышки. Тех, кто выпустил вирус. Тех, кто убил твою маму и сотни других людей. Я найду их. И заставлю заплатить. Обещаю.

Дима долго смотрел на меня. А потом кивнул — серьёзно, по-взрослому.

— Я помогу, — сказал он. — Когда вырасту. Я буду стрелять так же хорошо, как ты. И у меня тоже будут когти.

Я грустно усмехнулся и приобнял его за плечи.

— Лучше не надо когтей, поверь. От них одни проблемы.

Он прижался ко мне и затих. Через несколько минут его дыхание стало ровным — он уснул прямо здесь, на сеновале, привалившись к моему боку. Я не стал его будить. Просто сидел и смотрел на звёзды сквозь щели в крыше. И думал о том, что обещания нужно выполнять. Особенно те, которые даёшь детям.

Я всё ещё смотрел на Диму, когда Маша поймала момент. Она двигалась бесшумно — нейромышечная память и усиленные мышцы сделали её шаги почти неслышными даже для моих сенсоров. Я заметил её в последнюю секунду, когда она уже была в полуметре. Её нога скользнула по моим щиколоткам — классическая подсечка, которую я сам показывал ей, — и я рухнул на землю, подняв облако пыли.

— Попался, — сказала Маша, глядя на меня сверху вниз. Её улыбка была той самой — дерзкой, победной, с искорками в голубых глазах. — Теперь кто на земле?

Я расхохотался. Честно, громко — так, что Рябинин, всё ещё сидевший у конюшни, неодобрительно покачал головой. Наверное, он думал, что мы тут дурака валяем, вместо того чтобы делом заниматься. Но мне было плевать. Я смеялся, лёжа на спине, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. То самое напряжение, которое держало меня в тисках всё это время — с момента смерти Ковалёва, с момента, когда я влил свою кровь в Машу, с момента, когда Виктор через дрон обещал мне войну, — оно немного ослабло. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы я мог дышать.

— Ладно, ладно, — признал я, всё ещё улыбаясь. — Зачёт. Но в следующий раз я буду готов.

— Конечно, будешь, — она протянула мне руку.

Я ухватился за неё и поднялся. Но вместо того чтобы отпустить, я вдруг притянул её к себе и обнял. Просто обнял — крепко, прижимая к груди, чувствуя тепло её тела через ткань футболки. Она замерла на секунду — я ощутил, как напряглись её плечи, — а потом расслабилась и обняла меня в ответ. Её руки обвили мою спину, и она прижалась щекой к моему плечу.

— Ты чего? — тихо спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто... спасибо. За то, что ты рядом. За то, что жива. За то, что терпишь меня и мои когти, и мой хвост, и Эйдоса, который постоянно комментирует всё, что мы делаем.

— Вообще-то, я не комментирую, а анализирую, — подал голос Эйдос. — Это разные вещи. Но вы продолжайте. Мне нравится.

— Заткнись, — хором сказали мы с Машей.

Она отстранилась — не резко, но решительно — и, улыбаясь, легонько толкнула меня в грудь.

— Дурак, — сказала она. — Не при ребёнке же.

Она кивнула на Диму. Я усмехнулся и уже хотел ответить что-то в том же духе, когда тишину разорвал крик.

— КОНТАКТ!

Это был голос Блондина — он дежурил на крыше амбара. Я дёрнулся, мгновенно переключаясь из режима «мирная жизнь» в режим «бой». Хвост рефлекторно хлестнул воздух, когти разжались. Маша отреагировала с той же скоростью — она уже бежала к дому за автоматом. Рябинин вскочил с ведра, схватил Диму и потащил его в дом.

Я взлетел на крышу амбара в два прыжка. Блондин стоял у края, вскинув бинокль, и смотрел в поле.

— Где? — спросил я.

— Северо-запад, — он указал направление. — Из перелеска. Десять особей. Может, двенадцать. Идут медленно. Пока не заметили нас.

Я прищурился, вглядываясь вдаль. Мои усиленные сенсоры уловили движение раньше, чем я увидел их. Знакомое неровное шарканье, неестественная пластика, тихое, хриплое дыхание. Заражённые. Они выходили из перелеска, бредя по полю, как сломанные куклы. Их было около десятка — обычные, не мутировавшие. Но это ничего не значило. Если они заметят нас и поднимут шум, за ними могут прийти другие. Более опасные.

Данилов уже был на ногах. Его голос раздался снизу — спокойный, командный, как всегда в такие моменты:

— Оперативники — на позиции! Гражданских — в дома! Смирнов, Мария — встречайте гостей. Тихо. Без шума.

Я спрыгнул с крыши и приземлился рядом с Машей, которая уже бежала к воротам фермы с автоматом в руках. Мы переглянулись, и я увидел в её глазах то же, что чувствовал сам: спокойную, холодную готовность. Первая угроза в нашем новом доме. И мы собирались встретить её достойно.

Маша вскинула автомат, но я жестом остановил её.

— Дай мне минуту. Пусть подойдут поближе.

Она кивнула и припала на колено, занимая позицию для стрельбы. Её палец лёг на спусковой крючок, но она ждала. Она доверяла мне.

Заражённые брели через поле — десять фигур, выходящих из перелеска. Они двигались медленно, шатаясь, как пьяные. Обычные заражённые — не мутанты, не твари без кожи, не Кракены. Просто люди, которых вирус лишил разума и превратил в бездумные оболочки. Их одежда была грязной и рваной, лица — бледными, с чёрными провалами глаз. Один из них — мужчина в остатках того, что когда-то было деловым костюмом, — волочил за собой сломанную ногу. Другая — женщина в домашнем халате — что-то беззвучно шептала, шевеля губами. Они не видели нас. Они просто шли, повинуясь какому-то древнему, примитивному инстинкту, который заставлял их двигаться вперёд, пока не встретится добыча.

Я выждал, пока расстояние между нами сократится до двадцати метров, и бросился в атаку.

Первого заражённого я сбил ударом хвоста — костяной наконечник пробил грудную клетку, и он рухнул, даже не успев понять, что произошло. Второго — ударом когтей по горлу, быстрым и точным. Третий попытался схватить меня за руку, но я уже был за его спиной. Хвост обвился вокруг его шеи, и я сжал его, ломая позвонки. Четвёртый и пятый шли рядом, и я прыгнул между ними, раскинув руки. Когти вспороли обоих одновременно — один удар, два трупа.

Маша открыла огонь. Её выстрелы звучали размеренно, как метроном — щелчок, щелчок, щелчок, — и каждый выстрел находил цель. Шестой заражённый рухнул с пулей в голове. Седьмой — с пулей в голове. Восьмой попытался повернуть в её сторону, но она уже переключилась на него, и он упал, не сделав и двух шагов. Я добил девятого ударом когтей в основание черепа и уже развернулся к десятому, когда услышал выстрел. Последний заражённый рухнул в траву. Маша опустила автомат.

— Чисто, — сказала она, и в её голосе не было ни триумфа, ни удовлетворения. Просто констатация факта.

Я стоял посреди поля, среди десяти трупов, и тяжело дышал. Бой занял меньше минуты. Оперативники на крыше амбара даже не успели занять позиции для стрельбы — Блондин всё ещё держал винтовку наизготовку, но стрелять ему не пришлось. Данилов, стоявший у ворот, опустил бинокль и что-то коротко скомандовал — видимо, отбой тревоги.

— И это всё? — раздался в голове голос Эйдоса. — Я ожидал большего. Какие-то они... хлипкие. Даже неинтересно.

— Заткнись, — привычно ответил я, но без злобы.

Я оглядел поле. Десять трупов. Мы уложили их за минуту, не получив ни царапины. Но что-то внутри меня не давало расслабиться. Эти заражённые пришли из перелеска. Они не появились здесь случайно — они брели куда-то, и это «куда-то» оказалось нашей фермой. Если одна группа нашла нас, найдут и другие. Рано или поздно. Я стоял и смотрел на тела, разбросанные по траве, и думал о том, что это только начало. Первая капля в море, которое вот-вот обрушится на наш хрупкий, едва обустроенный мир. Мы отбились сегодня. Но что будет завтра?

Глава 3

Совет собрался в главном доме, в комнате, которую мы условно называли «штабом». На самом деле это была просто кухня — самая большая комната в доме, с длинным деревянным столом, печкой в углу и окном, выходящим во двор. На столе лежала карта — старая, потрёпанная, найденная в одном из шкафов, — которую Данилов дополнил собственноручными пометками, сделанными огрызком карандаша. Кружки, стрелки, крестики — всё это напоминало штабные карты из старых военных фильмов.

В комнате собрались все, кто имел право голоса. Данилов стоял у стола, скрестив руки на груди, и ждал, пока все рассядутся. Его левая рука уже почти восстановилась — он двигал ею свободнее, хотя всё ещё щадил плечо. Рядом с ним сидел Блондин. Соболев пристроился в углу со своим планшетом, готовый в любой момент предоставить данные. Я и Маша сели напротив Данилова, плечом к плечу. Рябинин — он тоже был здесь, потому что представлял гражданских, — занял место у печки, вытянув больную ногу.

— Итак, — начал Данилов, обводя всех взглядом, — сегодняшнее нападение подтвердило то, что мы и так знали: ферма не защищена. Мы отбились, но это были обычные заражённые. Случайная группа. В следующий раз их может быть больше. Или они могут быть мутантами. Или — что ещё хуже — людьми Виктора. Мы не можем сидеть здесь и ждать, пока нас найдут. Нужно действовать.

Он сделал паузу, давая всем осмыслить сказанное, и продолжил:

— Я предлагаю начать разведывательные вылазки в город. Нам нужна информация. Что происходит в заражённой зоне? Есть ли там ещё выжившие? Где находится Виктор? Что он замышляет? Без ответов на эти вопросы мы — слепые котята, которые ждут, когда их раздавят.

Соболев поднял голову от планшета.

— Полностью поддерживаю, — сказал он. — У меня есть данные, полученные при взломе дрона Виктора. Помните тот дрон, что разговаривал с нами на дороге? Мне удалось перехватить его сигнал и отследить маршрут. Кроме того, в его памяти сохранились координаты нескольких ретрансляционных узлов.

— Ретрансляционных узлов? — переспросил я.

— Да. Представьте себе сеть, похожую на сотовую связь. Каждый узел — это точка, через которую Виктор управляет своими силами. Передаёт приказы, получает данные, координирует атаки. Если мы захватим хотя бы один такой узел, я смогу подключиться к его сети. Узнать его планы. Найти его главную базу.

— И где эти узлы? — спросила Маша.

Соболев развернул планшет и показал карту города, на которой светились четыре красные точки.

— Вот здесь, здесь, здесь и здесь. Старая телефонная станция на севере. Торговый центр на востоке. Подземный паркинг в центре. И промышленная зона на юге. Все они находятся в заражённой зоне. Все, скорее всего, охраняются.

Данилов кивнул и продолжил:

— Нам нужны разведчики. Те, кто сможет проникнуть в город, добраться до этих точек и либо захватить данные на месте, либо, если это возможно, принести оборудование сюда, чтобы Соболев смог его изучить. Это опасная миссия. Очень опасная. И я не могу отправить на неё обычных оперативников. Они хорошие бойцы, но они не смогут двигаться так же быстро и тихо, как...

— Мы пойдём, — перебил я, и мой голос прозвучал ровно, без колебаний.

Маша посмотрела на меня и кивнула:

— Да. Мы идеальные разведчики. Быстрые, скрытные, с регенерацией. Если что-то пойдёт не так, мы сможем выбраться.

Данилов перевёл взгляд с меня на Машу и обратно. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как он сжимает челюсти. Ему не нравилась эта идея. Он только что обрёл нас, только что убедился, что мы живы, — и теперь должен был снова отпустить нас в самое пекло.

— Вы — единственные, кто может справиться с этой задачей, — признал он наконец. — Но есть одно условие. Вы идёте вдвоём, без прикрытия. Я не могу рисковать другими бойцами. Если что-то пойдёт не так, если вы попадёте в засаду, если вас окружат — вы должны будете выбираться сами. Никакой поддержки. Никакой эвакуации. Только вы и ваши способности.

— Мы понимаем, — сказал я.

Данилов долго смотрел на меня, а потом кивнул. Его плечи чуть опустились — я впервые увидел в нём не только командира, но и человека, который устал отправлять на смерть тех, кто ему дорог.

— Тогда готовьтесь, — сказал он. — Выступаете завтра на рассвете. Соболев, подготовь координаты и всё, что может им понадобиться. И... — он замолчал на секунду, — берегите себя. Оба.

— Обязательно, — ответила Маша.

Я ничего не сказал. Просто кивнул. И мы вышли из-за стола.

Вечер перед вылазкой тянулся медленно, как густой сироп. Солнце уже село, и ферма погрузилась в темень, которую разгоняли только пара керосиновых ламп в окнах домов да тусклый свет из амбара, где Соболев всё ещё возился со своим оборудованием. Мы с Машей сидели на крыльце главного дома и проверяли снаряжение. Я точил когти — чисто символически, они и так были острыми, но этот ритуал помогал мне сосредоточиться. Маша пересчитывала патроны и протирала автомат ветошью, смоченной в оружейном масле.

Данилов стоял у ворот, глядя в темноту. Я видел его спину — прямую, напряжённую, — и знал, что он не спит уже вторую ночь подряд. Он всегда не спал перед вылазками. Но сегодня было что-то ещё. Я чувствовал это кожей. Он переживал. Не как командир, отправляющий бойцов на задание. Как человек, который боится потерять тех, кто ему дорог.

Я подошёл к нему неслышно — усиленные мышцы позволяли двигаться почти бесшумно, — но он всё равно заметил. Наверное, просто знал, что я приду.

— Смирнов, — сказал он, не оборачиваясь. — Снаряжение проверил?

— Да. Всё в порядке.

— Патроны?

— У Маши полный боекомплект. У меня — когти и хвост. Этого достаточно.

Он кивнул и замолчал. Я стоял рядом и ждал. Я знал: если он хочет что-то сказать, он скажет. А если нет — никакие расспросы не помогут. Он долго молчал, глядя на тёмное поле, где утром мы уложили десяток заражённых. Потом заговорил — тихо, не поворачивая головы:

— Знаешь, Смирнов, я за свою карьеру отправил на задания сотни людей. Молодых, не очень, опытных, новичков. Я всегда знал, что это часть работы. Что кто-то вернётся, кто-то нет. Что нельзя привязываться. Нельзя воспринимать их как... — он осёкся, подбирая слово. — Как своих.

Он повернулся ко мне, и в тусклом свете лампы, висевшей над крыльцом, я увидел его лицо. Уставшее. Постаревшее. Но не сломленное.

— С тобой и Марией всё иначе, — продолжил он. — Вы не просто бойцы. Вы... — он опять осёкся, и я вдруг понял, что он пытается сказать. Он не умел говорить такие вещи. Не привык. Но я понял.

— Мы вернёмся, — сказал я. — Обещаю.

Он кивнул. Коротко. Скупо. И снова отвернулся к полю.

— Идите. Выступаете на рассвете. Выспитесь хотя бы пару часов.

Я вернулся к Маше. Она уже закончила с автоматом и теперь сидела, привалившись спиной к перилам, и смотрела на звёзды. Я сел рядом и взял её за руку. Она не отняла.

На рассвете мы были готовы. Соболев, не спавший всю ночь, выдал нам планшет с координатами первого узла — старой телефонной станции на севере города. Он был взволнован, но старался говорить спокойно:

— Это не просто разведка. Это ключ ко всей операции. Если вы сможете подключиться к их сети, мы получим доступ к данным Виктора. Его планам, его расположению, его слабым местам. Но будьте осторожны. Узел наверняка охраняется. И, Алексей, — он понизил голос, — если что-то пойдёт не так, данные — не главное. Главное — вы. Возвращайтесь живыми.

— Постараемся, — ответил я.

Мы вышли во двор. У ворот нас ждал Дима. Он стоял, прижимая к груди плюшевого зайца. Рядом с ним стоял Рябинин, положив руку ему на плечо.

— Ты уходишь? — спросил Дима, глядя на меня.

— Да. Ненадолго.

— Ты вернёшься?

Я присел на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне.

— Конечно, вернусь. Я всегда возвращаюсь. Помнишь?

Он кивнул, но его глаза всё равно блестели. Он уже потерял мать. Он боялся потерять и меня. Я положил руку ему на голову и взлохматил волосы.

— Слушайся Рябинина, — сказал я. — И тренируйся стрелять. Когда я вернусь, проверим, сколько банок ты собьёшь.

— Я собью все, — серьёзно ответил он.

— Не сомневаюсь.

Я поднялся и посмотрел на Рябинина. Старик встретил мой взгляд и кивнул — коротко, по-военному. «Присмотрю за ним», — говорил этот кивок. «Не волнуйся». Я кивнул в ответ и повернулся к Маше. Она уже стояла у ворот, закинув автомат на плечо. Её лицо было спокойным и сосредоточенным, но когда я подошёл, она улыбнулась — той самой дерзкой улыбкой, которую я так любил. Она взяла меня за руку и сжала пальцы.

— Ну что, напарник? Пойдём посмотрим, что там в городе.

Я сжал её руку в ответ. И мы шагнули за ворота.

Воздух был холодным и влажным — осень вступала в свои права, и по утрам трава покрывалась серебристой изморосью. Мы шли быстро, но осторожно, держась теней и избегая открытых пространств. До города было около десяти километров — расстояние, которое мы с Машей могли преодолеть меньше чем за час, даже не сбивая дыхания. Усиленные мышцы и регенерация делали нас идеальными машинами для передвижения. Но чем ближе мы подходили к городу, тем медленнее становился наш шаг.

— Чувствуешь? — спросила Маша, когда мы остановились на холме, с которого открывался вид на окраины.

— Да, — ответил я.

Город изменился. Он был мёртвым и раньше — с тех пор, как Виктор устроил свои двенадцать вспышек разом. Но тогда это была смерть, похожая на сон: пустые улицы, брошенные машины, тишина. Теперь это была другая смерть. Активная. Живая. Город напоминал труп, в котором завелись черви.

Над руинами поднимался лёгкий туман — не естественный, а какой-то желтоватый, с химическим оттенком. Я принюхался. Пахло гнилью, разложением и чем-то ещё — тем самым запахом, который я ассоциировал с мутировавшими тварями. Где-то вдалеке раздавался низкий, утробный гул — не техника, не ветер. Что-то живое. Что-то большое. Небо над городом было серым, но не от туч — от стай летающих существ, которые кружили над высотками, как стервятники над падалью.

— Помнишь, каким он был? — тихо спросила Маша.

— Помню, — ответил я. — Ты ещё стреляла в меня из-за баррикады.

— Ты до сих пор мне это припоминаешь?

— Буду припоминать до конца жизни.

Она фыркнула, но улыбка быстро сошла с её лица. Мы оба понимали: город, в который мы входили, был уже не тем, из которого мы бежали. Он стал чем-то иным. Чем-то чужим.

Мы двинулись вниз по склону, к окраинам. Первые кварталы встретили нас знакомой картиной: разрушенные дома, перевёрнутые машины, следы пожаров. Но кое-что изменилось. Я заметил это сразу — на стенах домов появилась какая-то странная субстанция, похожая на плесень, но более... живая. Она пульсировала, меняла цвет, расползалась по кирпичам, как вены по телу. Я провёл когтем по одному такому наросту, и он сжался, словно от боли.

— Это ещё что за хрень? — прошептала Маша.

— Не знаю, — ответил я. — Но мне это не нравится.

Мы углублялись в город, держась узких переулков и подворотен. Мои усиленные сенсоры работали на полную мощность, сканируя пространство. Слух улавливал каждый шорох, каждое движение. И их было много. Слишком много. Город больше не был пустым. Он был населён. Но не людьми.

Первую новую форму мы встретили у перекрёстка. Я услышал их раньше, чем увидел: высокочастотный писк, похожий на комариный, но усиленный в сотни раз. А потом они появились. Летающие пиявки. Они вылетели из разбитого окна многоэтажки — стая из нескольких десятков особей, каждая размером с мою ладонь. Их тела были полупрозрачными, с пульсирующими внутренностями, а крылья — тонкими, как у стрекоз, — вибрировали с неестественной скоростью. Они двигались хаотично, но целенаправленно — стая мгновенно сориентировалась и полетела в нашу сторону.

— В укрытие! — крикнул я, хватая Машу за руку и затаскивая её в ближайший подъезд.

Мы прижались к стене, и стая пронеслась мимо, едва не задев нас крыльями. Пиявки ударились о стены домов, оставляя на кирпичах влажные следы, и развернулись для нового захода. Я заметил, как одна из них впилась в голубя, который неудачно пролетал мимо. Птица забилась в конвульсиях и рухнула на асфальт, а пиявка раздулась, напившись крови, и лениво полетела прочь.

— Они охотятся стаями, — прошептала Маша. — Как пираньи.

— Именно. Не высовываемся, пока не улетят.

Мы ждали несколько минут, пока пиявки не потеряли интерес и не скрылись за крышами. Только тогда мы осторожно вышли из подъезда и продолжили путь.

Вторая новая форма встретила нас через пару кварталов. Я шёл впереди и вдруг почувствовал вибрацию под ногами. Она нарастала — быстро, угрожающе, — и я инстинктивно отпрыгнул назад, увлекая Машу за собой. Асфальт в том месте, где я только что стоял, вздыбился и треснул. Из-под земли вырвалось нечто — длинное, сегментированное, покрытое слизью. Подземный червь. Он был толщиной с мой торс и длиной метра три, не меньше. Его передняя часть раскрылась, как цветок, обнажая кольца острых зубов, уходящие вглубь глотки. Червь издал низкий, вибрирующий звук и слепо замотал головой, ища добычу.

— Твою мать, — выдохнула Маша, вскидывая автомат.

— Не стреляй! — остановил я её. — Звук привлечёт других.

Червь тем временем учуял нас — видимо, по вибрации шагов — и бросился в атаку. Он двигался быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от такого массивного существа. Я оттолкнул Машу в сторону и прыгнул на червя сверху. Когти вонзились в его плоть, разрывая сегменты. Червь забился, пытаясь сбросить меня, но я держался крепко. Хвост обвился вокруг его тела, сжимая, ломая хитиновые пластины. Через несколько секунд червь затих.

— Мерзость, — сказала Маша, глядя на дымящийся труп.

— Согласен, — ответил я. — Идём дальше. Нам нужно до темноты добраться до станции.

Мы продолжили путь. Чем дальше мы углублялись в город, тем больше новых форм мы видели. Мутировавшие крысы, сбивающиеся в стаи и пожирающие всё на своём пути. Огромные пауки, плетущие сети между домами. Растения, которые когда-то были обычными деревьями, а теперь шевелили ветвями, пытаясь схватить всё, что пролетало мимо. Город стал экосистемой. Живой, дышащей, смертоносной экосистемой, в которой человек был не хозяином, а добычей.

Мы продвигались медленно, постоянно уклоняясь от опасностей, используя скрытность и скорость. Маша двигалась как тень — она научилась этому за неделю тренировок. Я шёл впереди, прокладывая маршрут. Эйдос сканировал пространство и предупреждал о ближайших угрозах. К полудню мы добрались до северной части города и увидели впереди очертания старой телефонной станции. Выглядело оно заброшенным, но я знал: это обман.

Мы залегли за перевёрнутым грузовиком метрах в пятидесяти от телефонной станции и наблюдали. Здание было старым, ещё советской постройки — серый бетон, узкие окна, массивная железная дверь с облупившейся краской. На крыше торчала покосившаяся антенна, а рядом с ней — новенькая спутниковая тарелка, явно установленная недавно. Она-то и подтверждала: это не заброшенное здание. Здесь работало оборудование Виктора. У входа дежурили трое оперативников. Один прохаживался вдоль фасада, сканируя окрестности. Второй сидел на перевёрнутом ящике у двери, лениво покуривая. Третий стоял чуть поодаль, у угла здания, контролируя боковой проход.

— Трое, — тихо сказала Маша, припав на колено рядом со мной. — Я сниму того, что курит. Ты — того, что ходит. Потом вместе — третьего. Тихо. Без выстрелов.

— Принято, — кивнул я.

Мы разделились. Маша скользнула влево, прячась за остовом сгоревшей легковушки. Она двигалась бесшумно — нейромышечная память и усиленные мышцы превратили её в хищника, которого не слышала даже моя усиленная сенсорика. Я ушёл вправо, используя груды битого кирпича как укрытие. Хвост стелился по земле, не издавая ни звука. Когти на пальцах чуть разжались — приготовились. Эйдос молчал. Ему не нужно было комментировать. Он знал: сейчас — работа.

Оперативник, что прохаживался вдоль фасада, поравнялся с моим укрытием. Он был в двух метрах от меня — я слышал его дыхание через фильтры шлема, чувствовал запах пота и оружейной смазки. Он не подозревал об опасности. Для него это было рутинное дежурство. Скучное. Однообразное. Он даже не смотрел по сторонам — просто ходил туда-сюда, как заводная игрушка. Я выждал, пока он повернётся ко мне спиной, и прыгнул. Одно слитное движение — рука зажала ему рот, когти вошли в основание черепа. Хруст. Тело обмякло. Я аккуратно опустил его на землю и оттащил за грузовик. Готов.

Почти одновременно со мной Маша добралась до второго. Тот, что сидел на ящике, затушил сигарету о подошву ботинка и потянулся за новой. Он так и не понял, что произошло. Маша возникла у него за спиной, как призрак — её рука обхватила его подбородок, другая — затылок. Резкий рывок. Шея хрустнула с мерзким, влажным звуком. Тело сползло с ящика на землю. Маша оттащила его в тень и замерла, ожидая моего сигнала.

Третий оперативник стоял у угла здания. Он был самым осторожным — постоянно оглядывался, проверял углы, держал винтовку наготове. Но он не мог смотреть во все стороны одновременно. Я подал Маше знак — два коротких взмаха рукой. Она поняла. Мы начали сближаться с двух сторон, используя слепые зоны. Я — слева, вдоль стены, прижимаясь к бетону. Маша — справа, перебегая от укрытия к укрытию. Оперативник что-то почувствовал — наверное, интуиция, выработанная годами службы. Он резко обернулся, вскидывая винтовку, но было поздно. Я уже был рядом. Удар хвостом по рукам — винтовка отлетела в сторону. Удар когтями по шлему — не смертельный, но достаточно сильный, чтобы оглушить. Маша подоспела через секунду и завершила работу — точный удар прикладом в основание черепа. Оперативник рухнул, как подкошенный.

— Чисто, — тихо сказала она.

Я кивнул и подошёл к двери. Массивная, железная, с электронным замком. Но замок был выключен — видимо, оперативники не ожидали гостей и не запирали дверь на время дежурства. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, толкнул её. Дверь подалась с тихим скрипом, и я заглянул внутрь. Темнота. Тишина. Только где-то в глубине здания слабо гудело оборудование. Я обернулся к Маше и кивнул. Она передёрнула затвор автомата и шагнула внутрь следом за мной.

Глава 4

Мы вошли внутрь телефонной станции, и дверь за нами закрылась с тихим, почти ласковым шипением — как будто здание приветствовало нас. Или заманивало в ловушку. Внутри было темно, только аварийное освещение бросало на стены тусклые красные полосы. Воздух был спёртым, пахло озоном, горячей электроникой и чем-то ещё.

Мы двигались осторожно, шаг за шагом, прижимаясь к стенам. Коридор вёл вглубь здания, к главному залу. Когда-то здесь сидели операторы, переключали звонки, соединяли абонентов. Теперь здесь не было ничего от старой телефонной станции. Зал превратили в командный центр. Вдоль стен тянулись серверные стойки, мигающие синими и зелёными огоньками. Под потолком висели антенны, направленные в разные стороны. У дальней стены, на специальных подставках, рядами стояли дроны — те самые, что атаковали нас на дороге. Они были на подзарядке, их индикаторы горели ровным красным светом. Спящие хищники.

— Ого, — прошептала Маша, оглядывая зал. — Тут целый узел связи.

— Именно то, что нам нужно, — ответил я.

В центре зала стоял терминал — массивный монитор на металлической стойке, окружённый несколькими клавиатурами и сенсорными панелями. Экран светился тусклым синим светом, показывая какой-то интерфейс — строки кода, графики, карту города с отметками. Я подошёл к нему и провёл пальцами по клавиатуре. Она была тёплой. Терминал работал.

— Эйдос, — мысленно позвал я. — Ты нужен.

— Уже здесь, — отозвался он. — О, какая прелесть. У них тут целая сеть. И защита... довольно приличная. Для людей. Но не для меня. Дай мне доступ.

Я положил руку на терминал, чувствуя, как геометрический узор на предплечье начинает слабо светиться. Эйдос использовал мои пальцы — он подключался к нейронной системе напрямую. Его способность анализировать и взламывать защиту всегда поражала меня. Он не просто обходил коды — он понимал их, как будто читал мысли того, кто их создал. Наверное, это было частью его природы. Вирус, способный адаптироваться к любой среде. Что такое компьютерная защита по сравнению с иммунной системой человека?

— Так, — забормотал он, и я чувствовал, как его сознание погружается в сеть. — Файрвол. Неплохо, но предсказуемо. Шифрование. Ага, AES-256. Стандарт. Сейчас обойдём... Так, логины, пароли... О, у них тут есть расписание патрулей. Удобно. И карта города с отметками. О, а это что? Отчёты о проекте «Эволюция»? Как неосторожно с их стороны...

— Ты можешь просто скачать данные, а не комментировать? — перебил я.

— Могу. Но комментировать веселее. Ладно, скачиваю.

Индикатор на терминале замигал, показывая прогресс загрузки. Маша стояла у входа, контролируя коридор. Её автомат был наготове. Я смотрел, как данные перетекают на планшет Соболева, который мы взяли с собой. Фрагменты переписки между Виктором и его подчинёнными. Координаты других ретрансляционных узлов. Отчёты о ходе проекта — непонятные графики, таблицы, списки с кодовыми названиями. Я не успевал всё это читать — потом разберёмся. Главное — у нас есть информация.

— Почти готово, — сказал Эйдос. — Ещё минута, и...

Он осёкся. Я почувствовал, как его внимание переключилось.

— Алексей. Дроны.

Я обернулся. Индикаторы на дронах изменили цвет с красного на зелёный. Один за другим они начинали жужжать, их винты приходили в движение. Спящие хищники просыпались.

— Твою мать, — выдохнула Маша, вскидывая автомат. — Сколько их там?

— Двадцать, — ответил я, быстро пересчитывая. — Может, больше. Эйдос, сколько ещё качать?

— Десять секунд! Не отключай меня!

— У нас нет десяти секунд!

Первый дрон оторвался от подставки и завис в воздухе. Его камера повернулась к нам, и я увидел, как загорелся красный индикатор на его брюхе — там, где крепилась бомба. За ним последовали второй, третий, пятый. Зал наполнился жужжанием. Дроны выстраивались в боевой порядок, перекрывая выход. Маша открыла огонь. Короткие, точные очереди — два дрона взорвались прямо на подставках, осыпав зал искрами и обломками. Третий рухнул на пол, перебитый пополам. Но остальные уже были в воздухе. Их винты гудели, как разъярённый улей. Они начали рассредотачиваться, заходя с флангов, пытаясь окружить нас. Один из них спикировал прямо на терминал, и я едва успел оттолкнуть Машу в сторону — бомба взорвалась, разнеся монитор вдребезги.

— Готово! — крикнул Эйдос. — Данные скачаны! Уходим!

— Уходим! — подтвердил я, хватая Машу за руку.

Мы рванули к выходу, но дроны уже перекрыли коридор. Три штуки висели прямо перед нами, целясь камерами. Я прыгнул первым — хвост хлестнул по ближайшему, отбрасывая его в стену. Когти полоснули второго, разрывая пластиковый корпус и вырывая провода. Третий дрон спикировал на Машу, но она уже была готова — короткая очередь, и он рухнул к её ногам. Мы вылетели в коридор и побежали к выходу. Позади нас, в главном зале, что-то громко взорвалось — видимо, один из дронов врезался в серверную стойку. Стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. Мы выскочили через входную дверь и, не останавливаясь, побежали прочь от станции. Позади нас здание гудело, как растревоженный улей, и я знал: через несколько минут здесь будет всё подкрепление, какое только есть у Виктора в этом районе.

Мы вылетели из телефонной станции и сразу попали под огонь. Снаружи, у входа, уже дежурили два дрона — видимо, те, что патрулировали периметр и вернулись на шум. Они зависли в воздухе, перекрывая путь к отступлению, и их красные индикаторы горели, как злые глаза. Маша вскинула автомат и сняла первого двумя выстрелами — один в корпус, второй в винт. Дрон закружился, теряя управление, и врезался в стену. Второй спикировал на неё, но я перехватил его хвостом, отбрасывая в сторону, и добил когтями, разрывая пластиковый корпус.

Из здания позади нас доносился нарастающий гул. Дроны внутри станции просыпались один за другим, и скоро весь этот рой должен был вырваться наружу. Я схватил Машу за руку, и мы побежали.

Мы неслись через руины, петляя между остовами машин и обломками зданий. Я слышал, как позади нас дроны вылетают из окон станции — жужжание становилось громче, множилось, набирало силу. Первые несколько штук уже висели у нас на хвосте. Их камеры следили за каждым нашим движением, а бомбы на брюхе были готовы к сбросу. Я бежал, прикрывая Машу со спины — хвост хлестал воздух, сбивая дроны, которые подлетали слишком близко. Один спикировал прямо на меня, целясь бомбой в голову. Я ушёл перекатом, и бомба взорвалась за моей спиной, подняв облако пыли и щебня. Осколки вонзились в хвост, в плечи, в спину, но регенерация уже включилась, затягивая раны.

— Сколько их?! — крикнула Маша, не оборачиваясь.

— Много! — ответил я, сбивая ещё одного. — Не останавливайся!

— Я и не думала!

Она развернулась на бегу и выпустила короткую очередь. Два дрона, что преследовали нас справа, рухнули на асфальт. Третий попытался зайти с фланга, но я достал его хвостом. Мы работали как единый организм — Эйдос координировал наши движения, подсказывал, откуда ждать атаки, помогал синхронизироваться. Без него мы бы не справились. С ним — мы были смертоносным дуэтом.

Мы свернули в переулок, потом в другой, потом нырнули под арку старого жилого дома. Дроны не могли лететь так быстро в узких пространствах — они замедлились, отстали. Я услышал, как их жужжание становится тише, и позволил себе выдохнуть. Но ненадолго. Впереди, над крышами, я заметил знакомое движение. Летающие пиявки. Целая стая. Они кружили над перекрёстком, высматривая добычу, и нас они заметили сразу. Их писк — высокочастотный, пронзительный, — разнёсся по улице, и стая, как по команде, развернулась в нашу сторону. Их были десятки. Сотни. Полупрозрачные тела, пульсирующие внутренности, тонкие крылья, вибрировали с неестественной скоростью. Они двигались как единое облако — плотное, хищное, смертоносное.

— В подвал! — крикнул я, хватая Машу за руку.

Мы нырнули в ближайший подъезд, пробежали через захламлённый холл и спустились по лестнице в подвал. Дверь была выбита — видимо, здесь уже кто-то побывал до нас, — и мы влетели внутрь, захлопывая за собой ржавую металлическую створку. Я прижал дверь плечом, чувствуя, как с той стороны в неё ударяются пиявки. Они бились о металл, как град, и их писк был таким громким, что у меня закладывало уши. Прошло несколько минут, прежде чем атака прекратилась. Пиявки потеряли интерес и улетели искать более доступную добычу.

Я сполз по стене на пол и выдохнул. Где-то капала вода. Маша сидела напротив, привалившись спиной к бетонной стене, и проверяла автомат. Её лицо было спокойным, но я видел, как дрожат её пальцы. Не от страха — от адреналина. Мы оба были на взводе. Но мы были живы. И данные, которые мы скачали, были у нас. Мы остались в этом подвале, пережидая опасность.

Мы просидели в подвале до рассвета. Снаружи то и дело слышалось жужжание дронов — они патрулировали улицы, заглядывали в окна, прочёсывали руины. Пару раз мимо нашей двери проходили оперативники Виктора — я слышал их шаги, их приглушённые голоса, их переговоры по рации. Они искали нас. Методично. Профессионально. Квартал за кварталом. Но подвал, в котором мы спрятались, был настолько неприметным — старая дверь, заваленная мусором, — что они прошли мимо, даже не взглянув в нашу сторону. Или, может быть, им просто не пришло в голову, что мы могли забраться так глубоко.

В подвале было темно, сыро и тесно. Пахло плесенью, старой картошкой и чем-то ещё — наверное, крысами, которые жили здесь задолго до нас и теперь недовольно попискивали в углах, возмущённые вторжением. Я сидел, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и прислушивался к звукам снаружи. Маша сидела напротив, на каком-то старом ящике, обхватив колени руками. Её автомат лежал рядом, наготове. Мы не зажигали свет — любой источник мог выдать нас. Только узкая полоска лунного света, пробивавшаяся сквозь крошечное окошко под потолком, освещала наши лица. В такие моменты время тянулось особенно медленно. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и усталость. Но спать было нельзя. И говорить громко — тоже.

— Знаешь, — тихо сказала Маша, нарушая молчание, — я до сих пор не привыкла к голосу Эйдоса в голове. Это странно. Как будто у меня в черепе поселился сосед, который постоянно комментирует мои действия.

— Привыкнешь, — ответил я. — К этому привыкаешь.

— Как к храпу?

— Как к храпу, — согласился я, усмехнувшись.

— Я не храплю, — тут же отозвался Эйдос. — И, строго говоря, я не голос. Я — коллективное сознание, использующее твои нейронные связи для передачи информации. Это гораздо более сложный процесс, чем какое-то там храпение.

— Заткнись, — хором сказали мы с Машей.

Она рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было что-то, от чего у меня потеплело внутри. Она протянула руку и взяла мою ладонь. Её пальцы были тёплыми, несмотря на холод подвала, и они начали водить по линиям на моей ладони. Медленно. Задумчиво. Как будто она читала книгу, которую никто, кроме неё, не мог понять.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она. — Просто... это меня успокаивает. Линии на твоей ладони. Они изменились, знаешь? После мутаций. У тебя появились новые линии. Вот здесь, — она провела пальцем по центру ладони, — и здесь. Как будто твоя жизнь стала длиннее. Или сложнее.

— Или то и другое, — сказал я.

— Наверное. — Она продолжала водить пальцами, и я чувствовал, как от её прикосновений по коже разбегаются мурашки. — У тебя очень тёплая кожа. Для человека с вирусом внутри.

— Это регенерация. Она ускоряет кровообращение.

— Я знаю. Но всё равно. Тёплая. Мне нравится.

Я улыбнулся и перехватил её ладонь. Медленно, осторожно, стараясь не задеть когтями, я подтянул её руку к себе и поцеловал — сначала пальцы, потом ладонь, потом запястье. Она замерла, и я услышал, как её сердце забилось быстрее. А затем я отпустил её руку, подался вперёд и поцеловал её в губы. Нежно. Коротко. Но достаточно, чтобы она покраснела даже в темноте.

— Вроде затихли, — сказал я, отстраняясь. — Нужно идти.

Маша смотрела на меня расширенными глазами, и её щёки горели румянцем — я видел это даже в тусклом лунном свете.

— Ты всегда на самом интересном, — пробормотала она, всё ещё держа мою руку. — Ладно. Идём. Но этот разговор не закончен, Смирнов. Продолжим, когда вернёмся.

— Обязательно, — пообещал я, поднимаясь и подавая ей руку.

Мы осторожно выбрались из подвала и двинулись в сторону фермы. Данные были у нас. Первая вылазка завершилась успешно.

***

Мы пробирались через город уже несколько часов, когда земля задрожала. Сначала я подумал, что это очередной подземный червь, но быстро понял, что ошибся. Дрожь была слишком мощной, слишком ритмичной. Она нарастала медленно, как будто что-то огромное, невероятно тяжёлое шагало по руинам. Каждый шаг отдавался в груди глухим ударом, заставляя сердце сбиваться с ритма. Я схватил Машу за руку и потянул её в укрытие — за остов рухнувшего автобуса, который лежал на боку, привалившись к стене полуразрушенного здания. Мы прижались к металлу, стараясь не дышать.

И тогда я увидел его. Слон. Он вышел из-за руин многоэтажки, и на секунду мой мозг отказался воспринимать то, что видели глаза. Это был не просто слон — это был колосс. Мутировавший до невообразимых размеров, он возвышался над руинами, как живая гора. Трёхэтажное здание рядом с ним казалось детской игрушкой. Его ноги — каждая толщиной с вековой дуб, — были покрыты толстой, морщинистой шкурой, которая больше напоминала броню древнего ящера, чем кожу животного. Шкура была тёмно-серой, почти чёрной, и кое-где на ней виднелись костяные наросты — как будто природа решила, что обычной защиты недостаточно, и добавила ещё один слой. Бивни, изогнутые и зазубренные, торчали из пасти, как два гигантских ятагана, каждый длиной метров пять, не меньше. Они были покрыты трещинами и пятнами — видимо, слон не раз пускал их в ход. Хобот, толстый и мускулистый, свисал почти до земли и слегка покачивался в такт шагам, а на его конце виднелись костяные наросты, похожие на шипы. Глаза слона — маленькие, глубоко посаженные, — смотрели на мир с каким-то древним, почти философским спокойствием. В них не было ни злобы, ни голода. Только усталость. И безразличие.

Он шёл медленно, величественно, не обращая внимания на хаос вокруг. Его ноги ступали по асфальту, и асфальт проминался под ними, как пластилин. Каждый шаг оставлял после себя глубокие воронки, которые тут же заполнялись водой из лопнувших труб. Хвост — длинный, с кисточкой на конце, мутировавшей в костяной шар, усеянный шипами, — лениво покачивался из стороны в сторону, отгоняя летающих пиявок. А их было много. Стая пиявок набросилась на слона, как туча комаров. Они пищали, вились вокруг его головы, пытались впиться в шкуру, но их жала не могли пробить толстую броню. Слон даже не замечал их. Иногда он лениво взмахивал хвостом, и костяной шар на его конце разбивал нескольких пиявок в кровавую кашу. Остальные продолжали атаковать, но безрезультатно. Это напоминало попытку стаи пираний сожрать авианосец.

— Охренеть, — прошептала Маша, и её голос дрожал. Не от страха — от благоговения. — Ты это видишь?

— Вижу, — ответил я, не отрывая взгляда от гиганта.

— Я не хотела бы с ним драться.

— Похоже, он мирный. Просто гигантский. И с бивнями.

Слон сделал ещё несколько шагов и остановился. Его хобот поднялся, втягивая воздух — он принюхивался. На секунду мне показалось, что его глаза остановились на нашем укрытии. Сердце замерло. Но слон просто фыркнул — звук, похожий на паровой гудок, — и медленно, величественно развернулся. Он потерял к нам интерес. Или, может быть, мы были слишком мелкими, чтобы стоить его внимания. Он двинулся дальше, вглубь города, и каждый его шаг отдавался дрожью земли. Мы ждали, пока он скроется за руинами, пока его шаги не станут тише, пока земля не перестанет дрожать. Только тогда я выдохнул и подал Маше знак. Мы выбрались из укрытия и продолжили путь.

Остаток дороги прошёл без происшествий. Мы обходили заражённых, уклонялись от пиявок, перепрыгивали через трещины в асфальте, оставленные червями. И когда солнце уже начало клониться к закату, мы увидели впереди знакомые очертания. Ворота фермы. Наши ворота. Часовой на крыше амбара заметил нас и подал сигнал. Данилов вышел встречать нас у входа, и по его лицу я понял: он не спал всё это время. Ждал.

Глава 5

Соболев заперся в своей импровизированной лаборатории на целые сутки. Мы с Машей отсыпались после вылазки, приходили в себя, отъедались — регенерация требовала калорий, и я, кажется, опустошил половину запасов тушёнки, — а профессор всё это время провёл, склонившись над планшетом. Он анализировал данные, которые мы принесли с телефонной станции. Расшифровывал. Сортировал. Сопоставлял. Когда он наконец появился на пороге главного дома, вид у него был такой, будто он не спал неделю. Глаза красные, волосы всклокочены, халат помят. Но в этих красных глазах горел знакомый огонь. Огонь человека, который нашёл что-то важное.

— Всем собраться в штабе, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Немедленно.

Через десять минут мы снова сидели за длинным деревянным столом. Данилов, как всегда, занял место во главе. Блондин пристроился у окна, скрестив руки на груди. Рябинин сидел у печки, с Димой на коленях — мальчик снова пришёл к нему, пока я был на вылазке, и теперь не отходил ни на шаг. Мы с Машей сели рядом, плечом к плечу. Соболев стоял у стола, держа в руках планшет, и я видел, как его пальцы слегка дрожат. Не от страха — от возбуждения. Или от чего-то ещё. От чего-то, что он уже знал, но ещё не сказал.

— Данные, которые принесли Алексей и Мария, оказались... чрезвычайно информативными, — начал он, и его голос звучал почти как на лекции. — Среди прочего там были фрагменты внутренней переписки проекта «Эволюция». Отчёты. Протоколы испытаний. И несколько аудиозаписей. Я потратил некоторое время на их восстановление — они были повреждены, но мне удалось вытянуть основное.

Он сделал паузу и обвёл всех взглядом. Я заметил, как он задержался на мне — буквально на долю секунды, — и что-то в его взгляде мне не понравилось.

— Руководитель проекта нам известен. Это Виктор. Фамилия не указана, но имя повторяется во всех документах. Фотографий нет — он тщательно следит за своей анонимностью. Однако у меня есть несколько аудиозаписей его голоса. Я хочу, чтобы вы послушали одну из них.

Он коснулся экрана планшета, и из динамика раздался голос. Тот самый голос — спокойный, доброжелательный, с оттенком усталости. Голос человека, который привык, что его слушаются. Который не повышает тона, потому что знает: его и так услышат. Голос Виктора.

— ...проект «Эволюция» столкнулся с непредвиденными трудностями. Пациент ноль показал нестабильность на третьей неделе. Мы потеряли его. Но данные, полученные при вскрытии, подтверждают: направление верное. Вирус способен перестраивать клеточную структуру. Если мы сможем контролировать этот процесс, мы получим не просто лекарство. Мы получим ключ к бессмертию.

Запись прервалась, и Соболев прокрутил следующую.

— ...я не хочу слышать о побочных эффектах. У меня нет времени. Вы понимаете? Нет времени. Моя дочь умирает. Ей осталось полгода, может, меньше. Если вы не ускорите работу, я найду других специалистов. Которые будут работать быстрее. Которые понимают, что цена неудачи — не увольнение. Цена неудачи — жизнь моего ребёнка. Моей Майи.

Соболев выключил запись, и в комнате воцарилась тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают дрова в печке и как Дима тихо сопит, прижавшись к Рябинину. Я смотрел на планшет, на замершие строки аудиофайлов, и внутри меня что-то медленно переворачивалось.

— У него дочь, — тихо произнесла Маша, и её голос прозвучал почти без эмоций. Почти. Но я слышал в нём то, что чувствовал сам. Смятение. — Он делает всё это, чтобы спасти её.

— Да, — подтвердил Соболев, и его голос был ровным, но в нём тоже что-то дрогнуло. — Судя по документам, ей двенадцать лет. Диагноз — острый лимфобластный лейкоз, последняя стадия. Неоперабельная. Химиотерапия не помогает. Врачи дали ей полгода. Это было два года назад.

— Два года, — повторил Данилов, и его голос прозвучал глухо. — Значит, она ещё жива.

— Видимо, да. Он поддерживает её жизнь какими-то препаратами. Но они лишь замедляют процесс. Ему нужно лекарство. Настоящее лекарство. И он считает, что проект «Эволюция» — единственный способ его получить.

Я слушал это и вспоминал всё, что мы видели. Подземные комплексы. Гибернационные гробы с мутантами. Кракены, созданные из людей. Двенадцать вспышек, уничтоживших город. Тысячи погибших. И всё это — ради одной девочки. Ради его дочери.

— Он чудовище, — сказал Блондин, и в его голосе не было сомнений. — Неважно, какие у него мотивы. Он убил тысячи людей.

— Да, — согласился Данилов. — Это ничего не меняет. Он преступник. Он должен ответить за свои действия. Но теперь мы хотя бы знаем, что им движет. Это может помочь нам предугадать его следующие шаги.

Я молчал. Я думал о Диме, который сидел на коленях у Рябинина и ничего не понимал. О его матери, которая обратилась в ту же ночь. О Ковалёве, который упал на белую плитку с пулей в голове. О тысячах других, чьих имён я не знал. Виктор делал это ради дочери. Он был отцом, который не мог смириться с потерей. Я понимал его. И именно поэтому я никогда не смогу его простить. Я посмотрел на Машу. Она сидела, опустив голову, и молчала. Я знал, о чём она думает. О том же, о чём и я. О том, как тонка грань между чудовищем и человеком. О том, что мы сами стали симбиотами не по своей воле. О том, что мы тоже готовы на всё ради друг друга. И о том, что, возможно, мы не так уж сильно отличаемся от Виктора.

Соболев замолчал, уставившись в планшет. Он не спорил с Даниловым, не защищал Виктора — он просто молчал. Но я видел его глаза. В них была та самая тень, которая появляется у человека, столкнувшегося с неразрешимым противоречием. Как учёный, он понимал Виктора. Понимал его мотивацию, его отчаяние, его готовность идти до конца. Наука вообще часто требует жертв — Соболев знал это лучше многих. Сколько лабораторных мышей погибло ради медицинских прорывов? Сколько добровольцев рисковало жизнью на клинических испытаниях? Но Виктор перешагнул черту. Он превратил людей в мышей. Он выпустил вирус в город. Он создал Кракенов из пленных. И это уже была не наука. Это было преступление. Я видел, как профессор борется с собой. Его пальцы теребили край планшета, а губы были плотно сжаты. Он осуждал Виктора как человек. Но как учёный — он не мог не признать масштаб проделанной работы. И это противоречие разрывало его изнутри.

— Мы решаем продолжить разведку, — нарушил тишину Данилов. Его голос звучал ровно, по-командирски. — Следующий узел находится в торговом центре на окраине. Соболев, координаты у тебя?

— Да, — встрепенулся профессор, возвращаясь к реальности. — Торговый центр «Горизонт». Он на восточной окраине, в промзоне. Судя по данным, это более крупный узел, чем телефонная станция. Там может быть больше оборудования. И больше охраны.

— Значит, будем осторожнее, — сказала Маша. — Мы справимся.

— Я не сомневаюсь, — кивнул Данилов. — Но сначала — отдых. Вы только что вернулись. Выспитесь, поешьте, проверьте снаряжение. Выступаете завтра на рассвете.

Мы с Машей переглянулись и кивнули. После того, как все начали расходиться, к нам подошёл Рябинин. Он шёл медленно, прихрамывая — больная нога всё ещё давала о себе знать, — но держался прямо. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, было озабоченным. Дима шёл рядом с ним, держась за край его старого кителя.

— Алексей, — негромко сказал старик, отведя меня в сторону. — Можно тебя на минуту?

— Конечно, Пётр Иванович. Что такое?

— Запасы еды, — он говорил тихо, чтобы не поднимать панику среди гражданских. — Мы проверили склад. Того, что мы принесли с собой из лаборатории, хватит ещё на несколько дней. Может, на неделю. Дальше — пусто. В погребе ничего нет. В окрестностях — тоже. Мы прочёсывали поля, но там только бурьян и сухостой. Охотиться не на кого — животные либо мутировали, либо разбежались. Нам нужно пополнить запасы, иначе через пару недель начнётся голод.

Я нахмурился и кивнул:

— Мы с Машей поищем. Всё, что сможем найти. Консервы, крупы, сухпайки — что угодно. В городе наверняка остались склады и магазины, которые ещё не разграбили.

— Вдвоём вы много не утащите, — вмешался Данилов, который услышал наш разговор. Он подошёл ближе и скрестил руки на груди. — Даже с вашими способностями. Нужен транспорт. Нужны люди. Я предлагаю другой план.

— Какой? — спросил я.

— Вы с Марией идёте в город первыми. Прокладываете маршрут. Зачищаете его от заражённых — тихо, без лишнего шума. Находите место, где можно пополнить запасы. Докладываете. А затем я выхожу с группой оперативников и гражданских. Мы берём с собой носилки, тележки — всё, что можно использовать для перевозки груза. И забираем всё, что вы найдёте. Одной вылазкой мы можем обеспечить себя едой на месяц вперёд. Но для этого маршрут должен быть безопасным. Вы справитесь?

Я задумался. План был рискованным, но логичным. Мы с Машей действительно не могли утащить много груза — даже с усиленными мышцами мы были ограничены объёмом рюкзаков. А колонна с тележками могла вывезти сотни килограммов. Но это означало, что мы должны были не просто пройти по маршруту, а зачистить его полностью. Убедиться, что ни один заражённый, ни один мутант, ни один дрон Виктора не сможет атаковать колонну.

— Справимся, — сказал я. — Но нам нужно больше информации о торговом центре. Если там узел Виктора, мы не сможем использовать его как место для сбора припасов. Слишком опасно.

— Верно, — согласился Данилов. — Поэтому сначала вы идёте в «Горизонт» и делаете то, что должны: захватываете данные. А затем, на обратном пути, разведываете окрестности. Ищете подходящий склад или магазин. Докладываете. И мы выдвигаемся.

— Хорошо, — кивнул я. — Сделаем.

Маша, стоявшая рядом, поправила автомат на плече и усмехнулась:

— Значит, завтра у нас двойная миссия. Разведка и шопинг. Никогда не думала, что буду заниматься шопингом в заражённом городе.

— Апокалипсис меняет привычки, — ответил я. — Раньше я ходил в магазин за чипсами и энергетиком, а теперь — за тушёнкой и патронами.

— И за кофе, — добавила Маша. — Если найдёшь кофе, я тебя расцелую.

— Замётано, — усмехнулся я.

Рябинин улыбнулся — впервые за долгое время, — и его старая, морщинистая рука легла на плечо Димы.

— Слышал, пацан? Завтра у нас будет еда. Настоящая еда. Может, даже сладости найдут.

— Я хочу шоколадку, — тихо сказал Дима, и его глаза на секунду загорелись.

Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ребёнок, который потерял мать. Который живёт в мире, где мутанты бродят по улицам, а люди прячутся за баррикадами. Я присел перед ним на корточки и сказал:

— Я найду тебе шоколадку. Обещаю.

Он кивнул — серьёзно, по-взрослому. Как будто я только что дал ему боевое задание. И в этот момент я понял, что сделаю всё, чтобы сдержать это обещание. Мы готовились к новой вылазке. Завтра нас ждал торговый центр «Горизонт». А послезавтра — колонна за припасами. И я надеялся, что всё пройдёт гладко. Хотя знал: надежда в этом мире — слишком дорогая роскошь.

Вечер перед вылазкой мы с Машей решили провести у костра. Не для тепла — ночи ещё не были холодными, — а просто чтобы побыть вдвоём перед тем, как снова нырнуть в ад. Мы расстелили старый плед прямо на земле, подальше от домов, где нас никто не мог слышать, и легли, глядя в небо. Звёзды здесь, вдали от города, были яркими, как драгоценные камни на чёрном бархате. Я смотрел на них и думал о том, что в городе я никогда не видел такого неба. Слишком много света. Слишком много суеты. А здесь — только тишина и бесконечность.

Маша лежала рядом, положив голову мне на плечо. Её волосы пахли дымом костра и тем самым мылом, которое мы нашли на складе. Я чувствовал тепло её тела, слышал её ровное дыхание. Хвост, как всегда, жил своей жизнью — он обвился вокруг её талии, и она не возражала. Она уже привыкла к нему. Почти как к домашнему питомцу.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она тихо, не отрывая взгляда от звёзд.

— О чём?

— О том, что если бы мне год назад кто-то сказал, что я буду лежать под звёздами с хвостатым мутантом и слушать голос в своей голове, я бы рассмеялась ему в лицо.

— Я не мутант, — возразил я. — Я симбиот-носитель. Это другое.

— Конечно, другое. У тебя и когти, и хвост, и регенерация, и голос в голове. Но ты не мутант. Ты — эволюция.

— Звучит пафосно.

— Зато правдиво.

Я усмехнулся и поцеловал её в макушку. Мы замолчали, наслаждаясь тишиной и компанией друг друга. В такие моменты мне казалось, что всё будет хорошо. Что мы справимся со всем, что ждёт нас впереди. Что Виктор, его мутанты и его проект — это просто препятствия, которые мы преодолеем. Вместе.

Шаги мы услышали одновременно. Лёгкие, детские, неровные. Я приподнялся на локте и увидел Диму. Он стоял в нескольких метрах от костра, прижимая к груди плюшевого зайца, и переминался с ноги на ногу.

— Не спится? — спросил я.

Он покачал головой.

— Мне приснился плохой сон. Про маму.

Я переглянулся с Машей. Она кивнула, и я жестом пригласил Диму подойти. Он приблизился, всё ещё неуверенный, и остановился у края пледа. Я похлопал по пледу между мной и Машей.

— Ложись с нами. Покажу кое-что.

Дима послушно лёг, прижимая зайца к груди. Маша поправила плед, укрывая его, и мальчик оказался между нами — как будто так и должно было быть. Я поднял руку и указал на небо.

— Видишь вон те звёзды? Три яркие, в ряд, а рядом ещё несколько, поменьше?

— Вижу, — прошептал Дима.

— Это созвездие Большого Пса. Его видно только в конце лета и осенью. Оно появляется, когда мир готовится ко сну, и исчезает, когда просыпается. Легенда гласит, что этот пёс охраняет небесную отару — вон те маленькие звёздочки, похожие на овечек. Он следит, чтобы ни один небесный волк не утащил ни одной овечки. И каждую ночь он зажигает свой глаз — самую яркую звезду, — чтобы освещать путь тем, кто заблудился в темноте.

Дима слушал, раскрыв рот. Его глаза блестели в свете костра, и я видел, как он пытается разглядеть на небе пса. Маша тихо фыркнула. Она знала, что никакого созвездия Большого Пса не существует — я только что выдумал его от начала до конца. Но она поддержала игру. Подняла руку и указала на другую группу звёзд, чуть левее:

— А вон там — Малая Лиса. Она поменьше, чем пёс, но зато хитрая. Видишь, её хвост из трёх звёздочек? Она крадётся за псом и ворует у него овечек, когда он отвлекается. Но пёс не злится — он знает, что лиса кормит своих лисят.

— У неё есть лисята? — спросил Дима.

— Да. Целых четыре. Вон те четыре звёздочки рядом с хвостом.

Дима вглядывался в небо, пытаясь разглядеть лисят. Я смотрел на него, на Машу, на наши тени, пляшущие в свете костра, и вдруг поймал себя на мысли, что мы похожи на семью. Настоящую семью. Не по крови, не по документам. По духу. Мы прошли через ад вместе. Мы потеряли близких. Мы нашли друг друга. И теперь лежали под звёздами — мутант с хвостом, дерзкая девчонка с автоматом и маленький мальчик с плюшевым зайцем, — и придумывали созвездия, которых не существовало.

— Знаете, — раздался в моей голове голос Эйдоса, и в нём не было ни сарказма, ни ехидства. Только что-то тихое, почти застенчивое, — я тоже хочу быть частью этой семьи. Можно?

Я замер. Маша, услышавшая его через нашу связь, тоже замолчала. Дима, конечно, ничего не слышал — он всё ещё разглядывал звёзды. Я переглянулся с Машей и улыбнулся.

— Ты уже часть, — сказал я мысленно. — Разве ты не понял?

— Правда? — голос Эйдоса звучал почти по-детски. — Я думал, я просто... симбиот. Инструмент. Полезный, но не родной.

— Ты — Эйдос, — ответил я. — Ты спас меня. Ты спас Машу. Ты помогаешь нам каждый день. Ты ворчишь, комментируешь, даёшь советы и шутишь свои дурацкие шутки. Ты — часть нас. Часть этой семьи. И я бы не хотел, чтобы было иначе.

Эйдос долго молчал. А потом ответил — тихо, но с той самой гордостью, которую я уже научился узнавать:

— Спасибо. Это... это много для меня значит.

Маша улыбнулась и прижалась ко мне крепче. Дима наконец оторвался от звёзд и зевнул.

— Лёш, а у тебя есть ещё созвездия?

— Конечно, — ответил я. — Хочешь, покажу созвездие Большого Зайца? Оно как раз над нами.

— Да!

И я начал рассказывать. Про Зайца, который соревновался в беге с Черепахой, и про то, как звёзды замерли в тот самый момент, когда Заяц понял, что проиграл. Дима слушал, затаив дыхание, и его глаза слипались. Через несколько минут он уснул, прижимая зайца к груди. Маша тоже закрыла глаза. Я остался один, глядя в небо, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Завтра мы снова пойдём в город. Снова будем сражаться. Снова рисковать жизнью. Но сегодня — сегодня у нас была эта ночь. Эта тишина. Эта семья.

Они уснули. Маша тихо посапывала, уткнувшись носом в мое плечо. Дима свернулся калачиком между нами, прижимая к груди плюшевого зайца. Его дыхание было ровным и спокойным — никаких кошмаров, никаких криков во сне. Может быть, ему снились созвездия, которые мы выдумали. Может быть — мама. Я надеялся, что она ему снилась. Я сидел, опираясь на локоть, и смотрел на них. На Машу, чьи волосы разметались по пледу. На Диму, чьи пальцы всё ещё сжимали оторванное ухо зайца. На хвост, который, кажется, тоже уснул, обвившись вокруг ноги Маши. И вдруг меня накрыло. Не волной — медленно, как прилив, который подбирается незаметно, пока не понимаешь, что вода уже по грудь. Осознание. Я понял Виктора.

Не оправдал. Не простил. Просто — понял. Я вспомнил тот момент в подъезде, когда Маша лежала на полу, истекая кровью. Когда её сердце замирало, а я прижимал руку к её ране и повторял «нет, нет, нет». Когда я полоснул себя по предплечью, не задумываясь, не колеблясь, и влил свою кровь в её тело. Я готов был умереть за неё. Я готов был убить за неё. Я готов был заразить её вирусом, изменить её навсегда, сделать её чем-то иным — только бы она продолжала дышать. И если бы кто-то встал у меня на пути — я бы уничтожил его. Без колебаний. Без сожалений.

Виктор сделал то же самое. Только в тысячу раз масштабнее. У него не было симбиота, который мог бы исцелить его дочь одним вливанием крови. У него не было Эйдоса, который мог бы контролировать процесс. У него были только наука, деньги, ресурсы и отчаяние. И он использовал всё, что у него было. Он создал проект «Эволюция». Он экспериментировал на людях. Он выпустил вирус в город. Он превратил тысячи людей в заражённых, в мутантов, в Кракенов. И всё это — ради одного человека. Ради Майи.

«Мы не сильно отличаемся, Алексей. Ты готов на всё ради тех, кто тебе дорог. Я видел это. И я... я тоже готов на всё. Именно поэтому мне нужен твой симбиот». Его слова звучали в моей голове снова и снова, как заезженная пластинка. И я не мог их выбросить. Потому что они были правдой. Он не лгал, когда стоял передо мной в лаборатории. Он не лгал, когда говорил через дрон. Он действительно был готов на всё. Как и я. Разница была только в одном: я ещё не переступил черту. А он — переступил. Давно. Может быть, в тот самый день, когда врачи сказали ему, что его дочь умрёт. Может быть, позже — когда первый пациент умер на операционном столе. Может быть, когда он понял, что остановиться уже невозможно.

Я смотрел на спящего Диму и думал: а что, если бы это был он? Если бы не Маша, а Дима умирал у меня на руках? Если бы единственным способом спасти его было то, что сделал Виктор? Я не знал ответа. И от этого было страшно. Потому что где-то в глубине души я подозревал, что поступил бы точно так же. Я закрыл глаза и попытался отогнать эти мысли. Но они не уходили. Они поселились где-то внутри, как заноза, которую не вытащить. И я знал: рано или поздно мне придётся встретиться с Виктором снова. И когда это произойдёт, я должен буду ответить не только ему, но и себе. Кто я такой? Чудовище, которое пытается быть человеком? Или человек, который боится стать чудовищем? Я не знал. Но рядом со мной спали те, ради кого я был готов искать ответ. И этого пока было достаточно.

Глава 6

Вторую вылазку мы начали затемно, чтобы к рассвету уже быть на месте. Путь до торгового центра «Горизонт» лежал через восточную окраину города — старый промышленный район, где между ржавыми цехами и заброшенными складами гулял ветер, пахнущий химией и разложением. Мы шли быстро, но осторожно, придерживаясь проверенной тактики: я впереди, сканирую пространство усиленными сенсорами; Маша позади, прикрывает тыл. Эйдос, как всегда, работал в фоновом режиме, отслеживая движение и анализируя звуки.

Промышленная зона встретила нас тишиной — той самой, которая не предвещает ничего хорошего. Ни заражённых, ни мутантов, ни дронов. Только ветер гулял между пустыми корпусами, да где-то далеко, на границе слышимости, раздавался низкий, утробный гул — тот самый, который я уже слышал раньше. Что-то большое. Что-то живое. Но далеко. Мы миновали старый завод с выбитыми окнами и проржавевшими воротами, пересекли железнодорожные пути, и вышли к торговому центру с тыльной стороны.

«Горизонт» был огромным — четырёхэтажное здание из стекла и бетона, когда-то сиявшее неоновыми вывесками и полное покупателей. Теперь оно стояло мёртвым. Стеклянные витрины были выбиты, и осколки хрустели под ногами, как снег. Парковка перед входом была заставлена брошенными машинами — одни стояли с распахнутыми дверцами, другие были перевёрнуты или сгорели до остова. Где-то внутри здания, на одном из верхних этажей, что-то мерцало — то ли аварийное освещение, то ли оборудование Виктора.

— Слишком тихо, — сказала Маша, припав на колено рядом со мной. Её автомат был наготове, палец лежал на спусковом крючке. — Где охрана?

— Не знаю, — ответил я, сканируя пространство. — Может, внутри. Может, нет. Может, они просто не ожидают, что кто-то полезет сюда.

— Или ожидают, — добавил Эйдос. — Будьте осторожны. У меня плохое предчувствие. И, как вы знаете, мои предчувствия основаны на анализе данных. А данные говорят, что здесь слишком тихо.

Мы подошли к главному входу — массивным стеклянным дверям, которые были выбиты и теперь валялись на полу, усыпанные осколками. Внутри было темно, только аварийное освещение бросало на стены тусклые красные полосы. Холл торгового центра был огромным — несколько этажей, соединённых эскалаторами, галереи магазинов, уходящие в темноту. Где-то наверху, на третьем этаже, виднелись огни — те самые, что мы заметили снаружи. Видимо, там и находился ретрансляционный узел.

— Идём, — сказал я, перешагивая через осколки.

Мы вошли внутрь. Звук наших шагов эхом разносился под сводами, и я не мог отделаться от ощущения, что мы не одни. Усиленные сенсоры улавливали едва заметные шорохи, движения в темноте, тихое дыхание — но я не видел никого. Как будто весь торговый центр затаился и ждал.

— Эйдос, что-нибудь чувствуешь?

— Тихо, — ответил он. — Но я фиксирую движение. Много движения. Оно повсюду вокруг нас.

Мы поднялись по неподвижному эскалатору на второй этаж. Здесь было светлее — несколько аварийных ламп ещё работали, и их света хватало, чтобы разглядеть пустые витрины бутиков, перевёрнутые манекены, груды мусора на полу. Я заметил следы — отпечатки ботинок в пыли, свежие. Кто-то проходил здесь недавно. Может быть, оперативники Виктора. Может быть, кто-то ещё. Мы двинулись к третьему этажу, когда я услышал это. Низкое, утробное рычание. Оно доносилось отовсюду сразу — из темноты, из-за витрин, из-под перевёрнутых прилавков. Я замер и поднял руку, подавая Маше сигнал остановиться. Рычание стало громче. А потом я увидел их.

Собаки. Они выходили из темноты одна за другой. Слева, из-за разбитой витрины бывшего ювелирного магазина. Справа, из-за эскалатора. Сзади, перекрывая путь к отступлению. Я насчитал десять, двенадцать, пятнадцать особей. Они двигались синхронно, как стая, и их ошейники пульсировали в едином ритме. Кто-то управлял ими. Кто-то ждал нас.

— Ловушка, — прошептала Маша, вскидывая автомат. — Это была ловушка.

— Да, — ответил я, разжимая когти. — Но мы и так собирались с ними разобраться. Просто теперь их больше.

Собаки бросились на нас одновременно, и мир превратился в мешанину из когтей, зубов и электрических разрядов. Первая тварь прыгнула на меня, целясь в горло. Я ушёл перекатом, пропуская её над головой, и хвост хлестнул по ней, отбрасывая в стеклянную витрину. Стекло взорвалось дождём осколков, но собака уже поднималась, даже не замедлившись. Вторая атаковала с фланга, третья — со спины. Я крутился, как волчок, используя хвост и когти, чтобы держать их на расстоянии. Одна тварь вцепилась мне в предплечье — зубы сомкнулись на усиленной кости, и я почувствовал, как электрический разряд из ошейника пронзает моё тело. Мышцы свело судорогой, но я стряхнул её и разорвал глотку ударом когтей. Кровь брызнула на пол, смешиваясь с осколками стекла. Маша стояла в нескольких метрах от меня, прижавшись спиной к бетонной колонне. Её автомат работал без остановки — короткие, точные очереди, каждая из которых находила цель. Одна собака рухнула с пулей в глазу. Вторая — с простреленным позвоночником. Третья попыталась обойти её с фланга, но Маша заметила движение и сняла её раньше, чем та успела прыгнуть. Но их было слишком много.

— Эйдос! — крикнул я, сбивая очередную тварь ударом хвоста. — Сколько их?!

— Восемнадцать... нет, двадцать... нет, двадцать три! Они всё прибывают! Откуда-то снизу, из подвала! Здесь целая стая!

— Прекрасно! Просто прекрасно!

Я прорубался через них, стараясь держаться между Машей и основной массой. Когти рвали плоть, хвост пробивал грудные клетки, но на место каждой убитой собаки тут же вставала новая. Они давили числом, заходили с флангов, пытались окружить. Одна прыгнула мне на спину, вцепившись зубами в плечо. Я сбросил её, но вторая тут же атаковала ноги, пытаясь повалить на землю. Третья прыгнула на Машу, и я услышал, как она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Я развернулся, чтобы помочь, но на меня набросились сразу три собаки. Одна вцепилась в хвост, две другие — в левую руку. Боль была адской — ошейники продолжали посылать разряды, и мышцы сводило судорогой. Я сбросил их, разрывая плоть когтями, но потерял драгоценные секунды. Маша тем временем отбивалась прикладом. Её автомат был пуст, перезаряжаться было некогда, и она использовала его как дубину. Собака, что прыгнула на неё, получила удар в морду, отлетела, но тут же вскочила. Ещё две подбирались слева. Она не успевала.

И тут раздались выстрелы. Не одиночные, не очереди — плотный, организованный огонь, который может вести только тренированный отряд. Собаки, что подбирались к Маше, рухнули на пол, сражённые пулями. Ещё одна, висевшая у меня на хвосте, взвизгнула и затихла. Я обернулся и увидел их. Военные. Настоящие военные — в армейской броне, с нашивками российского спецназа. Их было около десятка, и они входили в торговый центр через главный вход, рассыпаясь в боевой порядок. Во главе шёл высокий, широкоплечий мужчина с майорскими погонами. Его лицо было суровым, обветренным — лицо человека, который провёл в боях не один год. Он командовал своими людьми короткими, чёткими приказами, и его голос перекрывал шум боя. Военные открыли огонь, и собаки начали падать одна за другой. Те, что остались в живых, попытались переключиться на новую угрозу, но их было уже слишком мало. Через минуту всё было кончено. Последняя собака рухнула на пол, задёргалась в агонии и затихла. В торговом центре наступила тишина, нарушаемая только звоном в ушах и тяжёлым дыханием.

Майор подошёл ко мне, переступая через трупы. Он был высоким, под два метра, с коротко стриженными седыми волосами и шрамом через левую бровь. Его глаза — серые, холодные, — оценивающе осмотрели меня с головы до ног. Задержались на хвосте, на когтях, на геометрическом узоре, пульсирующем на предплечье. Он не выказал ни страха, ни отвращения. Только профессиональный интерес.

— Майор Кравцов, — представился он, и его голос был под стать внешности: сухой, деловой, без эмоций. — Спецподразделение «Вымпел». Мы здесь по приказу командования. Ищем выживших и зачищаем территорию. А вы?

— Алексей Смирнов, — ответил я, вытирая кровь с лица. — Это Мария. Мы из лаборатории профессора Соболева. Точнее, из того, что от неё осталось.

— Соболев жив? — в голосе Кравцова мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Жив. Мы все живы.

Кравцов кивнул и повернулся к своим людям:

— Проверить периметр! Доложить о раненых! Сержант, займись собаками — мне нужны образцы этих ошейников.

Он снова повернулся ко мне.

— Вы пришли сюда за данными, я полагаю? За ретрансляционным узлом?

— Да. Откуда вы знаете?

— Мы тоже за ними охотимся, — ответил он. — Виктор — наша цель. У нас есть приказ найти и уничтожить его базу. Но до сих пор мы не могли подобраться достаточно близко. У вас есть информация, у нас — огневая мощь. Предлагаю объединить усилия.

Я переглянулся с Машей. Она, всё ещё держа автомат наготове, кивнула.

— Согласен, — сказал я. — Но сначала — данные.

Мы поднялись на третий этаж, где находился ретрансляционный узел. На этот раз — без боя. Военные Кравцова зачистили оставшихся оперативников Виктора, которые пытались эвакуировать оборудование, и обеспечили нам доступ к терминалу. Эйдос снова подключился к сети и скачал всё, что можно было скачать. На этот раз — быстрее, чем в прошлый. Практика. Когда мы закончили, Кравцов подошёл ко мне и протянул руку. Я пожал её, стараясь не поцарапать когтями.

— Мы возвращаемся на базу, — сказал он. — Доложу командованию о вас. Если Соболев жив и у него есть данные о Викторе, это меняет всё. Возможно, мы сможем скоординировать действия.

Мы стояли посреди зала торгового центра, окружённые трупами мутировавших собак и осколками стекла. Военные Кравцова рассредоточились по периметру, проверяя, не осталось ли где-то затаившихся тварей. Сам майор стоял напротив меня, скрестив руки на груди, и его лицо — суровое, обветренное, со шрамом через бровь, — ничего не выражало. Только в серых глазах читался холодный, расчётливый интерес.

— Мой отряд — двенадцать человек, включая меня, — начал он, не тратя время на предисловия. — Мы входили в состав сводной группы, которая должна была зачистить северный сектор после первых вспышек. Но всё пошло не по плану. Связь с командованием прервалась, мы попали в засаду, потеряли троих. От основных сил нас отрезало — заражённые прорвали коридор, по которому мы должны были отступать. Пришлось уходить в автономный режим. С тех пор мы действуем сами по себе. Прочёсываем город, ищем выживших, уничтожаем мутантов. Пытаемся нащупать базу Виктора. Но без нормальной разведки это как искать иголку в стоге сена. Только стог ещё и горит, и время от времени взрывается.

— Сколько вы уже в автономном режиме? — спросил я, вытирая кровь с когтей об обрывок ткани, валявшийся на полу.

— Две недели. Но связь с командованием восстановили три дня назад. Работает с перебоями, но работает. И у меня есть новости. Хорошие и плохие. С каких начать?

— С хороших, — сказала Маша, проверяя автомат. — Плохих нам за последнее время хватило.

Кравцов слегка усмехнулся — впервые за всё время. Усмешка получилась сухой, но искренней.

— Хорошая новость: правительство наконец-то признало масштаб катастрофы. Они поняли, что локальными мерами не обойтись. Сейчас готовится полномасштабная операция по зачистке города. Регулярные войска, авиация, бронетехника — всё, что есть в округе. Операция начнётся через несколько недель. Может, раньше. Это зависит от того, как быстро подтянут резервы.

Мы с Машей переглянулись. Армия. Полномасштабная операция. Это было именно то, на что мы надеялись с самого начала. Именно то, чего мы ждали, пока прятались на ферме, пока хоронили погибших, пока сражались с мутантами в руинах. Помощь извне. Настоящая помощь.

— А плохая новость? — спросил я.

Кравцов посмотрел на меня, и его лицо снова стало серьёзным.

— Плохая новость: в городе есть кто-то, кто координирует заражённых. Мы сталкивались с этим несколько раз. Атаки становятся всё более организованными. Мутанты появляются в тех местах, где их быть не должно. Кто-то направляет их. И этот кто-то — Виктор. Он всё ещё здесь. Он не сбежал после падения города. У него здесь база — глубокая, хорошо защищённая. И он продолжает свои эксперименты.

— Это мы знаем, — сказала Маша. — Мы уже сталкивались с его оперативниками. И с дронами. И с собаками.

— Собаки — это новое, — заметил Кравцов, оглядывая трупы, разбросанные по полу. — Раньше мы их не видели. Но есть и кое-что ещё. Мы перехватили несколько сообщений. Виктор ищет кого-то. Конкретного человека. Вернее, не совсем человека.

Я переглянулся с Машей. Кравцов заметил этот взгляд и кивнул, подтверждая мои догадки.

— Он ищет вас. Обоих. Симбиотов-носителей. Вы — ключ к его проекту. Без вас он не сможет завершить то, что начал. И он не остановится, пока не получит вас.

— Это мы тоже знаем, — сказал я. — Он уже пытался нас схватить. И почти получилось. Но мы вырвались. И теперь он охотится ещё активнее.

— Именно поэтому я предлагаю объединить усилия, — сказал Кравцов. — У вас есть информация о Викторе. У меня — люди, оружие и связь с командованием. Если мы скоординируемся, у нас будет шанс. Один. Но реальный. Где вы сейчас базируетесь?

— На ферме, к востоку от города, — ответил я. — Там около семидесяти человек. Гражданские, раненые, дети. Мы держим оборону, но сил не хватает.

Кравцов кивнул, обдумывая мои слова.

— Тогда предлагаю следующее: мы выдвигаемся к вам. Размещаем своих людей, помогаем с обороной. Ваши разведчики — вы двое — продолжаете вылазки. Мы прикрываем вас, делимся боеприпасами, предоставляем связь. А когда придёт время — наносим удар вместе. По базе Виктора. Согласны?

Я посмотрел на Машу. Она, всё ещё держа автомат наготове, кивнула.

— Согласны, — сказал я. — У нас на ферме есть командир — полковник Данилов. Он будет рад подкреплению. И профессор Соболев. Данные, которые мы здесь собрали, помогут ему.

— Тогда решено, — Кравцов протянул руку, и я пожал её, стараясь не оцарапать когтями. — Выдвигаемся. Покажете дорогу до фермы. И... Алексей. Спасибо. За то, что сражаетесь. За то, что не сдались. Не каждый бы справился с тем, что выпало на вашу долю.

— Мы не справлялись, — ответил я. — Мы просто продолжали идти. Это единственное, что мы умеем.

Мы вышли из торгового центра через тыловой вход. Кравцов отдал короткий приказ, и его люди построились в походный порядок: двое впереди, двое в арьергарде, остальные — в центре, прикрывая фланги. Сам майор шёл рядом со мной, и я заметил, что он постоянно сканирует пространство — не так, как я, с помощью усиленных сенсоров, а по-старинке, глазами, опытом, интуицией. Этот человек провёл в боях не один год, и его чутьё стоило десятка моих сенсоров.

— До фермы около десяти километров, — сказал я, когда мы отошли от торгового центра на безопасное расстояние. — Если пойдём напрямую, будем на месте через пару часов. Но у меня есть просьба.

— Какая? — спросил Кравцов, не оборачиваясь.

— Нам нужно пополнить запасы еды. На ферме около семидесяти человек, и провизия на исходе. Мы с Машей планировали разведать маршрут для колонны — зачистить его и найти место, где можно взять припасы. Если вы поможете, мы сможем сделать это прямо сейчас. Заодно и маршрут проверим.

Кравцов задумался на секунду, а потом кивнул:

— Дельно. У моих людей тоже пайки на исходе. Мы две недели питались сухпайками и тем, что находили в развалинах. Если по дороге найдём что-то стоящее — будем только рады. Что планируешь?

Я развернул планшет, который дал Соболев, и показал карту района.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в точку на карте, — небольшой складской комплекс. Продуктовая база. Мы с Машей заметили её, когда шли сюда, но не стали заходить — слишком большая площадь, нужна была разведка. Если там что-то осталось, это может решить наши проблемы на несколько недель вперёд.

— А если там заражённые?

— Зачистим, — ответила Маша, передёргивая затвор автомата. — Мы как раз этим и занимаемся.

Кравцов усмехнулся и покачал головой:

— Мне нравится ваш настрой. Ладно. Ведите.

Мы двинулись в обход, держась подальше от открытых пространств. Маша и я шли впереди, прокладывая маршрут. Военные Кравцова двигались за нами — тихо, профессионально, без лишних разговоров. Пару раз нам встречались заражённые — одиночки и небольшие группы. Мы снимали их быстро, без шума. Маша — точными выстрелами в голову, я — когтями и хвостом, когда удавалось подобраться достаточно близко. Кравцов и его люди тоже не отставали: они работали слаженно, как единый механизм. Я заметил, что у каждого из них был глушитель на винтовке — видимо, они привыкли к скрытным операциям.

Через час мы добрались до продуктовой базы. Это был типичный складской комплекс — несколько длинных бетонных ангаров, обнесённых ржавым забором. Ворота были распахнуты, и на асфальте перед ними валялись разбитые ящики, пустые коробки и следы колёс. Здесь уже кто-то побывал до нас. Но это не значило, что всё пропало.

— Разделимся, — скомандовал Кравцов. — Мои люди проверяют левый ангар и центральный. Вы двое — правый. Если что-то найдёте — сигнал по рации. Если нарвётесь на заражённых — отходите, мы прикроем. Вопросы?

Вопросов не было. Я поймал рацию, которую мне бросил Кравцов и мы с Машей двинулись к правому ангару. Внутри было темно и пахло гнилью — видимо, здесь когда-то хранили овощи или фрукты. Но у дальней стены, за грудой пустых ящиков, я заметил несколько целых коробок. Консервы. Тушёнка, сгущёнка, рыбные консервы. И — о чудо — пара банок растворимого кофе.

— Смотри, — сказал я, показывая находку Маше. — Твоя любимая тушёнка. И кофе.

— Кофе? — она подошла ближе и заглянула в коробку. — Смирнов, я тебя расцелую.

— Ты это уже обещала. Я запомнил.

В соседнем ангаре Кравцов нашёл несколько мешков с крупой и мукой. Центральный ангар был почти пуст, но там сохранились ящики с сухим молоком и сахаром. Не роскошь, но для наших условий — настоящий пир. Мы погрузили находки на тележки, которые нашлись тут же, на складе, и двинулись дальше.

Мы прошли уже больше половины пути, когда я заметил его — небольшой продуктовый магазин на углу, зажатый между двумя панельными пятиэтажками. Обычный «Продукты 24», каких тысячи в любом городе. Витрина была разбита, дверь болталась на одной петле, и внутрь уже намело мусора. Но вывеска всё ещё висела, и я замедлил шаг.

— Подождите меня пару минут, — сказал я, останавливаясь.

Кравцов обернулся и вопросительно поднял бровь. Маша, знавшая меня достаточно хорошо, сразу что-то заподозрила.

— Ты куда?

— Надо. Пара минут.

Я не стал дожидаться ответа и нырнул в магазин. Внутри было темно и пусто — полки в основном опустели ещё в первые дни паники, когда люди сметали всё подряд. Но я искал не консервы и не крупы. Я прошёл мимо пустых стеллажей, перешагнул через перевёрнутый холодильник и добрался до кассы. Там, на стойке, обычно выставляли всякую мелочь — жвачки, батончики, леденцы. И иногда — шоколадки. Мне повезло. На нижней полке, за упавшей коробкой с ценниками, я заметил несколько плиток. Обычный молочный шоколад. Чуть помятые, но целые. Я поднял их, отряхнул от пыли и убрал в подсумок. Три штуки. Достаточно.

Я вышел из магазина и вернулся к отряду. Маша стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с тем самым выражением — смесь любопытства и притворной строгости. Кравцов стоял рядом, и его бровь всё ещё была вопросительно поднята. Я молча достал из подсумка шоколадки и показал Маше. Она сначала не поняла, а потом её глаза расширились.

— Ты... ты серьёзно?

— Я обещал, — коротко ответил я.

Кравцов перевёл взгляд с меня на шоколадки и обратно. На его суровом лице мелькнуло что-то похожее на понимание. Он не стал задавать лишних вопросов — просто кивнул, и уголок его губ чуть дрогнул.

— Ладно, — сказал он. — Движемся дальше.

Мы продолжили путь, и я заметил, как Маша, шагая рядом со мной, тихо улыбается. Она знала, для кого эти шоколадки. И она знала, почему это было важно. Потому что в мире, где всё летело к чёрту, где каждый день мог стать последним, где люди умирали от голода, пуль и мутаций — в этом мире нужно было держаться за маленькие обещания. За слова, которые ты дал ребёнку. За надежду, которую ты ему подарил. И пусть шоколадка не спасёт мир. Но для одного мальчика она станет доказательством того, что жизнь продолжается. Что в ней ещё есть место для чего-то сладкого. Для чего-то хорошего.

Остаток пути до фермы прошёл без происшествий. Мы зачистили маршрут от заражённых, отметили на карте безопасные проходы и составили план для завтрашней колонны. Когда впереди показались знакомые ворота фермы, я почувствовал, как с плеч спадает напряжение. Мы вернулись. И не с пустыми руками.

Глава 7

Ферма, ещё вчера бывшая тихим убежищем для горстки выживших, теперь гудела, как растревоженный улей. Отряд Кравцова — двенадцать человек, не считая самого майора, — разместился в старом амбаре, который мы спешно расчистили и приспособили под казарму. Солдаты разложили спальные мешки прямо на сене, установили оружейные стойки, развернули походную радиостанцию. Во дворе появились новые лица — суровые, обветренные, с военной выправкой и привычкой говорить коротко и по делу. Среди них были и мужчины, и две женщины — связистка и снайпер, — и это тоже добавляло разнообразия. Для наших гражданских, которые последние недели видели только друг друга да оперативников Данилова, это было почти что культурным шоком.

Поначалу всё шло неплохо. Кравцов и Данилов быстро нашли общий язык — два старых служаки, которые понимали друг друга без лишних слов. Они распределили обязанности: Данилов сохранил командование над оперативниками и общее руководство обороной, а Кравцов взял на себя разведку и связь с внешним миром. Его радиостанция, хоть и работала с перебоями, позволяла нам быть в курсе того, что происходит за пределами заражённой зоны. Впервые за долгое время мы не чувствовали себя отрезанными от мира. Но вместе с солдатами пришли и проблемы. Мелкие, бытовые, но от этого не менее раздражающие. Солдаты Кравцова были профессионалами, но они привыкли к армейской дисциплине, к чёткой иерархии, к тому, что приказы выполняются беспрекословно. А гражданские на ферме были... гражданскими. Они шумели, когда нужно было соблюдать тишину. Они задавали вопросы, когда нужно было просто выполнять. Они спорили, возмущались, а иногда и просто игнорировали распоряжения, если те казались им неудобными. И это бесило военных до зубного скрежета.

Первый конфликт вспыхнул на второй день. Один из солдат Кравцова — молодой сержант с фамилией Громов, — накричал на пожилую женщину, которая слишком громко разговаривала у колодца, когда по плану должен был соблюдаться режим тишины. Женщина расплакалась, Громов покраснел от злости, и ситуация чуть не переросла в драку с одним из гражданских, который вступился за неё. Данилов и Кравцов вмешались одновременно, как два разъярённых медведя. Громов получил выговор, гражданским объяснили, что режим тишины — это не прихоть, а необходимость, и инцидент замяли. Но осадочек остался. Напряжение висело в воздухе, и я чувствовал его кожей. Гражданские сторонились солдат. Солдаты смотрели на гражданских как на обузу. И это могло стать проблемой в самый неподходящий момент.

Тогда Данилов и Кравцов придумали решение. Совместные тренировки. На следующее утро всех, кто мог держать оружие, построили во дворе. Оперативники, гражданские, солдаты — все в одну шеренгу. Данилов и Кравцов стояли перед строем, как два командира на параде, и я видел, как они переглядываются, словно говоря друг другу: «Ну что, попробуем?». И они попробовали. Гражданских разбили на пары с солдатами. Оперативники выступили в роли инструкторов. Начались занятия по огневой подготовке, по тактике, по рукопашному бою. Сначала было неловко: гражданские не знали, с какой стороны браться за винтовку, солдаты раздражались, оперативники нервничали. Но через час, когда первая женщина — та самая, что плакала у колодца, — попала в мишень с двадцати метров, Громов, который её тренировал, неожиданно для себя улыбнулся и сказал: «Неплохо, мать. Ещё раз». И она улыбнулась в ответ. А ещё через день они уже шутили вместе, и Громов лично помогал ей таскать вёдра с водой. К концу недели напряжение спало. Не исчезло полностью — до этого было далеко, — но ослабло. Люди начали видеть друг в друге не «солдат» и «гражданских», а просто людей. Со своими страхами, слабостями и надеждами. И это было началом чего-то важного. Началом настоящей команды.

Я стоял, привалившись плечом к стене амбара, и смотрел, как во дворе идут тренировки. Громов терпеливо объяснял женщине, как правильно держать винтовку. Его тон был ровным, почти ласковым, и я видел, как женщина — её звали тётя Нина, — старательно выполняет его указания. Рядом Блондин гонял по полосе препятствий смешанную группу из оперативников и солдат Кравцова. Все были мокрыми от пота, но довольными. Где-то в стороне Рябинин, сидя на своём неизменном ведре, командовал гражданскими, которые разбирали старый сарай на доски для укрепления периметра. Его голос — скрипучий, но властный, — разносился по всей ферме, и люди слушались его беспрекословно.

Я улыбнулся, вспоминая, как пару дней назад отдал Диме шоколадки. Три плитки молочного шоколада — чуть помятые, но целые. Я нашёл его в углу двора, где он сидел со своим плюшевым зайцем, и молча протянул ему добычу. Он сначала не понял, что это. Просто смотрел на плитки, переводил взгляд с меня на них и обратно. А потом до него дошло. Его глаза загорелись. Не просто радостью. Чем-то большим. Как будто я подарил ему не шоколад, а доказательство того, что в этом мире ещё существует что-то хорошее. Что обещания, которые ему давали, могут выполняться.

— Ты... ты правда нашёл? — прошептал он, прижимая плитки к груди, как сокровище.

— Я же обещал, — ответил я.

Он бросился ко мне и обнял — крепко, отчаянно, как обнимают только дети, которые боятся, что их снова потеряют. Его руки обхватили мою шею, а заяц оказался зажат между нами. Я стоял, не зная, что делать, а потом осторожно обнял его в ответ, стараясь не задеть когтями. Маша, стоявшая рядом, смотрела на нас, и в её глазах блестели слёзы. Она ничего не сказала. Просто подошла и положила руку мне на плечо. И мы стояли так втроём и в этот момент я чувствовал себя почти счастливым.

— Смирнов! — голос вырвал меня из воспоминаний.

Я моргнул и повернул голову. Ко мне подходил один из солдат Кравцова — молодой парень, лет двадцати пяти, с коротко стриженными светлыми волосами и нагловатой ухмылкой на лице. Я видел его раньше — он был одним из тех, кто участвовал в зачистке продуктовой базы. Кажется, его звали Костя. Или Кирилл. Что-то на «К». Он остановился в паре метров от меня и скрестил руки на груди. Его поза была вызывающей — расправленные плечи, поднятый подбородок, лёгкая усмешка. Так обычно выглядят люди, которые собираются доказать, что они круче, чем есть на самом деле.

— Смирнов, да? — спросил он, хотя явно знал ответ.

— Он самый, — спокойно ответил я. — Что хотел?

— Спарринг, — сказал он, и его ухмылка стала шире. — Говорят, ты дерёшься как зверь. Буквально. Хочу проверить, правда ли это. Или, может, всё это байки?

Я неопределённо хмыкнул и перевёл взгляд на Данилова. Полковник стоял неподалёку, наблюдая за тренировками, и явно слышал наш разговор. Он встретил мой взгляд и... улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которая появлялась на его лице, только когда он предвкушал что-то интересное. Он кивнул — мол, давай, разрешаю. Я вздохнул и повернулся к солдату.

— Ладно, — сказал я, отлепляясь от стены. — Давай. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Я вышел в центр двора, на импровизированный ринг, который мы использовали для тренировок. Солдаты Кравцова, оперативники и даже некоторые гражданские, почуявшие развлечение, начали собираться вокруг. Блондин, стоявший у полосы препятствий, хмыкнул и скрестил руки на груди, явно предвкушая зрелище. Данилов отошёл в сторону, уступая место, но я заметил, как он обменялся взглядом с Кравцовым. Майор, наблюдавший за происходящим от дверей амбара, едва заметно кивнул — мол, пусть парни разомнутся.

Солдат — я наконец вспомнил его имя, Костя, — снял бронежилет и размял плечи. Он был крепким, жилистым, с рельефными мышцами, которые говорили о хорошей физической подготовке. Двигался он легко, пружинисто, и в его глазах горел азарт. Он явно был уверен в себе. Я его понимал. Со стороны я выглядел не так уж внушительно — хвост сейчас был расслаблен и висел вдоль тела, когти втянуты, поза небрежная. Обычный парень. Ну, почти обычный.

— Правила? — спросил Костя, становясь в стойку.

— Без оружия, — ответил я. — До болевого или до нокдауна. Если продержишься минуту — засчитаю себе поражение.

Он усмехнулся, явно приняв мои слова за шутку или бахвальство. Он не знал, что я говорю серьёзно. Данилов, стоявший в стороне, едва заметно покачал головой. Он-то знал.

Костя атаковал первым. Быстрый, резкий выпад — прямой удар в лицо, за которым должна была последовать серия. Я даже не стал уклоняться. Просто сместил корпус на пару сантиметров, пропуская кулак мимо, и перехватил его запястье. Усиленные мышцы сжались, останавливая его руку, как стальной капкан. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но не смог.

— Слишком медленно, — сказал я спокойно.

Костя нахмурился и попытался ударить второй рукой, целясь в рёбра. Я перехватил и её. Теперь он стоял, удерживаемый за оба запястья, и не мог пошевелиться. Его лицо покраснело от напряжения, мышцы на шее вздулись, но я держал его легко, почти без усилий. Просто стоял и смотрел на него. Вокруг начали перешёптываться. Кто-то из солдат Кравцова тихо присвистнул. Костя рванулся, попытался провести подсечку — я подпрыгнул, пропуская его ногу, и приземлился в ту же точку, даже не сдвинувшись. Он ударил коленом — я заблокировал хвостом, который обвился вокруг его бедра и остановил движение. Теперь он был полностью обездвижен. Руки зафиксированы моими руками. Нога — моим хвостом. Он тяжело дышал, глядя на меня с растущим недоверием и долей страха.

— Это нечестно, — выдохнул он. — Ты... ты не человек.

— Я симбиот-носитель, — ответил я ровным голосом. — И это не байки. А теперь — я покажу тебе, что бывает, когда я атакую.

Я отпустил его и отступил на шаг. Он не стал ждать — бросился в атаку снова, на этот раз используя всё, что знал: удары ногами, локтями, попытки захватов. Я уклонялся, блокировал, уходил в сторону. Каждое его движение было для меня как в замедленной съёмке. Мышечная интуиция считывала его намерения за долю секунды до атаки. Я знал, куда он ударит, ещё до того, как он сам это решал. Это было почти нечестно. Почти. Через полминуты я решил, что хватит. Он выбросил прямой удар — я ушёл с линии атаки, шагнул ему за спину и одним лёгким движением хвоста подбил его опорную ногу. Костя рухнул на землю, и прежде чем он успел среагировать, я уже стоял над ним, приставив когти к его горлу. Не царапая. Просто обозначая.

— Минута, — сказал Блондин, и в его голосе звучало удовлетворение. — Даже меньше. Сорок семь секунд.

Я убрал когти и протянул Косте руку. Он посмотрел на меня — в его глазах была смесь унижения, злости и, как ни странно, уважения, — и принял помощь. Я поднял его на ноги, и он отряхнулся.

— Это было... впечатляюще, — признал он, тяжело дыша. — Я думал, справлюсь с тобой. Обычный мутант, думал, ничего особенного. А ты... ты действительно зверь.

— Я тренировался, — ответил я. — Много. С лучшими. И я не мутант. Я симбиот-носитель. Это разные вещи. Если хочешь, могу показать пару приёмов. Пригодятся против заражённых.

Он удивлённо посмотрел на меня, а потом медленно кивнул.

— Договорились. И... извини за вызов. Я думал, ты просто хвастаешься.

— Ничего, — ответил я. — Но в следующий раз, когда захочешь спарринг, просто попроси. Без вызова. Я не кусаюсь. Без приказа.

Он усмехнулся — уже без прежней наглости, скорее облегчённо, — и кивнул. Кравцов, наблюдавший за этой сценой от дверей амбара, покачал головой и тихо сказал Данилову:

— Ваш парень — ходячее оружие. Вы это знаете?

— Знаю, — ответил Данилов с той самой мрачной гордостью. — Именно поэтому я его тренирую. Чтобы он стал ещё лучше.

Я услышал знакомый голос с противоположного конца двора:

— Смирнов! Ты бы ещё с ребёнком потягался! Выбирай соперников по способностям, а не по самомнению!

Маша шла через двор, и её походка была той самой — вальяжной, чуть покачивающейся, играющей каждым изгибом фигуры. Броня облегала её тело, как вторая кожа, и я заметил, как несколько солдат Кравцова провожают её взглядами. Она не обращала на них внимания. Она смотрела только на меня, и на её лице играла та самая дерзкая улыбка, от которой у меня каждый раз сжималось сердце.

— Ну что, герой, — сказала она, останавливаясь в паре метров и упирая руки в бока. — Размялся на мальчике? Теперь моя очередь. Давай покажем этим воякам, как дерутся симбиоты.

Вокруг нас уже собралась приличная толпа. Солдаты Кравцова, оперативники, гражданские — все побросали свои дела и теперь с интересом наблюдали за происходящим. Данилов и Кравцов стояли рядом, и на их лицах читалось то самое выражение, которое бывает у тренеров, когда их лучшие ученики собираются устроить показательный бой. Блондин, разумеется, уже делал ставки. Я слышал, как он тихо говорит кому-то из солдат: «Ставлю на Марию. Смирнов слишком самоуверен». Костя, всё ещё потиравший запястья после нашего спарринга, стоял с краю и смотрел во все глаза. Дима, сидевший на плечах у Рябинина, радостно замахал рукой.

— Только не поддавайся мне, — предупредила Маша, вставая в стойку. — Я серьёзно.

— Я никогда тебе не поддаюсь, — ответил я, тоже занимая позицию. — Ты сама меня побеждаешь. Иногда.

— Вот и посмотрим, как часто это будет.

Мы начали кружить друг вокруг друга. Я знал её стиль — быстрый, агрессивный, с акцентом на точные удары и постоянное движение. Она знала мой — более силовой, с использованием хвоста и когтей, с опорой на регенерацию. Мы тренировались вместе десятки раз, и каждый из нас знал слабые места другого. Но сейчас это был не просто спарринг. Это была демонстрация. Мы показывали, на что способны симбиоты-носители.

Маша атаковала первой. Серия молниеносных ударов — джеб, кросс, хук, лоу-кик, — каждый из которых я едва успевал блокировать. Она двигалась как вода — плавно, текуче, непредсказуемо. Нейромышечная память второго уровня работала на полную, и её скорость была почти равна моей. Почти. Я ушёл от хука, пропуская её кулак над головой, и контратаковал хвостом. Она перепрыгнула его, сделала кувырок через плечо и, приземлившись на одно колено, вскинула руку в имитации выстрела. Я дёрнулся в сторону, уходя с линии воображаемой пули, и тут же получил реальный удар ногой в бок. Больно. Хорошо. Она не сдерживалась, и это было именно то, что нужно.

— Мимо, — сказал я, потирая рёбра. — Чуть-чуть.

— В следующий раз не промахнусь, — пообещала она, вскакивая.

Мы снова сошлись. Теперь я атаковал, используя всю свою силу и скорость. Хвост хлестал воздух, когти рассекали пространство в сантиметрах от её плеч и бёдер. Я не хотел ранить её, но и поддаваться не собирался. Она уклонялась, блокировала, уходила в перекаты. Один раз я поймал её за руку и попытался провести бросок, но она вывернулась, используя мою же инерцию, и сама швырнула меня через бедро. Я рухнул на землю, подняв облако пыли, и тут же вскочил. Толпа взревела. Блондин что-то кричал, но я не слышал слов.

— Ты стала быстрее, — признал я, переводя дыхание.

— А ты — предсказуемее, — ответила она.

— Это мы ещё посмотрим.

Я сменил тактику. Перестал атаковать в лоб и начал использовать окружение — поднял хвостом облако пыли, заставив её на секунду прищуриться. Затем сделал ложный выпад вправо, заставив её сместиться, и тут же атаковал слева, целясь хвостом в ноги. Она перепрыгнула его, но я ждал этого. Моя рука уже была там, куда она приземлялась. Я поймал её за талию и рванул на себя, заключая в захват. Мы оба тяжело дышали, глядя друг другу в глаза. Я держал её крепко, но аккуратно, стараясь не задеть когтями. Она попыталась вырваться, но я прижал её спиной к своей груди и прошептал на ухо:

— Попалась.

Маша замерла, и я почувствовал, как её тело расслабилось. Она сдалась. Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то хлопал, кто-то кричал «Молодец!». Я отпустил Машу и отступил на шаг. Она повернулась ко мне, и её лицо было одновременно и злым, и довольным.

— Ты использовал грязный трюк, — сказала она, но в её голосе не было обиды. — Пыль в глаза? Серьёзно?

— Данилов учил: используй всё, — ответил я, пожимая плечами. — Окружение, погоду, психологию противника. И пыль. Пыль — тоже оружие.

Она фыркнула, а потом, неожиданно для всех, шагнула ко мне и поцеловала — коротко, но достаточно, чтобы толпа снова взревела. Костя, стоявший с краю, присвистнул. Блондин покачал головой и полез в карман — видимо, проиграл ставку. Данилов и Кравцов переглянулись, и я заметил, как уголки их губ дрогнули. Почти улыбка. А Дима на плечах Рябинина захлопал в ладоши и закричал: «Тётя Маша, ты проиграла! Но ты всё равно крутая!». Маша отстранилась, поправила волосы и посмотрела на меня с той самой дерзкой улыбкой.

— В следующий раз я тебя уложу, Смирнов. Обещаю.

— Я не сомневаюсь, — ответил я. — Но сегодня — моя победа.

Глава 8

Соболев снова заперся в своей лаборатории. На этот раз — на двое суток. Он выходил только чтобы поесть и выпить кофе, и вид у него был такой, будто он сражается с невидимым врагом. Я пару раз заглядывал к нему — проверить, жив ли он вообще, — и каждый раз заставал одну и ту же картину: профессор, склонившись над планшетом, бормочет что-то себе под нос, переключает графики, схемы, таблицы. Его пальцы летали по экрану, а глаза горели тем самым огнём, который я хорошо знал. Огнём человека, который вот-вот совершит прорыв.

На третье утро он собрал всех в штабе. Выглядел он ещё более измотанным, чем обычно — мешки под глазами, всклокоченные волосы, пятна от кофе на халате, — но голос звучал уверенно. Он развернул планшет и вывел на большой экран карту города, скомпилированную из данных, которые мы добыли в телефонной станции и торговом центре.

— Я закончил анализ, — начал он, и в комнате тут же воцарилась тишина. Данилов, Кравцов, Блондин, я и Маша — все подались вперёд. — Данные с двух ретрансляционных узлов удалось совместить. И вот что получается.

Он увеличил карту, и на ней проступили тонкие линии — маршруты передачи данных, помеченные красным. Они сходились в одной точке, на восточной окраине города. Той самой, где располагался старый промышленный район. Я узнал его — мы проходили там во время второй вылазки.

— Вот здесь, — Соболев ткнул пальцем в точку на карте, — находится главный узел сети. Это не просто ретранслятор. Это центр управления. Сердце всей инфраструктуры Виктора. Я сопоставил графики передачи данных, энергопотребление, частоту сигналов. Всё указывает на то, что его главная база находится под землёй, под одним из заброшенных заводов в этом районе.

— Под землёй? — переспросил Кравцов. — Насколько глубоко?

— Судя по мощности сигнала, который проникает сквозь толщу грунта, — не менее пятидесяти метров. Возможно, больше. Это целый подземный комплекс. Скорее всего, он был построен ещё в советское время — бомбоубежище, командный пункт, что-то в этом роде. Виктор модернизировал его и превратил в свою крепость.

— Какой именно завод? — спросил я, вглядываясь в карту. — Там их несколько. Сталелитейный, химический, ещё какой-то машиностроительный.

— В том-то и проблема, — вздохнул Соболев, снимая очки и протирая их. — Точных координат у меня нет. Данных с двух узлов хватило, чтобы определить район, но чтобы локализовать базу с точностью до метра, нужен третий узел. Последний ретранслятор, который мы ещё не захватили.

— И где он? — спросила Маша.

Соболев переключил карту и показал ещё одну точку — на юге города.

— Здесь. Промышленная зона. Старый логистический центр. Судя по данным, это самый крупный из оставшихся узлов. Если мы захватим его, я смогу завершить триангуляцию и дать вам точные координаты базы. Вплоть до плана помещений — если повезёт.

— Значит, нужна ещё одна вылазка, — резюмировал Данилов. — На юг.

— Именно, — подтвердил Соболев. — И чем быстрее, тем лучше. Виктор знает, что мы охотимся за его узлами. После первых двух атак он наверняка усилит охрану. Если мы промедлим, третий узел может быть эвакуирован или, что хуже, заминирован. Тогда мы потеряем последнюю ниточку, ведущую к нему.

В комнате повисла тишина. Все переваривали услышанное. Третий узел. Последний рывок перед главным ударом. И он будет самым опасным.

— Мы пойдём, — сказал я, и Маша кивнула рядом со мной. — Готовьте данные, профессор. Завтра на рассвете выступаем.

***

Подготовка к третьей вылазке шла полным ходом. Мы с Машей проверяли снаряжение, пополняли боезапас, изучали карты, которые Соболев загрузил в планшет. Логистический центр на юге города был крупным объектом — несколько огромных складов, административное здание, парковка для грузовиков. Идеальное место для ретрансляционного узла. И идеальное место для засады. Данилов это понимал. Он был мрачнее обычного, и когда мы в последний раз собрались в штабе перед вылазкой, его голос звучал не просто строго — тревожно. Он стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с Машей так, будто хотел запомнить наши лица.

— Слушайте внимательно, — сказал он. — Первый узел охранялся дронами. Второй — стаей мутировавших собак. Это значит, что Виктор учится. Он знает, что мы охотимся за его сетью, и с каждым разом усиливает защиту. Третий узел — последний. Если мы захватим его, он потеряет связь с большей частью своих сил. Он не отдаст его просто так. Я почти уверен: там будет бой. Тяжёлый бой. Не просто собаки или дроны. Возможно, Кракены. Возможно, что-то новое, чего мы ещё не видели.

— Мы будем осторожны, — ответил я. — Как всегда.

— Будьте более чем осторожны, — поправил он. — Будьте параноиками. Проверяйте каждый угол. Не доверяйте тишине. Если что-то пойдёт не так — отступайте. Данные — не главное. Главное — вы. Оба. Поняли?

— Поняли, — хором ответили мы с Машей. Данилов кивнул и отпустил нас готовиться. Я заметил, как он потёр переносицу — жест, который означал, что он сдерживает эмоции. За эти недели он стал для нас больше чем командиром. И я знал, что каждая наша вылазка даётся ему тяжелее, чем он показывает.

Вечером перед выходом я сидел на крыльце главного дома, глядя на звёзды. Дима устроился у меня на коленях, закутавшись в старый плед. Он, кажется, начал принимать реальность — ту, в которой больше нет мамы, но есть другие люди, которые о нём заботятся. Он держал в руках плюшевого зайца и смотрел на небо.

— Расскажи ещё про созвездия, — попросил он тихо. — Про того пса, который охраняет овечек.

— Про Большого Пса? Я уже рассказывал.

— Расскажи ещё. Мне нравится.

Я улыбнулся и начал рассказывать. Про Пса, который каждую ночь зажигает свою звезду, чтобы освещать путь заблудившимся. Про Лису, которая ворует овечек, но Пёс не злится, потому что у неё голодные лисята. Про Зайца, который проиграл Черепахе и теперь вечно висит на небе, напоминая всем, что спешка не всегда приводит к победе. Дима слушал, затаив дыхание, и его глаза блестели в свете керосиновой лампы. Я рассказывал, а сам краем глаза следил за периметром. Привычка. И тут я заметил его.

Блондин. Он вышел из амбара, где размещались оперативники, и направился к дальнему концу фермы — туда, где старый забор граничил с полем. Он двигался слишком скрытно для простой ночной прогулки. Не шёл — крался. Оглядывался через плечо. Прижимался к стенам. Я замер на полуслове. Дима что-то спросил, но я не услышал. Всё моё внимание было приковано к Блондину. Он подошёл к забору, перелез и ушел куда-то в пролесок. Я вспомнил наш разговор в гараже. О крысе. О том, что кто-то сливает информацию Виктору. О том, что мы не знаем, кто это. Данилов тогда сказал, что сам займётся поисками. Но с тех пор мы были заняты вылазками, выживанием, обороной. И я почти забыл. А теперь...

— Лёш? — Дима тронул меня за рукав. — Ты чего замолчал?

— Ничего, — ответил я, заставляя себя улыбнуться. — Просто задумался. Давай дальше. Хочешь, расскажу про созвездие Большого Зайца?

— Да!

Я продолжил рассказ, но мысли мои были далеко. Блондин. Один из самых доверенных оперативников Данилова. Его правая рука после гибели Ковалёва. Человек, с которым мы прошли через ад. Неужели это он? Я не хотел верить. Но что-то внутри меня — может быть, интуиция, может быть, Эйдос, — говорило: не спускай с него глаз.

Я подозвал Машу. Она была у колодца, набирала воду, и когда я тихо окликнул её, сразу поняла по моему лицу — что-то случилось. Я коротко объяснил: нужно посидеть с Димой, мальчик на крыльце, а у меня срочное дело, расскажу позже. Она не стала задавать лишних вопросов — просто кивнула, вытерла руки и пошла к дому. Я проводил её взглядом, убедился, что она села рядом с Димой, и только потом двинулся. Я не пошёл в амбар. Я нырнул в тень у старой конюшни, прижался к стене и слился с темнотой. Усиленные мышцы позволяли мне двигаться бесшумно, а хвост, обычно норовивший задеть всё подряд, сейчас послушно стелился по земле, не издавая ни звука. Ночное зрение, усиленное сенсорной мутацией, делало мир чётким даже в слабом свете звёзд. Я был хищником. Идеальным ночным охотником. И моей добычей был Блондин.

Он вышел за территорию фермы через дыру в заборе — старую, заросшую бурьяном, о которой, кажется, знали только те, кто патрулировал этот участок. Я скользнул следом, держась на расстоянии. Он шёл через поле в сторону старой лесополосы, которая тянулась вдоль заброшенной железной дороги. Место было глухое, безлюдное. Идеальное для тайных встреч. Или для сеансов связи. Я следовал за ним, используя каждую складку местности как укрытие. Где-то ухала сова. Где-то стрекотали сверчки. Мои шаги были тише, чем дуновение ветра. Блондин не оглядывался. Он был уверен, что его никто не видит. Он ошибался.

Наконец он остановился у старого дуба на краю лесополосы. Достал из кармана устройство — небольшое, размером с ладонь, похожее на спутниковый телефон, но с дополнительными антеннами. Нажал кнопку, подождал. Я замер за деревом в двадцати метрах от него, превратившись в статую. Мои усиленные сенсоры ловили каждый звук, каждое слово.

— Докладываю, — произнёс Блондин в устройство. Его голос был тихим, но отчётливым. — Завтра на рассвете Смирнов и Мария выдвигаются к третьему узлу. Логистический центр на юге. Координаты у них есть. Кроме того, Соболев практически завершил триангуляцию. Он вычислил район, где находится главная база. Промышленная зона на востоке. Точные координаты будут известны после захвата третьего узла. Рекомендую усилить охрану логистического центра. И, возможно, подготовить эвакуацию базы.

Пауза. Видимо, собеседник на том конце что-то отвечал. Блондин слушал, кивая, хотя его никто не видел. Потом заговорил снова:

— Понял. Будет исполнено. Конец связи.

Он убрал устройство в карман и развернулся, чтобы идти обратно. И тут я вышел из тени. Бесшумно. Стремительно. Как призрак. Он даже не успел вскрикнуть. Моя рука сжала его запястья, выворачивая их за спину, а острый конец хвоста упёрся ему в поясницу — туда, где позвоночник, туда, где одно резкое движение может оборвать жизнь.

— Знаешь, что самое смешное? — прошептал я сквозь зубы. — Я тебе доверял. Ты был правой рукой Данилова. Ты сражался с нами плечом к плечу. Ты учил меня драться. А ты всё это время сливал информацию Виктору.

Блондин замер. Его тело напряглось, но он не пытался вырваться. Он знал, что это бесполезно.

— Сейчас мы пойдём обратно, — продолжил я. — Спокойно. Без резких движений. И ты расскажешь Данилову всё. Абсолютно всё. О том, как давно ты работаешь на Виктора. О том, что ты ему передал. О том, сколько людей погибло из-за тебя. А потом мы решим, что с тобой делать.

— Смирнов, — выдохнул он, и в его голосе не было ни страха, ни мольбы. Только усталость. — Ты не понимаешь.

— Я понимаю достаточно, — ответил я. — Пошли.

***

Я швырнул Блондина на пол перед Даниловым. Он рухнул на колени, не пытаясь смягчить падение, не пытаясь сопротивляться. Просто упал и остался стоять на коленях, опустив голову. В штабе было темно — только керосиновая лампа на столе отбрасывала дрожащие тени на стены. Данилов стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на своего заместителя. Он ещё не знал, что произошло, но уже понял: ничего хорошего.

— Это он, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, как будто я сам не верил в то, что говорил. — Крыса. Я застал его за сеансом связи. Он докладывал Виктору о завтрашней вылазке. О третьем узле. О том, что Соболев почти вычислил базу.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Данилов медленно, очень медленно перевёл взгляд с меня на Блондина. Его лицо не изменилось — оно осталось таким же каменным, как всегда. Но я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак. Он молчал. Ждал. Блондин поднял голову и встретил его взгляд. В его глазах не было ни страха, ни мольбы о пощаде. Только усталость. И странное, горькое облегчение — как будто он давно ждал этого момента.

— Рассказывай, — приказал Данилов. Его голос был спокойным, но я слышал в нём ту самую сталь, которая предвещала бурю.

Блондин заговорил. Тихо, без оправданий, без попыток смягчить вину. Его жену и дочь забрали два месяца назад — ещё до того, как мы эвакуировались из лаборатории. Он не знал, как Виктор вышел на них. Просто однажды они не вернулись домой, а через неделю на его телефон пришло сообщение с фотографией: его жена и дочь сидят в какой-то комнате без окон, прижавшись друг к другу. И подпись: «Работай на нас — они будут жить. Предашь — умрут». Он не стал обращаться к Данилову. Не стал просить помощи. Он знал, что Виктор не блефует. Он видел, что случается с теми, кто пытается сопротивляться. И он сломался. Не сразу. Сначала он передавал мелочи — графики патрулей, расположение постов. Потом — более серьёзную информацию. Координаты вылазок. Состав отрядов. Он рассказывал, и в его голосе не было ни капли жалости к себе. Только бесконечная, глубокая усталость человека, который давно перестал надеяться на прощение. Он знал, что его ждёт. Он был готов к этому.

Данилов слушал молча. Когда Блондин закончил, в комнате снова повисла тишина. А потом полковник ударил. Один точный, короткий удар под дых — не убить, не покалечить, просто выбить дух. Блондин согнулся, хватая ртом воздух, но не издал ни звука. Данилов стоял над ним, и его кулак всё ещё был сжат.

— Ты потерял право называться моим заместителем, — произнёс он ледяным тоном. — Ты потерял право называться оперативником. Но я тебя понимаю.

Он разжал кулак и отступил на шаг.

— У меня тоже была семья. Они погибли не от вируса и не от рук Виктора — это случилось раньше, в другой жизни, — но я помню, что я чувствовал. Я помню, на что я был готов пойти, чтобы спасти их. Я бы сделал то же самое. Любой из нас сделал бы.

Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то, чего никогда раньше не видел. Сомнение. Не в том, что делать с Блондином — это было ясно. Сомнение в том, как далеко можно зайти, защищая тех, кого любишь.

— Мы используем его, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, без эмоций. — Он продолжит передавать информацию Виктору. Но теперь это будет дезинформация. Мы сами будем готовить её. Мы дадим Виктору ложные координаты вылазок, ложные планы. Мы заманим его в ловушку. А его жену и дочь — мы спасём. Когда будем штурмовать базу. Мы найдём их и вытащим. Даю слово.

Блондин поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Что-то похожее на надежду. Ту самую, которую он потерял два месяца назад и уже не надеялся обрести снова. Он медленно, с трудом кивнул.

— Я согласен, — сказал он. — Ради них. Ради Лены и Алисы. Я сделаю всё, что вы скажете. Я уже давно мёртв внутри. Но они... они ещё живы. И я должен их спасти. Даже если после этого меня казнят. Мне всё равно.

Данилов долго смотрел на него, а потом медленно кивнул.

— Хорошо. Ты продолжишь работать на Виктора. Но теперь твой настоящий командир — я. Каждое слово, каждое сообщение — через меня. И если ты попытаешься сыграть в двойную игру... — он не договорил, но в этом не было нужды. Блондин всё понял. Операция «Двойная игра» началась. А я подумал о том, что где-то там, в подземной крепости Виктора, сидят две женщины — Лена и Алиса, — которые даже не знают, что за них уже начали сражаться. И я дал себе ещё одно обещание. Я их вытащу. Чего бы это ни стоило.

Данилов собрал экстренное совещание через час после того, как Блондин сдал своего связного и передал нам устройство, через которое выходил на связь с Виктором. В штабе было тесно и душно — керосиновая лампа чадила, за окном глухо ухала та самая сова, а воздух был пропитан напряжением. Кроме самого Данилова, здесь были я, Маша, Соболев и Кравцов. Блондина заперли в одной из подсобок амбара под охраной двух оперативников, которым Данилов доверял как себе. Старый шрам на лице предателя всё ещё горел от удара, но он не жаловался. Он понимал, что заслужил большее.

— Итак, — начал Данилов, обводя всех взглядом, — ситуация изменилась. Виктор знает, что завтра мы идём на третий узел. Он будет ждать нас там. Если мы пойдём по первоначальному плану, то попадём в ловушку. Если не пойдём — он тут же поймёт, что мы раскрыли его шпиона. Тогда Блондин станет бесполезен, его семья окажется под угрозой, а Виктор сменит тактику и, возможно, эвакуирует базу до того, как мы успеем нанести удар. Нам нужен план, который позволит и овцам быть целыми, и волкам — сытыми. Идейно говоря.

— И овцы, и волки, — хмыкнул Кравцов. — Овцы — это мы, полагаю?

— Овцы — это гражданские, которых мы защищаем, — поправил Данилов. — А волки — это мы. И сейчас нам нужно переиграть другого волка. Более старого и более хитрого.

В комнате повисла тишина. Каждый думал. Соболев машинально протирал очки, хотя они были идеально чистыми. Маша крутила в пальцах пустую гильзу. Я смотрел на карту города, разложенную на столе, и пытался представить, как можно обыграть человека, который два месяца водил нас за нос.

— У меня есть предложение, — вдруг произнёс Кравцов, и его голос прозвучал так, будто он уже всё просчитал. Он поднялся со своего места и подошёл к карте.

— Виктор знает, что Алексей и Мария — наша главная ударная сила. Он знает, что именно они пойдут на узел. Чтобы захватить их, ему придётся стянуть туда большую часть своих сил — оперативников, мутантов, может быть, даже Кракенов. Логистический центр — идеальное место для засады: много помещений, узкие проходы, сотни мест, где можно спрятаться. Он не упустит такой возможности. Он бросит туда всё, что у него есть.

— И что это нам даёт? — спросил я.

— А то, что основная база останется без должного патрулирования, — Кравцов ткнул пальцем в промышленную зону на востоке. — Пока его головорезы будут ждать вас на юге, мы с моими людьми прочешем промышленный район. У нас есть примерные координаты — Соболев их вычислил. Мы найдём базу. Но для этого нам нужно, чтобы Виктор был отвлечён. Чтобы он смотрел на юг и не думал о востоке.

— То есть, мы с Машей — приманка, — резюмировал я.

— Именно. Вы идёте к логистическому центру. Делаете вид, что пытаетесь проникнуть внутрь. Вступаете в бой. Но не даёте себя окружить. Держитесь на границе, отступаете, маневрируете. Главное — тянуть время. Чем дольше вы будете отвлекать их на себя, тем больше шансов у нас найти и зачистить базу.

— Это опасно, — сказала Маша, и в её голосе не было страха, только констатация факта. — Очень опасно. Если мы не сможем вовремя отступить, нас просто раздавят числом.

— Поэтому с вами пойду я, — вмешался Данилов. — И ещё несколько оперативников. Не для того, чтобы лезть в самое пекло, а чтобы обеспечить коридор для отступления. Вы двое — на острие атаки. Мы — ваше прикрытие. Как только Кравцов даст сигнал, что база найдена, мы немедленно отходим. Вы справитесь. Вы всегда справлялись.

Я смотрел на карту и прокручивал план в голове. Он был рискованным. Чертовски рискованным. Но он был единственным, который давал нам шанс перехватить инициативу. До сих пор Виктор играл на опережение. Он знал, куда мы идём, и подстраивал ловушки. Теперь мы знали, что он знает. И могли использовать это против него.

— Я согласен, — сказал я наконец. — Маша?

Она посмотрела на меня, и её губы дрогнули в той самой дерзкой усмешке.

— Ты ещё спрашиваешь? Конечно, согласна. Кому-то же надо прикрывать твою хвостатую задницу.

Кравцов хмыкнул. Данилов кивнул. Соболев, всё это время молчавший, поднял голову от планшета.

— Тогда я подготовлю дезинформацию для Блондина. Пусть Виктор думает, что всё идёт по его плану. А мы сделаем так, чтобы всё пошло по нашему.

Глава 9

Рассвет был серым и холодным. Небо затянуло низкими тучами, и воздух пах дождём, который всё никак не мог пролиться. Мы с Машей лежали на крыше полуразрушенного склада в полукилометре от логистического центра. Позиция была удобной: отсюда открывался вид на всю территорию — длинные бетонные ангары, административное здание с выбитыми окнами, парковку, заставленную ржавыми остовами грузовиков. Центр выглядел заброшенным, но я знал, что это обман. Где-то там, в темноте ангаров, прятались люди Виктора. Ждали нас.

— Как думаешь, сколько их? — тихо спросила Маша, не отрываясь от прицела.

— Много, — ответил я. — Больше, чем в прошлый раз. Он знает, что мы идём, и подготовился.

— Это хорошо. Значит, Кравцову будет легче.

— Если мы продержимся достаточно долго.

— Продержимся. Мы всегда держимся.

Я усмехнулся и поправил кобуру с бесшумной винтовкой. Хвост нервно подрагивал, предвкушая бой. Эйдос молчал, но я чувствовал его напряжение — он сканировал пространство, анализировал, готовился. В двухстах метрах позади нас, за баррикадой из перевёрнутых грузовиков, занял позицию Данилов с пятёркой оперативников. Их задача была простой: обеспечить нам коридор для отступления, когда придёт время. В наушнике раздался щелчок, а затем голос Кравцова:

— Мы на позиции. Начинаем прочёсывание промышленной зоны. Готовы?

— Готовы, — ответил я.

— Тогда вперёд. И удачи.

Я переглянулся с Машей. Она кивнула. И мы бросились в атаку.

Мы двигались быстро, но не скрываясь. Наоборот — мы хотели, чтобы нас заметили. Я бежал на четвереньках, когти высекали искры из асфальта, хвост стелился за мной. Маша неслась рядом, пригнувшись, с автоматом наготове. Мы пересекли парковку, перепрыгнули через бетонное ограждение и ворвались на территорию логистического центра. Первые оперативники Виктора показались из-за ангаров. Их было человек десять — в знакомой броне, с тактическими шлемами. Они открыли огонь, как только увидели нас. Я ушёл перекатом, пропуская очередь над головой, и хвост хлестнул по ближайшему, отбрасывая его в стену. Маша сняла двоих точными выстрелами в голову — её автомат щёлкал, как метроном, и каждый щелчок означал минус один враг. Третий оперативник попытался зайти с фланга, но я уже был там. Когти вспороли его броню, и он рухнул, даже не успев вскрикнуть. Мы прорвались сквозь первую линию за считанные секунды. Но это была только разведка. Основные силы ещё не подошли.

— Они стягиваются, — предупредил Эйдос. — Я чувствую движение со всех сторон. Собаки — целая стая, я их чую. И что-то ещё... более крупное.

— Кракены? — спросил я, сбивая хвостом очередного оперативника.

— Да. Три особи. Они идут с севера. У вас минута, может, меньше.

— Принято.

Я передал информацию Маше, и мы заняли оборонительную позицию у стены административного здания. Я спиной чувствовал холодный бетон, а передо мной расстилалась парковка, на которую уже выходили новые силы противника. Дроны появились первыми. Они вылетели из-за ангаров роем — десятка полтора, с характерными красными индикаторами на брюхе. Они рассредоточились в воздухе и начали заходить с разных сторон, пытаясь окружить нас. Маша сняла троих прежде, чем они приблизились. Я сбил хвостом ещё двух, подлетевших слишком близко. Но остальные продолжали наступать, и к ним уже присоединялись собаки. Шестилапые, с пульсирующими ошейниками, они выбегали из-за грузовиков, из ангаров, из всех щелей. Я насчитал не меньше дюжины, и их количество росло с каждой секундой. Мы отбивались, но силы были неравны. Дроны бомбили с воздуха, собаки атаковали с флангов, оперативники вели огонь из укрытий. Мы держались только благодаря скорости и регенерации. Я получил несколько попаданий — пули застряли в плече и боку, но уже выталкивались обратно заживающей плотью. Маша тоже была ранена — царапина от когтей на бедре, но её регенерация справлялась.

А потом появились Кракены. Они вышли из-за дальнего ангара — три огромные фигуры, с щупальцами за спиной и трубками, вонзёнными в тела. Шлемы полностью скрывали их лица, но я знал, что под ними — люди. Или то, что от них осталось. Они двигались синхронно, как единый организм. И они шли прямо на нас. Я переглянулся с Машей. Её лицо было напряжённым, но в глазах горел тот самый огонь, который я видел перед каждым боем.

— Ты готова? — спросил я.

— Всегда готова, — ответила она, передёргивая затвор.

И мы бросились в бой.

Бой распался на несколько очагов, и каждый из них требовал всего моего внимания. Мы с Машей работали как единый механизм — Эйдос координировал нас через нашу связь, подсказывая, откуда ждать атаки, когда уклоняться, когда бить. За эти недели мы научились чувствовать друг друга без слов. Я знал, куда она сместится, ещё до того, как она делала шаг. Она знала, когда я пойду в атаку, ещё до того, как я напрягал мышцы. Это было похоже на танец — смертельный, кровавый, но танец.

Первый Кракен атаковал меня в лоб. Его щупальца хлестнули воздух, целясь в голову и грудь. Я ушёл перекатом под первым, перепрыгнул второе и, оказавшись вплотную к твари, вонзил когти в трубку, идущую от шлема к плечу. Тёмная жидкость брызнула фонтаном, и Кракен взревел от боли, отшатываясь. В этот момент Маша, оказавшаяся у него за спиной, выпустила короткую очередь — пули вошли точно в основание черепа. Тварь пошатнулась, но не упала — регенерация уже запустилась, затягивая раны. Я не дал ей оправиться. Хвост обвился вокруг её ноги, рванул, и Кракен рухнул на асфальт. Когти вошли в его грудь, разрывая последние трубки. Тварь задёргалась в агонии и затихла.

— Один готов! — крикнул я.

— Два других ещё держатся! — ответила Маша, перезаряжая автомат.

Собаки не давали нам передышки. Они нападали стаей, заходя с флангов, пытаясь отрезать нас друг от друга. Одна прыгнула на Машу со спины, но я перехватил её хвостом и швырнул в стену. Вторая вцепилась мне в ногу — зубы сомкнулись на усиленной кости, и электрический разряд из ошейника пронзил тело судорогой. Я стряхнул её и добил ударом когтей. Маша тем временем отбивалась от наседавших дронов — её автомат работал без остановки, и горящие обломки падали на асфальт, как металлический дождь. Мы постепенно оттесняли их, но силы были на исходе. Я чувствовал, как регенерация сжигает последние резервы энергии. Ещё немного — и начнётся истощение. Маша дышала тяжело, но держалась.

— Эйдос, — мысленно позвал я, уклоняясь от щупальца второго Кракена, — можно поглотить штаммы?

— Да, — ответил он. — Собаки подходят. Штамм слабый, но несколько очков мутаций даст. По одному за каждую. Маша, ты тоже можешь — просто прикоснись к телу, я проведу экстракцию.

Мы начали поглощать штаммы прямо в бою. Я сбивал собаку, Маша добивала её выстрелом, и пока следующая тварь готовилась к атаке, она на секунду прикасалась к трупу, впитывая вирус. Я делал то же самое. Это было рискованно — каждая остановка давала врагам шанс подобраться ближе, — но очки мутаций были необходимы.

Второй Кракен пал через несколько минут. Я забрался ему на спину и разорвал трубки, пока Маша отвлекала его, стреляя по ногам. Третий, оставшись один, попытался отступить, но мы не дали ему уйти. Хвост обвил его щупальца, когти вспороли грудь, и последняя тварь рухнула на землю, заливая асфальт тёмной жидкостью. Мы победили. Почти. Я стоял над трупом Кракена, тяжело дыша, и оглядывал поле боя. Собаки были перебиты. Дроны догорали на асфальте. Оперативники Виктора либо погибли, либо отступили. В воздухе стоял запах гари, крови и озона.

И тут я увидел его. Человеческая фигура стояла в тени дальнего ангара, метрах в пятидесяти от нас. Он не двигался, не атаковал — просто стоял и смотрел. Я прищурился, вглядываясь. Лицо, покрытое шрамами. Высокая, худощавая фигура. Седые виски. И этот шрам — длинный, через всё лицо, от лба до подбородка. Я узнал его. Моё сердце пропустило удар. Финн.

— Ты же мёртв, — прошептал я.

Я смотрел на Финна и не мог поверить своим глазам. Он стоял в тени ангара, метрах в пятидесяти от нас, и не двигался. Просто стоял и смотрел. Но чем дольше я вглядывался, тем отчётливее понимал: это не тот Финн, которого я помнил. Тот Финн — живой, наглый, с вечной ухмылкой и холодным, расчётливым взглядом, — умер в лаборатории Виктора. Симбиот сломал ему шею, и я видел, как он упал. Я видел его труп. А это...

Это было что-то другое. Лицо Финна было покрыто шрамами — не только тем, старым, через всё лицо, но и новыми, более мелкими, словно кто-то резал его скальпелем и не заботился о том, чтобы зашить. Глаза были пустыми. Не чёрными, как у заражённых, а именно пустыми — как у куклы, у которой забыли нарисовать зрачки. Он смотрел сквозь меня, и в этом взгляде не было ни мысли, ни эмоции, ни сознания. Только программа. Код, заложенный кем-то другим. Его походка была дёрганой, неестественной — как у сломанной марионетки, которую дёргают за нитки. Он сделал шаг, и его нога подломилась в колене под неестественным углом, но он продолжил идти, даже не заметив этого.

— Лёша, — тихо позвала Маша, вскидывая автомат. — Это же...

— Финн, — закончил я. — Знаю. Но он мёртв. Я видел, как он умер. Это... что-то другое.

И тут я заметил устройство. Оно было закреплено на груди Финна — массивное, металлическое, с множеством трубок и проводов, уходящих под кожу. Оно пульсировало в такт какому-то внутреннему ритму, и от него исходило низкое, едва слышимое гудение. А потом оно начало пищать. Короткие, частые сигналы, похожие на обратный отсчёт. Я не успел ничего сделать. Из устройства вырвались иглы — сотни, не меньше, — и вонзились в тело Финна одновременно. Он запрокинул голову и закричал. Это был не человеческий крик. Даже не крик заражённого. Это был звериный, утробный рёв, от которого у меня завибрировало в груди. А потом он начал меняться.

Мутация была быстрой — слишком быстрой, неестественно быстрой. Мышцы вздулись, разрывая кожу, которая тут же затягивалась новой тканью — более тёмной, плотной, покрытой костяными наростами. Позвоночник выгнулся дугой, и из спины с влажным хрустом вырвались новые конечности — не щупальца, как у Кракенов, а костяные лезвия, длинные и острые, как косы. Руки удлинились, пальцы превратились в когти. Ноги изогнулись, как у зверя, готового к прыжку. Лицо Финна исчезло под слоем костяных пластин, и только пустые глаза всё ещё смотрели на меня из-под брони. Он стал больше. Сильнее. Страшнее.

— Эйдос, что это?! — крикнул я.

— Не знаю! — ответил он, и в его голосе звучала паника. — Но заражённые по всей округе пришли в движение! Они идут сюда! Сотни! Я чувствую их! Это устройство — оно как маяк! Оно призывает их!

Я моргнул. Всего лишь моргнул. А когда открыл глаза, Финн уже был передо мной. Расстояние в пятьдесят метров он преодолел за долю секунды — быстрее, чем я успел среагировать, быстрее, чем моя мышечная интуиция подала сигнал. Его кулак — точнее, костяной нарост, в который превратилась его рука, — врезался мне в грудь. Рёбра хрустнули. Броня Соболева, способная выдержать пулю крупного калибра, треснула. Меня отбросило назад, как тряпичную куклу. Я пролетел метров пятнадцать, врезался в стену ангара и рухнул на асфальт, подняв облако пыли. В глазах потемнело. Дышать было больно — сломанные рёбра пронзали лёгкие. Регенерация уже включилась, но на этот раз даже она не справлялась мгновенно. Его пустые глаза смотрели сквозь меня. Маша открыла огонь, но пули отскакивали от костяной брони, не причиняя вреда. Он даже не замедлился.

Я поднялся на ноги, опираясь на хвост, и мир вокруг качнулся. Рёбра уже срастались — регенерация работала на пределе, — но боль всё ещё пульсировала в груди, как второй пульс. Я видел, как Финн идёт ко мне. Его походка была дёрганой, неестественной, но быстрой — слишком быстрой для такой массы. Костяные наросты на его теле скрежетали при каждом движении, а лезвия, торчащие из спины, задевали асфальт, оставляя на нём глубокие борозды. Он был похож на танк, который кто-то скрестил с богомолом.

— Маша, отходи! — крикнул я, но она не послушалась. Она выпустила очередь — пули ударили Финна в грудь и голову, но отскочили от костяной брони, как горох от стены. Он даже не заметил. Его пустые глаза были устремлены на меня, и только на меня.

Он атаковал. Без предупреждения, без замаха — просто рванулся вперёд, и его костяное лезвие, закреплённое на правой руке, рассекло воздух в сантиметре от моего лица. Я ушёл перекатом, чувствуя, как ветер от удара обжигает кожу. Лезвие врезалось в бетонную стену за моей спиной и оставило в ней глубокую расселину. Если бы я замешкался хотя бы на долю секунды, меня бы разорвало пополам. Я контратаковал хвостом — костяной наконечник ударил Финна в бок, но отскочил, даже не поцарапав броню. Это было всё равно что бить по танковой плите. Он развернулся, и второе лезвие — то, что росло из его левого предплечья, — полоснуло меня по груди. Броня Соболева, уже треснувшая после первого удара, разошлась, и кожа под ней лопнула, обнажая мышцы. Кровь брызнула на асфальт, но регенерация уже стягивала края раны. Я отпрыгнул назад, пытаясь разорвать дистанцию, но Финн не давал мне передышки. Он наступал, как машина — без усталости, без сомнений, без эмоций. Каждое его движение было прямолинейным, почти примитивным, но скорость и сила делали технику неважной. Он просто давил. Как паровой каток.

Маша зашла с фланга и открыла огонь по ногам, пытаясь замедлить его. Несколько пуль попали в коленный сустав, туда, где броня была тоньше, и Финн на секунду пошатнулся. Это дало мне драгоценную секунду. Я прыгнул вперёд, целясь когтями в трубки, которые всё ещё торчали из его груди, — наследие того устройства, что запустило мутацию. Может быть, они всё ещё питали его. Может быть, их можно было разорвать, как у Кракенов. Я вонзил когти в ближайшую трубку и рванул. Тёмная жидкость брызнула мне в лицо, но Финн даже не замедлился. Его рука — та, что с лезвием, — ударила меня наотмашь, и я отлетел в сторону, кувыркаясь по асфальту. Рёбра снова хрустнули — на этот раз с другой стороны. Я закашлялся кровью и с трудом поднялся на ноги. Регенерация работала, но я терял силы. Слишком много ран. Слишком быстро. Финн повернулся к Маше. Она стояла в двадцати метрах, перезаряжая автомат, и не успела среагировать. Он прыгнул — одним слитным, неестественно быстрым движением, — и оказался прямо перед ней. Его лезвие занеслось для удара, и я понял, что она не успеет уйти. Моё сердце остановилось.

— МАША, БЕГИ! — заорал я, бросаясь вперёд.

Она дёрнулась, попыталась отпрыгнуть, но лезвие уже опускалось. Я врезался в Финна всем телом, отталкивая его в сторону. Лезвие прошло в сантиметре от её плеча, рассекло воздух и вонзилось в асфальт. Мы покатились по земле — я, Финн и его костяные наросты, которые царапали меня, оставляя глубокие порезы. Я ударил его хвостом в голову, когтями в грудь, пытаясь добраться до трубок, до устройства, до чего угодно, что могло бы остановить его. Он стряхнул меня, как собака стряхивает блох, и поднялся на ноги. Я лежал на асфальте, тяжело дыша, и смотрел, как он снова поворачивается ко мне.

— Маша, — прохрипел я, не отрывая взгляда от Финна. — Уходи. Сейчас. К Данилову. Я его задержу.

— Я тебя не брошу! — крикнула она.

— Ты не бросаешь! Ты выполняешь приказ! Уходи! Я догоню!

Она колебалась — я видел это по её лицу, по тому, как её пальцы сжали автомат. Но она была солдатом. Она знала, что такое приказ. И она знала, что если останется, мы оба погибнем. Она выругалась сквозь зубы и побежала. Финн проводил её пустым взглядом, но не стал преследовать. Его целью был я. Только я. Я с трудом поднялся на ноги, вытер кровь с лица и встал в боевую стойку. Хвост качнулся за спиной. Когти разжались. Я знал, что не смогу победить его в прямом бою — он был быстрее, сильнее, защищённее. Но мне и не нужно было побеждать. Мне нужно было выиграть время. Для Маши. Для Данилова. Для Кравцова. Для всех. Финн сделал шаг вперёд, и его лезвия заскрежетали по асфальту.

— Ну давай, ублюдок, — прошептал я. — Танцуй.

Финн снова бросился на меня, и я едва успел уйти перекатом. Лезвие вспороло воздух над головой, а я, оказавшись у него за спиной, вонзил когти в одну из трубок, торчащих из позвоночника. Тёмная жидкость брызнула, но он, казалось, даже не заметил. Просто развернулся и отшвырнул меня ударом костяного нароста. Я пролетел несколько метров, врезался в остов перевёрнутого грузовика и рухнул на землю. Из горла вырвался кашель, и на асфальт брызнула кровь — моя кровь. Регенерация уже не справлялась. Слишком много ран разом. Слишком быстро. Слишком долго. Я чувствовал, как силы уходят, как замедляются движения, как тяжелеет тело.

А вокруг уже собирались они. Привлечённые криком Финна, заражённые со всей округи стягивались к логистическому центру. Они выходили из-за ангаров, из подворотен, из тёмных проёмов выбитых окон. Обычные заражённые, иутировавшие собаки, твари без кожи. И они шли не на меня. Они шли на Финна, привлечённые сигналом, но их было так много, что они заполонили всё пространство. Они мешали ему двигаться, путались под ногами, заслоняли обзор. Финн размахивал лезвиями, разрывая их на части, но на место каждого убитого вставало двое новых. Он был окружён. Как и я. Заражённые начали замечать меня. Один — тварь без кожи, с длинными, как серпы, когтями, — бросилась в мою сторону. Я встретил её ударом хвоста, пробивая грудную клетку. Вторая — собака с ошейником — прыгнула сбоку. Когти вспороли её глотку, и она рухнула, даже не взвизгнув. Третья, четвёртая, пятая — я отбивался, но их было слишком много. Я чувствовал, как слабею с каждой секундой. Регенерация работала на пределе, сжигая последние резервы. Голод, который всегда был со мной, превратился в мучительную, всепоглощающую пустоту.

— Эйдос, — мысленно позвал я, уклоняясь от когтей очередной твари, — какие у нас варианты?

— Варианты? — его голос звучал напряжённо, почти панически. — У нас нет вариантов, Алексей! Ты истратил почти всю энергию! Регенерация на пределе! Я не могу помочь тебе, если у тебя нет ресурсов!

— Должен быть хоть какой-то вариант! — я пригнулся, пропуская над головой щупальцеобразный отросток, и контратаковал хвостом. — Думай!

Эйдос замолчал на секунду. Я чувствовал, как он анализирует, просчитывает, перебирает возможности. А потом он заговорил — медленно, как будто сам не верил в то, что предлагает.

— Есть одна идея. Безумная. Но других нет.

— Выкладывай. Сейчас сгодится даже само сумасшествие.

— Мутировать. Стать сильнее. Здесь кругом много безкожих мутантов и собак. Их штаммы слабые, но если собрать много — очков хватит на что-то существенное. Ты должен поглотить их. Прямо в бою. Это рискованно. Очень рискованно. Ты будешь уязвим во время каждой экстракции. Но если ты справишься... ты сможешь получить достаточно очков, чтобы переломить ход боя.

Я посмотрел на поле боя, заполненное мутантами. На Финна, который прорубался сквозь толпу. На заражённых, которые прибывали с каждой секундой. И хмыкнул.

— Значит, план такой: убивать, поглощать, становиться сильнее. И так по кругу. Мне нравится. Просто, как топор.

— Как топор, который рубит сразу с двух сторон, — мрачно добавил Эйдос. — Но да. Это единственный способ.

Я размял плечи, чувствуя, как хрустят срастающиеся кости. Хвост качнулся за спиной. Когти разжались.

— Тогда начнём.