Первый мутант. Том 2

Глава 1

Два месяца назад

Врач говорил что-то ещё — о поддерживающей терапии, о экспериментальных методах, о клинических испытаниях, — но он уже не слушал. Слова пролетали мимо, как пули, не задевая, но оставляя после себя звенящую пустоту. Полгода. Год максимум. Его девочке. Его Еве.

Он сидел в кабинете, прямой, как натянутая струна, и смотрел на врача, не видя его. Руки, сложенные на коленях, не дрожали. Голос, когда он задавал уточняющие вопросы, был ровным. Только где-то в глубине груди, под слоями выдержки и самообладания, медленно сжималась ледяная пружина. Врач, пожилой мужчина с уставшими глазами, говорил осторожно, подбирая слова, и в его взгляде читалось то, что он не произносил вслух: «Мне очень жаль. Я ничего не могу сделать».

Он вышел из кабинета и на секунду прислонился лбом к холодной стене больничного коридора. Белый пластик. Запах антисептика. Приглушённые голоса медсестёр где-то за поворотом. Мир продолжал вертеться, как ни в чём не бывало, и это было невыносимо. Он закрыл глаза и заставил себя дышать. Медленно. Размеренно. Пружина в груди сжалась ещё сильнее, но выдержала.

Палата номер семь. Он толкнул дверь и вошёл, и лицо его мгновенно преобразилось — напряжение ушло, уголки губ приподнялись, глаза потеплели. Никакой боли. Никакого страха. Для неё он всегда был сильным. Для неё он всегда улыбался.

Ева лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка. Химиотерапия забрала её волосы — светлые, тонкие, которые она так любила заплетать в косички, — но не смогла забрать улыбку. Она увидела его и засияла, как маленькое солнце, и её худенькое лицо, бледное до прозрачности, осветилось радостью.

— Папа! Поговорил с дядей-врачом? А я тут рисовала! Смотри! — Она потянулась к тумбочке и показала ему листок бумаги. На рисунке был дом, дерево, три фигурки — большая и две поменьше. — Это мы. Ты, я и мама. Когда я вырасту, мы будем жить в таком доме. С садом. И с собакой. Можно?

Он взял рисунок, посмотрел на него, и на секунду что-то дрогнуло в его груди. Он провёл ладонью по её голове — нежно, едва касаясь, — и наклонился, чтобы поцеловать маленькую ладошку.

— Обязательно, солнышко. Самый лучший дом. И собака. Какую хочешь?

— Лабрадора! — тут же выпалила она. — Как у дяди Серёжи. Только щенка. Чтобы он был маленький и смешной.

— Будет тебе щенок, — пообещал он. — А сейчас мне нужно идти. Дела. Но я скоро вернусь. Очень скоро. Договорились?

— Договорились, — она кивнула и снова улыбнулась. — Ты только возвращайся быстрее. А то тут скучно.

— Я всегда возвращаюсь, — сказал он, и это было правдой. Всегда. С любых концов земли. С любых совещаний. С любых переговоров. Он всегда возвращался к ней.

В коридоре его лицо снова изменилось. Улыбка исчезла, как будто её никогда не было. Ледяная пружина в груди наконец разжалась, но не сломалась — она перешла в другое состояние. В холодную, спокойную, абсолютную решимость. Он достал телефон. Один гудок. Второй.

— Да? — голос в трубке был деловым, собранным, готовым к приказам.

— Запускайте проект «Эволюция», — сказал он.

Пауза. Короткая, но заметная.

— Вы уверены? Мы не завершили тестирование. Побочные эффекты...

— Я сказал — запускайте. Немедленно.

— Принято.

Он убрал телефон в карман и пошёл к выходу. Шаги его были ровными, размеренными. Лицо не выражало ничего. Врачи дали его дочери полгода. Он даст ей вечность. Чего бы это ни стоило.

***

Настоящее время

Я тащил Данилова через тоннель, и каждый шаг давался ему с трудом. Он не стонал, не жаловался — просто стискивал зубы и переставлял ноги, опираясь на меня всем весом. Его левая рука висела плетью, и самодельная повязка, которую мы соорудили из разорванной рубахи Рябинина, уже набухла кровью. Регенерации у него не было. Броня Соболева не уберегла от ранения. Пуля крупного калибра прошла навылет, раздробив ключицу, и теперь каждый шаг отдавался в его плече новой вспышкой боли. Я видел, как он бледнеет, как его глаза то и дело закатываются, но он продолжал идти. Упрямый, как танк.

У выхода из тоннеля нас уже ждали. Испуганная толпа — женщины, дети, старики, — сгрудившаяся у бетонной стены. Ковалёв стоял впереди, пытаясь успокоить людей, но получалось у него не очень. Когда он увидел нас — меня, перепачканного кровью и копотью, и Данилова, висящего на моём плече, — его лицо вытянулось.

— Что с полковником? — бросился он к нам.

— Снайпер, — коротко ответил я. — Крупный калибр. Броню пробило. Рану перевязали, но он потерял много крови. Нужно уходить. Сейчас.

Ковалёв перевёл взгляд с меня на Данилова, потом на толпу, потом обратно. Он ждал приказа. Ждал, что командир сейчас выпрямится, отдаст распоряжения и поведёт их дальше. Но командир висел на моём плече, едва не теряя сознание. И тогда я понял: решения теперь придётся принимать мне.

— Ковалёв, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Данилов ранен. Командование беру на себя. Нужно двигаться дальше. Пока не набежало ещё «гостей». Снайпер, возможно, всё ещё там. А может, и не один.

Он кивнул — быстро, без колебаний. Профессионал.

— План такой: мы с тобой прокладываем маршрут. Маша и Рябинин — организуют шествие. Люди напуганы, но они слушаются её. И старика.

Машка, стоявшая неподалёку, услышала своё имя и подошла ближе. Она уже не выглядела испуганной — только собранной и злой. Бандана снова закрывала половину лица, но глаза горели решимостью.

— Сделаем, — сказала она. — Что нужно?

— Разбей людей на группы по двадцать человек. В каждой группе — минимум один взрослый, способный нести оружие или помогать раненым. Детей — к матерям. Стариков — в середину колонны. Кто не может идти — на носилки. Мы идём быстро. Очень быстро. Останавливаться нельзя.

— Поняла, — она развернулась и пошла к толпе, уже на ходу начиная выкрикивать распоряжения.

Я опустил Данилова на землю, прислонив его спиной к стене, и повернулся к Ковалёву.

— Планшет.

Он достал его и включил карту. Я провёл пальцем по маршруту.

— Тоннель выводит нас сюда. Дальше — старая промзона. Открытых пространств много, поэтому идём дворами, вот здесь и вот здесь. Потом теплотрасса, которую мы нашли по пути сюда. Она выведет нас за пределы оцепления. Там должны быть автобусы Соболева. Если их нет — идём пешком до лаборатории. Но сначала — промзона. Что думаешь?

Ковалёв изучил карту, прикинул расстояния и кивнул.

— Дворы узкие. Колонна растянется. Если наткнёмся на заражённых — будет давка.

— Значит, не наткнёмся, — отрезал я. — Ты идёшь впереди. Я — в середине с Даниловым. Машка и Рябинин — замыкают. У кого есть оружие?

— У охранников — два ружья и пистолет. У Машки — «калашников». У Рябинина — пустой. У меня — последний магазин к винтовке. У тебя?

Я проверил подсумки. Пусто. Дробовик — пуст. Винтовка — пуста. Только нож на поясе да пистолет, который я так ни разу и не использовал. Магазин к нему — один. Симбиот в голове хмыкнул: «Великолепный арсенал. Если на нас нападёт стая бешеных белок, мы их точно одолеем».

— Пистолет и нож, — ответил я вслух. — Но это неважно. Если встретим заражённых — уводим людей. В бой не вступаем без крайней необходимости. Приоритет — скорость и скрытность.

Ковалёв кивнул. Через пять минут колонна была готова. Люди, ещё недавно метавшиеся в панике, теперь стояли группами, готовые к маршу. Машка ходила между ними, поправляла носилки, подбадривала детей. Рябинин, несмотря на возраст, держался прямо и смотрел на меня с чем-то похожим на одобрение. Я поднял Данилова, снова закинул его здоровую руку себе на плечо и кивнул Ковалёву.

— Веди.

Колонна двинулась. Сто восемьдесят семь человек, трое бойцов, одна дерзкая девушка с «калашниковым» и один старик с пустым автоматом. Мы шли через мёртвый район, где за каждым углом могла ждать смерть. Но мы шли. Потому что другого выхода не было.

***

Мы шли через мёртвый район уже полчаса. Колонна растянулась на добрую сотню метров — люди двигались медленно, спотыкались о битый кирпич и обломки, но шли. Никто не жаловался. Никто не просил остановиться. Все понимали: каждая минута промедления может стать последней.

Ковалёв шёл впереди, и его бесшумная винтовка работала как скальпель. Раз — и заражённый, выползший из подворотни, падает с пулей в голове, даже не успев понять, что произошло. Два — и ещё один, бродивший у перевёрнутого грузовика, оседает на асфальт. Он снимал их быстро, тихо, без лишних движений. Настоящий профессионал. Я вёл середину колонны, таща на себе Данилова. Полковник то и дело терял сознание, и мне приходилось практически волочь его на себе. Машка и Рябинин замыкали шествие, прикрывая тыл.

Мы преодолели примерно половину пути, когда симбиот снова ожил. Его голос звучал напряжённо — без обычной иронии, без сарказма. Так он говорил только тогда, когда чувствовал реальную угрозу.

— Алексей, оно здесь. Снова.

Я чуть не споткнулся.

— Где?

— Не знаю точно. Где-то рядом. То же самое, что я чувствовал по пути к многоэтажке. Тот же сигнал. Тот же штамм. Но... — он запнулся. — Это необычно.

— Объясни.

— Оно не нападает. Просто наблюдает. Следит за нами. Держится на границе восприятия — достаточно близко, чтобы я его чувствовал, но достаточно далеко, чтобы я не мог его засечь. Оно явно очень умное. Умнее тех тварей, с которыми мы дрались. Оно не выходит на контакт. Не атакует. Просто... смотрит.

Я переварил информацию и продолжил идти, стараясь не подавать виду, что разговариваю с внутренним голосом. Машка, шагавшая неподалёку, бросила на меня подозрительный взгляд, но ничего не сказала.

— Думаешь, это разведчик?

— Уверен. Тот, кто управляет заражёнными — тайный кукловод, о котором я говорил, — послал его следить за нами. Это не просто мутировавшая тварь. Это что-то другое. Оно выполняет приказы. Подчиняется. И вот что меня удивляет больше всего...

Он сделал паузу, и я почувствовал, как он подбирает слова.

— Как что-то мутировавшее может исполнять чьи-то приказы? Заражённые не подчиняются никому. Они — хаос. Они — чистый инстинкт. Даже сигнальщики — они просто привлекают их, как маяк. Но не контролируют. А это существо — оно именно контролируемое. Его кто-то направил. Кто-то, кто обладает властью над вирусом. И это... тревожно.

Я молчал. То, о чём говорил симбиот, меняло картину ещё сильнее. Не просто враг с винтовкой. Не просто мутировавшие твари. Кто-то, способный управлять заражёнными. Кто-то, для кого вирус был не катастрофой, а инструментом.

— Оно всё ещё здесь?

— Да. Держится на расстоянии. Идёт за нами. Я чувствую его. И оно, похоже, тоже чувствует меня. Но не приближается. Просто наблюдает.

— Пусть наблюдает. Мы почти у цели. Если оно не атакует — пусть смотрит. У нас нет времени на игры в прятки. Сначала выведем людей. Потом разберёмся с наблюдателями.

Колонна добралась до входа в теплотрассу, когда солнце уже начало клониться к закату. Старый заводской комплекс, через который мы вышли к этому месту, встретил нас ржавыми остовами станков и запахом мазута, въевшимся в бетон. Вход в теплотрассу прятался за обвалившейся кирпичной стеной — неприметный, тёмный, заросший бурьяном. Если бы не карта Ковалёва, мы бы прошли мимо.

— Привал! — скомандовал я, и колонна остановилась. Люди опускались прямо на землю, на обломки, на ржавые трубы — куда угодно, лишь бы дать отдых гудящим ногам. Матери прижимали к себе детей. Старики растирали затёкшие колени. Раненые тихо стонали на носилках. Но никто не жаловался. Все понимали: мы почти у цели.

Я подозвал Ковалёва, и мы отошли в сторону, чтобы осмотреть периметр. Заводской двор был пуст, если не считать обугленного остова легковушки, которая сгорела здесь, наверное, ещё в первые дни эпидемии. Никаких заражённых. Никакого движения. Только ветер гулял по пустым цехам, завывая в разбитых окнах.

— Слушай, — сказал я Ковалёву, когда мы отошли подальше от толпы, — мы пойдём вниз вдвоём. Первыми. Там, в тоннелях, могут быть ещё заражённые. Если мы наткнёмся на них с колонной — будет паника, давка. Нельзя этого допустить.

Ковалёв кивнул. Он и сам это понимал.

— Согласен. Зачистим тоннель, потом проведём людей. Но кто присмотрит за колонной, пока нас не будет?

Я обернулся и посмотрел на Машу. Она стояла у входа в теплотрассу, опираясь на свой «калашников», и что-то втолковывала двум охранникам. Те слушали её внимательно, не перебивая. Её бандана сбилась набок, волосы растрепались, но держалась она так, будто всю жизнь командовала людьми. Может, и командовала. В этом новом мире, где старые правила больше не работали, такие как она — дерзкие, отчаянные, не боящиеся брать ответственность, — становились лидерами за считанные дни. Или часы.

— Маша присмотрит, — сказал я. — Она справится.

Ковалёв проследил за моим взглядом и хмыкнул.

— Заметил, как она на тебя смотрит?

— Нормально она на меня смотрит. Как на ходячий зоопарк.

— Ну-ну. — Он позволил себе лёгкую усмешку, первую за весь день. — Ладно, не моё дело. План принят. Когда выступаем?

— Дай людям десять минут. Пусть отдышатся. Потом мы уходим вниз. Зачищаем тоннель до конца, возвращаемся, ведём колонну.

— Понял. — Он уже собирался отойти, но задержался. — Как Данилов?

— Жить будет, — сказал я. — Я оставил его с Рябининым и парой ребят. Присмотрят. Он потерял много крови, но сознание уже возвращается. Крепкий, сука. Скоро снова начнёт орать, что мы слишком медленно идём.

Ковалёв кивнул и пошёл проверять снаряжение. Я остался стоять, глядя на колонну. На людей, которые доверили нам свои жизни. На Машу, которая теперь была их командиром. На старика Рябинина, который сидел рядом с Даниловым и что-то тихо ему рассказывал. На детей, которые, несмотря ни на что, всё ещё находили силы улыбаться.

Десять минут пролетели быстро. Я подошёл к люку теплотрассы, поправил пистолет на поясе, проверил нож. Ковалёв встал рядом с бесшумной винтовкой наготове. Мы переглянулись и одновременно шагнули в темноту. Впереди был последний отрезок пути.

Мы спустились в теплотрассу и двинулись вперёд. Бетонные стены, покрытые плесенью, ржавые трубы под потолком, капающая вода и затхлый запах. Фонари на шлемах разрезали темноту, выхватывая из мрака то груду осыпавшейся штукатурки, то ржавый остов какого-то агрегата.

Заражённые встречались, но редко. Одиночки, бродившие без цели, или небольшие группы, застрявшие в тупиках. Ковалёв снимал их быстрыми, экономными выстрелами. Я работал ножом, когда удавалось подойти достаточно близко. Один раз заражённый выскочил из бокового прохода и едва не вцепился мне в горло — я ушёл с линии атаки и вогнал лезвие ему под подбородок, снизу вверх. Тело рухнуло на бетонный пол, даже не дёрнувшись.

— Знаешь, — раздался в голове голос симбиота, и в нём прорезалась та самая ехидная нотка, которую я уже научился распознавать, — убийства для тебя стали обыденностью.

Я вытер нож о куртку мертвеца и двинулся дальше.

— Многое во мне поменялось, — ответил я мысленно. — Знаешь, ещё пару месяцев назад моей главной проблемой была курсовая. Базы данных. Дедлайн. Глухов, который обещал меня убить, если я не сдам вовремя.

Симбиот хмыкнул.

— И что теперь?

— А теперь я веду две сотни людей через заражённый район, стреляю в чёртовых зомби и даже не моргаю, когда убиваю. Так что да. Многое поменялось.

— Это называется «взросление», — философски заметил он. — Хотя, полагаю, не совсем стандартное. Большинство студентов взрослеют, устраиваясь на работу и беря ипотеку. А ты — отращивая мутации и отстреливая таких же мутантов. У каждого свой путь.

Я не ответил. Мы прошли ещё метров сто, и тоннель начал расширяться. Стены стали выше, потолок ушёл вверх, и вскоре мы вышли в заброшенную ветку метро. Рельсы уходили в темноту в обе стороны. Тишина здесь стояла такая, что я слышал собственное сердцебиение. Ни заражённых. Ни шорохов. Ни движения.

— Чисто, — сказал Ковалёв, опуская винтовку. — Можно возвращаться за людьми.

Я уже собирался выдохнуть с облегчением, развернуться и идти назад, когда симбиот в голове взорвался криком:

— Алексей! Что-то приближается! Быстро! Очень быстро!

Я замер. Ковалёв заметил моё напряжение и тут же вскинул винтовку.

— Что такое?

— Не знаю, — ответил я, хотя уже чувствовал это. Не звук. Не запах. Что-то другое. Вибрация. Давление. Ощущение, будто воздух сгустился и стал тяжёлым.

Глава 2

Сначала я услышал шум. Не шаги — слишком часто, слишком быстро для человеческих ног. Кто-то перебирал конечностями, и их было явно больше, чем четыре. Звук приближался стремительно, отражаясь от бетонных стен и усиливаясь, как барабанная дробь. Ковалёв закрутил головой, водя фонарём по платформе, по рельсам, по тёмным углам.

— Ничего не вижу! — крикнул он. — Где оно?

Я прислушался. Звук шёл не по горизонтали. Не по платформе. Не из тоннеля. Он шёл сверху. Мои усиленные сенсоры уловили это за долю секунды до того, как мозг осознал.

— Сверху! — заорал я. — Ковалёв, свети на потолок!

Он вскинул фонарь. Луч метнулся вверх, выхватывая из темноты своды старой станции — ржавые балки, осыпающуюся штукатурку, остатки лепнины. И там, на потолке, шевелилось нечто.

Сложно сказать, сколькими людьми это было раньше. Тела слились в единую массу — конечности переплелись, торсы срослись, головы торчали под неестественными углами, как бутоны на искорёженном стебле. Оно двигалось на десятках рук и ног, цепляясь за балки и трубы, и напоминало паука — огромного, многосуставчатого, собранного из человеческой плоти. Лавкрафтовский ужас, воплощённый в мутировавшей биомассе.

Тварь замерла на секунду, словно заметив, что её обнаружили. А потом рухнула вниз. С влажным, чавкающим звуком она ударилась о бетонный пол платформы, и её конечности на мгновение разъехались в стороны, как у раздавленного насекомого. Но тут же она начала подниматься. Тела перетекали друг в друга, перестраивались, принимая новую форму. Теперь она напоминала кентавра — массивное туловище на четырёх толстых, неестественно вывернутых ногах, и над ним — торс, увенчанный несколькими головами. Они поворачивались в разные стороны, моргали, открывали и закрывали рты.

И тут одна из голов — женская, с остатками светлых волос и провалившимся носом, — медленно повернулась ко мне. Губы растянулись в ухмылке, обнажая кривые, поломанные зубы. Из горла вырвался звук — низкий, булькающий, но отчётливо членораздельный.

— Еееееда!

Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Это существо не просто охотилось. Оно говорило. Оно мыслило. И оно смотрело на нас с голодом, который был древнее самого человечества.

Ковалёв среагировал мгновенно. Он понял то, что я осознал секундой позже: против этой твари бесшумная винтовка бесполезна. Мелкокалиберная пуля, даже выпущенная в голову, просто затеряется в этой биомассе, не причинив серьёзного вреда. Нужно было что-то посерьёзнее.

Он отбросил винтовку на ремень и выхватил дробовик. У него ещё оставались патроны с белым фосфором. Я услышал характерный звук передёргиваемого цевья и мысленно поблагодарил профессора за его паранойю.

Я перехватил нож поудобнее, хотя прекрасно понимал: против этой штуки нож — всё равно что зубочистка против медведя. Но другого оружия у меня не было. Дробовик я расстрелял ещё там, наверху, добивая ту тварь, и теперь оставался только пистолет с одним магазином. Но пистолет против этого паука? Даже смешно. Так что я стоял, сжимая нож в левой руке, и молился, чтобы дробовик Ковалёва справился.

Он выстрелил. Заряд белого фосфора ударил точно в центр туловища твари, и та взорвалась ослепительно-белым пламенем. Несколько голосов закричали одновременно — разными тембрами, разными тональностями, сливаясь в чудовищный, многоголосый визг. Фосфор начал выжигать плоть, и я увидел, как тела, из которых состояла тварь, начали дёргаться, пытаясь отторгнуть горящую ткань.

И тут она сделала нечто, чего я не ожидал.

С влажным, рвущим звуком, от которого меня замутило, тварь оторвала от себя часть, поражённую огнём. Просто оторвала — как ящерица отбрасывает хвост. Огромный кусок горящей плоти, всё ещё объятый белым пламенем, полетел прямо в нас.

— Ложись! — заорал я, падая на бетон и увлекая Ковалёва за собой.

Горящая масса пролетела над нашими головами и врезалась в стену позади. Вспышка. Ослепительно-яркая, как магний, — я инстинктивно зажмурился, но было поздно. Перед глазами поплыли белые пятна, и мир на несколько секунд превратился в размытое месиво. Я пытался проморгаться, но зрение не возвращалось — только белизна, только звон в ушах, только запах горелого мяса, забивающий всё остальное.

А потом я услышал шум. Множество конечностей, быстро перебирающих по бетону. И этот шум стремительно приближался. Ко мне.

— Смирнов! — голос Ковалёва донёсся откуда-то слева.

Я рванулся в сторону, всё ещё ничего не видя, ориентируясь только на слух и мышечную интуицию. Что-то массивное пронеслось в сантиметре от меня, обдав волной смрада, и врезалось в стену. Я перекатился, вскочил на ноги и наконец проморгался. Зрение возвращалось медленно, пятна перед глазами постепенно гасли.

Тварь разворачивалась для новой атаки. Она стала меньше — отброшенная плоть ещё горела у стены, — но всё ещё была огромной. И она смотрела прямо на меня.

Тварь была неповоротливой — массивное тело, собранное из нескольких сросшихся торсов, двигалось медленнее, чем те хищные мутанты, с которыми мы сталкивались раньше. Но в этой неповоротливости таилась своя угроза. Каждый её удар был сокрушительным. Каждый шаг сотрясал платформу. Она не пыталась обмануть, не пыталась зайти с фланга — она просто шла напролом, как грузовик без тормозов, и всё, что оказывалось на её пути, должно было быть раздавлено.

Первая атака — удар тремя руками одновременно, слева, справа и сверху. Я ушёл перекатом вперёд, под брюхо твари, и полоснул ножом по ближайшей конечности. Лезвие вспороло плоть, но рана тут же затянулась — регенерация у этой штуки работала куда лучше моей. Тварь взревела и попыталась раздавить меня, просто рухнув всем весом на платформу. Я едва успел выкатиться.

— Смирнов, отойди! — крикнул Ковалёв, целясь из дробовика. — Я не могу стрелять, пока ты там!

— Я знаю! — рявкнул я, уклоняясь от очередного удара. — Работай по готовности!

Но готовности не было. Тварь держала меня на короткой дистанции, постоянно атакуя, не давая разорвать расстояние. Она словно понимала: если я отойду, Ковалёв выстрелит. И поэтому она не отпускала меня ни на секунду.

Я крутился, как белка в колесе. Нож в моей руке превратился в размытое пятно — я резал, колол, вспарывал, но все мои атаки были булавочными уколами для этой горы плоти. Она регенерировала быстрее, чем я успевал наносить урон. Единственной надеждой был дробовик Ковалёва, но я не мог дать ему чистый выстрел.

Удар слева — я ушёл, перекатившись через плечо. Удар справа — я поднырнул под замах, чувствуя, как воздух рассекается над головой. Удар сверху — четыре руки, сцепленные в один огромный кулак, обрушились на платформу, и бетон под ними пошёл трещинами. Я отпрыгнул в сторону, но недостаточно быстро. Край удара задел меня по касательной, и меня отбросило на несколько метров.

Я вскочил на ноги и тут же пожалел об этом. Тварь развернулась, и одна из её голов — мужская, с выпученными глазами и отсутствующей нижней челюстью, — уставилась на меня. Из горла вырвался звук, похожий на смех. Она забавлялась. Играла со мной, как кошка с мышью.

— Ну давай, — прошептал я, перехватывая нож. — Иди сюда.

Она пошла. Массивные ноги застучали по бетону, и тварь ринулась на меня, выставив вперёд все свои руки. Я ждал. Ждал до последнего, пока мышечная интуиция не закричала: «Пора!». Я ушёл влево, пропуская основную массу мимо, и вонзил нож в бок твари, туда, где срослись два тела. Лезвие ушло по рукоять. Тварь закричала всеми голосами и резко дёрнулась.

И вот тут я ошибся.

Я замешкался. На долю секунды — может, на десятую долю, — но этого хватило. Тварь развернулась с неожиданной скоростью, и несколько рук одновременно ударили меня в грудь. Это был не тот удар, от которого можно уклониться или перекатиться. Это был удар, который ломает кости. Меня отбросило назад, как тряпичную куклу, и я врезался спиной в бетонную стену платформы.

Хруст.

Я услышал его — чётко, ясно, как треск ломаемой ветки. Ребро. Или два. Или три. Боль взорвалась в груди, и на секунду мир померк. Я сполз по стене на пол, хватая ртом воздух и чувствуя, как что-то острое внутри мешает дышать. Регенерация уже включилась, но на восстановление костей нужно время. Времени не было.

Ковалёв не заставил себя ждать. Он выстрелил — раз, другой, третий. Заряды белого фосфора один за другим ударили в тварь, и та закричала всеми своими голосами. Пламя охватило её тело, и она начала метаться по платформе, пытаясь сбить огонь. Но фосфор не гас — он выжигал её изнутри, превращая гору плоти в чадящий костёр.

Я лежал у стены, прижимая руку к сломанным рёбрам, и смотрел, как тварь умирает. Она дёргалась ещё с минуту, а потом рухнула на рельсы и затихла. Запах стоял такой, что меня мутило даже сквозь фильтры шлема. Но я не отводил взгляд. Хотел убедиться, что на этот раз — точно.

Ковалёв подошёл ко мне, тяжело дыша, и протянул руку. Я ухватился за неё и с трудом поднялся на ноги. Рёбра тут же отозвались вспышкой боли, и я зашипел сквозь зубы. Регенерация уже работала — я чувствовал знакомое тепло в груди, — но кости срастались не так быстро, как плоть. Придётся потерпеть.

— Охренеть! — выдохнул Ковалёв, глядя на догорающие останки твари. — Охренеть! Ты это видел? Она говорила! Эта хреновина говорила!

— Я слышал, — ответил я, морщась от боли в рёбрах. — «Еда». Она сказала «еда». Это было... неожиданно.

— Неожиданно? — Ковалёв истерически хохотнул. — Смирнов, это какая-то срань, а не неожиданно! Они что, теперь все разумные? Что дальше? Заражённые, которые читают лекции по ядерной физике?

— Не каркай, — буркнул я и подошёл ближе к останкам. Тело твари всё ещё дымилось, но фосфор уже догорал, оставляя после себя только почерневшие кости и горстки серого праха. Я смотрел на эту груду и пытался осознать, что несколько минут назад она была живой. Несколько человек, слившихся в одно существо.

— Я не ожидал от вируса такой мерзости, — сказал я вслух.

Симбиот тут же включился. Его голос звучал задумчиво, почти академично:

— Это логично. На самом деле, удивительно, что мы не видели такого раньше. Вирус в нескольких людях решил объединиться ради выживания. Как колония муравьёв. Или как... ну, как я, только в макромасштабе. Отдельные особи слились в единый организм, чтобы стать сильнее. Это эволюция, Алексей. Примитивная, но эволюция.

Я хмыкнул. Боль в рёбрах понемногу утихала — регенерация делала своё дело.

— Ладно. Что по очкам мутаций?

Симбиот вздохнул. Это был тот самый вздох, которым встречают плохие новости.

— Ничего.

— В смысле — ничего?

— В прямом. Я не чувствую необычных штаммов. Это просто несколько порций обычного вируса. Они объединились, да, но качественно не изменились. Никаких новых мутационных паттернов. Никаких очков. Извини.

Я посмотрел на дымящиеся останки и саркастически усмехнулся.

— Знаешь, за такой бой можно было бы и получить хоть что-нибудь. Я, между прочим, ребро сломал. И чуть не стал обедом для многоголового паука-кентавра. А в награду — ничего? Где моя прокачка? Где лут с босса?

— Лут с босса, — повторил симбиот с явным удовольствием. — Ты всё ещё мыслишь как геймер. Это трогательно. Но увы, реальность не игра. Иногда ты сражаешься с чудовищем, ломаешь кости, рискуешь жизнью — и не получаешь ничего, кроме опыта. Морального удовлетворения. И шрамов. Шрамы у тебя, кстати, будут. Регенерация не убирает их полностью.

— Зато будет что рассказать внукам, — мрачно пошутил я.

— Внукам? С твоей-то профессией? — он хмыкнул. — Ладно, мечтай. А пока — нам нужно идти. Люди ждут. И Данилов, наверное, уже рвётся в бой, несмотря на простреленное плечо.

Я в последний раз посмотрел на останки и повернулся к Ковалёву.

— Уходим. Тоннель чист.

Мы выбрались из тоннеля обратно к заводу, где нас ждали люди. Солнце уже почти село, и серое небо окрасилось в грязно-оранжевые тона. Я шёл, придерживая рукой рёбра — регенерация работала, но боль ещё не ушла полностью. Ковалёв шагал рядом, и его лицо всё ещё хранило следы пережитого шока.

Машка подлетела к нам первой — она, кажется, стояла на страже у входа и заметила нас раньше всех. Её «калашников» был наготове, бандана сбилась на шею, открывая встревоженное лицо. Она быстро окинула нас взглядом, и её глаза задержались на моей руке, прижатой к боку.

— Что произошло? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то, чего я не слышал раньше. Не просто тревога за исход операции. Что-то более личное. — Я слышала выстрелы. Много выстрелов.

— Ничего особенного, — ответил я, стараясь говорить ровно, хотя боль в рёбрах давала о себе знать. — Встретили небольшого паучка.

Ковалёв нервно хихикнул. Это был тот самый смех, который бывает у людей, переживших что-то на грани и ещё не до конца осознавших, что они живы. Машка перевела взгляд с меня на него, и её брови поползли вверх.

— Небольшого паучка? — переспросила она с оттенком недоверия.

— Ну, — я попытался пожать плечами, но тут же пожалел об этом, — может, и не совсем небольшого. Но мы справились.

Её взгляд снова упал на мою руку, прижатую к рёбрам. И тут — я успел заметить это краем глаза — в её голубых глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не жалость. Не снисходительность. Сочувствие. Искреннее, живое, настоящее. Оно промелькнуло на долю секунды — и тут же исчезло, спрятанное за привычной дерзкой маской. Но я видел его.

— У тебя кровь, — сказала она тише. — На губах.

Я вытер рот тыльной стороной перчатки. Действительно, кровь — видимо, после удара о стену что-то повредилось внутри. Но регенерация уже работала над этим.

— Уже не моя, — отшутился я. — Почти.

Она не засмеялась. Просто посмотрела на меня ещё секунду, а потом кивнула — коротко, по-деловому.

— Ладно, герой. Веди своих людей. Мы готовы.

Я выпрямился, насколько позволяли рёбра, и повернулся к колонне. Люди ждали — усталые, напуганные, но готовые идти дальше. Данилов сидел, привалившись спиной к ящику, и смотрел на меня. Его глаза были ясными — сознание вернулось полностью. Рябинин стоял рядом, и в его старых глазах снова горел тот самый живой огонёк.

— Всем слушать! — крикнул я, перекрывая гул голосов. — Тоннель чист. Мы уходим. Строимся в колонну, как раньше. Ковалёв — впереди. Я — в середине. Маша и Рябинин — замыкают. Дети и раненые — в центр. Никакой паники. Никаких криков. Идём быстро и тихо. Вопросы?

Вопросов не было. Люди начали строиться, и через пять минут колонна была готова. Я подошёл к Данилову, чтобы помочь ему подняться, но он отмахнулся здоровой рукой.

— Я сам, — сказал он, хотя его лицо было бледным, а голос — слабым. — Займись людьми, Смирнов. Я пойду.

И он пошёл. Сам. Шатаясь, стиснув зубы, но сам. Я смотрел ему в спину и думал о том, что некоторые люди просто не умеют сдаваться. Даже когда у них прострелено плечо и сломана ключица. Даже когда они потеряли половину крови. Они просто идут вперёд. Потому что так надо.

Люди начали спускаться в тоннель. Один за другим, медленно, осторожно, поддерживая друг друга. Дети цеплялись за матерей. Старики опирались на плечи тех, кто помоложе. Раненых несли на носилках. Машка стояла у входа и считала каждого, шевеля губами.

— Сто восемьдесят семь, — сказала она, когда последний человек скрылся в люке. — Все. Никого не потеряли.

— Не верится, что мы справились, — сказал я.

Она посмотрела на меня, и в её глазах снова мелькнуло то самое выражение.

— Справились, — сказала она. — Ты же у нас герой.

— Я не герой, — ответил я, спускаясь в люк. — Я просто студент-программист с несданным курсачом. Просто так получилось.

Она фыркнула и спустилась следом. И где-то в глубине моего сознания симбиот тихо, но отчётливо произнёс: «Нет, Алексей. Ты герой. Просто ты ещё этого не понял».

Глава 3

Мы вышли из тоннелей на том самом заброшенном заводе, с которого начался наш путь в заражённый район. Как будто круг замкнулся. Те же ржавые ворота, те же облупившиеся стены, то же граффити на кирпичной кладке. Только теперь нас было не трое, а почти две сотни, и солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-розовые тона.

Люди выходили из люка один за другим, щурясь от света после долгого времени под землёй. Они оглядывались по сторонам с опаской, но постепенно на их лицах начало проступать что-то похожее на облегчение. Здесь не было заражённых. Здесь не было разрухи. Здесь было тихо. Почти мирно.

Ковалёв развернул планшет и показал Маше карту.

— Автобусы здесь, — он ткнул пальцем в точку на экране. — Подземный паркинг торгового центра, триста метров отсюда. Три микроавтобуса, гражданские, без опознавательных знаков. Довезут до лаборатории.

Машка смотрела на карту с недоверием. Её пальцы нервно постукивали по цевью «калашникова», а глаза щурились, изучая маршрут.

— Лаборатория, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Это та самая, где тебя изучали?

— Та самая, — подтвердил я. — Но это безопасное место. Там еда, вода, медикаменты. Там Соболев — он учёный, но он хороший человек. Он поможет. И раненым, и детям, и всем остальным. Там армия не бросит вас на произвол судьбы, потому что армия вообще не будет знать, что вы там.

Она перевела взгляд с планшета на меня.

— А ты?

— А я догоню. Мне нужно закончить тут кое-что. И проверить, нет ли хвоста.

Она хотела возразить — я видел это по её лицу. Но вместо этого она просто кивнула. Коротко. По-деловому. И повернулась к колонне.

— Народ! — её голос разнёсся над заводским двором, и люди, ещё минуту назад сгрудившиеся у люка, начали поворачиваться к ней. — Строимся! Идём к автобусам! Ковалёв — впереди, я — замыкаю. Дети — в центр, раненых — на носилки. Всё как раньше. Пошли!

Колонна зашевелилась и начала вытягиваться в сторону выезда с завода. Я смотрел им вслед. Ковалёв шагал впереди, сверяясь с планшетом. Машка шла сзади, подгоняя отстающих. Данилова несли на носилках — он потерял сознание, но дыхание было ровным. Рябинин шагал рядом с ним, держась за край носилок. Люди уходили. Сто восемьдесят семь человек, которых мы вытащили из ада. Или сто восемьдесят восемь, если считать полковника.

Я остался один во дворе завода. Ноги сами привели меня к тому месту, где мы открывали люк несколько часов назад — хотя казалось, что прошла целая вечность. Я посмотрел под ноги и увидел его. Пустой стаканчик из-под кофе. Тот самый, который я купил в кофейне перед вылазкой. Солёная карамель, флэт уайт. Он валялся у стены, смятый, с каплями засохшего кофе на донышке.

Я поднял его и повертел в руках. Не верилось, что это было недавно. Всего лишь вчера утром я стоял здесь, пил кофе и ухмылялся Данилову, а он злился на меня. Всего лишь сегодня утром мы были тремя бойцами в экспериментальной броне, которые ещё не знали, что их ждёт. А теперь... теперь всё изменилось. Я изменился. Мир изменился. И этот пустой стаканчик был как послание из прошлой жизни — той, где самой большой проблемой был несданный курсач, а не орды заражённых и мутировавшие твари.

— Ностальгируешь? — раздался в голове голос симбиота. — По кофе? Или по прошлой жизни?

— По прошлой жизни, — честно ответил я. — Там было проще.

— Проще — да. Но скучнее. Зато теперь у тебя есть я. И шрамы. И два очка мутаций. И девушка, которая на тебя смотрит.

— Она не смотрит.

— Смотрит. Я фиксировал.

Я усмехнулся и отбросил стаканчик в сторону. Пора было возвращаться.

Я догнал колонну уже у подземного паркинга. Три микроавтобуса стояли ровно там, где обещал Соболев — серые, неприметные, с тонированными стёклами и гражданскими номерами. Ковалёв уже рассаживал людей, распределяя их по машинам. Раненых — в первый, вместе с Даниловым. Детей и матерей — во второй. Остальных — в третий. Машка стояла у второго автобуса и считала людей, шевеля губами. Увидев меня, она коротко кивнула и вернулась к своему занятию.

Я забрался в третий автобус и рухнул на свободное сиденье у окна. Тело наконец позволило себе расслабиться, и я почувствовал, как каждая мышца, каждый сустав, каждая кость ноет от усталости. Рёбра всё ещё саднили, но регенерация уже почти закончила свою работу — ещё час, и я буду как новенький. Броня давила на плечи, но снимать её не было сил. Я просто откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Рядом кто-то сел. Я открыл глаза и увидел Машу. Она устроилась на соседнем сиденье, поставив свой «калашников» между колен, и смотрела на меня. Долго. Слишком долго для простого взгляда. Я уже хотел спросить, в чём дело, когда она наконец заговорила.

— Спасибо, — сказала она. И это прозвучало совсем не так, как её обычные дерзкие реплики. Тихо. Искренне. Устало.

Я не нашёлся что ответить. Просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, не имеющее ничего общего с регенерацией.

— Нас просто бросили, — продолжила она, глядя куда-то в спинку переднего сиденья. — Всех. Армия оцепила район и забыла о нас. Чиновники списали, как ненужный товар. Мы были просто цифрами в отчётах. Двести двенадцать единиц гражданского населения. Подлежат списанию. — Она горько усмехнулась. — А потом пришли вы. Три человека. Три! И сделали то, чего не сделала целая армия. Просто потому что... — она запнулась, подбирая слова, — просто потому что так было правильно?

Она подняла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде больше не было ни злости, ни дерзости, ни сочувствия. Только усталость и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Ты и твой отряд — единственные, кто не оставил нас в беде, — закончила она. — Я этого не забуду. Никогда.

Мне стало неловко. Я не знал, что говорить в таких ситуациях. Я не был героем. Я был просто студентом-программистом, который однажды зашёл в туалет не в то время и не в том месте. Поэтому я просто смущённо улыбнулся и пожал плечами.

— Мы просто делали то, что должны были, — сказал я. — Ничего особенного.

Маша покачала головой, но ничего не ответила. Она отвернулась к окну и замолчала, погружённая в свои мысли. Автобус тронулся и мягко покатил по разбитому асфальту. Я смотрел, как за окном проплывают тёмные улицы, пустые дома, редкие огни фонарей. Веки налились свинцом. Ритмичное покачивание автобуса убаюкивало. Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

— Спи, — тихо произнёс симбиот. — Ты заслужил.

И я уснул. Впервые за долгое время — без снов, без интерфейса, без криков в голове. Просто темнота. Просто покой. Просто тишина.

***

Два месяца назад

Он сидел перед монитором, подперев голову рукой. Глаза его, красные от недосыпа, смотрели на экран, где только что завершилась симуляция. Трёхмерная модель ДНК — сложная, многослойная, переливающаяся цветными маркерами, — медленно вращалась, а рядом с ней горела надпись:

«Ошибка: нестабильность мутации. Вероятность успешной интеграции: 0.03%. Проект нежизнеспособен.»

Он смотрел на эту надпись уже в который раз. Бессонные ночи. Миллионы, вложенные в исследования. И всё упиралось в одну и ту же стену. Мутаген, который должен был стать лекарством — прорывом, способным переписать саму природу человеческого тела, — отказывался подчиняться. Он мутировал. Распадался. Убивал носителя быстрее, чем успевал исцелить.

Он медленно выдохнул. А потом взорвался.

Он смахнул со стола стопку документов — они разлетелись по кабинету, как белые птицы. Кружка с остывшим кофе полетела в стену и разбилась, оставив тёмное пятно на обоях. Клавиатура с грохотом ударилась о монитор. Он кричал — не слова, просто ярость, вырывающуюся из груди, — и молотил кулаками по столу, пока костяшки не начали кровоточить.

Дверь кабинета приоткрылась. На пороге стоял человек в медицинском халате — невысокий, лысеющий, с планшетом в руках. Он не вздрогнул при виде погрома. Не попытался успокоить. Просто стоял и ждал, пока первый выдохнется.

Человек за столом наконец замер, тяжело дыша. Руки его дрожали, на лице выступили капли пота. Он обвёл взглядом разгромленный кабинет и медленно опустился в кресло.

— Успокоились? — спокойно спросил вошедший.

— Докладывай.

Человек в халате шагнул в кабинет, аккуратно переступая через рассыпанные бумаги.

— У проекта обнаружена серьёзная проблема, — сказал он ровным, бесстрастным голосом. — Мы думали, что создали контролируемый мутаген. Ошиблись. Он действует как вирус. В буквальном смысле. Пытается передать себя другому носителю. Распространиться.

— Я знаю, — ответил первый. — Я только что видел результаты симуляции.

— Нет, — возразил второй, — вы видели результаты предыдущей симуляции. А я говорю о том, что мы обнаружили час назад. Он не просто пытается распространиться. Он адаптируется. Подстраивается под иммунную систему носителя. Если он попадёт в организм, то начнёт мутировать с такой скоростью, что мы не сможем его контролировать. Это не лекарство. Это биологическое оружие.

В кабинете повисла тишина. Первый долго смотрел на экран, где всё ещё вращалась модель ДНК, подсвеченная красными маркерами ошибок.

— Принято, — сказал он наконец. — Идите.

Второй кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Человек остался один. Он сидел в кресле, глядя на экран, и в его голове медленно складывалась картина. Не лекарство. Оружие. Вирус, который распространяется, мутирует, адаптируется. Кошмар для любого учёного. Но что, если посмотреть на это иначе? Что, если нестабильность — это не баг, а особенность? Что, если именно в ней и кроется решение?

Он выпрямился в кресле и положил руки на клавиатуру — всё ещё целую, он не успел её сломать. Пальцы забегали по клавишам, запуская новую симуляцию. Но теперь он не стал моделировать одну-единственную версию. Он запустил миллион. Все сразу. Экран заполнился строками ошибок — они мелькали так быстро, что человеческий глаз не успевал их считывать.

«Ошибка.»

«Ошибка.»

«Нестабильность.»

«Критический сбой.»

«Ошибка.»

«Ошибка.»

Сотни тысяч. Миллион. И вдруг — одна-единственная строка загорелась зелёным.

Человек замер. Палец завис над клавишей. Он медленно развернул результат и увидел то, что искал. Вирус не нужно контролировать. Его нужно выпустить. Дать ему распространиться. Заразить как можно больше носителей. И тогда — среди миллионов жертв, среди тысяч мутаций — обязательно появится одна. Та самая. Идеальная. Которая сможет исцелить её. Его дочь.

Человек медленно улыбнулся. Это была страшная улыбка — улыбка человека, который только что переступил черту и знает, что обратного пути нет.

***

Настоящее время

Автобус дёрнулся и замер. Сквозь дрёму я услышал голос водителя — глухой, усталый, но с явным облегчением:

— Приехали. Конечная.

Я открыл глаза и несколько секунд просто моргал, привыкая к свету. За окном были знакомые бетонные стены гаража — серые, безликие, но сейчас они казались мне едва ли не родными. Лаборатория. Мы вернулись. Я повернул голову и увидел, что Маша спит на соседнем сиденье. Она не проснулась ни от остановки, ни от голоса водителя. Её «калашников» всё ещё был зажат между колен, но руки расслабились, а голова склонилась набок, прижавшись щекой к спинке сиденья. Бандана сбилась, открывая лицо полностью — спокойное, умиротворённое, без привычной дерзкой маски.

Я позволил себе рассмотреть её. По-настоящему. Не украдкой, как во время марша, а открыто. Сейчас, во сне, она выглядела иначе. Моложе. Беззащитнее. Веснушки на носу, которые я заметил ещё при первой встрече, россыпью уходили к вискам. Ресницы — длинные, чуть подрагивающие во сне — отбрасывали тени на щёки. Губы были чуть приоткрыты, и дыхание вырывалось ровными, тихими волнами. Она была красивой. Не глянцевой, не модельной — настоящей. Живой. Той, что стреляла в меня при первой встрече и плевала под ноги, а потом шла рядом через весь этот ад.

— Любуешься видами?

Голос симбиота в голове прозвучал так ехидно, что я вздрогнул. Он, как всегда, выбрал самый неподходящий момент.

— Нет, — соврал я мысленно.

— Конечно, нет. Ты просто изучаешь её лицо в научных целях. Анализируешь симметрию черт. Измеряешь расстояние между веснушками. Я всё понимаю. Я же в твоей голове. Я вижу, что ты чувствуешь. И это, знаешь ли, очень трогательно. Алексей Смирнов, студент-программист, симбиот-носитель, спаситель двухсот душ — и романтик.

— Заткнись, — беззлобно бросил я.

— Молчу. Но ты всё ещё смотришь.

Я отвёл взгляд и осторожно, едва касаясь, тронул Машу за плечо. Она проснулась мгновенно — как и я когда-то, после того как симбиот впервые закричал у меня в голове. Рывок. Рука метнулась к автомату. Глаза распахнулись, и в них на долю секунды вспыхнул тот самый боевой огонь, который я видел, когда она прикрывала наш тыл. Но тут же она осознала, где находится. Увидела меня. Увидела гараж. Услышала голоса людей, выходящих из автобусов. И расслабилась.

— Приехали? — спросила она хрипловатым со сна голосом.

— Приехали. Добро пожаловать в лабораторию. Тут не так уж плохо. Кормят вкусно. Кофе, правда, кисловат, но тоже ничего.

Она фыркнула и начала подниматься, поправляя бандану.

— Кофе — это хорошо. Но сначала — душ. И сон. И только потом — кофе. В таком порядке.

— Душ и сон я могу организовать, — пообещал я, поднимаясь следом.

Мы вышли из автобуса в гараж, где уже суетились люди — лаборанты в белых халатах помогали раненым, оперативники разгружали носилки, Соболев, заметно встревоженный и одновременно сияющий, бежал к нам через всю площадку. Увидев Данилова на носилках, он на секунду замер, но тут же взял себя в руки.

— В лазарет его! Немедленно! — скомандовал он.

Я стоял у автобуса и смотрел на этот организованный хаос. Мы вернулись. Не все. Но мы вернулись.

Я стоял у автобуса, прислонившись плечом к прохладному металлу борта, и смотрел, как люди покидают машины. Раненых уносили на носилках, дети испуганно жались к матерям, лаборанты в белых халатах суетились, раздавая воду и одеяла. Между делом, они проверяли всех людей странными приборами, у некоторых даже брали анализ крови. Всё это напоминало эвакуацию из фильма-катастрофы, только в реальном времени и без спецэффектов. Глаза слипались. Тело налилось свинцом. Я мечтал только об одном — добраться до своей комнаты и рухнуть на кровать.

Но судьба, как всегда, имела другие планы.

— Алексей!

Я повернулся на голос. Соболев быстрым шагом пересёк гараж и остановился передо мной. Он был взволнован — даже более взволнован, чем обычно. Очки съехали набок, седые волосы растрепались, планшет в руках подрагивал. Он окинул меня цепким взглядом — проверил броню, отметил отсутствие серьёзных ранений и, кажется, немного успокоился.

— Я понимаю, что вы устали, — начал он, и в его голосе звучало искреннее сочувствие. — Но информация, которую вы принесли, может быть критически важной. Всё это нужно задокументировать как можно скорее. Я прошу вас задержаться для отчёта. Это ненадолго.

Я открыл рот, чтобы ответить, и понял, что у меня буквально нет сил выдавить из себя хоть слово. Не то что связный отчёт — я бы сейчас не смог описать даже то, что ел на завтрак. Если вообще ел. Я уже не помнил.

Краем глаза я заметил Ковалёва, который пробегал мимо с охапкой одеял, помогая размещать раненых. Вид у него был усталый, но бодрый — всё-таки он не ломал рёбра и не тащил на себе полковника через полрайона. Я перехватил его за лямку бронежилета и притянул к себе.

— Ковалёв, — сказал я, и голос прозвучал хрипло, — ты обо всём доложишь. В деталях. От начала и до конца. Снайпер, птицы, твари — всё.

Он закатил глаза — театрально, с выражением бесконечного страдания, — но спорить не стал. Видимо, тоже понимал, что я на пределе.

— Ладно, — вздохнул он. — Я расскажу. Но с тебя должок, Смирнов.

— За мной не заржавеет.

Соболев кивнул, принимая замену, и жестом пригласил Ковалёва следовать за ним. Они направились к выходу из гаража, и профессор уже на ходу начал засыпать оперативника вопросами. Я выдохнул с облегчением и уже повернулся, чтобы наконец уйти, как вдруг позади раздался писк.

Характерный, резкий, электронный писк. Писк приборов, сканирующих заражение. Тот самый звук, который оперативники использовали для выявления вируса в крови. Я резко обернулся.

У входа в гараж, где лаборанты проверяли прибывших, замерла молодая женщина. Лет тридцати, худая, бледная, в грязной одежде. За её юбку цеплялся маленький мальчик — года три, не больше. Он ревел в голос, размазывая слёзы по щекам, и не понимал, почему все вдруг остановились, почему на его маму направлены стволы, почему тётя с прибором отшатнулась, прижимая руку ко рту.

Оперативники уже были там. Трое. Винтовки наизготовку. Красные точки коллиматоров плясали на груди женщины. У неё был укус. На предплечье — рваная рана, которую она пыталась скрыть под рукавом, но теперь было поздно. Прибор пищал не переставая.

Я замер. Усталость как рукой сняло.

Я не успел сделать и шага, как рядом со мной мелькнула тень. Маша.

Она вылетела, как разъярённая фурия, и вскинула свой «калашников», направив его на оперативников. Её глаза горели тем самым огнём, который я видел, когда она плевала мне под ноги. Только теперь этот огонь был в десять раз сильнее.

— Только посмейте, ублюдки! — выкрикнула она, и её голос разнёсся по гаражу, перекрывая шум толпы и писк приборов. — Только попробуйте её тронуть!

Оперативники замерли. Их пальцы лежали на спусковых крючках, но они не стреляли — ждали приказа. Ждали, пока ситуация разрешится. Красные точки коллиматоров по-прежнему плясали на груди женщины с ребёнком. Женщина плакала, прижимая сына к себе, и её губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли прощание.

Я услышал быстрые шаги за спиной. Соболев. Он тоже услышал писк приборов и вернулся. Профессор оценил ситуацию мгновенно — трое оперативников с оружием наизготовку, плачущая женщина с ребёнком, и Маша, целящаяся в его людей из «калашникова». Он выступил вперёд, расставив руки в мирном жесте.

— Послушайте...

Ствол «калашникова» тут же переметнулся на него. Оперативники отреагировали мгновенно — их коллиматоры теперь смотрели на Машу. Три красные точки. Три пальца на спусковых крючках. Я почувствовал, как адреналин ударил в кровь, смывая остатки усталости. Если кто-то сейчас дёрнется — начнётся бойня.

— Маша, — тихо сказал я, делая шаг вперёд. — Опусти автомат.

— Не подходи! — она перевела ствол на меня, но лишь на секунду. Снова на Соболева. Её руки дрожали, но не от страха — от ярости. На глазах наворачивались слёзы, но она продолжала держать оружие твёрдо. — Ты! — крикнула она профессору. — Мне обещали, что здесь будет безопасно! Обещали, что поможешь! А теперь твои люди хотят убить её прямо на глазах у ребёнка? Она прошла через весь этот ад, она выжила, она сохранила сына — и теперь её убьют свои?!

— Послушайте, — Соболев говорил спокойно, но твёрдо. — Прибор зафиксировал заражение. У неё укус. Вы знаете, что это значит. Если вирус попадёт в лабораторию...

— Плевать я хотела на ваш вирус! — перебила она. — Это живой человек! Она мать! Посмотрите на неё! Посмотрите на ребёнка! Вы хотите, чтобы он видел, как убивают его маму? Здесь, в безопасности, под вашей защитой? Тогда чем вы лучше тех тварей, что остались за периметром?

Соболев молчал. Оперативники ждали. Я стоял между ними, понимая, что одно неверное движение — и всё взорвётся.

Глава 4

— Маша, — сказал я, делая ещё один шаг вперёд и закрывая собой Соболева. — Посмотри на меня.

Она перевела взгляд на меня. В её глазах стояли слёзы, но ствол не дрогнул.

— Ты же знаешь, кто я, — продолжал я. — Ты знаешь, что со мной. Меня укусили. Я должен был стать одним из них. Но я не стал. Потому что есть исключения. Есть иммунитет. Может быть, у неё тоже иммунитет. Может быть, она не обратится. Мы не узнаем, если убьём её сейчас.

— И что ты предлагаешь? — спросил Соболев у меня из-за спины.

— Изолятор, — ответил я, не оборачиваясь. — Поместите её в изолятор. Наблюдайте. Дайте ей шанс. Если она обратится — тогда и решите. Но не здесь. Не сейчас. Не перед ребёнком. Он и так видел слишком много.

Повисла пауза. Долгая. Тяжёлая. Соболев перевёл взгляд с меня на Машу, потом на женщину, которая всё ещё плакала, прижимая сына к груди, потом на оперативников.

— Опустить оружие, — скомандовал он.

Стволы медленно ушли вниз. Маша недоверчиво переводила взгляд с одного оперативника на другого, но автомат не опускала. Профессор повернулся к ней и заговорил — мягко, спокойно, без угрозы:

— Мария, клянусь вам — мы не причиним ей вреда без крайней необходимости. Мы поместим её в изолятор. Будем наблюдать. Если есть шанс, что она не обратится — мы его используем. Но вы должны нам довериться. Просто довериться.

Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом медленно опустила автомат.

Маша подошла ко мне, когда оперативники уже опустили оружие, а Соболев отдавал распоряжения насчёт изолятора. Её глаза всё ещё блестели от слёз, но смотрели они жёстко. Она ткнула пальцем мне в грудь — сильно, так, что я почувствовал укол даже через броню.

— Если хоть один волос упадёт с головы этой женщины, — сказала она тихо, но с такой сталью в голосе, что я невольно напрягся, — отвечать будешь ты, Смирнов. Лично. Понял?

— Понял, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Согласен на такие условия.

Она задержала взгляд ещё на секунду, словно проверяя, не вру ли я, а потом резко развернулась и зашагала прочь. Один из лаборантов — молодой парень с испуганными глазами — догнал её и что-то заговорил, показывая в сторону жилого крыла. Кажется, обещал показать комнату. Она кивнула, даже не взглянув на него, и скрылась за дверью.

Я выдохнул и обвёл взглядом гараж. Ситуация постепенно разряжалась. Оперативники убрали оружие. Соболев что-то тихо обсуждал с Ковалёвым. Лаборанты возвращались к своим обязанностям, помогая прибывшим. И тут я увидел их.

Люди в костюмах химзащиты — двое, в полном облачении, с герметичными шлемами, — вели укушенную женщину к дверям изолятора. Они держали её под руки, и она шла, не сопротивляясь. Но её лицо было обращено назад. К сыну. Маленький мальчик стоял посреди гаража, один, вцепившись ручонками в край своей рубашки, и рыдал. Не просто плакал — рыдал, захлёбываясь, не понимая, почему мама уходит, почему эти страшные люди в костюмах забирают её, почему она не возвращается. Его плечи тряслись, а из груди вырывался тот самый плач, от которого у любого нормального человека разрывается сердце.

Я не выдержал.

— Какого хрена вы творите?! — рявкнул я на лаборантов, которые стояли рядом и не знали, что делать. — Он напуган! Вы не могли хотя бы дать им попрощаться?!

Лаборанты отшатнулись. Никто не ответил. Никто не знал, что сказать. Я подошёл к мальчику и опустился перед ним на корточки, стараясь, чтобы моё лицо оказалось на уровне его глаз. Броня, шлем, оружие — всё это, наверное, пугало его ещё больше. Но я не мог снять броню. Зато мог говорить.

— Эй, малыш, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Посмотри на меня. Как тебя зовут?

Он поднял заплаканные глаза. Губы дрожали, но он ответил — тихо, едва слышно:

— Дима.

— Дима, — повторил я. — Хорошее имя. Знаешь, Дима, с твоей мамой всё будет в порядке. Ей просто нужно немного полечиться. Ты же лечился, когда болел? Помнишь, как не хотел пить лекарство, а потом выздоровел? Вот и маме сейчас нужно лекарство. Она побудет у врачей совсем недолго, и ты снова её увидишь. Обещаю.

Он смотрел на меня огромными, полными слёз глазами, и я не знал, верит ли он мне. Но он перестал рыдать. Всхлипывал, но уже не кричал. А потом он сделал то, чего я не ожидал. Он шагнул ко мне, прижался всем телом, обхватив ручонками мою шею, и заплакал снова — тихо, уткнувшись лицом мне в плечо. Я замер на секунду, а потом осторожно обнял его в ответ. Броня была жёсткой и холодной, но ему, кажется, было всё равно. Ему нужен был кто-то живой. Кто-то, кто не бросит.

Я поднял глаза и увидел Рябинина. Старик стоял в нескольких шагах и смотрел на меня. В его старых, мудрых глазах, повидавших войну и смерть, сейчас было что-то, чего я не ожидал. Уважение. Настоящее, глубокое, заработанное не словами, а делами. Он не сказал ни слова — просто кивнул. И в этом кивке было больше смысла, чем в целой речи.

— Я присмотрю за мальчиком, — сказал он, подходя ближе. — А тебе, Алексей, нужен отдых. Ты и так сделал больше, чем кто-либо мог ожидать.

Я посмотрел на Диму, который всё ещё цеплялся за меня, потом на Рябинина. Старик протянул мальчику руку — морщинистую, но крепкую. Дима недоверчиво посмотрел на меня, и я кивнул.

— Он о тебе позаботится, — сказал я.

Мальчик медленно отпустил мою шею и взял старика за руку. Рябинин повёл его прочь, что-то тихо рассказывая — кажется, про самолёты. Я смотрел им вслед и чувствовал, как из меня уходят последние силы. Я встал, поправил броню и направился к выходу. Впереди были душ, кровать и, возможно, несколько часов сна. Если, конечно, мир не решит снова рухнуть.

***

Я проснулся от того, что в голове раздался знакомый голос:

— Доброе утро, засоня. Или, точнее, добрый день. Ты проспал почти двенадцать часов. Я уже начал скучать.

Симбиот. Как всегда, бодр, энергичен и полон сарказма. Я потёр глаза и сел на кровати. Тело всё ещё немного ныло — рёбра напоминали о себе тупой болью, — но в целом я чувствовал себя на удивление хорошо. Регенерация закончила свою работу и теперь я готов был съесть слона. На левом предплечье геометрический узор шрамов слегка светился — похоже, симбиот тоже восстанавливался.

— Пошёл ты, — беззлобно бросил я вслух.

— Как грубо. А я-то думал, мы друзья. Я, между прочим, всю ночь следил за твоими жизненными показателями. Ты храпел, кстати.

— Я не храплю.

— Храпишь. Но тихо. Почти мило.

Я усмехнулся и спустил ноги с кровати. Оделся быстро — казённая футболка, тактические штаны, берцы. Броню я снял ещё вчера и оставил в оружейной, на проверку. Сегодня был день отдыха — по крайней мере, я на это надеялся.

Коридоры лаборатории встретили меня привычным гулом вентиляции и запахом антисептика. Но когда я подошёл к столовой, привычная картина изменилась. Обычно здесь было тихо и малолюдно — оперативники, лаборанты, пара учёных. Сегодня же столовая гудела, как улей. Люди сидели за столами, ели, разговаривали, смеялись. Впервые за долгое время они выглядели... живыми. Не напуганными, не измученными, а просто людьми, которые наконец-то оказались в безопасности.

Я протиснулся через толпу к раздаче, взял поднос, получил стандартный завтрак — яичница, тосты, кофе, — и начал искать, куда бы сесть. И тут я заметил, что мне машут рукой. Маша. Она сидела за угловым столом у окна и энергично размахивала ладонью, привлекая моё внимание. Я прошёл через зал и сел напротив неё.

Выглядела она уже иначе. Без банданы, в чистой футболке, волосы собраны в небрежный пучок. На щеке — небольшой пластырь, прикрывающий царапину. Она уплетала кашу, совершенно не заботясь о манерах, и говорила с набитым ртом:

— Разместили нас неплохо. Комнаты маленькие, но чистые. Душ есть. Горячая вода — это вообще кайф. Но еда здесь так себе. Каша как картон. А яичница пересолена.

Я усмехнулся и отправил в рот кусок тоста.

— Это точно выверенный по калориям паёк. Разработан диетологами. Так что грех жаловаться.

— Диетологами? — она фыркнула. — А эти диетологи пробовали свою еду? По-моему, они просто взяли учебник по нутрициологии, посчитали белки-жиры-углеводы и слепили из этого меню. Вкус не предусмотрен.

— Зато полезно, — пожал плечами я.

Она отхлебнула кофе и поморщилась.

— Кофе тоже так себе.

— Извини, здесь нет Старбакса.

Маша хмыкнула и вдруг стала серьёзной. Отставила кружку, посмотрела на меня и сказала:

— Слушай, Смирнов. Я вчера вспылила. Накричала на тебя. Ткнула пальцем. Угрожала. Это было... неправильно. Ты сделал всё, что мог. И даже больше. Так что извини.

Я кивнул, принимая извинения.

— Нормально. Ты защищала людей. Это я понимаю.

— Но я чуть не сорвала всё, — она покачала головой. — Если бы оперативники открыли огонь...

— Не открыли бы. Соболев не идиот. И я не дал бы.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, а потом снова взялась за кружку.

— Ты сегодня к нему пойдёшь? К Соболеву?

— Да, — кивнул я. — Нужно обсудить итоги вылазки. И узнать, как там Данилов.

— Тогда спроси заодно, как дела у той женщины. Ну, укушенной. И у её мальчика.

— Хорошо, — пообещал я. — Спрошу.

Она кивнула и вернулась к своей каше. Я допил кофе и поднялся из-за стола. Пора было идти к Соболеву.

Я шёл знакомыми коридорами — мимо столовой, мимо тренажёрного зала, мимо дверей с табличками, которые я уже выучил наизусть. И вдруг поймал себя на мысли, что это место стало мне... домом. Не общага, не квартира родителей, не универ. Лаборатория. С её стерильным запахом, с её вечно гудящей вентиляцией, с её оперативниками в чёрных шлемах и учёными в белых халатах. Я привык к ней. Я знал здесь каждый поворот, каждую лестницу, каждую дверь. И это было странно. Год назад я мечтал съехать из общаги и снять квартиру. А теперь называл домом секретный подземный комплекс.

Симбиот, как обычно, не упустил возможности прокомментировать:

— Дом, милый дом. Только без милого. И без дома. Но зато с мутантами и секретным оружием. Что ещё нужно для счастья?

— Заткнись, — привычно ответил я.

Дверь кабинета Соболева была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл. Первое, что я увидел — Данилова. Он сидел в кресле для посетителей, и его левая рука была плотно забинтована и прижата к груди фиксирующей повязкой. Выглядел он бледным, но глаза были ясными и цепкими, как всегда. Увидев меня, он слабо усмехнулся:

— Смирнов. Извини, тренировки сегодня не будет.

Он кивнул на свою руку. Я усмехнулся в ответ:

— Ничего. Я, так и быть, дам вам отсрочку на пару дней.

— Великодушно, — хмыкнул он и повернулся обратно к Соболеву.

Профессор сидел за столом, и выражение его лица мне не понравилось. Он был сильно недоволен. Не нами — скорее, ситуацией в целом. Перед ним на столе лежал планшет с картой, испещрённой пометками, и стопка распечаток с данными.

— Мы как раз обсуждали итоги вылазки, — сказал Соболев, жестом предлагая мне сесть. — И они, мягко говоря, неутешительные.

— Птицы, — кивнул я. — Зоопарк. Снайпер. Твари, которые умнеют с каждым разом.

— Именно, — он снял очки и устало потёр переносицу. — Информация, которую вы принесли, Алексей, сильно меняет картину происходящего. Мы думали, что имеем дело с неконтролируемой вспышкой. Случайной утечкой. Теперь ясно, что это спланированная атака. У вируса есть хозяин. И этот хозяин не просто выпустил его на волю — он управляет им. Направляет. Ставит эксперименты.

— И что нам теперь делать? — спросил я. — Время не ждёт. Если заражённые уже в метро, если птицы разносят вирус за пределы оцепления, если где-то там бродит слон-мутант — действовать нужно сейчас.

Соболев надел очки и посмотрел на меня.

— Я буду разговаривать с чиновниками, — сказал он. — Попытаюсь донести до них всю серьёзность ситуации. То, что мы узнали, уже не уровень секретной лаборатории. Это уровень национальной безопасности. Я попробую выбить одобрение на официальные операции, а также дополнительных людей для усиления наших отрядов.

— Получится? — спросил Данилов с ноткой скептицизма.

— Не знаю, — честно ответил Соболев. — Но я попробую. А пока... — он вдруг оживился, и в его глазах загорелся тот самый азартный огонёк, который я так хорошо знал. — Пока есть и хорошие новости.

Я вопросительно поднял бровь.

— Мы досконально изучили останки твари с рынка, — сказал он. — И многое поняли о вирусе. О его структуре. О том, как он взаимодействует с клетками носителя. И... — он сделал театральную паузу, — возможно, я смогу разработать антидот.

В кабинете повисла тишина. Я переглянулся с Даниловым. Тот выглядел так же ошарашенно, как и я.

— Антидот? — переспросил я. — От вируса?

— Именно. Не вакцину — её, боюсь, создать уже невозможно, слишком быстро мутирует. Но антидот. Вещество, которое сможет нейтрализовать вирус в организме заражённого на ранней стадии. Остановить обращение. Дать шанс тем, кого укусили.

— И сколько времени это займёт? — спросил Данилов.

Соболев вздохнул, и его азарт слегка померк.

— Много времени, — признал он. — Очень много. Даже при самых оптимистичных прогнозах — месяцы. А учитывая бюрократию, тестирование, клинические испытания — возможно, годы. Но это шанс, — он посмотрел на меня. — Шанс, которого у нас не было ещё вчера. И я его не упущу.

Я дослушал Соболева, но в голове крутился совсем другой вопрос. Тот, который я обещал задать Маше. Тот, который не давал мне покоя с того самого момента, как я увидел маленького Диму, вцепившегося в мою шею.

— Что с укушенной женщиной? — спросил я.

Соболев замолчал. Его лицо изменилось — азартный огонёк погас, уступив место чему-то другому. Он не ответил сразу. Вместо этого он снял очки, протёр их и снова надел. Медленно. Слишком медленно.

— Алексей...

— Я спросил, что с ней, — повторил я уже с нажимом.

Соболев вздохнул. Этот вздох сказал мне больше, чем любые слова. Но он всё равно произнёс их:

— Она обратилась. Этой ночью. Тихо, без криков — просто уснула и уже не проснулась человеком. Мы не убили её. Держим в изоляторе, под седацией. Возможно, она поможет в создании антидота. Её случай может дать нам ценные данные о том, как вирус действует на организм в первые часы после укуса. Но... — он запнулся, — к сожалению, последствия не обратимы. Можно сказать, что её мозг уже мёртв.

Я долго молчал. В кабинете повисла тишина — тяжёлая, давящая, как бетонная плита. Данилов что-то заговорил — кажется, пытался приободрить меня, говорил что-то про то, что мы сделали всё возможное, что сто восемьдесят семь жизней — это победа, а не поражение. Я не слушал. Его голос доносился будто сквозь толстый слой ваты, и слова теряли смысл, не долетая до сознания.

Я резко встал и вышел из кабинета, не сказав ни слова. В коридоре я прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Злость — чистая, холодная, незнакомая мне раньше — поднималась откуда-то из глубины груди. После всего, что мы сделали. После всего, что мы прошли. Рынок. Тоннели. Твари. Снайпер. Паук-кентавр. Мы вытащили людей из ада, мы прошли через огонь и смерть, мы спасли почти две сотни жизней. Но эта одна жизнь — одна! — ускользнула. И мальчик по имени Дима больше никогда не увидит свою маму.

Я смотрел в серый потолок коридора и думал о снайпере. О том выстреле, который едва не убил Данилова. О том, как он ждал, пока мы вымотаемся, пока потратим патроны, пока станем уязвимы. О том, как он методично и хладнокровно целился в полковника — и попал бы в голову, если бы Данилов не повернулся в последний момент. Снайпер был связан со всем этим. Он был частью картины. Частью плана. Кто-то управлял заражёнными, кто-то мутировал животных, кто-то открывал люки в метро и расставлял ловушки. Это был враг. Настоящий. Живой. С лицом, которое я пока не видел, но обязательно увижу.

Я открыл глаза и посмотрел на свою левую руку. Геометрический узор шрамов слабо пульсировал в такт сердцу.

— Клянусь, — прошептал я одними губами, — я достану тебя. Даже если придётся лезть в ад. Даже если придётся стать чудовищем. Ты ответишь за всё.

Симбиот в голове молчал. Ему нечего было добавить.

Глава 5

Я сидел у себя в комнате, пялился в стену и злился. Не на кого-то конкретно — на ситуацию. На то, что мы заперты здесь, в лаборатории, пока там, за периметром, творится ад. На то, что чиновникам нужно время, чтобы «одобрить операции». На то, что Соболеву нужно время, чтобы разработать антидот. Время, время, время — а его с каждым днём всё меньше. Заражённые мутируют, птицы разносят вирус, снайпер где-то там, в тенях. А я сижу здесь и ничего не могу сделать.

— Ты себя накручиваешь, — раздался в голове голос симбиота. — Я буквально чувствую, как у тебя поднимается уровень кортизола. Ещё немного — и ты начнёшь метаться по комнате, как зверь в клетке.

— А что мне ещё делать? — огрызнулся я. — Бегать по коридорам? Разглядывать потолок?

— Ну, например, потратить очки мутаций, которые у тебя есть. Два, если ты забыл. Они не приносят процентов, знаешь ли.

Я замолчал. Действительно. Два очка мутаций. Я получил их после поглощения штамма той твари, но так и не использовал — сначала было не до того, потом я просто вырубился, а потом... забыл. Симбиот был прав: если я не могу действовать снаружи, может, стоит поработать над собой изнутри.

— Ладно, — сказал я и вызвал интерфейс.

Перед глазами развернулось знакомое меню. Я пролистнул статус, логи, раздел мутаций — и передо мной снова появился список. Те же пункты, которые я изучал несколько дней назад. Усиление скелета. Терморегуляция. Сенсорное усиление — уже изучено. Токсичные выделения. Камуфляж. И ещё несколько, до которых я тогда не дошёл. Мой взгляд зацепился за «Укрепление костной структуры». Я вспомнил ту тварь в заброшенном метро — паука-кентавра, собранного из нескольких тел. Вспомнил, как она отбросила меня к стене одним ударом. Вспомнил хруст собственных рёбер и беспомощность, которая накрыла меня, пока регенерация делала свою работу. Если бы не Ковалёв с его дробовиком, я бы так и остался лежать у той стены.

— Это, — сказал я. — Укрепление костей. Если бы у меня была эта мутация там, в метро, я бы не выбыл из боя после первого же удара.

— Логично, — согласился симбиот. — Хрупкий скелет — это ахиллесова пята для бойца ближнего боя. А ты, нравится тебе это или нет, становишься именно бойцом. Регенерация чинит мышцы, но кости срастаются медленно. Укрепление решит эту проблему. Правда, есть побочный эффект — увеличение массы тела и небольшое снижение скорости. Но с твоей нейромышечной памятью это будет незаметно.

Я кивнул и мысленно подтвердил выбор. Интерфейс отозвался мгновенно:

Подтверждение получено.

Расход очков мутаций: 2. Остаток: 0.

Запуск мутации: Укрепление костной структуры. Уровень 0.

Внимание: процесс сопряжён с высоким болевым порогом. Обезболивающее недоступно.

Продолжить? Y/N

Я нажал «Y».

— Ну, готовься, — ехидно протянул симбиот.

Я понял, о чём он, но не успел ничего ответить. Боль пронзила тело — не такая, как при регенерации, не такая, как при сенсорном усилении. Эта боль была глубинной, костной. Как будто каждая кость в моём теле одновременно треснула и начала срастаться заново. Я рухнул на кровать и вцепился зубами в подушку, чтобы не заорать. Позвоночник выгнулся дугой, пальцы скрючились, рёбра — те самые, что только-только зажили после удара о стену, — запульсировали острой, пронзительной болью. Я чувствовал, как они меняются. Становятся плотнее. Тяжелее. Прочнее. Это длилось минуту, две, три — я потерял счёт времени. А потом боль схлынула, оставив после себя только ноющую память о пережитом. Я лежал на кровати, мокрый от пота, и пытался отдышаться.

Перестройка костной структуры завершена.

Укрепленная костная структура: уровень 0.

Кости крепче в х1.5 раза.

— Вот и всё, — раздался довольный голос симбиота. — Теперь ты официально стал тяжелее на пару килограммов. Поздравляю. Больше не сломаешься от первого же удара.

— Спасибо, блин, — прохрипел я.

— Всегда пожалуйста. Кстати, там, кажется, Данилов идёт по коридору. Судя по звуку шагов — он в ярости. Наверное, хочет обсудить, почему ты сбежал с совещания. Удачи.

Я сел на кровати и прислушался. Действительно — шаги. Тяжёлые, уверенные. Данилов. И он явно был не в духе.

Я даже не успел толком отдышаться после мутации, как дверь в комнату распахнулась. Без стука. Без предупреждения. На пороге стоял Данилов. Его левая рука всё ещё была на перевязи, прижата к груди, но правая сжималась в кулак, а глаза метали молнии. Он выглядел как человек, который только что узнал, что его любимую винтовку использовали вместо лома.

— Смирнов! — рявкнул он. — Какого хрена ты не в тренажёрном зале?

Я моргнул.

— Данилов, у вас плечо прострелено. Вам вообще положено лежать в лазарете, а не...

— Я не спрашивал про моё плечо! — перебил он. — Я спросил, почему ты не тренируешься.

— Потому что вы ранены? — осторожно предположил я. — С кем мне спарринговать? С манекеном?

Данилов фыркнул. Это был тот самый фирменный фырк, который означал, что он считает мои аргументы жалкими отмазками.

— Не переживай, Смирнов. Я быстро найду, кто надерет тебе задницу. У меня ещё остались оперативники, которые не заняты. И некоторые из них, представь себе, тоже умеют драться. Не так хорошо, как я, но для тебя сойдёт.

Я застонал и сел на кровати, пытаясь привести себя в порядок.

— Данилов, я только что прошёл через мутацию. Укрепление костной структуры. Мои кости буквально ломались и срастались заново несколько минут назад. Мне бы отлежаться...

— Пять минут, — отрезал он, совершенно проигнорировав мои слова. — Чтобы собрался и был в зале. Опоздаешь — будешь бегать штрафные круги. Много.

— У вас плечо прострелено! — напомнил я. — Вы вообще не должны бегать!

— А я и не буду. Я буду стоять и смотреть, как ты бегаешь. И поверь, это доставит мне огромное удовольствие. Пять минут, Смирнов.

Он развернулся и вышел, даже не дав мне возможности возразить. Дверь захлопнулась. Я остался сидеть на кровати, мокрый от пота, всё ещё чувствуя остаточную боль в костях.

— Обожаю этого человека, — раздался в голове довольный голос симбиота. — У него приоритеты расставлены идеально. Плечо прострелено? Ерунда. Мутация костей? Мелочи. Тренировка по расписанию — вот что действительно важно.

— Заткнись, — пробормотал я, натягивая тренировочную форму.

— Молчу. Но ты всё ещё сидишь. Четыре минуты, кстати. Время тикает.

Я выругался сквозь зубы, зашнуровал берцы и побежал в тренажёрный зал. Похоже, отдых отменяется.

Я влетел в тренажёрный зал, всё ещё чувствуя остаточную боль в костях после мутации. Часы на стене показывали, что я уложился в четыре минуты из пяти. Данилов, стоявший у октагона, демонстративно посмотрел на часы и хмыкнул, но ничего не сказал.

В зале, как обычно, тягали железо несколько оперативников. Они были здесь всегда — фон, часть интерьера, как штанги и беговые дорожки. Но сегодня, когда я вошёл, они заулыбались. Не просто ухмыльнулись — заулыбались, как люди, которые знают что-то, чего не знаю я. Я удивлённо поднял бровь, но никто ничего не объяснил. Я прошёл к октагону, возле которого стоял Данилов с неизменной ухмылкой на лице. Его левая рука была на перевязи, но правая сжимала планшет, на котором, видимо, был расписан план тренировки.

А в октагоне стояли двое.

Два оперативника. Один — тот самый, что когда-то вырубил меня прикладом в спортзале. Светлые волосы, короткий ёжик, цепкие глаза. Второй — Ковалёв. У обоих на лицах играли те самые улыбки, которые я видел у остальных. И до меня начало доходить.

— Так, — сказал я, останавливаясь у входа в клетку. — Что здесь происходит?

Данилов повернулся ко мне, и его ухмылка стала ещё шире.

— Смирнов, ты уже научился драться один на один. Ты умеешь уклоняться, атаковать, контратаковать. Но заражённые редко нападают поодиночке. Ты видел это на рынке. Видел во дворе. Видел в метро. Поэтому с сегодняшнего дня мы начинаем отрабатывать бои с несколькими противниками. Двое на одного.

Я перевёл взгляд с Данилова на оперативников, потом обратно.

— Двое? Двое на одного? Данилов, я только что прошёл мутацию, у меня кости до сих пор...

— Не щадите мутировавшего засранца! — крикнул он оперативникам, перебивая меня.

Те переглянулись и размяли плечи.

— С удовольствием, — сказал оперативник со светлыми волосами, и его улыбка стала откровенно волчьей.

Я вздохнул, снял тренировочную куртку и зашёл в октагон. Сетка за мной закрылась с металлическим лязгом. Оперативники разошлись по углам — один слева, другой справа. Классический захват в клещи. Я встал в центре, прикидывая, кто атакует первым.

— Правила простые, — раздался голос Данилова снаружи. — Без оружия. До болевого или до нокдауна. Если продержишься три минуты, я засчитаю это как победу.

— Три минуты? — переспросил я. — Против двоих?

— Время пошло.

И они бросились.

Оперативники бросились на меня одновременно, но по-разному. Тот, что со светлым ежиком — я мысленно назвал его Блондин, потому что имени его до сих пор не знал — пошёл прямо, низко, явно целясь в корпус. Ковалёв заходил сбоку, чуть медленнее, явно выжидая момент. Классическая тактика: один отвлекает, второй бьёт.

Я ушёл от атаки Блондина перекатом вправо, пропуская его выпад мимо. Но Ковалёв уже ждал меня там. Его кулак летел мне в голову, и я едва успел подставить блок. Удар пришёлся в предплечье — глухо, тяжело. Мышцы отозвались знакомой вибрацией, но кости выдержали. Спасибо мутации. Раньше я бы уже корчился от боли, а теперь — просто принял удар и оттолкнул Ковалёва, разрывая дистанцию.

Я попытался контратаковать. Шаг вперёд, прямой удар в грудь Ковалёву. Но Блондин уже был тут как тут — его нога врезалась мне в бедро, сбивая атаку. Я пошатнулся, потерял равновесие на долю секунды, и Ковалёв тут же воспользовался этим: захватил мою руку и попытался провести бросок. Я вывернулся в последний момент, но пропустил короткий, хлёсткий удар в рёбра. Слева. От Блондина.

— Первая минута! — объявил Данилов снаружи. — Смирнов, ты слишком предсказуемо атакуешь!

— Я заметил! — рявкнул я, уходя в сторону.

Они снова наступали. Блондин — агрессивно, напористо, как бульдозер. Ковалёв — осторожно, расчётливо, как тактик, которым он и был. Я отступал, уклонялся, блокировал. Мышечная интуиция работала на пределе — я считывал их движения за долю секунды до атаки: вот Блондин чуть сместил вес на левую ногу — значит, сейчас будет удар правой. Вот Ковалёв дёрнул плечом — значит, сейчас захват. Я уходил, петлял, крутился между ними, как белка в колесе. Нейромышечная память фиксировала каждое их движение, каждый паттерн, каждую привычку. Удар Блондина — я ушёл вниз. Захват Ковалёва — я разорвал дистанцию. Но атаковать сам не мог. Как только я пытался нанести удар, второй противник тут же вмешивался. Блондин страховал Ковалёва. Ковалёв прикрывал Блондина. Они работали как единый организм, и я ничего не мог с этим поделать.

Ковалёв снова зашёл сбоку. Я развернулся к нему, чтобы встретить атаку, и тут же пропустил жёсткий удар от Блондина в плечо. Рука онемела на секунду. Я отскочил назад, тряся конечностью, чтобы вернуть чувствительность.

— Вторая минута! — голос Данилова был полон мрачного удовлетворения. — Смирнов, ты танцуешь или дерёшься?!

— Я открыт для предложений! — выкрикнул я, уклоняясь от очередного выпада.

— Предложение одно: начни атаковать первым! Дай им реагировать, а не наоборот!

Я стиснул зубы. Он был прав. Я всё время оборонялся, позволял им диктовать темп. Пора было что-то менять.

Блондин снова пошёл в атаку — прямой удар в лицо. Я ушёл с линии удара, но вместо того чтобы отступать, шагнул вперёд и врезал локтём ему в грудь. Он хрюкнул и отшатнулся. Я тут же развернулся к Ковалёву и ударил ногой — низко, в бедро, целясь в нервный узел. Ковалёв пошатнулся, и на секунду я оказался один на один с Блондином. Этого хватило. Я провёл серию — джеб, кросс, хук, — и Блондин ушёл в глухую оборону, прикрывая голову.

Но Ковалёв уже оправился. Он налетел сзади, захватил мою шею в удушающий, и я понял — если не вырвусь сейчас, бой окончен. Я рванулся вперёд, используя его же инерцию, и перебросил через плечо. Он рухнул на маты, но тут же попытался встать.

— Время! — рявкнул Данилов.

Я замер, тяжело дыша. Блондин стоял, потирая грудь. Ковалёв поднимался с матов, морщась. Я устоял на ногах, но чувствовал каждый пропущенный удар — плечо, рёбра, бедро. Синяки расцветут уже к вечеру, но кости целы. И это главное.

Данилов подошёл к сетке октагона, и я уже по его лицу понял — сейчас начнётся разнос. Так и вышло.

— Смирнов, — начал он ледяным тоном, — ты крутишься, как девка на танцах. Вертишься, уклоняешься, прыгаешь — а толку ноль. Ты продержался три минуты, и я засчитал победу. Но если бы это был реальный бой, ты бы уже лежал с перерезанным горлом. Знаешь почему?

— Потому что я не мог атаковать? — предположил я, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Именно. Ты тратишь все силы на оборону. Это хорошо, когда ты один и можешь ждать, пока противник устанет. Но заражённые не устают. Твари не устают. Ты можешь уклоняться хоть час — они будут наступать. Единственный способ победить в бою с несколькими противниками — это атаковать. Быстро. Жёстко. Выводить их из строя одного за другим, не давая им действовать вместе.

Он подошёл ближе к сетке и начал объяснять, жестикулируя здоровой рукой:

— Первое: всегда двигайся так, чтобы противники были на одной линии. Если они окружают тебя — ты труп. Второе: бей в уязвимые места. Колени, пах, горло. Не трать время на корпус — ты не пробьёшь броню или плотную мускулатуру с одного удара. Третье: используй одного противника как щит от другого. Заходи за него, толкай его на второго, путай их. Четвёртое...

Я слушал и пытался запомнить. Нейромышечная память работала, но тактику просто «запомнить» было мало — её нужно было применить на практике. А практика требовала ещё одного спарринга, и от одной мысли об этом мои рёбра начинали ныть с новой силой.

И тут в голове раздался голос симбиота:

— Кстати, о практике. Развитие нейромышечной памяти заполнено на девяносто семь процентов. Ещё один спарринг — и ты получишь новый уровень. Второй. А это значит — ускорение обучения, улучшение выполнения освоенных действий и, возможно, новая способность. Как в прошлый раз с мышечной интуицией. Ты же хочешь стать ещё сильнее?

— Я хочу не сдохнуть на тренировке, — мысленно огрызнулся я. — Это разные вещи.

— Разные, — согласился он. — Но результат один. Давай, попроси у Данилова ещё одну попытку.

Я вздохнул, вытер пот со лба и посмотрел на Данилова.

— Дайте мне ещё одну попытку.

Полковник осёкся на полуслове. Он явно не ожидал, что после такого разноса и изматывающего боя я попрошу добавки. Блондин и Ковалёв, стоявшие в углу октагона, переглянулись с одинаковым выражением: «Он что, самоубийца?». Но спорить не стали. В конце концов, это была их работа.

— Хорошо, — медленно произнёс Данилов. — Ещё три минуты. Но в этот раз — никаких поблажек. Блондин, Ковалёв — вы слышали. Покажите ему, что бывает, когда он слишком много о себе думает.

— С удовольствием, — хором ответили они.

— Начали! — скомандовал Данилов, и я бросился в атаку первым.

В прошлом бою я ждал, уклонялся, защищался — и в итоге меня загнали в угол. Теперь я решил действовать иначе. Лучшая защита — это нападение. Кажется, так говорил кто-то из великих. Или это был просто девиз Данилова, выбитый на невидимой табличке в его голове.

Первой целью я выбрал Ковалёва. Он был тактиком, мозгом этой пары, и если выбить его первым, Блондин останется без прикрытия. Я сократил дистанцию в два шага и нанёс прямой удар в голову. Ковалёв блокировал, но я не стал ждать — тут же добавил лоу-кик по бедру и, когда он пошатнулся, провёл серию: джеб, кросс, хук. Чисто. Жёстко. Как учил Данилов. Ковалёв ушёл в глухую оборону, прикрывая голову, и на секунду выбыл из боя.

Но Блондин уже был тут как тут. Его кулак просвистел у моего уха, и я едва успел уклониться. Он бил мощно, как кувалдой, и каждый его удар мог отправить меня в нокаут. Я ушёл в сторону, толкнул Ковалёва на Блондина — они столкнулись, запутались на долю секунды. Я использовал это мгновение, чтобы нанести удар Блондину в печень. Он хрюкнул и согнулся, но не упал. Чёрт. Удар был хороший, но он оказался крепче, чем я думал.

Они перестроились быстрее, чем я ожидал. Ковалёв оправился и начал заходить с фланга. Блондин выпрямился, встряхнулся и снова пошёл в атаку. Я понял: они больше не дадут мне застать себя врасплох. Я попытался снова толкнуть Ковалёва на Блондина, но Ковалёв уже ждал этого — он ушёл в сторону, и я промахнулся, потеряв равновесие на долю секунды. Блондин тут же воспользовался этим: его удар врезался мне в плечо, и рука онемела.

— Не давай им заходить с флангов! — рявкнул Данилов. — Держи их перед собой! Двигайся!

Я двигался. Постоянно. Ни одной секунды на месте. Шаг влево — Блондин промахивается. Шаг вправо — Ковалёв теряет позицию. Я заходил за Блондина, используя его массивное тело как щит от Ковалёва. Я толкал их друг на друга, путал, заставлял ошибаться. И это работало. Не идеально. Не без потерь — пара ударов всё же достигала цели, и синяки на моём теле множились. Но я больше не был загнанной в угол жертвой. Я был охотником, который не даёт дичи окружить себя.

Но опыт есть опыт. Блондин и Ковалёв провели вместе десятки, если не сотни спаррингов. Они знали друг друга как свои пять пальцев. Они использовали каждую мою ошибку, каждую мелочь: чуть опустил локоть — и туда тут же прилетает удар. Чуть замешкался с разворотом — и Ковалёв уже захватывает мою руку. Чуть потерял концентрацию — и Блондин сокращает дистанцию, не давая передышки.

Я держался. Держался на нейромышечной памяти, которая фиксировала их паттерны. Держался на мышечной интуиции, которая считывала их движения за долю секунды до атаки. Держался на упрямстве, которое Данилов вбивал в меня все эти дни. Но этого всё ещё было недостаточно для победы. Я мог не проигрывать. Но и выиграть пока не мог.

Интерфейс мигнул.

Это было не просто мерцание — это была та самая золотистая вспышка, которую я уже видел однажды. Тогда, на тренировке с ножом, когда нейромышечная память поднялась до первого уровня. Я знал, что это значит. Знал — и не успел ничего сделать.

— О, да! — радостно воскликнул симбиот. — Девяносто восемь... девяносто девять... сто! Поздравляю, ты только что добил шкалу прогресса. И знаешь... — его голос стал до отвращения ехидным, — на твоём месте я бы сейчас лёг на землю.

Я опустил глаза. Перед внутренним взором уже разворачивалось сообщение интерфейса, подсвеченное золотым:

Нейромышечная память: уровень 1 → уровень 2.

Запуск перестройки нейронных связей.

Внимание: возможен сильный болевой синдром. Рекомендация: принять горизонтальное положение.

— Твою мать... — прошептал я.

Я попытался поднять руку, чтобы остановить спарринг. Попытался крикнуть, что нужна пауза. Но перед глазами уже всё поплыло. Мир превратился в размытое пятно — Блондин и Ковалёв, ещё секунду назад бывшие чёткими фигурами, теперь казались тенями в тумане. Язык онемел. Мышцы отказывались подчиняться.

И тут прилетел удар.

Блондин не видел, что со мной происходит. Он просто воспользовался моментом — и его кулак врезался мне в челюсть. Чисто. Жёстко. Без поддавков, как и просил Данилов. Удар был такой силы, что я отлетел назад и рухнул на пол. Но боль от удара была ничем по сравнению с тем, что началось следом.

Перестройка.

Я помнил боль от первой перестройки нейромышечной памяти. Помнил, как скрутило тело на полу тренировочного зала, как искры сыпались из глаз, как каждая нервная клетка кричала. Но то была прогулка в парке. Лёгкий бриз. Детский лепет.

Теперь же боль пронзила каждую клетку тела — от кончиков пальцев до основания черепа. Как будто миллион раскалённых игл одновременно вонзились в каждый нерв. Как будто кто-то пропустил через меня электрический разряд и продолжал держать, не отпуская. Меня выгнуло дугой. Спина заскрипела, плечи вывернулись, пальцы скрючились. Я заорал — не сдерживаясь, в полный голос, так, что эхо заметалось по тренажёрному залу. Крик сам вырывался из горла. Тело дёргалось на матах, как в эпилептическом припадке, и я ничего не мог с этим поделать. Только терпеть. Только ждать, пока это закончится.

Где-то на периферии сознания я слышал крики — кажется, Данилов орал на Блондина, требуя объяснений. Ковалёв оправдывался, говорил, что не бил так сильно. Кажется, кто-то вызывал медиков. Но всё это было далеко, как сквозь толстый слой воды. А здесь, в центре моего существа, была только боль. И симбиот, который молчал, но я чувствовал его присутствие. Он не комментировал. Не ехидничал. Просто был рядом, и это помогало.

Сколько это длилось — минуту, две, десять, — я не знал. Время потеряло смысл. Но в какой-то момент боль начала отступать. Сначала — из пальцев. Потом — из рук. Потом — из груди. Она схлынула волной, оставив после себя звенящую пустоту и странное, почти эйфорическое облегчение. Я лежал на матах, мокрый насквозь, и смотрел в потолок. Перед глазами плыли строки интерфейса:

Перестройка нейронных связей завершена.

Нейромышечная память: уровень 2.

Коэффициент обучения: х3.0 относительно базового.

Коэффициент выполнения освоенных действий: х2.0 относительно базового.

Мышечная интуиция: уровень 1 → уровень 2. Эффективность повышена.

— Вот и всё, — тихо произнёс симбиот. — Ты справился. Поздравляю. Теперь ты официально стал ещё быстрее. И ещё опаснее.

Я ничего не ответил. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло регенерации. Она уже начала работать — мышцы расслаблялись, синяки от спарринга исчезали, челюсть переставала ныть. А где-то надо мной уже склонились встревоженные лица — Данилов, Блондин, Ковалёв. Я попытался улыбнуться. Кажется, получилось не очень.

Глава 6

Стук в дверь вырвал меня из сна. Громкий, настойчивый — так стучат, когда ждать больше не могут. Я сел на кровати, протирая глаза, и бросил взгляд на часы. Семь утра. После вчерашней тренировки я спал всего четыре часа, и тело всё ещё помнило каждый пропущенный удар. Данилов после повышения нейромышечной памяти до второго уровня решил, что я теперь неубиваемый суперсолдат. Спойлер: я не был.

Я доплёлся до двери и открыл. На пороге стоял Ковалёв — уже при полном параде, свежий, как огурчик, будто и не он вчера выбивал из меня дух в октагоне.

— Смирнов, Соболев вызывает, — сказал он без предисловий. — Срочно. Сказал, чтобы ты тоже был.

— Тоже? — я протёр глаза. — А кто ещё?

— Данилов уже там. Машка тоже. И Рябинин. Похоже, что-то серьёзное.

Я кивнул и подавил зевок.

— Дай мне пару минут. Умоюсь и приду.

Ковалёв кивнул и исчез за дверью. Я вернулся в комнату и начал одеваться, пытаясь разогнать остатки сна. Мышцы гудели, веки слипались. Регенерация работала, но даже она не успевала за тем темпом, который задал Данилов. Три уровня нейромышечной памяти — это, конечно, круто. Но организм, даже усиленный симбиотом, всё ещё требовал отдыха.

Симбиот, как всегда, не упустил момента:

— Знаешь, регенерация медленно, но верно приближается к новому уровню. Я тут посчитал: если ты продолжишь в том же духе, то ещё пара недель — и получишь второй уровень.

Я натянул футболку и усмехнулся собственному отражению в зеркале.

— Может, мне специально на тренировках больше получать? Пропускать удары, подставляться? Чтобы быстрее прокачаться?

— О, да, — саркастически протянул он. — Гениальный план. Данилов будет в восторге. «Смирнов, почему вы пропускаете удары?» — «Я прокачиваю регенерацию, товарищ полковник!» — «Ах, ну тогда конечно, продолжайте». Он тебя так прокачает, что никакая регенерация не поможет.

Я фыркнул, зашнуровывая берцы.

— Ну а что? Эффективно же. Больно, но эффективно.

— Больно — это мягко сказано. Но ты прав: если хочешь быстрее получить уровень, нужно чаще получать урон. Только не нарывайся специально. У тебя и так неплохо выходит случайно. Ты вообще-то довольно часто попадаешь в ситуации, где тебя бьют. Так что прогресс идёт.

— Утешил, — хмыкнул я и вышел в коридор.

Я зашёл в кабинет Соболева и сразу понял: собрание серьёзное. У стены, на полотне для проектора, висела огромная карта заражённого района, испещрённая красными и синими пометками. Данилов сидел в кресле, всё ещё с перевязанной рукой, но уже без фиксирующей повязки. Ковалёв стоял у окна, скрестив руки. Машка сидела на стуле у двери.

Но больше всего меня удивило присутствие Рябинина. Старик сидел в кресле с прямой спиной, одетый всё в тот же старый военный китель, и выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что ходил на секретные совещания. Я поймал его взгляд, и он едва заметно кивнул мне. Ему бы отдыхать, отлёживаться после всего пережитого, а он снова ввязывался во всякие авантюры. Впрочем, чему я удивляюсь? Мы все здесь были такими.

— Алексей, проходите, садитесь, — Соболев жестом указал на свободный стул.

Я сел и приготовился слушать. Профессор выглядел уставшим — мешки под глазами, взъерошенные волосы, — но в его глазах горел знакомый огонёк. Тот самый, который появлялся, когда у него были новости.

— У меня две новости, — начал он, и я мысленно приготовился к худшему. — Хорошая и плохая. С какой начать?

— С хорошей, — сказала Машка. — Плохих нам за последние дни хватило.

— Хорошая, — кивнул Соболев, — заключается в том, что чиновники наконец-то одобрили разведывательные операции. Они взбудоражены. Перспектива заражения всего города, а затем и области, их пугает. Мы получили карт-бланш на рейды в заражённый район. Можем действовать.

В кабинете повисла пауза. Я ждал.

— А плохая? — спросил Данилов.

— А плохая, — Соболев вздохнул, — заключается в том, что людей они не дадут. Ни одного человека. Ни одного дополнительного оперативника. Лаборатория должна справляться своими силами.

Я фыркнул. Машка тихо выругалась. Данилов просто покачал головой, как будто ничего другого и не ожидал.

— Я даже не сомневался в них, — сказал я. — Одобрить операции — пожалуйста. А дать людей, чтобы эти операции не стали самоубийственными — нет, это слишком дорого.

— Именно, — подтвердил Соболев. — Бюджет, ресурсы, репутационные риски. Им проще списать всё на «секретную лабораторию», которая действует автономно. Если мы провалимся — они не при делах. Если справимся — они скажут, что это их заслуга.

В голове раздался знакомый голос. Симбиот, как всегда, не мог промолчать:

— Классические чинуши. Беспокоятся только о деньгах в карманах и своём лице перед народом. Я, конечно, не человек, но даже мне очевидно: эти ребята — просто костюмы с галстуками, внутри которых нет ничего, кроме амбиций и паранойи. Дай им волю — они бы и этот кабинет списали, лишь бы не отвечать за последствия. Ты заметил, как они напуганы? Не вирусом — ответственностью. Вирус им по боку, пока он не угрожает их креслам. А теперь, когда запахло жареным, они готовы одобрить что угодно, лишь бы не участвовать.

— И что ты предлагаешь? — мысленно спросил я.

— Ничего. Просто констатирую факт. Но, знаешь, в чём-то они правы. Вы, люди, слишком привязаны к своим бюрократическим процедурам. А мы, вирусы, действуем проще: выживает сильнейший. Может, тебе стоит взять с нас пример? Меньше слов — больше дела. У тебя есть отряд. У тебя есть оружие. У тебя есть я. Чиновники не дают людей? Плевать. Ты уже доказал, что можешь справляться и без них. Теперь у тебя есть Машка, Рябинин, Ковалёв. Это отряд. Маленький, но отряд. Так что пусть чинуши сидят на своих креслах и трясутся за свои бюджеты. А ты делай то, что умеешь: выживай. И убивай тех, кто мешает выживать другим.

Я хмыкнул про себя. Иногда симбиот говорил дельные вещи.

Соболев между тем продолжал:

— Но даже при отсутствии дополнительных людей мы можем действовать. У нас есть вы — все, кто здесь собрался. У нас есть оружие. У нас есть данные. И у нас есть время. Пока чиновники думают, мы будем работать. Первый разведывательный рейд я планирую начать уже завтра.

Данилов встал и подошёл к карте. Его левая рука всё ещё висела на перевязи, но двигался он так, будто уже забыл о ранении. Он взял указку и обвёл несколько участков в центре заражённого района — те самые, которые на карте были обведены красным.

— Итак, — начал он, и его голос приобрёл ту самую командирскую жёсткость, которая не оставляла сомнений: сейчас будут ставить боевую задачу. — Разведка. Мы ищем того, кто стоит за распространением вируса. Назовём его «кукловодом». У нас есть основания полагать, что этот человек — или группа лиц — прячется где-то в заражённом районе. Но не на поверхности. Там слишком опасно даже для него. Он где-то под землёй. В бетоне. В старых бункерах, о которых мало кто знает.

Он ткнул указкой в карту, и я увидел, что красные круги обведены вокруг нескольких точек.

— Здесь, здесь и здесь, — продолжал он, — находятся старые подземные комплексы. Ещё советской постройки. Бомбоубежища, командные пункты, технические тоннели. Часть из них заброшена, но не все. В некоторые есть доступ с поверхности и именно там может прятаться наш противник. Обследование ближайшего комплекса — задача вылазки.

Я смотрел на карту и слушал, как Данилов расписывает детали: маршрут выдвижения, состав группы, порядок зачистки, запасные пути отхода. Его палец скользил по карте, как у хирурга, который знает каждую мышцу, каждый нерв, каждый сосуд. И тут меня осенило.

Я вдруг увидел всю структуру лаборатории так ясно, будто кто-то включил свет. Соболев и Данилов. Два человека, на которых всё держалось. Но держалось по-разному. Соболев — это мозг. Он отвечал за бюрократию, за финансы, за разработки. Он выбивал одобрения у чиновников, писал отчёты, прикрывал наши задницы перед министерством. Он сидел в кабинете и работал с бумагами, с анализами, с пробирками. Он был учёным. Стратегом. Тем, кто видит картину целиком.

А Данилов — он был руками. Тем, кто делал физическую работу. Он планировал операции, тренировал бойцов, вёл людей в бой. Он был тем, кто вытаскивал нас из ада на рынке и в заражённом районе. Он был тактиком. Тем, кто видит детали.

И вместе они составляли идеальный механизм. Мозг и мышцы. Учёный и воин. Тот, кто думает, и тот, кто делает. Я смотрел на Данилова, который всё ещё водил указкой по карте, и думал о том, что нам повезло. Не каждому отряду достаются такие командиры.

— Смирнов, — голос Данилова вырвал меня из размышлений. — Ты вообще слушаешь?

— Так точно, — ответил я. — Подземный комплекс. Зачистка. Ищем кукловода.

— Хорошо.

Данилов закончил с картой и уже собирался отпустить нас готовиться к вылазке, когда со своего места поднялся Соболев. Я сразу заметил перемену в его лице — усталость никуда не делась, мешки под глазами остались, но в глазах зажёгся тот самый огонёк, который я видел каждый раз, когда профессор собирался показать что-то действительно интересное. Детский восторг учёного, который только что изобрёл новую игрушку и теперь жаждет ею похвастаться.

— Минуту, полковник, — сказал он. — Прежде чем вы уйдёте, у меня есть кое-что ещё.

Он взял с пульт и переключил изображение. Карта заражённого района исчезла, уступив место другому слайду. И я замер.

На экране был меч.

Он отдалённо напоминал катану — изогнутое лезвие, длинная рукоять, — но был шире, массивнее, с более агрессивным профилем. Вдоль лезвия шла странная полоса, слегка красноватая, будто в металл вплавили что-то инородное. Рукоять выглядела технологичной — с несколькими кнопками и индикаторами, как у оружия из фантастических фильмов. Гарда отсутствовала, но вместо неё лезвие плавно переходило в рукоять через массивное кольцо, которое, кажется, служило одновременно и защитой для руки, и балансиром.

— Это, — с гордостью произнёс Соболев, — прототип особого оружия. Мы назвали его «Жар-птица». Пока неофициально.

Он подошёл к экрану и начал рассказывать, и его голос приобрёл те самые профессорские интонации, с которыми он когда-то объяснял мне строение моих мутировавших мышц. Глаза горели, руки жестикулировали, и он был похож на ребёнка, который распаковывает подарок на Новый год.

— Последняя вылазка многое показала. Огонь против заражённых и мутантов оказался чрезвычайно эффективен. Особенно белый фосфор. Но у патронов есть свойство заканчиваться. Вы сами с этим столкнулись, Алексей. Когда вы расстреляли все заряды, то остались с ножом против твари, которая была в десятки раз сильнее вас. Нож — это хорошо. Но против мутировавших особей он практически бесполезен. А патроны, увы, не бесконечны.

Он ткнул пальцем в экран, и изображение меча увеличилось, показывая детали.

— Поэтому мы разработали это. Лезвие способно нагреваться до трёхсот градусов Цельсия за считанные секунды. При контакте с плотью — мгновенный ожог, прижигание раны, шок. Заражённые не чувствуют боли, но выжигать их — это совсем другой уровень. Ткани разрушаются быстрее, чем регенерируют. Даже у мутантов.

Он нажал кнопку на пульте, и слайд сменился — теперь на экране была анимированная схема меча в разрезе.

— Но это ещё не всё. Вот здесь, — он указал на красноватую полосу вдоль лезвия, — проходит канал для легковоспламеняющейся жидкости. При нажатии кнопки на рукояти, вот этой, — он ткнул в увеличенное изображение рукояти, — меч совершает впрыск жидкости на цель. Это приводит к мгновенному возгоранию. Вы буквально поджигаете противника одним ударом. А если учесть, что лезвие уже раскалено, то эффект будет... впечатляющим.

В кабинете повисла тишина. Я смотрел на меч, и в голове у меня крутилась только одна мысль: «Это самая крутая штука, которую я когда-либо видел». Машка, кажется, думала о том же — она подалась вперёд, и её глаза горели не хуже, чем у Соболева.

— Правда, есть нюанс, — добавил профессор, и его тон стал чуть менее восторженным. — Это прототип. Он ещё не протестирован в боевых условиях. Жидкость для впрыска ограничена — полного баллона хватает примерно на три применения. После этого требуется перезарядка. И он тяжёлый. Около четырёх килограммов. Но я думаю, что с твоими новыми костями, Алексей...

— Я возьму его, — сказал я, перебивая его.

Соболев моргнул, потом улыбнулся. Данилов хмыкнул. А симбиот в голове ехидно протянул:

— Ну конечно, ты возьмёшь. Ты и от ножа-то не мог оторваться, а тут целый меч. С подогревом. И с функцией поджигания. Ты, наверное, в детстве мечтал стать рыцарем-джедаем?

— Заткнись, — беззлобно ответил я. — Это будет мой меч.

Соболев, явно довольный произведённым эффектом, продолжил. Он переключил слайд, и на экране появилось изображение ножен — таких же технологичных, как и сам меч. Они были массивными, с явно выраженными техническими элементами: индикаторами заряда, контактами в устье и каким-то цилиндрическим утолщением в нижней части.

— Разумеется, меч — это только половина системы, — сказал он. — Не менее важны ножны. Они выполняют сразу две функции. Во-первых, защита от внешней среды. Лезвие с нагревательным элементом и каналом для легковоспламеняющейся жидкости требует бережного обращения. Ножны герметичны и предохраняют меч от грязи и влаги.

Он увеличил изображение нижней части ножен.

— Во-вторых, и это самое важное, ножны служат аккумулятором. В них встроен мощный блок питания, который заряжает меч, когда тот находится в ножнах. Без ножен меч работает около пяти минут в активном режиме — нагрев плюс впрыск. С ножнами время автономной работы увеличивается до двадцати минут. Зарядки блока хватает примерно на три полных цикла использования, после чего ножны нужно подключать к стационарному источнику питания. Это, конечно, минус. Но в полевых условиях двадцати минут активного боя, как вы понимаете, более чем достаточно для одной операции.

Он сделал паузу и виновато добавил:

— Из-за аккумулятора ножны получились довольно тяжёлыми. Ещё около трёх килограммов. Вместе с мечом — семь. Это серьёзный вес для дополнительного оружия, но я подумал, что с твоими новыми костями и усиленной мускулатурой...

— Я справлюсь, — усмехнулся я.

— Верно, — кивнул Соболев. — И последнее. Баллон с легковоспламеняющейся жидкостью встроен в рукоять. Запасные баллоны идут в комплекте и крепятся на поясе. Замена в полевых условиях занимает около минуты. Не быстро, но терпимо.

Данилов хмыкнул, разглядывая изображение меча на экране, и его губы растянулись в той самой ухмылке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Значит, мечи, — произнёс он задумчиво. — Сначала дробовики с белым фосфором, потом броня из секретного сплава, теперь огненные клинки. Ещё пара недель — и мы все станем чёртовыми самураями. Не хватает только кодекса чести и церемониального чаепития перед боем.

— Кодекс чести у нас уже есть, — неожиданно подала голос Машка. — Не бросать своих. И убивать тварей. По-моему, достаточно.

Данилов усмехнулся и повернулся к собравшимся.

— Ладно, с оружием разобрались. Теперь о составе группы. На разведку идём не все. Я, Смирнов, Ковалёв — это костяк. Но есть ещё двое.

Он посмотрел на Машку.

— Мария идёт с нами. Она хорошо знает район — выросла там, знает каждую подворотню. На карте многого нет, а она может подсказать места, о которых не знают даже спутники. Возражения?

Машка молча покачала головой. Возражений не было.

— Рябинин, — Данилов перевёл взгляд на старика, — остаётся здесь. Но не просто так. У него другая задача, не менее важная. Среди спасённых начинаются волнения. Люди сидят без дела уже второй день, нервничают. Им непонятно, что происходит, почему их не эвакуируют дальше, почему они заперты в лаборатории. Они начинают роптать. А Рябинин имеет среди них большой вес — он командовал обороной дома, он ветеран, его уважают. Он сможет их успокоить. Объяснить, что мы делаем всё возможное. Что они в безопасности. Что нужно просто подождать.

Старик кивнул, и в его старых глазах снова зажёгся тот самый живой огонёк.

— Сделаю, — сказал он коротко. — Не впервой с людьми работать. В сорок пятом я целую роту в бой поднимал под обстрелом. А тут — просто поговорить. Справлюсь.

Я слушал Данилова и мысленно восхищался. Полковник продумал всё. Он не просто собирал отряд для вылазки — он уже предусмотрел и возможные нападки со стороны спасённых, и необходимость держать их в узде, и ценность местного проводника. Он видел картину целиком, на несколько ходов вперёд.

— Сильный тактик, — заметил симбиот в голове. — Очень сильный. Он не просто воюет — он управляет. Людьми, ситуацией, временем. Даже когда у него прострелено плечо, он продолжает думать на три шага вперёд. Мне это нравится. Если бы он был вирусом, мы бы с ним захватили мир за неделю.

— К счастью, он не вирус, — ответил я. — Он на нашей стороне.

Данилов тем временем закончил и обвёл всех взглядом.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда все свободны. Отдыхайте, высыпайтесь, проверяйте снаряжение. Вылазка завтра утром.

Все начали подниматься, но он добавил:

— Кроме Смирнова. Ему нужно на тренировку. Будем учиться обращаться с длинным клинком.

Я закатил глаза, но спорить не стал.

***

Мы стояли в тренировочном зале уже второй час. Точнее, стоял я, а Данилов расхаживал вокруг меня, как хищник, и комментировал каждое моё движение. В руках у меня был бамбуковый меч — учебный, лёгкий, но достаточно сбалансированный, чтобы имитировать настоящее оружие.

— Выпад. Ещё. Смирнов, ты держишь его как бейсбольную биту. Это меч, а не дубина. Центр тяжести — в рукояти. Ты должен чувствовать лезвие как продолжение руки. Ещё выпад. Стойка шире. Ноги — пружины. Ещё.

Я вздохнул и повторил движение. Мышцы гудели. После вчерашних спаррингов, после повышения уровня нейромышечной памяти, после того, как Данилов гонял меня всё утро, я чувствовал себя выжатым лимоном. А он всё не унимался.

— Ты слишком много думаешь, — сказал он, заметив моё состояние. — Меч — это не математика. Это инстинкт. Тело должно знать, что делать, ещё до того, как мозг осознает угрозу. У тебя есть нейромышечная память — используй её. Впитывай движения. Повторяй, пока они не станут частью тебя.

Я повторил. Ещё. И ещё. И ещё.

— Уже лучше, — признал он. — Но всё ещё недостаточно. Ты дерёшься как новобранец, который выучил пару приёмов из учебника. А я хочу, чтобы ты дрался как мастер. Как человек, для которого меч — не оружие, а часть тела. Как Миямото Мусаси.

Я опустил бамбуковый меч и вытер пот со лба. Имя показалось смутно знакомым.

— Это тот самый самурай? Который написал «Книгу пяти колец»?

— Он самый, — кивнул Данилов. — Сильнейший мечник в истории Японии. Провёл больше шестидесяти поединков и не проиграл ни одного. И знаешь, в чём был его секрет?

— В технике?

— В тактике. — Он подошёл ближе. — Мусаси никогда не полагался только на меч. Он использовал всё, что мог. Окружение. Погоду. Психологию противника. Однажды он опоздал на поединок на несколько часов, и его противник, Сасаки Кодзиро, был в такой ярости, что потерял концентрацию.

Данилов остановился прямо передо мной и заглянул мне в глаза.

— Ты должен стать таким же, Смирнов. У тебя есть симбиот. У тебя есть мутации. У тебя есть регенерация, нейромышечная память, мышечная интуиция, чёртов огненный меч. У тебя есть я, Ковалёв, Машка, Соболев. У тебя есть всё, чтобы победить. Но ты должен использовать больше. Понимаешь? Каждое преимущество. Каждую мелочь. Каждый ресурс. Если ты этого не сделаешь — ты проиграешь. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но проиграешь.

Я смотрел на него и молчал. Он редко говорил так серьёзно. Обычно он орал, подгонял, насмехался. А сейчас — просто говорил. И от этого его слова звучали весомее любых криков.

— Я постараюсь, — сказал я наконец.

Данилов покачал головой.

— Этого недостаточно, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Стараний недостаточно. Я хочу, чтобы ты выложился на двести процентов. Ты — лучшее оружие, которое у нас есть. Я не позволю тебе быть тупым. Я сделаю тебя острым. Будешь резать всё, к чему прикоснёшься. Даже то, что резать невозможно. Понял?

— Понял, — ответил я, и на этот раз это было правдой.

— Тогда продолжим. Выпад. Ещё. Ещё. Ещё.

Глава 7

Утро встретило нас холодным светом гаражных ламп и гулом прогреваемых двигателей. Я стоял у броневика, проверяя снаряжение, и слушал, как Данилов в очередной раз проговаривает детали операции. Ковалёв возился с планшетом, загружая карты подземных комплексов. В гараже пахло бензином, оружейной смазкой и тем особым запахом, который бывает только перед выездом — смесью напряжения и готовности.

— Значит так, — говорил Данилов, сверяясь с планшетом, — заходим через старую насосную станцию. Она примыкает к первому бункеру. Если там кто-то есть, они наверняка заминировали подходы...

Дверь гаража открылась, и я обернулся. И замер.

В гараж вошла Маша. Но это была не та Маша, которую я видел вчера — в простой футболке и с «калашниковым» наперевес. На ней была броня. Но если наши комплекты были стандартными, подогнанными на скорую руку, то этот сидел на ней как влитой. Буквально. Броня облегала её тело, повторяя каждый изгиб — плечи, талию, бёдра. Она не выглядела громоздкой. Она выглядела... органичной. Как вторая кожа. И эта вторая кожа подчёркивала всё то, что раньше скрывала мешковатая одежда.

Мой взгляд сам собой скользнул по её фигуре и задержался чуть ниже спины. Слишком долго. Непростительно долго.

— Вау, — раздался в голове голос симбиота, и в нём звучало искреннее восхищение. — Я, конечно, всего лишь вирус, у меня нет гормонов и репродуктивной системы. Но я считываю твои нейроны. И должен признать: у тебя отличный вкус. Она великолепна. Броня подчёркивает всё, что нужно, и даже больше. Ты заметил, как она...

— Заткнись, — мысленно бросил я.

— Молчу. Но ты всё ещё пялишься. И она это заметила.

Действительно. Маша остановилась в нескольких шагах от меня и встретила мой взгляд. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке — не дерзкой, не злой, а почти... милой. Но голос прозвучал с той самой фирменной сталью:

— Смирнов, если ты будешь так пялиться, я выколю тебе глаз.

Ковалёв за моей спиной тихо хрюкнул от смеха. Данилов даже не обернулся, но я готов был поклясться, что он ухмылялся.

— Я не пялился, — соврал я. — Я оценивал броню. Соболев постарался. Отличная подгонка.

— Конечно, броню, — она усмехнулась и прошла мимо меня к броневику. — А я уж подумала, что ты на мою задницу смотрел.

— И на задницу тоже, — честно признался я. — Но броня действительно хорошая.

Маша обернулась и посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже научился распознавать: смесь раздражения, удивления и чего-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. Потом она покачала головой и забралась в десантный отсек.

Ковалёв, всё ещё ухмыляясь, хлопнул меня по плечу.

— Знаешь, Смирнов, — сказал он, понизив голос, чтобы Маша не услышала, — такая женщина и избу подожжёт и коня из избы вытащит. И тебе ещё за что-нибудь глаз выколет. Просто для профилактики.

Я рассмеялся. Честно, открыто — впервые за долгое время.

— Ты прав. Она может. Но знаешь что? Я почему-то не против.

Мы ударились кулаками — тот самый дружеский жест, который заменял слова. Потом Ковалёв подхватил свой дробовик и полез в десантный отсек. Я задержался на секунду, поправляя меч. Он висел на поясе в ножнах, и я всё ещё не привык к нему. Семь килограмм стали и технологии — не так уж много, но ощущался он иначе, чем винтовка или дробовик. Более... лично. Более интимно. Как будто это оружие было не просто инструментом, а частью меня.

Я забрался в броневик и сел рядом с Ковалёвым. Напротив устроилась Машка, положив свой «калашников» на колени. Данилов, как всегда, занял место у выхода. Броневик тронулся, и мы выехали из гаража в серое утро. Впереди был подземный комплекс. Впереди был враг, которого мы ещё не знали. Но теперь у нас был план. И у меня был меч.

Броневик трясся на ухабах, и в десантном отсеке стоял привычный шум двигателя. Я сидел, придерживая меч, и смотрел на Машку. Она проверяла свой автомат — привычным, отработанным движением, как будто делала это тысячу раз.

Данилов, сидевший у выхода, тоже заметил это. Он кивнул на её оружие и спросил, перекрикивая гул мотора:

— Мария, почему ты не взяла бесшумную винтовку? Всё ещё таскаешь этот старый «калашников».

Машка подняла голову, и её лицо на мгновение стало серьёзным. Она прижала автомат к груди — не как оружие, а как что-то гораздо более личное.

— Это автомат отца, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь. — Он афганец. Прошёл две войны с этим автоматом. А потом достался по наследству мне.

Она провела ладонью по поцарапанному цевью, и на секунду её глаза стали мягче. Но тут же она встряхнулась и добавила уже с привычной дерзостью:

— И не переживайте, полковник. Соболев дал мне хороший глушитель. Стреляет тихо, не хуже ваших винтовок. Я не подведу.

Данилов хмыкнул и ничего не ответил. Но я видел, как он посмотрел на неё — с тем самым выражением, которое у него появлялось, когда он понимал что-то без слов. Привязанность к оружию отца. Он понимал это. Возможно, лучше, чем кто-либо другой.

В десантном отсеке повисла тишина. Каждый настраивался на миссию по-своему. Машка проверяла магазины к своему автомату, периодически поглаживая поцарапанное цевьё — жест, который, кажется, стал для неё чем-то вроде ритуала. Ковалёв что-то высматривал на планшете, прокладывая маршрут. Я сидел, придерживая меч в ножнах, и прокручивал в голове всё, чему учил меня Данилов. Стойка. Выпад. Центр тяжести. Использовать всё.

Броневик замедлился, а затем остановился. Я поднял голову и посмотрел на Данилова. Он сидел у выхода, и его левая рука всё ещё была на перевязи, хотя он уже пытался ею двигать.

— Данилов, — сказал я, — почему вы поехали с нами? Вы ещё не выздоровели для операции. Вам бы в лазарете лежать, а не по заражённому району кататься.

Данилов усмехнулся и наклонился вперёд. Он поднял с пола у своих ног небольшой пластиковый кейс, который я сначала не заметил. Щёлкнул замками и открыл его. Внутри, в поролоновых ложементах, лежал компактный ноутбук и около десятка микродронов — таких же, как те, что мы использовали в прошлом рейде. Только эти были ещё меньше, размером с крупную монету.

— Сегодня, Смирнов, я буду вашими глазами, — сказал он. — Просто сидеть на месте — это не моё. А так я хотя бы помогу с заданием. Буду вести разведку, пока вы идёте. Предупреждать об опасности. Координировать. Как оператор, только с боевым опытом.

Я посмотрел на дронов, потом на Данилова. Его глаза смотрели твёрдо. Спорить было бессмысленно.

— Понял, — сказал я и выбрался из броневика.

Я выбрался из броневика и огляделся. Мы стояли перед массивными железными воротами — старыми, ржавыми, но всё ещё крепкими. Это был один из контрольно-пропускных пунктов, отделяющий оцеплённый район от остального города. Вдоль забора тянулись ряды колючей проволоки, а на вышке дежурил пулемётчик. У ворот стояли несколько военных в стандартной армейской форме — не в той высокотехнологичной броне, что была у нас, а в обычных бронежилетах и касках.

Один из них, коренастый мужик с красным лицом и погонами сержанта, заметил нас и неспешно направился к броневику. Он шёл вразвалочку, сплёвывая на землю, и всем своим видом выражал презрение. Я сразу понял: этот тип из тех, кто считает себя хозяином положения, даже если по званию он всего лишь сержант.

— Ну чё, — произнёс он, подходя ближе и окидывая нас ленивым взглядом, — вы что-ли из лаборатории? Лошки учёные? Я тут вторые сутки торчу, меня со смены не отпускают, пока вас не запустят. Так что давайте шустрее, показывайте документы, и валите уже в свою заразу.

Ковалёв, стоявший рядом со мной, напрягся. Я буквально почувствовал, как у него заходили желваки под шлемом.

— Сержант, — сказал он ледяным тоном, — мы выполняем боевую задачу. Попрошу соблюдать субординацию и уважение.

— Субординацию? — сержант хохотнул и сплюнул снова, на этот раз — прямо под ноги Ковалёву. — Ты мне тут про субординацию не рассказывай, учёный. Я на блокпосту главный. А вы — просто кучка лабораторных крыс, которых послали непонятно зачем. Вот когда вы там, в своём районе, сдохнете, я и бровью не поведу. Понял?

Ковалёв сделал шаг вперёд. Его рука сжалась в кулак. Ещё секунда — и он бы ударил сержанта прямо в его красную, самодовольную морду. Я схватил его за плечо.

— Ковалёв, не надо. Он того не стоит.

— Да пошёл ты! — рявкнул сержант, заметив движение Ковалёва. — Ещё дёрнешься — и я тебя самого за ворота не пущу. Будешь тут со мной стоять, пока не поумнеешь.

Я перевёл взгляд на Ковалёва. Тот кипел от ярости, но мой хват держал его на месте.

— Спокойно, — тихо сказал я. — Мы здесь не для того, чтобы драться с военными. У нас задача. Помнишь? Пусть говорит что хочет. Мы пойдём и сделаем свою работу. А этот... останется здесь.

Я всё ещё держал Ковалёва за плечо, когда задняя дверь броневика с грохотом распахнулась. Из машины вышел Данилов. Левая рука на перевязи, правая сжата в кулак, глаза мечут молнии. Он двигался так, будто не было ни простреленного плеча, ни сломанной ключицы, ни двух дней в лазарете. Это был тот самый Данилов, которого я видел в бою — холодный, яростный, смертоносный.

Он подошёл к сержанту, и тот невольно отступил на шаг. Даже его красная, самодовольная морда побледнела.

— Сержант, — голос полковника был тихим, но каждое слово звенело от едва сдерживаемой ярости, — ты тут распинаешься про лабораторных крыс? Про лошков? А сам-то ты кто? Ты, я вижу, только и умеешь, что языком молоть. Халявщик. Дармоед. Жрёшь государственные харчи, спишь на посту, а как до дела доходит — прячешься за забором.

Он сделал ещё шаг вперёд и оказался вплотную к сержанту. Тот попытался что-то сказать, но Данилов не дал ему и рта открыть.

— Ты хоть одного заражённого живьём видел, сержант? Или спрятался за забором и намочил трусы при первом же выстреле? Мои люди — те, кого ты назвал лошками, — прошли через весь заражённый район. Они убили тварей, от вида которых ты бы даже пёрнуть не успеть. А ты сидишь тут, на блокпосту, и строишь из себя героя.

Сержант открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Никто из его подчинённых не вмешивался — все стояли, опустив глаза, делая вид, что их здесь нет.

— Ещё одно слово, — закончил Данилов, — и я лично позабочусь о том, чтобы тебя перевели в патруль на внешний периметр. Будешь каждую ночь слушать, как заражённые скребутся в ворота. А теперь — открывай. Быстро.

Сержант стоял, багровея от злости. Его красная морда стала почти бордовой, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он явно хотел ответить — по глазам было видно, как внутри него борются ярость и страх. Ярость от того, что его отчитали как мальчишку, при всех. И страх — перед человеком, который даже с простреленным плечом выглядел опаснее, чем весь блокпост вместе взятый. Страх победил. Сержант развернулся и зашагал к воротам.

— Открывай! — рявкнул он солдатам. — Живо!

Солдаты засуетились. Где-то загудел механизм, и массивные железные створки начали медленно, со скрипом, расходиться в стороны. За ними открывался заражённый район — серый, пыльный, мёртвый.

Мы начали надевать шлемы. Я опустил забрало и привычным движением отключил тактический интерфейс — оставил только связь и карту. Симбиот в голове хмыкнул, но ничего не сказал. Он уже привык к этому ритуалу. Ковалёв защёлкнул крепления на своём шлеме и проверил подачу воздуха. Данилов остался в броневике — он надел гарнитуру и открыл ноутбук, готовясь запускать дронов.

Я бросил взгляд на Машу. Она стояла у броневика, застёгивая ремни на своём шлеме. Даже сейчас, когда лицо было скрыто тёмным забралом, она оставалась... красивой. И эта красота была опасной. Завораживающей. Я снова засмотрелся, и симбиот не упустил момента:

— Опять пялишься. Я, конечно, всё понимаю — гормоны, инстинкты, продолжение рода. Но, может, сосредоточишься на задании? А то так и будешь стоять, пока заражённые не сожрут тебя вместе с твоими романтическими фантазиями. Она, между прочим, заметила. И улыбается. Под шлемом. Я чувствую.

— Я сосредоточен, — мысленно огрызнулся я.

— Конечно. Именно поэтому ты стоишь и не двигаешься уже десять секунд. Очень сосредоточенно.

Я отвёл взгляд и поправил меч на поясе. Ворота открылись полностью. Данилов из броневика дал команду:

— Выдвигаемся. Порядок: Ковалёв — впереди, за ним Смирнов и Мария, я на связи. Дроны запущены, картинку вижу. Пока чисто.

Мы шагнули вперёд, в серую мглу заражённого района.

Мы прошли через ворота, и я уже собирался выбросить из головы стычку с сержантом, когда заметил двоих военных, стоявших у КПП. Один из них — молодой, с сальной ухмылкой и глазами, которые слишком откровенно шарили по фигуре Маши, — тихо присвистнул и толкнул напарника локтем.

— Глянь, какая цыпочка, — донеслось до меня, и я почувствовал, как внутри закипает злость.

Но Маша среагировала быстрее. Она подошла к нему — плавно, почти лениво, — и положила руку ему на плечо. Военный расплылся в ухмылке, явно думая, что зацепил девушку. Его напарник хохотнул. А в следующую секунду Маша без предупреждения ударила коленом ему промеж ног. Чётко. Жёстко. Без замаха. Военный издал сдавленный писк, схватился за своё достоинство и рухнул на землю, тихонько скуля.

Маша обернулась к остальным военным.

— Кому добавки? — спросила она ледяным тоном.

Никто не ответил. Все вдруг нашли очень важные дела — смотреть в другую сторону, проверять оружие, изучать небо. Даже сержант, всё ещё багровый после разноса Данилова, отвёл глаза. Мы с Ковалёвым переглянулись и расхохотались, а потом снова ударились кулаками. Затем я поправил меч на поясе, проверил крепления брони, и мы шагнули вперёд, оставляя блокпост позади.

Заражённый район встретил нас знакомой картиной разрухи. Те же разбитые витрины, те же остовы сгоревших машин, те же тёмные пятна на асфальте, которые я уже научился распознавать безошибочно. Но сегодня всё было иначе. Сегодня мы шли не спасать, а искать. И это меняло восприятие. Каждая тень казалась потенциальной засадой. Каждый проулок — ловушкой.

Над нашими головами с тихим жужжанием пролетели микродроны — четыре штуки, рассыпавшиеся веером. В динамике шлема раздался голос Данилова:

— Периметр чист. Движения не наблюдаю. До точки входа в подземный комплекс — два километра. Маршрут прокладываю через дворы, как в прошлый раз. Дроны идут впереди. Если увижу что-то подозрительное — предупрежу.

— Принято, — ответил я.

Мы двинулись. Ковалёв впереди, я и Маша — в нескольких шагах позади. Я заметил, как Маша осматривает разруху вокруг. Она смотрела на всё иначе, чем мы. Для нас это была зона боевых действий. Для неё — дом. Она выросла в этих дворах. Она знала каждую вывеску, каждую лавочку, каждое дерево. Теперь вывески были сорваны, лавочки перевёрнуты, деревья сломаны. Я видел, как она задержала взгляд на детской площадке.

Но она не выглядела подавленной. Она выглядела... собранной. Она больше не была жертвой обстоятельств, запертой в панельном доме и ждущей спасения. Теперь она была полноправным участником операции. Бойцом. Разведчиком. Тем, кто ведёт, а не тем, кого ведут. Я видел это по её походке, по тому, как она держала автомат, по тому, как её взгляд сканировал окна верхних этажей в поисках угрозы. Она изменилась. Как и я. Как и все мы. Война меняет людей быстро. Особенно тех, кто решает не сдаваться.

Мы шли уже минут десять, петляя дворами и переулками, следуя маршруту, который прокладывал Данилов с помощью дронов. Я уже начал привыкать к этому ритму — шаг, взгляд по сторонам, проверка тыла, снова шаг. Монотонно. Почти медитативно. Если бы не постоянное напряжение в мышцах и готовность в любую секунду выхватить меч.

В динамике шлема раздался голос Данилова:

— Внимание. Впереди, в ста метрах, группа заражённых. Пять... нет, семь особей. Стоят на перекрёстке. Не двигаются. Если пойдёте прямо — упрётесь в них.

Я машинально положил руку на рукоять меча. Ковалёв впереди припал на колено, вскидывая бесшумную винтовку. Но Маша внезапно подняла руку:

— Стоп. Слева — дом со сквозным подъездом. Я знаю это место. Мы можем пройти через него и выйти с другой стороны квартала. Обойдём их, даже не заметят.

В динамике повисла пауза — Данилов, видимо, сверялся с картой.

— Подтверждаю. Дом есть. Подъезд открыт. Меняем маршрут.

Мы свернули. Я на ходу мысленно обратился к симбиоту:

— Чувствуешь что-нибудь? Слежку? Как в прошлый раз?

— Пока ничего, — ответил он. — Никаких мутантов. Никаких необычных штаммов. Но я сканирую окрестности. Если что-то появится — ты узнаешь первым. Обещаю.

— Спасибо.

— Не за что. Мы в одной лодке, забыл? Если ты сдохнешь, я тоже. Так что моя бдительность — это чистой воды эгоизм.

Я хмыкнул про себя и продолжил идти вслед за Ковалёвым. Мы вошли в подъезд — тёмный, пропахший плесенью и кошками. Где-то наверху хлопнула дверь. Но это был ветер. Только ветер.