Первый Император. Миттельшпиль

Пролог

Поскольку я писал не историческое исследование, а художественную книгу, наряду с реальными персонажами в повествовании имеются вымышленные. При этом везде, где возможно, я старался использовать только реальных людей на реальных для того времени должностях. Но часть событий и должностей в жизни реальных персонажей сдвинута по времени, в основном из-за трудностей нахождения послужных списков и последствий изменения истории в первой книге.

Пролог

Миттельшпиль - следующая за дебютом

стадия шахматной партии, в которой,

как правило, развиваются основные события

в шахматной борьбе

— атака и защита,

позиционное маневрирование,

комбинации и жертвы.

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии[1]. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств, и одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным.

Действительно, с одной стороны, островное государство, мировое значение которого зиждется на владычестве над морями, мировой торговле и бесчисленных колониях. С другой стороны - мощная континентальная держава, ограниченная территория которой недостаточна для возросшего населения.

Поэтому она прямо и открыто заявила, что будущее ее на морях, со сказочной быстротой развила огромную мировую торговлю, построила, для ее охраны, грозный военный флот и знаменитой маркой «Made in Germany»[2] создала смертельную опасность промышленно-экономическому благосостоянию соперницы.

Естественно, что Англия не может сдаться без боя, и между нею и Германией неизбежна борьба не на жизнь, а на смерть. Предстоящее в результате отмеченного соперничества вооруженное столкновение ни в коем случае не может свестись к единоборству Англии и Германии. Слишком уж не равны их силы и, вместе с тем, недостаточно уязвимы они друг для друга. Германия может вызвать восстание в Индии, в Южной Африке, и в особенности опасное восстание в Ирландии, парализовать путем каперства, а может быть, и подводной войны, английскую морскую торговлю и тем создать для Великобритании продовольственные затруднения, но, при всей смелости германских военачальников, едва ли они рискнут на высадку в Англии, разве счастливый случай поможет им уничтожить или заметно ослабить английский военный флот. Что же касается Англии, то для нее Германия совершенно неуязвима. Все, что для нее доступно - это захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае, разгромить германский военный флот, но и только, а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно, поэтому, что Англия постарается прибегнуть к не раз с успехом испытанному ею средству и решиться на вооруженное выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав. А так как Германия, в свою очередь, несомненно, не окажется изолированной, то будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации», - прочитав эти строки, Николай отложил бумагу сторону, чтобы закурить трубку и неторопливо обдумать прочитанное. Да, мирная передышка, на которую он рассчитывал, кажется, заканчивается. Как только англичане окончательно договорятся с французами и, скорее всего, австрийцами, а еще спустят на воду свои «сверхброненосцы», так через пару лет следует ожидать новую войну.

Вспомнив недавно прочитанную статью, он подумал, что скорее всего она действительно будет мировой, из-за участия ведущих держав. Так что предстоит реальная возможность узнать, чего стоят предсказания Блиоха и этого… немецкого теоретика бунтовщиков[3].

[1] Использован текст «Записки Дурново» от февраля 1914 г.

[2] Марка, которую по настоянию Британии ставили на товары немецкого производства

[3] Подразумевается Энгельс, написавший 15 декабря 1887 г.: «Для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны...»

Para bellum (Пара беллюм - Готовься к войне, лат.)

Para bellum[1]

И новый примется кумир

Бороться армией за мир.

А армии до мира дела нет…

Алькор

Дневник императора Николая II

5-го мая 1904 г. Понедельник. Утро было дивное; гуляли вдвоем. Имел три доклада. Завтракали: д. Сергей и Элла, прибывшие из Москвы проездом в Дармштадт. После чая долго говорил с д. Сергеем. Сделал с ним большую прогулку и затем покатался на пруде. К вечеру пошел дождь.[2]

Французская республика, Париж. Март 1904 г.

Белов ловко обогнул еще одну группу парижан. Стараясь никого сильно не толкать, он буквально ввинтился в толпу, пытаясь продвинуться в первые ряды. И ему это удалось, толпа еще не загустела до того состояния, когда невозможно пробиться ни взад, ни вперед. Наконец он пробился к оцеплению, устроившись прямо за спиной невысокого ажана (полицейского). И тут же появился президентский экипаж, встреченный радостными криками горожан. Белов отметил, что сегодня настроение французов явно изменилось. И вспомнил, как вчера сидевшие в экипаже Его Величество Эдуард и президент Лубе выглядели явно нервничающими, а из толпы неслись не только приветственные возгласы, но и крики: «Да здравствуют буры!», «Да здравствует Фашода!». Александр мог даже поклясться, что своими ушами слышал, казалось бы, давно забытое «Да здравствует Жанна д’Арк!». Но в целом, как отметил Александр, французы были настроены довольно благодушно. А зная ветреную галльскую породу, он ничуть не удивился сегодняшнему поведению парижских обывателей.

Тем более, как сообщала «Ле Фигаро», вчера британский монарх делал все для подобного изменения отношений. В пять часов вечера король нанес очень короткий визит президенту в Елисейском дворце и спустя полчаса уже был в британском посольстве по соседству, где принимал членов Британской торговой палаты. Там он произнес речь об англо-французской дружбе, в которой говорил о своем желании, чтобы Британия и Франция покончили со всякой враждой и работали вместе как «чемпионы и пионеры цивилизации и мирного прогресса». После ужина в посольстве Эдуард VII отправился в «Театр Франсэ» посмотреть пьесу с «Другая опасность» драматурга Мориса Доннэ, автора остроумных фарсов из парижской жизни. Главный герой пьесы встречается со своей старой любовью через много лет после ее замужества и заводит с ней роман только для того, чтобы влюбиться в ее дочь – идеальный репертуар для английского короля, известного своим донжуанством. Перед началом спектакля в зале были слышны лишь редкие смешки. Даже «Ле Фигаро», стоящая на однозначно пробританской позиции, отметила лишь несколько любопытных взглядов в сторону короля и перешептывания. Это отсутствие энтузиазма, судя по всему, монарха не обескуражило. Он от души смеялся на протяжении всего первого акта, а в антракте прогулялся по фойе в сопровождении полицейских, которые заметно нервничали в таком столпотворении. Неудивительно, что часто бывавший раньше в Париже Эдуард встретил кого-то из своих знакомых. Как писал корреспондент «Фигаро», среди них оказалась и бывшая звезда парижской сцены, с которой «Его Величество был хорошо знаком ранее», Жанна Гранье, ныне дама чуть за пятьдесят. Эдуард подошел и поцеловал ей руку. Как было отмечено в статье, он обратился к ней по-французски и произнес довольно громко, так что слышно было всем, кто оказался поблизости: «Ах, мадемуазель, я помню, как аплодировал вам в Лондоне, где вы демонстрировали все изящество и остроумие Франции». Столь галантное, истинно галльское поведение, не могло не понравиться французам, которые даже сейчас обсуждали этот королевский поступок со своими знакомыми. А еще напечатанная газетами речь…

Король, в красном мундире и шляпе с плюмажем, выбрался из экипажа под радостные крики толпы, встреченный на пороге мэром и почти полусотней чиновников. После обмена приветствиями, все скрылись в дверях мэрии и большинство зевак стало расходиться. Пошел вместе со всеми и Белов, размышляя о только что увиденном. Не похоже, что это просто протокольный визит, думал он. Скорее намечается союз наших ветреных якобы союзников с «коварным Альбионом» (прозвище Британии). Однако между Францией и Англией столько сложных, еще не решенных вопросов, что многие в Европе, да и в России не верят в возможность их союза. Как было известно Александру, посол Урусов, сообщая о серьезной подготовке французов к встрече Эдуарда VII, все же писал: «Навряд ли следует приписывать посещению королем Парижа особливое политическое значение». Однако Государь явно что-то подозревал. Не зря же лейтенант флота российского Белов, он же тайный сотрудник Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, получил срочный отпуск с крейсера «Баян» и прибыл в Париж. А сейчас шел на встречу с одним из «доброжелателей» России, служившем в канцелярии президента Франции, осторожно осматриваясь в поисках возможной слежки. Конечно, полиция и охранка французов задействована на охране визита, но лучше перебдеть, чем провалить задание. Таких в Третьей Канцелярии не жаловали и после проваленного поручения вполне можно было оказаться главным начальником пограничного поста где-нибудь на Чукотке. Где всех милых дам заменяют белые медведицы, а единственный человек, с которым можно культурно поговорить сидит против тебя в зеркале.

— Добрый день, мсье, — подойдя к столику в бистро, Белов поздоровался с невысоким человеком с бледным лицом мало бывающего на свежем воздухе канцеляриста. — Вы разрешите присесть за ваш столик?

— Конечно, мсье, если вас не смущает общество простого писца, — ответил правильным паролем француз.

- Ну что вы, мсье, - ответил Белов. – Вы выглядите не простым писцом, а как минимум начальником канцелярии. Да и газету читаете интересующую меня. Не позволите мне взять ее на минуту? Хочется просмотреть отчет о вчерашнем приеме в Елисейском дворце.

— Возьмите, но ненадолго – я еще не все прочитал, — ответил собеседник и закрыв газету, положил ее на стол рядом с Беловым. Тренированным взглядом Александр успел заметить легкое утолщение там, где лежал конверт. Попросив у подскочившего гарсона бокал пива, он быстро открыл газету, быстрым движением поменял конверт. Делая вид, что читает, дождался появления официанта, вернул газету и, быстро выпив пиво, попрощался с соседом.

Конверт приятно похрустывал в кармане, когда Белов покидал бистро.

Содержимое конверта в виде листа отличной веленевой бумаги, исписанного бисерным почерком, оказалось очень важным. Едва с ним ознакомился военный агент (атташе), как дипкурьер посольства уехал в Петербург этим же вечером.

Впрочем, Белов уже об этом не думал, поскольку сразу после встречи с агентом отправился на вокзал, чтобы вернуться в Тулон, на борт крейсера «Баян», готовящегося к переходу в Кронштадт.

Российская империя, Санкт-Петербург, Адмиралтейство. Апрель 1904 г.

Генерал-адмирал, великий князь Александр Михайлович посмотрел в поданную ему записку, кивнул и подал знак ведущему заседание Адмиралтейского Совета адмиралу Дубасову.

— Господа Совет! По завершению обсуждения первого вопроса предлагается следующее. Тихоокеанский флот сохраняет в своем составе броненосцы «Ретвизан», «Ростислав», «Двенадцать апостолов» и «Наварин». Броненосцы «Петропавловск» и «Полтава» возвращаются на Балтику для ремонта и возможного перевооружения. Вместе с ними возвращаются для сих же целей крейсера первого ранга «Россия», «Громобой», «Аскольд», «Варяг» и «Дмитрий Донской»… Для замены сих кораблей отправляются броненосцы «Цесаревич», «Император Александр III», «Ослябя» и «Победа». А также крейсера «Баян» и «Богатырь» - по готовности… Броненосец «Пересвет», как не подлежащий ремонту, разоружить. Орудия направить на береговую оборону баз в Дальнем и на островах Эллиот… Есть возражения? Нет? Принято единогласно. Ваше Императорское Высочество, у вас есть замечания?

— Нет, господин адмирал. Решение Совета утверждаю.

— В таком случае разрешите перейти ко второму вопросу обсуждения. Прошу вас, Антон Францевич.

— Ваше Императорское Высочество, господин генерал-адмирал, господа Совет! Подведя итоги войны с Японией, комиссия генерального инспектора артиллерии пришла к выводу, что основным принципом конструирования новых орудий для флота российского должно быть сочетание сравнительно умеренной начальной скорости с тяжелым снарядом. При этом скорость тяжелого снаряда должна быть не менее двух тысяч восьмисот футов в секунду. Что требует удлинения стволов артиллерийских орудий до пятидесяти калибров, а весьма вероятно – и более. Это обусловлено возросшими дальностями прицельной стрельбы…, - генерал-майор Бринк, один из самых подготовленных артиллерийских конструкторов своего времени, в докладе был лаконичен, как истинный спартанец. Поэтому объяснение причин изменения концепции конструирования исходя из новых условий боя, заняло у него менее четверти часа. – … Противоминной артиллерией в настоящее время могут считаться орудия калибром не ниже 4 дюймов… Исходя из требований уменьшения разнокалиберности орудий таковыми следует признать имеющиеся на вооружении сорокасемилинейные (120 мм) скорострельные пушки системы Канэ с длиной ствола в пятьдесят калибров… Шести и восьмидюймовые орудия показали себя в боях хуже ожидаемого и посему есть мнение, что для крейсеров нового типа следует спроектировать орудия калибра среднего между этими, то есть семь дюймов. Таковой калибр, по опыту флота Северо-Американских Соединенных Штатов является максимальным для обеспечения ручного заряжания. Имеющиеся сведения, подтвержденные представителями фирмы Крупп, о конструировании ими орудия калибром шестьдесят восемь линий (172,6 мм) с сорокакалиберным стволом позволяют предложить его за основу проектируемого орудия с увеличением длины ствола до пятидесяти калибров… Выделка сих орудий может быть произведена на тех же станках, на коих выпускались ранее восьмидюймовые пушки существующего образца… Третьим орудием нового образца должно стать двенадцатидюймовая скорострельная пушка с новым затвором и длиной ствола в пятьдесят калибров. Пушка сия … имеет возможность использовать и старые, и новые, тяжелые, снаряды. Также возможно использование новых снарядов в существующих орудиях такого калибра.

— Антон Францевич, извините, а десятидюймовые? Никаких перспектив? — прервал докладчика вопросом генерал-адмирал.

— Ваше Императорское Высочество, если не будет признано необходимым сооружение больших крейсеров – охотников за английскими крейсерами первого ранга с главным калибром в девять и две десятых дюйма (234 мм), и новых броненосцев береговой обороны, этот калибр почитаю излишним, — ответил Бринк. — И таковое мнение поддерживает большинство опрошенных артиллеристов. Для обычных крейсеров он излишен, а для броненосцев линии – слишком слаб. Кроме того, наилучшим выбором для крейсеров – охотников полагаю такие же двенадцатидюймовые орудия, как и на броненосцах.

— Хорошо, продолжайте, — записав что-то в блокнот, разрешил Александр.

— … Таким образом, основные калибры на кораблях флота будут три дюйма – на малых, четыре и семь десятых – как противоминный, семь – крейсерский и двенадцать[3] – для броненосцев линии и больших крейсеров первого ранга, — закончил свой доклад Бринк.

— Разрешите? — попросил слова адмирал Гильтебранд. — Конечно, крейсера с двенадцатидюймовым главным калибром будут иметь непревзойденную мощь и чисто с артиллерийской точки зрения выглядят наилучшим образом. Но ежели ставить на них всего четыре таких пушки и средний калибр, чем они будут лучше «Пересвета»? При большем же числе крупнокалиберных орудий они будут больше обычного броненосца по водоизмещению и получить высокую скорость будет очень сложно и дорого. А по имеющимся данным скорость заложенных британцами крейсеров с пушками в девять и две десятых дюйма будет не менее двадцати трех узлов. И наш крейсер, способный бороться с таковыми должен иметь скорость не меньшую!

— Как показывает опыт чемульпинского боя необходимо иметь не менее шести стволов главного калибра, способных стрелять на один борт. Для крейсеров также жизненно важно иметь не менее трех орудий, стреляющих строго по курсу. Схема, примененная на «Адмирале Нахимове» таковым требованиям, отвечает не в полной мере. Посему ромбическое размещение башен, не говоря уже про казематы, полагаю неприемлемым, а схема, принятая для нового большого броненосца-линкора, приведет к увеличению водоизмещения, — поддержал Якова Апполоновича адмирал Макаров.

— А мы для таковых крейсеров разработали проект трехорудийной башни. Для них, в отличие от кораблей линии, выход из строя одной башни не столь опасен. Поэтому имея две башни главного калибра, мы получаем точное совпадение по всем требованиям, — ответил Бринк.

Разгорелся спор, в котором ни одна сторона не хотела уступать другой ни на пол - аргумента. Неизвестно, сколько бы он продолжался, но едва генерал-адмирал начал говорить, все затихло. Нового главу моряки уважали – за участие в боях и проявленное при этом хладнокровие, за то, что не ставил свои интересы выше флотских…

— Наличие на больших крейсерах орудий двенадцатидюймового калибра я лично считаю излишним. Ставить их в одну линию с линкорами, как показал опыт Шантунга, чревато большими потерями ввиду их большей уязвимости. Отсюда полагаю достаточным для больших крейсеров… Почему бы нам и не назвать их линейными, господа? — неожиданное предложение Сергея Михайловича вызвало недоуменные взгляды присутствующих. – Понимаете, определение «большой» - напоминает мне что-то детское. Большой, маленький… А орудия калибров, сравнимых с калибрами броненосцев, заставляет подумать об аналогии.

— Господа, а мне кажется, хорошее предложение, — поддержал князя Дубасов.

— Поддерживаю. – усмехнулся Макаров. — Заодно-с и супостатов обманем. Пусть думают, что сии корабли для боя в одной линии с линкорами предназначены, как броненосные крейсера у японцев. Может и поставят при случае под наш огонь свои большие крейсера.

— Предложение принимается, господа Совет? – предложил Дубасов. — Тогда рассмотрим третий вопрос, как тесно связанный со вторым. Как и что делать с шестидюймовыми орудиями? На броненосцах они могут быть заменены на противоминный калибр. Но на крейсерах, где они являются главным калибром, не всегда есть возможность замены на семидюймовые, из-за уменьшения количества орудий и меньшей скорострельности при ручной перезарядке.

И вновь разгорелся спор и предлагались разные решения, одно из которых и требовалось принять до окончательного утверждения «Законопроекта о военно-морском флоте».

Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Май 1904 г.

Войдя в кабинет, оба немедленно закурили, причем Сергей Александрович с большим интересом наблюдал за раскуривающим трубку Николаем. Дождавшись, пока племянник затянется и выпустит первый клуб дыма, Сергей сказал.

— Элла очень переживает.

— Напрасно, — грубовато ответил нахмурившийся император. — Сие не прихоть. Ты про ее «викторианскую болезнь»[4] забыл? А я помню, и рисковать более не желаю. Мне нужен здоровый наследник.

— Но, Ники, ты сам ранее уверял, что ничего точно не известно, и тебя не страшит любой исход, - удивленно возразил великий князь.

— Tempora mutantur et nos mutantur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними)[5], — ответил Николай, укрывшись за густым табачным дымом. — Хватит об этом, дядя. Думаешь, мне легко было решиться? Но я уже не тот…

— Это да. Я тебя понял, Ники, - ответил на последние слова царя Сергей, подумав очередной раз. — «Здорово же ты изменился, шалопай. Неужели пребывание на пороге смерти так подействовало? Или ты просто притворялся?» — затушив дотлевающую папиросу в пепельнице, великий князь обратил внимание на лежащую на столе карту Дальнего Востока и перевел разговор. — Как я вижу, ты не оставляешь свой манджурский проект? Говорят, Тихоокеанский флот усиливать собрался за счет Балтики? Зачем? L'oncle Sam[6] нам с того берега океана не угрожает, а япошек ты разбил основательно. Англичане? После бурской долго не оправятся… Так зачем?

— Эх, дядюшка, ты бы знал, каких трудов эта виктория стоила. Крепко нам повезло, что японцы подготовиться не успели.

— Эти макаки? Ты серьезно, Ники? — Сергей Александрович смотрел на племянника с таким удивлением, что Николаю захотелось дать ему в рожу пару раз.

— Эти, как ты, дядюшка, говоришь, макаки, разбили бы нас, если бы не лучшая подготовка нашего флота и не наша инициатива в войне. Жди мы, как хотели Витте с Куропаткиным, пятого года – и пришлось бы нам кровью умываться. Японцы противник, как оказалось, серьезный, солидней турок намного будут. А ведь и турок мы в семьдесят седьмом с большим трудом разбили. Сие даже в большей степени к японцам относится. Повезло нам, что они только готовиться начали, и их доброжелатели из Англии да Северо-Американских Соединенных Штатов им денег на продолжение войны подкинуть не успели. Флот у них и маневрировал и стрелял хуже нашего. Зато теперь, как пишут, северо-американцы им кредиты подкинули. Хорошо, что нам от сих кредитов немалая доля в виде репараций приходит. Но и на оставшееся они себе строят что-то на своих верфях. А представь, что мы бы до четвертого-пятого года дотянули? Да с придумками Виттевскими, вроде вооруженного резерва и постройки коммерческого порта в Дальнем, вместо крепости в Порт-Артуре? У нас и в запас большая часть подготовленных матросиков бы ушла, и флот подготовку потерял. А у них флот готовился бы, как пишут, усиленно. Они с прибытием последних своих закупок от англичан планировали почти все корабли в постоянно плавающую эскадру свести. Армию он и его сторонники из Манджурии тоже вывести собирались. И все… начали бы азиаты первыми, флот наш не справился или справился, но с такими потерями, что мы без флота остались. А потом – высаживай войска где хочешь, бери неготовый Порт-Артур со слабым гарнизоном с суши или блокируй его так, чтоб флоту деваться некуда. И проиграли б мы этим макакам на радость коварным альбионцам.

— Не верю, Ники, — отрицательно покачал головой Сергей. И даже руками оттолкнул нечто невидимое. — У нас к тому времени и новые броненосцы подоспели бы, и армию мы могли усилить или просто оставить на месте…

— Не могли, дядюшка, не могли. Великий Сибирский путь не готов, а Манджурию эти наши умники хотели вернуть китайцам. И куда бы ты войска повез или где бы оставил? Броненосцы же только бы в готовность входить начали. И оказались мы в том положении, что сейчас у японцев случилось – с новыми кораблями, но с неготовыми экипажами против обученных и готовых к бою… Так что Божье чудо нас спасло, дядюшка. Его соизволением выиграли. Быть бы нам от азиатцев диких битыми, и кто бы тогда с Россией считаться стал? На уровень балканцев или даже диких эфиопцев могли упасть, а не Великой Державой числиться. Вот так, дядюшка.

— И все же не убедил ты меня, Ники. Такого просто не может быть, — упорствовал великий князь. – Какая-то Япония - не страна, а недоразумение и наша великая Россия… Да мы их… шапками закидали бы. Да ежели каждый солдатик из тех, что там был одного бы япошку убил – у них и армии не останется.

— Как хочешь, дядя. Можешь верить или нет, дело твое. Только армия у них поболее того, что наши умники из Главного Штаба насчитали, оказалась. Сие и германские, и французские данные подтвердили. А флот им англичане ставили. Что бритты первейшие на свете моряки, ты отрицать не будешь. И японцы не китайцы. И даже не турки.

— Не убедил ты меня, Ники, но я еще над этим подумаю. Благо, времени у меня теперь свободного много.

— А вернуться не хочешь, дядюшка?

— Нет, Ники, и не проси. Ты мое отношение и к жидам, и к парламентам, и к говорунам политическим знаешь. Не хочу видеть, как ты своим руками основы самодержавия… убираешь, — Сергей слегка смутился, отметив, что Николай великолепно понял, почему он сделал паузу.

— Нет, дядя. Не рушу Я самодержавие МОЕ, а укрепляю. Ты газеты почитай – сей час все политиканы друг другу в глотки вцепились, за места в Государственном Совете бьются. МЫ им теперь не столь интересны.

— А ежели они, как в Британии, самовластно править захотят?

— Пусть попробуют, дядюшка. Им сначала сговориться надо будет. Да законы изменить попробовать, иначе сии их речи преступлениями будут. А большинству из них главное – на трибуне повитийствовать. Вот увидишь, дядюшка, так и будет, - высказавшись, Николай глубоко затянулся. Затем, выдохнув, окутался клубами табачного дыма, словно парусный линкор, выдавший полный бортовой залп.

Австро-Венгрия. Вена, дворец Шенбрунн. Июнь 1904 г.

В «Биллиардной комнате» Шенбруннского дворца министр иностранных дел Агенор Мария Адам, граф Голуховский, поляк по национальности и, в тоже время, верный подданный Его Апостолического Величества[7] неторопливо прохаживался около входной двери, не обращая внимания на бильярдный стол. Стол, специально поставленный в прихожей, чтобы ожидающие аудиенции у императора могли провести время, играя в бильярд. Но сейчас министр не только ждал в одиночестве, но и задумался настолько, что отказался бы и от предложения сыграть партию-другую. Сейчас он решал важнейшую для себя, а возможно для страны и мира задачу – как преподнести Его Величеству полученные предложения. Заманчивые, но весьма опасные, на взгляд министра. И как донести это до Его Величества?

— Пшеклентны москали, — неожиданно вслух, пусть и негромко выругался граф на родном языке. И торопливо оглянулся, проверяя не видел ли кто, как он выдал свои чувства. Но в комнате по-прежнему никого, кроме него, не было.

Как подданный австрийского монарха, он не любил русских, как поляк - почти ненавидел за разгром родной его сердцу Ржечи Посполитой[8]. Но, как здравомыслящий человек и министр, старался строить отношения с ними, объективно оценивая возможности двух стран. И как было хорошо, когда семь лет назад ему удалось организовать соглашение по Балканам. Которое, признался сам себе Агенор, разрушили эти дикие сербы своим переворотом. Теперь русские наконец занялись тем, чем им и следовало бы заниматься всегда, по мнению многих знакомых Голуховского, а именно – экспансией в очень далекой Азии, вместо Европы. Но и тут эти москали ухитрились нагадить всем Великим Державам, отхватив солидный кусок Китая, избив английского вассала и возобновив дружбу с Германской Империей. Пруссаки же, к негодованию честных австрийских немцев, пошли навстречу этим азиатам, пренебрегая политическими интересами Австрии. Коварные, как положено византийцам, русские тотчас воспользовались этим и возобновили вмешательство в балканские дела. Чем опять вызвали недовольство, и не только австрийцев. Поэтому теперь англичане и французы вышли с очень интересными, но и весьма опасными предложениями. Опасными, потому что Австрии придется фактически нарушить союз с Германией и начать конфронтацию с Россией. При поддержке Англии и Франции, конечно. Но стоит ли рисковать и насколько весомой будет эта поддержка, Агенор не мог просчитать. А также никак не мог предугадать отношение к этим предложениям императора. Отчего злился на русских еще больше.

Дверь открылась и вошедший лакей пригласил министра в рабочий кабинет монарха. Франц-Иосиф, как всегда, стоял у своего аудиенц-пюпитра, на котором, как известно, крепился листок с распорядком дня, рассчитанным строго по минутам. В том числе и с расписанием аудиенций. По которому на сегодняшний прием отводилось ровно пятнадцать минут. Пятнадцать непростых минут, в которые необходимо было уложиться, чтобы объяснить свою точку зрения на рассматриваемый вопрос.

Агенор бросил взгляд на письменный стол. Там, рядом с кожаными папками из других министерств и Генерального штаба, рядом с аккуратно сложенными в стопку подписанными сегодня документами, отдельно, чтобы подчеркнуть рассматриваемый вопрос, лежала и папка из его министерства.

— Приветствую Вас, Ваше Величество, — произнес по-немецки граф, склоняясь в поклоне.

— Добрый день, граф, — суховатым тоном ответил Франц-Иосиф. — Докладывайте.

На то, чтобы описать поступившие предложения, Агенору хватило нескольких минут. Еще примерно минут пять-семь он пытался, используя все свое красноречие, описать выгоды и недостатки принятия этих предложений. При этом он смотрел в лицо своего повелителя, стараясь определить, как тот относится к его речи. И по слегка сдвинутым бровям, а также промелькнувшей в глазах императора тени удовлетворения, когда он описывал возможные последствия для России, понял, что хочет услышать император. Поэтому закончил он доклад импровизированным заключением.

— Посему вопрос подписания секретных приложений к подписываемым официально соглашениям о покупке Рио-де-Оро и участии в решении албанского вопроса полагаю наиважнейшим. Эти соглашения с двумя Великими Державами сулят нам немалую выгоду, при том, подписывая их, мы не нарушаем наших конвенций с Берлином и Римом, — о том, что отсутствие нарушения соглашений Тройственного Союза лишь формальное, а фактически Австро-Венгрия заключает соглашения с врагами этого союза, граф благоразумно умолчал.

— А как к сим соглашениям отнесутся парламенты австрийский и венгерский? — спросил император, напомнив, что венгры уже один раз отказали своему королю в праве покупки Рио-де-Оро.

— Полагаю, Ваше Величество, вопрос удастся решить, ибо к соглашению прилагаются немалые торговые льготы для венгерских землевладельцев выгодные, — ответил Агенор, еще раз поклонившись.

— Хорошо, граф. Я доволен вашими пояснениями по этому вопросу, — ровно в положенную минуту закончил аудиенцию Франц-Иосиф.

Граф, еще раз поклонившись вышел. Судьба договоренностей была решена. И решена положительно, судя по последним словам императора. А что будут вопить эти крикуны в парламентах, никого, кроме самих крикунов, журналистов, да читающих их статьи в газетах простаков, не интересовало.

Российская империя, Петергоф. Июнь 1904 г.

Сегодня государь принимал генерал-адмирала и его спутников в новом, так называемом «Морском» кабинете. Несколько иллюминаторов и окно, искусно имитирующее световой люк, давали достаточно свет для комфортной работы и позволяли гостям оценить убранство кабинета. Без лишней роскоши, простое и рабочее, на взгляд присутствующих. Большой письменный стол, на котором в рабочем беспорядке лежали документы, у одной стены. Дубовые застекленные шкафы вдоль двух стен, в которых стояли книги самой разнообразной, связанной с морем тематики, от солидных томов в кожаных переплетах до тонких журналов. Кроме книг, на полках располагались модели кораблей флота Российского, от парусного «Орла» времен Тишайшего царя[9], до броненосцев, в том числе – героического «Сисоя Великого». Посередине же кабинета стоял необычный круглый стол, всей своей формой символизирующий, что здесь будет разговор равного среди равных. Поздоровавшись, Его Величество сейчас же предложил всем рассаживаться за круглым столом.

— Прочел я программу развития флота и кораблестроения, принятую вами, господа. Имею несколько замечаний, которые и предлагаю обсудить ныне без китайских церемоний и совершенно откровенно, — без предисловий, по-деловому начал царь. Посмотрел на явно огорченного Макарова, невозмутимого внешне, но недовольного Александра Михайловича и продолжил. — Мне сей документ понравился, но одобрять его в таком виде я не стану. Первое – сроки. Нельзя откладывать постройку новых больших кораблей надолго. Иначе опять можем оказаться, как в начале прошлой войны, с новейшими кораблями на стапеле и у достроечной стенки. По донесениям же разведки, первый корабль нового типа у англичан будет достроен не позднее шестого года. При высокой выучке английских матросов и специалистов, ввод его в строй не затянется позднее седьмого года. Посему первый наш корабль такого же класса должен быть готов не позднее этого срока. Отчего при его строительстве полагаю необходимым использовать паровые машины от заказов на прекращенные строительством броненосцы и их артиллерию с минимальными изменениями. Тем более, что паровых турбин Парсонса мы у англичан купить сей момент не сможем. По моему мнению, условиям сим удовлетворяет ныне не принятый к постройке проект Скворцова, посему необходимо срочно доработать его и принять. Начать заказы на выделку необходимых механизмов и вспомогательной артиллерии, закончить выделку башен главного калибра.

— Но, Государь, по всем расчетам штабных работников, англичане не начнут войну ранее ввода в строй шести, а вероятнее - восьми сих гигантов, для получения достаточного превосходства над нашим и германским флотом, — осмелился возразить великий князь Александр.

— Напомню, что японцы тоже хотели начать войну в четвертом году, Александр, — ответил царь. — Хотели, как лучше, а получилось совсем иначе. Посему лучше подстраховаться и иметь запас в кармане. Коий, как известно, сей карман не тянет. Но сие только начало. К сожалению, господа адмиралы, быть полностью уверенными в союзе с Германией мы не можем. Может статься так, что они будут лишь держать благожелательный нейтралитет. Из сего исходя, необходимо нам придумать необычные и дешевые метОды борьбы с флотом английским. В программе я сих предложений не увидел.

— Самодвижущиеся мины нового образца, кои уже испытываются, Государь, — не выдержал первым Макаров. — Для их применения построить новые большие миноносцы или истребители, с возможностью действовать вместе с эскадрой в отдаленных от баз районах и подводные миноносцы (подводные лодки) американского образца или подобные им.

— Поддержу Степана Осиповича, Государь, - вступил в разговор Дубасов. — Есть у меня одно предложение, кое хотел вынести на Адмиралтейств-совет, но посчитал несвоевременным. Вы же уже имели возможность с новым типом двигателей на судне «Вандал» ознакомиться? — спросил он и, дождавшись утвердительного кивка императора, продолжил. — При использовании сего типа механизмов можно добиться на определенной скорости почти бездымного сгорания мазута. Представляете, как можно использовать сие для неожиданных атак на вражеские корабли?

— Я с судном этим также ознакомился и поддержу мнение Федора Васильевича, — заметил адмирал Чухнин. — В плане постройки мы корабль такого типа на девятый год запланировали. Но можно сроки сдвинуть и начать проектирование прямо сей час.

— Быть по сему, — согласился Николай. — С подводными же лодками, Степан Осипович, на ваше мнение полагаюсь и прошу заняться сим вопросом. Благо, опыт у вас уже есть.

— Про обычные мины тоже не стоит забывать, — заметил Гильтебранд. – Несколько минных транспортов на каждый флот, даже из обычных судов переделанных. Заблокировать минами тот же Босфор – и любой флот с трудом в Черное Море проникнет. Опыт Эллиотов и Порт-Артура мощь этого оружия показал наглядно. Только мощнее заряд необходим и защиту от траления придумать.

— Тогда, новые мины надо в срочном порядке проектировать и к выделке приступить, — заметил царь, — если в программе сии корабли в необходимом количестве предусмотрены.

— Есть еще одно интересное, на мой взгляд, изобретение, пока никем не оцененное, — вступил в разговор Александр Михайлович[10]. — Управляемый моторный аэростат, также дирижаблем называемый. По моим сведениям, сим проектом усиленно занимается в Германии граф Цеппелин. Предложить ему переехать в Россию, выделить деньги. Разведка с воздуха, а возможно – и метание бронебойных снарядов по кораблям…

— Ваше Императорское Высочество, а Гаагская конвенция при сем не нарушится? — удивился Гильтебранд.

— Никоим образом, — усмехнулся, отвечая, Александр Михайлович. — В ней запрещено метание бомб или иных взрывчатых снарядов с воздушных шаров и прочих летающих махин по населенным местам, а не с дирижаблей или иных летательных аппаратов по кораблям. К тому же, на следующий год она становится недействительна, ибо заключалась лишь на пять лет

— Отличная идея, — поддержал своего родственника император. – Неожиданная для англичан метОда. Быть по сему. Займись этим сам, Александр. И не теряйте времени, господа. Жду через две недели новый проект по развитию флота нашего.

Австро-Венгрия, Транслейтания. Июнь 1904 г.

Генерал Ян Стэндиш Гамильтон, придержал недовольно фыркнувшего коня и повернул голову, прислушиваясь к пению приближающейся пехотной колонны.

— На каком языке они поют, капитан? Какой-то славянский?

— Да, сэр, - капитан Фицморис, готовившийся со временем занять должность военного агента (атташе) в Дунайской империи[11], в языках этой страны разбирался. — Если не ошибаюсь – чешский.

Задержавшийся перед этим сопровождающий, элегантный венгр в форме гусарского полка и чине ротмистра, подъехавший как раз в этот момент, подтвердил по-немецки, что это движется батальон девяносто первого полка, укомплектованного преимущественно чехами. А солдаты продолжали петь старую солдатскую песню.

— Жупайдия, жупайдас,

Нам любая девка даст!

Даст, даст, как не дать,

Да почему бы ей не дать?…[12]

Песня привольно разливалась над дорогой, пехотинцы шли легко, словно не чувствуя тяжести снаряжения, жары и поднятой сапогами пыли. Вид колонны так понравился Яну Стэндишу, что он, одобрительно кивнув, достал блокнот и сделал в нем какую-то запись.

— Хорошо идут, — прокомментировал увиденное, а косвенно – и действия Гамильтона Фицморис, обращаясь к ротмистру. — Словно недавно из казарм.

— Девяносто первый – один из лучших богемских полков, — подтвердил ротмистр барон Ласло Сегеди. И добавил, обращаясь к Гамильтону. — Осмелюсь напомнить, господин генерал, что нас ждет генерал граф фон Хуйн[13].

— Вы совершенно правы, господин барон, — согласился Гамильтон. — Я с удовольствием задал бы несколько вопросов командиру этого батальона, но нас ждут. Поехали…

Большие маневры имперской армии, проходящие на венгерских равнинах, вполне объяснимо привлекли внимание военных специалистов большинства стран Европы и даже мира. Но только Британия, Япония и САСШ прислали на них специальных наблюдателей. Одним из которых и стал генерал Гамильтон, отправленный в Австро-Венгрию, а не как планировалось первоначально - в Японию.

Посетив штаб семнадцатой кавалерийской бригады и переговорив с ее командиром, генералом Карлом Хуйном, Гамильтон отправился в город Рааб. Там, в самой роскошной по меркам этого городка гостинице, располагалось большинство наблюдателей, следивших за давно невиданным зрелищем грандиозных маневров.

Вечером в номере, при свете электрической лампочки, Ян Стэндиш записывал в блокнот свои наблюдения: «Войска, участвующие в маневрах были разведены на большие расстояния и реально маршировали, проходя в день, по моим оценкам, до 25 миль.[14] Дисциплина марша хорошая, я бы даже сказал – отличная, учитывая, что роты были пополнены резервистами почти до штатов военного времени. Пехота маршировала в тяжелом походном снаряжении, очень тяжелом с британской точки зрения. Кроме обыкновенной шинели синего сукна каждый солдат нес на себе ранец, мешок, водяную баклагу, шанцевый инструмент, полотнище палатки, запасные башмаки, котелок и, конечно, ружье, пояс с патронными сумками и штык. Британский солдат жалуется, что он похож на рождественскую елку, когда на него надета только половина этого снаряжения. Самый превосходный обоз не может избавить от применения для переноски тяжестей силы людей, которые не всегда могут сражаться, имея позади себя обозные повозки. С другой стороны, можно впасть в крайность, и вопрос, не перегружен ли, австрийский солдат всем его носимым имуществом, остается открытым…

Сегодня посетили части семнадцатой кавалерийской бригады… Я имел длительный разговор с ее командиром, графом Карлом фон Хуйном… Великолепный кавалерист, удивительно хорошо разбирается в опросах современной тактики кавалерии. Полагаю, его ждет хорошая карьера…».

Закончив свои заметки, генерал переоделся и вышел из номера, чтобы поужинать. Спустившись в ресторан на первом этаже, Ян заметил за одним из столиков русского военного агента полковника Марченко, беседующего с германским майором Муциусом. Подошел к их столику и попросил разрешения сесть вместе с ними.

— С превеликим удовольствием разделим с вами трапезу, господин генерал, — с византийской велеречивостью ответил полковник, приглашая его за столик.

— О чем беседуем, господа офицеры, — сделав заказ подскочившему официанту, спросил Гамильтон, предварительно попросив сотрапезников беседовать «без чинов».

— Об австрийской артиллерии, господин Гамильтон — ответил прямолинейный пруссак Муциус.

— А что не так с артиллерией? — деланно удивился англичанин.

— Если бы могли также легко различить позиции японских батарей при Тюренчене, — усмехнулся Марченко, — мы высадили бы десанты не на Курилы, а сразу на Иезо (Хоккайдо).

— К тому же, артиллерия вооружена только орудиями старых образцов, — добавил Муциус, — в основном девятисантиметровыми пушками прошлого века. С бронзовым стволом, что не позволяет усилить заряд и увеличить дальнобойность.

— Ну, господа, по-моему, вы слегка преувеличиваете, — ответил Гамильтон. — Это орудие аналогично вашей русской системе тысяча восемьсот девяносто пятого года, которая, насколько мне известно, до сих пор представляет основное вооружение артиллерийских бригад пехотных дивизий, — Ян слегка поклонился Марченко, — и почти не уступает по скорострельности вашей новейшей семидесятисемимиллиметровке[15], - теперь он поклонился Муциусу. — Касательно маскировки и дальности стрельбы – все известные мне в этой области авторитеты, даже русские, доказывают, что дальности стрельбы полевой артиллерии в нынешних условиях не может быть более четырех миль. Что делает вопрос маскировки орудий весьма спорным, поскольку на таком расстоянии они будут обнаружены после первого же выстрела.

— Возможно, вы правы, господин Гамильтон, ибо я в артиллерии не специалист, - приступая к ужину, ответил Марченко, явно не желающий продолжать спор. — Приятного аппетита, господа.

Атлантический океан, борт лайнера «Кельтик». Июнь 1904 г.

Полковник Хаус, худощавый, подтянутый джентльмен с военной выправкой (ни дня не служивший в армии, а звание полковника получивший, как почетный титул, от губернатора Техаса за помощь в выборах) курил сигару, стоя на палубе и смотрел на удаляющийся берег. Не так давно спущенный на воду, самый большой в мире лайнер «Кельтик» неторопливо набирал скорость, готовясь пересечь Атлантику. На его шести палубах почти две с половиной тысячи человек собирались с комфортом пересечь океан, чтобы навестить Старый Свет. И среди них была небольшая группа американцев, возглавляемая сравнительно молодым техасцем.

Вот уже стали неразличимы высокие дома и только знакомый силуэт с поднятым к небу факелом еще смутно темнел на горизонте, а Эдуард все еще стоял на палубе, задумчиво глядя в сторону уходящего берега. А подумать было о чем. Будучи довольно известным в политических кругах США[16], Хаус не спешил выйти на федеральный уровень. Ему, умело просчитывавшему шансы и всегда стремившемуся находиться в тени, это казалось преждевременным. Не занимавший никаких официальных постов, скромный и неприметный для публики, он предпочитал управлять политиками из-за кулис. «Серый кардинал» техасской политики, приведший к власти подряд четырех губернаторов Техаса от демократической партии, он вообще не планировал иметь никаких дел с нынешней республиканской администрацией президента Рузвельта. Пусть ему и нравились многие из ее действий, направленные на укрепление позиций страны на Американском континенте и в Азии. Но когда тебя просят такие люди, как, например, Морган и его деловой партнер Ламонт, пусть даже не лично, да еще при полной поддержке губернатора и сенатора Мортона – приходится соглашаться. А эти люди понесли большие потери от изменений в политике одной державы, в результате одержавшей победу в небольшой колониальной войне. Теперь они просто жаждали реванша, для чего им требовался человек, способный объективно оценить сложившуюся ситуацию и дать рекомендации. Причем реванш должен еще и принести дивиденды на каждый вложенный в его осуществление доллар.

«…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна - Сибирь, а остальные - поделенная европейская часть страны,» - подвел он промежуточный итог своих размышлений. Впрочем, особо «полковник» не расстраивался. Съездить, посмотреть мир, да еще не на свои деньги, всегда заманчиво. Собирать же данные, как и анализировать их ему не привыкать, как и находить выход из безвыходных, с виду, ситуаций. На что уж тяжелое положение было у Джеймса Хогга, которому все дружно предсказывали проигрыш в выборной гонке за губернаторское место. А ему удалось организовать образцовую кампанию, причем чужими руками. За спинами деятелей и управляющих кампании, которые выступали на публике, высказывались в прессе, сидел он, дергая за ниточки, выстраивая стратегию действий, направляя и даже предлагал нужные лозунги и слова. И Хогг стал губернатором Техаса.

Так будет и теперь – он найдет нужные слова и факты, подберет нужных союзников, выберет лучшую сторону и приведет к победе своих партнеров по Большой Игре. При этом уговорив свою команду не спешить и не выбрасывать все козыри сразу, словно подвыпивший ковбой. Надо тщательно подготовиться и вступить в игру в самый благоприятный момент. А до того умело держать дистанцию и делая невозмутимое «покерное» лицо, обнадеживать и союзников, и противников. Может даже случиться так, что когда будут выигрывать союзники, надо будет помочь и слегка поддержать их противников. И наоборот. И пусть они как можно больше убивают и разоряют друг друга к вящей славе и обогащению Соединенных Штатов…

Раздавшийся гудок, которым «Кельтик» приветствовал встречное судно, сбил Эдуарда с мысли. Выругавшись про себя и бросив окурок в специальный ящик, он поспешил спуститься в каюту. Пора было переодеваться к обеду…

Германская империя, Берлин. Здание Генерального Штаба. Июль 1904 г.

Граф Альфред фон Шлиффен[17] сегодня чувствовал себя очень плохо. Хотя внешне это отражалось лишь в некоторой замедленности движений и, если внимательно приглядеться – в выражении глаз. Впрочем, разглядывать начальника Большого Генерального Штаба в его кабинете было некому. Адъютант и письмоводители, оставив папки с планами на столе, давно удалились, тихонько прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, генерал долго сидел в кресле, рассматривая лежавшие аккуратными стопками на столе папки. И страдал.

Именно, страдал, так как при всей внешней сухости и педантизме, в душе он был самым настоящим романтиком, преклонявшимся перед содержанием этих папок. И жаждавшим однажды претворить это содержание в жизнь, в высокую романтику окутанных пороховым дымом полей сражений. Ведь только настоящий романтик может признать произошедшие в силу сочетания нескольких одновременно совпавших условий битвы при Канне и Седане образцом для всех предстоящих боевых действий германской армии, независимо от обстановки. И лишь настоящий романтик, не обращающий внимания на реальность, будет создавать планы исходя не из наличия своих сил, а из требований быстрейшей победы по его канонам[18] . И только такой человек будет всецело отдаваться своей работы, уходя в нее с головой. Увлекаясь насколько, что, когда его адъютант на рассвете, после продолжавшейся всю ночь штабной рекогносцировки по Восточной Пруссии, обратил его внимание на красоту реки Прегель в лучах восходящего солнца, он всего лишь бросил оценивающий взгляд и ответил: «Незначительное препятствие».

Но если бы кто-нибудь сказал Альфреду о скрытом в нем романтике, он удостоил бы такового лишь коротким холодно-безразличным взглядом из-за стекол пенсне и не менее коротким ответом: «Ерунда». Граф, истинное воплощение духа прусско-германского офицера, ни за что не признался бы в своем романтизме даже на Страшном Суде.

Но сегодня, после аудиенции у кайзера и полученного на ней ошеломляющего и тяжелого удара внутренняя броня дала трещину. Именно поэтому фон Шлиффен никак не мог приступить к предстоящей ему простой процедуре. А ведь ему всего-навсего надо было открыть каждую папку, в которой хранились аккуратно подшитые, прошитые и опечатанные секретные планы войны с Россией и начертать недлинную резолюцию: «В архив. Подпись». И все. Но эти простейшие действия в глубине души казались ему аналогом убийства собственных детей.

Но сидеть бесконечно долго, упершись взглядом в стол, он не мог. А потому, тяжело вздохнув, взялся за первую папку. Как назло, в ней оказался самый авантюристичный, но самый любимый им план. Предусматривающий неожиданную атаку Петербурга флотом и высадку десанта прямо в столице вражеской империи. И одновременно – стратегическое наступление германских и австрийских войск в Польских губерниях. В результате лишенные руководства, не успевшие полностью отмобилизоваться, русские войска оказывались в полном окружении и должны были сдаться на тридцатый – сороковой день войны. После чего следовала переброска победоносных армий на запад и разгром французской армии, которая тщетно стояла в обороне, дожидаясь немедленного наступления Германии. А теперь этот гениальный план приходилось списывать в архив. Как и все планы наступательной войны против России. Так приказал Кайзер. А приказы Его Величества Императора Германии и короля Пруссии должен неукоснительно выполнять любой офицер германской армии.

Неожиданно генералу стало весело. Он вспомнил, что про наступательную войну против Франции император не сказал ни слова. Как и про контрнаступление против атакующих русских. А значит надо просто дорабатывать план войны на два фронта. Оставить против России минимум войск, не более двух корпусов. Они, опираясь на укрепления Восточной Пруссии, будут сдерживать возможное наступление русских.

«В этой ситуации на западном фронте войск будет больше, следовательно, можно будет вывести из войны Францию до начала серьезного русского наступления. Которое, если подумать над намеками Его Величества, может и не начаться. Одно препятствие - развертывание такого количества войск на прежнем фронте наступления возможно лишь в несколько эшелонов. Но такое развертывание ослабит первый удар…, — размышляя, начальник Генштаба машинально ставил резолюции на обложках одного дела за другим, — ослаблять его нельзя, значит придется пойти на более серьезное нарушение нейтралитета Бельгии. Но это незначительное препятствие. Куда сложнее будет взять бельгийские крепости. Надо проверить, но по сведениям разведки, эти крепости не модернизировались лет десять. Следовательно, будут уязвимы для осадной артиллерии калибром более двадцати сантиметров, — теперь Альфред был даже счастлив. Он решил трудную задачу, поставленную командованием, причем очень просто и ловко, как ему казалось. — Значит осталось поставить задачу Круппу. Пусть создаст короткую пушку, гаубицу или мортиру наибольшего калибра, который можно применить на суше. А пока крупповские инженеры колдуют над пушкой, следует озадачить штабных бездельников[19], пусть поработают над планированием».

Так появился замысел того, что впоследствии назовут «гениальным планом Шлиффена» – план очередного разгрома европейского соперника Германии.

Британская империя. Лондон, клуб «White’s». Июль 1904 г.

Старейший лондонский клуб «Уайтс», расположенный в собственном здании на Сент-Джеймской улице, принимал в своих стенах избранных джентльменов уже больше двухсот лет. Задние клуба, не отмеченное ничем, даже банальной вывеской над подъездом, тем не менее известно всей Англии и даже за границей. Темные деревянные панели, портреты известных членов в тяжелых рамах, обеденный зал, сигарная комната, библиотека с пыльными старинными томами, привратник во фраке, преисполненный такого достоинства, что в иной стране сошел бы за члена королевской семьи, создавали особую атмосферу. Как и возможность встретить самого короля или премьер-министра, которые ничем не выделялись из остальных членов клуба.

На первом этаже, довольно низкие потолки, что вызывало камерное ощущение скорее квартиры или небольшого отеля, нежели роскошного заведения. Красивый обеденный зал расположен на втором этаже и украшен большими портретами королей на стенах, выкрашенных в бордо в тон с бордово-серым узорчатым ковром. Того же цвета портьеры тяжелого бархата и свечи на белых скатертях дополняли цветовую атмосферу обеденного зала. Говорили, между прочим, что сомневаться в аппетитах джентльменов, посещающих этот клуб, не приходится - ежедневно подается несколько десятков блюд из рябчиков и другой птицы. Да, джентльмены предпочитают то, что летает, приземленная пища не вызывает у них гастрономического энтузиазма, разве что кролик на закуску и рыба.

Впрочем, в клубе можно не только отобедать, поужинать или позавтракать, но и отдохнуть, пообщаться или заключить сделку, а то и обменяться конфиденциальной информацией. Желающие уединения могли занять один из кабинетов на том же втором этаже.

В одном из таких кабинетов собрались трое старых джентльменов, по внешнему виду – помнящих еще начало правления королевы Виктории, но вполне бодрых и даже не растерявших свое влияние на нынешних политиков. Разговор, начавшийся сразу после завершения обеда, тек неторопливо, словно струящийся к потолку дым сигар.

— Полагаю, что это очень опасная идея, джентльмены. Кузены ничуть не лучше русских варваров, а их нынешний «президент», — говоривший словно выплюнул последнее слово с легко различимым презрением, — очень любит размахивать своей «большой дубиной». Причем довольно ловко. Смотрите, как он провернул дело с Панамой. Раз – и договор о строительстве канала подписывает уже не Колумбия, а бывшая колумбийская провинция, ставшая независимым государством. Признаю, сейчас они нам уступают и в силе, и в способностях ведения Большой Игры. Но! Учитывая, что у них даже сейчас верфей не меньше, чем у нас. И стоит им бросить деньги на строительство флота… Что касается способностей, они быстро учатся. И это может стать опасно для Империи!

— Бросьте тревожиться, мой друг, — усмехнулся самый старший из собеседников. — Они слишком привыкли полагаться на грубую силу и слишком не любят учиться. Поэтому они нам не страшны… по крайне мере, в ближайшее время. А потом все может измениться, и найдется способ поставить их в стойло. Я, к вашему сведению, разговаривал с этим молодым человеком оттуда. Вполне здравомыслящий и понимающий свое место молодой… «полковник», — снова усмехнулся старик. — Поэтому привлекать кузенов все равно придется, ибо одних наших сил против альянса Германии и России будет очень мало. А ваши узкоглазые друзья одни против русских не продержаться и месяца. Нам же необходимо создать им угрозу со всех направлений. К слову, мой юный друг, — он неожиданно повернулся к третьему, — что у нас с «нетрадиционным методом» решения этих вопросов?

— Увы, милорд, — отложив сигару ответил третий собеседник, самый молодой из тройки. — В Германии слишком мало способных выступить против действующей власти.

— Да уж. Любой переворот в Германии могут остановить пара полицейских, заявляющих, что данное действие незаконно, — пошутил первый джентльмен и все трое негромко засмеялись.

— К нашему глубокому сожалению, джентльмены, это во многом соответствует действительности, — подтвердил, отсмеявшись, молодой. — Но надо отметить. Что от союза с русскими выигрывают слишком многие круги, от промышленников до военных. Разве что юнкера, которым русские продукты сельского хозяйства составляют конкуренцию, не слишком довольны. Но и они не рискнут… А в России недовольных очень сильно проредили жандармы и эта их новая - старая организация, Третье Отделение. Но именно в России еще не все потеряно. Есть наши доброжелатели, есть агенты и есть планы на их тсе… цесаревича, - он с трудом произнес это слово по-русски. — Но… санкции на силовое решение?

— Его Величество таковой официально не даст. Более того, — опять вступил в разговор «Первый», — официально он вообще не в курсе «нетрадиционного метода». А неофициально – могу напомнить историю Павла Первого.

Все промолчали, дружно затянувшись вкусным сигарным дымом.

— Так что решаем с кузенами? — поинтересовался молодой после небольшого перекура.

— Работаем, — предложил старший. И все, молча покивав в знак согласия, опять дружно потянулись к сигарам.

Вот так, и только так, по мнению англичан и могла твориться история…

Из газет:

«Беспрерывная струя пуль, как вода из брандспойта, если направлена на мишень, перерезает ее как пилою, если по людям – то косит жизни в одну минуту, как целая рота стрелков. А между тем пулеметом управляет только один человек, и еще один придается ему в помощь.<...>»

«Петербургскiя вѣдомости» 04.04.1904 г.

«В меблированных комнатах «Англия», на Тверской, полиции показался подозрительным один господин, прибывший из Тульской губернии. Когда к нему явились агенты полиции будто бы с телеграммой на его имя, г-н Б. выхватил револьвер и хотел стрелять, но был обезоружен. У него при обыске найдено две бомбы, револьвер и простое платье, припасенное для переодевания. <...>»

«Московскiя вѣдомости» 1.05.1904 г.

«СЕВАСТОПОЛЬ. Вчера в полночь вспыхнул огромный пожар в складах "Российского пароходного общества". Горела пароходная пристань, склады, большое количество товаров, в том числе много бочек спирта. <...>»

Убытки громадны. Подозревают поджог, произведенный уволенными рабочими».

«Московскiя вѣдомости» 18.05.1904 г.

«Вашингтонская газета "Роst" в своей передовой статье открыто заявляет, что роль, которую играет Англия в японо-американских отношениях, остается неизведанной тайной. Американские дипломаты убеждены, что Англия стоит позади Японии. Секретное, вредное ее влияние сделало тщетным все их попытки наладить с Японией уже два года ведущиеся переговоры, которые пока не привели ни к чему. В виду огромного выигрыша для Англии от столкновения Америки с Японией, навязывается подозрение, что Англия в данном случае играет старую, привычную ей, игру – поссорить своих доверчивых друзей».

«Петербургскiя вѣдомости» 31.06.1904 г.

[1] Si vis picem - para bellum (Хочешь мира - готовься к войне) - латинск. пословица

[2] Незначительно измененная запись за 5 мая 1903 г. из дневника Николая II

[3] В нашей реальности после русско-японской планировалась линейка калибров:

3 дм – 76 или 75 мм, 4 дм - 102 мм, 5,1 дм – 130 мм, 7,1 дм - 180 мм, 8 дм – 203 мм, 10 дм – 254 мм,

12 дм -305 мм, 14 дм – 356 мм

[4] Императрица Александра Федоровка (Алиса Гессен-Дармштадская) была носительницей гена гемофилии (несвертываемости крови, именуемой также викторианской болезнью из-за распространенности ее в потомстве королевы Виктории). Не смотря на отсутствие в то время знаний по генетике, об этом можно было догадаться, т.к. бабушка Алисы - Виктория родила страдавшего от гемофилии Леопольда, а ее мать – Фридриха, брата Алисы и Эллы (жены Великого Князя Сергея), который умер от этой болезни.

[5] Римская пословица, латынь

[6] «Дядя Сэм» - прозвище США, в данном случае произнесенное на французском

[7] Из титула императора Австрии и короля Венгрии

[8] Ржечь/Речь Посполитая – государство - федерация королевства Польского и Великого Княжества Литовского, разделенная в 18 веке между Россией, Пруссией и Австро-Венгрией. Погибло из-за внутренних неурядиц, но поляки почему-то считают виновными в разделе именно русских

[9] Алексей Михайлович, по прозвищу Тишайший (1629-1676) – второй царь из династии Романовых. «Орел» -первый российский боевой корабль (фрегат), построенный в его царствование.

[10] В нашей реальности Великий Князь Александр был в Первую Мировую войну шефом военной авиации

[11] Одно из названий Австро-Венгрии

[12] Я. Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»

[13] Хуйн (Huyn) Карл Георг фон (18.11.1857, Вена -22.2.1938, Роттенбух), имперский граф, австро-венгерский генерал-полковник (1.5.1917). В нашей реальности в 1912 г. назначен генерал-инспектором кавалерии. Руководил подготовкой австро-венгерской кавалерии к войне (эта кавалерия считалась одной из лучших в Европе).

[14] Примерно 40 км, в данном случае применена сухопутная английская миля – 1609 м.

[15] Имеются ввиду 87 мм (3,42 дм) пушка обр. 1877 г. на лафете обр. 1895 г. и немецкая пушка 7,7 cm Feldkanone 96 n.A. Первая имела скорострельность 7-8 выстр./мин, вторая – 10 выстр./мин. против 6 выстр./мин. у австрийской пушки 9 cm Feldkanone M.75/96, составлявшей основу полевой артиллерии австрийской армии до принятия на вооружение скорострельной пушки 8 cm Feldkanone M.5 образца 1905 года.

[16] Название USA - США уже использовалось в то время, но в России продолжали говорить САСШ

[17] Начальник германского Генерального штаба с 1891 по 1905 год. Получил широкую известность благодаря разработанному им к 1905 году плану по разгрому Французской республики и Российской империи. Суть плана заключалась в том, чтобы одной стратегической наступательной операцией (генеральным сражением) решить исход всей войны. Армию Франции, планировали охватить с правого фланга, зажать в «мешок» и уничтожить. До 1905 года разрабатывались и планы первоочередного разгрома России.

[18] Знаменитый план Шлиффена требовал для выполнения такого количества войск, которого немцы не имели не только в год его составления (1905), но и позднее.

[19] В германском Большом Генеральном штабе офицеры работали по 12 часов в сутки. Часто- без обеденного перерыва, принося обед с собой и перекусывая прямо на рабочих местах. И все это – для тщательного расчета планов войны со всех мыслимых точек зрения.. Учитывая, что все вычисления проводились вручную - огромный объем работ

Пути, которые нас выбирают

Дело не в дороге, которую мы выбираем;

то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

О.Генри

Дневник императора Николая II

5-гоавгуста 1904 г. Пятница. Стоял отличный солнечный день. Утром были доклады. В час был завтрак в Большом дворце в честь императора Австрийского. Вернулся около 3 ч. и принял гр. А. П. Игнатьева. … В 6 час. поехали в манеж Уланского полка ко всенощной, отслуженной перед всем Преображенским полком. После службы обедали там же с офицерами под шатром — как бы на биваке. Уехали в 9. Читал.[1]

Британская империя. Лондон, контора фирмы «Экспорт-Импорт». Август 1904 г.

Небольшая квартира на Бейкер-стрит, приспособленная под контору столь же маленькой и незнаменитой фирмы, выглядела непритязательно. Несколько конторских столов, за которыми сидели типичные клерки с незапоминающимися лицами. Камин с каминной полкой, явно доставшиеся конторе от прежней, жилой, комнаты. Стены до половины обшиты деревянными панелями, а выше оклеены темными, немаркими обоями. Впрочем, обои уже изрядно не новы и потерты в некоторых местах. Небольшая, всего на пятнадцать ступенек лестница, обрамленная резными балясинами, ведет на балюстраду. По ней можно пройти к кабинетам начальника и его заместителя, которые, судя по всему, ранее были спальнями жильцов квартиры.

В общем, ничем не примечательная и даже умиротворяющая обстановка. Для тех, кто не знает, что здесь находится штаб-квартира Секретного Разведывательного Бюро[1] Правительственного Комитета Обороны. Но посетителю, только что вошедшему в квартиру, это было хорошо известно, так как он работал на начальника этой службы с 1896 года. Поэтому он лишь кивнул клерку, выполнявшему роль секретаря, без задержки поднялся на второй этаж и, постучав, вошел в кабинет начальника.

— Сидней! Ну, наконец-то, — особой радости в тоне Уильяма Мелвилла не чувствовалось, скорее раздражение. — Я ждал тебя вчера. Садись.

— Виноват, сэр. Но «Магдалина», наш… корабль, а точнее - то корыто, на котором мне удалось найти свободную каюту, опоздало на двое суток. Я даже не успел нигде поселиться, сразу с дороги к вам.

— И это классно, парень, — сейчас Мелвилл говорил на грубом диалекте кокни, как когда-то в Скотланд-Ярде, в те времена, когда он завербовал бывшего одесского обывателя Соломона Розенблюма, — что ты так рвешься поработать, — он скривил губы в некоем подобии усмешки и продолжил уже более светским тоном. — Как там Бразилия? Как дела у «тети Розы»? Стада диких обезьян не уменьшились в числе?

— Бразилия, сэр, живет без забот и беззаботно танцует, как всегда. Ничуть не изменилась. Как не изменились и ее дела, и леса, полные диких обезьян и не менее диких индейцев. «Тетя Роза» в полном порядке, шлет вам привет, — под кодовым названием «тетя Роза» в Бюро проходила сеть агентов в Бразилии, а заодно Аргентине и Уругвае. Был даже один агент в Парагвае, пусть в целом Парагвай никого особо не беспокоил. Как и ряд мелких государств типа Гондураса, Никарагуа и прочих недавно появившихся Панам. Впрочем, Панама как раз наоборот – очень даже волновала, в свете постройки американцами канала между Атлантическим и Тихим океанами. Который Англии никак не удалось взять под свой контроль, при всем желании.

— Хорошо, — опять сухо констатировал Мелвилл. — Но у нас тут наступили некие изменения…

— Изменения, сэр? — не дожидаясь конца паузы, задал вопрос Сидней. — В связи с… — он замолчал, заметив недовольное выражение, проскочившее по лицу начальника.

— Скажем так, — отчего-то сегодня Уильям не хотел говорить прямо, а излагал свои мысли извилисто и витиевато, словно выпускник Кембриджа, — после победы медведя над стадом узкоглазых мартышек есть весьма обоснованное мнение, что твои бывшие соотечественники начнут претендовать на слишком большой кусок не только китайского, но и азиатского пирога. Есть также мнение, что нынешний император слишком возгордился своей победой и слишком заигрывает с одной из держав, соперничающих с Британией, — Сидней мысленно усмехнулся, вспомнив знаменитую карикатуру с аллегорическими изображениями великих держав, резавших пирог - Китай на части. И тут же припомнил, как во время пребывания в Артуре не раз слышал о германской помощи в переходе русской эскадры с Балтики на Тихий океан. «Неужели придется ехать в Германию?» — мелькнула мысль, и Сидней невольно дернул плечом, вспомнив, что немцы разоблаченных шпионов предпочитают сажать в одиночные камеры. — Поэтому решено, что тебе придется забыть о диких бразильских обезьянах и вспомнить о диких русских медведях. Поедешь под своим именем, паспорт на Педро Рамиреза, как стало известно, засвечен в русской жандармерии. Твоя задача – следить за ситуацией и подкармливать всех недовольных. Последнее – осторожно, не в ущерб главной задаче. Но связь с названными тебе лицами держи постоянно, потому что все может измениться, и тогда тебе понадобится их содействие, — Рейли молча кивнул, подтверждая, что понял невысказанное приказание Мелвилла.

— Сейчас зайдешь к мистеру Гринвуду и вместе получите все необходимое. Отдохните пару дней, и отправляйтесь. Дал бы вам с женой больше времени, но меня, увы, торопят.

— Ничего страшного, сэр, — Рейли неторопливо поднялся, прощаясь, — я неплохо отдохнул за время рейса. Суденышко было не слишком старое, а каюта достаточно комфортна. Жена к моим частым отлучкам привыкла настолько, что и два дня будут нам в радость.

— Тем лучше, — встав и пожав на прощание руку, ответил Уильям, — тебе будет легче приступить к новому заданию…

Российская империя, Желтороссия. Ловчие выселки. Август 1904 г.

— Взиу! Банг! — противный визг летящей пули заставил Егора наклонить голову. Пуля, отбив кусок глинобитной стенки и подняв облачко пыли, очередной раз прошла мимо. Пока Панкратову везло, в отличие от соседа слева, чья винтовка замолчала уже давно. Разбойники китайские стреляли не очень метко, но их было много и вооружены они были не хуже поселенцев.

Выглянув в окно, Егор заметил хунхуза, бегущего к соседскому заборчику, быстро прицелился и выстрелил. И тут же спрятался за стенкой, не дожидаясь, пока разбойники начнут стрелять в ответ. В спешке начал доставать следующий патрон, напряженно прислушиваясь к звукам из-за окна. Руки слегка дрожали и сразу достать из подсумка патрон не удалось. А когда достал – сразу уронил. Патрон, позванивая о стрелянные гильзы во внезапно наступившей тишине, покатился куда-то в сторону печки. Из-за которой неожиданно донеслись всхлипывания и неразборчивые причитания. Раздосадованный Егорка прикрикнул на жену и дочек.

- Цыть, сороки! Слухать мешаете!

За печкой притихли, но ничего, кроме шума ветра Панкратов не расслышал. Осторожно достал следующий патрон, вложил в «берданку» и закрыл неожиданно громко лязгнувший затвор. Слегка приподнялся, стараясь держаться сбоку от окна и осмотрелся. Справа ударил еще один знакомый выстрел – берданка. Значит, Антип пока держится и прикрывает подходы к его избе справа. А вот слева… Егорка печально вздохнул. Похоже отпелся и отплясался Петруха, Иванов сын.

Егорку всегда считали в деревне невезучим. Отец, властный и авторитетный мужик, в доме не терпел ни малейшего несогласия и, самое главное, не желал выпускать из-под своей власти ни старшего сына Фому, ни Егора. Фому, спокойного и незлобивого, такое положение вполне устраивало, в отличие от Егора. Тем более, что и женил он сыновей по своему желанию, избавив застенчивого в отношениях с девками Фому от мук выбора. Егору же от батиной заботы плеваться хотелось, ибо не ту девку он мечтал вести под венец. Но и с этим пришлось смириться. Тогда попробовал Егор в армию уйти, чтобы от тяжелого батиного надзора избавиться, но и тут ему не повезло – жребий, по которому выбирали «рекрутов», выпал соседскому парню. А уж когда у Серафимы, его жены, родились одна за другой две дочки, то невезучести младшего Панферова в деревне не говорили лишь коровы да лошади. И те молчали об этой новости лишь по неумению говорить. Хотя Егору иногда казалось, что даже их кобылица Машка временами смотрит на него каким-то хитро-насмешливым взглядом.

И тут царь, жалея о своих подданных, издал собственноручный указ о возможности выхода из общины и переселения в новые земли. Клятые япошки пытались этой его затее помешать, но доблестные русские солдаты и матросы показали им кузькину мать и на радостях Его Царское Величество дал послабления своим крестьянам. Даже облегчил выход из семьи, чем Егор немедленно и воспользовался. По дороге набралось почти две дюжины земляков, вместе с которыми он и поселился здесь. Далековато от прочих поселений, зато давали не пятьдесят, а сто десятин, и в лесу добывать зверя и птицу безвозбранно можно было. Охотиться же Егорка любил. Только у себя в деревне, с тем прадедовским «карамультуком», что времена царицы Катьки помнил, особо не поохотишься. А здесь и берданку от государя бесплатно дали и лесников нет. Ляпота! А на выделенные казной деньги лошадь с коровой прикупили, и семья пополнения ждет – живи и радуйся.

Только видно не про него, Егорку, радость. С утра налетели бандиты местные, хунгузы и пришлось в руки ружье брать. Повезло, что с самого ранешнего утра пришли, все еще дома были и сразу отпор дать смогли. Но банда большая и смогут ли крестьяне своим силами ее отбить – неясно. А про помощь и гадать нечего – далековато ближайшие поселки, разве что разъезд казачий дым с караульной вышки увидит. На что надежды у Егора и совсем нет.

В зарослях мелькнуло какое-то пятно, Егор выстрелил из берданки навскидку, не целясь, как по дичи на охоте. И попал! Раздался дикий вопль и вой. Похоже, разбойника он лишь основательно подранил. Теперь в том месте, куда китаец упал, шевелились кусты и слышался вой, словно кто-то не мог удержать в себе невыносимую боль, пронизывающую все тело.

— Што там? Китаезы Акуниных спымали? — пока он перезаряжал винтовку, любопытная Серафима решилась высунуться из запечья. Про то, как китайцы безжалостно пытают попавших в их руки христиан, им всем рассказывали не один раз.

— Опять вылезла? Цыть - и за печь! — беззлобно шуганул Егор жену. Но все же снизошел до объяснения. – То я хунгуза стрелил. Теперя подранок и воет, слухать мешает, ирод. Хучь ты не мешай…

Он опять осторожно выглянул в окно и заметил, что к раненому кто-то подбирается на четвереньках. Похоже, вопли раненого надоели не только Егору, но и самим разбойникам. Егор решил посланцу не мешать и посмотреть, что он будет делать. Только когда разбойник наконец добрался до раненого и, приподнявшись, ударил ножом, Панферов выстрелил. Убийца, дернувшись, упал на свою жертву. Обозленные хунхузы снова обстреляли окно, но на этот раз, похоже всей своей шайкой и совсем не жалея патронов. Пули летели кучно, словно град по весне, и с противным звуков вжикали над головой Егора. Вскоре стена вокруг оконного проема и стенка печи напротив нее напоминали изъеденные мелкими дырочками соты.

Отчего-то эта картинка напомнила Панкратову о скором начале страды. И тотчас он подумал, что после хунгузов и убирать нечего будет – потопчут, пожгут поля, просто из вредности.

«Счас они подползут, — вдруг понял он, — пока я стрелить никуда не могу. И ворвутся в хату, - по спине неожиданно потек холодный пот. — Господи, Боже мой!» — он принялся безмолвно молиться. Но молитва не успокаивала, так как Егор понимал, что уже ничего, кроме чуда, придумать невозможно. Еще немного и придется брать на душу грех убийства родных и самоубийства, чтобы не попасть в лапы безбожных разбойников живыми…

Внезапно в уже привычную для слуха канонаду китайских винтовок ворвался смутно знакомый звук, напоминающий удары валька по белью. И бандиты сразу прекратили стрелять.

— Наши? — опять высунулась из-за печи неугомонная Серафима.

— Сиди, дура! — окончательно разозлился Егор. — Получишь у меня транды! Ниче ишшо непонятно!

Однако доносившиеся с улицы звуки трудно было понять иначе – крики и стрельба явно удалялись. Похоже, хунхузы, увлеченные перестрелкой, попали под внезапный удар отряда казаков.

Перестрелка вдруг полностью закончилась. Егор, не выглядывая в окно, пытался расслышать, что происходит на улице. Но ничего не было слышно, слонов вдруг все куда-то провалились.

В дверь неожиданно постучали.

— Есть хто в хате? — спросил незнакомец, похоже, опасаясь получить при входе выстрел от напуганного крестьянина. — Чо молчите? Или бонбу бросить?

— Я те брошу, ирод! — взвилась Серафима.

— Свои, хрестьяне, — показав разошедшейся бабе кулак, ответил Панкратов.

— А коль свои, так и выходь зараз, с вами наш хорунжий погутарить хочет, — казак, по говору судить, был из недавно приехавших сюда кубанцев.

— Выходим, — согласился Егор, подумав, что хунгузы так по-русски говорить не смогут…

Российская империя, Санкт-Петербург, Зимний дворец. Август 1904 г.

Как всегда, входя в рабочий кабинет Государя, князь Долгоруков испытывал сложную гамму чувств от почтения и смиренного понимания, что ему далеко до величия работающего здесь хозяина земли Русской, до обожания и готовности исполнить все его повеления. Именно это состояние заставило его согласиться на неожиданное предложение Императора, хотя он никогда не думал заниматься такого рода делами. Но согласился и даже, надо признать, довольно легко, не задумываясь обо всех сложностях новой должности и испытаниях, которые его ждут. Хорошо, что помощник, также предложенный царем, оказался хорошим, знающим и умным работником. Иначе бы князю никоим образом не удалось оправдать высокое доверие государя.

Впрочем, князь мог признаться себе, что жить стало намного интереснее, причем насколько, что иногда он чувствовал себя подлинным героем книг Дюма или Конан-Дойля. А порой вообще – копеечных брошюрок про Ната Пинкертона.

— Здрав будь, княже, — на старомодный манер поздоровался Николай. Это хорошо, раз он шутит, значит настроение у императора отличное, подумал Долгоруков. И тут же огорчился, что придется докладывать о неудаче в, казалось бы, очень простом деле.

— Здравствуйте, Государь, — официальным тоном поздоровался Долгоруков.

— Плохие новости, — Николай сразу посмурнел лицом.

— Откуда… Понял, — лицо князя приняло виноватое выражение. — Никак не привыкну… паясничать, — попытался оправдаться он.

— А ты привыкай, — жестко ответил император, — привыкай, а то дело испортишь своим открытым характером. Может тебя в обучение актеришкам отдать? В каком-нибудь провинциальном театре фигляры лучше своим лицом владеют и роли наизусть помнят… Тебя Евстратий и Саша[3] обучают, обучают, а ты все никак не учишься.

— Не получается, Николай Александрович, — потупился князь. — Никак не привыкну.

— Получится, Василий, — царь встал, подошел к князю. И попытался хлопнуть его правой рукой по плечу, — чай не боги горшки обжигают, — одновременно левой пытаясь взять из рук Долгорукова папку с докладом. Тот неожиданно ловко увернулся, руки императора лишь скользнули по вицмундиру и кожаной обложке папки.

— Ах ты… — поразился Николай и засмеялся во весь голос. — Ускользнул-таки! А говоришь - не выходит. Кое-чему тебя уже научили, защищаешься уверенно. А еще немного погодя - и самого Станиславского убедить сможешь… Ладно, докладывай, что произошло.

— Не удалось ни определить, под каким прикрытием работает шпионская служба англичан в столице, ни поставить своего человека на освободившуюся должность истопника в посольстве. Бьюкенен предпочел использовать своего личного лакея как истопника, а не брать нового. Что касается английского шпиона, то известия о его прибытии получены сразу от двух осведомителей, кои в рядах революционеров перебывают. Кроме того, схожие сведения имеет и Главный Штаб Отдельного Корпуса жандармов, - Василий мысленно улыбнулся, опередить шефа жандармов с таким известием совсем неплохо, - коий, надо признать, им не совсем доверяет и проводит дополнительную проверку.

— Пусть проводит, Василий. А ты на контроле сие дело держи. И со своей стороны и через жандармов. Ежели такую птицу поймать получится, многое про разведку островитян узнать сможем.

— Понимаю, Государь, — вздохнул князь. После разгрома «заговора великих князей» поползли слухи о Третьем Отделении Личной Его Императорского Величества Канцелярии. В этих, непонятно как и непонятно кем создаваемых сказках Третье Отделение выглядело вездесущей, всемогущей и всезнающей таинственной силой, а ее сотрудники – незаметными чудо-богатырями, со знаниями и умениями английского Шерлока Холмса, американского Ната Пинкертона, русских Путилина и, почему-то, князь-кесаря Ромодановского. Как подчиненные Долгорукова не старались, но найти источники слухов не удалось. А заткнуть его очень хотелось, потому что сии выдумки вызывали зависть и интриги жандармского начальства и мешали работать. Теперь любые заговорщики и бунтовщики усиленно конспирировались и не доверяли ничего серьезного ни одному новичку. Вот и поработай в таких условиях… К тому же у Василия время от времени появлялось ощущение, что Император сим слухам не то чтобы верит, но в чем-то доверяет и преувеличивает возможности его сотрудников.

— Не печалься, Василий. Не все сразу получается, чай не боги горшки обжигают, — начало доклада настроения Николаю не испортило и теперь можно было подать и вторую неприятную новость.

— Горшки обжигать мы пока не умеем, Государь. Но уже кое-чему научились, — Василий, слегка замявшись, все же открыл папку и подал лист царю. Тот взял, быстро пробежал глазами, потом бросил взгляд на князя, словно не веря известию и снова, теперь уже неторопливо прочитал.

— Вот оно как, — произнес он с непонятной интонацией. — Ай да генерал-адмирал, ай да сукин сын. А меня уверял, что американцы опыты провели и все точно известно. А они, оказывается, тоже авантюристы… Сведения проверены? — взгляд Николая, казалось, готов был пронзить собеседника насквозь.

— Так точно, — князь ответил, словно нижний чин, и даже вытянулся во фрунт, что выглядело несколько комично.

— Ладно, — неожиданно успокоился император. — Но ежели первый корабль покажет, что сия схема – ошибка, — он зло улыбнулся, — Сандро все за свой счет перестраивать будет. А потом – в Охотск! — Николай глубоко вздохнул, успокаиваясь. Все-таки этот новый броненосец, вооруженный восемью двенадцатидюймовками в возвышающихся одна над другой башнях в носу и корме, ему понравился своей соразмерностью и хищной красотой. Не зря он выбрал для него название своего любимого линкора. — Чем еще… порадуешь?

— Более ничего столь серьезного нет. Впрочем, вот… Есть новости о «Партии прогресса в рамках законности». После их очередного собрания в Москве, партия раскололась. Недовольные умеренной позицией князя Львова создали новую партию, «конституционных демократов». Желают сии господа «иметь парламент, как в Англии, и конституцию».

— А что у англичан конституции нет, они не вспоминают? Или хотят гильотину, как во Франции, — опять разозлился Николай. — За ними следить наистрожайше. Всех записать, учесть и быть готовым передать дело жандармам для арестов и суда. Я им покажу конституцию! Они у меня времена Николая Павловича, как благословенные, вспоминать будут. Ромодановского и Малюты на них нет… Остальные партии что?

— Среди социаль-демократов раскол. Часть хочет легализоваться и пойти на выборы. Остальные – за конспиративную работу и бунт против властей. Следим. Жандармы, по нашим сведениям, тоже. Есть сведения, что даже в центральный орган непримиримых сумели своего осведомителя ввести.

— Сумели – молодцы. Не мешайте, но и сами следить не забывайте. Продолжай…

Российская империя, Санкт-Петербург, Академия Генштаба. Август 1904 г.

Коридоры скромного двухэтажного домика на Английской набережной заполняли офицеры всех родов войск в парадных мундирах. Они по очереди входили в кабинет начальника учебной части, полковника генерального штаба Чистякова. Невысокого роста, с пренебрежительно-насмешливой миной на лице, разговаривающий с офицерами словно с назойливыми просителями, он с первой минуты внушал к себе всеобщую неприязнь. Чистяков давал каждому из поступающих для ознакомления приказ о допущении к экзамену.

На следующий день все поступающие вновь собрались в Академии, для представления ее начальнику генералу Михневичу. В соответствии установленным еще предыдущим начальником офицеров построили в спортзале в шеренги по алфавиту, а не по полкам. Стоявший в первой шеренге Гаврилов спокойно ответил на вопрос генерала о наградах. Впрочем, он заметил, что все держали себя непринужденно и спокойно. Ну да, как провал на экзаменах не означал для них особой катастрофы. Между тем для большинства армейцев результат экзаменов означал возможность дальнейшей карьеры, либо продолжения службы в глухих гарнизонах.

По установленному с давних пор порядку первым был экзамен по русскому языку. Требовалось получить не менее девяти баллов по двенадцатибалльной системе. Оценка складывалась из баллов, полученных за диктант и сочинение. Экзамена по русскому языку особенно боялись, так как было известно, что на нем срезаются не менее пятой части поступающих. Когда всем была роздана бумага, вышел, как он представился, профессор Цветковский и начал внятно диктовать отрывок из недавно изданной книги «Царский гнев» Чарской. Причем каждую фразу он повторял по два - три раза из-за чего Михаилу казалось, что в самом обыкновенном слове таится какой-нибудь подвох. Как в итоге оказалось – не зря. Пропущенный в окончании одного слова мягкий знак и неправильно выставленная запятая уменьшили полученную оценку сразу на два балла, резко снизив шансы. Поэтому, когда после перерыва поступающие снова собрались в той же аудитории, Гаврилов постарался выбрать самую интересную тему для сочинения. А темы были на любой вкус. От «Романтического течения в русской литературе» или вступления «Вступление Наполеона в Москву» до абстрактно-богословской «Помни День Субботний». Подумав, Михаил выбрал тему «Крымская война и ее отражение в литературе и воспоминаниях». Тема была неудобная, поскольку из литературных источников всем были известны только «Севастопольские рассказы» фрондирующего графа Толстого, да вышедшие лет двадцать назад в Петербурге «Закавказские воспоминания» Бороздина. Однако в библиотеке Гаврилова имелась пара довольно редких книг о той войне, изданных в провинциях. И среди них очень интересные «Походныя записки в войну 1853-1856 годов» одного из инициаторов создания музея Севастопольской обороны Алабина, изданные в Вятке. Книгу эту Гаврилов неоднократно перечитывал, начиная с детских лет. Соответственно, мог описать выбранную тему в неожиданном для экзаменаторов ракурсе. И действительно, сочинение его было признано одним из лучших и заслужило наивысшую оценку.

После отсева проваливших экзамены по русскому языку, оставшихся абитуриентов разбили на группы по алфавиту. Теперь поступающие группами сдавали экзамен по математике. Впрочем, Гаврилов прошел его легко, словно на одном дыхании.

На следующий день группа, слегка поредевшая после математики, показывала занание уставов. Целый день абитуриенты переходили от одной черной доски к другой, рисуя мелом на ее поверхности и объясняя описанные в уставе строи и боевые порядки различных родов войск. Михаил легко сдал вопросы по кавалерии и артиллерии, а вот на пехотных вопросах слегка поплыл, неправильно нарисовав ротную цепь. Эта ошибка, впрочем, не сильно снизила его общий балл.

Еще через два дня группа Гаврилова, потерявшая на уставах одного гвардейского поручика, сдавала экзамены по тактике. По элементарной тактике экзамен принимал полковник Орлов, а по общей – полковник Колюбакин. Первый дотошно выспрашивал у Михаила подробности, стараясь подловить на неправильных уставных дистанциях или тактических положениях. При этом он избегал спрашивать по новым наставлениям, описывающим тактические положения, появившиеся в ходе последней войны. Из-за чего Гаврилову пришлось с ним поспорить, доказывая необходимость пулеметных передвижных точек в строю кавалерии. Спор разрешил присутствующий на экзамене начальник Академии, заметивший, что таковые указаны в новом наставлении по тактике кавалерии. После чего Орлов, с чрезмерно восхищенном и слащавом видом, поставил Михаилу высший балл.

У Колюбакина Гаврилов вообще задержался ненадолго. Ему достался вопрос о оборонительном бое. Полковник, очевидно услышавший предыдущий спор, спросил только, какую роль должны играть пулеметы в оборонительном бою. Выслушав краткий ответ Михаила, основанный на опыте боевых действий под Дагушанем, он просто поставил поручику двенадцать.

Два экзамена по иностранным языкам, экзамены по общей истории и географии Михаил прошел, почти и не заметив. Правда, на географии ему пришлось нелегко, поскольку вопросы, на которые требовал ответы автор трудов по военной геграфии генерал Золотарев, нигде не освещались.

Однако в конечном итоге этот изматывающий нервы марафон закончился и поручик Гаврилов был зачислен в слушатели Академии Генерального Штаба.

Российская империя, Охотск. Сентябрь 1904 г.

Снег скрипел под подошвами новых зимних сапог пары гуляющих, один из которых был очень высокого роста. А второй, отставший на пару шагов, в шинели и при шашке, очень походил на конвоира. Лицо щипали порывы дующего с моря ветра. Но идущий впереди ничего не замечал, погрузившись в размышления. А посмотреть было на что. Вдалеке на горизонте вырастали величественные серо-голубые горы. В сравнении с темными одно- и двухэтажными домами «города» они казались еще больше. Прозрачный северный воздух добавлял картине нереальную четкость. Казалось, стоит сделать еще несколько шагов и попадешь прямо в горы. Но быстро дойти до них не получилось бы никому, на самом деле горы начинались за десяток верст от поселка. Зато идущая пара оказалась на берегу Охотского моря. Из нежно-зеленой воды выступали каменные глыбы, линия прилива четко выделялась на берегу, в воду заступала небольшая скала, поросшая стлаником. И над всем этим царила благодатная тишина…

Впрочем, задумчивость гуляющего на берегу Охотского моря была вполне объяснима. И занимался он этим трудным и непривычным делом уже давно.

«А чем еще прикажете заниматься поставившему на кон все и проигравшему роскошную жизнь человеку в этой немыслимой и непредставимой глуши? Где местные аборигены даже чай пьют с рыбой, а свежие новости и газеты приходят раз в месяц вместе с небольшим пароходом Доброфлота или, немногим чаще, с маленьким корабликом пограничной стражи, гордо именуемым пограничным крейсером. Пить? Даже привычный к гвардейским «проворотам» организм требует передышки. Жрать? Он же не Владимир, который только и живет воспоминаниями о том, что и когда съел. Да и не разъешься на том скудном пособии, которое им положено в ссылке. Двадцать четыре тысячи в год… Нищета и поношение для столь высокопоставленных прежде лиц. Не зря высланный в Среднюю Азию тезка (Николай Константинович, бывший великий князь) купеческими делами занялся. На такие деньги даже ссыльному прожить невозможно. Но Николаше в Ташкенте легче было. А здесь, в этой глуши, чем заняться? С аборигенами водкой торговать на меха? Так запрещено. Да и не умеет он. Это же не кавалерийскую дивизию в атаку послать и не конницей Империи командовать… Отомстил племянник, от всей души отомстил за все хорошее, что он и Владимир для него сделали. Помогали же притворявшемуся глупым и нерешительным царем и советами, и делами. А он в ответ… И не только их. Алексис и Серж еще легко отделались, успели сами уйти. Даже мать не пожалел, Гневная, говорят, так гневалась, что слуги под кровати прятались. И теперь живет у родных, в Дании, как приживалка. А сын и в ус не дует, словно и не родной… Может быть действительно не родной? Есть ведь доказательства, и довольно серьезные, что вместо Ники на престоле сидит его двойник. И множество… Вот только почему он и с Аликс рассорился, уж она-то ни за что не дала бы волю какому-то… Эх, сбежать бы и опубликовать все, что он знает в газетах. Парижских…, — он мечтательно зажмурился, представляя себя на улицах французской столицы. И тут же вспомнил прочитанное недавно в одном из старых описаний сухопутного пути до Охотска. — «Труднее проежжей дороги представить нельзя», — резюмировал путешественник, указывая, что «тракт» всё время шёл по берегам рек или лесистым горам, пересекая каменные россыпи и болота. — «Берега обломками камней так усыпаны, — что тамошним лошадям надивиться нельзя, как они с камня на камень лепятся. Впрочем, ни одна с целыми копытами не приходит до места. Горы чем выше, тем грязнее; на самых верхах ужасные болота и зыбуны, в которые ежели вьючная лошадь провалится, то освободить её нет никакой надежды. С превеликим страхом смотреть должно, коим образом земля впереди сажен за десятью валами колеблется…», — он даже приостановился, представив себе, во что превратился этот заброшенный путь сейчас. — И ведь и морем не уйдешь – не на чем. Те лодки, что у местных имеются все на учете у жандармов, охраняющих ссыльных. Стоит хотя бы одной уйти без разрешения – пошлют весточку беспроволочным телеграфом на курсирующий где-то неподалеку крейсер пограничной охраны… и все, в лучшем случае назад вернут, а в худшем – пропадут беглецы без вести. Да и без учета стражей границы, по такому морю на этих лодочках даже Кирилл отказывается плыть…»

Вот тут-то Север напомнил о себе. Невесть откуда налетел сильнейший порыв ветра, принеся с собой невероятно крупный снег. Небо сразу посуровело, по только что сине-зеленой воде кто-то разлил серую краску. Стало так холодно, что даже глубоко задумавшийся пешеход очнулся и приподняв воротник своей шубы, быстрым шагом устремился к поселку. Точнее, к недавно отстроенному району из дюжины домов, получившему в народе название «Княжгородок». За ним, стараясь на ходу накинуть башлык почти бежал его сопровождающий. Сил придавали мечты о горячей ванне и кружке свежезаваренного чая. Причем о ванне мог мечтать только бегущий первым – бывший великий князь, а ныне пожизненно - ссыльный первого разряда Николай Николаевич Кобылин, бывший Романов.

Адриатическое море. Его Величества Корабль «Габсбург». Сентябрь 1904 г.

Эскадренный броненосец «Габсбург» вместе с сопровождающими его несколькими миноносцами неторопливо бежал по волнам, возвращаясь в Полу после учебных стрельб. В небольшой и, надо признать, довольно тесной каюте на нижней палубе два лейтенанта, стремясь занять чем-то время между вахтами, лениво спорили о политике.

— За последние пятьдесят лет ничего серьезного не произошло, — плетеное кресло заскрипело, от того, что линиеншиффс-лейтенант Отто Лукаш вытянул ноги и зевнул. — И я полагаю, что, нет никаких, даже малейших оснований думать, будто что-нибудь серьезное произойдет в следующие пятьдесят лет. Просто нет никаких предпосылок…

— Нет предпосылок? Последние события в Китае, русско-японская война, англо-германское и англо-русское морское соперничество. Не говоря уже о развитии военной техники, на которое все правительства в мире тратят огромные деньги, — возразил второй. Разговор, надо заметить, шел на немецком языке, поскольку один из лейтенантов был чехом, а второй – венгром. — Даже торпеды уже сменили несколько моделей, не говоря уже об артиллерии, кораблях и даже револьверах. А вспомни о недавней статье в «Винер цайтунг» про полеты американцев на аппарате тяжелее воздуха. И вообще, если мы не собираемся воевать, зачем так раздувать военные бюджеты? Для чего такие груды оружия если их не собираются использовать?

— Ах, Миклош, ты рассуждаешь, как настоящий мадьяр. Точь-в-точь, как ваши депутаты, которые в имперском парламенте считают каждый геллер из военного бюджета. Ну, получат промышленники прибыль от продажи военных игрушек правительству. Оно же купленное соберет и положит на склады… и все! Ты не замечаешь главного – сам век развитых финансовых связей, образования, здравоохранения, летательных аппаратов и трамваев отменил возможность всеобщей войны. Да, мы еще можем выйти и пристрелить несколько негров в джунглях Африки или пару узкоглазых в Азии, но сейчас мы слишком высокоразвитая цивилизация, чтобы воевать у себя дома. Потому что все экономическая жизнь промышленно развитых стран - слишком тонкий механизм, чтобы устоять во время войны, и чтобы она могла состояться… Кстати, о неграх — он сменил тему, заметив, что Миклошу она становится неинтересна, — поговаривают, что наш новейший «Санкт Георг» сразу после ввода в строй отправится в нашу колонию Золотой берег. Представляешь – пальмы, негры, Атлантический океан, приключения… А экипаж, как я слышал еще не совсем укомплектован. Хочешь туда?

— Нет, Отто, ты совершенно несносен. Какие еще приключения? Та же служба, только вместо цивилизованной Полы, на берегу тебя будут ждать дикие негры, жара, пальмы, бананы и, — Миклош улыбнулся, — муха цеце…

— Что это еще за муха такая? — удивился Лукаш.

— Вот, — наставительно поднял палец Миклош, — настоящий офицер императорского и королевского флота, прежде чем мечтать, изучит все относящееся к предмету мечты. А не какие-то, — он сморщился, словно проглотил нечто отвратительное на вкус, — политические брошюры с пацифистским уклоном. Муха эта, как пишут, широко распространена в Африке и передает, кусая, так называемую сонную болезнь. Ее, как установили британские врачи, вызывают мельчайшие черви, которые после укуса мухи, попадают в кровь человека и там размножаются…

— Ну тебя, Миклош. Замолчи немедленно, — притворно испугался Лукащ. — Вечно вы, мадьяры, что-нибудь откопаете. Вот как я теперь спать буду? Муха на меня сядет, а я со сна и испугаюсь, что это твоя, как там ее? Цаца?

— Цеце, чешский ты дурень, — не остался в долгу Миклош и рассмеялся. — Зато теперь у нас в каюте не одной мухи не будет – всех перебьешь.

Отто вскочил с кресла, словно пытаясь напасть на собеседника. И замер, потому что в дверь каюты негромко постучали.

— Войдите, — приказал Лукаш.

— Господина линиеншиффс-лейтенанта Хорти[4] вызывает командир, — четко доложил, не повышая голоса, рассыльный матрос.

— Хорошо, свободен, — отпустив матроса, удивленный Миклош быстро осмотрел форму и, кивнув не менее удивленному Отто, вышел из каюты.

Через несколько минут Хорти вошел в каюту командира корабля линиеншиффс-капитана Антона Гауса.

Надо заметить, что Гаус, словен по национальности, происходил из знатной, но к началу века обедневшей семьи из какого-то захолустного городка на итальянской границе. Что заставило юношу из исконно сухопутного рода, не имеющего никаких знакомств или покровителей на флоте, стать кадетом военно-морской академии – Миклош не знал. Но подозревал, что просто бедность семьи и возможность учится на казенный кошт. При этом он уважал Гауса, как профессионала, сумевшего отличиться и сделать карьеру и в этих условиях. К тому же, командовавшему кораблем в реальных боевых действиях. Пусть против китайцев, но все же… Не зря ходили слухи, что в ближайшее время командир получит адмиральский чин и уйдет служить в Морской департамент.

— Присаживайтесь, Миклош, — поздоровавшись и предложив разговор «без чинов», Гаус заставил лейтенанта напрячься. Такое необычное предложение сулило очень многое – от неприятностей до предложений, которые предопределят будущую карьеру. Стараясь не выдать свое волнение, Хорти присел и несколько минут несколько рассеяно отвечал на вопросы командира о службе и семье.

— … Буду откровенен. Через несколько месяцев будет приказ о моем производстве и переводе в Вену, — после небольшого предисловия заявил Антон. — Хотел взять вас, как перспективного офицера с собой, но наверху решили иначе. К моему сожалению… Получена радиограмма – по прибытии корабля вас вызывают в Департамент. По моим сведениям, вас планируют назначить старшим артиллерийским офицером на крейсер «Санкт Георг», — улыбнувшись, Гаус слегка подмигнул своему ошеломленному вестью собеседнику. — Как не жаль мне будет расставаться со столь компетентным и умным офицером, поздравляю вас с повышением. А там и чин новый получите, по должности. Надеюсь, в будущем мы еще не раз встретимся в Вене, — намекнул Гаус на карьерные перспективы.

— Рад стараться, — привстал Миклош с кресла, вытянувшись по стойке смирно.

— Сидите, сидите, — предложил командир, вызывая вестового нажатием звонка.

Появившийся матрос внес в каюту поднос с графинчиком, парой рюмок м несколькими бутербродами.

«Определенно, быть нашему Старику главнокомандующим флотом, а то и морским министром. Если конечно министерство флота восстановят, - мелькнула в голове Хорти мысль, тут же сменившись насмешливым воспоминанием о разговоре с товарищем по каюте. - Вот ведь – мечты сбываются… но не у того, кто мечтает.»

Российская Империя. Московско-Казанская железная дорога. Октябрь 1904 г.

Проводник, о чем-то переговорив с сопровождающим, вышел из купе. Джон, так и не освоивший пока русский, из всего разговора уловил только одно знакомое слово, звучащее почти по-английски, если бы не странный звук вначале.

— Будем пить чай? — решил уточнить он.

— Конечно, Ivan Moiseevich, — улыбаясь, ответил Сергей. — Увы, кофе, как вы уже поняли, у нас почти не пьют. Но рекомендую не отказываться – ехать до Коврова еще долго. Да и чай у проводника отличный, лучший сорт от Попова, с Чаквинских плантаций. А уж какие на этой дороге подают закуски к чаю… Готов поспорить, что вы таких во всей Америке вместе с Европой не найдете.

— И спорить не буду, — усмехнулся в ответ Джон. — Поверю.

Чай и действительно оказался совсем неплох, намного лучше того, что довелось пить Джону Джозефу в Ижевске. Хотя там он, пользуясь привилегиями гостя, предпочитал угощаться кофе. А вот закуски оказались действительно выше всяких похвал.

После чая Сергей, извинившись, разделся и быстро устроился на застеленной проводником полке. И мгновенно заснул, не обращая внимания на освещение. Джон только вздохнул, глядя на него. Ему лично не спалось.

«Молодость, — мысль мелькнула и растворилась в ночи, сменившись воспоминаниями о прошлом. — Может быть, стоило остаться в Льеже? Один из лучших оружейных заводов мира, европейская цивилизация… Но столько, сколько предложили мне русские, бельгийцы платить не могут и не смогут никогда. Да и свой завод, который будет выпускать только мою продукцию, они не построят. Свой… ну пусть не совсем свой. Казенный, но с предоставлением мне полной свободы в управлении им и таких перспектив в бизнесе, что дух захватывает. Перевооружение миллионной армии мирного времени, с созданием запасов на случай войны для армии в пять-шесть миллионов… ни одна страна мира себе такого позволить не может, даже Британия. Америка… о, в «Винчестер» еще пожалеют, что отказались от моих предложений, — посмотрев на безмятежно спящего Сергея, Джон неожиданно вспомнил разговор с военным министром и его просьбу-приказ – заняться пулеметом. — Пулеметы, пулеметы… два образца, один из которых станковый и один – ружье-пулемет для кавалерии. Очень интересная задача, с учетом русского патрона… Для ружья-пулемета простой магазин, по типу «Мадсена»? Но по отзывам участников войны, патроны подаются не слишком надежно. Значит необходимо искать иное решение. «Жесткая лента», как у Гочкиса? Надо посмотреть, можно ли сделать ее больше, чем на две дюжины патронов, — словно сам собой на столике материализовался блокнот и карандаш. Приноравливаясь к раскачиванию вагона, Джон сделал несколько набросков, — Если сделать на три десятка? Пожалуй, получится слишком длинная полоса металла. Придется ее утолщать… Станет тяжелее. Надо считать, но идея не из лучших. Чтобы такое придумать? Так… на «Мадсене» подача патрона сверху позволяет упростить механизм. А что, если…, — в блокноте появился новый набросок, — по кругу, по кругу, как на карусели, и… поворотный механизм. Сложнее… но зато сорок-пятьдесят патронов можно разместить. И цеплять друг друга закраинами не будут. И подача сверху… и торчать по сторонам нечему, что кавалеристов будет лучше. Так… вот именно этот вариант надо обдумать и обсчитать сразу по прибытию. Пожалуй, в этой идее что-то есть. По крайней мере, должно работать не хуже мадсеновского магазина. Эх, если бы вместо русского использовать наш американский патрон, насколько проще было. Но русские не хотят менять все свое патронное производство… И я их понимаю. Дорого, да и тогда все оружейное под него перестраивать придется. А потому будем работать с тем, что есть. Значит для ружья-пулемета в первом приближении идея есть. Причем делаем только с отводом газов. Никаких коротких ходов ствола или надульников. Просто и элегантно. Надо только привод сделать, чтобы одновременно с перезаряжанием вращал дисковый магазин… Для станкового пулемета, кажется, можно будет модель девяносто пятого года слегка модернизировать и улучшить. Хотя она здешним военным не слишком понравилась. Или что-то иное попробовать, по типу Максима? Думай, Джонни, думай…, — спать по-прежнему не хотелось, поэтому в блокноте один за другим появлялись новые наброски, слегка косые и неуклюжие. Рисовать во время движения поезда не очень удобно, но Джона выручали наработанные за время путешествия навыки. Наброски, конечно, получались весьма кривыми, но для Джона главное было – сохранить пришедшие в голову мысли на бумаге. Дольше всего он обдумывал конструкцию станкового пулемета. С отводом газов из ствола и… водяным охлаждением, по требованию военных, для поддержания высокого темпа стрельбы длительное время. Рисовал и перечеркивал наброски. В итоге пришел к выводу. — Ничего не получится. Эти два принципа совместить в одной конструкции очень сложно, почти невозможно. Поэтому, пожалуй, вернемся к задумке девятьсот первого года. Тем более, что с моделью Максима, известной здешним военным есть общие моменты. Итак … короткий отход ствола, запирание вертикально перемещающимся клином и водяное охлаждение. Интересно, а стоило столько мучиться, сидя в ночи и придумывая монстров? Нет, пожалуй, пора ложиться пора, иначе голова вообще перестанет работать».

И бывший американский, а ныне российский оружейник с простой российской фамилией Браунинг лег и уснул, чтобы утром проснуться уже в Коврове. Где по воле императора Николая Второго строился новый завод, который должен был выделывать только пулеметы, одни пулеметы и ничего, кроме пулеметов.

Опыт русско-японской и бурской войн тщательно изучался во всех армиях. И в русской императорской – тоже…

Российская Империя. Москва. Ноябрь 1904 г.

Зима в этом году никак не могла устояться, и Москва выглядела довольно непрезентабельно. Подтаявший снег, булыгами лежащий по улицам, плохо почищенные, обледенелые тротуары… Редкие прохожие, поругивая нового московского градоначальника и вспоминая благословенные времена Великого Князя Сергея, когда дворники имели опаску начальства, неторопливо брели по своим важным делам. И никто из них не обращал внимания на проносившийся мимо колибер, запряженный косматой каурой лошаденкой. Странный, похожий на ползущую по проезжей части гитару экипаж вез хорошо одетого человека непонятной наружности – то ли купца, то ли профессора.

Колибер остановился у ничем не примечательного доходного дома, пассажир расплатился и, войдя в парадное, поднялся на второй этаж. Подойдя к двери с удивлением посмотрел на новомодный электрический звонок и, покачав укоризненно головой, нажал кнопку.

— Входите, входите, — поторопил открывший дверь хозяин квартиры и жестом пригласил изумленного гостя внутрь. И тут же, поздоровавшись, предложил самому снять калоши, раздеться и повесить шубу на вешалку, многословно поясняя.

— Сегодня мы по-простому, без прислуги. Помните древнеримскую поговорку? Имеющий раба - имеет в доме врага. Вот, вернулись те варварские времена. Нет никакой гарантии, что твоя прислуга не работает на Третье отделение или на жандармов. Поэтому – все сами…

В небольшой комнате, скудно обставленной мебелью, гостя уже ждали. Быстро, без излишних церемоний, поздоровавшись со всеми, гость сел в приготовленное ему кресло. Хозяин съемной квартиры, он же – организатор этой встречи, предложил всем – угощаться, чем бог послал и без затяжки времени приступил к делу.

— Господа! Мы собрались здесь чтобы решить важнейший вопрос современной российской жизни, — пафосно начал он, вызвав у сидящих невольную усмешку и невольно вырвавшуюся у самого молодого из присутствующих реплику: «Что делать». Однако оратор ничуть не обиделся и продолжил с тем же энтузиазмом. — Совершенно верно! Абсолютно! Что делать? Ибо приближаются выборы, а прогрессивные силы разобщены и продолжают делиться между собой по совершенно надуманным поводам. Нам же необходимо полное единение! Власть полагает, что, сделав небольшую уступку общественности и превратив Государственный Совет в законосовещательный орган, она предотвратит борьбу за настоящий парламент. Но сия уступка настолько незначительна, что о ней даже и говорить бы не стоило. Если бы, — выступающий патетически воздел руку, привлекая внимание к следующим словам, — если бы власть сим поступком сама не вручила нам легальную возможность борьбы за права общественности. Да, закон о выборах составлен так, что на выборы пойдут в первую очередь угодные власти кандидаты. Отслужившие в армии, — он покосился на сидящего справа, чье лицо при этих словах исказила невольная гримаса, — словно фрунт является лучшим условием для развития умственных способностей. Выборы по куриям и по партийным спискам, выборы среди безграмотных крестьян… все для того, чтобы в конечном итоге среди депутатов оказалось агрессивно-управляемое провластное большинство. Прогрессивные же силы, будучи разобщены, никак не смогут с этим бороться. Поэтому нам необходимо объединить наши усилия независимо от партийной принадлежности. Чтобы получить большинство и превратить наконец Мариинский дворец в «Зал для игры в мяч»[5].

— Только не революция, — проворчал сидящий справа.

— Но как вы планируете получить желаемого результата, в…? — спросил прибывший последним, слегка запнувшись. Он хотел назвать собеседника по титулу, но вспомнил, что хозяин просил полной анонимности в общении.

— Заставить… царя, — сидящий справа, в котором неожиданно оказавшийся в комнате свидетель узнал бы известного общественного деятеля, князя Львова, ответил на вопрос гостя, — передать власть цесаревичу Михаилу. А тот подпишет настоящую конституцию. И учредить конституционную монархию, как в Англии. С такими же правами общественности. Великий князь Михаил… более вменяемый человек, чем нынешний император.

— Не получится, — сидящий правее князя, подтянутый, похожий на англичанина господин, вступил в спор. — Армия и флот, получившая немалые выгоды от прошедшей войны, за него, крестьяне, избавленные от выкупных платежей – тоже. Даже рабочая чернь, с которой заигрывают и которую теперь усиленно защищают фабричные инспектора будет за него. За прогресс в настоящее время только интеллигенция, промышленники и купцы, ущемленные германской конкуренцией. Но засилье германских капиталов не ущемляет интересов всех названных мною сил.

— Нам помогут наши друзья – французы, — сказал четвертый из присутствующих. — Привлечем их капиталы, их предпринимателей… А наша деятельность в Государственном Совете придаст нашей борьбе гласность и законность. Договорившись, мы сможем блокировать выдвижение невыгодных нам законопроектов и проталкивать наверх выгодные. Чернь… чернь легко купить подачками. Что касается армии – не все довольны реформами господина Редигера, лишившими многих офицеров дополнительных источников дохода. А воздействовать на царя можно давлением в Совете и… — он многозначительно промолчал, оглядывая комнату, — удалением от него его самых преданных сторонников. В том числе… — он сделал вид, что прицеливается.

— Я полагаю, сии темы мы обсуждать не будем, — поспешно прервал говорившего князь. Остальные собеседники переглянулись с понимающими улыбками.

— Господа, господа, — всполошился хозяин квартиры. — Разрешите напомнить вам, что мы собрались здесь для решения стратегического вопроса, говоря языком военных. Тактические же каждая из партий, входящих в наш… предлагаю название – Прогрессивный блок, будет решать сама. Давайте вернемся к основному вопросу.

— Господа, я думаю, что вопроса, как такого и нет. Мы все признаем необходимость объединения. Остается лишь обговорить методы координации, — подвел итог князь.

— Предлагаю создать непубличный комитет, который и будет этим заниматься. — вступил в разговор опоздавший.

Никаких споров его предложение не вызвало. Так появился Прогрессивный блок общественности, борющийся за «конституцию, демократию и гражданские права россиян».

Российская Империя. Тверь. Декабрь 1904 г.

Сегодня провинциальная и тихая Тверь пребывала в чрезвычайной ажитации. Кроме первых в Российской Империи выборов депутатов в Государственный Совет, в город для участия в голосовании по дворянской курии прибыл лично канцлер Империи. Алексей Павлович Игнатьев, как помещик Тверской губернии, должен был голосовать именно в губернском городе.

Из-за прибытия высокой персоны городские улицы впервые с начала зимы полностью очистили от снега. Особенно блистали чистотой центральные улицы, ведущие к зданию тверского дворянского собрания. Дома и присутственные учреждения украсились флагами, как бело-сине-красными национальными, так черно-бело-желтыми имперскими. На вокзале высокого гостя встретили губернатор, дворянского собрания и градоначальник Твери, каждый в сопровождении своей свиты. Однако канцлер, дружески поздоровавшись и переговори по несколько минут с каждым из высокопоставленных встречающих, попросил не делать из «обычной поездки простого избирателя венецианский фестиваль» и попросил всех заняться своими делами. В результате с ним остались только его личный секретарь, бывший управляющий имением, Григорий Дмитриевич и небольшая охрана. Еще раз тепло распрощавшись с встречающими, канцлер сел в поджидающий его экипаж, стоявший на привокзальной площади.

Когда кортеж канцлера тронулся от вокзала к собранию, Григорий Дмитриевич обратил внимание на странного рыжего мужчину с перевязанной щекой, срочно севшего на извозчика, поехавшего вслед за конвойной группой жандармов.

Охранники в помещение собрания входить не стали, установив посты снаружи, в том числе и у черного хода в здание.

Проголосовав, Алексей Павлович поговорил с гласными выборной комиссии и, приглашенный ими на перерыв, прошел в небольшой буфет. Там, за чаем, он собирался обсудить ход голосования и настроения избирателей.

В это время к стоящим у черного хода охранникам подошел жандармский офицер и, предъявив предписание градоначальника, согласованное с начальником охраны, беспрепятственно прошел внутрь. Поднявшись по черной лестнице, на которой никакой больше охраны не было, мнимый жандарм зашел за прилавок буфета.

— Смерть тиранам! — неожиданный выкрик незнакомого жандарма заставил всех обернуться к прилавку. Один за другим прозвучали семь выстрелов, первым из которых террорист убил пытавшегося остановить его буфетчика, следующими тремя попал в канцлера. Еще две прошли мимо. Одной был ранен гласный, пытавшийся прикрыть Игнатьева, а вторая разбила чайник на столе. Седьмой пулей убийца еще раз попал в упавшего поверх раненого гласного канцлера. Отстреляв из своего нагана полный барабан и не имея время на перезарядку, террорист выбежал через дверь в соседнюю с буфетом бильярдную. Но там его встретили и схватили Григорий Дмитриевич и личных охранник канцлера Павлюковец.

Вызвали врача, но было уже поздно. Граф Игнатьев скончался.

Схваченного убийцу передали прибывшим жандармам и буквально через час допроса он сознался в своей принадлежности к Боевой организации эсеров.

Гроб с телом канцлера привезли в Санкт-Петербург. Хоронили графа Игнатьева с воинскими почестями в родном ему кавалергардском полку, в высочайшем присутствии. За гробом, кроме почетного караула и офицеров полка, шли практически все высшие сановники Империи. Из родственников на похоронах присутствовали жена и трое сыновей, в том числе и командир эскадрона капитан Генерального Штаба Алексей Игнатьев. Подошедший к ним Николай поговорил с графиней, а потом, коротко переговорив с капитаном Игнатьевым, предложил ему перевестись в Третье Отделение. Но Алексей отказался, признавшись, что хотел бы продолжить службу в армии. Император согласился, добавив.

— Я знаю, что на вас, Игнатьев, я всегда смогу положиться. Как и на ваших братьев…

— Игнатьевы всегда верно служили России, Ваше Императорское Величество! — ответил капитан…

Следствие по делу велось целый год и привело к аресту нескольких высокопоставленных жандармов и сотрудников дворцовой охраны. Несмотря на убийство канцлера и попытки бойкота избирательных участков «революционно настроенными рабочими и крестьянами», выборы законосовещательный Государственный Совет были признаны состоявшимися.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Тверская улица. Декабрь 1904 г.

Гостиная выглядела празднично, украшенная поставленной к предстоящему Рождеству елкой, на которой успели даже развесить игрушки. Впрочем, ни елка, ни стоявшее в углу пианино никого из гостей не интересовали. Все слушали господина Извекова, выбранного в депутаты Совета Народов.

- Это, конечно, неполная победа, дамы и господа, - Сергей Маркович выглядел словно Цицерон, выступающий в римском Сенате. Казалось, ему не хватает только тоги, чтобы красиво в нее запахнуться. – Народ доверил нам возможность высказать власти все, что мы думаем и мы, члены партии конституционных демократов, будем работать над тем, чтобы оправдать его доверие! Мы должны принять такие законы, которые позволили бы оправдать! И превратить наш «недопарламент» в настоящий конституционный орган законодательной власти. Наконец мы сможем бороться за исконные права каждого жителя цивилизованного государства - свободу совести, слова, собраний, союзов и неприкосновенность личности. Наша Россия станет в общий строй европейских стран, приняв наконец конституцию…

— Господа, дамы, — после невольно прервавших речь Извекова аплодисментов не выдержал один из гостей. — Стихи, дамы и господа! Нашего всего, Александра Сергеича! Мне кажется самое точное описание нашего времени! – ему сейчас же освободили место около елки.

— Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придет желанная пора:…

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут!

— Браво! — импровизированное выступление встретили аплодисментами все, даже не слишком довольный тем, что его перебили, Сергей Маркович. Поспешивший снова перевести внимание на свою персону.

- Совершенно точно, Евлампий Федорович, - похвалил он восторженного чтеца. – Самое правдивое описание того, чем мы будем заниматься и к чему стремиться. Каждый из нас, выбранных вами… - и он продолжил, горячась и иногда даже сбиваясь на повторы описывать то лучшее будущее, которое он и его соратники готовят России. Будущее, которое наступит, как только им удастся заставить власть провести их законы. Сразу после этого все настанет тишь, да гладь, и благорастворение воздусей и райская жизнь. Для кого, он благоразумно умалчивал, да и гости не особо стремились уточнить, предпочитая слушать плавную речь будущего депутата, как прекрасную музыку.

Никто не думал, что изменение фабричных законов, якобы снижающих конкурентоспособность русских товаров, приведет к усилению эксплуатации рабочих и их недовольству. А реформа сельского хозяйства, с одномоментным и полным упразднением всех «сковывающих крестьянскую инициативу» общинных правил и законов приведет лишь к разорению большой части тех самых крестьянских хозяйств. Идеи же внешнеполитические, с таким апломбом высказываемые господином Извековым вслед за вождями партии Милюковым и князем Долгоруковым, с ориентацией на союз с Францией и Англией, приведет к ухудшению отношений с Германией и, в итоге – к войне с союзом Германии и Австро-Венгрии за англо-французские интересы. Но как обычно, всегда и везде, ослепленные своими идеями балаболы считали, что только они, умные и политически правильно мыслящие, знают, что и как необходимо делать. И они убеждали в этом не только себя, но других…

Из газет:

«ТАГАНРОГ, 18 числа. В квартиру купца Номикоса явились двое вооруженных. Мать Номикоса подняла тревогу. Нападавшие скрылись. Через час нападение повторилось. Стражниками по ошибке был убит дворник, а неизвестные опять-таки скрылись.»

«Московскiя вѣдомости» 20.07.1904 г.

«К делу поруч. запаса Александрова.

Вчера военно-окружной суд вынес резолюцию по делу поручика запаса Александрова, обвинявшегося в подлоге свидетельства о разрешении жениться и в неявке на службу. Суд приговорил Александрова к аресту на гауптвахте на 3 месяца с ограничением некоторых прав по службе.»

«Петербургскiя вѣдомости» 11.08.1904 г.

«Король Эдуард в Швеции.

Английский король продолжает энергично осуществлять свою роль устроителя всевозможных союзов и политических комбинаций. Посетив в прошлом году чуть ли не всех монархов континента, Эдуард VII предпринял в настоящее время ряд поездок по северной Европе. За Копенгагеном король посетил Стокгольм».

«Московскiя вѣдомости» 8.09.1904 г.

«9-го декабря 1904 года, в 5 ч. дня в перерыве заседания губернской земской выборной комиссии, убит пятью пулями наповал канцлер и глава Комитета Министров, генерал-адъютант, граф Алексей Павлович Игнатьев. Убийца - член боевой дружины эсеров Ильинский задержан».

«Петербургскiя вѣдомости» 10.12.1904 г.

[1] Подлинная запись из дневника Николая II

[2] SSB – Secret Service Bureau, до 1909 г подчинялось Правительственному Комитету Обороны Британской Империи. Позднее вошло в состав SIS (СИС –секретная разведывательная служба).

[3] Евстратий Медников – основатель и руководитель лучшего в Российской империи отряда внешнего наблюдения за подозрительными лицами. Из крестьян. Александр Спиридович – жандарм, в начале службы стажировался в Москве у Зубатова, где и мог быть замечен царем. По характеристикам современников – способный, умный и ловкий. В нашей реальности отличился во время руководства Киевским отделением. Впоследствии руководил охраной царя вплоть до Февральской революции.

[4] Карьера в реальности: 1894 - корветтен-лейтенант, в 1897 году фрегаттен-лейтенант, а в 1900 г - линненшифс-лейтенант. В 1901, в 33 года, он стал командиром своего первого боевого корабля. Это был миноносец "Sperber" ("Ястреб") типа "Шихау", постройки 1886 года. Через год был переведен на однотипный "Kranich" ("Петух"). С 1903 минный офицер на броненосце «Габсбург», а несколькими месяцами позже переведен на новый корабль «Св. Георг». С 1907 старший офицер на морской яхте «Лакрома». С 8.7.1909 командир «Тауруса». С 1908 – 09 командир военно-морской станции в Константинополе. Во время Первой мировой войны отличился, командуя боевыми кораблями и стал последним командующим флотом Австро-Венгрии. В 1920-1944 г.г. – глава (регент) независимого Венгерского королевства

[5] В 1789 году Людовик XVI созвал Генеральные штаты, рассчитывая получить поддержку от выбранных депутатов и разрешить таким путем назревающий финансовый и политический кризис. Однако наиболее радикальная часть депутатов стала называть себя Учредительным собранием, имеющим более широкие права, чем предоставляла им королевская власть. 20 июня 1789 г, обнаружив двери зала заседаний закрытыми и опасаясь, что это – начало репрессий, эти депутаты собрались неподалеку, в зале для игры в мяч, и поклялись не расходится и добиваться принятия конституции. Эти события стали толчком к началу Великой Французской революции, свергнувшей короля и превратившей Францию в буржуазную республику.

Игры под ковром

Игры под ковром

А Земля – такая большая!

Но опять дороги – наперечёт,

И опять я по ним играю…

Моя жизнь – за моим

Левым плечом,

Моя смерть – за моим

Правым!

С. Никифорова

Дневник императора Николая II

9-го февраля 1905 г. Среда. После доклада был прием, в том числе несколько раненых офицеров. Завтракал Грипенберг. Гулял с Ольгой; погода была тихая, теплая. Занимался долго. В 7½ пошли на панихиду. Обедали: Ксения, Миша, Ольга, Сандро и Петя. Вечер провели вместе[1].

Российская Империя. Царское село. Январь 1905 г.

Отгремели рождественские колокола и новогодние салюты. На улицах Царского стало тише. Успокоились даже чины дворцовой охраны и жандармы. Тем более они-то точно знали, что царь инкогнито уехал из Царского. Уехал, пробыв с семьей неожиданно долго – почти три недели.

Однако ни большинство придворных служителей, ни царскосельские обыватели об отъезде императора не подозревали. И уж тем более об этом не знали приехавшие в гости к местному аптекарю родственники. Двое мужчин, один из которых действительно походил на самого аптекаря. Зато второй явно никакого отношения ни к племени, ни к религии господина фон Швейцера, при рождении носившему вполне обычную фамилию Шмургенсон. Впрочем, даже на это несоответствие никто из охранителей не обратил внимания. Возможно, одной из причин являлась популярность аптеки. Конечно, гордую подпись «Поставщик Двора Его Императорского Величества» на вывеске найти было затруднительно. Но слуги знатных особ и даже некоторые из придворных, не говоря уже о простых обывателях посещали это заведение очень часто. Тем более что в аптеке всегда были самые новейшие и эффективные лекарства, включая патентованные, со всех сторон света. Начиная от популярного слабительного «Каскара Саграда» и до средства от насморка в виде кокаина в порошке или новейшего лекарства от кашля германской фирмы «Байер» с интригующим названием «Героин».

Однако, какие бы не были причины невнимания властей, приезжие могли этому только радоваться. Как и тому, что идти от вокзала до аптеки было совсем и недалеко, потому что свои кофры они не доверили никому.

Встретивший гостей аптекарь посмотрел на то, как они аккуратно ставят свой багаж и, поздоровавшись, спросил с тревогой в голосе.

— Вы привезли… динамит?

— Больше полутора пудов, — с гордостью заметил гость, внешне очень похожий на хозяина.

— Таки прямо в кофрах? — на лице фон Швейцера отразилась вся тысячелетняя скорбь его рассеянного по миру народа. — А если…

— Да, в кофрах, — вступил в разговор второй гость. — Если даже взорвет -не услышим и не поймем: нас с вами разорвет первых.

Хозяин, ничего больше не сказав, только покачал головой. И пригласил гостей в дом.

— Семья в Финляндии, на даче, — пояснил он, — поэтому можем разговаривать и действовать свободно. Итак…

Гости, представились наконец своими истинными именами фамилиями – Опанас Моисеенко и Ян Швейцер. Как оказалось, получив сведения о том, что царь проживает в Царском, причем пренебрегает охраной, петербургское отделение боевой организации решило провести акцию.

— Хм… Таки самостоятельно или с разрешения руководства? — удивился аптекарь.

— Нет времени, чтобы связываться с заграницей. Да и опасно – вдруг гонца перехватят жандармы или «лазоревые мундиры». — ответил подлинный Швейцер.

— А если, вейз мир, неудача? — спросил альтернативный Швейцер.

— Ну, а если неудача? Знаешь что? По-моему, тогда по-японски… — на этот раз ответил Моисеенко.

— Что по-японски? — удивился хозяин.

— Японцы на войне не сдавались…

— Ну?

— Они делали себе харакири, — и Опанас показал жестом, как он это себе представляет. Аптекарь, слегка побледнев лицом, сменил тему и предложил пройти в комнату, в которой «родственники» будут жить.

— Устраивайтесь, — комната на мансардном этаже, весьма уютная и обставленная простой, но новой мебелью, заинтересовала гостей только одним. Оба сразу подошли к окну, выглянули и тут же с разочарованным видом повернулись к хозяину дома.

— Но отсюда же ничего не видно, — отметил Швейцер.

— А и не надо, — улыбнулся хозяин. — Окно в торце мансарды расположено точно над перекрестком. Оно еще и сделано так, что можно быстро распахнуть, — заметив непонимающий взгляд гостей, аптекарь пояснил, — при проезде царской кареты окна открывать запрещено. Впереди обычно скачут два жандарма, которые за этим следят. А вы… мы, успеем открыть окно сразу перед появлением кареты внизу.

Ян Швейцер удовлетворенно кивнул и предложил, отложив все обсуждения на завтра, сегодня отдохнуть.

— Хорошо, — любезно согласился хозяин. — У нас как раз есть примерно два дня – послезавтра царь и царица должны проехать на вокзал. Мне сообщил об этом дворцовый служитель, поэтому сведения точные…, — хозяин откланялся, оставив гостей отдыхать и обдумывать полученные известия.

Вечером, перед сном, Ян задумчиво заметил.

— Вместе с царем и царицу убивать придется. Неудобно как-то…

— Чевой-то? — удивился Опанас.

— Женщина все-таки.

— Не был ты, Ян в деревне. Когда позатот год голод настал и соседняя деревня с голодухи бунтовать начала – казаки всех били, не разбирая, где мужики, где бабы… а ты – женщи-и-на… Она небось вместе с царем тех казаков направляла.

— А тут ты прав, Опанас. Это я так, думы разные. Рука не дрогнет?

— У меня на кровопивцев злость такая, что и на дочерей царских не дрогнет. Ты своих дитенков с голода померших не хоронил, — зло ответил Моисеенко. На чем дискуссия и завершилась. На следующий день, готовя бомбы и протягивая сигнализацию из спальни хозяина на мансарду никто и не вспоминал об этом споре.

Еще через день карета в сопровождении конного эскорта проехала по улице и, свернув на повороте, оказалась точно под окном мансарды.

И вниз полетели три коробки, с почти пудом динамита. Первая взорвалась прямо перед лошадьми, вторая – на крыше кареты и еще одна – на подножке. Потом рвануло в аптеке. Здание загорелось…

У боевиков был хороший шанс скрыться, если бы не уцелевший офицер конвоя. Прошедший Маньчжурию капитан, попавший в конвой «за отличие» по решению государя, соображал на поле боя едва ли не быстрее, чем в мирное время. Даже несмотря на контузию после взрыва. И потому выскочившая из черного хода тройка эсеров наткнулась на тройку скачущих им навстречу конвойцев. Короткая перестрелка закономерно закончилась в пользу бойцов. Двое – аптекарь и Швейцер были подстрелены быстрее, чем успели даже вытащить свои браунинги. Моисеенко успел выстрелить два раза и подранить капитана, но тут же понял, что уйти не удастся и застрелился. Тяжело раненый Швейцер скончался через полчаса. А Шмургенсон выжил и, после лечения, длительных допросов и суда, был повешен в Петропавловской крепости, на том самом знаменитом равелине.

Германская империя. Потсдам, Китайский павильон. Февраль 1905 г.

Погода, как часто бывает в феврале, не радовала. Но кайзер упрямо отправился гулять. Однако прошелся по аллеям парка Сан-Суси совсем недолго и тут же свернул на аллею, ведущую к Китайскому павильону. В котором его уже ждала пара доверенных слуг, горячий грог и, у входа, адмирал Тирпиц.

— А, Альфред, ты уже здесь, — обрадовался Вильгельм. — Проходи, выпьем грогу. Или ты предпочитаешь чай по-адмиральски? — пока слуги разливали грог и чай с ямайским ромом, кайзер успел пожаловаться на погоду, прошелся по новой русской моде ходить без бороды и с маленькими усиками, рассказал очередной театральный анекдот. Наконец, отогревшись напитками и отпустив слуг, он замолчал, давая возможность высказаться своему статс-секретарю по морским делам.

— Ваше Величество, разведка наконец-то установила, что только заложившие своего восьмипушечного монстра русские не одиноки. Пока они закладывают и строят, англичане уже почти готовы спустить на воду свой суперброненосец такого же типа. Причем с десятью двенадцатидюймовками. И, по некоторым сведениям, заложили еще четыре подобных. Кроме того, установлено, что кроме двух больших крейсеров для доминионов решено заложить еще не менее четырех таких же для флота метрополии. А они, как вы помните, Ваше Величество, будут нести десять двадцатитрехсантиметровых орудий и мощную, как у броненосцев, защиту. Наши большие крейсера, оснащенные двадцатиодносантиметровыми пушками, будут уступать даже им, если даже не учитывать крейсера новых русских проектах с двадцатипятисантиметровыми орудиями, — о том, что сведения о планах англичан получены с помощью русской разведки, гросс-адмирал предпочел не упоминать. Как разговаривать со своим кайзером, он знал отлично и вовсе не собирался отвлекать его на такую маленькую подробность, способную расстроить Его Величество. — Полагаю, что приостановить постройку броненосцев типа «Дойчланд» мы уже не успеем, поэтому будем их достраивать. С крейсерами проще – два последних корабля типа «Шарнхорст», который, как вы помните, Ваше Величество, мы планировали построить в количестве четырех единиц, еще не заложены. Можно будет дать команду на перепроектирование увеличенных кораблей с двадцатичетырехсантиметровой артиллерией.

— Придется опять уговаривать рейхстаг внести изменения в кораблестроительную программу, — император, разволновавшись, встал и заходил по павильону. — Коварный Альбион. Проклятый дядя Берти. Он – сатана, ты не можешь себе представить, Альфред, какой он сатана!

Остановившись у редкой китайской вазы и разглядывая ее так, словно видел в первый раз, Вильгельм слегка успокоился и продолжил.

— Я всегда хотел достичь взаимопонимания с Англией. Наша скоординированная политика привела бы к тому, что ни одна мышь в Европе и пискнуть бы не смела без нашего взаимного разрешения. Но они считают себя единственной силой и фактически не хотят признавать нас великой державой. Поэтому нам нужен союз с Россией, как бы ты, Альфред, не опасался, что он приведет к войне с Британией. Бернгстоф[2] прислал мне депешу о настроениях в Лондоне. Он пишет: «Если морская программа будет продолжаться, никто не сможет отрицать того, что рано или поздно дело кончится войной». То есть Эдуард и его окружение считают нас главными противниками. Даже главнее разбивших их азиатских сателлитов русских. А заявление второго лорда адмиралтейства? Что он посмел сказать в открытую? Ты читал?

Тирпиц немедленно ответил.

— Так точно, Ваше Величество. Четвертого февраля Артур Ли[3] заявил, что королевскому флоту следует повторить копенгагенский подвиг Нельсона, бомбардировать немецкие корабли в их собственных портах и отправить, пока не поздно, их все на дно.

— Вот! — кайзер, экспрессивно жестикулируя правой рукой, пробежался от одной стенки павильона до другой. — Я вызвал Ласкелля для объяснений. Сюда. Но до аудиенции с ним поговоришь ты. Сделай самую устрашающую мину, какую только сможешь, пусть он затрепещет. А потом можно будет поговорить и по делу.

— Понял, Ваше Величество. Постараюсь.

— А после принятия в рейхстаге поправок к морскому закону готовься опять ехать в Петербург. Отвезешь царю мои предложения по договору, который заменит «договор перестраховки». На этот раз, в отличие от прошлого года никакая проанглийски и профранцузски настроенная жена не сможет помешать тебе встретиться с царем. Будь настойчив и, как истинный спартанец, вернись со щитом.

— Я всегда готов выполнить любое повеление Вашего Величества. Но… как на это отреагирует канцлер? Он влюблен в свою идею заискивания перед коварным Альбионом. Мы же должны обязательно вступить в союз с Россией и навсегда поссорить кита с медведем.

— Ты прав, Альфред. Ты чертовски прав. И хотя я недолюбливаю славян, всякие сентиментальные побуждения должны в этом случае умолкнуть. Нам необходим этот союз…

— Ну, не все там славяне, Ваше Величество, — осмелился пошутить Тирпиц.

— Конечно, — легко согласился кайзер. — Там еще татары и множество других азиатов, а правят ими полу-немцы. А до этого – правили норманны, которые и создали им государство…

— Извините, Ваше Величество, — Тирпиц обычно не разговаривал с кайзером на посторонние темы, но сейчас не удержался. — Я недавно разговаривал с Дельбрюком. Он собирает дополнительные материалы к работе о средневековом военном искусстве. Ну, и в связи с интересом к России, возникшим после ее успехов в последней войне, он изучил доступные исследования по истории Руси. Так вот, он считает, что основой великоросского населения стали отнюдь не славяне, а народы, близкие к норманнам. Именно поэтому они и пригласили к себе родственных по крови норманнских вождей. А вот вошедшие позднее в империю Рюрика южные области и были искони славянскими.

— Интересно, Альфред. Но мы поговорим об этом несколько позднее, я вижу к нам спешит посыльный. Похоже, посол уже приехал…

Российская Империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Февраль 1905

— Ладно, Танюша, — голос Николая звучал необычно мягко. — Иди, поиграй.

Девочка, до того тесно прижавшаяся к отцу, с неохотой отодвинулась и, грустно посмотрела на папу. Поняв, что он не шутит, горестно вздохнула и изобразила нечто вроде книксена. Подхватив с пола большую фарфоровую куклу и еще раз посмотрев на сидящего Николая, развернулась и неторопливо пошла к няне.

Сидящая на руках у няни Анастасия что-то недовольно проворчала и даже заплакала, но быстро успокоилась. Зато Мария, вцепившись в ногу Николая, не собиралась никуда уходить и громко кричала, не обращая никакого внимания на попытки няни, мисс Игер, забрать ее. — Ха-ачу с папА! Хочу с папА! – так что Николаю пришлось пообещать перед сном навестить девочек и прочитать им вслух сказку о коньке-горбунке. И даже после этого Маргарите Игер пришлось силой уводить среднюю дочку от ее любимого папы. Но в результате девочки все же покинули кабинет, и царь наконец-то получил возможность заняться делами.

Но сразу никого вызывать не стал. Посидел пару минут, шумно дыша и стараясь успокоиться, борясь с желанием кого-нибудь немедленно придушить голыми руками. Успокоиться никак не получалось. Внутри бился в истерике: «Они убили Аликс и дочку!», казалось бы, навсегда задавленный и смирившийся со своей участью Николай. Да и Петру вдруг стало ясно, насколько это все серьезно. До этого казалось, что божественное предупреждение плюс его воля и опыт – и все решено. Даже заговор Великих князей оказался вполне предсказуем. Сведения от агентуры лишь помогли подавить возмущение быстро и практически без крови. Даже без них все необходимые меры были приняты заранее. Да и другие проблемы, которые он обнаружил, требовали для своего решения всего лишь времени и денег. Но внезапно выяснилось, что все не так просто. Почти как в Прутском походе, начавшемся столь благоприятно и закончившимся такой конфузией…

Петр резко вздохнул, махнул головой, словно лошадь, отгоняющая слепней и мысленно взял себя в руки, внутренне прикрикнув на истерика: «Ты мужик, или баба? Отставить нытье, взять себя в руки и слушаться меня! Мы им отомстим. Так отомстим, что утро стрелецкой казни покажется им невинным развлечением». Усилием воли подавив сопротивление внутреннего нытика, Петр-Николай подошел к столу.

Николай Второй, самодержец «всея Великая, Малая и Белая Руси» нажал на кнопку электрического звонка и мгновенно в дверях появился дежурный флигель-адъютант Дмитрий Шереметев.

— Канцлер Империи, министр внутренних дел Дурново и генерал фон Валь ждут аудиенции, — доложил он и, получив разрешение царя: «Впустить», вышел из кабинета.

После обмена приветствиями с вошедшими, император присел сам предложил им сесть и выслушал доклад Петра Николаевича Дурново о ведущемся следствии по делу о покушении.

— Итак, Петр Николаевич, я вынужден констатировать, что никаких серьезных результатов следствие не дало и уже не даст. Выживший боевик ничего серьезного рассказать не может, из-за особенностей круга общения. Я прав? — дождавшись утвердительного ответа министра, император продолжил. — Посему я предлагаю следствие завершить и передать материалы в суд. А вам и Виктору Вильгельмовичу направить основные усилия ваших подчиненных на обнаружение и аресты сопартийцев злоумышленника или как говорят китайцы, его единочаятелей, и лиц, финансировавших сию партию. Указ о мерах пресечения по отношению к сим деятелям уже подписан мною и будет распубликован «Правительственным вестником» завтра. Надеюсь, вы уже ознакомлены с его предварительным вариантом? Хорошо… Так что все предпринятые вами меры будут иметь законные основания. Для вас же, Виктор Вильгельмович и ваших подчиненных за границей будет еще одно задание. Вам надлежит в кратчайшие сроки установить места пребывания деятелей противоправительственных партий, перечисленных в моем указе и вести постоянное за сими злоумышленниками наблюдение. Сведения таковые надлежит незамедлительно сообщать в третье моей канцелярии отделение, гофмаршалу Долгорукову и его товарищу (заместителю) полковнику Спиридовичу. Вам же, Николай Петрович, следует оказывать всемерное содействие подчиненным Виктора Вильгельмовича. И еще…, — государь внимательно посмотрел на министра. — Я просил вас собрать сведения по причинам, которые заставляют почтенных господ промышленников и купцов, имеющих немалые капиталы, финансировать борцов с капиталом. Сей откровенный абсурд, — пояснил Николай, заметив удивленный взгляд фон Валя, — мне совершенно непонятен.

— Ваше Императорское Величество, — Дурново собрался, словно перед прыжком в воду, явно собираясь высказать нечто нелицеприятное. — Действия капиталистов объясняются желанием застраховать себя и свои материальные интересы от всякого рода политических переворотов. Они так уверены в возможности двигать революционерами, как пешками, используя их детскую ненависть к правительству, что, как известно департаменту полиции, известный московский предприниматель Савва Морозов считает возможным финансировать издание социал-демократического журнала «Искры», каковой печатался в Швейцарии и доставлялся в Россию в сундуках с двойным дном. Каждый номер «Искры» призывает рабочих к забастовкам на текстильных фабриках самого же Морозова. А Морозов говорит своим друзьям, что он «достаточно богат, чтобы разрешить себе роскошь финансовой поддержки своих врагов». Неприязнь же самих капиталистов к существующему строю часто определяется двумя причинами – стеснением их деятельности со стороны бюрократии и законов Империи… и религиозной непримиримостью староверов, к которым принадлежит большой процент купцов и промышленников, к официальной православной церкви.

— Понял вас, Петр Николаевич, — царь пожал плечами, словно говоря «ничего не поделаешь». — Первую причину устранить невозможно, да и необходимости нет. Ежели за нашими господами капиталистами не следить, то они людишек работных замордуют до бунта. А вторая… Синод уже принял решения по облегчению уз, на староверов наложенных. А ежели кто и сейчас в недовольных окажется и финансирование бунтовщиков и бомбистов продолжат, то вам, господа, с ними по закону следует поступить. Несмотря на все их прежние заслуги перед Отечеством и богатства. Ибо для Отечества и династии нашей неважно, по каким причинам злоумышляют против нас сии деятели и как они к крепости нашего правления относятся. Посему жду от вас Петр Николаевич и от вас, Виктор Вильгельмович принятия самых строгих мер.

Отпустив командующего Отдельным корпусом жандармов, император обсудил с Дурново еще несколько вопросов, включая кандидатуру нового министра внутренних дел, и милостиво попрощался с ним.

Вечером, как и обещал, Николай прошел к дочерям, которые ждали его в игровой комнате в сопровождении нянь и одной из фрейлин. Здороваясь, Николай машинально отметил, что видит эту фрейлину первый раз. И что она действительно красавица. «Аликс, полагаю, специально ее от меня скрывала — мысленно усмехнулся он. — А ведь красавица, черт побери. И похоже – из хорошей семьи. Надо будет Вале[4] указать, чтобы собрал про нее сведения».

Российская Империя. Санкт-Петербург, Гороховая ул., дом 2. Март 1905 г.

Акакий Дормидонтович негромко, но энергично помянул незлым нецензурным словом царя Давида и всю кротость его. Осмотрелся, не слышал ли его кто-нибудь из находящихся в присутствии. Потому что март в Петербурге – это вам даже не тот же март в Москве. Холодно и сыро. Сдав же смену, вместо того, чтобы спокойно идти домой, приходится сидеть в учреждении. Ибо начальство приказало доложить лично. И неважно, что он уже обо всем рассказал писарю – начальству надо услышать своими ушами. Зачем, Акакий не задумывался, ему вообще не хотелось думать. Хотелось пойти домой, по пути заглянуть в знакомый трактир, пообедать извозчичьей ухой и стопкой водки. А потом долго и вкусно спать в теплой комнате, зная, что завтра свободный день и можно никуда не спешить.

— Панферов! — окликнул его писарь. — Тебя ждут.

В кабинете начальника, как уже и ожидал Акакий, вместо начальника Особого Отдела его ждал уже знакомый господин в штатском, Леонтий Васильевич, из Третьего отделения…

— …Полагаю, Ваше Превосходительство, господин «Комиссионер» опытный в таких делах человек, — докладывал Акакий, несмотря ни на что, обстоятельно и неторопливо. – Он, вопреки своему обычаю, ехать прямо в контору фирмы «Блом унд Фосс», сменил несколько извозчиков, потом неожиданно сбежал в проходной двор. Но мы с напарником провели его до он прямо кофейни «Доменик» на Невском, двадцать четыре. Где «Комиссионер» заказал чашечку кофия и пирожных. Примерно через четверть часа за его столик сел за господин среднего роста. На вид лет сорока, худой, со небольшой испанской бородкой и усиками, которому мы дали кличку «Жан» - уж очень он похож на француза, Ваше Превосходительство. «Жан» заказал только кофий. О чем они меж собой говорили, услышать не удалось. Но я видел, как «Жиголо» передал какую-то бумажку «Жану», стараясь сделать сие незаметно для посторонних глаз. После разговора первым ушел из кофейни «Жан», а следом, через пять-шесть минут – «Комиссионер». За «Жаном» пошел мой напарник, а я отправился следом за «Комиссионер». Тот немного погулял по Невскому, более ни с кем не вступая в разговоры. Затем он вернулся в гостиницу «Европейская» и больше оттуда не выходил. Как я уже докладывал, в гостинице он снимает нумер девяносто один за четыре рубля в сутки

— А куда же направился «Жан»? — спросил Леонтий Васильевич.

— Ваше превосходительство, — Акакий ждал этот вопрос и поэтому ответил не задумываясь. — сей господин, по донесению напарника моего, Егора Молчанова, направился прямо по Литейному проспекту в направлении Сергиевской улицы. На сей улице «Жан» зашел в посольство Австро-Венгрии, которое, как известно расположено в доме нумер десять. Напарник мой через тамошнего дворника, осведомителя полиции, узнал, что «Жан» на самом деле секретарь посольства австрийского Генрих Айзенштайн. Мне сия фамилия известна из показаний наблюдаемого мною господина «Бомбиста», бывшего членом боевой организации социал-революционеров. Однако лично сталкиваться с сим господином не довелось, посему сразу он и остался неузнанным.

— Молодец, — похвалил филера Леонтий. — Прикажу выписать вам с напарником поощрение, а пока, — он достал из кармана пару «синеньких»[5] и отдал их Акакию. — от меня лично вам обоим. Заслужили. Иди, отдыхай.

— Покорнейше благодарю, Ваше Превосходительство, — Акакий отвесил поклон, спрятал деньги во внутренний карман, после чего еще раз поклонился и направился к выходу. Леонтий Васильевич же, печально вздохнув, остался дожидаться хозяина кабинета. Судя по полученным сведениям, ему сегодня предстояло лечь спать весьма поздно. Надо было получить копии официального отчета, затем сдать их в канцелярию и надиктовать писарю свое мнение об услышанном от филера. И только потом, если начальство разрешит, можно было ехать домой. В такие дни, которые с легкой руки одного из офицеров Отделения называли по-флотски «авралом», бывший жандармский поручик иногда жалел, что сменил спокойное место в петербургском отделении на сию беспокойную, хотя и денежную и более высокую по рангу должность.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Сергиевская ул. Апрель 1905 г.

Как обычно в пятницу вечером, полицейское управление Санкт-Петербурга выслало наряд городовых на Сергиевскую, к особняку графини Кляйнмихель. Было известно, что в зимний сезон в эти дни в салоне графини собираются послы и министры, генералы и сенаторы, а также заезжие знаменитости. По заведенному командующим отдельным корпусом жандармов обычаю старшим по наряду назначался только тот из старослужащих, кто знал в лицо весь петербургский чиновный мир и дипломатический корпус, а также был способен сочинить на следующий день толковый отчет о всех пребывавших во дворце графини. Естественно, в помощь составителю доклада негласно привлекали и часть графской прислуги, работающей на охранку, дополняя описание подробностями происходящего внутри дома. Последнее же время, кроме агентов охранки, весьма вероятно, в особняке появились и агенты Третьего отделения. Но об их наличии можно было только подозревать, учитывая опыт «великокняжеского бунта». Но привычки так сразу не меняются и поэтому на таких вечеринках всегда можно было узнать много нового о настроениях в «свете».

Гости все прибывали и прибывали, а старший урядник еле успевал записывать их фамилии при свете горящего на улице новомодного электрического фонаря.

Хозяйка дома, окруженная старыми друзьями, успевала встретить всех и с милой улыбкой лорнировала входящих. Сухопарая и подтянутая, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, графиня стоя протягивала гостям для поцелуя надушенную руку. Поприветствовав гостя по-французски, она одной фразой, либо движением руки отправляла его к подходящему окружению. Кого-то она оставляла в первой зале, рекомендуя уже составившимся здесь двум кружкам, других посылала в следующую залу, где у клавесина собралась гвардейская молодежь, третьим указывала на уютную библиотеку, в которой стояли столы для покера и бриджа.

Единственный, для кого графиня поднялась со своего кресла и кого она встретила на пороге зала, был бывший министр двора барон Фредерикс, прибывший в сопровождении жены - испытанной и верной подруги графини и дочери Эммы. Впрочем, барон был последним прибывшим на нынешний прием.

Предложив руку Фредериксу, который, несмотря на свой почтенный возрасти и выход в отставку, еще сохранил немалые связи при дворе и довольно бодро передвигался, графиня повела его к креслу подле своего любимого дивана и заботливо помогла сесть. Барон милостиво кивнул гостям, прервавшим свою беседу в знак уважения к его сединам и встретившим его любезными улыбками.

В обществе, образовавшемся на диванах и креслах вокруг хозяйки дома и почетного гостя, говорили негромко, обсуждая сложившуюся ситуацию. Слово держал граф Пален, товарищ министра юстиции и один из крупнейших российских помещиков.

— Господа, — продолжал он речь, прерванную приходом Фредерикса, — разумеется, ни одно цивилизованное государство, державшееся в течение многих столетий известного направления в своей политике, — я имею в виду симпатии к германской нации, — пояснил он, — не может так легко заменить его на противоположное, что и подтверждают действия государя императора. Да, мы пока не порвали своих связей с французами, но и не стали их близкими друзьями, как это предлагают господа Извольский, Сазонов, Милюков, князь Львов и иже с ними. Нет и нет, господа. Только дружба между нашими великими империями – вот что нам необходимо.

Графиня поддержала разговор и позволила себе перебить рассказчика, чтобы самой высказать давно наболевшие мысли.

— О да, граф! Теперь все у нас устремилось к Франции! Не правда ли, господа? — Слушатели закивали в знак согласия. — Рвущиеся в Государственный совет либеральные партии считают Германию очагом консерватизма, часть офицерства - стремится отличится в новой войне и считает, что успехи легко достижимы в борьбе с Германией, как и в предыдущей стычке с азиатской Японией, естественно - при условии союза с Францией… Интеллигенция, которая должна вечно благодарить за науку немецких профессоров, симпатизирует республике и счастлива разрешением петь «Марсельезу», как гимн якобы дружественного государства. А всего лет двадцать назад за такое пение они были бы сосланы и по сию пору не могли вернуться из ссылки…

Кружок гостей слушал речь графини с явным удовольствием и одобрением. Она, почувствовав это, продолжала с воодушевлением.

— Русские купцы и промышленники считают своих немецких коллег основными конкурентов. Рабочие на фабриках терпеть не могут аккуратного и требовательного мастера - немца. Даже неграмотные мужики считают себя вправе жаловаться на немца - управляющего, который наказывает пьяниц и лентяев. Наш состоятельный класс, в подражание «Фронде»[6] бросающий большие деньги на Ривьере и в Париже, конечно же, выражает свои бурные симпатии французам. А также - к их ресторанам, бульварам, театрам, портным, кокоткам и шампанскому, полагая, что в этих симпатиях лучше всего отражается любовь к Франции.

Графиня, слегка утомившись от такой длинной речи, подозвала стоящего в отдалении, чтобы не слышать произносимого собеседниками, слугу с подносом, полным бокалов с французским шампанским. Пока гости освежались шампанским, граф Пален продолжил свою речь. Но сначала он решил польстить хозяйке.

— Как тонко графиня определила корни антигерманского недовольства в обществе. У вас глубоко философский склад мысли, дражайшая Мария Эдуардовна, —слегка поклонившись сидящей на диване хозяйке и отпив из бокала, Пален продолжал. — Этот противоестественный союз двуглавого самодержавного орла и красного галльского петуха, горланящего республиканскую «Марсельезу» …

— Вы совершенно правы, граф! — поддержал его принц Александр Баттенбергский, — куда естественнее союз двух орлов - германского и российского…

— Сему мы видим в недавнем прошлом яркий пример, — согласился граф Пален. — В недавнюю войну на дальних рубежах нашей империи, тяжелую именно отдалением сих рубежей от наших европейских губерний, только Германия поддержала наши усилия, позволив нам законтрактовать свои угольщики и парировав усилия коварного Альбиона по поддержке Японии. Франция же использовала сей момент, чтобы окончательно разрешить свои недоразумения в колониях с Англией. И даже, как утверждают некоторые, заключила с англичанами тайный союз. И это страна, которая утверждает о союзных отношениях с нами!

— Конечно, французские интересы были в тот момент не обострять отношения с Англией из-за далекой Японии… Равно как и английские - не допустить усиления российского влияния на Китай и нашего упрочения на берегах Тихого Океана… — неожиданно заметил молчавший до этого барон Роман Розен, один из членов делегации, заключившей Портсмутский договор. Поэтому смело толковавший теперь вопросы британских имперских интересов и всего, что было связано с морями и океанами.

— Я и хотел отметить, господа, — продолжил свою речь граф Пален, — что французские и английские интересы входят в явное противоречие с нашими. Я полагаю, что долгом всех разумно мыслящих деятелей является выполнение святой задачи - как Россию не допустить до союза с Францией и направить политику нашей империи в правильное русло - на благо дружбы с Германией…

— Даже сейчас, после той неуклюжей дипломатической акции в Марокко, которая могла привести нас к войне? Причем к войне именно с Германией, ввиду наших существующих, как говорят, союзных отношений с Францией? — заметил скептическим тоном барон Розен.

— Сей момент – тоже. Ибо настоящий союзник познается в беде и нам надо было безоговорочно поддержать Германию, — настаивал Пален. — Тем более, что этот «неуклюжий инцидент» уже привел к отставке господина Делькассе. Одного из главных, как считают, сторонников улучшения отношений с Британией.

Разгорелся спор, который с интересом слушали собравшиеся вокруг гости…

Балтийское море. Район Бьеркского архипелага. Июль 1905 г.

Личная яхта кайзера «Гогенцолерн», как обычно в это время, рассекала форштевнем волны. Только не Северного моря, как в предыдущие годы, а Балтийского. Вместо традиционного посещения городов Норвегии яхта проскочила мимо шведского побережья, не заходя в столицу и, развернувшись на восток, ушла к финским берегам. После чего корабль встал на якорь у берега поросшего сосновым лесом острова.

Мольтке-младший, один из гостей на борту яхты, заметил, что вид у встреченного им по пути на палубу кайзера был «непроницаемо-таинственный». Впрочем, долго ему удивляться не пришлось – всех собрали в кают-компании и кайзер, за спиной которого стоял удивленно-радостный Тирпиц, объявил.

— Господа, через два часа здесь будет царь. Приказываю переодеться в парадную форму и приготовить торжественную встречу.

Действительно, через пару часов рядом с «Гогенцоллерном» становилась на якорь царская яхта «Полярная звезда».

После торжественной встречи все гости собрались на парадном завтраке[7] на русском корабле. Гости, собравшиеся за столом вежливо и чопорно обменивались впечатлениями о погоде, новинках литературы и театра. И только четверо присутствующих оживленно обсуждали что-то иное. Кайзер и царь сначала несколько поспорили о божественном провидении, потом обсудили культуру Японии и самих японцев. Причем Вильгельм считал их «желтокожими азиатскими варварами, неспособными в полной мере овладеть преимуществами европейской цивилизации», а Николай уверял его, что все не так однозначно. Как обычно, говорил в основном Вильгельм, обрушивая на собеседника град слов и тут же произвольно меняя тему. Вторая же пара, адмиралы Тирпиц и Макаров, начали с разговора о погоде, а потом, увлекшись перешли к обсуждению метеорологических особенностей Северного моря и влияния их на эффективную дальность обнаружения и стрельбы по кораблям противника. Тирпиц отстаивал свою любимую точку зрения, что ненастная погода в этом районе заставит вести бой на расстояниях, когда средние калибры окажутся намного эффективнее. Спорили они азартно и даже после окончания обеда, когда все обедающие вышли покурить на палубу, удалились в каюту к Макарову. Где и продолжили спор, обложившись листами бумаги и справочниками, рисуя схемы маневрирования и обстрела.

А Николай и Вильгельм, устроившись слегка в стороне от остальных гостей приступили к обсуждению серьезных проблем. Прежде всего договорились, что никаких изменений в статусе Эльзас-Лотарингии не будет. Николай согласился с утверждением Вильгельма, что «дядя Берти» главный сеятель смуты. Перешли к обсуждению танжерского кризиса, разрешившегося быстро, но отнюдь не так, как ожидал кайзер.

Вильгельм заявил:

— Австрийцы повели себя как последние мерзавцы, пошли на поводу у англичан. Мой союзник меня бросил. Всего лишь маленькая колония – и так все изменилось. Но и ты, Ники, не поддержал меня…

— Я тебя предупреждал о грядущей неблагодарности Франца, Вилли, — перебил его, усмехаясь, Николай. — И поверь - я никак не мог помочь тебе в этом случае. Меня не поддержали даже мои министры. Наши силы связаны освоением дальневосточных окраин, а реформа армии только начата. Воевать в таких условиях против Франции и Австро-Венгрии, которых однозначно поддержит Англия – это почти самоубийство.Тем более, что британцы усилили свой флот в Гибралтарском проливе… Ты, Вилли, должен это хорошо понимать. Признайся, кто-то специально подтолкнул тебя на этот, извини за выражение, фарс. Потому что сразу ясно было, что ты потерпишь поражение на дипломатическом фронте и твой авторитет упадет. К тому же моя неспособность помочь тебе вызовет охлаждение в отношениях между нами.

Вильгельм, удивленно посмотрел на царя, вновь, как и при прошлой встрече, столь неожиданно и резко сломавшего привычный ритуал их совместной беседы и задумался.

— Неожиданно… Но… похоже, ты прав, Ники, — ответил он. — Я обязательно обдумаю твои соображения. Но как же быть с Марокко? Да, я согласился на конференцию в Альхесирасе. Да, мои дипломаты не смогли добиться больших успехов и если бы твои не помогли, попридержав амбиции французов, они бы уже установили протекторат над Марокко. Но мне пришлось уступить…

— Наплевать и забыть, Вилли. Удалить от себя недоброжелателей, дающих такие вредные советы и начать готовить месть. Вместе… Только помни, как написал Эжен Сю – «La vengeance se mange très-bien froide» (месть, это блюдо, которое надо подавать холодным)[8], — еще раз усмехнулся Николай.

— Хорошо сказано, Ники. Надо будет почитать его книги, — усмехнулся в ответ приободрившийся Вильгельм. — И на ужин обязательно надо заказать повару холодные закуски.

Оба весело рассмеялись, вызвав удивление у присутствующих

Далее последовал ужин на «Гогенцоллерне», во время которого последний лед растаял. Николай отбыл на свою яхту в три часа утра. На следующий день беседа двух императоров вновь началась с темы предательства союзников. Николай заявил.

— Французы во время последней войны повели себя ничуть не лучше австрийцев, пошли на поводу у англичан. Как понимаешь такому союзнику я доверять не могу.

Тут Вильгельм произнес на латыни. — Suum quique (каждому свое), — и выдвинул предложение. — Как насчет оформления одного маленького соглашения?

Проект был у него в кармане. Они вышли в отдельную каюту, и Николай прочел текст на французском:

«Их Величества Императоры Всероссийский и Германский, в целях обеспечения мира в Европе, установили нижеследующие статьи оборонительного союза:

СТАТЬЯ I. В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница ее придет ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами.

СТАТЬЯ II. Высокие договаривающиеся стороны обязуются не заключать отдельно мира ни с одним из общих противников.

СТАТЬЯ III. Настоящий договор войдет в силу тотчас по подписании его Их Величествами Императорами и останется в силе до тех пор, пока не будет денонсирован за год вперед.

СТАТЬЯ IV. Император всероссийский, после вступления в силу этого договора, предпримет необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему в качестве союзницы.

По позднейшему свидетельству Вильгельма, Николая убеждать не пришлось, изучив документ, он воскликнул: «Это замечательно!» На это кайзер отозвался: «Не хочешь ли подписаться?» «Да, конечно, — ответил тот, добавив: — Ты единственный друг России во всем мире».[9]

По словам кайзера, это был «поворотный пункт в истории Европы» - Вильгельм, «наконец, освободил себя от жутких тисков Галло-России».

Тирпиц, контрассигновавший вместе с присутствующим на яхте Макаровым договор вслед за императорами, выразил чувства многих: «Все выглядело волшебной сказкой». Бывший на борту «Гогенцоллерна» Генрих фон Чиршки отметил, что царь был искренне рад заключению договора, предоставившего шанс на установление мирных отношений между обеими странами.

Российская Империя. Озеро Ладожское. Август 1905 г.

Необычный плавучий склада или цех со странной полукруглой крышей несколько месяцев назад появившийся на траверсе Шлиссельбурга, уже несколько месяцев привлекал внимание жителей городка и окрестностей. Разговоры и гадания о том, что происходит за стенами и воротами этого необычного сооружения все это время были самым популярным развлечением среди обывателей. Тем более, что к нему регулярно привозили какие-то загадочные грузы, а внутри над чем-то работали несколько дюжин привозимых из самого Санкт-Петербурга рабочих. Потом ажиотаж стих, поскольку рабочие уехали, а что творилось внутри стало совершенно непонятно.

И вот, когда интерес к этому сооружению стал затихать, около «склада» началась неожиданная активность. Небольшой пароходик – буксир «Свирь», принадлежащий военно-морскому ведомству, который местные остряки прозвали «озерным крейсером», взяв на борт с полдюжины приехавших из столицы гостей, отправился к плавучему сооружению. Потом, удивлению немногочисленных зрителей, створки сооружения открылись и буксир вытянул из него напоминающее гигантскую колбасу летающее чудо…

Взволнованный граф Цеппелин молча махнул рукой, приглашая всех на борт дирижабля и первым полез вверх. За ним по хлипкой и раскачивающейся на ветру плетеной лесенке поднялись еще четверо, включая неожиданно присоединившегося к ним, вопреки возражению главного из моряков, полковника гвардии.

Лесенку убрали, канаты отпустили и огромный «воздушный пузырь» стремительно поднялся в небо. Там, в вышине, запустились моторы и дирижабль, плавно развернувшись устремился к центру озера под восторженные вопли зрителей.

Буксир, дымя единственной трубой, словно целый завод, пытался идти вровень с летающим кораблем. Но отставал все больше и больше. Казалось, полет пройдет без происшествий, когда вдруг изменился звук, идущий от дирижабля и он начал замедлять свой стремительный полет. Потом воздушный корабль несколько раз неуклюже вильнул на курсе и плавно развернулся назад, к берегу.

— Кажись, у них передний плавник не работает! — крикнул впередсмотрящий на буксире. А самый главный из моряков громко и витиевато выругался, сумев достичь аж двенадцатого колена в своем загибе, заслужив уважительные взгляды присутствующих на палубе.

Однако, несмотря на встречный ветер и поломку, как стало ясно, одного из двигателей и переднего руля направления, дирижабль довольно уверенно и ходко добрался до суши. Появившийся через некоторое время пароходик подошел почти вплотную к берегу и лег в дрейф. С него спустили шлюпку, в которую, кроме гостей забрались и несколько матросов поздоровее. В это время с дирижабля сбросили гайдроп, а затем пару канатов с якорями. Покрутившись немного на месте, воздушный корабль застыл, удерживаемый на месте зацепившимися за что-то на земле якорями и работой исправного двигателя.

Кроме буксира, к берегу примчались еще три катера, которые, как оказалось дежурили на озере на случай каких-либо происшествий во время полета. С прибывшими на катере число матросов и прочих нижних чинов увеличилось более полусотни и они, ухватившись за дополнительно сброшенные из гондолы канаты, сумели притянуть дирижабль к земле. Канаты привязали к поспешно вбитым в землю специальным железным крюкам, надежно зафиксировав цеппелин на месте.

Из гондолы приземлившегося дирижабля выбрались все пять членов экипажа. Причем нисколько не расстроенный внешне граф объяснял на ходу заинтересованно слушавшему полковнику вероятную причину неудачи.

— … Вследствие того, что перед взлетом дирижабль был недостаточно хорошо уравновешен, он имел большую сплавную силу, обусловившую быстрый подъем до высоты пятьсот ярдов. Сильный ветер, дующий на этой высоте, сносил дирижабль в сторону суши и не давал нам развить полную скорость. Затем отказал передний руль направления, а за ним — один из двигателей. После этого я и решил спуститься. Посадка на суше прошла благополучно, как вы сами наблюдаете, господин полковник. Однако необходимо отбуксировать воздушный корабль и ввести его в эллинг, чтобы ночью он был разрушен напором усилившегося ветра.

— То есть ваш воздушный корабль сильно зависит от силы и направления ветра, господин граф?

— Увы, пока мы делаем первые шаги в освоении воздушного океана. Необходимы опыты, опыты и еще раз опыты, чтобы наработать навыки полетов и создать воздушный корабль, равнодушный к состоянию погоды. Пока мне это не удалось…, — признался Цеппелин.

— Не огорчайтесь, граф. Даже в настоящем виде он превосходит все конструкции, кои созданы другими изобретателями. А его возможности по подъему грузов и дальности полета впечатляют, — успокоил его полковник. И добавил, глядя на приближающегося со злым лицом генерал-адмирала. — И, хотя вы верно отметили, что нужны деньги, деньги и еще раз деньги, чтобы превратить возможности в реально достижимый результат… я думаю, мы их найдем.

В это время подошедший Великий Князь Александр, не выдержав, негромко, но грозно произнес.

— Ники, ну сколько можно рисковать своей особой? Ладно, я переволновался, но ты же мог погибнуть, даже не имея наследника.

Удивленный граф посмотрел на своего собеседника и попытался склониться в поклоне. — Ваше Император…, — начал он, но полковник прервал его нетерпеливым жестом.

— Вздор, граф. Мы не на придворном балу и не в китайском дворце. Без церемоний и чинов. Нам необходимы ваши воздушные корабли, и я лично убедился в их достоинствах. Посему, — он посмотрел на генерал-адмирала, — выделишь на опыты из чрезвычайных фондов. А я из кабинетных сумм добавлю, ежели мало будет.

И добавил, посмотрев на остолбеневшего графа.

— Жалуем вам, граф, орден Святого Владимира[10] четвертой степени за ваши достижения.

Российская Империя. Санкт-Петербург, Выборг[11]. Сентябрь 1905 г.

Сидней буквально кожей ощущал, как вокруг него смыкается загонное кольцо «псов романовского режима» - жандармов, опричников из третьего, «вездесучего и всемогучего» отделения и военной контрразведки. Надо было уходить, тем более, что и личный предпринимательский вопрос уже решился, за посредничество в заключении контракта на поставку турбин Парсонса для энергетических нужд русских свои пятьдесят тысяч рублей он получил. Мало, но ничего не поделаешь. С «Блом унд Фосс», увы, ни узнать конкретные детали заказов, ни стать посредником не удалось.

«Если бы еще немного времени… но начальники, как видно, имели другие намерения и ему пришлось рисковать, встречаясь с другими агентами и даже с местными «борцами против тирании». Пока эти встречи аукнулись лишь обнаруженной слежкой, но, исходя из творящегося в России, ссылки на каторгу или даже повешения ему, бывшему подданному империи ждать не долго. Особенно после того, что ему предстояло сделать сейчас. И неважно, что встреча будет происходить на финской земле. Проследить за ним могут и там, а арестовать – уже после возвращения. Так что придется, пожалуй, спуститься к дворнику и «пожаловаться на плохую тягу печки», — решив не откладывать, он быстро оделся.

Сидней сходил и заодно убедился, что подозрительный лотошник со своими нитками никуда не ушел. Сразу ясно любому, что это может быть только филер, разве настоящий торговец будет стоять часами на улице, где нет ни одного покупателя. А он торчит, да еще в таком месте, откуда хорошо просматриваются все подступы к дому.

Но теперь Рейли успокоился, потому что сообщение ушло. И в Вийпури его будут ждать. «Но какая же жадная бестия этот Альметыч — сетовал он про себя. — Целую «красненькую» выцыганил. Это кроме обычной оплаты! — впрочем, учитывая опыт выполнения предыдущих поручений, о дальнейшем можно было не заботиться. Поэтому Сидней спокойно стал готовиться к поездке. Он тщательно осмотрел комнату, собрав все накопившиеся клочки бумаги, пусть даже с самым невинным содержанием. Кое-что, самое важное, скрылось в бумажнике. Остальное пошло в печку, которая действительно задымила. Но огонь быстро разгорелся в полную силу, высушив и охватив даже подмокшие бумажки. Прокашлявшись, Сидней с иронией подумал, что сам себе создал алиби, которое никто не оценит.

Закончив уничтожение бумаг, он тут же, в комнате, переоделся, чтобы напоминать обычного рабочего, и вышел через черный ход. По пути на вокзал проверился несколько раз и никакой слежки не заметил. После чего купил билет до Выборга. И отправился третьим классом, затерявшись среди экономных финнов и русского плебса, едущего в беспошлинный рай санкт-петербургского обывателя.

Выйдя через два часа в Вийпури из опрятного и чистенького вагона с довольно удобными деревянными скамейками, он постоял на перроне, вдыхая пахнущий железом, смазкой и угольным дымом воздух. Подождав, пока схлынет основной поток пассажиров, Рейли еще раз проверился. Для этого очень неплохо подошел отполированный до блеска столбик газового фонаря на площадке перед вокзалом. Убедившись, что никого его персона не интересует, он неторопливо пошагал к центру города…

Встреча с связником в парке Монрепо была назначена на вечер, поэтому Сидней успел навестить порт и не только присмотреть нужную шхуну, но и обменяться условными сигналами.

Вечер был хорош. Погода баловала последними днями «бабьего лета», среди окрашенных в желто-красные цвета начавших опадать листьев еще мелькали птицы. И народ неторопливо прогуливался по аллеям парка и даже кое-где сидел на скамейках.

Рейли несколько раз прошелся по тропинке вдоль беседки, пока вокруг и внутри нее суетились несколько компаний горожан. Наконец они ушли и на скамейке остался один парень, якобы любующийся морским пейзажем.

— Любуетесь морем, господин…? — подойдя к сидящему спросил Рейли.

— Йес, ов коз[12] — ответил правильным паролем сидящий.

— Держите, — не стал затягивать встречу Сидней, отдав связнику пакет с деньгами и инструкциями. — И передайте на словах – не позднее февраля.

— Все понял, передам, — пряча пакет куда-то под пальто ответил связник и приподнялся со скамейки, одновременно прощальным жестом подняв шляпу.

Сидней ответно распрощался и неторопливо побрел назад, ко входу в парк, где его ждал извозчик. Ждал и дождался. Столь же неторопливо он отвез Рейли к порту. Уже темнело и потому пробраться к ждущей его яхте не составляло труда. Вернее не составило бы, если бы не неожиданное препятствие в виде тройки пьяных матросов, ругавшихся между собой. Рейли попытался их обойти… и понял, что несмотря на запах они отнюдь не пьяны. Потому что все трое, вдруг развернувшись, рывком бросились на англичанина. Один прыгнул в ноги, второй и третий хотели ухватить за руки. Но не тут-то было. Рейли увернулся от захвата ног, да еще и успел пнуть филера в бок подкованным носком ботинка. От ручных захватов он освободился, резко дернувшись вперед и оставив в руках ошеломленных агентов полиции пальто. Без единой пуговицы, как оказалось. Вся эта сцена прошла тихо, быстро и, похоже, незаметно для окружающего мира. Кажется, жандармы не хотели привлекать внимание финской полиции. Но тем самым они дали неплохой шанс Сиднею.

Вырвавшись из рук агентов, он быстрее преследуемого лисой зайца рванул к яхте, которую вызвал на всякий случай. И, как обычно, не зря. На «Маргерите» его уже ждали. Едва он успел перепрыгнуть на борт, как швартовы были сброшены и яхта, постукивая машиной, устремилась в море…

Из газет:

«Вчера на катке русского гимнастического общества на Патриарших прудах, состоялся "карнавал на льду". С 7 часов вечера на катке стали появляться костюмированные; наиболее интересными костюмами из дамских были: "Шехерезада", "Турчанка", "Гадалка", "Кармен" и "Весна", а из мужских "Трубочист", "Винная монополия", "Гений силы и здоровья" "Я ел Геркулес", "А я нет", "Водолаз" и "Фонарь Цветного бульвара".<…> »

«Московскiя вѣдомости» 20.01.1905 г.

«Из Калькутты пишут в английские газеты, что число жертв, которые унесла в Индии чума, приблизительно достигает 3 миллионов. Впрочем, подсчет этот едва ли точен, так как эпидемия еженедельно уносит до 30 000 ч.»

«Петербургскiя вѣдомости» 19.02. 1905 г.

«Нашим корреспондентом приведена статья, опубликованная 9 марта сего г. в газете Berliner Tageblatt. Утверждения этой статьи действительно достойны упоминания: "Если какая-либо из европейских великих держав нуждается в поддержке мирных тенденций, то это Австро-Венгрия. В каком бы направлении эта монархия ни захотела направить свою армию, ее противник всегда найдет расовую поддержку и симпатию внутри ее собственных приграничных районов. Армия является самым сильным связующим элементом империи и важнейшей поддержкой династии, и события нескольких последних лет убедительно доказали, что армия будет призвана для защиты империи только в наиболее исключительных случаях".»

«Московскiя вѣдомости» 7.05.1905 г.

«Из Копенгагена сообщают, что, по словам "Politiken", свидание русского и германского Императоров состоится в августе, в открытом море, близ острова Рюген.»

«Петербургскiя вѣдомости» 30.06.1905 г.

[1] Реальная запись из дневника Николая Второго

[2] Граф, посол Германской Империи в Британии с 1902 по 1906 год. Цитата подлинная, как и слова кайзера

[3] Факт. В нашей о реальности это также произошло 4.02.1905 г.

[4] Князя Василия Долгорукова, который в этой реальности управляет Третьим отделением Его Императорского Величества канцелярии, в семье императора звали Валей.

[5] «Синенькая» – прозвище пятирублевой банкноты (по ее цвету)

[6] Так прозвали, в подражание исторической Фронде во Франции, мятеж великих князей, чтобы не говорить прямо о бывших членах императорской семьи, как бунтовщиках

[7] Напомню, что завтраком в то время обычно именовался нынешний обед. А «обедали» тогда – в ужин

[8] Французский писатель Эжен Сю, «Матильда» (Eugène Sue «Mathilde ou Memoires d’une jeune femme», 1841 г.) – роман был очень популярен в России.

[9] Абзац из книги Дж. Макдоно.

[10] Императорский орден Святого равноапостольного князя Владимира в четырех степенях – военная и гражданская награда с девизом «Польза, честь и слава». За военные заслуги жаловался с мечами, за военные заслуги на поле боя – с мечами и бантом

[11] Выборг (фин. Вийпури) в то время входил в состав Великого княжества Финляндского, имевшего широкие права самоуправления

[12] Искаженное «Yes of course» – англ., переводится «да, так точно», «да, конечно».