Первый Император. Дебют
Предисловие. Пролог
Поскольку я писал не историческое исследование, а художественную книгу, наряду с реальными персонажами в повествовании имеются вымышленные. Часть событий в жизни реальных персонажей сдвинута по времени (в основном из-за трудностей нахождения послужных списков). При этом я старался исходить из имеющихся исторических реалий и не придумывал новых для имеющихся исторических личностей политических и стратегических решений. Так, практически все действия Петра в книге имеют свои исторические аналоги.
Состояние флота Японии соответствует реальному положению дел на 1902 год, когда только начиналась интенсивная подготовка к войне.
Хочу также поблагодарить за помощь в работе коллег с форумов «В Вихре Времен», Самиздат и NERV, в том числе персонально Сергея Акимова, Глеба Дойникова, Вадима aka ТМ, Григория Дидковского, Вячеслава Коротина, Михаила Михеева, Игоря Черепнева.
Предисловие
Последний российский император Николай Второй, надо признать, недолюбливал Петра Первого и его время.
«Впервые это было по случаю двухсотлетия основания Петербурга. Столбцы газет были переполнены воспоминаниями о победах и преобразованиях великого Петра. Я заговорил о нем восторженно, но заметил, что царь не поддерживает моей темы. Зная сдержанность Государя, я все же дерзнул спросить его, сочувствует ли он тому, что я выражал. Николай II, помолчав немного, ответил:
- Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но сознаюсь, что был бы неискренен, ежели бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечения западной культурой и попирание всех чисто русских обычаев. Нельзя насаждать чужое сразу, без переработки. Быть может, это время, как переходный период, и было необходимо, но мне оно несимпатично…
Однажды, возвращаясь верхом по тропинке высоко над шоссе из Учан-Су с дивным видом на Ялту и ее окрестности, государь высказал, как он привязан к Южному берегу Крыма.
- Я бы хотел никогда не выезжать отсюда.
- Что бы Вашему Величеству перенести сюда столицу?
- Эта мысль не раз мелькала у меня в голове… Конечно, это невозможно. Да и будь здесь столица, я, вероятно, разлюбил бы это место. Одни мечты…
Потом, помолчав, добавил, смеясь.
- А Ваш Петр Великий, возымев такую фантазию, неминуемо провел бы ее в жизнь, невзирая на все политические и финансовые трудности. Было бы для России хорошо или нет — это другой вопрос» - вспоминал генерал А.А. Мосолов в книге «При дворе императора».
Но не только царь относился к фигуре первого российского императора отрицательно. Эту точку зрения разделяли многие, в том числе, как ни странно – обязанные появлением в российском обществе именно реформам Петра либералы, как в период правления Николая, так и позже. Отсюда в литературе и массовом сознании укоренился образ невоспитанного, хамоватого, готового в любой момент пустить в ход палку или кулаки, истеричного тирана-самодура, вечно пьяного, лишенного всякого здравого смысла. Реформы которого сводятся к заимствованию понравившихся ему европейских образцов и насильственному внедрению их в русскую жизнь. При этом о его талантах вспоминают мельком, а уж о том, что он был великолепным дипломатом, отличным стратегом и что он самостоятельно изучил, например, шкиперское дело, требующее знания довольно-таки сложной для того времени математики – и не думают. Зато с легкой руки профессора Милюкова «все знают», что петровские реформы привели к сокращению населения Россия и его обнищанию… Однако еще в 1977 году вышла книга историка Ярослава Водарского «Население России в конце XVII - начале XVIII века», где он на основе архивных данных показал, что население России за период с 1678 по 1719 год не только не сократилось, но выросло на 39%.
Серьезные историки, изучающие это время, считают, что у Петра была (цитирую[1]) «поразительная, чрезвычайно редко встречающаяся способность переходить от привычных умственных ассоциаций к новым, - необычным для той же культурной среды, молниеносно входить во вкус этих новых ассоциаций, делать их своими собственными и самостоятельно создавать из них новые ряды и комбинации…, - вот в чём состояла гениальность петровского ума. Люди обыкновенно с трудом, не без внутренней борьбы расстаются с привычными умственными ассоциациями… Пётр не испытывал такого рода неприятных ощущений; он расставался с привычными ассоциациями … необыкновенно легко, без всяких усилий над собой». И, следовательно, говоря простым языком, мог осознать и принять любые, самые неожиданные обстоятельства.
На основе объективного изучения фактов, русский военный исследователь и теоретик Леер определяет Петра, как «великого полководца, человека, который умел все делать, мог все делать и хотел все делать». Роль Петра I в развитии военного искусства далеко выходит за национальные рамки. Не только в России, но и за рубежом исследовалась его военная деятельность, использовался его опыт. Русский полководец был одним из крупнейших военных авторитетов для Наполеона, который тщательно изучал историю Северной войны перед походом в Россию. Высоко ставили Петра I как военного деятеля и полководца многие другие европейские полководцы.
«При всей пестроте черт характера Петра он был удивительно цельной натурой. Идея служения государству, в которую глубоко уверовал царь и которой он подчинил свою деятельность, была сутью его жизни… Если иметь это в виду, то кажущаяся несогласованность и подчас противоречивость его мероприятий приобретают определенное единство и законченность».
При этом изучение архивных документов показывает, что Петр был не только плотником и стратегом, воином и мореплавателем, дипломатом и постоянно повышающим свои знания человеком, но и усидчивым кабинетным работником, и выдающимся администратором. Он лично разрабатывал и правил многочисленные Уставы, Указы и законопроекты. Изучая «эти акты, изданные в разное время и по разному поводу, мы можем восстановить собирательный смысл «общего блага» (как его понимал Петр). Под ним подразумевалось развитие торговли, ремесел и мануфактур, соблюдение правосудия, искоренение «неправды и тягости» в сборах налогов и наборах рекрутов, защита безопасности границ страны и целостности ее территории». «В добросовестном изображении Петр вернется с «посадьев» и «дикого поля» в свой рабочий кабинет, в зал сената, на верфь, где его рука, занятая исправлением законодательного проекта или механической работой, не будет «загребать пальцами с блюда пищу», «совать в рот» кусок хлеба» или «с пьяных глаз бить тростью великого князя».
Таким образом реальный Петр совсем не похож на привычный большинству людей мифический образ, рисуемый книгами и фильмами. Но только такой, реальный Петр и мог «поднять Россию на дыбы», превратив ее из заштатной страны в Империю.
Пролог
Российская Империя, г. Санктъ-Петерсбургъ, генваря 28, в годъ 1725
Бурная и не всегда полезная для его здоровья жизнь царя-реформатора Петра Первого подходила к концу. Уремия[2] обострилась до крайности, поэтому большую часть времени император всероссийский проводил в постели, страдая от болей и от множества незаконченных дел.
Когда болезнь на время отступала, он вставал и, бодрясь, посещал празднества и присутственные места. Спеша доделать все, что не успел, он лично составлял инструкции и подписывал новые и новые указы. Но болезнь все обострялась, и государь понимал, что не успевает… и оставляет страну и дела свои неоконченными. Отчего страдал не меньше, чем от болей. Которые все обострялись и обострялись настолько, что последние дни он не только стонал, но и подлинно кричал, так что слышно было далеко за пределами его покоев. Затем боль стала столь сильной, что царь только глухо стонал, кусая подушку. И все это время его терзала одна мысль: «Господи, Боже мой! Сколь мало я успел и сколь многого не сделал! Дай мне сил, Господи, одолеть сию болезнь и закончить труды всей жизни моей! Господи, спаси и помилуй мя, грешного…»
Но болезнь не отступала. Силы императора иссякали, и он неожиданно вспомнил о том, что так и не назначил себе официального наследника. Петр потребовал бумаги, начал было писать. Но перо выпало из его слабеющих пальцев. А из написанного сложились всего два внятных слова: «Отдайте всё...». Император велел позвать дочь свою, Анну Петровну, чтобы она писала под его диктовку, но пока ее звали, он впал в беспамятство…
И привиделась ему картина, описанная пророками.
Увидел он человека на престоле и как бы пылающий огонь, и сияние было вокруг него. И сказал тогда ему неведомый глас, исходящий из уст как бы человека сего:
- Моление твое услышано. Аз дарую тебе возможность спасти труд твоей жизни, вселившись в тело последнего императора русского, перед крушением империи… Спаси! Иди же и делай! - громом отдалось в голове императора.
- Его Величество скончался, - смутно и еле слышно донеслись до него чьи-то слова и сознание его померкло…
[1] Примеч. мое. Приведенные цитаты взяты из различных статей и книг о Петре, опубликованных в Интернете – например, С.Ф Платонова
[2] Отравление организма веществами, которые задерживаются в нём при больных почках
Сказку сделать былью
Сказку сделать былью
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор…[1]
Дневник императора Николая II
26 октября 1900 г. Четверг. Вчерашнее недомогание не прошло, и я принужден был остаться в постели. Сначала думали, что у меня инфлуэнца, но через несколько дней доктора решили, что у меня брюшной тиф, которым я проболел до[2]
6-го декабря 1900 г. Среда. День моих имянин провел хорошо, свободно и совершенно иначе, разумеется, чем в Петербурге! А в особенности с нравственной стороны, в этот раз разница мне показалась ощутительнее. Эти дни с тех пор, что я встал, я чувствовал и продолжаю чувствовать такое обновление в себе, точно я недавно явился на свет Божий и начинаю быстро расти и укрепляться…
Российская Империя, Крым, Ливадийский дворец, ноябрь 1900 г.
Двадцать девятого октября в Правительственном Вестнике появилось сообщение: «Государь Императоръ Николай Вторый заболелъ 26 октября инфлюэнцей без осложнений, бюллетеней не будетъ».
На самом деле Николай Александрович болел уже несколько дней и если первоначально его личный врач Гирш уверенно диагностировал инфлюэнцу (грипп), то позднее привлеченные врачи нашли у императора брюшной тиф. Болезнь протекала тяжело, пошли слухи о возможной смерти государя. Победоносцев в письме к министру внутренних дел Д.С. Сипягину написал: «Тяжкое облако легло на нас от вестей из Ливадии».
И в высших правящих кругах Империи, и в царской семье были недовольные возможным восшествием на престол великого князя Михаила, находящегося под сильным влиянием Витте. Даже пошли разговоры, не дают ли Основные Законы Империи возможность назначить наследницей Престола старшую дочь Николая - Ольгу. В результате придворные круги раскололись на несколько партий. Часть поддерживала право на наследство Михаила, другие же желали подождать рождения ребенка, с тем чтобы передать власть ему, либо Ольге Николаевне. Витте несколько раз собирал совещание Кабинета Министров, пытаясь продавить срочное назначение великого князя Михаила регентом.
Императрица же, пренебрегая опасностью заразиться и не обращая внимания на слухи, дневала и ночевала в комнате своего супруга. Стремясь облегчить страдания, она лично ухаживала за больным и поила его лекарствами и снадобьями из своих рук. Но облегчения не наступало.
Генерал А.Н. Куропаткин, военный министр, навестивший императорскую чету в Крыму, отметил: «Вот уже шестой день Государыня никого кроме врачей не видит сама и не допускает к Государю. Сама спит с ним в одной комнате и ухаживает за ним, дежуря посменно со своей няней. Никаких предосторожностей ни за себя, ни за детей не принимает. Тесно и не дезинфицируют».
Тринадцатого ноября Николаю Александровичу стало совсем плохо. Наступил кризис. Император потерял сознание и лежал на кровати вытянувшись, словно манекен, и почти не дыша. Александра Федоровна, несмотря на беременность и свое тяжелое состояние, неотлучно сидела рядом с постелью, дежуря вместе с сиделкой, которая суетливо обтирала выступивший на лице царя пот.
Внезапно тело Николая вздрогнуло и начало биться в судорогах.
Императрица, приказав срочно вызвать врача, в бессилии заламывала руки.
Приступ прекратился столь же внезапно, как и начался. Император медленно открыл глаза…
Петр внезапно очнулся и понял, что боль куда-то исчезла. Нет, она не прекратилась совсем, но по сравнению с предыдущими ощущениями стала почти незаметной. И почему-то переместилась в ноги и голову вместо низа живота. Вообще ощущения были какие-то непривычные. Пахло вроде бы лекарствами и духами, но какими-то незнакомыми. На лице словно появилось что-то постороннее, непривычное и мешающее, а постель казалась намного мягче обычной. Он медленно, так как все мышцы плохо слушались, поднял веки и осмотрелся. Над ним склонилось старческое лицо, украшенное густыми седыми усами, переходящими в довольно-таки пышные заросли на щеках. «Бакенбарды» - подсказал ему неожиданно внутренний голос. Но тут откуда-то сбоку донесся незнакомый женский голос, произнесший что-то неуловимо знакомое по-немецки. Склонившийся над императором ответил, так же по-немецки, что-то вроде: «Кризис миновал, Ваше Величество». И начал проводить над ничего еще не понимающим Петром какие-то странные действия. Впрочем, пока лекарь («Гирш», - подсказал его фамилию еще раз внутренний голос) и пришедшие ему на помощь несколько лакеев, возились с его расслабленным телом, Петр осмотрел помещение и людей, в нем находящихся. Прежде всего, ему бросилась в глаза по-домашнему, но богато разодетая женщина, миловидная, с озабоченный и нервным лицом, и что характерно - в «интересном положении». Кроме нее присутствовали увиденный уже врач, лакеи в непривычных одеяниях и, похоже, служанка. Комната небольшая, но побольше той, в которой император лежал до потери сознания, роскошно и необычно отделанная штофными обоями, уставленная не менее богатой мебелью. Окно, по ночному времени закрытое наглухо, за которым ничего пока не различить, кроме густой темноты. Все это, как и ощущения некоей инородности нового тела, особенно неприятное ощущение заросшего бородой лица, показывали, что все увиденное Петром ранее – не галлюцинации измученного болью человека, что вся эта сказка происходит… вернее - произошла с ним наяву. И сейчас он, бывший Петр, находится в теле своего потомка, которому предначертано было потерять Империю.
- Ники! - заметив осмысленное выражение глаз больного, женщина явно обрадовалась. – Вы очнулись! Ему лучше? – переспросила она у доктора.
- Та, Фаше Императорское Фелишество, - врач ответил на уже по-русски, но с сильным акцентом, похожим на немецкий.
- Тогда оставьте нас все, кроме Тутельберг, - приказала императрица. Внутренний голос тотчас же услужливо просуфлировал Петру, что ее зовут Аликс, а точнее Александра Федоровна и оказалась она женой предыдущего владельца тела.
«Эй, а он где? – удивленно спросил Петр, не обращая внимания на рассказ женщины. - Я его убил, что ли? – на что внутренний голос таким же спокойным тоном ответил, что прежний хозяин тела никуда не делся, - Здесь я, только заперт волей вашей словно в камере и могу лишь отвечать на ваши вопросы, - продолжил он. – Ну и ладно, сиди там, где находишься, - ответил своему внутреннему собеседнику Петр. – Ибо такова Господня Воля и кто мы есмы, дабы ей противиться». Голос смиренно замолчал, а до слуха императора наконец-то донесся голос Александры.
- Да ты меня совсем не слушаешь, Ники! Тебе нехорошо?
- Прости, душенька, - ответил он, - но что-то совсем слаб и хочу вздремнуть.
- О, конечно, конечно, Ники, - ответила императрица, но в ее голосе чуткий слух Петра уловил нотки удивления и сомнения.
«Надо что-то быстро придумать, - заметил он про себя, - иначе она быстро поймет, что я не… «Николай» - опять подсказал голос. – Вот именно» - действительно проваливаясь в сон, отметил для себя Петр.
Следующие несколько дней прошли для него спокойно. Больное тело понемногу набиралось сил, а Петр-Николай незаметно изучал свое новое положение, придворное окружение и дворец. Хотя, надо признать, из придворных он пока видел только лекаря, нескольких лакеев, служанок и фрейлин императрицы. Ну и саму императрицу, конечно. Александра заботилась о нем, командовала слугами и служанками, проводила дни и ночи в его комнате, но все чаще Петр замечал ее удивленно-изучающие взгляды. И понимал: она что-то подозревает, но пока еще не готова сделать окончательный вывод. А вот чем закончатся ее подозрения, он никак не мог решить.
«Чую, отправит она меня в «дом скорби[3]», отстранит от власти и начнет сама распоряжаться, – думал он, наблюдая, как командует его «жена» лакеями. А еще - внимательно слушая ее невнятное бормотание, когда он делал вид, что спит, и они оставались одни. - Она явно считает, что без ее руководства я не способен даже сходить по малой нужде, - на эту мысль явно обидевшийся внутренний голос напомнил, что «душка Аликс была ангелом-хранителем и следила за мной лучше, чем всякая сестра милосердия»[4]. Петр это признал, но тут же заметил, что при этом она не допускала никого из посторонних к царю и лично контролировала лечение. А еще лично читала и выделяла основное, по ее мнению, в документах, которые ему доставляли. «Нет уж, это не Катеринушка[5] - та помощницей была, но править мною не пыталась. Эта же особа более на Евдокию и Софью[6] своей властностью похожа. И сына от нее нет… Да, вопрос этот я одним из важных почитаю и решать буду так, как наилучшим образом для Империи будет», - высказал он свое мнение обиженно замолчавшему «внутреннему собеседнику». А ведь он только собирался признать, что императрица очень приглянулась ему, как женщина:высокого роста, стройная, с великолепно поставленной головой. Однако его «соратник по телу», очевидно обидевшись, упрямо замолчал и уже не спешил сразу предоставить свои знания в распоряжение Петра. Пришлось ему опять удивлять свою «супругу», попросив почитать ему учебник по истории для гимназий. Уточнив, что его интересует период от Петра Первого до современности.
- Ники, дорогой, - ответила Александра удивленно, - зачем тебе это? Ты же сам не раз говорил, что тебя более по душе время Алексея Михайловича. И зачем тебе… - но, видимо уловив поднимающийся гнев Петра, пошла на попятную. – Но раз таково твое желание, прочитаем тебе. Помниться мне в библиотеке было «Руководство по русской истории» Дмитри-я Ил-ло-вайско-го. Принести?
- Принеси, конечно, - не скрывая раздражения, ответил Петр-Николай. На этом первая размолвка и закончилась, но осадок от нее остался как у императрицы, так и у Петра.
Принесенную книгу читала либо Александра Федоровна, либо сам Николай-Петр, когда чувствовал себя достаточно хорошо. Причем он замечал, что по мере чтения у него всплывали из глубины воспоминания бывшего хозяина тела, помогая понять прочитанное.
Между тем болезнь понемногу отступала.
И, наконец, тридцатого ноября, с разрешения докторов, Николай впервые оделся и самостоятельно вышел на балкон.
Петр в очередной раз отметил для себя, как непривычно видеть всех людей не сверху вниз, а на уровне глаз. Да и потолки с дверными проемами словно выросли в высоту (а последние и в ширину). Причем при самостоятельном передвижении этот эффект оказался еще более выраженным, чем при тех двух-трех шагах по комнате, которые позволяли ему во время болезни. Он даже чуть было не промахнулся, пытаясь взять со стула рубаху, чем вызвал очередной приступ паники у Аликс.
А еще очень хотелось покурить трубку, но внутренний голос объяснил ему, что ОН курит только папиросы. Тут уж, ничего не поделаешь, приходилось привыкать, как и ко всем остальным неудобствам в этой сказочной ситуации. Утешила только погода – солнечная, теплая и тихая…
Российская Империя, Крым, Ливадийский дворец, декабрь 1900 г.
Жизнь во дворце, казалось, входила в нормальную колею. Единственное, что стало необычным – Николай пока не занес в дневник ни одной записи, зато много и усиленно читал, но газеты, журналы и справочники вместо столь любимой им ранее художественной литературы.
Второго декабря царь с женой, великим князем Александром Михайловичем и его женой Ксенией долго гуляли на балконе Ливадийского Дворца. Николай был задумчив и неразговорчив, зато князь Сандро, как его звали в семье, очень интересно рассказывал о своем проекте броненосца береговой обороны с восьмидюймовыми орудиями. Николай-Петр, слушавший его вначале невнимательно, неожиданно заинтересовался проектом. А после прогулки они уединились в кабинете. Попросив повторить описание проекта броненосца, царь неожиданно спросил.
- Сандро, я не понимаю, почему именно восьмидюймовые орудия? Ведь на остальных подобных броненосцах стоят, насколько я помню, десятидюймовки? Как же он будет бороться против сильнее вооруженных и защищенных броней эскадренных броненосцев? – Петр как раз вчера прочел об обстреле Кинбурна неуязвимыми для русских орудий броненосными батареями в Крымскую войну. А затем потратил вечер, прочитав все, что нашел в библиотеке, о боях броненосных кораблей. Из-за чего, надо заметить, очередной раз имел не очень приятный разговор с императрицей.
- Понимаешь, Ники, - если Александр и удивился, то внешне это никак не проявилось, - для современных дистанций боя бронепробиваемость орудий средних и крупных калибров отличается не столь значительно, как их скорострельность. А более скорострельная среднекалиберная артиллерия позволяет обрушить на врага больше снарядов и привести его в небоеспособное состояние или затопить. Как японцы китайцев в Ялуцзянском сражении.
- Но…, - Николай-Петр задумался,- японцы не сумели уничтожить ни одного броненосца. Артиллерию их повредили, коя не защищена броней была и более ничего. И, как я помню, в начале боя китайцы смогли поразить на дальней для них дистанции, кажется в двадцать пять кабельтов, японский крейсер двенадцатидюймовым снарядом.
- Но это попадание ничего не решило, - усмехнулся Сандро. – Зато потом японцы приблизились до пятнадцати кабельтов и уже не отходили более чем на двадцать в ходе всего боя…
- Но мне кажется…
В кабинет заглянула Александра. Укоризненно взглянув на забитую окурками пепельницу и ополовиненный полуштоф Смирновского «Столового вина Номер Пятьдесят Восемь», она проговорила мягко: - Извини, Сандро…, - но таким тоном, что Александр Михайлович немедленно извинился и попросил разрешения удалится к «заждавшейся его Ксении».
- Ники, извини меня, но ты опять забываешь о своем состоянии. А у тебя еще встреча с Ламсдорфом… И ты опять курил и пил без меры, да еще эту варварскую водку! Еще и плебейским обычаем – даже не из графинчика!
Петр мгновенно придавил вспыхнувший гнев и, после нескольких мгновений гнетущей тишины, ответил.
- Да, душка, ты права. Я несколько увлекся...Пойду, отдохну до приема, - не дожидаясь ответа императрицы вышел из кабинета в свою комнату, аккуратно закрыв дверь. Александра, остолбенев от неожиданности, осталась стоять. Ее лицо медленно краснело, губы тряслись, в уголке глаз застыла слеза. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не впасть в истерику…
Министр иностранных дел Российской империи граф Ламсдорф, как всегда тщательно причесанный, завитый и надушенный, появился в кабинете Государя точно в полдень. Это был человек маленького роста, выглядевший чрезвычайно молодым для своего возраста, со светлыми рыжеватыми волосами и небольшими усами, при всей внешней привлекательности - не слишком решительного характера.
- Ваше Императорское Величество, - начал он свой доклад после обмена приветствиями, - в первую очередь вынужден обратить ваше внимание на ситуацию в Китае. Окончательное подавление восстания «боксеров» ставит перед нами задачу вывода наших войск из Маньчжурии…
- А зачем, э… Владимир Николаевич? – искренне удивился царь.
- Хм…, простите, Ваше Императорское Величество, как же…, - министр был поражен до глубины его бюрократической души. – Наложи мы руку на Маньчжурию или побережье Чжилийского залива… этим будет дан сигнал для занятия обширных областей Германией в Шаньдуне, Великобританией — в долине Янцзыцзяна и других местах, Францией — на юге, и, в остальных выгодных для них местах - прочими державами. Вместо старого и слабого соседа мы будем граничить в Азии с сильными и воинственными державами. Тогда придется стать лицом к лицу с большими затруднениями. Настанет полный раздел Китая. Особенно опасно для нашего дела на Востоке будет водворение Японии на Азиатском континенте, вероятнее всего, в Корее. Нам следует возможно скорее приступить к эвакуации Маньчжурии, дабы не быть втянутыми в невыгодную борьбу с Японией в период этого наибольшего подъема ее национального духа, самоуверенности и самоотверженности… - растерянность министра, казалось, забавляла императора. Петру действительно было интересно смотреть, как будет выкручиваться его министр, которого считали красноречивым и профессиональным дипломатом. Как показалось Петру, Шафиров в этой ситуации выглядел бы куда лучше.
- Хорошо, Владимир Николаевич, ситуация мне понятна. Я обдумаю этот вопрос и дам соответствующие указания вам и военному министру. Какие еще новости?
Слушая вполуха постепенно приходящего в себя Ламсдорфа, «Николай» пытался вспомнить, почему ему кажутся связанными вместе Сандро и Япония. При этом император старательно делал вид, что внимательно слушает доклад. Но судя по тому, как смотрел на него Ламсдорф – это не всегда удавалось. Впрочем, как опытный царедворец, министр быстро закруглил доклад, тем более что ничего особо важного, с его точки зрения, больше нигде в мире не происходило.
После ухода графа император передал через слугу, что плохо себя чувствует и будет отдыхать в одиночестве.
За ужином «Николай» был наоборот, оживлен и весел. Вот только Александра сидела словно холодная ледяная статуя, а Ксения и Александр чувствовали себя неловко. Однако царь не сдавался и к концу ужина сумел-таки рассмешить и императрицу, и гостей заодно.
Следующим утром, отстояв вместе с Аликс службу в церкви, Николай-Петр отправился на прогулку вместе с Сандро. О чем они столь оживленно беседовали, осталось тайной для их жен. Возвращались они в коляске, которая до того пустая следовала следом за гуляющими.
В следующие дни царь последовательно принял всех наиболее ключевых министров: финансов - Витте, военного – Куропаткина, императорского двора – Фредерикса, внутренних дел – Сипягина. К их удивлению, вместо обычной вежливой отстраненности, царь довольно внимательно выслушал их доклады о текущих событиях, даже что-то помечая для себя, хотя ни о чем особо подробно не расспрашивал.
Шестого декабря, в узком кругу отпраздновав свои именины, император лично поздравил Фредерикса с присвоением чина генерала от кавалерии. И, заставив того организовать некое подобие канцелярии для ответов на поступившие поздравительные телеграммы, удалился в свой кабинет. Где и провел вечер за чтением только что обнаруженного в библиотеке первого тома некоего Блиоха «Будущая война».
Петра заинтересовало пойманное в мыслях его «второго я» воспоминание об этой книге и ее авторе. Опубликованный в 1898 году шеститомный труд российского миллионера, железнодорожного и финансового магната Ивана Станиславовича Блиоха убедительно, с привлечением множества фактов и доводов, привел расчетную статистику возможных человеческих жертв и экономических потерь от будущих войн. Как узнал из воспоминаний потомка Петр, Блиох даже удостоился личной аудиенции и изложил Николаю Второму доводы в необходимости призыва к всемирному разоружению. В результате деятельности царя и российской дипломатии в Гааге в мае 1899 года прошла мирная конференция с участием практически всех цивилизованных стран мира. Был даже принят ряд постановлений, получивший название «Гаагская конвенция» с целью «положить предел непрерывным вооружениям», что, впрочем, не помешало всем ее подписавшим продолжать развивать свои армии и флоты.
Внешне казалось, что жизнь во дворце вернулась в привычную колею. Только император стал больше читать, причем не привычную для всех развлекательную литературу, а серьезные труды по статистике, стратегии и истории. Правда, вечерами он все же некоторое время читал вслух для императрицы и художественные книги. Начав почему-то с непривычной для него английской «The Posthumous Papers of the Pickwick Club»[7]. Александра, любившая все английское, несколько недовольно отметила этот странный выбор в разговоре с Мадлен[8].
Но царь не просто читал. Он еще завел себе отдельную тетрадку, в которой делал заметки по прочитанному, которыми ни с кем не делился. Тетрадь же прятал в запирающийся ящик стола, даже зная, что никто, кроме Александры, не осмелится заглянуть в его личные записи.
Врачи настаивали на том, чтобы Николай провел еще некоторое время в Крыму для окончательного выздоровления, поэтому он с семьей остался в прекрасной, напоенной южными ароматами Ялте на весь остаток декабря.
Император, как ни хотелось ему поскорее увидеть любимый Петербург, согласился с врачами. Ему нужно было привыкнуть к новому времени и его диковинкам. И к окружению, само собой, тоже. Чтобы не играть каждый день роль Николая, утомляясь, как каторжник на галере, а по-настоящему почувствовать себя своим потомком. Ну, и конечно, вдали от суеты столицы и придворного окружения, основательно разобраться в происходящем в стране. Потому что явных признаков неблагополучия он пока не замечал. По крайне мере, таких, из-за которых необходимо его срочное вмешательство. Но несколько вопросов царь для себя выделил, чтобы изучить в первую очередь.
Надо признать, что решение повременить с отъездом, оказалось удачным. Он постепенно привык, что его зовут Николай или Ники, стал без напряжения разговаривать не только с женой и родственниками, но и со своим камердинером Терентием Чемадуровым.
Кроме того, в один из декабрьских дней в Ялту пришел зафрахтованный под перевозку войск французский пароход «Ville de Tamatave» («Город Таматаве»). На нем вернулись из Манчжурии батальон стрелков из тринадцатого стрелкового полка, батарея из четвертого стрелкового артдивизиона и командовавший русской охраной посольства в Пекине лейтенант барон Розен. После опроса стрелков и краткого разговора с бароном, Николай еще больше уверился в необходимости решения маньчжурского вопроса. Кроме беседы, Его Величество соизволил осмотреть пароход, причем к изумлению свиты, заглянул не только в жилые каюты, но и в трюм и даже в машинное отделение. Где, несмотря на явное недовольство капитана судна и даже части свиты посещением столь неприлично грязного для высокой особы места, провел почти полчаса. Провел, дотошно расспрашивая главного механика и рассматривая простенькие паровые машины отнюдь не нового судна, словно впервые увиденное чудо техники.
Незаметно пролетело Рождество. Переболела простудой императрица, вернулись в Ливадию дочери, отосланные на время недуга царя в Ялту. Сандро, планировавший встретить Рождество в Петербурге, по настоятельной просьбе Николая остался и продолжал часто беседовать с царем о флоте, временами поражаясь неожиданным вопросам своего, казалось бы, хорошо ему известного родственника. Например, некоторые изменения в кулинарных пристрастиях царя. Никогда раньше Николай не ел столько студня, и не пил столько водки вместо коньяка. Александр даже занес сей факт в дневник, отметив, как причудливо меняются вкусы после болезни. Впрочем, неожиданно открывшиеся ему другие стороны натуры царя нравились ему все больше и больше.
Российская Империя, Крым, Ливадия, декабрь 1900 г
Николай-Петр сказал, что хочет пройтись один. И пошел прогуляться, несмотря на то, что Аликс явно обиделась. Но на желавшего составить ему компанию Сандро императрица посмотрела так, что тот сам отказался от своего намерения, лишь напомнив о возможной «слабости организма после болезни».
- Ничего со мной не случится. Так хорошо я давно себя не чувствовал, – возразил Николай.
Прихватив с собой монтекристо и десяток патронов, Николай-Петр неторопливо отправился вверх по тропинке. Шел, поглядывая по сторонам и размышляя обо всем понемногу. Несмотря на божественное послание, на заимствованное тело, имеющиеся жизненные навыки и память своего предшественника, временами ему хотелось исчезнуть из этого странного будущего мира. Вернуться назад в свой, пусть хлопотный, кровавый и болезненный, но такой родной восемнадцатый век. И тогда он запирался в комнате или как сейчас, гулял в одиночку. И ностальгия постепенно отступала, и он мог думать о другом…
О том, например, что первый камешек в создание его личной команды положен. Сандро, конечно, преследует свои цели, но так как именно с его помощью может их достичь, то и будет верен именно ему. К тому же Петру-Николаю импонировал интерес Сандро к новой технике. Как у Нартова… А что удалось понять, будто корыстен несколько – то и не беда. Алексашка не меньше этого великого князя любил путать казенный карман со своим, но и дело делал. И этот, похоже, таков.
Размышляя, что надо и министров переставлять, да других людей государевых проверить и перепроверить, он остановился передохнуть. А заодно и покурить.
Из тех министров, с которыми он уже познакомился, ему пока больше всех понравился Витте. Хитрый и скупой, как и положено министру финансов. И с деньгами в Империи по первому впечатлению хорошо. Налоги новые пока вводить не надо, разве что с займами разобраться и с расходами на армию и флот…
Перекурив он пошел дальше, вспоминая три вопроса, которые он, в конце концов выделил, как требующие первоочередного неотложного внимания.
Первым, как он полагал, был дальневосточный вопрос. Аннексия и колонизация Маньчжурии, где, по всем описаниям, климат был более подходящим для крестьянских хозяйств, чем на российской территории. Это устранит зависимость тамошних российских земель от снабжения с европейской части. Но присоединение маньчжурских земель грозило если не конфронтацией, то серьезными осложнениями с европейскими державами. Что вызывало настоящий священный ужас у его министра иностранных дел. Нет, царь его понимал – про Крымскую войну он уже прочел и осознал, что стоило Империи поражение. Но он понимал и разницу в положении России тогда и теперь. В разделе Османской Империи никто из европейцев не был заинтересован. Зато раздел Китая, как заметил император из прочитанных докладов министерства иностранных дел, привлекал многих. А если смотреть непредвзято, этот раздел фактически уже начался. Поэтому высказываемые соображения о том, что в едином Китае нам будет легче противостоять своим конкурентам, он считал недалекими и просто смешными. При известной всему миру продажности китайского правительства надеяться, что только русские будут диктовать свою волю, можно было не больше чем на летнюю погоду в январе на Соловецких островах. Подумав, он решил, что у молящихся об этом монахов надежд может быть поболее. Неизвестно, как Бог на сие посмотрит. Еще одной тревожной нотой в этом вопросе была позиция Японии, войну с которой Сандро уверенно пророчил не далее, чем через три года. А усилить флот и войска в этих отдаленных местностях было сложно. Как из-за невозможности их снабжения из скудных местных ресурсов, а также ремонта оружия и кораблей из-за слабости промышленности.
Вторым неотложным вопросом он решил считать изменения в управлении Империей. С удивлением уяснив, что никого, кто помогал бы его величеству в решении вопросов высшего управления, управлял комитетом министров и объединял деятельность правительства, в России нет. То есть, если брать за аналог большинство европейских систем, император российский был одновременно и главой страны, и своим собственным премьер-министром. В результате чего тратил основное свое время на решение вопросов повседневного управления страной. И не мог даже отвлечься, например, чтобы изучить вопрос с Великим Сибирским путем[9] и Дальним Востоком. К тому же, как среди образованных классов, так и среди правящих кругов, имелось стремление к созданию представительных органов вроде Земского Собора, а то и аналогичного английскому или немецкому полноценного парламента. Судя по реакции внутреннего собеседника, он категорически не принимал созыва таких учреждений в любом виде. А вот Петру казалось необходимым ввести что-нибудь подобное, не только в подражание цивилизованным европейцам, но и для создания отдушины для всех политиканов, демагогов и недовольных. «Пусть уж лучше грызутся между собой и принимают законы, - попытался объяснить он Николаю свои резоны в очередном внутреннем монологе. – Недовольные законами и решениями власти найдут себе виновных в том, что все идет не так, в этих говорунах. И будут бороться с ними, а не с Нашим правительством и не с Нами. Что пример Англии показывает. Однако полновластный, как в Англии, парламент вводить нельзя.Зело парламентом король их стеснен»,- Петр еще припомнил Боярскую Думу, в которой старые бородачи грызлись между собой, не мешая ему проводить реформы. Впрочем, Петр и сам не был уверен в правильности своих мыслей, особенно после внутренних диалогов с Николаем и воспоминаний об англицких порядках, поэтому решил позднее проверить и отточить их в беседах со сторонниками этих перемен. С теми, с кем удастся встретиться.
Третьим вопросом, требующим решения, после изучения всей совокупности бумаг и литературы, Петр выделил крестьянский. Что-то его потомки напортачили с освобождением. И дворянство, как видно из прочитанной литературы, поддержать не сумели, и крестьян, похоже, загнали в тупик. Малоземелье, недоимки по выкупным платежам. Наконец голод, особенно такой, как в 1891 году… С этим надо было что-то делать. Переселение в Сибирь и Манчжурию могло помочь. Но оно не решало проблемы недоимок по выкупным платежам. Отменить их – сразу пробить в свёрстанном уже бюджете страны большую дыру. Не отменять – получить недовольство основной массы населения. Которое, если подумать и может стать причиной того апокалиптического видения перед воскресением в этом теле, в итоге. Поскольку из всех изученных исторических трудов следовало, что именно крестьянские восстания были самыми опасными испытаниями для Империи. Один Пугачев чего стоил… Но пока этот вопрос был, по мнению царя, именно третьестепенным. Хотя и важным, и требующим, по всем прикидкам, больше всего расходов…
Спустившись до Каприза, Николай осмотрелся и, зарядив ружье, несколько раз выстрелил в выдающийся на общем фоне белесым цветом камень. Попал. Удовлетворенно улыбнувшись, закурил еще папиросу. Пока курил, с моря налетел прохладный восточный ветер. Поежившись, он приподнял воротник пальто и неторопливо начал подниматься в гору…
Из газет:
«Чины сыскной полиции дознали, что в чайную лавку Краснова, в доме Черепанова, в Сущеве, пришли трое воров - Панасенков («Профессор»), Зюганов («Юзик») и Удальцов («Золотарик») с большими узлами белья и платья, кои и начали тут же распродавать. Часть продали арендаторше чайной, крест. Сойни. Конечно, воры были задержаны. Было выяснено, что белье похищено у А.Р. Карташева, управляющего заводом Эхгольма в доме Грустнова в Сущеве. Проданные вещи отобраны…»
«Московскiя вѣдомости». 23.12.1900 г.
«Вчера, в день Нового года, Москва с раннего утра разукрасилась флагами, и во всех храмах столицы были совершены торжественные литургии, а по окончании их - молебствия с коленопреклонением о здравии Их Императорских Величеств и всего Августейшего Дома. Особенной торжественностью отличалось богослужение в Большом Успенском соборе, где Божественную литургию совершал высокопреосвященный Владимир, митрополит московский и коломенский…»
«Московскiя вѣдомости». 02.01.1901 г
«Германия. Спущенный на днях на воду в Штетине броненосный крейсер "Богатырь", как сообщают газеты, по своим размерам является одним из самых больших судов нашего военного флота… Водоизмещение крейсера 6 300 тонн, машины - в 19.500 индикаторных сил должны давать ход судну 23 узла в час… Все орудия скорострельные…»
«Петербургскiя вѣдомости» 23.01.1901 г.[10]
[1] «Авиационный марш», слова П. Германа
[2] Подлинные записи из дневника Николая II за 26 октября и 6 декабря1900 г. Предложение действительно оборвано на предлоге «до»
[3] Сумасшедший дом
[4] Подлинная запись Николая Второго
[5] Екатерина Первая, вторая и любимая жена Петра Первого
[6] Евдокия - первая жена Петра. Софья - сестра Петра Первого и регентша над ним и его братом Иваном. Свергнута Петром и отправлена в монастырь
[7] «Посмертные записки Пиквикского клуба» - книга, довольно резко высмеивающая английские порядки. Напомню, что Александра воспитывалась в Англии и обожала эту страну. Реальный Николай Второй тоже был англофилом, поэтому выбор этой книги для окружающих должен выглядеть странным
[8] Мадлен (Магдалина) Занотти - старшая камер-юнгфера императрицы Александры Федоровны, приехавшая с ней из Дармштадта
[9] Название Транссибирской железной дороги в то время
[10] Даты в публикациях российских газет даны по старому стилю, в иностранных – по новому. Реальные заметки из газет того времени адаптированы к условиям альтернативного мира
Севастопольская побудка
Севастопольская побудка
Наш лозунг должен быть один —
учиться военному делу настоящим образом…[1]
Дневник императора Николая II
1 января 1901 г. Понедельник. Дай Бог, чтобы новый, нарождающегося столетия, год принес России и нам счастье, мир, тишину и преуспеяние.
Верю твердо, что Господь подкрепит меня и наставит вести нашу горячо любимую родину по правому пути – самоулучшения и самоукрепления.[2]
Российская Империя, Крым, Севастополь, начало января 1901 г.
Севастополь зимой беспечен, весел и несколько ленив. Уехали летние курортники, зато на улицах не протолкнуться от морских офицеров и матросов. На зиму все корабли, включая плавающую Практическую эскадру, становились на прикол, находясь в вооруженном резерве. Экипажи переселялись в казармы, а офицеры жили на квартирах. Традиция, оставшаяся со времен парусников, для которых рискованно было ходить по штормовому морю, а сейчас оправдываемая «экономией денежных средств» и «сбережением машин и механизмов». То, что от этого перерыва страдает боевая подготовка, никого особо не волновало, ибо - «так было принято». Но надо признать, что боеготовность Черноморского флота в целом все равно оставалась выше, чем Балтийского. Так было и во время недавнего Рождества и Нового года. Но буквально пару дней назад все внезапно переменилось.
В гавань Севастополя, в которой отстаивались переведенные на зиму в вооруженный резерв броненосцы, вошла личная яхта императора «Штандарт». Так как по флагам было ясно, что самого царя на корабле нет, особого интереса ее прибытие не вызвало ни среди припортовой публики, ни среди зевак. Обычное любопытство, как к любому появившемуся зимой в порту пароходу. Даже когда с борта сошли великий князь Александр Михайлович и какой-то придворный чин, наблюдатели нисколько не взволновались. Ну, приплыли и приплыли, мало ли какие дела могут быть у командира броненосца «Ростислав» и его сопровождающего в Севастополе. Поэтому никто и не заметил, что великий князь и придворный чин сразу посетили дворец на Городском холме, в котором после их визита отчего-то поднялся переполох. И такое начиналось в тот день во всех местах, удостоенных посещением высоких особ.
Сам Александр Михайлович, посетив резиденцию главного командира Черноморского флота и начальствующего над портами, сразу же отправился в казармы своего тридцать пятого экипажа. А его сопровождающий, флигель-адъютант Его Императорского Величества Александр Мосолов, повстречался еще и с градоначальником контр-адмиралом Федосьевым, а также с местным главным жандармом. После чего убыл на яхту, немедленно поднявшую якоря и покинувшую без всяких дополнительных происшествий гостеприимную бухту. Зато великий князь остался в городе. В котором и началось неожиданная для всех и непонятная бурная деятельность.
Сначала по улицам, словно принесенные ветром, забегали озабоченные матросики, вызывая офицеров, оставшихся на зиму в Севастополе, в экипажи. Первоначально только в тридцать пятый, а потом и в большинство остальных.
Наконец обыватели получили новую животрепещущую тему для обсуждения. На стоящих в гавани броненосцах «Синоп» и «Ростислав», входивших в Практическую эскадру, а также на «Двенадцати апостолах» неожиданно появились команды и начались работы по расконсервации. Причем велись они авральными темпами, словно перед войной, к работам привлекли даже рабочих с заводов.
В городе сразу же поползли самые разнообразные слухи и среди жителей постепенно образовались три группы. Первая, самая малочисленная, утверждала, что это действительно подготовка к Высочайшему смотру и учениям с выходом в море. На это две другие отвечали с усмешкой, что такого просто не может быть, потому что такого никогда не было. А вот при угрозе войны, как в 1897-1898 годах, во время армянских волнений, Практическая эскадра была в кампании даже до мая. На резонные же замечания, что к походу готовятся только три броненосца и несколько малых судов, а не все, эти собеседники отвечали, что, скорее всего, просто не хватает возможности готовить сразу весь флот. При этом все сторонники угрожающего войной положения тоже разделились на две неравные группировки. Меньшая утверждала, что намечаются какие-то очень нехорошие события в Турции и флот готовят к ним. При этом самые отчаянные делали намеки на возможность решения проблемы Проливов. Но самая многочисленная связывала эти приготовления с событиями в Китае, где еще продолжались отдельные вспышки боксерского восстания, а заодно и переговоры о будущей судьбе этой страны. Эти с таинственным видом намекали, что «англичанка гадит» в Китае и Европе, а поэтому срочно готовят флот к возможной «демонстрации» у Босфора.
В салоне жены градоначальника, который часто посещали не только местные гражданские чины, но и офицеры флота, был намечен званый ужин, переходящий в прием «для своих». И сегодня его как раз посетили двое из них – командир «Двенадцати Апостолов» капитан первого ранга Вишневецкий и старший офицер «Ростислава» лейтенант князь Путятин. Поздоровавшись и оставив с разрешения хозяйки кортики на столике перед зеркалом в передней, они практически одновременно вошли в гостиную. Где их встретило приветственным гулом собравшееся общество.
- Федор Федорович, Николай Сергеевич! Ну наконец-то. Проходите, проходите, присаживайтесь господин капитан первого ранга, господин лейтенант, князь!
- Познакомьтесь – чиновник по податному ведомству господин Игнатьев.
- Очень приятно, очень!
- Господа, господа. Я думаю, мы наконец-то сможем внести ясность в наш безрезультатный спор!
- А о чем спор, господа? – удивился Федор Вишневецкий.
- О ваших же кораблях, господа офицеры.
- О наших броненосцах? И спорить не о чем, – удивился уже Николай Путятин, одновременно ловко заправляя предложенную ему салфетку. – Готовимся к практическим стрельбам и Высочайшему смотру.
- Зимой? Из каких соображений? Беспрецедентно! – удивилось сразу несколько гостей.
- Его Императорскому Величеству виднее, - ответил, как старший по званию, Вишневецкий. – Государь, как мне кажется, решил проверить нашу готовность к возможным внезапным изменениям обстановки на море.
- Наше дело стрелять и топить врагов, а зачем и почему – командиры знают, - попытался перевести разговор в шутку Путятин. Впрочем, ему это не удалось, но тут вмешалась сама хозяйка дома, по-простонародному предложив гостям «отведать, чего бог послал». В результате все разговоры о серьезных вещах на время утихли, сменившись обычными застольными переговорами.
Зато потом, удалившись в курительную комнату, спорщики опять вернулись к прежней теме.
- Нет-с и нет-с, господа. Ни за что не поверю просто в желание Его Величества. Это какой-то очень хитрый план-с, - модный адвокат и по слухам, почти миллионщик, говорил, словно в суде, напористо и убежденно. - Судите сами, господа. Англия-с, сейчас, не в лучшем положении. В Трансваале буры бьют их войска, как хотят-с. В Китае им получить особых привилегий не удалось, а потери были как бы не больше, чем наши-с. Так что именно сейчас англичане могут пойти на любые авантюры-с.
- Владимир Данилович, вы не правы, - возражал ему барон Нольке, чиновник по особым поручениям при градоначальнике. – Англия, ввиду трудности своего положения, наоборот - не будет рисковать никакими авантюрами. Им сейчас бы с собственными бедами разобраться. Так что виновник – Турция и только Турция. От османов всего можно ожидать, господа, всего. Не так ли, князь? – неожиданно обратился он к скромно сидящему в стороне Путятину.
- Не могу сказать ничего определенного, господа, - ответил лейтенант. – Меня сейчас заботы по корабельной части занимают почти круглосуточно. Ведь с трудом успеваем к назначенному сроку, ей богу. Матросики и мастеровые как загнанные лошади, а нам, господа, и отдохнуть в приятной компании за редкое счастье выпадает.
- Да, неслыханное дело-с, - согласился адвокат. – А что скажет нам Федор Федорович? – ловко сменил он фронт словесного наступления.
- А то и скажу господа, - оторвавшись от трубки, которую с наслаждением раскуривал, заявил капитан первого ранга. – Что ничего необычного на горизонте не видно, кроме необходимости ввести корабли в действие. Да и как правильно заметил мой коллега, у нас сейчас забот столько, что ни о чем постороннем думать не приходится. Причем Николаю Сергеевичу и его сослуживцам как бы не легче будет – они, что не говори, в Практической эскадре состояли. А мне и моим подчиненным корабль из длительной стоянки в вооруженном резерве готовить к походу приходится. Так что прошу извинить, но долго я с вами не задержусь. Если бы не любезное приглашение Екатерины Матвеевны, я бы и посейчас на борту броненосца находился.
И курительная опять загудела пылкими спорами. Уже не втягивая в разговор офицеров, спорщики по очередному разу приводили одни и те же аргументы, стремясь подтвердить свою точку зрения. Прервало спор только появление хозяина дома, наконец-то вырвавшегося из круговерти дел по подготовке встречи высочайшей особы.
Еще через пару дней в гавань вновь прибыла яхта императора. Только теперь ее ожидала торжественная встреча, с выстроенными шпалерами войска и матросов, с оркестром и приветственными речами представителей местного общества. Впрочем, встреча надолго не затянулась, Николай, быстренько обойдя войска и поприветствовав встречающих, приказал закончить торжественные мероприятия. Собравшееся начальство и прибывшие на яхте споро расселись по коляскам и, в сопровождении почетного конвоя, умчались к железнодорожному вокзалу. Там государь попрощался с женой и детьми. Причем дочерям, как отметили многие зрители и, особенно, зрительницы, уделил больше времени, чем императрице.
Сразу же после проводов семьи, император, любезно извинившись перед градоначальником и отговорившись недостатком времени на развлечения, вместе с великим князем и главным командиром Черноморского флота адмиралом Тыртовым отправился в порт. Там Николай, оставив большую часть свиты на берегу, отправился на броненосец «Ростислав».
Черное море, эскадренный броненосец «Ростислав», январь 1901 г.
Проснулся… Николай… да, теперь он уже и мысленно привык называть себя этим именем, в великолепном настроении, пожалуй, впервые за прошедшее время в этом теле. Осмотрелся, со сна вновь привыкая к окружающему. Конечно, командирская каюта ему нравилась больше самых роскошных помещений в Ливадийском дворце. Ему вообще нравились небольшие помещения, но выселить командира корабля из собственных апартаментов было не в его власти. И его поселили, как положено в адмиральском салоне, большом и излишне, на его вкус, роскошно отделанном. Однако настроение это сохранялось во время утренних процедур, одевания и завтрака. Николай чувствовал себя почти счастливым. Ему уже давно хотелось посмотреть чудеса, придуманные потомками, вблизи. Пощупать руками, увидеть глазами, посмотреть на результаты. И вот он в море на одном из новейших броненосцев. В этот момент, совпавший с появлением его на верхней палубе, настроение стремительно сменилось на мрачное, готовое в любой момент сорваться в гневное. Он вспомнил вчерашний день и его результаты…
Еще собираясь устроить внезапную проверку состояния флота, Николай вспомнил, что в октябре прошлого года лично наблюдал за стрельбой Практической эскадры по берегу. Отстрелялись тогда моряки, по сохранившимся впечатлениям, отлично. Но флот создается не для борьбы с берегом, а для действий на море! Поэтому он приказал приготовить плавающие щиты нескольких размеров.
Оказалось, что щитов успели сделать меньше, чем он пожелал. Это не считая того, что корабли вооруженного резерва, которые должны выходить в море через трое суток в полной готовности к бою, опаздывали со сроками готовности. Из трех броненосцев и двух минных крейсеров к походу в заданные сроки успел изготовится только «Ростислав». Причем на нем тоже оказалась много мелких неисправностей, которые устранялись в хорошем темпе лишь благодаря своему августейшему командиру и старшему помощнику. «Синоп» опоздал на сутки, а «Двенадцать апостолов» аж на трое суток по сравнению с установленным временем. Об этом исправно доложил отправленный именно с этой целью Мосолов. Если бы Николай сразу не дал морякам для подготовки неделю, пришлось бы ему болтаться на рейде в ожидании опаздывающих.
А вчера случился очередной конфуз. По сигналу броненосцы застопорили свои машины и спустили за борт пирамидальные щиты. Построившись в колонну, бронированные гиганты увеличили ход и, отойдя от щитов на расстояние кабельтов сорок, повернули обратно. Последовательно ложась на новый курс, эскадра готовилась к стрельбе. Император, стоя на мостике, наблюдал за действиями командира и лейтенанта Веселовского. Но потом отвлекся, поднял бинокль и стал внимательно рассматривать на идущий впереди «Синоп» и флажные сигналы, поднятые на единственной мачте флагманского корабля.
По команде адмирала Андреева, который, чтобы не стеснять государя и его свитских, командовал сводной эскадрой с броненосца «Синоп», произвели прицеливание, продолжая заряжание орудий. Таким образом эскадра маневрировала в виду щитов до сближения с ними на дистанцию в тридцать кабельтов, все время определяя дальномерами расстояние для установки у орудий высоты прицелов.
На «Ростиславе» внезапно для него, заставив Николая вздрогнуть, выстрелила шестидюймовая пушка. И сразу же громыхнули орудия двух остальных броненосцев. Вслед за первыми выстрелами дробно застучали остальные шестидюймовки, а затем в их стрельбы солидным басом ворвались выстрелы главного калибра. Выглядело внушительно, вот только наблюдаемый в бинокль эффект от всего этого действа оказался ничтожным. Вокруг щитов поднимались всплески от падающих снарядов. Как заметил Николай, ориентироваться по ним у наводчиков получалось хуже, чем по взрывам снарядов на берегу. Снаряды тоже показали себя на самым лучшим образом. Пара-тройка из них, как пояснил сразу Сандро, из состоявших в боекомплекте чугунных гранат, развалилась неподалеку от кораблей, прямо в воздухе, едва вылетев из стволов. Несколько удачных попаданий в крепко сколоченные мишени было, но снаряды просто пронизали их насквозь, не взорвавшись. Потом вдруг рыскнул на курсе, словно норовистая лошадь, «Двенадцать апостолов». Едва не заскочив в сектор стрельбы «Ростислава», он все же успел развернуться. Но тотчас поднял какие-то сигнальные флаги, которые немедленно перевел наблюдатель, прокричавший:
- На «Апостолах» подняли «Не могу управляться»!
Почти одновременно вдруг замолчала кормовая башня главного калибра «Ростилава». Царь вначале решил, что это сделано специально, из опасения попасть в неуправляемый броненосец. Но тут же по невольно вырвавшемуся ругательству Веселовского (старший артиллерийский офицер) понял, что что-то сломалось. Позднее Сандро рассказал ему эпопею с системой отката орудий. Как случилось и в этот раз, часто срезались болты крепления. Были и другие неполадки. Об этом в Морской Технический Комитет уже докладывали, но пока действенных мер по исправлению не предпринималось.
Через несколько минут «Двенадцать апостолов» вернулся на свое место в строю. Стрельбы продолжались, по мере приближения к щитам огонь становился все точнее и точнее. Наконец все три мишени были поражены, причем первым справился все тот же броненосец с именем двенадцати святых.
А потом минные крейсера приволокли еще один щит, побольше, до того отстаивавшийся у берега. Теперь по нему пытались стрелять всей эскадрой. Тут же выяснилось, что одновременная стрельба не дает определить точное расстояние никому, даже на расстоянии пары десятков кабельтовых. Стрельбы задробили по приказу адмирала и потом долго тренировались в определении расстояния до щита на разных курсах и дистанциях, одновременно тренируясь в заряжании и разряжании орудий. Такая примерная стрельба производилась еще и на контргалсах и различных курсовых углах.
Ночь эскадра провела в месте проведения стрельб, причем под утро была сыграна внезапная тревога. Матросы и офицеры, негромко ругаясь, заняли места по боевому расписанию. Часа полтора тренировались в отражении минной атаки, условно обстреливая в свете прожекторов имитирующие ее минные крейсера.
Воспоминания о четких действиях команд ночью несколько успокоили императора. А утренняя церемония заставила вообще отложить размышления на потом. После же построения царь едва не столкнулся со спешащим куда-то офицером в форме серебряными погонами. Он, вытянулся во фрунт, словно молодой солдат и представился младшим инженер-механиком Гавриловым.
- А вы куда спешите, господин… инженер-механик, - улыбнувшись, уточнил Николай.
- Да, Ваше Императорское Величество, спешу! В машинное…, - замялся офицер.
- Ага. Мне тоже будет интересно там побывать. Не сопроводите меня и заодно не покажете, что там и к чему? – снова улыбнулся царь.
- Но, Ваше Императорское Величество, там… -- офицер еще больше расстроился. – грязновато-с там, прошу меня извинить. Машины…
- Я понимаю, - мягко ответил Николай. – Думаю, что сменное платье для меня все же найдется, – и обернулся к словно бы случайно сопровождавшему его лейтенанту.
- Так точно, Ваше Императорское Величество! – если лейтенант и был удивлен неожиданно просьбой, то внешне ничем это не выдал.
В результате Николай вместе с Гавриловым оказался в машинном. Где внимательно понаблюдал за мелким ремонтом одной из машин, а затем посетил котельное отделение. Где некоторое время, к удивлению, и даже к ужасу сопровождающих, покидал уголь в топку вместе с матросами-кочегарами. Потом заинтересовался котлами с нефтяным отоплением и долго расспрашивал Гаврилова о их преимуществах и недостатках.
Российская Империя, Санкт-Петербург, Тверская улица, январь 1901 г.
Гостиная выглядела типично для петербургского доходного дома средней руки.
Неудобная мебель модного и непременного в последнее время, как снег зимой, стиля модерн с сероватой обивкой, расставленная с претензией на уютность. Угол занимало пианино. Которое, сейчас, надо признать, никого из присутствующих не интересовало, так как у них имелось более интересное занятие. Прибывший на днях из Москвы присяжной поверенный Извеков, Сергей Маркович, рассказывал последние новости и слухи о самодержце всероссийском. Сергей Маркович состоял в том слое людей, которые создают в империи скромный, но солидный фон для блистания звезд света и полусвета. Такие как он заполняли кресла в театрах, нижние трибуны во время скачек, ужинали и завтракали в модных, пусть и не всегда дорогих ресторанах, подписывались на популярные газеты и заказывали платье у дорогих портных, и в целом составляли то, что называлось «обществом». Манеры его были уверенны и свободны, взгляды — либеральны и даже где-то революционны, поскольку ныне это было модно, но все в пределах допустимого тем же обществом уровня фронды.
- … Да, господа, можете мне не верить, но сам Сергей Александрович в полном недоумении и раздрае чувств! – как «истинный демократ» Сергей Маркович опустил титул московского генерал-губернатора, но все и так поняли о ком идет речь. – После ужасного самодурства ЕГО, в Севастополе, никто не может знать, что воспоследует дальше. А ОН, говорят, сидит, как сыч, в Александрии и чего-то ждет.
- Сергей Маркович, а что на самом деле в Севастополе происходило? Расскажите нам, коль вы все знаете наверняка, - попросил его один из собеседников, тоже присяжной поверенный, но менее известный, чем Извеков.
- Да, да, просим -поддержали его еще несколько голосов.
- Как вы знаете, - горделиво заметил Сергей Маркович, - у меня есть знакомства в кругах…, - все промолчали, но кое-кто подтвердил слова юриста утвердительным наклоном головы, – так вот… они рассказывают, что ОН не только потребовал вывести зимой суда в плавание, что не имеет прецедентов. Но еще и заставил стрелять по мишеням в бурном в сию погоду море! А когда из-за этого случились поломки в орудиях… - он замолчал, нагнетая обстановку, словно на рассмотрении дела в суде. Дождавшись единодушной заинтересованности собеседников, даже дам, которых до того больше волновала новость об охлаждении между августейшими супругами, Извеков продолжил, - ОН вошел в неистовство и, как рассказывают, по прибытии в порт кричал на адмирала Тыртова, словно на мальчишку. И выражения при сем использовал, более подходящие извозчику, - переждав бурю удивления и негодования, юрист снова овладел вниманием слушателей. – Наблюдающих же за строительством «Ростислава» повелел понизить в должностях и штрафовать на суммы ремонта орудий.
Поднявшийся снова шум прервал самый молодой из присутствующих. Он сравнительно недавно закончил заведение на Фонтанке[3], но чувствовал себя среди своих коллег вполне уверенно. Такое поведение было вполне понятным, если учесть, что у него, по слухам, был неплохой покровитель из Государственной Канцелярии. А сам Михаил Пафнутьевич Гаврилов занимал уже серьезную должность столоначальника у Витте, в Министерстве Финансов.
- Однако, как мне написал мой двоюродный брат, - который, как многим было известно служил как раз на «Ростиславе», - матросики и даже механики им очень довольны. Брат пишет, что государь самолично соизволил одеть на себя простое рабочее платье кочегара и участвовать в работах по ремонту механизмов. И даже отстоял некоторое время кочегаром у котла, чтобы, как он выразился, «почувствовать работу».
- Шокинг, - вырвалось по-английски у одной из дам.
- Неужели сие прилично владыке шестой части Земли? – удивился еще один собеседник.
- Неужто ОН вообразил себя своим великим предком? – спросил кто-то из гостей.
- Вольно же ЕМУ воображать себя Петром Первым, - скривив губы, заметил Извеков. – С ЕГО умениями и навыками полковника средней руки…
- Точно так-с, всего лишь изображать, а не быть, - подтвердил еще один собеседник. И спросил Гаврилова. – Михаил Пафнутьевич, а как ваш министр на сии непредвиденные траты реагировал?
- Сергей Юльевич, запросил личной аудиенции и, говорят, будет просить государя более таковых причуд не исполнять и денег, коих в российской казне не хватает на более важные вещи, по-пустому не тратить…
Обсуждение неожиданных новостей продолжалось, в то время как по этой же улице мчался, нахлестывая коней, извозчик. Проскочив несколько доходных домов, заполонивших с недавних пор улицу, он притормозил лошадку у парадного подъезда одного из них. Вышедший из саней человек был мрачен и хмурен сильнее, чем петербургское небо.
- Жди здесь, - коротко бросил он «ваньке»[4].
- Слушаюсь, Вашсиясь[5], - ответил тот с неистребимым рязанским акцентом.
- Вот и слушайся, - проворчал себе под нос мужчина и вошел в парадное, где его уже ждал привратник. Кроме всего прочего, пассажир, да надо признаться, и кучер, чувствовали себя неловко. Морскому офицеру неприлично было ездить на столь дешевом извозчике, но что поделать, если ни одного лихача поймать не удалось. За «неимением гербовой», пришлось ехать по-простонародному…
Через полчаса из парадного уже вышли двое, на ходу перебрасываясь короткими фразами, и извозчик устремил свою повозку к порту. Командование Балтийского флота учло урок, преподанный в Севастополе коллегам, и сейчас собирало офицеров со всех сторон к своим экипажам.
Российская Империя, Санкт-Петербург, январь 1901 г.
Вагон мягко покачивался на стыках, уже привычно постукивали колеса. За время поездки к Москве и от нее к столице, Николай-Петр освоился с современными средствами передвижения. Тем более, столь комфортными, как его личный поезд. Он невольно усмехнулся, вспомнив свое состояние во время первой поездки. Не только волнение, но и страх, и даже нечто вроде морской болезни. Как ни странно, к кораблю этого времени он привык намного быстрее, чем к этим сухопутным… «паровикам».
Впрочем, сейчас он опять чувствовал себя не совсем комфортно, ощущая, как по мере приближения состава к Санкт-Петербургу, нарастает волнение от предстоящей встрече с овеществленной мечтой.
Пока император в своем салоне морально готовился к прибытию в столицу, поезд миновал очередную стрелку и неторопливо проследовал к вокзалу вдоль кварталов города. Еще примерно четверть часа и паровоз, несколько раз победно прогудев, втянул литерный состав к крытому дебаркадеру[6]. Состав остановился под крышей, точнее – под железным навесом, накрывавший пути и перрон. Точно такой же крытый дебаркадер, как машинально отметил Николай, он уже видел над путями в Москве. Да и столичный вокзал, на первый взгляд, ничем не отличался от московского. А на второй… но вот подробнее рассмотреть здание ему не удалось, так как на перроне императора ожидала поистине царская, хотя и считающаяся не торжественной, а частной, даже семейной, встреча.
Вдовствующая императрица, все находившиеся на этот день в Петербурге великие князья, императрица правящая и все три дочери, шпалеры войск в парадной форме, но без оружия, церковные иерархи – весь этот круговорот лиц, встреч, приветствий и поздравлений закрутил Николая и отвлек не только от изучения Николаевского вокзала, но заглушил и внутреннее волнение. Все же, что ни говори, одно дело встречаться с небольшим кругом пусть и знающих тебя близко, но благожелательно настроенных и снисходительных к огрехам в поведении лиц. А другое – с почти полусотней тех, кто видел царя во многих обстоятельствах. К тому же - готов раздуть любой, самый малейший промах и огрех, преувеличив его до космических масштабов, лишь бы насолить царствующему, по их мнению, не по праву лицу.
Впрочем, судя по поведению встречающих, никто, к облегчению Николая-Петра, ничего не заметил. И теперь, возглавляя кортеж, двигавшийся по Невскому к Зимнему дворцу, он имел возможность увидеть, пусть и небольшую, парадную, но часть Петербурга. И она ему определенно нравилась.
«Красива парадная першпектива Города-на-Неве, зело красива. Пусть получившееся за время, прошедшее с тех пор, когда я его созерцал последний раз, непохоже на мои планы, ибо построено было не совсем то, о чем мечталось… Пусть. Парадиз все равно получился: строгие здания, прямой как стрела прошпект… Изгибающийся лишь у здания… ага, Адмиралтейства. И огромное пространство дворцовой площади с новым, прекрасным и чудесным Зимним дворцом. Мой Зимний, деревянный, был не столь велик и красив. Однаиче милее, чем этот. Очень уж окрашен нелепо. Красный, с оттенком… точно сырое мясо. Повелеть перекрасить, в что-нибудь более легкое», - Николай, сидя в седле и не двигая головой, все же рассмотрел все здания, мимо которых проследовал пышный кортеж. Благо, спокойная кобылка не требовала внимания. Да и стоящие вдоль дороги шпалеры войск не отвлекали от созерцания архитектуры. Да и погода была как на заказ – теплая, безветренная, солнечная.
Устроившись в Зимнем, Николай решил прогуляться на свежем воздухе, выйдя в сад, окруженный решетчатым забором. Решетка, как подсказывала память - недавно установленная, Николаю понравилась, и он пообещал себе не забыть наградить мастеровых, сотворивших эту красоту. Прогулка подбодрила и поднявшись к себе, царь приказал флигель-адъютанту подать накопившиеся бумаги. Работалось удивительно легко, как никогда ранее в этой новой жизни. Да, ни Севастополь, ни новая, сильно изменившаяся Москва не подействовали на него так, как воплощенный наяву его «парадиз». И пусть увиденное не всегда совпадало с его мечтой, но оно было, жило и развивалось без него столько лет.
Он неожиданно вспомнил, что впереди еще встреча с его домиком, бережно сохраненным потомками, и с полностью достроенным Петергофом, и его снова накрыло волной радости.
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1901 г.
- Я собрал вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятнейшие известия, - начал свое выступление невольным и буквальным плагиатом речи из одной, некогда, как говорят, не запрещенной за вольнодумство только благодаря заступничеству самого государя, пиесы, начальник-председатель Морского Технического Комитета вице-адмирал Диков. Осмотрев собравшийся в зале заседаний синклит, он продолжил все тем же грустным тоном. – Его Императорское Величество, позавчера, после продолжительной аудиенции, принял отставку Его Императорского Высочества генерал-адмирала Алексея Александровича. Вчера же Его Императорское Величество соизволил назначить нового управляющего Морским Министерством - вице-адмирала Дубасова. Исполнение же должности Главного начальника флота и Морского ведомства Государь соизволил возложить на себя, однако без присвоения чина генерал-адмирала, - переждав вызванный неожиданными известиями шум, он продолжил. – Его Императорское Величество также указал, что труды Морского Технического Комитета на благо российского флота он признает значительными, но считает необходимым создать единый орган, заведующий устроением корабельного состава флота… и посему повелел Комитет наш расформировать, а на его основе совокупно с Управлением Кораблестроения создать Главное Управление Кораблестроения, – шум в зале опять стал громче и, похоже, злее, напоминая первые порывы ветра перед грозой. Моряки, конечно, народ выдержанный, ко многому привычный. Но к такому неожиданному афронту, понятное дело, все они отнеслись весьма и весьма неодобрительно…
Николай Второй стоял у окна кабинета в Зимнем дворце и задумчиво смотрел на улицу. Но думал не о проходящем сейчас заседании упраздняемого МТК, нет. Он вспоминал разговор с бывшим генерал-адмиралом.
Алексей Александрович появился в кабинете, словно соблюдая поговорку о вежливости королей, минута в минуту в назначенное время аудиенции. Высокий, очень высокий, и, несмотря на полноту, симпатичный мужчина, с импозантной бородой стоял перед Николаем и нагло рассматривал его, словно это не император вызвал его, чтобы устроить выволочку, а наоборот. При этом Петр, с его огромным опытом, видел, что его визави готов в любую минуту выпустить наружу пока скрытое в глубине негодование.
- Ники, - сдержанно, сразу после обмена приветствиями начал он первым, - я хотел бы…
- Нет уж, господин генерал-адмирал, - холодным тоном перебил его Николай. – Это МЫ хотели бы знать для чего вам вручен чин сей. И почему, невзирая на ваши усилия, во вверенном вам флоте столько недочетов? Почему я…
- Ники! – попытался перебить императора дядя.
- Молчать, - Николай-Петр произнес это негромко, но внушительно. И встал, заставив тут же подняться и собеседника. Лицо императора потемнело, глаза словно метали молнии. Стоящий напротив него генерал-адмирал непостижимым образом как бы уменьшился в росте и смотрел на племянника снизу-вверх.
- Ваше руководство флотом, по тому, что МЫ обнаружили, сводится к обедам с адмиралами раз в неделю. Молчи! Ты, дядюшка, готов на все, чтобы заиметь предлог лишний раз съездить в Париж! Заказы кораблей французам, кои за выдающуюся морскую нацию могут почитаться лишь любителями французского театра и французской любви! Отставание наших кораблей в скорости и вооружении от англицких, германских и даже японских – это что, глупость или измена? Почему наш флот отстает от современных требований, а большинство кораблей совершенно устарело? – заметив после этих слов болезненную гримасу, невольно исказившую красивое лицо великого князя, император взревел. – А деньги?! Куда деваются неисчислимые суммы, выделяемые в бюджет флота?! - Почему, несмотря на потраченные миллионы, на море оказываются совершенно неисправные и негодные к войне корабли, вроде броненосца «Ростислав»?! Флот - это не балет, не Баллета[7] и не теннис! И даже не цыганский табор с его песнями и плясками! Ежели вам, господин генерал-адмирал, сии занятия более по душе – то что вы делаете на своей должности?! Любите быстрых женщин и медленные корабли? Подавайте в отставку по здоровью и живите личной жизнью, с кем хотите и как хотите! Но к флоту НАШЕМУ - ни на шаг!
- Ники, это…! – попытался снова перебить императора дядя.
Царь неожиданно выскочил из-за стола, сбив стоящую на нем чернильницу на пол и замахнулся на дядю, ругаясь так, что упали бы в обморок не только воспитанницы Смольного института, но и большинство боцманов флота.
- Ты, семь пудов в мундире… ездолядское хреноастронимическое чудосамогребище! Dickhead, ik had je триста раз подряд! Бога душу в матрену мать, гребанный Asshole, костить твою богородицу через вертушку по девятой усиленной, еж твою кашу под коленку в корень через коромысло, разъезди тебя тройным перебором через вторичный перегреб!
Ошеломленный столь необычным поведением обычно сдержанного племянника, Алексей Александрович, при всей своей личной храбрости, отшатнулся назад и едва не свалился пол. Испуг был столь явно написан на его лице, что император неожиданно успокоился.
- Пиши рапОрт, сукин сын! Немедленно! Прошение об отставке и в Париж, к черту на кулички, к своим блудницам франкским! Одна нога здесь, другой чтоб не видел!
Алексей не мог найти ни слова в ответ. Он лишь непроизвольно кивал, словно покорно соглашался с Николаем. Подобрав чернильницу, из которой на пол вылилось совсем немного, покорно сел за письменный стол и быстро зачеркал пером по бумаге, оставляя на ней, кроме букв, множество клякс.
- Хорошо, - совсем остыв, тихо и уже спокойно констатировал император. – Вы уходите в отставку по здоровью с пенсионом и мундиром. Свободен…, дядюшка.
Распрощавшись и выпроводив «дядю» из кабинета, Николай тотчас вызвал дежурного флигель–адъютанта и вручил ему подписанное на его глазах прошение об отставке генерал-адмирала.
«Да, с «дядей» получилось быстро и хорошо. А вот что делать с теми, кто ему помогал обкрадывать государство Российское? Назначить расследование? А, пожалуй, надо… Даже мой предшественник по телу, узнав то же, что и я, на сие согласился бы. Недовольные будут, но и те, кого я наверх поднял, и кто карьер быстрый сделал, меня поддержат», - успел подумать Николай, когда в дверь постучали.
- Да?
- Ваше Императорское Величество, приехал господин Максимов[8] - доложил вошедший флигель-адъютант.
- Хорошо, приглашайте, - император оторвался от окна и неторопливо подошел к столу. Англичане против аннексии Маньчжурии? Тогда мы будем слегка против аннексии бурских республик. И попробуем слегка помешать их падению, если еще не поздно.
А на стоящем сбоку столе императора ждала очередная неотложная забота – «Артиллерийский журнал», журналы «Русский Инвалид», «Разведчик», «Морской сборник», подшивки статей о флоте, армии и оружии, книги Клаузевица, Мэхена, Леера. Уже прочитанные и пока еще не осмысленные, а также ждущие своего часа. А впереди еще и большие маневры армии…
И когда тут, скажите ради Бога, отвлекаться на семью?
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль-март 1901 г.
Министр просвещения Николай Павлович Боголепов с присущей ему пунктуальностью приехал в министерство ровно к часу дня. Приемную уже заполнили многочисленные посетители. Заслушав доклад о текущих делах, министр стал обходить просителей. Выглядел он озабоченным, скандал с отдачей ста восьмидесяти трех студентов в солдаты за участие в беспорядках продолжался до сих пор[9]. Но несмотря на обуревавшие его заботы, министр благожелательно выслушивал каждого просителя.
У входа находился один из служителей, к которому уже во время приема обратился только что появившийся скромно одетый молодой человек. Изложив суть своего ходатайства, он прошел на предложенное ему место, рядом с черниговским городским головой. Служитель, проследив, как проситель расположился среди просителей, вернулся ко входу, размышляя: «Какой несчастный молодой человек. Похоже нервный, а то и сильно больной!» Проситель внешне стараясь держаться спокойно, но выглядел бледно, руки его тряслись, а на лице временами пробегал нервный тик. Еще бы, ведь ему, дворянину Петру Карповичу, дважды исключаемому из университетов за беспорядки, впервые предстояло отважиться на столь отчаянный шаг, как убийство царского сатрапа. К тому же в его распоряжении был только один-единственный выстрел, сделать другой ему бы точно не дали.
Тем временем Боголепов, подойдя к соседу, выслушал его просьбу об открытии в Чернигове реального училища. В ответ он заявил.
- Представьте нам удостоверение от более состоятельных помещиков и дворян, что они будут отдавать в училище своих детей… Мы не желаем открывать училища для разночинцев.
По утверждению Карповича во время следствия, эти слова министра окончательно развеяли все его колебания. Переговорив с черниговским головой, Боголепов перешел к стоящему следом террористу и взял у него прошение, но неожиданно снова обернулся к его соседу. В этот момент внезапно прогремел выстрел. Пошатнувшись, министр без звука рухнул на паркет приемной и на несколько мгновений потерял сознание. Револьвер Карповича, небольшой, почти игрушечный «бульдог» и его прошение полетели на пол. На него тут же набросились посетители и несколько служителей, схватили и связали.
- Не бойтесь, я не уйду, я сделал свое дело, - только и смог вымолвить виновник происшествия.
Раненый министр был доставлен домой, а Карповича поместили в дом предварительного заключения.
Рана Николая Павловича оказалась тяжелой, хотя в первые дни после ранения бюллетени, публиковавшиеся в газетах, сообщали об удовлетворительном состоянии его здоровья. Карпович же был окружен завесой полного молчания. Множество врачей перебывало у Боголепова, как нанятых семьей, так и присланных от государя. Но все было тщетно. Несмотря на все усилия медицины, состояние раненого становилось все хуже и хуже.
Его семью посетили многие высокопоставленные сановники. Наконец, через неделю после покушения, своим визитом его удостоил и Николай Второй. Однако больной не приходил в сознание, и император ограничился разговором с женой министра о состоянии его здоровья. Последние часы жизни Боголепова прошли в страшных физических страданиях, и второго марта 1901 года Николай Павлович скончался.
Суд над террористом состоялся через полторы недели после кончины министра, семнадцатого марта. Причины оттяжки были связаны не столько с ростом студенческих волнений, сколько с тем, что приходилось выжидать исхода болезни Боголепова. Так как оставался открытым вопрос: за что судить Карповича - за убийство или нанесение министру тяжелого ранения. Неожиданностью для всех стало то, что дело Карповича слушалось в военном суде, а не в Судебной палате с участием сословных представителей, как ожидали многие. Это стало сенсацией, учитывая настроения в обществе и правящих кругах. Даже военный министр Куропаткин, провожая питерских студентов в солдаты, произнес ободряющую напутственную речь и, пожимая каждому руку, дал слово офицера, что, покуда он министр, Карпович не предстанет перед военным судом. По слухам, даже императрица настаивала на передаче дела в открытый суд. Из-за чего, как говорили, она очередной раз поссорилась с государем-императором.
Дело Карповича рассматривалось при закрытых дверях около шести часов.
От последнего слова подсудимый отказался, после чего был оглашен приговор по обвинению его в предумышленном убийстве. Он приговаривался к «к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение». Одновременно с этим появился новый Указ о студентах, по которому отменялась отдача студентов за участие в беспорядки в солдаты, «поскольку солдат есть почетный Защитник Отечества, а не каторжанин. Бунтовщики же противу строя государственного, права на сие почетное звание не имеют». Одновременно облегчалось поступление в университеты учащихся реальных училищ и отменялся пресловутый «указ о кухаркиных детях». Кроме того, разрешались корпоративные организации студентов, легализировались курсовые старосты, дозволялось учреждение научно-литературных трудов, касс взаимопомощи и столовых, но только с одобрения местных властей. Вводились новые государственные стипендии для оплаты обучения одаренных студентов из беднейших слоев населения. При этом указ ужесточал наказание за беспорядки, предусматривая от ранее действовавшего простого исключения вплоть до каторжных работ «в случае массовых беспорядков, отказов от учебы по политическим мотивам и бунтов». Что наряду с казнью Карповича вызвало очередное бурление в университетах. В ответ правительство прибегло к закрытию всех учебных заведений и вводу на территории самых «вольнодумных» университетов казаков и жандармов. Возмущение профессуры задавили в зародыше, арестовав несколько несдержанных на язык и поставив еще нескольких под гласный надзор полиции. Подача прошений в министерство просвещения и даже самому императору закончилась ничем. Принявший делегацию профессоров Николай выслушал их со скучающим видом и заявил, что никаких послаблений не будет, поэтому «не стоит предаваться бессмысленным мечтаниям».
Новым военным министром стал, неожиданно для публики, генерал-майор Александр Федорович Редигер (с чьим трудом - «Комплектование и устройство вооруженной силы», удостоенным в 1886 году академической Макариевской премии, Николай-Петр познакомился еще в Ялте). Куропаткин сдержал свое слово офицера и подал в отставку. Но, если быть до конца честным - после намека императора. Полную отставку, надо сказать, Николай все же не принял, отстранив Алексея Николаевича только от должности и назначив в «распоряжение военного министра», а в качестве компенсации за потерю должности - наградив его орденом.
Министром просвещения стал отставной генерал-адъютант Ванновский, бывший военный министром до 1898 года, чьи идеи легли в основу указа о студентах.
Российская Империя, Царское Село, май 1901 г.
Тяжело, переваливаясь с боку на бок словно утка (а какой еще походки ждать у беременной женщины на последнем месяце) императрица шла по коридору, внимательно, словно в последний раз рассматривая все попадающиеся на пути. Государыня была в белом и старалась выглядеть спокойной. Нежное белое лицо, когда она волновалась выдавало ее, покрываясь бледно-розовым румянцем. При каждом движении головы в бриллиантах серег вспыхивали разноцветные огоньки. На руке перстенек с эмблемой свастики – излюбленным ею символом возрождения.
Молчаливо следующая за ней фрейлина то и дело показывала на обнаруженные следы пыли косящим под привидения служанкам и слугам. Едва процессия удалялась, как начиналась аккуратная, чтобы не выдать себя случайным шумом, приборка. Впрочем, саму императрицу ни эта суета, ни шум от ее тяжелых дум не отвлекли бы. Но откуда об этом было знать фрейлине или слугам?
Подумать Александре Федоровне было о чем. Еще недавно любящая и любимая Аликс, муж которой готов был достать для нее звезду с неба, она вдруг превратилась… в кого? Вот в чем вопрос, который терзал ее уже некоторое время. Ники, ее любимый и ее защита против невзлюбившей ее аристократии, вдруг после болезни стал равнодушен к ней, словно чужой человек.
Наконец, вся процессия остановилась у дверей, ведущих в личные покои. Словно очнувшись, Александра оглянулась и извинившись отпустила фрейлин. Добавив, что желала бы отдохнуть одна. И скрылась от недоумевающих взглядов за дверью.
Личные покои, состоявшие из соединенных между собой отдельных комнат, были еще одним свидетельством той всепоглощающей триединой страсти, о которой она только что вспоминала - взаимной любви друг к другу, любви к своим детям и глубокой христианской веры. И которая, как ей недавно казалось, владела ими безраздельно. Две скромные железные кровати, сдвинутые вместе и установленные в завешенном тяжелым пологом алькове. И стена за ним. На которой висели многочисленные образа, пара распятий и несколько памятных им простеньких, дешевых иконок в убогих жестяных окладах. Алиса встала напротив и несколько минут молилась про себя, не кланяясь из-за живота, но крестясь по православному на каждом абзаце внутреннего монолога. При этом отгоняя внезапно появившуюся и явно навеянную врагом рода человеческого мысль: «Неужели Ники искусно притворялся, а основным мотивом его было стремление войти в доверие к Granny[10]? И теперь после ее смерти эта игра стала ему ненужной, и он показал свое истинное лицо?» Молитва немного утешила ее, но вдруг всплыло воспоминание, что охлаждение их началось сразу после того, как Николай выздоровел. А это было задолго до получения известий о болезни и смерти бабушки.
Помолившись, императрица перешла в личную гостиную. И снова в первую очередь осмотрела ее, словно в первый раз. Каждая полочка и столик уставлены всяческими безделушками, фотографиями детей и ее милого Ники, будившими воспоминания о недавнем прошлом. Личных вещей царицы здесь было удивительно мало. Это были самые обыденные предметы, необходимые в быту, такие, как золотой наперсток, швейные принадлежности и ножницы для рукоделия, а также дешевые игрушки и безделушки, вроде фарфоровой птички или игольницы в форме туфельки. И конечно же – письменные принадлежности. То, что ей сейчас необходимо.
Царица осторожно села за стол и на несколько мгновений задумалась. А потом начала покрывать лист великолепной бумаги с ее личным вензелем текстом на английском. Так как вопреки мнению толпы, считавшей ее немкой и прозвищу «гессенская муха», она была по духу настоящей англичанкой, ибо воспитывалась и большую часть детства провела именно в Англии.
«A word of love and prayer for forgiveness, darling, for any unkind word or deed towards you… Sweet precious one, I love you with all my heart, with ever increasing power. Away from you, I yearn for you, with you I love to gaze into the depths of your deep blue lakes which conquered me already 17 years ago. God bless you, my very own lovy» (Вот мое слово любви и молитва о прощении, мой дорогой, за каждое недоброе слово или деяние в отношении тебя… Мой драгоценный, мой любимый, я люблю тебя всем сердцем, все сильнее и сильнее. Когда я без тебя, я тоскую по тебе. Когда же я с тобой, я люблю всматриваться в глубины твоих бездонных голубых озер, которые завоевали мою душу уже семнадцать лет тому назад. Господь благословит тебя, мой самый любимый).
Она аккуратно сложила письмо, подумав, что надо с утра отправить его курьером. Задула свечу и выглянула в окно. Вокруг дворца стояла темная ночь. Спал городок, маленький, аккуратный, в основном деревянной застройки «русский Версаль». За скромной рыночной площадью, окружая два императорских дворца, простирались ряды парадных летних резиденций русской придворной аристократии, в которых тоже все спали. Спали и большинство населявших Александровский дворец - изящное золотисто-желтое здание с белыми коринфскими колоннами, в одной из комнат которого и находилась сейчас императрица. Кроме нее бодрствовала только охрана и немногочисленные дежурные слуги.
А где-то в дороге, в литерном поезде, последнее время непрерывно бороздящим российские просторы по самым неожиданным направлениям не спал, как она чувствовала и ее Ники. Или спал, не зная, что она сейчас думает о нем…
Российская Империя, Ржевский полигон, май 1901 г.
Макаров слегка поежился под шинелью. Все же май здесь, в северных губерниях России, еще нисколько не напоминает лето, подумал он. И тотчас же забыл обо всем постороннем. Потому что…
- Бааанг-бах! – громыхнуло, да так, что закладывало уши даже здесь, в хорошо защищенном броней, бетоном и землей наблюдательном пункте. И сразу же: -Ба-бах! – грохнуло второй раз, заставив всех присутствующих невольно втянуть голову в плечи. Стоявшая на столе чернильница подпрыгнула, едва не опрокинувшись и не залив бумаги своим содержимым. - О-ох, - невольно выдохнул писарь, казалось бы, успевший привыкнуть к выстрелам из пушек любого калибра. Но двенадцать дюймов есть двенадцать дюймов, да еще мишень расположена недалеко и выстрел практически сливается со взрывом снаряда. Вот только взрывались снаряды отчего-то не чаще одного раза из трех…
Сегодня как раз должны были привезти итоги исследования нескольких неразорвавшихся снарядов восьмидюймового калибра, которые несколько дней назад с риском для жизни подобрали и разоружили мастеровые Архип Осипов и Григорий Новых. Но Макаров приказал продолжить стрельбы, не дожидаясь результатов. Впрочем, стрелять все равно пришлось бы теми снарядами, что есть, поэтому никто из членов комиссии не возражал.
Вообще-то Степана Осиповича многие высшие чины флота считали прожектером. Надо честно признать – не без причины. Завершив свой гениальный труд по разработке теории непотопляемости корабля, Макаров решил, что при использовании положений этой теории при конструировании корабля из-за резкого увеличения запаса плавучести, ему вообще не нужна будет броня. Корабль, построенный таким образом, якобы окажется способным выдержать количество попаданий ничуть не меньшее, чем такой же, но оснащенный броней. Так зачем нужна броня? Лучше вес, используемый на бронирование, перебросить на увеличение мощности артиллерии, достижение более высокой скорости и дальности хода, ну и тому подобное… И отстаивал он эту точку зрения со всей яростью, объявляя противников ретроградами или полными невежами, даже несмотря на приводимые ими примеры из недавних войн. Поэтому и его предложение о пробных стрельбах на полигоне и с кораблей его противники считали ненужной и разорительной для бюджета флота затеей. Хотя просил на нее Макаров всего-то семьдесят тысяч рублей. Он надеялся доказать реальную пользу своих колпачков для бронебойных снарядов, а заодно и подтвердить действительную выгоду от снижения их веса.
Организованные по приказу Его Величества, неожиданно поддержавшего предложение беспокойного адмирала, опытные стрельбы на полигоне по броневым плитам, старым судовым котлам и разным целям - типа списанных орудий и стоящих вокруг деревянных столбиков, принесли крайне неожиданные результат. Как оказалось, бронебойные снаряды после пробития брони взрывались примерно на расстоянии восьмой части кабельтова за целью уже при ударе о землю. То есть на дистанции, превышающей ширину большинства кораблей. Более того, до двух третей снарядов не взрывалось вовсе. Аналогичную картину, но уже при стрельбе по легким конструкциям, продемонстрировали и фугасные снаряды с такими же, как у бронебойных, донными двухкапсюльными трубками Бринка. Только они взрывались еще дальше за целью – почти в шестой части кабельтова. К тому же фугасные снаряды давали очень малое число осколков, пусть и очень крупных.
Дополнительно Степана Осиповича ожидало неожиданное разочарование. Оказалось, что легкие снаряды быстрее теряют скорость и на больших дистанциях не показывают ожидаемой величины бронепробиваемости. При этом новые дальномеры системы Барра и Струда позволяют довольно точно определять расстояние на немыслимых ранее дистанциях стрельбы в тридцать-сорок, а возможно, что и до восьмидесяти, кабельтов.
Ознакомившись с первыми итогами, Николай Второй лично приказал увеличить ассигнования на опыты в два раза, выделить для стрельб на море корабли с наиболее современной артиллерией, оснастив их дальномерами и обученными к их применению командами. А до достижения готовности морской части испытаний продолжать стрельбы на полигоне, заодно тренируя расчеты для дальномеров.
Поэтому и грохотали уже несколько недель орудия самых разных калибров. И писари едва успевали заполнять огромные «простыни» итоговых документов…
Британская Империя, г. Ньюкасл-апон-Тайн, июнь 1901 г.
Крейсер, стоящий у причальной стенки завода, был красив той своеобразной красотой, которой отличаются хорошо сделанные и отвечающие своему назначению машины. Даже то, что он пару лет простоял на верфи без движения не сказалось на его состоянии и корабль, казалось, готов был отправиться в плавание немедленно.
Даже официальный глава приемной комиссии, адмирал Макаров, оторванный от очень интересных работ на полигоне и раньше постоянно недовольно ворчавший из-за этого, смягчился и смотрел на мир довольным взглядом. Тем более, что эта английская игрушка почти полностью отвечала высказанным им взглядом на идеальный военный корабль. Все, конечно, поняли, что Его Императорское Величество и назначил Степана Осиповича на комиссию по этой причине. Если не учитывать построенный в Англии же по проекту адмирала ледокол «Ермак», давший Макарову опыт совместной работы с английским кораблестроителями.
- Что же, господин Флинт, расскажите еще раз об этом корабле господам офицерам, которые на нем и будут нести службу, - попросил он стоящего рядом представителя фирмы «Армстронг, Уитворт и Компания» и посмотрел на стоящих рядом офицеров.
- Этот крейсер, сэр адмирал, господа офицеры, создан по проекту Филлипа Уоттса, как улучшенная копия предыдущих проектов. Полная защитная палуба изготовлена из гарвеевской никелевой брони с учётом противодействия восьмидюймовым бронебойным снарядам. Как и у предшественников, скорострельная артиллерия была поставлена нашими же заводами. Восьмидюймовые пушки стоят, как вы видите, на палубе полубака и полуюта, а скорострельные в четыре и семь десятых дюйма - на верхней палубе. Все орудия прикрыты щитами, причем толщина щитов восьмидюймовок составляет в передней проекции четыре с половиной дюйма. Запас плавучести обеспечивался наличием ста девяти водонепроницаемых отсеков, восемнадцать из которых находятся в двойном днище, - услышав последние цифры Макаров одобрительно кивнул. - В форсированном режиме машины развивают пятнадцать тысяч семьсот лошадиных сил, скорость хода на испытательном пробеге составила двадцать четыре узла.
- Ну что же, - Степан Осипович пригладил бороду. – Крейсер найден комиссией в хорошем состоянии и вам, - он еще раз бросил взгляд на корабль, - господа офицеры, надлежит скорейшим образом освоить его, с помощью представителей компании. Сейчас же мы отправимся в представительство для получения окончательно оформленных документов. Флаг поднимем завтра. А пока помощники проводят вас и матросиков на «Алмаз». Обживайтесь и осваивайтесь. С Богом, господа, приступайте. Господин Флинт, пойдемте, - он тоскливо вздохнул и повернулся к англичанину, - займемся бумагами…
Построенный для продажи корабль, спущенный на воду два года назад и носящий временное название «Четвертое июня», был наконец сбагрен русским, к большому облегчению владельцев фирмы, уже подсчитывающих убытки от его хранения. При вооружении, аналогичном установленному на российских крейсерах первого ранга, новоприобретенный «Алмаз», после некоторых споров в морском ведомстве, причислили ко второму рангу на основании водоизмещения и скорости. И немедленно по освоении командой отправили на Тихий океан. Так в Порт-Артуре появился скоростной разведчик в четыре тысячи тонн водоизмещением, давший на испытании скорость в двадцать три узла, с броневой палубой более полутора дюймов толщиной, вооруженный двумя восьмидюймовыми, а также десятью стодвадцатимиллиметровыми орудиями. Часть ранее стоявшего на нем вооружения сняли по прибытии на Дальний Восток, чтобы увеличить дальность плавания и снизить уязвимость корабля.
Южная Африка, Колония Оранжевой реки, июнь 1901 г.
Несмотря на успех закончившихся в феврале действий против партизанских набегов отрядов буров, некоторая часть непримиримых все еще продолжала борьбу. Продолжала, несмотря на начавшиеся переговоры и на успехи английских войск, многократно превосходящих ослабленные потерями в боях и дезертирством силы буров. Поэтому прибывший на станцию Хейлброн главнокомандующий английскими войсками в Южной Африке генерал Китченер путешествовал по железной дороге в сопровождении бронепоезда, и не только его. Кроме десантной роты на бронепоезде, в основном составе было несколько вагонов, в которой разместилась еще одна рота, а еще пара открытых платформ с новомодными «максимами» впереди и в хвосте поезда.
С учетом размещавшихся на самой станции гарнизона из двух рот Аргиллского хайлендерского полка и эскадрона улан сил было более чем достаточно, чтобы отбить нападение одного, а то и двух коммандо буров. Тем более, что последнее время их численность резко упала и редко какое коммандо насчитывало больше одной-двух сотен человек.
Главнокомандующего предупрежденный по телеграфу комендант, полковник Уилсон, встречал во всей красоте воинского церемониала – построенные ровными, как на плацу, шеренгами рота аргиллских горцев и полуэскадрон улан, и даже небольшой импровизированный оркестр, играющий «Правь, Британия». Польщенный такой встречей и «образцовым порядком» на позициях войск и на самой станции, обычно сдержанный генерал поздравил полковника и пообещал высокую награду. Ну, а поскольку времени до ночной темноты оставалось немного, а к тому же один из передовых дозоров видел в вельде подозрительных всадников, Китченер решил переночевать на станции, чтобы утром продолжить инспекторскую поездку по гарнизонам.
Ночь легла на равнины, и лишь дежурные пикеты напряженно вглядывались в темноту, опасаясь внезапного появления буров. Но все было тихо примерно до четырех утра. В это предрассветное время, когда в сон неумолимо клонит даже самых стойких, рядом с несколькими пикетами раздался непонятный шорох. Часовые, утомленные борьбой с сонливостью, не успели среагировать, когда из ночной тьмы словно тени выскочили непонятные люди. Ловко пользуясь кавказскими кинжалами - кама, они отправили незадачливых солдат в страну вечного сна. Затем несколько человек, пробравшись по спящей станции к путям, по-пластунски подползли к стоящему у вокзала бронепоезду.
Часовой, засмотревшись на звезды, не сразу заметил, что его напарник не возвращается от переднего вагона. А когда он все-таки сообразил, что что-то идет не так, рядом с легким шорохом возник некто, плавным движением скользнувший ему за спину и перерезавший горло привычным движением.
Чиркнула спичка и люди, возившиеся у рельсов, прямо под колесами блиндированных вагонов, снова исчезли в темноте. Огонек еще бежал по бикфордову шнуру, когда в одном из вагонов громко стукнула дверь и чей-то командный голос окликнул часового. Не получив ответа, офицер спрыгнул на землю и огляделся.
- Черт побери, капрал Бэрримор, - повернувшись к вагону, раздраженно заметил он спускавшемуся вслед за ним солдату. – Неужели нельзя навести порядок? Где эти олухи? Или они думают, что раз нас охраняют горцы, можно спокойно спать на посту? Им явно не хватает плетей… - и тут он увидел ползущий по фитилю огонек. – Черт возьми, что это, Бэрримор?
- Мина, сэр… похоже на мину! – только и успел крикнуть капрал, рванувшийся к увиденной в темноте бегущей искре. И в это мгновение огонь дополз до мины. Причем практически одновременно во всех заложенных зарядах. Громыхнуло так, что слышно было, наверное, миль на десять вокруг. Капрала и офицера ударной волной бросило на землю, что и спасло им жизнь. Потому, что во все стороны полетели обломки вагонов, а лежащие в вагоне снаряды и заряды рванули с не меньшим энтузиазмом и столь же оглушительным эффектом. Одновременно со взрывами со всех сторон раздалась стрельба. Заодно в окна построек и в вагоны штабного поезда полетели импровизированные динамитные гранаты.
Паники практически не было. Закаленные в боях горцы, схватив оружие, выскакивали из домов и неслись к своим постам. Но подсвеченные огнем, охватившим вагоны и некоторые пристанционные строения, оказывались отличной мишенью для невидимых в темноте бурских снайперов. И падали, убитые или раненые. Беспорядочный огонь, открытый англичанами во все стороны, только демаскировал их. И к рассвету все было закончено.
Стонали раненые, о которых некому было позаботиться. Догорал, потрескивая взрывающимися в огне патронами, бронепоезд. Дымили вагоны штабного состава. А на станции хозяйничали буры, забирая все, что может пригодиться.
Около одного из вагонов остановился небольшой отрядик бурских всадников о во главе с облаченным в гражданское, довольно элегантное когда-то, но сейчас потрепанное платье. Один из его спутников, носящий английское хаки без погон, но с бантиком цветов флага Оранжевой республики, спешился и наклонился над лежащим у вагона телом.
- Он, - кивнул всадник. Говорил он на африкаанс. – Мне отмщение и аз воздам, сказал Господь… и вручил нам его жизнь, - перекрестившись, добавил он. – Где Петер Руски?
- Вон скачет, минхеер, - ответил еще один спутник
- Петер, - показал на лежащее тело всадник, - вы должны удостовериться. Это он – генерал Китченер собственной персоной, главнокомандующий англичан… Бывший.
Российская Империя, Кронштадт, июль 1901 г.
- Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят, - улыбаясь в усы, продекламировал Александр Михайлович. И тут же огляделся, не слышал-ли кто его детских стишат. Но на мостике царила рабочая атмосфера, усугубленная ответственностью – показать этим балтийским, что черноморцы тоже не лаптем щи хлебают. Да и сам князь отвлекся буквально на мгновение и, еще раз осмотревшись, скомандовал.
- Стоп машина!
«Ростислав», закованный в броню гигантский корабль в черноморской окраске, после остановки машин не застыл на месте, а увлекаемый инерцией, двинулся дальше. Постепенно замедляясь, он подошел к причалу. И встал, привязанный к земле.
«Без буксира, с первого раза, - самодовольно подумал Александр. – Ай да я! Ай да моя команда! Мастерство оно такое…, его ить не пропьешь, - вспомнил он слова старого боцмана. - Всех поощрить…» - подумал, рассмотрев оживление среди встречающих. И снова отвлекся, так как один из стоящих в приветственно настроенной толпе был несомненно Ники. Но Ники непохожий сам на себя.
Впрочем, отвлекаться снова стало некогда – церемониал встречи цепко затянул прибывших и встречающих в свой водоворот. И только вечером, оставшись наедине с Николаем, Александр опять удивился его новому облику – без бороды, с короткими, хотя и по-прежнему пышными усами.
- Ники, мне кажется, ты стал совсем непохож на себя, - заметил он.
- Только тебе? – как-то странно посмотрел на него царь.
- Не сказал бы, - усмехнулся Александр. – Английские и французские газеты тоже о сем пишут. Утверждают, что в тебе ожил дух Ивана Грозного, - он засмеялся, припомнив пикантную историю с провинциальной английской газетой, купленной мичманом Бахтиным во время захода в порт. О чем он тотчас и поведал Николаю. После чего разговор на некоторое время прервался, так как смеяться и одновременно вести серьезную беседу пока не получалось ни у кого.
- Васильевичем значит прозвали. За жестокость, - отсмеявшись, подвел итог император. – Вольно же им всякую рениксу (чепуху) придумывать. Что же их больше всего раззадорило, Сандро?
- Начиная от, как они пишут, зверского подавления обычных юношеских шалостей студентов, до арестов морских офицеров и Витте. Ники, а это действительно было столь необходимо…
- И ты, Сандро, - печально вздохнул Николай. – Мне мамА уже этим арестом Витте…
- Да меня больше моряки интересуют, - извиняющимся тоном заметил великий князь. – Понятно, что Алексис[11] виноват. Но они…
- Они не только дядюшке не препятствовали, но и сами воровали. Нагло и не по чину. Некоторые до того заворовались, что не удивлюсь и самым жестоким приговорам. А в результате мы имеем… что имеем. Сам неплохо знаешь, насколько английские и японские корабли наши превосходят по скорости и водоизмещению.Англичане же с бурами пусть разбираются, а не Нас критикуют. Потерять главнокомандующего от атак партизан… даже Наполеону в России удалось избежать сего. Витте же… посмотри… - и государь увлек собеседника к одному из стоящих у стенки столов. На котором, как увидел, подойдя ближе, Александр, лежала карта Ляодунского полуострова.
- Я бы его не тронул, кабы он только экономил, да слегка в свою пользу приворовывал. Но сей господин решил, что ему и Наши слова не в указ. Свою политику вел, тайно от меня. Видишь? – Николай показал на городок, носящий имя Дальний. – Здесь он решил порто-франко устроить. Сам решил. И уже восемнадцать миллионов в строительство сего парадиза вложил. Без Нашего разрешения! Два броненосца по цене - в городишко в котором ныне и полутысячи человек обывателей нет! Порт-Артур же из-за недостатка средств до сих достроить не могут! А сей господин еще и выпуск банкнот преуменьшал относительно имеющихся запасов золота, якобы для сохранения курса рубля! Это что – дурость или измена? Мы у французов деньги под проценты берем из-за нехватки, а у нас свои деньги выпущены всего на три пятых от возможного! И денег в казне нет! - Император посмотрел на великого князя таким неожиданно гневным взглядом, что ни в чем не виноватый Александр вдруг почувствовал, как по спине промаршировала целая китайская армия мурашек.
- Случись же война и займи японцы сей неукрепленный городок? – Николай еще раз внимательно посмотрел на Александра и перевел взгляд на карту.
- Они же получат готовую базу армии и флота рядом с Порт-Артуром, - невольно вырвалось у Александра. – Черт!
- Ты это видишь, Сандро. Я это вижу. А почему никто больше не видел? Или не хотели? Нет, пора мне туда самому наведаться и на месте разобраться со всем. Полагаю, что тебя временно исполняющим делами морского ведомства поставлю. Канцлера я уже подобрал, так что дела по государству текущие есть кому оставить.
- Ники, ты забыл, что мне до первого адмиральского чина надо еще ценз до конца выплавать? «Ростислава» же ты хочешь на усиление Тихоокеанской эскадры послать, как я помню?
- Да, конечно. А тебе подберем какой-нибудь корабль из остающихся. Что не так?
- Ники, если ты планируешь то, о чем мы говорили ранее, - Александр вытянулся по стойке «смирно», - то моя честь не позволит мне покинуть мостик корабля, идущего на войну. Оставь пока эту должность себе, Дубасов с текущими делами справляется и тебе нетрудно будет и издали флотом управлять. А еще, Ники - ты куда планируешь прибывшего оттуда с эскадрой Чухнина переводить?
- Дубасов планировал его на училище. А что?
- Нет, я считаю, сие неправильно, Ники. Он хорошо обстановку тамошнюю знает и командующий хороший. Да и Владивостокским портом отлично управлял. А как корабли перегнал? Ведь хотели их в конце года отправлять, ты же неожиданно все переиграл. А он с неожиданностью справился. Нельзя таким человеком накануне войны разбрасываться.
- Раз так – пусть он Второй Тихоокеанской эскадрой и командует, несмотря на старшинство. Как подремонтируем корабли – так и пойдете. Пойдешь под его началом, на «Ростиславе». Но не вздумай мне погибнуть – накажу! – пошутил император. - Мне ты потом во главе флота нужен – за дядюшкой огрехи исправлять!
Российская Империя, под Курском, август-сентябрь 1901 г.
Пылили колеса, дымили кухни. На привале наигрывали гармошки, и веселые пехотинцы развлекались песнями, а самые неугомонные - и плясками, чтобы с утра вновь неторопливо топать в колоннах навстречу условному врагу.
Так начинались Большие Маневры под Курском. Их хотели организовать еще в августе тысяча девятисотого года, но восстание в Китае сорвало эти планы. Маневры перенесли вначале на девятьсот второй год, но потом Его Императорское Величество повелел провести их на год ранее.[12] Все, кроме сроков, осталось без изменений.
Две армии - Московская, во главе с Великим Князем Сергеем Александровичем, командующим войсками Московского Военного округа и Южная, во главе с бывшим военным министром генерал-адъютантом Свиты Его Величества Куропаткиным, маршировали навстречу друг другу по убранным полям и дорогам в районе Курска. Главными посредниками был назначены наследник престола, Великий Князь Михаил и действующий военный министр Александр Федорович Редигер.
Куропаткин, командовавший южной армией в составе двух армейских, сводного корпуса и одной кавалерийской дивизии, имея по плану первоначально меньшие, чем у князя Сергея силы, отступал к Курску. Отступал, ведя арьергардные бои сводными отрядами, собранными из разных дивизий и даже полков. Московская армия, имевшая такие же силы, но уже собранные в один кулак, наступала по всем правилам уставов. За исключением участвующей в маневрах Финляндской стрелковой бригады. Она, обмундированная в неожиданные для русской армии мундиры цвета, напоминающего английское хаки, действовала исключительно стрелковыми цепями, идущими одна за другой «волнами» (вместо поддержек в колоннах). Новое обмундирование делало стрелков – и офицеров и солдат, малозаметными на фоне не успевшей смениться осенней растительности. И посредники не раз были вынуждены констатировать, что она понесла меньшие потери, чем обороняющиеся и одержала победу.
Впрочем, несмотря на некоторые новшества, маневры проходили по какому-то совершенно устаревшему сценарию. Словно войска «играли в войнушку» наполеоновской эпохи. Казаков разворачивали в одношереножную лаву, всадники занимались джигитовкой, пехота наступала густыми цепями под музыку и барабанный бой, батареи ставили на открытые позиции, где они стояли, «выравненные, как на картинке».
Но все равно это были действительно масштабные учения. Новинки, примененные во время маневров, составили целый список: воздушные шары для наблюдения, полевые телефоны, полевые пулеметные роты…
Новый вид связи использовался интенсивно и даже, можно сказать, эффективно. Всего было проложено тридцать верст телеграфных и двадцать верст телефонных линий, установлено девять телеграфных и одиннадцать телефонных станций.
Кроме того, при штабах армий использовали несколько легковых «моторов» и «грузовозов» (грузовых автомобилей). Эксперимент с «моторами» признали неудачным по причине ненадежности техники. Был сделан опыт, также не совсем удачный, по использованию дорожных паровозов для снабжения войск продовольствием. Шести- и десятитонные паровые машины тянули за собой по три платформы соответственно по три и четыре тонны каждая. Русские дороги и особенно мосты оказались непригодными для таких тяжестей.
Новшеством было и то, что учебные бои и передвижения войск не прекращались и ночью.
Если судить по отчету Южной армии, Куропаткин и его войска достигли успеха в действиях против Московской армии во главе с великим князем Сергеем Александровичем. Однако сам Сергей, великий князь Михаил и поддерживающий их генерал Редигер считали иначе. Особенно они критиковали атаку укреплений Московской армии в последний день маневров.
Московская армия отступила на подготовленную позицию в окрестностях села Касторное — там были отрыты окопы полного профиля, замаскированы батареи, установлены проволочные заграждения и отрыты «волчьи ямы». Эту подготовленную оборону и атаковали силы Южной армии. Наступление велось по совершенно открытой местности, пехота и кавалерия при этом натыкались на овраги, которые им пришлось преодолевать под артиллерийским и винтовочным огнем. Всего в наступлении участвовало больше шестидесяти батальонов при поддержке стопушечной батареи. «Было ясно видно, — гласил отчет «южных», — дружное наступление VIII и X корпусов. Войска шли с музыкою, одушевление было полное». «Замечательна красива была последняя минута, — записал Николай в своем дневнике, который продолжил вести, пусть и не столь педантично, как ранее, — когда целое море белых рубашек наводнило всю местность». Но, несмотря на восхищение открывшейся картиной, Николай, участвовавший в маневрах инкогнито под именем полковника Михайлова в качестве одного из посредников, полагал, что бой на Касторной позиции показал полное отсутствие у Куропаткина понимания современных условий ведения войны при новом оружии. По крайней мере того, как сам Николай представлял это после рассказов добровольцев и чтения докладов об англо-бурской войне.
Слабо обстреляв расположения противника артиллерией, Куропаткин собрал в кучу несколько пехотных батальонов, построенных в колонны с жидкими цепями впереди, лично выехал вперед со своею многочисленную свитой и штандартом. И повел атаку. Причем пехота атаковала прямо на замаскированные позиции пулеметной роты и батареи скорострельных пушек, прикрытые спрятавшимися в неглубоких окопах финскими стрелками. А в качестве последнего аргумента «южные» бросили против штаба Сергея Александровича, расположенного на виду, на высоком холме у самого фронта, бригаду конницы. Которая обошла видимые укрепления и атаковала позицию пулеметной роты, неожиданно для кавалеристов открывшей интенсивный огонь, поддержанный стрельбой половины батареи. Что конечно не помешало всадникам доскакать до позиций и утверждать об успехе атаки[13].
В итоге было решено объявить о ничейном результате боя, что обидело как Куропаткина, так и великого князя Сергея. Великий князь, прочитав панегирический отчет о результатах маневров, зарекся впредь принимать участие в подобного рода состязаниях. Генерал Соболев, начальник штаба Московской армии, прямо указывал, что высокая оценка действий Куропаткина рядом генералов объяснялась исключительно его бывшим высоким служебным положением (и видимым благоволением царя к отставному министру, добавлял он в кругу «своих»). Опровергнуть ни первое, ни второе его утверждение никто оспорить не стремился. При этом ни сам Николай, ни его окружение своего отношения к сложившейся ситуации открыто не показывали. Николай не хотел окончательно ссориться ни с Куропаткиным, героем предыдущей войны, практически единственным боевым генералом в своем окружении, ни с «хозяином Москвы» Великим князем Сергеем. Но, со стороны казалось, что в результате оттолкнул от себя обоих.
Российская Империя, Петергоф, октябрь 1901 г.
Здесь, в Петергофе, новый Николай чувствовал себя как дома. Привычная обстановка переносила его в его то, что ни говори, родное время. Казалось, еще немного - в дверь забежит спешащий куда-то Алексашка и начнет рассказывать очередной прожект, безбожно привирая по ценам и мысленно прикидывая, сколько из отпущенных денег достанется ему в итоге. Но вместо Меншикова в дверь входил кто-нибудь из министров с докладом о совершенно иных, неведомых в то, старое доброе время, заботах и прожектах. Однако очарование этого места от этого отнюдь не исчезало и работалось здесь намного лучше и приятней. Отчего Николай и не спешил возвращаться ни в Царское, в котором сейчас проживала Аликс с дочерями, ни в Санкт-Петербург, где встречаться с теми же министрами было намного удобнее. А встречаться приходилось часто, так как задуманный проект по присоединению Маньчжурии и переселению туда части крестьян начал наконец-то воплощаться в конкретные документы. Заодно двинулась вперед и разработка идеи с вызовом японцев на войну до девятьсот третьего, пока они еще не готовы. А что они не готовы, становилось ясно из большинства собранных сведений. Вот и военно-морской агент в Японии, лейтенант Русин об этом докладывает. Он сделал шаг к столу и отработанным движением достал из папки уже несколько раз прочитанную бумагу.
«Японские адмиралы и командиры ещё нуждаются в большой эскадренной практике-по свидетельству английских и французских офицеров, видевших эскадру Того в корейских и китайских водах на эволюциях… Они не производили хорошего впечатления, а наоборот, — например, постановка на якорь в Таку — не эскадренный маневр, а действия отдельных кораблей без общей связи и общего начальника» - бросились в глаза знакомые и изрядно обнадеживающие строки. Надо успеть, пока японцы еще не готовы. Первые шаги уже сделаны. Но кроме него и Сандро о них пока никто не только не подозревает, но и не знает. Конечно, кто-то, может быть, частично и догадывается. Например, те, кто отправлял в Африку офицеров-добровольцев и казаков. Но и они не видят всей картины… Кроме Сандро, размышлял царь, и привлечь пока некого. Дядюшка Серж слишком напорист и явно видит себя в роли главного советника. Нет уж, пусть сидит у себя в Москве и занимается «рабочим вопросом», может получится нечто путное. И Николай снова горько пожалел, что все началось слишком поздно. «Кабы появиться в сем мире с детства, глядишь удалось бы и не одного «Алексашку» найти… А теперь…». Впрочем, сейчас он тоже нашел немало помощников. Тот же полковник Максимов или граф Игнатьев, Мосолов. Жалел Николай лишь о том, что дядю Сергея так уговорить не удалось. Упрямый оказался генерал-губернатор московский, против любых перемен в строе правления. А сам своим подчиненным позволяет очень необычные дела творить, с рабочими заигрывать, союзы-кумпании организовывать…
В дверь, прервав размышления, постучали. Появившийся после разрешения Прошка, взятый из лакеев в личные слуги и помощники камердинеру Чемадурову, сообщил, что прибыл великий князь Александр Михайлович.
- Ники, - после обмена приветствиями, едва дождавшись ухода Прошки, заявил Александр, - я придумал, как заставить японцев объявить нам войну. Карта Кореи у тебя далеко? Ага, вижу. Вот, смотри. Как помнишь, мы с япошками договаривались…
Британская империя, Виндзорский замок, ноябрь 1901 г.
Зима в любой стране Европы – не самое приятное время года для поездок. Да, пожалуй, и в любой стране мира, включая даже расположенные ближе к экватору и за ним. Разве что Новая Зеландия отличалась в этом плане. Но, как говорили древние римляне: «Исключение подтверждает правило». Так что по своей воле Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери, премьер-министр правительства Его Величества и один из самых могущественных владык Британской империи из дому в такую погоду не вышел бы. Да и собак своих приказал бы слугам не выпускать. Но когда вызывает Его Величество Король, пусть пока еще официально не коронованный, то даже самые могущественные могут сказать только одно: «Слушаюсь». Тем более, если Его Величество приглашает персонально.
От Пэддингтонского вокзала специальный состав довез министра и его племянника до небольшого вокзальчика в Слау, где их уже ждали кареты. Еще несколько десятков минут езды по неплохому, пусть и слегка разбитому по зимнему времени, шоссе – и вот уже видны башни и стены резиденции Его Величества. Который уже ожидал своего премьер-министра и его племянника в курительной комнате, что намекало на неофициальный характер встречи.
В камине курительной залы весело потрескивали пылающие дрова, прогоняя сырость и холод зимы. Тем более, что хозяин Британской империи хорошим здоровьем похвастаться не мог. Хронический бронхит стал его спутником с молодых лет и вылечить его не могли ни лучшие врачи, ни лучшие курорты. Тучный, вальяжный, скупой на внешние появления своего настроения и владеющих им эмоций Его Величество Эдуард, тем не менее, встретил Роберта Солсбери и его племянника, первого лорда казначейства Артура Бальфура с показным радушием, даже встал с места и сделал несколько шагов навстречу. После чего предложил располагаться поближе к камину и не чинясь подкрепиться после тяжелой дороги великолепным хересом из королевских погребов.
После того, как гости и хозяин отпили понемногу великолепного вина, Эдуард поставил свой бокал на стол.
- Господа, я позвал вас сюда, чтобы уточнить ситуацию в Азии, - начал он беседу, – ибо печальные события в стране и Южной Африке заставили меня несколько… отвлечься от происходящего там.
После слов о Южной Африке в курительной повисла неловкая тишина. Действительно, практически уже выигранную войну неожиданно пришлось начинать с начала. После гибели Китченера назначенный главкомом Ян Гамильтон несколько растерялся (а скорее - просто не справился с возросшими обязанностями) и буры смогли не только прорваться в Капскую колонию, но и прервать железнодорожное сообщение на порядочной территории и даже разгромить несколько тыловых гарнизонов. Гамильтон не нашел лучшего выхода, как оттянуть в тыл все свободные войска. В результате недостаток сил на фронте позволил сильному отряду буров, с артиллерией, внезапно прорваться через Колонию Оранжевой Реки в Наталь, захватить на пару дней Дурбан и даже увести из него в море полдюжины пароходов. Команды пропавших судов потом нашлись на шлюпках в море, частично, к сожалению. Самое скверное, что на пароходы погрузили и даже установили в порту орудия и торпедные аппараты, снятые со стоявших в гавани (разбитых во время атаки пушечным огнем) торпедно-артиллерийских канонерок. Что позволяло в полном соответствии с международным правом назвать захваченные пароходы вспомогательными крейсерами или, как их называли в России – крейсерами-купцами.
А буквально через несколько дней после этого события в Индийском океане исчезли три судна под английским флагом… потом точно так же - в Атлантике. Так что теперь весь корабельный состав Африканской и Ост-Индской станций флота, усиленный дополнительными крейсерами из метрополии, вышел в море, разыскивая «пиратов». Впрочем, пиратами их называли только английские газеты, и то не все. Таймс, соблюдая репутацию, предпочитал нейтральное «действующие в море силы буров». Иностранные же газеты, особенно русские, указывали, что раз вооружение произошло в принадлежащей, пусть и временно, бурам гавани, то все совершенно законно и бурские «крейсера-купцы», как русские называют такие вооруженные пароходы, имеют полное право на ведение войны…
Но, ни закаленный политическими схватками премьер, ни его племянник, который фактически управлял страной ввиду многочисленных старческих болезней дяди, ни самый старый в истории наследник престола, лишь недавно ставший королем, не стали терять время на бесплодные размышления.
- Ваше Величество, - начал ответ Солсбери, - с Вашего соизволения, начну по порядку – с Османской Империи… - и он начал описывать ситуацию в дряхлеющем на глазах государстве турок-османов, вынужденных поддерживать свое былое могущество денежными вливаниями западных покровителей и жестокими репрессиями против христианских народов. В последнее же время, отметил премьер, обстановка в турецких владениях спокойная, никаких новых признаков очередной резни христиан или очередного политического кризиса нет. Но в качестве ложки дегтя премьер заметил, что активная германская политика в Оттоманской империи, вопреки ожиданиям английского правительства, с первых же своих шагов имеет отчетливый антианглийский оттенок. Что вместе с поддержкой Германией буров отнюдь не улучшает англо-германских отношений.
Закончив описание ситуации в Турции, маркиз позволил себе глотнуть немного хереса, чтобы смочить горло и продолжил доклад. От Персии, в которой начало преобладать русское влияние, он перешел к Индии и Афганистану. В этих странах пока британское могущество не подвергалось пересмотру, хотя на кое-какие тревожные признаки Солсбери все же указал. Он отметил постоянно растущую сеть русских железных дорог в Азии, которая явно несла угрозу для Индии. Военные требовали для обеспечения ее обороны все больше и больше войск, чему препятствовала затянувшаяся война в Африке…
И наконец, сделав, с разрешения короля, еще один небольшой перерыв, премьер-министр приступил к рассказу о положении в «больной точке» современной азиатской политики.
- Несмотря на поражение основных сил «боксеров», положение в Китае остается сложным. Отдельные очаги восстания еще не уничтожены, кроме того, после восстания бейпинское (пекинское) правительство окончательно потеряло способность управлять всей страной, каждая провинция которой ныне фактически ведет свою политику. Но даже не это представляет главную опасность нашим интересам в этом районе, - премьер-министр говорил медленно, размеренно, часто прерываясь – сказывался возраст, не зря основную работу он доверял своем племяннику, - основную угрозу несет усиление позиций России в Маньчжурии. «Тсар», - он с трудом выговорил это ужасное варварское слово «царь», - Николай Второй ведет непредсказуемую политику. Еще недавно его министры заверяли, что, завершив подавление восстания, русские войска уйдут из Маньчжурии. Однако в феврале русские предъявили китайскому правительству ультиматум, потребовав вывода китайских войск из Маньчжурии[14]. А в марте они заявили, что требуют строгого выполнения китайских законов, запрещающих проживание китайцев на маньчжурских землях. И начали высылку таковых, в первую очередь с территории Северной Маньчжурии. Попытки сопротивления подавляются силой. Для чего по официально еще не введенной в строй Транссибирской железной дороге подвезены дополнительные войска взамен выведенных ранее. По некоторым сведениям из Петербурга, «тсар» решил аннексировать Северную, а возможно, позднее и всю Маньчжурию… - прервавшись на несколько мгновений, чтобы с разрешения Его Величества освежить еще раз горло, Солсбери продолжал рассказ о неугодном Лондону поведении Николая в китайском вопросе. А также недостаточной поддержки английского противодействия экспансионистским устремлениям деспотического царского режима со стороны других европейских стран, особенно Германии.
- Понимаю и разделяю ваше негодование, Роберт, - дождавшись очередного перерыва речи премьера, заметил король. – Но неужели у нас нет сил для разрешения вопроса в нужном нам направлении?
- Разрешите? – вклинился в разговор сидевший до того молча Бальфур. – Ваше Величество, мы обладаем огромной силой, и действующей, и скрытой, если мы сможем сконцентрироваться… но распределение наших имперских интересов делает это почти невозможным[15]…
- Значит, нам необходим способный действовать союзник на месте, - подвел итог Эдуард Седьмой. – Например, японцы.
- Весьма правильная мысль, Ваше Величество, - поддержал его лорд Солсбери. Промолчав, естественно, что уже в апреле японский посланник Хаяши начал зондаж возможностей заключения союза, а с июня шли названные консультациями фактически полноценные переговоры между ним и представителями британского правительства. – Мы немедленно начнем работу в этом направлении, учитывая предстоящий приезд маркиза Ито в нашу страну. Этот японский политик ныне не занимает никакого официального поста, но продолжает оставаться влиятельной фигурой. И его поездка, я уверен, связана с поиском возможных союзников для противодействия российской политике в Китае и Корее.
Российская Империя, Санкт-Петербург, Зимний Дворец, декабрь 1901 г.
«В стремлении обеспечить свои интересы японское правительство ищет, конечно, прежде всего, поддержки других заинтересованных держав, и можно быть уверенным, что японская дипломатия напрягает все усилия, чтобы возбудить против наших действий в Манчжурии не только Англию и Германию, но также и Китай… Ближайшая цель японского правительства состоит при этом, конечно, в том, чтобы создать по отношению к России комбинацию, подобную той, вследствие которой сама Япония должна была отказаться, после войны с Китаем, от утверждения на Ляодунском полуострове. Если же, однако, подобная комбинация не состоится, Япония должна будет или отказаться от всякого вознаграждения, или решиться действовать собственными силами. Найдет ли японское правительство в себе достаточно смелости, чтобы пойти по этому второму пути, не останавливаясь даже перед риском столкновения с Россией, заранее сказать невозможно» - отложив в сторону копию не раз перечитанного январского сообщения Извольского[16], Николай (он же Петр) еще раз окинул взглядом стол, заваленный документами.
И подумал, что труднее всего в новом мире оказалось не выжить, а привыкнуть к количеству документов, которые ежедневно приходилось просматривать и принимать решения. Но он все же справился, пусть и с трудом, и с этой проблемой.
«Завтра, наконец, будет опубликован Манифест… и опять взвоют все эти дядюшки, тетушки и даже мамА. Которые так надоели ему своими советами и указаниями, что и как делать, и постоянными просьбами за того или иного казнокрада. Распустил потомок родственничков, распустил. Ничего, показательная казнь пятерки самых крупных воришек и бывшего министра финансов заставит их прикусить язык. А если нет… жандармским корпусом и личной охраной руководят достаточно преданные Ему люди, военный министр – Его человек. А гвардия… дядюшка Владимир не слишком интересуется своими служебными делами и, кажется, не заметил, а скорее всего просто не обратил внимания, что все четыре батальона преображенцев сменили своих командиров. Даже не считая командования стрелков… Его же сынок, как доносят, больше увлечен новой пассией, чем отслеживанием ситуации в гвардейских частях. Ничего, если так будет продолжаться – он сам себя скомпрометирует» - Николай-Петр поймал сам себя на мысли, что настолько вжился в новый образ, что и мыслит по-иному, словами, которые ранее ему неизвестны были.
А все же год был трудный. Потруднее, пожалуй, чем выживание под властью Софьи. Все эти хитросплетения придворной политики, внешнеполитические проблемы, внутренняя ситуация…
«Нет, но все же его потомок точно не в своем уме – одновременно обострять положение на Дальнем Востоке и рваться на Балканы и в Проливы… Широко шагать замахнулся, как бы штаны не порвал. Вовремя Боже принял меры, иначе Россия могла оказаться, как та бабка из сказки этого замечательного поэта Пушкина, у разбитого корыта. Не зря ему теперь на разные авантюры приходится идти, вроде того дела с бурскими крейсерами-купцами. Когда полковник Максимов озвучил ему то предложение одного из добровольцев, он в первый момент даже хотел выгнать этого прожектера вон. Ибо это была не просто авантюра, а авантюра, не имеющая никаких прецедентов и на грани законности, если не за ее пределами… А потом он подумал, что хуже все равно не будет, разве что погибнет несколько добровольцев, знающих на что идут… и согласился. И даже добровольцы нашлись. Хорошие и храбрые, молодые мичмана и лейтенанты. Жалко будет, если не выживут. Зато если вернутся – готовые боевые командиры. Теперь же видно, что у англичан головной боли добавилось и средств для противодействия нам в Китае меньше осталось. Разве что японцам помогать. Но те без чьей-либо помощи и так воевать не полезут, так что пусть это будут англичане. По крайней мере французы, как наши союзники, к ним не присоединятся. Да и германцев можно будет нейтрализовать, они с англичанами последнее время тоже не в лучших отношениях, а с нами заигрывают в расчете от французов оторвать. А хорошо бы…»
- Государь, - прервал его размышления взволнованный Терентий.
- Что случилось? – раздраженно спросил Николай.
- Ваша супруга-с, с дочерьми прибыли-с…
«О Боже, еще и это!»…
Из газет:
«Тронная речь Эдуарда VII. Открытие сессии Английского парламента всюду ожидалось с большим интересом, так как в первой речи нового короля наивные оптимисты думали увидеть намек на то, что английская политика, осужденная решительно всем миром, кроме Португалии, пойдет по новому пути. И что новый король выскажет некоторое порицание той позорной войне, которую шайка спекулянтов, в союзе с бессовестными министрами, заставляет Англию вести в Южной Африке… Эти наивные надежды рассеялись при первых словах тронной речи нового короля Эдуарда VII, которые показали, что политика Англии при новом царствовании будет продолжением той же политики Родсов и Чемберленов…»
«Петербургскiя вѣдомости». 04.02.1901 г.
«МОСКВА, 22-го августа. Вчера в лесу, близ станции Обираловка Нижегородской железной дороги, собралась сходка из рабочих, руководимых агитаторами, из коих 5 человек арестовано. Сходка рассеяна.»
«Петербургскiя вѣдомости». 22.08.1901 г.
«20 декабря ночью полиция задержала двух молодых людей, которые, гуляя от Страстной площади до булочной Филиппова, приставали к дамам с разными комплиментами. «Дон Жуанов» отправили в участок»
«Московскiя вѣдомости». 21.12.1901 г.
«Вчера, 26 декабря в 2 часа дня на Спасской-Садовой, против ворот дома №315 Морозова, у тротуара произошел взрыв газов скопившихся в земле, как полагают, вследствие неисправности трубы газового освещения или, может быть, канализационной. Ближайшей причиной взрыва послужил костер, разложенный форейторами конно-железной дороги. Никаких несчастий с людьми не было»
«Московскiя вѣдомости». 27.12.1901 г.
[1] В.И. Ленин
[2]Начало подлинной записи из дневника Николая II за 1 января 1901 г
[3] Императорское Училище Правоведения, готовившее юристов
[4] Прозвище извозчиков. «Ваньками» называли извозчиков попроще, более дорогие, как правило имевшие дорогие подрессоренные экипажи, именовались «лихачами»
[5]Простонародное разговорное сокращение слов «Ваше Сиятельство»,с которым положено было обращаться к князьям и графам. В данном случае – подхалимаж извозчика к богатому седоку.
[6]Станционная платформа, у которой останавливаются поезда
[7] Балерина, любовница Алексея Александровича, француженка по национальности
[8] Один из выдающихся представителей русских добровольцев движения, сражавшихся вместе с бурами - подполковник Евгений Яковлевич Максимов. Прибыв в Трансвааль как военный корреспондент, Максимов вступил в бурскую армию. Через некоторое время он становится во главе Голландского отряда. Боевые и командирские качества Максимова привели к тому, что он получил от буров звание фехтгенерала. Уехал в Россию после ранения
[9] Студенческие волнения: 8 февраля 1899 года, во время годичного акта в Петербургском университете, студенты, недовольные ректором Сергеевичем за сделанное им строгое предупреждение о ненарушении уличного порядка, освистали его. После выхода студентов из университета произошло столкновение с полицией, во время которого толпа была рассеяна с применением нагаек. Студенты объявили забастовку, которая и перекинулась на все другие высшие учебные заведения столицы, а затем и по другим городам. Наказанием обычно служило исключение из ВУЗа, без права поступать вновь. Решив смягчить его, правительство с подачи Витте приняло указ об отправке этих студентов в армию. Что позволяло им отслужить два года и вновь обучаться в университете. Но эта мера вызвала еще большее недовольство студентов и возрастание беспорядков.
[10]Прозвище английской королевы Виктории, которое использовали Романовы - Грэнни. Умерла 22 января1901 г.
[11]Генерал-адмирал великий князь Алексей
[12]В нашей, текущей, реальности подобные маневры провели в 1902 г.
[13] В нашей реальности пулеметов не было. Кавалеристы атаковали позиции одной замаскированной батареи, имитировавшей стрельбу картечью. Что, впрочем, точно также закончилось бы в настоящем бою уничтожением атакующих
[14]Этот ультиматум был и в нашей реальности
[15] Подлинные слова А. Бальфура
[16] Русский посланник в Японии в то время. В отличие от великих держав и Испании, которые обменивались послами, остальные страны отправляли и принимали у себя дипломатических представителей в ранге посланников
Война - это не покер
Война - это не покер[1]
Земля дрожит от гнева,
И темен океан,
Пути нам преградили
Мечи враждебных стран
Р. Киплинг
Дневник императора Николая II
27 декабря 1901 г. Четверг. Утро было ясное, когда я гулял.
Затем заволокло небо и пошел снег. Имел четыре доклада, последний И.Н. Дурново.[2]
Российская Империя, Санкт-Петербург, Тверская улица, декабрь 1901 г.
Гостиная выглядела празднично, украшенная поставленной к предстоящему Рождеству елкой, на которой успели даже развесить игрушки. Впрочем, ни елка, ни стоявшее в углу пианино никого из гостей не интересовали. Они словно зачарованные слушали одного из гостей, читающего опубликованный вчера Манифест Его Императорского Величества:
«Объявляем всем нашим верноподданным: … Сегодня настало время, следуя благим пожеланиям народов наших, дать правильный исход заметному стремлению общественных сил к служению престолу и отечеству, внести в народную жизнь оживляющее начало, предоставить правительству возможность пользоваться опытностью местных деятелей, ближе стоящих к народной жизни, нежели чиновники центральных управлений. Для сего решили МЫ призвать выборных людей от всей Земли Русской в помощь НАМ к постоянному участию в составлении законов, для процветания государства НАШЕГО потребных. В сих видах, сохраняя основной закон Империи о существе самодержавной власти в священной неприкосновенности, признали МЫ за благо преобразовать Государственный Совет в особое законосовещательное установление, коему предоставляется предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение росписи государственных доходов и расходов. Решено также, что отныне Совет сей будет состоять из двух палат – Верховного Совета, назначаемого НАМИ и особой палаты выборных от лица народа Российского, называемой Советом Народа…
Перед созывом коей должно разработать положение о выборах в оную палату и положение о политических партиях, распространив силу сих законов на все пространство Империи и ее окраин.
Посему, повелели МЫ министру внутренних дел выработать и представить НАМ к утверждению положение об избирательном цензе и правила о приведении в действие положения о выборах в Совет Народов. С таким расчетом, чтобы члены от дозволенных отныне политических партий и от всех сословий губерний, краев и области Войска Донского, могли явиться в Думу не позднее ноября следующего, одна тысяча девятьсот второго года…»
- Дамы и господа, это же… победа народа, господа…, - взволнованно начал один из присутствующих.
- Победа? Реникса, а не победа, прошу прощения за мой тон, - перебил его Извеков. Сергей Маркович выглядел словно Брут, собирающийся вонзить кинжал Цезарю в грудь. – Манифест этот, являясь по внешности уступкой желаниям народным, на самом деле ничего не меняет. Монархия остается неограниченной ничем, о Конституции ни слова не сказано. И чему мы должны радоваться? Что выбранным нами гласным разрешат верноподданно утверждать придуманные клевретами государства законы? Нет и нет, дамы и господа! – Извеков вещал словно с трибуны в Римском Сенате, невольно даже приняв соответствующую позу. - Россия должна пробудить в себе подъем народного духа, а это возможно сделать только полною переменой всей внутренней политики. Русский народ должен быть призван к новой жизни утверждением среди него начал свободы и права. Неограниченная власть, составляющая источник всякого произвола, должна уступить место конституционному порядку, основанному на законе. Гражданская свобода должна быть закреплена и упрочена свободой политической. Рано или поздно, тем или другим путем это совершится, но это непременно будет, ибо это лежит на необходимости вещей. Сила событий неотразимо приведет к этому исходу. В этом состоит задача двадцатого столетия для России! – завершение его спича потонуло в криках одобрения и аплодисментах.
- То есть вы предлагаете бойкотировать выборы? – дождавшись, пока волна восторгов спадет, удивленно спросил один из гостей.
- Конечно нет, - тут же возразил Сергей Маркович. – Надо организовываться, сплачивать наши ряды и использовать предоставленную нам возможность для публичного высказывания наших взглядов! Так считает и профессор Милюков, с которым мне довелось беседовать вчера вечером. Он предложил, как только будет опубликовано окончательное решение министра внутренних дел, организовать партию, которую назвать «партией конституционных демократов» и начать предвыборную кампанию…
Британская империя, Лондон, Военное Министерство, январь 1902 г.
Статс-секретарь по военным делам Уильям Сент-Джон Бродрик посмотрел на фельдмаршала Робертса Кандагарского и, словно дождавшись его разрешения, открыл прения.
- Джентльмены, мы собрались здесь, чтобы рассмотреть необходимые изменения в наших планах с связи со сложившейся ситуацией на Дальнем Востоке. Кто будет делать доклад, сэр? - обратился он к фельдмаршалу.
- Полковник Вильсон, докладывайте, - лорд Робертс, как истинный «старый солдат» имперской закалки, не любил «размазывать кашу по стеклу».
- Джентльмены, в прошлом году, с учетом действий России и поступивших от дипломатических кругов соображений по возможному союзу с Японией, нами проводились предварительные разработки планов боевых действий. При этом учитывалась возможность участия в войне союзной России Франции… Возможность нашего наступления против этих двух стран, с учетом происходящего в Южной Африке, оценивается нами как отрицательная. Но полученные новые сведения позволяют считать, что Франция непосредственного участия в войне принимать не будет, ограничившись благожелательным нейтралитетом и, возможно, финансовой поддержкой русских военных усилий. Для нейтрализации подобных возможностей необходимо, по нашему мнению, силами флота продемонстрировать угрозу для французских колониальных владений – в первую очередь портов, таких, например, как Бизерта в Средиземном море, Дакар в Западной Африке, Диего-Суарец на Магадаскаре и другие… Что касается России, то нами рассматривались четыре вероятных направления возможных активных действий наших сил. Первое - Средняя Азия, в случае принятия плана наступления из Индии, второе – дальневосточные крепости Владивосток и Порт-Артур, третье – Кавказ и четвертое – черноморские порты и Крым, с целью уничтожения русского военного и торгового флота на Черном море…
- Понимаю, что Балтийское направление не рассматривалось вами, ввиду недружественной позиции некоторых стран, - прервал докладчика Сент-Джонс. – Но если возникнет возможность договориться?
- Балтийский театр, сэр, труден для флота ввиду недавнего усиления русских сил на этом направлении. К тому же, высаженный десант встретит сопротивление отборных сил русской армии, - ответил, ни секунду не задумываясь, Вильсон. Его, молчаливо кивнув, поддержал фельдмаршал Робертс.
- Я вас понял, продолжайте, - согласился статс-секретарь.
- Первое направление мы вынуждены были отбросить в связи с возникающими трудностями снабжения войск англо-индийской армии на столь пустынном и обширном театре военных действий. Кроме того, в связи с усилением русских на этом направлении, имеющихся сил англо-индийской армии, а они составят не более чем семьдесят пять тысяч человек регулярных войск, окажется недостаточно. Усиление же их армией метрополии практически невозможно, а местные иррегулярные войска и армия Афганистана недостаточно боеспособны. Поэтому данное направление в настоящее время не может рассматриваться как перспективное. Третье и четвертое направления зависят от позиции Османской Империи. К тому же, по опыту Восточной (Крымской) войны действия на суше в данных районах не приносят никаких стратегических результатов…. Возможные действия флота нами могут быть одобрены, но для армии, джентльмены, там нет никаких достойных целей… Действия против дальневосточных владений России наиболее перспективны. Но из всех целей единственно доступной является только район Порт-Артура. Владивосток… представляет из себя сильнейшую крепость. Кроме того, высадившиеся войска оказываются на дикой местности, без подготовленных мест базирования и будут весьма уязвимы для русских войск, переброшенных в этот район по суше… Более уязвимы, чем высадившиеся десанты в Крыму. Остается Порт-Артур, но данная крепость – цель для наших доблестных азиатских союзников. Максимально, что мы можем сделать в данном случае – оказать содействие своим морскими силами и союзным контингентом, силами не более батальона в случае, если японцы на подобный жест согласятся… Таким образом, современная обстановка показывает, что стоящие перед армией задачи на Южно-Африканском театре должны рассматриваться как первоочередные, а ее участие в войне против России может быть чисто символическим. Основные же усилия должны приложить наши азиатские союзники, а также Королевский флот и дипломаты. По нашим оценкам, Япония способна выставить армию численностью не менее трехсот пятидесяти двух тысяч обученных и подготовленных солдат, сто восемьдесят две тысячи из которых могут быть переброшены в Корею и Китай и сто семьдесят останутся для обороны островов. Противостоять им могут не более сотни тысяч солдат русской армии, причем не самого высокого качества. Но вызывают сомнения возможности осуществления планов действий японской армии против России, особенно в зимнее время. Низко оценивается возможность быстрого взятия японцами русских крепостей. А также способность японцев эффективно использовать железную дорогу для снабжения, ибо есть опасность рейдов русской кавалерии с целью вывода ее из строя, а также организация наступления на двух направлениях… Но первое и самое необходимое условие для ведения нашими союзниками войны против русских – завоевание их флотом господства на море, с целью обеспечения беспрепятственной высадки войск на материке…
- Что скажет представитель флота? – вмешался в разговор фельдмаршал.
- В настоящее время японский флот не вполне готов к ведению боевых действий крупными силами. Ему требуется не менее года для дальнейшей подготовки. Однако есть и положительные моменты – русские отозвали большую часть своих броненосных кораблей на Балтику, для ремонта и модернизации. Поэтому сейчас флот Японии имеет тринадцать броненосных кораблей, в том числе пять броненосцев, броненосец береговой обороны и семь броненосных крейсеров, против девяти броненосных русских, из которых три броненосца и шесть броненосных крейсеров. В мае-июне японский флот увеличится еще на один броненосец, в настоящее время осваиваемый командой в наших водах. По сведениям из различных источников, русские так же планируют усиление своего флота, но не ранее чем в апреле-марте тысяча девятьсот третьего года. Тогда же они ждут войну, не ранее. Что дает возможность подготовиться нам и нашему новому союзнику, чьи шансы в таком случае оцениваются нами весьма высоко…
Обсуждение доклада, неожиданно для присутствующих, получилось бурным. Несколько генералов внезапно предложили рассмотреть всерьез четвертый вариант, упирая на итоги Восточной войны. Но им тут же возразили другие, отметив, что в то время на юге России и в Крыму не было ни одной железной дороги, из-за чего русские не могли как следует усиливать и снабжать свою крымскую армию. Ныне же русские могут исправно усиливаться по внутренним операционным линиям, недоступным воздействию британских сил. А Австрия, в пятидесятые годы прошлого века поддерживающая Англию, сейчас не пойдет против воли своего германского союзника и не свяжет часть сил русских, как в то время. Кроме того, нет никаких гарантий, что турки согласятся на такую операцию. Таким образом, этот план превращается в откровенную авантюру. Противников рискованных планов поддержал и лично фельдмаршал Робертс, скептически оценивающий возможности армии в войне с Россией.
Так что совещание закончилось, приняв в качестве решения выводы из доклада Вильсона, то есть фактически - не решив ничего.
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1902 г.
В девять утра в Адмиралтействе уже воцарилась привычная суета пред началом присутственных часов. Кто-то еще только сдавал свою шинель служителю при гардеробе, а кто-то уже занимал место за столом и раскладывал бумаги в рабочем порядке. А кто-то останавливался в коридоре и, дождавшись сослуживцев, обменивался последними новостями, из-за чего, казалось, в коридорах работает гигантский вентилятор, громко шуршащий своим двигателем и лопастями. Надо признать, что в последнее время такие «междусобойчики» заканчивались строго к началу присутствия, поскольку никому не хотелось попасть на глаза новому Его Императорскому Величеству, возложившему на себя обязанности генерал-адмирала, за пустыми разговорами. Сегодня, однако, никто не торопился разойтись – слух о том, что Император вчера уехал в Либаву, с намерением уплыть куда-то на яхте «Штандарт», уже разнесся по Петербургу. Как и другой слух - что позавчера Государя навестила его мать – вдовствующая Императрица и они проговорили о чем-то довольно бурно и долго. Впрочем, сегодня в коридорах обсуждалась в основном другая тема.
- Семен Михайлович, доброе утро!
- Здравствуйте, Петр Иванович. Но вот по поводу доброго утра я с вами, наверное, не соглашусь… день-то какой сегодня.
- Да, с тех пор как Государь приговоры конфирмовал, день этот добрым не назовешь. Однако, господин капитан первого ранга, скажу вам, что служить надобно, а не гешефтами заниматься. И я считаю, что сии капитан-гешефтмахеры свою казнь заслужили. А уж этот шпак Витте – тем более. И никто меня мнение об этом переменить не заставит…
- Stern board, captain![3]Не надо гаффов. И не стоит считать меня этаким сторонником сих, как вы очень правильно заметили, капитан-гешефтмахеров. Я ваше мнение разделяю, но людей, с коими служил вместе не один год, все же жаль. А propos раз уж тема эта вам неприятна, напомните мне лучше, что у нас с бумагами по «Богатырю». И без чинов все же давайте, одно дело делаем.
- Все уже оформлено, госп… Семен Михайлович. Можно хоть сегодня наверх подавать.
- Ну что ж, пойдем в присутствие и займемся делами. Сегодня еще по «Ретвизану» должны документы подойти… Но честно вам признаюсь, что мысль о… печальном событии сегодняшней ночи будет меня преследовать весь день.
Пока не только в Адмиралтействе, но и в других присутственных местах, квартирах и на улицах Санкт-Петербурга, если не всей России, обсуждали предстоящие события, в кронверке Петропавловской крепости, на Артиллерийском острове, стучали топоры. На том же самом месте, где при Николае Первом казнили пятерых декабристов, его потомок, Николай Второй, повелел повесить четверых «главных» фигурантов по делу о растранжиривании и расхищении средств Государства Российского, приговоренных по решению суда к смертной казни.
В это время на станции Луга одновременно остановились два литерных поезда – один, на котором выехал из столицы царь, выбравший такой путь в Либаву, и второй, на котором в Германскую Империю возвращался российский посол. Из одного состава в другой перешло, стараясь остаться незамеченными, несколько человек. И поезда, погудев на прощание, один за другим покинули станцию.
Тем временем день в столице империи понемногу сменился сумерками. Камеры заключенных, ждущих ответа на апелляции, одну за другой посетила внушительная делегация из коменданта крепости, начальника тюрьмы и нескольких судейских чинов.
Выслушав принесенные ими известия, Сергей Юльевич Витте побледнел и произнес слегка дрожащим голосом по-французски: - C'est trop - осознанно или невольно повторив слова декабриста Пестеля в такой же ситуации. После чего шагнул в сторону и уселся на койку, не сумев устоять на трясущихся ногах.
Бывший адмирал Верховский выслушал приговор спокойно, только дергающийся правый глаз выдавал его волнение. Другой бывший адмирал, Чихачев, оказался менее стойким и неожиданно расплакался, повторяя негромко: «Служил верой и правдой. Верой и правдой, Господи…». Сотрудник же Витте Николай Гурьев вообще упал в обморок, и к нему пришлось срочно вызвать врача.
Сумерки сменились полной темнотой. Казалось, тучи заволокли небо, чтобы скрыть от него творящийся на земле ужас…
Приговоренных, переодетых в длинные белые балахоны, вывели из тюрьмы и, в сопровождении десятка жандармов повели к кронверку. На всем пути следования процессии, спиной к ней, словно выражая этим презрение идущим, стояли безоружные солдаты Преображенского полка в шинелях. Процессия двигалась неторопливо, причем приговоренные сами шли медленно, как бы стремясь оттянуть неизбежный итог.По дороге преступники могли поговорить друг с другом, но почти все они молчали, только Чихачев негромко молился вслух
Наконец они оказались внутри кронверка. При виде виселицы плохо стало не только Гурьеву, но и всем его трем спутникам. Впрочем, если бывалые моряки устояли на ногах, то Гурьева и Витте пришлось поддерживать сопровождающим жандармам на все время, пока один из секретарей суда громко вслух зачитывал приговор. Наконец, это действо закончилось, на головы приговоренных накинули мешки и, придерживая под руки, завели на эшафот. Откуда-то сбоку на эшафот проскользнул палач, словно сошедший со средневековых картин, даже в колпаке с прорезями для глаз на голове. Жандармы поддерживали совсем не стоящего на ногах Гурьева, а палач накинул каждому из осужденных петлю на шею, поверх колпака. Осмотревшись, поправил ее на Витте и отошел к рычагу, установленному на эшафоте чуть в стороне. Жандармы, повинуясь взмаху руки распорядителя, отпустили Гурьева и в то же мгновение палач дернул рычаг. Тела казненных повисли, дернувшись, в открывшихся под ними ямах. Несколько мгновений они висели, раскачиваясь. В это время кому-то из присутствующих при казни официальных лиц стало плохо. Один из врачей отвлекся, приводя его в сознание. Тем временем остальные врачи поднялись на эшафот, на котором были уложены снятые палачом с веревки тела казненных и, осмотрев их, констатировали смерть[4]. Трупы, не снимая колпаков, специально выделенные служители унесли с эшафота и сложили на телегу, которая сразу же покинула территорию крепости…
Германская Империя, Берлин, февраль 1902 г.
Берлин, столица молодой, появившейся всего тридцать лет назад империи, выглядел, особенно с точки зрения его русских гостей, весьма провинциально, чем-то напоминая Москву. Нет, конечно никуда не исчезли с улиц толпы людей, как и новинки прогресса в виде электрических трамваев. Как не исчезли с его улиц и прекрасные памятники архитектуры, как, например, Оперный театр на Унтер-ден-Линден, здание Рейхстага или Королевской библиотеки. Но не они определяли внешний вид города, которому не хватало чего-то, что носилось в воздухе и проглядывало в облике великих столиц, вроде Лондона, Парижа, Вены или Санкт-Петербурга. Берлин представал перед гостями в основном городом десятков заводов и домов - «заводских казарм». Кайзер Германского Рейха и король Пруссии Вильгельм Второй хотел, чтобы Берлин был признан «самым прекрасным городом в мире», для чего он должен был стать городом памятников, проспектов, величественных зданий и фонтанов. Но пока, как он сам признавал: «В Берлине нет ничего, что могло бы привлечь иностранца, за исключением нескольких музеев, замков и солдат». Возможно, с целью увеличить число привлекательных для любопытных путешественников объектов, он и затеял строительство монументального Берлинского кафедрального собора. Мимо этой стройки проехала карета с русским послом и его спутниками, направляясь к Городскому дворцу, на прием к императору Вильгельму II.
Сам посол, маленького роста, со старомодными бакенбардами, изысканно и тщательно одетый, разговаривал с сидящем напротив человеком в мундире полковника Преображенского лейб-гвардии полка с неприкрытым почтением. Из-за чего «полковник Михайлов» несколько раз делал ему замечания, вынуждая Николая Дмитриевича извиняться…
Не успела карета остановиться у дворца, как ее встретил дежурный офицер и, поздоровавшись, проводил к кабинету кайзера. Первым в кабинет пригласили посла, а его спутники, устроившись в приемной, приготовились ждать результатов разговора.
Вильгельм Второй был личностью эксцентричной, увлекающейся, непостоянной и очень тщеславной. Не зря его подданные говорили про него: «Наш кайзер хочет быть брандмейстером на каждом пожаре, невестой на каждой свадьбе и почившим в бозе на любых похоронах», отмечая его стремление быть всегда центром внимания любого общества. Его неожиданные выступления и противоречивые решения стали причиной немалого количества седых волос и неожиданных отставок министров и чиновников. И его кабинет был отражением своего хозяина. Украшенный многочисленными картинами и изречениями на стенах, с большим письменным столом, он вначале казался мало чем отличающимся от остальных. Но стоило приглядеться - и за столом вместо обычного стула или кресла видно было специальное приспособление, оснащенное кавалерийским седлом. На котором император, если не удавалось покататься на лошади, проводил не менее пяти часов в день. А картины и изречения оказывались подобраны эклектично и выдавали неустоявшийся круг интересов и предпочтений императора. Впрочем, при всей неоднозначности его характера Вильгельм умел держать слово и настойчиво добиваться тех целей, которые он считал самыми важными.
Кайзер встретил своего гостя, стоя у стола, выказывая немалое уважение послу.
- Добрый день, Ваше Императорское Величество, - куртуазно поклонился Остен-Сакен. – Приношу извинения за свою настойчивость… Я привез вам личное послание моего Императора, посему и вынужден был просить срочной аудиенции.
- Добрый день, граф, - сдержанно кивнул в ответ кайзер. – Очень интересно. Что-то я не вижу в ваших руках ничего…
- О да, Ваше Императорское Величество, послание находится в приемной.
- Да? – удивился Вильгельм. – Несколько… необычно, - и потянулся к звонку для вызова дежурного офицера. – Кого пригласить?
- Полковника Михайлова, Ваше Императорское Величество, - еще раз поклонился посол, и изящно развел руками,
- Пригласите полковника Михайлова, - приказал кайзер заглянувшему в кабинет адъютанту. Тот на секунду вышел и появился, сопровождая полковника.
- Ни…, - от неожиданности поперхнулся кайзер, но опомнился. И тут же попросил офицера и посла оставить их наедине для приватного разговора с посланником Российского Императора.
- Ники, черт меня побери! Это что за маскарад? И… где твоя борода? Ты совсем на себя не похож! – Вильгельм от удивления даже сел на свое кресло-седло.
- Была необходимость, Вилли, - улыбнулся Николай Второй, он же «полковник Петр Михайлов». – Сейчас все заинтересованные лица полагают, что я нахожусь на яхте «Штандарт». А мне надо обсудить с тобой ряд вопросов tête à tête[5]…
- А это ты здорово придумал, Ники! – сразу же загорелся германский император. - В кои-то веки мы сможем с тобой спокойно поговорить! Без этих министров, адмиралов, генералов и прочих разных советников с их подхалимским мордами и глубокомысленными советами на пустом месте…
- Вот именно, - прервал Николай собиравшегося по своему обыкновению закатить на пустом месте небольшую речь кайзера. Откровенно недоумевающий от такого внезапного изменения привычного поведения Вильгельм немедленно замолчал и с интересом уставился на своего племянника.
- Кузен, ты, наверное, уже знаешь от доброжелателей, - царь усмехнулся так, что Вильгельм невольно вздрогнул, - что мною принято решение, пока не озвученное, аннексировать северную часть Маньчжурии. Сам понимаешь, российские владения на Дальнем Востоке без такого округления границ весьма и весьма уязвимы. Но… я ожидаю сильного противодействия. В первую очередь от англичан, которые, признайся, и к твоим планам и начинаниям относятся отнюдь недружественно. И которые почему-то считают, что они одни должны определять, кому и что дозволено иметь. Не ты и я, заметь, а «дядя Берти» и его министры. И они уже науськивают на нас своих новых вассалов - японцев…
- Я всегда утверждал, что главная опасность – желтая! И святой долг всех христианских цивилизованных стран поддерживать друг друга в борьбе с восточным варварством…, – пытался начать свой новый монолог кайзер.
- Нет, Вилли. Восточные варвары не стали бы опасны, не поддерживай их цивилизованные страны. А это в первую очередь, Англия, и во вторую – Северо-Американские Штаты. И эти же страны, хочу тебе заметить – твои и мои главные соперники. Точнее даже противники. Они бы хотели ввергнуть наши с тобой страны в такое же варварство, как азиатов, и править миром без нас. Скажешь нет? Вспомни, как прореагировали островитяне на усилия твоих поданных по развитию заморской торговли и на постройку флота для ее защиты? – Николай, неожиданно для Вильгельма, привыкшего к тихому, даже робкому поведению и молчанию своего сегодняшнего собеседника, вел себя жестко и напористо. Кайзер с удивлением внимал его логически выверенной, хотя и лишенной обычных украшений, но очень убедительной речи. – Вспомнил? А теперь посуди сам – я вынужден буду адекватно реагировать на такое поведение. И это может привести к печальным последствиям, не стану скрывать, как для моей страны, так и для твоей. Не говоря уже о прочих…
- Моей? Но ведь ты – союзник Франции, - неожиданно высказал вслух свою потаенную мысль германский император, уже мысленно составлявший планы возможной войны с ненавистной республикой и мечтавший о триумфальном въезде в Париж.
- Да. Но я не собираюсь таскать для нее каштаны из огня. А если ты полагаешь, что островитяне дадут тебе разбить ее, пользуясь моими затруднениями, то ты ошибаешься. Их политика заключается в том, чтобы не дать усилиться ни одному из остальных участников «европейского концерта». И они предпримут всё, чтобы спасти Францию, как твоего соперника. Вплоть до того, что переманят остальных участников Тройственного союза на свою сторону.
- Австрия никогда не перейдет на сторону моих врагов, - только и смог возразить Вильгельм, великолепно помнивший поведение австрийцев в ту же Крымскую войну.
- Да? А не напомнишь мне, кто сражался с войсками твоего деда под Садовой? Кто поддерживал англичан и французов против моего прадеда? Который, напомню, спас этих неблагодарных от венгерской революции. И они презлым ответили на его предобрейшее, – усмехнулся Николай. – Пойми, сейчас появилась уникальная возможность решить все проблемы твоей и моей страны мирным путем. Франция первой не откажется от союза со мной из опасения остаться с тобой один на один. Но и поддерживать мои азиатские стремления не станет – мои войска нужны ей в Европе, против тебя. Зато я могу уговорить ее пойти на компромисс с тобой, в обмен на твою поддержку. А создав континентальный союз против Англии, мы сможем сдвинуть ее с пьедестала, как они считают, единственного мирового владыки. Подумаешь, империя, над которой не заходит солнце…
- Не уверен, что из твоих предложений что-то получится, но давай обсудим это подробней. И как ты представляешь оформление нашего с тобой комплота?
Так, с одного разговора, начала твориться история, которая, как известно, не знает сослагательного наклонения.
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1902 г.
Расположенный по Дворцовой набережной, двадцать шесть, построенный по проекту архитектора Резанова роскошный дворец, иногда именуемый «Владимирским» в честь проживавшей в нем великокняжеской семьи, никогда не пустовал. Но последнее время оживление в самом дворце и рядом с ним превращалось в некое подобие вавилонского столпотворения. Особенно в такие дни, когда на обед приглашались офицеры какого-нибудь из подчиненных хозяину лейб-гвардейских полков. Да, хозяином дворца был сам командующий войсками столичного, Санкт-Петербургского округа и гвардии, президент Императорской Академии Художеств, дядя царя великий князь Владимир Александрович. Впрочем, хозяином у себя дома он был скорее номинальным, как и командующим. Ленивый сибарит и гурман, Владимир был больше занят описанием очередных замечаний к только что съеденному обеду или картинами очередного заинтересовавшего его художника, чем управлением войсками, которое он свалил на своего начальника штаба. Так что правила в доме и семье его жена, княгиня Мария Павловна, до замужества носившая титул принцессы Мекленбург-Шверинской. Амбициозная и честолюбивая, она самоуверенно считала, что ее семья имеет право на одно из первых мест в иерархии империи, при этом даже не сменив религию – протестантство, на полагающее российской княгине православие. Если не императорское, то хотя бы первых и единственных советников и наставников молодого царя и его супруги. «Тетя Михень», поняв, что ее муж не стремится занять это место у ушей государя, попробовала сама стать наперсницей и опекуншей государыни. Но действовала столь прямолинейно, что получила немедленный решительный отпор, в результате она возненавидела и Александру Федоровну, и ее супруга. Она откровенно радовалась рождению в царской семье одних девочек, с ее подачи «в свете» сплетничали о царствующей семье, выставляя их несоответствующими своим высоким обязанностям. Владимир, при всей его апатичности, целиком поддерживал свою супругу. Которая, все больше возносясь в своих мечтах, уже видела если не самого Владимира, то любимого сына Кирилла в горностаевой мантии на императорском троне. А упустить возможности, открывшиеся в связи с неожиданными новыми делами царя, она не могла никак. Поэтому последнее время обеды во Владимирском дворце стали ее пышнее и многолюднее, чем раньше. А ее придворный штат, уступавший по численности и пышности только императорскому, вовсю разносил слухи по знакомым о том, что бедный император после болезни совсем «оскудел умом», раз приказывает казнить преданных Престолу слуг и ссорится со всеми подряд, от собственной жены и матери, до бывшего генерал-адмирала и бывшего военного министра. А уж его нововведения! Восстановление в новом качестве чина и должности канцлера, с утверждением на эту должность «сибирского отшельника», Алексея Павловича Игнатьева, вместе с преобразованием Государственного Совета в представительный орган власти, вообще считались княжной «предательством исконных основ самодержавия».
Так что сейчас у парадного подъезда дворца толпились молодые и старые офицеры лейб-гвардии Гусарского полка, неторопливо расходясь и обсуждая прошедший обед, присутствие на нем столь неожиданных лиц, как великие князья Николай Николаевич (младший) и Сергей Михайлович. Некоторые, впрочем, ждали выхода корнета Бориса Владимировича, сына хозяина дворца, чтобы продолжить веселье по-гусарски, вне строго придворного этикета, где-нибудь у цыган.
В это время в рабочем кабинете Владимир Александрович и Мария Павловна разговаривали с Николаем Николаевичем и Сергеем Михайловичем.
- … Я считаю положение очень серьезным, - искоса поглядывая на свою жену, пытался объяснить свою позицию Владимир. – Племянник, по моему мнению, показал полную неспособность к нормальному управлению и даже, на мой непросвещенный взгляд, некую неправильность в своих мысленных построениях…
- Скажите уж прямо – признаки сумасшествия, - рыкнул Николай Николаевич, озабоченный неожиданными изменениями в поведении племянника. А также его упрямым нежеланием выслушивать наставления более старших и опытных в делах родственников, особенно, конечно, лично его, Николая Николаевича. К тому же пример Алексея Михайловича заставлял великого князя переживать за его должность инспектора кавалерии.
Мария Павловна, поморщившись, неожиданно вступила в разговор.
- Не стоит преувеличивать, Николя, - со слегка различимой ехидной интонацией заметила она. – О сумасшествии никто, если подумать, и не говорит. Но то, что Его Величество плохо понимает, как надо управлять Россией, мне кажется, стало заметно уже всем. Даже Мария Федоровна[6] это отмечала еще при его восшествии на престол. А за то время, что он правит, это стало ясно, как мне кажется, всему свету…
- Хм… - кашлянул Сергей Михайлович, вступая в разговор. – Прошу меня простить, но я вынужден покинуть ваше общество. Так как не поддерживаю ваших взглядов и знаю, что мой отец придерживается одного со мной мнения…
- Вот как? – удивился Владимир,- Ну что же, не смею вас задерживать… господин полковник, - оскорбительно закончил он, назвав собеседника не по имени или титулу, а по чину. Но Сергей лишь усмехнулся и приложившись к ручке великой княгини, вышел из кабинета.
- Он все расскажет отцу, - заметил Николай, отвернувшись от закрывающейся двери. – И…
- А это ничем нас не затронет. Мы имеем полное право обсуждать действия нашего родственника, задевающего интересы всех нас, - тут же парировала Мария. – Необходимо собирать Семью и решать вопрос с престолом. Я согласна даже на Михаила[7] на престоле. Но столь кровожадные выходки Императора меня просто пугают. Вы же слышали, что он едва не набросился на бедного Алексиса и хотел, говорят, даже его избить? Я теперь боюсь даже появляться во дворце. А как он с Гневной разговаривал? Говорят, она по возвращении к себе упала в обморок. Как такое можно терпеть?
- Павел[8], скорее всего, будет на нашей стороне. Нас не поддержат Михайловичи. Да и сама, хм… Гневная, - Николай Николаевич уже успокоился и как военный, получивший задание, начал анализировать возможность его выполнения. – Но можно привлечь на нашу сторону Константиновичей. Особенно если пообещать амнистию по некоторым проступкам…
- Не думаю, что Минни будет против, - возразил Владимир. – Она не простила и не простит Ники казни Витте. Флот тоже взбудоражен казнями двух заслуженных адмиралов и наказаниями почти сорока других офицеров, и настроен недружелюбно. Кавалерия в вашем подчинении, а гвардия выполняет мои приказы. Да и кандидатуру Мишкина она одобрит, - при этом он промолчал, что явное нежелание Михаила взять на себя императорские обязанности приведет, как уже рассчитали он и его жена, к тому, что царем станет их сын, Кирилл Владимирович, как второй по порядку наследования. Сам Владимир не мог взойти на престол по вполне прозаичной причине – супруга его, как уже отмечалось, была неправославного вероисповедования.
Французская республика, Париж, март 1902 г.
«Париж, Париж! Ты всегда притягателен и элегантен, несмотря на время года. И если Лондон – финансовая столица, Вена – музыкальная, Берлин – военная, а Санкт-Петербург – северная, то Париж – культурная столица, если не мира, то Европы точно. С красивыми видами, что не маловажно. Которые не портит даже это уродливое металлическое наследство Всемирной Выставки[9], - Борис Савинков вдохнул свежий вокзальный воздух – воздух свободы и заграницы (если честно, то весьма воняющий угольным дымом и смазкой), посторонился, пропуская спешащую от соседнего вагона пятерку людей, негромко говоривших между собой явно по-русски. Проводил тревожным взглядом, потому что один из них показался ему смутно знакомым. Но тут же успокоился. – Даже если это жандармы, то без согласования с местной полицией они не могут его задержать. Разве что у них уже есть договоренность, - а Борис подсознательно был к такому готов, почему и начал планировать возможность сопротивления. Но эта группа не заинтересовалась одним из сотен попутчиков и, поймав извозчика, укатила по своим делам. Совершенно успокоившийся Борис неторопливо достал из жилетного кармана часы. До назначенного времени встречи было еще не менее часа, которое он решил провести в ближайшем бистро – все же на улице было достаточно холодно. - Зима. Она и в Европе зима…» - подумал он и, двигаясь по привокзальной площади к зданию с вывеской, попробовал все же припомнить, кого ему напоминал этот господин в дорогом костюме. Мысли неожиданно переключились на воспоминания о бегстве из России. Он вспоминал, как, скрываясь от жандармов, приехал в Архангельск из Вологды. Куда его неожиданно, до этого рассмотрение его дела было отложено на следующий год, выслали по делу петербургских социал-демократических групп «Социалист» и «Рабочее знамя» под гласный полицейский надзор. Неожиданно, но учитывая новые веяния в императорском окружении, вполне понятно. Там, в этом убогом провинциальном городишке, он познакомился с высланной туда же эсеркой Брешко-Брешковской и решил вступить в эту нелегальную партию. По плану он должен был получить указания и документы, как уехать в Норвегию. Но неожиданно оказалось, что уже через час отходит из Архангельска в норвежский порт Вардэ мурманский пароход «Император Николай I». Времени было в обрез, он рискнул, и поехал без паспорта и вещей. Заплатив за билет, просочился в каюту второго класса, откуда старался выходить пореже до прихода судна в Варангер-фиорд. Там он, решив рискнуть, подошел к младшему штурману.
- Я еду в Печенгу (последнее перед норвежской границей русское поселение), но мне хотелось бы побывать в Вардэ. Можно это устроить?
Штурман внимательно посмотрел на пассажира, но, не усмотрев ничего подозрительного, спросил. - Вы что же, по рыбной части? – посчитав Савинкова обычным коммивояжером.
- По рыбной.
- Что же, конечно можно. А почему же нельзя?
- У меня паспорта заграничного нет.
- А зачем вам паспорт? Сойдете на берег, переночуете у нас. А на рассвете обратным рейсом вернетесь в Печенгу. Только билет купите.
На следующий день пароход уже стоял на рейде Вардэ. Пока на борт поднимались чиновники норвежской таможни, Борис сел в арендованную заранее шлюпку и через пятнадцать минут был уже на территории Норвегии. Оттуда, из Вардэ, через Тронхейм, Христианию и Антверпен Савинков и приехал сюда, в Париж. Где готовилась важная встреча, на которую пригласили его, новичка, столь блистательно сбежавшего из России и готового к любой деятельности на благо революции.
Через час он уже звонил в дверь типичной французской квартиры в типичном подъезде с сидящей на входе консьержкой. Дверь открыл человек невысокого роста, худощавый, с черной вьющейся бородой и бледным лицом. Привлекали внимание юношеские, горячие и живые глаза на типичном лице местечкового жителя.
Поздоровавшись, Савинков представился своими подлинными именем и фамилией, и тотчас был приглашен в бедно обставленную комнату. В конце коридора Борис заметил плотно закрытую дверь. Встречавший его также представился. Это был известный Савинкову по рассказам Брешко-Брешковской Михаил Рафаилович Гоц, один из членов эсеровской партии, ратовавших за переход к методам народовольческого террора по отношению к российским властям. Об этом он и заговорил, едва начался разговор.
- Все эти попытки обдурить и ублажить народ ложными уступками вроде законосовещательного Совета и расправ с Карповичем, а также с наиболее коррумпированными сановниками, доказывают слабость и боязнь власти. Не так ли? – внимательно фиксируя реакции собеседника, произнес Михаил. – И мы должны пойти по пути наших предшественников - народовольцев. Террор, вот что способно окончательно деморализовать власть и поднять народ на борьбу. Агитационное значение террористических актов, считали руководители Боевой организации, заключается в том, что они приковывают к себе всеобщее внимание, будоражат всех, будят самых сонных, самых индифферентных обывателей, возбуждают всеобщие толки и разговоры, заставляют задуматься над многими вещами, о которых раньше им ничего не приходило в голову - словом, заставляют их политически мыслить хотя бы против их воли. Поэтому принято решение организовать боевую организацию партии.
- Поддерживаю, и готов принять самое деятельное участие в ней, - немедленно ответил Борис.
- Только в терроре? – опять внимательно наблюдая за собеседником, спросил Гоц. - Почему не в общей работе?
- Да, - коротко подтвердил Савинков. - Я террору придаю решающее значение. Но я в полном распоряжении центрального комитета и готов работать в любом из партийных предприятий.
Гоц внимательно слушал. Наконец он сказал.
- Я не могу дать вам ответ так сразу. Подождите, – и вышел из комнаты. Впрочем, вернулся он буквально через пару минут. Вместе с ним в комнату вошел человек лет тридцати трех, очень полный, с широким, равнодушным лицом и большими карими глазами. Это был, как впоследствии узнал Савинков, Евгений Филиппович Азеф. Представившись товарищем (заместителем) главы Боевой Организации, он сел и сказал, лениво роняя слова.
- Мне сказали, вы хотите работать в терроре? Почему именно в терроре?
Савинков повторил ему то, что сказал раньше Гоцу. Он добавил также, что считает убийство министра внутренних дел Сипягина важнейшей задачей момента. Толстяк слушал все так же лениво и молча. Наконец он спросил, словно преодолев свою лень.
- У вас есть товарищи?
Борис назвал Каляева и еще двоих, сообщил их подробные биографии и дал характеристику каждого. Азеф выслушал молча и, сказав, - Вы нам подходите, - стал прощаться. Вышли они вместе с Гоцем.
Вернувшись, Михаил передал Борису пачку франков и приказным тоном сказал.
– Вам надо уехать из Франции. Уезжайте в Женеву, поживите где-нибудь в пансионе, и проверьте, не следят ли за вами. Связь с организацией получите там же… Зайдете недели через две в городе Берне по адресу Блюменштрассе, семнадцать. Спросите Валентина Кузьмича Евграфова. Вы его только что видели в лицо. Все ясно?
- Более чем, -ответил Борис. Распрощались они уже как старые друзья.
И окрыленный Савинков покинул квартиру, предвкушая интересные приключения.
Французская республика, Париж, март 1902 г.
Здание министерства иностранных дел на набережной Кэ Д’Орсе строгого и лаконичного стиля, выполненное из желтого кирпича, в целом было типичным образцом зданий государственного назначения. Но благодаря цвету и размещению выглядело красиво и весело, несмотря на всю строгость линий. Зато внутри здания веселья незаметно было в самый сильный телескоп. Что легко объяснялось сложной ситуацией в мире, пусть даже старожилы этого здания не могли и припомнить, когда же международная ситуация была простой.
Сам министр иностранных дел, мсье Теофиль Делькассе, немало сделавший для преодоления намечавшейся к началу нового века международной изоляции Франции, просиживал в своем кабинете с утра до ночи. Правительство давно было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела. Ибо чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем сильнее русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло положение франко-русского союза в случае войны с Германией. Появившиеся же почти одновременно сообщения о заключении англо-японского союза, пока не оглашенных намерениях царя аннексировать Маньчжурию и о тайных переговорах немецкого и русского правительства обострили ситуацию до крайности. Один только договор можно было рассматривать как прямую угрозу не только России, но и Франции. А если добавить настойчивые, хотя и вежливые просьбы русских, передаваемые послом с регулярностью и пунктуальностью, достойной шваба (немца), то положение министра напоминало рыбу на сковородке. Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав – России, Франции и Германии. Делькассе не хотел в открытую ссорится с союзниками и отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, причем не привлекая Германию. На что русские пока ответа не дали.
Вот и сейчас мсье Делькассе с тоской и злостью в душе ждал очередного визита посла. И ему все больше и больше нравилась высказанная одним из клерков идея о переговорах с Англией. Удалось же достичь урегулирования «Фашодского кризиса», причем британцы показали себя вполне вменяемыми переговорщиками…
Посол Российской Империи появился в дверях кабинета точно в назначенное для аудиенции время, опять своей пунктуальностью неприятно напомнив о самом опасном противнике Республики. После краткого приветствия (виделись уже и вчера и два дня назад, так что нечего разводить китайские церемонии) князь Урусов сказал, доставая из папки, украшенной двуглавым орлом, лист отличной бумаги с каким-то текстом.
- Многоуважаемый мсье министр, учитывая дружеские и союзные связи наших двух стран, Его Императорское Величество Николай Второй лично рассмотрел возникшие в результате заключения англо-японского союза коллизии и предложил принять ваш вариант совместного ответа наших стран на данное событие. Передаю вам письменный вариант предложения, подписанный собственноручно Его Императорским Величеством и прошу указать предполагаемую дату вашего ответа на это предложение.
- Мсье посол, передайте Его Величеству Императору, что данный текст будет рассмотрен сегодня же. И о нашем согласии с ним будет доведено немедленно.
- Весьма рад, мсье министр, что нами достигнуто согласие по столь важному вопросу. Но у меня есть еще один, маленький вопрос. Меня просили передать ходатайство о возможности посещении верфей, заводов и порта города Тулон группой в главе с полковником Михайловым.
- Этот вопрос также будет рассмотрен сегодня. Я рассчитываю не позднее пяти часов пополудни дать вам удовлетворительные ответы на все ваши запросы, мсье посол, - Делькассе, приняв бумаги, встал, заканчивая аудиенцию, и проводил посла до дверей. Сердечно распрощавшись с князем, он немедленно вызвал служителя и потребовал подать коляску для поездки к премьер-министру.
Через три дня в газетах Франции и России был опубликован совместный меморандум:
«Союзные правительства России и Франции, получив сообщение об англо-японском договоре… с полным удовольствием усматривают в нем подтверждение существенных начал, кои, согласно неоднократным заявлениям обеих держав, составляли и составляют основу их политики.
Оба правительства полагают, что поддержание этих начал является вместе с тем обеспечением их собственных интересов на Дальнем Востоке.
Вынужденные, однако, с своей стороны, не терять из виду возможности либо враждебных действий других держав, либо повторения беспорядков в Китае… оба союзные правительства предоставляют себе в таком случае озаботиться принятием соответствующих мер к охранению этих интересов».
Прочитав опубликованную декларацию, Николай печально вздохнул и, бросив газету на стол, с раздражением произнес простонародную поговорку.
- С паршивой собаки – хоть шерсти клок.
Российская Империя, Полтавская губерния, конец марта 1902 г.
Карловская экономия герцогов Мекленбург-Стрелицких – одно из процветающих хозяйств в Полтавской губернии, приносившее немалый доход владельцам. На принадлежащих ей черноземах, под руководством одного из лучших управляющих господина Шейдемана, хороши урожаи пшеницы. А на худших землях сажают картофель и бобовые. Карл Карлович Шейдеман числился у герцогов лучшим не зря, он внимательно следил за всеми новинками в области ведения сельского хозяйства и умело торговался с наемными работниками, снижая расходы на рабочую силу. Последнее, над признать, сильно облегчалось положением крестьян в округе. «Освобожденные от крепости» с минимальными наделами, они вынуждены были наниматься на поденные работы за любые деньги.
В прошлом году урожай по всей округе был хуже, чем обычно. Даже трава росла хуже и сена запасли меньше. И лишь картофеля собрали как обычно, но его-то выращивали в основном как раз на полях экономии. Но плохой урожай имеет и другую, выгодную для Карла Карловича сторону – цены на зерно и картофель поднимаются, так что прибыль в этом году, может статься, будет и побольше, чем обычно. Именно поэтому Шейдеман приказал всем подчиненным ему управлениям не продавать крестьянам ни зерно, ни картофель. Эти бедняки все равно не смогут дать хорошей цены сейчас. А вот позднее пойдут на все, чтобы купить столь необходимый им семенной материал. Да и перекупщики, набегавшись по соседям и не получив нужного объема закупок, рано или поздно поднимут цены и придут к нему с поклоном, купив все, что он продаст.
И ничего, казалось, не произошло. Крестьяне, выслушав отказ, смиренно вернулись к себе, в свои нищие и грязные жилища, переживать свою беду самостоятельно. Поэтому тем неожиданней оказалось для Карл Карловича появление у стоящих на окраине амбаров толпы крестьян на подводах, с вилами и дубинками. Стоявшие на охране сторожа, Иван Кольцо и Ефим Себко, против полусотни мужиков ничего сделать не могли и сразу побежали с докладом в имение. Но пока они бегали, пока Карл Карлович собирался и созывал работников, толпа вскрыла амбары и увезла почти все семенное зерно. Так что разъяренный управляющий явился на место событий к шапочному разбору, ловить конский топот. Пришлось ему вызывать исправника. Но не успел тот добраться до Карловки, как в ночь на поле Варваровского управительства явилась воровать картофель толпа крестьян села Варваровки, и опять не менее полсотни человек, вооружённых вилами и палками.
Пока исправник пытался разобраться с кражей зерна, в которой, как выяснилось, участвовали крестьяне деревни Поповки, как те же крестьяне с мешками и повозкам снова появились с криками под Варваровским управительством, но были прогнаны управителем Тимошенко с собранными им экономическими рабочими.
Шейдеман уже и не знал, что предпринять. Исправник Старицкий, отправляясь с докладом в Полтаву, рассказал, что крестьяне наслушались агитаторов. Которых и к ответственности нельзя привлечь, поскольку они рассказывали о своих партийных программах, все в рамках разрешенного Государем. Только от темные селяне поняли это по-своему и, «боюсь, сие нововведение обернется большой бедой», закончил он свою речь.
- Буду молить начальство прислать на подмогу казачков или солдатиков, - добавил он.
Между тем события неслись галопом. В Мартыновском управительстве в ночь на тридцатое марта крестьяне, прогнав сторожей, забрали около семисот пудов экономического картофеля. Днем тридцатого марта бунтовщики явились на ста подводах на хутор Вакулиху и забрали на глазах всех служащих до двух тысяч пудов картофеля.
А первого числа в Карловку приехал помещик Роговский с семьей и просил временно приютить его.
- Чьто твориться, Карл Карлыч! Прямо последние дни наступають, - рассказывал он за обедом своим несколько необычным говором, неожиданно смягчая согласные в словах. - Ночью подожгли дом. Пока же мы со слугами его тушили, толпой вскрыли амбары и забрали все подьчистую. Весь картофель, все сено и зерно. И дом отстоять не удалось, посему пришлось искать вашего гостеприимства, - горевал помещик. - Было слышно, что господин исправник за войсками отправился? – с надеждой глядя на управителя, на которого ранее смотрел несколько свысока, спросил он.
- Отправился, но пока никаких результатов нет, - горестно вздохнув, ответил Шейдеман, запив печальное известие глотком хорошего «бордо».
- Жаль, жаль. Но я слышал, мой соседь, Фесенко, вы его знаете, отправил на имя его высокопревосходительства господина Сипягина телеграмму.
- Будем ждать, - развел руками управляющий. – Пока никаких сообщений из столицы не поступало. Остается только надеятся.
Неизвестно, что подействовало сильнее – доклады от властей, или тревожные телеграммы помещиков и обывателей. Но через три недели после начала беспорядков, к тому времени перекинувшихся, по слухам, не только на другие уезды Полтавской, но и на Харьковскую губернию, прибыли войска.
В Карловку прибыла полусотня казаков. А всего, как потом писали в газетах, для подавления беспорядков выделили девять батальонов пехоты, десять казачьих сотен и жандармский эскадрон. Для руководства ими приехали командующий Киевским округом генерал Драгомиров с министром внутренних дел и шефом жандармов Сипягиным. Полиция и армия обычно окружали восставшие деревни, после чего в них начиналась первичная экзекуция, сводившая к порке кнутом и изъятии награбленного. А затем самых виноватых арестовывали и этапировали в ближайшую тюрьму.
Однако в Поповке все пошло не так. Крестьяне, собравшись «миром», решили на сходе сопротивляться и не отдавать никого из своих на расправу. Поэтому появившихся у околицы казаков встретила толпа. Угрюмые крестьяне стояли стеной и не обращали внимания на увещевания сотника Листницкого. Когда же он приказал казакам двигаться вперед, толпа неожиданно ощетинилась вилами, кольями и косами.
- Прямо фаланга, - восхитился от неожиданности, усмиряя рвущегося от неожиданности коня, Евгений. – Казаки! Винтовки… готовь! – приказал он. Казаки, не успевшие тронуться с места, выровняли ряды и не спеша приготовились к стрельбе.
- Заряжай! Пли! – увидев, что крестьяне не реагируют на оружие, приказал Листницкий.
Залп получился дружным и прицельным, хотя сотник и не уточнял куда стрелять. Толпа на мгновение напомнила фигуру из игры «городки», в которую попало, вопреки правилам, сразу несколько бит. Потом раздались испуганные крики, смешавшиеся с воплями раненых и ревом бросившихся в атаку казаков. Испуганные крестьяне бросали импровизированное оружие и бежали куда глаза глядят. Казаки, обозленные сопротивлением, в азарте погони настигали их и секли нагайками, сбивали с ног лошадиными крупами, били ножнами шашек. Потом, ворвавшись в деревню, и разогнав крестьян по избам, раззадоренные казаки схватили несколько попавших под горячую руку крестьянок. Которых и изнасиловали прямо на улице. Причем несколько насиловали, а остальные, не слезая с коней, не давали мужикам подойти.
Листницкому с трудом удалось навести порядок, после чего приехавший с полусотней пристав с помощником арестовали пару уцелевших крестьян, участвовавших в грабежах.
Когда казаки уезжали, на окраине деревни, куда снесли убитых, стоял женский вой.
Российская Империя, Царское Село, апрель 1902 г.
- Хорошо, Екатерина, я довольна. Ступайте, - милостиво кивнув, Александра отпустила гофлектрису Шнейдер[10]доложившую ей о поведении и учебе девочек. Но на самом деле Александру Федоровну беспокоило совсем другое. Поэтому, как только Трина, как прозвали гофлектрису в Семье, вышла из кабинета, императрица резко встала и, с перекошенным готовой начаться истерикой лицом, подошла к иконостасу.
«Господи Боже, за что караешь меня? – перекрестившись, императрица опустилась на колени и остановившимся взглядом смотрела на старинную икону, изображающую Святую Троицу, мысленно читая молитву. Однако, посторонний наблюдатель заметил бы, что никакого облегчения эти нехитрые действия ей не принесли. Подойдя к столу, она машинально схватила лежавший на бумагах карандаш и сжала его, словно пытаясь раздавить.
«Нет, нет и нет. Не верю, что все дело в моей тетушке, - мысли текли по уже накатанной колее. – Но ее смерть и резкая перемена в поведении Ники… неужели все-таки он не любил меня, а лишь пытался использовать для того, чтобы втереться Грэнни[11] в доверие? И все его красивые слова, все, все… Но меняться он начала раньше. Незаметно для других, может быть. Только не от меня… И в постели, - она покраснела и потупилась, - стал вести себя иначе. Не сразу, но… и вообще последнее время ведет себя как сатир, - она опять покраснела, вспомнив принесенную Тутельс[12] историю с прачкой,- В Москве, во всяком случае вел. И скрывает от меня постоянно мысли и задумки, и уезжает куда-то инкогнито. Словно и не Ники, а кто-то посторонний, с его лицом и телом. Да и Иман, некогда любимый пес мужа, как-то странно на него реагировал. Словно почуял что-то чужое. А может…? Говорят, собаки и кошки могут чувствовать потустороннее… Неужели - доппельгангер?[13] – несмотря на полученное образование, а может и благодаря ему, Алиса была весьма суеверна. Суеверие и мистические настроения императрицы привели к тому, что у российского престола крутились всякие предсказатели и юродивые. – Надо бы как-то незаметно проверить… Но как… Филип! Только как, не выдавая моей догадки, заставить его проверить натуру Ники? – императрица слегка успокоилась, пытаясь придумать лучший способ, как использовать Филиппа Вашона для проверки своих догадок. Черногорские принцессы – Анастасия, герцогиня Лейхтенбергская и Милица, жена великого князя Павла, уверили императрицу, что он не колдун и не маг, а настоящий христианский целитель и провидец. Когда императрица вновь забеременела, в полном согласии с предсказаниями Вашона, он получил степень доктора медицины и чин действительного статского советника. Однако в предсказанный срок, родилась четвертая дочь, Анастасия. Француз объявил, что рождение девочки вместо мальчика, которого обещали звезды, доказывает необычность ее будущей судьбы, а двойная линия жизни на ладони - знак защиты и спасения от опасностей. Но императрица, несмотря на эти объяснения, несколько охладела к провидцу. Однако теперь она готова была от отчаяния воспользоваться любым, самым незначительным шансом.
В дверь, постучавшись, вошла камер-юнгфера.
- Государыня, к Вам – герцогиня Лейхтенбергская!
- Пусть войдет! – приказала Александра, подумав - «Это знак провидения! Сейчас я уговорю ее прислать мне милейшего Филиппа, а уж он-то найдет ответы на мучающие меня вопросы».
Китай, Ляодунский полуостров, Порт-Артур, май 1902 г.
Ясное весеннее утро неторопливо переходило в день. Солнце, поднимаясь над Порт-Артуром, все сильнее освещало город и окружающие его серые скалистые горы.
В порту и городе, несмотря на раннее время царило необычайное оживление. Впрочем, необычайным оно показалось бы какому-нибудь постороннему наблюдателю. Местные же жители, во-первых, за год уже привыкли к оживлению, царившему в городе и окрестностях после прибывшего сюда, в отдаленные от материковой России городки целого десанта государственных контролеров и жандармов. Во-вторых, сегодняшнее событие было настолько нерядовым, что практически весь город, а не только работники, военные инженеры и армейцы, поднялся с первыми петухами. Сегодня в город, задуманный и основанный как одна из главных баз флота, наконец-то возвращалась из Владивостока Тихоокеанская эскадра. Возвращалась, чтобы остаться здесь, как в главной базе новообразованного Тихоокеанского флота, включающего ныне Тихоокеанскую эскадру, Сибирскую флотилию и Крейсерский отряд. Последние два соединения продолжали базироваться на Владивосток, но подчиняться теперь должны были командованию флота, расположенному в Порт-Артуре.
Потому и спешили сейчас нарядно одетые горожане и даже вездесущие китайцы, японцы и корейцы к порту, в который вскоре должны были войти корабли.
Порт-Артур с моря казался очень негостеприимным и суровым. Взгляду с борта подходящего к городу корабля сначала открывался длинный горный хребет, круто обрывающийся в море. От огромных угрюмых желто-серых скал и ущелий, голых, лишенных даже зарослей кустарника, не говоря уже о деревьях, веяло тоской и холодом. Только поблескивающие на солнце стволы орудий несколько оживляли вид плоских вершин этих гор. Справа от прохода во внутреннюю гавань на отколовшемся от основного массива и остановившемся при падении в море скалистом утесе располагалась батарея, так и называвшаяся «Электрический утес», вооруженная мощными одиннадцатидюймовыми пушками (доставка которых из Либавы и установка на батареи потребовали немалых усилий). Оснащенная собственной электростанцией, питающей установленные электрические прожектора, что и послужило основанием для ее названия. Конечно, сейчас, в свете нарождающегося дня прожекторов видно не было, но стволы орудий, пусть укрытых за брустверами, ярко сияли под солнечными лучами.
- Видны как специально - для облегчения пристрелки, - проворчал, опуская бинокль, младший артиллерийский офицер «Ретвизана» Кетлинский.
- Нет смысла возмущаться, Казимир Филиппович, - ответил ему командир броненосца, капитан первого ранга Щенснович. - Нельсон утверждал, что пушка на берегу равна десяти на борту корабля. И видны они стали только сейчас. Когда мы почитай вплотную к берегу подошли. Я думаю, пока вы будете подходить и пристреливаться, вас изобьют настолько, что не до боя будет…
- Позвольте не согласиться, Эдуард Николаевич, - Кетлинский не удержался от спора, - эти слова были сказаны в эпоху, когда самым сильным оружием деревянного корабля были гладкоствольные орудия. В нашу эпоху, при наличии брони и мощных фугасных, а также осколочных и шрапнельных снарядов, это утверждение не совсем верно. Напомню, что под Кинбурном бронированные корабли спокойно бомбили город, несмотря на ответный огонь. Ныне же даже наш корабль сможет обстрелять вот такую хорошо видимую цель, держась на расстоянии, уменьшающем действенность ответного огня. Оттуда, например, – он указал на следующий за ними в кильватер «Севастополь».
- С той позиции батарею почти и не видно. Опасаюсь я, Казимир Филиппович, только одного… Что наш спор мы скоро сможем разрешить на практике, - ответил Щенснович. – Нисколько не удивлюсь, если в течение месяца японцы нам не объявят войну.
- Японцы – нам? – удивился вахтенный офицер Оленев. - Извините, господин капитан, но я не верю, что какая-то Япония может бросить вызов нам.
- Почему не может, Григорий Николаевич? – ответно удивился Кетлинский. - Здесь и сейчас они сильнее нас, даже если просто посчитать одни броненосные корабли. А потом им могут помочь их союзники - британцы. Недаром нас сразу направили сюда, без обычного захода в Кронштадт и Высочайшего смотра. И не только нас, как вам известно. Даже недавно вошедшие в строй «Палладу» и «Диану», кои уже в Порт-Артуре нас ждут. А теперь, после Высочайшего Манифеста об аннексии Северной Маньчжурии, ожидать можно всего.
- И я в этом полностью вас поддерживаю, Казимир Филиппович, - согласился командир «Ретвизана». – Одни азиаты ни за что не осмелились бы противостоять России. Но имея союзников в Европе…
- Эти коварные союзники могут помочь, а могут и нет. Полагаю, что японцы, при всей их азиатской сущности, не станут рисковать ради сомнительного удовольствия иметь таких союзников, - ответил Оленев и тут же, извинившись, вернулся к своим обязанностям, отдав приказание матросу, стоявшему за штурвалом.
Броненосец, вслед за идущим головным «Петропавловском», входил в гавань по недавно расчищенному, но пока еще узкому фарватеру.
А в гавани их уже ждали украшенные флагами расцвечивания крейсера «Алмаз», «Диана», «Паллада», «Дмитрий Донской» и «Адмирал Нахимов». Теперь Тихоокеанская эскадра собралась в гавани Порт-Артура почти в полном составе. Не хватало лишь приписанного к ней крейсера «Новик», которого затянувшиеся испытания задержали на Балтике до отправления русского отряда на коронацию Эдуарда. А еще - броненосного крейсера «Владимир Мономах», недавно ставшего стационером в Чемульпо.
Теперь русский флот на Тихом океане состоял из двух частей, базировавшихся на Порт-Артур и Владивосток. В Порт-Артуре стояла Тихоокеанская эскадра из пяти броненосцев: «Ретвизан», «Полтава», «Петропавловск», «Севастополь», «Пересвет»; броненосных крейсеров «Адмирал Нахимов», «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской», трех бронепалубных крейсеров. А во Владивостоке - Крейсерская эскадра, включающая - броненосные крейсера «Рюрик», «Россия» и «Громобой» с приданным им бронепалубным крейсером «Варяг» и Сибирская флотилия из легких сил.
Считалось, что такое разделение русского флота заставит японцев также разделить силы. К тому же производить крейсерские операции на тихоокеанских маршрутах удобнее именно из Владивостока.
Российская Империя, Северная Маньчжурия, под Харбином, июнь 1902 г.
По равнинной местности, покрытой зарослями гаоляна, неторопливо двигалась, выбросив вперед и в стороны парные дозоры, колонна кавалерии. В середине которой, вслед за группой всадников в офицерских мундирах, пылило две арбы. Необычность колонне придавала неожиданное сочетание всадников, обмундированных в казачьи и армейские мундиры, да наличие нескольких странных тяжелых ружей с торчащими сверху кривыми магазинами у четверки конников. Впрочем, знатоки оружия сразу узнали бы в них творение датских гениев лейтенанта Шоубое и капитана Мадсена – ручной пулемет «Мадсен», названный в России ружьем-пулеметом. Это оружие недавно, всего два год назад, пошло в серийное производство на заводах этой фирмы. А внимательно приглядевшись к скачущему в центре колонны всаднику в генеральском мундире, многие узнали бы и генерал-губернатора недавно присоединенного к России Северного Манджурского Края, Алексея Николаевича Куропаткина. Рядом с ним, на породистом кавалерийском коне, ехал всадник в мундире драгунского ротмистра Приморского, короля датского Христиана Девятого, полка.
- … Значит, вы, Александр Иосифович, полагаете, что это оружие будет весьма необходимо? – заинтересованно разглядывая скачущего неподалеку «автоматчика»[14], спросил генерал-губернатор.
- Обязательно, ваше… хм, приношу извинения, Алексей Николаевич, - смущенно ответил, забывший о приказании «без чинов», офицер. – Ибо уже видел действие сих машин в боях против хунгузов[15]. В отличие от пулеметов «Максима» «мадсены», как вы сами изволите видеть, легки, всегда готовы к действию и позволяют открывать массированный огонь даже на скаку.
- Но ведь действительность этакого огня будет весьма невелика? Сколько напрасно выпущенных пуль, - покачал головой генерал-губернатор.
- Однако неожиданно мощный и скорый огонь небольшого отряда деморализующе действует на противника. Не хуже залпового огня роты, как минимум… Да и потери наносит, особенно по плотным порядкам, отнюдь на малые, - возразил ротмистр.
- Что же, я склонен вам верить, Александр Иосифович, - снисходительно согласился генерал. – И скоро мы прибудем?
- Еще не более получаса, Алексей Николаевич.
- Вот и хорошо, - обрадовался генерал. И улыбнувшись, добавил. – Стар я стал, Александр Иосифович, тяжко такую дорогу переносить… Эх, вот помнится в Туркестане с Кауфманом…
Пока Его Высокопревосходительство предавался беседам с «фронтовыми офицерами» и воспоминаниям, отряд неторопливо пересек очередную долинку и поднялся на взгорье, с которого уже стала видна и деревня. От обычных российских сел ее отличала довольно высокая насыпь с частоколом, окружающая не только дома, но и сравнительно большой выгон для скота. Ничего не поделаешь, набеги шаек местных бандитов быстро приучили переселенцев защищаться. Тем более, что на каждое поселение «от казны» выдавалось не менее дюжины «берданок» с сотней патронов на каждую. И если учесть, что в большинстве деревень пока оседали в основном отставные солдаты, еще не забывшие, что делать по любую сторону от ствола – хунхузам стало тяжеловато проводить свои набеги.
Вот и сейчас генерал-губернатор с отрядом отправились в Новоселово не просто из любопытства. На деревеньку новоселов уже несколько раз пытались напасть небольшие банды хунхузов, но получив отпор, поспешно удирали. Недавно же Новоселовку настигла новая беда – очень серьезная и организованная банда решила не просто ограбить русских, а заставить их платить постоянную дань. Но не на тех напали. Каким-то образом поселенцы выследили логово хунхузов и во внезапном нападении уничтожили большую часть банды. А заодно захватили главаря и нашли очень интересный труп его советника. Настолько интересный, что этим заинтересовался сам Куропаткин. Так как «советник» был, по донесению, не китайцем, а японцем…
А ведь сначала, когда его отстранили от должности, Алексей Николаевич, честно говоря, на Государя обиделся. Еще бы, его, боевого офицера, опытного полководца и заслуженного деятеля – и всего лишь в распоряжение министра. Этого выскочки, «момента» и ученого сухаря Редигера… Но затем Император удостоил его личной аудиенции и, объяснив, что нисколько не ревнует к его славе и не собирается ее преуменьшать, намекнул, что его ждет пост, на котором его туркестанский опыт будет весьма востребован. А войти в Историю человеком, который обустроил и привел к цивилизации для России новые дикие азиатские земли столь же почетно, как военным триумфатором. Еще тогда Куропаткин заподозрил, что речь идет о Маньчжурии и с присущей ему основательностью стал изучать все к сей теме относящееся. И не ошибся…
Деревня, в которую прибыл генерал-губернатор, отличалась прямо-таки армейским порядком, чистотой на улицах и справным видом жителей. Кроме изб поселенцев, уже стояла построенная за казенный счет школа, небольшое молитвенное здание и земская изба, с пристроенной к ней полуподвальной камерой и даже погребом, в котором, как выяснилось, на леднике хранилось тело неизвестного. Встретивший высоких гостей староста, пожилой, но крепкий крестьянин Федор Буйносов, четко рассказал о происшествии. Оказалось, что уничтожить банду крестьянам помог «Лешка-китаец». Невысокого роста, морщинистый, подвижный, он неплохо объяснялся на ломанном русском. И оказался не китайцем, а маньчжуром. Рассказав, что с этими бандитами он уже сталкивался и они ему «силино однака вредили», он столь же обстоятельно, под запись, рассказал о господине «Чи», который «однака не китайса, не манго, а настоясца японса есть».
Прибывший вместе с эскортом жандармский штаб-ротмистр Кулькин был весьма доволен как старостой, так и показаниями туземца. Поэтому, как только закончил следственные действия, ходатайствовал о поощрении их. С одной из арб сгрузили патроны, врученные взамен истраченных, а старосте и маньчжуру лично Куропаткин вручил по золотому империалу, а кроме того старосте достался маузеровский охотничий карабин с сотней патронов, а маньчжуру – новенький американский винчестер и полторы сотни патронов к нему. Везти тело шпиона с собой не стали, при жандарме был фотограф, который сделал снимки не только японца, но и взятого в плен главы хунхузов, и даже групповой снимок отличившихся крестьян.
Поездкой, позволившей отвлечься от канцелярских бумаг и проветрится, Алексей Николаевич остался весьма доволен. Тем более, что умело составленное донесение попало не только министру внутренних дел, но и было доложено Государю, изъявившему свое благоволение умелым действиям губернатора и переселенцев.
Из газет:
«Из Рио-Жанейро телеграфируют в газету «Secolo XX», что там недавно толпа в несколько тысяч человек, недовольная увеличением платы за проезд, напала на трамваи, не позволяя им трогаться с места, разрушила и подожгла массу вагонов. Полицейские в свою очередь, разгоняя толпу, обнажили сабли, и даже стреляли в нее из револьверов, а пожарные усердно поливали ее из пожарных рукавов. На поле битвы осталось трое убитых и пятнадцать человек более или менее тяжелораненых»
«Московскiя вѣдомости». 22.06.1902 г.
«Правительство всячески поощряет и способствует заселению переселенцами северных районов Маньчжурии. Устранены все препятствия и создан серьезный стимул для переселения: кредиты, отпускаемые переселенцам, увеличились в четыре раза по сравнению с прошлым годом. Переселенцам предоставляют большие земельные участки и множество льгот от пособия в размере 200 рублей на семью до налоговых льгот, включая списание недоимок и освобождение от налогов на 5 лет. Они надолго освобождаются от службы в армии. Проезд до мест поселения с этого года бесплатный. Кроме того, попечением министра путей сообщения князя Хилкова и генерал-губернатора Куропаткина… начата выделка специальных вагонов, напоминающих внешне простые багажные вагоны пассажирских поездов, но задняя их часть представляет собой помещение во всю ширину вагона, которое предназначено для скота, инвентаря и имущества…»
«Петербургскiя вѣдомости». 22.06.1902 г.
«16 августа в Гавриковом переулке задержана неизвестно кому принадлежащая лошадь, запряженная в ломовой полок, на котором оказалось 30 пластинок свинца. Лошадь отправили в Яузский полицейский дом»
«Московскiя вѣдомости». 22.06.1902 г.
«В издательстве Ступина вышла книга архитектора А. Н. Козлова «Проекты дач, загородных деревянных домов и хозяйственных построек»… Солидно построенная на окраинах города или в известном от него расстоянии каменная дача с садом превосходно в состоянии была бы заменить зимнюю квартиру. Если принять во внимание дороговизну квартирной платы в городах, то сумма, потраченная на постройку подобных загородных дач, не покажется большою. Она, так сказать, «вернется» дачевладельцу в течение 10—15 лет, так как он будет избавлен от наемной платы за квартиру»
«Московскiя вѣдомости». 02.07.1902 г.
[1] Слова герцога из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: «Война –это не покер. Ее нельзя объявлять, когда вздумается»
[2]Начало подлинной записи из дневника Николая II за 27 декабря 1901 г.
[3] Stern board, captain!- Задний ход, капитан, англ.
А propos - кстати, фр.
К «гаффам» флот причислял все неуместные остроты, плоские шутки или бестактные неловкости (В. Пикуль)
C'est trop -Это слишком(фр.)
[4]См. статью В.В. Моисеева «Петр I и борьба с коррупцией».«После того, как сибирский губернатор князь Гагарин был изобличен в коррупции, по приказу Петра I он был повешен при всем истеблишменте»
[5] Тет - а - тет - наедине, с глазу на глаз, фр.
[6] Вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая Прозвище – Гневная, в семье - Минни
[7] Великий князь Михаил Александрович - младший брат, до рождения сына у Николая 2 – наследник. Прозвище - Мишкин
[8] Великий князь Павел Александрович – командовал в то время 1-й гвардейской кавалерийской дивизией
[9] Речь идет об Эйфелевой башне. Ее считали портящей облик города и планировали снести
[10] Екатерина (Трина) Адольфовна Шнейдер, гофлектрисса императрицы, которая часто выступала в роли наставницы ее дочерей
[11] Прозвище английской королевы Виктории, используемое в семье Романовых
[12] Мария (Тюдельс/Тутельс) Густавовна Тутельберг, камер-юнгфера императрицы
[13]Двойник человека, либо оборотень, повторяющий облик и характер человека, но с самой злой «темной» стороны
[14]Так иногда называли пулеметчиков в Российской Императорской армии, еще до применения этого термина Федоровым к своему оружию
[15]Хунхузы, хунгузы, хунхуцзы, по-китайски - «краснобородые» – китайские разбойники в Маньчжурии
Спасибо за чтение
Вернуться к книге