Первопроходец-2

Вместо пролога

…Начинало темнеть, когда я вернулся в Новый Киев и поставил машину на стоянку. Подойдя к дому Марины, я не остановился, раздумывая, как быть, а просто поднялся к ней на этаж, и постучал в дверь.

Девушка сразу открыла, словно ждала за дверью. Запищала от радости, и бросилась меня обнимать.

– Ну, наконец-то! – оживлённо тараторила она. – Ты где пропадал так долго?

– Извини, – улыбнулся я, – надо было помочь… одним хорошим людям.

– Помог?

– А как же…

– Ты, наверное, голодный, – полутвердительно-полувопросительно сказала Марина, – сейчас я тебя буду кормить!

– Не откажусь.

Ужин был лёгким, и выпили мы чего полегче – «Мартини» с тоником.

– Что у вас нового? – вежливо поинтересовался я.

– Да шо у нас нового может быть? А, нет, вру! Вчера посвящённого нашли!

– Да неужто? – поднял я бровь. – И кто же он?

– Гвардейцы не говорят, да они и не нашли его пока, а ищут только. Настоящую облаву устроили, по всем квартирам шарились, по всем подвалам, дачи обыскивали… Охота на человека!

Досказывая свою новость, Марина разделась и уселась мне на колени голой попой. Я подхватил девушку на руки, и потащил в спальню…

…Спал я хорошо, никакие мысли меня не тревожили. С утра Марине надо было на работу, и я встал вместе с нею. Оделся, умылся, заварил подружке кофе.

А когда доел яичницу, в дверь громко постучали.

– Кого это спозаранку? – удивилась Марина.

Гибко поднявшись, она пошла открывать – и вскоре вернулась в сопровождении гвардейского патруля, растерянная, напряжённая, но не испуганная. Сержант с автоматом отдал честь, и вежливо сказал:

– Прошу не оказывать сопротивления, и пройти с нами.

– С какой стати? – поинтересовался я.

– Вы задержаны, господин посвящённый! – заявил офицер, маячивший на пороге. – Сдать оружие!

– Оружие на вешалке, – любезно объяснил я.

– Саня… – прошептала Маринка.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, – заверил я ее, и вышел за дверь под дулами автоматов.

«Боятся, – подумал я, – значит, уважают…»

– Тимофеев Александр Сергеевич? – строго спросил следователь в гвардейской форме.

– Да, – коротко обронил я, беззастенчиво его разглядывая.

«Следак» был молод, серый мундир сидел на нём, как на манекене, а волосики не просто зачёсаны на лоб, а зализаны. – Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

– Обвинений против вас нет.

– Тогда почему я здесь? – моя бровь задралась, выражая кроткое недоумение.

– Потому что этого требуют государственные интересы, – отчеканил мой визави.

– А какого именно государства, не уточните? – по-дружески улыбнулся я ему. И напоролся на бешеный взгляд близко посаженных глазок.

– Вопросы здесь задаю я! – лязгнул следователь.

– Тогда хоть представьтесь, – мой голос отдавал прохладцей.

– Следователь по особо важным делам Афанасий Григорьевич Пронин!

– Молодой человек, – глумливо ухмыльнулся я, – когда ж это вы успели набраться столько опыта, чтобы выйти в «важняки»? В детском садике?

– Молчать! – взвизгнул «важняк», вскакивая и опрокидывая стул. Его пальцы сжимались в костистые кулачки, они так и тянулись к кобуре, из которой выглядывала потёртая рукоятка табельного. – Увести!

Здоровенный гвардеец положил мне лапищу на плечо, и я покорно встал.

Пронин злобно пыхтел за спиной, поднимая стул, а я сжал губы и переступил порог, окунаясь в полутьму коридора с нависающим потолком – конвойному приходилось голову в плечи вжимать. Застенки поместились в подвале того самого Совета, где неплохо устроилась Марина.

Я зажмурился, пересекая пыльный луч, струившийся из зарешеченного окошка, и углядел за треснувшим стеклом портал, глыбившийся, как памятник, как нелепая триумфальная арочка. И вздохнул.

Мне вовсе не хотелось геройствовать. Было понятно, что посвящённого пытать не будут – я им нужен целым и невредимым. Даже «сыворотка правды» мне не грозит. Мало ли… Сделают они укольчик, а от спецпрепарата мои способности… того… пропадут. Знать бы ещё, кому я вдруг занадобился…

– Слышь, – тихонько прогудел конвойный. – А правду говорят, что вы… Ну, посвящённые которые… водку целебной делаете?

– Это мы могём, – бодро соврал я, думая о том, сколько же дури нанесло в людские головы. – Только не водку, а вино.

– Ага… А если я притащу бутылочку?

– Тащи.

– Ага!

Гулкая стальная дверь громыхнула в пазах, ржаво скрежетнул засов, и я остался один. Смотреть на облупленные стены, мазанные казённой зелёной краской, было тошно, а за махоньким окошком-щелью расстилался пустырь, прямо на уровне глаз, и штабеля ошкуренных брёвен – перед тем, как вывезти древесину на Землю, со стволов лепидодендронов начисто сдирали чешуйчатую кору. Во избежание.

Потоптавшись, я прилёг на койку, и закинул руки за голову.

Паскуду, что меня сдала, я вычислил сразу. Моя бывшая, больше некому. Ромка слишком простодушен, чтобы предавать, а Кириллыч весьма щепетилен. Зато Наталья «настучит» просто из принципа! Зря я её спасал…

Да нет… Надо было выручить. Будем считать, что я закрыл гештальт.

Пожевав губу, я памятью вернулся к моей давнишней «командировке». Наивный циник, колонист в третьем поколении, и вдруг оказывается на Земле! На «родине предков».

Как же меня закрутила, завертела тогдашняя жизнь… Больше всего я походил на деревенского парубка, угодившего в безумную сутолоку мегаполиса. Да так оно и было.

А потом меня хорошенько приложили одним тупым предметом – бутылкой или битой – по другому тупому предмету – моей глупой башке. И я потерял память.[1]

Ох, и погано было… Больно, муторно – это ладно, прошло. А вот зияющая пустота в душе осталась. Не знать даже, кто ты таков – это страшно. С другой стороны, я, рожденный на Манге, получил редчайший опыт выживания на Земле. И это меня изменило напрочь, я стал другим, хотя и понял это далеко не сразу.

Помню, как нас, бомжей, хватали гвардейцы, посланные на Землю за трудовыми ресурсами, как бросали в вагоны…

Мои губы изломила кривая усмешка. До сих пор мне памятно тогдашнее изумление. Ах, ах, нас протащили через портал! Ах, ах, мы на иной планете! Ничего, привыкли.

Вкалывали, разгребая руины иной цивилизации. Искали артефакты. Отбивались от бандитов. Пахали, как истые фармбои…

Я заёрзал, будто на просмотре «культового кино» – вроде, и знаешь, что сейчас покажут, сто раз уже видел, а всё равно интересно! Когда Кузьмич рассказывал о Цитадели, где внеземное диво-дивное лечит любую хворь, я воспринимал это как байку первопоселенцев. Но стоило мне услышать бесплотный голос Иска, инопланетного Айболита, как я поверил – и такая надежда всколыхнулась внутри, такое моление!

Иск вернул мне память. Я вспомнил всё.

Как был разведчиком первопоселенцев-«совков» на Земле.

Как вождь цвергов, почтенный Текуи, отвёл меня в святилище – и я причастился древних тайн, обретя власть над порталами.

Как шлялся по Галактике, жмурясь под лучами чужих солнц…

Тяжёлых шагов конвойного я не услыхал, но вот загрюкал засов, и в камеру, сгибаясь, вошел давешний громила. Расплываясь в широчайшей улыбке, он встряхнул бутылкой настойки.

– Во!

Я сел, и тут из-за необъятного тулова гвардейца вышагнула Марина. В сером мундирчике и пилотке, затянутую ремнями портупеи, её было не узнать. На лице – ни помады, ни туши, зато выражение холодной, равнодушной стервы читалось без перевода.

– А! Тут к тебе из администрации, – конвойный небрежно повёл рукою, представляя девушку, и протянул бутылку: – Держи! А то радикулит замучал…

Он осторожно нагнулся, вручая мне сосуд, и Марина справилась в момент. Вооружившись увесистым «Стечкиным», она шарахнула гвардейца рукояткой по голове. Пуча глаза, перекашивая рот, здоровяк рухнул на колени и завалился на шконку. Готов.

Я хладнокровно выхватил у него из кобуры «Гюрзу» и лишь затем вскочил, не забыв крепко поцеловать ненакрашенные девичьи губы.

– Уходим! – пискнула Марина, просияв.

Выйдя – именно выйдя, а не выскочив! – в коридор, я аккуратно запер камеру на засов. Метнулся на цыпочках к лестнице, и поднялся по ступеням, изображая покорного узника. Девушка хихикнула.

В тесном тамбуре наверху меня ждал сюрприз – роли вчерашних звероподобных охранников с утра исполняли безгубый Димон, он же Губошлёп, он же Резаный, и Эдька Лахин. Оба лучились, особенно Димон – пускал «зайчики» своей золотой фиксой.

– А форма им идёт, да? – я чуть поворотил голову к Марине, и с размаху шлёпнул ладонью по пятерне Эдика. Второй шлепок достался Димону. – Как же я рад вас видеть, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы!

– Обласкал! – заржал Резаный.

– Уходим, уходим! – заторопила меня девушка. – Нам нужно исчезнуть!

– Нам? – прищурился я.

– Одного я тебя не брошу!

– Машина подана! – ухмыльнулся Лахин. – Просьба заднее сиденье не занимать – там Термос!

Мы с Мариной выскользнули за дверь, с ходу натыкаясь на задок открытого «уазика». В воздухе протаяла мелкая сеточка на передней черепной коробке Терминатора – будто Чеширский кот улыбнулся – и пропала.

– Маринка! За руль! Въедешь по аллее…

Я грузной трусцой выбежал на Центральную площадь, посередке которой торчал монументальный портал в виде громоздкой буквы «П», окружённый сквером – пышными клумбами и чахлыми саженцами.

«Уходим, уходим…» – колотилось в голове.

Подбежав к правому пилону, я вложил правую ладонь в пятипалый отпечаток, а левой коснулся трёх ромбических выпуклостей подряд.

В проёме портала был виден въезд на улицу 50 лет Октября. Вид подёрнулся рябью, пошёл волнами – и мне открылся совершенно иной пейзаж. У меня в голове будто прошептал кто:

«Дешта, третья планета системы звезды Барнарда».

Рыжие барханы уходили сухими застывшими волнами к далёкому мутному горизонту, где в дрожащем мареве расплывались плосковерхие горы. В воздухе реяли «воздушные шарики», бесформенные, как рыбьи пузыри, и того же сизоватого цвета.

Вразброс на сыпучих откосах прорастали полупрозрачные деревца, без листьев, но со множеством сучковатых веточек, тянувшихся вверх, как у метлы. Кое-где эти «метёлки», почти не отбрасывающие тени, сбивались в густые рощицы. Ветер шевелил стеклистые ветви и, чудилось, они еле слышно звенели.

– Марина!

– Здесь!

«Уазик» притормозил, я запрыгнул, и покрышки взвизгнули. Хлопок выстрела вдогонку был почти не слышен, лишь боковое зеркальце брызнуло осколками.

– Жми!

– Жму! – выдохнула девушка.

Джип выкатился на гребень дюны, и портал закрылся. Всё, о гвардейцах можно было не думать, они остались за тридевять миров.

– Гони поверху! – крикнул я, вооружаясь автоматом. – В междурядья и на солончаки не съезжай! Ни в коем случае!

– Поняла!

– Терм! Ты тут?

– Жду дальнейших указаний! – робот отключил маск-систему, и проявился всею своей кибернетической статью.

– Следи за долгоногами сзади и на флангах!

– Приказ понял!

Первый долгоног, быстро-быстро мельтеша пучком тонких конечностей, резво спустился по склону дюны, бросаясь нам наперерез. Его головогрудь просвечивала на палящем солнце, и следить за скручивающимися жгутами мышц и трясущимися вязками кишок было муторно.

Крупный экземпляр, почти в рост человека, буквально летел, бешено перебирая ногами, копотя пылью и оставляя следы «ёлочкой». Я послал короткую очередь из «калаша», и продырявленная тушка скатилась в низину, покрытую растрескавшимися шматьями глины и блестящими солевыми корочками.

Хватун был тут как тут – иссохшая поверхность такыра взорвалась будто, и три огромных жвала, мгновенно сцапав долгоногую падаль, канули в разрытый песок.

Терминатор палил одиночными, но не промахивался. Справа катились, подпрыгивая, два подстреленных долгонога – одному перебило хваталище, прыская зелёной жижицей, а другому разворотило брюшко. Слева корчился матёрый, полутораметровый «олгой-хорхой», заросший густой серебристой щетиной – и сочился ядовито-жёлтой слизью.

С высоты уже падали «пузыри» – они сдували бока, скукоживались, распуская пучки тонких белёсых жгутиков, и суетливо тыкались ими в склизкую добычу. В горячем воздухе зареяло ещё с полдесятка «шариков», но те, что первыми дорвались до мертвечины, делиться не хотели – на мутных плёнках их оболочек угрожающе расплылись кляксами кроваво-красные пятна.

– Маринка! Вон портал! Туда!

– Ага!

Буквально в сотне метров от второго портала послышался неприятный, режущий свист, и два долгонога прыгнули, резко оттолкнувшись. Они зависали над нами, разворачивая суставчатые ноги во все стороны и плотоядно щёлкая клешенками…

Я никак не мог вывернуться с «калашниковым», Марина пищала на одной ноте, а Терм справился с ними без оружия – сбил обоих прыгунов хлёсткими ударами манипуляторов, обычно сложенных втрое.

Шурша по гравию, «УАЗ» замер у самого портала, и я быстренько, пока живность местная не очухалась, выпрыгнул. Правую ладонь на пятипалый сенсор, левой коснуться ромба и двух полушарий…

Контрапунктом жестокому, опасному миру Дешты тихо простёрся берег моря, истыканный «сосульками» отмерших кораллов, пористыми и искрившимися на солнце. Само светило было большим, даже огромным, и красным.

«Аврора, вторая планета системы Тау Кита».

Белый песок разливами струился между коралловых надолбов, широкими намётами уходя к воде. Волны накатывали голубые, с белой пенной оторочкой, но вдали, у горизонта, море принимало густой сапфировый цвет.

А вот небо словно выцвело, напоминая линялую простынь бледно-голубого колеру, на которой пробивался игольчатый свет нескольких звезд. По небу красиво порхали… птицы, наверное. Белые ромбы, мерно махавшие крылами, летели клином, рождая смутные ассоциации.

Вдоль берега росли странные растения, кривоватые сростки – сразу по несколько стволов выходило из песка, смыкаясь и перекручиваясь, снова расщепляясь, оставляя щели, и опять соединяясь воедино, а вверху раскидывая веерами перистые листья-опахала. Цвет у листьев был «под море», зеленовато-голубым.

И никого… Тихо-тихо... Только и слыхать, как волны шуршат, накатываясь на берег, да с неба доносятся едва слышные и немного печальные крики: «И-и-у-у! И-и-у-у!»

– Всё, Маринка! – выдохнул я, скидывая кроссовки. – Приехали. Здесь нет людей, нет хищников, зато есть тишина и покой… – Прыгая на одной ноге, я стянул джинсы. – Будем загорать, купаться, варить уху и лопать ягоды! Вон, видишь те грозди? Оранжевые, значит, поспели…

– Ура, – коротко обронила девушка, скидывая с себя надоевшую форму. Оставшись в одних трусиках, она строго сказала: – Терм, отвернись и не подглядывай!

– Приказ понял.

– И не подслушивай!

– Базара нет!

Маринка мигом стянула кружевные галантерейные изделия, и нетерпеливо запритоптывала, тяня руки ко мне, требуя любви и ласки. Немедленно! Сейчас же! Прямо вот на этом тёплом песке, мелком, как пудра…

И нам с ней было абсолютно безразлично, в каком мы секторе Галактики, и сколько световых лет пролегло до Земли или до Манги!

[1] Об этом и последующем рассказано в романе «Первопроходец. Бомж с планеты Земля».

Глава 1. Товарищи робинзоны

Павел Кольцов, нуль-физик, Хомо, планета Земля

Сверхсекретный научный центр больше всего походил на заброшенную военную часть – всю территорию обнёс высокий глухой забор, за ним скучились приземистые здания казарменного вида из серого силикатного кирпича, крытые шифером цвета старого осиного гнезда.

И выстелился плац, уложенный выщербленными бетонными плитами – наш испытательный полигон.

Летом здесь хорошо – тепло, тихо, зелено… Кряжистые вязы шуршат под ветром – и гудят провода высоковольтной ЛЭП.

А вот осенью, да еще в конце октября… Пусто как-то. Холодно и голо – деревья сучат кривыми ветвями, порывы до сильного метут желтые листья… Но провода дрожат всё так же, как струны на низких частотах – мелодия эксперимента.

Павел Кольцов фыркнул с тем раздражением, что заводится в душе от усталости. Когда бьёшься, бьёшься – и ничего! А природа лишь посматривает свысока на суету нахальных приматов, возомнивших себя её царями…

Три года! Три года подряд! Мегаватты энергии истрачены, литры кофе выхлебаны, а толку – нуль!

Нуль-физика… Павел криво усмехнулся. Ох, как они горели в начале пути! Прямо пылали энтузиазмом. И ведь всё, вроде, получалось, всё им удавалось! Фокусирующие элементы концентрировали гравиполе чудовищной силы в радиусе десяти с лишним метров…

Кольцов глянул в окно. Вон, старшина Довейко намалевал на плацу ту самую окружность кричаще-красным колером. А потом ещё и внешний круг очертил, ядовито-жёлтым. Достало ж терпения…

А им всем хватило года, чтобы учинить первый в истории межпространственный прокол – за сотню парсек, к землеподобной планете в системе белого карлика. Радости было! А потом два года, день за днём пытались перебросить туда же оборудование…

Тщетно.

Павел неприязненно следил за тем, как Витёк с Михой трелюют низенькую подрессоренную тележку с очередным ретранслятором. Десятым по счёту…

И тут мимо плаца, по узкой подъездной дорожке прокатил белый «уазик» с чужеродным клеймом «Hunter».

– Кого ещё там чёрт принёс? – гостеприимно забурчал Кольцов.

Тут же в дверь кабинета стукнули, и порог переступил Довейко.

– Разрешите? Пал Андреич, там этот… академик Чернов.

– Вот только его мне тут и не хватало!

Если б не старшина, Павел застонал бы в голос – до того не вовремя приехал его постоянный, весьма ехидный оппонент.

– Судьба! – горестно вздохнул Кольцов.

Нацепил самую приветливую из своих улыбок, и пошел встречать дорогого гостя.

– Коллега! – оживлённо журчал академик. – Прошу прощения за свои излишне хлёсткие комментарии, но вы тоже должны понять стариковскую натуру! Только, понимаешь, лёг почивать на лаврах, как вдруг является молодой, да ранний, и начинает разводить ересь! Но польза с меня была – я пробудил в вас латентные ресурсы злости! И вот результат.

– А как же «неполное соответствие постулатам Эйнштейна»? – усмехнулся Кольцов с подковыркой.

– Да и шут с ним, с Альбертом! – легко отмахнулся Чернов. – Подумаешь, какая цаца!

– Согласен… Вот только на результаты я не богат.

– Ну, вы сейчас наговорите! А сегодняшний запуск? Надеюсь, я успел?

– Успели, Юрий Владимирович, успели… Вот только смысла в этих запусках всё меньше и меньше. Ни один ретранслятор так и не заработал, не послал сигнал через пробой. Мы даже не в курсе, что же там, вообще, происходит, на том конце канала? Набираем статистику, делаем умный вид и пытаемся хоть что-то уразуметь...

Академик Чернов, осанистый, с седыми усами и бородой, больше всего смахивал на Деда Мороза, только упакованного не в шубу, а в костюм «Brioni».

– Коллега, – снисходительно выговорил он, – вы тут на самом переднем крае – и ждёте моментального успеха? Не дождётесь!

Провыла сирена, и академик сразу оживился.

– Начинается, да? Ну, ведите меня, ведите на ваш НП! Хочу, хе-хе, посмотреть на корни Вселенной… В натуре, как мой внучек говаривал!

Наблюдательный пункт представлял из себя самый обычный 40-футовый контейнер, обмотанный жилами энергетической защиты. Внутри горел яркий голубоватый свет, пищали регистраторы, мигали индикаторами приборы, снимавшие телеметрию, а двое операторов гнулись над клавиатурами, клацая и вглядываясь сразу в три экрана каждый.

Павел провёл академика в самый конец НП, где прорезалось узкое окно – рама для толстого бруска свинцового стекла. Отсюда открывался вид на плац, на ретранслятор в середине алого круга, и даже медная сетка не мешала наблюдать и любоваться.

– Внимание! – громко сказал Кольцов. – Готовность!

– Есть готовность! – мигом ответил Довейко.

– Полная энергия!

– Есть выход на полную энергию…

– Есть вход в канал! – воскликнул тощий, длинный как жердь кандидат технаук, упорно представлявшийся Иваном Александровичем, но которого все, по младости лет, звали «Ваня-Саня». – Есть точка выхода!

– Стабилизация канала… – еле выговорил Павел.

– Пять секунд. Канал стабильный. Мелкие флуктуации в пределах нормы…

Татьяна Щукина, эскортница, Хомо, планета Земля

«Неоплан» скользил по шоссе, как круглая каменюка в кёрлинге. Серое полотно асфальта, что стелилось за огромным ветровым стеклом, казалось гладким как каток, но порой автобус всё же встряхивало или упруго покачивало.

Татьяна усмехнулась. Эта подмосковная дорога ничем не хуже автобана А7 под Ганновером или Вюрцбургом, а вы попробуйте так же гнать где-нибудь в Сибири…

– Танечка, мы не опаздываем? – подал утробный заискивающий голос Ковалевский, огромный розовый кабан, занявший оба передних сиденья.

– Нет, Владимир Зенонович, успеваем, – ответила Щукина, стараясь удерживать официальный тон, но без холодности.

Тут же вскочил Славик Дудицкий, прикормленный журналюга, щелкая «Никоном» и воркуя:

– Улыбочку, Владимир Зенонович! Для истории!

Телохран Ростовцев, уж на что был недалёк, а поморщился, отворачиваясь к окну. Видать, даже его коробила гибкость позвонков у Славика.

Татьяна закрутила шеей, делая вид, что разминает мышцы, а на самом деле осматриваясь. Все пассажиры сидели чинно, как будто понимая важность и значительность момента.

Депутат Госдумы Ковалевский, погоняло «Коваль», решил отбыть в Москву на обычном рейсовом автобусе, пойти в народ. Глупая и стыдная блажь, как у графа Толстого.

Лев Николаевич любил босиком гулять, вот только не разумел, что бедный крестьянин не ради здоровья ходит разутым, просто денег на обутки не хватает. Пройдётся мужик по заиндевелой траве, ноги окоченеют, а тут свеженькая коровья лепёшка паром исходит. И крестьянин в неё обеими ногами – плюх! – и греется…

А куда бедному аграрию податься? Это у графьёв свои причуды – нагуляется босым, да и воротится в тёплую усадьбу - бумагу марать…

Татьяна зацепила краем глаза потную лысину Ковалевского, и сморщила носик. Гордится, наверное, что опростился. Так, глядишь, и в метро спустится однажды, чтобы поближе к электорату.

Девушка улыбнулась неласково. Её в команде депутата держало то же самое, что и Ростовцева, и Дудицкого, и водилу громадного черного джипа «Кадиллак-Эскалэйд», что мчит за автобусом. Деньги. Где она ещё заработает столько? Потерпеть чуть-чуть, хотя бы до Нового года – и ей хватит на первый взнос по ипотеке.

Спасибо Дашке, уговорила. Конечно, мамино воспитание не коррелировало с реальной жизнью, вот она и взбрыкнула: «Что-о?! Эскортницей? Я тебе что, шлюха?!»

Да, английский и французский, умение вести беседу, спортивная закалка, не говоря уже о внешних данных – этот капитал у неё имелся, но…

«Интим не предлагать!» – это категорическое требование даже восхитило Ковалевского, и он его принял. Правда, на пару попыток решился-таки. В первый раз Владимир Зенонович отделался ссадинами, а во второй раз Таня едва не сломала ему руку. С тех самых пор «Коваль» проникся, и даже зауважал свою «секретутку»…

– Владимир Зенонович! – воскликнул Дудицкий, преданно лучась. – А я знаю короткую дорогу! Скоро будет поворот… Там какой-то объект научный, если через него двинуть, на полчаса раньше приедем!

Водитель автобуса покосился на Славика.

– Вообще-то, у меня график, – сообщил он прохладно.

Однако Ковалевский уже вдохновился.

– А давайте у народа спросим! – величественно изрёк он, и трубно взревел: – Народ! Поступило предложение доехать на тридцать минут раньше! Кто «за»?

Большинство помалкивало, а вот активисты резво вскинули руки:

– Мы! Мы! Единогласно!

– Ура, – добавил одинокий голос после короткой паузы.

– Вон он! Вон поворот! – возбудился Славик.

– Лево руля! – важно скомандовал Владимир Зенонович.

Шофёр спорить не стал – съехал на узкую асфальтированную дорогу, сбавляя скорость, а минут через пять, когда автострада отошла назад, заслонённая ёлками да берёзками, и вовсе остановился. Путь перегораживал шлагбаум – неровная труба, выкрашенная в малиновый и белый. Посередине свисала табличка со строгой надписью: «Идёт эксперимент! Въезд строго запрещён!»

Кудрявый парень в клетчатой куртке, ехавший напротив Татьяны, встал и сказал серьёзно:

– Товарищи, может, не стоит мешать людям?

– А мы вам не товарищи! – экспрессивно заявил Дудицкий, срывая голосок по-петушиному.

– Поднять шлагбаум! – велел Ковальский.

Ростовцев сжал губы, но послушался. Вскоре шлагбаум, привязанный для надёжности ржавой проволокой, махнул вверх. «Неоплан» утробно заурчал, и тронулся, понемногу разгоняясь. Оставив в стороне затравевшее поле, автобус миновал распахнутые ворота и выехал на плац.

Павел Кольцов, учёный, Хомо, планета Земля

– Десять секунд. Канал стабильный. Параметры зафиксированы…

– Включить баланс энергии! – вытолкнул Павел.

– Есть включение баланса энергии!

– Пуск!

Кольцов, едва дыша, глядел на ретранслятор, и тут, как будто в дурном сне или в глупой кинокомедии, на плац выкатился громадный коробчатый «Неоплан», синий с белым. Плавно объехав его, замер огромный «Кадиллак».

– Ч-что? Что это такое?! – вскричал академик Чернов.

– Стоп! – каркнул Павел, но было поздно.

«Поздно! Поздно! – кричал Вольф. Пена и кровь текли по его подбородку…» – вспомнилось ему, и в тот же момент всё в мире как будто замерло.

Тревожное дрожащее сияние разлилось вокруг, пряча в разливах лилового света и угловатый автобус, и негабаритный джип.

Кольцов не знал точно, дышит он или нет – все движения остановились, все звуки затихли, и лишь плавно длящаяся вспышка достигла своего наивысшего накала.

Павлу показалось, что он опустил веки, уберегая мозг от испепеляющего блеска, и тут же кружение светил и мельтешение атомов запустилось снова.

С гулом и грохотом контейнер с НП как будто рухнул с метровой высоты – у Кольцова подкосились ноги, но он удержался, схватясь одной рукой за столик, привинченный к стенке, а другой удерживая Чернова.

Нелепый автобус по-прежнему торчал за окном, разве что покосился, кренясь набок… Или нет – это сам плац искорёжило, изогнуло корытом.

– Что за идиотство? – закряхтел академик. – Этот идиотский автобус…

– Юрий Владимирович, – сказал Павел изменившимся голосом, – гляньте чуть выше.

– Что за… – начал Чернов, и не договорил.

Автобус кренился на фоне недалёких скалистых гор, над которыми калился маленький белый кругляш. Он изливал яркий свет, выкладывая чёткие тени, но эта звезда не была земным Солнцем.

– Идиотский белый карлик! – рассмеялся Кольцов, не в силах сдерживать нервы, и стресс исходил из него, сотрясая тело хохотом. – Мы там, мужики! Мы – там!

– А вдруг тамошний воздух… того… непригоден для дыхания? – абсолютно серьезно спросил Довейко.

– Сейчас узнаем! – хихикнул Павел, ловя равновесие на уклоне, и решительно распахнул дверь.

Воздух, что вливался в его лёгкие, был густым и душистым. Правда, определить, какие запахи щекочут нос, Кольцов определить не мог, но он дышал, широко и вольно! Задрав голову, он уставился в высь, где сильно выцветшая лазурь затягивалась белёсой дымкой. Изредка её полосовали белые резкие черты, похожие на короткие инверсионные следы, что оставляют за собой авиалайнеры. Но ни один самолёт не смог бы двигаться с такой скоростью. Метеориты? Пожалуй…

Услышав гомон толпы, рассекаемый истеричными воплями, Павел поморщился и глянул на Довейко.

– Назар, – он подбородком указал на одноэтажное здание, где находился его кабинет, – полдома, вроде, уцелело. Пора твой «шкафчик» раскупорить!

– Понял, – серьёзно кивнул старшина, и дёрнулся от резкого гортанного крика.

Над плацем пролетело нечто, смахивавшее не то на огромную крысу, не то на худую гиену. Парой взмахов перепончатых крыльев оно погасило инерцию и село на край крыши, когтями скрежеща по сливу.

– Твою ж ма-ать… – старшина растерянно оглянулся на Павла. – А мы точно там!

– Осторожнее, смотри, – забурчал Кольцов, чуя, как скребутся страхи в душе.

Довейко молча расстегнул кобуру, и решительно зашагал к «полудому». Большей части здания просто не существовало – осталась на Земле. От толчка во время переброса по стенам вились черные зигзаги трещин, кое-где просыпались кирпичи, слетело несколько листов замшелого шифера, треснули стёкла.

Старшина, посматривая на неведому зверушку, что скрючилась на крыше, как горгулья с Нотр-Дама, с трудом открыл перекосившуюся дверь, и нырнул в темень коридора.

– Всё чудесатее и чудесатее… – пробормотал Чернов.

Павел не ответил, а Миша-программист, подойдя бочком, робко осведомился:

– Так мы что, навсегда? Ну, сюда?

Покусав губу, Кольцов негромко окликнул Витю Гурова:

– Проверил?

Виктор замедленно кивнул, обтирая руки влажной салфеткой.

– Фокусирующие элементы целы. И ретранслятору ничего не сделалось. Комп… Ну, тряхнуло малость… Да ерунда! Энергии – йок! Трансформатор – вон, стоит. Накопители заряжены процента на два – обычный остаток после пульсации. Провода… Вот, будто кто их обрезал! Да это ладно, у нас целая бухта кабеля – запитаем, как положено. Было бы, от чего запитывать…

Павел зашипел от злости, выдав пару матерков. Мощный генератор «Атлас-Копко» стоял как раз на той половине дома, что…

Кольцов зажмурился. Не думать, не думать…

– У меня две новости, – послышался энергичный голос Довейко, – хорошая и плохая!

Держа за ремни шесть «Калашниковых», он раздал оружие, не обделив и академика. Чернов опасливо принял автомат, покачал его в руках, словно взвешивая, и повесил на шею.

– Начните с хорошей, товарищ старшина, – отчётливо фыркнул он.

– Генератор цел и невредим! – торжественно провозгласил Назар.

– Слава тебе! – выдохнул Павел. – А плохая?

– Цистерна с соляркой… э-э… не здесь.

– Пошли к этим… – лицо Кольцова перетянуло зверской усмешкой. – К пассажирам!

Толпа людей на плацу по-прежнему голосила, рыдала и выкрикивала глупые угрозы. Необъятный толстяк, упакованный в дорогой костюм, пытался устроить митинг, но массам было не до политики. Единственный человек, который выбивался из сутолоки, похоже, был водителем – он сидел на подножке и смолил сигарету.

Из массовки выбралась шикарная брюнетка в брючном костюме, и направилась прямо к Павлу.

– Что здесь произошло? – резко начала она.

– А это я у вас хотел спросить! – грубо ответил Кольцов. – Какого черта вы сюда приперлись?

– Что вы на меня орёте?! – возмутилась девушка.

Довейко спокойно вынул табельный «Макаров», и выстрелил в воздух. Тишина настала мгновенно – «пассажиры», заплаканные, раздирающие рты в немом крике, замерли, с ужасом и недоверием глядя на автоматчиков в гражданском.

Вперёд, колыхая пузом, выступил толстяк.

– Меня зовут Владимир Зенонович Ковалевский, – заговорил он с властным превосходством. – Я депутат Госдумы и требую объяснений!

Кольцов вдохнул, выдохнул и заговорил спокойно, почти ласково:

– Объяснений тебе, жирная морда? Да пожалуйста! Вот, прямо здесь, на этом плацу, мы ставили опасный эксперимент – пробили межпространственный канал, чтобы перебросить объект в другую звездную систему, за три с чем-то тысячи световых лет. И тут вы, с вашим идиотским автобусом и джипом в придачу! Вы в самый разгар запуска влезли прямо в зону перемещения! В результате и вас, идиотов, перебросило на иную планету, и нас заодно. Но вас-то ладно, сами виноваты, а мы-то тут причем?

Тут, расталкивая товарищей по несчастью, выплыла женщина весьма капитального сложения и, вздрагивая тремя подбородками, завизжала:

– Немедленно верните нас домой! Немедленно!

– А я вас тут не держу, – зло ухмыльнулся Павел.

– А что это вы на нас нападаете? – оскорбился Чернов. – Кто вас сюда звал? Почему вы, вообще, оказались в запретной зоне?

– А решили полчаса сэкономить! – раздался чей-то голос, и из толпы вышел кудрявый парень в клетчатой куртке. – Что, не так, скажете? Один придурок проявил инициативу, и все остальные: «Уря, уря!» Доурякались!

– Это они всё, они! – заверещал малорослый мужчинка в безрукавке с надписью «PRESSA» на спине, и с роскошным «Никоном», болтающимся на впалой груди. – Учёные яйцеголовые! Мало вам атомной бомбы, да?!

Сорвавшись с места, он неожиданно набросился на «Ваню-Саню». Младший научный сотрудник не ожидал такой прыти от журналиста, а тот вырвал у него автомат – и полоснул очередью в сторону НП. Гулкие стуки по стальным бокам контейнера сменились жалобным звоном изнутри.

Кольцов рванулся к мужчинке, и от души врезал ему прикладом. Тут же подоспел Довейко, отбирая «калаш».

«Поздно, поздно!» – Павел застыл на пороге, чувствуя, как пеплом осыпается надежда, а отчаяние жжёт ёдкой щёлочью всё больнее.

Три прямых попадания в компьютер.

Всё.

Конец.

Кольцов медленно развернулся и пошагал к «пассажирам». Оглядел их лица – бледные от страха, покрасневшие в гневе или позоре, а то и обычные, с лёгкой смуглинкой, задержавшейся с лета. Не понимающие, ошалелые, растерянные. Слишком уж быстро привычная жизнь извернулась полнейшей невероятью.

– Оборудование для того, чтобы вернуться на Землю, цело и невредимо, – монотонным, скучным голосом излагал Павел. – Правда, энергия вся вышла, но накопители в порядке, и генератор имеется. Своей солярки у нас нет, но мы бы слили из бака автобуса литров тридцать, нам хватило бы. И вернулись бы мы домой…

Давешняя брюнетка спросила тревожно:

– А почему – «вернулись бы»?

– А потому что одна сволочь с фотоаппаратом закатила истерику – и разнесла наш комп почти в упор.

– А на ручном… – тихо сказала девушка. – Никак?

Кольцов равнодушно пожал плечами.

– Ну, почему? Можно… Только… – он длинно вздохнул. – Всё ведь движется. И эта планета, и Земля… И сориентировать канал вручную точно не удастся. Так, знаете, плюс-минус тыща километров! Можем финишировать в недрах мантии или где-то на орбите, в вакууме.

– Понятно… – тихо вытолкнула девушка.

Вразвалочку подошёл водитель.

– Не надо было мне этого пузана слушать, – пробурчал он, и с ожесточением отбросил окурок. – Да что уж теперь! А… В этот дом заселяться можно хоть?

– Заселяйтесь, конечно, – пожал плечами Павел. – Плодитесь и размножайтесь…

Сощурившись, он огляделся. Притихшие пассажиры подчинились водителю и гуськом потопали на заселение. Депутат Госдумы пыхтел в сторонке, прикидывая варианты, а Довейко уже мобилизовал кудрявого, да и академика напряг – все дружно превращали НП в ночлежку.

«Товарищи Робинзоны!» – усмехнулся Кольцов и направился к «уазику» Чернова, ведомый сильнейшим позывом к одиночеству. Подальше отсюда! От людей, даже от друзей!

Он уже садился за руль, когда к нему подбежала брюнетка.

– А вы куда?

– Подальше отсюда, – проворчал Павел и махнул рукой в сторону гор. – Вон, к перевалу!

– Возьмите меня с собой! Ну, пожа-алуйста!

Кольцов вздохнул.

– Садитесь.

– Ага! – пассажирка гибко села на переднее сиденье. – Меня, кстати, Татьяна зовут.

– Павел.

Мотор сыто заурчал.

– Поехали, Паша! – блеснула глазами девушка.

– Поехали, Таня, – фыркнул Кольцов, и тронулся с места.

Александр Тимофеев, посвящённый, Хомо, планета Манга

Я почему-то думал, что Маринка быстро устанет, напугается – и запросится обратно, чтобы забиться в укромную норку.

Щаз-з!

Мы на Авроре всего одну ночку провели, валялись на песке до утра. И кто к кому приставал, спрашивается? Я – к ней? Не-ет!

Мы любовались сверхмощными сияниями на Иеле, восхищались Млечным Путём анфас с Внешней Станции, бродили многоярусными лесами Марга, слушали заунывные песни ветра на Алте, всем телом ощущали дрожь земли на Теллусе, когда по тамошней бесконечной степи пробегали миллионные стада травоядных…

И кто из нас двоих, интересно, устал первым? Точно не Маринка! Девушка была неутомима и в пути, и в любви – отдавалась с радостью и удовольствием, а когда меня, утомлённого амурными трудами, тянуло отдохнуть, Марина обязательно изыскивала в себе резервы – и соблазняла, соблазняла, соблазняла… Эта неугомонная как будто исполняла тантрический обряд!

Бывало, я сердился на неё за то, что спать не даёт, но и благодарение чувствовал всей душой. Ведь даже одна-единственная ночь, проведённая в одиночестве – потерянное зря время. А время – это жизнь.

И вот позавчера Маринка медленно, с дремотной улыбкой Будды на исцелованных губах, легла на исцелованную спину, накрыв ладонями исцелованные груди, а потом раскинула руки, выдыхая:

– Стой, счастье, стой! Нет и не будет во вселенной счастливей женщины, чем я!

– Лопе де Вега, – прокомментировал я монотонным голосом Терма, – «Собака на сене».

– Мне больше нечего желать! – хихикнула девушка и улыбнулась лукаво: – До самого утра!

Я приютил возлюбленную на древней станции мангиан, укрытой в недрах Приморского хребта – добрый десяток этажей, разбитых на секторы-залы, связанных пандусами и атриумами. Пробиться на станцию не удалось бы даже после прямого попадания ядерного заряда. Что и требовалось доказать.

И была ещё одна ценность в моей крепости – на самом нижнем её горизонте, в просторном «Зале Ожидания», стояли два портала, входной и выходной. С чем тут сравнить?.. Ну, это всё равно, что для москвича – иметь персональный эскалатор из квартиры в метро, только ещё приватней.

– Терм, – строго сказал я роботу, – охраняешь девушку и верно ей служишь!

– Га! – согласился Терминатор. – Базара нет!

Мимолётно чмокнув Маринку в щёчку, я оседлал «уазик» и покинул убежище через аварийный выход – обычные ворота двухметровой толщины, что смыкались, как скальные глыбы в пещере Али-бабы.

Дорога вниз была так себе, но я не торопился. Я вспоминал Марину и ласково улыбался. Вот, почему я чмокнул её в щёчку на прощанье? Почему не в губки? А потому что тогда мой уход затянулся бы до самого вечера…

Покрутившись по серпантину в скалистых предгорьях, я взял километра два северней, и выехал к реке, протекавшей у подножия. Ещё километров пять по дремучему лесу, пока не поредеет строй дерев, а еле заметная колея не превратится в набитую грунтовку.

Дальше начинались садики-огородики, места зело опасные – тут любой дачник сдаст меня гвардейцам. И я сквозанул к моей собственной ферме.

Хозяйство я завёл в метеоритном кратере, и проникнуть за его вал, в круглую долину, можно было лишь в одном месте, через «бутылочное горлышко», которое хорошо простреливалось с возвышенности, где располагалась усадьба, больше похожая на форт.

С юга кратер обтекала бурная река, а с севера всё заросло так, что не пройти, не проехать. Любой же прогал был обязательно облюбован взрывчатым грибом-бомбовиком или хищным древом-вилофитом. Добро пожаловать или Посторонним вход воспрещён.

Я осторожно проехал расщелиной и затормозил, посигналив. Дальше – пешочком. Весь склон до самой террасы зарос звонарником. Стоило лишь коснуться поросли, как сигнал о чужом разойдётся волной от растения к растению, предупреждая о вторжении – гибкие веточки живо начинают трясти коробочками-погремушками. Один куст можно и не услышать, но когда их сотня… Тот ещё пёс сторожевой! Вот мы и договорились не ездить тут, не давить упругие стебли звонарника…

– Приехал, значится?

– Кузьмич! – расплылся я, живо оборачиваясь. – Веришь ли, соскучился уже по твоей небритой роже!

– Ой, а сам-то! Зарос, как цверг!

Лицо стариковское сияло. Щеки действительно прятались под неопрятной седой щетиной, зато усы были подбриты прямо-таки щегольски. Близко посаженные синие глаза, словно искавшие защиты у хрящеватого с горбинкой носа, сияли и лучились.

– О-о! Какие люди – и без охраны! – по грубым каменным ступеням с террасы спустился Лахин.

– Димон на тебя дурно влияет! – фыркнул я, но руку Эдьке пожал со всею моей дружеской силой. – Выкладывайте, что нового.

Бунша крякнул, отводя глаза.

– Там твоя бывшая… – затянул он.

– Кузьмич, она именно что бывшая, – мягко сказал я. – И… Ну, ты же меня знаешь! Даже трусость извинить могу – при условии, что потом её смоют кровью. Но предательство… Это не прощается. Я слушаю.

– Короче, – глухо молвил Бунша. – Наталья как-то спелась с молодшим из «отцов-основателей», с Александром Сергой. И они задумали… продать Центральный портал американцам.

– Что-о?!

– Сам слышал, – выцедил Лахин. – Долларов им отвалят… Там число с девятью нулями! А мы ничего поделать не можем! Портал уже демонтируют – там, в Москве… Заказали специальный тягач, доставят в порт, в Питер, там погрузят на штатовское судно – и гуд бай!

– Понятно… – я с ожесточением потер щеку. И впрямь щетина. – Попробую заблокировать его через выходной портал…

– Который на площади? – нахмурился Кузьмич. – Так они же будут тебя ждать! И снайперы, и гвардия!

– Тоже верно… – я поскрёб подбородок. – Тогда… Вот что. Есть один портальчик за Большим озером. У него, вроде, прямая связь с Центральным. Попробую с него блок поставить…

– О, кстати! – Бунша звонко шлепнул себя по лбу. – Катоо передал через своих… Там, рядом с Большим озером, у Одиноких гор, появились несколько «домов хомо», большой сине-белый автобус и черный джип, и целая толпа народу. Вроде как, полсотни душ. И… Вот тут я не понял. Катоо утверждает, что всё это появилось сразу, за один удар сердца! Был, дескать, «большой свет», а потом – раз! И дома! И машины! И люди! – старик картинно пожал плечами: – Что к чему? Ну-у… Не знаю, может, это и мелочь… Ну, а вдруг в этом что-то есть?

– Может, и есть… – задумался я, сразу вспомнив почтенного Текуи. Вождь сказал однажды: «Катта-то ту куо тэ таккат-кат, ко́ко саккаа-то ту куо тэ каа-кат» – «Жизнь состоит из мелочей, как вода – из капель».

Шлёпнув по коленям, я упруго встал.

– Ладно, поехал. Будьте живы!

Глава 2. Пикник на перекрёстке

Павел Кольцов, нуль-физик, Хомо, планета Манга

Путь к перевалу оказался не слишком сложным – «уазик» бодро взрыкивал на подъёмах, да объезжал неверные осыпи. У Павла даже закрадывалась мысль о чьей-то разумной деятельности – они ехали по дороге. Плохой, ямистой, но кто-то же её проложил, закрутил извороты серпантина!

Кольцов, вывернув на очередной уступ, покосился на спутницу – и напоролся на прямой взгляд. Татьяна смотрела на него с некоей тайной грустью, а уж что ещё пряталось в блеске девичьих глаз, Павел не разобрал. Но вот «сердечный укол» заработал.

– Вы не думайте, Паша, ничего лишнего, – заговорила девушка, отворачиваясь. – Я с этим жиропупой из-за хорошей зарплаты. Ничего лишнего, – усмехнулась она, – только бизнес. Ну-у… Так было ещё утром, до полудня, а теперь прошло. Какие деньги на иной планете? Какие связи? Мне кажется, что большинство так ничего и не поняло, люди просто ждут, когда всё будет, как раньше. А ты – настоящий. Ну, и еще один из ваших… Тот тоже. Офицер, который.

– Назар – старшина, – улыбнулся Кольцов.

– Да какая разница… Главное, что военный, а они чаще всего без фальшивой статусности и прочего барахла.

– А остальные? – полюбопытствовал научрук. – Как они тебе?

– Ну-у… Академик – бодрый старикан, жутко опытный и до сих пор головастый. А мэ-нэ-эсы… – Щукина пожала царственными плечами. – Сам же понимаешь… Младшие, они и есть младшие. Дерзкие, да. И, небось, идеи генерят со страшной силой, но девяносто девять процентов их гипотез – шлак. В общем, нормальные парни!

Павел рассмеялся, чуть ли не впервые после «прокола», а Татьяна как будто притихла.

– Скажи… – её голос ощутимо дрогнул. – А у тебя кто-то остался на Земле? Ну, жена или любимая девушка?

– Нет, – вздохнул Павел. – Раньше, помню, тянуло напиться, а сейчас… А сейчас всё к лучшему. – Притормозив, он аккуратно объехал громадный скалистый обломок, и продолжил, тщательно подбирая слова: – Женился однажды, еще на втором курсе, а на третьем – развёлся. Оказалось, что бытие – от слова «быт»…

– О-о! – воскликнула Таня. – Мне это знакомо! Тоже, ведь, замуж выскочила в универе. Полгода общажной жизни хватило, чтобы подать на развод. Слава богу, хоть детей не было… – пассажирка с интересом поглядела на водителя. – А мы, получается, похожи с тобой! Пока я делала карьеру, ты углубился в науку…

– …А в итоге вместе робинзоним!

– Вместе… – девушка произнесла слово, как будто пробуя на вкус. – Я согласна! Только Робинзоном будешь ты, а меня можешь звать Пятницей!

Кольцов покраснел, и нужные слова на язык не шли, но «УАЗ» помог ему справиться с неловкостью, выехав на перевал.

Это была седловина между двух гор, щебнистая пустошь, поросшая пучками жесткой травы. Проехав немного, Павел затормозил и повернул ключ – гул мотора стих, даря тишину.

Не глядя на Татьяну, Кольцов вышел, ожидая услыхать скрип камешков, но нет – под ногами стлался плотный сине-зелёный мох, походя на войлок. Ступаешь, как по ковру…

Повинуясь порыву, Павел скинул кроссовки и стянул носки. Ногам было приятно – моховище упруго продавливалось, лаская подошву. И теплынь, ни ветерка…

Шагая босиком, Павел вышел к восточному краю. Обрывистый склон не пугал, распахивая просторы, а далеко внизу, теряясь между чужепланетных рощ, серели кубики домов – на вечную память о Земле. Между типовыми зданиями затесался сине-белый автобусик, маленький с высоты, будто игрушечный, и совсем уж крохотный чёрный джип. Послед эксперимента.

Кольцов усмехнулся. Всё в нём противилось тому будущему, которое ждало горстку землян, закинутых в галактические бездны.

Да и что могло их ждать, кроме одичания и деградации?

Борьба за жизнь уже началась. Хотя какая это жизнь? Так, дожитие… Пройдут недели, и патроны кончатся. И как им тогда ходить на охоту? С луками и копьями? А где их взять? Кто из простых москвичей сумеет плести тетиву или мастерить стрелы? Тогда, может, рыбу ловить? Вон, вроде протекает какая-то речка…

Павел мрачно улыбнулся. Самое страшное – не голод, а полная бессмысленность. Они будут бороться – за добычу, за женщин, за власть, – а толку? Лет через тридцать большую часть «пассажиров» похоронят. Возможно, родится несколько детей, но их удел будет жестоким. Без лекарств, без помощи, без будущего.

Полвека спустя умрёт последний из землян…

– Паша… – Танин голос звучал с ласковой настойчивостью.

Кольцов обернулся – и застыл. Девушка стояла перед ним во всей своей красе – в одних босоножках. Смутно он представлял себе её тело, по древней мужской привычке раздевая взглядом, но даже не догадывался о том, что Танина нагота настолько великолепна.

– Господи, – выдохнул Павел, – до чего же ты красива…

– Да ты тоже ничего, – мурлыкнула Щукина.

Переступая ровными, длиннущими ногами, дразняще покачивая бёдрами, она приблизилась и замерла совсем рядом. Глаза её сияли, а с полуоткрытых губ, сухих и ждущих, не срывалось даже робкого шёпота, но зовущая улыбка притягивала Пашу, как звезда – блуждающую комету.

После первых томительных касаний их рты сцепились в поцелуе, а дыхания слились.

Ох, как же бухало бедное мужское сердце! Как Пашкины руки шарили по гладкому и шелковистому, по восхитительным изгибам и округлостям!

– Интим предлагать! – сбивчиво прошептала Таня. – Я уже согласилась…

Осчастливленный Кольцов блаженствовал, отбросив прочь унылые апокалиптические мыслишки – нечаянная прогулка вознеслась выше свидания, а свидание оборотилось полузабытой усладой, как праздничный ужин завершается сладким десертом.

Всё происходило, как в самых разгульных эротических фантазиях, и Павел ничуть не противился, полностью подчиняясь законам чудесного сновидения.

И лишь позже, когда он грел голую задницу на тёплом капоте, а разум, оттеснённый эмоциями, снова занял своё законное место, Кольцов вдруг осознал, что драгоценное сущее – это явь. И Таню, что льнула к нему и болтала ногами, можно приобнять за немыслимо тонкую талию… Вот так…

Девушка доверчиво прижалась, мужская пятерня легла на стройное бедро, а узкая Танина ладошка накрыла мосластые Пашины пальцы.

«Будь мы на Земле, – мелькнуло у Павла, – она бы и не взглянула на меня… И надо было поменять планету под ногами, чтобы всё сочлось…»

– Тебе хорошо? – разморенно шепнула Щукина.

– Очень, – чистосердечно сознался Кольцов.

– И мне… Ой, а мы ещё там не смотрели!

Татьяна соскочила и зашагала к обрыву западного склона, нарочно добавляя походке характер приватного танца. Замерев, вытянувшись стрункой, она взволнованно крикнула:

– Паш! Иди скорей сюда!

Кольцов слез с капота и приблизился, снисходительно роняя:

– Что там?

– Смотри! – выдохнула девушка.

С кручи открывался роскошный вид. К западу разливалось огромное озеро, плескавшееся вплоть до синей пильчатой полоски на краю суши и неба – там протягивался ещё один параллельный хребет. К югу от озера курчавились лесные заросли, но зрачки, ширясь от глубокого изумления, останавливались на ином.

Внизу, на побережье, стоял город, совершенно внеземной – с домами, похожими на юлу или на гигантские грибы-лисички, с аллеями и блестящими каркасами – и всё это было полусферическим прозрачным куполом, не меньше километра в поперечнике.

– Значит, здесь живут разумные… – пробормотал Кольцов. – Знать бы ещё, на кого они похожи. А то вдруг какие-нибудь рептилоиды…

– Ага! – немного нервно хихикнула Щукина. – Знаешь, у меня очень острое зрение, и я отсюда вижу «уазик» с двумя рептилоидами… – её рука шлёпнула Пашу по животу и бесцеремонно сунулась в промежность. – Пошли скорее!

– Одеваться? – пролепетал Кольцов.

– Потом! – отмахнулась девушка. – У нас есть минут двадцать, пока они доедут!

– Тань…

Но Таня не оставила Павлу выбора – положив руки на бампер, она прогнула спинку, и призывно завертела прекрасной, круглой, упругой попой.

Когда взрёвывающий «уазик» одолел перевал и выкатился на самый верх, Кольцову оставалось кое-как, пальцами, причесать взлохмаченные волосы, а Щукиной – чопорно застегнуть верхнюю пуговку на блузке.

Машина, которую они увидели, была самой обычной и весьма потрёпанной. Съёмный тент отсутствовал, и Павел ясно видел двоих – за рулём сидел широкоплечий мужчина за тридцать, а рядом с ним… Кольцов похолодел.

Переднее сиденье занимал лохматый гуманоид… Или гориллоид? Похож на Чубакку, только роста среднего…

«Уазик» затормозил, и водитель покинул машину.

«Мачо!» – с ревнивой досадой подумал Пашка.

Широченные плечи незнакомца компенсировались узкими бёдрами и высоким ростом. Мускулистый торс ладно обтягивала простая клетчатая рубашка, заправленная в потёртые джинсы, а на поясе висела кобура, из которой выглядывала рукоятка пистолета, явно посолидней «Макарова».

– Я вас приветствую! – сказал «мачо» на чистом русском языке.

– Наши! – радостно воскликнула Таня и бросилась тискать первого встречного.

Рассмеявшись, тот не стал препятствовать, а Павел испытал что-то вроде когнитивного диссонанса – даже голова закружилась.

– А как называется эта планета? – выпалил он, ощущая, как прихлынул жар к щекам за столь глупый вопрос.

– Манга, – спокойно ответил незнакомец, и прищурился, пряча иронию во взгляде: – Так это вы приехали с Земли на бело-синем автобусе?

– Мы! – выдохнула Щукина. Сделав шаг к Кольцову, она обняла его, гордо прозвенев: – Паша у меня нуль-физик, и сегодня состоялась самая настоящая нуль-транспортировка! Правда, не совсем удачная…

Внимательно оглядев обоих, «мангианин» медленно проговорил:

– Меня зовут Александр Тимофеев, а это – Катоо, мой товарищ и друг, – он обернулся к своему косматому спутнику.

Тот щеголял в коротких шортах и жилетке с карманами, а вот обувки не носил. Набор привычных ассоциаций уводил воображение куда-то за кулисы цирка, но в глазах Катоо не было обычной звериной пустоты.

– Моя – не человек, – сказал гуманоид, выпрямляясь, чтобы стать повыше. – Моя – цверг!

– Катоо – наследник древней цивилизации мангиан и их прямой потомок! – торжественно провозгласил Тимофеев.

– Так, Аексанта! – важно кивнул цверг.

– А я – Татьяна! – храбро представилась Щукина.

– Очень приятно, – улыбнулся «Аексанта».

– Приятно, Татиа, – Катоо по-светски шаркнул босой ногой, мохнатой, как у хоббита. – Сэх, тоокко-тэ.

– Павел, – отрекомендовался Кольцов.

– Приятно, Паэ.

Подтянувшись, Тимофеев уселся на капот «уазика», и велел:

– Ну, излагайте, земляне!

Татьяна пихнула Пашу бедром, громко шепча:

– Давай, ты! У тебя лучше получится!

Павел заторможенно кивнул. Подумал, и начал свой рассказ. Он то вспоминал, что случилось в этот, на редкость долгий день, то памятью возвращался на пару лет назад, но быстро увлёкся и порой даже изображал в лицах. Татьяна тоже недолго мучилась молчанием – она то и дело вставляла свои комментарии, или выдавала хлёсткие характеристики героям дня.

– Всё с вами ясно… – протянул Александр, соображая. – Ла-адно… Подробности потом. Выдам только одну тайну. Манга, вообще-то, не обочина Галактики, а довольно-таки оживлённый перекрёсток. Пришельцев тут побывало, как туристов в вашем Париже. Если следовать отсюда на юг, можно выйти к Цитадели… Хм. Не знаю уж, к какой расе принадлежали звездолётчики, которые её выстроили, да это и неважно. Главное – там лечат. Всех, живых и неживых. Оторвало тебе ноги? Вырастят! Расколошматили комп? Починят!

Татьяна при этих словах резко побледнела, а Павла бросило в жар.

– Починят? – выдохнул он. – А софт?

– Восстановят! – отрезал Тимофеев. – Собирайтесь! И поехали. Да, Катоо?

– Так! – сказал цверг.

– В эту… в Цитадель? – пролепетала Щукина.

– Сначала к вам в гости, – улыбнулся ей Александр, и не сразу отвёл взгляд, переключаясь на гуманоида: – Такка сака-так сах катта-кат токко ко Татиа куо Паэ. Тоок?

– Тоок, Аексанта, – согласился Катоо. – Моя ждать в мас-сына.

Александр Тимофеев, посвящённый, Хомо, планета Манга

Я весьма смутно понимал, в чём ценность неожиданного знакомства. Нет, конечно, Танечка – создание прехорошенькое… И очень даже не глупенькое. Надо будет познакомить её с Маринкой… Пусть бы поплескались где-нибудь в Экваториальном заливе, а то и вовсе на Авроре…

«Обожаю купальщиц!» – ухмыльнулся я своим мыслям, но тут же разочарованно сник.

Девчонки наотрез откажутся позировать, прикрытые одним лишь лёгким загаром. Наверняка потребуют купальники… И ведь не докажешь им, что даже мини-бикини искажают первозданную гармонию!

Я глянул в зеркальце. «Хантер» Пашки и Танечки катился следом…

– Моя знать, о чём твоя думать, Аексанта, – вымолвил цверг, хитро щурясь. – Твоя хочет ехать не с Катоо, а с Татиа!

– Тоже мне, умник нашёлся! – забрюзжал я. – Прибью когда-нибудь…

Обычно цверги смеются неслышно, только плечи трясутся, но Катоо настолько уже очеловечился, что отчётливо захихикал.

– Смейся, смейся… – бурчал я, крутя баранку. – Дохихикаешься ещё…

Моё настроение не испортилось ничуть, просто игривость как бы отщепилась, что ли, уже не застя тревогу и беспокойство.

Посвящённый я или где? И тогда кому, как не мне, переживать за Мангу? Я и переживаю… И точно знаю, что делать. Только, вот, разорваться не могу!

Покосившись на Катоо, я сухо сказал:

– Первым делом надо вывести учёных из-под удара.

– Так, Аексанта, – цверг дёрнул головой, изображая кивок. – Паэ сам открыть «врата»! Тэто очень-очень велико, почти како посвящение! Паэ думать – неудача, но хомо здесь, пять раз по десять! – помолчав, он тихонько добавил: – Твоя бояться – приходить чужие люди?

– В том-то и дело, что чужие, – тяжко вздохнул я. – Они живут по другим правилам, Катоо. И эти правила не совсем людские. Ладно, разберёмся!

Впереди показался полуобрушенный забор и ряд пирамидальных тополей. За их тонкими стволами пряталось длинное приземистое строение, сложенное из белого кирпича.

Сразу повеяло Землёй – я видел такие дома в Подмосковье.

Здание не выдержало перемещения в пространстве – чёрные трещины раскололи стены от фундамента до шиферной крыши, да и половина стёкол лопнула, вывалившись из рам.

Я свернул, и выехал на тот самый плац, о котором рассказывал Павел. Автобус по-прежнему стоял там, где остановился ещё на Земле, а люди, растерянные и потерянные, бродили вокруг, бесцельно таская свой багаж или вовсе не зная, куда себя девать.

Я подъехал к контейнеру, сплошь увитому медными жилами на изоляторах, и затормозил. «Хантер» подкатил, и остановился рядом, между моей «мас-сына» и 40-футовым наблюдательным пунктом. Рассеянно бродивший народ тут же стал стягиваться к «уазикам».

– Кто такие? – послышался жирный голос, и я усмехнулся, завидев громадного человекообразного колобка, трясущегося салом под модным костюмом-чехлом.

Таня так эмоционально, но верно описала некоторых действующих лиц, что тем даже не надо было представляться, я их узнавал.

Проигнорировав Ковалевского, я громко позвал:

– А водитель автобуса где?

– Тут я, – показался мужичок в возрасте. Взгляд его потух, а в голосе звучали отчаяние и безысходность.

– Солярки много? – бодро поинтересовался я.

– Литров сто пятьдесят… – водитель дрогнул лицом. – А вы кто, вообще?

– Тэто Аексанта, – громко сказал Катоо за моей спиной. – Аексанта – посвящённый, тэто значит – главный на Манге!

– Манга – так эта планета называется! – раздался звонкий голос Щукиной.

Я улыбнулся, и заговорил в манере средневекового глашатая:

– Слушайте внимательно и понимайте правильно! Про порталы, небось, читали? Ну, или видели в кино? Вот таких порталов на Манге – десятки. Люди сюда переселялись с тридцать пятого года по секретному оргнабору, и сейчас на Манге проживает… Ну, приблизительно пятьдесят пять тысяч человек. И… – я многозначительно глянул на Катоо.

Тот надулся от важности, но с математикой у него были проблемы, поэтому хомо услышали гордый лепет:

– …И много-много цвергов!

Люди заулыбались. Попав в фантастическую передрягу, они растратили ресурс удивления. А я, положив ладонь на покатое плечо Катоо, уточнил:

– Это аборигены, их на Манге около миллиона. Они существа мирные, но обижать цвергов не рекомендую. А теперь о главном… Скорее всего, вам придётся здесь жить. Год или больше, всё зависит от положительного решения по двум вопросам: удастся ли мне договориться с властями вашей страны – это раз. И пойдут ли вам навстречу временные правители здешней колонии. Это два. Только не надо переживать! Работы здесь полно – специалисты нарасхват, а еда очень дешёвая – и стопроцентно натуральная. А сейчас все садятся в автобус, занимают места, согласно купленным билетам – и едут в Новый Киев! Дорога – так себе, вдоль реки Итиль, но потом станет получше. К утру будете на месте.

– А не заблудимся? – выдохнул водитель автобуса, розовея и светлея.

– С вами поедет проводник, он покажет дорогу. Катоо?

– Так, Аексанта! Моя – проводник.

– Грузимся! Садимся!

Обойдя по дуге растерянного депутата Госдумы, я приблизился к Павлу – Кольцов уже построил своих в рядок, и мне осталось лишь пройти вдоль строя, в манере президента, встречающего делегацию, и пожать руку каждому. Академику Чернову, старшине Довейко, завлабу Гурову, сисадмину Любовцеву, инженеру Фролову, к которому обращались безо всякого почтения – «Ванька-Санька».

– А нам в другую сторону, товарищи, – сказал я негромко. – Берёте всю документацию по вашей… этой… нуль-установке и фокусирующие элементы, а компьютер собираете до последнего осколочка!

– Объяснения потом? – ворчливо осведомился Юрий Владимирович, поглядывая на меня сквозь сильные линзы очков.

– Потом, – кивнул я и ухмыльнулся. – На привале, за ужином!

Дизель «Неоплана» зарокотал, автобус грузно качнулся и поехал, сворачивая к берегу Итиля – неширокая в этом месте река выдавала себя блеском текучих вод.

Было слышно, как под колёсами зашуршала, заскрипела обкатанная галька и захрустели, захрупали ракушки. «Кадиллак-Эскалейд», бликуя кромешным лаком, поспешно свернул следом, как будто боясь отстать.

А наш караван тронулся к перевалу. Я ехал первым, прихватив пару картонных ящиков, набитых бумагами и чертежами с грозными грифами секретности, чемоданчик с фокусирующими элементами – и академика Чернова, чтобы не скучать в дороге.

За мной поспешал Кольцов, деливший кабину с Таней. Его «Хантер» глухо позвякивал на каждой колдобине – машину доверху загрузили энергонакопителями. А замыкала колонну старенькая «Нива» Фролова, одна на четверых.

Я следил за дорогой – и мешал, как салат, мысли, ощущения, заботы. Радовался новым друзьям, беспокоился за Катоо, тревожился за будущее, хотя даже понятия не имел, что нас ждёт завтра или через год.

«Делай, что должен, – усмехнулся я кисловато, – а там как карты лягут!»

Заночевать решили в купольном городе – тут самое безопасное место. Загнали машины – пыльные, обляпанные грязью – и я громко вопросил:

– Кто будет ужинать?

Отозвались все:

– Я! Мы! Будем-будем! Всегда!

– Тогда на выход, – коварно ухмыльнулся я. – Костёр разведём снаружи.

– А-а… – понятливо затянул академик, оглядывая громадный купол. – Закрытый объём!

– Да не-е… – снизошёл я до объяснений. – Тут давным-давно никто не живёт, но вот системы жизнеобеспечения всё ещё действуют. Они погасят огонь. Так что… На свежий воздух, товарищи!

– Всё равно! – шумно вздохнул Чернов, оглядываясь на чудны́е здания-воронки, что возносились этажей на сорок-пятьдесят. – Как же здесь здорово… Знаете, – фыркнул он, воодушевляясь, – вот, глядел я на этих… пассажиров, и поражался. Им светит иное солнце, вокруг них целый мир, поразительный и совершенно неведомый! А они ноют! Нет, я понимаю – любови, привязанности, дети, наконец… Но ведь у половины «прибывших» никого на Земле не осталось! Никого и ничего! А тут – новая жизнь! И не в другом городе, даже не в другой стране, а на другой планете! Ох… Может, это и глупо, но я рад всему, что сегодня случилось.

– Наш человек! – хмыкнул я, минуя хитроумные городские ворота.

Гляжу, а Довейко, как всякий инициативный товарищ, не стал дожидаться команды – погнал весь экипаж «Нивы» собирать хворост.

Дебри, что разрослись в предгорьях Кругосветного хребта, перевал которого мы одолели, опали, словно скукожились, и разлезлись хилыми рощицами. Отсюда и до берега Большого озера тянулся буш – унылый, зато безопасный. Ни один крупный хищник не подкрадётся, прячась в шуршащем кустарнике…

Я улыбнулся, следя за «лесозаготовителями», карабкавшимся на высокий холм. Стоял штиль, но колючие ветки кустов качались и шебуршали, а молодые побеги медленно извивались. Стоило Довейко ударить топориком, как они и вовсе скрутились, чуть ли в узлы не завязываясь – и пошла волна по склону. Побеги сворачивались, ветки обвисали, а стволики переставали шататься – растения притворялись дохлыми.

– Осторожнее с пил-травой! – крикнул я. – А то без штанов останетесь – порежет на ленточки!

– Ага… – донёсся отзыв.

– Как же здесь здорово… – вздохнула Щукина за моей спиной, словно копируя академика. Я поворотился, с удовольствием впуская девушку в пределы личного пространства.

– Нравится? – мой голос непроизвольно зазвучал с бархатистой хрипотцей.

– Очень! – Татьяна смотрела прямо мне в глаза, расслабляя всю мою брутальную жёсткость.

– Вы ещё ничего толком не видели… – мягко заговорил я, но девушка ласково дотронулась кончиками пальцев до моей руки, перевитой мышцами, и что-то ворохнулось в закалённом миокарде, или где там прячется душа.

– Давай на ты, Саш?

– Давай, Тань, – согласился я, и мы тихонечко засмеялись, одновременно смущаясь и радуясь непонятно чему.

– А до чего ж красиво… – Таня вздохнула, и её высокие груди поднялись ещё выше, натягивая блузку.

– Красиво, – честно признал я.

Девушка уловила мой взгляд, и хихикнула.

– Ты не туда смотришь! Я, вообще-то, закат имела в виду!

– Сравнила! – фыркнул я, но глаза отвёл.

Что говорить… Закат на Манге всегда хорош.

На западе пламенело жёлто-оранжевое сияние. Несерьёзный шарик горящей материи – мелкое белое солнышко краем цепляло пильчатую линию гор, но не калилось красным, как на Земле, а наливалось желтизной сока манго.

Мне надо было готовить ужин, но не покидать же девушку, с которой так приятно… да просто стоять, торчать на одном месте, тихо млея от иллюзии близости.

– Тань, – находчиво воззвал я, – пошли, поможешь мне…

– Пошли! – с готовностью ответила Щукина.

Я вернулся в город, и сразу полез в багажник. Вытащил пару пупырчатых шаров размером с мяч, и протянул девушке.

– Это броты, плоды хлебного дерева. Только не земного, а внеземного! А я прихвачу махи…

– Махи? – Таня захлопала ресницами.

– Эти уже с мясного дерева, – болтал я. – На вкус… Ну, тут от сорта зависит. Есть такие, что говядиной отдают или курятиной, а эти вот – чистая свинина! Без костей, без прожилок…

– Здорово!

– И не говори…

Огонь разожгли на старом кострище, и расселись вокруг на ошкуренных бревнах.

Солнышко ещё не село, а прохладой уже повеяло, и жар от высокого пламени был в самый раз. Я протянул ладони к костру, и оглядел своих нечаянных попутчиков.

Подумать только… Всего один день прошел, а столько всего случилось! И с ними, и… Да чего там… И со мной.

Я украдкой посмотрел на Таню, сидевшую напротив, и она, как будто уловив мой взгляд, распахнула свои глазищи навстречу. Так бы и пялился…

Вот честное слово, никогда со мной такого не было! Влюбился, что ли? А как это узнать? Как понять, что ты любишь? Не хочешь, не желаешь, а именно любишь?

Помню, как знакомые парни вздыхали завистливо. Везёт тебе, дескать, «Бомж», ты женщинам нравишься! Намекали на мои амурные подвиги, а я лишь загадочно улыбался. Не разочаровывать же их…

В школе я встречался со Светой, пока её не забрали родители-«совки», и не увезли на Дальний Запад. Светка стала моей первой женщиной, а я – её первым мужчиной. И не было между нами никакой любви, мы этой любовью занимались, и весьма усердно…

Потом я женился. Если подумать хорошенько, то ни меня, ни Наталью не влекли свадебные хлопоты и семейные сцены. Это папы с мамами настояли – захотели породниться! Чтобы два клана стали сильнее, и всё такое прочее. А молодых никто не спрашивал. Стерпится – слюбится! Да нет, дорогие родители, не стерпелось. И не слюбилось. Нет, в постели с Наташкой всё было в полном порядке – мы с ней каждую ночь мирились. А с утра начиналась явь…

Сейчас я с Маринкой, но любви меж нами нет. Никакой, даже несчастной. И вдруг появляется Таня…

Из ниоткуда. С далёкой-предалёкой Земли… И как мне быть?

Мой главный вопрос тотчас же снялся, уступая место голосу академика.

– Александр, – начал Чернов лекторским тоном, – тут мне Павел кое-что рассказал, и Катоо я слышал… В общем, у меня сложилось впечатление, что одной из способностей посвящённого является активация порталов. Моё впечатление, хотя бы отчасти, верно?

Я усмехнулся, кривя губы.

– По сути, это единственная моя способность. Ну, если не считать некоего внутреннего голоса, который изредка мне подсказывает…

– А что таинственный голос подсказывал вам о Манге? – вкрадчиво спросил Чернов.

Помолчав, я начал излагать.

– Три миллиона лет тому назад мангиане… Кстати, это были люди, такие же как мы, только с голубоватой кожей и с волосами белого… ну или пепельного цвета. Так вот, мангиане спасали свою планету от вспышки Новой. Их солнце вот-вот должно было распухнуть в красного гиганта, и тогда Манга окунулась бы в фотосферу звезды. Но её разумные обитатели выстроили на обоих полюсах кольцевые системы гравитаторов. Это были воистину исполинские двигатели, могущие увести Мангу из опасной зоны, а затем вернуть её, подтянув поближе к «огарку» Новой – белому карлику. Более того, мангиане стянули свою родную планету особыми обручами, от полюса до полюса. Вы ещё увидите их. Они похожи на гигантские синие трубы, а внутри – кольцевые туннели-бункеры. Это современный термин, сокращённо – ТБ. Именно на них опираются оба Гравигенных Кольца. ТБ стали домом для миллиардов мангиан, там простирались парки и даже поля, а цепочки посёлков связывали между собой вакуумные туннели, по которым носились пассажирские капсулы, обгоняя звук. Они связывали Экваториальный производственный пояс с северным и южным Гравигенными Кольцами – там, на полюсах, где сходились ТБ, размещались центры управления – целые анфилады колоссальных залов, площадь которых измерялась многими квадратными километрами... Кстати, ГК до сих пор работают, хоть и разладились. Когда гравитаторы включаются, с полюсов Манги истекают гиперджеты и, если звездолёт, перемещающийся через нуль-пространство, совместится с гиперджетом, то его выбросит в наше, так сказать, нормальное пространство. Именно поэтому на Манге полно Зон Посещения. – Я усмехнулся. – Мой знакомый кибер – именно с такого корабля. Он рассказывал, что Манга из космоса – ярко-синяя с белыми разводами циклонов. Единственный континент занимает почти всё полушарие. Его южный край находится в умеренном поясе, а северный доходит до полюса. В океане хватает островов, а на материке есть три внутренних моря, разливающихся между горных хребтов. Большое озеро – одно из них. – Я смутился. – Извините, опять отвлёкся…

– Нет-нет-нет! – запротестовала Таня. – Что ты! Очень, очень интересно!

– Повествуйте! – велел академик, и я продолжил дозволенные речи.

– К-хм… И всё-то у мангиан получилось, но… Тысячи лет прозябания в убежищах не прошли даром – разумная раса деградировала, а цивилизация зачахла. Но вот что интересно – мангиане не имеют ровно никакого отношения к порталам! Неизвестная раса выстроила их всего лишь триста тысяч лет назад. А я – так, бестолковый юзер… Мне непонятно даже, почему порталы стоят всегда парами. Ну, вот, скажем, через Центральный портал я могу попасть с Земли на Мангу и обратно. Но если мне надо с Манги переместиться на любую другую планету, надо пройти пару километров до второго – выходного – портала. А дальше всё просто, надо только верно выбрать символ того мира, куда тебе приспичило. Я побывал на Марге, на Гаданде, на Алте и Теллусе, Колеиде, Иеле, Майе, Авроре, Деште… Но не всё так просто. Две трети порталов не работают. Иной раз стоит на входе знак нужной планеты, а никак! И приходится кумекать, по какому маршруту пройти, чтобы попасть на эту самую нужную. Бывает, по пять-семь миров пройдёшь, чтобы оказаться в нужном месте. И где-то есть материнская планета Строителей – она, как центральный вокзал, связывает все порталы. До неё я так и не добрался… Но добраться нужно. Просто необходимо.

Костёр прогорел, и я закатил на угли, дрожащие малиновым жаром, два брота и столько же махов. Сев обратно, отряхнул руки, усмехнулся и продекламировал:

– Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые… Знаете, вполне возможно, что ваше появление здесь – обычное совпадение, и не стоит искать в произошедшем скрытые смыслы… – я глянул на Таню. – Но вдруг – судьба?

Девушка, не отводя глаз, кивнула, как завороженная, и я сжато, хоть и суховато, выложил мою давешнюю заботу, самую гнетущую:

– Колония на Манге разобщена и расколота. Одна половина населяет Новый Киев, Новый Харьков, Усть-Итиль и прочие убогие посёлочки, а другая – они сами зовут себя «совками» – переселилась на Дальний Запад в тот самый год, когда власть захватили четыре олигарха из «Эрэфии», как они сами выражаются. Они заделались миллиардерами, трелюя через портал нефть, древесину и редкозёмы, но жадность стремится к бесконечности… На днях эти буржуины продали Центральный портал американцам.

Старшина выругался, и молвил мрачно:

– Таня, извините.

А девушка покачала головой.

– Господи, когда ж они нажрутся?

– Портал уже в Усть-Луге, ждёт погрузки, – насупился я. – По некоторым сведениям, его доставят в Нью-Йорк на военном транспорте, в сопровождении пары крейсеров класса «Тикондерога», после чего перевезут в охраняемую зону. Вроде как, на военную базу – то ли Эдвардс, то ли Эндрюс – установят и… Победитель получит всё.

Тут даже «Ваня-Саня» не сдержался, прошипел что-то нецензурное, а Чернов, энергично пошевелив губами, резко сказал:

– Это будет гибель колонии! Штатовцы не будут цацкаться с местными – никаких прав и свобод! Наши будут пахать за огрызок гамбургера! Недовольных – в концлагерь типа Гуантанамо, или сразу к стенке – чего мелочиться? «Совков» выжгут напалмом, опыт есть… Александр, я не верю, что у вас нет плана, как предотвратить этот беспредел!

– Как не быть? – хмыкнул я с купеческой солидностью. – План простой, как три рубля: взять, да и отключить Центральный портал! Но для этого нужно добраться до материнской планеты Строителей. Один я просто не дойду, а верных людей у меня всего трое. Ну, четверо…

– Вы неправильно считаете, Александр, – мягко сказал академик. – Не четверо, а… – он демонстративно пересчитал сидевших у костра. – А одиннадцать!

Тут махи с бротами начали трескаться, да напускать манящие запахи, и я, пряча глупую улыбку, наклонился, чтобы палкой выкатить обгорелые плоды.

– Нож есть у кого?

Довейко протянул мне «финку». Я полоснул по обугленной кожуре маха, и тот распался на две половинки, вознося чарующий дух шашлычка. Чиркнул по броту – запахло горячим, свежеиспечённым хлебом.

– Кушать подано!

– Садитесь жрать, пожалуйста! – засмеялся Кольцов.

– Паша, – неожиданно заворковал Чернов, – у вас ноги молодые… Сбегайте к «уазику», будьте так добры! Там, в бардачке, плоская бутылочка лежит. С коньячком!

– О-о-о! У-у-у…

– Пикни-ик… – блаженно завёл Гуров.

– На перекрёстке! – звонко рассмеялась Таня.

Девичье лицо белело за потухающим костром, а выше темнело ночное небо. Звёзд высыпало необычайно много – и ни одного знакомого созвездия для «понаехавших». Зато в южной стороне разметнулась роскошная туманность светящегося газа – белесые клубы, словно застывший дым, сплетались с полупрозрачными прядями голубого и розового оттенков.

А потом взошли обе луны. Одна из них обращалась столь близко к планете, что на ее поверхности ясно просматривались колечки кратеров. Луна нежно сияла, отражая рыжеватый свет, а потом на этом фоне проступил чёткий силуэт – некто летучий плавно помахивал перепончатыми крыльями.

«Хорошая примета, – сонно подумал я. – Гиеногриф – к удаче!»

Глава 3. Счастливый путь

Александр Тимофеев, посвящённый, Хомо, планета Манга

Дорога, ведущая на юг, была скверной – этакий шлях с наезженными колеями – но пришлось и его покинуть, заехав в самую гущу дебрей.

Я пёр наобум – хотел выбраться к Ламинированному шоссе. А иначе как отыскать Цитадель?

Казалось бы, циклопическое сооружение, но даже с воздуха можно проглядеть – разросшиеся мангианские джунгли заволакивали всё почти непроходимым объёмом стволов, сучьев, листвы, воздушных корней и лиан, иной раз забираясь куда выше земных секвой.

Была лишь одна примета – исполинская Забытая Башня, метров трёхсот в высоту. Даже не башня, а квадратная платформа, вознесённая на могучих решётчатых фермах. Только вот как её углядеть снизу, с уровня подлеска?

Помог старшина Довейко – этому справному вояке пришлись бы впору погоны прапорщика. Всё-то у него было, любой инструмент, даже квадрокоптер с видеокамерой нашёлся.

– Нужная вещь, – усмехнулся Назар. – Охрану-то нам не выделяли, бюджета не хватало… А сверху видно всё!

Я оглянулся – наш караван выехал на просеку, оставленную буффалодонами. Обильно унавоженная почва представляла из себя вонючее месиво, но и сухие участки попадались. Вот на таком «островке» мы и скучились.

– Запускай! – махнул я рукой.

Квадрокоптер зажужжал, завертел винтами, и легко поднялся в воздух, покачиваясь, как на лёгкой волне. Стянулся в чёрную точку, растворяясь в небесной ясности.

Щурясь, я глянул в блёклую высь – её часто полосовали белёсые прочерки метеоритов. Близился «винтер» – здешнее подобие зимы. Месяца на полтора небо затянется тучами, пойдут дожди, задует зябкий ветер…

В пасмурные недели «винтера» Манга, крутясь по орбите, заденет край пылевого облака – жалкого ошмётка оболочки Новой, сброшенной в те времена, когда предок человеков неумело обтёсывал булыжник, превращая в рубило.

Пыль и газ – послед древнего катаклизма – прячут местное белое солнце. Наступают холодные ночи и тусклые серые дни, но это пустяки. Старцы помнят долгие «винтеры», когда, бывало, и снега шли, и даже слабые морозы случались. Видимо, облако (тутошние астрономы зовут его по-свойски – Тучей) смещается, покидая плоскость эклиптики, и к XXII веку «винтер» станет преданьем старины глубокой…

– Эта? – спокойно спросил Довейко, но я настолько глубоко задумался, что вздрогнул от его голоса.

Глянув на планшет, кивнул.

– Эта, – в прямоугольнике экрана косо подрагивала глянцевая пуща, а далеко впереди вставала Забытая Башня, вырастая из нагромождений зелени. – Отлично! Держим на юго-запад. По машинам!

Народ, вышедший покурить и размяться, полез обратно в тесные кабины. Павел сунулся в «хантер», а Таня замешкалась на секундочку, чтобы оглянуться – и улыбнуться. Мне!

Вдохновясь, я сел за руль, и «уазик» тронулся, словно пришпоренный конь. Чернов ерзал рядом, улыбаясь тихо и просветлённо, как Будда. Устал человек от впечатлений, но радуется им совершенно по-детски. Настоящий учёный.

Мы долго катили по удобренной просеке, пока впереди не завиднелся пугающий силуэт матёрого буффалодона – шестиногое чудище потрясало сдвоенным бивнем. Связываться с тупой зверюгой не стоило, и я свернул в лес, выдерживая прежнее направление.

– Сколько тайн, – пробормотал академик, качая седой головой, – сколько тайн…

– Юрий Владимирович! – хмыкнул я. – Даже мне, родившемуся здесь, трудновато те тайны сосчитать! А уж разгадать... Так только, по мелочи… Йес!

Прорвав колышущийся занавес листвяных фестонов, «уазик» выкатился к Забытой Башне и проехал между колоссальных стоек, отливавших металлом.

– А что там, наверху? – мигом загорелся Чернов.

– Тайна! – фыркнул я, направляя машину в гущу кустарника.

Зелёные колючие плети натягивались и лопались, трещали под колёсами, а потом вдруг – раз! – и джип выкатился на широкую, как проспект, дорогу, прямую, как натянутая струна.

– Ламинированное шоссе! – выкрикнул я, скалясь от радости.

– Понимаю! – закивал академик, выглядывая за борт.

Дорога была залита чем-то стекловидным – прозрачный пласт на глубину штыка лопаты покрывал раковистый, пористый грунт, выглаженный и пропечённый.

Похоже, «уазик» наслаждался – мотор гудел мощно и ровно, набирая скорость, а идеально гладкий путь не оскорблял движение машины ни малейшей тряской.

Часа два мы катили по пустынному шоссе, мимо живописных рощ и причудливых скал, мимо блещущих речушек и густейших травяных зарослей, где паслись лениво ступавшие пантотерии, пока вплотную не приблизились к горам. Здесь дорога ныряла под полукруглую арку туннеля, пробурившего горный хребет насквозь.

Я усмехнулся, вспоминая свой первый приезд сюда. Тогда это был истинный квест и великое откровение. А сейчас…

А сейчас мы здесь по делу.

Темень в проезде начала светлеть – и караван вернулся в день, выезжая к Цитадели. Слегка наклонные стены инопланетной крепости поднимались по склону, с уступа на уступ, вздыбленные могучими квадратными башнями, выветрившимися за три миллиона лет, а на огромной площади перед нижним ярусом укреплений почивал вертолёт, разморенно свесив лопасти.

И не какая-нибудь винтокрылая рабочая лошадка, а здоровенный «крокодил» – грозный «Ми-24», исполненный хищной красоты.

Это был сюрприз, и не слишком приятный.

– Совки! – вытолкнул я, отпирая дверцу, и прихватывая «калаш».

Шагал я непринуждённо, с нарочитой ленцой. Мне навстречу двигались трое – посерёдке шагал здоровенный, широченный амбал в пилотском комбинезоне.

Сам председатель Мирового Совета.

Сергей Иванович Тимофеев.

Мой отец.

– Здоров, батёк! – сказал я, уравновешивая врождённое нахальство опрощённой любезностью.

– Здоров, Санёк! – усмехнулся Тимофеев-старший, и протянул руку.

Моя крепкая ладонь утонула в отцовской пятерне… Мозолистой, и своей.

– Мне сообщили, что ты едешь, – прогудел папаня. – Мы неделю назад пост выставили на Забытой Башне… – он покосился на «прикреплённых», двух краснощёких добрых молодцев. – Оставьте нас.

Те кивнули и отошли к вертолёту.

– Долго ждал? – спросил я из вежливости.

– Полчаса, как прилетел, – папин рокочущий бас неожиданно дрогнул. – Санька… Давай как-нибудь по новой, что ли? Понимаю, что категоричен, что самодур… Ну, натура у меня такая!

– Бать, да всё я понимаю, – смягчился и я. – За тобой тыщ двадцать народу… Да больше! Есть, за кого ответ держать. И уж если я задумаю что-то менять на этой планете, то прежде всего буду помнить о «совках», потому как мы одной крови!

Суровое, затвердевшее лицо отца будто оплыло.

– Добро… – буркнул он довольно добродушно. – Удалов… Знаешь такого? Николай Кириллович, вроде.

– Знаю, – кивнул я. – Кириллыч – человек честный, хоть и себе на уме.

– Тогда ладно… – заворчал папа. – Удалов вышел на Буншу, предложил свои услуги, как «разведчика в тылу врага», по его же выражению. Удалов незаметен, как прислуга, но наблюдателен. Если ему можно верить, то картина вырисовывается печальная. Портал погрузили на американский сухогруз-балкер, утром он отчалил… Ну, это по документам, а на самом деле Усть-Лугу покинул военный транспорт «Майягуэц» из состава 7-го флота США. В Финском заливе его взяли на сопровождение два эсминца. Всё. – Тяжёлое недовольство в его зрачках схлынуло, уступая усталой готовности к бедам. – Чего нам ждать? И когда?

Я покусал губу. Уж если отец интересуется у сына течением дел, знать, он реально увяз.

– Не думаю, что американцы будут оригинальны, – мои губы презрительно скривились. – Недельки через две установят портал на базе Эндрюс – и начнут вторжение. Перебросят на Мангу бульдозеры, экскаваторы… Выстроят хорошо укреплённую военную базу, оборудуют аэродром… Протащат вертолёты, штурмовики, истребители-бомбардировщики, нагонят морпехов. А параллельно будут «осваивать» Мангу, то есть тащить отсюда нефть и редкозёмы, чему аборигены Нового Киева будут только рады. Наконец-то нажрутся «Кока-колы» и гамбургеров! Дикари на Земле за бусы продавались, а наши – за джинсы… Пап, ты вот что… Не спеши войну объявлять, только зря ребят потеряешь. Пока работает портал, американцы смогут перебросить сюда хоть дивизию – и отразят любое наступление. Сила – за ними.

Отец уставился на меня, не мигая.

– А если с «Ми-24» поработать? И развалить портал?

– Чем? – фыркнул я. – НУРСами? Да и собьют твоего «крокодила» на подлёте! Ты вот что… Терпи. Пусть вторгаются! Пусть строятся! Всё наше будет. Максимум – засады устраивай на дальних подступах, партизань! Мне нужно срочно добраться до планеты Строителей – и тогда я просто выключу портал!

– Та-ак… – затянул отец. – Кого-нибудь из наших возьмёшь?

– Для пущего контролю? – усмехнулся я.

Отец насупился, отводя взгляд, а я продолжил, как будто не замечая:

– Кузьмича возьму. Проверенный кадр. И ещё со мною пойдут вон те земляне.

– А это что за кадры? – сощурился Тимофеев-старший.

Я обрисовал ситуацию.

– Эт-здорово! Нуль-транспортировка получается? – папаня расплылся в хищной улыбке, и спросил деловито: – Охрану дать?

– Ни к чему, – мотнул я головой. – Сейчас, вот, починим комп и двинем к тому порталу, что у истока Герроса. И мы в домике! А ко мне на станцию посторонним вход воспрещён.

– Ладно, сына, – отец хлопнул меня по плечу. – Действуй.

– Ладно, батька, – ухмыльнулся я. – Ты только не лезь поперёк меня в пекло!

Хохотнув, папаня развернулся и зашагал к вертолёту. А ко мне приблизились учёные.

– Кто это был? – громким шёпотом спросила Таня.

– Папка мой, – улыбнулся я.

В утробе вертолёта родился слабый рокот. Он усиливался, пока лопасти лениво чертили круги. Начал расти свистящий вой турбин, и вот клекочущий рёв раскатился по необъятному плацу. «Ми-24» прокатился и взлетел, клонясь остеклённым носом. Прошёлся над нами, руша тяжкий грохот, и унёсся на запад.

– Всё, – сказал я. – Пора на процедуры! Миха и ты, Витёк, хватайте комп – и за мной.

Оба послушно подхватили большой картонный ящик с электронными останками.

Мы миновали гигантский треугольный проём – хоть пару двухэтажных автобусов загоняй – и оказались в колоссальном зале, пустом и гулком. В полумраке темнел целый ряд треугольных входов, разве что пониже и поуже главного – на один лондонский «даблдеккер».

– Миха, в первый слева! Поднимитесь, оставите комп в зале… э-э… зале приёма, и назад.

Миша-программер, впечатлённый инопланетным размахом, лишь кивнул зачарованно, и потащил комп, куда сказано. Витёк пыхтел рядом, мелко семеня.

Неожиданно за моей спиной оказалась Татьяна – я даже вздрогнул от приятного касания.

– Саш, а мне можно? – робко спросила девушка.

Я с беспокойством обернулся.

– Ты нездорова? Что болит?

– Ничего! – выдохнула девушка, бледнея. – Просто… я бесплодна! Мне двадцать восемь и… Я и развелась потому… Очень больно, когда тебя зовут «пустоцветом»!

– Сволочью надо быть, чтобы сказать такое! – вырвалось у меня. – Пошли!

– Ты думаешь…

Я решительно взял Таню за руку, и повёл во второй проход слева. Дальше был пандус. Тремя оборотами он поднимался вверх, до входа в небольшой по площади зал, зато с очень высоким потолком.

Удивительно, но здесь, в глубине Цитадели, где по идее должна чернеть полная тьма, было довольно-таки светло. Читать при таком освещении – только глаза портить, но всё вокруг различимо вполне. Хотя никаких внеземных лампионов не видно. Вообще ничего не видно – голые стены с нишами, и никакой обстановки. А тишина опустилась такая, что ясно слышалось взволнованное дыхание моей спутницы.

– Здравствуй, хомо, – раздался голос, и я ощутил, как Танины пальцы сильнее сжали мои.

– Здравствуй, Иск.

– А зачем ты привёл подругу? Ах, вон оно что… В тебе активировалась склонность к любви… Ты любишь эту девушку, хомо?

– Да, Иск, – мой голос звучал твёрдо. – Я люблю её. Таня хочет родить ребёнка, но не может.

Девичий всхлип прозвучал так ясно, что меня резануло жалостью.

– Понятно… – произнёс Иск. – Таня, ложись сюда.

Пол неожиданно вспучился, приподнимаясь этаким овальным постаментом. Девушка изящно прилегла, вытягивая ноги, и тут же откуда-то сверху упал узкий лучик голубого света и замелькал быстро-быстро, чиркая по женскому телу и сдвигаясь от ступней до головы.

Лучик погас, а голос, идущий ниоткуда, сказал с некоей задумчивостью и, как мне почудилось, скрытой печалью:

– У тебя, Таня, поразительная совместимость с этим хомо. Абсолютная конгруэнтность – сексуальная, эмоциональная и даже ментальная, что большая редкость между мужчиной и женщиной… А сейчас успокойся, дыши животом и не совершай резких движений.

Странный зудящий гул опадал с незримого потолка, а Танино лицо как будто покрывалось полупрозрачной маской, испускавшей нежное малиновое свечение. Слабея, оставляя по себе лишь тусклый нимб, таинственная эманация окутала груди. Сместилась на живот, окутала бёдра – и разом погасла.

– Ты здорова, Таня, – сказал Иск. – Можешь вставать.

Медленно присев, девушка вдруг вскочила, подбежала ко мне и обняла с неожиданной силой.

– Любите друг друга, не расставайтесь! – гремел голос, словно благословляя. – И будете счастливы!

– Буду любить… – пробормотала Таня, с закрытыми глазами водя лицом по моему лицу, пока наши губы не встретились, и не сцепились в крепком затяжном поцелуе.

Павел Кольцов, нуль-физик, Хомо, планета Манга

Ехали долго – на восток, к океану. Дорогу на юг запирал Поперечный хребет, крутой и скалистый. Если бы не воскрешение компьютера, давно были бы на месте, но даже Александр, явно не учёный, понимал великую ценность «подстреленной» ЭВМ, как здесь называли компы.

Что уж говорить про академика – Чернов просто трясся, когда Павел включил системник на проверку.

– Работает! – сдавленно крикнул Миха. – Мать, мать, мать… Пашет! И программы целёхоньки!

– Так не бывает, – шумно вздохнул Гуров. – Но мне хочется орать «Ура!»!

– Ну так ори! – засмеялась Таня.

– Ура-а-а! – выдал Витька, и даже Юрий Владимирович подхватил восторженный вопль…

Заночевали на брошенной ферме – в этаком сростке изб, рубленных из огромных брёвен. Огонь не брал чужепланетную древесину, стены стояли намертво, а вот крыша не выдержала – балки со стропилами подгнили и рухнули. Вот ими-то и растопили огромный камин, сложенный из окатанных глыб. А посвящённый ещё и пару костров разжёг напротив трухлявого крыльца.

– Стены нас уберегут, – сказал он спокойно, – а вот у входа надо будет дежурить всю ночь. Упыри обожают человечинку…

Павел усмехнулся, посматривая на Таню. Обычный её взгляд, то задумчивый, то ироничный, мигом делался влюблённым, стоило только в поле девичьего зрения появиться Тимофееву.

Кольцов замечал и мечтательный блеск в Таниных глазищах, и еле сдерживаемый жар желания… Ему было чуточку грустно.

Когда спеклись махи с бротами – «Аексанта» ещё и заварил в котелке странные плоды, похожие на пупырчатый серпантин – Павел присел рядом со Щукиной. Девушка грелась у костра, но глядела вбок, в полутьму, где мелькала широкая спина Тимофеева.

– Влюбилась? – шепнул Павел, разводя губы в слабой улыбке.

– Ага! – живо призналась Таня. – Втюрилась, как девочка! Саша… – Она выдохнула. – Я не буду ничего говорить! Просто… объяснить не смогу!

– Самое необъяснимое произошло с Тимофеевым, – заворчал Кольцов. – Он втюрился, как мальчик! Завидую я вам…

– Не ревнуешь? Именно завидуешь? – прищурилась Щукина.

– Не ревную, – мотнул головой Кольцов. – Тот наш порыв на перевале… Ну, ты же понимаешь – нами двигало отчаяние! Одни на чужой планете, и никакого спасения, никакой надежды! Полная безысходность, а перспектива лишь одна – мучительное вымирание. Спасибо тебе… Ты – лучшее, что случилось в тот поганый день. Утешила – и примирила меня с жизнью. Иначе… Не знаю, что бы я делал.

– Да ладно! – заулыбалась Татьяна. – Я же не зря в тебя вцепилась тогда… Как в спасательный круг! Вот и всплыла из черноты. А сегодня… Понимаешь, когда я училась на третьем курсе, у меня обнаружили дисфункцию… М-м… Короче говоря, я не могла забеременеть. Наверное, потому и стала стервой! А сегодня Иск вылечил меня… Ты даже не представляешь, что я чувствую до сих пор! Я снова, как восемь лет назад, ощущаю себя полноценной!

– Значит, для тебя это перемещение за тридевять парсек – только к добру! – засмеялся Кольцов. Мягко пожав тонкое девичье запястье, он добавил с шутливой угрозой: – И, смотри мне, чтоб и дальше счастливой была!

– Буду! – тихонько воскликнула Щукина, и громко позвала всех: – Готово! Идите кушать!

«Аексанта» назначил себе «собачью вахту» – в последние часы перед рассветом, а Павлу выпало дежурить с полуночи до двух. Он сидел на полусгнивших ступеньках, держа «Калашников» на коленях, а два костра освещали маленький внутренний дворик. Оранжевый огонь вился невысоко и неярко, играя в светотени, но всё видно – враг не пройдёт. А хищник – тем более.

Спать не хотелось, но дневная усталость сцеживалась медленно, расслабляя мышцы, успокаивая мысли, и Кольцов как будто оцепенел. Он глядел поверх трескучего пламени, прокручивая свою жизнь, и подводил печальный итог – а ничего-то и не было за минувшие годы, кроме работы, кроме науки, кроме дневной суеты и ночных бдений.

Да, он многого добился, стал доктором физматнаук и лауреатом, но как прозябал в одиночестве, так и прозябает. Аминь…

Павел замечал смутное движение, но как-то отстранённо, не принимая всерьёз, и когда между прогорающими кострами вздыбилась кошмарная тень, он замер, плохо разумея, во сне это или наяву.

Больше всего явившаяся из мрака тварь напоминала оборотня из ужастиков – могучее чешуйчатое тело, когтистые лапы, жуткие бельма. Ощерившись, зверюга ляскнула зубастой пастью, напружилась, готовясь к решающему броску…

Два выстрела грохнули, сливаясь в один, и раскололи тишину ночи. Одна пуля порвала «оборотню» мощную короткую шею, а другая вошла между выпученных буркал, просаживая крохотный мозг.

– Упырь, – опал сверху спокойный голос Тимофеева. – Матёрый попался.

Лишь теперь Павел отмер. Судорожно сглотнув, он сипло выдавил:

– Сп-пасибо… Хреновый из меня страж…

– Привыкнешь, – хмыкнул Александр, бросая пистолет в кобуру.

За завтраком только и разговоров было, что об упырях, но Александр живо свернул болтовню: «По машинам!»

Утро выдалось в меру прохладным, лишь туман по низинам напоминал о ночи. Запевали местные птицы… Вернее, летучие тушканы. Пернатых на Манге не видали пока.

Местность вокруг звалась Большими Пустошами – невеликая равнина с малозаметными перепадами высот уходила к далёкой полоске леса. Всё вокруг заросло пил-травой и колючим спиральником – ветер мотал и перекатывал шипастые витки, трепал пучки злаков с жёсткими листьями-лезвиями, да с зубчиками, как у ножовки, поднимал и закручивал пыль. Пустырь пустырём.

Да и подъём на перевал ничем особенным не поражал, хотя уши и ловили эхо далёкого обвального грохота. Дорога превратилась в подобие глубокой траншеи, вырытой в рыхлом грунте.

Павел не сразу уразумел, что «хантер» ехал по неширокому подкопу… Под ТБ.

Исполинская труба нависала над прорытой дорогой, и охватить её одним взглядом было невозможно. Имея в поперечнике метров двести, ТБ давил и угнетал, тускло отсвечивая тёмно-лиловым, бликуя на солнце – и придавая всему пейзажу реальную величественность, торжественность даже.

Но Тимофеев лишь затормозил – проехав под колоссальной «трубой», «уазик» свернул на вечно мокрый уступ. «Хантер» выкатился следом, и Таня воскликнула:

– Так вот, что гремело! Ну, ни-че-го себе!

Им открылся гигантский водопад – великолепный обвал воды. Титанические массы речной аш-два-о, взбитой в пену, ежесекундно рушились в пропасть. Высота этого обрушения была столь велика, что, чудилось, вода опадала медленно, клубясь и распадаясь на мельчайшие брызги.

От рёва взбешенной влаги дрожали воздух и сама гора, а что творилось внизу, у подножия, разглядеть было невозможно – всё скрывалось за тучами водяной пыли.

А «уазик» и тут проехал мимо, да подался на спуск.

– О-о-о… – именно эту букву изобразил дивный ротик Татьяны, открывшийся в глубоком изумлении.

За пыльными стёклами, заляпанными конденсатом, раскинулся океан, простираясь до самого горизонта. Волны выглядели чистейшими, обретая тот цвет, который редко встретишь на Земле – зеленовато-берилловый с жёлтым отливом. А у самого берега, там, где мелко, водичка и вовсе походила на лимонад.

Когда крошечное светило достигло зенита, укорачивая зыбкие тени, колонна выбралась на более-менее приличную дорогу – она тянулась между горным лесом и океаном, по плотному, слежавшемуся песку. Ехали как по асфальту, лишь изредка шорох шин, вминавших песок, сменялся хрустом раздавливаемых ракушек. Тоненькие, длинненькие и завитые, как рожки изобилия, раковины были почти прозрачны – солнце просвечивало сквозь них, как через мутное стекло.

А у нудного серпантина, забиравшегося в гору из прибрежных джунглей, караван остановился, прячась в тени скал.

Александр Тимофеев, посвящённый, Хомо, планета Теллус

Я быстро вышел из «уазика», не хлопнув дверцей, и подал сигнал остальным: режим тишины.

– Назар! Там, где дорога идёт на подъём, я заметил подозрительный блеск. Похоже на оптику – бинокль или прицел.

– Думаешь, засада? – прищурился старшина.

– Похоже, – кивнул я. – Место уж больно удачное – с обеих сторон есть, где укрыться – и открыть перекрёстный огонь. Давай, проверим? Только осторожно!

– Так точно, – спокойно ответил старшина, просунувшись в кабину за дроном.

Минуты не прошло, а карманный шпион взмыл, витая в порывах бриза.

– Вижу! – подсевшим голосом сказал Довейко. – Три джипа… Ого! «Хамви» с пулемётами! Человек двенадцать… или пятнадцать… все в серой форме.

– Гвардейцы, – выцедил я. – Вряд ли нам грозят пулеметные очереди. Меня, да и вас выгодно брать живыми. Ладно, возвращай коптер.

Я оглядел новых друзей. Лица спокойны, хотя нерв и играет. У «Саньки-Ваньки» и вовсе пальцы дрожат… А Татьяна смотрит на меня, как на святого, даже ладошки сложила молитвенно.

– Вот что, товарищи… – медленно проговорил я. – Дорога на перевал – единственная, но туда нам не пробиться, а сдаваться в плен… В мои планы это пока не входит. Дальше на юг берег ужимается, пляж сходит на нет, и прибой лупит в отвесные скалы. Но километрах в двух отсюда есть глубокий каньон. Ещё полверсты вверх по нему – и выйдем к порталу. Вот через него мы и скроемся!

Быстренько обсудив детали и распределив роли, я плюхнулся на переднее сиденье «уазика», а за руль сел Довейко.

– Жми! – вытолкнул я.

«Хантер» с «Нивой» рванули вперед – песок летел сыпучими веерами, – а мы припустили следом. Едва открылся широкий въезд на серпантин, я вскинул автомат и дал пару коротких очередей – не целясь, лишь бы взбодрить гвардию. Подействовало!

Мы успели отъехать метров на триста, как в зеркальце замаячил широченный, приплюснутый «хамви». Пули крупного калибра просвистели поверху.

– Обгоняй! – крикнул я. – Пора!

Старшина выжал акселератор, и «УАЗ» метнулся вперед, опережая «Ниву», а затем и «Хантер». Было неприятно оставлять Таню без прикрытия, но – «Надо, Саша, надо!»

Берег выгнулся живописным лукоморьем, и я увидел все три «Хамви», грузно виляющих по песку. Догнать нас у них не получалось, да они и не газовали, ведь мы сами загоняли себя в тупик!

– Вправо!

«УАЗ» влетел в устье каньона с лёгким дрифтом, и поскакал вверх по шуршащей и щёлкавшей гальке – узенький ручей не в счёт. Отвесные каменные стены, пропиленные потоками за тысячи лет, задирались всё выше, ужимая небо в бледно-синюю полоску, и вдруг раздались в стороны краями травянистой долины. А в самой её серёдке высился портал, как нелепая триумфальная арка.

– Стой! Я быстро!

Выскочив, я медленно выдохнул – и возложил левую руку на две пирамидки. Правая прижалась к древнему сенсору в виде пятерни.

Портал открылся сразу.

«Хантер» с «Нивой» совсем близко… А вон и «Хамви»…

– Ходу! – выдохнул я, падая на сиденье.

Шины шаркнули, меча каменное крошево, и «уазик», миновав портал, помчался по необъятной степи. Высокие пушистые злаки волновались вокруг, и впрямь походя на валы зелёного моря. Над колыханием трав горбились силуэты громадных травоядных, качавших рогами или бивнями, а у горизонта синела пильчатая линия далёких гор.

– Вон туда! – крикнул я, указывая старшине на второй портал, выставленный на плоской вершине кургана.

– Вижу! – отозвался Довейко, сосредоточенно вертя баранку.

Я резко оглянулся. Портал закрылся… Ага… «Хантер» с «Нивой» мчались следом. Три «Хамви» отставали, но и они неслись по степи, не обращая внимания на то, что мягкий свет белого карлика сменился слепящим сиянием бело-голубого субгиганта. Свиньи не смотрят в небо…

Второй – выходной – портал мы одолели махом, и моя ладонь шлёпнула по гладкой полусфере. Проход между пилонов не закрылся, а как бы заткался тончайшей прозрачной плёнкой.

Улыбаясь, я обернулся к друзьям.

– Всё в порядке! Тут не стекло! Вообще, ничего материального – модифицированное пространство, его и пушкой не пробьёшь! С той стороны, где они – планета Теллус. А с этой, где мы – Аврора! Здесь безопасно…

Я прислонился к пилону, чувствуя усталость – не мышечную, а нервную. Яркая бело-голубая звезда обрисовала мою чёткую тень, а с другого боку светил немощный красный карлик Тау Кита, но и он тужился очертить человеческую фигуру на песке.

«Хамви» красиво подкатили и выстроились. Захлопали дверцы. Гвардейцы в сером бросились ко мне, победно скалясь.

– Не стреляйте, – молвил я скучным голосом, – хуже будет.

Тут же здоровенный детина в парадке, но без фуражки, повёл автоматом, целясь мне в ноги. Короткая очередь – и все три пули ушли обратно, разворачивая детине грудь.

– Убедился, кретин? А теперь слушайте сюда, – я обвёл взглядом злые, испуганные, тупые лица. – Вы находитесь в инопланетной степи. Здесь полно мясных пород, так что с голоду не помрёте. Но патроны берегите – хищников тут тоже хватает, а во-он в тех кустах я однажды нашёл обломанную стрелу с каменным наконечником, так что, имейте в виду. Налево от портала протекает река, вода там чистая, можно пить некипячёную.

– Нам нужно вернуться на Мангу! – вскричал усатенький молодчик с погонами лейтенанта.

– Не нужно, – сухо ответил я, и закрыл портал.