Обложка Первое копьё: Алтарь Убиев

Первое копьё: Алтарь Убиев

Сусанна Иванова

0% прочитано
Стандартный
Сусанна Иванова

Первое копьё: Алтарь Убиев

Жизнеописание Гнея Антония Ригида

Происхождение Гая Антония Ригида доподлинно неизвестно. Одни говорят, что он был усыновлен Марком Антонием и принят в род ради его способностей, другие — что он незаконный сын Антония от рабыни. Однако известно, что прозвище Ригид (твердый) он получил за то, что не отрекся от Антония после поражения при Акциуме, где был взят в плен, вплоть до самоубийства Антония.

Будь Ригид законным наследником, его, конечно, казнили бы, но сомнительное происхождение, а главное — мастерство в корабельном деле спасли ему жизнь. Ибо при Акциуме очень остро сказалась нехватка в войске Августа больших боевых кораблей и сильных лапидес воланс, летучих камней. Ригид же был знатоком и того, и другого, учившимся у египетских мудрецов и греческих корабелов.

После смерти Марка Антония Ригид согласился служить Августу и возглавил изыскания волансов на севере — в Британии, Галлии и Германии. Однако изыскания эти при жизни его особым успехом не увенчались. Находимые им волансы были слабыми и не годились для использования в военных кораблях, однако их с охотой брали торговцы для маломерных судов, и вскорости Ригид сумел сколотить достаточное состояние, чтобы обзавестись землями и сосватать женщину из рода Домициев. От нее и родил на десятом году принципата Гнея Антония Ригида, впоследствии стяжавшего себе прозвище Великий и затмившего отца достижениями и славой.

Кроме того, что Ригид занимался торговлей, он много издержал на строительство крепостей и морских судов, а также не раз ссужал Августа деньгами на военные расходы. При всем своем богатстве Ригид не тяготел к роскоши. Неудивительно, что под конец жизни получил он пропреторские полномочия над Галлией Белгикой. Умер на двадцать пятом году принципата, в Тревероруме, передав сыну не только владения и богатство, но и знания вместе с мастерством.

Именно Гнею Ригиду удалось найти мощные волансы в северных землях. Но места добычи этих камней находились на землях херусков, и именно из-за них вспыхнула Тевтонская война. О том, как вероломный вождь херусков Арминий разгромил Квинтилия Вара, довольно рассказано в «Анналах», мы же остановимся подробней на том, как это сказалось на судьбе Гнея Ригида.

Ригид в то время был помолвлен с малолетней дочерью Квинтилия, и хотя помолвка эта являлась скорее сделкой, нежели сердечным союзом (дела Квинтилия были расстроены, и Ригид давал ему в долг без расспроса, сам же нуждался в супруге, чтобы вступить в наследство), все-таки они породнились, и когда Квинтилий погиб, Ригид посчитал необходимым позаботиться не только о своей малолетней невесте, но и о ее младшем брате. Помимо этого, много денег раздал он беженцам из зарейнских областей, а также приложил немало усилий для укрепления Оппидиум Убиорум (Алтаря Убиев), ибо знал, что, отбросив римлян до Рейна, Арминий не остановится.

Горше всего ему было то, что Арминия он прежде числил другом, открыто проводил изыскания волансов на его земле и с его согласия, а главное — посвятил его в секрет создания летучих кораблей, ведь Арминий в ту пору был командиром ауксилий и римским гражданином, так что ни Квинтилий, ни Ригид не ждали от него предательства. Среди захваченных Арминием пленных были корабельных дел мастера, и жителям прирейнских областей оставалось только гадать, кто придет раньше: легионы из Рима или летучий флот Арминия.

Арминий же не торопился. Прежде, чем ударить на Рим, он хотел создать собственную империю, и вдохновил его на это некий жрец или колдун, чье имя никому не было известно, сам же он называл себя Кузнецом. Поначалу думали, что он носит красную личину, похожую на череп, чтобы внушать страх врагам и священный трепет союзникам, но те, кто видел его вблизи, говорили, что это не личина, но само его лицо так изуродовано, что похоже на череп, покрытый лишь освежеванным мясом. Иные считали, что он вовсе не человек.

Этот Кузнец и принес Арминию дивный воланс округлой формы, наделенный силой не только поднимать в воздух огромные корабли, но и напитывать силой другие кристаллы, превращая их в волансы. По его словам, этот камень был ниспослан ему богами. С этим камнем оружие варваров обретало неслыханную силу: копья могли метать молнии, испепелявшие человека на месте, а стрелы и снаряды из пращи пробивали крепостные стены, так что варвары не нуждались и в катапультах. Довольно было лишь подержать копья и стрелы в непосредственной близости от воланса, чтобы придать им неслыханную смертоносность.

В довершение бед умер Август, и при слухах о его смерти взбунтовались легионы. Больших трудов Германику стоило усмирить их, и чтобы обратить их гнев на врага, он повел войска вниз по Рейну. В Ригиде нашел он вернейшего друга и надежного помощника. Возведение укреплений, сооружение катапульт и постройка речных судов для переправы легионов — всем занимался Ригид, находя еще время для того, чтобы создать из орихалка щит и шлем в дар Минерве.

Тем временем Арминий с большим количеством летучих лодок переправился через Рейн и, пользуясь отсутствием легионов, взял город убиев в осаду. Антоний Ригид и Агриппина возглавили оборону.

О том, как удалось им отбиться от войск Арминия и какой подвиг совершил при этом Стефан с Родоса, подробно сказано в Анналах. Здесь мы лишь упомянем, что именно Гней Антоний Ригид выстроил корабль «Жемчужина Рейна», на котором Стефан Примипил и его Вагориты отправились сначала в сердце вражеских земель, чтобы отобрать у Кузнеца божественный воланс, а затем — в Гельвецию, чтобы вернуть его богам. На нем же Антоний Ригид дважды ходил в Гельвецию, чтобы отыскать во льдах тело погибшего там Стефана.

После одержанных Германиком побед Ригид отыскал в землях херусков месторождение волансов, чем обеспечил безраздельное господство Рима на морях и на суше. Однако зависть Пизона и Планцины погубила Германика, и это открыло дорогу тем, кто злоумышлял против Ригида, завидуя его богатству и славе.

В это же время дочь Квинтилия Вара, вошедшая в возраст, вступила с Ригидом в брак и родила ему сына, названного по деду Гай Антоний. Воспитанный в Риме, получивший лучшее образование, этот юноша унаследовал отцовский дар к механике и магии технэ, но был привержен к роскоши и дурно выбирал себе общество. Впрочем, о нем будет рассказано особо.

О смерти Гнея Антония Ригида также нельзя с ясностью сказать, был ли то несчастный случай или козни врагов. Ригида с супругой нашли мертвыми в разбитой колеснице на Аппиевой дороге и случилось это в год, когда сын Германика вернулся из похода против хавков...

(На этом рукопись обрывается)

Храм в Алтаре

Ни о ком другом не говорят столько неправды, сколько о Стефане Родосском, известном всему миру как Центурион и Примипил. Говорят, что он родился в лагере и был сыном легионера, служившего под командой Луция Нония Аспрената, что воевал с юных лет, что еще до нападения войск Арминия на Колонию был искусным воином и центурионом. Все это ложь, и я это знаю с его собственных слов. Он ни единого дня не служил в Легионе до того, как стал Примипилом, да и после этого не командовал Первой центурией, только своим отборным отрядом Вагоритов. Он не был даже римским гражданином, пока не получил гражданство от Гая Цезаря Германика. Его служба продлилась два с небольшим года. Но за это время он успел больше, чем иные за двадцать пять.

Не будь люди склонны творить себе кумиров, они бы не задавались сейчас вопросом, как мог Центурион, воплощение славы Рима, пойти против Цезаря и сделаться предателем. Они бы помнили, что иной раз лучшее, что можно сделать для Рима — это пойти против Цезаря.

Стефан Центурион действительно родился в лагере и отцом его был легионер, а матерью — солдатская конкубина. Но отца своего он не знал, а детство и юность провел на Родосе, где жили родители матери. Впрочем, они не жаловали сбежавшую с солдатом дочь и ее отпрыска, так что мать растила его одна, и больше времени проводил он в семье своего приятеля, Иакова Иудея, нежели среди своих родных, потому что мать пропадала на поденных работах.

Говорил он, что его мать была женщиной добродетельной, и я не вижу оснований ему не верить. В любом случае, надо отдать должное уму этой женщины: увидев, что ребенок растет хилым и болезненным, она отдала его учиться живописи, чтобы он мог заработать на хлеб себе и ей в старости.

Увы, умерла она еще до того, как Стефан достиг совершенных лет. Его учитель Хрисипп был человеком небесталанным (мне доводилось видеть его работы) и хорошо образованным, но безнадежно старомодным и всю жизнь подражавшим Тимомаху. Он также скоро сошел в могилу, не столько в силу преклонных лет, сколько из-за пристрастия к вину. Стефан остался один.

Ни по телосложению, ни по складу характера он был не склонен к воинской службе, но увязался за своим приятелем Иаковом, которого забрали в войско по приказанию Тиберия, как и многих других молодых иудеев. Так и оказался он в Колонии вместе с Первым легионом Минервы, где его друг служил в ауксилиях, среди родосских лучников. Он составлял неграмотным солдатам письма, помогал в расчетах, и как-то раз получил от Гнея Антония Ригида поручение перебелить его чертежи. С этим заданием он справился успешно, и Ригид взял его к себе рисовальщиком.

Колонию тогда называли Алтарем Убиев, и Гай Юлий Цезарь Германик по возведении городских стен решил выстроить храм, где боги представлены были бы так, чтоб и римляне, и германцы узнавали в них своих.

Услыхав об этом, Стефан показал Ригиду свои наброски для росписи храма, тот передал их Германику, и Цезарь остался доволен. Так безымянный чертежник получил столь важное задание. Я видел эти работы. Они несут ту же печать старомодности, что и творения его учителя, но уже полны самобытности и силы, которой, увы, не суждено было раскрыться.

Гай Петроний Арбитр, «Правдивое жизнеописание Стефана с Родоса»

— …Давид играл на гуслях и пел песни, и демоны в душе царя Саула успокаивались. Но ненадолго, уж больно завистливым и злым человеком был Саул, а таких людей демоны терзают всегда. Однажды он схватил копье и бросил Давиду в голову. Тот уклонился и бежал из дворца. Он прибежал к своей жене Мелхоле, и она выпустила его из окна, а сама положила в его постель бревно для очага и укрыла одеялом. Сказала, что ее муж болен. Тут пришел убийца, посланный Саулом, ударил по кровати мечом — а там бревно.

Мальчик засмеялся.

— А почему Саул завидовал Давиду? Он же царь, а Давид был только легатом…

Недолгое молчание, шуршание песта о стенки ступы.

— Потому что Давид был лучше, — ответил наконец Стефан. — Давид был героем. А герои лучше царей, Калигула.

— Если Давид был героем, почему он уклонился и убежал? Взял бы и сам убил Саула.

Ригид стоял, скрытый дверью, и слушал, что скажет Стефан. А Стефан молчал, и на этот раз даже не шуршал пестом, растирая краску.

— Сын Саула, Ионатан, был другом Давида, — сказал он наконец. — Дочь Саула, Мелхола, была женой Давида. Нельзя убивать родителей тех, кого ты любишь.

— Даже если они хотят тебя убить?

— Даже так. Иначе какой ты герой? Ведь Геркулес не убил Эврисфея, но смиренно совершал ради него подвиги.

Довольно, решил Ригид, и выступил из тени прихожей на свет.

— Господин мой, — обратился он к мальчику, сидящему на ящике напротив жаровни. — Матушка ищет вас.

— Зачем? — юный Гай Германик наморщил нос. Ригид несколько растерялся. Дети не должны задавать вопросов.

— Раз матушка ищет, надобно идти, — галл Руф, дядька малыша, не отличался большим умом, но зато был послушен. Впрочем, из-за этого мальчик вертел им как хотел.

— Зачем? Мне и здесь хорошо.

— Скоро обед, — нашелся Ригид. — Вы должны умыться и переодеться.

— Я не хочу есть. Я хочу дослушать, что было с Давидом.

— По правде говоря, я слегка подзабыл, — Стефан был никуда не годным лжецом, и, кажется, это от мальчика не укрылось. — Вернется Иаков, и я расспрошу его подробнее.

— Ну ладно, — сын Германика дал рабу завернуть себя в плащ и унести.

Ригид смерил художника взглядом. Немного там было для измерения: четыре локтя костей, кое-как прикрытых жалкой плотью и бледной кожей, шерстяная туника да рабочая хламида, заляпанная краской и окончательно потерявшая свой первоначальный цвет.

— Зачем ты его тут привечаешь?

Стефан пожал плечами.

— Он сын Цезаря Германика. Он ходит спокойно по всему городу, это поднимает боевой дух. Нельзя так просто взять и выставить его.

— Ты говоришь с ним. А он слушает и делает выводы.

— Я рассказываю ему иудейские сказки. Дети любят сказки.

— Как ты сам заметил, он сын Цезаря Германика и не по годам умен. Зачем ты ляпнул, что цари завидуют героям?

— Потому что так оно и есть.

Ригиду захотелось его ударить. Влепить кулаком прямо между этих убийственно честных синих глаз.

— Объясни мне, Стефан, как такой умный парень может быть таким идиотом? Ты понимаешь, какие разговоры идут у него в доме?

— Откуда мне знать, о чем говорят в доме Агриппины? Я туда не вхож. В отличие от моего господина.

Нет, подумал Ригид, однажды я его точно тресну. И нечаянно убью. И буду об этом долго сожалеть.

— Сколько раз я тебе говорил не брать со мной этот тон?

— Ты мой патрон. Я твой клиент. Какой тон мне брать?

Чтобы занять чем-нибудь руки, Ригид взял с ящика кувшин и хлебнул оттуда. Сморщился, сплюнул в жаровню. В кувшине оказалось не разбавленное вино, а местное пойло, которое легионеры даже наименованием не удостоили, а так и называли: пойло, бирра.

— Будь ты неладен, как ты пьешь эту дрянь? Я что, мало плачу тебе? Не можешь купить вино?

— От вина, даже разбавленного, рука и глаз приходят в расстройство. А бирра не так уж плоха, главное привыкнуть.

— Вот теперь я верю, что ты стоик, — Ригид усмехнулся. — Или даже киник.

— Для киника я слишком начитан и привержен к искусству. А для стоика недостаточно бесстрастен.

— Вот-вот, кстати о бесстрастии. Стефан, прошу, следи за языком в присутствии Калигулы. Он сын Германика, в его жилах течет кровь Юлиев, однажды он станет принцепсом…

…Если раньше его не убьют…

— Для меня он просто маленький мальчик, которого дед и прабабка ненавидят за успехи его отца, а народ любит за то же самое. Кто-то же должен его любить просто так.

Ригид сгреб в кулаки тунику на груди Стефана, протащил его через открытую часть базилики и прижал к колонне напротив изображения Минервы, так, чтобы их не видели от двери.

— Или ты сам закроешь рот, или его закрою я, пока не закрыл кто-то другой. Думаешь, люди слепы? Думаешь, они не замечают вот этого? — Ригид показал пальцем на фигуру Девы, в которой слишком явно проступали черты, известные всему Алтарю. — Можешь врать, что хочешь увековечить память о покровительнице, кому угодно, даже себе, но не мне. Я видел, как ты смотришь на нее. Я знаю, что ты любишь сына Агриппины, а не сына Германика. Люди за меньшее умирали под бичами с вырванным языком.

Надо отдать Стефану должное, у него даже ресницы не дрогнули. Длинные, густые, как у девицы. Единственное, пожалуй, что было в нем красиво: эти ресницы да глаза как небо — не здешнее, блеклое и со стальным оттенком — а напоенное солнцем и морем небо Родоса.

— Каждую осень, с раннего детства, — спокойно и медленно проговорил Стефан, — я жду, что зима убьет меня. Господин мой Антоний и правда думает, что может меня напугать?

Вот поэтому, подумал Ригид, я до сих пор ему не врезал. Бесполезно. Недостойно римлянина и всадника — да, само собой, — но прежде всего, бесполезно. Едва ли побои подействуют на того, кто выдержал пытку огнем.

— К тому же, — продолжал Стефан, — все это не имеет смысла, если Арминий возьмет Алтарь. Господин мой ведь за этим пришел в храм? Не ради Калигулы?

Ригид разжал кулаки и вытер испачканные краской пальцы о край рабочей хламиды Стефана.

— Фрументарии вернулись. Скоро Филиппиец придет сюда.

Стефан не спросил, придет ли Агриппина. Он спросил:

— Мне уйти?

— Нет, останься. Могут понадобиться новые чертежи и карты. К тому же, — Ригид усмехнулся, — кукле нужно подновить лицо.

Так сложилось, что начальник фрументариев Кастор Филиппиец не имел никакого приличного предлога входить во дворец Агриппины, как и ей не полагалось появляться в ставке фрументариев и палатках ветеранов. С другой стороны, к фрументариям и ветеранам мог спокойно ходить Ригид, которого Германик поставил во главе обороны города, и он же имел право появляться в доме Агриппины, поскольку там жила его нареченная Квинтилия, еще не достигшая брачного возраста. Это было весьма неудобно, Ригиду не нравилось работать почтовым голубем, и он проклинал приличия, неуместные в городе, ежедневно ожидающем осады. Но именно по причине опасности их и следовало соблюдать: паника в крепости могла стать губительной.

Он протянул Стефану деревянную куклу. Если понадобится срочно вызвать Агриппину в храм для военного совета, художник передаст куклу через домашних рабов.

В храме Ригид, Агриппина и Кастор могли встречаться, не возбуждая подозрений. Но не слишком часто. Стефан был их связным… идеальным связным, если бы не его идиотская, неуместная влюбленность в Агриппину.

Не то чтобы эта влюбленность могла угрожать чести Агриппины или Германика всерьез. Стефан знал свое место, и Агриппина скользила по нему тем же равнодушным взглядом, каким смотрела на колонны и балки. Но у Агриппины были дети, мальчики как раз того возраста, когда мальчишкам все интересно; они свободно бегали по городу в сопровождении одного лишь дядьки, его отец полагал, что ему полезно общаться с солдатами и простым народом, и, конечно, любопытство часто приводило мальчика в храм, где молодой художник рисовал на стенах цветы и животных, богов и героев, рассказывал истории и сказки…

А у художника, понимаете ли, имелись взгляды. На добро и зло, на мораль, на историю, и что всего хуже — на современность. И эти взгляды он не считал нужным скрывать от ребенка, хотя насчет всего, что касалось дел фрументариев и Агриппины, его рот был запечатан надежно. Почему он не понимал, что можно и чего нельзя говорить при Калигуле — оставалось загадкой для Ригида. Он просто как-то совершенно иначе мыслил, и это порой восхищало, а порой бесило.

Стефан молча взял куклу и отнес на рабочий стол. Потом опять принялся растирать белила.

— Хотя бы это ты можешь поручить рабу? — раздраженно бросил Ригид.

— Раб никогда не сделает как надо, — не глядя на него, отозвался Стефан. — Он думает, как бы побыстрей избавиться от работы. А если плохо втереть в краску воск, со временем она пойдет трещинами.

— Как ты сам только что заметил, если Арминий возьмет город, это потеряет значение. Вряд ли он пощадит храм.

— Господин не надеется, что его катапульты спасут город?

Все-таки обиделся. Ригид усмехнулся. Ему, римскому всаднику (сыну вольноотпущенника и внуку рабыни, напомнил сухой скрипучий голос внутри. Внуку Марка Антония, потомку Геракла, отрезал про себя Ригид) не подобало обращать внимания на то, обиделся ли клиент. Особенно такой незначительный клиент, как Стефан. Но ему отчего-то было не все равно. Ну, прямо скажем, в Алтаре по пальцам можно пересчитать людей, с которыми есть о чем говорить — так, чтобы они, во-первых, поняли, о чем разговор, во-вторых, не понесли сказанное дальше и не использовали против тебя, в-третьих, не возгордились. Стефан был одним из них. Правда, Катулла он считал безнравственным и никудышним поэтом, но кто без недостатков?

— А ты надеешься, что город спасут боги?

Стефан поднял голову.

— Я не надеюсь. Я делаю то, что могу, настолько хорошо, насколько могу. В этом и заключается моя философия.

Стефан уже не первый год ошивался при военных лагерях и знал, что фрументарии занимаются отнюдь не только сбором сена и зерна. Но прежде ему никогда и в голову не приходило, что он свяжется с этой подземной службой. Фрументариев презирали, боялись и ненавидели. Презирали за то, что те — «не настоящие» солдаты, а боялись и ненавидели — потому что любой фрументарий мог погубить любого легионера, указав на него как на изменника. Бездельники, трусы и доносчики, вот кем были фрументарии в глазах войска. Стефан долгое время держался того же мнения, потому что смотрел на вещи глазами легионеров, приходивших к нему написать письмо на родину или долговую расписку в тайне от вексиллария, или составить завещание перед опасным походом, или просто поболтать и пожаловаться на жизнь. Но сейчас он видел службу фрументариев другими глазами, и изменил свое мнение — одновременно в лучшую и в худшую стороны. Он узнал о сотнях шпионов на землях как дружественных, так и враждебных варваров. О подкупленных советниках и родичах вождей, через которых сеяли рознь среди германцев. О торговцах и бродячих сказителях, приносивших сведения и распространявших слухи. О том, как добывались деньги на все это. О, это были грязные деньги, махинации с войсковой казной — еще не худший способ, которым они добывались. Легионеры, честившие фрументариев и в хвост и в гриву, понятия не имели, насколько все хуже, чем они себе представляют. Но… Но если бы Квинтилий Вар наладил службу фрументариев так, как наладил ее при Германике Кастор Филиппиец, юная жена Ригида не осталась бы сиротой, а Август не бился бы головой о стены, крича: «Вар, верни мои легионы!» Если бы Квинтилий Вар хотя бы просто держал глаза и уши открытыми… Германик, сумевший малой кровью подавить мятежи в легионах, разгромить марсов и хаттов, захватить в плен жену Арминия, наполовину был обязан этим Кастору Филиппийцу, бывшему его глазами и ушами. Однако сейчас глаза и уши начали подводить. После нескольких поражений Арминий усвоил ошибки. Возле него остались только самые преданные. Он вынудил всех сторонников Рима либо открыто перейти к римлянам, либо убраться в изгнание. Он каким-то образом вычислял и уничтожал шпионов. Наконец, он слушал Кузнеца и поступал по его слову. Никто не знал, откуда взялся Кузнец. Никто не знал даже, человек ли скрывается под маской, или демон, вырвавшийся из Гадеса на погибель Риму. Известно было лишь только, что он большой знаток технэ, не хуже Антония Ригида. А может, и лучше. Во всяком случае, Ригид не мог заставить копья и стрелы поражать молниями. А еще он не мог построить новые летучие корабли взамен тех, что разметала буря. Волансы кончились, запасы можно пополнить только на враждебной земле, и Германик со своими легионами, одержав блестящую победу, завяз где-то во фризских болотах, а Алтарь защищала от гнева Арминия только река. И, едва Арминий настроит кораблей, защита эта сделается весьма ненадежной, а если он наделает летучих лодок, то и вовсе эфемерной. — Нельзя просто так забить воланс в корпус корабля и надеяться, что от этого он полетит, — Ригид говорил спокойно и уверенно. Слишком спокойно и уверенно. Кого он хотел этим обмануть? Себя? Не такой он дурак. Кастора? Не такие дураки они оба. Стефана? Слишком мелкая он птица, почти слуга, молча царапающий свинцовым стилом пергамент, перенося на карту сделанные шпионами зарисовки рек, холмов и вражеских крепостей. Значит, Агриппину. Значит, и Ригид подвержен тому особому виду глупости, что и большинство мужчин, полагающих женщин трусливыми и глупыми. А казалось бы, он давно должен был понять, что Агриппина отнюдь не глупа и не труслива. — Но теперь у них есть знаток технэ, который знает, как забить воланс в корпус корабля? — спросила Агриппина. — Мы видели их летающие лодки. Пока что это лишь разведчики. Пока их единицы. Но Арминий ведь строит больше? — Об этом говорят все, — сказал Кастор. — И это не просто слухи, чтобы нагнать на нас страху. Верфь существует. Пленных заставляют рубить лес и сплавляют его по Визургису. Стефан уверенной рукой наносил на карту причудливые изгибы Визургиса — до того места, где излучина сильно выдавалась на Запад. Там шесть лет назад Квинтилий Вар потерял свою армию. Если бы он держал глаза и уши раскрытыми… Если бы глаза и уши держал раскрытыми Ригид… Но они оба верили Арминию, и Ригид показал ему места залегания волансов, чтобы добиться разрешения на разработку. «Кто владеет этим месторождением, может завладеть Римом», — сказал он как-то Филиппийцу наедине. То есть, не наедине, при Стефане, но к Стефану они давно привыкли относиться как к мыши, пробегающей вдоль стены. От него никогда ничего не уходило и не уйдет. Филиппиец знал это лучше всех, он своими руками снял Стефана с пыточной скамьи, когда Цецина решил доведаться, кто из легионеров и ауксилиариев поддерживает бунт. Цецине пришлось искать другого информатора. А Филиппиец тогда спас не одну, а две жизни, потому что если бы Стефан умер под пыткой, Иаков точно примкнул бы к бунтовщикам и погиб вместе с остальными. Стефан Филиппийцу был дважды обязан, и никогда не выдал бы его тайн добровольно. — Германик дошел вот сюда, — короткий палец Филиппийца с безобразно обрезанным ногтем ткнулся в междуречье Визургиса и Амисии, почти у истока последней. — Он вернул орла Квинтилия и похоронил кости римлян, но до месторождения не добрался. — Оно находится почти у истоков Алары, туда так просто не попасть, — аккуратно обрезанный и изящно обточенный ноготь Ригида провел дальше неуверенную пунктирную черту, которой Стефан обозначил плохо исследованный приток Визургиса. — Там леса, взгорья, легион потеряет половину солдат больными и охромевшими еще до начала боев. А бои будут жестокими, месторождением Арминий дорожит, как своим глазом. Нет, атаковать нужно верфь. — Алара и Визургис сливаются здесь, — удлиненный ноготь Агриппины скользнул вдоль линии реки. — Если волансы добываются в верховьях Алары и тоже сплавляются по течению, а древесина на корабли сплавляется по Визургису, то верфь где-то там, между землями хавков и лангобардов. В месте слияния рек легко устроить укрепленный лагерь, надежно защищенный водой. — Ни один из наших разведчиков не мог попасть туда, так что, возможно, госпожа моя права, — сказал Кастор. — А как далеко смогли зайти разведчики? — спросила Агриппина. — Тот, что пришел сегодня, побывал на другом берегу Визургиса и сам валил лес для кораблей. Но он не разведчик, он бежал из плена. Агафон, родосский стрелок. Остальные так далеко не забрались. Но и он не дошел до верфи. Оттуда, по его словам, никто еще не возвращался. Стефан застыл, рука его остановилась над копией карты. Он знал Агафона, мрачного ворчуна и скупердяя. Если Агафон попал в плен, то… Он прикусил язык, чтобы не спросить о родосских лучниках. Всему свое время. Если Агафон вернулся, его наверняка держат в крепости, чтоб не допустить распространения паники среди солдат… Как бы поговорить с ним? Филиппиец наверняка разрешит, у Стефана хорошо получается говорить с солдатами, ему доверяют… — Беда в том, что он не в себе. Ослабевших и больных Кузнец велел принести в жертву. На Агафона это… произвело сильное впечатление. Тех, кто был покрепче, погнали вниз по течению — видимо, на верфь. Агафон сорвался с плота, его посчитали утонувшим. Он очень истощен и речь его бессвязна. По его словам, все родосские стрелки с «Никеи» либо принесены в жертву богам преисподней, либо угнаны на верфь… «Нет!» — Стефан прикусил кулак. — Но верить ему трудно. Он сказал, что кто-то из родосцев выжил в жертвенном огне и удостоился особого внимания Кузнеца… Стефан опустил кулак. Глупая детская привычка. Следить за дыханием. Иаков, Лягушонок, брат, где ты? Что с тобой сделали? Ригид заметил. Ригид смотрел на него. И этот человек еще прочил его в стоики! Стефан снова взял в руки перо. Обмакнул в чернила, обвел по намеченному контуру озеро, перерисованное с тряпичной карты. Надписал название поселения: Нестас. Рука не дрожала.

Холодные воды Стикса

У знакомого мальчишки Стефан купил двух воробьев за ассарий. Паренек ловил для еды голубей на клей, воробьи были случайными жертвами, он отпускал их или убивал под настроение — считалось, что они портят урожай. Стефан удачно зашел: мальчик как раз собирался свернуть двум последним птахам шеи.

Воробей и воробьиха трепыхались в корзине, пока Стефан перечитывал вторую книгу Филолая, изо всех сил надеясь, что она настоящая.

Ученик Пифагора оставил по себе три трактата, первый из которых вводил в магию технэ, второй — в магию психэ, а третий, по слухам, был посвящен природе вещей. Достоверность этого установить не удалось, так как третий трактат Филолая был утерян, а отрывки из него явственно показывали, что Пифагор о природе знал намного меньше, чем Аристотель.

Началами технэ Стефан владел, как и всякий художник, но этот род магии не мог помочь ему ничем, тэхнэ создавала и совершенствовала только неодушевленные предметы. Кроме того, начала технэ, изложенные Филолаем со слов Пифагора, давно стали общим местом, мастера вроде Ригида овладевали ими уже к десяти годам. С психэ все было намного сложнее: Филолай излагал учение об этой магии весьма заумным и туманным языком, стихами, в которых лишь посвященные разбирали, что понимать буквально, а что — метафорически. Заклинания порой занимали по полстраницы и не несли никакого смысла, но больше всего Стефана смущали неровные строки, набросанные торопливо внизу последней страницы, явно рукой человека, который переписывал книгу для себя, пытаясь постичь ее сокровенный смысл, но пришел в отчаяние и вынес суровый приговор: «Все это обман, подлог, бабьи сказки для глупцов, крохоборствующих под столом у богов. Истина же настолько страшна и проста, что я не решаюсь открыть ее даже в свой последний час. Ибо улицы городов потекут кровью, если тайна эта выйдет наружу. Боги подземные, помогите мне!»

Из-за этой приписки книга и стоила Стефану так дешево. И если неведомый переписчик был прав, то Стефан совершенно напрасно потратил ассарий и портил зрение, заучивая бессмысленные слова заклятий при свете очага.

Он закрыл глаза и опустил руки, выронив книгу. Был бы другой способ узнать, что с Иаковом, с его верным Лягушонком-Брахосом, Стефан бы им воспользовался. Но увы, Агафон ничего вразумительного сказать не мог, кроме того, что Брахоса то ли живым бросили в жертвенный костер, то ли угнали на верфь. И Филиппиец не собирался рисковать ни единым солдатом, чтобы выручить пленных. Тех, кто доживет до весеннего похода, может, освободит Германик. Остальным не повезло.

Стефан поднял книгу и вновь начал твердить слова заклинания: во время ритуала нельзя будет сбиться или перепутать. Но слова все равно путались, голова наливалась тяжестью, в ушах шумело, и кто-то совсем рядом переговаривался тоненькими голосами.

— Что этот смертный сделает с нами?

— Горе нам, горе! Он принесет нас в жертву подземным богам! Этот глупец верит, что мы — поводыри душ, так написано в его дурацкой книге.

— Зачем же ему приносить нас в жертву подземным богам?

— Он хочет узнать, жив ли его друг, весною ушедший в поход. Хочет узнать у Харона, не брал ли тот платы с Иакова Иудея.

— Так шел бы к Харону сам! Зачем нас, несчастных, он хочет жизни лишить? И так незавиден наш удел, век наш короток, как северное лето! Горе нам, горе!

Стефан проснулся в темноте. Очаг догорел, лишь слабые проблески пламени, таящегося в углях, нет, не освещали каморку при храме — лишь указывали место, где недавно дышало живое пламя.

Стефан нашарил на полу немного соломы, бросил в очаг, подул… При свете вспыхнувших ненадолго соломинок отыскал взглядом книгу Филолая, поднял и перечитал последние строки: «Истина же настолько страшна и проста, что я не решаюсь открыть ее даже в свой последний час. Ибо улицы городов потекут кровью, если тайна эта выйдет наружу…»

Стефан бросил книгу в очаг и смотрел, как корчится в пламени папирус. Каким же он был беспросветным глупцом. Истина в самом деле проста и страшна.

Чтобы дознаться правды у Харона, нужно отправиться в этот путь самому.

Он вернулся на ложе и съежился под одеялом. Голова была ясной, как никогда. Путь известен, осталось избрать лишь способ. Удушение? Ослабленная отрава? Взрезать вены и вовремя перевязать? Все плохо, даже если найти помощника — тот может спохватиться слишком рано или слишком поздно. Тогда что?

Ноябрьский холод просачивался под одеяло и обступал со всех сторон. Где-то выли собаки.

Стефан понял, что делать.

Он выбрался из своей каморки, когда небесные чернила слегка разбавил первый свет. Разжал ладони, чуть подбросил вверх двух воробьев. Тихое «фр-р-р» — и обе пичуги канули в сумерки. Они улетели вместе, в одном направлении — на восток. Стефан счел это хорошим знамением. Он запахнулся в плащ и зашагал по улице вниз, к городской стене, обращенной в сторону Рейна.

Детища Ригида, катапульты-«скорпионы», развернули свои крылья на угловых башнях и над воротами. Арминия ждали ежечасно. У треножника внизу грелись караульные, сменявшие верхних, дозорных, каждые полчаса. Из-за ворот слышалось мычание волов и ржание лошадей: ранние путники, в основном торговцы, ждали открытия.

— Привет, Стефан! — сегодняшний начальник караула, центурион Кассий Херея, заметил его первым. — Что ты делаешь тут в такую рань?

Херея был молод и неопытен, потому его и оставили в городе с ветеранами. Это раздражало как его, так и ветеранов, но воспитание и ум его выручали; он хорошо показал себя во время недавних мятежей, кроме того, его назначили после такого мерзавца, что любое сравнение с прежним центурионом было в его пользу. Прежнего казнили по приказу Германика, и было за что.

— Привет, — Стефан улыбнулся. — Хочу вопросить богов о судьбе.

Он старался не врать, когда в этом не было никакой необходимости.

— Ты работаешь в храме, а богов пришел спрашивать к воротам? — Херея засмеялся и отступил чуть в сторону, приглашая Стефана подойти к огню. Стефан принял приглашение.

Солдаты знали его, он знал их. Они молчали потому, что центурион заговорил со Стефаном первым. Но когда Стефан не ответил, щербатый Дионисий подал голос:

— Иных богов лучше вопрошать не в храме, господин.

Квинт сделал пальцами знак от дурного глаза.

— Ты же не собрался на перекресток?

— Дурень, — усмехнулся Луций Зуб. — Вот-вот рассветет. Кто обращается к подземным богам при свете дня?

Это всех успокоило. Стефан не смог сдержать улыбки. Если его догадка верна, не имело значения время суток: Харон всегда при своей ладье.

— Где Антипа? — спросил он.

Антипа был совсем мальчишкой, едва вступившим в возраст совершеннолетия. Такими, как он, дополнили число ветеранов, изрядно поредевшее в ходе мятежей.

— Наверху. Зачем он тебе?

— Есть дело, — ответ, который не означал ничего, всех устроил. Воины вернулись к привычному — солдатским сплетням, ворчанию на неизбежную зиму, догадкам о том, где застрял Германик и насколько вырастут цены. Только Херея молчал, глядя на Стефана поверх огня.

Наконец прозвучала труба, Антипа спустился с башни, сменился весь караул, ворота открылись, в город потянулись телеги торговцев, из города — рыбаки, выходящие в Рейн на утренний лов.

— Здравствуй, Антипа, — Стефан коснулся руки юноши. — Мне нужно, чтобы ты пошел со мной на реку.

— Зачем? — простоватое лицо Антипы слегка надулось, словно он готов был заплакать. — Я устал и замерз. Я есть хочу.

Стефан достал из-под плаща динарий и показал ему. Антипа широко открыл глаза.

— Это мне?

— Тебе, если пойдешь со мной и сделаешь то, о чем я попрошу.

Другой рукой он протянул Антипе корзинку, в которую, выпустив воробьев, сложил хлеб и сыр.

— Поешь по дороге.

— Куда мы идем?

— Я плачу тебе динарий, ты не спрашиваешь.

— Ну ладно…

Паренек был, прямо скажем, туповат даже для своего возраста. Но зато он безоговорочно доверял Стефану и видел в нем старшего. Это было сейчас нужнее, чем ум.

Вместе с рыбаками они спустились к реке, но затем свернули и пошли вдоль нее, вверх по течению. Туман стоял над водой такой плотный, что, вздумай Арминий напасть сегодня, его войско не разглядели бы, окажись оно хоть у самых стен. Антипа, едва закончил жевать на ходу, тут же принялся причитать об этом.

— Мы на месте, — они достигли заводи, поросшей камышом. Женщины обычно полоскали здесь белье, но сейчас мостки пустовали. Шуршал сухой камыш, роняя иней.

— Что ты хочешь делать? — спросил Антипа. От страха у него зуб на зуб не попадал.

— Хочу поговорить с богом реки, — Стефан не стал уточнять, какой.

— С ума сошел?

— Тихо! Я войду в воду, а ты следи за мной. Если увижу, что толку не будет, выйду сам. Если начну захлебываться, вытащишь меня. Если не начну… то вытащишь, когда я перестану дышать. Не раньше.

— Ты точно спятил!

— Не ной! Делай, что сказано, или уходи.

— Но если я уйду, ты утонешь или замерзнешь насмерть!

— Именно.

Он еще раз показал Антипе динарий, поиграл им в пальцах, зажал в зубах. Этот был не для Антипы, для другого. Антипе он бросил второй и последний. Затем снял кампаги, штаны, плащ и тунику.

— В эту воду и смотреть-то холодно, не то, что лезть, — Антипа почти хныкал. — Как я тебя вытащу?

— За волосы, — ответил Стефан сквозь динарий. — Я буду держаться мостков.

В эту воду и вправду холодно было смотреть, и Стефан ненавидел Антипу за то, что его нытье подтачивает решимость. Из-за этой ненависти он спустился к воде большими шагами и ступил в нее так быстро, что сразу оказался выше колен в реке, уже взявшейся первым ледком, тонким, как шелк. Он выбрал это место из-за того, что здесь было песчаное чистое дно, но сейчас он ступал как по ножам. На следующих двух шагах ступни перестали чувствовать дно, они чувствовали только ровную режущую боль. Войдя в воду по чресла, он понял, что дальше не сможет, но тут над заводью пролетели две мелкие серые птахи и исчезли в роще на другом берегу. Это укрепило его дух, и, глухо стеная, он сделал еще два шага. На этом решимость опять кончилась, но тут несчастье помогло: нога подвернулась и он упал вперед, ушел в воду с головой.

Из всех мальчишеских забав ему удавалось лишь плавание, для прочих он был слишком хил. Конечно, он и плавать не мог с такой же быстротой, как другие дети, и нырять глубоко не давали слабые легкие, но он уверенно держался на воде и не боялся ее. Потеряв под ногами опору, он не испугался и не захлебнулся, мгновенно задержал дыхание и позволил воде увлечь себя вниз. Было неглубоко, он спокойно оттолкнулся ногами ото дна, вынырнул, уцепился за мостки и переместился по ним так, чтобы голова оставалась над водой, пока ноги касаются дна.

— Стефан! — испуганно крикнул с берега Антипа.

— Молчи! — прохрипел Стефан. Грудь и шею сковало ледяными обручами, он уже чувствовал холод только как боль и тяжесть, оставалось только ждать…

Сначала тело сопротивлялось. Его охватила дрожь, стучали зубы, ноги начало сводить судорогой. Стефан не знал, сколько это длилось, он отпустил одну руку, закусил кулак и тихо стонал. Казалось, кости выламываются из суставов. Конечно, он не мог не вспомнить, как год назад Цецина прижигал его раскаленным железом, чтобы узнать имена бунтовщиков. Странное дело: боль почти забылась, но помнилось унижение. С ним не должны были так поступать, его отец был римским гражданином. И на все вопросы Цецины он только повторял сквозь зубы: «Ты не имеешь права так делать со мной, я гражданин Рима», но Цецина только усмехался.

«Я выдержал тогда и выдержу сейчас. Ради Брахоса».

Как и тогда, он обмочился. Правда, теперь он стоял по горло в воде, в ледяной воде Стикса, и эта вода не стала теплее даже на миг. Он подумал, как жалко, наверное, выглядит и засмеялся. Лицо не повиновалось, смех остался внутри.

Закрыв глаза, он погрузился в оцепенение, близкое к смертному.

Над рекой пронесся тихий плеск весел. По воде пошла волна, дохлестывая до плотно сомкнутого рта, почти до носа. Стефан открыл глаза, с трудом подняв тяжелые веки.

Ладья приближалась. Да что там ладья, целая галера с двадцатью веслами по каждому борту. Не греческой и не римской постройки — здешней, германской, словно бы с двумя носами вместо носа и кормы, с дырами в борту вместо уключин. Парус висел бессильно, и весла были подняты. Какой-то он странный был, этот корабль, словно сделан из сероватой чешуи. Когда он подошел совсем близко и тяжело ткнулся в мостки, стало видно, что это не чешуя, а ногти, желтоватые и сероватые, покрытые коркой запекшейся крови.

На носу корабля стояла женщина, и лицо ее было наполовину черным, как тьма, и наполовину красным, как сырое мясо.

— Чего тебе нужно, чужак?

Стефан приоткрыл губы, показывая монету.

— Не к тебе я взывал, а к Харону, перевозчику мертвых, — отозвался он сквозь металл почти без голоса, одним сипением.

— Здесь мой край, моя река и все мертвецы здесь мои. Чего тебе нужно?

— Скажи тогда, забрала ты или нет Иакова Бар-Ниссана, родом иудея с Родоса, лучника из ауксилий легиона Минервы?

— На что он тебе?

— Он мой друг.

— Что ты готов отдать, чтобы вернуть его?

— Все, что у меня есть.

— У тебя есть только это жалкое золото, чужак, твои лохмотья и твоя никому не нужная жизнь.

— Придется тебе довольствоваться этим.

— Ничего из этого мне не надобно, смертный. Вирда, Верда и Скулла давно уже выпряли нить твоей жизни, и не мне ее оборвать. Настанет и для тебя время бросить свою жизнь в огонь, но и после этого не сразу придешь ты в мои объятья, сначала многих пришлешь. О друге твоем ничего я не знаю, он ходит путями своего Бога, и на удел Его я покушаться не смею. До встречи, смертный.

По мановению ярко-красной руки весла опустились в воду и корабль отправился прочь, в туман.

— Стой! — хрипло крикнул Стефан. — Не уходи! Ответь мне!

Монетка выпала и канула в Рейн.

Чья-то сильная рука схватила Стефана за волосы и рывком потащила назад. Он так оцепенел, что почти не почувствовал боли, только когда его выволокли совсем уж на мелкую воду, голову охватило жжение. Но тут его волосы отпустили, перехватили его за подмышки и выволокли на берег.

Двумя оплеухами Кассий Херея окончательно привел его в чувство.

— Идиот! — крикнул он, бросая в Стефана его туникой. Тот не мог одеться сам: руки сводило.

— Помоги ему! — бросил Херея Антипе. Тот, хлюпая подбитым носом, принялся засовывать Стефана в тунику. Получалось плохо: Стефана снова затрясло. Тогда Антипа завернул его в сагум и прижал к себе.

— Знать не хочу, почему ты вдруг решил замерзнуть насмерть, — процедил Херея сквозь зубы, натягивая штаны. Он был не настолько гордым римлянином, чтобы отмораживать задницу на ночных стражах, и, как многие солдаты, предпочитал лучше сделаться немного варваром, чем страдать от холода. — Но почему ты не подумал о Ригиде, о своих товарищах, да хотя бы об этом осле? — Херея кивнул на Антипу. — Обо всех, кому ты нужен?

— Я никому не нужен, — прохрипел Стефан.

Херея покачал головой, просунул ее в вырез туники, продел руки в рукава и сплюнул:

— Идиот!

Стефану стало смешно. В его языке это слово не было ругательством. Ну, почти. Идиотами называли тех, кто чуждался политической жизни. Как, например, нынешний император Тиберий в своем изгнании на Родосе. Он даже поселился в глуши на отшибе, чтоб не обязывать всех мимоезжих римских чиновников отдавать себе почести. Однако в устах римлян слово «идиот» стало обозначать законченного безнадежного дурака. Потому что не интересоваться политикой для римлянина и было признаком беспросветной глупости.

С греческой точки зрения Стефан был несомненным идиотом.

То есть, он хотел бы им быть. Поди попробуй тут не интересоваться политикой, когда тебя сначала волокут в пыточную, а потом, не дав зажить воспаленным ожогам, вызывают к Цезарю Германику и просят — ну как просят, все же понимают, как цезари просят, — подделать письмо Тиберия. То есть, ни Ригид, ни Германик не сказали Стефану, чье письмо он подделывает, но уж настолько-то идиотом он не был, ни в греческом, ни в римском смысле слова…

Дрожь отпустила, сменившись тысячей горячих игл, пронзающих тело. Стефан видел, как его кожа из синеватой становится красной, словно металл в горне. Пальцы кое-как начали слушаться, он натянул на себя тунику и нашарил на песке штаны.

Херея тоже цветом лица почти сравнялся с плащом, который застегивал на плече.

— Я никому не скажу, как вытащил твою задницу из реки, — проговорил он. — Но если заболеешь, объясняйся с Ригидом сам.

Как ни странно, Стефан не заболел. То ли дуракам и вправду везет, то ли страшная женщина в ладье из ногтей сказала правду: Мойры, которых тут, на севере, звали чуждыми именами, спряли его нить на совесть.

Бог из пламени

Иаков Бар-Ниссан, прозвищем Брахос, был другом Стефана с раннего детства. Он происходил из семьи торговца средней руки и был младшим сыном после череды дочерей. Семья его жила на Родосе с прадеда, бежавшего из Иудеи. Иудейская община была в то время настолько сильна, что в субботы, когда вера запрещает иудеям заниматься ремеслом и торговлей, все прочие тоже прекращали работать, кроме тех, кто прислуживал иудеям, делая вместо них то, что запрещает им вера.

Мать Стефана была из их числа, поэтому Стефан часто бывал в иудейском квартале и помогал ей.

Дружба их началась, как это часто бывает у мальчишек, с драки. Много лет спустя ни один уже не мог вспомнить, из-за чего они подрались, но проходивший мимо человек посмеялся над ними и назвал их бой «батрахомиомахией», сиречь войной лягушонка и мышонка. Устыдившись, они перестали биться, а после и подружились, но прозывали друг друга Лягушонком и Мышонком.

В семье Ниссана было принято говорить по-гречески и читать греческие книги, лишь священное писание своего народа Ниссан читал на отеческом языке, но держал у себя и греческий перевод. По субботам он читал или пересказывал детям священное предание, и не возражал, если Стефан присоединялся к слушателям. Иудеи не стремятся обратить иноплеменников в свою веру, но не возражают, если иноплеменник сам пожелает ее воспринять: тогда считается, что его призвал бог. Впрочем, Стефан не высказывал желания приобщиться к вере своего друга, его больше занимала повествовательная сторона преданий. По его признанию, он не видел особой разницы между Соломоном и Солоном, Моисеем и Гектором. Больше всего они с Иаковом любили слушать про царя Давида и про его дружбу с Ионатаном, сыном царя Саула, и в детских потешных побоищах — а то и в серьезных драках — всегда держались вместе, подобно тем двоим. И даже когда Стефана отдали в науку к художнику, а Иакова отец начал приучать к торговому делу, они старались выкроить время, чтобы проводить его вместе.

Когда по указу Тиберия иудейских юношей забирали в войска, Иаков был из тех немногих, то нисколько не огорчился этому. К ремеслу торговца его душа не лежала, и почтенный Ниссан не раз плакался, что нерадивый сын пустит его дело по ветру, однако судьба повернулась иначе: его сын вместе с другими молодыми иудеями с Родоса отправился в ауксилии Легиона Минервы. И верный друг Стефан отправился вместе с ним, хотя в войска его никто не призывал, а судьба слабого здоровьем юноши в суровых северных землях должна была сложиться незавидно.

Говорят, что в любви один любит, а другой позволяет себе быть любимым. Сколько бы Стефан ни утверждал, что они с Иаковом во всем были равны и вспоминал много случаев, когда Иаков спасал ему жизнь, но разве не большие жертвы принес ради друга он сам? Сначала он оставил родину с ее солнцем и здоровым воздухом и, презрев опасность для жизни, пошел в чужую страну, где осени суровы, а зимы убийственны. Затем, когда начались мятежи, он всеми силами удерживал евреев от присоединения к мятежникам — а ведь это было непросто, учитывая, какую обиду они держали на Тиберия. Когда же легат Авл Цецина приказал пытать Стефана огнем, чтобы тот назвал имена мятежников, тот никого не выдал и лишь повторял, что иудеи не собираются бунтовать. Никто из иудейских ауксилиариев не был впоследствии осужден или убит без суда. И наконец, разве не ради Иакова совершил он свой величайший подвиг?

Гай Петроний Арбитр, «Правдивое жизнеописание Стефана с Родоса»

Город пылал. Горели тростниковые крыши и несущие балки, казармы и мастерские, торговые ряды и особняки. Вигилы не справлялись: им велели спасать в первую очередь склады и верфи. Сотни лодок кружили в небе и сбрасывали на город зажигательные снаряды. Катапульты Ригида сбивали их десятками, но Арминий привел под стены Колонии не меньше тысячи этих мелких суденышек. На каждом горел мертвенно-синим огнем кристалл, поднимающий судно в воздух.

Где они взяли столько волансов? Вопрос уже не имел смысла. Два корабля, оставленных защищать город, пали в первый же день штурма. И только благодаря магии Ригида город не взяли вчера.

Но даже Ригид не может творить чудес. Город возьмут сегодня.

Германик придет завтра.

Они шагали по пылающим улицам в окружении солдат: несколько знатных женщин с детьми на руках — жены трибунов, маленькая Квинтилия, и впереди — Агриппина и Туснельда. Правительница и пленница. Руф нес за Агриппиной Калигулу, Евлалия — Агриппину Меньшую, совсем крохотную. Третье дитя еще не билось под сердцем, но Агриппина уже чувствовала его тяжесть.

Туснельда несла Тумелика. С ней обращались хорошо, она жила в доме Германика на правах почетной пленницы, ее отец был союзным вождем и находился сейчас в одном дне пути от города, вместе с Германиком.

Арминий не даст городу этого дня.

Они шли, стараясь избегать огня, но это не всегда было возможно: дважды пришлось, обернувшись покрывалами, бросаться меж горящих домов. Если бы охрана не расталкивала орущих и суетящихся обывателей щитами, их бы затоптали.

Агриппина вспомнила, как Тиберий рассказывал о своем детстве: они с матерью спасались из Спарты, кругом загорелся лес, и тропинка была такой узкой, что на Ливии вспыхнули волосы и плащ.

Тиберий спасся тогда, им всем на горе. И теперь она вынуждена бежать сквозь огонь — вот только куда? Филиппиец велел проложить подземный ход из крипты храма. Допустим, они смогут пережить эту ночь и следующий день. Допустим, дождутся прихода Германика. Но даже если тот отобьет город — разрушенный Алтарь Убиев уже не сможет служить опорной точкой для удара за Рейн. Его придется оставить. А это значит, что Арминию удастся его замысел: оттеснить римлян от Реки.

Туснельда шагала твердо, стараясь хранить достоинство жены величайшего из вождей. Нелегкая задача, когда перепуганный младенец орет и извивается в руках. Малышка Агриппина тоже вопила во весь голос. Калигула сидел молча, укрытый плащом Руфа, таращил глазенки поверх плеча дядьки.

Около храма опять пришлось проталкиваться сквозь толпу: как водится, в смутные времена люди кинулись искать прибежища у алтарей. К Агриппине тянулись сотни рук, обращались сотни умоляющих глаз, но что она могла сделать? Ничего.

— Сюда, — из теней, как из мутной воды, вынырнул тощий художник в его вечном затрепанном сером плаще. Открыв боковую дверь, он впустил женщин, детей и слуг. Солдаты остались снаружи.

— Вы с Филиппийцем пустите в храм людей? — спросила Агриппина.

— Да, госпожа моя. Когда все вы укроетесь в крипте.

Храм был освещен и украшен, как в праздник. Красоту нарушала лишь куча хлама, сложенного недалеко от алтаря Минервы — разобранные леса, верстаки, прочая дребедень, приготовленная на выброс. Агриппина замерла на миг перед центральной росписью, украшавшей всю стену алтарной части. На троне восседал Юпитер, по правую руку от него сидела Юнона, по левую — Веста, дальше расположились Вулкан, Венера и Марс, к Юноне же примыкали Церера, Минерва и Меркурий. Манера изображения была изрядно старомодной, но зато художник нигде не погрешил против пропорций, а складки одежд развевались, как настоящие.

— Сюда, — художник остановился у алтаря Минервы, вставил железный ломик в щели между плитами пола, налег всем своим невеликим весом, сдвинул одну, открывая вход в крипту. — Спускайся, госпожа моя.

Агриппина пустила Туснельду вперед, Стефан на время принял у нее младенца, который не переставал оглашать храм зычным воем.

— Дай ему грудь наконец, — сказала Агриппина варварке. Как ни странно, даже сейчас она не чувствовала к ней вражды. У нее были причины убить Туснельду и ее малыша, но не было причин их ненавидеть.

Спускаясь вниз, Туснельда бросила взгляд на изображение Минервы, потом на Агриппину, и наконец на Стефана. Усмехнулась, спрыгнула вниз, протянула руки. Стефан передал малыша его матери, затем помог спуститься Евлалии. За ней последовали другие женщины.

— Ты пойдешь с нами? — просил Калигула.

— Нет, — Стефан улыбнулся. — Я должен тут кое-что закончить.

Руф, кряхтя, полез в дыру, чтобы помочь Калигуле.

— Тебя убьют?

— Все может быть.

— Гай, — одернула сына Агриппина.

— А почему ты не боишься?

— Я боюсь, Гай. Просто я не позволяю страху повелевать собой. Спускайся, я помогу.

Он передал Калигулу Руфу. Телохранитель Крисп подал руку Агриппине, но она сделала ему знак спускаться первому:

— Поддержишь меня снизу.

Минерва смотрела со стены, смотрела ее глазами. Под взглядом богини и ее прототипа художник, кажется, смутился.

— Жаль, что все это погибнет, — сказала Агриппина.

Он поднял голову и твердо встретил ее взгляд.

— От меня не зависит, погибнет это или нет. От меня зависело только — сделаю я это или нет. Я сделал, — он улыбнулся гордо и печально. — Этого у меня уже никто не отнимет. Поспеши, госпожа моя.

Она спустилась в руки слуг, он подал ей светильник и опустил сверху тяжелую плиту. Затем послышался грохот и шум: строительным мусором художник заваливал вход в крипту.

Ригид все понял только наполовину. Стефан рисовал Минерву с Агриппины не потому что влюбился в жену Германика.

Он влюбился в жену Германика, потому что она напоминала ему богиню.

Он любил Деву с тех пор, как ему было где-то пять, с того дня, как на празднике попал в храм и увидел ее статую, копию статуи Фидия. В храме было множество женщин, но не было среди них ни одной прекраснее. Маленький Стефан коснулся края одежд Афины, когда мать подошла для подношения. Это было настолько дерзко, что у него ноги подкосились от радости, смешанной со страхом. На это почти не обратили внимания: он всегда был слабеньким.

Храм Девы на Родосе был царством дев — в основном пожилых и некрасивых. Стефан опасался заглядывать туда без матери. Он хранил облик богини в своем сердце, и только в праздники решался приблизиться к ней.

Потом ему однажды довелось побывать в Афинах. Статуя великого Фидия оказалась… хуже копии. Величие было в лице и фигуре Девы, и ничего более. Стефан к тому времени достаточно поднаторел в искусстве, чтобы понять, в чем дело: Фидий изваял лицо богини совершенно симметричным, а родосскую копию сделали сравнительно недавно, и делавший знал, что на самом деле человеческое лицо несимметрично. Он убавил симметрии, а в лике богини прибавилось живости и доброты. Римляне достигли великого искусства в изображении этой асимметрии, лица на их статуях выходили как живые. Учитель этого не одобрял, он говорил, что людей, а тем паче богов, нужно рисовать, сообразуясь с идеалом, тогда люди будут стремиться к идеальному в своей жизни. Стефан не спорил. Но когда он стал сам себе хозяин, он предпочитал находить ту золотую середину между идеальной симметрией и жизненной асимметрией, которую сумел поймать тот родосский скульптор. И сейчас у него получилось. Нарисованная над алтарем Дева носила черты Агриппины, но она была из иного, высшего — и потому более подлинного мира.

…На алтаре перед ней лежали щит и шлем из орихалка, сделанные Ригидом богине в дар больше десяти лет назад, еще до того, как Арминий предал. Кажется, в благодарность за то, что римлянам удалось найти медные и оловянные залежи на новых землях. Цельнокованный дорийский шлем, украшенный гребнем из конского хвоста, и тяжелый греческий круглый щит-гоплон, где вместо умбона красовалась отчеканенная голова Горгоны.

Стефан не верил в злые сказки об Арахне и Горгоне. Богиня не могла опуститься до поступков избалованной бабы. Это все придумали люди, способные увидеть силу только в безудержной злобе. Вера профанов. Когда учитель расписывал портик, Стефан растирал краски и слушал стоиков, говорящих о добродетели, платоников, говорящих о мире идей и киников, говорящих о тщете всего. В конечном счете он сам принялся за книги и составил о мире собственное представление. Он понял, что Дева, как и прочие боги — лишь та часть Логоса, что постижима людям; идея мудрости, повенчанной с силой и чистотой. Мудрость, сила и чистота — вот, к чему его влекло с раннего детства. И когда ему встретилась женщина, полная этих достоинств, удивительно ли, что он не смог остаться равнодушным?

Он хотел быть стоиком, его идеалом было бесстрастие, но тут он с собой ничего поделать не мог: небезразличие к Агриппине и ее детям достигало той же болезненной грани, что и небезразличие к Брахосу. До перехваченного горла, до мучительной сердечной судороги.

Он боялся называть это словом «любовь». До этой ночи.

Будь в его жалком теле сила, чтобы носить щит и меч, он был бы сейчас на стенах, вместе с Ригидом, Кассием, другими воинами. А так оставалось только завалить мусором вход в крипту, чтобы никто не знал, где искать, да открыть двери храма, чтобы впустить народ. Надолго ли хватит этого укрытия? Вчера удалось перебить всех, кого Арминий попытался высадить с летучих лодок; получится ли сегодня? Едва ли. Они ворвутся и сюда, как волки в овчарню, и начнут терзать людское стадо перед ликами нарисованных богов.

Стефан нащупал за поясом рукоять ножа. Глупо и думать, что он сумеет сразить хотя бы одного. Бесполезный нож, придаток бесполезного человека. Он храбрился перед Агриппиной, но теперь остро, как никогда, ощутил свою никчемность. «Этого у меня никто не отнимет» — что за глупая и пустая похвальба!

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ.

Стефан замер, пораженный ужасом и восторгом одновременно. Так вот, как это бывает — когда Логос, который ты призывал так долго, берет тебя в оборот…

Это не было голосом, ни внутри, ни снаружи. Это было чистым знанием, которое не пришло извне, а, кажется, было с ним всегда, просто сейчас сдернули какой-то покров, и он вспомнил. Он и в самом деле знал, что делать. Знал с того дня, как ходил на реку гадать о Брахосе. Чужая богиня яснее ясного сказала его судьбу — он просто боялся понять.

«Но если это лишь самообман? Или наваждение варварских демонов? Ты обречешь не только себя, но и людей, которые просят убежища».

А что я выиграю для них, если просто открою дверь? Несколько часов ожидания неминуемой смерти?

Стефан стоял перед ликом богини и думал о шестнадцатилетнем Юлии Цезаре, который бросился в море, чтобы отдать свою жизнь за победу, а встал из волн посвященным Юпитера.

— У меня есть только мое искусство и мое тело, — сказал он, не решаясь смотреть Деве в лицо. — Возьми все, но спаси людей. Спаси его. Спаси ее. Или позволь мне спасти.

И опрокинул светильник на кучу разобранных лесов и верстаков.

В эту ночь Ригида ранило дважды. В первый раз — когда синяя молния ударила в баллисту рядом с ним, и разрушенный механизм убил двоих из расчета. Сам Ригид остался жив лишь потому, что удар принял на себя доспех, но самое меньшее два ребра были сломаны. Второй раз ему попала в бедро стрела — хвала богам, самая обычная, не молниеносная. Он проткнул бедро насквозь, обломал наконечник, выдернул древко и, наскоро перетянув ногу поверх штанины, продолжал командовать.

Он видел летающую барку Арминия — побольше и позащищенней прочих лодок, самое меньшее на пяти камнях. Пытался выцелить ее из «скорпиона» — не вышло, хитрый варвар держался вне пределов досягаемости. Этот способ битвы был не в чести у германцев, но им и воздушный бой был в новинку.

Арминий не зря учился римскому военному делу, и каким-то образом он сумел добиться того, чтобы баллиста с его корабля (хвала богам, всего одна!) била молниями на гораздо большее расстояние, чем баллисты Ригида — камнями и дротиками.

Зато германскую манеру вести бой — действовать кому как заблагорассудится и сеять хаос — Арминий использовал с превеликим искусством. В Риме воздушный бой почитался вершиной полководческого умения — такой слаженности требовал он от всей команды. Арминий же понаделал лодок, которые управлялись всего лишь одним гребцом. Орудуя лопастями-крыльями, обтянутыми тканью, гребец управлял легким маленьким суденышком, в то время как стрелок разил из лука.

Но большинство лодок несли не лучников, а пехотинцев, которые, бросив два-три молниеносных дротика или зажигательных снаряда, выбрасывались из лодок на крыши и начинали убивать направо и налево, объединяясь в небольшие отряды и сея панику среди горожан и солдат. Лодки меж тем возвращались на берег за новыми бойцами. Да, лучники, пращники и расчеты катапульт сбивали их, поражая гребцов и бойцов, но на месте каждой сбитой лодки появлялись две новые.

При этом германцы не ослабляли натиска на ворота. Уже четыре раза римлянам и убиям удавалось истребить и рассеять штурмовые команды, но с берега подтянулись новые варвары, подхватили таран и все началось сначала.

Сражение превратилось в хаос, в котором ничем уже нельзя управлять. Ригид и его отряд держали стену из последних сил, сражались уже не за собственную жизнь, а за то, чтобы протянуть еще несколько минут — когда кто-то с криком показал на крышу храма, и Ригид увидел…

Он узнал свой щит и шлем своей работы. Но человека он не узнавал. Да и человек ли то был? Мог ли человек кинуться в бой не только обнаженным, но и безоружным, с одним только щитом? Мог ли человек так лихо перескочить с крыши на лодку, поразить ударом щита и гребца, и мечника, тут же перепрыгнуть на другую, опрокинуть ее этим прыжком и, не обращая внимания на падающих противников, с легкостью акробата перенестись на другую крышу, откуда расстреливали толпу не меньше пяти варваров? Мог ли человек за один пробег побросать пятерых сильных мужей вниз, словно это были мальчишки, отразить щитом два молниеносных дротика, подхватить с крыши черепицу и швырнуть во врага так, что гребец погиб на месте, а стрелок выпал из лодки и разбился? Мог ли человек перехватить эту лодку и, мощно загребая одной лопастью и заклинив другую щитом, повести ее по крутой спирали вверх, все выше и выше, чтобы…

— Расчищайте ему дорогу! — заорал Ригид лучникам. — Сбивайте лодки на его пути, расчищайте ему дорогу! Он хочет таранить корабль Арминия! Расчищайте дорогу! — и первым, не чувствуя ран, схватился за рычаги баллисты, направляя ее на лодки германцев, чьи гребцы, опомнившись, повели суденышки вслед неизвестному бойцу, а стрелки начали его обстреливать.

— Кто это? — спросил заряжающий, вкладывая дротик в гнездо «скорпиона».

«Какая, в жопу, разница?!» — хотел было крикнуть Ригид, но убийский лучик Сигибод коротко ответил:

— Бог, — и спустил тетиву, поражая одного из загребных, которому хватило соображения взяться за лопасти вместе со стрелком, чтобы сдвоенными усилиями нагнать смельчака.

Ригид прикусил язык. Обидеть бога-защитника даже ненароком не хотелось, а в божественность неизвестного бойца очень даже верилось. Не потому, что он схватил шлем и щит, посвященные Минерве — мало ли за что схватишься в пылу битвы, — и не потому, что он дрался как бог, а потому что если ему сейчас не удастся таран корабля Арминия, то пропадет город, а за ним, как знать, и войско Германика, и сам Германик, а без него, может статься, и весь Рим…

Синий огонек воланса на лодке храбреца превратился в еле различимую точку — так высоко он взобрался. А затем, резко изменив направление движения, заскользил вниз, как будто катился с горы.

Ригиду показалось на миг, что все звуки в мире стихли, слышался только свист воздуха в лопастях лодки.

— В левый борт, — прошептал он, словно неведомый боец мог услышать этот шепот. — Под острым углом, чтобы снести сразу оба воланса.

То ли каким-то чудом тот услышал, то ли и вправду был посланником богов — но лодка в своем скольжении заложила дугу и пошла на таран почти в нос германского корабля.

Кормчие Арминия почуяли неладное и начали разворачивать судно бортом к направлению удара, чтобы он причинил как можно меньше вреда и чтобы лучники с катапулитистами могли снять наглеца на подлете. Но было уже поздно, и лодка была маневренней хоть и небольшой, а все-таки барки. На миг Ригид разглядел этого безумца — слегка пригнувшись, поставив ногу на нос лодки, чтобы управлять ее наклоном, закрывшись щитом от стрел, он поднял дротик, наконечник которого мерцал синим огнем.

Еще мгновение — и лодка врезалась в скулу корабля, проламывая борт и снося лопасти-крылья. Молниеносный дротик полыхнул синим, и весь левый борт судна брызнул щепками. Римляне на стене заорали от радости, германцы выкрикивали проклятия. Какое-то время казалось, что барка все же удержится на воздухе — но ударом и в самом деле снесло два камня по левому борту, барка накренилась и потеряла равновесие, носовой воланс не мог компенсировать подъемную силу двух камней по правому борту. Сейчас разумней всего для кормчего было выламывать один из бортовых волансов справа и медленно садиться на воду Рейна. Но кормчий то ли погиб при ударе, то ли растерялся и не знал, что делать.

О боги, хоть бы Арминия тоже убило, подумал Ригид.

Но нет. Боги оказались не столь милостивы. Арминий встал на носу кренящегося корабля, подняв меч и щит, и германцы, увидев это, воспрянули духом.

Ригид не мог издали в неверном свете волансов и пожаров разглядеть его лица. Но кто еще был так высок и статен, кто еще носил алый плащ, кто еще мог так бестрепетно стоять на носу корабля, рывками спускающегося к темным водам?

Но тут что-то изменилось. Арминию пришлось обернуться. Пришлось покинуть нос корабля и… вступить в бой? Да. Ригид глазам своим не верил. Этот неизвестный в его шлеме — он просто не мог выжить после такого удара и взрыва волансов.

Но он выжил и стоял сейчас перед Арминием, угрожая мечом.

Кажется, он и в самом деле был богом.

— Кто ты? — спросил Арминий.

— Враг, — ответил римлянин, уверенно переступая по кренящейся палубе, спокойно перешагивая через покалеченных и убитых.

Он не должен был так твердо стоять на ногах. Арминий видел, что он крепко ударился о платформу баллисты, а щепки от разбитого орудия и лодки вонзились ему в спину, плечи и бедра. Но почти сразу после удара он поднялся, взял меч из рук убитого Арминиева телохранителя, и сейчас оба стояли друг напротив друга, каждый со щитом и мечом.

— Ты всегда идешь в бой с голой задницей? — спросил Арминий со спокойной насмешкой.

— Ты вытащил меня из бани, — в тон ему ответил римлянин. — А тебе такой противник в новинку? Я слыхал, что у вас это в обычае.

Пришедшие в себя воины подбирались к ним. Крен стал опасным.

— Назад, бестолочи! — прикрикнул Арминий. — Держитесь правого борта, выравнивайте корабль!

Его послушались. Арминий не мог оторвать взгляда от противника и не знал, сколько его телохранителей осталось на ногах. Римлянина это, похоже, просто не интересовало.

— Убьешь ты меня или нет, — сказал Арминий, — ты не уйдешь отсюда живым.

— Посмотрим, — отозвался римлянин и сделал выпад.

Он был не особо хорошим мечником — среди римской знати искусство мечного боя было не в чести, считалось, что мастерски фехтуют только гладиаторы. Но все искупала нелюдская сила: щит, который Арминий подставил под удар, треснул пополам; дерево, кожа, орихалковые накладки — все распалось, лезвие не дошло до наруча, но и этого хватило: рука онемела от страшной боли, Арминия бросило на палубу. Его удар скользнул вдоль щита римлянина и поразил того в бок, но рана вышла поверхностной и неглубокой, одержимый ее даже не заметил.

Пока Арминий выпутывал онемевшую (о, только бы не сломанную!) руку из ремней и пытался при этом удержаться на перекошенной палубе, на потерявшего меч римлянина с трех сторон бросились Гундульф, Аусгейр и Арнвиг. Первого он ударил щитом так, что тот вылетел за борт, второго схватил за глотку и толкнул на третьего. Арнвиг как раз бил мечом, и Аусгейр попал под удар. Оба повалились на палубу, и римлянин торцом щита сломал Арнвигу шею. Все это произошло быстрее, чем крик Гундульфа погас в волнах Рейна. Данхильд с кормы выпустил во врага стрелу, та отскочила от шлема. Римлянин одним прыжком вспрыгнул на борт, корабль содрогнулся под его весом и Данхильд, потеряв опору под ногами, канул вслед за Гундульфом в черные воды. Загребной Бертрад обломком лопасти ударил врага сзади по голове. Римлянин упал за борт. Арминий, не веря удаче, подобрался к борту, чтобы глянуть — он правильно не верил удаче, римлянин удержался за киль, рывком бросил свое тело вверх и по накренившемуся борту снова взбежал на перила. На бегу он бросил в Бертрада щит, бедняга упал, пораженный в голову, а щит римлянин безошибочно поймал в той точке, куда он отскочил.

Вот тут Арминию стало по-настоящему страшно.

Он долгие годы прикидывался союзником римлян, чтобы понять, как их лучше бить. Он увидел, что римская армия — это машина, наподобие тех, что строит Ригид. Сила машины в том, что слабость одной детали, одного звена ничего не решает: деталь всегда можно заменить. Даже несколько деталей можно заменить, как показало поражение Квинтилия Вара. На место Вара просто приходят другие — Тиберии, Германики, еще кто-то… На место разбитых легионов приходят новые, ибо держава римлян тоже машина.

Поначалу он думал, что победит римлян, сделав свой народ и свое войско машиной. Хвала богам, Кузнец сумел его переубедить. Если германцев превратить в римлян, только с германскими именами — в чем победа германцев? Нет, германский народ должен оставаться тем, чем он есть, живым телом, свободным и дышащим. Машину можно победить. Она ломается от перегрузки. Римляне слишком полагаются на технэ, они забывают, что машины строят живыми руками. А что построено живыми руками, то руками можно и сломать.

Он применил против Алтаря Убиев тактику, подсказанную Кузнецом, ту, что больше всего подходила германцам: насыщающее нападение, атака небольшими судами, но в таком количестве, что римляне просто не в силах будут сбить их все.

Он забыл лишь об одном: тело умрет, если ударить в сердце. А неизвестный одержимый римлянин об этом вспомнил.

Арминий выпрямился, сжимая одной рукой меч, а другую, ушибленную, обернув плащом. Если сейчас ему суждено умереть, он не сдастся без боя.

«Сиглют» коснулся воды и выровнялся. Теперь он не опускался, а медленно тонул. Два бойца переступали противосолонь, развернув к противнику левое плечо, ища удобный момент для удара. И на втором повороте Арминий остановился, увидев, как армада летучих лодок движется к ним от города. Он не выдал свою досаду: та часть его души, что успела стать римской, проклинала дураков, которые могли бы добить город, а вместо этого ринулись спасать вождя. Но большая часть его души оставалась германской. Тело не могло допустить, чтобы вырвали сердце. Что ж, этот бой проигран. Нужно выжить, чтобы выиграть новый.

— Кто ты? — повторил Арминий, чтобы отвлечь римлянина. — Я знаю всех центурионов и трибунов. Всех лучших бойцов. Откуда ты взялся?

Римлянин коротко засмеялся.

— Я никто. Я ниоткуда. Боги послали меня.

— Вашим богам не место здесь. Как и вам.

— Не тебе решать.

Тут ему в спину вонзилась стрела. Пройдя насквозь, вышла над правым соском.

Глаза в прорезях коринфского шлема расширились от боли и удивления. Синие, как пламя Сферы, с которой носился Кузнец.

Но одной стрелы было мало, чтобы повергнуть одержимого. С яростным криком он бросился вперед, на Арминия, полный решимости умереть, но прихватить врага в Хель. Арминий ударил, римлянин принял удар на щит и снес Арминия с палубы. Оба упали в Рейн.

Оглушенный ударом и скованный холодом, Арминий едва ворочал мечом. Он ткнул в темноту, наугад, и только по сопротивлению плоти под лезвием догадался, что попал и понял, что неглубоко. Добивать не решился, доспех и так тянул на дно, тут у голого римлянина было преимущество. Арминий взял меч в зубы, рванулся к поверхности — и, подхваченный полудюжиной крепких рук, вполз на борт «Сиглюта».

Там, конечно, нельзя было оставаться: под весом бойцов из отряда Вигарда «Сиглют» тонул вдвое быстрее. Арминия втащили в летучую лодчонку. Она могла поднять только двоих, поэтому стрелок остался на тонущем корабле.

— Как твое имя?

— Бодвин.

— Я запомню, — пообещал Арминий.

— Я приду, чтобы напомнить, — оскалился Бодвин.

Лодка поднялась в воздух. Со всех сторон ее прикрывали другие лодки. На той, что шла впереди справа, во весь рост возвышался Вигард. Чуть поодаль летела барка со знаменем его брата Виглафа, к ней они и правили. Лодки отступали от города.

— Это ты велел трубить отступление? — Арминий собрал всю свою волю, чтобы не стучать зубами от холода.

— Я, — полный гордости, ответил Вигард.

— Мы потеряли город.

— Мы сохранили тебя.

Арминий поморщился. Римский полководец наказал бы подчиненного за такой просчет. Полководцы тоже были деталями машины, если жизнь командира менялась на ключевую победу, ее следовало разменять, не раздумывая.

Но Вигард и другие не понимали, почему эта победа могла бы стать ключевой. Понимал только Кузнец, которого здесь не было.

Арминий сбросил доспех, сбросил мокрую одежду и завернулся в протянутый Вигардом плащ. Его одолела внезапная злость на страшного советника. Если он и в самом деле Посвященный, как он говорит, почему не пришел сюда? Почему не бился с ними вместе? Кузнец отличался нечеловеческой силой и ловкостью. Он, а не Арминий, должен был биться с Посвященным вражеских богов. Равный с равным. Это было бы справедливо.

Но так полагала только германская часть души. Римская же напомнила, что строительство больших кораблей, которые смогут понести армии германцев через Рейн и дальше, важней даже чем взятие Алтаря Убиев. Когда у Арминия будет большой, настоящий флот, с кораблями, несущими множество катапульт и воинов — тогда Алтарь Убиев станет просто камешком на дороге.

Посвященный

Этот безумец таки выплыл. Только нашли его не сразу, а на другой день, и не напротив города, а ниже по течению, у запруды, на мостках, где женщины обычно полоскали белье. Его снесло туда, а когда он выбрался на берег, то совсем обессилел и просто остался лежать на месте.

Любой другой человек замерз бы насмерть, но боги своих посвященных берегут. Патруль Кассия Хереи, отправленный на поиски сбитых, но выживших германцев, подобрал всеобщего спасителя и принес в город.

Он выглядел, как оживший Поликлетов Дорифор, под его весом гнулись копейные древки, из которых сделали носилки. От самых ворот до храма носилки провожала толпа, а на ступенях храма их встретила Агриппина и велела нести чудесного воина в свой дом.

Потом рассказывали, что ночью, во время боя, люди, искавшие убежища в храме, видели сквозь щели в дверях пламя, видели, как из-под дверей валил дым и слышали крик такой страшный, что бросились прочь от дверей, ибо страх перед тем, что в храме творилось, пересилил на время страх перед германцами. А потом из дверей храма ударил неистовый свет, и когда они распахнулись, на ступени вышел обнаженный гигант в шлеме Афины и с ее щитом. С неслыханной ловкостью он взлетел по лесам наверх, на крышу, и оттуда сбил первую лодку, уже готовую обстрелять молниеносными снарядами храмовый двор. А потом помчался дальше, избивая германцев с такой же легкостью, с какой Геркулес истреблял своих детей.

А те люди, что все-таки испугались германцев сильней, чем чудес, бросившись в храм, увидели груду еще раскаленного угля перед алтарем Минервы — и пятно копоти на том месте, где было ее изображение.

Ригид так и не понял, удивился он или нет, узнав, что под коринфским шлемом скрывался не кто иной, как невзрачный грек-художник. С одной стороны, чудо было настолько великим, что превосходило всяческое удивление. С другой — где-то в глубине души Ригид всегда знал, что от этого заморыша можно ждать чего угодно.

Ближе к вечеру над Рейном показались корабли Германика, и город возликовал пуще прежнего. Легионы вступили в город. Отцы и матери обнимали детей, сестры — братьев, жены — мужей, конкубины — любовников. Храм опять наполнился народом: за живых приносили благодарственные жертвы, за умерших — заупокойные, и ликующие пьяные песни смешивались с завыванием вдов.

Все это время Стефан лежал в доме Германика. На нем было восемь ран, из них три убили бы обычного человека в считанные мгновения. Кроме того, из него вынули с полсотни щепок и заноз разной величины. Все эти раны затянулись в течение суток. Поначалу его сильно лихорадило, слуги не успевали менять пропотевшие простыни на сухие. Потом он просто спал, дыша медленно и ровно. Ригид завидовал. Хотелось бы ему отлежаться спокойно денька три-четыре, но нет: Германик, едва ступив с корабля на воздушный причал, начал действовать сам и требовал того же от других. Его корабли, потрепанные штормом, все до одного нуждались в починке. Сгоревшие дома нужно было восстанавливать, сильно пострадали склады с зерном — и если не подвезти его как можно быстрее из Галлии, солдаты, вынужденные есть одно мясо, взбунтуются. Кроме того, необходимо было исследовать захваченные вражеские волансы и молниеносное оружие. По правде говоря, Ригиду больше всего хотелось заняться именно этим, запершись от всех, но нет: как гражданский комендант, он вынужден был заниматься сотней дел сразу, и его носильщикам некогда было присесть с утра до вечера, когда все командиры собирались для вечернего совета в доме Германика — теперь уже открыто. Так что германские волансы он изучал по ночам, а спать удавалось только в самое что ни на есть собачье время — два или три часа перед рассветом. Рана на ноге не затягивалась, а чтобы держать ребра все время в одном положении, Ригид носил торакс, не снимая даже на ночь.

Несмотря на недостаток времени, на третий вечерний совет он принес изготовленную самостоятельно молниеносную стрелу.

— Формула сама по себе не сложна, — пояснял он, когда легаты и трибуны боязливо передавали ее из рук в руки, пока она не оказалась в руках Германика. — Не стану утомлять вас расчетами, перейду сразу к сути: синие волансы обладают при определенных условиях свойством передавать избыточную энергию кристаллам и металлам. Можете коснуться наконечника, не бойтесь. Энергия высвобождается только при ударе.

— Значит, мы тоже можем снарядить войско молниеносными зарядами? — легат Силий старался выглядеть не слишком заинтересованным: по его мнению, технэ служила лишь к умалению воинской сноровки. Так что Ригид ответил ему не без злорадства:

— Нет. Во-первых, у нас мало волансов. Во-вторых, обычные волансы не могут сообщать энергию другим предметам. Они вообще стабильны и даже волатильной энергии не проявляют без технического воздействия. В-третьих, все синие волансы, которые удастся собрать, едва ли смогут зарядить хотя бы сотню стрел или дротиков. Но это еще не все. Сами по себе синие волансы разряжаются с необычайной быстротой. Две недели — и этот наконечник сделается обычным железом, разве что искру пустит при попадании в цель. А все захваченные волансы, что у нас есть, превратятся в обычные куски горного хрусталя.

Он поерзал на стуле, ища наименее мучительное положение для своей больной ноги и стиснутого тораксом туловища, отхлебнул подогретого вина и сказал:

— Нужно добраться до истока. Понять, где и как заряжают эти волансы.

Германик медленно кивнул, передавая стрелу обратно Ригиду.

— Так это не из того месторождения, которое мы утратили после предательства Арминия?

— Нет. Говорю вам, существование таких камней противоречит самой природе вещей. Они должны были уже разрядиться, где бы ни залегали. Если они зарядились от более мощного камня — то от чего зарядился он? Ничто в мире не исчезает бесследно и не появляется ниоткуда, как доказал Архит.

— У него есть оговорка: «Разве что по воле богов», — возразил Кастор Филиппиец.

— Есть, и что? — Ригид не собирался скрывать раздражение. — У богов свои пути. Мы не можем вопрошать у алтаря, каким образом треклятый Кузнец заряжает свои камни.

— Но мы можем вопросить Посвященного, не так ли? — Германик, по своему обыкновению говорил негромко, но в его голос начинали вслушиваться, стоило ему разомкнуть уста.

Легаты и трибуны переглянулись.

До сих пор на вечерних советах о Стефане не вспоминали. То есть, все, конечно, были рады, что он спас город, но, за исключением трех-четырех человек все еще больше радовались бы, если бы он, совершив свой подвиг, отошел в Элизиум или в свиту Девы или куда там отходят Посвященные, когда бог решает, что их срок настал. Живой Посвященный создавал страшно много затруднений. Да что там рассказывать, еще живы были старики, помнившие Юлия Цезаря, чье имя носил Германик. Посвященный Юпитера, давайте уж будем откровенны, прикончил республику и оставил после себя хаос, из которого Октавиан вытащил уже… нечто совсем другое, у Ригида не было подходящего слова для этого. Можно спорить до хрипоты и убивать друг друга из-за того, на благо Риму были деяния Цезаря или нет. Одно неоспоримо: он слушал только своего бога, и никого более.

То же можно сказать о любом Посвященном: этот человек знает лишь одну волю: своего бога. Что, конечно, очень благочестиво, но в жизни и в политике зачастую весьма и весьма неудобно. Ригид даже представлять себе не хотел, какую рожу скорчит Тиберий, узнав, что у Германика завелся Посвященный Минервы. А это ж еще и Стефан, который никогда не был удобным. Что он начнет вытворять, отрастив такие мускулы — один бог ведает… То есть, богиня.

Однако пытаться игнорировать Посвященного — все равно, что пытаться игнорировать карфагенского боевого слона. Рано или поздно, так или иначе, а эту скотину придется брать в расчет.

— Пора будить нашего героя, — сказал Германик.

Пахло разогретым вином, сосновым дымом, благовониями, овечьей шерстью и чистой тканью.

Стефан открыл глаза.

Чистой тканью пахло потому, что лежал он на чистой постели. Овчиной — потому что поверх шерстяного покрывала на него набросали с полдюжины овечьих шкур. Сосновым дымом и благовониями – потому что в жаровне тлели сосновые угли, на которые кто-то плеснул ароматных масел. Там же стоял медный сосуд с подогретым вином. Постель находилась в маленькой спальне где-то в задней части дома, примыкавшей к внутреннему саду.

На скамье у двери дремала рабыня. Стефан узнал Теспию, египтянку из дома Германика, известную искусством выхаживать больных.

Значит, он в доме Цезаря. Значит, город спасен.

Осторожно, чтоб не разбудить Теспию, он сел. Соломенный матрас шуршал как целый лес на ветру, но женщина не проснулась.

Тело было пугающе чужим. Огромным. Той ночью не было времени удивляться и страшиться — он просто подчинился творящемуся чуду. Боль ожога была ужасна, но она просто забылась, когда Дева шагнула к нему сквозь пламя со стены, поцеловала в губы — и началась боль преображения. Тело плавилось, как воск, мышцы и связки рвались на растущих костях, чтобы зарасти и вновь разорваться, присутствие высшего разума, одновременно беспощадного и милосердного, разрывало сознание в клочья, как паруса в ураган. Но когда оно вновь собралось воедино, память воинов и воительниц, посвященных Паллады, вошла не только в сердце — в сами кости и жилы. Он знал, как обращаться с гоплоном и с более древним маленьким круглым щитом. Он откуда-то знал, как метать боевой диск — а вот использовать для метания щит придумал сам. Богиня в последний раз дарила людей своей милостью очень, очень давно, и Стефан довольно быстро понял, что полагаться на меч не стоит, сейчас почти все обращаются с мечом лучше него — а вот навыки панкратиаста очень пригодились…

Сейчас, когда появилось время подумать, он вдруг сообразил, что последним Посвященным, чью память богиня с ним разделила, был, скорее всего, Платон.

Стефан слегка задохнулся от удивления и прикрыл глаза. Такие новости не просто переварить.

Теплое вино пахло до одури соблазнительно. Вообще-то есть хотелось тоже, но жажда мучила сильней; рот слипся, щеки присохли к зубам. Стефан встал, сообразил, что голый и снова сел, тут же вспомнил, как носился, словно олимпийский борец, по крышам всего города — и Теспия не собиралась просыпаться, так что он все-таки встал, взял медную посудину с теплым вином и, не тратя времени на переливание в чашку, выпил все, что там было.

Он различил в этом вине кроме меда привкус кардамона, миндаля, имбиря… а также подгнивших ягод и древесной коры — не особо хорошим было это вино — и серы, которой подбавили, чтоб оно не испортилось.

Он слышал, как в недалекой кухне громыхают посудой и бранятся рабыни. Как капает дождевая вода в фонтан. Как хнычет младенец. Как дети носятся по перистилю, играя в лошадки. Как кто-то, одетый в доспех, хромая, идет в сторону этой комнаты.

Стефан выдернул из-под овчин покрывало и обернулся им. Холодный воздух ворвался в комнату. От стука распахнувшихся створок проснулась и вскинулась Теспия.

— Радуйся, победитель, — сказал Ригид, облокачиваясь на дверной косяк. — А ты неплохо вымахал во время своего жертвоприношения.

За его обычным высокомерием на этот раз таился страх. Стефан усмехнулся. Ригид был небольшого роста и давно отработал взгляд, которым даже на высоких людей мог смотреть как бы сверху вниз. Сейчас не получалось.

Теспия засуетилась, собирая приготовленную для Стефана одежду. Ригид отобрал у нее ворох платья и отослал кивком.

Он пришел сам, несмотря на рану, потому что хотел поговорить наедине, но не знал, с чего начать. Стефан знал, о чем он хочет говорить, но не знал, как сказать, что знает. Поэтому он молча натянул шерстяную тунику, совершенно новую, из отлично выбеленной шерсти, с длинным рукавом, какой в Риме посчитали бы за щегольство и даже некоторый вызов — а здесь, на Севере, это была не более чем дань погоде. Длинные, выше колена, тибиалии, пара новеньких калиг, наборной пояс с серебряными накладками и плащ-аболла, тоже совершенно новый, синего цвета, с золотой или позолоченной фибулой — Стефан чувствовал себя как ряженый в тканях и цветах знатного человека, но он понимал, что дары Цезаря не могут быть меньше и едва ли на этом закончатся. Кроме того, в свои старые тряпки он бы сейчас попросту не влез.

— Эту одежду Агриппина сшила своими руками, — очень ровным голосом сказал Ригид.

— Я непременно поблагодарю ее.

— Осторожней ходи по улицам, — Ригид усмехнулся. — Может, ты еще не знаешь, но ты красив, как Адонис. А уж когда отрастут волосы… Дать тебе трость, отбиваться от поклонников?

— Антоний, — Стефан отвел шутливо протянутую трость. — Давай покончим с этим раз и навсегда. Я посвященный Девы. Девы, Антоний. Ты математик. Сделай выводы. И политических затруднений для Германика тоже не будет. У меня есть дела поважнее, чем… Ладно, пойдем. Меня ведь ждут. Объясню всем и все сразу.

Он умерял шаг, приспосабливаясь к хромоте Ригида, и обдумывал, что скажет всем этим людям, собранным в атриуме. Он знал, что должен сделать, примерно представлял себе, как это сделать — но не представлял, как об этом скажет. Это и в мыслях звучало безумием. Если его не поднимут на смех — то лишь из почтения к богине.

В таблинуме они почти столкнулись с Агриппиной.

— Стефан… — женщина спокойно смотрела в его лицо, но ее пальцы не моги успокоиться на кайме паллы. — Я рада, что ты пришел в себя. Вижу, тебе подошли одежды.

— Они прекрасны, госпожа моя, — Стефан склонил голову. — Я никогда не забуду твоей доброты.

— Тебе незачем возвращаться в каморку при храме. Можешь оставаться сколько хочешь. Для нашего дома это честь.

— Честь это в первую очередь для меня. И слишком большая.

— Тебя ждут, — женщина шагнула в сторону и повела рукой в сторону атриума. — Надеюсь, после совета ты разделишь с нами ужин… Нет, не надеюсь — настаиваю.

— Конечно, разделит, тут и разговора быть не может, — Ригид сверкнул глазами: «попробуй только» — и Стефану стало смешно.

Он поклонился хозяйке дома и вышел в атриум, наполненный людьми, которые раньше могли бы споткнуться о него и не заметить. Отметил, что среди приглашенных нет ни Сегеста, дружественного римлянам отца Туснельды, ни Флавия, брата Арминия.

Первым, с кем он встретился глазами, был не хозяин дома. Первым был легат Авл Цецина.

Не то чтобы он был плохой человек или плохой военный. Просто по каким-то своим причинам ненавидел евреев, и решил, что именно они возмущают солдат. Ну и людьми для него были только римляне, и то не все.

Это раньше Стефан так думал. Но сейчас он видел немного лучше, потому что видел глазами богини.

Цецина теперь боялся Стефана. Боялся, что тот станет мстить. Боялся Германика — не верил, что тот в самом деле не собирается смещать Тиберия. Он будет подначивать Германика только потому, что боится. Только для того, чтобы не считать себя трусом.

Ему нельзя было ничего объяснять. И Стефан понял вдруг с облегчением, что и не нужно ничего объяснять. Точнее, здесь только три человека, которым объяснить нужно, а остальные… чем меньше они знают, тем меньше будут мешать.

Одного вдоха и выдоха хватило на обмен взглядов и все эти мысли, после чего Стефан очутился в крепких объятиях Германика. Он не ожидал такого порыва со стороны цезаря, и поцелуя тоже не ожидал — забыл, что римляне целуются по поводу и без повода. Он напрягся и Германик это почувствовал.

— Прости, друг, — Германик отстранился на длину рук, но продолжал держать Стефана за плечи, глядя ему в лицо с искренней радостью. — Я совсем забыл, что греки целуют только любовников.

Приобняв Стефана за плечи, Германик развернул его лицом к собранию.

— Вот он, герой и спаситель города! Друг Рима, который вскоре будет римским гражданином и всадником! Славим его!

Стефан не знал, куда девать глаза, пока ему кричали славу. Хотелось покончить с этой комедией и поесть. Он был кошмарно голоден.

Германик поднял руку, успокаивая собрание, а потом жестом пригласил Стефана говорить.

Стефан облизнул пересохшие губы и снова посмотрел на Цецину. А потом – на Ригида.

— И я приветствую вас, легаты, трибуны и примипилы. Право слово, у меня грудь распирает при одной мысли, что мне окажут такую же честь, как раньше оказали Арминию…

Стефан прикусил губу. Что я несу? Откуда этот сарказм? То есть, понятно, откуда, но почему я вечно не могу удержать язык за зубами? О главном, болван! Говори о главном!

— Вы хотели бы знать, что вам скажут боги? Не знаю, обрадует или огорчит вас эта весть, но богам все равно, кто победит, Рим или Арминий. Единственное, чего они хотят… Чего хочет Дева… это вернуть то, что Кузнец у них украл.

Теперь он смотрел прямо на Ригида, а тот слушал, приоткрыв рот.

— Я не знаю, как называется эта вещь и как сумел Кузнец заполучить ее. Это сияющий кристалл в форме сферы ярко-синего цвета, исполненный великой силы. Он может превращать обычные кристаллы в волансы, а стальные наконечники копий и стрел наполняет такой энергией, что при ударе они с силой разрываются. Но это лишь малая толика того, что может кристалл. Сами боги боятся его могущества.

— Боги желают… чтобы мы помогли? — осторожно спросил Германик.

— Боги желают получить кристалл. Каким образом — им все равно.

— Мы едва вернулись из одного тяжелого похода, как ты говоришь, что боги требуют второго, — с горечью сказал Публий Вителлий.

— Ничего подобного я не сказал, — возразил Стефан. — Дева не заключала договора с Римом. Это не ее город. Договор у нее со мной. Она дает мне силы спасти Алтарь Убиев — за это я возвращаю кристалл. Мне не нужны легионы, чтобы добыть его. Я справлюсь один или погибну один.

— Это безумие, друг мой, — сказал Германик.

— Взойти живым на жертвенный костер, вот что было безумием, — Ригид покачал головой. — Прочее — следствия. Думаю, богиня знала, кого выбрать.

Что не помешало ему потом, в узком кругу ближних Германика, обругать Стефана идиотом.

— Одно дело раскидать с полсотни головорезов и надавать тумаков Арминию, — сказал он. — И совсем другое пройти отсюда до слияния Визургиса и Алары, через земли марсов, хаттов, херусков, бруктеров и ангриваров. Все они нам враждебны. Но даже если тебе удастся добраться до верфи и добыть Сферу, которую наверняка охраняют лучшие воины всех племен — как ты вернешься с ней к Алтарю? И что интересней всего — как вернешь ее богам?

— В свой час они откроют мне, — Стефану было страшно неловко делить триклиний с самим императором, он пил вино, чтобы побороть стеснение, но вино пилось как вода. — Ты прав, главное попасть на верфь. Скажи мне, что хотя бы две-три германские лодки удалось захватить неповрежденными.

— Ни одной не удалось захватить целой, но собрать лодку из того, что есть, — задача одного дня. Дело не в этом. Волансы…

— Да. Они разряжаются. Я помню. Именно поэтому нужно торопиться. Мне нужны припасы в дорогу, нужна одежда германского кроя, немного серебра… золото у германцев не в чести.

— Хочешь выдать себя за германца, отставшего от войска, — цезарь кивнул. — Умно. Ты высок ростом, голубоглаз, щетина у тебя светлая… Но вряд ли ты говоришь на их языке без акцента.

— Я постараюсь говорить поменьше.

— То, что ты можешь объясниться с рыбаками на базаре, не значит, что ты хорошо понимаешь германскую речь, — поморщился Ригид.

— Он понимает ее гораздо лучше, чем ты думаешь, — Кастор Филиппиец сверкнул глазами из-под кустистых бровей. — Он вообще ящик с неожиданностями, наш скромный художник.

— Скажи лучше сразу: ящик Пандоры.

— Довольно, — прервал Германик. — Как ты сам сказал, богиня знала, кого выбрать. Стефан, ты получишь все, о чем просишь. И ты получишь римское гражданство и достоинство всадника, о которых не просишь, потому что для меня это дело чести.

В этом, подумал Стефан, весь Германик. И если он станет принцепсом, это, пожалуй, лучшее, что может случиться с Римом… Но даже благодеяния Рим раздает, не спрашивая, желает ли кто-то быть облагодетельствованным. В этом-то все и дело.

— Осмелюсь напомнить, что ты, цезарь, не можешь сделать меня гражданином без согласия Сената и принцепса.

— Осмелюсь напомнить, что ты не так давно утверждал, что являешься римским гражданином, поскольку твой отец, Дионисий с Родоса, родился в римском гражданстве. Достаточно отыскать его в списках Двенадцатого легиона, и этого будет довольно, чтобы подтвердить твое гражданство, не беспокоя Сенат и принцепса. Но поднять списки Двенадцатого легиона — это тоже потребует времени, а его у нас нет, так что мы поступим еще проще, — Германик не удержался от того, чтоб посмаковать паузу. — Антоний, усынови его.

— Что? — в один голос воскликнули Ригид и Стефан.

— Усынови его. Должен ли я прибавлять, что это приказ императора?

Лодки, которых понастрогали германцы, чтобы взять Алтарь Убиев, были сущим барахлом: древесину даже не просушили как следует. Впрочем, какой смысл ее сушить как следует, если задача у этих лодок была одна: добраться до Алтаря и обрушиться на него с огнем и железом?

Проволочный узор, который обеспечивал отталкивающую силу, бежал вдоль плоского днища. Ригид оценил как простоту, так и изящную действенность начертания. Кем бы ни был этот Кузнец, технэ он владел отменно.

— Смотри, это поднимающий контур, — Ригид взял Стефана за руку, провел его пальцами по вбитой в дерево меди. — На обычном корабле и взлетом, и снижением, и поворотами влево-вправо управляет рулевой, смещая воланс вдоль контура в нужную сторону. Почему мы не строили таких лодок-одиночек?

Стефан так часто перебеливал чертежи для Ригида, что мог бы, наверное, и сам составить несложную схему управления кораблем. А может, богиня наделила его дополнительным знанием.

— Потому что в бою загребному некогда управлять, обе руки заняты веслами или парусом. Тем более, некогда стрелку. Значит, имеет смысл делать судно не меньше барки, способное разместить с десяток человек. Но Кузнец решил вопрос умно. Воланс на его лодке смещается сам собой, скользит вдоль схемы, когда боец нагружает своим весом нос или корму. Поворот же вообще делается при помощи одних лопастей. Максимальная простота, максимальная действенность. Для варваров. Вам по-прежнему нет смысла делать такие лодки.

— Нет смысла?

— Вы, римляне сильны строем и общим действием, а германцы — разрозненным нападением и усилиями каждого в отдельности. Нет смысла

— Нет, почему ты говоришь «вы» и «римляне»? Ты мой приемный сын, гражданин Рима и всадник, привыкай к этому.

Стефан вздохнул.

— Привычка дитя времени, а не воли, — сказал он.

— Тебе ведь всегда хотелось быть гражданином Рима.

— Мне хотелось, чтобы граждане Рима не вытирали об меня ноги. Есть разница.

— Ну, теперь ты сам один из этих граждан. И будет разумно с твоей стороны начать думать о Риме как о своем городе и об интересах Рима — как о своих интересах.

— Если так, — Стефан выпрямился над бортом, — то я считаю, что в наших римских интересах —как можно быстрее поднять отсюда наши римские задницы и перенести их в Галлию Бельгику, а еще лучше — за Рубикон, пока мы не надорвали их в попытке завоевать очередной народ, который нам, римлянам, нужен как рыбе зимний плащ.

Ригид застыл на месте. Потом медленно проговорил:

— Я надеюсь, Германик таких речей от тебя не слышал?

— Если спросит — услышит.

Ригид скрестил руки на груди.

— С тех пор, как тебя выбрала богиня, ты изрядно обнаглел.

— Нет. Я всегда таким был. Просто теперь мне трудно прятаться у вас на виду, — Стефан улыбнулся немного криво, но без издевки, с какой-то детской неуверенностью. Раздражение Ригида мгновенно испарилось.

— Ты знаешь, что по римским законам отец может убить сына за непочтительность?

— Думаешь, это хороший довод в пользу распространения римских законов по всей земле?

Ригид засмеялся. Он понял вдруг, что этот родосский мудрец-самоучка ему нужен. Ему отчаянно нужен кто-то, с кем можно говорить совершенно откровенно.

— Мне будет тебя не хватать.

— Мне тебя тоже… отец, — Стефан всмотрелся в борт лодки. — Подойди сюда.

Там, куда он указывал, чернело клеймо, сделанное раскаленным железом. Рисунок был не особо искусным, Ригид поначалу решил, что это клубок змей, или…

— Голова Горгоны? Как на твоем щите?

— Нет, — Стефан прищурился. — Это Гидра. Лернейская Гидра.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Как и про Сферу. Этот Кузнец — он не просто колдун. Не просто мастер технэ. Он… жрец. А то и Посвященный.

— Кого? Гидры? Кому придет в голову поклоняться Лернейской Гидре?

— Не ей. Она лишь символ той силы, что была прежде богов.

— Поэтому боги ее боятся?

Стефан кивнул.

— Они открыли тебе, чего хочет Кузнец?

—Они не всеведущи, Гней, и действовать в мире им трудно. Но догадаться, я думаю, мы и сами можем. Гидра — дочь Тифона и Ехидны, а Тифона и Ехидну породили Гея и Тартар…

— Ты вроде стоик. Ты вроде считал, что легенды о богах и героях нужно понимать иносказательно.

— На жертвенном костре кое-какие взгляды пришлось пересмотреть. Понимать иносказательно —не значит считать ложью. Тартар — бездна ужаса. Земля — материя. Их совокупление значит, что ужас пришел из потустороннего мира и воплотился. Может, чудовища были не таковы, как о них говорится в преданиях. Но они были реальны. Настолько реальны, что боги не могли одолеть их сами, для этого потребовались люди из плоти и крови. Герои. Но даже убитые героями, чудовища не исчезли. Они только заключены в Бездне. Они могут вновь воплотиться.

— Думаешь, Кузнец хочет их возвращения?

— Очень похоже на то.

— Зачем?

— Не знаю. И богиня не знает. Она — чистый разум. Безумие для нее непостижимо.

Ригид вытер со лба пот.

— Ты уверен, что тебе не нужен легион?

— Уверен. Чтобы победить — легиона мало. Чтобы погибнуть, и меня одного довольно.

— Но даже если ты один проберешься в логово Кузнеца — как ты сможешь в одиночку доставить сюда Сферу?

— А кто сказал, что возвращаться я буду в одиночку?

…Ранним утром следующего дня лодка, которую Стефан назвал «Воробей», была готова к отлету. Легкий западный ветер теребил плащи Ригида, Германика и Стефана, подергивал нетерпеливыми руками, словно требуя: парус! Дайте мне парус!

Стефан, одетый как германец, бросил под лавку мешок с припасами, а на носу закрепил щит Горгоны, обтянутый сверху кожей. Цезарь обнял его на прощание.

— Целовать не буду, — улыбнулся он. Кивнул на щит. — Говорить что-то вроде «с ним или на нем» тоже не буду. Желать тебе всяческих благ… конечно, желаю, но что мои желания рядом с волей богини? Вернись. Ты нам нужен.

Ригид ничего не мог к этому прибавить, так что обнял Стефана молча.

Тот ступил в лодку, высвободил парус, положил руку на воланс — и, согретый теплом человеческого тела, камень поднял «Воробья» в воздух. Плавно скользнув со стены, лодка опускалась какое-то время — а потом парус развернулся и, надув грудь, понес лодку через Рейн, да так споро, что она быстро пропала из виду.

Мина, мина, шекель и полмины

Стефан замыслил дело в высшей степени славное и в высшей степени дерзкое. Однако не зря говорят, что дерзающим благоволит сама Фортуна: он невредимым прошел через земли марсов, хаттов, херусков и ангриваров, и лишь часть этого пути преодолел на лодке, поскольку воланс на ней истощился. Дальше Стефан шел пешком, выдавая себя за одного из побитых воинов Арминия. Чтобы не пришлось подолгу объясняться со встречными, он обмотал шею окровавленной тканью и говорил шепотом, словно был ранен в горло. Благодаря докладам фрументариев и своей работе над картами он знал, куда ему двигаться. Высокий, голубоглазый и светловолосый, Стефан легко сходил за молодого германца. Общаясь с убиями, он изучил германское наречие, и понимал, что ему говорят, отвечал же односложно и шепотом.

Германцы, как известно, предпочитают жить обособленными селениями, и оттого вести среди них распространяются медленно. Не в каждом доме, где Стефан находил крышу над головой, знали даже о том, что Арминий ходил походом на Алтарь Убиев, не говоря уж о том, что он был там разбит. Но среди германцев не редкость межплеменная вражда и кровная месть, так что раненые и просящие приюта также не редкость. Их обычай предписывает оказывать в таких случаях гостеприимство, и не задавать вопросов, ибо никто не знает, не придется ли в другой раз ему самому так же добираться домой раненым через чуждые земли. И если кто преследует своего смертельного врага, а тот просит гостеприимства в некоем доме, то преследователь не смеет нарушить священный обычай и причинить гостеприимцу какое-либо зло, но терпеливо ждет, пока преследуемый покинет гостеприимный дом. Сам он так же вправе воспользоваться гостеприимством хозяев, но единственно если будет беспрекословно уважать святость обычая.

Так судьба сталкивала Стефана и с теми, чьим товарищем по несчастью он представлялся. Рассеянное войско Арминия расходилось по домам, пересказывая по пути историю своего поражения. Стефана немало забавляли рассказы, в которых он превращался то в огненного, то в ледяного великана. Однако, помимо забавы, он извлек из этих рассказов и немалую пользу. Он узнал, что своего союзника, Кузнеца, германцы боятся и ненавидят едва ли не больше, чем римлян. По их повериям, магия занятие сугубо женское и мужчин, занимающихся ею, они презирают. Немало порицали они Арминия за то, что он воспользовался помощью колдуна, а поражение при Алтаре Убиев напрямую увязывали с тем, что Арминий пошел на город не одной только силой доблести, как надлежит мужу, и тем прогневил Марса, которого чтут они под именем Дира, и Геркулеса, почитаемого под именем Донара.

Увидев, что такие настроения преобладают среди германцев, Стефан возрадовался, что не предаст доверия людей, пускавших его под свой кров, но сразится с тем, кого сами германцы ненавидят и боятся. И здесь надо сказать, что уже тогда он считал завоевания Рима чрезмерными, а посягательства на земли варваров — несправедливыми. И хотя он не застал тех злоупотреблений, которыми ославил и погубил себя Квинтилий Вар, он все же много был наслышан о них от ветеранов и Ригида Старшего, приходившегося Квинтилию зятем. И впоследствии он питал глубокое уважение к Арминию, называя его освободителем своей страны. Это не мешало ему со всей отвагой биться в рядах армии Германика. Однако его природному добросердечию претили военные жестокости, и не раз он откровенно говорил, что, покончив с угрозой от Кузнеца, лучше бы римлянам оставить германцев в покое, укрепившись по Рейну и не заходя дальше.

Итак, Стефан достиг берегов Визургиса, который германцы называют Везером, и спустился вниз по течению до слияния Визургиса и Алары. Там, с двух сторон защищенная рекой, а с третьей — частоколом, и была построена верфь Кузнеца.

Гай Петроний Арбитр, «Правдивое жизнеописание Стефана с Родоса»

Ближе к ночи разыгралась метель. От берега до берега Везер покрылся тонким, ломким льдом. Бревна, которые сплавляли по реке вниз, сбились у протянутой через реку сети, как быки у ограды, в сплошной покров, и смерзлись так, что пленники-рабы откалывали их друг от друга баграми и топорами прежде, чем втащить на сушу.

Стефан целый день наблюдал за лагерем. Кузнец, кем бы он ни был, не полагался на волю случая: частокол огораживал верфь не только со стороны суши, но и с обеих сторон вдоль берегов. Любой, сумевший переправиться через ледяные воды, наткнулся бы на бревенчатые стены в два человеческих роста высотой. Впрочем, для Стефана эти стены не составили бы препятствия. Важней было то, что вдоль стен проходила насыпь, и по насыпи постоянно ходили часовые. Выглядели они иначе, нежели обычные германские воины: те не соблюдали в доспехе и вооружении единообразия, ни богатые, ни бедные: каждый старался кто во что горазд. Эти же были одеты в одинаковые черные тораксы и одинаковые черные плащи. На щитах была изображена все та же шестиглавая Гидра, наконечники дротиков и копий светились синим. Дисциплина среди них была железной: каждый находился в поле зрения двух других, никто не пытался скрыться от непогоды или украдкой что-нибудь съесть. Казалось, ледяной ветер совсем их не беспокоит. Переправиться через Везер, прыгая по смерзшимся бревнам, было бы легко. Вот только как при этом проскочить мимо стражей? Нет, каждый из них не представлял угрозы сам по себе, даже двое, трое или пятеро. Но поднимать тревогу в лагере раньше времени было нельзя. Дождаться темноты? Зрение Стефана обострилось до совиной точности после того, как его тело сделалось вместилищем божественной силы, но даже сове нужен хотя бы проблеск звездного света сквозь тучи, а они лежали на небе плотней, чем кирпичная кладка. В сумерках придется бежать по скользким бревнам почти вслепую, рискуя в любое мгновение оступиться. В голове мелькали архимедовы формулы: объем, плотность и та неизвестная сила, которая любое тело тянет к земле. Адепты психэ называли ее «эрос», любовь. Адепты технэ — «барос», тяжесть. Стефан знал — неизвестно, откуда, но твердо знал теперь, что число это постоянно и неизменно, более того, что оно прекрасно известно адептам технэ вроде Ригида, и берется ими в расчет при постройке кораблей. Но знание само по себе не давало навыка: Стефан не мог высчитать, насколько уйдет в воду бревно под его весом (а весил он сейчас не меньше четырех талантов), не проломится ли лед (проломится, как пить дать), обсчитывать ли смерзшиеся бревна как единое тело (по логике так, ведь не считают же в кораблях отдельно каждую доску)… Приходилось полагаться на чутье и на милость богов.

— Мина, мина, шекель и полмины, — пробормотал он присказку, которую повторял отец Иакова. В детстве Стефан сначала думал, что старый Ниссан мысленно пересчитывает деньги, но, немного повзрослев, он услышал историю о вавилонском царе и огненных письменах, начертанных на стене рукой Бога. «Измерен, взвешен и найден легким». Тут-то Стефан и сообразил, что Ниссан повторяет эти слова, услышав о каких-то очередных римских бесчинствах в Иудее. Или где бы то ни было.

Почему это сорвалось с языка именно сейчас — Стефан не знал. Он продолжал сидеть неподвижно, вглядываясь в очертания почти достроенных кораблей, и тут пошел снег — крупный, рыхлый, падающий большими хлопьями на лес, на реку, на лагерь за ней и на плащ Стефана, покрывая все белым, уравнивая в неразличимости.

Вскоре поднялся ветер, снег повалил гуще, Стефан перестал различать стражников за белой завесью и понял, что момент настал: они тоже его не видят.

Он надел шлем, сорвал со своего щита кожу, натянутую поверх орихалка, и, выбежав из укрытия, прыгнул на ближайшую связку бревен. Бревна покачнулись, лед затрещал, но выдержал. Стефан не задерживался — едва коснувшись ногой одного скопления бревен, он отталкивался и перепрыгивал на второе, дальше и дальше.

Из-за плотного снегопада он видел на пертику, не больше, но этого хватало, чтобы рассчитывать следующий прыжок, совершая предыдущий. Впереди замаячила сквозь пургу фигура охранника. На бегу Стефан перехватил щит и метнул его. Глухой удар — охранник опрокинулся на спину. Последним прыжком Стефан выбрался на берег, подобрал щит, забросил за спину, подбежал к часовому и, схватив его дротики, сжал в руке и встал так, как часовой стоял несколько мгновений назад. Вовремя: навстречу двинулся еле различимый за снегопадом синий огонек: стражники по-прежнему не теряли друг друга из виду. Стефан пошел навстречу врагу таким же ровным размеренным шагом, какой успел приметить, наблюдая за стражами. Сблизившись на шаг, пнул снизу вражеский щит ногой изо всей силы. Верхняя кромка щита со знаком Гидры ударила охранника в подбородок, челюсть хрустнула, шея тоже. И этот упал без единого вскрика.

Стефан собрал и его разрывные дротики, а также взял щит и черный плащ. Отсюда было уже совсем близко до ворот, ведущих к верфи, где стучали молоты и топоры.

Двоих охранников у ворот он убил одним броском орихалкового щита. Дальше скрываться уже смысла не имело: надсмотрщика, открывшего рот, чтобы поднять тревогу, Стефан схватил в охапку и, сдавив так, что треснули ребра, швырнул с настила вниз, чуть ли не на головы невольников, побежал дальше, сшиб щитом еще одного — туда же, вниз, в третьего швырнул разрывной дротик, отразил щитом дротик четвертого… Взрыв не повредил ни ему, ни орихалковому щиту, но отбросил назад. Стефан перекувырнулся через голову, пришел на колено, бросил дротик в ответ. Внизу пленники рвали надзирателя на части.

Покончив со стражей, Стефан поднял шлем на макушку, чтобы его узнал кто-нибудь из родосских лучников, если такие еще были здесь.

— Первый легион Минервы! — крикнул он. — Родосские лучники! Иаков бар-Ниссан! Кто знает, жив ли Иаков бар-Ниссан?

Никто не отзывался. На него смотрели, раскрыв глаза и рты. Стефан в сердцах громко и с чувством процитировал Катулла. Обещание вставить и в рот, и в жопу слегка всколыхнуло народ.

— Ты кто вообще такой? — крикнули снизу.

— Я Стефан с Родоса, и я пришел вытащить отсюда вас, идиоты! И времени у нас мало! Иаков бар-Ниссан, где он? Брахос! Ты здесь?

— Стефан?! — сквозь толпу протолкался человек, которого Стефан узнал наконец: Толомай, который для удобства называл себя Проклом, пращник с Родоса. — Стефан, как ты здесь оказался? Почему ты… Боже правый, ты могуч, как Самсон!

— Прокл, нам некогда болтать! Хватайтесь за топоры, за молоты: мы должны захватить корабль!

— Ничего не выйдет, — один из невольников поднял изуродованное плетью лицо, и Стефан по голосу узнал Освинда, убия из вспомогательных войск. — Ты видел стражу? У них молнии!

— Такие? — Стефан бросил ему один из дротиков рукоятью вперед. Освинд поймал. — Ты хочешь умереть как воин или как раб, Освинд? Хочешь пировать с богами в их чертоге или гнить в подземелье Хелы? Эти стражи — такие же смертные, как мы! Вперед!

— Ты не понимаешь! — Освинд стиснул дротик обеими руками. — Ты не знаешь, что они с нами сделали. Мы все принадлежим Хеле. На каждом заклятие...

Он обнажил плечо и показал клеймо: все те же очертания шестиглавой твари. Стефан плюнул в сторону.

— Может, от вас и отступились отеческие боги. Может, боги Эллады и Рима далеко и не слышат. Но я не верю, чтоб еврейский Бог отступился от своих людей и забыл их. Пророк говорил: «Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя». Он спас Моисея и Давида. Он вытащил пророка из ямы со львами и детей из огня. Он не бросит евреев в руках какого-то вонючего колдуна! Так что топоры в руки, колья в руки — и разорвем эту проклятую Гидру, будьте вы неладны!

Стефан говорил и видел, как выпрямляются спины, загораются глаза и стискиваются кулаки. Очень хорошо, потому что он уже не собирался никого ждать, а хотел схватить в охапку Толомая и бежать с ним искать Брахоса.

Дни и месяцы унижений ломают человека, но искра надежды может сделать чудо. Четыре сотни невольников бросились к почти достроенным кораблям с таким рвением, что Стефану пришлось утихомиривать самых рьяных и уговаривать их не поджигать все корабли, один оставить.

— На кой хер? — крикнул распаленный Освинд. — У нас все равно нет летучих камней!

Стефан полез за пазуху и достал то, что с большим трудом выпросил у Германика и Ригида. Четыре воланса, уже согретых его телом.

— Держи их на себе, теплыми, — сказал он, вкладывая мешочек с камнями в ладонь Освинда. — А то не взлетим. Прокл! Где тебя носит?

Он выдернул пращника из толпы повстанцев, встряхнул за лохмотья.

— Где Брахос? Он жив? Что с ним сделали?

—Он умер! Клянусь тебе, умер!

Что-то подсказало, что Прокл-Толомай лжет. Стефан встряхул его еще раз.

— Говори правду.

Прокл закатил глаза, вытер пот.

— Ты опоздал. Три дня назад его поволокли в жертвенную яму.

— Что там такое?

— Да не знаю я, отстань ты ради Бога! Оттуда не возвращался никто! И я туда не пойду, хоть ты меня зарежь! Место проклятое! Три дня прошло — он уже мертв!

— Ты не видел тело, — Стефан оттолкнул Прокла и тот сел на задницу. — Если ты не покажешь мне путь к жертвенной яме, я найду ее сам.

— Ты с ума сошел? Как ты пройдешь сквозь огонь?

Стефан огляделся на пылающую верфь.

— Огонь не тронет меня. Сталкивайте корабль на воду и ждите. Я вернусь.

— А, будь ты неладен, — Освинд сплюнул за борт и бросил мешочек с волансами здоровенному нумидийцу. — Эй, как тебя, Габориэль! Растыкай эти камни, как понимаешь! И жди нас!

— Я с вами, — к ним протолкался рыжий бритт. — Я сегодня вроде так никого и не убил. Не хватило на мою долю.

— Это Дуннинг, — пояснил Освинд, спрыгивая со сходен.

— Я Стефан, — втроем они пробежали через полосу огня. Уже смеркалось, но Стефан прекрасно видел в сумерках — а вот Дуннинг и Освинд схватили по головешке из догорающего палисада и побежали дальше.

— Что это за яма? — спросил Стефан, сдерживая шаг и оглядываясь.

— Пещера, — отозвался Дуниннг, которого при этом ощутимо передернуло. — Говорят, там вход в царство Хелы. Туда уводили наших по одному в день. Никто не выходил. Даже трупов не выносили.

Стефан скрипнул зубами.

— Твоего приятеля не хотели забирать, — сказал Освинд. — Хотели другого, не помню, как звать, совсем мальчишка. Все трясся и плакал. Тогда этот парень вызвался за него.

Воздух в горле Стефана встал горячим комом. Да, это точно был Иаков. Тот, кто всегда бросал себя под чужие кулаки ради хрупкого болезненного Мышонка.

— А где Кузнец? — спросил он.

— Вон там, на холме, — Дуннинг показа пальцем.

Холм венчал еще один частокол: крепость в крепости. Одетые в черное люди Гидры суетились, пытаясь спасти его от огня. Стефан надеялся, что удастся проскочить незамеченными, но нет: они вылетели прямо на цепь воинов, передававших друг другу кожаные ведра.

Тех было не меньше десятка, но они занимались тушением пожара и слишком поздно заметили опасность. Стефан с мечом и Освинд с Дуннингом, вооруженные топорами, обрушились на них, как внезапная летняя гроза. Германец и бритт убили по одному, Стефан убил остальных.

— Я видел Донара, бога войны, — проговорил Освинд, опуская топор и качая головой.

— Всего лишь Посвященного Афины, — Стефан теперь и без проводников нашел бы дорогу. На самой оконечности мыса, где сливались две реки, осталась рощица, не тронутая топорами. Несомненно, святилище кого бы то ни было находилось там, как искони было принято: священная роща и священная пещера, только мертвым холодом Тартара, а не чистым холодом Олимпа тянуло оттуда.

Никто не решился последовать за ними в рощу. Саму пещеру Стефан нашел довольно легко: стоило принюхаться, и источник тяжкого трупного запаха обнаружился мгновенно. У входа в расселину, проломившую скалу, бритт и германец остановились.

— Слушай, грек, Посвященный ты или нет, а дальше я за тобой не пойду, — проговорил Дуннинг, стараясь дышать через остатки своего хитона.

— Мы тебя тут со спины прикроем, — поддержал Освинд. — На случай, ну, знаешь…

— Понимаю, — Стефан положил руки на плечи друзьям и ободрил их коротким пожатием. — Я скоро.

Он взял у Дуннинга тлеющую головешку и ступил в могильную тьму.

По правде говоря, он был в отчаянии. Здесь, на пороге Гадеса, он перестал верить в то, что Брахос жив. Ничто, попав в это место, не могло оставаться живым долго. Дыхание перехватывало, холод поднимался от пальцев к коленям и плечам, сковывая движения. Голова кружилась Стефан шагал вперед, ничего не видя перед собой: головешка не освещала путь, просто была единственным светлым пятном в черноте, единственной вещью, которая не пахла тленом, разложением и гнилью. Не давая ей угаснуть, Стефан делал ею короткие резкие взмахи, как мечом. Огненный след, прочерченный в темноте, какое-то время сиял, даже если Стефан закрывал глаза, словно отпечатанный на изнанке век. Было тесно, корни деревьев касались лица и рук, словно мокрые пальцы.

— Мина, мина, шекель и полмины, — пробормотал он снова, шагая вперед.

И, как будто отзываясь ему, где-то впереди послышалось бормотание, сперва едва различимое и как будто бессвязное. Но вскоре Стефан уловил ритм, а потом и слова различил:

— Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от чертога Своего голос мой, и вопль мой дошел до слуха Его…

Стефан почувствовал прилив почти болезненной радости и поспешил вперед. Стало светлей. Какие-то гнилушки, раскиданные тут и там, источали мутное зеленоватое сияние, которого едва-едва хватало на то, чтоб очерчивать контуры стен. Под ногой что-то хрустнуло, она по щиколотку провалилась в… Стефан пригнулся, чтоб рукой помочь себе высвободиться и понял, что ступил в грудную клетку мертвеца.

— Потряслась и всколебалась земля, — бормотали впереди, — дрогнули и подвиглись основания гор, ибо разгневался Бог; поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь поядающий; горячие угли сыпались от Него.

Головешка в руке Стефана окончательно угасла. Теперь только гнилушки освещали путь. Стефан ударил ногой о стену, ребра мертвеца рассыпались. Он двигался настолько быстро, насколько мог в темноте и тесноте, не обращая внимания на хруст костей под ногами, слушая лишь захлебывающийся шепот впереди.

— Наклонил Он небеса и сошел, - и мрак под ногами Его. И воссел на Херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра. И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод… мрак вод…

Голос закашлялся и смолк.

— Брахос! — позвал Стефан. — Брахос!

Никто не отозвался. Ликование сменилось таким же пронзительным ужасом.

— Мрак вод и облаков воздушных, — сказал Стефан во весь голос. Как хорошо, что старый Ниссан читал этот псалом по-гречески, а у Стефана была отменная память. — От блистания пред Ним бежали облака Его, град и угли огненные. Пустил стрелы Свои и рассеял их, множество молний, и рассыпал их.

Ход раздался в стороны, плечам стало свободно. Стефан двинулся вдоль стены, ощупывая ее рукой и не переставая громко читать:

— И явились источники вод, и открылись основания вселенной от грозного гласа Твоего, Господи, от дуновения духа гнева Твоего… Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих…

Рука наткнулась на цепь, вмурованную в стену. Стефан ударил по ней торцом щита, и ржавый клин, забитый между камней, не выдержал. Где-то совсем близко с глухим стоном и лязганьем цепи кто-то обрушился на пол.

Два перехвата цепи— и Стефан нашел его. Костистая рука, охваченная плотно железным кольцом, легла в его руку.

— Брахос! — позвал он падая на колени и поднимая с земли громоздкое, одеревеневшее тело, ощупывая лицо, знакомое, но ставшее таким жестким, худым до остроты. — Лягушонок! Иаков! Очнись! Давай, приходи в себя! Пора возвращаться! Пора домой!

Он встряхнул Иакова, прижал к себе, пытаясь согреть. Иаков хрипло откашлялся.

— Ты кто?

— Стефан! Ты помнишь меня? Стефан, твой друг! Твой Мышонок!

Брахос ощупал его плечо, попробовал дотянуться до лица, но цепь не пустила. Стефан нашел его правое запястье, ухватился за цепь, рванул — и выдернул ее из стены, как репку. Обе руки Иакова сжали лицо с двух строн.

— Ничего себе Мышонок! — простонал он, ощупывая губы, подбородок, мокрые скулы друга, щетину на затылке… — Ты что здесь делаешь, глупый язычник?

— Тебя выручаю, глупый еврей! — Стефан уже не мог сдержать рыдания и застонал в голос. — Пошли отсюда, наконец!

Он легко поднял Иакова на ноги, но тот еле мог идти, и Стефан поволок его. В тесной пещере нельзя было взвалить товарища на плечи, и Стефан все время боялся ударить его головой о стену. Надо отдать Брахосу должное — тот все-таки старался переставлять ноги.

— Отчего ты такой здоровенный?

— Милостью богов.

— Я точно не сплю?

— Ущипнуть?

— И ты не ангел? Ну, в смысле, не малах?

Стефан не смог удержаться от смеха. Он был могуч, то есть, на еврейском языке — «малах». Почему евреи переводили это на греческий как «вестник», ангел — только они и знали. Но он был и вестником тоже.

— В каком-то смысле, Брахос. В каком-то смысле.

Обратный путь оказался почему-то короче. Освинд и Дуннинг даже замерзнуть не успели.

— Он жив еще? — воскликнул бритт. — Поверить не могу!

— И тебе тем же по тому же месту, — отозвался Иаков и снова закашлялся: холодный воздух, показавшийся свежим после подземного смрада, резал легкие..

— Еще и огрызается, — Дуннинг одобрительно хлопнул Иакова по спине. — Ну, вперед. А то Габо, я боюсь, нас не дождется.

Они двинулись в обратный путь, но этот путь оказался длинней, чем дорога к роще: сквозь пылающую верфь пройти было уже невозможно, пришлось обходить. Дорогу преграждал частокол, но Стефан передал Иакова товарищам, с разбегу ударил в частокол щитом и снес два бревна. Они выбежали на мостки, которые уже тлели, но еще не занялись. Корабль, занятый восставшими узниками, болтался у причала, и нумидиец Габриэль прыгал на сходнях, размахивая ручищами и крича:

— Скорей! Скорей!

И вдруг он замер, лицо вытянулось, а глаза в ужасе уставились куда-то за спину Стефана. Тот обернулся, Брахос, Дуннинг и Освинд — вместе с ним. С уст германца сорвалось весьма витиеватое проклятие.

Кузнеца Стефан узнал, как и Арминия, даже не видев его прежде. Мудрено было бы не узнать: обтянутый ярко-красной кожей лысый череп без бровей и ресниц смотрел поверх защитного ворота доспеха из черной бронзы, на груди которого красовалась все та же шестиглавая Гидра. Доспех напоминал лорику сегментату, но сегменты были значительно шире, чем у римлян, и представляли собой не кованые, а литые пластины. Такие же пластины покрывали плечи и руки. Носить это на плечах мог только человек недюжинной силы… или некто больший, чем просто человек. Шлемом Кузнец пренебрег. В руке его было копье странной формы, с серповидно изогнутым наконечником, широким и длинным, как лезвие, острие которого рассыпало синие искры.

Чужие воспоминания накатили, как тошнота. Очень некстати. Стефан прекрасно обошелся бы без знания о том, что это троянский доспех — вернее, ахейский, но позаимствованный троянцами как наилучший доспех своего времени. То есть, да, изготовили доспех в Трое, но носил его… носил его не троянец, а царь города, название которому было Миллавата, и это название ничего не говорило Стефану, как и ворох других хеттейских названий. Помнивший Кузнеца человеком избранник богини был хеттеянином, и копаться в его воспоминаниях подробней Стефану было недосуг: на него шла бронзовая башня, усмехаясь безгубым ртом. От каждого шага Кузнеца мостки дрожали.

— На корабль, — скомандовал Стефан товарищам. Освинд и Дуннинг подхватили Иакова под руки, но тот вырвался.

— Да ну вас в геенну! Никуда я без него не пойду!

Худо, подумал Стефан, заступая Кузнецу дорогу. Сзади послышались звуки борьбы — упрямого Иакова волокли на корабль. Тот ругался на латыни, по-гречески и по-арамейски, и наконец крикнул:

— Праща! Дайте мне связать пращу, засранцы!

Стефан понял его замысел и улыбнулся.

— Хорошо, что ты сам пришел, — сказал он на языке убиев, надеясь, что он не слишком разнится от наречия Кузнеца. — Не придется за тобой бегать.

Тот расхохотался, запрокинув голову.

— Римская наглость! — Кузнец говорил на латыни. — Я наслышан о тебе, спаситель Алтаря Убиев. Но я вижу, что сам ты не римлянин, дорийские черты не спутать ни с чем. Какая нелегкая понесла тебя драться за поработителей твоей родины?

— Не стоило тебе мучить моих друзей, — сквозь зубы ответил Стефан.

Колдун снова оскалил рот. Его движение было стремительным, невероятно быстрым для столь тяжело одоспешенного пехотинца. Стефан еле успел подставить щит под удар копья. Отраженная от орихалка молния впилась в помост у ног Кузнеца и пробила в нем обугленную дыру, но сам по себе удар был настолько силен, что Стефана отбросило назад. Ответный выпад Стефана не принес никакого толку: копье — не молниеносное, обычное, — угодив между воротом и наплечником, раскололось от удара, наконечник погнулся, а на черной бронзе доспеха не осталось ни царапины. Стефан выхватил меч, но тяжкая львиная грация противника ясно говорила: здесь не пройти. Длина серповидного копья была радиусом смерти. Стефан, может, и решился бы, успей он улучшить свои навыки мечника, он так и не уделил им внимания, изучение схемы корабля казалось важнее. Оставалось кружить, прикрываясь щитом, и ждать, что либо Кузнец допустит ошибку, либо Иаков доделает пращу.

— Отличная работа, — Кузнец указал копьем на щит и шлем. — Узнаю руку Ригида. И руку этой суки, дочери Зевса, узнаю тоже. Что бы она ни обещала тебе, ты получишь только боль. Она любит мучить своих избранников.

— Отдай Сферу, — сказал Стефан. — И, как я ни зол, отпущу тебя — до следующего раза.

— Сфе-еру! — Кузнец выдохнул пар через вывороченные ноздри. — Нет, щенок. Она мне слишком дорого стоила. Твоими ушами девственная шлюха слышит мой голос. Так вот, я щадил тебя лишь для того, чтоб сказать ей: бойся. Бойся меня, бессмертная ханжа. Скоро я приду за твоей мудрой головой и за головами всех остальных. Я много злости накопил там, куда вы меня отправили мучиться. Но там я нашел и союзников. Рагнарёк близок…

— Пригнись! — крикнул сзади Брахос. Стефан пригнулся, камень просвистел над его плечом и ударил Кузнеца в скулу. Нацеленное в Стефана копье ушло в сторону, молния расколола сходни.

Такой удар камнем убил бы обычного человека, Кузнеца же он лишь оглушил на мгновение. Мгновения Стефану хватило, чтоб сбить его с ног. Едва колдун оказался на земле, как его главное преимущество — тяжелый доспех — превратилось в его основную слабость. Он не мог достать Стефана острием копья, и едва успевал отражать древком удары меча, направленные в голову. Наконец он приловчился и, пнув Стефана ногой в живот, сумел от себя отбросить.

— Господин мой! — послышался голос с неба. — Господин мой, хватайтесь!

Кузнец поймал брошенный сверху канат. Откуда он был брошен, разглядеть не удалось: пришлось прикрываться щитом от разрывных стрел, посыпавшихся сверху. Кузнец, держась за канат одной рукой, взмыл на воздух. Со своим чудо-копьем он так и не расстался.

Стефан отдышался, огляделся, и только сейчас заметил, что стоит один среди пламени, мостки под ним уже вовсю дымят, а с корабля, до которого не меньше четырех пертик, ему кричат, чтобы прыгал в воду, если что, они поймают. Иаков молчал, вцепившись в борт и оскалив зубы, но его немая мольба была громче всех криков.

— Это паршиво кончится, — Стефан вздохнул, забросил щит за спину, отступил назад, туда, где жар был уже нестерпим, а горящие доски трещали под ногами — и понесся по рассыпающимся мосткам к обрыву над ледяной рекой…

Жемчужина Рейна

Так начался этот славный поход, называемый «походом четырехсот», ибо именно столько пленных бежало с верфей на огромной триреме, выстроенной Кузнецом. Корабль не был еще оснащен мачтами и парусом, и воинам приходилось грести денно и нощно, чтобы как можно скорее оставить позади враждебные земли. Кроме того, на корабль не погружены были никакие припасы, и очень скоро Стефану и его когорте пришлось с боем брать припасы в германских селениях. Так они всполошили ангриваров, херусков и марсов, и те снарядили погоню за кораблем, и не раз перед «Горластой когортой», как назвали себя беглецы, вставал выбор: умирать голодной смертью или принимать неравный бой. Таким образом они потеряли около сотни человек. Еще около сотни, по большей части союзные германцы, разбежались по домам, когда корабль добрался до дружественных земель. Некоторые умерли от ран и болезней, перенесенных в плену, и, когда корабль достиг Алтаря Убиев, со Стефаном к родным пенатам вернулось сто пятьдесят семь человек.

Иудей остался со Стефаном в отряде, составленном из беглецов, которые не пожелали разлучаться и продолжали называть себя «горластыми», то есть, Вагоритами. Все они были варвары, и все покрыли себя славой в дальнейших боях. Вот их имена: Освинд, сын Хокона, из убиев; Дионат Галл, нумидиец Габриэль иудейской веры, Дуннинг с острова Эйре, что за Британией, и Иаков Малый, который был продан в рабство совсем ребенком и сам не помнил, из какого он народа.

Вагориты эти составляли особый отряд под рукой Стефана, и действовал этот отряд не так, как прочие войска, но проникал глубоко на чужую землю и там бился с порождениями Гидры, которых выпускал Кузнец, замысливший открыть ворота Тартара. Кроме того, Стефан не мог сложить оружия, покуда не найдена Сфера.

Ради почета он носил звание центуриона и назывался Первым Копьем легиона Минервы, но на деле командовал только своими Вагоритами. А впрочем, весь легион перенял шутку Германика, что Стефан сам себе центурия, и не раз о нем говорили «центурия из одного человека».

Для него и для Вагоритов Гней Антоний Ригид выстроил корабль «Жемчужина Рейна», небольшой, но с хорошим парусным оснащением и большой подъемной силой. За одну ночь этот корабль мог покрыть расстояние в семьдесят миль и вернуться обратно.

Гай Петроний Арбитр, «Правдивое жизнеописание Стефана с Родоса»

Поскольку родосских лучников осталось слишком мало, их распределили по другим ауксилиям. Но Иаков остался со Стефаном. Вместе с пятеркой прочих беглецов они составили костяк «Горластой когорты», и когда «когорту» расформировали, их семерых не стали разделять, а отдали в подчинение Кастору Филиппийцу.

В иных обстоятельствах Иаков бы, наверное, дезертировал, но не стал работать на фрументариев. Однако обстоятельства были теперь таковы, что на фрументариев работал Стефан, а Иаков положил себе с ним больше не разлучаться. И без того все худо вышло: пока он был в плену, Стефан принес себя в жертву языческой богине — ради него, Иакова, принес.

Иаков был не особо сведущ в Законе, да и ту часть Закона, что он помнил хорошо, исполнять получалось так себе: как прикажете, служа в римском войске, да еще в Германии, блюсти субботы и кашрут? Или совершать омовения, как положено? Так что Иаков, хоть и был, с точки зрения законников, полный ам-хаарец, изо всех сил цеплялся за последнее, что оставалось: не блудил с мужчинами и не кланялся языческим богам. Согласно Писанию, эти боги либо идолы, пустые бессмысленные изображения — и тогда какой толк им молиться? — либо, того хуже, демоны, и тогда молиться им — себе дороже. Вот за это он готов был упираться до конца, даже если бы пришлось принять смерть, как во времена Антиоха. Но, слава Богу, времена Антиоха прошли, а для иудеев в войсках было послабление: не участвовать в жертвоприношениях богам и полковым инсигниям.

Пока Стефан расписывал статуи да рисовал фрески, Иаков не особо за него переживал. Они много раз говорили по душам, и он знал, что друг Мышонок в идолов не верит. Он вообще был близок к вере в Бога настолько, насколько может быть язычник, только называл Всевышнего Логосом. Идолов он тоже считал идолами, но ничего дурного в поклонении им не видел, надо же простецам во что-то верить. Но вот в целом насчет демонов они с Иаковом расходились: Стефан не всех демонов полагал дурными, и вообще считал, что демоны — это «идеи», этакие мысли, которые думает много людей сразу. Вот эти мысли, когда их думают многие, набирают силу и оживают, их и называют «даймонами», и вовсе не все они плохие, есть, например, и добрые, как даймон Сократа.

Это все тоже не очень беспокоило Иакова. Греки любят мудрствовать, хлебом их не корми. Чем бы Мышонок ни развлекал свой пытливый ум, все хорошо.

И вдруг — на тебе, друг Иаков, сын Ниссана. Не все хорошо. Страшное дело совершил твой приятель Стефан, тело и душу отдал демонице, — и все ради тебя, ради своего Брахоса. И не рассказывайте мне про идеи. Такие мышцы никакая идея не может вырастить. Это, братец, чудо, а чудеса творит либо Господь, либо… И вот это вот точно не Господь сотворил.

Когда все страсти и восторги улеглись, он попытался осторожно расспросить Стефана.

— Как ты… что ты чувствуешь? В смысле, когда этот… даймон внутри тебя?

Стефан оторвался от грибной похлебки, которую помешивал в котле. Чуть сдвинул брови.

— По большей части ничего. Она… не беспокоит своим присутствием. Иногда посылает сны. Но в основном я… просто помню, — он тяжко вздохнул. — Места, где я никогда не был. Друзья и враги, которых я никогда не видел. Знание того, чего я не изучал… Я должен постоянно спрашивать себя: моя это память или нет? Это сводит с ума.

Он пожал плечами и вернулся к готовке. Довольно большой котел, на целый конгий, и к утру он опустеет. Ну, хоть какая польза от демона, Стефан есть начал как человек, а то ведь и вправду питался, как мышь.

— Это навсегда?

— Понятия не имею.

— Это… было больно?

— Угадай. Хватит расспрашивать меня, Брахос. Садись ешь, — он щедро загреб черпаком побольше гущи и вылил в миску. Иаков начал ломать хлеб себе и ему.

— Ты как моя мама, — он хмыкнул, помешал ложкой, давая остыть

— Теперь я хотя бы могу написать твоей маме, — Стефан и себе поставил миску.

— Ты ей уже написал, — напомнил Иаков. — И маме, и отцу.

— Две недели назад.

— За эти две недели ничего не изменилось. Да и те письма еще не дошли.

Похлебка отдавала поджаренным луком, почти забивавшим запах сушеных грибов. Иаков не видел никакого смысла в этом продукте, что есть эти грибы, что нет их, но надо ж чем-то разнообразить скудный зимний рацион. Это северная граница империи, здесь зимой даже за столом Цезаря — пшено да репа да квашеная капуста. Римляне вообще кашееды, у них даже бунты всегда случались из-за нехватки пшена. Ячмень считался плохим зерном, годным только для скота и рабов. Солдат наказывали переводом на ячмень — а вот Иаков его любил с детства, да и Стефан, часто обедавший у евреев, к нему привык. Но сейчас он стал героем, центурионом и Первым копьём легиона Минервы. Если бы он продолжал покупать ячмень, его бы не поняли.

Лопать кашу, которую римляне звали «пульс», в чистом виде ни Стефан, ни он так и не приучились. Все время хотелось ее чем-нибудь сдобрить. Грибы тоже сгодятся.

— Зачем пачкать посуду? Поели бы из котла, — сказал Иаков просто чтоб сказать что-то.

— Мы не в походе, — возразил Стефан. — Мы в городе и должны есть цивилизованно.

Иаков рассмеялся.

— Цивилизованно — это развалясь на триклинии. Ты мог бы. Тебя привечают и Ригид, и сам Цезарь.

Стефан глянул в потолок. Это он так смущался. Брахос знал, почему: Стефан был влюблен в Агриппину. Еще до того, как легион ушел в поход и Брахос попался в плен, он видел, как друг рисует богиню с лицом жены Цезаря. Но в этом никакой опасности не было тогда: Агриппина замечала Мышонка не больше, чем шнурки своих сандалий, а Мышонок был одновременно скромен и горд, и никогда не унизился бы до попытки с негодными средствами. А что нарисовал богиню в виде жены Цезаря — так он и Марса нарисовал в виде Цезаря, тут же, рядом.

Но сейчас… сейчас, когда Стефан сделался похож на статуи мускулистых богов и героев при храмах (которые влекли юного Брахоса как раз потому, что ему было велено проходить мимо, закрывая глаза и сплевывая), — Агриппина стала его замечать. Еще как стала замечать. Иакова это пугало. Стефана, по всей видимости, тоже. Он не мог отказаться от ее подарков, потому что все они так или иначе проходили через Германика, и Германик, судя по всему, держал жену выше подозрений. Кроме того, подарки были умеренны и уместны: добротная одежда, вино, покрывала. И разве центуриону Первого Копья не положен хороший доспех? Нет, никаких излишеств: торакс из хорошо спрессованной и лакированной кожи, и голова Горгоны на нем — медная, не золотая; из такой же кожи поножи и накладки: в этих местах в цельнометаллическом доспехе легко отморозить зад. Полководец имеет право наградить героя? Имеет. И если его супруга, как и положено истинной римлянке, проводит дни за ткацким станком — то именно ее работы палудаментум окажется на плечах награжденного, не так ли?

Стефан места себе не находил. Он все время ворчал, что работа не сделана, Сфера все еще в руках Кузнеца, а время не ждет: наступит весна, а с ней начнется и новая кампания. Но у Германика с Ригидом были свои планы.

Будучи одним из «Горластых», Брахос об этих планах отчасти знал: им предстояло проникнуть в земли германцев глубоко, на сотни миль, чтобы добыть как можно больше волансов в месторождениях, открытых Ригидом. Без волансов не построить флот для второго похода.

Ни конными, ни пешими они не смогли бы пробраться так далеко, поэтому Ригид строил для отряда корабль. Небольшой, одномачтовый, но вместо лопастей-весел у этого корабля была особенная штука: паровой винт. Вот из-за этой штуки все и затягивалось.

Сколько Стефан ни объяснял, каким образом кипящая в котле вода будет двигать корабль, Иаков так и не понял. Понял, что два десятка загребных заменит один человек, подкладывающий дрова. Германик отнесся к этому изобретению без воодушевления: воздушные корабли и так несут сотни солдат, что ж им, сидеть сложа руки? Пусть гребут!

Но небольшое разведывательное судно для «Горластых», способное на малой высоте и на большой скорости заходить глубоко на земли германцев, не могло нести большую команду гребцов и припасы для них. Здесь изобретение Ригида пришлось очень кстати, потому что из семерых не выйдет команды гребцов, а отряд, из которого получится такая команда — уже для открытой войны, а не для разведки.

По мнению Брахоса, двигатель делал свое дело: толкал судно в безветрие. Медная печь, расположенная в кормовой части судна, нагревала запаянный котел, вода кипела, пар, вырываясь через приваренную трубку, толкал шатун туда-сюда, шатун вращал маховик, маховик вертел лопасти. Чего же больше?

Но Ригид был постоянно чем-то недоволен и что-то доделывал. Как уследить за водой в котле, чтоб она не плескалась в трубку для пара и чтобы при этом уровень не падал? Как подливать новую воду, чтобы удерживать давление? Как не перегреть котел до взрыва и не дать ему остыть? Каждый вопрос порождал новое усовершенствование, и в итоге котел превратился во что-то такое, в чем котел не опознала бы его родная бабушка. Уже и Стефан говорил Ригиду, что и так хорошо, полетит корабль — и ладно; и Германик один раз на него наорал за то, что тот в военное время и на армейский счет отлаживает двигатель, который армии совершенно не нужен, а сгодится лишь для купеческих судов, а Ригид все не унимался, переделывая и испытывая движитель снова и снова.

Время, конечно, не пропадало даром: Горластые упражнялись во владении мечом, копьем и луком, в беге на дальние дистанции и безоружной доспешной борьбе — гопломахии. Кроме того, каждый учил других тому, что сам умел лучше прочих: Дуннинг — кулачному бою, Освинд — сражаться шестом, Дионат — стрельбе из длинного лука, Габриэль — ножевому бою и метанию коротких дротиков, Иаков Малый — подражать голосам зверей и птиц, ходить по лесу и тропить зверя, Брахос — владеть пращой. Стефан давал уроки панкратиона, хотя по большей части пропадал у Кастора Филиппийца и рисовал карты, расспрашивая шпионов, перебежчиков и бродяг.

И так оно тянулось почти до самого конца януария, когда Стефану был вещий сон.

Обычно скверно спал как раз Брахос. Ему то и дело снились жертвенная яма, Кузнец с освежеванным лицом и карлик Цинерис, главный подмастерье Кузнеца; боль от раскаленного железа, боль от порезов, покрывающих тело чудовищным узором, боль от холода, въедающегося в кости, смрад мертвечины и тихое дыхание шеола… Он начинал метаться во сне, и тогда Стефан прижимал его к себе и успокаивал, осторожно пожимая плечо.

Но в этот раз именно Стефан разбудил его мучительным стоном, а потом резко сел на кровати, путаясь в одеялах. Брахос спал чутко, поэтому тоже подскочил.

— Поднимай всех, — Стефан влез в верхнюю тунику, завернулся в плащ. — Нужно выступать.

— Куда? — спросонья в голове Иакова было еще мутно. — Зачем?

— Богиня открыла мне, — безумный грек ухватил Брахоса за руки. — Не спрашивай. Я знаю, где он будет.

— Да кто?

— Кузнец! — Стефан вскочил в калиги и начал лихорадочно шнуроваться.

***

«Жемчужину Рейна» Антоний Ригид построил по образцу местных судов: накладывая доски не встык, а внахлест, с носом и кормой одинаковой высоты, с квадратным парусом — чтобы издалека можно было принять его за германское судно. Конечно, вблизи, увидев вместо руля гребной винт (или ротор? Или пропеллер? Ригид так и не придумал окончательное название), никто бы уже не обманулся, но в воздушном бою часто решают первые мгновения: кто раньше успел зарядить катапульту и выстрелить, тот и молодец.

Катапульта на «Жемчужине» была всего одна, обычный с виду «скорпион», но зато Ригид позаботился о ее дальнобойности. Его до сих пор подергивало от воспоминаний о ночной атаке, когда он бессильно пытался достать барку Арминия. Нет уж, в этот раз он не пожалел даже золота, чтобы инкрустировать в нехитрый механизм «скорпиона» схему повышенной прочности, позволяющей с большей силой натянуть тетиву и пустить снаряд на большее расстояние. Если бы еще можно было раздобыть разрывных снарядов, цены бы этой катапульте не было.

Беспокоил только движитель. Все, что на чертеже казалось таким простым, при воплощении в металл порождало сложности — к этому он привык, это была характерная особенность технэ, но в случае с котлом разрешение одних сложностей порождало появление других. Антоний уже успел раз десять проклясть свою идею с превращением александрийской свистящей игрушки в действующий технический артефакт.

Дела не упрощало и настроение Германика, который готовился к весеннему походу и возню с движителем полагал пустой тратой времени. Парус есть — и ладно. По мнению Германика, Ригид должен был заниматься исключительно восстановлением обычных военных кораблей и постройкой новых. «Жемчужина Рейна» нужна была вагоритам — так пусть вагориты и поработают лопастями, зачем еще паровой… мотор? Ригид примерился к этому слову, покатал на языке. Да, мотор, так это будет назваться.

Стефан тоже нимало не помогал делу. Его божественная просветленность не распространялась на таинства технэ. Однажды он резонно заметил, что вода в сообщающихся сосудах находится на одном уровне — значит, если отвести из котла стеклянную трубку, по ней будет видно, когда нужно подлить воды, но вот досада — во всей Германии, пожалуй, нельзя было сыскать ни одного стекольщика. Так это мудрое соображение и пропало втуне.

И вот теперь проклятый грек ворвался среди ночи, перебулгачил рабов и слуг и поднял с кровати самого Ригида, утверждая, что богиня послала ему откровение о Кузнеце, и что двигаться в путь нужно как можно скорее.

Само собой, с него сталось точно так же бесцеремонно поднять и Германика. И теперь тот прятал зевки в кулак, глядя в карту, на которой Стефан чертил свинцовым стилом.

— Деревня находится где-то у истоков Амасы, — стило прочертило кривую в стороне от верхнего течения Лупии. — На землях бруктеров.

— Откуда доплюнуть можно до Тевтобургского леса, где наваляли моему дражайшему тестю, — уточнил Ригид.

— Не преувеличивай, то, что на карте выглядит как «доплюнуть можно», на деле один дневной переход.

— Или три часа на летучем корабле.

— О чем вы вообще? — с тоской сказал Германик. — У нас не хватает волансов. Я позволяю Ригиду баловаться с этим глупым котлом только потому, что мне обещали тихий, тайный поход за волансами к истокам Алары, в Мелибокские горы. Что мы забыли на землях бруктеров?

— Я не могу сказать, — Стефан потер лоб. — Я знаю, что Кузнец вырежет эту деревню до последнего младенца, если мы не поторопимся.

— Да какое нам дело, что сделает с германцами Кузнец?

— Не знаю, но богиня не стала бы посылать мне сон просто так!

Германик хрустнул пальцами.

— Я далек от непочтения к богам, — сказал он. — Но не от тебя ли я слышал, что ей нет, по большому счету, дела до того, победим ли в этой войне мы или Арминий?

— Она хочет вернуть Сферу, а Сфера — главное оружие Кузнеца. Слушаясь ее, мы приблизим победу.

— И ты видел во сне эту ТСферу?

— Нет. Только Кузнеца и его карлика, творящих некое колдовство. И мертвецов. Десятки мертвецов.

Германик закатил глаза.

— Господин мой, — вмешался молчавший до сих пор Филиппиец. — Как бы там ни было, но из этого похода может выйти польза даже если не удастся захватить Кузнеца и его кристалл. Во-первых, не худо бы точно нанести на карту места, куда вы весной поведете легионы. Во-вторых, «Жемчужину Рейна» нужно опробовать перед дальним походом, и двухперегонный рейс — удобный для этого случай.

— Убедил, — Германик поднялся из-за стола, давая понять, что разговор закончен. Ткнул пальцем в шалого грека: — Это могло подождать до утра.

Недельный запас пищи на девятерых. Запас вина и бирры для варваров с их варварскими вкусами. О воде можно не беспокоиться, за ней только снизиться и набрать. Дрова для котла — шесть куллеев. На весь путь не хватит, но и не нужно: обратно ветер должен быть благоприятным. Да и пополнить запас в лесах — дело на несколько часов работы топорами и пилами. В крайнем случае, вагориты могут и вручную повертеть лопасти, не развалятся. Запас стрел для баллисты. Инструменты для починки корабля и котла. Запасные паруса на всякий случай. Тем же, что потребно воину для путешествия и ведения боя, каждый должен обеспечить себя сам.

Германик не хотел, чтобы Ригид рисковал собой, но тот настоял на том, чтобы поехать: он не мог доверить необкатанный котел ни этим варварам, ни даже Стефану. Машину следовало чувствовать, и поверхностные знания в технэ не дали бы греку этого чутья. Да и не его это дело. Ригид начал обучать Габриэля — не таинствам технэ, нет, что вы, только обращению с паровым котлом. Тот схватывал на удивление хорошо, но есть вещи, которые дает только опыт.

Отлетели в предрассветных януарских сумерках, на парусе набрали высоту в полторы мили, а там Ригид и Габриэль раздули котел. К котлу моментально собрались все, кто не рулевой и не Стефан. Этот достойный последователь Кратета, завернутый в подбитый овчиной плащ, уточнял карту, скорчившись на носу корабля.

Холод пока что был их главным врагом. Именно из-за него в зимнее время прекращалась воздушная навигация: волансы остывали слишком быстро, подъемная сила терялась, и даже мощные, на двадцати камнях, военные навигиумы только что не скребли килями землю. Чтобы падение не превратило корабль в груду бревен, в холодное время ходили над водой: тогда, потеряв волатильность, воздушный корабль становился обычным.

Но «Жемчужина Рейна» была легкой абией, «ёлочкой», как нежно называли такие суда. Четыре камня поднимали ее довольно высоко даже при слабом нагреве, а благодаря котлу схему можно было нагреть сильно. Но на большой высоте холод пробирал особенно жестоко. Военные корабли, несшие по три-пять сотен человек, никогда не поднимались на такую высоту, а от скопления людей холод в них ощущался не столь остро.

Ригид вышел на палубу, глотнул ледяного ветра. Стефан уже не рисовал карту, он стоял у руля, направляя абию круче к северу. «Жемчужина» шла над облаками, и солнце запускало искорки в короткие светлые волосы родосца.

— Нас сносит к югу, — объяснил он, увидев Ригида. — Уже за полдень, а Гельдуба еще не видна.

Ригид глянул через борт. Была еще одна причина ходить вдоль рек: они служили ориентиром. Рейн поблескивал далеко внизу по левую руку, его берега покрывали ровные лоскуты распаханных полей, а во все стороны от их расстилалась однообразная равнина, покрытая заснеженным лесом, как овечьей шкурой. Над ним можно было идти сутками, не наткнувшись нигде на дорогу или поселение.

Когда они продумывали курс, решено было от Гельдубы взять на северо-восток, срезав через леса: такую большую реку, как Лупий, пропустить было невозможно. Но Гельдубы — а точнее, крутой излучины, у которой располагался этот городок убиев — пока не было видно. Судя по изгибу реки, они были где-то за Новезием. Ригид всмотрелся в лесную «овчину» внизу по правую сторону — и некоторое время спустя разглядел в ней синюю прореху.

— Смотри туда! — он показал пальцем. — Ангермундское озеро! Правь на него, а от него держи прямо к северу!

Стефан кивнул и переложил руль. «Жемчужина» накренилась под ветром.

Из котельной вышел Брахос, неся в руках флягу с подогретым вином.

— Я сменю тебя, — сказал он Стефану. Это было не предложение, а констатация факта.

Стефан передал ему руль, а сам отошел к борту, грея руки о фляжку. Отпил, протянул Ригиду.

— Нам нужна точная очередность у котла и у руля, — Ригид хлебнул теплого вина с пряностями и протянул флягу обратно. — Сменять друг друга по желанию не годится. Всем охота греться в котельной и никому — отмораживать задницу на палубе.

— Встанем на привал и сделаем, — согласился Стефан.

До слияния Лупия с Рейном они добрались на закате. Сели на воду у острова, рассекавшего реку подобно длинному клинку. Здесь заканчивались земли дружественных убиев и батавов и начинались земли тингров, готовых переметнуться к сильнейшему, а за ними — несомненно враждебная страна каттаваров и бруктеров. Можно было бы заночевать в Старых Лагерях — но «Жемчужина» взяла так далеко к востоку, что огней крепости не было видно, а искать крепость на ночь глядя не хотелось.

— Не нравится мне этот остров, — сказал Стефан.

— Что с ним не так?

— Информаторы о нем не сообщали.

— Да брось. Ты их спрашивал?

— Нет. Никто и никогда не говорил, что на Лупии есть такой большой остров.

— Какой ты зануда, — вздохнул Ригид.

Но следующий день показал, что Стефан не зануда, а попросту прав.

Случилось это так: Ригид всю ночь промучился от холода, и, хотя его не включили в смену стражей, так и не смог заснуть. Лежать вповалку с варварами, обнимаясь ради тепла, он пока еще не был готов, а меховые одеяла, как в них ни заворачивайся, не спасали. Так что заснул он только утром, когда «Жемчужину» подняли в воздух и котел затопили вновь. Стефан и его еврей, которые несли предутреннюю «собачью» стражу, тоже уснули в обнимку на лавке у котла, Освинд сменил Габриэля на дровах, а Дуннинг, стоявший у руля, местность знал плохо, и в результате ошибка обнаружилась только когда Освинду захотелось отлить, он вышел на палубу, и увидел, что корабль идет вдоль реки, которую они полагали Лупием, строго на юг.

Освинд был на правом берегу Рейна только в походе и в плену, но все же знал, что Лупий течет на восток до самого водораздела с Визургисом, и на юг нигде не сворачивает. Он наорал на Дуннинга, разбудил Стефана и Ригида и оказалось, что из-за сильного сноса к югу до Лупия они вчера так и не дошли: река, которую они приняли за Лупий, оказалась Руром, а крепость, принятая за Старые Лагеря — Асцибургом. Ошибка случилась из-за того, что Рур считался рекой куда меньшей, чем Лупий, кто ж знал, что при слиянии с Рейном он так разливается.

В общем, ошибка была не фатальной: дальше Рур сворачивал на восток и снова на север, но на этой петле они потеряли время.

Стефан проклял все реки и карты, встал у руля и сказал, что будет править не по ориентирам, а по тому, куда едет его чутье, а остальные пусть выжмут из котла все, что могут: времени мало.

Они взяли на северо-восток, и какое-то время спустя, ближе к закату, вышли к верховьям Лупия, где он принимал в себя бесчисленные реки и ручейки, но все эти реки и руейки Стефан оставил за кормой, и вывел корабль к холму, разделявшему речонку на два рукава, один из которых питал Лупий, а второй — Амасу.

На этом холме стояло обнесенное частоколом селение. Не так давно стояло. Дня два назад.

Угли, оставшиеся от частокола, уже успели остыть, но от некоторых развалин еще поднимался дымок: груды обгоревших бревен где-то там, внутри, еще тлели. Беспорядочно разбросанные по улицам, чуть припорошенные снегом темные груды тряпья могли быть только трупами.

— Не сажай корабль, держи на воздухе, — тихо сказал Стефан Ригиду. — Габо, остаешься на судне, помогаешь поддерживать котел. Остальные — надевайте доспех и будьте во всеоружии. Высаживаемся.

Мертвая деревня

В деревне стояла мертвая тишина. Мертвая буквально: даже скотину здесь перебили беспощадно. Трупы местами лежали так тесно, что невозможно было пройти, ни на кого не наступив, поэтому Стефан делал длинные прыжки, опираясь на копье, а остальные обходили.

Следов не было видно: снегопад засыпал все.

— Странно, — наконец нарушил тишину Иаков Малый. — Какой смысл вытаскивать трупы, а потом поджигать дома?

Стефан покосился на него и открыл было рот, чтобы спросить — а какой смысл вообще резать людей как скот, и скот тоже резать? Потом обернулся на Брахоса. Потом обвел взглядом остальных.

И закрыл рот.

Осознание незримой стены, отделяющей его от его людей, было внезапным и острым.

Он спас Алтарь Убиев от участи этой деревни, он совершил и другой подвиг, отправившись в сердце вражеской страны, и вывел оттуда больше сотни человек, уничтожив по ходу дела флот Кузнеца; он носил звание центуриона — и все же, в отличие от них, он ни единого дня не был солдатом. Он жил с солдатами рядом, был поверенным их тайн и семейных дел, писал им письма и делал надписи на надгробиях, но никогда не переживал того, что переживали они: повседневной готовности к смерти, далеко не всегда славной и в бою — гораздо чаще нелепой и страшной. Это не имело ничего общего с отвагой, хотя и существовало рядом с ней. Это была покорность почти рабская или животная, которая ставила человека куда-то за пределы обычного существования, и при этом странным образом возвышала его чуть ли не до полубога. Стефану был знаком боевой азарт, головокружительный восторг игрока, поставившего на кон все и сразу. Но исступления солдата, ворвавшегося в город на плечах противника и готового вознаградить себя за риск и лишения, насилуя женщин и убивая детей — нет, этого он не знал и не хотел знать. Точней, он знал это, но опосредованно: через других Посвященных, бившихся при Трое, при Альтакке, под Ниневией и при Саламине… Он видел это в кошмарах и не хотел повторения этого наяву, он избегал лишнего кровопролития даже во время Похода Четырехсот, когда им приходилось буквально сражаться за каждый кусок хлеба. Но для них, для остальных, это было не сновидениями, а действительностью, даже рутиной. Иаков Малый задал естественный солдатский вопрос, руководствуясь солдатской логикой: можно в исступлении резать всех, кто попался под руку, не разбирая людей и скот и поджигая дома на своем пути — но в таких случаях никто не останавливается, чтобы вытащить трупы на улицу: зачем? Бывает и так, что режут на холодную голову: чтоб напугать и лишить воли к сопротивлению тех, кого наметили угнать в рабство. Убивают младенцев, маленьких детей и стариков, которые не выдержат перегона и не окупят свое содержание. А взрослых, сильных мужчин и женщин, в особенности же юношей и девушек, связывают попарно и гонят прочь, чтобы продать работорговцам, которые всегда вертятся поблизости от военных лагерей. Скот тоже угоняют, а если забивают на месте — то чтобы сожрать.

Но здесь, между останками домов, валялись тела не только стариков и детей, но и молодых, здоровых мужчин и женщин. Те, кто вырезал деревню, не интересовались рабами и скотом, не упивались оргией разрушения — они убивали методично и в то же время бессмысленно — почему?

Стефану не пришло в голову задаться этим вопросом. Иакову и остальным — пришло.

Он прислушался внутри себя и распознал чуть слышный голос: смысл есть. Это работа Кузнеца, здесь колдовство. Пусть чутье ведет тебя. Ищи.

Он прикрыл глаза и попробовал определить направление.

— Туда! — указав пальцем, он раскрыл глаза и увидел, что показывает на единственное несгоревшее строение: бревенчатый сруб, увенчанный бычьим черепом.

Это был, видимо, дом собраний, который мог по необходимости служить храмом. Храмы у германцев были немногочисленны, по большей части они поклонялись богам в священных рощах, как делали и далекие предки греков. Но несколько грубых идолов стояли и здесь, отделенные от общей части священным очагом.

К этим-то идолам и приколотили трех женщин: старуху, молодку и девочку. Выпустили кровь, перерезав глотки. Залили кровью священный очаг. И не просто залили — в пепле был пролит кровью похожий на паутину узор, а котором Стефан сходу опознал схему. А в средину ее положили крупный, с мужской кулак, воланс, переливающийся нездешним синим цветом.

— Вот мерзость, — вырвалось у Брахоса. — Стефан, я не знаю, что это за колдовство, но так нельзя.

— Мертвецов нужно предать огню, — сказал Освинд. — Всех. Негоже им так валяться. Стащим их сюда и подпалим сруб.

Он сделал движение, чтобы идти вперед и снять женщин с идолов, но Стефан удержал его за плечо.

— Мы ничего здесь трогать не будем, — сказал он. — Что-то подсказывает мне, что… Тише!

Он прислушался. Иаков Малый встал на колени и припал ухом к земле, сложив руки «трубой».

— Всадники, — сказал он. — Примерно дюжина. Совсем близко.

— Уходим, — сказал Брахос.

— Нет, — возразил Стефан, повинуясь тому же наитию. — То есть, вы уходите, а я должен разгадать эту тайну.

Брахос длинно выдохнул и вместе со Стефаном вышел из общинного дома. По его лицу было видно, что никуда он уходить не собирается.

Всадники приближались со стороны леса. Их была не дюжина, шестеро. И шесть заводных коней. Значит, ехали издалека.

Конечно, это были германцы, кто здесь еще мог быть. На том, кто возглавлял отряд, пламенел римский палудаментум, но длинные светлые волосы и борода не могли ввести в заблуждение.

Арминий.

Пятерка его телохранителей была одета попроще, но плащи они тоже носили дорогие, ярко-синие, а под плащами блестели римские лорики. Ехали спокойно, не скрываясь. Чего им было бояться на своей земле?

Дионат натянул тетиву на свой длинный лук, Иаков Малый и Брахос так же споро, но без суеты, изготовили пращи.

— Их всего шестеро, — сказал Дуннинг. — Они нам на один зуб.

Стефан оглянулся на него, улыбнулся и сказал:

— Оставайтесь здесь и прикройте меня.

И зашагал навстречу всадникам.

— Командир, ты серьезно? — спросил Дуннинг.

— Он знает, что делает, — сказал Освинд.

Стефан вышел к полусгоревшим воротам, сдвинул шлем на затылок и стоял, не обнажая меча. Всадники увидели его и замедлили бег коней. Подъехав на расстояние броска копья, и вовсе остановились. Телохранители Арминия взяли копья наизготовку, но вождь остановил их жестом и подъехал поближе.

Арминий смерил Стефана взглядом. Какое-то время молчал.

— Зачем срезал гребень со шлема? — спросил он наконец. — Роскошный был гребень.

Стефан усмехнулся и в тон ему сказал:

— Не люблю задевать за дверные косяки.

Гребень и в самом деле срезали по его просьбе, заменив другим украшением: довольно плотно прилегающими к шлему совиными крыльями.

— Тебя, я слыхал, за твои подвиги произвели в центурионы и всадники, — продолжал Арминий.

— Как видишь, я здесь с небольшим отрядом и пеший.

— И что же ты здесь забыл, грек?

— Мне был вещий сон, — честно ответил Стефан. — Поспешить сюда, чтобы предотвратить некое бедствие. Но когда мы прибыли, было уже поздно. Беда случилась.

— Какая?

— Иди и посмотри.

— Откуда я знаю, что меня не ждет засада?

— Откуда я знаю, что в лесу нет еще сотни молодцов? — Стефан пожал плечами. — Нас шестеро и вас шестеро. Силы равны. Мы можем схватиться снова и перерезать друг друга, а можем разойтись мирно.

Арминий усмехнулся. Он уже сталкивался со Стефаном в бою и понимал, что силы не равны. Но он также явно понимал и то, что, задумай Стефан засаду, он начал бы не с разговора, а со стрелы между глаз.

Германский вождь спешился. За ним — четверо его телохранителей. Пятый остался с конями, собрав поводья.

Едва Арминий вошел в ворота и опытным глазом окинул единственную улицу деревни, ему стало все ясно.

— Это случилось не меньше двух дней назад, — сказал он на германском для своих людей. — И это не работа римлян. Они угнали бы рабов и скот.

Один из телохранителей с ненавистью сверкнул глазами на Стефана, но ничего не сказал.

— Идем, я покажу тебе, что в доме собраний, — сказал Стефан.

Арминия, человека бывалого, все-таки слегка передернуло. И, словно чтоб доказать себе, что он ничего не боится, он быстрым шагом пересек помещение, склонился к огнищу и взял оттуда воланс.

— Нет! Стой! — крикнул Стефан, но Арминий не послушал.

И… ничего не произошло.

— Боишься колдовства, грек? — Арминий подбросил воланс на ладони и поймал.

— Не люблю совать руки в то, чего не понимаю, — выдохнул Стефан. — Богиня предупредила меня, что здесь случится нечто страшное. Она не беспокоится по пустякам. Но ты еще не сказал мне, как сам очутился здесь.

Арминий, поигрывая волансом, задумался. Потом сказал:

— Семь лет назад я прислал Марободу голову Квинтилия и предложил ему союз против вас. Он мог выставить семьдесят тысяч человек, вдвоем мы выкинули бы вас за Альпы. Но Маробод оказался трусом, он отослал голову Квинтилия в Рим и заверил Августа в своей преданности. И вот, несколько дней назад, уже Маробод присылает ко мне гонца с просьбой встретиться здесь, у истоков Люппе и Эмса, и заключить против римлян союз. И каково же мое удивление, когда никакого Маробода я здесь не нахожу, а нахожу тебя, грек, и вот это, — он снова подбросил воланс.

— Надеюсь, ты не думаешь, что это наша работа?

— Нет. От этого за версту смердит Кузнецом.

— Разве он не твой друг и союзник?

— Он ни то, ни другое! — резко оборвал Арминий. — Я послал его к Суртуру после того, как он потребовал у меня рабов для восстановления сожженной тобой верфи. Я сражаюсь против Рима не для того, чтобы самому порабощать сородичей.

— Видимо, пошел он не к Суртуру, а к Марободу, — сказал Стефан.

— Похоже на то, — Арминий подошел к дверям. — Эта деревня находится на земле херусков. Проклятый урод вырезал ее в отместку и оставил знак. Предупреждение о том, что случится со мной, если я не приползу к нему за помощью. Я забью этот камень ему в глотку, вот что я сделаю…

Стефан не успел сказать, что не все так просто, как Арминий вышел из общинного дома.

Позади раздался какой-то шорох и скрип. Стефан оглянулся и увидел, что все три женщины, пригвожденные к идолам, подняли головы и начали шарить руками, нащупывая дротики, которыми их приколотили. Глаза их, как зрачок, так и белок, светились нездешним синим цветом.

Он закричал, предупреждая Арминия, и одновременно снаружи заорал Дуннинг. Дионат выпустил в кого-то одну стрелу, потом другую — а потом попросту отшвырнул лук и выхватил меч. То же самое сделал Дуннинг, бросив копье.

Мертвая молодка высвободилась первой, и, шипя разрезанным горлом, замахнулась на Стефана дротиком. Тот поймал дротик на щит, бросился вперед и одним ударом кромки отсек молодке голову. Арминий мечом сначала отрубил старухе руки, потом обезглавил труп. Стефан, беззвучно стеная от отвращения, проделал то же с девочкой.

Мертвячек это не убило — если их вообще можно было убить. Без голов они только потеряли ориентацию, их мотало по дому туда-сюда, пока им не отсекли еще и ноги, но и тогда обрубки продолжали ползать. Стефан, покрытый холодным потом, выскочил наружу. Там было еще хуже. Вагориты уцелели только потому, что мертвецы, поднявшись и кинувшись все разом, мешали друг другу. Ранены были все. Двух телохранителей Арминия успели утащить и, видимо, разорвали. Остальные забились в общинный дом.

— Нужно закрыть дверь! — прокричал Арминий. Проще было сказать, чем сделать: дверь открывалась наружу, и мертвецы тут же заклинили ее своими телами, напирая на щиты Стефана, Арминия и Брахоса. По счастью, соображения у них было немного, они просто перли, протягивая руки, чтобы схватить и разорвать. Некоторые были вооружены, потому что пали с оружием в руках, но никто не пропускал их вперед. Особенно досаждали дети: проползая между ногами взрослых, они пребольно кусались. Малый Иаков, Освинд и Дуннинг изрубили нескольких, но то и дело вперед пробирались новые.

— Ригид! — заорал во всю глотку Дуннинг. — Тащи сюда свою римскую задницу! Скорее! Не то нам всем конец!

Стефану показалось или он слышал рокот мотора? Времени глянуть вверх не было. Его вдруг осенило.

— Где кристалл? — спросил он у Арминия.

— Не знаю! — огрызнулся тот, отхватывая очередную мертвую руку, протянутую к его горлу. — Выронил где-то там!

Стефан ругнулся и скомандовал Дионату и двум телохранителям Арминия:

— Держать дверь!

А сам забросил щит за спину на крюк, подпрыгнул, ухватился за поперечину, махнул через головы товарищей и приземлился прямо на плечи мертвецов.

Он прыгал по головам и плечам, не задерживаясь ни на миг, раздавая удары, высматривая внизу знакомое синее сияние. Наконец, увидел. Бросился туда, прыгнул между мертвецами, растолкал их щитом, обезглавил одного, другого, пнул ослепшие тела, создавая помеху остальным, зрячим, и завертелся, разя мечом и щитом, расширяя круг, чтобы отвоевать себе промежуток времени хотя бы в секунду — достаточный для того, чтобы поднять кристалл.

— Стефан! — закричал где-то наверху Ригид. — Хватай конец! Да не ты, дохлое стерво!

За канат, брошенный с борта «Жемчужины», ухватилась парочка мертвецов, и довольно споро полезла наверх. Через несколько мгновений они обрушились вниз с отрубленными руками. За ними спрыгнул Габо, встал спина к спине со Стефаном и принялся раздавать мертвецам тумаки, держа в одной руке меч, а в другой пылающий факел.

«Жемчужина» протарахтела с дюжину пертик, снижаясь и одновременно разворачиваясь, а затем прошла над самой землей, не более чем в трех локтях, между срубом и Стефаном, снося мертвецов на своем пути. Это дало Стефану необходимую передышку: он успел нагнуться и поднял камень, после чего втащил Габриэля в общинный дом и закрыл за собой дверь, отдавив ею ногу не успевшему подняться мертвецу. Краем глаза он успел заметить, что это один из телохранителей Арминия, и что наряду с прочими мертвецами он бодр и полон стремления разорвать своего бывшего вождя.

Дверь подпереть было нечем, но мертвецы сами справились с этой задачей, навалившись на нее снаружи. Отойти назад и потянуть дверь на себя никто не догадался.

— Народ! — крикнул сверху Ригид. — Разбирайте крышу, я втащу вас на борт!

— Погоди! — крикнул в ответ Стефан. Подбежал к очагу, положил кристалл на прежнее место, на «пупковый» камень, и со всей силы ударил по нему торцом щита.

Безболезненный, но сильный толчок отбросил его назад. Стефан грянулся спиной о бревна, дыхание перехватило. От вспышки он временно ослеп.

Пока проморгался, понял, что больше не слышит царапанья мертвецов и сиплого дыхания разрезанных глоток.

Глаза отрубленных женских и детских голов больше не светились синим. Это было самые обыкновенные, подсыхающие тусклые мертвые глаза. Обрубки тел лежали где лежали, больше не пытаясь ползать.

Брахос прислушался к наступившей тишине. Потом толкнул дверь — она не сдвинулась с места. Еще рез толкнул — без малейшего результата. Дверь была плотно привалена мертвым грузом.

— Похоже, нам придется-таки разбирать крышу, — сказал Брахос.

И тут Стефана вырвало.

***

— Хочешь сказать, Арминий был у вас в руках, и вы просто отпустили его? — проскрипел Цецина. — При том, что могли закончить войну одним ударом? Скажи, грек, ты безумец или предатель?

Стефан не ответил на его вопрос. Вместо этого он посмотрел в глаза Германику и сказал:

— Как бы благородный Германик поступил на нашем месте?

Германик задумчиво посмотрел в потолок, потом неспешно проговорил:

— Когда перебежчик Адгандестрий предложил цезарю Тиберию отравить Арминия, Тиберий вынес это предложение на Сенат и Сенат проголосовал против. Тиберий тогда ответил, что римский народ отмщает врагам, не прибегая к обману, и не тайными средствами, но открыто и силой оружия. Стефан Центурион и Ригид правильно сделали, что отпустили Арминия после того, как он помог им в битве против мертвецов. Было бы вероломно поступить иначе.

Если кто и подумал, что Тиберий отказал Адгандестрию не из благородства, а потому что хотел, чтобы Германик сам сломал об Арминия шею — то, само собой, не сказал.

— Кроме того, — продолжал Германик, — если Кузнец устроил эту засаду на Арминия, то убить Арминия означало бы сыграть Кузнецу на руку. Из двух противников он более страшен, зачем же усиливать его?

— Только если россказни о мертвецах правдивы, — буркнул Цецина.

— Я поистине сожалею, Авл, что тебя там с нами не было, — проговорил Ригид.

— Недаром предки велели предавать мертвецов огню, — буркнул Сегест, отец Туснельды. Его допустили на этот совет, потому что Арминий похитил Туснельду, хоть и с ее согласия, но против его воли, когда у Сегеста уже было все договорено с другим вождем насчет брака — так что самозваного зятя Сегест ненавидел.

— Думаю, необходимо возродить этот обычай, — согласился Германик. — И в римском войске тоже.

— Может, стоит откопать и сжечь всех старых мертвецов? — предложил осторожно Луций Стертиний.

— Нет, — качнул головой Ригид. — Даже магия подчиняется законам механики. Истлевший скелет ничего не сможет без мускулов и сухожилий. Не нужно тревожить старые кости.

— Кузнецу нет нужды в старых трупах, — сказал Стефан, глядя перед собой, но не на Германика и стоящих за ним, а словно сквозь. — Он подождет решительной битвы, которую император хочет дать Арминию. После нее недостатка в мертвецах не будет.

У Ригида морозец пробежал по хребту от этого взгляда и этих слов. То есть, его не отпускало с того самого момента, как он с борта «Жемчужины» увидел шевелящихся и встающих мертвецов. После битвы ему каждую ночь снились кошмары, и он не раз думал о том, какую жуткую силу может обрушить на них Кузнец уже в ближайшее время. Армия мертвецов, растущая как снежный ком, от деревни к деревне, от городища к городищу… Армия, которую не нужно кормить и одевать, армия, не знающая страха и усталости, не ведающая преград – ей не нужны ни кони, ни повозки, ни лагеря, ни мосты. Она переправится прямо по дну Рейна, потому что ей не нужно дышать. Одна мысль об этом наводила ужас.

Но то, что сказал Стефан, означало, — он что-то знает. Он не просто так молчал, глядя в пространство перед собой, на обратном пути, когда все ран были перевязаны, а все ужасы остались позади. Богиня что-то открыла ему.

— То, что делает Кузнец, поистине страшно, — продолжал Стефан. — Но если бы он был в силах направить на нас армию мертвецов, она стояла бы уже у ворот Ары. Его силы ограничены.

Взяв в руку осколок кристалла, лежащий посередине стола, Стефан слегка подбросил его. Разряженный камень уже почти не светился — теперь это был просто мутный, покрытый трещинами кусок горного хрусталя, внутри которого блуждали редкие голубые искры.

— Сила Сферы способна вызывать в мертвецах некое подобие жизни, — сказал Стефан. — Как сказал Антоний Ригид, тело — это в конечном счете механизм, и при помощи схемы и заряженных Сферой камней Кузнец приводит этот механизм в действие. Но он ограничен, во-первых, силой заряда, во-вторых, радиусом действия камня. Мертвецы из того села могли бесноваться только в пределах своего городища и только до тех пор, пока не погаснет кристалл. То, что приготовил Кузнец, было ловушкой для Арминия и демонстрацией силы для Маробода. Предполагалось, что Арминий погибнет, а Маробод поостережется прогонять Кузнеца со своей земли. А когда император начнет свою весеннюю кампанию и против него выступит Ингвиомер, Кузнец, дождавшись, пока поле боя будет усеяно мертвецами, взлетит над ним на корабле с мощным кристаллом и начертит схему. И мертвецы встанут, чтобы разорвать живых.

Все молчали, переваривая сказанное. Сегест нарушил молчание первым.

— Хорошенького же союзника отыскал себе мой зятёк.

— Чего он хочет, Стефан? — спросил Германик. — Разумею Кузнеца, а не Арминия, конечно. Это богиня открыла тебе?

Стефан поднялся из кресла.

— Ради этого она избрала меня, Цезарь. Война Кузнеца — против богов, а для этого он желает истребить всех людей. Всех, без остатка. И тогда боги, лишенные жертв и молитв, погибнут тоже. Император, перед лицом этой угрозы любая вражда между нами и Арминием ничтожна. Давай заключим мир или хотя бы перемирие. Если не навсегда, то по меньшей мере до того дня, когда я смогу отобрать у Кузнеца Сферу.

Атриум Германика тут же загудел, как потревоженный улей. То один, то другой из легатов, трибунов, союзных вождей, ронял слово «измена». Стефан стоял нерушимо, не меняясь в лице и пристально глядя на Цезаря.

— То, что ты сказал, опасно близко к измене, — изрек Германик, разглядывая ногти, и весь гул тут же стих. — Но я понимаю, что тобой руководит божественная воля с одной стороны и лучшие намерения с другой. Тем не менее, вопрос о весенней кампании не подлежит обсуждению. Мы выдвинемся, как было решено, восстановим укрепления вдоль Лупия и дойдем до Тевтобургского леса. Если нам грозит опасность со стороны живых мертвецов, поднятых колдуном, то твоя задача — отобрать у него Сферу. И лучше это вправду сделать до весны.

После короткой напряженной паузы Стефан прижал к сердцу кулак и ответил:

— Слушаюсь.

— Если уж ты желаешь быть полезным, — ввернул Цецина, — то доставь нам как можно больше волансов для строящихся кораблей.

— Это я могу, — сухо ответил Стефан.

— Отлично, друг мой! — Германик хлопнул в ладоши. — У тебя самый быстрый в Германии корабль, самые лучшие бойцы и благоволение богини. Думаю, ты справишься.

Когда Ригид переходил из атриума в триклиниум, его перехватила Агриппина. Несомненно, она была в одной из ближних комнат и слушала все, что говорилось на совете.

— Гней, нам нужно поговорить.

Ригид вздохнул. Он догадывался, о чем будет разговор, тем более, в кубикуле, куда завела его Агриппина, присутствовала, кроме нее, только египтянка Теспия.

— У Квинтилии уже дважды были месячные, — сказала Агриппина без обиняков. — Она уже расцвела. Ей пора перейти в твой дом.

— Сколько ей лет? — с тоской спросил Ригид. — Двенадцать?

Агриппина сделала такое лицо, что Ригид поневоле смутился. Ну да, забыть, сколько твоей жене лет…

— Четырнадцать, Гней. Настало время забрать ее в свой дом.

Ригид закатил глаза. Только жены ему сейчас и не хватало. Он и о любовных утехах с рабынями и веселыми девицами успел позабыть, пока возился с паровым движителем. Но Агриппина, несомненно, была права: игнорировать девочку становилось уже свинством.

— Я пришлю за ней носилки, — пообещал он.

В конце концов, поселить девочку в своем доме — не то же самое, что уложить ее в постель. Пусть приглядывает за рабами, ткет, чему еще там научили ее матроны? Да хоть в куклы играет, ему что за дело. Ригид с пятнадцати лет играл в эти игры сам, но уже тогда предпочитал женщин с такими формами, какие могли наполнить его ладонь. Незрелые детские прелести, с его точки зрения, могли привлекать только тех, кто не очень-то верит в свою мужественность.

— Было бы любезно с твоей стороны, — холодно кивнула Агриппина, и вместе с Теспией вышла прочь.

Мало мне было забот, подумал Ригид, переступая порог триклиниума и опуская руки в чашу для омовения, поданную рабом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге