Первая весна
Глава 1
1
В обычный тёплый весенний день на уроке математики ничего не происходило.
Солнце уже вторую неделю по-настоящему грело, снег за окном давно растаял, оставив после себя мокрый асфальт и лужи, в которых отражалось бледное, ещё по-зимнему робкое небо. Класс привычно скучал. Учитель математики, Игорь Семёнович, монотонно выводил на доске формулы, иногда поглядывая в журнал, а ученики кто рисовал на полях, кто переписывался под партой, кто просто смотрел в окно, считая минуты до звонка.
Никита сидел за последней партой. Это место было его убежищем уже второй год — отсюда хорошо просматривался весь класс, но сам он оставался незаметным. Никто не оборачивался, никто не просил списать, учителя вызывали редко. Ему нравилась эта тихая незаметность. Он чувствовал себя наблюдателем, который смотрит на чужую жизнь через стекло аквариума.
Он как раз поймал себя на мысли, что опять не выспался, и пытался разобрать каракули на доске, когда дверь в класс открылась.
Сначала зашла директриса — высокая, строгая, в чёрном костюме. Её каблуки гулко стучали по линолеуму, и даже Игорь Семёнович на мгновение замер с мелом в руке. А следом за ней вошла девочка.
Никита не сразу разглядел её — она стояла чуть позади, опустив голову, сжимая в руках потрёпанный рюкзак. Директриса жестом подозвала её вперёд.
— Ребята, это Анна, — голос директрисы был громким и казённым. — Она будет учиться у вас с сегодняшнего дня. Прошу любить и жаловать.
Несколько одноклассников лениво повернули головы. Кто-то шепнул соседу: «Опять новенькая». Другие равнодушно уставились обратно в тетради. Анна подняла глаза — и Никита вдруг понял, что смотрит на неё не отрываясь.
Она была не такой, как другие девочки в классе. Не яркой, не крикливой. Тихая, аккуратная, с длинными русыми волосами, заплетёнными в небрежную косу, и большими серыми глазами, в которых читалась лёгкая растерянность. Словно она сама не до конца понимала, как оказалась здесь, в этом классе, в этом городе, в этот весенний день. На ней была простая серая кофта и джинсы — ничего особенного, но Никита почему-то не мог отвести взгляд.
— Привет, — тихо сказала Анна, чуть наклонив голову.
Ей ответили несколько вялых голосов. Кто-то даже не поднял головы.
Директриса кивнула учителю и вышла, оставив Анну стоять у доски в полной растерянности. Игорь Семёнович оглядел класс, ища свободное место.
— Анна, садись пока за третью парту, — сказал он, указывая на ряд у окна.
Она кивнула, быстро прошла к указанному месту и аккуратно села, положив перед собой учебник и тетрадь. Достала пенал — синий, потёртый, с застёжкой-молнией. Поправила волосы.
Урок продолжился. Игорь Семёнович снова заскрипел мелом, выводя очередную формулу. Но Никита больше не смотрел на доску. Он смотрел на затылок Анны, на то, как она слегка наклоняет голову, когда пишет, как поправляет выбившуюся прядь, как иногда замирает, глядя в окно, словно что-то вспоминает или о чём-то жалеет.
Пару раз она оглянулась на класс — быстрым, скользящим взглядом. Посмотрела на одноклассников, потом на Никиту. Но не задержалась. Он почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, и тут же разозлился на себя. «Что со мной не так? Обычная новенькая. Мало ли их приходило».
Но внутри продолжало ёкать.
Анна опустила глаза в учебник, открыла какую-то страницу и начала что-то решать, иногда поглядывая на доску. Она не общалась с соседями, не оглядывалась по сторонам, не пыталась ни с кем познакомиться. Просто сидела и делала вид, что полностью поглощена математикой. Но Никита видел, как её пальцы слегка дрожат, когда она переворачивает страницу.
Оставшийся урок пролетел как одна минута. Звонок прозвенел неожиданно, и класс ожил. Все зашевелились, заговорили. Анна медленно закрыла тетрадь, убрала ручку, застегнула рюкзак. Никто к ней не подошёл. Никто не сказал ни слова.
Она вышла в коридор одна.
Никита тоже не спешил. Он собрал вещи, дождался, пока выйдет половина класса, и только потом направился к двери. В коридоре было шумно и людно. Он увидел Анну — она стояла у окна на первом этаже, сжимая в руках телефон, и смотрела на улицу. Её лицо было спокойным, почти отрешённым. Никита хотел подойти, сказать что-нибудь. Например: «Привет, как тебе школа?» Или: «Ты откуда приехала?» Или просто: «Не бойся, тут нормально».
Но он не подошёл. Прошёл мимо, сделав вид, что торопится в столовую.
Оставшийся день Никита просидел как обычно — на своих уроках, на своём месте, в своей привычной тишине. Но каждую свободную минуту он искал взглядом Анну. В коридоре на перемене — она стояла в углу с телефоном. В столовой — сидела за отдельным столиком и ковыряла вилкой салат. На последнем уроке литературы — писала что-то в тетради и не поднимала головы.
Она ни с кем не говорила. И никто не говорил с ней.
Никита наблюдал. И думал. Думал о том, почему она ему не безразлична. Почему он заметил именно её. Почему сердце билось быстрее, когда их взгляды встречались. И почему он ничего не может с этим сделать.
В конце дня, когда последний звонок прозвенел и класс опустел, Никита задержался у шкафчиков. Он надеялся, что Анна тоже выйдет. И она вышла — с рюкзаком за спиной, с наушниками в ушах. Прошла мимо него, не глядя. Никита сжал ручку шкафчика, шагнул было следом, но потом остановился.
«Завтра, — сказал он себе. — Завтра обязательно подойду».
И вышел на улицу, где вовсю пахло весной, талым снегом и чем-то новым, чего он ещё не знал.
2
На следующий день всё шло как обычно.
Никита пришёл в школу за десять минут до первого звонка, сел на своё место, достал учебники. Одноклассники болтали, смеялись, кто-то громко спорил о вчерашнем матче. Всё было привычно, почти скучно. Но внутри у Никиты жило странное, щемящее чувство — как будто день должен был стать не таким, как все.
Он видел Анну на первом уроке. Она сидела на том же месте, что и вчера, и внимательно слушала учителя. Ни разу не обернулась. Никита поймал себя на мысли, что смотрит на неё чаще, чем на доску, и снова разозлился на себя. «Прекрати. Она обычная девочка. Ничего особенного».
Но что-то особенное в ней всё-таки было.
На большой перемене он спустился в столовую. Очередь, как всегда, тянулась к раздаче, в воздухе пахло перегретым маслом и кашей. Никита взял поднос с компотом и булочкой, огляделся в поисках свободного места. Столы были забиты, но в дальнем углу, у окна, виднелось пустое место. Он направился туда, уже почти сел, как вдруг рядом кто-то опустился на стул.
— Привет, — услышал он тихий голос.
Никита поднял глаза. Перед ним сидела Анна. С рюкзаком на коленях, с подносом, на котором лежало яблоко и стакан сока. Она смотрела на него спокойно, но в глазах читалось напряжение — как будто она сама не до конца верила, что решилась на это.
— П-привет, — выдавил Никита. Голос чуть дрогнул, и он тут же мысленно выругал себя.
— Тут свободно? — спросила Анна, хотя уже села.
— Да, конечно, — ответил он, чувствуя, как ладони начинают потеть.
Она откусила яблоко, прожевала, потом посмотрела на него внимательно, чуть склонив голову.
— Ты Никита, да? Я запомнила.
Он кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова.
— А я Аня. Но ты уже знаешь, — она улыбнулась уголками губ. — Слушай, я здесь никого не знаю. И вообще… тяжеловато пока. Ты не против, если я к тебе подсяду иногда?
Никита сглотнул. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то умное, остроумное, но вместо этого выдохнул:
— Не против.
— Отлично, — Аня положила яблоко, вытерла руки салфеткой. Она говорила спокойно, но Никита замечал, как её пальцы слегка дрожат. Она тоже волновалась. — Ты, кстати, вчера весь урок на меня смотрел. Думал, я не заметила?
Кровь ударила Никите в лицо. Он почувствовал, как щёки загораются предательским румянцем, а виски начинают пульсировать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, объяснить, — но слова застряли в горле.
— Я… я не… — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом.
Аня вдруг рассмеялась — тихо, негромко, но тепло.
— Да ладно, не парься. Я не кусаюсь. Просто заметила. Ты не первый, кто на меня смотрит, — она сделала паузу, и её голос стал серьёзнее. — Но ты первый, кто не подошёл.
Никита не знал, что на это ответить. Он просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Слушай, — Аня вдруг засобиралась, застегнула рюкзак. — Давай дружить? А то я тут совсем одна, а ты… ну, не против, вроде.
Он кивнул, не веря своим ушам.
— Вот и хорошо, — она протянула руку и положила перед ним маленькую бумажку, аккуратно сложенную вчетверо. — Мой номер. Напиши, если хочешь. А сейчас мне пора — у нас следующая химия, а я не знаю, где кабинет.
Она поднялась, закинула рюкзак за плечо и быстро пошла к выходу. У самой двери обернулась, улыбнулась — и скрылась в коридоре.
Никита остался сидеть, глядя на бумажку. Пальцы дрожали, когда он развернул её. На листке в клетку было написано: «Аня» и номер телефона — аккуратным, чуть округлым почерком.
Он спрятал бумажку в карман, чувствуя, как внутри поднимается что-то большое, тёплое и немного пугающее. Булочка остыла, компот выдохся. Но он ничего не замечал.
«Она заметила», — крутилось в голове. — «Она заметила и сама подошла».
Звонок на урок прозвенел, а Никита всё сидел в столовой, пока уборщица не попросила его освободить место.
3
Оставшийся день они не разговаривали.
Только иногда, случайно, их взгляды встречались — на перемене, в коридоре, на уроке. Никита смотрел на неё, она смотрела на него. Ни улыбки, ни слова. Просто взгляды, в которых читалось что-то неуловимое: то ли смущение, то ли ожидание. Никита каждый раз отводил глаза первым, чувствуя, как щёки заливаются краской.
Анна не подходила больше. Он тоже не решался. Весь день он прокручивал в голове их разговор в столовой, каждое её слово, каждую интонацию. «Ты первый, кто не подошёл». Что это значило? Почему она сказала именно так? И почему он не придумал ничего умнее, чем просто молчать?
Он ненавидел себя за это.
Вечером, лёжа в кровати, Никита смотрел в потолок. В комнате было темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя на обоях бледные, дрожащие полосы. За окном было тихо — лишь изредка проезжала машина, и шум колёс затихал где-то в конце улицы.
Он не мог уснуть.
Это было не впервые. Уже давно, несколько месяцев, сон приходил к нему только под утро, а иногда не приходил вовсе. Он ложился в одиннадцать, ворочался, считал овец, пытался дышать глубоко и размеренно, как советовали в интернете. Но ничего не помогало. Мысли лезли в голову, липкие, назойливые, как мухи в жаркий день.
И сегодня они были особенно злыми.
«Ты ведёшь себя как идиот», — шептал внутренний голос. — «Она сама к тебе подошла, сама предложила дружить, дала номер. А ты что? Смотрел на неё как баран и мычал. Не сказал ничего умного. Ничего интересного. Она, наверное, уже пожалела».
Никита перевернулся на бок, поджал колени к груди.
«Ты думаешь, ты ей нравишься? Посмотри на себя. Прыщи, худой, вечно молчишь. Она найдет себе кого-то нормального — красивого, уверенного. А ты так и будешь сидеть в углу и пялиться».
Он зажмурился, пытаясь заткнуть этот голос. Но тот не унимался.
«Помнишь, как на физре ты споткнулся и упал перед всем классом? Все смеялись. А ты покраснел и не мог встать. Идиот. Или как на прошлой неделе хотел пошутить, но никто не понял, и ты просто замолчал посреди фразы. Стыд-то какой».
Никита открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел себя. Ненавидел свою неловкость, свою застенчивость, свою внешность. Ему казалось, что все вокруг лучше него — умнее, красивее, увереннее. Даже тот парень с параллельного класса, который громко смеётся и всегда окружён друзьями. Даже молчаливая девочка с первой парты, у которой идеально ровный почерк. Даже Анна, которая пришла всего день назад и уже сумела заговорить с ним, пока он боялся сделать первый шаг.
Он посмотрел на часы. Половина второго.
«Аня, наверное, уже спит. И даже не думает обо мне. А я лежу и парюсь. Какой же я жалкий».
Он достал телефон. Экран ослепил ярким светом, и Никита зажмурился. Открыл контакты. Номер Ани был уже вбит — он добавил его сразу, как пришёл домой, несколько часов перечитывал бумажку, прежде чем пальцы перестали дрожать. Палец завис над кнопкой «Написать сообщение».
«Напиши ей. Скажи что-нибудь простое. Например, «Привет, как дела?»».
Но рука не слушалась.
«А если она не ответит? Если уже спит? Или ответит, но сухо, чтобы отвязаться? Что тогда?»
Он положил телефон обратно. Потом снова взял. Потом опять отложил.
В три часа ночи он всё ещё смотрел в потолок. Мысли медленно, по кругу, пережёвывали одно и то же: «Ты неудачник. Ты урод. Ты никому не нужен».
Он закрыл глаза и попытался представить, что завтра всё будет по-другому. Что он подойдёт к Ане сам, скажет что-то смешное, она засмеётся, и между ними всё сложится. Но картинка рассыпалась, как только он представлял её лицо.
Он уснул под утро, когда за окном уже начало сереть. И спал всего четыре часа, как и все предыдущие ночи. Потому что его разум не давал ему покоя ни днём, ни ночью.
4
На следующий день Никита пришёл в школу за десять минут до звонка. Он сел на своё привычное место — последняя парта у окна, — достал учебники, положил руки на стол и уставился в одну точку. В голове всё ещё гудело после бессонной ночи.
Дверь класса открылась, и вошла Аня.
Она сразу увидела его. Улыбнулась. Помахала рукой — легко, по-дружески, будто они знакомы уже давно. И, не раздумывая, направилась к его парте.
Никита почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Она подошла, скинула рюкзак, села рядом — на место, за которым никогда никто не сидел. Близко. Так близко, что он слышал её дыхание и чувствовал запах цветочного шампуня.
— Привет, — пробормотал он, не поднимая глаз. Голос сел, прозвучал глухо и как-то виновато.
Аня повернулась к нему всем корпусом. Её голос был смелым, но в нём чуть-чуть дрожала тонкая, напряжённая нотка.
— Привет! — сказала она громче, чем ожидала, и сама смутилась на секунду. — Слушай… я вчера номер тебе дала. Ты так и не написал. Почему?
Никита опустил взгляд ещё ниже. Он смотрел на свои руки, на царапину на парте, на грязный след от подошвы — куда угодно, только не в её глаза. Молчание затягивалось. Внутри него боролись тысячи мыслей, но ни одна не превращалась в слово.
Она ждала. Секунду. Другую.
Аня вздохнула, но не обиженно, а скорее понимающе. Она как будто прочитала что-то у него на лице — или в том, как сильно он сжался, — и не стала давить.
— Ладно, — тихо сказала она. — Не страшно.
В этот момент прозвенел звонок.
В класс зашёл учитель, поздоровался, открыл журнал. Аня медленно, не спеша, достала тетрадь и ручку. Она записывала всё, что говорил учитель, — аккуратно, выводя каждую букву, иногда поправляя волосы.
Никита достал наушники. Вставил их в уши, включил свой плейлист — тот самый, под которым обычно проваливался в сон под утро. Он лег на парту лицом вниз, спрятав голову в сгибе локтей.
Музыка играла на фоне. Гитара, тихий голос, грустные аккорды.
Но тревожные мысли внутри него перебивали друг друга, как толпа в час пик:
«Она села рядом. Сама. Что это значит? Почему она не злится? Я такой идиот, надо было написать. А если она просто жалеет меня? А вдруг она смеётся надо мной с подружками? Хотя у неё здесь нет подружек. Но всё равно. Посмотри на себя — лежишь как тюлень. Урод. Она скоро поймёт, что ты никчёмный, и уйдёт. Как все».
Он закусил губу, чтобы не застонать от бессилия.
Урок тянулся бесконечно. Учитель что-то чертил на доске, вызывал к доске отличников, ставил пятёрки. Аня иногда косилась на Никиту, но не трогала. Она просто сидела рядом, и этого было достаточно, чтобы он не сошёл с ума.
И одновременно слишком много, чтобы успокоиться.
К концу урока он так и не поднял головы. Только сжимал пальцы в кулак под партой и слушал музыку, которая давно уже не заглушала его собственный голос.
5
Все оставшиеся уроки прошли так же. Они почти не разговаривали — лишь изредка перебрасывались короткими фразами. Аня что-то спрашивала по математике, Никита отвечал односложно. Она не настаивала, не лезла в душу. Просто сидела рядом, и этого было достаточно, чтобы Никита чувствовал себя одновременно и счастливым, и несчастным.
После шестого урока он собрал вещи, пробормотал «пока» и быстро вышел из класса, не оглядываясь. Боялся, что если обернётся, то увидит её взгляд — и не сможет уйти.
Дома он скинул куртку на пол, упал на кровать и включил музыку. Он делал так всегда. Наушники, плейлист, громкость на максимум — чтобы заглушить собственные мысли, которые не замолкали ни на минуту. Сегодня он выбрал что-то знакомое, успокаивающее. Закрыл глаза.
Музыка играла, время тянулось, и он незаметно провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.
Проснулся он только в девять вечера.
В комнате было темно. За окном давно стемнело, только уличный фонарь отбрасывал на потолок бледное, дрожащее пятно. Наушники выпали из ушей, плейлист давно закончился. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.
Никита сел на кровати, потёр лицо руками. Голова была тяжёлой, во рту пересохло. Он посмотрел на телефон — ни одного уведомления. Конечно, кто ему напишет?
Он встал, налил стакан воды, выпил залпом. Вернулся в кровать, взял телефон. Пальцы сами открыли диалог с Аней — пустой, без единого сообщения. Он смотрел на курсор, который мигал в поле ввода, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тревога.
«Надо написать. Она же сама просила. Сама дала номер. Если я не напишу, она подумает, что я игнорирую. Или что она мне не интересна. А она интересна. Очень. Но что написать?»
Никита откинулся на подушку, поднял телефон над собой. Экран светил в лицо, слепил глаза.
«Привет, как дела?» — слишком банально. Она подумает, что я бездушный робот.
«Привет, извини, что не написал вчера» — тогда придётся объяснять, почему не написал. А что объяснять? Что я трус?
«Ты очень красивая» — нет. Слишком прямо. Испугается.
«Спасибо, что села со мной сегодня» — звучит жалко. Как будто я благодарю за подачку.
«Я тоже хочу с тобой дружить» — тоже жалко.
«Мне нравится, как ты пишешь в тетради» — что за бред?
Он перебирал варианты, стирал, набирал заново, снова стирал. Каждое слово казалось фальшивым, каждое предложение — глупым или слишком смелым. В голове крутилось одно и то же: «Ты всё испортишь. Она поймёт, какой ты скучный. Не пиши вообще. Но не написать — ещё хуже».
Он промучился так минут двадцать. Или час. Он не следил за временем.
В конце концов, когда пальцы уже начали дрожать, он набрал одно-единственное слово:
«Привет»
И нажал «отправить», не дав себе времени передумать.
Сообщение улетело. Экран застыл. Никита смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он зажал телефон в руке и закрыл глаза.
«Теперь только ждать. Если ответит — значит, не всё потеряно. Если нет…»
Он не додумал эту мысль.
Телефон завибрировал.
Он открыл глаза. Новое сообщение.
Аня: «Привет! А я думала, ты так и не напишешь :)»
Никита выдохнул. В груди потеплело, и страх немного отступил, уступая место робкой, неуверенной радости.
Он снова задумался, что ответить. Но теперь это было легче.
6
Он выдохнул. В груди потеплело, страх немного отступил. Но радость была недолгой.
Никита снова посмотрел на экран. Сообщение от Ани висело перед глазами, и курсор мигал в поле ввода, требуя ответа. А он не знал, что написать.
Сердце снова забилось быстрее.
«Она ответила. Она поставила смайлик. Ей не всё равно. Но что мне теперь сказать?»
Он перебирал варианты, как чётки, в голове. Каждый казался неправильным.
«Как дела?» — слишком пусто. Она подумает, что мне всё равно.
«Извини, я просто волновался» — сразу признаться в слабости? Она же подумает, что я нытик.
«Ты мне тоже понравилась» — слишком рано. Слишком страшно.
«Я рад, что ты написала» — я же первый написал. Это будет глупо.
«Прости, что долго не отвечал, я уснул» — а она и не спрашивала. Зачем оправдываться?
Пальцы зависли над клавиатурой. Он набрал: «Я просто…», стёр. Набрал: «Слушай…», стёр. Набрал: «Мне…», стёр.
В голове шумело. Он чувствовал, как капелька пота скатывается по виску. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно в соседней комнате.
«Напиши что-нибудь. Что угодно. Иначе она подумает, что ты её игнорируешь. Или что ты обиделся. Или что ты вообще не умеешь разговаривать».
Он зажмурился, сделал глубокий вдох и набрал:
«Я не знаю, что написать»
И тут же нажал отправить, не глядя.
Секунда — и сообщение улетело. Никита почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он прочитал написанное и застонал.
«Что я сделал? Зачем я это отправил? Теперь она подумает, что я дебил. Что я не способен поддержать разговор. Что я ненормальный. Она пожалеет, что вообще со мной заговорила».
Он ждал ответа. Секунда. Другая. Третья.
Тишина.
Аня не отвечала.
Никита смотрел на экран, на серую галочку, которая не становилась синей. Может, она уже спит? Или читает и не знает, что ответить? Или уже решила, что не стоит продолжать?
Он не выдержал. Нажал на кнопку выключения, и экран погас. Телефон он положил на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть уведомлений.
— Идиот, — сказал он вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо и жалко.
Он встал с кровати, прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал тарелку с остывшей едой, поставил в микроволновку. Пока грелось, стоял и смотрел в окно. За окном было темно, только редкие огни в домах напротив. Где-то там, в одном из этих окон, может быть, сейчас сидит Аня и думает о нём. Или уже забыла.
Он поел, не чувствуя вкуса. Потом оделся и вышел на улицу.
Было прохладно, но не холодно. Весна набирала силу, воздух пах сырой землёй и чем-то свежим. Никита шёл по пустынным улицам, сжимая руки в карманах. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Мысли крутились на одном месте.
«Зачем я написал это? Надо было сказать что-то нормальное. Например: "Привет, как прошёл твой день?" Или: "Спасибо, что села со мной". Или: "Ты мне нравишься". Нет, последнее не надо. Но что угодно, только не "я не знаю, что написать". Это звучит так, будто я вообще ничего не умею. Будто я ребёнок, который впервые видит телефон».
Он свернул в парк, сел на пустую скамейку. Вокруг ни души. Только фонари и длинные тени.
«Она, наверное, сейчас смеётся надо мной. Или уже удалила мой номер. Или рассказывает подругам: "Представляешь, этот странный тип написал мне "я не знаю, что написать". Какой придурок"».
Он закрыл лицо руками. Стыд жег щёки изнутри.
«Почему я не могу быть нормальным? Почему другие парни запросто знакомятся, общаются, шутят, а я даже сообщение написать не умею?»
Он просидел на скамейке минут двадцать. Потом встал и побрёл домой.
Лёг в кровать, но не раздеваясь. Посмотрел на телефон — тот молчал. Он не стал его включать.
«Всё, — подумал он. — Я всё испортил. Она больше не напишет. И завтра в школе сядет с кем-нибудь другим. И будет делать вид, что мы не знакомы».
Он повернулся на бок, поджал колени к груди.
«Какой же я идиот. Какой же я жалкий идиот».
Сон не приходил. Мысли продолжали жевать одно и то же, пока за окном не начало сереть.
7
На утро Никита пришёл в школу за пятнадцать минут до звонка. Он не спал почти всю ночь, но чувствовал не усталость, а странное, щемящее напряжение. Войдя в класс, он сел на своё место, достал учебники и уставился в одну точку. Телефон он так и не включил — боялся увидеть, что Аня не ответила.
Дверь открылась, и вошла она.
Аня посмотрела на него, улыбнулась и направилась к его парте. Села рядом — так же естественно, как вчера, будто между ними ничего не случилось. Никита почувствовал, как сердце снова забилось где-то в горле.
— Привет, — сказала она спокойно.
— Привет, — выдавил он.
Она помолчала секунду, потом посмотрела ему прямо в глаза.
— Знаешь, я вчера надеялась, что получу ответ на свой вопрос.
Никита не понял. Нахмурился, переспросил:
— Что ты имеешь в виду?
Аня удивлённо приподняла бровь.
— Я тебе написала. Вечером. Ты не видел?
Никита похолодел. Он быстро достал телефон, включил экран. Сообщений было несколько, но одно — от Ани, отправленное вчера через несколько минут после его «Я не знаю, что написать». Он открыл его.
Аня: «Ничего, бывает. Ты завтра в школу идёшь?»
Он прочитал это раз, другой. Внутри всё перевернулось. Она ответила. Она не проигнорировала, не высмеяла, а просто ответила — спокойно, дружелюбно. А он выключил телефон и не видел.
— Я… — голос дрогнул. — Я не… я выключил телефон и не проверял. Прости. Я дурак.
Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. Стыд обжёг лицо, и он опустил взгляд, не в силах смотреть на неё.
— Прости, пожалуйста, я не хотел…
— Да ладно, — перебила Аня. Голос её был мягким, без раздражения. — Я не обиделась. Правда.
Никита поднял глаза. Она смотрела на него без тени злости, только с лёгким любопытством. Внутри у него что-то оттаяло.
— Ты правда не обиделась? — переспросил он неуверенно.
— Правда, — она улыбнулась уголками губ. — Ты какой-то тревожный, да?
Никита не знал, что ответить. Просто пожал плечами.
— Ничего, — сказала Аня. — Я тоже иногда тревожусь. Особенно когда новое место, новые люди. Всё нормально.
Они начали говорить. Сначала о вчерашнем дне, потом о школе, об учителях. Аня рассказывала, откуда переехала, как ей непривычно в новом городе. Никита слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы. Страх постепенно отпускал.
Прозвенел звонок, но они не замолчали. Учитель что-то рассказывал у доски, а они говорили вполголоса, склонив головы друг к другу. Никита ловил себя на том, что впервые за долгое время ему легко. Не нужно притворяться, не нужно бояться, что скажут. Просто сидеть и разговаривать.
В конце урока Аня вдруг спросила:
— А кем твои родители работают?
Никита на секунду задумался. Вопрос был простой, но внутри что-то кольнуло.
— Они в компании логистики работают, — ответил он. — Редко бывают дома. В командировках постоянно.
— То есть ты часто один? — уточнила Аня.
— Да, — коротко ответил Никита, не вдаваясь в подробности.
Аня кивнула, не стала расспрашивать. Вместо этого она сама начала рассказывать:
— А у меня мама работает в больнице, медсестрой. Отец… мы с ним не живём. Он в другом городе. Мама одна меня растит.
Она говорила это спокойно, почти без эмоций, но Никита заметил, как её пальцы теребят край тетради.
— Тяжело, наверное, — тихо сказал он.
— Бывает, — ответила Аня. — Но мы справляемся.
В этот момент прозвенел звонок. Аня быстро собрала вещи, улыбнулась Никите и вышла из класса. Он остался сидеть, глядя ей вслед.
Внутри было тепло. Впервые за долгое время не одиноко. Но где-то глубоко, под этим теплом, всё равно копошилась тревога. «Она уедет. Это всё ненадолго. Не привыкай», — шептал внутренний голос.
Никита закрыл глаза, сделал глубокий вдох и попытался заглушить этот шёпот.
8
Весь оставшийся день они разговаривали.
На следующем уроке, едва учитель отвернулся к доске, Аня повернулась к Никите и тихо спросила:
— Ты любишь слушать музыку?
Вопрос был таким простым и неожиданным, что Никита растерялся на секунду.
— Да, — ответил он. — Постоянно.
— Какую?
— Спокойную, — сразу сказал Никита. — Например, Alex G.
Аня удивлённо приподняла бровь, а потом улыбнулась.
— Серьёзно? Я тоже его слушаю. Прямо сейчас у меня в плейлисте несколько его песен.
Никита почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Ещё одно совпадение. Ещё одна ниточка, которая их связывала.
Они проговорили почти весь урок — вполголоса, склонив головы друг к другу, пока учитель математики несколько раз не бросил в их сторону недовольные взгляды. Но они не замечали. Аня рассказывала, как в её старом городе была маленькая музыкальная школа, как она два года училась играть на гитаре, но бросила, потому что не хватало времени. Никита слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы. Он почти ничего не рассказывал о себе — боялся, что его жизнь покажется ей пустой и скучной. Но она и не настаивала. Просто говорила, и этого было достаточно.
На перемене они вышли в коридор. Аня купила в столовой булочку и поделилась с Никитой. Он сначала отказался, но она сунула половину ему в руку со словами: «Ешь, а то будешь голодный». Он взял. Булочка была пресной, но почему-то казалась самой вкусной в его жизни.
Потом была биология. Они сидели за одной партой и делали вид, что слушают учителя. На самом деле Никита рисовал на полях тетради маленькие фигурки, а Аня рассматривала их и шептала: «Это кто? Заяц?» — «Нет, волк». — «Похож на зайца». — «Ну и ладно». Они оба тихо засмеялись, и Никита вдруг поймал себя на мысли, что смеётся искренне, без притворства. Он давно так не смеялся.
Литература прошла почти в полном молчании. Учитель рассказывал о Достоевском, а Никита смотрел в окно. За стеклом ярко светило солнце, на ветках тополей набухали почки, и от этого зрелища на душе становилось легко и тревожно одновременно. Аня рядом что-то писала в тетради, иногда поглядывая на него. Она ничего не спрашивала. Просто была рядом.
Последним уроком была физкультура. Их разделили на команды, и Аня оказалась в противоположной. Никита ловил себя на том, что ищет её взглядом среди бегающих и прыгающих одноклассников. Иногда их взгляды встречались, и она улыбалась — коротко, едва заметно, — и он отводил глаза, чувствуя, как щёки заливаются краской.
После уроков они вышли вместе.
Весеннее солнце уже клонилось к закату, воздух был свежим и прозрачным, пахло талой землёй и чем-то новым, обещающим. Они медленно шли по школьному двору, обходя лужи, и молчали. Но молчание было не неловким, а каким-то тёплым, почти уютным.
— Слушай, — сказала Аня, когда они дошли до ворот. — Мне сегодня было хорошо.
Никита кивнул. В горле пересохло, и он боялся, что если откроет рот, то скажет какую-нибудь глупость.
— Пока, — она помахала рукой, крикнула: — Завтра увидимся! — и побежала к своему дому, ловко перепрыгивая через лужи.
Никита смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом. Потом ещё постоял минуту, глядя на пустую улицу, и медленно побрёл домой.
Дома он скинул куртку прямо на пол, упал на кровать и закрыл глаза.
Усталость навалилась сразу — не физическая, а какая-то глубокая, выматывающая, как после долгой болезни. В голове крутились обрывки разговоров, её смех, её взгляд, тот момент, когда она сказала, что тоже слушает Alex G. Он не раздевался, не ужинал, даже телефон не проверил. Просто лёг и провалился в сон без сновидений.
Ему снилось что-то тёплое и расплывчатое — весна, солнце, длинные тени на асфальте. А когда проснулся, за окном уже было темно. Уличный фонарь отбрасывал на потолок бледное, дрожащее пятно. Часы показывали половину десятого.
Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри снова зашевелились тревожные мысли. «Ты слишком много говорил. Она, наверное, подумала, что ты навязчивый. Или что ты странный. Или завтра сядет с кем-нибудь другим».
Но странное дело — эти мысли были тише, чем обычно. Они не кричали, не бились в висках, а просто шептали где-то на задворках сознания. Потому что впереди был ещё один день. И завтра он снова её увидит.
Никита перевернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. В ушах заиграла тихая, спокойная музыка — та самая, которую он называл просто «спокойной». Она не заглушала мысли, но делала их мягче.
— Завтра, — прошептал он в темноту. — Завтра всё будет хорошо.
И этого было достаточно, чтобы уснуть.
9
На следующее утро Никита, как всегда, пошёл в школу, слушая музыку и плавая в своих мыслях.
Наушники были надеты ещё на выходе из дома. В ушах играла спокойная, тягучая мелодия, как обычно. Он шёл знакомой дорогой, но не замечал ни домов, ни прохожих, ни первых лучей весеннего солнца. Внутри него клубился густой, липкий туман из обрывков вчерашних разговоров, улыбок и тревожных предчувствий.
«Она снова сядет рядом? Или передумает? Вдруг вчера ей было неудобно, а она просто из вежливости не сказала? Или ей понравилось?»
Он зажмурился на секунду, отгоняя эти мысли, но они возвращались, как только он открывал глаза.
Школа встретила его привычным шумом, гамом и запахом хлорки из туалета. Никита прошёл в класс, сел на своё место — последняя парта у окна — и, как обычно, лёг головой вниз, спрятав лицо в сгибе локтей.
Наушники он не выключил. Музыка продолжала играть, заглушая голоса одноклассников, топот ног, скрип стульев. Он лежал и слушал, как внутри него перебивают друг друга те же самые тревожные голоса.
«Она придёт? А если нет? Что тогда? Ничего. Всё и так было хорошо. Мы просто поговорили. Ничего особенного. Но я хочу, чтобы пришла. Зачем я этого хочу? Что во мне не так?»
Перед самым звонком он почувствовал, что кто-то сел рядом.
Никита приподнял голову.
Аня.
Она улыбнулась ему, скинула рюкзак на пол, достала тетрадь и сказала:
— Ты опять не выспался?
Никита помотал головой, снимая наушники.
— Нормально, — соврал он. — Просто утро.
Она не стала расспрашивать. Просто кивнула и, когда учитель начал урок, повернулась к нему, готовясь говорить.
И весь день они снова разговаривали.
На математике — о том, какие группы они ещё слушают. На русском — о том, какой фильм недавно посмотрели. На переменах — ни о чём и обо всём сразу. Аня рассказывала смешные истории из своей старой школы. Никита смеялся — по-настоящему, не притворяясь. Даже сам удивлялся, как легко это происходит.
На биологии они опять рисовали на полях тетради. Аня нарисовала кошку, похожую на собаку. Никита нарисовал собаку, похожую на кошку. Они оба засмеялись, поймали строгий взгляд учительницы и затихли, но улыбки остались на лицах до конца урока.
На физкультуре их снова развели по разным командам, но теперь Аня, пробегая мимо, шепнула: «Смотри не упади», — и Никита вдруг почувствовал, что эти слова — не насмешка, а забота. Он улыбнулся ей вслед и даже не расстроился, когда его команда проиграла.
После уроков они вышли вместе, как вчера.
Солнце уже не было таким ярким, но воздух всё ещё пах весной. Они прошли до перекрёстка, помолчали, потом Аня сказала:
— Завтра суббота.
— Знаю, — ответил Никита.
— Может, погуляем? В парке, например. Если хочешь, конечно.
Никита почувствовал, как сердце снова забилось быстрее.
— Давай, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Аня улыбнулась.
— Тогда завтра, в два часа. У входа.
Она помахала рукой и побежала к своему дому.
Никита остался стоять, глядя ей вслед. Внутри было тепло, и тревожные мысли, которые обычно заполняли всё пространство, куда-то отступили. Осталось только предвкушение.
— Завтра, — прошептал он и улыбнулся.
10
С той первой субботней прогулки всё и началось.
Они встретились у входа в парк, как договаривались. Аня пришла чуть раньше, Никита — ровно в два, потому что не хотел заставлять её ждать. Погода была солнечной, воздух — чистым и прозрачным, и когда они вошли в парк, Никита вдруг понял, что никогда раньше не замечал, как красиво здесь весной.
Они гуляли несколько часов. Говорили обо всём и ни о чём. Аня рассказывала о своей маме, о том, как они жили в старом городе, о том, что она хочет стать врачом. Никита слушал и удивлялся, как легко ей удаётся говорить о себе. Сам он всё ещё стеснялся, но рядом с ней страх постепенно отступал.
Тот день стал первым. А за ним пришёл следующий.
И ещё один.
И ещё.
Они гуляли почти каждый день.
Иногда — после школы, когда уроки заканчивались рано, а солнце ещё стояло высоко. Иногда — вечером, когда на небе загорались первые звёзды. Они ходили по одним и тем же улицам, садились на одну и ту же скамейку в парке, покупали мороженое в одном и том же ларьке. И каждый раз Никита боялся, что разговор не сложится, что они замолчат и станет неловко. Но неловкости не было.
Аня спрашивала. Он отвечал. Потом спрашивал он, и она отвечала.
— Почему ты так редко говоришь о себе? — спросила она однажды, когда они сидели на скамейке и смотрели на уток в пруду.
Никита пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, мне кажется, что моя жизнь не очень интересная.
— Это тебе кажется, — сказала Аня. — Каждая жизнь интересная. Просто ты не пробовал о ней рассказывать.
Она улыбнулась, и Никита вдруг подумал, что ему хочется рассказывать. Ей. Именно ей.
И он начал. Понемногу. Сначала о музыке, потом о книгах, потом о том, как он остаётся один дома и как иногда ему бывает страшно. Не страшно от темноты, а страшно от того, что внутри. От мыслей, которые не замолкают.
Аня слушала. Не перебивала. Не говорила «не переживай» или «всё будет хорошо». Просто слушала, и этого было достаточно.
Иногда они молчали. Молчали подолгу. Но это молчание не было тяжёлым. Оно было тёплым, как одеяло, в которое можно укутаться с головой.
Так проходили дни.
Апрель сменился маем. Стало теплее, деревья окончательно зазеленели, и воздух наполнился запахом цветущих яблонь.
Они гуляли почти каждый день.
Иногда к ним подходили одноклассники. Кто-то здоровался, кто-то улыбался, кто-то бросал любопытные взгляды. Никита видел, как девочки перешёптывались, глядя на них с Аней. Ему было неловко, но не так, как раньше. Рядом с ней он чувствовал себя почти защищённым.
— Тебе не мешает, что мы всё время вместе? — спросил он однажды. — Может, тебе хочется побыть одной или с другими?
Аня удивлённо посмотрела на него.
— Нет. А почему должно мешать?
— Ну, не знаю. Я думал, может, я навязчивый.
Она засмеялась.
— Ты? Навязчивый? Никита, ты даже слово лишний раз боишься сказать. Ты не навязчивый. Ты просто… есть. И мне это нравится.
Он покраснел, но внутри потеплело.
Недели летели незаметно. Они уже перестали считать, сколько раз гуляли. Никита заметил, что стал реже просыпаться по ночам. Тревожные мысли всё ещё приходили, но не кричали так громко. Вместо них всё чаще появлялся образ Ани — её улыбка, её глаза, её тихий смех.
Но где-то глубоко, на самом дне, жила тоска. Никита знал, что май не бесконечен. Аня говорила, что останется до конца учебного года, а потом уедет обратно в свой город. Они не обсуждали это вслух. Будто боялись, что слова сделают расставание реальным.
В последнюю неделю мая погода испортилась. Пошли дожди, небо затянуло тучами, и гулять стало сложнее. Но они всё равно встречались — иногда в парке под зонтом, иногда в пустой столовой после уроков, иногда просто сидели на подоконнике на втором этаже и смотрели, как капли стекают по стеклу.
— Осталось немного, — сказала Аня однажды. Голос её был спокойным, но Никита заметил, как дрогнули её пальцы.
— Знаю, — ответил он.
Они замолчали. Дождь барабанил по крыше. Никита смотрел в окно и чувствовал, как внутри что-то сжимается.
Он ещё не сказал ей главного. И не знал, хватит ли у него смелости.
Но время уходило. Май заканчивался.
11
На следующий день они снова гуляли.
Дождь кончился, но небо оставалось серым, и воздух был тяжёлым от влаги. Они шли по парку, обходя лужи, и молчали. Никита чувствовал, что внутри него что-то зреет, требует выхода, но язык не поворачивался.
Они сели на свою скамейку — ту самую, у пруда, где когда-то разговаривали об утках. Аня смотрела на воду, Никита — на неё.
Он сжал кулаки в карманах, сделал глубокий вдох и сказал:
— Аня.
Она повернулась.
— Я… — голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Я тебя люблю.
Слова вылетели глухо, почти шёпотом, но Аня услышала.
На секунду она замерла. Потом её лицо осветилось улыбкой — тёплой, но в глазах мелькнула грусть.
— Никита… — она взяла его за руку. — Я рада. Правда. Очень рада.
— Но ты грустишь, — сказал он.
Она кивнула, сжала его пальцы.
— Потому что я уезжаю. Через неделю. Поезд в субботу.
Никита почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он знал, что это случится, но слышать это вслух оказалось больнее, чем он представлял.
— Неделя, — повторил он.
— Неделя, — эхом отозвалась Аня.
Они сидели, держась за руки, и молчали. Пруд перед ними был серым, как небо. Утки куда-то пропали. Мир вокруг будто замер в ожидании.
Последняя неделя пролетела как один миг — и при этом тянулась бесконечно.
Они гуляли каждый день. Ходили по любимым местам, сидели на скамейке, ели мороженое, разговаривали. Но в каждом разговоре, в каждой улыбке, в каждом взгляде пряталась грусть. Они не говорили о расставании — будто боялись сделать боль ещё острее. Но оно висело между ними, невидимое и тяжёлое.
Никита провожал Аню до дома каждый вечер. Она оборачивалась у двери, махала рукой, улыбалась — и он пытался запомнить каждую черту её лица, каждую улыбку, каждое слово.
А ночью он снова не спал, перебирая в голове эти последние дни. Тревожные мысли вернулись. Они не кричали, как раньше, а тихо шептали: «Она уедет. Всё кончится. И ты снова останешься один».
Он пытался не думать об этом, но мысли лезли сами.
В субботу утром пошёл дождь.
Никита проснулся от того, что капли барабанили по стеклу. Он посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Поезд отходил в час. Он быстро оделся, вышел на улицу.
Дождь лил как из ведра. Он не взял зонт — не подумал. Шёл к вокзалу, чувствуя, как вода заливается за воротник куртки, как намокают кеды. Но он не ускорял шаг. Ему казалось, что если он опоздает, то прощание не случится. Но это было глупо.
На перроне он увидел Аню сразу. Она стояла у вагона, рядом с женщиной — высокой, худой, с такими же серыми глазами, как у Ани.
Аня заметила его. Лицо её осветилось, но тут же снова стало грустным. Она подошла, взяла его за руку.
— Ты мокрый, — сказала она.
— Ты уезжаешь, — ответил он.
Она кивнула, сжала его пальцы. Потом повернулась к маме.
— Мам, это Никита. Мой… друг.
Мама кивнула, улыбнулась, но в глазах читалась та же грусть.
Объявили посадку.
Аня обняла Никиту. Сильно, как никогда раньше. Он чувствовал, как её пальцы вцепились в его куртку, как она дрожит.
— Я напишу, — прошептала она. — Я обещаю.
— Я буду ждать, — ответил он.
Она отстранилась, улыбнулась сквозь слёзы, помахала рукой и побежала к вагону. Мама следом.
Поезд тронулся.
Никита стоял под дождём и смотрел, как вагоны уходят всё дальше и дальше, как окна становятся маленькими, как исчезает последний вагон за поворотом. Он не чувствовал ни холода, ни воды, которая заливалась за шиворот. Он просто стоял и смотрел в пустоту.
Аня уехала.
Он простоял так ещё долго. Минут двадцать, может, час. Люди обходили его стороной, кто-то даже спросил, всё ли в порядке. Он не ответил.
Потом развернулся и пошёл домой.
Дома он стянул с себя мокрую куртку, скинул кеды, прошёл в комнату и упал на кровать. Он не плакал сначала. Просто лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как пустота внутри разрастается, заполняя всё пространство.
А потом слёзы пришли.
Он плакал тихо, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. Плакал не только о том, что Аня уехала, но и о том, что снова остался один. Что последние недели были сном, от которого он не хотел просыпаться, а теперь сон кончился.
Он не выключил телефон. Надеялся, что придёт сообщение. Оно пришло, когда стемнело.
Аня: «Я уже здесь. Скучаю. Ты как?»
Он прочитал, но не ответил сразу. Потом всё-таки написал: «Нормально».
И отложил телефон.
Тревожные мысли вернулись. Они не шептали теперь, они кричали. «Ты был счастлив? Это не навсегда. Ты всегда будешь один. Она найдёт кого-то лучше. Забудет тебя. Ты снова один. Один. Один».
Никита закрыл глаза и натянул одеяло до подбородка.
В ушах заиграла спокойная музыка — Alex G, тот самый альбом, который он слушал раньше. Она не заглушала крики. Она делала их только тише, но они всё равно были здесь.
Он уснул под утро, когда за окном начало сереть.
Его прежнее состояние вернулось.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге