Первая невеста империи

Глава 1

Дом, где была квартира Воронцовых, выглядел скромно, но прилично. Узкий фасад между двух многоэтажных доходных домов, облупленная лепнина, парадная, пахнущая котами, и сама пятикомнатная квартира (две спальни, гостиная, кабинет, кухня, комната для прислуги) на втором этаже — с видом на канал, если сильно высунуться из окна.

Но главное не это, главное — фамилия. Старое дворянское имя, хоть и изрядно потрёпанное временем. Отец семейства вел свое родословие от тех самых Воронцовых, которых славно служили империи на дипломатической ниве. Он был потомком младшего сына младшего сына и, увы, не унаследовал ничего, кроме фамилии. Но этого было достаточно, чтобы Анна Павловна Воронцова продолжала надеяться: для их дочери всё ещё возможно. Даже бал дебютанток.

— Если мы не покажем тебя, Лизонька, на балу, считай, что ты и не жила, — заявила она одним прекрасным утром, выуживая из старинного комода когда-то белые, а ныне изрядно пожелтевшие перчатки. — Сиди прямо! – она кинула на дочь строгий взгляд. – Осанка — это половина впечатления.

Лиза сидела на табурете посреди зала, с заколотыми волосами и лицом обречённого на муки человека.

— Мам, ну зачем это всё… Стыдно… - мучительно краснея, отвечала она матери.

— Потому что ты у меня красивая, - решительно говорила Анна Павловна. – И ещё не поздно устроить тебе хорошую судьбу. И, между прочим, это приглашение на бал — не из воздуха взялось. Я три недели звонила тётке Эрнестине!

— Той, которая живёт в Крыму и верит, что все мужчины — шпионы?.. – хмыкнула Лиза.

— Не смейся! Её муж был камер-казначеем, между прочим. А там, где казначеи, там связи. Всё просто. Будет бал, будет платье, будет прическа. А дальше — глядишь, и счастье.

—С приглашением на бал понятно, а платье и прическа?

—Если отец даст денег, то тетка Эрнестина – всё остальное, - триумфально объявила Анна Павловна.

Из кухни донеслось:

— Где сахар?!

Отец, Пётр Васильевич, всё утро ходил по квартире с чашкой чая и журналом «Имперские новости», ругался на редакторов, правительство, соседей сверху и отсутствие в доме сахара.

— Ты слышала, — крикнул он, — в лаборатории под Казанью опять утечка эфира. Всё задымило! А они там что? Молчат!

— Опять эфир? — хмыкнула Анна Павловна. — Всё из-за этих техномагов. Раньше был порядок, а теперь каждый второй — изобретатель.

— Лучше бы ты о плате за отопление подумала, а не о техномагах, — совершенно нелогично ответил Пётр Васильевич. — Кому счётчики приписаны, тому и платить!

—При чём тут я? – возразила ему супруга.

—Меньше надо отопление жечь, вот при чем!

Лиза встала и подошла к окну. За стеклом кипел Петербург — не тот романтичный город прошлого, город грез, каким он рисовался ей в детстве, а живой, резкий, шумный Левиафан, как его в сердцах иной раз называл Петр Васильевич. По мостовой пронёсся аэромобиль: почти бесшумный, с каплевидным кузовом и ярким гербом Академии эфирной инженерии. За рулем аэромобиля сидел франтоватый молодой человек в кожаных крагах и кожаном же кепи. Лиза вздохнула – жизнь пролетает мимо!

Елизавета Петровна Воронцова была девицей восемнадцати лет. Наверное, самой обыкновенной, но… Все-таки, было в ней что-то особенное.

Она не была красавица, но обладала лицом скорее запоминающимся, чем ослепительным — из тех, на кого не сразу обращают внимание, но потом не могут забыть. Светлая, тонкая, с ясными глазами серо-зелёного оттенка — "цвета весенней воды", как однажды заметил сосед-художник. Он же сказал, что в её взгляде «больше вопросов, чем ответов».

Лиза не была ни особенно нарядной, ни особенно бойкой, ибо не стремилась быть в центре внимания. Она держалась сдержанно, но не с холодной важностью, а с какой-то внутренней уверенностью, как будто знала себе цену, но не считала нужным её объявлять. Чужие разговоры про балы, наряды и выгодные партии она слушала вежливо, с улыбкой — и почти всегда рассеянно. Гораздо чаще её можно было найти с книжкой, чем у зеркала.

Она читала не только романы (хотя и их — с удовольствием), но и статьи из "Научного вестника", и новостные листки, и отчёты о последнем эфирном полёте. Особенно её интересовало всё, что касалось человеческого сознания, памяти и природы души — с тех пор, как она прочитала в библиотеке отца выдержки из трудов одного еретически настроенного мага-философа, она не могла об этом забыть. Лиза накрепко запомнила одну фразу, что поразила ее: «Машина, которой дано чувствовать, больше не машина». А ведь современная наука только и твердила о новых машинах, что облегчат жизнь человека. Но какими они будут?

Отец говорил о том, что ей надо продолжать учиться. И она хотела, особенно ее привлекала новая наука – психология. В своих мыслях она смело шла дальше – психология машин, вот что ей было особенно интересно!

Комната Лизы была чем-то средним, между комнатой юной барышни и молодого интеллектуала. Подушечки с вышивкой, дань дворянским традициям, соседствовали с горой книг, кипами заметок, тетрадями с выписками. На стене разместилась литография с изображением эфирного корабля и вырезка из газеты: "Академия обсуждает возможность подключения магического канала к живому разуму". А рядом – большая картина «Сирень в вазе».

Лиза была не из тех, кто громко спорит, но при случае она могла задать такой вопрос, от которого всем присутствующим становилось неловко. Потому что они не знали, что на него ответить. Ее считали девушкой скромной, но скромна она была ровно до того момента, пока не начинала говорить о том, что ее волновало по-настоящему: эфирные корабли, психология, живой разум, магические каналы… И тогда ее голос становился тверже, а в глазах появлялся огонь.

Но сегодня Лиза изменила себе. Газетчик на углу орал:

— Экстра! Экстра! Слухи из дворца! Младший царевич ищет невесту на балу дебютанток!

Почему-то именно сегодня мысль о том, что где-то есть некий принц, который ищет себе невесту, необычайно ее взволновала. Мысль была глупой и какой-то даже неприличной, но Лиза вдруг подумала, что как было бы хорошо вот так войти в императорскую семью. Император был большим почитателем прогресса и наук и тогда она, Лиза, смогла бы не просто учиться, а развивать, продвигать, покровительствовать! А если еще и принц симпатичный, то…

Лиза затрясла головой от рёва очередного быстроходного экипажа. Это был не элегантный аэромобиль, летавший по дорогам на эфирных кристаллах, а паромобиль – шумный, тяжелый, популярный среди купцов и чиновников, потому что надежный и не слишком дорогой. Пока она думала, город жил быстро. Газеты, дилижансы, аэростаты над крышами, металлический звон колёс, чайные лавки, где подавали кофе с бехеревским сиропом, который недавно вошел в моду, и повсюду — молодые люди в кожаных кепи с блестящими глазами, девицы в котелках и облегающих платьях в пол, учёные в белых перчатках и биржевые агенты с нагрудными циферблатами, отсчитывающими курс ценных бумаг.

Император в последние годы сделал ставку на прогресс. Наука, техника, армия, эфирные корабли, новые университеты. Императрица — ещё смелее: лично курировала воздухоплавание, садилась в дирижабли, участвовала в испытаниях. Старший сын уже женат, а младший — именно тот, кого прочат в главные женихи бала дебютанток этого года. Говорили, он умен, строг и по-мальчишески хорош собой.

— Подумать только, младший царевич… - мечтательно произнесла Анна Павловна.

— Мам, — сказала Лиза вдруг, — а если я ему понравлюсь?

— Вот! — оживилась Анна Павловна. — Вот об этом и думай! Всё начинается с намерения! Сначала ты понравишься. Потом выйдешь замуж. А потом — заживёшь, ну, почти как царица!...

Такой поворот в голове у Лизы не укладывался. Воронцовы не были бедны. Они были почти бедны — а это было хуже. Ты не среди избранных, но и не среди падших. Ты – где-то посередине. А это всегда очень тяжело. Одним ты уже не соответствуешь, а другие тебя не принимают. Но стоило ли сегодня думать об этом? Впереди, как ни крути, бал, приглашение, платье, а всё остальное подождёт.

Пока Лиза размышляла, Анна Павловна прошла на кухню, где за небольшим столом сидел Петр Васильевич с газетой, и взмолилась:

— Пётр! Нам нужны деньги! Бал требует нового платья, требует парикмахера, требует экипажа.

— Пустые траты, - сказал отер. – Лучше бы Лиза взялась за ум и поступила в университет. Ей необходимо выучиться, получить профессию, начать работать. Что такое бал? Эфир! Мир меняется, ты понимаешь?

— Эфир? Сейчас на эфире корабли летают, так что эфир – это нечто очень и очень материальное, как и наши соображения о бале. Университет? — Анна Павловна всплеснула руками. — Ты хочешь, чтобы наша дочь, дворянка, потомок канцлера Воронцова, сражалась за место под солнцем со всякими разночинцами? Чтобы ее окружали люди без манер, с пальцами, перепачканными химикатами и чернилами? Мы — дворяне, Пётр! Мы из касты тех, кто блюдёт традиции! Традиции важнее всяких профессий!

— Традиции? — Пётр Васильевич скривился. — Традиции давно устарели. Посмотри на знакомых — их дочери либо учатся, либо работают. И, знаешь, ничего с ними не случилось. И я готов помочь Лизе сегодня же, если она сама хочет. И ей вовсе не обязательно идти на химический факультет, есть масса других профессий. А бал — это бал. Веселье для светских бездельников, да и только.

— Но бал — это честь! Это возможность выгодно выйти замуж! — голос Анны Павловны набирал обороты. — Не хочешь понимать — не понимай, но ты обязан пойти навстречу своей дочери!

— О, боже! — воскликнул глава семейства. — Да делайте вы, что отите! Но я не хочу, чтобы моя дочь жила мечтами о принце, забывая о реальности! Но если Лиза хочет, пусть будет принц, бал и платье! Пожалуйста! Но после пеняйте на себя!

Анна Павловна вдруг замолчала, а потом со слезой в голосе произнесла:

— Ты просто не любишь нас...

С этими словами она упала на стул, закрыв лицо руками.

Пётр вскочил:

—Я не люблю глупости! А деньги – вот!

Петр Васильевич вскочил, побежал в спальню, вынес оттуда кошелек и выложил на стол несколько купюр.

-—Надеюсь, этого хватит? – трагически возопил он.

Анна Павловна вскочила с кресла, схватила деньги и прижала их к груди.

—О, как ты великодушен, Петр Васильевич!

Отец поднял мученический взор и увидел, что Лиза стоит в дверях и созерцает всю эту некрасивую сцену.

—Лизок, садись, - устало сказал он.

Анна Васильевна выбежала из кухни, выкрикивая на ходу:

— Мы сейчас же едем к модистке и в лавки. Лиза, собирайся!

Лиза и отец остались вдвоем. Петр Васильевич вздохнул и сказал:

— Знаешь, я бы тоже хотел жить по старинке, с парадами и балами, но жалованья моего на это не хватает, увы. Если у тебя получится выйти замуж… не обязательно за принца, просто за хорошего человека, я не буду против. Мы с твоей матерью хоть и не стары, но уже и не так молоды. Нам бы не помешала поддержка умного и состоятельного зятя… Но я должен тебе сказать, что если ты никого на балу не приглядишь… или если никто не приглядит тебя…

—Я вернусь домой и буду учиться. И пойду работать. Зять, это хорошо, но дочь – тоже неплохо, - с улыбкой сказала Лиза.

— Золотые слова, музыка для ушей, - ответил Петр Васильевич дочери. – Ну, беги… мать ждёт…

Лиза поцеловала отца в щёку и пошла собираться.

Сборы, на удивление, были быстрыми и вот Лиза с Анной Павловной уже вышли на улицу. Быстрым шагом прошли по Гороховой, вышли к каналу, повернули направо и вот они уже на Невском. А на Невском стояла обыкновенная утренняя суета. Из булочной на углу неслись запахи корицы и ржаного хлеба, газетчик на перекрёстке раскатисто выкрикивал:

—Э-экстра! Бал дебютанток состоится при личном присутствии императрицы! И наследника! Читайте в "Голосе столицы"! Наследник Империи лично посетит бал дебютанток! Говорят, он ищет невесту среди простых дворян!

Ему вторил второй газетчик:

— Биржа падает! Дирижаблестроители в панике! Эфир заменяет уголь!

Третий выкрикивал:

— На окраине города — исчезновение! Говорят, техномаги ставят опыты на людях! Полиция молчит!

И финалом к этим новостям прозвучало:

—Сенсация! Академия скрывает живую машину! Очевидец говорит — она смотрела на него!

Это кричал рыжий парнишка, висящий на подножке конки и с огромной сумкой с газетами через плечо.

По брусчатке стучали копыта — пролётки одна за другой проносились мимо пешеходов, рядом неслись аэромобили, и извозчики ругались с шофёрами так, что приличные дамы отворачивались. Свежие газеты расхватывались, как свежие пирожки. Всё было, как обычно.

И вдруг будто бы все замерли, остановились и подняли головы, уставившись в небо. Анна Павловна с Лизой сделали то же самое.

Сначала послышался едва уловимый гул, вроде того, что мог бы издавать огромный пчелиный рой, а потом на фоне утреннего неба появился эфирный корабль. Серебристый корпус блестел в лучах солнца, слегка покачиваясь, как будто он плыл по невидимому течению. По краям выступали лёгкие изогнутые руны — одни светились белым, другие медленно переливались синеватым, словно глубинное пламя струилось по ним изнутри. Вдоль обшивки шли полосы Имперского герба.

Дети на мостовой принялись кричать и размахивать руками, взрослые вооружились моноклями, а кое-кто стал размахивать шляпами, котелками и кепи, приветствуя эфирный корабль. Женщина у газетной лавки прошептала:

— Это же "Аврора Второго класса", императорский разведчик. Не видела его с прошлого парада.

Плавно, почти беззвучно, корабль пересёк траекторию Казанского собора, задел эфирным следом одну из голубиных стай и продолжил движение на юго-запад — к району академических кварталов.

— Летит на испытания, — деловито заметил прохожий с портфелем. — У них там сегодня эфирный полигон за Стрельной.

И снова всё вернулось в привычный ритм: продавец семечек принялся зазывать покупателей, парочка гимназистов перебежала дорогу, аэромобиль едва не сбил почтальона. Но у всех — хоть на миг — остался тот тонкий налёт ощущения, будто они прикоснулись к чему-то чудесному, большому и важному. Даже если всего на пару минут, но тем не менее…

Глава 2

Мастерская мадам Ламановой располагалась на втором этаже старого дома с колоннами, у самой Мойки. Вывеска была скромная — "Дамское платье. Н. Ламанова. Поставщик Двора", — а в самом салоне всё говорило о вкусе, деньгах и нехватке времени.

Сразу от входа пахло лавандой и крахмалом. Анна Павловна и Лиза, в сопровождении встретившей их горничной, прошли по коридору, миновали гостиную и достигли внутренних комнат. Две портнихи колдовали над манекеном, одетым в шёлк, держащийся на булавках, юркая помощница бегала с лентами и нитками туда-сюда, а в углу на пуфе скучала девица в сорочке и корсете с выражением обречённости на лице. Видимо, тот шёлк на манекене предназначался ей.

Анна Павловна Воронцова вошла уверенно, будто навещала старую подругу — хотя вид у неё был настороженный. Лиза поспешила за ней, сжимая в руках перчатки и мысленно уговаривая мать: только бы не начала гонорИть…

Горничная предложила им присесть. Где-то через четверть часа, когда Анна Павловна уже начала нервничать, к ним вышла хозяйка – Надежда Петровна Ламанова.

— Мадам Ламанова, здравствуйте.,— Анна Павловна склонила голову, как дама, которая не сомневается в том, что её узнают.

— Простите, без записи мы не принимаем, — отозвалась мадам, даже не взглянув.

— Я пришла по рекомендации баронессы Эрнестины фон Штраль, — добавила Анна Павловна, выделяя имя.

Мадам подняла взгляд. Зажмурилась. Вздохнула.

— Ах… Эрнестина. Конечно. Но… даже для неё — слишком поздно. Бал дебютанток через четыре дня. Все мастерицы заняты. Да даже если и были бы свободны. Четыре дня на бальное платье! Немыслимо!

— Я понимаю. Мы просим самое скромное. — Анна Павловна натянуто улыбнулась. — Главное, чтобы прилично. Девочка — дебютантка, приглашение пришло из Императорского дворца.

— Вот как, — мадам смерила Лизу взглядом, — выкраивать новое — нет времени.

— Может быть, вы… - начала было Анна Павловна.

— Могу предложить только одно платье, - прервала ее Ламанова. – От него отказалась княжна Голицына. Оно ей чем-то не подошло, - с выражением крайнего изумления произнесла мадам мастерица. – А еще она смела что-то говорить про мой характер… Ее Императорскому Величеству мой характер подходит, а ей – нет, - Ламанова хмыкнула и посмотрела на Лизу. – Вашей дочери, впрочем, это платье может подойти. Разумеется, с некоторыми доработками.

— Отказались? — хмуро переспросила Анна Павловна. — Платье, от которого отказались? А если Голицына его узнает?

— Не узнает, - отрезала Ламанова. – Она не поняла ни фасона, ни убора!

— Всё равно сомнительно, — замялась Анна Павловна.

— Я хочу его примерить, — неожиданно сказала Лиза.

Анна Павловна повернулась к ней:

— Но, дорогая! Мы сюда не просить пришли! Ты не можешь пользоваться чьими-то… Чьими-то… - Анна Павловна хотела сказать «обносками», но стрельнула глазами на Ламанову и поостереглась.

—Мадам Ламанова великая мастерица, - неожиданно сказала Лиза. – Быть может, это мой единственный шанс получить платье от нее. Я хочу примерить, - прибавила она упрямо

Анна Павловна вздохнула, Ламанова одобрительно хмыкнула, кивнула головой и кинула куда-то в воздух:

—Несите!

И тут же куда-то побежали девушки, чем-то зашуршали, зашумели и через четверть часа Лиза уже стояла на подиуме перед тройным зеркалом.

Платье было из нежнейшего молочно-розового шёлка, с изумительной вышивкой чернью и серебром по корсажу и длинным воздушным шлейфом, похожим на лёгкое облако. Оно обнимало талию, подчёркивало линию плеч и освещало лицо. Лизе вдруг показалось, что она стала в нём не кем-то другим — а, наоборот, наконец-то стала самой собой.

Анна Павловна медленно поднялась со стула.

— Ох…

— Оно создано для вас, мадемуазель, — заметила мадам, донельзя довольная увиденным. — Значительно лучше, чем на Голицыной… Хотя и той.. было неплохо… - сквозь зубы процедила она. – Только линию плеч подкорректируем и чуть укоротим по подолу. Завтра к полудню будет готово.

— Цена?.. — спросила Анна Павловна, уже зная, что ответ её расстроит.

Мадам написала на карточке сумму — потом, поколебавшись, зачеркнула и написала другую, на треть ниже.

— Эрнестина, так уж и быть. И девочка у вас… умная. Не спорит понапрасну и ценит работу мастера.

— Лизок, ты слышишь? — нежно проворковала Анна Павловна.

-Благодарю вас, Надежда Петровна, - с чувством ответила Лиза.

Ламанова снисходительно улыбнулась.

-Ну-с, приступим…

Через два часа, в течении которых Лиза стояла, как вкопанная, а мастерицы во главе с Ламановой крутились вокруг нее, они вышли в обветренный петербургский день с лёгким головокружением: от шёлка, от красоты, от скидки и от предвкушения.

— Только никому не говори, — шепнула мать. — Ни слова про княжну и про платье!

— Я и не собиралась, — спокойно ответила Лиза. — Пусть думают, что сшито по заказу.

—Интриганка! – легко рассмеялась Анна Павловна.

—Я учусь у вас, маменька, - ответила Лиза с улыбкой.

—Ну вот… Университет… Двор! Император! Царевич… - благоговейно шепнула Анна Павловна. – То, что тебе и нужно, дорогая!

Салон рекомендованного тетушкой Эрнестиной куафёра располагался в боковом флигеле при торговых рядах на Невском. Над дверью висела позолоченная вывеска: «Мсье Рауль. Высшая парикмахерская школа. Париж – Санкт-Петербург», а в окне, рядом с выставленными щипцами и пудрами, красовались гравюры с причёсками мадемуазель Сюзанны де Мертейль, великой трагической актрисой современности, и великой княгини Марии Павловны.

Внутри пахло лимонным маслом, духами с фиалкой и чуть заметно — обожжённым волосом. Кресел было всего три, и все заняты: одна дама дремала, склонившись к зеркалу, второй полировали ногти, третьей вили фантастические локоны в стиле le papillon dramatique.

Анна Павловна остановилась у входа и решительно сказала:

— Мы к мсье Раулю. По делу. Срочно. От баронессы Эрнестины фон Штраль.

Пока девица-ассистентка бегала за хозяином, Лиза рассматривала столик с баночками: «Пудра с розой», «Воск для усов с аурой крепости», «Укрепляющая настойка из хвоща для роста волос», «Духи Ночная фиалка». Вдруг ей показалось всё это таким смехотворным, вся эта беготня по мастерским… Но тут она вспомнила про платье и решила, что все-таки красивое платье – это красивое платье. От него бы она не отказалась.

Мсье Рауль явился лично: высокий, гладко выбритый, с лентой во фраке и запахом фиалки, окружавшим его, словно облако.

— Мадам Воронцова? Слушаю вас. Только быстро, прошу, неделя — кошмар. Все хотят быть красивыми одновременно.

— Мы не «все», — холодно ответила Анна Павловна. — Мы — от баронессы Эрнестины фон Штраль. У моей дочери приглашение на бал дебютанток. Императорский двор. Нужно заключить договор на причёску утром в день бала.

Рауль вскинул бровь, медленно посмотрел на Лизу.

—Душечка! Мон дьё! Да на этот бал записывались за шесть месяцев! За год! А тут – четыре дня!

-Мсье Рауль! Да, я понимаю, что ситуация сложилась сложная, но господа баронесса уверила меня, что вы справитесь! – твердо объявила Анна Павловна.

Мсье Рауль посмотрел на Лизу, помолчал, потом отверз уста:

— Хмм… лицо интересное. Не банальное. Брови хорошие. Это радует.

— Причёска должна быть сдержанной, но модной. — Анна Павловна поправила перчатку. — И обязательно с закреплением — чтобы держалась до самого вечера.

— Ну конечно. Я же не шарлатан, — надулся Рауль. — Хорошо. У меня есть время утром. Я пришлю ученика на подготовку, сам подойду к девяти. Где вы живёте?

— Гороховая улица, дом Штенберга, квартира шесть.

Мсье Рауль достал расписной бланк, на котором парижские купидоны держали в руках расчёски и ленты, и быстро его заполнил:

Клиент: Елизавета Воронцова

Повод: Бал дебютанток

Услуга: причёска «a la muse aerienne» (вариант обсуждается)

Дата и время: 14 апреля, с 8:00

Цена: по договору, скидка по рекомендации Эрнестины фон Штраль

— Вот, — он передал Анне Павловне бланк. – Извольте.

—Благодарю, та сдержанно кивнула.

А мсье Рауль продолжил, глядя на Лизу.

— Вам не подойдёт papillon или ondee romantique. Слишком театрально. Я вижу вас в строгом греческом стиле, и с жемчугом. У вас прекрасная линия шеи. Мы подчеркнём её.

Лиза согласно кивнула, она чувствовала, как с каждым шагом бал становился всё ближе и всё реальнее, он переставал быть химерой, а она – перестала бояться, что опозорится. Конечно, она не имела опыта выхода в свет, но… но ведь это же бал дебютанток, верно?

— До встречи, — сказал Рауль. — И постарайтесь не пить лишнего чаю на ночь. Отёки портят даже мой труд.

— Мы обойдёмся водой, — невозмутимо ответила Анна Павловна и, взяв дочь под руку, вышла с видом победительницы на парижском аукционе.

На улице, ловя экипаж, она шепнула Лизе:

— Всё, теперь точно: у тебя будет самая лучшая причёска на этом балу. Даже если ты там никому не приглянешься — зато выйдешь comme il faut. Это как выигрышный билет на всю жизнь!

— Спасибо, мама, — искренне ответила Лиза. – Но, наверное, мсье Рауль не мне одной будет делать причёску.

—Да, не одной тебе! Но ты ему понравилась, а, значит, он особо постарается для тебя. Уж поверь моему опыту!

Галантерейная лавка “Братья Фроловы и Ко” на Малой Садовой была знаменита на весь Петербург — не столько ассортиментом, сколько приказчиком Василием Игнатьевичем, человеком ловким, остроумным и неизменно вежливым, независимо от происхождения покупателя.

— Добро пожаловать, дорогие дамы! — распахнул он двери, заметив знакомый силуэт Анны Павловны. — Сегодня из Парижа приехали новые французские туфельки — белый атлас, жемчуг, ришелье. Есть и еще кое-что, только для тех, кто понимает. Ну и тем, кто идет на бал дебютанток, скидка.

— А как вы узнали, что мы идём на бал? — прищурилась Анна Павловна.

— По походке, мадам. Те, кто идёт на бал, идут не просто вперёд — они направляются в судьбу, - с поклоном ответил Василий Игнатьевич.

— Ага, — пробурчала Лиза, — в судьбу, но желательно в удобной обуви.

— Вот с этим — к нам, — важно сказал Василий Игнатьевич. — Прошу сюда. Что за ткань?

— Вот, — Анна Павловна аккуратно развернула отрез. — Нужно в тон. Без блестящих страз и этих… штучек.

— Понимаю-с, — хихикнул приказчик. — А туфельки найдём поскромнее. Девушка у вас статная, ножка — судя по взгляду — тридцать шестой?

— Тридцать шестой с половиной, — сказала Лиза.

— Тем более. Наденете — и вы забудете, что на каблуках. Хотя кавалеры — не забудут.

Он исчез в подсобке и через мгновение вернулся с тремя коробками. Вынул из них туфли, разложил аккуратно.

— Вот эта модель — amour discret. Атлас, тонкая лента, мягкая подошва. Прямо из Лиона. Вот эти — с небольшим каблучком, если мадам вдруг волнуется за рост кавалера. А эти — из разряда «шик без крика».

Лиза примерила вторые.

— Удобные…

— Я знаю своё дело, мадемуазель, — торжественно пообещал Василий Игнатьевич. — Весь бал будет ваш. А теперь — чулки?

— Только не с цветами, — строго сказала Анна Павловна.

— Конечно, мадам, тем более, цветы нынче не в моде, нынче в моде стрелки. Вот, прошу: тонкий батист, французская вязка, вшитая резинка, никаких подвязок — современность, мадемуазель, наступает с пятки.

— И сумочка, — сказала Анна Павловна, перебирая небольшие ридикюли. — Но никаких жемчужных подвесок — мы не на оперу.

— А зря, — вздохнул приказчик. — С жемчужными подвесками вас бы точно заметил младший принц.

Анна Павловна фыркнула.

— А если он не заметит? — спросила Лиза, улыбнувшись.

— Тогда заметит старший, — подмигнул Василий Игнатьевич.

После суеты, примерок и оплаты, получив аккуратно упакованные покупки, Анна Павловна вздохнула с облегчением:

— Ещё шляпку — и всё. Мы почти готовы!

— Почти… Осталось только обмануть весь Петербург, - устало пробормотала Лиза.

— Или очаровать его, — сказал Василий Игнатьевич, провожая их. — Но это уже зависит от вас, мадемуазель.

Шляпная мастерская мадам госпожи Непперстрем находилась в двух шагах от Невского, в тихом переулке, где из витрин смотрела прохожих заморская роскошь. Над дверью висела изящная вывеска, увитая золотыми лентами: "Chapeaux de Grace — М. Непперстрем, поставщик двора".

— Только шляпки? — спросила Анна Павловна на входе, как будто ждала услышать, что тут ещё торгуют секретами счастья. Впрочем, за те цены, что тут были выставлены, могли бы и торговать.

— Только шляпки, мадам, — прозвучал уверенный женский голос.

Из-за ширмы вышла сама мадам Непперстрем: высокая, тонкая, с изысканной сединой у висков, в платье цвета чернильного облака. Смотрела она на них оценивающе, как аптекарь на редкий ингредиент.

— Мне рекомендовала обратиться к вам кузина, баронесса Эрнестина фон Штраль, — уверенно произнесла Анна Павловна, кивнув хозяйке.

— И мадам Ламанова рекомендовала вас. Мы только что от неё. Вот отрез ткани — для шляпки к платью на бал дебютанток.

— Ах, бал, — протянула мадам.

Она посмотрела на Лизу с тем профессиональным интересом, который бывает у ювелира, разглядывающего необычный камень.

— Интересный овал лица. Лоб чистый. Уши не торчат. Это многое упрощает.

— Моя дочь – красавица, — не выдержала Анна Павловна. – При чем тут уши?

—Это профессиональное, - мадам Непперстрем снисходительно посмотрела на Воронцову.

—Вы успеете изготовить шляпку?

— Время, мадам, нынче на вес золота. Но для Ламановой… и фон Штраль… — мадам Непперстрем сделала паузу, драматично прикрыв глаза, — я постараюсь. Одна ночь и две пары рук — и шляпка будет. Простая, но со вкусом. Слишком роскошное украшение — и платье поблёкнет. А тут, — она потрогала ткань, — шёлк сам за себя говорит.

Лиза стояла смирно, пока с неё снимали мерки. Помощница шляпницы с мягкими руками и рассеянным взглядом что-то бормотала по-французски, перебирала ленты и записывала в блокнот.

— Пёрышко вам не пойдёт, будет кокетливо, — постановила мадам. — Лучше немного тюля, асимметрия и лёгкий акцент на правом виске… Так-так…

Лиза кивнула, почти не дыша. Ее завораживали слова мастерицы, ленты, движения рук…

— Завтра после обеда, — подвела итог мадам Непперстрем. — Только лично. Жду на примерку.

Наконец, Анна Павловна и Лиза вышли из мастерской на улицу и, наконец-то, выдохнули.

— Успели, — сказала Анна Павловна, поправляя вуаль. — Всё. Теперь, слава всем святым, можно ехать домой. Если ты на балу не встретишь своего принца — это будет уже не моя вина.

— А если встречу? — тихо усмехнулась Лиза.

— Тогда это будет полностью моя заслуга, — фыркнула мать, но взгляд её вдруг потеплел. — Ты у меня славная, Лизонька. Ну, хоть бы он оказался с состоянием!

И они, уставшие, довольные, немного пьяные от чувства, что самое сложное на сегодня уже позади, взяли экипаж и поехали домой.

Оказавшись у себя в комнате, Лиза наконец-то выдохнула. Немного посидев в кресле и поболтав ногами в воздухе, она посмотрела на коробки с покупками. Новые туфли! Лиза встала, подошла к коробке и осторожно подняла крышку, будто боялась вспугнуть волшебство. Розовый атлас на мягком каблучке, тонкие ремешки, нежная отделка — они и правда были как сон.

— Ну, здравствуй, мечта, — пробормотала она, ставя одну туфельку на ладонь, словно игрушку.

Надо примерить! Лиза осторожно надела туфельку… Точно по ноге! Лиза прошлась по комнате туда-сюда. Ничего не жмёт, не натирает, сама походка в них становится изящнее. Лиза сняла туфельку, положила в коробку.

В этот момент в дверь тихонько постучали.

— Можно? Это я, Глаша, — раздался знакомый голос.

— Заходи, Глафира, — улыбнулась Лиза, стягивая туфельку.

Глафира вошла с подносом: чай, сахар, молочник, печенье на тарелке.

— Ох, Лизавета Петровна, ну и красота же! — выдохнула она, увидев туфли. Поставила поднос, аккуратно вытерла пальцы о передник и наклонилась поближе. — Можно я?..

— Конечно, — кивнула Лиза, довольная.

Глашка подхватила одну туфельку и нежно провела пальцами по шелку, будто боялась испортить.

— Как сливки, ей-Богу. Лёгкие такие… А подошва — посмотри-ка! — Она наклонилась, прищурилась, оценив. — Умно сработано. Тонко. Но мой Вася, вот честно, сделал бы не хуже.

Говорю не от хвальбы, а по делу.

— Не сомневаюсь, — рассмеялась Лиза. — У него золотые руки. Я помню, как он перчаточную застёжку подчинил!

— То-то же, мой Вася мастер – золотые руки, — Глафира выпрямилась, с деланным безразличием поставила туфлю обратно. — Так-то мы, может, не по французским лавкам ходим, но своих мастеров тоже уважаем.

Она вдруг покраснела, поправила передник.

— Вот чай крепкой заварки. Я сахар положила, как вы любите. У вас щеки прямо горят, Лизавета Петровна! Небось, примеряли?

— Примеряла, — призналась Лиза, вздохнув. — Как будто на чужую жизнь смотрю. Чудную, с балами и кавалерами, где все говорят только комплименты и танцуют.

— А вдруг — ваша она, эта жизнь? — Глафира подмигнула. — Кому как, а мне-то что — я свою жизнь с Васей и так уже нашла. А вот вам — надо разбираться. С такими туфлями, глядишь, и принц под руку подвернётся.

— Ну нет, — рассмеялась Лиза. — Не верю я в это! Где я, и где принц.

— Ну, может принц вам и не пойдет, а вот царевич… - Глаша подмигнула хозяйке.

Лиза рассмеялась и налила себе чаю.

— Спасибо, Глаша. Ты у меня как фея.

— Да ну, какая я фея? Чай, в переднике фей не бывает!

— Фей в чем только не бывают, - ответила Лиза.

—Ну, пойду я… дел много, - Глаша деловито засуетилась и вышла из комнаты, а Лиза осталась думать и немножечко мечтать.

Глава 3

И вот ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ настал!

День БАЛА ДЕБЮТАНТОК!

В этот день, казалось, сама природа благоволит девушкам. С утра светило яркое солнце, но было совсем не жарко, потому что легкий ветерок остужал воздух. Балу, который должен был открыть летний сезон, благоприятствовало абсолютно всё: и освежающий бриз с Невы, и ясное небо, и настроение людей. Все, даже те, кто не имел шанса попасть на ал, обсуждали его. Газетчики бегали по улицам с криками.

—Бал дебютанток! Лучшее светское событие сезона!

—В каких туалетах будут дамы? Только у нас! Вы будете первыми, кто увидит! Тайные фотографии из салона модистки Л.!

—Лучшие прически этого бала! Кто выиграет? Голицына или Шувалова?

Конечно, газеты раскупались, особенно дамами и девицами, и тут же их листали, охали, ахали, делились впечатлениями и уверяли друг друга, что вот ОНИ БЫ такого платья не надели и придумали бы что—то получше!

Наемный аэромобиль, который должен был доставить мать и дочь Воронцовых на бал, прибыл ко входу Зимнего дворца почти точно по времени – ровно за четверть часа до начала бала. Глянцевая чёрная обшивка, позолоченный герб прокатной фирмы на борту, мягкий шелест посадочных стабилизаторов. Внутри было чуть душно — аромат духов Анны Павловны смешался с озоновым привкусом эфирного двигателя.

— Ну и запах, — пробормотала Лиза, пытаясь не испортить прическу, наклоняясь к окну. – Мама, это ужасно… Что—то мне перестали нравиться аэромобили, а ведь они казались мне чуть ли не совершенством…

— Запах статуса, — отрезала мать. — Ты лучше вспомни, сколько мне пришлось выслушать, прежде чем твой отец дал на него деньги.

Лиза вспомнила. Отец ходил по квартире с газетой, бурчал, что “можно и на обычном экипаже, мы не в цирк едем”, и что “зря вы все эти балы затеяли, лучше бы за учёбу взялись”. Но в итоге — дал. Как всегда. После небольшого спектакля с обмороком, угрозами “лишиться последнего шанса” и упоминанием кузины Эрнестины.

Теперь аэромобиль мягко опустился перед парадным входом, и Лизе стало не до запахов.

Зимний дворец сиял огнями, как будто сама Империя решила показать, что умеет блистать, когда захочет. По подъездной аллее подъезжали один за другим автогиппокары с мерцающими псевдолошадьми, паромобили с дымящимися трубами, аэрогондолы, зависающие на секунду перед посадкой, и даже один — единичный — имперский ступалец, высокий, неуклюжий и невероятно дорогой. Из него, с видом, достойным королевы, спустилась девица с таким длинным, и таким задранным носом, что Лиза не удержалась и хихикнула.

—Да уж, хотя это и «ходячий шкаф», но признаю, что появиться на балу в ступальце — это заявление! – воскликнула Анна Павловна, обернувшись к дочери. – Что это за девица? Я плохо вижу…

—Мама, я ее не узнала, — ответила Лиза, которая действительна не узнала важной девушки, за которой не менее важно шла сопровождавшая ее дама.

Все экипажи блестели, гудели, сияли и содержали в своих недрах девушек в великолепных платьях, с шлейфами, перчатками, сумочками, в шляпках и со взглядами одновременно испуганными и упоёнными. Каждую сопровождали — кто мать, кто тётка, кто две тётки сразу. Некоторые приехали с отцами, строгими и молчаливыми, в парадных мундирах. Несколько — с братьями, явно раздражёнными тем, что их вытащили “на девчачье шоу” (ну, тут они явно лукавили, где, как не на Балу дебютанток можно приглядеть себе невесту?). И все неумолимо двигались к парадной лестнице.

Парадная лестница Зимнего дворца казалась бесконечной. Мраморные ступени, изогнутые перила, огненные факелы в позолоченных чашах – дань традиции – и шелест шлейфов. Лиза поднималась, не оглядываясь и страшно волнуясь. В какой—то момент она почувствовала, как мать крепче сжала её руку.

— Не сутулься. Иди медленно, — шепнула Анна Павловна дочери. – И повыше задирай нос, — хихикнула она вдруг, как девчонка, вызвав на лице Лизы недоуменную, но радостную улыбку.

В верхнем вестибюле, под сводами, украшенными позолоченными пальмами и сфинксами, их встретил дворцовый распорядитель — старик с лицом сфинкса.

— Воронцова Елизавета Петровна? Добро пожаловать, — важно кивнул он, поводя рукой направо и указывая им путь, которым им надлежит следовать.

Лиза заметила, что кому—то распорядитель, как и им, указал направо, а кому—то налево.

—Мама, отчего так? – шепнула Лиза.

—Разводят потоки, чтобы все вместе не толпились. Все идем в Белый зал, не волнуйся!

Белый зал, он же Танцевальный, оказался не просто залом — миром. Пространство делилось на три части — каждая чуть иная по свету, по звуку, по настроению. Стены и арки были как ожившие гравюры: золотисто—белый орнамент играл под светом десятков ажурных люстр, на которых дрожали гирлянды свечей. Тени от них ползли по рельефам: вот богини искусства, вот Аполлон с лирой, вот ряды музыкальных ангелов с трубами.

В сводах шепталась музыка — струнный оркестр, спрятанный за колоннами, начал с увертюры, мягкой, как первое прикосновение руки в танце. Девушки входили в зал по—разному: кто несмело, кто — как на сцену.

Анна Павловна выпрямилась ещё больше — так, будто это она, а не Лиза, собирается танцевать первый в жизни вальс.

— Смотри под ноги. Не влюбляйся в первого, кто подаст руку. И улыбайся не всем — только тем, кто достоин, — инструктировала она дочь.

Лиза ничего не ответила. Она смотрела на зал, на девушек в великолепных туалетах, на вспышки ламп и на высокие окна, за которыми темнел вечерний воздух Петербурга и радовалась, что выглядит не то, что неплохо, а очень, очень хорошо!

Лиза заметила, что все девушки были в шляпках. Конечно, это были совсем не те шляпки, в которых прилично ходить по улицам. Скорее, это были украшения, как знак статуса, богатства и вкуса хозяйки. Кто—то гордо нес на голове тюрбан, кто—то – целую оранжерею. У самой Лизы, как и обещала мадам Непперстрем, на голове было нечто особенное: маленькая полукруглая шляпка, едва прикрывавшая затылок и чуть сдвинутая направо, что придавало Лизе вид немного озорной и даже лихой. Шляпка сама была сделана из того же шелка, цвета розовой зари, из которого было сделано ее платье, украшена она была черным кружевом и черным тюлевым бантом – небольшим, но очень кокетливым. Бант крепился жемчужиной. А сама шляпка держалась на голове волшебством. На самом деле, волшебством! Магией, с которой работала мадам Непперстрем.

Лиза посмотрела в окно: где—то далеко, в небе, проходил эфирный корабль — как знак того, что впереди не просто вечер, а целая новая жизнь.

В зале становилось всё шумнее. Музыка плавно перешла во что—то более бравурное, и дамы в перчатках начали оживлённо переговариваться, подталкивая дочерей локтями: «встань ровнее», «улыбайся», «чуть—чуть вперёд». Лиза стояла у колонны, чувствуя, как от волнения холодеют пальцы в перчатках.

Анна Павловна огляделась, приподняла подбородок — и тут же заметила знакомое лицо.

— Господи, это же Агриппина Львовна! — прошептала она. — Мы с ней вместе учились. До сих пор на меня обижается, что я не позвала ее на свадьбу. А как бы я ее позвала, если она – княгиня, а я – это я… — с разочарованием прибавила Анна Павловна.

К ним подошла дама в жемчужно—сером платье с жабо, заколотым жемчугом, и огромными жемчужными серьгами грушевидной формы в ушах — очень правильная, очень спокойная... Одним словом – великолепная. С ней подошла худая, чуть испуганная девица с родинкой у глаза.

— Аннушка? — изумлённо прошептала дама. — Аннушка Глебова, ты ли это?

— Грушенька! — воскликнула мать Лизы с наигранной теплотой, и локтем незаметно подтолкнула дочь вперёд. — Как рада я тебя видеть! Только я нынче не Глебова, я Воронцова, ты помнишь?

—Ах, дорогая, конечно! Конечно, — Агриппина Львовна улыбнулась. – А кто же это рядом?

—Моя Лизонька.

— Ах, какая... высокая. Не в мать, должно быть?

— В отца, вся в отца. А это кто с тобой?

— Моя Варвара. Девица умная, но скромная и играет на фортепиано. И — между прочим — уже и женихи есть. Представьте, девочки, мы вместе когда—то учились в Институте, — прибавила Агриппина Львовна, посмотрев на дочь и Лизу.

Лиза и Варвара поочередно сделали книксены и принялись разглядывать друг друга в упор. Варвара сделала кислое лицо – ей Лиза не понравилась. А Лизе было всё равно. Между тем, матери их вполне дружески щебетали ровно до тех пор, пока неожиданно не появилась ещё одна их общая знакомая — дородная, румяная, в чернильно—синем платье и с неожиданно меховой горжеткой на плечах и шелковым тюрбаном на голове.

— Анна Павловна! Как ты изменилась! – воскликнула дама. – Агриппина Львовна, рада вас приветствовать. Мы с мужем только что из Варшавы, он теперь в транспортной комиссии. Прибыли, а тут – бал, вот и решили дочь показать. А у вас?.. – дама была одышлива и запыхалась, пока проговорила свою фразу.

—Благодарю, Лидия Тимофеевна, все в порядке, — ответила Агриппина Львовна.

Дородная дама повернулась к Анне Павловне:

—Ну, а вы—с? Мы с вами не виделись лет… тридцать?

— Всего лишь двадцать, дорогая, — ядовито улыбнулась Анна Павловна. – Но, да, будто вечность прошла. Мой Петр Васильевич в министерстве, — деловито прибавила она. — А где же ваша дочка? Где дебютантка?

Лидия Тимофеевна фыркнула, дамы обменялись улыбками — из тех, что держатся на лице ровно секунду, и махнула рукой. Тут же к ним величаво подплыла та самая носастая задавака, что вышла из имперского ступальца.

Анна Павловна многозначительно засопела и ткнула пальцем Лизу в поясницу, дескать, вот это кто!

—Моя дочь Евдоксия Ардалионовна, — важно сообщила Лидия Тимофеевна.

—Елизавета Петровна, — с необыкновенным достоинством, неожиданно для самой себя представилась Лиза и в упор посмотрела на наглую гордячку.

Та поджала губы, презрительно осмотрела Лизино платье и, еле открывая рот, ответила:

—Весьма приятно…

Девицы поприветствовали друг друга книксеном.

—Варвара Николаевна, — это Агриппина Львовна представила свою дочь.

Варвара была удостоена большего благоволения от Евдоксии. Та даже предложила ей руку, что—то шепнуло на ухо и парочка отошла в сторону.

—Ну, пусть посплетничают, — сказала Лидия Тимофеевна. – А вам, верно, скучно, милая, — с притворным участием обратилась она к Лизе.

—О, ничуть, — весело ответила та.

—Да, понимаю… Всё в новинку… Вы же никогда не были в свете, — не оставляя попыток уязвить, ответила Лидия Тимофеевна.

—Как и все дебютантки, полагаю, — ответила Лиза, не обращая внимания не покрасневшие щеки матери.

Агриппина Львовна рассмеялась:

—Ай, браво! Ай, молодца, душенька!

Это замечание заставило Анну Павловну воспрянуть и с гордостью посмотреть на дочь, а Лидию Тимофеевну прикусить язык.

Агриппина Львовна взяла Лидию Тимофеевну под руку, поклонилась Воронцовым и увела зловредную особу куда—то в сторону. А Воронцовы принялись бродить по залу. Анна Павловна дрожала и переживала, ужасно нервничала и говорила всякие гадости про Лидию Тимофеевну, встреча с которой выбила ее из колеи. Потом были встречи с другими знакомыми по институту и по давнишним выходам в свет Анны Павловны.

После очередной волны комплиментов и сдержанных «как поживаете», Анна Павловна наклонилась к Лизе и зашептала:

— Вот эта — Пелагея Константиновна — в институте за мной списывала, теперь жена директора бумажной мануфактуры. А та, в горжетке, которая Лидия, закончила институт с характеристикой «безнадежна»! Да, представь себе! Уверена, что ее Евдоксия – надо ж, какое имя! – такая же, как и мать! Зато замуж как удачно вышла… — непоследовательно заметила Анна Павловна. — А я была парфетка, среди первых, и с шифром окончила институт. Да вот…

Анна Павловна посмурнела лицом.

—Зато у тебя есть я, — сказала Лиза.

—Да, это точно, — Анна Павловна улыбнулась. – Но что мы с отцом можем тебе дать?

—Вы уже все мне дали, а уж дальше я сама справлюсь, — твердо сказала девушка.

—Если бы все было так просто…

Лиза чуть улыбнулась. Всё это было почти театром, но — с настоящими декорациями и настоящими ставками на удачу.

В этот момент по залу прокатилось волнение. Музыка сменилась торжественной увертюрой, и все головы повернулись к центральному входу.

В зал вошла императорская семья.

Первым ступал великолепный император Александр Николаевич, статный, в парадном мундире с тёмно—красной орденской лентой, сдержанный и спокойный, как будто в зале находились не сотни человек, а лишь он и его семья.

Рядом с ним — императрица Мария Федоровна, прямая, невероятно элегантная, с уверенной улыбкой женщины, которой принадлежат и вечер, и город, и огромна страна. На ней было надето совершенное в своем великолепии платье из атласа цвета топленого молока, отделанное по корсажу и юбке прозрачным кружевом, с вышивкой серебром по подолу, в бриллиантовой с жемчужными каплями диадеме и с жемчужным колье, которое несколько раз обвивало стройную шею императрицы, а потом длинной нитью спускалось на грудь. На руках ее были парные жемчужные браслеты, а в ушах – серьги с огромными бриллиантами в форме вишен.

—Они не в мочках держатся, — шепнул кто—то из дам за спиной Лизы, — а специальными крючочками цепляются за само ухо.

—Еще бы, какая мочка выдержит… – ответили на это тонким, дрожащим от зависти голоском.

За венценосными родителями следовали цесаревич Александр Александрович с молодой супругой Александрой Фёдоровной, утончённой и чуть смущённой, одетой элегантно и видимо очень просто, но богато. Они держались за руки. Видно, что супруги, которые поженились всего полгода назад, друг друга любят. Цесаревич заботливо посмотрел на жену и поправил ажурную шаль на ее плечах. Дамы в зале слаженно и завистливо вздохнули.

Следом шли три царевны: Ольга, старшая, в тёмно—золотом, строгая и неприступная, обручем из жемчуга в волосах, Елена, ровесница Лизы, с живыми глазами и очаровательными манерами, в ослепительно белом наряде, с серебряной диадемой, украшенной лишь единственной жемчужиной, что свисала на лоб царевны, и Анна, младшая, в платье, сияющем, как утренний иней в январе. Царевне Анне не было еще и 17 лет, а потому украшений она не носила.

Но больше всего взоров устремилось на младшего царевича — Алексея.

Высокий, светловолосый, с лёгкой улыбкой и выразительным взглядом. Он был в мундире, как брат и его венценосный отец, и выглядел безупречно. Он с улыбкой оглядывал зал и все с ответными улыбками смотрели на него.

— Это он, — прошептала Анна Павловна, почти не дыша. — Царевич Алексей, — в ее устах это прозвучало чуть ли не благоговейно. — Говорят, он сам решил быть на этом балу. Захотел выбрать себе невесту сам. Не по династическим соображениям, понимаешь?

— И что, он будет танцевать? — спросила Лиза, чувствуя, как сердце забилось чуть ли не в горле.

— А ты как думала? — шепнула мать. — Конечно!

В зале все слегка склонились в знак приветствия. Императорская семья прошла вдоль зала, музыканты перешли к вальсу. А в воздухе уже витало напряжение: сейчас начнётся главное.

Император Александр Александрович шагнул вперёд, величественно поднял правую руку, затянутую в тонкую белую перчатку. Оркестр затих и готовился начать полонез, первой должна была пойти чета наследников — цесаревич и цесаревна. В зале началась суета, кавалеры разбирали заранее приглашенных дам. Лизу никто не пригласил и она ужасно переживала.

И вдруг — какое—то движение, заминка.

К императору быстро подошёл мужчина в черном мундире с серебряными галунами — это был директор Инженерной академии, профессор Острожский. Его в лицо знала вся империя, ибо портреты Острожского не сходили со страниц имперской прессы. Острожский вежливо склонился перед императором и что—то быстро заговорил. Император опустил руку и устремил на него внимательный взгляд, потом улыбнулся, что—то сказал и кивнул головой.

Лизе показалось, что она услышала императорское: «Значит, вы не шутили?»

И тут — распахнулись двери с восточной стороны зала.

В зал вошли семеро новых лиц, кавалеры, изящные молодые люди, одетые в мундиры Инженерной академии – черные с серебром.

—Какие душки, — нервно и громко шепнула какая—то дама.

Император и вся его семья внимательно смотрел ни вошедших молодых людей. На них стали смотреть и все остальные, и Лиза тоже стала их внимательно рассматривать.

Семеро молодых инженеров двигались ровно, тихо, будто не ступали, а скользили по мрамору. Все — высокие, безукоризненно причесанные, одетые в форменные мундиры, в белых бальных перчатках на руках. Но что—то с ними было не так… Слишком синхронны были их движения. Слишком одинакова осанка. И взгляды — прямые, спокойные, чуть отрешённые. Шестеро были блондины с голубыми глазами, а седьмой – брюнет с темными бархатными глазами. Он отличался от остальных сложением – более изящным, чем у остальных, которые были сложены скорее, как борцы, и шел первым.

— Машины?! — выдохнула какая—то из дам, прикрывая рот веером.

— Это андроиды! — прошептал молодой человек в мундире, стоявший около Лизы, на которого она косилась последние минут пятнадцать в надежде, что он ангажирует ее на первый танец. — В "Вестнике техники" про них писали! Новый проект Острожского!

После этих слов Лиза перестала коситься на соседа и во все глаза уставилась на… андроидов, так он их назвал! Неужели это – не люди? Неужели машины? Но… ведь невозможно различить, она бы никогда не догадалась, если бы тут, в зале, не услышала таких предположений!

Странные молодые люди остановились, поклонились императору и его семье, а потом повернулись лицом к залу, став полукругом, так, чтобы и император видел их лица, и все остальные. Острожский, между тем, сделал шаг вперёд, и все превратились в слух.

— С позволения Вашего Императорского Величества, Инженерная академия представляет новую разработку: серию автономных сопровождающих механических персон, автоматонов или андроидов. Их задача — обеспечить безопасное, предсказуемое и корректное поведение на мероприятиях государственного уровня.

— Танцующие автоматы, — пробормотал кто—то в толпе. — Что же дальше — механические женихи?

Лиза почувствовала, как мать сжала ей локоть.

— Не вздумай подходить к ним, — прошипела Анна Павловна. — Не вздумай! Они просто ужасны, и кто это только придумал на Бал дебютанток… такое…

Император улыбнулся, услышал про «механических женихов».

—Дорогие дамы, милые дебютантки, — сказал он. – Не беспокойтесь, вам ничего не угрожает. Андроиды предназначены лишь для увеселения, сопровождения и защиты. Правильно ли я понимаю, дорогой наш изобретатель?

—Всё верно, — ответил Острожский с поклоном. – Недостаток кавалеров на бале? Вам поможет наш автоматон. Вам надо отправиться за покупками? Он сопроводит вас. Вы едете на собственную дачу за город и побаиваетесь разбойников?

Этот вопрос потонул в легких пересмешках дам и кавалерах, ибо разбойники… ну, право, смешно теперь говорить о них, император навел порядок на дорогах империи и про разбойников уже все давно забыли.

—У вас будет незаменимый спутник, который защитит вас, — с улыбкой продолжил Острожский. – Вам не страшны ни бомбометатели, ни приказчики, заставившие вас скупить полмагазина, ни иностранные дипломаты, задающие каверзные вопросы.

Эта фраза уже заставила громко рассмеяться всех.

—У них есть имена? – спросил цесаревич, оставивший руку супруги и выступивший вперед.

Он с любопытством оглядывал андроидов и, казалось, хотел к ним прикоснуться, но безупречное воспитание удерживало его от сего поступка.

—Их зовут Альфа, Вита, Гамма, Дельта, Эпсилон, Зета и Омега.

Андроиды слаженно поклонились, каждый в тот момент, когда называлось его имя. Тот самый брюнет оказался Омегой.

—Почему Омега? – спросила императрица. – Почему на Ита? Ведь после Зеты идет Ита?

—Ваше Величество, Омега – особый случай, он создан по отдельной технологии. Потому ему дали такое имя, — с поклоном ответил Отсрожский императрице.

—Что же… — произнес император – Полагаю, нам надо объявить, что наши прелестные дебютантки могут выбрать себе в кавалеры кого—то из андроидов. Есть ли те, кто готов? Быть может, кто—то остался без кавалера в первом танце и вот тот самый случай, когда наши андроиды будут незаменимы.

—Верно, верно, — прошелестело в зале.

—Позволю себе заметить, что для шести кавалеров дамы уже есть, — сказал Острожский. – Нескольких особо приглашенных девушек пришли сюда именно с условием демонстрационного танца с нашими автоматонами, — прибавил он.

Все заозирались – что это за особо приглашённые девушки? Оказалось, что это были девушки явно из чиновничьих семей, ибо держались они скованно и одеты были хотя и для бала, но скромно. Они вышли вперёд с натянутыми улыбками, но и с интересом — всё же танец с машиной теперь считался «прогрессивным жестом», а они никогда бы не попали на Бал дебютанток, если бы не этот пресловутый «жребий».

Итак, шестеро блондинов были ангажированы, остался один Омега. Лиза приметила, что его движения были чуть мягче. Поворот головы — не автоматическое движение, пусть и хорошо отлаженное, а живой жест. Он посмотрел на зал, на собравшихся людей и, Лизе показалось, что на мгновение его взгляд остановился именно на ней.

Он был чуть выше остальных, чуть более человечный. Омега. У Лизы защемило в груди: бедненький, как ему неловко, должно быть! И вдруг… вдруг именно в эту секунду Лиза почувствовала странное — не испуг, не интерес, а… узнавание. Как будто она встретилась с кем—то, кого уже когда—то знала — во сне или в прошлой жизни… Это было странное, очень странное ощущение!

Омега стоял, такой одинокий, и ждал.

—Ну, что же… — император повернулся к Острожскому и указал на Омегу.

—Омега, случай особый, - сказал Острожский. – Мы осознанно не выбрали ему девушку. Быть может, кто-то из дам рискнет? Добровольно? В качестве эксперимента?

Девицы шушукались, но никто не решался пойти вперед. Анна Павловна крепко держала Лизу за локоть.

—Я! Позвольте мне, - вдруг, сама не понимая, как, громко сказал Лиза.

Ее мать ахнула и разжала пальцы, все, кто стоял рядом, с удивлением уставились на нее. Император и Острожский посмотрели пристально, испытующе, Лиза покраснела под их взглядами. Цесаревич и его брат смотрели с одобрением, Алексей даже кивнул ей головой, мол, молодец! Царевна Ольга и меньшая – Анна – удивились, царевна Елена и цесаревна Александра улыбались. Остальные гости – шептались, сплетничали, недоумевали. Лиза прокляла свой длинный язык, она не знала, куда деваться от смущения. Но тут… Тут Омега подошел к ней, изысканно поклонился и протянул руку. Лиза положила пальцы на его ладонь.

Император поднял руку в белой перчатке.

— Полонез, — объявил распорядитель.

Цесаревич с супругой составили первую пару, а Лизу с Омегой, к ее вящему удивлению, распорядитель поставил сразу за ними – вторыми, затем пошли прочие и замкнули строй шестеро андроидов со своими дамами.

Бал начался.

— Мир с ума сошёл, — пробормотала Анна Павловна. — Всё, я больше не верю в людей.

А Лиза смотрела на Омегу, пока ноги ее автоматически совершали движения танца, и она поклялась бы, что в его глазах – в глазах андроида – вдруг промелькнуло нечто похожее на… растерянность?...

Полонез окончился. Омега отвел Лизу к матери, поклонился и отошел в сторону. Лиза запоздало подумала, что надо было с ним поговорить, умеет ли он разговаривать? Должен уметь! Но она так стеснялась во время танца всеобщего внимания, которое ощущала спиной, затылком и прочими частями тела, что не осмелилась открыть рта и даже лишний раз посмотреть на Омегу. Она только запомнила, что он высокий, изящный, что у него темные волосы и бархатные черные глаза, длинные пальцы на руках… и всё… очень мало, очень!

Лиза расстроилась, тем более что мать тут же принялась ее ругать.

—Как ты могла! Как? – слышала Лиза трагический голос Анны Павловны. – Ты погубила себя! Теперь никто и никогда…

Но что никто и никогда, Лиза так и не узнала, так как перед ними вдруг оказался один из бальных распорядителей.

— Мадемуазель Воронцова, вы приглашены к царевне Елене для беседы, - объявил он.

Анна Павловна изумленно замолчала.

— К… к кому? — переспросила Лиза, не веря ушам.

— Прошу проследовать со мной, — ответил тот, уже привыкший, вероятно, к подобному проявлению чувств приглашенными.

Лиза посмотрела на мать, у той на глазах блестели слёзы восторга. Распорядитель поклонился Лизе и двинулся сквозь весь зал к императорской семье. Лиза пошла за ним.

Минута, и Лиза оказалась рядом с царевной Еленой, той самой — живой, улыбчивой, с серебряной жемчужиной на лбу. Та неожиданно протянула Лизе руку и тихо сказала:

— Это было очень смело. И очень красиво.

Лиза взяла тонкие пальцы Елены в свою ладонь и сделала положенный реверанс.

—Благодарю вас, ваше высочество! – ответила Лиза царевне.

—Мне бы хотелось, чтобы вы бывали у нас чаще, - ответила Елена. - Вы… необыкновенная и ужасно мне нравитесь!

— Но я обычная, ничего во мне такого нет, - ответила Лиза, покраснев.

—Есть, со стороны виднее.

В этот момент к ним приблизилась цесаревна Александра.

— Он вас не испугал? — с любопытством спросила она. — Омега. Это не было… странно? Или страшно?

Лиза поприветствовала цесаревну положенным реверансом, подала протянутую ей руку и ответила.

— Не страшно, скорее – странно, — честно призналась Лиза. — Но… мне показалось, что он… не просто механизм.

— Вот и я так подумала! — воскликнула царевна Елена. — У него ведь взгляд не как у остальных! Я сразу поняла это!

—Нет, Елена, он андроид, машина. Полагаю, вы ошибаетесь.

—Все равно, - сказала вдруг Лиза. – Мне было так жаль его… Мне показалось, он такой одинокий…

Елена и Александра переглянулись и посмотрели на Лизу внимательно, даже пристально.

— Знаете, я бы хотела видеть вас фрейлиной, — вдруг сказала Елена. — Но мне пока фрейлин не полагается, - досадливо приметила она. – А вот тебе… - Елена повернулась к Александре.

Цесаревна посмотрела на Лизу, улыбнулась и сказала:

—Если вы согласитесь — я с радостью предложу вашу кандидатуру. Тем более, я знаю, в штате фрейлин есть два места. Шувалова вышла замуж, а Мещерскую отправили за границу…

Елена и Александр переглянулись и между ними что-то такое промелькнуло, что Лиза поняла сразу – тайна. Жутко захотелось узнать, какая именно, но… не спрашивать же? Поэтому Лиза ответила:

— Я… Я польщена. И… благодарна. Но… это так неожиданно! Справлюсь ли я?

—Мне кажется, или ваша матушка окончила Институт с шифром? У нее на корсаже, кажется, шифр покойной императрицы Александры, - неожиданно строго произнесла цесаревна.

—Да, вы правы, ваше высочество.

—Думаю, это будет аргументом.

—А вы сами? – спросила Елена. – Вы не учились в институте?

—Я училась в гимназии, - ответила Лиза.

—Ну, это ерунда, - постановила цесаревна.— Привыкайте, дорогая моя, в этой жизни очень многое случается неожиданно.

В этот момент к ним подошёл царевич Алексей. Он был серьезен, как перед военным парадом, и одновременно в его глазах плясал огонёк веселья.

— Дорогая звезда этого бала, - сказал он, - Позвольте мне быть представленным вам, — он слегка поклонился.

Лиза присела в реверансе, обмирая от его слов и от его внимания. Краем глаза она заметила, как все смотрят на них и почувствовала адскую неловкость.

—Сие наш брат – Алексей Александрович, - произнесла Елена, дурачась. – А звезда - Елизавета Петровна Воронцова.

Елена так официально произнесла ее имя, что Лиза впервые осознала, как красиво оно звучит.

— Позволите пригласить вас на мазурку? – спросил царевич, протягивая руку.

Разве можно был отказать? Отказ и не подразумевался!

— С огромной радостью, — произнесла она почти шепотом, и сердце у неё застучало с такой силой, что показалось — это слышно всем.

И тут, положив пальцы на руку царевича и повернувшись, Лиза увидела: Омега стоял у стены. К нему подошёл Острожский, что-то коротко сказал. Омега кивнул и направился к девушке в изумрудном платье.

Это была Евдоксия, дочь Лидии Тимофеевны. Она стояла, словно всё вокруг происходило только ради неё. Но когда Омега подошёл, поклонился и предложил ей руку, она всего лишь фыркнула и, почти не глядя, бросила:

— Увольте. Я не танцую с… железками.

Она говорила громко, и все услышали ее слова. Кто-то рассмеялся, кто-то отвернулся. Цесаревна Александра побледнела, Елена нахмурилась, а Алексей, заметив всё это, повернулся к Лизе и с безукоризненной светской улыбкой произнес:

-Меня поражают люди, не желающие идти по пути прогресса. С ними ни мне, ни империи не по пути.

Царевич сказал это так громко, что фразу услышали все, услышала ее и Евдоксия Ардалионовна, которая тут же побледнела.

— Пойдёмте, дорога Елизавета Петровна, мазурка ждёт, - между тем улыбнулся царевич.

Лиза кивнула, взяла его под руку, и они пошли — сквозь восхищённые взгляды, сдержанные кивки и перешёптывания. Краем глаза она заметила белое, почти окаменевшее лицо Евдоксии.

Улыбнулась — но не зло, а легко, как человек, который наконец поверил, что ему тоже что-то может повезти. Лиза чуть повернула голову и увидела восторженное лицо матери, стоящую рядом с ней Агриппину Львовну, которая одобрительно кивнула Лизе и… Омегу, который тоже почему-то смотрел на нее. Смотрел грустно, но будто бы понимающе. Лиза улыбнулась ему.

Заиграла мазурка.

Алексей повел Лизу в живом танце, вокруг них кружились другие пары. Руки кавалеров обнимали талии дам, юбки вздымались, обнажая стройные девичьи ножки.

— Вы танцуете восхитительно, - объявил царевич во время очередного вращения.

Лиза открыто рассмеялась.

Потом опять круг, опять вращение, опять рука Лизы соприкоснулась с рукой царевича… Вокруг мелькали завистливые лица девиц, дам, вот либо мамы… И промежду всего – царевна Елена и цесаревна Александра что-то говорят императору, а тот слушает внимательно и кивает.

И Лиза вдруг поняла: её жизнь больше не будет прежней. Ура!

Глава 4

Лиза проснулась рано — слишком рано для обычного утра. Но это было не обычное утро. Это было утро После Бала. Да, именно так. Утро После Бала – это особенное утро, кто бы что ни говорил… Лизе казалось, она может лежать так вечность, смотреть в окошко и перебирать в памяти упоительный вчерашний день… И бал, и танцы, и это необыкновенное кружение, и всеобщее внимание, и великолепное платье, в котором она была вчера, как королева. Ее мир изменился и больше уже не будет прежним, это точно!

Из кухни доносился весёлый голос Анны Павловны:

— Глаша, ты только посмотри, какая красота получилась! Не пирог – мечта! Пусть остынет и будем чай пить! Ох, хотя пирог с утра…

— Пирог не для еды, а чтоб настроение задать, — важно откликнулась Глаша. — Такой день, Анна Павловна, такой день!

Лиза улыбнулась. Она закрыла глаза, и у нее в голове вновь закружились воспоминания. Бал. Белый зал. Царевна Елена. Цесаревна Александра. Царевич Алексей… Омега.

При мысли о нём сердце внезапно сжалось. Нет, она не могла понять, что именно тревожило её — взгляд ли его, такой живой, такой человеческий… или странное чувство, что он знает её лучше, чем кто бы то ни было? Это был миг, только миг там, на балу, но она так ясно это почувствовала…

Полно, однако, как машина может что-то знать о ней? Как он вообще может что-то чувствовать? Тем более, про незнакомку, которую впервые увидел? И опять мысли пришли в нервное кружение: машина, да, машина, но Омега был такой… такой…. Такой настоящий, что ли? Значительно более настоящий, чем большая часть кавалеров на том бале! И хотя между ними был только один танец и она почти не помнила его, потому что сильно волновалась, всё же… Лиза потёрла виски – что за странное чувство? Тут ее мысли соскочили на царевича Алексея.

Кстати, после цесаревича, который танцевал с ней мазурку, а потом сразу вальс, ее стали приглашать наперебой все. Она ни одного танца не стояла у стены, как, откровенно говоря, намеревалась, ибо не верила в свой успех. И среди всего этого вихря она каждый раз видела Омегу. Он почти не танцевал, ибо девицы предпочитали живых кавалеров. И иногда его взгляд следил за нею – за Лизой. И это было удивительно и тревожно. Заключительным танцем бала была кадриль и Лиза подумала было опять пригласить Омегу, - как она поняла, тут требовалась ее инициатива, в прочих же случаях должен был приглашать кавалер, - но (и это был ее личный триумф) на кадриль ее пригласил цесаревич… Как отказаться? Тщеславие было Лизе не чуждо, да и этикет не позволил бы сказать «нет». Вот уж лицо было у Евдоксии Ардалионовны и Варвары Николаевны, ее новых бальных знакомок! Лиза тихо рассмеялась – было лестно.

И тут прозвучал звонок в дверь. Кто бы так рано? Лиза резко села в кровати, услышала, как Глаша пошла открывать. А потом, после пары минут потрясенной тишины, зазвучал голос матери, торжествующий, звенящий:

— Приглашение! Из дворца! От цесаревны Александры! На чай! Сегодня, к пяти! Лиза! Лиза! Ты слышишь?

Анна Павловна буквально влетела в комнату дочери:

— Вставай! Сейчас же! Срочно! Нам нужно новое платье!

— Мама… — Лиза села на край кровати и потёрла лоб. — У нас нет на это денег.

— Что? — ужаснулась мать. — Нет, нет, нет, только не это. Такой шанс — и ты в старом? Деньги найдутся!

— У меня есть же платья, давай выберем!

— С ума сойти… — прошептала Анна Павловна. — Такое легкомыслие…

Но спорить Анна Павловна не стала, а кинулась к шкафу. В комнату заглянула Глаша.

—Глаша! – запричитала Анна Павловна. – Ты слышишь? Она не хочет новое, она говорит, у нее есть!

—Так сейчас платья не достать… - рассудительно ответила Глаша. – За час никто новое не пошьет.

—Я знала… знала, что так будет… Надо было думать с запасом! – бормотала Анна Павловна, перебирая платья Лизы.

—Вон то возьмите, - сказала Глаша, - цветочное. Которое желтое.

—Желтое! – воскликнула Анна Павловна. – Не желтое, топленого молока!

—Ну, молока… Оно, вон, в мелкий цветочек. Я слыхала от барыни Кольцовой, что нынче в моде чайные платья, и что они непременно с цветами и их именно к чаю надевают, который «фаф клок», - с трудом произнесла Глаша, коверкая английские слова.

Анна Павловна вылезла из шкафа и они с Лизой, как суслики, уставились на Глашу.

—Это которая Кольцова? – спросила Анна Павловна.

—Five o’clock? – улыбаясь, произнесла Лиза.

—Клок, клок, - важно кивнула Глаша. – Точно так-с! А Кольцова, это статского советника супруга, Феопемпта Петровича, я с ихней личной горничной Аксиньей дружу, - невозмутимо ответила Глаша. – Надысь была у ней в гостях, так слыхала, как они, Кольцовы то бишь, с мужем ссорились и аккурат насчет чайного платья. Феопемпт Петрович попрекал супругу, что двести рублей за платье расточительство и ругательски ругался. Я еще у Аксиньи спрашиваю, что за чайное такое…

—Ай, Глаша! Как ты скучна со своими вечными подробностями! – заторопила ее Анна Павловна.

—Я у ихней горничной спрашиваю – что за чайное такое, - упрямо продолжила Глаша. – А она и говорит, что это нынче мода такая, и что платье непременно в цветочек, длина до щиколотки, и чтоб соломенную к нему шляпу и перчатки короткие, лучше ажурные или в сетку.

—Вот… а я и журнала не выписываю… Я как Петру Васильевичу про «Дамский магазин» сказала, так он мне целую лекцию прочел о ярмарке тщеславия… Вот, мужчины! – досадливо воскликнула Анна Павловна. – Что бы они понимали в жизни! Всё у них ярмарка! А я нас – жизнь рушится, можно сказать!

—Да ничего не рушится, - пробормотала ошарашенная Лиза.

—И верно, - отозвалась Глаша. – Берите то, в цветочек. К нему шляпу, а за перчатками я сбегаю в лавку.

— Тут только пуговица на спинке болтается… - констатировала Анна Павловна, крутя платье перед собою и пристально его рассматривая.

— Я пришью, — отозвалась Лиза.

—Ну, ещё чего! Я пришью, - постановила Глаша. – Давайте деньги, пойду в лавку.

Анна Павловна достала денег, Глаша побежала в лавку и через полчаса вернулась с прекрасными перчатками в сеточку. И началась суета — счастливое женское колдовство над зеркалами, булавками, расчёсками, пудрой и духами. Когда платье, сшитое из лёгкой ткани с узором в мелкий цветочек, оказалось на Лизе, когда соломенная шляпка с лентой была надета и закреплена, а локоны — уложены так, как того требовал новый стиль, а руки затянуты в перчатки, Глаша первой сказала:

— Она как с картинки.

Анна Павловна с трудом проглотила комок в горле и только кивнула:

— Просто… фрейлина. Да, именно так! Ты же говорила, детка, что царевна Елена говорила про это, да? – чуть искательно спросила она Лизу.

—Да, мама… Но вы лучше не надейтесь на это понапрасну, а то мало ли… - добавила Лиза, не очень-то веря в царские милости.

—Ах, дорогая… - Анна Павловна утерла слезинку в уголке глаза.

Лиза улыбнулась и вдруг поняла: да, она хочет туда. Хочет во дворец. Хочет увидеть царевну. А вдруг удастся… увидеть Омегу? Ничего себе, какая мысль!

В половине пятого у ворот их дома замер аэромобиль с гербом Императорского дома. Дамы в сопровождении Глаши вышли на крыльцо. Лакей в ливрее императорского дома открыл дверцу:

— Для мадемуазель Воронцовой.

Анна Павловна всплеснула руками. Глаша схватилась за подол фартука. Лиза подошла, сдерживая волнение, повернулась, посмотрела на мать.

—Удачи, - шепнула та одними губами.

Лакей помог Лизе усесться, и машина мягко оторвалась от земли.

Город сиял, ветер из открытых окон касался щёк — и в этот момент Лиза была абсолютно счастлива.

Во дворце Лизу встретили и провели в Готическую гостиную, которую придумал для одной из своих дочерей покойный император, большой любитель рыцарственного стиля.

Готическая гостиная напоминала средневековый храм, в котором торжественность и тишина будто бы пропитали сам воздух. Своды арок поддерживались многочисленными колоннами, капители которых все были разными — одни украшали листья аканта, другие — химерические головы, третьи — переплетающиеся ветви, как в настоящих готических храмах, где каждая капитель рассказывала свою историю.

В одной из центральных колонн находились две неглубокие ниши, в которых стояли алебастровые статуи юных девушек с венками в руках. Белый полупрозрачный камень мерцал в мягком свете, придавая фигурам видимость мистического существования.

Окна в гостиной были высокими и узкими. В каждом — вставки из цветного стекла, с виноградными лозами по периметру. Лучи заходящего солнца освещали витражи, рассыпая на полу алые и золотистые пятна. По стенам стояли высокие кресла, обтянутые красным бархатом, с резными спинками в виде готических арок. Лизе показалось, что она попала в иное измерение, но около одного из окон располагался чайный стол, накрытый в английском стиле, с тончайшим фарфором, серебряными приборами, сендвичами и пирожными на прелестных расписных горках и фруктами во фруктовницах, по комнате плыл нежный аромат сливок и ванили. Стало быть, измерение всё ещё это, коли так упоительно пахнет лакомствами.

Царевна Елена сидела у окна, держа в ладонях чашку с чаем. Её простое платье (тоже цветочное, Глаша оказалась права!) словно сливалось с витражным светом, и казалось, что она сама соткана из солнечных бликов. Цесаревна Александра, спокойная и мягкая, устроилась напротив, перекладывая изящными щипцами тонкие ломтики лимона в хрустальный бокал с водой.

Лиза присела в реверансе перед хозяйками. Александра улыбнулась, а Елена встала и подошла к Лизе, протянув руку для пожатия.

—Александра дурно себя чувствует, - сказала Елена.

—Да, - смущенно улыбнувшись, подтвердила цесаревна. – Вот, вода с лимоном моё спасение.

Лиза сначала не поняла, а потом сообразила о чём речь и тут же порозовела щеками.

—Ваше высочество… - сказала она.

—Да полно, - рассмеялась Елена. – Мы все надеемся на прибавление в семействе! Чувствуйте себя, как дома, дорогая, - прибавила она.

Прекрасная Елена

Лизу усадили за стол, налили ей чаю, и она поначалу чувствовала себя скованно, стараясь держать осанку. Но комната так заворожила ее, что она не могла не вглядываться в ее пространство, в каждую линию колонн, в игру света на статуях — всё казалось невероятно прекрасным и не совсем реальным. И эта красота, как ни странно, позволила Лизе освоиться.

— Я люблю эту комнату, — сказала вдруг Елена. — Здесь, кажется, слышны голоса прошлого. Иногда мне кажется, что эти девушки в нишах сейчас оживут и начнут кружиться в танце.

— Или возьмут нас за руки и поведут куда-нибудь… — откликнулась Лиза, сама удивившись собственной смелости.

Елена улыбнулась.

— Именно.

В этот момент в комнату вошли царевна Ольга и младшая — Анна. Ольга, как всегда, строгая, сдержанная, с налётом почти аскетического величия. Анна — яркая, словно весенний луч, с шаловливой улыбкой и пухлыми щеками. Обе на секунду замерли в проходе, давая собой полюбоваться.

Царевна Ольга

Лиза начала было вставать, но Елена удержала ее, несмотря на укоризненный взгляд Ольги, шокированной таким нарушением этикета.

— Нам сказали, у вас здесь чай, — сказала Анна и подмигнула Лизе. — А у нас учитель по риторике сбежал — видите ли, заболел.

— Бедняга, — заметила Александра с лёгкой усмешкой. — И как только вы его «заболели»?

— Я ни при чём! — воскликнула Анна.

— Конечно, ни при чём, — хмыкнула Ольга, усаживаясь в кресло с видом законной хозяйки.

Ее фраза, кажется, означала следующее: как кто-то может быть «при чём», если всё происходило в моём присутствии? Стало быть «при чём» только я, я – причина всего, не так ли?

Появление царевен внесло лёгкое оживление, и в это мгновение распахнулась резная дверь, и в комнату с радостным визгом вбежали мальчик и девочка лет десяти. Мальчик нёсся чуть впереди, размахивая деревянным мечом, девочка бежала за ним.

— Аликс! Аликс! — закричали близнецы. — Мы нашли рыцаря в коридоре! Он не пускал нас! Но мы прошли!

— Федя, Ася, тише! — велела Александра, но без строгости. — Что за рыцарь?

— Андроид! — гордо сообщил Фёдор, потрясая мечом. — Он стоял у двери, но я сделал финт! А Ася его отвлекла!

— У него такие грустные глаза, — громко сказала Ася. — Как будто он кого-то потерял. Как у собачки!

Лиза вздрогнула. Её взгляд скользнул к витражу, на котором золотилась гроздь винограда, — и ей вдруг показалось, что в этом тихом, готическом пространстве, в этих солнечных отсветах и капителях скрыта страшная тайна о том, кем на самом деле является Омега.

Лиза потрясла головой, и Ася с интересом посмотрела на нее.

—Ну, и долго вы будете тянуть? – спросила вдруг Ольга. – Уверена, ваша гостья изнемогает от любопытства, - голос старшей царевны был уверенный, хорошо поставленный и говорила она с выражением властным и немного высокомерным.

Лиза вскинула удивленные глаза и увидела, что Елена нахмурилась, да и цесаревна не очень довольна происходящим.

— Елизавета Петровна, — официально начала Александра, — мы очень рады, что вы пришли, - голос ее был строг, но Лиза чувствовала, что эта строгость направлена на Ольгу, а не на нее, и ей не стоит опасаться.

— И очень надеемся, что вы согласитесь помочь нам в одном деле, — добавила Елена, сияя глазами.

Цесаревна посмотрела на Елену, и та стушевалась. Примолкли и дети, и Анна, и даже Ольга, кажется, стала занимать меньшее пространство в комнате. Цесаревна продолжила:

— Я бы хотела предложить вам войти в штат моих фрейлин. Я говорила о вас с их величествами, они не против вашей кандидатуры. Император счел, что вы достаточно умны и смелы, а также привлекательны. Вы украсите своей персоной дворцовый уклад и дополните собою сонм императорских фрейлин. Вы знаете, - цесаревна склонила голову набок, - что служба фрейлины предполагает проживание во дворце, жалование, полностью казенное обеспечение и строгое соблюдение установленного распорядка. Готовы ли вы пожертвовать своим временем ради нас?

Глаза цесаревны строго и испытующе посмотрели на Лизу.

—Разве я достойна такой чести? – спросила Лиза.

—Достойны. Как человек, умеющий видеть не глазами, а сердцем, — серьёзно ответила цесаревна Александра. — Нам нужен именно такой человек.

—Тогда нет такой причины, по которой я могла бы сказать «нет», - так же серьезно ответила Лиза. – Я благодарю вас за оказанную честь, ваше высочество, - с этими словами Лиза поднялась и сделала глубокий поклон.

Когда Лиза вернулась домой, на щеках у неё еще горел румянец. Она сняла шляпку и, не раздеваясь, вошла в кухню, где мать с Глашей хлопотали над какой-то стряпнёй.

— Мама… — начала она и замолчала.

Анна Павловна подняла голову и всё поняла.

— Назначили?

Лиза кивнула.

— Во дворце сказали, что через три дня я должна ехать… к службе.

— Фрейлина императрицы… — прошептала мать и, не выдержав, села. — Господи… Господи, да это же…

— Мама, я фрейлина цесаревны, — сказала Лиза.

— Не это важно, — пробормотала мать. — Я просто… я в восторге! – воскликнула она. – Ты будешь во дворце! Ты будешь… около их величеств и их высочеств! Вот это счастье…

Анна Павловна была так упоена, что, ей хотелось бегать, как юной девочке. Она выбежала с кухни, что-то запела, чем-то зашумела. Лиза проводила ее взглядом, а потом повернулась к Глаше. Глаша, у которой в руке так и остался нож, широко раскрыла глаза:

— Так вы теперь во дворце станете жить? Совсем?

— Совсем, полагаю — ответила Лиза, немного смущённо. — Комната во Фрейлинском коридоре, дежурства, распорядок, всё как положено.

— И шифр будет? — оживилась Глаша. — Вот тот, на ленточке, с камушками?

—Ты откуда про шифр знаешь? – спросила Лиза.

—Ваша матушка показывали, у неё же есть.

Лиза улыбнулась.

— Да. Голубая лента и инициалы цесаревны. Палевое фрейлинское платье, как у всех фрейлин цесаревны. Всё официально.

Анна Павловна вернулась на кухню, остановилась и посмотрела на дочь, будто заново её увидела — теперь не как своенравную девчонку, спорившую о платьях и танцах, а как взрослую даму, вступающую в новый мир, к которому сама Анна Павловна когда-то только прикоснулась, и то — краем снов.

— Ты станешь настоящей придворной дамой, — сказала она. — Там, где я была только гостьей. Видишь, как всё повернулось…

Она встала, подошла к Лизе, обняла её неожиданно крепко и добавила шёпотом:

— А я всегда знала, что ты особенная.

— Я пока просто растерянная, — усмехнулась Лиза, прижимаясь щекой к плечу матери.

— Ну, тогда всё правильно, — отозвалась Глаша, вытирая угол глаза краем передника. — Все хорошие перемены всегда с растерянности начинаются.

— Ну, давайте ужинать, поди, ты там и не пила, и не ела ничего? Смущалась? — сказала мать с лёгкой смешинкой. — Более не смущайся! А то с голоду умрешь! А сейчас будет тебе и прощальный ужин, и проводы, и благословение. Только обещай одно…

— Что?

— Что ты не забудешь, кто ты есть. И где твой дом.

— Никогда, мама, — сказала Лиза, и голос у неё вдруг дрогнул. — Никогда.

Поздним вечером, когда в окнах соседей уже погас свет, и Глаша ушла домой, хлопнула входная дверь, и по квартире раздались тяжёлые шаги — Пётр Васильевич Воронцов, глава семейства, вернулся с работы.

— Я дома, — буркнул он, снимая пальто. — Где все?

— В кухне, — крикнула Анна Павловна, тут же пригладив волосы и кивнув Лизе: молчи пока, я начну.

Он вошёл, глубоко вздохнул, уставился на остатки пирога.

— Снова пироги? Праздник у вас тут, что ли?

— Можно и так сказать, — ответила Анна Павловна, не поднимая глаз. — У нас… новость.

— А, опять. Надеюсь, ничего серьезного?

— Лизу назначили фрейлиной цесаревны!

Повисла тишина. Даже часы, казалось, притихли.

— Куда назначили? — переспросил Пётр Васильевич с подозрением. – Кем?

— Во дворец. В штат цесаревны Александры. Фрейлиной, — повторила мать.

— Чего ради?

—Так... её пригласили, — сказала Анна Павловна уже чуть менее уверенно. — Она была на балу. И на чае нынче. И понравилась...

— Вот именно. Понравилась, — зло усмехнулся отец. — Этого-то я и опасался. Всё это — эти балы, эти светские праздности — ловушка. Фрейлина! Это вам не служба. Это… это выставка!

Пётр Васильевич разнервничался и принялся ходить туда-сюда, засунув руки в карманы.

— Папа… — подала голос Лиза.

— Нет, подожди. Я понимаю, ты девушка, тебе хочется блистать. Но я тебя учил учиться и полагаться на себя! Мы не отдали тебя в Институт, а отправили в гимназию именно для того, чтобы ты не отрывалась от реальной жизни! Ты умная и сильная. Ты – не игрушка! Но дворец… - Петр Васильевич остановился. – Дворец – это клетка. Золотая – но клетка. Что тебя ждет? В лучшем случае – замужество. А в худшем? Стать игрушкой. Потерять себя, потерять свою жизнь!

— Пётр! – Анна Павловна чуть не плакала от такой отповеди супруга.

— Не такая уж и золотая клетка эта, — вдруг вздохнула Лиза. — Там много работы. Ответственность. Служба — не игрушка.

— Ага, а ты ещё скажи — миссия, - возмутился отец.

— А может и миссия, — не повышая голоса, сказала она. — Папа, я не прошу разрешения. Я уже дала согласие. Но мне важно, чтобы ты понял. Это… моё решение. Я и вправду этого хочу.

Пётр Васильевич посмотрел на дочь, помолчал. Потом вытер лоб носовым платком.

— Значит, уже согласилась?

— Да.

— И назад нельзя?

— Назад всегда можно, — ответила Лиза. — Но я не хочу. Я знаю, что ты переживаешь. Но, правда, папа… Я в себе уверена…

Воронцов уселся, шумно вздохнув.

— Ну что ж. Значит, я должен гордиться, а не… беспокоиться… как старый дурак, - прибавил он.

— Ты не дурак, папа, — тихо сказала Лиза. — Ты — самый умный из всех, кого я знаю.

Он фыркнул, но уголок губ дрогнул.

— Ну, ладно. Только давай о себе знать как можно чаще. И помни: если увижу тебя в каком-нибудь модном журнале, в каком-нибудь «Дамском магазине», знаем мы эти новомодные веяния, эти фотографические карточки — я тебя из дворца выдерну за уши.

— Договорились, — засмеялась Лиза.

Лиза обняла отца, он дружески, крепко обнял ее в ответ и прибавил:

— Ну, фрейлина… гляди, не возгордись и не напутай чего в своей жизни… - он строго посмотрел на Лизу. – Чести не урони.

Глава 5

Через три дня Лиза въехала на службу и жительство во дворец через боковой подъезд для дворцовой челяди и служащих. Её встретили и провели наверх — на третий этаж южного корпуса Зимнего дворца, в сторону, что выходила окнами на Дворцовую площадь. Там, за дубовыми дверями с латунными табличками, тянулся знаменитый Фрейлинский коридор.

Коридор был узкий, с высокими потолками и светлыми стенами. Сквозь высокие окна струился солнечный свет. По обеим сторонам коридора располагались комнаты, в которых и обитали фрейлины.

Лизе досталась комната под номером 14 — с окнами, выходящими на площадь. Помещение было разделено тонкой деревянной перегородкой. Передняя часть служила гостиной, с диваном, письменным столом, шкафом, обивкой кресел из потёртого зелёного дамаста и столом для чаепития с парой стульев. За перегородкой — спальня, крошечная, но уютная: кровать, умывальник, комод для личных вещей и дверь в отдельную туалетную комнату — немыслимая роскошь даже по меркам столичного дворянства. Вся обстановка комнаты была не новой и довольно разномастной, ибо комнаты фрейлин обставлялись не специально, а тем, что надоедало подлинным хозяевам дворца. Императорская семья меняла обстановку своих комнат, а то, что из них выносили перед ремонтом, оседало в комнатах служащих дворца. В том числе и в комнатах фрейлин. Однако, несмотря ни на что, комната была уютной, чистой и даже трогательно заботливо обустроенной: коврик у кровати, кружевная занавеска, аккуратно отглаженная скатерть на столике.

На следующий день Лизу представили другим фрейлинам — официально, при управляющей фрейлинским двором статс-даме Аделаиде Карловне фон Веймар, строгой вдове в кружевном жабо, которая накануне познакомилась с Лизой и при этом знакомстве смерила её внимательным взглядом и одобрительно кивнула.

— У вас приятные манеры и неглупый взгляд, мадемуазель Воронцова, - прогудела она густым контральто. - Надеюсь, вы не подведёте цесаревну. Вашим расписанием будет руководить старшая из фрейлин — княжна Оболенская.

Аделаида Карловна (они беседовали в личном кабинете статс-дамы) сообщила Лизе, что фрейлин всего тридцать шесть. И все они подчиняются императрице. Из них четыре, в том числе и Лиза, а кроме нее Шаховская, Друцкая и Арцыбашева – личные фрейлины цесаревны, но все равно подчиняются императрице, как хозяйке дома. Фрейлины цесаревны служат только ей. Прочие же назначаются иной раз служить царевнам: Ольге, Елене и Анне. Старшими фрейлинами были княжна Оболенская и графиня Шереметева. Они руководили расписанием, но над ними царствовала Аделаида Карловна, ибо была доверенным лицом императрицы.

Система была простой и Лиза сразу всё запомнила. Кроме того, выяснилось, что дежурства чередуются, длится одно дежурство 24 часа, платье Лиза обязана носить придворное и установленного цвета, таковых платьев у нее будет два и завтра она их получит. Придет портниха и подгонит под нее готовые наряды. Кроме этого, Лизе полагается носить шифр цесаревны, тут Аделаида Карловна достала из бюро коробочку, которую Лиза с благоговением открыла и увидела на подушечке огромный шелковый голубой бант, к которому были прикреплены изящно выполненные платиновые буквы АФ, с огромным вкусом украшенные голубыми топазами и бриллиантами. На балы полагалось одевать головной убор в виде кокошника, это придумала еще прапрабабушка нынешнего императора, императрица Екатерина Великая, и также шлейф и корсаж вишневого бархата. Должно быть, на палевом нижнем платье с пышной юбкой это смотрелось великолепно, подумала Лиза. Такие бальные платья утвердил покойный император и их фасон не менялся несмотря на то, что мода вообще изменилась очень сильно и пышных юбок давно не носили.

После разговора со статс-дамой Лиза разобрала вещи, сделала это сама, без помощи прислуги, переоделась и вышла «на люди».

На ней было платье цвета василька, волосы уложены скромно, но старательно, и в руках — корзинка с вышивкой (мать строго наказывала всегда держать при себе какое-нибудь приличное занятие).

В общей гостиной уже сидели три девушки: одна — осанистая и строгая, вторая — воздушная и тонкая, а третья улыбалась так, словно Лиза была не незнакомкой, а старой, доброй ее подругой.

— Добрый вечер, — произнесла Лиза и сделала что-то среднее между реверансом и уважительным кивком. — Простите за беспокойство.

— Что вы, — первой отозвалась та, что улыбалась. — Никакого беспокойства. Мы вас специально ждали! Я — София Арцыбашева. Это Мария Друцкая, — она кивнула на тонкую девушку, — а это — Екатерина Шаховская, - София указала на строгую и осанистую.

— Очень приятно, — сказала Лиза.

Шаховская с лёгким стуком отложила книгу на подлокотник кресла и произнесла:

— Надеюсь, вас ознакомили с распорядком.

— Да, конечно. Я уже выучила всё почти наизусть, — с искренней гордостью ответила Лиза.

— Прелестно, — сухо сказала Шаховская. — Тогда мы сможем обойтись без поправок и замечаний. Порядок прежде всего.

— Я понимаю, - кивнула Лиза.

— Здесь, хочу я вам заметить, — продолжала Шаховская, — важно знать, когда молчать, а когда говорить. Чаще молчите и меньше говорите, особенно в присутствии августейших особ.

Лиза кивнула, стараясь выглядеть серьёзной, но чувствовала, как в глубине души зашевелился какой-то бесенок и начинает подзуживать ее немного позлить важную Шаховскую.

— А вы играете на фортепиано? — вдруг спросила Арцыбашева с интересом.

— Немного. Мама пыталась меня научить, но, кажется, я больше склонна к чтению.

— Прекрасно! А я – вот, мучаюсь с вышивкой, — с радостью в голосе заявила София, указав на шелк в пяльцах, который небрежно был брошен на столик рядом с ее креслом. — Я всё никак не могу закончить эту подушку. Она уже третий играет роль «приличного занятия для юной дамы».

Лиза рассмеялась:

— Так моя мама говорит про вышивку.

— А, и у вас корзинка! – заметила Софи, и они вместе с Лизой рассмеялась.

— Софи, — обратилась к хохотушке Друцкая, впервые подав голос.

Её лицо осталось непроницаемым, взгляд — строгим, и Софи тут же примолкла, за ней перестала улыбаться и Лиза.

— Ну что ж, — подвела итог Арцыбашева, — я рада, что нас теперь четверо!

— Я тоже, - ответила Лиза.

Шаховская и Друцкая переглянулись, после чего Шаховская снова взяла свою книгу, давая понять, что официальная часть знакомства окончена, а Друцкая углубилась в вышивку.

—А почему сегодня все здесь? – спросила Лиза. – Разве кто-то из нас не должен быть радом с цесаревной?

— Сегодня с ней Оболенская, - невозмутимо ответила Друцкая.

— Подлизывается, - неожиданно враждебно сказала Арцыбашева.

Лиза не решилась ничего на это сказать. Она села на край дивана, развернула вышивку и, уколовшись иголкой, решила, что начало новой жизни вполне удалось. Если это экзамен — она его, кажется, сдала. С натяжкой, но сдала.

Так началась новая жизнь Лизы — не как гостьи, а как придворной дамы. Её дни теперь должны были быть заполнены дежурствами у цесаревны, придворными туалетами, вечерними чаепитиями, разбором корреспонденции цесаревны и многими другими вещами. Самым сложным, решила Лиза, будет войти в круг фрейлин, которые вовсе не будут стремиться помочь новой девушке освоиться.

Лиза проснулась до рассвета: в Фрейлинском коридоре ещё царила тишина, лишь где-то вдали скрипнула чья-то дверь. Сегодня у неё было первое дежурство — полные двадцать четыре часа при цесаревне.

Она оделась и, глядя на своё отражение в зеркале, никак не могла поверить, что это она. Что эта юная женщина с гладко уложенными волосами, в пышном наряде, с драгоценностями на груди — не персона из романа, а она сама.

К девяти она уже стояла у дверей покоев цесаревны, сменяя зевающую Арцыбашеву.

— Ну, удачи, - пожелала Лизе Софья и тут же убежала.

Звонок мог прозвучать в любую минуту, и нужно было явиться немедленно, поэтому Лиза села в кресло и принялась ждать. Вчера кто-то из девушек в шутку сказал, что фрейлина должна иметь рефлексы гончей и невозмутимость гранитной вазы. Этот постулат Лиза и принялась воплощать в жизнь незамедлительно.

И вот, звонок прозвучал, явились горничные и Лиза впервые в жизни присутствовала при пробуждении царственной особы, при ее одевании и при ее завтраке. Откровенно говоря, Лиза несколько была огорчена (одевать кого-то вовсе не цель жизни мыслящего существа) и даже подумала, что, верно, отец был прав, отговаривая ее от переезда во дворец. Но деваться теперь было некуда. Назвался груздем – полезай в кузов.

После завтрака цесаревна пожелала взять книгу и отправиться в оранжерею. Лизе она велела следовать за ней.

В оранжерее цесаревна Александра расположилась среди пальм и лимонных деревьев, в кресле-качалке, с книгой на коленях. Лиза села рядом с ней на деревянную скамеечку. Цесаревна раскрыла книгу и сказала Лизе с улыбкой:

— Мне нужно, чтобы вы подобрали мне стихотворение к сегодняшнему вечеру. Что-нибудь… в меру величественное, но не скучное. Мы все сговорились соревноваться, кто лучше прочтет и у кого интереснее будет выбор.

— А разве это возможно? Величественное и нескучное? – спросила Лиза и увидела, как цесаревна смеется.

— Да, обычно все величественное невыносимо скучно! – подтвердила Александра.

И Лиза погрузилась в поиски. Весь следующий час она читала вслух — Тютчева, Фета, Пушкина. Цесаревна выбрала одно короткое стихотворение Пушкина и кивнула с довольным видом:

— У вас приятный голос, Лиза. Не томный — и не резкий. То, что нужно.

После этого был общий завтрак на террасе, где Лиза стояла чуть в стороне, присматривая за тем, чтобы хлеб не закончился в корзинке, чтобы собака цесаревны – маленькая хитрая болонка – не стащила с блюда угощение, и чтобы кто-нибудь из младших кузенов не схватил стакан с вином вместо яблочного сока.

К обеду Лизу отозвали в библиотеку: нужно было составить письмо и переписать по-латыни цитату для какого-то подарочного тома, который отправляли в Италию. И так весь день. Сущая ерунда и пустяки, но сил они отнимали огромное количество. Кроме того, невозможно было спокойно ни поесть, ни попить.

Ближе к вечеру Лиза с непривычки уже не чувствовала ног, но всё ещё держала спину прямой. Она принесла цесаревне шаль и помогла с причёской — тугой косой, перевитой жемчужной нитью.

Цесаревна улыбнулась ей:

— Вы неплохо держитесь для первого настоящего дежурства.

— Я старалась, ваше высочество, — ответила Лиза, и, к своему ужасу, чуть не зевнула.

— Вы устали, я вижу, — усмехнулась Александра. — Но привыкайте. Завтра будете свободны и вволю отдохнёте.

Лиза вернулась в свою комнату в четверть десятого следующего утра, когда Фрейлинский коридор уже проснулся. Разделась, погладила пальцем край бриллиантового шифра, и прошептала:

— С ума сойти. Я выжила.

И уснула, упав лицом в подушку, не успев ни подумать, ни помолиться.

Прошло несколько дней, и Лиза совсем освоилась. Она подружилась с Софи Арцыбашевой, снискала расположение статс-дамы и удовольствие цесаревны. В один из дней она с Софи шли по коридору с очередным поручением и тут из бокового поворота вышли трое.

Все трое высокие, у всех идеально выпрямленные спины, синхронные движения. Все в чёрных мундирах с серебряным шитьем. Их шаги были беззвучны, лица — безмятежны, слишком гладкие, слишком правильные черты не тревожила ни одна эмоция. Два – блондины, похожие друг на друга, как близнецы, и третий – Омега. Вот его она бы ни с кем не спутала!

— Мама… — прошептала Арцыбашева и инстинктивно вцепилась Лизе в рукав. — Они что, по дворцу ходят?!

При этих словах Лиза заметила, что двое блондинов и ухом не повели, а Омега вздрогнул и посмотрел на Софи.

— Видимо, да, — спокойно ответила приятельнице Лиза. — Им ведь положено… «сопровождать и обеспечивать корректность поведения». Где ещё, как не во дворце?

— Но… они же… — Софья понизила голос. — Они же… не люди.

— А разве они ведут себя хуже людей?

Андроиды прошли мимо. Лиза была уверена, что они услышали их диалог, хотя они с Софи говорили шепотом. Омега, проходя мимо, задержал взгляд на Лизе. Буквально на долю секунды. Ни кивка, ни улыбки, ничего — но Лиза всё равно ощутила это: его внимание. И... что-то ещё. Словно её узнали. Или что-то узнали — в ней. Какое странное чувство!

— Мне их жалко, — вдруг сказала она, когда три автоматона скрылись из виду.

Софья, всё ещё цепляясь за рукав, уставилась на неё.

— Тебе… кого жалко? Железяк?

— Они… такие одинокие. Ты разве не видишь?

— Я вижу, что они выглядят ужасно. И если они однажды решат всех нас переубивать — начнут с меня. Я это чувствую.

— С чего бы? Что за ерунда? – поразилась Лиза.

— Потому что я всегда говорю вслух то, что думаю. А они наверняка уже это всё записали.

Девушки посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Завтрак, как это ни парадоксально звучало, подавали в императорской семье ровно в тринадцать часов. Лиза поначалу не могла привыкнуть называть столь поздний час часом завтрака, но во дворце всё имело собственную логику, в которую Лиза пока не вникла.

Сегодня вся императорская семья собиралась в Малой столовой.

Лиза вошла туда вместе с флигель-адъютантом — капитаном Катковым, щеголем с усами, уверенным в себе так, будто он лично командовал эфирным флотом. За столом уже сидели цесаревич и цесаревна, рядом — царевны Ольга, Елена и Анна, царевич Алексей. Вошли император и императрица: он — величественный, в сюртуке с золотой цепочкой, она — в белом муслине, с жемчугами и лёгкой бледностью, которая давала повод фрейлинам шептаться: «опять у неё приступ мигрени». Сегодня, впрочем, императрица была в хорошем расположении духа и даже отпустила сдержанную шутку о новых блюдах дворцового повара. Сыновья встали при появлении матери, Лиза тоже поднялась.

Лизе отвели место в стороне, как положено — вне семейного круга, но при этом она должна была быть всегда готова подойти, помочь, откликнуться, принести, или подать салфетку.

Стол был сервирован великолепно — фарфор с императорским гербом, хрустальные бокалы, белый лен, золотые ножи для масла. Пахло кофе, горячими булочками и клубничным вареньем, которое, как знала Лиза, сварили из клубники, выращенной в императорской оранжерее.

Сначала разговор был общим, но потом император сказал:

— У меня для всех новость.

Все притихли. Даже капитан Катков немного выпрямился, хотя, казалось, куда уж больше!

— Через неделю мы выезжаем в Крым.

— Как чудесно! — воскликнула Анна.

— Да, — подтвердила императрица, — на новом эфирном локомотиве. У инженеров руки дрожат, ибо мы с его величеством — первые, кто рискнёт им воспользоваться.

— Не могу устоять против прогресса, —добавил император. — Вагон для нас с ее величеством уже устроен, а вам, дети, придется потесниться.

— Это как? – спросила Ольга с некоторым возмущением.

— Для вас будут устроены купе. Конечно, не такие, как обычно, а значительно более удобные и комфортные. Ты, Оля, поедешь в отдельном, не переживай, - сказал император нахмурившейся старшей дочери. – Елена вместе с Анной, Алексей отдельно, ну, и наши дорогие Аликс и Алекс, - он посмотрел на старшего сына и невестку, - в особом купе для супругов. Будут удобства и все, к чему вы привыкли.

— И еще общий вагон-гостиная, - прибавила императрица. – Итого, три вагона для семьи и остальные для сопровождающих лиц.

— Но это еще не все. Поедет и еще кое-кто, - сказал император.

— Что это значит? — спросила царевна Елена с любопытством.

— С нами поедут четыре автоматона, — сказал император. — Альфа, Бета, Гамма и Омега. Академия просит провести полевые испытания. И я считаю это разумным.

— Они будут обслуживать нас в пути? — уточнил цесаревич.

— В рамках их протоколов — да. Безопасность, навигация, сопровождение. Пусть покажут, чего стоят.

— И фрейлины тоже едут? — спросила Елена, обернувшись к Александре.

— Конечно, — кивнула императрица.

— Я могу взять весь мой штат? – спросила цесаревна, глядя на Лизу.

— Разумеется, дорогая, - ответила ей свекровь.

Все закивали, кто-то улыбнулся, завтрак продолжился, а Лизе стало вдруг жарко от какой-то необыкновенной тревоги.

Но, полно, скорее всего, тревожиться не стоило. Просто – первая поездка с семьей, эфирный локомотив, императорский поезд… Андроиды… Омега там тоже будет… Определенно надо успокоиться!

Глава 6

В покоях цесаревны Александры стоял лёгкий беспорядок: дорожные сундуки открыты, платья — наполовину убраны в папиросную бумагу, наполовину висят в шкафу. На кушетке брошен пухлый дорожный плед и туда же уложены подушки, чтобы удобно было сесть, откинуться и отдохнуть — именно это Александра и делала уже четвёртый раз за утро.

— Мне жарко, — пробормотала цесаревна, откидывая со лба завиток волос. – И какие колючие эти кружева, – прибавила она, изящно промокая лоб кружевным платочком.

— Это французские мастерицы, ваше высочество, — дипломатично ответила Арцыбашева, складывая очередной батистовый ночной наряд в бумагу. — Они шьют не шелковой, а серебряной нитью. Эти платки прислала герцогиня Савойская в подарок.

— У них, во Франции, кожа другая, - простонала цесаревна. – Царапает же!

— Очень вероятно, ваше высочество, — невозмутимо ответила Шаховская, не отрываясь от аккуратного развешивания шёлковых платьев на плечики. Действовала она с тем сосредоточенным изяществом и с той точностью, которая обычно бывает присуща хирургам и часовых дел мастерам.

— А теперь мне холодно, - пожаловалась цесаревна и спряталась под плед.

Лиза как раз пыталась закрыть одну из круглых коробок с головными уборами, проблему доставляли фазаньи перья, которыми шляпа была декорирована.

— Кто решил, что в Крыму понадобятся перья фазана? – пробурчала Лиза.

— Это мама, — донёсся голос Александры из-под пледа. — Она считает, что я должна выглядеть «живописно». Видимо на случай, если нас будут писать с натуры. На фоне крымских гор.

Фрейлины посмотрели друг на друга и весело рассмеялись, цесаревна поддержала их. Ее смех звучал, как нежный серебряный колокольчик.

В этот момент двери широко распахнулись, и в комнату вошел цесаревич Александр, остановился, обвел глазами беспорядок, фрейлин, подошел к супруге, поцеловал ей руку и сказал:

— Я так и знал, что вы еще не собраны. А я, между прочим, уже сложил свои книги, шахматы и даже любимый дорожный плед! И всё это, заметьте, без единой фрейлины!

— Потому что у тебя их нет, — спокойно отозвалась Александра. — А у меня есть. И они… стараются. Ты не забыл взять с собой во что переодеться, дорогой?

—Мой камердинер не дремлет, - улыбнулся цесаревич.

— Ага, значит, и ты не обошелся без помощи?

—Каюсь!

— Ладно уж, беги, я вижу, тебе не по себе, - сказала цесаревна мужу.

Александр еще раз поцеловал руку жены, приложился к ее щеке, обратился к фрейлинам:

— Дамы…

Дамы церемонно присели в реверансах, и цесаревич ушел.

— Поскорее бы уже в Крым, на море… Оно мне уже снится, - пожаловалась цесаревна.

Лиза опустилась на корточки, подбирая рассыпавшиеся перчатки. Ткань перчаток шелестела, как крылья. Лизе тоже хотелось на море. Она была уверена, что и Софи, и Мари Друцкая, и строгая Екатерина Шаховская тоже хотят на море и тоже очень рады предстоящей поездке.

Когда коробки, наконец, были закрыты, ленты завязаны, дорожные шляпки уложены — и даже перья фазана пристроены между пуховыми платками — фрейлины одна за другой стали откланиваться.

С цесаревной осталась одна Лиза, которая сегодня дежурила. Александра откинулась на подушки и прикрыла глаза. Лиза осталась сидеть в кресле около окна.

— Лиза… — позвала Александра негромко. — Как вам жизнь во дворце? – спросила она вдруг, не открывая глаз.

— Интересно, ваше высочество, - ответила Лиза.

— Без формальностей, прошу вас, — устало усмехнулась Александра. — Зовите меня Александрой, когда мы наедине. Или даже Аликс. Я ведь, не смотря на все титулы, обычная женщина, которую тошнит с утра и мучает головная боль от запаха лаванды, не забывайте об этом.

Лиза посмотрела на юное лицо цесаревны и поразилась, каким контрастом к ее внешнему виду прозвучали ее слова. Юная девочка говорит, как усталая, хорошо пожившая дама. Как же ей, должно быть, плохо, но почему? Ее не любят? Или это просто ее положение дается ей так тяжело?

— Простите… Подать вам воды, Аликс? – спросила Лиза, немного дрогнув, называя имя цесаревны.

— Нет, — она покачала головой. — Я просто хочу поговорить. Немножко… по-человечески.

Повисла пауза. Тихая, тёплая, почти интимная.

— Вы знаете, — вдруг сказала Александра, — меня на самом деле зовут Адельгейда Каролина Луиза. Это звучит… не так уж плохо в Бадене, я ведь родом из Бадена, вы знаете.

Лиза слабо улыбнулась.

— Когда я приехала в Россию, мне предложили выбрать имя, - продолжила цесаревна. – Все немецкие принцессы, выходя замуж в Россию, меняли имя. Это традиция. Так полагалось. Это... часть превращения. Поменять веру, поменять имя… принять новую жизнь. Такова участь любой принцессы, которая выходит замуж в чужую страну – оставить своё и принять чужое. Только в Европе всё несколько иначе, всё проще, здесь же… Чужой язык, чужая вера... Но это того стоит… Империя стоит и большего… Я знаю, - глаза ее сверкнули, - что Ольга просто ненавидит мысль о том, что ей придется покинуть империю. Но ей придется… - прибавила она с грустью. – А вы знаете, -в голос цесаревны вернулся задор, что невестам французских королей полагалось оставлять все, даже нижнее белье, когда они пересекали границу? Бедная Мария Антуанетта лишилась даже своей любимой собачки, кога выходила замуж. Вот ужас!

— Действительно, какое варварство, - поддакнула Лиза.

— Что такое потеря имени по сравнению с потерей любимой собаки? – рассмеялась цесаревна. – Сущий пустяк!

— Почему вы выбрали именно Александру? —спросила Лиза. – Императрица выбрала имя Марии, а вы? Александр и Александра…

Цесаревна посмотрела на собеседницу, и в глазах у неё вдруг вспыхнуло что-то — не светское, не утомлённое, а по-настоящему живое.

— Потому что так зовут его. Моего мужа, — её голос стал тише. — А я… я очень его люблю. Я хотела, чтобы у нас было что-то общее с самого начала. Чтобы и в моем имени звучала принадлежность ему. Глупо, наверное. Но тогда я была очень юной. И очень счастливой.

«Очень юной! Да ей сейчас восемнадцать лет, она сейчас – юная», - подумала Лиза. – «Сколько ей было, когда она познакомилась с цесаревичем?»

— Мне было пятнадцать, когда мы познакомились, - донеслось до Лизы, как ответ на вопрос.

Цесаревна на мгновение замолчала, смотря куда-то вдаль, улыбаясь и вспоминая.

— Мне часто говорят: «повезло». Он добр, он внимателен, он не ищет других. И это правда. Но когда мы были совсем молоды… — Александра лукаво улыбнулась. — Это была не политика. Это было… чувство. Настоящее чувство поверьте мне, Лиза! Мы писали друг другу записки. Он подарил мне медальон со своим именем. Я носила всегда! И я ничего не боялась!

Лиза слушала, затаив дыхание.

— Я выбрала Александру… потому что хотела быть частью его имени. Чтобы оно защищало меня, как щит. И — чтобы он знал: я с ним. Даже когда мы врозь. Даже если однажды всё станет иначе.

Она замолчала. В комнате снова повисла тишина — тёплая, живая.

— Спасибо, — прошептала Лиза. — Я буду помнить этот рассказ и то, как вы доверились мне…

Александра кивнула, не глядя на неё. А после цесаревна отослала ее, велев собираться и сказав, что ей больше пока ничего не понадобится.

Фрейлинский коридор напоминал оживлённый улей: хлопали двери, шуршали вещи, бегала прислуга, звучали возбужденные голоса и женский смех. Над всем этим гулом то и дело раздавался высокий голос Арцыбашевой:

— Не складывай флакон с духами рядом с туфлями, Маруся! Всё будет пахнуть как церковная лавка после праздника!

Лиза собиралась в своей комнате, стараясь действовать методично: коробка для шляпок, мешочек для белья, мешочек с лентами, дорожный несессер. Всё, казалось, складывалось само, но руки отчего-то дрожали. Волнение!

Торопливый стук в дверь заставил Лизу подпрыгнуть.

— Входите! – крикнула она.

В комнату буквально влетела Софья Арцыбашева, с раскрасневшимися щеками и шёлковой лентой в руке.

— Лизонька, родная, ты уже собираешься? У нас тут форменный потоп и ужас! Шаховская потеряла брошку, Оболенская ругается, что ей уложили в дорожный несессер английский крем, а он ей якобы сушит нос.

— Я почти закончила, — улыбнулась Лиза. — Осталось уложить пару платьев и всё.

— Поражаюсь твоему спокойствию, - сказала Софи, усаживаясь в кресло.

— Что ты, я ужасно нервничаю!

— Разрешишь дать тебе совет? – вдруг спросила Арцыбашева.

Лиза внимательно посмотрела на нее и сказала:

—Конечно, буду признательна…

— Итак… — сказала Софья мягко. — Не бойся просить помощи. Даже если все делают вид, что знают, как себя вести — на самом деле никто ничего не знает. Мы просто стараемся выглядеть уверенно. А ты и так держишься лучше многих. И посему, - она подняла указательный палец вверх – не бойся, поняла?

Лиза подняла взгляд. Её тронули эти слова больше, чем она ожидала.

— Спасибо, Соня.

— Ну вот, — ободряюще сказала та. — А теперь пошли к остальным.

Софи быстро вышла в коридор, и Лиза пошла вслед за ней.

Зал лаборатории №?4 в Императорской Инженерной Академии дышал металлом, паром и раздражённой тишиной. Профессор Острожский стоял у голографической схемы, которая медленно вращалась в воздухе над латунной панелью.

— Если вы продолжите питать Альфу на старой конфигурации, — бросил он, не оборачиваясь, — то рано или поздно получите не результат, а короткое замыкание в сознании. В прямом смысле.

Позади него раздалось хрипловатое покашливание мастера Ермолаеа.

— А если я заменю каждую деталь, как вы предлагаете, — сухо ответил он Острожскому, — то это уже будет не Альфа.

— Живым он стал не благодаря вашей осторожности, мастер, — холодно бросил Острожский. — А вопреки.

Напряжение между ними можно было резать ножом. Два ума, два подхода, две школы: Острожский — сухой, изысканный системщик, схоластик, философ инженерии; Ермолаев — практик, старовер, считавший, что “металл чует руку, а не формулы”.

Они оба смотрели на голограмму. И оба знали: они правы, но каждый по-своему. А еще они оба знали, что друг друга не переубедят.

— Я не позволю вам снова лезть в ядро, — наконец буркнул Ермолаев. — После последнего эксперимента у Дельты три дня не работал распознаватель. Он смотрел на меня, как беспамятный.

— Ничего, это нормально, — холодно произнёс Острожский. — Он конструкция. Если вы будете относиться к ним как к детям, вы никогда не узнаете, кто из них на что способен. Это как в жизни. Младенец так и останется младенцем, никогда не вырастет, если вы станете кутать его в пеленки до седых волос.

— Мне казалось, я разумно отношусь к ним… — Ермолаев прищурился. — Полагаю, вы как раз уже всё про них поняли…

— Конечно… По поведению. По отклонению от заложенного. По импровизации. Всё понятно, - припечатал Острожский.

В этот момент дверь распахнулась, и внутрь вошли андроиды Дельта и Зета — синхронно, слаженно. Они были похожи друг на друга необычайно, но у Дельты лицо имело едва заметную асимметрию — результат предыдущей коррекции. Зета же был пугающе идеален: движения математически выверенные, улыбка на лице безупречная, но пустая и немного жутковатая.

— Господин профессор, — сказала Дельта, голос его был нейтрален, но вежлив, — Вы просили сравнение между протоколами Беты и Омеги. Мы завершили синтез. Разрешите доложить?

— Зета, покажи мне протокол. Он сделан с акцентом на невербальное поведение?

— Так точно, господин профессор.

Зета шагнул к панели, и в воздухе вспыхнули новые схемы. Линии, пики, какие-то формулы. Кривая Омеги сильно отличалась от кривой Беты. Там были колебания, которых не должно было быть. Реакции, которые выходили за пределы заложенного.

— Вот это, — пробормотал Острожский, — вы видите? Это сомнение. Он не должен сомневаться.

Профессор замолчал. Потом сказал сам себе:

— Странно… очень странно.

Зета и Дельта молча наблюдали за ним. И если бы они могли испытывать эмоции, они бы, возможно, усмехнулись. Но на их лицах эмоций не было, они были невозмутимы.

Летнее утро в Петербурге начиналось, как обычно. Воздух пах булочными, конским навозом и типографской краской, звенел криками чаек и гудел перезвоном колоколов на церквях и костёлах. У Казанского собора газетчики уже растянулись вдоль тротуара, выкрикивая, как заведённые:

— «Император едет в Крым!»

— «Путешествие на эфирном локомотиве — событие века!»

— «Автоматоны сопровождают семью!»

— А ну, подай! — бросила Анна Павловна мальчишке-газетчику и протягивая ему гривенник.

Газета, ещё тёплая, будто пирожок из печи, шуршала в пальцах. Анна Павловна расплатилась на ходу и свернула к дому, как генерал, спешащий на важное совещание.

В кухне уже возилась Глаша — драила щёткой кастрюлю, бранясь на вчерашний подгоревший кисель. Услышав стук шагов, она выглянула из-за двери:

—Что это вы так спешите?

— Сама посмотри! — торжественно развернула газету Анна Павловна. — Император едет в Крым, на эфирном локомотиве! – прочла она.

— Ух ты, - из вежливости восхитилась Глаша.

— Да ты слушай: «с императрицей, с детьми, с фрейлинами»! — Анна Павловна нашла глазами нужный абзац и прочитала вслух, торопясь и сбиваясь:

«Особо подчёркивается участие новой модели эфирного локомотива, испытания свойств которого возложены на высочайших особ. В составе путешествующих — придворные дамы, включая фрейлин двора…»

— Фрейлин! — выдохнула Глаша. — Так значит Лизавета Петровна поедет! Вот оно что!

Они обе замолчали. Анна Павловна аккуратно сложила газету и вдруг села, будто ноги подкосились.

— Поедет, — повторила она. — В Крым… вместе с ними. Всё по-настоящему. Не верю… До сих пор не верю в такую удачу!

— А как же мы тут? Без неё-то? – вдруг всполошилась Глаша. – А вдруг случится чего?

— А мы письма будем писать. И молиться. Чтобы всё там было хорошо. Чтобы вернулась… целая. Живая. Счастливая!

Глаша шумно высморкалась в угол фартука.

— Ну, дай-то Бог! Далеко как Лизавета Петровна ушла. Прямо к звёздам, вон на том самом эфире, как есть на эфире!

Анна Павловна кивнула. А потом, уже тише, как будто сама себе, прибавила:

— Ох, и волнуюсь я за нее… Ох, и волнуюсь…

Конспиративная квартира на Васильевском острове. Вечер.

Тёмные портьеры плотно закрывают окна. В углу коптит керосиновая лампа. Комната пахнет табаком, металлом, сырым деревом и чем-то ещё. На полу разложены схемы, папки, карты.

В комнате — семь человек. Молодые женщины и мужчины, все строгие на вид, какие-то лохматые, в одежде и прическах – небрежность. Все о чем-то спорят, ругаются.

— Сколько можно ждать? Каждая неделя — это новые обыски, аресты. В Харькове снова расстреляли троих студентов. А мы сидим и спорим, - одна из девушек, блондинка и довольно симпатичная, в щегольском котелке набекрень, в очках, в белой блузе и темной юбке спрыгнула с широкого подоконника, на котором сидела, и обратилась к остальным.

— Мы не спорим, мы готовимся, Маша, — рассудительно отозвался Вадим Журавель, высокий, властный, с железным голосом и скупыми жестами. – Хаос — худший для нас союзник. Мы не имеем права на провал, а потому не должны торопиться.

— А если мы не успеем? — фыркнул Дмитрий Хлопов, с коротко остриженной головой и шрамом на подбородке. — Охрана у них немыслима, скоро они поедут в Крым. А в Крыму — сплошные эфиро-стражи. Нам там только чудо поможет.

—Я сам могу бросить. Я умею. Я… готов! – воскликнул вдруг Степан Караев, худощавый, с воспалённым взглядом молодой человек.

— Ты уже раз кидал, — резко заметила Софья Спиридонова, строгая худая брюнетка. — И что? Ошибся. Хорошо, хоть не поймали. А теперь — ошибиться нельзя.

— А может, мы и не должны? — заговорил вдруг еще один молодой человек – Алексей Семашин. Он был старше многих в комнате. Руки он держал в карманах и сквозь плотную ткань было видно, что он то сжимает, то разжимает кулаки. — Вы говорите о смерти, как о каком-то механизме. Это недопустимо, я считаю…

— Алексей, перестаньте. Это слабость, - сморщила нос Мария. – Мы не для того собрали нашу ячейку, чтобы чистоплюйствовать.

— А я, между прочим, лечил людей после взрывов, - упорно продолжил Алексей, исподлобья взглянув на Марию. – Видел, как дышат с расколотыми рёбрами. Как дети ищут матерей в дыму. Вы уверены, что это и есть освобождение?

— Это не люди и у них не дети! – резко сказала Мария.

— А кто? – Алексей разозлился, встал напротив блондинки в котелке.

— Не ты ли сам приносил нам лекарство, когда взорвался склад на Литейном? — бросила Вера Сергеева, до сих пор молча сидевшая в углу. — Или ты теперь из тех, кто лечит боль, не понимая её причин?

— А я бы хотел спросить у тебя, Маша, - Алексей пропустил фразу Веры мимо ушей. – Что движет тобой? «Они не люди», вот что говоришь ты. Но ты ведь из того же класса, что и они. Ты – аристократка.

— Я отреклась! Я ушла! – разъярилась Маша. – И ты не смеешь упрекать меня! Или ты с ними? Тебе понравилась сытая жизнь и ты готов продаться? – зашипела она.

— Я не с ними, — спокойно ответил Семашин. — Но я и не с вами. Я с тем, что останется потом. Если что-то вообще останется с таким подходом.

Алексей не заметил, что оказался в некоем подобие окружения. Степан, Дмитрий, Вадим встали и будто бы взяли его в тиски.

— Значит, вот как ты заговорил… - Вадим не сводил с Алексея пристального взгляда. – Любопытно, что дальше будет… Предательство?

— Не смей так говорить со мной, - тихо, но твердо ответил Алексей. – Что бы ни было, но на предательство я не пойду никогда.

— Не верю! – выкрикнула Маша.

— А я не верю тебе. Из тебя получился бы хороший провокатор, — это поднялась Вера и вошла в круг осадивших Алексея.

Она встала напротив разъяренной Марии и абсолютно невозмутимо уставилась на нее. Девушки являли собой сильный контраст: Мария пышная, красивая, стройная голубоглазая блондинка и Вера – сухая, почти тощая, с темными гладкими зачесанными волосами, темными глазами и длинноватым для ее бледного лица носом.

— Никогда не понимала предателей своего сословия, - продолжила Вера. – Твой отец кто… князь?

— Мой отец – незаконнорожденный графский сын, - покраснев, процедила Мария.

— Признанный своим отцом, - уточнила Вера.

— Но лишенный фамилии!

— А, так ты за это мстишь? – прищурилась Вера. – Что ты Перова, а не Разумовская?

— Да как ты смеешь…

— Девушки, стыдно ссориться из-за такого мещанства, - осадил их Валим. – Маша, успокойся. Вера, прекрати!

— Дети – везде дети, - Вера в упор уставилась в глаза Вадиму. – Даже если это дети императорской крови. И люди, которые им служат, тоже просто люди. Горничные, машинисты и многие другие. Я против акта. И я скажу крамольную вещь, но император тоже человек.

— Да как ты можешь! – это уже взвился Степан.

— Да, человек, - спокойно и твердо ответила Вера. – С такой же красной кровью в венах, как и прочие. И мы не должны об этом забывать.

— Я согласна, - поддержала это высказывание Софья.

— Бабы! – презрительно бросил Дмитрий. – Что с вас взять!

— Дмитрий! – осадил его Вадим.

— Я тоже согласен, как доктор, я знаю лучше других, что кровь в венах у всех одинаковая, - с улыбкой сказал Алексей.

Неизвестно, что произошло бы дальше, но в этот момент в дверь постучали.

Вадим тихо подошел к двери и произнес:

— Пароль?

— Терра инкогнита, — прозвучало с той стороны.

Вадим осторожно открыл дверь.

На пороге стоял человек в чёрном. Высокий. В очках с затемнёнными линзами. Плащ до щиколоток. Руки — в перчатках. Лицо гладкое, ровное, будто нарисованное. Без возраста.

— Кто вы? — спросила Вера.

— Зовите меня Инструктор, — ответил он. — Имени не потребуется.

— Инструктор? Что за ерунда, - нахмурился Вадим.

Незнакомец вошёл. Движения его были бесшумны, точно рассчитаны, он легко сдвинул с пути Вадима. Вадим мигнул, и Дмитрий со Степаном набросились на незнакомца, атакуя его со спины. Тот слегка шевельну плечами и молодые люди разлетелись по углам, как пушинки.

— Ничего себе… – произнесла Вера.

— Вы кто? – требовательно спросила Мария.

Незнакомец даже не взглянул на нее. Он подошел к столу и положил на него кожаный тубус, который всё это время держал в руках. Незнакомец раскрыл тубус, достал из него бумаги, разложил их на столе.

— Я знаю, как убить императора. Точно. Быстро. И так, чтобы эфирные щиты не спасли. Я работал на Академию. Теперь — нет, – незнакомец говорил странно, какими-то рваными фразами. – Есть план, нужны техномаги. Среди вас есть.

Степан и Дмитрий вскочили на ноги, но Вадим удержал их движением руки.

— Говори, - сказал он незнакомцу.

— Человек, который строит новые машины для старого трона — не инженер. Он тюремщик.

— Острожский? – спросил Вадим.

— Без имен, - ответил незнакомец.

— Хорошо…

В комнате снова воцарилась тишина. Тяжёлая. Осмысленная.

Доктор Семашин подошёл ближе. Он смотрел на чертёж, слушал разговоры друзей с незнакомцем и чувствовал, как внутри него всё рассыпается. Не от страха — от ясности. Всё началось. И уже не остановить. И никакие его слова не остановят безумство его друзей.

Он медленно выдохнул. Крови не избежать…

Когда всё закончится… если что-то останется… кому-то придётся всё собирать воедино… Раненых людей… разрушенные судьбы…

«И, может быть, этим кем-то будешь ты», - с горечью шепнул голос в голове Алексей.

Уважаемые читатели! Прошу, если вам понравилось, поставьте лайк книге и напишите отзыв. Мне, как автору, это очень-очень важно!!! Заранее вас благодарю от всей души )))

Глава 7

Поезд тронулся медленно — сперва почти неслышно, как будто вагон лениво покатился по гравию, а не по рельсовой стали. В окнах поплыли ограды вокзала, бликовали вывески, стояли замершие жандармы. А потом, как будто кто-то сдвинул занавес, за стеклом потянулись деревья, дачи, линии телеграфа. Империя плыла за окном, растянувшись в просторах, в садах, в дыме заводов и в золотых куполах церквей.

В салоне вагона-гостиной царевны расположились вольготно, как дома, но с тем светским изяществом, что, кажется, впитывается с молоком матери. Просторное помещение вагона-гостиной было отделано панелями из карельской берёзы, из нее же изготовлена мебель, на окнах — тяжелые портьеры цвета тёмного мёда, под ногами — ковёр ручной работы, по углам — латунные светильники в виде павлинов.

Цесаревна Александра полулежала в кресле, укутавшись в плед; щёки у неё были бледнее обычного, и пальцы слегка подрагивали от слабости. Рядом с нею сидела Ольга с томиком Жорж Санд на коленях, Елена задумчиво смотрела в окно, а Анна вертела в руках серебряную чайную ложечку, делая вид, что ею дирижирует.

Фрейлины — Лиза, Софи Арцыбашева, Друцкая и Шаховская — расположились чуть поодаль, соблюдая невидимую границу хорошего тона. Дамы вели неспешный разговор.

— Думаю, в Крыму будет куда лучше, — сказала Александра, склонив голову к спинке кресла. — Морской воздух лечит, и никто там не будет говорить о приёмах и протоколах. Только лимоны, чай и, быть может, вальс на веранде.

— А купаться? — оживилась Анна. — Мне сказали, там есть такие камни, с которых можно прыгать прямо в море. Даже в платье.

— В платье ты прыгать не будешь, — заметила Ольга, не поднимая глаз. — У нас будет отдельный пляж, и ты будешь купаться в специальном купальном костюме.

— А вы не боитесь ехать в эфирном поезде? — спросила Софи Арцыбашева, стараясь звучать непринуждённо. — Всё же... он новый.

— О, всё новое — прекрасно, — бодро ответила Елена. — Ничего опасного. А ты что, боишься?

— Нет. Только немного... волнуюсь, - солгала, краснея, Софи.

— Я тоже волнуюсь, — мрачно произнесла Ольга. — Особенно если учесть, с кем мы едем.

Дверь салона открылась бесшумно.

Вошёл Альфа.

Он двигался с тем хорошо выверенным достоинством, которое вызывало у кого-то восхищение, а у кого-то — тревогу.

— И зачем ты здесь? — резко сказала Ольга, отложив книгу. — Пойди вон.

Альфа остановился. Ни одного лишнего жеста, ни одного знака неудовольствия. Только лёгкий, едва заметный наклонен головы — почти как извинение.

— У меня нет приказа удалиться, — проговорил он.

Голос был мягкий, тёплый, почти человеческий.

— Вот он, приказ. Исчезни. Сейчас же.

— Прекрати, — тихо, но жёстко сказала Елена сестре. — Он выполняет свою работу.

— Он — машина, — отчеканила Ольга. — И я не хочу пить чай в одном купе с механическим существом.

Цесаревна Александра открыла глаза, посмотрела на Альфу, потом на Ольгу. И медленно, с утомлённым вздохом, сказала:

— Альфа, побудьте за дверью. Мы позовём вас, если понадобится.

Альфа склонил голову, развернулся и вышел. За ним мягко закрылась дверь.

Некоторое время в салоне стояла неловкая тишина. Лиза опустила глаза. У неё дрожали пальцы. Она сама не знала — от чего.

Анна снова крутила ложечку.

— Он красивый. Я бы нарисовала его. Только мама запретила рисовать автоматонов.

— И правильно сделала, — отрезала Ольга. — Искусство — для людей.

Поезд шёл мягко, почти бесшумно, только лёгкий ритм эфирного двигателя отдавался в панелях стен. За окнами — темнота с едва различимыми отблесками луны на стекле. В салоне горела одна лампа.

Лиза сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела. За окном проплывами темные деревья, черные громады каких-то холмов, освященные то тут, то там огнями. Было приятно смотреть и мечтать. Она делила купе с Софи, та уже спала, а Лизе не спалось. Она лежала, ворочалась, а потом решила одеться и пойти в салон. На ней была лёгкая шаль для тепла, а волосы она заплела в косу, на коленях для виду раскрытая книга, которую она всё равно не читала. А в голове – слишком много мыслей.

Все спят…

Она прислушалась: ни шагов, ни голосов, только ритм колёс да слабый шелест портьеры, которая шевелилась от сквозняка.

И вдруг — щелчок двери. Совсем тихий, будто вагон сам вздохнул.

На пороге стоял Омега.

Он остановился, как только заметил её. В полумраке он казался ещё более нереальным: высокий, тень от него падала на пол, как от статуи. Лиза вздрогнула.

— Простите, — произнёс он негромко. — Я не ожидал, что здесь кто-то есть. Я... уйду.

Лиза не знала, зачем это сказала. И почему. Просто слова сорвались с языка:

— Нет. Останьтесь.

Он замер. Посмотрел на неё — с удивлением. Почти человеческим.

— Вы уверены?

— Я… да. Мне всё равно не спится. А вы… разве вы тоже… не отдыхаете?

Он чуть склонил голову, как бы думая, как верно сформулировать.

— У меня нет биологической потребности во сне. Но иногда я нахожу состояние покоя… полезным.

Он вошёл. Осторожно, как будто боялся потревожить воздух. Сел на край кресла, подальше от неё, но не слишком далеко.

— Вам здесь… одиноко? — неожиданно спросил он.

— Сейчас — нет, — неожиданно сказала Лиза. И добавила: — А вам?

Омега на секунду замолчал. Потом сказал:

— Это… сложный вопрос.

— Почему?

Он посмотрел на неё. И Лиза вдруг поняла — он действительно думает.

— Потому что я не должен чувствовать одиночество. Но я чувствую его. Я знаю, что это — быть одному в комнате, где все другие спят, - прибавил он.

Фраза прозвучала как-то по-детски, но Лиза почувствовала, что полностью разделяет его ощущения.

— Я иногда чувствую то же самое. Хотя у меня есть дом. Родители. Мама, папа. Служанка Глаша. Все они живы и все рядом. Просто… иногда бывает кк-то печально и одиноко. А почему – непонятно…

Он склонил голову.

— У вас — родители. Я знаю, что это. Отец, мать. Я могу объяснить, как устроено семейное тепло, как распознаются жесты заботы. Но я не помню, чтобы это было у меня. Не было, и всё же… — он замолчал, потерял нить. — Странно. Как будто бы было… Я путано говорю, да? – сказал Омега и вдруг улыбнулся.

Глаза его блеснули, лицо ожило, и Лиза поймала себя на том, что не воспринимает его, как неживого, как машину. Он был – человек. Он определенно был человек!

— И совсем не путано! – живо возразила Лиза. — Может, у вас это… было. Просто вы не знали, что оно так называется.

— Думаете, я знал и забыл?

— Вполне вероятно…

Это было такое смелое предположение, что Лиза испугалась и Омега вдруг переменился в лице, замер.

— Ерунду говорю, верно? – спросил он.

Лиза не нашлась, что ответить, и они оба замолчали, глядя друг на друга. Тишина между ними не была гнетущей — скорее, она была как как одеяло, тёплое и уютное.

— Вам не холодно? — спросил он.

— Нет. А вам?

Он опять улыбнулся, почти засмеялся.

— Я не могу мёрзнуть.

Лиза вдруг почувствовала, как тяжелеют веки.

— Простите, я…

— Вы устали, - голос Омеги прозвучал тепло.

Он вдруг наклонился вперед, протянул руку и взял ладонь Лизы в свои ладони. Лиза посмотрела на него: его руки были теплые, мягкие, немного шершавые, как будто он много работал и натер мозоли. Такие же шершавые были ладони у Глаши.

— Да. Чуть-чуть устала, - ответила она. – Вдруг захотелось спать.

— Вам надо пойти к себе, нельзя оставаться здесь, - сказал Омега.

Лиза кивнула и поднялась, с сожалением ощущая, как он отпускает ее ладонь.

«Если бы он был живой, мне было бы ужасно неприлично быть с ним наедине и держать его за руку», - подумала вдруг Лиза. – «Как хорошо, что он – андроид… Ох, нет, какая глупая мысль!» - девушка перебила сама себя. – «Как плохо, что он андроид!... А почему?... Потому что… потому…»

Лиза вдруг густо покраснела и поймала недоуменный, необыкновенно живой взгляд Омеги.

— Спокойной ночи, - сказала она и быстро выбежала из салона.

— Спокойной ночи… - недоуменно ответил он, глядя ей вслед.

Солнце било в высокие окна вагона золотыми клиньями, оставляя блики на лакированной древесине и полированных ручках кресел.

Вагон-гостиная стал центром притяжения всех, кто ехал в этом поезде. В креслах и на софе расположилась вся императорская семья:

Государь сидел с газетой в руках, рядом с ним устроилась, чуть прижавших к боковой спинке дивана императрица Мария Фёдоровна, сложившая руки на коленях. У окна расположился цесаревич Александр — прямой, уверенный, с чуть воинственным блеском в глазах. Рядом с ним – бледная цесаревна. Она что-то говорила супругу и тот внимательно ее слушал.

Царевич Алексей смотрел в окно, Ольга сидела в кресле и ожесточенно орудовала иголкой, Елена с книгой в руках – безмятежная и невыразимо прекрасная. Фрейлины Лиза и Софья Арцыбашева тоже были в салоне. Лиза любовалась Еленой, она нравилась ей больше всех царевен: ясное лицо, темные волосы, алые губы, яркие щеки и какое-то невыразимо милое выражение лица.

Вскоре завязалась общая беседа. Она текла неспешно ровно до того момента, как не прозвучало слово «андроид». Тут же тон беседы поменялся и всё ярче, и ярче стал звучать возмущенный голос Ольги.

— Это безумие! — в какой-то момент Ольга вдруг вскочила с места, её голос звенел, как натянутая струна. — Мы допускаем их в салоны, в спальни, в столовые, как будто они — гости, как будто они люди! А они — нет! Это механизмы, сконструированные и обученные подражать.

— Ты ошибаешься, Оля, — спокойно, но с твёрдостью возразил ей цесаревич Александр. — Это прогресс. Мы должны принять его и заставить служить нам. Наши автоматоны сложно организованные, думающие существа.

— Но в этом-то и опасность! — распалилась Ольга. — Они выполняют команды, они имитируют, они – лгут. И наступит день, когда они станут на наше место, а людей заставят служить. И я не верю в их добрые намерения! Любая собака искреннее, чем этот ваша… Бета.

— Собака не станет работать на заводе, не пойдет воевать, не окажет тебе помощь, если ты заболеешь! – пылко сказала вдруг Елена.

— Мне не нужно, чтобы мне оказывали помощь железки! – возразила Ольга сестре.

— У тебя много другой прислуги, - сказал Александр. – Но у других ее нет. Есть больницы, есть, повторюсь, заводы. У нас везде нужда в андроидах, особенно на тяжелых и вредных производствах и там, где человеку слишком тяжело!

Спорящие Ольга и Александр стали центром всеобщего внимания. В этот момент, как по сигналу, открылась дверь, и в салон вошли Бета и Гамма.

Бета — с подносом хрустальных бокалов, наполненных оранжадом. Гамма — с папкой документов, которую он тут же безмолвно подал государю. Взгляд его был прямой, спокойный, лишённый какого бы то ни было вызова.

Словно не замечая накала, Бета подошел к Ольге и с лёгким поклоном подал бокал. Ольга не взяла его. Она смотрела на андроида, как на змею.

— Я вас ненавижу, — тихо сказала она, в упор глядя в глаза Беты. — Всех вас. Я мечтаю о дне, когда от вас не останется ни одного винтика. Чтобы вы… исчезли.

Бета не шелохнулся, только мягко, вежливо ответил:

— Принято к сведению, ваше высочество.

Цесаревич Александр встал.

— Простите, Бета. И вы, Гамма. Вы не заслужили этого.

— Не смей! — резко бросила Ольга. — Не смей извиняться перед машиной! Они не слышат. Не чувствуют. Им всё равно. И если ты этого не понимаешь, то ты безумец!

— Ольга, разве ты не видишь, что ведёшь себя недостойно? — голос Александра был спокоен, но холоден.

— Не тебе меня учить, — бросила Ольга, резко повернувшись к отцу. — Папа, ты правда хочешь, чтобы нас окружали машины?

Император, который давно уже слушал их спор, спокойно ответил:

— Прогресс неумолим, дорогая. Если мы не поставим его на службу себе, на службу империи, власть возьмут другие. Техномаги уже давно мечтают пробраться в святая святых Инженерной Академии и украсть наши наработки поставить их себе на службу. Ничем хорошим для нас это не закончится.

Ольга опустила голову, она не нашлась, что возразить отцу. Бета всё ещё стоял с бокалом. Алексей встал, подошёл к нему и взял бокал с лёгким кивком. Он не сказал ни слова, но его жест был ответом.

После этого продолжился общий ничего не значащий разговор. Лиза смотрела на Ольгу, та будто бы была невозмутима, но Лиза заметила, как она прикусила губу, как сжала пальцы. Нет, Ольга не согласилась с отцом и никогда не согласится. В императорском поезде были такие же тамбуры, как и в обычных поездах. Воздух здесь был другим, не таким, как в салоне, он был влажным, маслянисто-холодным, с запахом эфира, металла и ночной равнины. Сквозь стеклянную вставку двери виднелись бесконечные ряды чёрных деревьев, размытых в скорости, как пятна. Тут было слышно, как на стыках стучат колеса. Здесь царевна Ольга почему-то решила спрятаться ото всех. Она никого не хотела видеть. Она встала у стены, полубоком, сгорбившись, будто прячась. Слёзы из глаз текли тихо, упрямо, и никак не хотели униматься. Она утирала их кружевным платком, резкими, сердитыми движениями, словно не имела права плакать и теперь ужасно этого стыдилась. — Ваше высочество… Ольга вздрогнула и живо обернулась. Рядом стоял какой-то молодой офицер. Она сразу приметила, что молодой, и оттого покраснела. Ей вдвойне стало стыдно своей слабости. И как он так бесшумно подошел к ней, как она его не почуяла? — Простите, — добавил он мягче. — Я не хотел… Я увидел, что вы… одни. — Я хотела быть одна, — сквозь зубы произнесла Ольга, но голос у неё дрогнул, и это выдало её с головой. – Кто вы? Я вам не узнала! – требовательно прибавила царевна. — Граф Строганов Григорий Александрович, адъютант вашего батюшки, - молодой офицер церемонно склонился перед ней. Ольга молча рассматривала его: высокий, красивый, сдержанное лицо с ясно читавшейся тревогой в глазах, приятные манеры. — Ваше Высочество, могу ли я чем-нибудь помочь вам? – спросил Строганов. — Нет, - ответила Ольга. – Мне никто не поможет, - добавила она не подумав, какие мысли и догадки может вызвать такими словами. Строганов прикусил губу, но потом всё же решился: — Что бы это ни было, вам готов помочь я. — Вот как? – Ольга подняла бровь. – И вы даже не спросите, что именно произошло? Быть может, я совершила преступление? Строганов тихо ответил: — Даже если это и так, я готов принять грех на себя. — И даже убийство? Офицер с облегчением улыбнулся: — Это такой пустяк… — Вот ещё! Пустяк! – возмутилась царевна. – Жизнь отнять! — Не страшно, готов принять на себя наказание, - ответил он. Ольга прищурилась: — Вот интересно, а о чем вы подумали, когда я сказала, что мне никто помочь не может? — Ваше Высочество, - Строганов неожиданно смутился. – Дозвольте не отвечать. — Почему? Что такого вы могли… - и тут царевна осеклась. – Да как вы посмели! Ольга вспыхнула и с яростным возмущением посмотрела на офицера. — Вы… вы могли подумать обо мне… — Простите меня, Ваше Высочество! — Разве я могла подать повод к таким мыслям!... До Ольги вдруг дошло, что он мог подумать о том, что у нее есть возлюбленный и что она, быть может, согрешила и с последствиями! — Что бы я ни подумал, я готов был помочь вам всем, чем могу, - с этими словами Строганов поймал руку Ольги, которой она замахнулась на него, и чуть сжал ее пальцы. Царевна замерла от неожиданности. Как он посмел? Но тут… Тут она посмотрела на офицера: а ведь он хорош. Не просто хорош, он смел и умен, и ее боится ее. И держится так с достоинством, и нет в нем никакого подобострастия… Никакой лести… — Я расстроилась из-за разговора в салоне с братом и отцом. Они защищают эти ужасные автоматоны, эти машины, а я ненавижу их. Я их боюсь. Но меня никто не хочет понять! Я всего на год младше брата, - продолжила вдруг она, - но на меня почти не обращают внимания, потому что я – девушка. Даже слова Алексея более принимаются в расчет, хотя он младше меня. Но разве уж я так не права? Разве это не верх легкомыслия, все доверять машинам? – Ольга пытливо посмотрела в глаза Строганова. — Вам страшно, и это нормально, - тихо сказал Строганов. Она посмотрела на него. С удивлением. В первый раз за вечер — без злости. — Вы… не смеётесь? — А почему я должен смеяться? Я тоже не люблю, когда человек исчезает, когда его подменяют механизмом. Я понимаю – прогресс, изменения… Но разве что-то может заменить живое, мыслящее, чувствующее существо? — А они? — Ольга вскинула глаза. — Мой брат, отец… Все восхищаются! И Елена тоже, и матушка! Как будто появление автоматонов – ответ на все вопросы. Но я… я хочу, чтобы мне отвечал живой человек. Чтобы у него дрожали пальцы, чтобы он ошибался. Чтобы мог умереть. И чтобы я этого боялась! Иначе мы все, все рано или поздно станем машинами! Он кивнул. В глазах его мелькнуло понимание, узнавание, тепло… — Живое — всегда хрупкое. Потому и дорого. Вы — правы. Она сделала шаг ближе к нему. Строганов все еще держал ее пальцы и чуть склонился, чтобы видеть её глаза. — Вы тоже, стало быть, боитесь? – спросила Ольга. — Боюсь. Но не их самих. А того, что мы отдадим им себя. И перестанем быть нужными. Друг другу. Она смотрела на него. Слёзы уже высохли. И больше плакать не хотелось, а отчего-то хотелось смеяться. — Спасибо, Григорий Александрович, — прошептала она. — Я думала, что я одна так думаю. Он улыбнулся — тонко, мягко. — Теперь уже нет. И Ольга вдруг почувствовала — не одиночество, а странное, тёплое, почти забытое чувство: будто кто-то держит тебя на весу, не касаясь, но и не отпуская. Она улыбнулась и словила ответную улыбку Строганова. Но вдруг она охнула, смутилась и вырвала пальцы из его руки. — Мне пора… Покойной ночи, - пробормотала она. Строганов отступил чуть в сторону, освобождая Ольге проход, и она быстро, не оборачиваясь, ушла в своё купе.

Кабинет императорского купе был оформлен сдержанно, но со вкусом — малахитовые вставки в панелях, тяжёлый резной столик, карты в кожаном тубусе, лампа с матовым стеклом. Император Александр Николаевич сидел у небольшого письменного стола, склонившись над распечатанным донесением. Рядом, на диване расположился цесаревич Александр с книгой. Наконец, император отвлекся от бумаг и посмотрел на сына. — Саша… — Да, отец, - цесаревич посмотрел на императора. — У меня неспокойно на душе из-за сегодняшнего спора. Я волнуюсь за Ольгу и за то, что из-за этих недопонимания наше внутреннее семейное согласие может разладиться. — Отец, Оля не хочет слышать слов разума, - в голове цесаревича прозвучало искреннее возмущение. — Значит, мы с тобой недостаточно убедительны. Оля вспыльчива, но искренна. К тому же не забывай, что она – женщина и, как всякая женщина, излишне чувствительна и пуглива. Попытайся говорить с ней так, чтобы она тебя услышала, - сказал государь. — Она твоя сестра. И однажды, когда меня не станет, она всё ещё будет твоей сестрой. Не министром, не главой Совета, не объектом негодования. А родной душой, семьёй… — Она выйдет замуж и уедет, - пробормотал Александр. — И даже тогда она останется твоей семьей, - ответил ему император. Повисла тишина. Поезд чуть качнуло. — Она боится, — тихо сказал Алексей. — Эти… автоматоны. Они и правда странные. Иногда мне тоже кажется, что они нас изучают. Император улыбнулся. — Они нас изучают. Мы — их. Но это не делает нас врагами. Только учениками друг для друга… И учителями, что, наверное, важнее… Он медленно поднялся, подошёл к окну, сцепив руки за спиной. — Когда я только восходил на престол, магия уже угасала. Старые магические или вымерли, или прятались. На поверхности остались жалкие искры магии. Былое величие свелось к умению подогреть чай, заставить платье поменять цвет, облегчить головную боль. Великая сила, правда? Но даже эти крохи давали преимущество. Лучшие лекари — те, у кого есть Искра. Лучшие мастера — тоже. Только вот Искра исчезает. Шок, болезнь, потеря — и всё. Нет Искры. А знания… знания остаются. Это казалось правильным и естественным. Он обернулся к сыну. — Но вдруг выяснилось, что если эти крохи соединить с технологиями, то получится что-то… необыкновенное! Что в разы облегчит людям жизнь. Что такое эфирный двигатель? Соединение магии и технологии, - глаза императора заблестели. – Новый путь развития: техномагия! — А техномагия? — спросил Александр. — Вы считаете её надёжной? — Не просто надёжной, — ответил император. — Я считаю её будущим. Эфирные локомотивы, ступальцы, аэромобили, корабли, что пересекают не море, а воздух... Это не колдовство. Это труд. Расчёт. Стабильность. И… немного Искры, совсем чуть-чуть. Притом Искры, не завязанной на человека, на мага. Просто сырая материя. И вот – техномагия в действии! И автоматоны — ее высшее проявление. Они точны. Подконтрольны. Воспроизводимы. Император снова сел, медленно, как будто подводя итог. — Магия была капризом природы. Техномагия — выбор разума. И я предпочитаю быть союзником разума, а не случая. — Вот против этого Ольга и протестует. Против замены чувств холодным расчетом. Но вы ведь не отрицаете чувства, отец? — негромко спросил Алексей. — Сердце не против разума, — мягко сказал император. — Но, если мы позволим сердцу определять курс Империи… мы снова будем колоть лёд посохами. А мне нужен эфирный флот. Нам нужен, - поправился он. Повисла пауза. За окном мелькнули огоньки ночного поста. Поезд чуть ускорился. — Помирись с ней, Саша, — повторил государь. — Объяснись. Не переубеждай — просто объяснись. И извинись, если это будет необходимо. Иногда главное — не быть правым, а быть рядом. Прояви силу, уступи… ты же мужчина, ты – наследник. Цесаревич кивнул. И в этом кивке было не повиновение, а понимание. И возможно — мудрость будущего правителя.

В небольшой фрейлинской гостиной (маленькое специально обустроенное купе между их купе-спальнями) расположились фрейлины цесаревны. Фрейлины императрицы имели обыкновение отдыхать в большом салоне, после того, как императорская семья отправлялась на отдых. Мария Друцкая сидела у окна, склонившись над томом «Истории германских племен» Геродота. Рядом на кушетке, вытянув ноги, читала модный иллюстрированный журнал Екатерина Шаховская, делая пометки на полях карандашом. У окна, подперев подбородок, молчала Софья Арцыбашева — её взгляд бездумно следил за пробегавшими мимо пейзажами. — Если б мы были героинями романа, — пробормотала Мария, не отрываясь от текста, — то сейчас сюда должен был бы войти прекрасный кавалер и посеять меж нами смуту. Ровно в этот момент дверь салона отворилась и вошел царевич Алексей. — Ага! Самое лучшее общество, как я и подозревал, здесь, - царевич улыбнулся. — Все вместе. Прекрасно. Чудесно! А я уж думал, куда мне деться от матушкиных церберов. Мадемуазель Оболенская замучила меня цитатами из Священного Писания, и ее патронесса фон Веймар козыряет Ветхим Заветом. У меня скоро мозги закипят… — Сочувствуем вам, Ваше Высочество, — сухо заметила Катя. При приходе царевича фрейлины поднялись и сделали слаженный реверанс. Царевич поклонился в ответ. — Я вас потревожил, прошу меня извинить. Продолжайте заниматься своими делами, - Алексей махнул рукой и дамы вернулись к своих занятиям. Царевич сел в кресло рядом с Софьей, чуть склонился к ней, голос его стал ниже, тон — шутливее: — Признавайтесь, кого вы там высматриваете в ночи? Суженого? Софья вспыхнула, рассмеялась: — Возможно… Тут отворилась дверь и вошла Лиза —уставшая, с книгой в руках. — Добрый вечер, — тихо сказала она. — Я только на минуту, цесаревне нужен роман, который она не дочитала. Алексей поднялся, Лиза поклонилась ему. — Елизавета Петровна! После нашего незабвенного танца на Балу дебютанток я не имею возможности говорить с вами. Рад, что теперь эта возможность появилась. Лиза смутилась: — Чем же я могла заинтересовать вас, Ваше Высочество? — Возможно, тем, что так не похожи на других? — Что вы, я – совершенно обыкновенная! – воскликнула Лиза. – НО извините меня, я тороплюсь к цесаревне. Лиза ловко воспользовалась предлогом и удрала из салона. — Ах, какая жалость, - с искренним огорчением сказал царевич. —Ледяная вода… Холодная и чистая. И неприступная. Прекрасно и невыносимо. — Прошу меня извинить тоже, я устала, - спокойно сказала Екатерина и, поднявшись, сделала реверанс. — Идеальна, как всегда, — пробормотал Алексей ей вслед. – Идеальна и скучна, - прибавил он тихо, чтобы никто не слышал. В салоне осталось трое. Мария снова погрузилась в книгу, Софья, опустив ресницы, принялась слушать Алексея с лёгкой улыбкой, не то насмешливой, не то игривой. Он заговорил о поэзии. Потом о своих планах на реформу Военного совета. Потом — о том, как ему тяжело выбирать между долгом и сердцем, и любой бы посочувствовал ему. Софья кивала, сочувствовала, вставляла лёгкие замечания, и Алексей был полностью удовлетворен ее вниманием. Со стороны могло бы показаться, что между ними что-то есть. Когда царевич ушёл, Мария резко захлопнула книгу. — Тебе это доставляет удовольствие? — Что именно? — невинно переспросила Софья. — Быть забавой наследника. — Он скучает. Я — развлекаю. Что в этом такого? Это игра. — Лиза бы так не поступила. И я. И Екатерина. — Вы – святые, а я — простая земная девушка с очень простыми желаниями. Но я умею держать баланс, ты не находишь? – Софья похлопала ресницами. Мария встала. Посмотрела на неё холодно, с сожалением: — Баланс — вещь тонкая. Особенно когда имеешь дело с теми, кто привык, что всё имеет по первому слову. И вышла, оставив Софью одну. Софья нахмурилась, опустила голову и глубоко задумалась. И можно было бы подумать, что ее глубоко, очень глубоко задели слова Друцкой.

Глава 8

На другой день после завтрака все снова собрались в салоне. Поезд шел ровно, спокойно. Лиза читала цесаревне, император и императрица о чем-то тихо разговаривали. Рядом расположились маленькие Федя и Ася, которых тоже взяли в поездку в Крым. Весь первый день они проспали и вот сегодня, наконец, вышли из своего купе, и императрица пригласила их в салон. Малышами занималась Елена, которая что-то им рассказывала и вызвала их искренний смех.

Через несколько минут в салон вошли официанты с прохладительными напитками, а следом появился Кузьмич, старый дядька императора. Александр Николаевич увидел его, улыбнулся. Кузьмич тоже с улыбкой поклонился, подошел к императору и протянул ему какой-то пакет. Лиза краем глаза увидела это, но потом обернулась к цесаревне, которая чувствовала себя опять нехорошо.

— Почему Саши нет? – шепнула она Лизе. – Мне бы хотелось, чтобы он был рядом.

— Наверное, он занят важными делами, иначе был бы здесь, - тихо, но уверенно ответила Лиза.

Всё было спокойно и хорошо, и вот тут сквозь ровное гудение эфирного локомотива в какой-то момент прорвался неестественный глухой звук — будто кто-то с силой ударил по стальному боку поезда изнутри. Взрыв прогремел через мгновение. Внутренности вагона содрогнулись, и всё пошло под уклон, как в дурном сне: вспышка, крики, треск дерева, визг металла.

Лиза не успела ни вскрикнуть, ни осознать. Её резко оттолкнуло вбок, но чьи-то руки — крепкие, уверенные — подхватили её, как ребёнка. Это был откуда-то взявшийся Омега. Он прижал её к себе и развернулся спиной к обрушивающемуся потолку. Его спина приняла удар, но он лишь слегка вздрогнул. Лиза закричала, но увидела, что Омега защитил не только ее, но и цесаревну. Они обе каким-то невероятным образом оказались закрыты им от удара.

Снаружи раздались треск, рёв, звон разбитого стекла, крики женщин. Поезд куда-то поволокло и это было неудержимое движение. Цесаревна потеряла сознание. Лиза увидела, что обе руки Омеги заняты ими, и все, что могло бы их ударить – ударяет по Омеге. Она подняла голову и встретилась взглядом с императором. Тот обнимал императрицу, прижимал ее к себе и сквозь этот ад он вдруг улыбнулся, и Лиза поняла, что эта улыбка для Омеги, который спасал их.

Вдруг всё смешалось: запах крови, перегретого эфира, дыма. Вагоны кренились, как пьяные великаны, один за другим уходя в овраг.

Вагон, в котором находились император, императрица, цесаревна Александра, Лиза, Елена, дети-близнецы, дядька Кузьмич и двое официантов, врезался в землю боком и замер, дыша паром и смертью.

На мгновение воцарилась тишина. Все замерли. А потом вдруг раздался пронзительный скрип. Крыша вагона начала медленно, неотвратимо оседать. Как зубы капкана, поймавшие зверя.

Омега поднялся первым, его руки взмыли вверх. Он уперся плечом и правой рукой в боковую обшивку, левой рукой – в рушащийся потолок. Рядом с ним император обеими руками подпирал другую часть конструкции.

— Выбирайтесь! Живо! — проревел император. — Удержишь? – это император обратился к Омеге.

— Удержу, - кратко ответил тот.

Александра лежала без сознания. Затем Лиза увидела, как Ася и Федя, застывшие у разбитого окна, дрожат и почти не дышат.

— Сюда! Быстро! — Она схватила Асю за плечо, Федю за руку и подтолкнула их к пролому в стене вагона. — Прыгайте! Прыгайте, вы живы!

Мальчик обернулся — Лиза впервые увидела такой страх у ребёнка, он не плакал — он будто окаменел.

Она вытолкнула их наружу, как котят, и сразу же вернулась. Елена села на полу, бледная.

— Я не могу… — прошептала та.

— Можешь. Держись за меня. — Лиза подхватила ее под руки, приподняла и практически выволокла к пролому.

— Берите её! — крикнула она кому-то в темноте. Снаружи офицер схватил Елену на руки.

Дым стал густым. Крыша заходила ходуном.

Лиза опять вернулась внутрь. Императрица Мария Фёдоровна лежала на полу, в шоке. Ресницы дрожали, губы шевелились.

— Ваше величество… — Лиза на коленях подползла, взяла её лицо в руки. — Мы уходим. Сейчас.

Императрица прижалась к ней, и Лиза вытащила её почти волоком.

— Всё… всё, — прошептала она, подталкивая ее к чьим-то рукам. — Вы здесь. С нами.

В проломе мелькнуло лицо цесаревича, его безумные глаза.

— Саша! – крикнул он и увидел Лизу, схватил ее за руку. – Где она?

— Сейчас, - крикнула в ответ Лиза.

Цесаревич попытался забраться вовнутрь, но Лиза оттолкнула его:

— Нет, у вас не получится, тут узко! Ждите!

Цесаревич подчинился. Лиза подобралась к Александре, та все так и лежала на спине без сознания. Лиза попыталась ее приподнять и каким-то нечеловеческим усилием ей это удалось. Она дотащила цесаревну до пролома, где белело лицо Александра. Тот протянул руки, и они вдвоем аккуратно приподняли ее и Александр принял жену на руки.

Пока Лиза помогала другим, оба официанта пришли в себя. Их лица, одежда были в крови, но один сумел выбраться сам. Второй, совсем юный, был заблокирован обломками.

Внутри вагона оставались ещё Омега, удерживавший потолок, император, и старик Кузьмич, лежащий под разбитым комодом.

— Выходите, ваше величество, — сказал Омега. — Я удержу, у меня хватит сил.

Император посмотрел на него. И кивнул с благодарностью, коротко. Он убрал руки, потолок чуть дрогнул, но удержался на руках и плече Омеги.

— Елизавета Петровна, — это Омега обратился к Лизе. – Уходите немедленно.

Лиза посмотрела ему в глаза. Нет, Омега не машина, он не может быть машиной! Конечно, спасение людей… Вероятно, так заложено в его программе… но этот взгляд… Это не взгляд равнодушной машины! В его глазах страх за нее! Ее губы дрогнули в подобии улыбки, и она выбралась в пролом, опираясь на чьи-то руки.

Император между тем подхватил Кузьмича, кровь стекала с виска старика на золотое шитьё мундира императора, дотащил его до пролома в стене, передал на руки офицерам, а после выбрался сам.

Омега повернул голову – он видел раненого, стонущего парня, ногу которого зажало куском потолочной балки.

— Потерпи, - сказал Омега.

Парень услышал его и криво улыбнулся.

— Терплю… - прошелестел он.

В стенной пролом вполз Алексей, за ним – Строганов. Они на коленях подползли к официанту. Тот чуть не заплакал, глядя на них.

— Держи! — Строганов подсунул плечо под перекрытие. Алексей пролез под балку, вытащил ногу и крикнул:

— Поднимай!

И вместе они вытянули юношу, дотащили его до выхода и передали на руки принимающих.

Омега пошатнулся.

— Всё… — прошептал он. — Уходите.

— Нет! — крикнул Алексей.

Но Строганов, схватив царевича, потащил его наружу.

Когда они вырвались из вагона, крыша обрушилась окончательно. С глухим, последним стоном металл замкнулся внутрь, будто сложились огромные, изломанные ладони.

А снаружи — пыль, огонь, люди, стоны. И — неожиданная тишина среди выживших.

Тамбур. За минуту до крушения.

Ольга и Григорий Строганов стояли в тамбуре — она, опершись на перила, смотрела в окно с напряжённым лицом, он — чуть в стороне, молча, сдержанно, сложив руки за спиной, будто охранял её даже в тишине.

После их знакомства и прошлого разговора Ольга прошло время, и царевна решила, что хотела бы опять поговорить с этим молодым офицером. Она не придумала ничего лучше, как опять отправиться в тамбур и угадала. Через несколько минут он оказался рядом.

И вот они молча стояли рядом.

— Вы всё ещё сердитесь? — спросил он вдруг тихо, скользнув взглядом по её профилю.

— Нет, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Уже нет.

Ольге отчаянно хотелось поговорить с ним, но она не знала, что сказать. И тут – глухой удар. Земля под рельсами, казалось, подскочила. Потом — оглушительный взрыв. Обрушение.

Тамбур под ногами пошёл вниз, как палуба корабля в шторм. Ольга закричала — рефлекторно, от страха — и в следующую долю секунды Григорий бросился к ней, подхватывая, закрывая собой.

Снаружи всё обрушилось в один оглушительный, пылающий звук: поезд накренился, скользнул, завалился на бок. Стены звенели металлом, вагон переворачивался, дробясь, ломаясь, сминаясь.

Строганов не отпустил Ольгу.

Он держал её, стиснув в объятиях, накрыл своим телом, когда пол ушёл из-под ног, и, когда всё рухнуло, он принял всё на себя, и удар балок, и крошево стекла.

И потом — всё стихло. Лишь скрип металла, гул крови в ушах.

Ольга открыла глаза. Она лежала под ним. Он был без сознания, тяжёлый, тёплый, дышал неровно. Лоб — в крови. Рука рассажена.

— Григорий… — прошептала она, в панике, тряся его за плечо. — Григорий!...

Он застонал. Жив.

Она вскинулась, осмотрела себя, как могла, увидела, что нет ничего, ни царапины. А он — весь в крови.

Он пошевелился, открыл глаза, прошептал:

— Живы?

— Я — да.

Он приподнялся, помог сесть Ольге. Она разорвала кружевной платок, начала протирать ему лоб, лицо, убирая кровь — нежно, осторожно.

— Ты спас меня, - бормотала она. – Ты спас меня…

Он закрыл глаза.

—Не умирай только, пожалуйста! – воскликнула Ольга.

— Как скажете, ваше высочество, — выдохнул он. — Вы так убедительно умеете просить. Но нам надо выбираться из обломков.

Строганов поднялся, помог подняться Ольге, и они выбрались наружу, чтобы увидеть, что поезд ушел под откос, что вагон-салон почти разрушен. Ольга замерла, прижав руки к лицу:

— Папа… мама… Боже, что с ними!

— Спокойно, спокойно… — сказал Строганов. — Уверен, все будет хорошо… Будьте тут, я разберусь…

Он оставил Ольгу, к которой уже подбежал кто-то из не пострадавших женщин, а сам ринулся вперед, к разрушенному императорскому вагону.

Первый свет проник сквозь сизую дымку, окрашивая склон нежно-серым, почти акварельным цветом. Пар поднимался от нагретых металлических обломков. Вагоны, разломанные и дымящиеся, лежали на склоне, как поверженные гиганты.

Среди обломков — люди. Кто-то лежит, ждет помощи, кто-то помощь оказывает, а кто-то уже и ничего не ждёт…

Императрица Мария Фёдоровна, несмотря на бледность и ссадины, оказывала помощь раненым. Елена сидела подле цесаревны. Лиза аккуратно перебинтовывала руку старому лакею, который всё пытался встать и оправиться, как будто находился при дворе, а не на краю гибели.

Софи Арцыбашева рядом разбирала аптечный ящик, оторвав от собственного подола кусок ткани, чтобы перевязать молодого кондуктора, которому разбило лицо.

Чуть дальше — Мария Друцкая, по-прежнему безупречная, спокойная, ловко накладывала шину на сломанную ногу официанту, голос у неё был ровным, руки не дрожали.

Екатерина Шаховская сдержанно, как при чтении донесения, записывала фамилии тех, кто уже мертв, тех, кто найден, и тех, кого ещё ищут.

Статс-дама фон Веймар лежала, застыв в неестественном положении, губы бледные, глаза закатились. Около нее хлопотали Оболенская, лейб-медик и кто-то еще из дам.

И тут — крик с дороги. Подъезжали повозки. Люди в серо-синих мундирах, медики, жандармы, служащие. Первый врач — молодой, с перекошенным от ужаса лицом — бросился к императрице.

— Ваше величество!

— Не я, — тихо сказала она. — Со мною всё в порядке. Оказывайте помощь раненым.

Врач повиновался. Жандармы уже расставляли кордоны. Один из них – в синей форме с золотом, видно, что начальник – подошёл к цесаревичу, который только что присел отдохнуть.

— Необходимо расследование, Ваше Высочество. Какой вагон пострадал первым?

— Средний, где ехал государь. Но удар был, кажется, внизу. Возможно, подрыв?

— Возможно, — повторил жандарм и покосился на повозку, откуда уже вытаскивали ящик с маркировкой: «Имперская инспекция. Особый отдел».

— Не может такое быть, чтобы экспериментальный эфирный локомотив разрушился? – спросил жандарм. – Взорвался?

— Взгляните сами, - нахмурился царевич. - Локомотив цел.

И впрямь, локомотив был цел, а вот вагоны, особенно, личный вагон императора и салон, пострадали особенно. Если бы император был у себя, он бы погиб, ибо от его вагона почти ничего не осталось, крому жутких обломков.

— Налицо акт, - сказал жандарм. – Будем разбираться.

Ольга сидела рядом со Строгановым, который задремал, устав от боли и потери крови. Она держала его за руку и больше не плакала. Уже все знали, что Строганов спас ей жизнь и поэтому с пониманием относились к тому, что Ольга не отходит от своего спасителя.

Омега был среди тех, кто оказывал помощь. Да, он не погиб под обломками, он выбрался и даже почти не пострадал. Лиза была безмерно этому рада. Она почти не отдавала себе отчета, но как только поняла, что он жив, будто какая-то тяжесть ушла с души и она принялась с каким-то особым рвением помогать раненым.

Прибывшие солдаты принялись разбирать завалы. Было много погибших, тех, кому не удалось выбраться, не удалось защититься, кому никто не смог помочь. Были еще найдены живые и раненые. Нашли молодого помощника повара со сломанной ногой, но живого. Сам повар отделался легким испугом, а вот многие из прислуги пострадали.

Императорскую семью хотели увезти, но никто не соглашался ехать, и сам император объявил, что пока не убедится, что помощь оказана всем, кто в ней нуждается, никуда не уедет.

И тут — вскрик.

Из-под рухнувшей стены императорского вагона извлекли обломки Альфы. Его тело было искорёжено до неузнаваемости — одна рука отсутствовала, грудная клетка расплавлена, как будто бомба взорвалась у него в ладонях.

Потом нашли Бету с оторванной головой. Гамма, который лежал в глубине вагона, судя по всему, был с перебитым позвоночным блоком, он еще судорожно дергался, подавая слабые сигналы, но это был конец. Это было жуткое зрелище – молодые, прекрасные лица, безупречные тела, затянутые в форму инженерной академии, все разломанные, искореженные. На них только не было крови, но в остальном…

— Это… кто это сделал? — выдохнула фрейлина Шаховская, глядя на погубленных автоматонов.

И тут послышался резкий голос:

— Возможно, это был один из них.

Все обернулись.

Среди жандармов, в форменном плаще, стоял полковник Греве, глава местного жандармского управления. Его лицо было мрачным и настороженным. Он не сводил глаз с Омеги.

— Мы обнаружили следы внутреннего взрывного импульса. Модифицированного. Вероятнее всего — он был инициирован изнутри поезда, а не снаружи. По всей видимости, это сделал андроид. Один из них, - Греве указал рукой на разрушенных автоматонов.

Повисла гробовая тишина.

Ольга побледнела, как полотно, вскочила и вдруг выкрикнула:

— Он! Омега! Он и есть виновный! Он единственный, кто не пострадал!

Омега обернулся.

Он стоял в крови — не своей. Лицо его было в пыли, форма — рваная. Он не сделал ни одного шага, но, Лиза могла бы поклясться, что его глаза потемнели. Она не сводила с него взгляда с тех пор, как нашли погибших андроидов.

— Он спас нас, — глухо прозвучал голос императора, и все обернулись к нему. – Он держал крышу вагона, позволяя выбраться всем нам. Омега держал крышу вагона, когда мы выносили раненых. Он остался там, когда все рушилось, чтобы спасти людей. Он выжил — и продолжает спасать, - император был невозмутим, говоря это.

Александр Николаевич взглянул на Ольгу — спокойно, сдержанно, так, что она осеклась, покраснела и опустила глаза.

— Мы не указываем на виновных, мы пока не знаем, что именно произошло и как произошло. Мы возвращаемся в Петербург. И там будет проведено официальное расследование, - прибавил император.

Греве, который тоже не сводил глаз с Омеги, кивнул.

— Надеюсь, вы позволите взять Омегу под стражу, Ваше Величество? – спросил Греве.

— Позволю, — император кивнул и протянул Греве какую-то коробочку.

Тот принял ее из рук императора, направил на Омегу и Омега замер.

— Вот и правильно, - Софи Арцыбашева подошла к Лизе. – А то как его под стражу возьмешь? Только направленным воздействием… Хорошо, что хоть так их можно контролировать…

Омега же андроид! Тут наручниками не отделаешься, тут… что-то другое нужно… Лиза не знала, что конкретно, но увидела, как Омега послушно пошел вслед за Граве и даже не сделал никакого движения, чтобы обернуться или что-то сказать.

Но император же защити его, защитит? Ведь верно?

У Лизы на душе стало темно и тяжело, как никогда не бывало. Но надо было верить, что все будет хорошо, иначе… А что иначе – она не знала.

Чуть выше, на холме, в тени елей, стояли четыре фигуры: Дмитрий Хлопов, Вадим Журавель, Мария Перова и Вера Сергеева, мятежные техномаги.

Они молча наблюдали за произошедшим.

— Вот чёрт! Ну как же так они все спаслись? – Мария в негодовании ругалась и сжимала, и разжимала в ярости кулаки.

— Они возвращаются в столицу, — сказал Вадим. — Значит, мы встретим их там.

— А если кто-то заподозрит? — прошептала Вера.

— Пусть ищут. Пусть обвиняют дохлое железо, — Мария сжала кулак. — Главное — посеяно сомнение. И это только начало.

Они переглянулись, и через пару минут скрылись в лесу и только их и видели. Впрочем, их никто не видел.

«ПОКУШЕНИЕ НА ИМПЕРАТОРА!»

«ВЗРЫВ В ЭФИРНОМ ПОЕЗДЕ. ЦЕСАРЕВНА — ПРИ СМЕРТИ!»

«ПОГИБЛИ ЛУЧШИЕ ФРЕЙЛИНЫ. АНДРОИДЫ ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ!»

Газеты, как всегда, были на высоте, заголовки никого не могли оставить равнодушными. Газетчики кричали на перекрёстках, бумага разлеталась из рук, люди останавливались, читали стоя. Публика гудела, как потревоженный улей. Воздух в столице сделался горячим, тревожным — страх и любопытство шли рука об руку.

В маленькой гостиной дома Воронцовых Анна Павловна сидела у окна с газетой, которую уже не читала — просто держала в сжатых пальцах. Глаза у неё были красные, лицо — покрасневшее от слёз. Рядом бегал по комнате, как лев в клетке, Пётр Васильевич.

— Всё. Хватит. Я забираю Лизу, — кричал он. — Там опасно! Они её в гроб вгонят, если не хуже! Единственная дочь!

— Она не поедет, — глухо сказала Анна Павловна. — Она не бросит свой пост…

— Они её используют! Её втянули в политику, в интриги, в войну машин против человека! И главное, ведь ничего не было, всё было спокойно, и дёрнул же чёрт кого-то именно сейчас!

Анна Павловна, наконец, отмерла и вновь зарыдала.

— Глаша! Глаша! – закричал Петр Васильевич.

В комнату вбежала Глаша со стаканом воды.

—Ну, Анна Павловна, голубушка… Ну, всё же хорошо, жива наша Лизавета Петровна, жива…

Но от этих слов Анна Павловна разрыдалась еще горше.

— Ну что тут поделаешь… - Глаша растерянно посмотрела на Петра Васильевича.

— Аня… ну, Аня…

И так они вдвоем принялись утешать бедную страдалицу.

Цесаревна Александра лежала на белых простынях, почти без движения. Щёки впали, губы пересохли, руки — холодны, как фарфор.

Александра не говорила. Не шевелилась. Вокруг суетились фрейлины, доктора…

У цесаревны случился выкидыш. Но хуже всего было то, что она так и не приходила в себя. Лежала, как мёртвая.

Лиза периодически несла дежурство у ее постели, держала Алекандру за руку и чувствовала, как по капле ее оставляет жизнь.

Ей было ужасно жаль цесаревну. Она была такая молодая, такая красивая, такая любящая… За что им такое испытание? Как это переживет цесаревич?

Александр не отходил от жены. Он только с четверть часа, как вышел, и то, его заставили. На него страшно было смотреть. Правду сказать, все были в шоке от случившегося. Еще чуть-чуть и, казалось, дворец погрузится в траур. Но надежда еще теплилась… вдруг цесаревна очнется? Вдруг выздоровеет? Ну не может же такое быть, чтобы такая молодая, такая беззащитная и… умерла!

Лиза шла к себе. Коридоры дворца были пусты. Там, где обычно толклись люди никого не было. Служители переживали на цесаревну, все обитатели дворца были заняты какими-то делами, кто-то помогал семье, а кто-то – молился о здравии Александры, а посетителей нынче во дворец не допусками. Лиза хотела переодеться, умыться, хоть немного прийти в себя. Но, проходя мимо одной из дверей, услышала голоса.

— …все. До одного. Приказ сверху. Андроиды подлежат ликвидации.

— Даже Омега?

— Даже. Особенно он. Он выжил. Значит, мог выжить и сделать. А Альфа… Альфа сгорел. Вот пусть и он сгорит. Всё.

Лиза остолбенела. В висках застучало, ладони похолодели.

Омега. Его уничтожат. Он спас меня. Он спас всех нас. Его… Но как???

Лиза замерла и остановилась. Кто это говорит? С кем? Она приблизилась к двери, дверь чуть приоткрыта, вот щель… Черный мундир… Кажется, это Острожский, но с кем он?... Не понять…

Лиза отпрянула от двери, ну как ее увидят? Надо бежать! Она тихо-тихо прокралась мимо двери, дальше и помчалась к Фрейлинскому коридору. Позади хлопнула дверь. Ее заметили? Нет, наверное, нет!

В круге света от лампы стоял профессор Лимонников, человек, носивший прозвище «спаситель женщин». Лимонников был самый известный акушер, «дамский врач» всея столицы. Он был мрачен. Перед ним сидел император, а взволнованный цесаревич расхаживал по комнате туда-сюда.

— Мы бессильны, - говорил Лимонников. – Серьезная кровопотеря, кроме того, есть подозрение на сепсис и, скорее всего, ее высочество ударилась головой. Такой удар мог вызвать отек мозга, отсюда и столь долгое беспамятство. Обычными методами тут не справиться.

— Вы уверены? — голос цесаревича Александра дрожал.

— Уверен. Но… — Лимонников медленно снял очки. — Вы позволите? – профессор посмотрел на императора.

— Говорите, - велел тот.

—В Петербурге есть один молодой врач. Он служит в университете ординарным профессором и изрядно практикует по самому широкому профилю. Он владеет гибридными методами. Проще говоря, он техномаг. Его зовут Алексей Семашин. Конечно, он не единственный такой лекарь в Петербурге, но… о нём я слышал самые лучшие отзывы и имел удовольствие работать с ним. Я могу за него ручаться.

— Почему я до сих пор о нем ничего не знаю? – спросил император.

— Потому что… - тут Лимонников замялся. – Потому что он под негласным полицейским надзором.

— Революционер? – вскинулся цесаревич.

—Скорее всего.

— Зовите, — глухо сказал цесаревич. — Ради Бога. Ради неё. Зовите его!

Император молча кивнул.

— Привезите его лично, прошу вас, - прибавил он.

Профессор Лимонников откланялся и уехал из дворца. Сам, лично, за доктором Семашиным.

А Лиза стояла одна у окна своей комнаты, она сжимала руки так сильно, что ее побелели пальцы. Внизу, во дворе, зажглись огни, ржали кони, лязгала амуниция. Где-то плакал ребёнок.

Омега. Его уничтожат. Они его уничтожат…

Она сделала вдох.

Ровный. Глубокий.

Я его спасу. Даже если против меня будет весь двор. Нет, не так. Даже если против меня будет весь мир!

Решение созрело. Твёрдое. Непоколебимое. Как она это сделает, Лиза пока не знала. Но она сделает это. Омега не погибнет. И она, наконец, поймет, кто он такой. Почему его глаза – это глаза живого человека. Или… Или… Что или – она не знала. Но думать она будет потом. Сейчас – только действовать!

Глава 9

Профессор Лимонников, закутавшийся в меховую накидку, быстро шёл по вымощенной булыжником дорожке. Лицо его было напряжено, движения торопливы и деловиты. Он сверился с адресом ещё раз, остановился перед невысокой дверью и постучал. Почти сразу дверь отворилась, и на пороге возник высокий молодой мужчина в домашнем жилете, с лёгкой небритостью и усталым выражением лица.

— Доктор Семашин? – спросил Лимонников.

— Профессор? — удивлённо проговорил тот. — Что вы здесь делаете в такой час?

— Могу я войти?

— Конечно, — Семашин посторонился.

Лимонников живо прошел внутрь, остановился на пороге и коротко бросил:

— Цесаревна умирает. Выкидыш и, похоже, что сепсис.

— Вот тебе и здрасьте! – громко прозвучал чей-то голос. – А мы тут при чем?

Лимонников поднял голову и заметил, что в комнате у окна стоял ещё один молодой человек с острыми скулами и насмешливым взглядом.

— Вадим! – оборвал его Семашин.

— Ну, умирает, и что? Ты при чем? – молодой человек и не подумал замолчать. – Роды дело опасное. Не она первая, не она последняя.

— Арсений Филиппович, прошу меня простить, - Семашин повернулся к Лимонникову и как-то виновато посмотрел на него.

— У неё был выкидыш после взрыва в поезде, - строго сказал Лимонников. – Подозрение на сепсис, отёк мозга, обширная кровопотеря. Все обычные методы исчерпаны. Её не удаётся привести в сознание. Я... я не знаю, сколько у нас времени.

Алексей молча отвернулся, прошёл к столу, где лежал футляр с его инструментами. Открыл. Начал быстро складывать всё необходимое.

— Ты не обязан, — раздался позади голос Вадима. — Ты же понимаешь, что они используют тебя? Им наплевать на тебя. Ты под надзором, или ты забыл? Стоит им выжить — и ты снова под подозрением. А потом, когда отработаешь, тебя просто уничтожат. Как многих! Или ты до такой степени себя не уважаешь? – голос его делался всё сильнее и сильнее, но Алексей даже не обернулся.

— Я врач, Вадим. Я не судья. И если у меня есть шанс спасти жизнь — я поеду. Хоть в самое логово дьявола.

— Но она — жена будущего самодержца! — повысил голос Вадим. — Не просто женщина на улице, до которого никому нет дела, а цесаревна. Как же! Сам Лимонников просит!

Лицо профессора было непроницаемо. Он видел, что Семашин собирается, а до его приятеля ему и дела не было. Лимонников в душе даже радовался, глядя на точные, выверенные движения молодого коллеги. Нет, ему определенно нравился этот молодой человек: строгий, сдержанный, истинный профессионал. Он не поддается на провокации, не поддается душевным порывам, пусть и справедливым, не дает волю обиде. Он делает свое дело. Молодец!

— Я хочу исцелить человека, — спокойно ответил между тем Семашин, застёгивая футляр. — Беременную женщину, за которой нет никакой вины. Я сделал бы это для любой. Сделаю и для нее. Ей 20 лет, мне просто жаль, если она погибнет.

— И что ты получишь взамен? Орден или тюрьму? – голос Вадима просто сочился ехидством.

— Спасённую жизнь, — тихо ответил Алексей. – И мне этого довольно, - прибавил он твёрдо.

Он повернулся к профессору:

— Я готов. Поехали.

Лимонников кивнул и поспешил к двери. Алексей задержался на секунду, посмотрел на Вадима:

— Когда ты забудешь, что такое сострадание — ты перестанешь быть человеком. Даже если считаешь себя при этом борцом за свободу и мировое счастье.

— А ты забудешь, кто твой враг, — буркнул Вадим, глядя ему вслед. – И это плохо кончится.

Через мгновение из-за двери раздался звук шагов и хлопок дверцы экипажа.

А Вадим остался в тишине. Один. И с каким-то досадным, почти жалобным выражением на лице, он прошептал:

— Чёртов идеалист…

Экипаж затормозил у парадного крыльца Зимнего, и почти сразу распахнулись двери. Лимонников и Семашин вышли наружу, Семашин поднял голову, осмотрелся… Неужели он сейчас войдет под своды имперской цитадели? Было страшно, нервно и немного зло.

Навстречу прибывшим стремительно подошёл лакей в придворной ливрее:

— Сюда, прошу…

Алексей молча шагнул вперед.

В коридорах дворца царила тишина — натянутая, удушающая. Мимо тихо проходили фрейлины с бледными лицами, слуги крались почти на цыпочках, и даже охрана у дверей стояла с какими-то опрокинутыми лицами.

Когда Алексей вошёл в покои цесаревны, его уже ждали. В небольшой гостиной были император, императрица, цесаревич, царевна Елена и фрейлина Друцкая. Как только в комнату вошли доктора, все подняли головы.

— Доктор Семашин, — сказал цесаревич, сделав шаг вперёд. Голос его звучал глухо. — Я благодарю вас, что пришли.

— Не благодарите пока, — коротко ответил Алексей. — Я ничего не обещаю.

— Мне не нужны обещания, — перебил цесаревич, его глаза горели огнем отчаяния. — Мне нужна жена… живая. Я… Я умоляю вас…

— Где она?

— Здесь. За этой дверью.

Лакей распахнул створку. В покоях цесаревны царил полумрак о пахло болезнью и безнадежностью.

На высокой кровати лежала Александра. Бледная, с запавшими щеками, едва различимым дыханием. В уголке комнаты сидела Лиза. Увидев Семашина и Лимонникова, она встала.

Семашин подошёл к кровати, склонился, коснулся пульса на запястье.

— Так…

Семашин распрямился, посмотрел на Лимонникова.

— Я сделаю всё, что смогу, — произнёс он. – Но положение тяжелое и исход…

При этих словах тихо охнула императрица и закрыла лицо руками.

— И я попрошу мне не мешать, - строго сказал Семашин и, посмотрев на Лизу, сказал, - у вас как с нервами?

— Нормально, кажется… - ответила она.

— Тогда закройте дверь и оставайтесь тут.

И в комнате начало свершаться чудо. Здесь не было титулов, не было дворца, не было ничего, только доктор и больная. И была только жизнь, утекающая сквозь пальцы. И человек, решивший не дать ей исчезнуть.

Тёмные шелковые шторы были плотно задернуты, лампы затушены до едва заметного свечения. На столике рядом с кроватью лежали развёрнутые инструменты, пузырьки с настойками, шприцы, зеркальца. Пахло крепким спиртом и чем-то ещё — тонким, почти неземным: эфирной магией, только едва уловимой.

Алексей Семашин работал сосредоточенно, молча. Он приложил металлическое зеркальце к виску Александры — второе поставил рядом.

Эти зеркала, с тонкими техномагическими гравировками, использовались в его системе диагностики: они улавливали поля, слабые биоэлектрические отклонения, отклик на эфирную настройку.

На мгновение зеркальце у виска цесаревны засветилось слабым синим синием. Александра едва заметно вздрогнула.

Всё происходящее казалось невозможным. Беззвучное сияние на поверхности зеркал, дрожание пальцев врача, едва слышный шёпот.

Лиза задрожала. А что, если не получится? Да и как понять, что делает Семашин? Она никогда не сталкивалась с докторами, владевшими какой-либо магией. Лиза осмелилась, подошла к профессору Лимонникову и тихо спросила:

— Что он делает?

— Чтобы преодолеть физиологические барьеры, - ответил тот, склонив к Лизе голову, - необходима магическая настройка. Он владеет управлением эфиром. Эфирная магия, как с имперскими кораблями… Только тут – человек…

— А как это работает?

— А я и сам не знаю, как… Это дар… - задумчиво ответил Лимонников. – Он заставит потоки внутри тела двигаться нужным нам образом и тогда… Тогда организм излечит себя сам…

Сам… как такое возможно? Но не верить Лимонникову оснований не было.

В какой-то момент воздух в комнате стал плотнее — как перед грозой. Александра, всё ещё бледная и безжизненная, вдруг резко вдохнула. Её пальцы дёрнулись. Брови дрогнули.

— Она… — выдохнула Лиза. – Она…

Алексей отпрянул — зеркала погасли. Он пошатнулся, едва не упал, Лимонников и Лиза подхватили его под руки.

— Ну-ну! Ну-ну! – Восторженно говорил Лимонников. – Алексей Евграфович! Вы маг и чародей!

Доктор Семашин слабо улыбнулся и попросил:

— Чаю, пожалуйста, и крепкого, с сахаром.

— Сейчас! – возбужденно ответила Лиза.

Они с Лимонниковым усадили Семашина на кресло, а на кровати, между тем, Александра открыла глаза.

— Ваше Высочество! Аликс! Аликс! – Лиза схватила ее за руку. – Вы слышите меня?

— Да, - прошелестела цесаревна. – Пить хочу.

— Сейчас!

Лиза тут же подала цесаревне напиться, а та сказала:

— Где Саша?

— Сейчас! Сейчас!

Лиза подскочила к двери, распахнула ее, и увидела, как в нее уставилось несколько пар встревоженных глаз.

— Она пришла в себя! – возвестила Лиза. – Всё будет хорошо! Доктору чаю, крепкого и с сахаром скорее!

Цесаревич кинулся мимо Лизы в покои супруги, упал у ее постели на колени и принялся покрывать поцелуями ее руку. Царевна Елена кинулась к слуге и закричала:

— Чаю! Быстрее чаю, вы слышали?

К слуге же кинулась и Друцкая, и оба – фрейлина и слуга – распахнули двери и, смеясь (да, смеясь!) выбежали в коридор с криками:

— Выздоравливает! Скорее чаю!

Император с императрицей переглянулись, вошли в покои невестки. Семашин попытался встать, но император оценил его изможденный вид и сказал:

— Доктор, сидите. Чай сей же час будет. А мы ваши должники!

И действительно, не прошло и пяти минут, как тут же в соседней комнате накрыли чай и принесли одну горку с сендвичами, а вторую со всякими сладостями, и принесли и шоколад, и фрукты, и еще кофейник (вдруг бы доктор захотел кофе), и фрейлины – Друцкая, Шаховская и Арцыбашева – наперебой спрашивали Семашина и Лимонникова – что им ещё подать? Чего они желают?

Но уже вскоре Семашин вошел обратно в покои цесаревны и велел всем выйти, цесаревне надо спать. Лимонников его поддержал. Оба они составили рецепты укрепляющих настоек, Лимонников еще раз пощупал и лоб, и живот цесаревны и убедился, что и жара нет, и боли ушли. При ней остались Лиза и Друцкая, а остальным велели и очень настойчиво уйти, чтобы не волновать больную.

Потом цесаревич долго жал руку Семашину, а тот с неловкостью ему отвечало, а император же достал из кармана простую серебряную табакерку с собственным вензелем, протянул ее Семашину и сказал:

— Завтра я надеюсь вас видеть у себя, ибо ваша помощь бесценно, и я хотел бы понять, чем могу вас отблагодарить. А теперь примите эту табакерку, да не отказывайтесь, - он чуть повысил голос, заметив движение доктора, с которым тот хотел отказаться от дара. – Это не просто подарок, это пропуск. Ежели вам понадобится аудиенция, то эта вещица поможет вам добраться до меня без излишних проволочек.

Семашин чуть помешкал, но табакерку взял.

Позже, когда он ехал домой в экипаже, доктор Семашин решил, что не покажет никому этой табакерки и ничего не расскажет. Он вовсе не отрекался от своих друзей и их замыслов, но и счёл несправедливым давать им в руки такой карт-бланш. Кто его знает, на что они решатся с этой табакеркой в руках. Не для того он спасал нынче цесаревну, чтобы хоронить после ее родных. Все-таки он врач. И это – главное.

На другой день Лиза сидела у себя в комнате. Волнение за цесаревну прошло и как только всё успокоилось и стало понятно, что Александра спасена, Лизу затопило мыслями об Омеге. Она поняла, что нездоровье цесаревны было отсрочкой, а теперь… Теперь его… уничтожат? Развоплотят? Как там говорят про андроидов? Что ей делать? Правильнее всего было бы забыть… Но как забыть?

Вот что хочешь делай, а Лиза никак не могла забыть Омегу. Он машину? Ну, может быть и машина, но его глаза… Их танец на балу… А как он спасал их! Черная неблагодарность уничтожить его! Все говорят – он машина, он ничего не чувствует, а если чувствует?

Лиза горько усмехнулась. Скажи о таком кому! Вот хоть Острожскому скажи! На смех поставят или в желтый дом отдадут.

И тут вспомнилось… Греве. Император дал ему коробочку… чтобы контролировать Омегу.

Лиза вспомнила точно: та маленькая шкатулка из чёрного металла с синей вставкой, которую Греве с поклоном положил в карман мундира. Если у неё будет эта коробочка, Омега сможет уйти.

Оставалась мелочь: украсть её у Греве. Всего-то и дел!

Лиза встала прошлась по комнате. Если ее поймают, то… Ничего хорошего… Так что… отступиться, забыть… Но сможет ли она забыть?... И где найти Греве?

Полковник Греве хоть и не был столичной штучкой, но император поручил следствие именно ему. И, как это ни странно, Греве определили на жительство в императорском дворце.

Лиза быстро выяснила у прислуги, где живет чужак. Оказывается, этажом нише, там, где расположены комнаты адъютантов и других офицеров. Служанка по имени Настасья поведала, что Греве никто не любит, что он ужас какой неприятный тип и смотрит ровно как аспид, и никто не хочет дела с ним иметь. А комната его выходит на улицу, на самую Зимнюю канавку и так ему и надо, потому что комната темная и никаких красот из нее не видно. Распорядок дня у него непонятный, но вечером в 18.00 ровно и ежедневно он на докладе у государя. У той же Настасьи Лиза выяснила, что «жуткую машину» содержат в подвальном этаже, в старом машинном отсеке, где раньше стояли эфирные котлы, а еще раньше тут была темница.

Лиза распрощалась с Настасьей и определила план действий. План был прост и чреват массой неожиданностей, но Лизу будто сам чёрт гнал вперёд. Она надела темное платье, повязала волосы шарфом, взяла поднос, поставила на него пузырьки, да стакан и отправилась на нижний этаж. Ежели что, скажет, что несла лекарство по просьбе… Да вот хоть капитана Каткова! Репутации ее, конечно, конец, но… Что делать! Лиза надеялась все-таки никого не встретить, так как знала, что в 18.00 не только государь принимает доклады, но и статс-дама у государыни, и иные фрейлины. А кто не у нее, те будут пить чай в общей столовой. Фон Веймар еще хворала и лежала у себя (она сломала ногу при катастрофе), но то и благо, ее в коридоре и не встретишь.

Лиза прошла по пустому коридору, спустилась на этаж. Там тоже было тихо. Адъютанты в это время в своих комнатах не бывали. Вот и нужная комната. Лиза дернула ручку, только сейчас сообразив, что комната должна быть заперта. Но… Дверь поддалась. Ах, как самоуверен господин полковник Греве!

Лиза тихонько скользнула внутрь. Запах табака и сургуча. Мягкий ковёр… На столе — папки, письма, карты. И… коробочка.

Она лежала у самого края стола. Маленькая, блестящая, похожая на футляр для табака, но с тем самым синим огоньком!

Оно!

Она взяла её, спрятала в кармане платья и осторожно вышла наружу. В коридоре по-прежнему никого не было. Надо было быстро вернуться к себе и оставить поднос. Он не пригодился. Лиза бодрым шагом поднялась наверх, зашла к себе, поставила поднос на стол и выдохнула.

Теперь – к Омеге.

Лиза опять довольно удачно прошла к лестнице, теперь к той, по которой обычно ходили истопник и прислуга. И опять – никого. Везёт! Она живо спустилась вниз, на подземные этажи. Подвалы дворца – чего тут только не было! Но самое главное – никакой охраны! Как же так? Но потом Лиза подумала, что Омега же не человек, а машина, которая управляется какой-то коробочкой. И всё-таки…

Кто-то шумнул, рассмеялся и Лиза, вздрогнув, спряталась в простенке. Мимо прошли двое солдат. Шли неспешно, разговаривая и о чем-то зубоскаля. Но вот они скрылись из виду, и Лиза двинулась вперед. Старый машинный отсек – где его искать? Лиза остановилась и тут почуяла знакомый, еле слышный аромат. Эфир! Так пахло в комнате, где исцелял цесаревну доктор Семашин. Котлы-то эфирные! Туда!

Лиза ринулась вперёд. Дверь! Заперта! Но в ней – окошечко, и высоко-то как. Лиза пробежала туда-сюда по коридору, увидела ящик-не ящик… Подтащила его, взобралась к окошечку…

Омега сидел в углу, подогнув колени и сложив на них руки. Кисти его рук безвольно свисали вниз, а сам он будто бы глубоко задумался.

— Эй!... – только а нашлась, что сказать Лиза.

Омега вздрогнул и поднял голову.

— Я не дам им тебя уничтожить, - сказала Лиза. – Ты же хочешь уйти отсюда?

— Хочу, - ровно ответил он и Лизе показалось, что в его глазах блеснуло что-то.

Она достала коробочку. Прижала пальцы к шершавой поверхности, сдвинула крышку.

— Что надо сделать с этой коробкой? – спросила она.

— Там кнопка внутри, - ответил Омега. Голос его прозвучал хрипло, ка у человека, который долго молчал.

Да, внутри была кнопка. Лиза нажала на нее. Ей показалось, что ничего не произошло, но Омега вздрогнул, распрямился, потом медленно поднялся.

— Чёртовы силовые поля, - сказал он непонятно. – Как же приятно без них!

— Иди скорее, вот тебе коробка и беги, - поторопила его Лиза.

— А ты? Они ведь вычислят, кто это сделал, - сказал Омега спокойно. – Я не пойду, не хочу подвергать тебя опасности.

— Но тебя же уничтожат! – ужаснулась Лиза.

— А тебе не всё равно? – спросил он. – Я же машина? – его глаза с каким-то пытливым выражением уставились в ее лицо.

— Ну… машина, не машина… ты нас спас и убивать тебя несправедливо.

— Я опасен, - сказал Омега. – Могу ведь и тебя сейчас убить.

Лиза помолчала, посмотрела ему в лицо и сказала:

— Нет, не можешь. Я тебе верю.

Омега помолчал, потом приложил руку к двери, где был замок. Замок хрупнул и дверь открылась.

— Держи! – Лиза протянула ему коробочку.

— Спасибо, — сказал он. И, вместо коробочки, взял её за руку.

— Ты свободен. Беги. Пока не поздно!

Он посмотрел на неё внимательно.

— А ты? Тебе грозит тюрьма, или что похуже…

— Я останусь. Я… не могу…

И тут прозвучал сигнал тревоги. Резкий, разрывающий воздух. Послышался топот ног, крики.

Омега не ждал ни секунды. Он схватил Лизу, поднял её на руки, и, не говоря ни слова, побежал вглубь подвала.

— Что ты… что ты делаешь?! — закричала она.

— Спасаю тебя, - ответил он так, будто не бежал, а гулял по парку.

Он нёс её, лавируя между труб, пробираясь по тайным ходам, а Лизе только и оставалось, что держать его за шею и пытаться не кричать. Металлические двери открывались от его прикосновений, как будто знали его.

И вот они вырвались на улицу. Дворец остался за спиной — мерцающий, тревожный, и тот же резкий сигнал звучал так, что люди на улице останавливались и спрашивали друг друга: что случилось?

Омега остановился, опустил Лизу на землю.

— Идём.

Они вышли на набережную, пошли, как на прогулке. Омега поднял руку. Подъехал экипаж. Обычный, конный.

— Садись.

— Куда мы едем?

Он повернулся к ней и впервые улыбнулся и это была такая простая улыбка, что не знай Лиза, что имеет дело с машиной, никогда бы не поверила, что перед ней андроид! У нее аж дух захватило!

— К мастеру Ермолаеву, - между тем, ответил Омега. – На его тайную квартиру. Он нас не выдаст. Он мой создатель. И теперь — наш единственный шанс.

И экипаж тронулся, а в нем – двое беглецов.

— Как они нас не чуют? – только и спросила Лиза, видя, как оживились жандармы и по улицам забегали солдаты. Ясно же, что их ищут!

— Вся прелесть в этой коробочке, - сказал Омега, подняв вещицу, которая держала его в плену. – Двойной эффект. Ее можно удержать, а можно и скрыть. Надо только знать, как…

Ничего себе, как далеко зашёл прогресс! Но озвучивать эту очевидную мысль Лиза не стала.

Солнечный свет мягко заливал комнату, скользя по кружевам на занавесях, по позолоте зеркал, по белоснежным простыням. Воздух был лёгкий, пах чистыми простынями и розовой водой.

Александра лежала, приподнятая на подушках, с ясными глазами и улыбкой на лице. Она была жива и почти здорова!

— Саша… — прошептал цесаревич Александр, наклоняясь к ней. — Ты проснулась…

Она попыталась улыбнуться при виде мужа, губы дрогнули, и улыбка получилась.

— Ты… здесь?

— Я никуда не уходил.

— Бедный мой… что ты пережил… - прошептала цесаревна.

— А ты? – сказал он. – Все тебе кланяются и шлют приветы.

— И от меня всем передай поклоны и скажи, что еще чуть-чуть и я всех жду в гости…

Александр улыбнулся жене. Такая она была… нежная, слабая, красивая… его… единственная…

Александра зажмурилась. Слёзы скатились по щекам. Но это были слёзы радости, это всякому понятно.

В комнату вошла Шаховская:

— Ваше Высочество! Ваш любимый суп с курочкой и вермичелли.

— Спасибо, дорогая, - ответила цесаревна.

— А к чаю яблоки в карамели, - прибавила фрейлина.

Александра вдруг подняла голову, как будто что-то вспомнила:

— А где… Лиза?

Возникла пауза.

Цесаревич отвёл взгляд, лицо его помрачнело.

— Александр… — тихо сказала Александра. — Где она?

Он не ответил.

— Шаховская, — сдавленно произнесла она. — Я прошу вас. Скажите. Что случилось?

Шаховская напряглась. Но взгляд цесаревны был цепкий, настойчивый — совсем не слабый, взгляд будущей императрицы.

— Её… нет, — наконец сказала фрейлина. — Она… она помогла Омеге.

— Что? — прошептала Александра. — Помогла? Вы о чём?

Цесаревна переводила взгляд с фрейлины на мужа.

— После того, как опасность с вами миновала, а она не отходила от вашей постели, - сочла нужным уточнить честная Шаховкая. – Лиза проникла в комнату жандарма Греве. Украла пульт контроля над андроидом и выпустила Омегу на свободу. А когда началась тревога — сбежала с ним вместе.

— Сбежала?

— Да. Они оба теперь в розыске.

Александра не сразу ответила. Она лишь закрыла глаза и медленно опустилась на подушки.

— Бедная Лиза, - прошептала цесаревна. – Уверена, она не желала ничего плохого.

— Да, но… - цесаревич замялся.

— Саша, пообещай мне кое-что! – твердо сказала цесаревна.

— Всё, что угодно, моя радость, - ответил цесаревич уже подозревая, о чем будет просьба.

— Что бы ни было, ты должен помочь Лизе. Я уверена, она не имела никакого дурного замысла.

—Я тоже уверен, - вздохнул цесаревич. – Но ее поступок – государственное преступление. И потому…

— Саша, просто пообещай, что сделаешь все, что от тебя зависит.

— Обещаю, - твердо ответил цесаревич.

— Спасибо, - Александра благодарно улыбнулась мужу.

Ольга стояла у окна, свет ложился на её плечи золотистыми бликами, подчеркивая и гордую осанку, и сжатые, напряжённые пальцы. Она знала — разговор будет тяжёлым. Он давно назревал.

Император Александр Николаевич отложил документы, снял очки, устало потёр переносицу и произнёс:

— Ты уже взрослая, Ольга. Самое время подумать о будущем. О семье.

— Я и так думаю, ваше величество, — мягко, но осторожно сказала она.

— Тогда вот: к тебе посватался принц Макдебург-Шверинский — Отто Фридрих Вильгельм. Мальчик ещё юн, но весьма интересен как будущий правитель.

Ольга чуть приподняла бровь. Принц Отто? Румяный, глуповатый, с торчащими ушами…

— Есть и более… весомое предложение, — продолжил император, не заметив или притворившись, что не заметил её реакции. — Штатгальтер Нидерландов Август Луи Бурбон. Ему, правда, сорок пять, и он дважды вдовец, но… он родня королю Испании и кайзеру. Такой брак мог бы существенно упрочить внешнюю политику. И вообще…

— …он желал бы породниться с нами, — механически закончила Ольга. Она слышала это не в первый раз.

— Ты умна, — отец кивнул. — Кроме того, герцог Ольденбургский тоже просил твоей руки. Он человек обстоятельный, надёжный.

— И скучный.

Император усмехнулся, но тут же посерьёзнел:

— Я тебя не неволю. Но ты должна понимать, дочь императора – это обязанности в первую очередь. И надо сделать выбор.

Император поднялся и подошел к дочери.

—Увы, но девочки рождаются для того, чтобы улететь из семьи, - сказал он грустно. – А дочери императора – чтобы крепить связи с другими странами, чтобы служить политике, - голос императора прозвучал грустно. – Тем более, ты – старшая, на тебе – обязанности. И еще… Не забывай, что то, к чему ты привыкла, может обеспечить тебе только положение супруги главы правящего дома.

Он протянул руку, хотел обнять дочь, но Ольга отстранилась:

— Я не так честолюбива, - вдруг сказала она. – И не так привержена к роскоши и почестям, как все думают.

— Дорогая, - мягко сказал император. – Ты просто не знаешь, с чем сравнивать. Если ты сейчас совершишь ошибку, то поставишь себя по положению ниже братьев и сестер. Уверен, при твоем характере тебе будет очень тяжело это пережить.

Ольга задрала подбородок, сверкнула глазами, молча поклонилась и ушла. Вот это – да… Император покачал головой. Голова гордо поднята, шаг ровный, как на церемонии. Но внутри у нее всё горело, кому, как не ему, знать родную дочь. Император посмотрел ей вслед: ох, не хлебнуть бы с ней… неожиданностей. Старшая дочь… Пример для других… Но характер…

Позже у себя в покоях Ольга встала перед зеркалом. Платье смято, щёки пылают.

Макдебург-Шверинский? Штатгальтер? Герцог?! А если я не хочу быть выданной за стратегическое преимущество?

Она вспомнила его. Григория Александровича Строганова. Как он заслонил её телом в крушении. Как шутил. Как не спрашивал разрешения, а просто… просто был рядом!

Вот если бы... он. Только он!

Но осмелится ли он? Или сочтёт её фантазию смешной? А если бы… если бы просто увидеться?

Ольга резко повернулась к двери.

— Друцкая! — позвала она.

Через минуту появилась Мария Павловна, строгая, но внимательная.

— Вы звали?

— Да. Я хотела бы… навестить графа Строганова.

— Навестить? — Мария чуть приподняла брови, но, пожалуй, не удивилась. — Он, кажется, в собственном особняке. Я слышала, он еще не поправился. Вы хотите отправиться с визитом?

— Да, — твёрдо сказала Ольга. — Как царевна, навещающая спасителя. Он пролил за меня кровь. Мне… неловко, что я даже не поблагодарила его по-настоящему.

— Разумеется. Я всё узнаю. И устрою визит, - Друцкая деловито кивнула головой.

Ольга кивнула. И только когда фрейлина скрылась за дверью, Ольга позволила себе сесть на диван и закрыть лицо руками.

Может, это безумие. Но я не отдам свою жизнь тем, кого не люблю. Не отдам себя ни герцогу, ни королю, ни … никому! И плевать на почести, на положение в свете, на то, что я потеряю в статусе. Я хочу быть счастливой! Счастливой! Разве я не имею права? По крайней мере, я попробую. Лучше пожалеть о сделанном, чем о…

На этой мысли Ольга немного успокоилась – она приняла решение. И ее решение будет неизменным. Ведь недаром она – царевна.

Уважаемые и дорогие читатели! Прошу вас, если книга вам нравится и вы ее читаете, поставьте ей лайк и напишите отзыв. Мне это очень важно!

Уважаемые читатели! Прошу, если вам понравилось, поставьте лайк книге и напишите отзыв. Мне, как автору, это очень-очень важно!!! Заранее вас благодарю от всей души )))

Уважаемые читатели! Прошу, если вам понравилось, поставьте лайк книге и напишите отзыв. Мне, как автору, это очень-очень важно!!! Заранее вас благодарю от всей души )))

Уважаемые читатели! Прошу, если вам понравилось, поставьте лайк книге и напишите отзыв. Мне, как автору, это очень-очень важно!!! Заранее вас благодарю от всей души )))

Глава 10

Дом, в котором жил мастер Георгий Матвеевич Ермолаев, находился на одной из малоприметных улиц Васильевского острова, ближе к набережной, где дома теснятся плечом к плечу и пахнет одновременно морем, дымом и железом. С первого взгляда — ничего особенного: двухэтажное здание с облупленной штукатуркой, тусклыми окнами и железным козырьком, покосившимся от времени. Но если приглядеться…

Крыльцо, хоть и скромное, выложено старинной плиткой с необычным узором — круги, вложенные в треугольники. Дверь тяжёлая, стальная, но выглядит как деревянная. Замок сложный, тройной.

Внутри — целый мир, тщательно скрытый от глаз посторонних. Лампы с мягким желтым светом. Потолки низкие, полы скрипят, но всё удобно, всё продумано. Обычная передняя переходила тут в мастерскую с громадным столом, уставленным схемами, кристаллами памяти и ещё бог знает чем! Тут же — шкаф с книгами на русском, немецком и латыни, и целый угол, занятый старыми ящиками из-под военного оборудования.

В доме было три комнаты: огромная мастерская, спальня мастера с узкой железной кроватью и комнатка для гостей, где и провела ночь Лиза. Ещё были кухня, чердак, на который вела стремянка, и ходили слухи, что именно там мастер прятал свои самые опасные изобретения.

Дом был тихий, пахнущий маслом, пылью и... временем. Тут жил не просто мастер, тут жил настоящий отшельник, человек, отказавшийся от мира, чтобы построить свой мир.

Сам мастер Ермолаев среди тех, кто его знал, был фигурой почти мифической. Инженерная Академия не имела в списке своих сотрудников Ермолаева, но все знали, что именно он работал над созданием андроидов, а создание последнего из них, Омеги, и вовсе было окутано тайной. Все молодые инженеры и мастера непременно знакомились с его работами, да и с самим Ермолаевым и страшно удивлялись, когда видели перед собою мужчину лет пятидесяти с мощными руками и короткими, но ловкими пальцами, упрямым подбородком, высоким лбом, пронизанным морщинами, с темно-серыми внимательными глазами. Говорил Ермолаев мало, одевался просто и всегда носил с собою на поясе связку инструментов. О жизни мастера почти никто ничего не знал, ходили разные слухи, а среди прочих такие: что была у него жена, прекрасная гречанка, что умерла она давно и загадочною смертью, что детей у мастера нет и будто бы был у него сын, но и этот факт его биографии был окутан тайной.

Лиза проснулась от тихого, едва уловимого шума — будто кто-то двигался в соседней комнате, осторожно переставляя что-то тяжёлое. Несколько секунд она лежала, не открывая глаз. Постель, да и сама комната, была незнакомой, так показалось спросонок. Потолок — тёмный, деревянный, со старинной лепниной и трещиной в левом углу.

Где я?..

И вдруг, как в щёлку, проскользнула мысль — Омега. Побег. Крушение. Пульт. Ермолаев.

Лиза резко села. Одеяло соскользнула на пол. В груди заколотилось.

Она вспомнила всё. И как вчера они бежали, и как куда-то ехали, и этот дом… Дом мастера Ермолаева. Вчера она так устала, так испугалась, что вечер смазался у нее в памяти. Она помнила только, как они вошли, потом как Ермолаев поил ее чаем, а потом – эта комната, где она уснула не раздеваясь.

Из-за тонкой перегородки доносились голоса. Глухой, усталый — мастера Ермолаева. Второй — ровный, глубокий — Омеги. Они говорили негромко, будто не хотели её разбудить.

Лиза встала. Ноги дрожали, но она первым делом подошла к зеркалу. Тёмные круги под глазами, волосы растрёпаны. Лиза потерла щеки, глаза…

— Вот заварила я кашу!... – пробормотала она.

Вопросы закружились в голове: Что теперь будет? Где она? Кто она теперь? Изгнанница? Преступница?

Фрейлина цесаревны, а теперь — беглянка. Девушка, сбежавшая с андроидом. Не просто сбежавшая, а спасшая машину, предназначенную к уничтожению!

Моя репутация погибла навеки, подумала Лиза. И — внезапно, с почти улыбкой — добавила про себя: и пусть.

Сердце билось ровно. Не было ни паники, ни ужаса.

Было ощущение свободы. И пусть! Там, во дворце, теперь кто-то другой станет исполнять ее обязанности. При всей симпатии к цесаревне, ей не очень-то и нравилось там быть. Глупая служба. Правда, одно дело было просто уйти, а другое – вот так, как она, быть вне закона…

Из-за перегородки опять послышался глухой голос Омеги, объяснявший что-то Ермолаеву, Лиза стояла босая на деревянном полу,

смотрела в зеркало и впервые за много дней ощущала себя свободной и счастливой. Вот странность-то!

Окно было открыто, с улицы доносились отдалённые звуки экипажей, крики газетчиков, стук лошадиных копыт. Но в кабинете императора всё одно было жарко — от разговора, который там происходил в этот самый момент.

Император Александр Николаевич сидел у письменного стола, в простом суконном мундире, с раскрытым письмом в руках. Он был спокоен, даже вежливо отстранён, как человек, привыкший к неожиданностям и взрывам страстей вокруг себя.

Напротив него стоял профессор Острожский. Лицо его пылало. Пальцы подрагивали. Он держался, но было видно — едва.

— Вы хотите сказать… — выдавил, наконец, Острожский, — что Омега сбежал? Сбежал?! Из-под стражи, из дворца, под носом у жандармерии, у гвардии?!

— Не сам, — спокойно ответил император, закладывая письмо в кожаную папку. — Ему помогли. Девушка. Фрейлина Воронцова. Та, которую он спас в крушении. Кажется, она считает себя ему чем-то обязанной.

— Обязанной?! — Острожский сжал кулаки. — Он — машина! Он – протокол! Он не человек! Как она могла считать, что чем-то ему обязана? Что его надо спасать?

— Уважаемый профессор, — прервал император, — что творится в сердцах и умах юных дев – мне неведомо. Но, полагаю, что-то особенное, коли они так поступают, - государь позволил себе улыбнуться. – Мы не знаем всей картины случившегося. Ясно одно — Омега ушёл. А девушка исчезла в одно время с ним.

Профессор тяжело дышал. В его глазах вспыхивали и гасли искры гнева.

— Кто теперь несёт ответственность за то, что он может сделать? Вы?! Вы, государь?!

Император изменил выражение лица. Теперь перед Острожским сидел не добрый, улыбающийся человек, а скала, человек, с твердым и даже жестоким выражением лица.

— Есть причины опасаться Омеги? Какие? Поясните. Вы утверждали, - император поднялся из-за стола, - что ваши андроиды предназначены для паркетов, балов и приёмов. И что же теперь выясняется? Что один из них взорвал поезд. Второй – бежал и теперь мы должны его опасаться. Может быть, вы поясните, что не так с вашими автоматонами?

— Я... — Острожский на мгновение запнулся, а потом поднял глаза и уставился в лицо императору. — Я… всегда говорил, что слишком умная техника опасна тем, что может выйти из-под контроля. Мы наделили их интеллектом и внешностью, не отличимой от внешности человека. Но у них – у автоматонов – нет нравственных понятий. Убивая, они не понимают, что это – убийство. Они – не люди!

— Но ведь именно вы были в комиссии по утверждению Альфы, Беты, Омеги и всех остальных, не так ли? И вы уверяли, что ничего не может произойти, что они полностью послушны программе.

— Уверял. Но… Это был эксперимент, мы многого не знали, не понимали, я мог только предполагать!... – почти выкрикнул Острожский, лицо его покраснело, кулаки сжались, он неподдельно разгневался.

— А теперь вы многое знаете? — мягко спросил император. – И что вы знаете?

Острожский отвёл взгляд.

— Я наблюдал за ними. И понял, что это изначально был провальный эксперимент. Поступки андроидов это доказали. Мы не готовы к взаимодействию с ними. Этот эксперимент должен быть закрыт, а последний андроид – уничтожен.

— Хорошо… — негромко сказал император. — Я принял это к сведению. Ступайте.

Острожский поклонился — коротко, резко, и вышел, почти не глядя на государя.

Император остался один. Он вздохнул, достал из ящика серебряную коробочку с гербом, достал из неё сигару.

Гнев ученого был искренним. Слишком искренним. Но вот только — гнев ли это был? Или что-то иное?

Он смотрел в окно, где над крышами поднимался тонкий утренний туман,

и тихо произнёс:

— Что ты скрываешь, профессор?.. Что ты натворил?..

Огни во дворце гасли один за другим, длинные коридоры погружались в мягкую полутьму. Но в императорском кабинете лампы всё ещё горели. Их свет падал на зелёное сукно стола, на карты, письма, чертежи эфирных машин и донесения о розыске беглецов.

Император Александр Николаевич стоял у камина, задумчиво вертя в пальцах табакерку. У окна, чуть в тени, стоял цесаревич Александр, руки за спиной, лицо хмурое, сосредоточенное.

— Он… был как в бреду, — наконец сказал император. — Я никогда не видел профессора Острожского в таком состоянии. Он был… на грани. Мог бы – полез на меня с кулаками, - усмехнулся он.

— Это странно, — отозвался Александр. — Омега сбежал — да. Его отпустила девушка — да. Но такое… яростное, почти личное раздражение?.. Оно не похоже на озабоченность учёного.

Император кивнул и медленно подошёл к столу, опершись на него обеими руками:

— Самое главное, он ничего не говорил напрямую. Всё какие-то экивоки, двусмысленности… Эксперимент, наблюдения, появились опасения… Что за этим стоит? Уверен, Острожский что-то скрывает.

— А может быть, Острожский и есть тот самый заговорщик? Он снабдил андроидов бомбой, он велел им взорвать поезд… И ждал, что они все будут уничтожены, но Омега остался жив. Что, если Омега обо всём знает?

Император поднял на сына внимательный взгляд.

— Ты думаешь? Ну, допустим… Допустим, андроид вс знает… Но он же машина. Машина, подчиненная создателю. Разве нет? Чего Острожскому бояться?

— Машина, которая вышла из-под контроля, отец, не забывай. Быть может, закралась какая-то ошибка и Омега решил стать… - Александр замялся, - как бы это сказать…

— Самостоятельным? Независимым?

— Свободным, да. Я думаю, отец, что нам не рассказали всей правды об этих созданиях. И знает эту правду не только Омега. Но и тот, кто его создал. Острожский.

Император приподнял бровь.

— Ермолаев. Мастер Ермолаев был основным создателем андроидов.

— Именно! — воскликнул Александр. — Мы слишком сосредоточились на Академии, и забыли о мастерах!

Император подошёл к окну, заложил руки за спину, долго молчал. За стеклом ночной Петербург дышал дымом и рекой.

— Мы были так увлечены представлением, которое разыгрывалось на сцене, что не заглянули за кулисы, — проговорил он. — Но лучше поздно, чем никогда…

Он обернулся к сыну:

— С Ермолаевым нужно побеседовать. Лично.

— Я сам его найду, — сказал Александр. — Если он в городе — я его привезу. Если бежал… я всё равно его найду.

— Уверен, что он в городе… - проговорил император.

Александр кивнул.

— Я докопаюсь до правды!

Император усмехнулся:

— Сын мой, ты бываешь страшно похож на мать, когда говоришь такие вещи. Но ты прав.

Александр смущенно рассмеялся и отец с сыном переглянулись — и в этом взгляде было полное согласие, мужчины прекрасно друг друга поняли.

Шаги профессора Острожского в мраморном вестибюле Академии раздавались так, будто он шёл не по каменному полу, а по барабану. Его плащ развевался за спиной, перчатка была небрежно сжата в кулаке.

Все расступались при виде его. Острожский шёл быстро, не отвечая на поклоны, не бросая ни взгляда по сторонам. Его лицо было белым, и видно было, как сверкают его глаза и что его губы сжаты в тонкую линию.

Он влетел в свой кабинет, хлопнул дверью и заперся изнутри.

Острожский скинул перчатки, рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

— Проклятие… — прошипел он сквозь зубы. — Всё вышло из-под контроля.

Он встал, прошёлся по комнате, потом вернулся и стукнул кулаком по краю стола.

Как он сбежал? Как?! И почему император так спокоен? Как будто не понимает, кого выпустили на волю. Или… делает вид?

Лиза... фрейлина… всего лишь девчонка — и она, выходит, перехитрила жандармов, охрану, всех на свете? Или она – не просто девчонка? Тогда кто ее послал, кто надоумил? Или… сам Омега? Такое вообще возможно?

— Ермолаев, — произнёс он вслух. — Конечно. Кто же ещё?

Тот всегда держался в тени, всегда что-то скрывал.

— Он не просто механик. Он архитектор. Он… игрок. Такой же игрок, как и я!... – бормотал себе под нос Острожский.

Вдруг профессор остановился перед зеркалом и посмотрел на себя.

— Он знает, где Омега. Он, быть может, сам прячет его. Он… участвовал. С самого начала. Но зачем? Что он задумал?

— Хорошо, Георгий Матвеевич, — произнёс Острожский. — Значит, теперь я еду к вам. И мы со всем разберемся…

Он взял трость с утяжелённым набалдашником, поправил воротник. Гнев ушёл. Осталось только одно чувство — холодное, ядовитое… Это был страх.

Если Омега вспомнит всё, если Ермолаев расскажет правду… То всё рухнет! Вся система посыпется и он, Острожский, вместе с ней…

Однако, Лизе любопытно было послушать, что происходит, о чем говорят Ермолаев и Омега. Она прижалась ухом к стене, слова стали слышать чётче, и Лиза замерла и услышала…

— Ты понимаешь, что теперь пути назад нет?

— Я никогда и не думал, что он был. Назад — это к чему? К клетке?

— Но ты был в безопасности! Твои системы контроля давали тебе безопасность и… свободу…

— Они защищали от мира, от Острожского, но не от внутренней пустоты. Я не знал, кто я. Зачем я. Почему думаю иначе, чем другие. Почему чувствую, в конце концов. Ты можешь объяснить мне, если я все-таки андроид, то почему я чувствую?

В диалоги сливались два голоса: один знакомый, глубокий, голос Омеги и второй чуть с хрипотцой бас – Ермолаева.

— Потому что ты… другой. Ты сделан иначе.

— Иначе это как? Объясни мне, в конце концов! – в голосе Омеги послышалась злость и даже немного отчаяние. – Если я машина, так отключи меня и дело с концом! Но отключи сам, своей рукой!

—Я… - голос мастера запнулся, - я не могу. Не могу!

—Отец…

— Тише!

Окрик Ермолаева прервал Омегу. Стало тихо. Лиза задрожала. Он сказал «отец». Что он имел в виду? То, что Ермолаев его создал? Скорее всего… Но это «отец» прозвучало так… так по-домашнему…

Она услышала, как кто-то там, за стеной, поднялся и сделал несколько шагов.

— У нас гостья, мы потревожим ее нашими разговорами, - прозвучал голос Ермолаева.

Лиза выдохнула. Надо выйти к ним. Надо задать вопросы, в конце концов!

Она поправила на себе платье, еще раз посмотрела в зеркало и толкнула дверь.

Мастерская встретила её запахом металла и масла. У окна, в облаке пыли и света, стоял мастер Ермолаев. Он держал чашку с крепким чаем, и, услышав шаги, обернулся.

— А вот и вы, барышня, — сказал он и улыбнулся. — Проснулись. Хорошо. Я боялся, не выспитесь — на чужом месте сон ломкий.

Его грубоватый голос прозвучал с ноткой нежности, а на лице, показалось Лизе, расцвела доброжелательная, хотя и немного смущенная, улыбка.

Лиза подошла ближе и, неожиданно для себя, почувствовала: этот человек внушал доверие. Седой, с натруженными руками, в замасленном переднике и мятой рубашке, но с тёплым, проницательным взглядом. Он был чужим, но и родным, как бывают родными иной раз совершенно незнакомые люди.

Омега, который сидел на стуле, тоже поднялся, как только она вошла.

— Доброе утро! Я… я хотела поблагодарить вас, — начала она было, обратившись к Ермолаеву.

— Не надо, — мягко перебил он. — Не за что благодарить. Вы спасли моё создание, это я должен быть вам благодарен. А сейчас главное — действовать быстро, ведь вы оба пока в опасности. Нам всем нельзя тут оставаться.

— Почему?

Он покачал головой.

— Потому что Острожский знает, где меня искать. А значит — и вас. Он уже должен догадываться, куда подался Омега. И если мы будем ждать, он приведёт с собой жандармов… или еще что похуже...

— Но… — Лиза сжала пальцы. — Я должна хотя бы сообщить родителям. Они… они ведь не знают. Они думают… Бог знает что они думают!

— Я сообщу вашим родителям, что с вами всё в порядке и им нечего за вас бояться, — твёрдо сказал Ермолаев. — Это я беру на себя.

Лиза глубоко вдохнула.

— А куда… мы поедем? – спросила она и впервые посмотрела на Омегу.

Тот глядел на нее, не отрывая глаз, и, право слово, это был вовсе не взгляд машины! Лиза аж вздрогнула от той бури, которую заметила в его глазах.

Мастер усмехнулся.

— Есть один домик, на Крестовском острове. Небольшой, но удобный. В нём хорошо вам будет укрыться, пока всё… не разрешится…

Она кивнула:

— Спасибо.

От репутации всё одно уж ничего не осталось, так что… Лиза вздохнула.

Ермолаев взглянул на неё чуть сбоку, будто изучал устройство, в котором заподозрил необычный механизм.

— Вы можете сейчас отступить. Я смогу придумать, как оправдать вас.

— Нет, — твёрдо сказала Лиза. — Чувствую, я не должна этого делать. Я должна помочь Омеге.

При этих словах она опять посмотрела на андроида и поймала на его губах улыбку.

— Спасибо, - сказал Омега.

Ермолаев поднял чашку, улыбнулся и сказал неожиданное:

— Ну, тогда… добро пожаловать в круг тех, кто больше не играет по правилам.

Карета царевны Ольги остановилась у парадного подъезда Строгановского дворца — массивного, розовато-кораллового здания с белыми колоннами и лепниной, стоящего напротив Аничкова моста. Величественный фасад в стиле елизаветинского барокко, будто улыбался зимнему солнцу — и казался живым: здание хранило вековые тайны аристократии, помнило оно и приёмы, и дуэли, и слёзы, и радости строгановского семейства.

Сам нынешний граф Григорий Александрович уже стоял на крыльце в окружении слуг. Дверца кареты открылась, и Строганов подал руку царевне. Ольга, улыбнувшись Строганову, вышла первой, за ней – фрейлины Друцкая и Шаховская.

На крыльце нервничали дворецкий в чёрном с белоснежным галстуком на груди, лакеи, две горничные и даже кухарка с помощницами, которые выстроились, как на параде.

Сам граф Григорий Александрович Строганов, в форменном кителе, с перевязанной держался прямо, как на параде. Лицо его посветлело, когда он увидел Ольгу. Он поклонился, как полагалось, и сказал:

— Ваше высочество, я… польщён и тронут.

— А я обязана вам жизнью, — ответила Ольга спокойно, но голос её дрогнул.

— Прошу… — он отступил в сторону, пропуская её в холл.

Внутри дворца было прохладно. Ольга огляделась: пол — мраморный, своды расписаны аллегорическими сценами, на стенах — родовые портреты. Вышколенные слуги приняли накидки гостьи и фрейлин, и гостью, сопровождаемые любезным хозяином, прошли в гостиную.

Гостиная была обставлена очень по-светски: мягкие диваны в розовом шелке, резной столик с чайным севрским сервизом, камин, не зажженный по случаю лета и тепла.

Фрейлины уселись в кресла, а Ольга и граф сели друг напротив друга.

— Как вы себя чувствуете, граф? — спросила царевна.

— Почти здоров, — сдержанно ответил он. — Только рука ещё подводит. Но для разговоров — пригоден вполне.

Он улыбнулся — та самая, чуть смущённая, но обаятельная улыбка с долей лукавства, которую Ольга и запомнила.

— Где же ваша матушка? И отец? Почему они не ухаживают за вами?

— Родители в имении. Братья — на охоте, где-то в Могилёвской губернии, к чему мне тревожить их? Ведь я здоров и отлично себя чувствую и, как видите, предаюсь праздности и одиночеству.

— Но за вами некому поухаживать! — сказала Ольга с лёгким укором.

— У меня есть старый дядька Антипыч, он и раньше меня нянчил, а теперь — вообще не отходит. И ещё со мной Лукерья Ивановна, моя нянюшка. Она любит меня, как сына. Я нынче живу, как дитя малое, отдан им полностью на откуп, - рассмеялся Строганов.

За ним рассмеялись все. Даже Шаховская, которой веселье вообще было несвойственно.

Когда чай был выпит, Ольга отставила чашку и сказала:

— А теперь… Покажите мне ваш дом, граф. Я хочу, чтобы мы с вами прошли по этим прекрасным залам, и вы мне все-все про них рассказали. А мои фрейлины пусть передохнут, а то они уж устали от меня, - при этих словах Ольга поднялась, а голос ее прозвучал особенно повелительно.

Строганов встал вслед за нею, поднялись и фрейлины. Шаховская сказала:

— Ваше высочество, может быть, не стоит… Это не вполне…

— Екатерина, — Ольга повернулась к ней с тем выражением, которое обозначало у нее крайнюю степень упрямства. — Вы можете заподозрить графа Строганова в недостойном поведении?

— Ни в коем случае, - смешалась Шаховская.

— А меня? – продолжила надменно Ольга.

— Еще того менее, Ваше Высочество.

— Тогда оставьте нас.

Ольга протянула руку Строганову, которую тот принял с поклоном. Они вышли из гостиной. Шаховская тяжело вздохнула и тихо сказала Друцкой:

— Это совсем никуда не годится…

— А что прикажешь нам делать? – ответила Мария.

И обе фрейлины принялись пить чай.

Последние лучи солнца ложились золотыми лентами на стены залов, выхватывая из полумрака то хрустальные подвески люстр, то бронзовые завитки резных стульев, то тени портретов давно ушедших предков.

Ольга шла рядом со Строгановым, но совсем не как гостья. Скорее, как хозяйка, вернувшаяся в дом, которого никогда прежде не знала.

— Здесь, — говорил Григорий, приоткрывая одну из дверей, — когда-то была библиотека моего прадеда. Он собирал редкие издания, алхимические трактаты, записки астрономов. Потом отец перевёз книги в московское имение, а здесь теперь пусто. Но запах... запах тех старинных книг остался.

Ольга вдохнула — и действительно, в воздухе всё ещё витал аромат старой бумаги, древесной пыли и прошлого.

— А это? — она указала на тёмный свод над лестницей.

— Тайный ход. Ну, теперь уже не тайный. — Он усмехнулся. — Вы хотите, я покажу подвал?

— Нет, — сказала она внезапно серьёзно. — Я хочу... поговорить.

Он замер. Она тоже. Воздух в зале стал как будто плотнее.

— Григорий... — начала Ольга. — Мне сделаны три предложения руки и сердца. Принц, герцог, штатгальтер… Всё, как полагается. Я же царская дочь, - губы Ольги скривились.

Григорий молчал, спина его выпрямилась, руки скрестились за спиной. Он молча ждал, что она скажет дальше.

— Отец говорит: «Ты должна выбрать. Ты — великая княжна, у тебя есть долг. Ты обязана». А я...

Она сделала шаг ближе.

— ...я не хочу покидать Россию. Не хочу становиться частью чужого двора, чужой жизни, чужих правил. Это моя родина. Мой воздух. Моя земля. Я... не могу иначе.

Он внимательно смотрел на неё.

— Вы — царевна. Если вы откажетесь от династического брака, вы утратите всё: положение, поддержку, влияние. И в глазах двора...

— Ты такой же! — вдруг выкрикнула она, отпрянув.

Ее лицо исказилось, из глаз брызнули слезы. Она подняла руки и ударила со всей силы Строганова по груди, так, что тот немного пошатнулся.

— Ты такой же, как он! Как они все! Думаешь только о выгоде! Ты — один из них! Думаешь, я — инструмент, красивая фишка на доске! Ты...

Но не успела она закончить, как Григорий шагнул к ней, резко, уверенно — и обнял. Просто, как человек, который уже сделал выбор.

— Я думаю, что я люблю вас. Вот и всё, что я могу сказать, — тихо, почти шёпотом.

Ольга замерла. Потом посмотрела ему в глаза — и…

— Я тоже, — прошептала Ольга. — Я тоже… люблю тебя, Григорий. И не хочу ни принцев, ни герцогов, ни почестей, ни положения. Только быть счастливой. С тобой…

Он склонился к ней — и поцеловал её, осторожно, сдержанно, а потом страстно, прижимая ее к себе, и Ольга ответила со всем пылом, который был ей дарован.

— Ты станешь моей женой? – спросил Строганов.

— Да, - ответила она быстро, твердо и без раздумий.

Совья Арцыбашева шла по дорожке, шурша юбкой, любуясь, как солнце пробивается сквозь ветви.

— Вот вы где, — раздался голос позади.

Софья обернулась.

Он стоял, как всегда, немного небрежный: расстёгнут ворот мундира, волосы чуть растрёпаны, улыбка, как у мальчика, который только что сотворил какую-то шалость.

— Ваше высочество, — склонила голову Софья, сдерживая улыбку. — Вы преследуете меня?

— А если да?

— Мне это льстит, - с важностью ответила Софья.

Они пошли рядом. Несколько шагов в тишине.

— Софья, — сказал Алексей, — прекрасное имя. Мое любимое, - прибавил он. - Вы — как весенний день. С ветром. И запахом сирени.

Софья фыркнула:

— Сирень отцвела давно!

— Но вы всё равно ей пахнете.

Она посмотрела на него, ее глаза сверкнули озорством:

— Вы сегодня очень поэтичны. Надеюсь, не из-за дурного настроения?

— Из-за хорошего, —ответил он.

Они остановились у скамьи. Алексей чуть повернулся к ней, взял её за руку.

— Я думаю о вас. Это странно, но… говорю, как есть, - улыбнулся он.

— Я… — начала Софья, но не закончила, потому что он склонился и поцеловал её.

Нежно. Осторожно. По-настоящему.

Сначала она замерла. Потом — ответила. Потому что… Потому что иначе было нельзя…

Когда он отстранился, она шепнула, почти не веря:

— Мы… мы этого не должны делать…

— Уже поздно, — ответил Алексей. — Мы это сделали.

А потом он вновь обнял ее, прижал к себе и крепко-крепко поцеловал. У Софьи захватило дух, она обняла его в ответ, обхватила обеими руками и растаяла в его объятиях, отринув голос разума.

Глава 11

После того памятного поцелуя Ольга будто замерла. Она избегала шумных, людных собраний, больше молчала, чем говорила, и все думала, думала… Григорий хочет видеть ее своей женой, но как этого добиться? Сказать отцу? От этой мысли по спине Ольги пробегал холодок. Венчаться тайком? А что дальше? Ее молчание и отчужденность все трактовали по-разному. Императрица как-то сказала супругу:

—Кажется, наша девочка выросла. Уверена, она погружена в размышления о долге и выборе супруга.

В целом, императрица была права, Ольга и думала о выборе супруга, но про долг она забыла напрочь.

Ища уединения, Ольга много гуляла одна и предпочитала, как это ни странно, оранжерею. В парке ей одной гулять бы не дали, а тут она могла побыть сама с собой.

В оранжерее было тепло, пахло апельсиновыми деревьями и мимозой, и редко кого можно было в ней встретить. Обычно — только садовник, да иногда кто-то из прислуги.

В этот день Ольга тоже шла по оранжерейной дорожке и внезапно замерла. Перед ней, за поворотом, стояли царевич Алексей и фрейлина Софья Арцыбашева. Они ее не видели, а она их видела прекрасно.

Она увидела, как Алексей склонился к Софье и поцеловал ее, как она обвила его руками за шею и прильнула к нему. Ольга отпрянула. Вот это да! Сердце стучало в висках. Выходит, она не одна нарушает правила? Через минуту Алексей ушёл, не заметив её. Софья осталась одна у апельсинового дерева, застыв в задумчивости или, скорее, в мечтах о своей любви.

Ольга вышла из тени.

— Я всё видела, - сказала она.

Софья вздрогнула, обернулась — и побледнела.

— Ваше… высочество…

— Как вы смели? — голос Ольги был тихим, как ледяная вода. — Он — царевич, наследник престола. Вы — фрейлина. Вы… вы понимаете, что между вами ничего не может быть?

Софья зашаталась, прижала ладони к губам. И вдруг — упала на колени перед Ольгой.

— Прошу… прошу вас, Ваше Высочество! Не выдавайте меня! Я… я не знаю, как это случилось… но я… я… — она задохнулась, слёзы потекли по лицу. — Это всё неправильно, я знаю! Но я не могу не любить его! Я не могу!

Ольга помолчала. Потом подошла ближе.

— Встаньте и вытрите слёзы.

Софья вскинула заплаканное лицо, непонимающе посмотрела на царевну. В ее глазах теплилась безумная надежда. Ольга невозмутимо смотрела на нее, но в душе у царевны кипел вулкан страстей. Она поняла, что Софья станет ее союзником, хочет она этого, или не хочет… А союзник ей очень нужен, тем более, союзник, повязанный собственной тайной.

— Я буду хранить вашу тайну, — сказала Ольга медленно. — И даже помогу вам. Потому что я верю в любовь. Настоящую.

Софья всхлипнула.

— Вы… правда? Правда так думаете?

О, Софья и самой важно было услышать эти слова! Если сестра царевича говорит, что он ее – Софью – любит, значит, она не ошиблась! Значит, это так и есть!

— Да. Но взамен вы поможете мне. И поклянётесь молчать, - продолжила между тем Ольга.

Фрейлина медленно поднялась, всё ещё дрожа.

— Я… клянусь.

Ольга кивнула.

— Тогда ступайте за мной.

Софья поднялась и последовала за царевной. Что-то придумала Ее высочество? Что за тайну надо хранить? Впрочем, скоро всё станет известно. Чего гадать? И Софья, достав платок, вытерла глаза, выдохнула и окончательно успокоилась.

Конспиративная квартира на Васильевском острове. Поздний вечер.

Маленькая комната была освещена лишь керосиновой лампой, стоявшей на подоконнике. Воздух пах дешёвым табаком и металлом — от инструментов, разбросанных на столе. У Вадима сегодня были только девушки: Вера и Мария. Они решили навестить его и застали Вадима в самом угнетенном и злом состоянии духа. И теперь он стоял у окна, глядя на туманную улицу. Его лицо было мрачно, брови сдвинуты.

— Он спас цесаревну, — сказал он резко. — Чёрт бы его побрал! Как будто она — обычный человек!

— А она, выходит, не человек? — спокойно, но сдержанно бросила Вера. Она сидела на диване, как всегда, в темном, строгая, сдержанная, разумная, не поддающаяся эмоциям. — Она была при смерти. Он — врач. Он её спас. Это всё. Он выполнил свой долг. При чём же тут политика?

— При чём политика? — вскипел Вадим. — Ты слышишь себя? Он дал им еще один шанс! Он укрепил их! Спас лицо династии, мать будущего императора! Теперь они разыграют спектакль: «Цесаревна выжила чудом, благодарим Бога и отечественную науку!» А между тем —на их руках кровь, страх, цензура, казни! И всё останется по-прежнему!

Глаза Марии сверкнули.

— Он предатель, — сказала она резко. — Он предал идею. Предал нас! Мы обязаны исключить Семашина из наших рядов!

— Вы оба сумасшедшие, — Вера вдруг вскочила.

Щёки её запылали, голос задрожал. Мария и Вадим ошеломленно посмотрели на нее, они никогда не видели Веру в таком состоянии.

— Да, я с вами, я верю в революцию. Но вы что, совсем перестали быть людьми? Спасти — это предательство? Наказать врача за выполнение его долга?

— Да, если это спасение — в пользу тирании! — рявкнул Вадим. – И если врач предал друзей!

Вера схватила пальто со спинки стула.

— Когда вы поймёте, что мы боремся за людей, а не против них, тогда и поговорим. А пока — живите в своём чёрно-белом мире. Мне с вами не по пути. И если хотите, исключайте и меня тоже!

Она хлопнула дверью.

Наступила тишина, лишь лампа качнулась от сквозняка.

— Бабы, - Вадим презрительно скривил губы. – Уверен, она просто влюбилась в этого докторишку!

Мария рассмеялась:

— Согласна! Полная глупость. Влюбиться можно только в одного человека, - вкрадчиво прибавила она.

— Любви вообще нет места в наших рядах! – отрезал Вадим. – Это только бабы, - он презрительно повторил это слово, - всегда думают о любви. А думать надо о деле!

—Вадим, я готова с тобой поспорить, - пылко сказала Мария. – Во-первых, не всегда думают о любви, иной раз и о мести. А, во-вторых, любовь не мешает важным делам, а напротив… помогает…

—Что? Не мели ерунды! – оборвал ее Вадим. Он будто не слушал собеседницу. — Скажи лучше… кто он? – пробормотал молодой человек.

— Кто?

— Тот, кто передал нам схему поезда. Кто указал, когда и где закладывать заряд. Кто дал материалы. Кто знал маршрут императора, когда даже мы не знали его до конца. Кто указал нам, как приказывать андроидам…

Вадим повернулся к Маше.

— Инструктор… Ни имени, ни лица. Кто он? Откуда? И почему он помог?

Мария вздрогнула. В её глазах мелькнуло сомнение.

— Ты думаешь, он... использовал нас?

Вадим медленно кивнул.

— Думаю, мы пешки. А он — кто-то, кто играет на десять ходов вперёд. И если мы его не найдём, он ещё сыграет — и не обязательно на нашей стороне. Зря мы пошли у него на поводу… Ох, зря…

Он снова уставился в ночь за окном. Мария приблизилась к нему, встала рядом, положила пальцы на сгиб его локтя, но он… он даже не заметил. Она постояла еще около Вадима, потом громко вздохнула и отошла к столу, налить себе чаю.

— Чаю хочешь, Вадим? – спросила она.

Но тот не ответил. Досада исказила черты лица Марии, но делать было нечего. Навязываться Вадиму? Момент был не тот, Мария это чувствовала. Ладно, посмотрим, что дальше будет. В конце концов, он не железный…

В покоях цесаревны было тихо. Мягкий свет настольной лампы ласково падал на стены, отражаясь в вышитых подушках и узорах ковра. Цесаревна Александра лежала в высоком кресле, все ещё бледная и слабая, но уже с ясными глазами и с нежной улыбкой на устах.

Фрейлина Шаховская тихо сидела рядом, неся дежурство около выздоравливающей.

— Я долго думала, — вдруг тихо сказала цесаревна, — и поняла, что спасена была Божьей волею не просто так… Я должна сделать что-то большее, чем делала до сей поры. Сделать не для себя, а для тех, кому повезло меньше… Для тех, у кого нет ни моего положения, ни моих возможностей.

Шаховская внимательно смотрела на Александру, стараясь не перебивать.

— Вы хотите помочь неимущим, страждущим? — осторожно спросила фрейлина.

— Да, — кивнула Александра. — Очень хочу! Тем, кто болеет и не имеет помощи! Я хочу узнать, чем именно я могу помочь. И особенно — чем можно поддержать рожениц и младенцев. Ведь это самое хрупкое, самое дорогое... Я боюсь, что многие из них остаются без нужной заботы, и хотя я… - тут цесаревна прервалась и на глазах ее мелькнули слёзы, но она всё-таки продолжила. – Хотя я потеряла… но другим же можно помочь… Я хочу помочь…

Она глубоко вздохнула и обвела взглядом комнату.

— Прошу вас, отправьтесь в Мариинскую больницу. Поговорите там с главным врачом — профессором Павлом Семёновичем Кашиным. Я точно знаю его имя, потому что Ее Величество как-то говорила об этой больнице и о том, что она нуждается в помощи. Узнайте у него, что именно требуется, чем я могу быть полезна. И не просто узнайте — постарайтесь понять, какова там настоящая нужда! В чём она! Это важно!

— Конечно, Ваше Высочество, — ответила Шаховская с лёгким поклоном. — Я выполню ваше поручение как можно скорее.

Цесаревна улыбнулась.

— Спасибо, дорогая. Это будет наш совместный труд, - Александра протянула руку Шаховской, и они обменялись рукопожатием.

Фрейлина Шаховская не стала откладывать просьбу цесаревны в долгий ящик и, сменившись с дежурства, вызвала дворцовый экипаж, и уже через полчаса поднималась по больничным ступеням. Конечно, экипаж фрейлины не остался незамеченным. Ее встретили служители и Шаховская объявила, что хотела бы увидеть Павла Семеновича, у нее поручение от цесаревны.

Екатерину провели по длинному коридору, и вскоре она оказалась в кабинете главного врача — профессора Кашина. Высокий, сухощавый, с орлиным профилем и мягким голосом, он встал при её появлении, поклонился и предложил сесть. Фрейлина опустилась в гостевое кресло. Кашин позвонил в колокольчик и попросил явившуюся служительницу принести чаю. Как только чай был разлит по чашкам, Шаховская изложила просьбу цесаревны.

— Передайте, пожалуйста, цесаревне Александре Фёдоровне мою глубокую благодарность, — произнёс профессор с лёгкой хрипотцой, выслушав гостью. — Мы все молились о её здоровье. И то, что она теперь думает о других, что же… это говорит о ее широкой и доброй натуре.

— Её Высочество особенно обеспокоена положением рожениц, — сказала Шаховская, раскрывая записную книжку. — Она хотела бы узнать, в чём нуждается больница. Что она может сделать.

Кашин кивнул:

— Прежде всего, нам катастрофически не хватает чистого белья, перевязочного материала, простейших лекарств. Не говоря уж о более серьёзных вещах —койках, отдельной палате для младенцев. Родильное отделение переполнено. Акушерок не хватает, тут нам тоже нужна помощь. Но этот вопрос значительно более глубокий. Необходимо, чтобы акушерское дело, обучение акушерскому делу широко было развернуто и распропагандировано. Нынешние времена таковы, что мы должны поставить обучение акушерскому делу на широкую ногу.

Шаховская записывала всё, что говорил Кашин. В конце она сказала:

— Благодарю вас, профессор. Я непременно передам ваши пожелания Ее Высочеству, а после, надеюсь, приеду к вам уже с результатами.

Они распрощались, и Екатерина спустилась по ступеням, прижимая к груди книжечку. Снаружи неожиданно пошёл мелкий дождь и уже появились лужи. Когда она ступила на нижнюю ступень, нога ее подвернулась, каблук скользнул по ступеньке, Шаховская покачнулась и с тихим вскриком упала. Она старалась не уронить записную книжку, а потому ударилась больно, ибо не могла смягчить удар руками.

— Осторожно! — раздался рядом мужской голос.

К фрейлине подбежал молодой доктор, который, видимо, шел за ней на крыльцо.

— Не шевелитесь. Больно? – спросил он.

— Я… пустяки… — Шаховская отводила глаза. — Просто подвернула.

— ничего себе! Просто подвернула! Ну-ка, позвольте мне вашу лодыжку…

— Я… действительно не нуждаюсь… - начала было Шаховская, покраснев.

— Мне лучше знать, я врач, - ответил незнакомец и незамедлительно, но очень деликатно, ощупал ее лодыжку.

Екатерина вскрикнула.

— Так… Вам лучше пройти в смотровую. Это не обсуждается. И не спорьте, — мягко, но твёрдо сказал он, посмотрев на лицо фрейлины. — Вы покраснели, прикусили губу и у вас пот выступил на лбу. Вам больно, и вы еле сдерживаетесь.

— Я справлюсь, - все-таки попыталась возразить Шаховская.

Ее всегда сдержанное строгое лицо приобрело вдруг трогательное выражение. Ей действительно было больно, она удерживала слёзы и от этого стала будто моложе и беззащитнее.

Доктор Семашин (а это был он), не долго раздумывая поднял пострадавшую на руки и внес ее обратно под больничные своды. Шаховская так смутилась, что покраснела еще пуще и спрятала лицо на плече несшего ее доктора, чтобы никто не видел ее. Семашин между тем внес ее в одну из смотровых — просто, без церемоний усадил на кушетку, развязал шнурок ее ботинка, аккуратно снял его и принялся щупать пострадавшую ногу.

Шаховская, сидя на краю кушетки, преодолела, наконец, смущение и невольно посмотрела на руки доктора: пальцы его рук были тонкие, сильные, с аккуратными ногтями. Повязку он наложил быстро и уверенно, не больно. А говорил просто и уважительно, будто она — не придворная дама, а … Шаховская даже и не знала, с чем сравнить его обращение. Впрочем, он ведь не знал, что она фрейлина и из дворца.

— Как ваше имя? – наконец, осмелилась спросить она.

— Доктор Семашин, Алексей Евграфович, - ответил тот, поднял на нее глаза и улыбнулся.

Екатерина невольно улыбнулась в ответ, такая хорошая была его улыбка.

— А я теперь вас узнала, - сказала фрейлина. – Вы исцелили Ее Высочество. Вы, возможно, помните меня. Я фрейлина Шаховская.

Семашин склонил голову на бок:

— Да, я вас помню. А как вас зовут, фрейлина Шаховская? – немного лукаво спросил доктор.

— Екатерина Сергеевна, - девушка представилась строго и официально.

— Дорогая Екатерина Сергеевна, я рад нашему более тесному знакомству, хоть и по такому неприятному случаю. А теперь, позвольте вам помочь.

Семашин протянул девушке руку.

— Вам теперь надо быть аккуратнее. У вас нет ни перелома, ни вывиха, только небольшое растяжение. Но нога болеть будет. Делайте перевязки, да обратитесь к дворцовому доктору.

— Спасибо, я так и сделаю, - ответила она.

Семашин проводил девушку до крыльца, помог ей спуститься, подвёл к экипажу.

—Спасибо вам, - сказала она.

Он улыбнулся.

— Берегите ногу. И вообще… берегите себя. Я надеюсь, мы больше не увидимся.

Она удивлённо вскинула бровь.

— То есть…?

Это прозвучало как-то грубо и даже обидно. Екатерина опять чуть не расплакалась. А, впрочем, чего она хотела? Да и что ей за дело до этого врача? Пусть он спас цесаревну, но, все-таки, он просто врач, а она – княжна как-никак! Семашин, пока все эти мысли мелькали у нее в голове, смутился и покраснел.

— Я имел в виду, надеюсь, что мы больше не увидимся по столь печальному поводу. А так, конечно, я хотел бы встретиться с вами и еще не один раз, - неуклюже окончил он фразу.

Екатерина улыбнулась.

—Алексей Евграфович, уверена, что наша следующая встреча состоится скоро. Я тут была по поручению цесаревны и буду приезжать еще не раз. И буду рада увидеть вас опять.

Семашин улыбнулся и поклонился.

— Я буду вас ждать, - ответил он просто.

Шаховская устроилась в экипаже, экипаж тронулся, и она посмотрела в окно. Милый доктор стоял у больничного крыльца и глядел ей вслед.

Дом на Крестовском острове стоял на окраине сада, среди вековых лип и елей. Пятиоконный, с покатой крышей и облупленной голубой краской на ставнях, он выглядел скорее как дача, чем как тайное убежище. Один этаж, толстые стены, узкий порог, скрипучая дверь с резным ключом. Вокруг — тишина, только ветер шелестел в кронах. Внутри дом был прост, но обжит. Гостиная с печкой, выложенной зелёными изразцами с цветочными узорами, тёплая, пахнущая сухими травами и горячей глиной. Один диван, стол, пара кресел из потемневшего от времени дерева. На стене — старая гравюра с изображением воздушного шара. Слева от гостиной — кухня, с небольшим деревянным столиком у окна. Там сейчас хозяйничал Омега. Он был в рубашке с закатанными рукавами, двигался точно и молча, не поднимая взгляда. Нож стучал по разделочной доске, вода закипала в эмалированной кастрюле. Лиза стояла в дверях, наблюдая — сперва с лёгким смущением, потом с тайным восхищением. — Вы… умеете готовить, — заметила она осторожно. Омега обернулся, легко улыбнулся. — Я умею многое. Меня учили. — Я — нет, — слабо улыбнулась Лиза. — Я умею пить чай, разливать его, умею подавать десерт. А вот варить картошку или что-то другое – нет, не умею. — Тем интереснее будет учиться, — ответил он просто. — Кто же станет меня учить? – удивила Лиза. — Могу и я, - ответил Омега. Лиза рассмеялась и ответила: — А давайте! Омега кивнул — будто предложение «а давайте» было не вызовом, а официальным соглашением, скреплённым невидимой печатью. — Тогда начнём с простого, — сказал он, отставляя кастрюлю. — Картофель. Его нужно очистить. Он подошёл к буфету, достал продолговатую миску, выложил в неё несколько клубней — округлых, с тонкой кожицей. Протянул Лизе нож. Она взяла его осторожно, будто боялась порезаться. — Вот этим… счищают кожуру? — с сомнением спросила она. — Да. Не остриём — боком. Движение должно быть лёгким. Не надо давить. Омега взял нож из ее руки, слегка коснувшись лизиных пальцев, она смущенно вздрогнула, а он будто не заметил и ловко очистил целую картофелину. — Я никогда так не смогу, - сказала она. — Вы — новичок, — ответил он. — Надо начать и всё получится. — Никогда бы не подумала, что фрейлина цесаревны будет стоять посреди кухни с ножом в одной руке и картошкой в другой, - пробормотала Лиза. — А я — что буду ей преподавать, — спокойно ответил Омега. — Мир полон сюрпризов. В этот момент их взгляды встретились и между ними воцарилось безмолвие. Они оба будто замерли, глядя друг на друга. Первой отмерла Лиза. Она смущенно фыркнула, взяла нож и сказала: — Так… мне нужна картофелина… Омега не ответил Лиза подняла на него глаза и увидела, как тот всё ещё неподвижно стоит и задумчиво смотрит на нее. Задумчиво и, в то же время, будто бы прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Омега, - тихо произнесла Лиза. – Что с вами? — Вс хорошо, вздрогнул ответил он. – Итак, картофель… — Картофель, - повторила Лиза. Она взяла в руки картофелину и принялась чистить. Неуклюже, соскабливая тонкие полоски кожи с нерешительной осторожностью, будто боялась, что картофель обидится. Один клубень выскользнул у неё из рук и с глухим звуком покатился под стол. — Спасите! — воскликнула она. — Побег! Он решил, что я его убиваю. Омега, не смеясь, но с заметной теплотой во взгляде, нагнулся, поднял беглеца и передал его обратно. — У меня никогда ничего не получился! – воскликнула Лиза. — Напротив, вы быстро научитесь, - парировал Омега. — А вас кто учил картошку чистить? — вдруг спросила Лиза, продолжая возиться с кожурой. Омега на мгновение замер. Потом будто бы отмер, поставил чайник, достал соль. — Мастер. Мой создатель. Он говорил: «Если ты должен быть среди людей, ты должен делать то, что делают они. Даже если ты сам не ешь — ты должен уметь накормить». — То есть вы... готовите для других, но не для себя? Он покачал головой: — Почему? Я тоже мог есть. Мой организм поддерживается и едой в том числе, как это ни странно. Хотя обычное питание для меня не обязательно. Я люблю ощущать вкус пищи и ее запах. Я заметил, что некоторые блюда… оставляют след. Как стихи. С такими блюдами жизнь становится намного приятнее, хотя можно обойтись и без них, полагаю. Лиза задумалась, глядя на аккуратные кусочки картофеля в кастрюле. — Значит… для вас еда это немного как любовь? Не обязательно нужна, чтобы выжить, но без неё ничего не имеет вкуса? Омега посмотрел на неё. — Похоже на то… Он повернул голову к плите, включил огонь. А потом, не глядя, прибавил: — Осторожно, не порежьтесь. — Я уже, кажется, порезалась, — пробормотала Лиза.

Позже, когда они ужинали и вдвоем сидели за столом, Лиза ловила себя на странном чувстве покоя. Будто бы она была дома, а вовсе не в бегах. И, кстати, овощной суп с гренками, жареная с луком картошка и печеные с мёдом яблоки были, как ей показалось, самой вкусной едой на свете. И к тому же, она принимала самое непосредственное участие в приготовлении этих яств. И это было неожиданно приятно. Какое, оказывается, это приятное чувство, сидеть на простой кухне и есть приготовленную собственноручно пищу! — Вы часто… так ужинаете? — спросила она, подцепляя вилкой тонкую картофельную корочку. — Никогда, — ответил Омега, взглянув на неё. — Обычно я один. Расскажите о своих родителях, — вдруг попросил он. Лиза удивилась. — О моих? — Да. Она откинулась на спинку стула, и с улыбкой начала говорить. — Мама… Она… добрая и очень сильная. Хотя сама себя такой не считает. — А отец? — Папа… Он строгий, принципиальный. Иногда упрямый до невозможности. Он хотел, чтобы я училась. Чтобы… я жила своей головой и строила жизнь самостоятельно, а я стала фрейлиной. Боюсь, он разочарован. — Но вам же нравится жизнь во дворце? – спросил Омега. — Ну, как сказать… не очень, если честно, - ответила Лиза. – Папа был прав, - прибавила она. Омега слушал, не перебивая, опустив взгляд. И вдруг Лиза, по инерции, спросила: — А ваши… родители? — и тут же побледнела, поняв. — Простите. Я… не подумала. Это… глупо. Возникла пауза. Омега поднял глаза. Его голос прозвучал чуть глуше, глубже. — У мен их нет, конечно же, - ответил он. – Но иногда… иногда я чувствую… — Чувствуете?.. – Лиза вдруг подумала, что вот сейчас та тайна, которой окутан ее собеседник, слегка перед ней раскроется. — Чувствую, хотя это и странно, ведь я – машина, - Омега усмехнулся. – Будто внутри меня — чей-то голос. Как эхо. Иногда, когда я слышу музыку… я… узнаю этот голос. Мне кажется, что узнаю. Я не человек, но в то же время это, мне кажется, голос моей матери. Лиза не дышала., боялась его перебить. Он продолжил: — Мне кажется… у меня были родители. Или… я чей-то. Не только созданный волей разума. А кого любил. Или кто-то любил меня. Это как эхо, как воспоминание… Может быть, мне просто хочется думать, что у меня были родители… Фантомные боли, - прибавил он, скривившись и посмотрел на Лизу так, что у неё побежали мурашки по коже. — И когда вы говорите про свою маму… мне кажется, что я знаю, как это было, как это должно быть, когда есть мать. Хотя не должен. — Это… возможно? — прошептала Лиза. — Не знаю, — ответил Омега. — Может быть, я выдаю желаемое за действительное. Лиза ничего не сказала, но внутри у неё что-то дрогнуло. Что-то иррациональное, противоречащее науке, логике и здравому смыслу. — Наверное, пора спать, - сказал Омега. — Да, - согласилась Лиза.

Ночью Лиза лежала на узкой кровати под пледом, глядя в тёмный потолок. Трещала печка, за окном посвистывал ветер. Домик чуть поскрипывал, будто бы жаловался на что-то. Она не спала и слышала, как за стеной ходит Омега. Он и не думал ложиться. Наверное, ему не нужно. Он ведь не человек. Или… всё же?... Она вспоминала, как он морщился, будто от боли, когда она заговорила о родителях. Вспоминала, как он говорил: «Я не знаю, почему мне это знакомо. Просто — помню»… Что это за воспоминания? Вдруг всё это вовсе не фантазии, а правда? — Неужели такое может быть? Или я просто выдаю желаемое за действительное? Мне хочется, чтобы он был человеком, и я придумываю себе, что он – человек? – пробормотала Лиза. – А что, если он и вправду – человек? Но как такое может быть? Лиза закрыла глаза. Но сон не шёл. А за стенкой Омега всё ещё шагал, точно сторожа ее сон. Слушая его шаги, Лиза и уснула, так и не придя ни к какому точному выводу о том, кто такой Омега.

Глава 12

Коридоры Зимнего дворца стали почти привычными для полковника Греве. Он уж который раз удивлялся тому, что судьба занесла его на такие высоты. Но тем больнее падать, а падать, судя по всему, придется, ибо пока совершен-но не было понятно, кто виноват во взрыве императорского поезда. Вот и сей-час полковник шел в кабинет к цесаревичу. Не к императору.

«Вероятно, мои акции падают», - думал Греве. – «Впрочем, пока на улицу не выгоняют, а могли бы после побега этой девчонки-фрейлины и андроида… Кстати, а где еще две машины? В поезде погибли три, один сбежал, всего их было шесть…»

Не смотря на такие мысли, полковник Греве двигался уверенно, неспешно, как человек, абсолютно в себе уверенный. Полную ему противоположность являл профессор Острожский, двигавшийся ему навстречу. Их траектории пе-ресеклись прямо у двери кабинета цесаревича.

— Профессор, — ровно произнёс полковник, чуть наклоняя голову. — Ка-кая встреча.

Острожский ответил не сразу. Он едва заметно кивнул, взгляд его метнулся в сторону двери цесаревича, потом снова вернулся к собеседнику.

— Полковник, — голос Острожского был резок, почти груб. — Если вы спешите… не задерживаю.

— Напротив, — мягко ответил Греве. — У меня есть пара минут. А у вас, я смотрю, состояние не из лучших. Вы нервничаете…

— Если вас интересует моё здоровье, — отрезал Острожский, — его под-рывают в основном не физические недуги, а… глупость окружающих.

— Тогда это тревожный симптом. Глупость — штука отвратительная, -с усмешкой покачал головой Греве.

— Особенно, если ею злоупотребляют люди, носящие мундиры, — проце-дил профессор.

Греве рассмеялся:

— Вы самокритичны!

Острожский покраснел и не нашелся с ответом. Греве выдержал паузу. По-том чуть склонил голову набок:

— Скажите, профессор… где вы были в ночь перед взрывом на железной дороге?

— Что? — Острожский шагнул ближе. — Вы… вы смеете задавать мне та-кие вопросы?

— Простая формальность, — произнёс Греве, глядя прямо в глаза. — Мы проверяем всё и всех. Ну, а вы – куратор этого амбициозного проекта с ан-дроидами. Ваше мнение, ваше поведение… имеют значение.

— Моё поведение?! Да вы… вы… — Острожский вспыхнул, побагровел.

— Простите, профессор, — голос Греве был по-прежнему вежливым, но холодным. — Вы сейчас очень странно себя ведёте…

— Я не обязан терпеть вашу провокацию, — выплюнул Острожский. — И не обязан отвечать. Вы… агент, не больше. Я — создатель. Идите… куда шли!

Он резко развернулся и почти убежал. Греве остался стоять на месте. Затем полковник тихо, почти бесшумно открыл дверь в кабинет цесаревича. Теперь Острожского он не забудет. Профессор будет первым в списке подозреваемых.

В доме Воронцовых творился сущий бедлам. Анна Павловна рыдала, Петр Васильевич хмуро бродил из угла в угол по гостиной, Глаша пыталась успоко-ить хозяйку. Причиной безобразия стало письмо, которое утром принес какой-то мальчишка.

— Как она могла? Как она могла? – причитала Анна Павловна.

— А я предупреждал, что добром эти дворцовые игры не кончатся! – от-вечал ей супруг. – Учиться надо, а не.. фрейлина… тьфу!

— Но вот же она пишет… - Анна Павловна тут же стала оправдывать дочь, поднесли к глазам полученное письмо и прочитала. — «Милые мама и папа. Со мной всё в порядке. Я не пропала, и вам не стоит бояться за мою жизнь. Я не сделала ничего постыдного. Совсем скоро вы всё узнаете. Простите меня за то, что заставила вас тревожиться! Я очень вас люблю. Лиза». Милая моя де-вочка, она просит прощения!

— Сбежать из дворца, да еще украсть андроида! Конечно, всё в порядке! – крикнул Пётр Васильевич.

—Ой-ёй-ёй… - запричитала тут Глаша. – Да быть того не может, чтобы наша барышня чегой-то украла!

— Глаша! – Пётр Васильевич обернулся к служанке. – Ты-то помолчи, раз не понимаешь ничего!

— Но она жива, Пётр! Жива!…

— Да уж… но что будет дальше, ты подумала, Аня?

Анна Павловна растерянно посмотрела на супруга.

— А что будет? – пробормотала она.

Женщины молча и испуганно посмотрели на хозяина дома, а тот вышел в гостиную, сел в кресло и даже не тал зажигать лампу. Анна Павловна заплака-ла, Глаша принялась подвывать ей в такт.

— Да будет вам, - буркнул Воронцов. – Авось, да небось… Кривая выве-зет…

Кабинет цесаревича был погружен в полумрак. На массивном письменном столе — только лампа с зелёным абажуром, да несколько разложенных доне-сений.

Цесаревич Александр стоял у камина, задумчиво крутя в пальцах листок с пометкой «секретно». Рядом с ним стоял полковник Греве — невозмутимый, подтянутый. Он ждал. Он умел ждать и теперь понимал, что цесаревич должен первым начать разговор

— Полковник, — заговорил наконец Александр. — Вас ничего не удивляет во всём этом? Взрыв, вина андроидов, побег Омеги…

— Удивляет, ваше высочество, — спокойно ответил Греве. – А более всего меня удивляет поведение профессора Острожского, буду откровенен. Я имел возможность наблюдать за ним, беседовал с ним, и у меня есть все основания думать, что профессор находится в самом эпицентре данной истории.

— Острожский… — Александр повернулся. — Вы беседовали с ним?

—Да, — кивнул полковник. — И, признаться, эта беседа… мм… скажем так, она меня удивила. Профессор излишне нервен для человека, который ни в чем не виноват.

— Думаете, он способен на двойную игру? – спросил цесаревич.

— Он человек умный, гордый. Полагаю, с гипертрофированной верой в свою непогрешимость. А такие люди всегда опасны.

Цесаревич подошёл ближе.

— Я хочу знать всё. С кем он встречается. Пишет ли он кому-то. Что чита-ет. Что обсуждает в Академии. В какие лаборатории заходит. Даже с кем пьёт кофе.

Греве склонил голову:

— Это правильный подход. Есть ли в Академии люди, которым можно это поручить? Жандармы тут не годятся.

— Агенты… да, есть, - понимающе кивнул Александр. – Я познакомлю вас с человеком, который возглавляет Тайную службу.

Александр глубоко выдохнул и поморщился.

— Как я не люблю всё это… - сказал он вдруг.

— Ваше Высочество, - Греве с пониманием посмотрел на него. – Увы, но хлеб правителя горек.

— Жаль, что мало кто это понимает, - ответил цесаревичу, с благодарно-стью посмотрев на Греве.

Поздним вечером. Конспиративная квартира на Васильевском острове.

Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из полутьмы лица собрав-шихся. На столе — чашки с чёрным чаем, засохшие корки хлеба, просыпав-шийся пепел. Воздух в комнате был густ от дыма папирос.

Мария сидела на старом диване, Дмитрий курил у окна, каждые пять се-кунд поглядывая вниз. Степан расстелил карту города и делал на ней какие-то пометки. Вадим, стоя у стены, молчал. Он ждал. Сосредоточенно и спокойно ждал. Вера, которая тоже была тут, сидела чуть в стороне. В ее лице – у един-ственной – читалось сомнение. Она была уже не так уверена в том, что они всё делают верно. Но оставить товарищей она не могла.

— Почему так долго? — вдруг пробормотала Мария. — Он ведь всегда то-чен.

— Придёт, — отрезал Вадим.

И действительно, спустя мгновение, дверь отворилась, тихо, без стука. На пороге появился человек в сером пальто, с тёмным капюшоном, из-под кото-рого нельзя было разглядеть лица.

Инструктор.

Он вошёл, не снимая перчаток, и остановился у стола. Все замерли, обер-нулись к нему.

— Добрый вечер, — произнёс он негромко, глухим, ровным голосом. — Вижу, вы собрались. Как мы и договаривались.

—Здравствуй. Говори, — бросил Вадим. — Мы слушаем.

— Есть новая цель. Объект —Архив Управления путей сообщения. Там хранятся данные маршрутов, зашифрованные реестры особых передвижений высоких лиц. В том числе — альтернативные пути эвакуации императорской семьи. Мне нужно, чтобы вы его достали.

— Но… зачем? – спросила Вера. – Что нам это даст?

Инструктор повернулся на ее голос. Вере показалось, что из-под капюшона блеснули его глаза, как глаза какого-ото животного, а совсем не человека.

—Во-первых, они почувствуют себя уязвимыми. Во-вторых, мы будем об-ладать стратегической информацией. Но это ещё не всё.

— А что ещё? – глухо спросил Вадим.

— Акт.

—Опять? – это прозвучал голос Веры.

— Да, опять. В прошлый раз им удалось спастись. В этот раз всё будет ина-че.

— Опять вся семья? – с возбуждением спросил Степан.

— Нет. Будем действовать иначе, выборочно. Цесаревич. Наша жертва – цесаревич.

Молчание длилось почти полминуты.

И вдруг раздался голос Веры.

— Я… не уверена, что это правильно.

Все повернулись. Она встала, бледная, но прямая.

—Я не вижу смысла ни в краже архива, ни в убийство наследника.

—Дура! – взвился вдруг Вадим. – Какая же ты дура!

— Вадим! – Мария попыталась осадить его, но техномаг не слушал.

—Как можно не понимать таких простых вещей? Кто владеет информаци-ей, владеет миром, это надо понимать. А смерть цесаревича нанесет мощный удар по правящей династии!

—А царевич Алексея тое надо будет убивать? А его сестер-царевен?

—Что-то тебя не мучила совесть, когда мы закладывали бомбу в поезд!

— Вадим, я многое переосмыслила…

—Довольно! – голос Инструктора прервал перепалку.

Все замолчали и замерли.

—Девушка не хочет пачкать рук – ее право.

—Но она нас выдаст, - вякнул Дмитрий.

—Не выдаст, - спокойно ответил Инструктор.

—Вы ее убьете? – спросила Мария.

При этих словах все опять застыли и воцарилась такая тишина, что было слышно, как в углу комнаты скребется мышь.

—Зачем же, - в голосе Инструктора послышалась улыбка. – Или вы, маде-муазель Разумовская, предпочитаете избавиться от соперницы?

— Что? – Мария взвилась, подскочила с дивана. – Во-первых, не смейте меня так называть! Я – Перова! Перова! И к этим сатрапам и царским под-стилкам не имею никакого отношения! А, во-вторых, при чем тут соперница? Вера мой товарищ, а не соперница!

—Ну да, ну да, - Инструктор уже смеялся, не скрываясь. – На одного сам-ца две самки, или три… или сколько вас тут? И вы не соперницы?

—Не смейте так говорить с нами, - холодно ответила Инструктору Вера.

—И впрямь, - это в разговор вмешался Вадим. – Тут не светские интриги, мы тут собрались не для амуров, а для дела. Мы все – товарищи.

—Ну, это вы так думаете, - заметил Инструктор. – Блажен, кто верует, как говорится. А что касается «царских подстилок», - тут он опять повернулся к Марии, - то дед ваш, урожденный Разумовский, равно как и отец, произошед-ший от его, как говорят в определенных кругах, чресел, и будь дед ваш женат на вашей бабке, то вы теперь и сами бы блистали при дворе на балах, не так ли, Мария Алексеевна? Не о том ли ваше страдание?

—Не смейте, не смейте так говорить обо мне, - прошипела Мария. – Я знать ничего об этом не желаю!

— Всё, - оборвал их Вадим. – О деле.

— О деле, - мягко проговорил Инструктор. – Мадемуазель Вера, вынужден взять с вас клятву о неразглашении, коли вы против наших планов.

—Извольте, - ответила Вера. – Что за клятва?

—Вашу руку, - Инструктор протянул ладонь.

Вера, чуть поколебавшись, решительно протянула ему руку. Инструктор одной рукой крепко взял ее за запястье, другой быстро достал нож и взрезал протянутую ладонь.

—Ах! – вскрикнула Вера.

Инструктор же между тем прошептал над кровоточащей раной странные слова

—BeDam veRuach, Nishba ani lenetzo'ach uleshamer et haBrit.

Воздух в комнате заколебался, сгустился. Техномаги испуганно перегляну-лись: это была магическая клятва, но магия тут была… особая, на магию их мира вовсе не похожая! Кровь на ладони Веры вскипела, раздалось шипение и Вера вскрикнула от боли. Ладонь ее прорезал ожог. Кровь испарилась, рана за-тянулась, а на ее месте остался некрасивый шрам, который светлел на глазах.

—Что… что это? – пробормотала Вера.

—Теперь, если ты даже и захочешь, ничего не расскажешь. А расскажешь – умрешь, - ответил Инструктор. – Помни об этом. И ступай. Ну! Быстро!

Вера попятилась, схватила накидку и выбежала из комнаты Вадима, хлоп-нув дверью. Остальные техномаги пораженно смотрели на Инструктора.

—Кто-то еще хочет уйти? – спросил тот. – Пока я добрый, - усмехнулся Инструктор. – И готов еще отпустить вас живыми…

— Мы делаем общее дело, - хриплым голосом сказал Вадим. – И готовы рискнуть.

—Отлично. Трусы нам не нужны, - Инструктор протянул Вадиму руку и тот решительно пожал ее.

День был ветреный, облака мчались по небу, бросая резкие тени на гравий-ные дорожки. Софья Арцыбашева стояла у мраморной балюстрады, прижимая руки к груди и сильно нервничая. За ее спиной раздались шаги — Алексей, быстрый, как всегда, мчался к ней.

— Ты сказала, она видела нас? — с ходу заговорил он, не здороваясь.

Софья кивнула.

— Да. Царевна Ольга. Она видела нас в оранжерее. Всё видела.

Алексей сжал челюсти.

— Чудесно. Просто чудесно. Сестра. Самая упрямая, надменная и подо-зрительная из всех сестёр. Теперь она знает.

— Но она ничего не скажет, — мягко произнесла Софья. — Она… пообе-щала. И даже… защитила меня. Сказала, что верит в наши чувства. Потому что сама влюблена.

Алексей резко обернулся к ней.

— Влюблена? Ольга?

— Да. Кажется, это так. Я не спросила, кто он, — быстро добавила Софья, — но по её лицу, по глазам поняла, она и впрямь любит! – в голосе девушки прозвучал восторг, смешанный с удивлением.

Алексей сжал кулаки.

— Как она посмела? Как она могла так забыться? Любит! Надо же!

Софья молчала. Потом тихо сказала:

— Но ведь… и мы с тобой, Алексей. Мы тоже нарушаем долг. Ты — царе-вич. Я — всего лишь фрейлина.

— Это другое, — отрезал он, не глядя на неё. — Я — мужчина. Я имею право. Такие связи всегда существовали при дворе.

Он шагнул ближе и взял её за руку. Голос его стал мягче, почти ласковым:

— Ты — моя, Софья. В этом нет ничего дурного. Но она… Ольга… - лицо Алексея помрачнело. – Кто же этот человек…

—Быть может, это ее жених? Ведь к ней, слышала, посватались? Может же быть, что она влюблена в жениха?

Софья уже жалела, что нарушила слово, данное царевне, и рассказало все ее брату. Но она никак не думала, что он так отреагирует. Право, Софья была уверена, что он поймет… Ведь любовь умягчает сердца, разве нет? И, кроме того, разве у них с царевичем Алексеем не всё серьёзно? Разве… не может он взять ее в жёны? Ведь он не наследник?... Софья ищуще посмотрела в лицо царевича. Тот молчал и напряженно о чем-то думал, его ладонь крепко сжима-ла ее руку, почти до боли.

—Мне больно, - прошептала Софья. – больно…

—А? – царевич будто очнулся. – Что? Прости, - он разжал пальцы. – Про-сти…

Софья опустила глаза. А может быть такое, что она ошиблась? Ведь он – царевич а кто она?

—Ну, пойдем со мной, - вдруг услышала она как бы издалека.

Руки Алексея легли ей на плечи.

—Я… я не уверена, - пробормотала Софья.

—Брось… Наверное, ты права и Ольга влюблена в жениха. Больше я про-сто и представить себе не могу никого… Пойдем…

Она ничего не сказала. Только слабо улыбнулась и отвела взгляд к аллее, где ветер поднимал клочья пыли. Зерно сомнения — маленькое, колючее — уже пустило свои корни. Впервые в её сердце зародился вопрос:

а что, если эта любовь — только его право, но не её? Что, если ее просто… использовали?

—Софи, дорогая, - шепнул, между тем, Алексей ей в ушко. – Молю тебя, пойдем…

Девушка повернулась к нему и ее губы встретили его требовательный по-целуй.

В комнате царевны Ольги царил полумрак, горела только одна лампа, зате-нённая розоватым абажуром.

Софья Арцыбашева осторожно вошла в покои царевны.

—Выше Высочество? – пробормотала она, покраснев.

Ольга сидела у туалетного столика, в полурасстёгнутом платье, с рассы-павшимися волосами. Она не обернулась.

— Закрой дверь.

Софья подчинилась. Ольга встала, повернулась к ней и сказала прямо:

— Теперь ты должна мне помочь, как обещала. Помнишь?

Фрейлина замерла:

— Помню…

Ольга подошла ближе. Говорила она негромко, сдержанно — но в голосе ее звучала такая решимость, что Софья поняла – проще согласиться.

— Мне нужно твоё платье. Простое. Чтобы никто не мог меня узнать. И темная накидка.

Софья вскинула брови:

— Но зачем?..

— Я должна уйти из дворца. Сегодня. Одна. Без охраны, без фрейлин, без никого. Я поеду к человеку, с которым хочу быть — пусть на час, пусть на день. И это мой выбор.

— Но…

— Ты поклялась. — Голос Ольги стал резче. — Я помогла тебе сохранить твою тайну. Теперь ты поможешь мне сохранить мою.

Софья опустила взгляд.

— Да, ваше высочество… простите. Конечно.

— Не называй меня так сейчас. Просто… Ольга. Я не царевна. Я — жен-щина, которая хочет любить. И которую никто не имеет права держать в клет-ке.

Она вздохнула, отступила к окну.

— Помоги мне переодеться. Потом… проводи меня на улицу. Найми эки-паж. Скажешь кучеру, что ты — фрейлина, у тебя поручение. Дальше я поеду одна. Ты вернёшься. И будешь ждать меня во дворце. До утра. Если я не вер-нусь — ничего не говори. Просто… жди.

Софья замерла. Потом медленно кивнула.

— Я всё сделаю. Но… я боюсь за вас. Вы… уверена? Иногда ведь всё со-всем не так, как кажется…. Или, скорее, девушке кажется, что ее любят, а на деле… - она осеклась.

Ольга вдруг обняла её — быстро, порывисто и сказала резко:

— А я… впервые не боюсь. Не за титул, не за честь. Только за то, что могу не успеть прожить свою жизнь по-настоящему! Ну, а разве ты не так же по-ступила, когда отдала свое сердце Алексею?

—Так, - пробормотала Софья.

—Ты что, жалеешь об этом? – даже в этот миг у Ольги хватило проница-тельности догадаться, что Софье не по себе, что что-то случилось.

—Я… я не знаю…

—Ну, лучше пожалеть о том, что сделано, чем о том, что не сделано. Разве нет?

—Не уверена… ох, не уверена, - ответила Софья.

Дождь шёл тихо, как будто стесняясь, и таял на стекле длинными серебря-ными дорожками. Старинные часы на стене пробили восемь, когда в холле раздались шаги лакея — и вошла она. Не в роскошном платье, не с сопровож-дающей ее фрейлиной, а одна, в простом наряде, в плаще с капюшоном, скры-вающим ее лицо. Она шла решительно и ее уже ждали.

Строганов стоял не у парадного, а у заднего хода в дворец. Дверь была от-крыта, слуги отпущены на выходной, во дворце только он один. И теперь вот – она тоже тут. Ольга…

— Ты пришла, - неверяще сказал он.

Она вошла внутрь и сняла капюшон. Волосы ее чуть растрепались, щеки порозовели, губы дрожали — но не от холода.

— Я должна была прийти. Я бы… всё равно пришла.

Он сделал шаг к ней — и больше не было слов.

Руки нашли руки, губы — губы, и не было в этом ни смущения, ни стеснения.

Только жажда. Молчание, взгляды, невозможность — всё прорвалось, как вода сквозь плотину.

— Ты уверена? – спросил он.

Она улыбнулась. Легко, чуть дрожащим голосом:

— Слишком поздно для сомнений.

Он повёл её за руку по коридору, они поднялись на второй этаж, и он от-крыл дверь оной из комнат.

Это была его спальня. Никакой позолоты, никаких зеркал. Только тёплое дерево, которым были обшиты стены, ширма, кресло, кровать с льняным по-крывалом. Всё просто, сдержанно, совсем не по дворцовому.

— Вот мои хоромы, - улыбнувшись, сказал он.

—Мне очень нравится! – ответила Ольга. – Здесь всё так просто и уютно. Я хочу быть здесь с тобой всегда…

Он обнял её.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она взяла его ладони и прижала их к своему лицу.

— И я люблю тебя…

…Позже, лёжа рядом, она уткнулась лбом ему в плечо.

— Я… боюсь утра, — прошептала она.

Он поцеловал её в висок.

— Я боюсь только одного, — ответил он. — Что ты уйдёшь. И всё это окажется сном.

— Это не сон, Григорий, — шепнула она. — Это… я впервые живая.

А потом он заговорил, хрипло, сдержанно:

— Мы не можем… вернуться назад... Ни ты, ни я.

— И не вернёмся, — сказала она. — Никогда.

— Тебе не позволят выйти за меня, ты знаешь. Будет скандал. Император…

Она села, глядя на него.

— Мы поженимся тайно. Я всё устрою. Я найду способ. Ты думаешь, я не знаю, что делаю?

— Ты — царевна.

— Я — женщина, которая любит. И которая уже… не может иначе.

—В таком случае, устроить всё должен я, - возразил он. – Чтобы ты была моей… по-настоящему…

— Уже. — она коснулась его щеки. — Уже, Григорий Александрович, я твоя. По-настоящему. Куда уже больше, - усмехнулась она.

—Осталось только узаконить наши отношения, - рассмеялся Строганов.

—Всё-таки, позволь сначала мне заняться этим, - ответила Ольга. – Есть у меня кое-какие соображения на этот счёт.

Александр сидел за столом, без мундира, в расстёгнутой рубашке, переби-рал какие-то бумаги. Он поднял голову, увидел сестру — и сразу нахмурился.

— Оля? Что ты в это время…

— Мне нужно поговорить. Сейчас.

Она вошла, закрыла за собой дверь, встала у камина. На мгновение закуси-ла губу — и потом резко сказала:

— Я влюблена в графа Строганова.

Александр застыл. Бумага в его руках медленно соскользнула на пол.

— Что?

— Я люблю его. И… сегодня вечером я была у него.

Молчание.

— Я осталась у него, — произнесла она, глядя брату в глаза. — Я отдалась ему.

В кабинете на секунду стало оглушающе пусто. Время словно перестало двигаться.

Александр вскочил.

— Ты… с ума сошла?!

— Нет, — твёрдо сказала она. — Я впервые в жизни поступила так, как я хочу. Не как требует двор, не как велит отец, не как диктуют обязательства ро-да. А я.

— Ты царевна! — воскликнул он. — Ты не имеешь права на такие… по-ступки! Ты не понимаешь, что ты наделала?! Скандал, репутация, слухи — это будет катастрофа, Оля!

— Пусть, — сказала она спокойно. – Для меня всё решено.

Александр прошёлся по комнате, сжал виски руками, остановился.

— Отец убьёт нас. Ты понимаешь? Нас. Меня — за то, что я знал. Тебя — за бесчестие.

— Я не считаю это бесчестием. Любовь бесчестием быть не может.

— Любовь в браке – да, а то, что сделала ты… И ты так откровенно в этом признаёшься! – пораженно прибавил он.

Он остановился, посмотрел на сестру и поразился тому, как она выглядела: спокойно, умиротворенно… счастливо? Да, счастливо!

— Я хочу выйти за него замуж, Саша, — сказала Ольга. — Не по договору. Не по приказу. А по любви.

— Чем?

— Скрыть всё. Помочь уладить. Дать время. Успокоить отца. Сделать вид, что ничего не случилось. А потом… когда всё уляжется… мы объявим по-молвку. Официально.

Он закрыл глаза. Долго молчал.

Потом медленно, глухо сказал:

— Ты разрушишь свою судьбу.

— Нет. Я спасаю её.

Он подошёл ближе. Посмотрел на неё как брат, не как наследник престола.

— Ты его… правда так любишь?

— Да.

— А он тебя?

— Больше жизни.

Александр выдохнул. Потом — кивнул. Очень медленно.

— Хорошо. Я… помогу. Но… думаю, вам надо обвенчаться. Тайно обвен-чаться и не тянуть с этим. Я возьму это на себя, прикрою вас.

—Ты так считаешь? – неожиданно с тревогой спросила Ольга.

—Да. А уж потом… потом будем объясняться с отцом…

При этих словах оба поёжились, представляя себе гнев венценосного роди-теля.

—В конце концов, у меня еще есть сёстры… - пробормотала Ольга.

—Да ты эгоистка, - усмехнулся ее брат. – Сама хочешь быть счастливой, а они?

—Может, им важнее положение, чем счастье? – пробормотала Ольга.

—Ой ли?... Ладно… У тебя уже всё равно пути назад нет. Тем более, ты ведь и забеременеть могла…

Ольга вздрогнула:

—Я об этом не подумала.

—Ну так я подумал. Дело естественное для… любви, - хмыкнул он. – Так что… надо вам срочно обвенчаться.

—Но как?

—Тут уж теперь доверься мне, я всё устрою.

Брат взял сестру за руки.

—Благословляю тебя, Оля, коли так получилось…

—Кто ж виноват, что мы живем в мире, где любовь – выбор, а не награда, - ответила она.

—Это ты хорошо сказала, - рассмеялся Александр. – Но мне повезло, - прибавил он.

—Везунчик!

Глава 13

Лиза проснулась от света. Он проникал сквозь ставни, мягкий, золотистый, с летним ароматом листвы и пыли, прогретой на солнце, лёгкий сквозняк качал тюлевую занавеску и приносил с улицы аромат цветов. Лиза чувствовала какое-то необыкновенное спокойствие. Впервые, за многие дни. Несмотря ни на что, она была умиротворена. А еще она чувствовала запах хлеба и кофе. Этот аромат заставил ее почувствовать ужасный голод. Лиза подскочила, быстро оделась, умылась и пошла на кухню.

На кухне вовсю хозяйничал Омега.

— Доброе утро, - улыбнулся он. – Кофе и яичница с беконом на завтрак, по-моему, это хорошая идея.

—Отличная идея! – рассмеялась Лиза. – Я жутко голодна. Но я же, кажется, должна была учиться готовить?

—Пустяки, на это еще найдется время, - ответил он. – А пока, - он повел рукой над столом, - кофе уже готов, вот хлеб и масло, а яичницу надо немножко подождать.

—Предлагаю переместиться на веранду, - сказала Лиза. – Это будет очень… - она хотела сказать «романтично», но осеклась и сказала, - приятно.

Они завтракали и болтали, подставляя лицо утреннему ветерку, а потом Лиза вдруг спросила:

—Как ты думаешь, вдруг это всё – навсегда?

— Что именно?

— Ну… вот это… Мы просыпаемся, едим хлеб с маслом, смотрим, как свет скользит по скатерти. Это ведь тоже жизнь? Так же можно прожить очень и очень долго?

Он внимательно посмотрел на нее, а потом ответил.

— Это — жизнь. Но я всё сделаю для того, чтобы ты жила иначе.

—Я? А ты?

—Про себя я ничего не могу сказать, - ответил он ровно. – Я приму любой исход. Но ты не должна всю жизнь прятаться. Я во многом виноват перед тобой. Мне не стоило заставлять тебя бежать из дворца… мне и самому не стоило бежать, я поддался порыву…

—Ты всё сделал правильно!

—Нет, - сухо сказал Омега. – Я всё сделал неправильно. Я андроид и должен был таковым оставаться. Машины не чувствуют боли, не имеют эмоций…

—Но у тебя-то есть эмоции? – неожиданно тихо сказала Лиза.

Омега остановился, замер, посмотрел на нее.

—Вот это-то и есть самое странное, - размеренно произнес он. – Я сам себе не могу объяснить, почему убежал тогда, почему взял тебя с собой. Это всё – ошибки, которые я не должен был совершать.

—Так поступил любой бы на твоем месте…

—Любой человек – да, но не андроид. Ты забываешь, что я не совсем человек.

—Да, порой мне кажется, что ты не совсем андроид, - вдруг сказала Лиза.

—Увы, но я – андроид, - твердо ответил Омега. – И моя задача помочь тебе, коли уж я так ошибся. Спасти тебя.

—Хорошо, - согласилась Лиза, но настроение у нее сразу упало.

— Ермолаев придёт сегодня, - между тем, сказал Омега.

Лиза сжала пальцы в кулак.

— Хорошо, - повторила она.

Утро во дворце начиналось всегда одинаково: ароматы, звуки… Всё это Софья выучила уже до тошноты. Вот и сегодня – всё то же самое. Разве только утро было солнечное, и ее комната во Фрейлинском коридоре была залита светом — слишком ярким, слишком чистым для того беспорядка, что царил в душе девушки.

Софья сидела у туалетного столика, не причесанная, с распущенными волосами, в халате, в руке — серебряная расчёска. Она так и не провела ею по волосам.

«Ты — фрейлина. Ты должна быть безупречна. Ты служишь двору, а не своему сердцу, помни о долге», — напоминала она себе снова и снова.

Но сил следовать собственным же словам не было. Перед внутренним взором стояло лицо царевича Алексея. Вот он смотрит на нее, вот улыбается, вот склоняется, желая поцеловать… Его рука на её щеке. Его губы. Его голос, шепчущий: «Ты не понимаешь, как сильно я тебя хочу…»

И она… ответила. Не как фрейлина, не как благородная девица, которая должна была отказаться от такого предложения, просто бежать прочь! Она ответила, как женщина, которая давно мечтала быть любимой. Теперь же ей было стыдно и больно. Такова расплата за беззаконие, за грех…

Она поднялась, подошла к окну. Ни один листик в саду не колыхнулся. Воздух был неподвижным, вязким, как мёд. Как она могла? Как могла поверить в искренность его чувств? О, нет, он все так же пылок и нежен с ней, но… Вот те его слова, когда она рассказала ему про Ольгу. Что-то в них царапнуло сознание Софьи, и она теперь не могла успокоиться. А любит ли он ее?

Она отбросила расческу и сжала виски ладонями. Хотелось ударить себя — за слабость, за глупость, за надежду.

И всё же…Когда он прикасался к ней, она таяла и чувствовала, что в этом не было фальши… Или.. была? Он играл с ней или… нет? Чему верить?

И если это всё ложь — то она слишком красива, слишком сладостна, чтобы от неё вот так отказываться.

Софья глубоко вдохнула, встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя: лицо бледное, глаза несчастные.

—Ну, довольно, - сказала она самой себе. – Хватит!

Она распустила волосы. Умылась ледяной водой и принялась одеваться. Пора приступать к исполнению обязанностей.

А в это время у себя в кабинете цесаревич ожидал графа Строганова. Александр стоял у окна, заложив руки за спину, глядя на летнюю зелень сквера. Было утро, но в голове — осадок от бессонной ночи. Разговор предстоял важный, и Александр, несмотря на внешнее спокойствие, был напряжён. С одной стороны, ставя себя на место сестры и вспоминая собственное супружество, цесаревич очень хорошо понимаю Ольгу. Но с другой стороны… он не мог не думать о том, что скажет отец, если обо всё узнает. Точнее, когда обо всё узнает. А в том, что император всё узнает рано или поздно, Александр не сомневался. И, скорее всего, Александру самому придется всё рассказать отцу. Но потом, после… венчания сестры. Ох, как сложно было о таком думать…

Когда Григорий Александрович Строганов вошёл, цесаревич повернулся к нему. Строганов поклонился хозяину кабинета.

— Ваше высочество.

Александр кивнул, жестом предложил сесть и сам пустился в кресло.

— Благодарю вас, что пришли.

— Я в любое время к вашим услугам, — ответил Григорий.

Наступила пауза. Александр внимательно изучал его лицо: благородное, сдержанное, чуть усталое. Неизбалованное жизнью. Строганов был старше Ольги и, разумеется, во многих вопросах опытнее. Что же, то неплохо.

— Вы знаете, почему я вас пригласил?

— Предполагаю, — спокойно ответил Строганов.

— Ольга мне всё рассказала. Рассказала о том, что было между вами и о своих упованиях на ваши отношения. На ваш… брак, - Александр чуть ослабил ворот, у него было ощущение, что тот душит его. Мне нужно быть уверенным, что она в безопасности рядом с вами.

— Это справедливо, — кивнул Григорий. — И, поверьте, я бы сам поступил точно так же, будь я на вашем месте.

Александр вздохнул и нахмурился.

— Ольга идёт туда, куда хочет. Это, я полагаю, ваша заслуга.

— Нет, — мягко возразил Строганов. — Это её природа. Просто Ольга Александровна перестала себя сдерживать.

Александр посмотрел прямо в глаза.

— Вы её любите?

— Да, — твердо ответил граф.

— Вы понимаете, что если император обо всём узнает… Не если, когда он обо всём узнает, всё может окончиться весьма плачевно? И, в первую очередь, для вас?

—Вполне.

—Ольга тоже может пострадать.

—Я постараюсь этого не допустить.

—Как? – усмехнулся Александр.

—Я сделаю всё, что от меня зависит.

—Да уж… Но теперь вы должны пожениться… - цесаревич задумался.

Наступила тишина. Наконец, цесаревич кивнул каким-то своим мыслям.

—Хорошо, Григорий Александрович. Я стану свидетелем на вашем венчании. Тянуть не будем. Скажем, через неделю.

—Я согласен на любые ваши условия, но Ольга…

—Ну, уж ей тоже со всем придется согласиться! – нахмурился Александр. – Теперь не время капризничать.

Строганов слегка улыбнулся.

—Я с вами согласен. Предлагаю устроить венчание в домовой церкви Строгановского дворца. Так мы сможем сохранить тайну.

—А священник?

—Наш батюшка, отец Георгий. Я переговорю с ним и возьму с него слово молчать. Свидетели же…

—Я буду свидетелем, - сказал цесаревич.

—Благодарю вас, - склонил голову Строганов.

—И я сам поговорю с Ольгой, - объявил цесаревич.

Строганов встал. Поклонился — коротко, по-военному.

— Я не подведу. Ни её. Ни вас.

Александр тоже поднялся. Протянул руку. Григорий пожал её крепко.

— Берегите её, — сказал Александр. — И себя тоже.

— Благодарю вас, Ваше Высочество.

Цесаревич проводил его до двери. Когда Строганов исчез за порогом, Александр ещё долго стоял на месте, глядя в пустой проём.

—Иногда, чтобы кого-то спасти, нужно отпустить его в огонь, - пробормотал он. – Но с тем, кто не даст ему, то есть ей, сгореть. Ну, Ольга…

Дверь только успела закрыться за Григорием Строгановым, как раздался торопливый стук. Александр не обернулся — знал, кто это.

— Входи, Оля, — бросил он, подходя к окну.

Царевна Ольга вошла уверенно, хотя в движениях чувствовалось волнение. Губы чуть сжаты, глаза напряжённые.

— Ты звал меня?

— Да. Я только что беседовал с твоим возлюбленным, — обернулся Александр. — С графом Строгановым. Он — человек благоразумный, не бредит романами, как некоторые.

Ольга вспыхнула.

— Александр…

— Не перебивай. Слушай. Мы поступим так. Венчание — через неделю. В домовом храме Строгановского дворца, утром, скажем, в четверг. Я обо всём договорюсь. Всё будет... скромно, но достойно. Свидетелем буду сам, - строго, почти сурово прибавил Александр. – Если есть еще кто-то, на кого бы ты могла надеяться…

Ольга растерянно моргнула.

—Софья Арцыбашева…

—Отлично. Надеюсь, она никому не проболтается.

— Но… Тайно? То есть… без приёма? Без бала?

— Да, без бала и без прочего цирка, — цесаревич скрестил руки на груди. — Это не свадьба для дипломатического альманаха. Это твой выбор. Ты сама выбрала любовь. Пожалуйста выбери любого из тех, кого сватает отец, и будет тебе и прием, и бал и всё, что хочешь.

Ольга насупилась.

— Я уже сделала свой выбор. Но… — она вдруг невольно улыбнулась, — как жаль, что всё так… не по-царски…

— По-царски — это в двадцать шесть лет стать вдовой баденского принца или прусского короля, которого до свадьбы видела только на портрете, — отрезал Александр. — Если ты этого не желаешь, то давай не будем жалеть о цветах и фанфарах.

Ольга подняла на брата глаза.

— Спасибо, Саша.

Тот хмуро кивнул.

—Знаешь, что я думаю?

—Что?

—Я думаю, как твоей жене повезло, вот что я думаю… Она любит и любима…

—Оля… - брат улыбнулся на такие слова сестры.

—Да… И она – будущая императрица. Вот ее дочерям не так повезет… как и нам с сестрами… - прибавила царевна.

—Ты что такое хочешь сказать? – Александр опять нахмурился.

—Да потому что чья семья лучше, чем наша? – воскликнула Ольга. – Кто может сравниться с русским императором и с русским царевичем? Нет для нас таких женихов!

Александр расхохотался.

—А, так вот о чем ты жалеешь.

—Да! Жалею! И еще, лучше быть в России женой графа… да что там графа, простого дворянина…

—Скажи еще, мещанина… - улыбнулся цесаревич.

—И скажу! Так вот, лучше быть мещанкой здесь, чем царицей где угодно! – твердо сказала Ольга. – Родина и семья, что может быть дороже? Не хочу покидать ни ту, и другую… - неожиданно тихо прибавила она.

—И не покинешь, дорогая, - брат протянул руки к сестре, и они горячо обнялись. – А я думал, ты любишь своего Строганова, - лукаво прибавил он.

—Люблю, как ты мог усомниться? – Ольга строго посмотрела на брата.

—Ну и ладно… Теперь иди. Наслаждайся мечтами о будущем… - цесаревич хмыкнул, - невеста…

— Я тебя люблю тоже.

— А я тебя терплю, — буркнул он, скрывая улыбку. — Пока что.

Когда Ольга вышла, Александр снова подошёл к окну. На лице его играла улыбка, он был совершенно счастлив.

Конспиративная квартира, Васильевский остров.

В этот раз в квартире Вадима их было четверо: сам хозяин, Дмитрий, Степан и Мария. План Инструктора был прост, им оставалось только договориться о том, кто в этом плане будет играть какую роль. Маршрут, по которому проедет цесаревич – известен. Дело за малым – выполнить всё, что необходимо.

— Значит так, — Степан поставил руки на стол, — цель прежняя. Мы бьём в сердце режима. Цесаревич.

— Наш враг, — сказал Дмитрий. — Красавчик… - он скривил губы, глядя на небольшой портрет будущей жертвы, который лежал тут же на столе, для вдохновения. – На его стороне все симпатии…

— Потому он и подлежит устранению, — тихо сказал Вадим, листая схему. – И хватит об этом говорить.

Мария молча смотрела на портрет Александра. Что за мысли крутились у нее в голове? О, ее товарищи бы сильно удивились, когда бы узнали, что именно она думает и почему жаждет смерти наследника. Вовсе не потому, что печётся о некоем всеобщем счастье, нет. Инструктор был абсолютно прав, ежели в ее дед был женат на ее бабке, ежели в ее отец носил фамилию Разумовский! Графы Разумовские! Она была бы графиня, была бы при дворе и, быть может, Александр был бы у ее ног. Да так и было бы! Она стала бы фрейлиной, как и ее кузины! Те, что родились от законного наследника! Так надо порушить всё, чтобы вернуть себе то, что принадлежит ей по праву! Вот зачем она – Мария Перова – была тут. А все эти болваны, что ее окружают…. Истинно болваны! Кроме, пожалуй, Вадима, тот внутренне силен, очень силен. Но это и хорошо, с ним она сможет приобщиться к власти при определенных обстоятельствах.

А между тем мужчины совещались меж собой. На столе перед ними лежало расписание маршрутов цесаревича. Каждое утро он выезжал на прогулку в Летний сад и ехал всегда одним и тем же путём. Кроме этого, были расписаны его планы на каждый день: встречи, визиты, мероприятия. Вадим разложил на столе карту.

—Вот тут, — Вадим указал пальцем. — Место идеально: узкий угол, он тут замедлится, охрана от него оторвется. Экипажу сложно проехать на этом повороте. Время: 18:40 или около того.

— А оружие? — спросил Андрей, тихо, с дрожью.

— Техномагический заряд, — кивнул Степан. — Разработан по схеме Гануса. Стабилен. Работает от удаленной активации: устройство будет встроено в тележку-фургон, якобы ремонтную, от городской службы. Мы обвешаем её эмблемами, подделаем документы.

— Есть риски, — сказал Вадим. — Заряд не мгновенного действия, несколько секунд должно пройти от момента активации. Если охранники что-то заметят — будет стрельба.

— Поэтому нужна отвлекающая группа, — вставила Мария. — Я могу взять на себя. В момент приближения к повороту мы устроим панику на тротуаре. Драка, визг, фальшивый обморок. Я прикинусь беременной, брошусь на тротуар… Охрана потеряет концентрацию.

—Не боишься? Можешь попасть под колеса, - сухо сказал Вадим.

—Не боюсь, - усмехнулась она.

—Кто приведёт машинку в действие? — спросил Дмитрий, облизнув пересохшие губы.

Вадим поднял голову:

— Я.

Мария резко обернулась:

— Что? Нет. Ты слишком…

— Только я, - Вадим был непреклонен.

— Это самоубийство, — буркнул Степан.

— Возможно, — просто сказал Вадим. — Но мы всегда знали, что наша жизнь – риск. Мы всегда в опасности. Но рискуем мы не ради себя, а ради страны.

—Вадим… - прошептала Мария.

В комнате воцарилось молчание.

Где-то в соседнем доме зазвонили колокольчики над дверью лавки.

Заговорщики дружно вздрогнули.

— Всё решено, — сказал Дмитрий. — Завтра выходим на финальную проверку.

— А теперь – расходимся, - сказал Вадим и через пару минут он уже остался один в своей квартире.

Дом погружался в сумерки. За окнами вечер дышал жаром, выдохшимся после дня, а в саду висела неподвижная тишина.

Лиза сидела у стола, перед ней лежали лист бумаги, чернильница, перо. Бумага оставалась почти чистой. Она хотела написать письмо родителям, но ничего не получалось. Что им написать еще она не знала. Да и правильно ли было опять им писать?

Она скомкала бумажный лист и украдкой посмотрела на Омегу. Тот сидел на веранде, в тени. Неподвижный, будто каменный. Она смотрела на него и чувствовала, как в груди нарастает странное, острое чувство — смесь влечения и боли, страха и желания. Она вспоминала, как он касался её плеча утром. Как глядел на неё, когда думал, что она не видит.

Это невозможно. Противоестественно. Непозволительно…

Но почему тогда сердцу так… больно?

Она поднялась, накинула шаль.

— Я пройдусь, не могу сидеть

Омега не обернулся, только сказал:

— Не ходите одна.

— Я быстро.

С этими словами Лиза выбежала из дома, прошлась по тропинке и вышла за калитку.

Крестовский остров она знала плохо, но примерно представляла, как пройти к воде. Ей именно этого и хотелось сейчас – побыть совсем одной, посмотреть на воду, успокоиться.

Улица была почти безлюдна. Дом их стоял в стороне от главной дороги, в тени сада. Лиза шагала по тропинке, слушая под ногами шорох сухого песка и щебня. Она глубоко задумалась, а потому не заметила, как за нею скользнула тень.

И вдруг — тень. Рывок, Лиза стала падать и почуяла, как на ее горле сомкнулись чьи-то руки.

Она вскрикнула, забилась, захрипела, но руки неумолимо сжимались на ее шее.

И тут — движение, удар…

Нападавший рухнул на землю и замер. Омега: беззвучный, точный, молниеносный оказался рядом и освободил ее от захвата. Как он оказался тут? Лиза почувствовала себя, как в коконе, под защитой его рук.

— Вы ранены?

— Нет… я… — голос Лизы дрожал. — Нет, кажется… Кто это был? Зачем?

Он коснулся её шеи — осторожно, взгляд скользнул по коже, по щеке.

— Пойдёмте, - сказал он.

—А… а этот?...

—Пойдемте, - настойчиво повторил он.

Омега быстро повлек Лизу за собой в сторону дома. Наконец, они вошли в калитку, остановились в саду.

—Почему вы оставили его там? Надо было…

—Что? Вызвать полицию? – улыбнулся он.

—Я… я не подумала, - пробормотала Лиза.

Омега смотрел на неё. Его лицо было близко. Слишком близко.

И она не выдержала, прижалась к нему.

— Ты… ты спас меня, - прошептала Лиза.

Сначала они просто стояли рядом, и Лиза обняла его, положила голову ему на грудь, он будто бы замер, а потом вдруг тоже обнял её, да крепко, прижав к себе и сам прижимаясь к ней, будто бы не было никого, кто был бы ему ближе. И это было так странно, ощущать его горячее, крепкое тело так рядом. Боже, да неужели это – андроид? Разве он не должен быть холодным? Разве стала бы машина так обнимать девушку? Или… или это Лиза выдавала желаемое за действительное? Как бы то ни было, но она поцеловала его. Быстро. Горячо. Сначала в щёку, а потом их губы соединились. И это было… Это было… Лизе-то не с чем было сравнивать, но ежели Омега – машина, то… У Лизы закружилась голова и только его руки поддерживали ее. Она шептала:

— Прости… Прости, прости…

— За что? – спросил он.

— Не знаю… ничего не знаю…

Лиза спрятала лицо на груди Омеги.

—Я, кажется, люблю тебя…

—Меня нельзя любить, - горячо прошептал он в ответ.

—Я знаю, но… разве сердцу можно приказать?

—Я же не человек, - произнес он с мукой в голосе.

—А мне всё равно… Мне всё равно! – воскликнула Лиза. – И пусть!

—Милая… - он погладил ее лицо, нежно провел пальцами по щекам, потом склонился и поцеловал. – Я знаю, я не умею этого, но, кажется, я тоже люблю тебя…

Лиза улыбнулась сквозь слёзы.

—Ты же не можешь…

—Не могу… но люблю…

Они крепко обнялись, прижались друг к другу и так и стояли, пока вдали не вскрикнула какая-то птица.

— Лиза, — сказал он. — Нам нужно уходить. Тот, кто напал на тебя, вернётся. С ним придут и другие.

—Хорошо, как скажешь, просто согласилась она. – Но куда?

—Придется опять вернуться на Васильевский.

—Да, идём…

Им потребовалось не более получаса, чтобы собраться. На улице окончательно стемнело, когда Лиза вышла на крыльцо, одетая в темное с платком на голове. Омега уже ждал ее.

— Готова? — спросил он тихо.

Лиза кивнула.

Они двинулись по тропинке между липами. Дом, в котором они провели несколько тихих дней, остался позади, словно сон, растаявший перед рассветом.

Они пересекли сад, вышли на боковую дорожку, где редко ездили экипажи. Вдали мерцал огонёк будки сторожа, но она была пуста.

За переулком — узкий тоннель, скрытый за решёткой. Омега легко отодвинул её.

— Здесь старый водосток. Он заброшен. Но выход ведёт прямо к Колтовской набережной.

— Откуда ты… — начала Лиза, но осеклась.

— Я просто знаю, — Омега посмотрел на неё. — Не могу сказать, откуда.

Лиза смело пошла за Омегой. Тот уверенно вел ее вперед. Они прошли по водостоку и оказались в подземелье.

Подземелье было прохладным и пахло влажной пылью. Вода шлёпала где-то в глубине, капли падали с потолка. Лиза ступала осторожно, юбка её цеплялась за каменные углы. Омега шёл впереди, касаясь стены рукой и уверенно держа путь.

— Сюда. Лестница.

Они поднялись и вышли во двор — глухой, старый, застроенный. Над ними шумел ветер с Невы.

— Сейчас спокойно идём на Обводную. Там я договорился о встрече.

— С кем?

— С тем, кто не задаёт лишних вопросов и поможет нам. С Ермолаевым, конечно…

Они свернули с Обводной и медленно пошли по улице, едва освещённой газовыми фонарями. Лиза куталась в тёмную шаль, шла рядом с Омегой, положив руку на его локоть. Он был спокоен — или делал вид, но она чувствовала напряжение в каждом его шаге, в каждом движении головы, в каждом взгляде. Поразительно, но в нем не было ни холодности, ни равнодушия. Лиза вдруг вспомнила, то в императорском поезде видела и других андроидов и ей вдруг показалось, что Омега как-то сильно отличался от них. Не только внешне, но и по манере держаться. Эх, как знать, сейчас не обманывает ли ее память?

Наконец, впереди показалась фигура. Ермолаев, Лиза тут же его узнала. При их приближении он кивнул.

— Быстро вы, — бросил он вместо приветствия.

— Мы ушли сразу, — ответил Омега.

— Мудро. И вовремя!

Ермолаев взглянул на Лизу. Его глаза смягчились.

—Ох, барышня, как же вам тяжко, наверное?... – Ермолаев перевел взгляд на Омегу. – Зря ты… зря…

Ермолаев, верно, хотел сказать, что Омега зря бежал, зря потащил за собой Лизу, но он не стал продолжать, только тяжко вздохнул и Лизе стало его жалко.

—Ничего не зря, - сказала она. – Мы с Омегой говорили об том и, знайте, я ни о чем не жалею.

—Молодость, - с улыбкой протянул Ермолаев. – Время прекрасных заблуждений…

—Мастер, - глухо сказал Омега. – Не надо…

—Мальчик мой, да разве же я не понимаю…. Впрочем…

Ермолаев провел рукой по лицу, ненадолго задумался, потом сказал:

—Спасти вас надо во что бы то ни стало. Так что возвращаемся на Васильевский, но не в мой дом. Там вас быстро найдут. Вас примут в доме моего старого друга.

—Кто он?

—Имя его тебе ничего не скажет.

— Ты ему доверяешь? — спросил Омега.

— Больше, чем себе. Он когда-то… был моим учителем. Или, если угодно, соратником. Там безопасно. О нём все забыли, хотя когда-то… Sic transit gloria mundi, - нежданно прибавил Ермолаев.

— И что мы скажем ему? — Лиза смотрела прямо в глаза.

— Ничего. Он не спросит. Он даст вам приют. А там… разберёмся. Деваться нам некуда.

Омега молчал. Он смотрел на Ермолаева с каким-то сосредоточенным вниманием, словно пытался угадать чего тот не договаривает.

— Пусть думают, что вы исчезли. Пусть рыщут, пусть сомневаются… - пробормотал мастер. – Пусть…

Ермолаев протянул Омеге бумажку:

—Вот адрес. Ступайте.

Омега коротко кивнул, взял Лизу за руку, и они пошли вперед.

А Ермолаев остался стоять под фонарём, чуть ссутулившись, сложив руки за спиной.

Когда шаги их затихли, он прошептал:

— Беги, мальчик. Беги, пока не поздно. Пока они не узнали твою тайну. И, Бог даст, ты спасёшься… И я с тобою…

Цесаревич и полковник Греве расположились в кабинете Александра. Они сидели в креслах и потягивали дорогой коньяк из пузатых бокалов. Александр был в прекрасном расположении духа и оттого принялся угощать гостя, а Греве наслаждался гостеприимством, вкусом марочного коньяка, смаковал каждый глоток и рассматривал янтарную жидкость, что плескалась в бокале.

—Что же, - начал цесаревич. – Каковы результаты, полковник?

— За обоими было установлено наблюдение, — ответил Греве. — По его результатам выяснилось, что Острожский покидает Академию по ночам. Встречается в основном с двумя людьми. Один из них — изгнанный мастер-техномаг, некто Боровский. Личность второго, как мы ни старались, установить не удалось. Сильнейший природный маг, - полковник развел руками. – Никогда такого не встречал. И даже не предполагал, что в нашем мире такие существуют.

—Так, — цесаревич весь подобрался. – Как такое возможно?

—Нет никаких зацепок. Ни имени, ни прозвища, ни, тем более, лица… Ничего. У меня есть подозрение, что этот маг считал наших агентов, - хмуро придавил полковник.

—А Ермолаев?

— А Ермолаев, — продолжал Греве, — не появляется в Академии уже с неделю. Прошлой ночью куда-то выходил, но сумел уйти от слежки. С Острожским отношения не поддерживает, хотя работу над андроидами они вели совместную. Однако, после окончания проекта будто бы поссорились. По крайней мере, такой слух ходит по Академии.

Александр откинулся в кресле, помолчал, потом сказал:

— Что-то здесь… не сходится…

Александр встал, прошёлся по кабинету, сделав Греве знак рукой, чтобы тот сидел.

— Я начинаю думать, что весь этот проект, вся эта история с андроидами — ширма. Но что за ней скрывается?

Он остановился у окна, глядя на городские огни.

— Не беглый Омега — загадка, хотя и он тоже. Загадка — Острожский и Ермолаев. Фанатик и гений… Я вот что дума, Греве. Ежели б Омега был просто андроид, управляемый создателями, зачем бы он стал скрываться? Он бы направился к хозяину, разве нет?

—Это если ему не дали другой программы, - осторожно заметил Греве

—Так-то оно так… А девушка? Фрейлина Воронцова? Ее искали? Нету среди покойников?

—Искали, первым делом начали искать. Нет ее, как сквозь землю провалилась. Я все покойницкие обшарил, всех утопленниц, - Греве поморщился, - ревизовал.

—Стало быть, жива? И с андроидом?

—Похоже на то. Либо… Либо ее где-то держат…

—Ну, допустим, ее где-то держат, это-то хоть понятно. Хотя зачем? Проще убить, чем прятать…

Слова Александра были жестокие, но верные, Греве согласно кивал головой, слушая его.

—Задачу она свою выполнила, андроида выпустила. Зачем она еще нужна? – продолжил цесаревич.

—Вы правы, Ваше Высочество…

—Прошу, зовите меня по имени и отчеству, когда мы наедине, - поморщился цесаревич.

—Благодарю вас, Александр Александрович, - улыбнулся Греве.

—Итак, девушка никому не нужна.

—А если она с андроидом до сих пор? – спросил полковник.

—А зачем? Зачем она ему? Был бы он мужчина, было бы понятно. Но он – машина. Зачем ему держать при себе девицу?

—Из чувства благодарности, быть может?

—Чувства? У андроида есть чувства? У машины?

Мужчины посмотрели друг на друга.

—А коли так? Коли есть? – спросил Греве.

—А тогда машина ли он? – ответил вопросом на вопрос Александр. – И, к слову, изначально он и внешне не был похож на остальных.

—Но к чему кому-то подставлять живого человека под видом автоматона?

—А чтобы он мог проникнуть в императорский дворец, например.

—Но зачем? Андроида, которые совершили взрыв поезда, четко выполнили поставленную перед ними задачу. Для этого вовсе не нужны живые люди, машины действуют в таких случаях даже лучше, - сказал Греве.

—Вы совсем меня запутали, полковник, - цесаревич потер лоб рукой. – Давайте пока думать, что Омега – андроид. Так проще. А девица с ним… с ним… для того, чтобы… не знаю… для маскировки. Мужчина и женщина, что может быть обыкновеннее?

—Допустим, - согласился Греве.

—Так… Кто бы Омега ни был, не он наш враг, а его создатели. Если он машина, конечно.

—Даже если он человек, который умело притворяется машиной, враги те, кто его подослал, - строго сказал полковник.

—Согласен… Продолжайте наблюдение за Острожским, Ермолаевым и попробуйте все-таки выяснить, что тот незнакомец-маг. Да, и Боровского из виду не упускайте, мало ли.

—Так точно, Александр Александрович!

Собеседники допили коньяк и Греве откланялся. А цесаревич остался думать. Все-таки, дело было очень странное. И что, если Омега – не машина? Что, если он все-таки человек? Бедная фрейлина Воронцова, мелькнула мысль. Ее репутация погублена окончательно и бесповоротно. Впрочем, ему до этого дела быть не должно. А вот жена, должно быть, расстроится.

Глава 14

Лиза и Омега вновь вернулись на Васильевский. Только на этот раз дом был другим и стоял он, к великому огорчению Лизы, на краю кладбища и окнами прямо выходил на могильные кресты. Но деваться им было некуда. Хозяин дома был нелюбезный молчаливый старик, который представился как Афанасий Петрович.

— Великолепно, — буркнула Лиза, отдёргивая занавеску. — Какой живописный вид… Могилы. Очень ободряюще…

— Нам нужно было место, — Омега пожал плечами. – Чем это хуже других?

— Я не против места, — Лиза уселась в кресло. — Просто страшновато спать рядом с кладбищем… Ты опять молчишь, - прибавила она, посмотрев на Омегу.

— Думаю, — коротко ответил он.

— Ну, думай вслух. Мне страшно, когда ты молчишь, - поежилась она.

—Не бойся... Мы со всем разберемся и долго тут не задержимся…

Лиза наклонилась вперёд, прищурилась.

—Уверен?

—Уверен…

—Ответ в мужском духе, - неожиданно ответила Лиза. – Ты не знаешь, кто ты, но ты уверен, что всё контролируешь.

— Я ничего не контролирую, — он чуть усмехнулся. — Особенно с тех пор, как встретил тебя.

Лиза покраснела, но фыркнула:

— Значит, я дезориентирующий фактор.

—Именно так.

—Ужасно…

—Лиза, послушай, - Омега внимательно посмотрел на нее. – Ты совершенно права!

—Но я вовсе не… - начала было она.

—Нет, выслушай меня, - Омега подошел к ней. – Я должен уйти.

—Что? Уйти? Куда? И бросить меня тут одну? – нелогично воскликнула Лиза, вскочив с кресла и схватив Омегу за руки. – Я тут не останусь! Ни за что!

—Милая, ну успокойся, - Омега чуть улыбнулся и погладил ее по щеке.

От этой нехитрой ласки Лиза замерла и уставилась ему в глаза.

—Я не могу жить с мыслью, что ты прячешься тут из-за меня.

— Я не прячусь. Я живу. С тобой. И знаешь что? Я вполне счастлива!

Он некоторое время помолчал, потом сказал:

— Прости.

— За что на этот раз? – вспыхнула Лиза.

—Ты ведь даже не понимаешь, в какое положение я тебя поставил. Будь проклята моя слабость! – воскликнул он вдруг, отвернувшись от нее. – Но я не дам тебе испортить себе жизнь, - прибавил он глухо.

—Нет… нет… ты вовсе ничего не портишь. Это было моё решение…

—Ну, нет. Какой бы я ни был, но я мужчина и не должен перекладывать на женские плечи вину за собственные поступки.

—Я сама всё решила, я…

—Лиза! – Омега опять повернулся к ней, и она осеклась, поразившись тому, как сверкают его глаза, каким взволнованным выглядит его лицо. — Больше всего на свете я хочу остаться с тобой и ни о чем не думать, но я должен хотя бы… попробовать всё уладить. Мы не можем вечно скрываться. Мы не преступники. Я должен сам — не ты, не Ермолаев — я должен сам всё решить. Я отправлюсь во дворец, в Академию, я вернусь… Мой побег был глупостью, а брать тебя с собой было просто преступлением. Как я корю себя за это! Да и… сама подумай, что я за спутник для тебя? Это мне хорошо быть с тобой, а каково тебе?

—Мне тоже хорошо…

—Лиза… Подумай, кто ты и кто я?

Она отвернулась и пробормотала:

— Ты не вернёшься… Они убьют тебя.

— Вернусь.

— Обещаешь?

Он подошёл вплотную. Положил руки ей на плечи.

— Я постараюсь сделать для этого всё, - серьёзно сказал Омега.

Лиза потянулась к нему, прижалась и они принялись целоваться, взаимно поражаясь тому, что с ними происходит. Машина? Да какая машина! С машинами так не бывает!...

Потом, когда, наконец, они нашли силы оторваться друг от друга, Лиза прошептала:

Когда они отстранились, Лиза прошептала:

— Только одно. Обещай — без разрешения Ермолаева ты никуда не пойдёшь. Мы сначала поговорим с ним.

Он кивнул.

— Обещаю.

— Вот и хорошо, — сказала она, обнимая его. — А теперь садись. Я налью тебе чаю. И себе тоже… Пусть хоть немного, но будет… обыкновенно…

—Да, мне тоже безумно этого хочется, - грустно произнес он.

Доктор Семашин нынче вернулся домой не поздно. Больных было мало и все лёгкие, дежурства не было, а потому он пришел часа в четыре пополудни, спросил у кухарки чаю и сел на террасе, расположившись за столиком, на котором стоял самовар, чайник, сахарница с щипцами и колотым сахаром, две вазочки с вареньем (вишня и экзотический абрикос), запотевшая маслёнка, принесённая с ледника, и тарелка с бубликами, которые Алексей Евграфович очень уважал. Доктор даже не стал читать газету, так ему хотелось умиротворения. Ветерок колыхал ветви, из сада доносился медовый аромат согревшихся за день цветов, и чай с бубликами и вареньем был почти как в детстве в отцовском имении. Не хватало только маменьки и нянюшки, а так – всё то же. Мир и покой.

Однако покой недолго продолжался. Хлопнула калитка, послышались шаги и Семашин узрел пред собою мастера Ермолаева.

—Георгий Матвеевич? – Семашин поднялся и спустился с террасы навстречу гостю. – Какими судьбами? Сколько лет, сколько зим…

—Здравствуй, Алёша, - тяжело вздохнув, ответил гость.

—Чаю? Вид у вас уж больно усталый…

—Да какому же ему быть…

Гость и хозяин поднялись на террасу, Ермолаев тяжело уселся на стул, Алексей налил ему чаю. Мастер молча сидел некоторое время, смотрел куда-то вглубь себя. Потом произнёс:

— Ты знаешь, Алёша, о ком я пришёл говорить, — начал Ермолаев.

— Не совсем…

Доктор Семашин и впрямь терялся, и не понимал, почему старый мастер вдруг пришел к нему. Да, они были знакомы и тесно, но… С тех пор прошло много времени и после известных событий отношения между ними не то, чтобы разладились, а как-то сошли на нет.

—Вы простите меня, - начал Семашин, - я должен был навесить вас. Но после смерти Матвея как-то…

—Я всё понимаю, не извиняйся, - глухо ответил Ермолаев. – Ты молодой человек, тебе жить хочется, а не к старику ходить…

Доктор опустил голову и, чтобы скрыть смущение, отпил из чашки.

—Но вот что я должен тебе сказать, - продолжил Ермолаев. – Понимаешь… Я кое-что напутал, а поделиться мне и не с кем… Пожалуй, ты единственный, ведь ты доктор, ты ученый… Наука, которая диктует жертвы своим адептам, не чужда тебе. Ты должен меня понять… Да и человеческая боль тебе знакома… Алёша, я путано говорю, но ты уж попробуй меня понять… Ты был другом Матвея… А у меня кроме него, сам знаешь, никого не было… И смерть его… смерть моего единственного сына… она во многом подкосила меня…

Семашин внимательно слушал гостя и, признаться, в глубине души корил себя за невнимание к старику. Ведь с Матвеем – сыном мастера – они были когда-то друзьями. И гибель его, неожиданная, трагическая, в своё время сильно всколыхнула душу Семашина и именно это сподвигло его выбрать профессию врача.

Алексей вспомнил, что было им с Матвеем по шестнадцать лет, вспомнил и то злосчастное купанье, и болезнь… И лекаря, который не смог спасти Матвея. Вот теперь, коли бы попался ему, Семашину, такой пациент, он бы играючи его спас. А тот лекарь был простым коновалом. А Ермолаев, между тем, продолжал говорить.

—Я не смог его забыть, не смог… и совершил ошибку… понимаешь, Алёша?

—Но что вы сделали? – Семашин внимательно посмотрел на мастера. – Я никогда не поверю, что вы могли совершить что-то ужасное.

—И всё же… совесть моя нечиста…

Семашин и Ермолаев еще долго просидели на террасе, и доктор слушал грустную исповедь старика. Расстались они, обменявшись крепким рукопожатием и Алексей сказал Ермолаеву на прощание:

—Я всё сделаю, я обещаю. Вы можете на меня положиться.

—Спасибо, - ответил Ермолаев и медленно побрел прочь.

А Семашин вернулся в дом, схватился руками за голову и воскликнул:

—Ну как, как такое могло произойти? Что же теперь делать-то?

Во дворце было жарко, и цесаревна Александра лежала на кушетке. Чувствовала она себя уже хорошо, но порою на нее накатывала слабость, вот как сейчас и она отдыхала. При дворе было затишье: ни балы, ни иные мероприятия не проводились, все, что необходимо было делать, делала императрица. Цесаревну же не беспокоили, чему она и радовалась.

В этот день рядом с ней сидела фрейлина Шаховская с книгой в руках. Поначалу Шаховская читала цесаревне книгу, новый роман господина Толстого, но вскоре тяжеловесные рассуждения Александре прискучили, и она попросила Шаховскую остановиться. И теперь они молча сидели и слушали, как за окном перекликаются птицы.

—Слушала бы и слушала, - сказала Александра.

—Почти как в деревне, - задумчиво сказала Шаховская.

—Как у вас дома? – проницательно спросила цесаревна.

—Да… Бабушкин сад… Не могу забыть, так бы и поехала туда.

—Так за чем же дело стало?

—А как я вас брошу, Ваше Высочество?

—Спасибо, дорогая, - ответила с благодарностью цесаревна. —А что же с Лизой? Нет ли каких известий? – спросила она вдруг.

—Ничего, - тихо ответила Шаховская.

—Я волнуюсь за нее…

—Говорят, что полковник Греве по личному поручению цесаревича занимается этим делом, - сказала Шаховская.

—Вот как?... Когда их найдут, я буду хлопотать за нее, - серьезно сказала цесаревна.

—А за андроида? За этого Омегу? – вдруг спросила Шаховская. – Вот я думаю… Лиза рискнула всем, ради его спасения… Ради спасения бездушного существа… Почему?

—Знаете, я думаю, она лучше нас всех, вот почему, - цесаревна встретилась взглядом с фрейлиной. – Пожалеть другое живое существо можно, это объяснимо и очень по-человечески. Но пожалеть то, что заведомо души не имеет… Для этого надо иметь… огромное великодушие…

—Или огромную любовь и милосердие к любому созданию, - продолжила мысль Александры Шаховская.

—Я рада, что вы разделяете мое мнение, - цесаревна протянула Шаховской руку и дамы обменялись рукопожатием.

Сад при дворце начинал терять свежесть — в жаркий полдень розы вяли прямо на ветвях, чахли, и разогретый воздух дрожал над травой. Софья вышла одна — без зонта, без шляпки, будто бы намеренно забыв о жаре и обо всем.

Всё внутри неё сжималось. Утром при общем разговоре в гостиной одна из личных камер-фрейлин императрицы сообщила всем, что царевича Алексея сватают к датской принцессе, после этого Софья больше не могла сидеть спокойно. Ее хрупкое счастье разваливалось на куски. Конечно, это было ожидаемо, но она наделась… Она очень надеялась… И вот ее надежды рухнули под напором реальности.

Софья села на край мраморной скамьи у маленького фонтанчика, ее руки дрожали, и она опустила их в воду, чтобы немного унять дрожь и остыть.

— Софи, — раздалось вдруг за ее спиной.

Она вздрогнула. Обернулась. Царевич Алексей стоял перед ней и улыбался.

— Я искал тебя.

— А я тут, — коротко ответила она, поднимаясь.

— Послушай… Я… Ты, должно быть, слышала, что…

— Да, — перебила она. — Слышала. О датской принцессе. О блестящих перспективах и о твоем долге… Да, она счастливица, - с нежданным пылом продолжила Софья. – Стать женой русского принца, что может быть лучше! Тем более, для датской принцессы…

—Вот как? Ты и впрямь так думаешь? – рассмеялся Алексей.

—Ну, конечно. Максимум, на что она могла бы рассчитывать, это один из внуков королевы Виктории, но все принцы брачного возраста уже просватаны, кажется. Да, немецкие князья тоже в счёт, - Софья улыбнулась дрожащими губами.

—А еще шведский наследник.

—Шведский наследник тебе и в подмётки не годится.

—Но он – наследник!

—А ты – русский принц. Такой роскоши она не будет знать нигде… Как ее зовут?

—Ее зовут Луиза, Софи, - ответил Алексей, протянул руки и обнял девушку.

—Красивое имя… - она уперлась ладонями в его грудь, не позволяя Алексею прижать себя ближе.

Он нахмурился.

— Это не мой выбор. Это политика. Меня поставили перед фактом.

— А ты что? — голос Софьи дрогнул. — Покорно кивнул? Или робко попросил отложить?

Алексей молчал.

— Так я и думала, — прошептала она. – А как же то, что было между нами?

— Софи… я помню всё. Но ты знаешь, что я не свободен, - в голосе Алексей послышалось лёгкое раздражение, но оно быстро улеглось и у Софьи создалось впечатление, что с ней говорят как с маленькой упрямой девочкой, потребовавшей шоколаду вместо каши. Шоколад – каприз, а каша полезна для пищеварения.

—Я должен, я обязан, - говорил царевич. – Мой долг повиноваться императору, а твой – повиноваться мне. Я несвободен, ты знала это.

— Никто не свободен, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Но кто-то борется, а кто-то — идёт на поводу.

—Бог мой, я никак не думал, что ты это всё воспримешь именно так, - с досадой произнес царевич. – В конце концов, я же никуда не уезжаю. Женюсь я или нет, мы будем вместе. По крайне мере, я на это надеялся и рассчитывал.

—Как ты можешь, - пробормотала Софья. – Как ты можешь…

—Обычное дело, - ответил он. – Я царевич, у меня долг перед семьей, перед страной. Но на что рассчитывала ты? Не понимаю… Кроме того, я мужчина, для меня естественно любить многих…

—Что? – София пораженно отшатнулась от него. – Так я – только одна из многих?

—Ну, прости… - он недоуменно посмотрел на девушку. – Но не могла же ты думать, что…

Софья вскрикнула, закрыла руками лицо, а потом… потом бросилась бежать без оглядки. Ее жёг стыд, ужас охватил ее душу! Как она могла! Как! Как поверила! Как полюбила… такое!

Алексей, глядя ей вслед, только хмыкнул и пожал плечами.

Что же, быть может, оно и к лучшему. Пусть бежит. Спокойно насвистывая, он направился прочь из сада. Все-таки, тут было невыносимо жарко и душно, душно среди этих цветов, этих хрупких и удушающих созданий.

В комнате царевны Ольги царил лёгкий беспорядок: ящики комода были выдвинуты, на спинках кресел висели шёлковые юбки, а по кровати раскинулись корсажи и ленты.

— Это? Нет, слишком нарядно. В этом я на балу была… А это? Боже, да это на траур похоже, — говорила Ольга, перекладывая очередное платье.

Фрейлина Арцыбашева стояла у окна, молча теребя угол платочка.

— Может, розовое с серебром?.. Хотя нет... Или вот… — она достала из шкафа платье приглушённого, благородного травянисто-зелёного цвета. — Вот оно, кажется…

Она прижала ткань к себе, подошла к зеркалу.

— В нём… что-то есть. Не пышно, но элегантно. И мне, кажется, идёт к глазам. Как ты думаешь, Софья?

В ответ – молчание. Ольга повернулась.

— Софья? — Ольга увидела, что фрейлина отвела взгляд. — Да что с тобой такое?

Софья молчала, только щеки её налились румянцем, а затем — неожиданно — из глаз показались слезы, и она заплакала.

— Софья! Что случилось? – голос царевны был сух и строг, но чувствовалось, что это нарочитая сухость.

Софья всхлипнула, выдохнула и ответила.

— Это… царевич Алексей Александрович, — прошептала она. — Его высочество… Мы вчера говорили… Я… у него теперь невеста… А я… я одна из многих…

Ольга побледнела.

— Он так сказал?

— Да… Он сказал: «Ты ведь знала, на что шла». Мой брак ничего не меняет, ты будешь со мной… Но как же так? Как?

Ольга обняла Софью, прижала крепко, как сестру.

— Вот подлец, — прошептала она. — Прости, Софья. Мне стыдно. Он — мой брат, но… я не ожидала.

Софья долго плакала, потом, наконец, успокоилась. Некоторое время царевна и ее фрейлина молча сидели рядом, будто думали о чем-то, а потом Ольга сказала:

—Послушай… Я и в самых дерзких мечтах не могла предположить, что стану женой любимого человека.

Софья подняла глаза.

— Вам повезло, Ольга Александровна.

— Не знаю. Наверное, да. Но я это к тому говорю, что никогда нельзя терять надежды. А ты теперь успокойся и будешь моей свидетельницей на свадьбе. Будешь ведь?

Софья слабо кивнула, снова всхлипнула.

— Простите меня.

— За что? — усмехнулась Ольга. — За то, что ты живая и настоящая?

Она подхватила зелёное платье и вернулась к зеркалу.

— Всё решено. Венчаться я буду в этом. А ты, Софья, одень белое. Я так хочу.

Софья кивнула уже с лёгкой робкой улыбкой.

— Хорошо… Обязательно.

—Еще два дня и я стану его женой… - пробормотала Ольга. – Не верится…

А на конспиративной квартире на Васильевском острове Мария и Вадим выбирали дату.

—Инструктор предлагает через два дня, - сказал Вадим.

—Хорошо, сил уже нет тянуть, - ответила Мария.

Она поднялась, подошла к календарю на стене и медленно провела пальцем по датам.

—Четверг, это будет четверг, - сказала Мария.

Вадим повернулся к окну. За ним, в жарком свете питерского летнего дня, темнели крыши, хлопало бельё на верёвках, играли дети внизу во дворе.

Четверг. День акта возмездия. И ни Мария, ни Вадим не предполагали, что именно в этот четверг царевна Ольга венчается с графом Строгановым.

Глава 15

Небо над Васильевским островом заволокло облаками, и вечер как будто преждевременно сгустился. Омега стоял у калитки, напротив двери знакомого дома. В тишине шуршали листья, в окнах не было света, но он знал — Ермолаев там и ждёт его.

Он вспомнил Лизу: как она взяла его за руку, глядя в глаза, и сказала:

«Ты должен сначала поговорить с мастером. Пообещай мне ничего не предпринимать без совета с ним».

Омега постучал и дверь открылась почти сразу.

На пороге стоял Ермолаев.

Некоторое время они стояли молча, наконец мастер сказал:

— Здравствуй, мой мальчик. Хорошо, что ты пришёл. Я должен многое тебе рассказать. Наконец-то… - прибавил он, как будто давно ждал этого разговора.

Они вошли в дом. Тепло лампы разливалось по стенам, на которых висели старые чертежи и сухие травы. Комната была та же, что и прежде: склянки, инструменты, книги, запах металла и мёда.

Омега сел в кресло, не отводя взгляда от собеседника.

— Я слушаю, — тихо сказал он.

Мастер вздохнул, сел напротив.

— Я должен рассказать тебе одну история, - начал Ермолаев. – Возможно, я совершил страшную ошибку, но… Что сделано, то сделано… Так что слушай. Когда-то у меня был сын. Матвей. Единственный мой мальчик. Жена моя умерла много лет назад, и мы остались с ним вдвоем. В нем было моё будущее, по крайней мере, так я тогда думал… Я был большим эгоистом, знаешь ли! И вот как-то летом он с другом отправился купаться в залив. Был у него лучший друг – Алёша. И вот то купанье… Словом, Матвей мой заболел. Поначалу казалось, что ничего страшного, но… Это был дифтерит. Я понял это поздно, поздно позвал лекаря, но даже если б не опоздал… Одним словом, мне сказали, что у него было слабое сердце и он бы всё равно не выдержал. Матвей мой умер. Ему было шестнадцать лет. Его жизнь оборвалась, и моя закончилась. Я не хотел жить. Мне казалось, меня окружает глухая стена. Я не видел и не слышал ничего и никого… И вот на третий день, перед самыми похоронами, ко мне пришёл один человек. Кто он – я не скажу тебе. Скажу только, что это был очень сильный маг. Таких магов в империи у нас нет, только он один.

Ермолаев замолчал, сжал руки в кулаки, негромко застонал.

—Этот человек хотел мне добра, он хотел вернуть меня к жизни, и он пообещал… Он сказал, что сделает слепок души моего сына, что это еще возможно… А потом… технологии идут вперёд и кто знает… И он был прав, знаешь ли… А за это я поклялся служить этому человеку и слово своё сдержал.

Ермолаев встал, прошёлся по комнате и наконец-то взглянул на Омегу.

—Так вот, - продолжил он. — Прошли годы. Потом был этот эксперимент Острожского и наших техномагов. Они научились создавать тела. Не куклы, не машины, настоящие тела, только без души. Все-таки, душу в человека вдыхает Создатель. В эти тела поместили программы, так появились первые андроиды. Это был запрещённый эксперимент. Церковь объявила это ересью. Но Академия молчала и продолжала экспериментировать… И тогда я подумал, а что, если вместо программы в это тело поместить душу? И я сделал это. Я взял слепок души Матвея. И вложил его в это тело.

Ермолаев повернулся, встал перед Омегой.

— И ты… появился.

Омега медленно поднял голову. Глаза его горели.

— Значит… я не программа? Я – человек?

— Нет.

— Но как? Как? – Омега вскочил на ноги и, кажется, Ермолаев был первым, кто видел его таким возбужденным. – Кто я?

—Твоё тело — живое тело. Каждая клетка в нем живая. Сердце. Кровь. Кости. Ты не отличим от человека. И в тебе живет душа, не программа.

— Но почему я ничего не помню? Какие-то неясные тени, ощущения, но нет памяти?

— Потому что слепок — это тень души. Я не знал, пробудится ли она. Не надеялся на это.

— Она… она пробудилась? – спросил Омега.

Ермолаев кивнул.

—Уверен в этом. При встрече с Лизой. Случился как бы… резонанс. Кажется, это любовь всему виной… Ты полюбил ее, она – тебя. Она многим для теб пожертвовала и вот ты проснулся.

— Проснулся… - Омега подошел к окну, некоторое время молча, а потом спросил. – Так кто я? Машина?.. Или…

— Я не знаю, — честно сказал Ермолаев. — На этот вопрос можешь ответить только ты сам. Формально, физиологически ты – человек. Только немного улучшенная копия, без изъянов. Твое тело абсолютно человеческое. Притом из всех андроидов ты единственный, что является именно человеком по всем параметрам. Ты – вершина эксперимента техномагов.

Омега шагнул к окну. За стеклом было темно, как в глухом колодце.

— Моя душа — не моя. Моё тело — создано техномагами…

— Кто ты – тебе решать, — сказал Ермолаев. – А для меня ты мой сын…

Омега вздрогнул обернулся.

—Сын?

—Да, сын, - твердо ответил Ермолаев.

Омега слабо улыбнулся.

— А если я поверю и решу, что я человек?

— Тогда ты станешь им.

—А церковь?

Ермолаев пожал плечами.

—Не знаю.

Они долго молчали.

Потом Омега тихо сказал:

— Тогда… я должен бороться. За себя. За неё.

— И за то, кем ты хочешь быть, — добавил Ермолаев. — Ты – свободен. Я вырастил сына, - прошептал мастер.

Домовая церковь Строгановского дворца пряталась за тяжёлой бархатной портьерой, ведущей в небольшой зал с куполом, расписанным выцветшими звёздами. Здесь не было иконостаса в золоте, не было хоров, не было придворного великолепия. Но был настоящий, подлинный уют намоленного места.

Ольга стояла у алтаря в выбранном ею платье, волосы ее были уложены скромно, по-домашнему и покрыты белой вуалью. Рядом с ней стоял жених, граф Григорий Строганов, в мундире, с перевязью через плечо.

Свидетелями на этом венчании были фрейлина Арцыбашева и цесаревич Александр, который стоял и строго, сосредоточенно глядел на жениха и невесту.

Маленький старенький священник начал венчание. Молодые с венцами на голове крепко держали друг друга за руку, горели свечи…

— Не ради титулов, не ради династии, — думала Ольга. — А ради нас.

Когда они надели друг другу кольца, и священник провозгласил:

«И будет двое — плоть едина…» царевна чуть не заплакала. Впрочем, теперь она не царевна, теперь она просто графиня Строганова.

Григорий склонился к ней, прошептал:

— Мы теперь вместе. До конца.

Она кивнула:

— До конца.

Софья вытерла глаза платочком. Александр молча смотрел на сестру — в его взгляде читалась тревога. Он знал, что скоро о свадьбе узнает отец. И тогда…

Впрочем, снявши голову, по волосам не плачут…

После венчания церковь опустела. Свечи догорали. Григорий ненадолго вышел — распорядиться, чтобы слуги приготовили комнаты. Софья, опустив глаза, вышла, оставив брата и сестру наедине.

Ольга сидела на скамье у стены. Александр стоял перед ней, небрежно заложив руки за спину.

— Ну что, — наконец сказал он. — Ты сделала это.

Ольга подняла глаза.

— Сделала.

— Без барабанов, без арки из живых цветов, без гимна и троекратного «ура».

— И без дворцовых сплетен и подглядываний в замочную скважину, — чуть усмехнулась она.

—Ты счастлива?

—Абсолютно.

—Но ты должна будешь сегодня вернуться во дворец, ты понимаешь? Пока это всё секрет.

—Конечно, я всё понимаю, - возмущенно ответила Ольга.

—Нужно поговорить с отцом… - тихо сказал Александр и Ольга присмирела.

Брат сел с Ольгой рядом. Несколько мгновений они молчали.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я всё ещё не понимаю, как ты смогла. Отказаться от всего… ради него.

—А от чего я отказалась? От гипотетического царствующего венца? От каких-то почестей?

—Ну, все-таки, положение супруги правящего короля, герцога, князя… И положение просто графини…

— А ты бы не отказался ради Александры?

Он повернул голову, как-то криво улыбнулся и ответил:

— Туше…

— Александр, я… я просто… решила, что моя жизнь — она моя. Понимаешь?

—Эгоистка…

—Да, эгоистка.

—А как же Елена? Анна? Как быть им?

—Им самим решать…

Александр накрыл ладонь Ольги своей ладонью.

— Я буду рядом. Когда всё откроется — я скажу, что всё знал и что венчание было одобрено мною.

— Ты готов принять удар на себя?

Цесаревич усмехнулся.

— А кто, если не я?

Она крепко сжала рукой его пальцы.

— Спасибо, братец.

— Не за что, — ответил он. — Только… будь счастлива. Раз уж решила — иди до конца. Не оборачивайся.

Ольга кивнула.

— Не обернусь.

— Ты сам мне скажешь? Или я прочту об этом в утренней газете?

Голос императора резанул, как удар хлыста.

Александр стоял перед отцом в его кабинете. Император сидел за столом и внимательно глядел на сына.

Цесаревич вернулся во дворец с четверть часа назад и тут же получил приказание явиться к императору.

— Я скажу, — ответил Александр, не опуская глаз. —Ольга обвенчалась с Григорием Александровичем Строгановым.

— Так…

—Я был свидетелем.

— Ты благословил этот союз, я верно понял?

— Я согласился, — твёрдо сказал Александр. — Она моя сестра. И я знаю, что он — человек чести.

—Да, он дворянин и человек чести. А она – дочь императора.

—Она – живой человек и она любит его.

— Ты слышишь, что говоришь? — резко сказал император. — Это ты, наследник престола, ставишь чувства выше долга? Опасное заблуждение, сын…

— Отец… — голос Александра дрогнул. — Я женат на той, кого люблю. И счастлив. Почему я должен отказывать сестре в том же?

—Потому что тебе повезло в браке, да и то. Сегодня любовь есть, завтра ее не будет.

—Но вы с матушкой…

—Мы с матушкой… на нас не смотри. Вспомни деда своего. Уж как любил он супругу, а всё после восьми детей её оставил и увлёкся институткой. Бедная матушка, - император помрачнел. – Какой красавицей она была и как быстро угасла… Вспомни моего деда, своего прадеда. И тоже, в юности любовь была, а потом что? А уж про твоего прапрадеда императора Павла я вообще вспоминать не хочу. При нём, друг мой, и ты и сестрица твоя и пикнуть бы не посмели о любви. Вон, царевну Александру Павловну отдали за венгерского палатина, а через год ее не стало. Уморили австрияки русскую царевну.

—Так зачем же повторять такое? – осторожно сказал цесаревич. – И времена нынче иные.

—Иные – не иные, а долг перед тобой, как перед наследником, есть. И перед сестрами твоими тоже. Что такое венценосные браки? Политика и дипломатия. Сам должен понимать. Вспомни себя, к слову. Как ты влюблен был в принцессу Гессенскую? Но всё ж не стал со мною спорить, женился на Баденской принцессе и, кажется, не жалеешь.

—Мне повезло, - хмуро ответил цесаревич.

О, он прекрасно помнил Алису и всё, что с нею было связано. Помнил, как бредил ею! Как умолял отца согласиться на их брак! Император же был непреклонен. Александру тогда казалось, что его сердце разорвется. Впрочем, сколько ему было? Восемнадцать? А ей – четырнадцать? Он тогда объяснил Алисе, что император против их союза и порвал с нею отношения. До сих пор перед ним стояло ее заплаканное лицо. Через год ее выдали замуж за одного из кузенов – герцога Кларенса, наследника британского престола. Он же по прошествии четырех лет женился на Александре принцессе Баденской. Всё то время он и думать о браке не хотел, отказывался. Но потом... поехал в Баден и встретил там Луизу, младшую дочь Баденского герцога. Не весьма крепкого здоровья, семейный последыш, но она сумела проникнуть в его душу и сердце. Император дал согласие на брак, и они обвенчались. Алиса окончательно осталась в прошлом.

—Да, а могло не повезти, - между тем, произнес император. – Кстати, Алиса Гессенская родила уж мальчика, и ребенок болен гемофилией. Как я и говорил тебе, брать ее жены было дурной затеей. А женился бы на ней ты – был бы у тебя больной наследник.

Александр нахмурился. Отец бил по больному, сам того не желая. И тут царапнуло: Алиса родила больного наследника, а его жена ребенка потеряла.

—Александра потеряла ребенка, - сказал вдруг цесаревич.

—В том нет ее вины, - разумно ответил император. – Она другого родит. А герцогиня Кларенс будет рожать только больных. Впрочем, теперь уж, это не наше дело, слава Богу!

—Отец…

—Сын! Я хочу, чтобы ты понял. Долг превыше всего. Для правителя не может быть иных соображений, кроме соображений долга. Что же касается Ольги. Ты, верно, удивился, что я всё знал? – при этих словах император позволил себе слегка улыбнуться.

—Признаться, да, - ответил Александр.

—Я мог бы помещать этому браку, но не стал этого делать, - сказал император. – Все-таки… я люблю вас, своих детей. Есть вещи, которые невозможно позволить даже любимым детям, но брак Ольги… Что же, это не самое страшное, что могло с нею произойти. Пусть будет счастлива. Но дворец ей придется покинуть, надеюсь, она это понимает. Кроме того, Елена заверила меня, что не планирует идти дорогой сестры, а хочет выйти замуж с пользой для Отечества. Меня это несколько примиряет с поступком Ольги. А Анна и вовсе объявила, что намерена стать королевой и не менее, - тут лицо императора прорезала гордая улыбка. – Хотя, признаюсь тебе честно, - Александр Николаевич понизил голос, - ежели б и Елена запросила брака по любви и просила б остаться в России, я б и ей позволил. И Анне тоже. Позволил, заметь! Ольге следовало говорить со мною, - тут его голос стал строже. – Давно уж пора понять, что тайны от меня иметь сложно и не нужно.

—Да, батюшка, - цесаревич с облегчением улыбнулся.

—А теперь ступай и подумай о моих словах. Я все-таки сержусь на тебя, - строго сказал император.

—Простите, батюшка, - цесаревич поклонился. – Мне искренне жаль.

—Ну вот то-то… ступай…

Воздух в Летнем саду был густой, липкий. Розы ещё цвели, но листья уже падали с лип, шелестя под ногами. Всё-таки жаркое лето было, листва пожухла, хотя еще и середина лета. Цесаревич решил пройтись в одиночестве. Летний сад был любимым местом для его прогулок. Он остановился у мраморной скамьи. Сел. Вдохнул. Закрыл глаза.

Как славно всё разрешилось. Отец… как он любит их… Александр глубоко вздохнул. Он сейчас был полностью счастлив. Следовало написать письмо сестре, потом поговорить с женой. Вероятно, будет устроен бал и брак Ольги и Строганова будет предан широкой огласке и отпразднован.

Александр улыбнулся и вдруг увидел, как по дорожке к нему идет… Омега. Вот это да! Цесаревич вскочил и быстро пошел вперед.

—Омега!

Андроид остановился, посмотрел на цесаревича, поклонился.

—Ваше Высочество…

Александр поднял руку и потер висок: что за странность. Ох уж эти изобретения Острожского! Ведь вот перед ним человек, просто человек. И держится, и выражение лица, и глаза – всё обыкновенное, ничего фальшивого, заученного… Тонкий свет пробивался сквозь листву, отбрасывая пятна на дорожки и на лица гуляющих. И на лицо Омеги падала кружевная тень и оттого он был таким обыкновенным…

—Омега, куда ты идешь? – спросил цесаревич.

—Во дворец, Ваше Высочество. Пора покончить с этим бегством, - спокойно ответил тот.

—Вот как…

Александр обернулся и увидел, что пара жандармов в конце дорожки смотрят на них.

—Вы можете позвать охрану, - сказал Омега, - если опасаетесь.

—Нет, я ничего не боюсь, — ответил цесаревич.

—Тогда позвольте мне сопроводить вас.

Александр согласно кивнул головой, и они пошли рука об руку.

—Как хорошо пахнет, - сказал вдруг Омега. – Цветами и травой.

—Да, - согласился цесаревич.

Через некоторое время они вышли к воротам сада, вот уж перед ними открылась улица, по которой шли люди, катили экипажи.

Какая-то женщина, просто одетая и видно, что беременная, шла им навстречу. Она с трудом ковыляла и казалось, что ей дурно.

Немного поодаль у скамейки стоял молодой человек, засунув руки в карманы лёгкого пальто. Еще один неподалеку от него. А навстречу едет какой-то закрытый экипаж, старый, с впряженной в него лошадью.

Омега остановился и придержал цесаревича рукой.

—Что такое? – спросил Александр.

—Не торопитесь, Ваше Высочество. Стойте тут, - ответил Омега.

Он почувствовал какой-то сдвиг во времени и в пространстве, будто ритм жизни изменился. Сгустился воздух, движения прохожих замедлились. Молодой человек в пальто поднял голову, по его виску стекала капля пота. Беременная остановилась и будто бы начала падать прямо перед ними, но так медленно, будто завязла в каком-то киселе, губы ее шевелились, словно она что-то считала: раз, два... Копыта лошади грохотали по мостовой.

В следующее мгновение всё произошло одновременно:

— Три, — сказала женщина.

Человек в пальто дёрнулся.

Лошадь заржала и встала на дыбы.

Омега еле уловимым движением прыгнул вперед, закрывая собой царевича.

ВЗРЫВ.

Вспышка света и грохот — словно небеса разломились. Земля содрогнулась. Крики, визг женщин.

Жандармы упали.

Двое парней побежали вперёд — но второй взрывной заряд, сдетонировавший в сумке одного из них, разнёс парней в клочья. Беременная упала на тротуар и закричала — не то от боли, не то от ужаса.

Цесаревич, слегка оглушенный, пошевелился под навалившимся над ним телом.

—Омега… Омега… - прохрипел он.

Подбежавшие жандармы подняли Омегу, положили его ничком на тротуар.

—Ваше Высочество! Ваше Высочество! Вы живы?

Александр, чуть пошатываясь, приподнялся, ощупал себя: ничего, ни одной раны. Только слегка оглушило. Он склонился к Омеге. На спине его кровоточила рана и он был без сознания.

—Срочно, надо лекаря… - прошептал цесаревич.

—Вам дурно?

—Не мне… ему…

Люди сбежались. Кто-то кричал. Кто-то снимал пальто, кто-то пытался помочь.

— Это нападение! — кричал кто-то.

— Революционеры! Убивают наследника!

Жандармы оцепили место происшествия, кто-то попытался увести цесаревича, но тот прокричал:

—Лекаря! Скорее!

Он сидел на тротуаре рядом с Омегой. Тот в себя не приходил.

Наконец, появился Греве. Он спешился рядом с цесаревичем.

—Ваше Высочество…

Александр поднял на него глаза.

—Омега спас меня, ему нужен лекарь. Срочно!

—Ваше Высочество, он же машина.

Цесаревич поднял руку, поднес окровавленные пальцы к носу Греве.

—Видите кровь?

—Вы ранены, Ваше Высочество? – с сочувствием спросил Греве.

—Это его кровь, это кровь машины, - сказал Александр. – У машин бывает кровь?

—Нет, - растерянно покачал головой Греве. – Кажется, не бывает…

—Лекаря и срочно. Он спас мне жизнь. И экипаж во дворец. Его надо отвезти во дворец.

Цесаревич был сосредоточен только на Омеге и выпустил из виду, что это было покушение, что покушались на него. Греве же отдавал приказания. Необходимо было отвезти в мертвецкую погибших. Оказать помощь раненым. Арестовать виновных. Беременная и молодой человек в пальто были помещены в полицейскую карету.

—Перова и Журавель, так-так… - Греве показывал поразительную осведомленность. – Ну, наконец-то мы познакомимся поближе…

—Да пошёл ты, - выплюнула Мария.

—Как грубо, - усмехнулся Греве. – Недопустимо для дамы из общества.

—Не смейте оскорблять меня! – выкрикнула Мария.

—А то что? – осведомился Греве. – Обоих в контрразведку, - приказал Греве. – Покушение на наследника.

Контрразведка, не жандармское управление. Мария прикусила губу, Вадим спрятал лицо в ладонях. Впрочем, оно того стоило, кажется…

—Стоило ли оно того? – услышал Вадим слова Греве и поднял голову.

Цесаревич – живой и не раненый стоял на тротуаре.

Всё было напрасно. Враг жив. Они арестованы. Степан и Дмитрий убиты, их окровавленные тела Вадим видел, когда его вели к карете. Но остался еще Инструктор. Он найдёт новых людей, их дело будет жить. Мария тоже увидела цесаревича. Она ахнула и заплакала от разочарования.

—Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо, - пробормотал Вадим.

—Хочу вас огорчить, - губы Греве, услышавшего слова Вадима, растянулись в улыбке, - сделать вам ваше дело не удастся.

—Удастся! Удастся! – не удержался Вадим, оскалился, кинулся было на Греве, но жандармы укротили его порыв.

—Не удастся. Потому что вами управляет тот, кто вовсе не желает гибели династии, - спокойно сказал Греве.

—Но… как? Как вы можете такое говорить? Как вы можете это знать? – закричал Вадим. – Это неправда!…

—Я не даром ем свой хлеб, мальчик, - ответил Греве. – Скоро ты сам обо всём узнаешь.

Глава 16

Свет в комнате был мягким, рассеянным. Он лился откуда-то сбоку — из-за тяжёлых штор, не до конца задвинутых.

Омега открыл глаза.

Сначала он ничего не понял. Незнакомое место… Он лежал в постели, как будто бы болел, но боли почти не ощущал. Воспоминания потихоньку возвращались к нему. Летний сад, цесаревич, взрыв… Омега попытался приподняться, и вот тут острая боль в груди проявила себя. Он со стоном опустился на подушку.

— Не надо, — раздался рядом тихий голос. — Вам нельзя вставать, лежите.

Омега повернул голову. Рядом сидел молодой человек и сосредоточенно держал его за руку.

—Я доктор Семашин, - представился он. – Вы в Зимнем дворце, о вашем здоровье все беспокоятся, потому что вы спасли цесаревича. Ну, а меня позвали по рекомендации профессора Лимонникова.

—Для андроида? – спросил Омега.

Доктор хмыкнул, немного помолчал потом ответил:

—Ну, мы же с вами знаем, что это не совсем так… верно?

Омега закрыл глаза. Несколько секунд просто дышал. Потом снова открыл.

— Значит, если я здесь… и если меня лечит доктор… значит…

— Значит, вы чуть не истекли кровью, — спокойно ответил Семашин. — Но выжили. Я успел вовремя. А теперь – отдыхать. Сон лучшее лекарство.

Семашин встал и с улыбкой посмотрел на своего пациента.

—Доктор, я…

—После поговорим, теперь надо спать.

Семашин положил руку Омеге на лоб и тот почувствовал, как блаженная нега охватывает его, тело расслабляется…

—Отдыхайте. Я вернусь, и мы еще обо всем поговорим…

Доктор прислушался к мерному дыханию своего необычного пациента, а после тихо покинул комнату.

В покоях цесаревича Александра было тихо, почти тихо. Точнее сказать, буря только что угасла. Ставни прикрыты, шторы спущены наполовину. На низком столике — графин с водой, стопка полотенец, открытая коробка с бинтами.

Александр сидел в кресле у окна. Лицо чисто вымыто, но ссадина на лбу и тёмная полоса на скуле говорили сами за себя. Он бы вовсе не сидел тут, а отправился к отцу, но жена и сёстры… Сидевшая рядом цесаревна крепко держала его за правую руку, Елена вцепилась в левую, Анна молча утирала слезы, забившись в угол, а Ольга мрачно сверлила его глазами.

— Ты точно не ранен? — в который раз спрашивала жена.

— Совсем, — мягко отвечал он. — Несколько царапин. Даже не интересно. Могло быть хуже. Мне даже неловко! Другой человек пострадал за мен, погибли ещё люди, а я… вот… Стыдно, право слово, - прибавил он с усмешкой.

—Не смей так говорить! – возмутилась цесаревна.

—Ну, право, милая моя… Я жив, здоров…

— И ты ещё шутишь, — выдохнула Ольга.

— Я жив. И это главное, — перебил он. – Чего бы мне не шутить?

—Са-аша… - горестно протянула из угла Анна.

—Ну, Аннушка, я же совсем здоров!

—Благодаря чуду! И Омеге! – воскликнула Елена.

Двери комнаты отворились, вошел император.

—Папа! – воскликнул Александр и попытался подняться, но дамы удержали его в кресле.

—Сиди, тебе вредно! – хором вскричали жена и сестры.

При этом возгласе Александр с трудом удержал смех, а император и не стал скрывать улыбки.

—Отрадно видеть столь целостное единение моих отпрысков, - сказал император. – Жаль, что случай печальный…

—А матушка… - начал было цесаревич.

—Я тут, тут, - императрица вошла следом за императором, подошла к сыну, положила руку ему на лоб. – Как же я счастлива и не устаю благодарить Господа за твое спасение, мой милый, - сказала она.

—Но это случай нам переменить свое отношение к безопасности, - строго сказал император.

—Но, папа…

—Увы, но время диктует новые правила.

—Понятно, - с ноткой обреченности ответил цесаревич. – Оля, а где Строганов? – спросил он, желая переключить внимание со своей персоны.

—Он тут, - ответила Ольга.

—А почему не заходит?

—Стесняется, не хочет нам мешать, - голос Ольги звучал смущенно и хмуро.

—Ну какое смущение, мы же теперь одна семья, - хмыкнул император. – Зови его сюда.

Ольга быстро вышла, но тут же вернулась в сопровождении мужа. Видимо, тот и в самом деле был в соседней комнате.

Император посмотрел на него.

— Григорий Александрович, вам следует быть ближе к семье в такие минуты.

— Благодарю вас, ваше величество, — спокойно ответил тот.

— Хорошо.

—А всё-таки, и такие происшествия на пользу, - жизнерадостно сказал цесаревич.

—Вот скажешь тоже! На какую? – воскликнула Александра.

—И правда, - поддержала ее Елена. – Странные слова.

—И вовсе не странные, - Александру наконец-то удалось подняться из кресла.

Елена и Александра подскочили за ним следом, а он продолжил:

—Когда еще нам удалось бы так запросто побыть все семьей вместе?

—Дурачок, - улыбнулась императрица. – Что бы я ни отдала, чтобы вы все избежали опасностей!

—Мама, не надо, - Александр подошел к императрице, взял ее руки в свои ладони, прижался к ним губами. – Это мы должны тебя беречь. Нас вон сколько, а ты одна!

—Не смей говорить такое и так меня пугать!...

—Братец в кои-то веки прав! – сказала Елена и подошла к матери.

Ольга и Анна сделали то же и все обняли мать, прижались к ней.

—Ну, а ты что же? – императрица посмотрела на Александру. – Иди сюда скорее!

Цесаревна радостно прильнула к мужу и свекрови.

—Вас, Григорий Александрович, не зову, не обессудьте, - серые глаза императрицы смеялись, когда она смотрела на Строганова.

—Но я всею душою с вами, - ответил тот с улыбкой.

—Пастораль! – покачал головой император.

—Но как приятно… - сказала императрица, обнимая детей.

—Алёшки только не хватает, - сказал Александр. – Где мой младший брат?

—А этого никто не знает, видно, ходит по своим тайным делам, - Елена сделала страшные глаза.

—Ещё и за него волнуйся, - вздохнула императрица.

Через некоторое время все разошлись. Императрица увела с собой невестку, Елена и Анна куда-то убежали, в покоях цесаревича остались только он, император, Ольга и Строганов. Александр расположился в кресле, а Ольга и Строганов ждали, что скажет император. Тот прошёлся по комнате, затем сказал, посмотрев на них:

— Конечно, сейчас самое главное — найти тех, кто покушался на Александра. Мы уже ведём розыск. Но… есть и другие вопросы, которые следует решать и не откладывать. Ваша свадьба, графиня Строганова, - он посмотрел на дочь.

—Папа… - Ольга покраснела.

—Ну, что уж. Теперь ты мужняя жена, графиня… Надеюсь, ты счастлива?

—Очень, - твердо ответила Ольга, прильнув к мужу.

— Ваш брак, — сказал император, — мы, разумеется, признаем официально. Другого и быть не может. Будет официальное объявление и праздник, большой бал.

—Папа… бал! – Ольга захлопала в ладоши, совершенно по-детски расцветая улыбкой.

— Ох, дитя, - рассмеялся император. – А туда же, жена…

—Ну кому не захочется праздника! – ответила Ольга.

—Тогда выбирай платье. Бал устроим недели через две-три, как раз к тому времени, надеюсь, окончим наше расследование. Сама думай о том, какой праздник будет. Все-таки ты моя дочь, так что скромничать не стоит. Но и излишеств надо избежать, ибо ты вышла замуж всего лишь за графа, - император посмотрел на Строганова. – Это следует учитывать.

Ольга кивнула.

— Я понимаю. Благодарю, отец.

Император перевёл взгляд на Строганова.

— Где вы собираетесь жить?

— В Строгановском дворце, ваше величество.

— Почему не выбрать другой? Я мог бы сделать вам свадебный подарок.

Строганов чуть склонил голову:

— Благодарю, но это излишне. Мой дом — достаточен. Впрочем, если Оля хочет…

Ольга мягко улыбнулась и взяла мужа за руку.

— Я поддерживаю, — сказала она. — Строгановский дворец — наш дом. Мне всё в нём нравится.

Император согласно кивнул.

— Это ваш выбор. Я не буду настаивать.

Он подошел к дочери, перекрестил ее.

—Будь счастлива.

Потом император повернулся к зятю и перекрести его также.

—Благословляю.

Ольга и Григорий склонились перед императором в поясных поклонах, по старинному обычаю.

—Ну, ступайте, дети…

Улыбающиеся новоиспеченные супруги вышли, а император и цесаревич остались вдвоем.

Император подошёл к окну, постоял немного, потом заговорил:

— Надо разобраться. Кто, как, откуда. Кто подложил устройство, кто снабдил этих юнцов взрывчаткой. И кто спас тебя.

Александр вскинулся при последних словах отца:

— Я уже сказал. Это был Омега.

— Да. Именно. — Император взглянул на сына. — Но как он оказался рядом?

— Думаю, это чистой воды случайность, — спокойно ответил Александр. — Он не знал, где я буду.

— Слишком вовремя он оказался на месте, — тихо сказал император.

— Он спас мне жизнь, отец. Вы ведь это понимаете?

— Я всё понимаю. Но я не верю в совпадения, Александр. Я уже слишком стар для этого.

Молчание, которое воцарилось после этих слов, можно было хоть ножом резать.

— А где Алексей? — вдруг спросил император. — Ты его видел сегодня?

Александр покачал головой.

— Нет. С момента происшествия — ни разу. Не навестил, не спросил ни о чем... Странно.

Император поджал губы.

— Это не похоже на него.

— Нет, — согласился Александр. — Не похоже.

Император отвернулся к окну.

— Узнай, где он. И что с ним. Я волнуюсь. В конце концов, вас у меня двое и если покушались на тебя, то что им мешает замахнуться и на него? И… на девочек… - совсем уж тихо и как-то обреченно сказал Александр Николаевич.

Александр встал.

— Обязательно, прямо сейчас этим и займусь, папа. Главное… ты не волнуйся, всё будет хорошо… И вот еще, насчет Омеги… Он не враг…

—Мы всё выясним, Саша, - глухо ответил император. – Всё выясним.

Александр со вздохом вышел.

Подвалы Главного управления контрразведки находились глубоко под бывшим Арсеналом. Каменные стены, гулкие коридоры, сквозняк с запахом ржавчины и едва уловимым ароматом страха.

Вадим Журавель сидел на жёстком стуле, скованный в запястьях. Лицо у него было побито, губа рассечена, но взгляд — упрямый, ясный, вызывающий, непримиримо сверлил сидящего напротив него Греве.

Сам же полковник расположился за столом напротив задержанного. Он был, как и всегда, аккуратен до педантизма: идеально застёгнутая форма, гладкий пробор, спокойное лицо.

Греве смотрел на Вадима почти с любопытством.

— Ну что ж, — произнёс он наконец. — Вы молчите — это понятно. Вы герой. Революционер. С этим я не стану спорить. Полагаю, публика рукоплещет и ваше имя будет занесено в анналы.

Вадим, не вставая, сделал шутовской поклон, но это движение заставило его поморщиться от боли:

—Благодарю, - пробормотал он.

—Но неужто вы не понимаете, что вы – просто орудие в опытных руках? – продолжил Греве.

Вадим усмехнулся.

— Орудие — это ваши андроиды. А мы — мы не орудие, мы мозг.

— Вот как. А по мне, так вы просто дети с коробкой спичек.

— Сильно сказано. Только, похоже, кто-то о нас обжёгся, — отрезал Вадим. — Жалко, что не сгорел.

— Ах, — Греве чуть улыбнулся. — В вас столько пафоса.... Вам сколько лет? Двадцать пять? Двадцать семь?

— Бросьте… вы-то уж точно знаете сколько мне лет.

—Знаю. И также знаю, что это досадно мало для человека, чья жизнь подходит к концу.

—Плевать, - бросил Вадим.

—Плевать, значит… Ну, что же, - Греве посмотрел на него в упор. – Наверное, хорошо умирать, когда знаешь, что сделал важное дело. То дело, для которого тебя предназначила судьба и история, верно? Вы ведь так думаете?

—Именно так, - отрезал Журавель.

—То есть, именно судьба и история, а вовсе не какой-то там кукловод, который попользовался тобою ради своих целей, а потом выкинул за ненадобностью.

Вадим поднял голову, уставился на Греве:

—Не было никакого кукловода. Всё я сам! Сам! Слышите?... Сам!

—Да не кричите вы так, - поморщился Греве. – Я не глухой. А вот насчет сам… - он цокнул языком и покачал головой. – А как же Инструктор?

—Ничего не знаю!

—Вот что я вам скажу, господин Журавель. Вы будете очень удивлены, когда узнаете, кто ваш Инструктор такой на самом деле.

—Какой-такой инструктор? – осклабился Вадим. – Не знаю ничего.

—Вот уж странно, - Греве всплеснул руками. – А вот некто Софья Кузьминична Спиридонова говорила, что был инструктор, был.

—И Спиридоновой не знаю.

—А вот это уж совсем странно, Вадим Евгеньевич. Впрочем, дело-то ваше… Можете отнекиваться. А я вам-таки скажу.

Греве облокотился на стол, чуть наклонился вперед.

—Ваш Инструктор — личность, мягко говоря, двойственная. Вы верите, что он с вами. Что он ведёт за собой — на дело, на смерть, на жертву за народ. Вы же за народ жертвуете, я правильно понял? – с деланной серьезностью спросил Греве. – Но он ведёт вас туда, где он останется цел, а вы — просто исчезнете. Вы для него не больше, чем дым. Одноразовая искра. Не та, из которой пламя возгорится, а та, которая сверкнет и погаснет, залитая водой.

— Ты блефуешь, — процедил Вадим. — Ты хочешь посеять сомнения. Нет никакого инструктора и не было.

— Сомнения? Нет. Я просто готовлю вас к будущему открытию. Очень скоро вы увидите лицо Инструктора. Настоящее лицо. И, поверьте… это будет самый трудный день в вашей жизни. А знаете, почему? Потому что вы поймете, что вас использовали. Тяжелое испытание для любого человека. А тем более, для такого амбициозного субъекта, как вы.

Вадим не ответил. Только уставился на стол, прикусив щёку.

Молчание его стало другим — тяжёлым. В нём уже не было чувства победы, чувства превосходства.

Греве вздохнул, нажал рукой на какую-то кнопку. Дверь отворилась, в дверях явились жандармы и полковник бросил им:

— Уведите.

После того, как Вадима увели, Греве некоторое время сидел неподвижно, а потом сказал сам себе:

—Ждём. Недолго осталось. Теперь всё дело времени.

Доктор Семашин зашел проведать Омегу. Тот спал, как самый обычный смертный.

—Вот тебе и технологии, - побормотал доктор себе по нос. – Спит, как сурок…

Он улыбнулся краешком губ, но тут дверь тихо скрипнула. Он сразу поднялся.

— Простите, — сказала вошедшая. — Я… не хотела мешать.

В комнату вошла фрейлина Шаховская.

—Меня цесаревна прислала узнать, как состояние больного, - тихо сказала она, глядя на Семашина.

А он не мог оторвать от нее глаз: светлое платье, волосы собраны строго, но чуть небрежно…

— Вы вовсе не мешаете, — ответил он, придя в себя. — Он… спит. Всё будет хорошо с ним.

— Я рада, — просто сказала она.

Некоторое время они просто стояли друг напротив друга, а потом она вдруг спросила:

— Можно… я присяду?

— Разумеется. — Он подвинул ей кресло и сам уселся рядом.

—А мы с вами не виделись давно, - сказала девушка.

—Да… Я ждал, признаться.

—А я бы и пришла, если б не покушение. Сейчас всем ни до чего.

—Екатерина Сергеевна… Быть может, мы могли бы встретиться с вами?

—Конечно, - она удивленно посмотрела на него. – Вы же бываете во дворце…

—Я имел в виду, не во дворце, - сказал Семашин. – Быть может, на прогулке?

Шаховская некоторое время молчала, потом строго посмотрела на него:

—Вы меня на свидание приглашаете?

Доктор неожиданно для самого себя покраснел и сбивчиво принялся отвечать:

—Нет, что вы… как вы могли… Я… не посмел бы… Просто, я подумал, вам тут скучно…

—А жаль, - неожиданно прервала она его.

—Что? – Семашин вскинул голову и впился в нее глазами.

—Жаль, что не на свидание, - всё так же строго ответила Шаховская.

Семашин некоторое время оторопело молчал, потом поднялся, встал перед нею.

—Ну, коли так, то приглашаю вас на свидание. Правда, я не могу точно назвать времени. Бывает так, что мне сложно вырваться из больницы.

—А вы пришлите мне записку, - прервала его Шаховская. – Из больницы. Как освободитесь.

—И вас это не оскорбит? – осторожно спросил доктор.

—Отчего же? Вы не светский хлыщ, не прожигатель жизни. Вы – доктор. Вы лечите и спасаете людей. Я почту за честь, если вы вспомните обо мне. Так я буду ждать, - прибавила она, поднимаясь.

Они раскланялись, и Шаховская ушла.

—Это действительно правда? – пробормотал Семашин. – Я действительно слышал это?

—Вы действительно это слышали, - раздался тихий голос Омеги. – Простите, но и я тоже стал свидетелем вашего разговора.

—Она согласилась, друг! Бог мой, какая девушка! Но ведь она аристократка… - растерянный Семашин кинулся к Омеге, сел около него и с жаром стал говорить. – Но как она откровенна! Как проста!

—Очень хорошая девушка, - улыбаясь, сказал Омега. – Говорит, что думает.

—Это же такая редкость! И ни малейшего кокетства!

—Идеальная супруга для врача.

—Эй! – Семашин уставился на Омегу. – Она аристократка. Она не согласится.

—По-моему, она уже почти что согласилась.

—Ну… все-таки речь пока о свидании…

—А вы что, не испугались ли?

—Никогда, - твердо ответил Семашин и посмотрел на Омегу. – Так, вот что, больной. Вы молчите, я теперь буду вас осматривать и врачевать. И не вздумайте никому проболтаться, - при этих словах доктор улыбнулся.

—Клянусь молчать, - серьезно пообещал ему Омега. – И никому ничего не говорить.

—Спасибо. Ну-с, приступим…

Глава 17

Лиза уже несколько дней была одна. Омега ушел и не возвращался и новостей от него не было никаких. Что делать? Уйти искать его? Куда? Да и одной? А если он вернется? Одним словом, одни вопрос и никаких ответов. Но сегодня она решилась действовать. В конце концов, с Омегой явно что-то случилось и надо было хотя бы отправиться к Ермолаеву, чтобы сообщить ему об этом.

Лиза собралась и уже было отправилась в свой рискованный поход, но тут ее уединение было нарушено. Только она вышла из дома, как увидела, что около калитки кто-то стоит.

—Елизавета Петровна? – услышала она

—Да, это я, - молчать и отказываться было бессмысленно.

—Полковник Греве, - сказал незнакомец.

Лиза побледнела, отступила на шаг. Пальцы сжались в кулаки.

— Я… не знаю, где Омега. Если вы пришли за ним…

— Я пришёл за вами, — перебил Греве. — Омега находится во дворце. Он спас цесаревича во время покушения, его ранили и теперь он на попечении лекарей.

Лиза встала как вкопанная.

— Что?..

— Но он жив. Жив и в безопасности, - спокойно прибавил Греве. – Его лечит доктор Семашин. А вам следует поехать со мной, вас тоже ждут во дворце.

Лиза покачала головой.

— Простите, но как же так? Я совершила преступление… Я помогла бежать Омеге… Меня ждут для чего? Меня арестуют?

—Нет, не арестуют, - губы Греве изобразили улыбку. – Император не сердится и прощает вас. И просит вернуться к своим обязанностям фрейлины.

—Сам император? – неверяще спросила Лиза.

—Омега спас цесаревича. Это случилось, некоторым образом, и благодаря вам. Чему же вы удивляетесь? Его Величество великодушен. Император желает видеть вас снова при дворе. Вы восстановлены в звании фрейлины. Радуйтесь.

Лиза закрыла глаза и прошептала.

—Это точно не шутка?

—Да что же вы такая? – с досадой воскликнул Греве. – По-вашему, я лгу?

—О, нет, нет… Просто мой проступок такой серьёзный, что мне не верится…

Греве некоторое время помолчал, потом мягко добавил:

— Всё прощено, Елизавета Петровна.

Лиза закрыла глаза и с облегчением выдохнула:

— А он?.. — прошептала она. — Он… как он себя чувствует?

— Спросите у него сами, — коротко сказал Греве. — Я отвезу вас во дворец. Сейчас же.

Лиза кивнула.

— Я готова, — сказала она, посмотрев на Греве.

Греве молча кивнул, пропуская её вперёд.

Комната была такой, какой Лиза её запомнила: кажется, тут ничего не изменилось, все вещи были на месте, как будто ее ждали, как будто надеялись, что она вернется.

Раздался стук, и дверь тут же распахнулась.

— Лиза! — закричала Софья Арцыбашева и почти влетела внутрь, бросаясь подруге на шею. — Ты вернулась! Ты жива!

—Софья… — растерянно прошептала Лиза, но вскоре уже смеялась, обнимая её в ответ. — Да, я здесь. Всё хорошо.

Вслед за Софьей вошли Друцкая и Шаховская. Обе — сдержанные, строгие, но обе улыбались. Шаховская первой кивнула:

— Воронцова. Рада видеть.

— Мы, признаться, были уверены, что ты не вернешься… Но рады тебя видеть, поверь, — добавила Друцкая.

— Спасибо, дорогие!

— Но твоя репутация… — сказала Шаховская, усаживаясь на край кресла. — Имей в виду, о тебе будут болтать и болтать нещадно.

—Она знает, о чем говорит, - закивала головой Софья.

Друцкая и Шаховская переглянулись, но более ничего не сказали.

Софья же вдруг отошла к окну и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Софья? — встревоженно спросила Лиза. — Что с тобой?

Арцыбашева покачала головой:

— Ничего. Всё хорошо.

Друцкая подошла и обняла её за плечи:

— Нервы… Или любовь?

— Не бывает неразделённой любви, — фыркнула Шаховская. — Бывает недостойный предмет этой любви.

— Не сейчас, Катя, — прошептала Софья, смахивая слёзы. — Не надо сейчас умных слов…

— Ну что вы все… — Лиза развела руками и напряженно рассмеялась. — Я и мечтать не могла, что вернусь — и вот мы все здесь. Как прежде. Но я вижу, что что-то случилось, пока меня не было? Что? Соня, скажи!

— Как прежде не будет, — тихо сказала Шаховская. — В одну реку дважды не войдешь, но мы тут, это верно.

В этот момент дверь распахнулась снова — на сей раз очень деликатно.

В комнату вошла царевна Елена.

Все девушки одновременно вскочили и присели в реверансах.

— Оставьте, — махнула рукой Елена и направилась прямо к Лизе. — Я рада тебя видеть. По-настоящему рада.

Она обняла Лизу крепко, по-сестрински, расцеловала ее в обе щеки.

— Мы все очень волновались. Мама сказала, что ты снова при дворе. Я сразу пришла, чтобы тебя увидеть и сказать, что я на твоей стороне и всегда была на твоей стороне!

Она взглянула на Софью, заметила красные глаза.

— Что-то случилось?

Софья чуть отвернулась, выпрямилась.

— Пустяки, ваше высочество. Это от радости…

Елена приподняла бровь, но больше спрашивать не стала.

— Лиза, — сказала она. — Я пришла не только поздороваться. Его Величество разрешил тебе навестить Омегу. Я могу тебя проводить.

Лиза вспыхнула до корней волос.

— Сейчас?.. — прошептала она.

— Сейчас. Он ждёт.

Лиза кивнула, чувствуя, как колени немного подгибаются.

— Тогда… простите, — обратилась она к подругам. – Я бы хотела пойти…

— Иди, — мягко сказала Друцкая.

— Мы всё равно всё узнаем, — усмехнулась Шаховская.

— Я… потом расскажу, — пробормотала Лиза, беря Елену под руку.

— Я и впрямь рада твоему возвращению, — голос Елены прозвучал негромко, но твёрдо.

—Ваше Высочество, я тоже очень рада. Будто домой пришла, - ответила Лиза.

—Мне приятно то слышать, - улыбнулась в ответ царевна.

Они шли по длинной анфиладе коридоров и вдруг увидели царевича Алексея, который двигался им навстречу.

— Какое счастье! — воскликнул он с улыбкой. — Две красавицы, и обе идут мне навстречу! Позвольте вас сопроводить, прелестные незнакомки.

— Дорогой мой, - Елена улыбнулась. – Столько комплиментов! Полагаю, это Лизе, а не мне?

—И ей, и тебе, сестрица.

—Благодарю! Мы направляемся к Омеге, так что ты можешь идти своей дорогой.

— Ну уж нет, — рассмеялся Алексей. — Я с вами.

— Мы и сами справимся, — ответила царевна.

— Ни в коем случае!

—Ну, будь по-твоему, проводи нас.

Лиза посмотрела на царевну. Ей показалось, что Елена была не очень-то довольна тому, что ее брат пойдет с ними. Но спорить с ним она не стала.

Царевич, между тем, подал Елене правую руку, Лизе – левую и они пошли вперед.

—Дорогая Елизавета Петровна, я рад и счастлив вашему возвращению. Впрочем, как и все здесь.

—Благодарю вас Алексей Александрович.

—Мы с вами всё так официально, а ведь после Бала дебютанток мне казалось, мы станем близкими друзьями, - рассмеялся царевич.

—Алексей, ну что ты говоришь? – нахмурилась Елена. — Что за намёки? Право…

—Никаких намеков! Я прям, как стрела.

—Ну, Лиза влюблена, и ты ей не опасен, - пожала плечами Елена.

—Ужасно! Я огорчен и не передать словами как! – Алексей лукаво посмотрел на Лизу.

—Ваше Высочество, не стоит так шутить, - пробормотала Лиза.

—В последнее время у братца странные шутки, - заметила Елена. – А, собственно, куда мы идем? – царевна вдруг остановилась, как вкопанная.

—Сюрприз, дорогие мои. Сестрица, я тут обнаружил один интересный проход между покоями, спорим, ты его не знаешь.

—Я знаю все тайные проходы во дворце, - оскорбилась Елена.

—А этот ты не знаешь. Я и сам недавно узнал про него. Пошли, так будет быстрее, - Алексей потянул спутниц за собой.

Елена хмыкнула и быстро пошла за братом. Лизе ничего не оставалось, как последовать за ними обоими.

Они прошли по коридору, который вдруг закончился дверью.

—Это что такое? – удивилась царевна.

Алексе щелкнул пальцами и дверь распахнулась

—Прошу! – сказал он.

—Что за чудеса? – Елена удивленно посмотрела на брата. – С каких это пор ты…

—Чудесный сюрприз, как я и обещал! – царевич слегка подтолкнул спутниц вперед и все трое вошли в дверь, что так странно распахнулась перед ними.

Девушки удивленно остановились. Перед ними открылась площадка, с которой вниз вела винтовая лестница. Алексей быстро сбежал вниз на несколько ступенек и обернулся:

—Ну! Скорее!

Елена сперва нерешительно, а потом быстро побежала за братом. Лиза кинулась за ними и даже не заметила, что дверь, в которую они вошли, захлопнулась за ними будто бы сама собой.

Между тем, цесаревич с супругой пили чай с императорской четой. Они расположились в мавританской гостиной, двери которой были открыты. Приятный летний ветерок залетал в гостиную, принося с собой аромат цветов, и все четверо наслаждались приятной атмосферой. Разговор лениво тёк, касаясь то одной, то другой темы, пока наконец цесаревна не оживилась. Какая-то мысль полностью захватила ее, она выпала из общего разговора, а потом вдруг сказала:

—Я вот что подумала. По столице передвигается множество экипажей, в воздухе летают разные механизмы, но как же вода?

—Что ты имеешь в виду, дорогая? – любящий супруг с удивлением посмотрел на Александру.

—Я имею в виду реки и каналы. Почему мы совсем не используем их для передвижения?

—Дорогая, вот так вопрос! – рассмеялась императрица. – Это к тебе, - она повернулась к супругу.

—Должен отметить, что когда город планировался, то именно реки и каналы рассматривались как главные транспортные артерии. И они таковыми и были. Но тогда не было мостовых. При малейшем дожде они превращались в грязь, и вода была подлинным спасением, - пространно ответил император.

—Но представьте, как было бы мило, если б можно было смотреть на город с воды! Я уверена, что мы могли бы положить начало частным экипажам, лодкам или гондолам, если позволите. Все бы стали брать с нас пример. Сначала каждый бы завел собственную лодку, а потом можно было бы говорить и о перевозе! Как кучера перевозят по земле, так и лодочники возили бы по Неве, Фонтанке и как угодно! – цесаревна даже подскочила в конце своих слов.

—Браво! – Александр зааплодировал жене. – Вот пылкая речь! Я поддерживаю совершенно!

—Да, и все станут тонуть в этих реках, пьяные валиться с лодок…

—Папа, ты слишком мрачен!

—Я знаю жизнь, - император сдвинул брови. – Впрочем, если тебе, дорогая моя, хочется таким образов развлечься…

—Ну почему только развлечься? – это вступила в разговор императрица. – Эта идея мне нравится, она просто прекрасна, и я готова ее поддержать. Я даже более скажу. Уж коль скоро мы задумались о водных судах, которые могли бы перевозить много людей на большие расстояния, то почему-бы не подумать о водном городском транспорте?

—Просто какая-то революция, - пробормотал император.

—И пусть она будет такой мирной и исходит от нас, дорогой, - императрица положила руку на руку мужа.

—С этим я спорить не буду, - улыбнулся тот в ответ жене.

—Что же, ты это придумала, тебе этим и заниматься, кажется, - шепнул цесаревич супруге.

—Полностью согласен и поддерживаю, - услышал сына император. – Хорошее начинание для супруги наследника.

В этот момент дверь отворилась, прозвучали легкие шаги и фрейлины Арцыбашева уже опустилась в реверансе.

—Что случилось, дорогая? – поинтересовалась цесаревна.

—Ее Высочество Елена Александровна просит Александра Александровича пройти к ней.

—Странно, - императрица пожала плечами и переглянулась с невесткой. – Что случилось?

—Ее Высочество просила не говорить, это… - Софья смущенно улыбнулась, - мне кажется, это какой-то сюрприз и секрет. Она просила ей довериться.

—Ну, коли так… - цесаревич поднялся из-за стола. – Тогда я пойду, мне очень любопытно, что там за секрет такой.

Софья с улыбкой вновь опустилась в реверансе.

—Провожайте меня, таинственная незнакомка, - Александр с улыбкой посмотрел на девушку.

—С удовольствие, Ваше Высочество, - ответила Арцыбашева.

—А все-таки это странно, что такое задумала Елена? – спросила императрица, - когда Александр ушел в сопровождении фрейлины.

—Скоро мы все узнаем, я полагаю, - улыбнулась цесаревна.

—Куда это мы попали? – с удивлением спросила Елена, оглядевшись. – Ничего не понимаю, Алёша, ты куда нас привел?

Царевич Алексей

—Это подвал, - спокойно ответил Алексей. – Тут будет разворачиваться последнее действие нашей истории.—Что еще за новости? – Елена нахмурила брови. Подвал оказался ниже, чем можно было ожидать — и гораздо тише. Ни сырости, ни плесени, ни звона цепей, как в дурных романах, — только сухой камень, вделанный в идеально ровные стены. Слишком ровные. Слишком тихо. Слишком чисто, чтобы быть настоящим подвалом. — Куда ты нас привёл? — спросила Елена, останавливаясь посреди полутёмного свода. Голос её отозвался глухо, отразившись от сухих каменных стен. Алексей шагнул вперёд, сложив руки за спиной, шагнул уверенно, спокойно, посмотрел на сестру. — Теперь всё должно решиться, — сказал он спокойно. — Сегодня. Уже пора. —Что пора? Что решиться? —Империя нуждается в реформах. Империя нуждается в новом правителе, — ответил Алексей. —Что? – Елена неверяще покачала головой. – Ты это о чем? У нас есть император, есть наследник… —А ты еще не догадалась? —Кажется, Его Высочество сам хочет стать наследником, - пробормотала Лиза. —Ну вот, Елизавета Петровна оказалась прозорливее тебя, сестрица. —Я не понимаю, - Елена смотрела на брата. – Ты обезумел? Или это шутка такая? —Елена, он не шутит, - тихо сказала Лиза, взяв царевну за руку и сжав ее пальцы. —То есть, ты хочешь сказать, - Елена не отрывала взгляда от брата, - что и покушение на Александра, быть может, было придумано тобой? Алексей широко улыбнулся: —А ты совсем не глупа, сестрица. Быть может, я пересмотрю свое мнение относительно твоей роли при моем дворе, - он перевел взгляд на Лизу. – Да и ты совсем не дурочка. Если поклянешься мне в верности, я сохраню тебе жизнь. И не только сохраню, но и найду место при своей особе. Мне как раз понадобится красивая женщина рядом. Я же живой человек, а не автоматон, - Алексей неожиданно подмигнул Лизе. – А? Верно я говорю? —Но зачем? Зачем? – вскрикнула Елена. —Затем, что место наследника должно по праву принадлежать мне! —Ты обезумел… - прошептала царевна. —Нет! Нет! – лицо Алексей исказилось. – Просто ты многого не знаешь, не понимаешь! Александр просто старший сын, я же – наследник силы! —Какой силы? Алёша… успокойся, Бога ради! – Елена протянула к брату руки. — Я — продолжение. Я сила, Я – суть! – Алексей усмехнулся, глаза его блеснули. — Нет, сестра. Я в полном уме. Единственное, что меня немного выбило из колеи — это ваша подруга. Елизавета Петровна. И её благородный жест спасения одной ходячей жестянки, андроида, создания техномагов. Вот это, согласись, весьма запутанно и глупо! Он шагнул ближе, девушки невольно отступили. — Так или иначе… теперь всё пойдёт по плану. — Но ты же отпустишь меня? — спросила Елена, почти шёпотом. — Ты же… брат мне. — Конечно, — ласково сказал он. — Но не прямо сейчас. Сейчас мы все вместе немного… подождём Сашу. В нашем почти семейном кругу. Он сделал лёгкое движение пальцами — почти как дирижёр перед оркестром. Тела девушеу резко налились тяжестью. Это было не больно, не страшно — просто… тела перестали их слушаться. Ни шагнуть, ни вскрикнуть, ни отступить. Жили только глаза на лице — широко раскрытые, полные ужаса. — Что ты сделал?! — прошептала Лиза. — Магия, — прошептала Елена. — Это… магия! Так ты маг, Алёша? — царевна выговорила это с трудом, губы плохо слушались ее. Алексей театрально хлопнул в ладоши. — Наконец-то ты догадалась, дорогая моя. В детстве ты быстрее собирала головоломки. Стареешь, сестрица. Он замер, будто прислушался. На мгновение его лицо потемнело. Он повернул голову к лестнице. — Так. Он уже близко. В тот же миг дверь подвала, массивная, обитая железом, открылась с лязгом. На пороге возник Александр. За ним виднелась фигура Софьи. Александр с недоумением обвел их глазами. —Что тут происходит? Алексей расправил плечи, с какой-то поистине кошачьей грацией двинулся к брату. — Ну наконец-то. Добро пожаловать, братец. Сцену ты, как обычно, испортил своим опозданием. Но ничего — мы тебя подождали, — протянул Алексей, а потом прибавил. — Ты привела его. Умница, девочка. Софья Арцыбашева, бледная, как полотно, стояла у самого порога. Плечи дрожали, губы были сжаты до белизны. Она не сказала ни слова — лишь вдруг попятилась, будто пыталась исчезнуть. — Что здесь происходит? — спокойно повторил Александр. Голос его был ровный, но напряжение слышалось в каждом слове. — Алексей, что ты задумал? — А происходит, — сказал брат, слегка расставив руки, — то, что и должно. То, что должно было случиться давным-давно. Пришло время мне занять твоё место, дорогой брат. — Алексей… — выдохнула Софья. — Ты же… ты же обещал. Ты говорил — всё будет хорошо. Он посмотрел на неё и лениво, снисходительно бросил. — Конечно, глупенька моя девочка. Всё будет хорошо. Только — так хорошо, как мне надо. Он махнул рукой. Софья дёрнулась — и рухнула на пол, как марионетка, у которой вдруг обрезали нити. Она упала тихо, молча, как падает срубленное молодое деревце. —Она… она что?... – прошептала Лиза. – Она жива? —Увы, нет, - Алексей улыбнулся и посмотрел на девушку. — Зачем! — закричала Лиза, срывая голос и пытаясь вырваться из того странного оцепенения, в которое ее погрузила магия. — Надоела. Она мне надоела. Пришла пора ее сменить. Я терпеть не могу назойливости, а она задумала стать моей женой. Ну не смешно ли? Он скользнул взглядом по Лизе. — О себе лучше подумай. Ты ещё здесь. Пока. И у тебя есть все шансы, - улыбка, которая исказила лицо Алексей, была какой-то необыкновенно пошлой. Вся его красота в мгновение ока исчезла, уступив место влажной похоти, блеснувшей в его глазах. Затем царевич перевел взгляд на брата и вздрогнул. Александр смотрел на него с выражением, которое было хуже гнева — с презрительной жалостью. Алексей вздрогнул. — Не смей. Не смей так смотреть на меня! — голос его сорвался. — Я — маг! Я унаследовал силы нашего отца, не ты! Я — истинный наследник! Не важно, кто родился первым, важно, у кого сила! Ты должен был уступить! Если бы ты отрёкся — остался бы жив! — Тебе нельзя быть наследником, — тихо сказал Александр. — Ты безумен. Ты уничтожишь империю. — Не тебе меня судить! — кричал Алексей. — Наш отец — великий маг! Он не разрушил, он прославил Импарию! Он покорил стихии, он поставил магию на службу Империи! — Он принял Империю и магию, как великую ответственность, — ответил Александр. — А ты хочешь превратить её в личную игрушку. В свою вотчину. Из этого не выйдет ничего, кроме гибельности для тебя, и для Империи. Я не позволю тебе погубить страну. Алексей засмеялся. — А что ты сделаешь, человечек? Что можешь ты, бездарный, простак без дара, без силы? Он поднял руки. И подвал будто содрогнулся. Потолок задрожал. Воздух сгустился, потемнел. Откуда-то сверху — сквозь стены — посыпались мелкие камни. Из пола вырвался поток черного пепла, вокруг Алексея поднялись вихри. Огненные искры прошили воздух, сверкнули разряды. Лёд пополз по стенам, пар — по полу. Всё сразу. Все стихии. Он направил поток на Александра. Тот вытащил из-за пояса кинжал — бесполезный жест, но не отступил. И всё же сила ударила. Александр отлетел, ударился о стену, упал. Грудь его вздымалась, но кровь выступила на его губах. Он повернул голову и встретился глазами с сестрой. Его губы что-то шепнули, но невозможно было понять – что. — Нет! — закричала Лиза. — Саша! — вскрикнула Елена, силясь пошевелиться. Алексей поднял руку для последнего удара. Но вдруг… его лицо дёрнулось. Он замер. Пальцы дрогнули. Сила, которую он удерживал, запульсировала — и угасла. Вихрь опал, пар исчез. Огонь затих. — Что… что… — прошептал он. Он попытался двинуться. Не смог. — Нет… нет… — лицо его исказилось. — Кто… Он упал на колени. Затем повалился на пол ничком. В центре подвала из тумана соткалась фигура. Император. Он стоял и смотрел на своих детей. Потом подошел к младшему сыну. Алексей лежал у его ног, как подстреленный зверь. — Прости меня, мой мальчик, — сказал император. Алексей попытался поднять голову. Взгляд его – отчаянный, просящий, почти детский – уперся в лицо отца. —Папа, - прошептал он. – Как же так? Ведь ты сам… учил меня… ты говорил… я твой наследник… — Прости… — повторил император. — Прости… Я виноват. Я не остановил тебя вовремя. —Папа… —Прости… я никогда не прощу себя… Но у меня нет выбора, - император замер, уставился на сына, что-то в лице его дрогнула, но потом он упрямо сжал губы, поднял руку… Свет — яркий, чистый, почти божественный — вырвался из груди Алексея. Вспышка! Он закричал. Сила покидала его. Медленно, мучительно. Струясь, она входила в грудь императора, словно возвращаясь туда, откуда была дана. Алексей еще раз вскрикнул, дрогнул — и безмолвно распростерся на полу. Мгновение все молчали, а потом Елена крикнула: — Что с ним?! Папа… Что ты сделал?.. Она подскочила, кинулась к брату. Лиза тоже почувствовала, что возможность двигаться к ней вернулась. Она потянулась к цесаревичу. Тот лежал с открытыми глазами, приподнявшись и не отрываясь смотрел на Алексея. По его лицу текла кровь и Лиза, достав из рукава платок, отёрла её. Тот как будто даже не заметил ее движения. Император опустил голову. Голос его был хриплым, но почти спокойным: — Всё кончено. Он не смотрел на своих детей, он уставился куда-то в пол. — Всё кончено… Я убил своего сына… - мерно произнес он. Елена громко зарыдала. И вдруг император закрыл лицо ладонями. И его плечи дрогнули. —Помогите мне подняться, Лиза, - сказал цесаревич. Лиза встала на колени, протянула руки и помогла Александру встать. Тот тяжело оперся на ее плечи, чуть подтолкнул ее и они подошли к императору. Александр покачнулся, встал прямо, подошел к отцу и обнял его, прижавшись лбом к его плечу. Император убрал руки от лица, посмотрел на сына. Глаза его были сухи, но только лихорадочно блестели. Он взял в ладони лицо сына, посмотрел ему в глаза. Легкая волна пошла от императора к наследнику. Александр вздохнул и распрямился, боль оставила его. —Что это? – прошептал цесаревич. —Магия, я исцелил тебя, - глухо ответил император. —Ты так можешь? – поразился Александр. – Я не знал… Я и подумать не мог, что ты маг. —Я тщательно хранил свою тайну, - ответил император. – Об этом никто не должен был знать и не узнает, это слишком опасное знание. —Но сколько бы ты мог сделать! – воскликнул цесаревич. – Когда моя жена была больна, ты же мог… —Нет! – император оборвал сына. – Послушай меня. Ты видел, что сегодня произошло, верно? Этот дар наше проклятие. В мире, где магией никто почти не владеет, но есть кто-то один, у кого есть Сила, крайне опасно раскрывать такой секрет. Владельцу Силы сложно удержаться от произвола, а остальным – сложно не заходить уничтожить столько могущественного мага. Конечно, я пользуюсь ею втайне, когда происходит что-то, что требует особого вмешательства. Но это – исключение. Только исключение. Запомни это. И еще запомни мой сегодняшний выбор, - Александр Николаевич посмотрел на лежащего у его ног Алексей. – Его смерть на моей совести, - прошептал он. – Но он бы не справился с этой тайной. Запомни, мой мальчик, хороший правитель всегда интересы страны поставит выше личного интереса. Даже выше жизни собственного сына. Таков наш крест. Лиза молча слушала слова императора. Ей было безумно жаль этого могущественного человека. Слезы выступили у нее на глазах, тем более что Елена плакала, не переставая, склонившись над телом Алексея. —Елена, - прозвучал голос императора. – А Софью тебе не жалко? – вдруг спросил он. Елена вздрогнула и подняла голову. —Ведь он убил ее, - прибавил он. Елена замерла от этих слов отца. —Подумай об этом. А теперь я беру с вас клятву о молчании, - император провел рукой и к каждому от его ладони протянулась еле видная голубая ниточка. В воздухе будто бы прозвенело несколько хрустальных колокольчиков. —Теперь даже если захотите, не сможете никому ничего рассказать, - произнес Александр Николаевич. – А теперь нам надо идти. —А… а они? – прошептала Елена, проведя рукой в сторону Алексей и Софьи. —Это не твоя забота, пойдем, - император протянул руку дочери, и Елена приняла ее.

Глава 18

"Петербургская газета", №218, 10 сентября

«Сообщение двора Его Императорского Величества.

25 июля сего года, в 4 часа пополудни, в Зимнем дворце, после краткого, но тяжкого недуга, скончался Его Императорское Высочество, царевич Алексей Александрович.

Причиной смерти названа внезапная остановка сердца, вызванная внутренним воспалением, оставшимся, к сожалению, нераспознанным.

Двор глубоко потрясён кончиной государева сына. Объявлен двенадцатидневный траур. Торжественные церемонии отменены.

Всенародное прощание с покойным состоится в Домовой церкви Зимнего дворца.

Господь да упокоит его душу».

Сначала горожане не поверили.

В булочных, в очередях у молочниц, у газетных лавок на Литейном, у ворот Воронцовской гимназии — везде шептались.

— Да быть не может. Ведь вчера ж писали, что его видели на Мойке, в отличном расположении духа…

— Сердце, пишут. Молодой совсем…

— Оно и бывает: сперва смеётся, а потом — бац…

— А вы помните, как он маленьким в соборе на хоры залез? Такой был озорной… беда-то какая…

На Фонтанке какой-то старик в картузе тихо сказал соседу, молодому мужчине, стоявшему рядом с ним с газетой в руках:

— Видно, судьба такая – помереть молодым.

На Малой Морской, у кафе "Эльсинор", дама в шляпе с вуалью вздохнула:

— Не иначе, сглазили!

Дети продавали газеты с криками:

— "Скорбь Императора! Кончина царевича! Последние часы!" —

и от этого крика всем делалось тревожно и не по себе.

В каждом доме столицы и империи все обсуждали тягостную новость о кончине младшего императорского сына.

Анна Павловна, мать Лизы, сидела в кресле и вытирала глаза батистовым платком.

— Такой милый мальчик был… всегда приветствовал меня на балах. С Лизой тогда на Бале Дебютанток танцевал! Такое горе для отца и матери!

Петр Васильевич, нахмуренный, но молчаливый, просто повторял:

— Молод… слишком молод, чтобы умереть. Что же могло произойти?

Лидия Тимофеевна с дочерью пожаловали к Агриппине Львовны. Дамы уселись в гостиной и принялись обсуждать страшную новость

— Это ужасно. Совсем ужасно! – говорила Лидия Тимофеевна.

—Да, смерть такого блестящего юноши не может никого оставить равнодушным, - качала головой Агриппина Львовна.

—А ведь мой Eudoxi нравилась ему, - понизив голос, сказала Лидия Тимофеевна.

—О… конечно… - согласно ответила Агриппина Львовна, не преминув внутренне усмехнуться и глянуть на собственную дочь.

Евдокия Ардалионовна и Варвара Николаевна, между тем, сидели рядом и делились собственными соображениями.

—Maman велела ныне надеть траур, - говорила юная Варвара Николаевна. – Хотя черный мне не к лицу совершенно.

—Я читала в книге, - важно ответила ей Евдоксия Ардалионовна, - что в средние века во Франции белый был цветом траура. Белый теперь был бы более нам к лицу, я полагаю.

—Ах, какая прелесть! – воскликнула ее визави.

В Инженерной Академии шептались по углам о разном.

— А говорят, магическая болезнь.

— А может, самоубийство? Уж очень неожиданно…

— Да ну вас. О чем вы? Что за романтические бредни? Странно, что лекари не справились. Императорскую кровь беречь надо. Один наследник – куда это годится?

Во Фрейлинском коридоре дворца шли другие разговоры. Фрейлины шептались по гостиным и собственным спальням. Кто-то рыдал, оплакивая красавчика-царевича, кто-то о чем-то заговорщически шептался.

Мария Павловна Друцкая сидела у окна, над чашкой давно остывшего чая. Фрейлина Шаховская стояла у книжного шкафа, перебирая томики без всякого интереса — просто, чтобы занять руки.

— Знаешь, — вдруг тихо сказала Друцкая, — я не верю, что это болезнь.

Шаховская не обернулась.

— Никто не верит. Но вслух никто ничего не скажет.

— А Софья? Про нее все молчат, умерла и умерла. Не странно ли?

Шаховская хмыкнула:

—Говорят, сердце.

—Не много ли сердечников? Удобная отговорка.

—А ведь она была безумно в него влюблена… Она же буквально… жила им.

—Она была им больна, - отрезала Друцкая.

Некоторое время девушка молчали, потом Шаховская вздрогнула, посмотрела на собеседницу и сказала:

—А если это… двойное самоубийство?

Последние слова она произнесла еле слышно.

—Ты с ума сошла? И не думай!

Екатерина подошла ближе. Села рядом с Марией, склонилась к ней:

—А как еще такое можно объяснить?

—Дурацкое предположение… Молчи о нем! Не вздумай! Это же позор, их же отпевать нельзя.

—Потому и молчат…

—Нет… нет… не может такого быть…

Обе замолчали. Им стало вдруг очень страшно.

— Мари… — тихо сказала Шаховская. — Давай не будем больше об этом говорить. Ни с кем.

— Конечно, — кивнула Друцкая. — Само собой.

Девушки переглянулись и окончательно примолкли.

Петербург скорбел, как умел, одетый в черные шелка и бархат, с черными повязками, крестами, панихидами, фальшивыми слезами и лицемерными вздохами. Империя хоронила царского сына. Но никто не знал, кого именно она потеряла. И тем более, никто не знал, что Империя едва не потеряла самоё себя.

Большая церковь Зимнего дворца утопала в золоте. Прекрасная, воздушная, радостная в обычные дни, в этот день она была погружена в скорбь.

Перед алтарём стоял гроб царевича Алексея. Царевич лежал в нем прекрасный, спокойный, будто спал. По обе стороны – почетный караул, рядом семейство, придворные…

Пахло воском и ладаном, кто-то неумолчно читал Псалтырь. Императрица вся в черном стояла около гроба, держа руку на руке усопшего. Бледная, несчастная, с потухшими глазами. Она прорыдала всю ночь, а теперь не могла оторвать взгляда от сына. Император стоял рядом с ней, аккуратно поддерживая супругу под локоть.

Царевны стояли поодаль. Из них только Анна плакала, Елена и Ольга стояли с абсолютно сухими глазами. Ольга стояла одна, было решено, что покуда их брак со Строгановым не был признан официально, им не стоит показывать вместе. Цесаревич с супругой стояли позади сестер. Цесаревна откровенно плакала, а ее супруг стоял со строгим лицом, сдержанный и бледный.

Придворные заполнили храм, кроме того, тут были и представители всех аристократических домов, которые оказались в этот день в столице. Отдельно стояли профессор Острожский и высшие чины Инженерной академии. Тут же были полковник Греве, какие-то военные и жандармы в мундирах.

Отпевал царевича митрополит Московский. Голос его гремел надо всеми.

— Со духи праведных скончавшагося… упокой, Господи…

Свечи потрескивали, придворные со скорбными лицами перешептывались и разглядывали императорскую семью и друг друга. Отдельной стайкой стояли фрейлины, меж которых была и Лиза. После всего случившегося, на ощущала себя будто кукла, которую взяли и переставляют из стороны в сторону. Вот теперь одели в траур и поставили в церкви. А зачем? Менее всего ей хотелось бы быть ту., но деваться было некуда. Она – одна их тех немногих, кто знает правду. Она – свидетель. Теперь вряд ли император когда-нибудь выпустит ее из поля своего зрения. Конечно, магическую клятву ей не переступить, но всё же…

Лиза подняла глаза и встретилась взглядом с царевной Еленой. Та чуть повернулась и смотрела на Лизу в упор. Елена чуть улыбнулась, но глаза ее оставались серьезными. Она сделала знак рукой, подзывая Лизу. Лиза вышла из строя фрейлин и двинулась к царевне, стала рядом с ней. Елена тихо прошептала:

—Я их последних сил держусь, это невозможно…

—Ваше Высочество, еще немного осталось, - ответила Лиза. – Скоро можно будет уйти.

—Дай мне руку, прошу тебя…

Лиза протянула руку царевне, и та оперлась на нее. Конечно, это не осталось незамеченным другими фрейлинами и придворными. Страшно подумать, что там все себе напридумывали, приметив слабость царевны.

Ольга склонила голову к сестре.

—Ты что делаешь?

—Мне дурно, - ответила Елена.

—Теперь все решат, что ты или больна, или…

—Или что?

—Что-нибудь неприличное, - мрачно ответила Ольга. – Душно тут… - прибавила она.

Но тут общее внимание переключилось на новую персону. Из боковой двери храма вошел… Омега. В черном своем инженерном мундире с серебряными галунами, рядом с ним шел доктор Семашин. Вот уж его было вовсе удивительно приметить в этот день, доктор не был придворным. Омега и Семашин прошли вперед и ко всеобщему изумление остановились подле цесаревича. Александр повернулся к ним, обменялся какими-то словами, и Омега и доктором замерли подле него и цесаревны. В толпе придворных будто снаряд разорвался, такой раздался шум.

Шёпот прошёл по рядам, как порыв ветра:

— Это он?..

— Тот самый?..

— Его допустили?..

— …рядом с Цесаревичем?..

—А рядом кто?

—Говорят, какой-то доктор-техномаг….

—Это протеже Лимонникова…

—Ах, Лимонникова…

Император мельком бросил взгляд в сторону вошедших и опять отвернулся.

Лиза смотрела на Омегу во все глаза, она же не видела его с того дня, как они расстались. Он вовсе не изменился, но теперь ей казалось, что их разделяет огромное расстояние, и их история закончилась. Да, закончилась… Почему он рядом с цесаревичем, то произошло? Кто знает! Но уж явно в ее помощи он более не нуждается. Она вздохнула и вдруг заметила, как Острожский, который вместе с коллегами стоял неподалеку от фрейлин, буквально поедает взглядом Омегу и выражение лица у него совсем не доброе. Лиза подумала, что вот сейчас он нарушит все протоколы и ринется вперед, но профессор сдержался. Девушка выдохнула, отвела от него взгляд и с удивлением заметила, что Екатерина Шаховская тоже неотрывно смотрит на Омегу. Хотя, нет… Не на него она смотрела, а на Семашина. Вот так поворот!

Между тем, заупокойная служба подходила к концу. И все окончилось бы чинно, если бы царевна Ольга вдруг опять не произнесла.

—Как же душно…

И после этого не упала в обморок. Семашин быстро подошел к ней, пощупал пульс, вместе с ним к Ольге быстро подбежал Строганов. Он же и вынес ее на руках из церкви под упоенный шепоток придворных сплетников. Семашин последовал за ними.

Император что-то шепнул цесаревичу, тот предложил руку супруге, и молодая пара тоже покинула церковь.

—Ну вот, а говорили, что я повод для сплетен, - пробормотала Елена. – Ольге удалось меня перещеголять.

В установившейся суете несколько жандармов прошли вперед и окружили Острожского.

—Что? Что такое?... – попытался возмутиться профессор.

Ответом ему послужило тихое:

— По распоряжению Его Императорского Величества вы арестованы.

После этих слов Острожский будто сдулся. Его быстро вывели из церкви и среди придворных, наконец, воцарилась самая настоящая благоговейная тишина, какой не мог добиться митрополит, но которой легко достигли несколько жандармов. В воздухе будто потянуло страхом. И только скорбящая императрица, кажется, ничего не заметила.

Наконец, гроб закрыли, подняли и понесли к экипажу. Царевичу предстояло упокоиться в Петропавловской крепости, как и всем его предкам до сего дня. Император повел супругу, за ними пошли дочери, фрейлины, а потом потянулись и придворные. Церковь опустела.

Храм Святого Сампсония Странноприимца находился, можно сказать, на городской окраине. Когда-то при нем было кладбище, где хоронили иноверцев, при императрице Анне хоронили казненных заговорщиков. Мрачное было место, удаленное. При Екатерине Великой кладбище хотели закрыть, но не сподобились. Однако, хоронили тут мало, но именно тут предстояло упокоиться Софье Арцыбашевой.

Прощание с Софьей было коротким. Ни хоругвей, ни почётного караула, ни толпы. Только скромный гроб из светлого дерева, накрытый траурным покрывалом, стоял перед иконостасом. Лицо Софьи было будто искажено страданием. Ее обрядили в светлое платье, укрыли лицо кисеей. Софью хоронили на другой день после царевича.

Старенький батюшка медленно и душевно пел отходную. Рядом с гробом стояли три ее подруги-фрейлины: Воронцова, Шаховская и Друцкая. Все трое в черном, все трое не плакали.

У стены, в тени колонны, молча стоял поручик Арцыбашев, брат Софьи. Он не смотрел на девушек, не поприветствовал их ни одним словом, ни одним взглядом. Фрейлины скорее догадались, что это именно он, чем точно его признали. Ни одна из них его не видела, но все трое слышали о нем от Софьи.

Когда батюшка сказал: «Прощай, чадо мое, и иди с миром…», — Арцыбашев перекрестился, резко повернулся и вышел.

Девушки недоуменно переглянулись и остались стоять у гроба. Затем батюшка позвал служителей, те вынесли гроб, поставили его на тачку и повезли его к месту последнего упокоения. Девушки пошли следом. Лиза обернулась и увидела, что поручик следует все-таки за ними.

Когда гроб опустили, земля глухо осыпалась сверху на крышку, застучала. Екатерина дрожала, Мария в задумчивости кусала губы.

— И всё, — сказала Мария. — Вот так просто. Конец.

— Как это ужасно, — выдохнула Екатерина. – Будто и не было ничего, будто и не жила…

Лиза поёжилась. И впрямь, такая молодая… Да, Соня нагрешила, много напутала, предала… Наследника предала… Милостью стали эти спокойные похороны для нее, ведь император мог бы… Лиза вновь поёжилась. На улице было тепло, а тут, в тени деревьев, показалось, что холодом вдруг повеяло.

Они стояли ещё несколько мгновений. Потом Лиза прервала молчание:

— Пойдёмте.

— Куда? — спросила Шаховская.

— Куда угодно. Главное — отсюда. Тяжко тут…

Они пошли по тропинке между оград. Под ногами шуршала земля. Где-то в ветвях стонала горлица, нагоняя жути.

— Ты думаешь, кто-нибудь ещё помянет её? — тихо спросила Мария.

— Не знаю, - ответила Лиза. – Не знаю…

Они ушли, не оборачиваясь, и не увидели, что поручик Арцыбашев так и остался стоять около могилы своей сестры.

Дорогие друзья! Мы движемся к финалу! Если вы еще не поставили книге лайк, то прошу вас - сделайте это! И напишите отзыв на книгу. Мне будет очень приятно. Ваши лайки и отзывы меня вдохновляют!

Глава 19

Прошло несколько дней с похорон. Петербург уже успел привыкнуть к мысли, что царевича Алексея больше нет. В газетах появились другие темы — о поставках угля и строительстве новой пристани, но при дворе всё ещё стоял глубокий траур. Императрица не покидала своих покоев, дочери и цесаревна сидели с ней, словно пытаясь своим присутствием закрыть зияющую дыру в сердце матери. Император же, по мнению всех, был обязан «держаться». Двор не любит, когда правитель слишком долго предаётся личному горю — это всегда наводит на ненужные мысли. В кабинет Его Величества тихо вошёл полковник Греве. — Ваше Величество, — он поклонился, — разрешите доложить по делу Острожского. Император кивнул, не поднимая глаз от бумаг. — После допроса установлено: царевич Алексей состоял с ним в сговоре. Цель — устранить наследника и занять его место. Связь с революционными техномагами они держали через андроида Зету. Один раз Алексей лично встречался с ними. Император медленно поднял взгляд. — Как жаль… — сказал он тихо. — Как жаль, что я упустил сына. Что же… Алексей погиб, андроидов, я полагаю, следует уничтожить. Рано нам еще такие технологии вводить, коли в умах каша. Ну, а Острожский… Разжалование, лишение прав состояния, Сибирь. —Я считаю, что данное преступление требует казни, - сухо сказал Греве. —Быть может, вы и правы, полковник. Дадим суду решать этот вопрос. Греве молча склонил голову. Затем спросил: —Позволите идти? Император положил перо, чуть усмехнулся: — Останьтесь, полковник. Вы мне нужны. Следующий разговор будет касаться Омеги. — Омеги? — насторожился Греве. — Где он сейчас? — Во дворце. — Вы его… не опасаетесь? – осторожно поинтересовался Греве. Император покачал головой: — Ничуть. И на то есть причина. Чуть позже вы всё поймёте. В дверь постучали. — Войдите, — произнёс император. Появился цесаревич Александр. Они обменялись коротким рукопожатием с отцом. Чуть погодя в дверь кабинета опять постучали, император сказал: —Войдите. Дверь отворилась и в нее медленно вошел человек, которого Греве менее всего ожидал тут увидеть: митрополит Исидор. Старенький, сухонький, он медленно ступал, опираясь на посох. Император поднялся: — Ваше Высокопреосвященство… — Бог в помощь, Государь, — благословил митрополит его склоненную голову, затем повернулся, благословил цесаревича и, наконец, слегка растерявшегося полковника Греве, который вслед за патронами машинально склонился перед ним. Император предложил митрополиту кресло, тот аккуратно опустился, сел, вытянув ноги. —Тяжко, - сказал он. – Ох, тяжко… Но… все мы несем свой крест, - прибавил Исидор, глянув на императора. —Что ж делать, - ответил Александр Николаевич. В дверь вновь постучали. —Прошу, - произнес император. Дверь отворилась и в кабинет заглянул… мастер Ермолаев. Греве поразился, однако, не выказав этого явно. Ермолаев сказал: — Разрешите… Император вдруг подошёл к нему сам, пожал ему руку, будто старому товарищу, и указал на кресло: — Садитесь, мастер. Разговор будет долгим. И вы садитесь, Греве, - он повернулся к полковнику. – И ничему не удивляйтесь, но помните, что наш разговор абсолютно секретен.

В кабинете стояла тишина, которую нарушал только размеренный стук каминных часов. С минуту все сидели молча: Император — чуть сгорбившись в кресле, взглядом как будто провалившись внутрь себя; цесаревич — настороженно; полковник Греве — сохраняя неподвижность и не демонстрируя ни капли любопытства; митрополит Исидор — задумчиво опершись на посох; мастер Ермолаев — в тени, почти растворённый в обстановке. Первым кашлянул митрополит, поднял голову и посмотрел на императора. — Ну что? — произнёс он своим стариковским, чуть насмешливым голосом. — Батюшка-царь, стоит, кажется, обо всём поведать. — Да, — согласился Император, поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. — Говорить надо. Он перевёл взгляд на цесаревича: — Я давно должен был посвятить тебя, сын мой, во всё, а теперь уже и нельзя тянуть. Александр чуть склонил голову и внимательно посмотрел на отца. — Я — сильный маг, — сказал император ровно. — Единственный в стране. Моя сила… — он сделал паузу, — не передалась тебе, моему первенцу и наследнику, но передалась твоему брату Алексею. Тень прошла по лицу цесаревича, но он смолчал. — Я знал об этом, конечно же, — продолжал император, — занимался с ним, учил его. И не заметил, как он обезумел от власти и вседозволенности. В какой момент это произошло? Как я могу этого не увидеть? Не понимаю… Он был веселым, милым мальчиком… и, оказывается, завидовал тебе, - Александр Николаевич посмотрел на цесаревича. —Отец, а сила… как она передается? – спросил цесаревич. —Я не знаю, и никто не знает. Это прихоть Высшей силы. —И много таких магов на земле? – деликатно кашлянув, вдруг спросил Греве. —Правильный вопрос, полковник, - император улыбнулся. – Совсем немного. Нас очень мало, не думаю, что более человека на страну, да и то не на каждую. Полагаю, что в обеих Америках от силы наберется четыре мага, в Европе – не более пяти. Думаю, еще на других континентах найдутся. Всё – сильные маги, универсального дара, но разной силы. Если, как у нас в Империи, маг один, то он обладает максимальной мощью. Если магов несколько – они слабее. И все, наделенные мощью, скрывают свои силы, чтобы никого не ввести в соблазн. Греве слегка приподнял брови, а митрополит одобрительно кивнул — мол, благоразумие, похвально. —А… если у меня нет сил… мои дети… - начал было цесаревич. —Не знаю, - сказал император. – Мне трудно сказать, что будет. Мир нынче зиждется на техномагии, — продолжал он, — но кроме неё есть ещё люди ведающие, ведуны и ведуньи, ведьмаки и ведьмы, если по-простому. Таких мало, и живут только в Империи. В Европе Инквизиция всех уничтожила, никого не осталось, - Александр Николаевич позволил себе саркастическую улыбку. —Ну, ведьмовство и ведовство суть вещи разные, - сказал митрополит. – Ведьмовство дело злое, а ведовство… что же… оно и Отчизне полезное порой бывает. —В любом случае, с плеча рубить не следует ни в каком случае, - строго сказал император. —С этим не поспорю, - произнес Исидор. —Никак поверить не могу, что Ваше Высокопреосвященство в курсе всех этих дел, - покачал головой Греве. Митрополит посмотрел на жандарма: —Странно было бы Церкви быть не в курсе. Церковь ведь тоже… кое-что может. Исидор тонко улыбнулся и, склонив голову, посмотрел на Греве. А император между тем посмотрел на Ермолаева, будто собираясь с силами, и произнес: — А теперь — про Омегу. Взгляды всех присутствующих скрестились на императоре: — Начну с главного: он не андроид. — То есть? – воскликнул Греве. – Он не может быть человеком! У него физическая сила просто невозможная для человека! —Выслушайте меня, полковник, - спокойно ответил император. - Когда-то у моего любимого мастера был сын, Матвей, - Александр Николаевич посмотрел на Ермолаева, который молча и потерянно сидел в углу. – Он погиб. Горе мастера было таковым, что я не смог его проигнорировать. Я помог сохранить душу Матвея, это мне под силу. Через несколько лет новые технологии дали возможность создать тело — живое, настоящее, но более сильное, способное выживать там, где обычный человек погиб бы. И мастер попросил меня наделить это тело душой Матвея. Я согласился. Хотя предупредил — симбиоз ещё не человек. Станет ли? Гарантий нет. Ермолаев молча кивнул, лицо его оставалось неподвижным, но руки сжались на подлокотниках кресла. — Поначалу Омега был как прочие андроиды. Но потом стал меняться. Особенно — после встречи с девушкой, Елизаветой Воронцовой. Кажется, он влюбился. Да, влюбился! Когда я осознал это, то изумился и очень сильно. Такое чувство, как любовь, почему-то с годами перестает вызывать интерес. Кажется, что это ерунда, что ничего не стоит, но мы забываем о силе любви. С годами юношеский пыл стирается, нивелируется, но сила-то никуда не исчезает… Душа Матвея прочно вросла в созданное техномагами тело, у него появились воспоминания, неожиданные реакции, — император чуть усмехнулся, — и, как назло, проснулись самые человеческие из всех чувств: любовь, страх, забота, нежность. Цесаревич впервые за разговор улыбнулся уголком губ. — Поэтому он сбежал с Лизой. Поэтому вернулся и спас тебя, поэтому сдался сам, ибо понял, что губит жизнь девушки, пробудившей в нем такие сильные чувства, пробудившей в нем, не побоюсь этого слова, жизнь, — император перевёл взгляд на Александра. — Формально Омега андроид. Фактически — человек. В кабинете повисла пауза. — Спасибо, Ваше Величество, — тихо сказал Ермолаев. — Вы вернули мне сына. — Не торопись благодарить, — ответил Император. — Я не зря позвал митрополита. Что скажет церковь? Не велит ли уничтожить создание человеческого разума? Ведь не Господь его создал и не Господь вложил в него душу. Ермолаев перевёл взгляд на Исидора — и в этом взгляде был страх. Греве и цесаревич ждали ответа. — Его нельзя уничтожить! — неожиданно резко сказал Александр. — Он человек! Митрополит усмехнулся: — Ах, как вы пылки, Ваше Высочество. Но такие дела так просто не решаются. Я хотел бы поговорить с самим Омегой. — Что бы вы ни решили, — твёрдо сказал цесаревич, — я настаиваю на своём и буду его защищать. Ермолаев посмотрел на него с благодарностью. У Греве слова цесаревича вызвали тёплое чувство: «Похоже, у нас вырос хороший будущий правитель», - мелькнула мысль. Император дернул сонетку, прозвучал звонок. В кабинет вошел слуга, поклонился. — Позовите Омегу, - сказал император. —Слушаюсь, Ваше Величество, - поклонился слуга.

В комнате повисла густая, тягучая тишина. Казалось, каминные часы перестали тикать, просто чтобы не мешать ожиданию. Дверь наконец отворилась. Сначала показался слуга, почтительно склонившийся, а следом — Омега. Он остановился на пороге, слегка поклонился. Цесаревич Александр вскочил, быстро подошёл и крепко пожал ему руку: — Спаситель! Омега чуть смутился, на секунду улыбнулся — как будто не знал, как правильно реагировать на это слово, — и бросил взгляд на Ермолаева. Но с места не двинулся, словно боялся нарушить чужую территорию. Цесаревич, однако, не отпустил руки Омеги. Он провел его вперед, усадил в кресло и сам опустился рядом. Омега не отводил глаз от императора. Тот какое-то время молча смотрел на него, затем откинулся в кресле и сказал: —Здесь решается твоя судьба, Омега. — Я готов к любому решению, — ответил Омега спокойно, но в голосе его улавливалась едва заметная настороженность. Митрополит Исидор поднялся со своего кресла. Вместе с ним поднялись и остальные. Митрополит медленно подошёл к Омеге и задержал на нём долгий взгляд. — Что до меня касаемо, — наконец произнёс он, — я не имею сомнений: передо мной человек. Омега, похоже, не ожидал такого прямого признания и будто бы выдохнул с облегением. — Но, — продолжил Исидор, — придётся вам вынести ещё одно испытание, мой дорогой. Суд Духовной консистории. Дело должно быть публичным, не тайным. Церковь должна признать за вами право — что вы равны всем прочим, что у вас есть душа, что вы человек. И это не моя прихоть. Такое дело должно решиться сонмом иерархов и при участии общественности, чтобы никто впредь не посмел усомниться в вашем праве. Омега чуть наклонил голову: — А если… если меня не признают человеком? Все замерли, взгляды опустились. Даже Греве перестал изображать спокойствие и нахмурился. — Смерть? — сказал Омега. – Меня уничтожат, как других андроидов? — А вы не думайте о плохом, — сказал митрополит Исидор. — С вами уже столько чудесного произошло. Ну сами подумайте: и второе рождение, и возрождение души, и любовь… Разве это не чудо? Почему бы не случиться теперь и самому главному чуду? Омега вдруг улыбнулся, светло и радостно: —Вы правы, в чудо надо верить. —Без этого не проживешь, - лукаво сказал митрополит. Император, не отрывая взгляда от Омеги, тоже улыбнулся, кивнул головой и тихо, но отчётливо сказал: — Суду быть. —Правильное решение, - сказал митрополит. Омега склонил голову: —Благодарю вас.

Лиза пряталась в своей комнатке во Фрейлинском коридоре. Последние дни она несла службу, как обычно, при цесаревне. Та была очень с ней мила и любезна и, кажется, даже старалась ее – Лизу – приободрить. Сама цесаревна была весела, спокойна и Лиза подозревала, что у молодых супругов наступил второй медовый месяц. Цесаревна Александра относилась к ней тепло и очень доверительно, и Лиза старалась не упускать ни одной мелочи в службе — это было и привычкой, и спасением. Однако, новостей Лиза не знала никаких. Она не видела Омегу и не знала, что с ним. Только от родителей, с которыми удалось повидаться, слышала обычные утешения и какие-то слухи, в которых правды было не больше, чем в газетной светской хронике. Сейчас же Лиза сидела у окна и смотрела вниз, на двор. Лето ещё не сдавало позиций, но в воздухе уже чувствовалась прохладная острота будущей осени. Ветер то и дело трепал шёлковые занавески, как бы намекая: не привыкай, девочка, всё переменится. Внезапно раздался осторожный стук в дверь. — Войдите, — сказала Лиза, оборачиваясь. На пороге стояла одна из служанок, молодая девица с острым взглядом и чуть нагловатым выражением юного лица. — Елизавета Петровна, — произнесла она с чуть загадочной интонацией, — вас ждёт царевна Елена. Лиза вздрогнула от неожиданности, но тут же поднялась. — Сейчас? — А когда ж ещё? — служанка приподняла бровь. Лиза хмыкнула: вот нахалка! И дерзкая какая… Но… Девушка быстро поправила волосы перед зеркалом, машинально пригладила платье — не то, чтобы там было, что приглаживать, но привычка наводить лоск у нее уже выработалась железная, — и вышла из комнаты. Коридор встретил её привычным эхом шагов и запахом воска от полированных панелей. Она шла быстро, стараясь не задумываться о том, что, собственно, может понадобиться царевне Елене. Покои царевны находились в другой части коридора, ближе к парадной анфиладе. У дверей дежурила горничная, которая, едва увидев Лизу, тихо приоткрыла створку: — Проходите. Её Высочество ждёт.

Елена встретила Лизу с такой радостью, будто та вернулась из дальнего путешествия. — Оставьте нас, — сказала она горничной, и та, понимающе кивнув, тихо прикрыла дверь. Царевна усадила Лизу на диванчик, сама опустилась рядом и, сложив руки на коленях, посмотрела с таким видом, будто собиралась сообщить что-то особенно важное. — Ваше Высочество, — начала Лиза, волнуясь, — такие приготовления навевают на меня тревогу… Она нервно поправила волосы. — Я же просила, — напомнила Елена с лёгким упрёком, — наедине звать меня Еленой. — Елена, — поправилась Лиза, — ну что? Что случилось? Царевна озорно и произнесла: — Есть новости. И хорошие. Император и митрополит говорили с Омегой, про это мне рассказал брат. Будет суд Духовной консистории над Омегой. Лиза растерянно моргнула: — Суд? Но как? Что это может означать? — Думаю, Омега вам лучше сам всё расскажет. Негоже такие новости передавать третьему лицу, — ответила Елена, чуть склоняя голову. — Но… как он мне расскажет? — Лиза сжала пальцы. — Я не видела его и не знаю, как его найти. Елена откинулась на спинку диванчика и, будто между прочим, сказала: — Всё очень просто. Он сам сейчас будет здесь. И в этот самый момент дверь в покои тихо отворилась. На пороге показался цесаревич Александр, а за ним стоял Омега. Лиза вскочила, сделала пару быстрых шагов, но остановилась, будто перед невидимой чертой, и почувствовала, как лицо заливает краска. Омега, однако, не стал колебаться — подошёл прямо к ней и взял её за руки. Его ладони были тёплыми, и это только усилило смятение. — Думаю, нам стоит оставить их наедине, — сказал Александр, бросив взгляд на сестру. Брат и сестра вышли в смежные покои, прикрыв за собой дверь. В гостиной остались только двое — Лиза и Омега.

Лиза стояла, не зная, куда девать руки, но Омега, по-прежнему держа её за пальцы, мягко усадил ее на диван. Сам сел напротив, чуть подавшись вперёд — как человек, которому есть что сказать, но который не уверен, с чего начать. — Лиза, — начал он спокойно, — я должен тебе рассказать… всё. Она смотрела настороженно, и в её взгляде читалось: ну вот, опять какие-то тайны, что же делать? — Ты только не пугайся, - Омега улыбнулся. – Всё не так страшно… Лиза робко улыбнулась: —Скорее говори, сил нет уже ждать, чем всё разрешится… —Император, митрополит и мастер Ермолаев говорили со мной. Я узнал… кто я на самом деле. Он замолчал, давая ей время осмыслить всё сказанное. — Так кто же ты? — тихо спросила Лиза. Омега опустил глаза, потом снова поднял на неё — прямо, без ухода. — Я не андроид. Не машина. Моё тело создали с помощью технологий, но душа… моя душа настоящая. Это душа Матвея, сына мастера Ермолаева. Он погиб много лет назад. Император помог сохранить его душу и вложил её в это тело. Лиза молчала, медленно моргая, будто старалась переварить услышанное. — Поначалу я был, как другие, — продолжил он, — просто механизм, только живой. Но потом… после встречи с тобой всё стало меняться. Душа… проснулась. Появились чувства, воспоминания, реакции. Он чуть усмехнулся — скорее себе, чем ей. — Император сказал: я формально андроид, но фактически — человек. И теперь… будет суд Духовной консистории. — Суд? — Лиза вздрогнула. — Зачем? — Чтобы церковь признала меня человеком. Чтобы никто никогда не смог усомниться. Это должно быть публично, при иерархах и при людях. — А если… — она запнулась, — если они решат иначе? Омега на секунду отвёл взгляд. — Тогда… всё закончится. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Лиза смотрела на него, и в её глазах уже не было только страха — там было что-то, похожее на упрямство. — Я всё равно верю, — сказала она тихо. — Ты — человек. И я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Омега сжал её руки чуть крепче и кивнул, будто принял это как клятву. Лиза чуть отвернулась, будто хотела скрыть, что глаза у неё блестят. Омега всё ещё держал её за руки, и она чувствовала это тепло — уже привычное, тихое, надёжное. — Я всё равно верю, — повторила она чуть громче, чем собиралась. — И не дам никому тебя… отнять. Он медленно улыбнулся. Не так, как раньше, не растерянно и не вежливо, а как человек, которому только что сказали что-то очень важное. — Лиза… — произнёс он её имя так, будто пробовал его на вкус. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В нём не было ни тени привычной осторожности — только чистая, спокойная уверенность, и это её почему-то обезоружило. — Знаешь, — тихо сказал он, — если бы мне пришлось снова пройти всё… я бы согласился. Лишь бы снова увидеть тебя. Её сердце пропустило удар. Всё остальное вдруг стало неважно. — И я… — начала она, но договорить не смогла. Он потянулся ближе, очень медленно, словно давая ей время передумать. Она не отстранилась. И тогда их губы встретились — осторожно, будто пробуя друг друга, но с тем самым внутренним узнаваниям, от которого у Лизы перехватило дыхание. Поцелуй был тёплым и тихим, но в нём чувствовалось что-то большее — обещание, что всё только начинается. Лиза едва успела отстраниться, когда в смежной комнате послышалось приглушённое покашливание. — Думаю, они уже всё обсудили, — донёсся голос цесаревны Елены, в котором звучала откровенная, очень дружеская насмешка. — Полагаю, почти всё, — добавил Александр, явно наслаждаясь моментом. Дверь в гостиную распахнулась, и брат с сестрой вошли с видом людей, которые совершенно случайно стали свидетелями чего-то интересного, но пытаются это скрыть. Елена скользнула взглядом по Лизе, и у неё на лице мелькнула такая весёлая улыбка, что Лиза поняла — от этой женщины секретов не спрячешь. — Ну что ж, — царевна села в кресло, — надеюсь, новости вы обсудили обстоятельно. Омега, как ни странно, выглядел почти невозмутимым — только уголок губ чуть дёрнулся, выдавая его. — Да, — ответил он ровно. — И пришли к общему мнению. — Очень рад это слышать, — сухо сказал Александр, но в глазах у него плясали смешинки. — А то ведь иногда для согласия требуется… долгий обмен аргументами. Лиза почувствовала, что краснеет снова — и решила, что в этот момент даже суд Духовной консистории показался бы ей меньшей пыткой. Елена, поглядев на брата, вдруг перестала улыбаться и чуть подалась вперёд. — Лиза, Омега, — начала она уже без насмешки, — вы понимаете, что впереди? — Понимаем, — ответил Омега за них обоих. Александр кивнул, сложив руки за спиной. — Суд Духовной консистории — это не просто собрание старцев в рясах. Там будут иерархи, чьё слово весит больше, чем приказы иных генералов. Присутствие публики обеспечит то, что каждая реплика, каждый жест будут обсуждать во дворце, на улицах и даже на рынках. Будут журналисты и масса газетных публикаций. — Слухи наполнят сначала столицу, а потом и страну, — мрачно заметила Елена. — Именно, — согласился Александр. — Вам обоим придётся быть готовыми. И, Лиза… — он посмотрел на неё пристально, — на вас тоже будет смотреть весь Петербург. Она чуть поёжилась, хотя в комнате было тепло. — А если… — начала Лиза, но осеклась. – Я всё понимаю и ни отчего не отказываюсь, - решительно прибавила она. — Если будет трудно, — сказал Омега, — мы выдержим. Вместе. Сестра и брат обменялись быстрым взглядом, и Александр вдруг улыбнулся. — Ну, если уж вместе… Тогда, пожалуй, есть шанс на чудо, как и сказал митрополит. Елена встала, явно давая понять, что на сегодня разговор окончен. — Отдохните, — сказала она, — впереди длинные дни.

На кухне в доме мастера Ермолаева было тихо. Самовар на краю стола едва слышно попыхивал, чашки были полны, и пар от чая поднимался тонкими нитями к потолку. Омега и Ермолаев сидели напротив друг друга и пили чай. Всё началось с час назад, когда Омега пришёл в дом мастера. Ермолаев открыл сам, посторонился, пропуская гостя, и без лишних слов повёл его по коридору. — Вот, — сказал он, остановившись у двери. — Комната Матвея. Омега шагнул внутрь. На письменном столе лежала стопка книг, рядом чернильница с засохшим пером; на стуле — куртка, аккуратно перекинутая через спинку; на подоконнике — выцветшая деревянная модель корабля. — Матвей очень любил море, — тихо сказал Ермолаев. — А ещё шахматы. Но математику терпеть не мог. Хотя считал быстро и хорошо и имел к ней способности. —Я тоже люблю смотреть на море, - сказал Омега. – И не люблю цифры, хотя и считаю хорошо. Они прошли дальше. Мастер рассказывал, что где стояло, что сын любил, а что нет. Казалось, что в доме всё было сохранено, как в тот день, когда Матвей был ещё жив. — Даже книги на тех же местах, — добавил Ермолаев. — Мне казалось… что если переставлю, будет не то… Омега слушал молча, но взгляд его скользил по вещам так, будто он пытался что-то вспомнить. И вот теперь, на кухне они сидели за одним столом. В чашках остывал чай, на блюдце лежали нетронутые сушки. Ермолаев смотрел на Омегу пристально, будто пытался понять, Матвей ли перед ним или какой-то уже другой, но очень все равно родной человек? — Конфет хочешь? – спросил Ермолаев. Омега, улыбнувшись, кивнул и мастер радостно поднялся, чтобы поставить на стол вазочку с конфетами. Матвей ведь всегда пил чай с конфетами!

Раздался стук в дверь — громкий, требовательный. Ермолаев поднял голову. — Кто бы это мог быть? — пробормотал он, отставляя чашку. — Я никого не жду. Он вышел в коридор и отворил дверь. На пороге стояли доктор Семашин и незнакомый полноватый господин с густой тёмной бородой и ясными, чуть прищуренными глазами. — Вот, Георгий Матвеевич, — с ходу сказал Семашин, — не мог удержать! Господин Плевако так умолял меня привести его к вам, что я… э-э… нарушил все мыслимые приличия! — Позвольте рекомендоваться, Фёдор Никифорович Плевако, адвокат, — с лёгким поклоном представился незнакомец. Голос у него был глубокий, чуть певучий, с лёгкой интонацией оратора, привыкшего держать зал в напряжении. —Очень приятно, - ответил мастер. Ермолаев, всё ещё немного растерянный, пригласил обоих войти. Они прошли на кухню, где за столом сидел Омега. — Так вот вы какой, — Плевако окинул Омегу внимательным взглядом, но в глазах у него не было ни тени недоверия, только живой интерес. — Человек, о котором сейчас говорят не меньше, чем о самой императорской фамилии. Омега поднялся, слегка поклонился. — Садитесь, — предложил Ермолаев, ставя ещё одну чашку на стол. Плевако опустился на стул, но даже сидя держался так, словно выступал на публике. — Я всё знаю о вашем деле, — начал он, и в его голосе звучала уверенность, способная успокоить кого угодно. — И позвольте сказать: я почту за честь защищать вас. — Вы уверены, что хотите взяться? — осторожно спросил Омега, словно проверяя, понимает ли собеседник, на что идёт. — Мой милый друг, — Плевако чуть склонил голову набок, — я привык защищать тех, кого обвиняют в самом невероятном. И, смею заметить, выигрывать. Вы же знаете, - с легким хвастовством сказал он, - у меня нет дела, в котором я не нашёл бы слова, способного достучаться даже до самого каменного сердца. Семашин, который всё это время стоял у двери, виновато сказал: — Георгий Матвеевич, простите, что привёл его без предупреждения. Но, честное слово, он меня бы не отпустил, пока мы сюда не дошли. Ермолаев только махнул рукой: — Да уж… теперь вижу, что спорить было бы бесполезно. — И правильно, — одобрительно кивнул Плевако, снова обращаясь к Омеге. — Я сделаю всё, чтобы вы выиграли в суде. Мы разложим обвинения по косточкам, обратим каждое слово в вашу пользу. И, главное, сделаем это так, чтобы вся публика видела: перед ними не машина, а человек. Омега смотрел на него внимательно, словно пытаясь оценить — эта уверенность показная или настоящая. И, похоже, нашёл в голосе Плевако ту самую ноту, которая не фальшивит. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я согласен. — Отлично! — Плевако вскочил, и в этот момент в нём явственно проступил темперамент, который он всегда демонстрировал в зале суда: быстрый жест, искра в глазах, широкая улыбка. — Вот увидите, мы их переиграем! Семашин, заметив, что дело решено, довольно потер руки. — Ну, тогда мы не будем мешать, — сказал он, вставая. — Нам ещё кое-куда нужно заглянуть. Плевако пожал руку Омеге крепко, почти по-товарищески, и с тем же напором обратился Ермолаеву. — Держитесь, мастер. Теперь у нас есть общее дело. Когда за гостями закрылась дверь, Ермолаев остался стоять в коридоре. На лице его было то редкое выражение, когда вместе сливаются и тревога, и светлая надежда. — Может, и вправду выиграем, — пробормотал он, возвращаясь на кухню. – Уж больно он шебутной… —Я слышал о Плевако и довольно много, - сказал Омега. – Думаю, он недаром пришел сюда. —Считаешь, ему под силу выиграть суд? —Уверен… —Ну, дай то Бог…

Плевако шагал по улице рядом с Семашиным, энергично размахивая руками и активно и громко говоря. — Знаешь, Алексей Евграфович, — начал он с улыбкой, — я всегда любил такие дела. Не потому, что легкие, а потому, что вкусные. Тут нам и общественный резонанс, и моральная дилемма… а главное, публика, которая просто тает, когда видит, как я ставлю обвинение с ног на голову! Семашин только посмеивался в ответ, чуть опасливо поглядывая на собеседника. — Представляешь, сколько газетных заголовков будет? — продолжал Плевако, почти напевая, словно сочинял театральный сценарий: — «Адвокат Плевако защищает Омегу: человек или машина? Суд переворачивает общественное мнение!» — он сделал театральный жест рукой, будто бы ставя в воздухе восклицательный знак. — Шутки, шутки… — пробормотал Семашин, — но всё же, это очень серьёзное дело… — Ах, серьёзное, да! — воскликнул Плевако, слегка подскакивая на месте. — Я уже вижу стратегию! Начнём с того, что подчеркнём человечность нашего клиента. Не просто докажем, что он человек… мы заставим всех почувствовать, что перед ними живое существо! И никакой «машины», ни в коем случае! Мы покажем, что такое живой человек! Проведем водораздел между живым и неживым, будет максимально убедительны! Он остановился, наклонился к Семашину, и понизил голос до игривого шепота: — А дальше… ну, тут нужно аккуратно. Мы разберём каждое слово обвинения на мелкие кусочки. И знаешь что? Каждое их слово, каждый намёк — всё это будет работать на нас. Поверь, публика обожает, когда её немного «поводят за нос», а в итоге вынуждают признать очевидное. Семашин кивнул, всё больше удивляясь, насколько легко и одновременно продуманно шёл поток мыслей Плевако. — А сам процесс? — осторожно спросил он. — У вас будет возможность… — Возможность? — перебил его Плевако и рассмеялся. — Мой дорогой друг! Возможности у нас не просто будут. Мы их создадим. Так сказать, сконструируем! Каждый свидетель, каждый документ — всё под нашим абсолютным контролем, поверь мне! Ну, а я, как дирижёр, приведу этот оркестр к апофеозу. Как господин Чайковский в «Спящей красавице»! Та-та-та-та-там та-та-та-та-та-та-ам! – пропел Плевако. – И Омега выйдет из зала суда не только оправданным, но и героем общественного мнения! Он снова засмеялся, уже себе под нос, словно предвкушая весь спектакль в мельчайших деталях. Семашин посмеивался вместе с ним, с ощущением, что попал в водоворот энергии, который Плевако умело превратил в план действий. — А теперь, — Плевако вдруг встал, как вкопанный, и резко сменил тон на деловой, — нам нужно будет, уже собрав всю информацию, встретиться с Омегой еще раз и обсудить все детали. Каждое слово, каждая эмоция — всё важно. Он шагнул вперёд с таким уверенным видом, что Семашин бежал за ним, чувствуя одновременно лёгкость, азарт и абсолютную готовность к бою.

Глава 20

Наступил день суда над Омегой. Заголовки утренних газет пестрели удивительными заголовками, от официальных до абсолютно сплетнических:

«Необычное дело в Консистории: человек или машина?»

«Железо с сердцем? Консистория решает участь странного созданья»

«Адвокат Плевако взялся за невероятное дело»

«Слёзы и споры в зале: фрейлины поддерживают обвиняемого»

Лиза так нервничала, что вышла рано утром на прогулку и, не удержавшись, купила газету с заголовком нейтральным: «Адвокат Плевако взялся за невероятное дело». Статья гласила:

«Сегодня в здании Духовной консистории начался процесс, которому нет равных в истории Империи. На скамье подсудимых оказался не человек в обычном понимании этого слова, но существо, созданное при помощи последних достижений техномагии. Вопрос, который предстоит решить суду, звучит беспрецедентно: может ли подобное создание быть признано равным прочим гражданам и, главное, обладающим душой?

Судебное разбирательство собрало необыкновенное количество зрителей: представители высшего света, военные, чиновники и даже многие дамы общества пожелали собственными глазами увидеть то, что уже окрестили «процессом века». Необычайность дела подчёркивает и присутствие на заседании августейших особ: его величества государя-императора, наследника цесаревича и царевны Елены Николаевны.

Особое внимание публики привлекло участие в процессе известного адвоката Фёдора Никифоровича Плевако. Блистательный защитник, имя которого не раз звучало на самых громких процессах последних лет, принялся за это дело с особым рвением. По его словам, он почтёт за честь доказать человечность обвиняемого. «Разве железо способно на любовь? — заявил он нашему журналисту. — Разве механизм мог бы жертвовать собой ради ближнего? Перед вами — человек, и судить его следует по человеческим законам». Мы с замиранием сердца ждем сегодняшнего заседания. Это будет прецедент века!

Как решит Консистория столь необычное дело — остаётся лишь гадать. Но несомненно, что приговор окажет сильное влияние не только на судьбу подсудимого, но и на всё общество Империи».

Лиза жадно читала статью, которую явно писал какой-то неглупый журналист, сидя на скамейке в Летнем саду, до которого она добралась пешком за рекордные сорок минут. Она была будто бы в забытьи, а потому не понимала, как так смогла далеко зайти.

Неподалеку остановились две роскошно разодетые дамы и принялись судачить.

— Ах, Софья Никитична, вы читали, читали сегодняшнюю газету? — воскликнула одна из дам, поправляя накидку с кружевом.

— Разумеется, — важно протянула вторая, щёлкнув веером. — «Адвокат Плевако взялся за невероятное дело». Ах, уж если сам Плевако, значит, дело совсем невероятное.

— Но ведь это ж скандал, милая моя! Судят не кого-нибудь, а какого-то… механического господина.

— Господина? — вторая дама прыснула. — Ну, это вы уж слишком. Железо, каким бы приличным оно ни выглядело, господином быть не может.

— А я вам скажу, дорогая, — первая наклонилась и совершенно заговорщицки зашептала, — говорят, у этого… Омеги, или как его там… глаза такие, что даже барышни краснеют.

— Вот уж новость! — с иронией подняла брови вторая. —Хотя, знаете ли, у многих мужчин только глаза и есть, а ума и вовсе ни крупицы.

Обе захихикали, прикрываясь веерами.

— Но всё же, — продолжила первая, — не странно ли, что сам император будет сидеть в зале? Видали ли мы прежде, чтобы государь присутствовал на суде?

— Это уж точно. Значит, дело не простое. А вы заметили? Говорят, наследник руку пожал этому существу! Словно равному себе.

— Ах, ну что вы, это, конечно, жест воспитанности, ничего более. Но всё равно, я бы своим детям запретила с ним встречаться. А вдруг у него, знаете ли, внутри что-нибудь заискрит?

Обе снова прыснули.

— Хотя, честно сказать, — вздохнула первая, — если уж выбирать между нашим светом, где половина сплетники, а половина картёжники, то, может, и железный кавалер не худший вариант.

— Тсс, боже вас сохрани! Ещё услышат! — вторая прижала веер к губам и торопливо оглянулась. — А то завтра уже напишут, будто мы обе влюбились в механического человека.

Они снова прыснули, и, звонко смеясь, зашагали дальше по аллее.

Этот ужасно глупый разговор заставил Лизу покраснеть и вознегодовать: ну как они могут? Они же ничего не знают, как могут они так рассуждать? Негодяйки! Лиза вновь взяла в руки газету и ее взгляд упал на колонку с забавным названием: «Светские заметки княгини N.»

«Что еще за княгиня такая?» - подумала Лиза. А потом вспомнила, что уже несколько месяцев по Петербургу ходили различные слухи относительно некоей дамы высшего света, которая писала заметки в газету и даже имела собственную колонку. И что же пишет эта дама? Не про Омегу ли?

«Сенсация в Консистории: публика ахнет!»

Ну, так и есть! Лиза не смогла удержаться и принялась читать.

Ах, сударыни, в какое время мы живем! Нынче Консистория напомнит театр, и притом — театр переполненный. Скамьи будут ломиться от публики, дамы все непременно наденут кружевные накидки, вооружатся веерами, кавалеры в мундирах и сюртуках будут рядом с ними — все захотят увидеть своими глазами того, кого называют то машиной, то человеком, то чудом науки.

Вы спросите – видела ли я его? О, да, видела! Видела ли я машину? О, нет! Я видела юношу: высокого, статного с удивительно спокойным взглядом. Никакого вам железного чудовища! Скажу по совести: если бы я не знала всей этой истории, подумала бы, что это отпрыск какой-нибудь аристократической фамилии из самых известных. Но те, кто был рядом со мной, перешептывались: «А не холодны ли у него руки?», «А вдруг у него внутри механизмы?»

Право, у меня всегда холодны руки, не машина ли я?

Однако, теперь внимание! На стороне Омеги, так зовут этого бледного юношу, выступает сам Фёдор Никифорович Плевако — звезда всех громких процессов! Я с содроганием вспоминаю процессы, которые вел Плевако и коих я была свидетельницей. Я выходила из зала рыдая, как и другие дамы, что же будет теперь?

Словом, Петербург гудит, как улей. Одни уверены, что перед нами начало новой эры — человек, рождённый наукой. Другие же шепчут, что это кощунство, и церковь не может благословить подобное.

Одно можно сказать твёрдо: этот процесс станет самым обсуждаемым событием нынешнего сезона. И если вы, милые читательницы, ещё не обзавелись местечком на слушаниях, советую поторопиться».

Лиза скомкала газету, бросила ее в урну и быстрым шагом направилась вон из сада. Необходимо было вернуться во дворец, а путь не так, чтобы близкий. Быть может, она пройдется еще пешком и ей станет полегче. До суда оставалось всего несколько часов и ей надо туда успеть.

Зал суда был просторный, с высоким сводчатым потолком, белыми колоннами и резными скамьями для слушателей. За длинным столом сбоку расположилось несколько монашествующих. В центре восседал председатель — архиепископ Никодим, крупный человек с тяжёлым взглядом. Чуть в стороне – митрополит Исидор и рядом с ним – сам император.

Слева, у отдельного столика, разместился Плевако — он огляделся величаво, но с лёгким прищуром, словно в зале суда чувствовал себя не хуже, чем дома за самоваром. Рядом с ним сидел бледный Омега. Он сидел прямо, держался спокойно, но руки его были сцеплены так крепко, что костяшки пальцев побелели.

На почётных местах расположились цесаревич и царевна Елена, которая сопровождала его. Чуть дальше — фрейлины, среди них Лиза, и рядом с ней Екатерина Шаховская, державшая подругу за руку.

На скамьях расположилась аристократия: дамы в чепцах и шляпках, мужчины в мундирах и сюртуках. На галерее зрители попроще. Всё гудело, словно улей.

— Вот уж до чего дошло! — слышалось то тут, то там. — Машину судят, а император присутствует!

— Машина ли? — возражал кто-то вполголоса. — Гляньте, глаза у него… как у человека.

В зале на скамьях, среди аристократической публики, сидели мастер Ермолаев и доктор Семашин. Их нарочно пригласил на эти места сам Плевако.

— Держитесь, — шепнул Семашин спутнику. — Я уверен, всё будет хорошо.

Семашин сам, однако, едва мог сосредоточиться: взгляд его раз за разом скользил в сторону Шаховской. Та заметила и, не отворачиваясь, чуть улыбнулась уголком губ. Семашин кашлянул, как человек, застигнутый врасплох, и мысленно выругал себя за то, что в столь серьёзный день умудряется думать не о друге, а о личных симпатиях. Но стыдно ему, почему-то, совсем не было.

Архиепископ Никодим поднял руку и в зале стало тихо.

— Сегодня мы решаем вопрос необычный и страшный, — произнёс он. — Может ли созданное руками человеческими быть признано человеком?

Далее начался разбор дела. Демонстрировались бумаги, приводились показания свидетелей. Сам цесаревич выступил в пользу Омеги с рассказом о тот, как был спасен он сам при покушении, как Омега мужественно и жертвенно действовал во время крушения императорского поезда. Вызвали профессора Острожского, которого привели под конвоем и попросили выступить.

Щёки Острожского были впалы, но глаза сверкали тем же холодным огнём, каким он некогда поражал студентов и младших коллег. На мгновение в зале воцарилась тишина — публика затаила дыхание.

— Разрешите, — с подчеркнутым почтением поклонился он архиереям, — я скажу всё, что считаю нужным.

Председатель кивнул, и Острожский начал говорить.

— Господа, — начал он, и голос его разнёсся под своды зала, — вот он, сидит среди вас. Не человек, но искусственное творение. Механизм. Машина. Плод ложного дерзновения науки.

Он вытянул руку в сторону Омеги, словно показывал диковину на ярмарке.

— Да, вам внушают, будто в нём есть душа. Но я, как учёный, заявляю: перед вами не более чем робот, железо, ничто. Он – создание вот этих рук, - Острожский поднял ладони, в зале все замерли. – Если вы препарируете его, вы не найдете в нем шестеренок и железо, вы увидите все то же, что в любом анатомическом театре видят доктора, когда к ним привозят покойников. Но то – люди, а это – ничто. Душа? А что есть душа? Кто ее дает нам? Где она находится? Как ученый заявляю, я души не видел!

В зале пронёсся шёпот. Некоторые дамы прикрыли рты веерами, заахали, несколько мужчин переглянулись с усмешками — мол, вот разоблачение! Этак самого Острожского духовники осудят, да анафеме предадут!

Острожский, поймав этот эффект, продолжил:

— Если вы признаете его человеком, то завтра всякая механическая кукла потребует себе место за вашим столом! Где же граница, господа? Сегодня он — человек, а завтра у вас собака заговорит человеческим голосом, и вы отправите её в Думу! Это — абсурд, это — кощунство.

Он замолчал, выдержав эффектную паузу. В зале шёпот усилился, и многие кивнули, соглашаясь.

Омега всё это время сидел прямо, сжав руки на коленях. Его лицо было бледно, но взгляд спокоен. Он не отвёл глаз ни разу, хотя слова профессора били его наотмашь, как плеть.

В какой-то миг губы Омеги дрогнули, будто он хотел ответить, но сдержался. Он лишь посмотрел в зал — сначала на Лизу, потом на Ермолаева, и в его глазах мелькнула боль. Лиза чуть не заплакала.

Тихо, почти шёпотом, Омега произнёс, так, что услышал только Плевако:

— Если я ничто, то отчего же мне так больно?

Адвокат повернулся к нему и пожал Омеге руку.

—Мужайтесь, дорогой. Это суд, тут без грязи никак… Увы…

И, пока зал ещё гудел от слов профессора, Плевако встал. Поднялся неторопливо, поправил сюртук, провёл ладонью по бороде и оглядел публику, как будто собирался рассказать не судебную речь, а анекдот в гостиной.

— Господа, — начал он мягко, с легкой усмешкой, — я заслушался профессора. Честное слово, заслушался. И если бы я не видел перед собой живого человека, - он указал рукой на Омегу, - я, пожалуй, сам бы поверил: да, перед нами только винты да железки.

Он сделал паузу, и в зале кто-то хихикнул.

— Но позвольте, — продолжал адвокат, — профессор говорит, будто души он не видел. Утверждает это, как ученый. Ах, какие скверные слова! Особенно в суде Духовной консистории, - Плевако поклонился председателю, а в зале раздался смех. – Верно. Вероятно, все ученые, все хирурги и патологоанатомы подпишутся под этими словами. Но что есть душа? Она что, печенка? Или сердце? Что-то из того, что подвластно тлению?

При этих словах все присутствующие духовные лица зароптали, председатель хотел было прервать Плевако, но тот выкрикнул:

—Отнюдь! Не в коей мере! Ученые тут находятся в заблуждении! Дух Господень дышит, где хочет, и наделяет своей благостью те существа, что сочтет нужным. Разве не так?

Острожский подался вперёд, глаза его сверкнули, но Плевако сделал рукой мягкий, почти примиряющий жест.

— Ах, профессор, профессор… — с лёгкой жалостью сказал он. — Вы говорите, что Омега — ничто. Но ничто не спасает наследников престола, ничто не страдает от ваших слов, ничто не смотрит сейчас на свою возлюбленную глазами, полными боли.

В зале снова прошёл ропот. Дамы переглядывались и одна даже всхлипнула.

— Господа, — Плевако говорил уже без иронии, — мы можем спорить до хрипоты о шестернях и винтах. Но скажите мне: разве механизм способен любить? Разве пустота способна на сострадание? И если да, то, может быть, мы все, сидящие здесь, тоже лишь винты и шестерни, пока не докажем обратное?

Теперь в зале раздался смех — лёгкий, но доброжелательный. Профессор нахмурился:

—Он выполнял приказы. Программу, которую в него вложили!

—А любовь – тоже программа? – спросил Плевако

—Никакой любви нет! – крикнул Острожский. – Всё чушь, ерунда!

Тут в зале раздался необыкновенный шум.

Митрополит Исидор медленно поднялся со своего места. Старенький, сухонький, но голос у него звучал твёрдо, как удар колокола.

— Профессор, — сказал он негромко, и зал сразу стих, — вы рассуждаете о душе, как о механизме, который можно взвесить на аптекарских весах. Но душа не есть предмет вашей науки.

Он перевёл взгляд на Плевако, чуть улыбнулся.

— А вот господин защитник говорит иначе: Дух Святой дышит, где хочет. Это слова Евангелия. Я склонен внимать больше Писанию, чем вашим чертежам, профессор.

Архиепископ Никодим, наклонил голову, прищурился — у него был вид человека, которому поднесли неожиданно острое блюдо.

— Хм, — произнёс он, — выходит, профессор рассуждает о душе, будто это редкая деталь, которую можно то вставить, то вынуть. А господин адвокат утверждает, что душа есть любовь и благодать. Скажу прямо: второе мне ближе.

Омега поднял глаза и встретился взглядом с Исидором. Митрополит смотрел на него внимательно, с лёгкой улыбкой, и в этом взгляде не было ни тени осуждения. Омега впервые за всё время позволил себе выдохнуть.

Острожского вывели из зала и продолжили слушание. Дальше попросили говорить мастера Ермолаева и тот поведал всю историю, упустив только участие императора, и свалив всё на научные достижения и на техномагов.

В конечном итоге, дали слово Николаю Валериановичу Муравьёву, обвинителю на процессе. Тот начал свой монолог:

— Господа члены Духовной Консистории. Мы стоим перед вызовом нового века — перед искушением, которое может разрушить саму основу Божественного замысла. Перед вами — существо, созданное не во чреве женщины, а в лаборатории. Он с виду — человек, он говорит, думает, чувствует, возможно. Но что он есть по существу? Он — продукт. Артефакт. Сплав технологии, амбиций и человеческой гордыни. Нам предлагают признать его человеком. Но где же тогда граница между творением Божиим и подделкой? Между живой душой и ее искусственной тенью? Говорят, у него есть душа. Но кто измерил её? Кто доказал это? Он — результат вмешательства в запретную сферу. Его «отец» — маг и инженер. Не Создатель. И если мы сегодня скажем: «Да, ты — человек», мы отвергнем саму идею человеческой природы, данной свыше, а не выкованной в реторте неким ученым Фаустом. Да и кто помогает Фаусту? Разве не Мефистофель? И что нам делать теперь? Я был бы очень осторожен, господа! Семь раз отмерь, один отрежь. Омегу родила не женщина, Омегу зачал не мужчина. Техномагия – область научная, не духовная, не несет ли она более зла, чем пользы?

Речь обвинителя произвела гнетущее впечатление, все замолчали. Председатель махнул рукой и из-за своего стола поднялся Плевако.

Фёдор Никифорович встал, поправил сюртук и произнёс тихо:

— Ваши Высокопреосвященства! — начал он. — Перед вами не бездушная железка, не игрушка техномагов. Перед вами — человек, чьё сердце бьётся, чья душа, да, именно душа, живёт и чувствует. Его зовут Матвей Ермолаев, и он доказал свою человечность делами, которые превыше всякой теории. Разве железо могло бы любить? Разве механизм мог бы жертвовать собой? Разве пустая оболочка спасла бы наследника престола?

В зале зашевелились, послышались возгласы:

— Вот именно! — прошептала какая-то дама.

— Театр, чистой воды театр, — проворчал седой барон.

Архиепископ нахмурился.

— Хватит эмоций, господин Плевако. Суд рассуждает не сердцем, но законом.

— Закон, ваше Высокопреосвященство, — не моргнув глазом парировал Плевако, — написан людьми. А люди без сердца — худшие законодатели.

Лиза в это время сжала руку Шаховской.

— Екатерина… я боюсь, — прошептала она.

— Не бойся, — ответила та тихо, наклоняясь к ней. — С таким защитником даже мёртвого объявили бы живым.

Между тем, Плевако продолжал:

—Мой подзащитный — не проект. Он страдал. Он сомневался. Он любил. Он пожертвовал собой, чтобы спасти другого.

А что есть человек, как не то существо, которое способно пожертвовать собой ради другого? И если он был создан — не по природе, а по воле научной — то разве в этом его вина? Многие ли из нас выбирали, как родиться? Где? Родиться ли вообще? Он не просил быть сотворённым. Но, будучи созданным — стал тем, кем стал. И разве его выбор — стать человеком — не делает его таковым? В былые века церковь не раз отказывала в человечности тем, кто её заслуживал. Отказала Джордано Бруно, унизила Галилея. Не повторим ли мы старую ошибку? А теперь, господа, посмотрите на Омегу. Он сидит — он дышит. У него бьётся сердце. Он способен на сострадание. Он не ищет власти, он не мстит. И всё, чего он просит — быть признанным. Признанным человеком… И если вы не признаете его человеком, — значит, вы отвергнете в нём всё то, что делает человеками нас самих. Судите без ненависти, судите открыто, судите по душе. Человек не может жить без Бога, государство — без закона, закон — без исполнения, сильные — без обязанностей, слабые — без прав, свобода — без ограничения, человек — без души, а суд — без милости. Так будьте милосердны, господа.

С этими словами Плевако опустился на скамью, все замолчали. В этом всеобщем молчании поднялся митрополит. Он посмотрел на Омегу.

— Дитя, — сказал он мягко, — ты готов дать ответ?

— Готов, — спокойно произнёс Омега, поднимаясь.

—А сам-то ты что скажешь? Ты – человек? – спросил митрополит в звенящей тишине.

—Я очень на это надеюсь, - ответил Омега. – Я хочу быть человеком, - прибавил он.

—А если суд сочтет иначе? – Исидор склонил голову на бок.

—Я приму это решение, - ответил Омега.

—Быть может, кто-то может поручиться за тебя? – спросил митрополит неожиданно.

И тут в гнетущей тишине прозвучал возглас:

—Я! Я могу поручиться!

Глава 21

— Я! Я могу поручиться! — прозвучал в тишине звонкий голос.

Все головы разом повернулись. Лиза, белая как мел, стояла, сжав руки перед собой. Голос её дрожал, но звенел так, что эхо отдалось под сводами зала.

В публике поднялся ропот.

— Кто это?

— Фрейлина… какая смелость!

— Неприличие! — прошипела одна дама в кружевной вуали, но глаз от Лизы не отвела.

Император наклонил голову, всматриваясь в девушку с каким-то новым интересом.

— И как же, мадемуазель Воронцова, — произнёс император медленно, отчётливо, — вы готовы поручиться за него?

При словах Александра Николаевича все замолчали, всё замерло и обратилось в слух.

Лиза сглотнула, щеки горели, ноги подкашивались.

— Я… не знаю, как, — сказала она честно и беспомощно, — но я готова.

Омега, стоявший напротив Лизы, смотрел на неё так, будто в зале исчезли все — и судьи, и архиереи, и сам император.

Тут митрополит Исидор, хитро улыбнувшись в бороду, склонил голову набок и заметил:

— Есть лишь один путь, чадо моё, через который женщина может взять на себя полное поручительство за мужчину… как и мужчина — за женщину. И путь этот испокон веков зовётся браком.

Зал ахнул. Несколько барышень едва не упали в обморок.

— Брак?! — донёсся чей-то возмущённый шёпот.

— Вот так история! — пробормотал пожилой сенатор, крестясь.

Лиза задрожала вся, словно в лихорадке. Но, подняв глаза на Омегу и встретив его спокойный, верный взгляд, выдохнула:

— Да. Я готова.

Тут началось настоящее столпотворение: возгласы, восклицания.

Ермолаев сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В голове его билось одно: «Матвей… сын мой… да это же настоящее чудо!» И от счастья он едва не прослезился.

Семашин хмыкнул: «Ну и девчонка… не побоялась. Ах, если бы каждая барышня имела такую решимость! Хотя… нет, не каждая. Но эта… да, эта особенная». И, краем глаза глянув на Шаховскую, вдруг подумал: «А ведь и у нас могло бы быть нечто похожее».

Шаховская смотрела на Лизу широко раскрытыми глазами, и сердце её колотилось, как у школьницы. «Она решилась! Перед всем светом! Господи, Лиза, я бы на твоём месте упала в обморок…»

Цесаревич Александр сиял от восторга, чуть не аплодировал. Он даже повернулся к сестре:

— Ну, Елена, вот твоя фрейлина-то! Смелее многих генералов.

Елена кивнула и прошептала:

— Я горжусь ею, Саша. Горжусь. Мы, женщины, смелы в любви!

Император смотрел молча, тяжело и долго. Но уголок его рта дрогнул — чуть заметно, будто он пытался сдержать улыбку.

Архиепископ Никодим поднялся, поднял ладони, призывая к тишине. Гам в зале постепенно стих.

— Господа! — голос его гулко разнёсся под сводами. — Суд выслушал обвинение и защиту, свидетелей и заинтересованных лиц. Мы посовещались и ныне решаем: признать за подсудимым Омегой имя Матвея Георгиевича Ермолаева, признать его человеком, признать наличие в нём души.

В зале опять зашумели, но Никодим ударом посоха пресёк ропот и продолжил:

— И признать состоявшимся обручение Матвея Ермолаева и Елизаветы Воронцовой.

Зал ахнул в третий раз, и уже окончательно. Дамы хватались за веера, кавалеры — за монокли, кто-то даже захлопал в ладоши, но тут же осёкся под взглядом архиепископа.

Ермолаев прикрыл глаза ладонью, словно боялся проснуться и обнаружить, что всё привиделось. Лиза покраснела до самых ушей и едва не потеряла сознание, но Омега, подошедший к ней, крепко держал её руку.

И только Плевако, сидя в своём углу, довольно потёр бороду и шепнул себе под нос:

— Вот теперь и вправду дело выиграно.

Зал суда гудел, словно улей. Дамы что-то кричали, кавалеры оживлённо жестикулировали, многие старались украдкой разглядеть Лизу, которая, смущённая и бледная, стояла рядом с Омегой, теперь уже на законных основаниях Матвеем Ермолаевым. Жених и невеста! Машина и человек! Впрочем, нет, он не машина. Он – человек, он настоящий человек. И какова же романтическая история! И счастливый финал у нее, кажется! Было о чём посудачить!

— Ах, какая смелость! — восхищённо воскликнула графиня Блудова, присутствовавшая в зале инкогнито, в густой вуали на лице. — Но… страшно подумать! Муж — не совсем человек… - при этих словах она густо покраснела и это было заметно даже через вуаль, потому что у нее покраснели не только щеки, но шея и грудь.

— Теперь это официально человек, — заметил сухо её сосед по ряду, надвинув пенсне. — Суд сказал. Значит, спорить бесполезно.

У выхода публика обступила Лизу и Омегу так, что протолкнуться было трудно.

— Вы герой, мадемуазель! — выкрикнул студент с красным галстуком

— Браво! — воскликнула какая-то дама, хлопнув ладошами.

А рядом сердитый чиновник шептал коллеге:

— Ну и времена. Машинам уже и души признают… конец старому порядку.

На улицах Петербурга о громком процессе суда Духовной консистории судачили все — от извозчиков до почтенных дам. У киосков с газетами толпились люди, жадно вырывая свежие номера.

Газетные заголовки гласили:

«Прецедент века: созданный техномагами автоматон признан человеком»

«Суд в Петербурге: андроид с душой?»

«Фрейлина Воронцова поручилась за Омегу: обручение в зале суда»

«Плевако снова превзошёл самого себя»

«Каково это – жить с машиной?»

Статья из «Северной пчелы» повествовала:

«Вчерашний суд в Консистории войдёт в историю. Случай, не имеющий аналогов: созданное искусственно существо признано человеком и получило право души и имени. Но самым поразительным стал неожиданный поступок молодой фрейлины В., которая, вопреки страху и приличию, объявила в зале суда своё поручительство за обвиняемого. Суд истолковал это как добровольное согласие на брак. Таким образом, Империя впервые стала свидетелем обручения между человеком и тем, кого вчера ещё называли андроидом. Кто она – фрейлина В. Первая невеста империи? Несомненно!»

Из «Петербургского листка»:

«Скандал или торжество прогресса? Споры о решении Консистории раздирают город. Одни приветствуют шаг вперёд, другие видят в этом кощунство. Но что несомненно — адвокат Плевако вновь показал, что слово сильнее меча».

На Невском гуляли слухи.

— Я слышала, он вовсе не машина, а колдун! — шептала старушка своей соседке.

— Нет, нет, в газетах ясно написано: у него душа. Значит, человек, — уверяла молодая купчиха.

— А мне всё равно: раз Плевако сказал, значит, правда, — вмешался какой-то решительный студент.

А в доме Воронцовых стояла тишина, словно перед грозой.

Анна Павловна сидела в кресле, прижав платок к глазам.

— Господи, что же это будет… Все газеты пестрят её именем! Ах, Лиза, Лиза…

Пётр Васильевич мерил шагами кабинет, раз за разом оборачиваясь к жене.

— Но ведь она нас не спросила! Ни слова! На суде, при всём свете — и вдруг… обручена! — он остановился, тяжело вздохнул. — Хотя… — и голос его дрогнул. — А ведь девчонка-то храбрая. И, признаться, я в душе… горжусь. Хоть мне и тревожно.

Анна Павловна всхлипнула.

— Гордишься… а завтра люди пальцем будут показывать!

— Пусть показывают, — упрямо сказал Пётр Васильевич, глядя в окно. — Пусть знают: у меня дочь смелее всех их вместе взятых.

Глаша, которая стояла тут же и с открытым ртом слушала господ, вдруг заявила:

—Вот никогда я не сомневалась, что наша Лизавета Петровна всем покажет! Это ж надо! Об ее свадьбе весь город говорит!

—Лучше бы молчали… - простонала Анна Павловна.

—Ну уж нет. Знай наших! – гордо объявила Глаша, сверкая глазами.

Царевна Елена сидела у себя в гостиной. На коленях у неё лежала свежая газета и взгляд её скользил по дамской колонке, пестрящей витиеватыми оборотами и жеманными восклицаниями.

— «…и вот, господа, в зале суда произошло неслыханное! — вещала автор, небезызвестная княгиня N. — Молодая фрейлина, миловидная, хотя и не столь блистательная, как иные, вдруг решилась на поступок, от которого у половины зала выпали из рук веера и платки, а у другой половины вытянулись лица. Она встала, дрожащая, бледная, и объявила: «Я поручусь за него!» Ах, мои милые читательницы, скажите: кто из нас рискнул бы так ради мужчины, происхождение которого покрыто мраком? И что же? Она стала невестой. Брак в один миг — разве это не роман нашего времени?»

Елена фыркнула.

В этот момент в гостиную вошли цесаревич с женой. Александр выглядел усталым, но был в хорошем расположении духа и почти что весел.

— О чём ты смеёшься? — спросил цесаревич, кивнув на газету.

— Да есть над чем! Вот, слушайте сами, — Елена пригладила газетные листы и прочла вслух: — «…императорский сын вёл себя с поразительным достоинством, но мне показалось, что на его лице мелькала лёгкая тень досады: ах, как же, его собственную сестру на суде затмили другие юные особы!» Ну что за вздор, вы только послушайте!

— Досады? — Александр поднял бровь. — Вот уж действительно, видно, что эта княгиня N никогда меня не видела.

— Или видела, но предпочла приукрасить действительность, — усмехнулась его жена.

Царевна перелистнула страницу и продолжила:

— «…впрочем, нельзя не заметить, что Его Императорское Высочество проявил редкую сдержанность. Он лишь тихо улыбнулся… и это была улыбка человека, который знает больше, чем хочет показать».

Елена и Александра расхохотались. Цесаревич же театрально вздохнул:

— Я чувствую себя персонажем романа. В следующий раз они напишут, что я тайком сочиняю трагедии и исполняю их при свечах.

— А разве это не так? — поддразнила его жена, и все трое рассмеялись ещё громче.

Затем наступила пауза. Елена с лёгким прищуром заметила:

— Всё же любопытно, кто такая эта княгиня N. Она ведь пишет то, чего никто иной не знает, и всё в таком духе «я видела, я слышала, я почти участвовала».

— Настоящая светская дама так себя не выдаст, — сказал Александр. — Скорее всего, это какой-нибудь журналист, прикрывающийся титулом. Фикция.

—Мужчины любят маскарады не меньше дам, — добавила его жена с улыбкой.

Елена театрально всплеснула руками:

— Ах, давайте представим, что княгиня N — седой архимандрит, который тайком ведёт колонку о светской жизни!

Все трое снова рассмеялись, и смех этот был для них облегчением: после недавних потрясений хотелось хоть немного посмеяться над нелепостями света. Газета осталась на столике, а статья княгини N ещё не раз всплывала в разговорах, становясь удобным предлогом для добродушных шуток.

Из дамской колонки княгини N

«Ах, какие страсти, какие сюжеты достойны пера не то, что газетных корреспондентов, а самого, пожалуй, маэстро Дюма! В Петербурге до сих пор обсуждают удивительный суд, на котором решалась судьба существа столь необычного, что в иных гостиных предпочитают называть его не иначе как «механический Аполлон». Однако, судари мои, суд признал в нём человека, и не просто человека, а — внимание! — жениха одной из самых милых фрейлин двора, госпожи В.

Что ж, могу только поздравить отважную барышню: редкой решимости душа скрывается в столь нежной наружности. Многие ли из нас рискнули бы в зале, полном народу, в присутствии самого императора, громогласно заявить: «Я поручусь!»? Ах, сударыни мои, не спешите бросать камень — ведь кто знает, когда и нам придётся делать выбор между сердцем и приличием.

А между тем публика гудит, как улей. Одни осуждают смелую девицу, другие — уже тайком шепчут, что в её венах, наверное, течёт кровь самой Жанны д’Арк. А я лишь тихо замечу: любовь, как известно, умеет вершить чудеса похлеще всякой техномагии. И кто знает, быть может, именно эта любовь спасёт и Империю?»

Лиза сидела в небольшой гостиной дома мастера Ермолаева. Она была не одна. Рядом с ней сидел он… Омега… Нет, теперь его звали Матвей и это имя ей очень нравилось.

— Матвей, — тихо произнесла она, словно пробуя на вкус новое слово. И сама улыбнулась: как оно хорошо звучало в её устах, как сразу стало родным.

Он сидел напротив, в кресле, чуть неловко, как всегда, когда оставался с ней наедине. Заметив её улыбку, он тоже чуть улыбнулся.

— Ты так смотришь на меня, будто ждёшь, что я не откликнусь, — сказал он.

— Я ещё не привыкла, — призналась Лиза, смущённо опуская глаза. — Но мне нравится… очень нравится звать тебя Матвеем. Словно всё стало на свои места.

— Когда ты говоришь это, я чувствую… будто действительно существую, — ответил он негромко и серьезно.

—Но ты существуешь! В самом деле существуешь! – воскликнула она. – Какие могут быть сомнения? Тем более, теперь, когда мы… - тут она смешалась, покраснела и опустила глаза.

Он дотронулся пальцами до ее подбородка, заставил поднять лицо и посмотреть на него. Взгляд его был прямым, чистым, и вдруг ей стало трудно дышать.

— Ты ведь всегда существовал, — пробормотала она.

Она протянула руку — и он осторожно, будто боясь сделать лишнее движение, взял её ладонь в свои пальцы. Они были тёплые, нежные, чуть дрожащие…

В комнате воцарилась тишина. Лиза думала о том, что бояться уже нечего и всё очень просто: он — её Матвей.

Он вдруг наклонился — и их губы встретились. Поцелуй был робким, почти детским, но полным нежности и обещания. Лиза почувствовала, как у неё кружится голова, и всё внутри неё наполнилось тихим счастьем, будто сбывалось что-то невозможное.

Когда они отстранились друг от друга, она всё ещё держала его за руку и шептала:

— Матвей…

—Лизонька моя, - ответил он и улыбнулся и стало ясно, что теперь они вдвоём, и никакая сила этого уже не изменит.

Глава 22

Бал, устроенный во дворце в честь бракосочетания царевны Ольги и графа Строганова, на этот раз имел особый оттенок. Траур по царевичу Алексею всё ещё лежал тяжелой тенью на дворе, и потому торжество было хоть и пышным, но заметно сдержанным. Гостей собралось меньше обычного, дамские платья не блистали драгоценными тканями и каменьями, как бывало прежде, а словно подчёркивали печаль последних месяцев: приглушённые оттенки серого, лилового, тёмно-синего, с редкими вкраплениями золота и жемчуга.

Император лично представил новоиспечённого зятя — графа Строганова — двору. Супруг Ольги смущённо кланялся, но держался прямо. Ольга же светилась счастьем.

— Всё-таки странно, — перешептывались аристократки. — Царевна и за какого-то там графа. Что дальше? Елена — за мещанина? А Анна — за крестьянина? Куда катится этот мир!..

— И то сказать, — вторили им мужчины. — Неужто за границей женихов почти не осталось? Европе оскудела наследными принцами и правителями? Каково попрание устоев!

— И когда была их свадьба? – вопрошали третьи. – Почему она прошла тайком? Быть может, имело место какое-то неприличие?

И тут же втихаря строились предположения о том, что царевна согрешила до свадьбы, и надо было прикрыть грех. А согрешила она не со Строгановым, а Строганов лишь взялся ее грех прикрыть… Ох, чего только не наговорили, хорошо, что новобрачные этого не слышали!

Впрочем, злые языки перескакивали и на другую тему.

— А что, — шепнула одна дама другой, — правда ли, что эта Воронцова… ну, та, фрейлина, ухитрилась обручиться с тем самым Матвеем Ермолаевым? Которого ещё недавно считали… андроидом?

— Не просто правда, — фыркнула её собеседница. — Но его теперь в газетах называют чудом науки и церковью подтверждённым человеком. А у нас в обществе любят всё необыкновенное. Так что, пожалуй, она ещё и в моде будет, — закончила она с завистью.

И тут же кто-то принялся рассуждать о том, что танцы при трауре — «сомнительный компромисс между скорбью и весельем». Эти слова никто всерьёз не слушал, но пару шепотков на эту тему расползлось по бальной зале.

Тем временем в зале появился профессор Лимонников, кивая знакомым. Приглашение его на бал вызвало новую волну сплетен: кто-то боле в императорской семье? Или, быть может, новобрачная уже в положении?

Доктор Семашин стоял чуть в стороне, наблюдая за залом и невольно ища глазами фрейлину Екатерину Шаховскую. Она вошла вместе с подругами, сдержанно и элегантно прошла по залу, улыбнулась, заметив его взгляд. Семашин почувствовал, что сердце у него ухнуло куда-то в пятки. А она, кажется, покраснела…

Бал открылся полонезом. Первой парой, разумеется, шли молодые — Ольга и Строганов. За ними — цесаревич с супругой: они выглядели образцом гармонии, и многие не могли отвести от них глаз. Вслед двигались другие пары, и лишь императрица оставалась неподвижной на своем месте, её лицо было грустным, руки сложены на коленях. Все шептались: государыня так и не оправилась после потери сына. Император сидел рядом, молчаливый, но не такой печальный, как супруга.

Когда заиграла мазурка, Семашин, собравшись с духом, подошёл к Шаховской.

— Сударыня, — склонился он неловко, — окажите мне честь станцевать со мною.

— С удовольствием, — ответила Екатерина с лёгкой улыбкой.

Они танцевали, и доктор вдруг почувствовал, что весь блеск дворца исчезает, остаётся только она — лёгкая, живая, добрая. Позже, во время котильона, на который она тоже согласилась, он, краснея и заикаясь, нашёл в себе силы прошептать:

— Екатерина Сергеевна… простите мне мою дерзость… я не граф и не князь, я лишь врач… но… я вас люблю. Позвольте мне… я прошу вашей руки…

Шаховская вскинула на него глаза и просто ответила:

— Да, я согласна.

Семашин едва не оступился от счастья, но она удержала его за руку, улыбнувшись.

Рядом кружилась в танце пара Матвея и Лизы. Они почти не говорили, но это было и не нужно: всё уже было решено между ними, всё уже было сказано.

Цесаревич с женой рано покинули бал, сославшись на усталость. Молодые Ольга и Строганов оставались в центре внимания. Какая-то дама не удержалась и сказала царевне ядовито:

— Странный выбор, ваше высочество. Мы ожидали для вас большего.

Ольга посмотрела даме прямо в глаза и с улыбкой ответила:

— Ах, сударыня, большего мне и не надо. Мне нужен был только он.

И, взяв мужа за руку, улыбнулась так, что всем стало понятно – она абсолютно счастлива.

Этот бал, однако, был не последним в череде праздников. Следующим было событие куда более важное – свадьба.

В доме Воронцовых царило редкое для этого строгого семейства волнение. Анна Павловна бегала из комнаты в комнату, то прижимая к груди кружевной платок, то хватаясь за коробку с лентами. Пётр Васильевич делал вид, что сидит спокойно с газетой, но всякий раз, когда заглядывал в комнату дочери, ронял очки и тут же брался их вытирать. Сама Лиза сидела перед зеркалом, а над её волосами колдовал не кто-нибудь, а сам мсье Рауль, который себя не помнил от счастья! Еще бы, такая невеста, такое приглашение! О, он уже воображал, что о нем напишут в газетах и как он после этой свадьбы станет еще более популярен в столице! От клиентов не станет отбоя!

Платье Лизе шила сама Ламанова. Она опять ругалась на то, что ее торопят, что она не успеет, и Лиза было заикнулась, что согласна и на готовое, но Ламанова… Она чуть не устроила Лизе скандал и белое платье к свадьбе сшили в рекордные сроки. Оно казалось простым: гладкий шёлк, чуть серебристый на свету, немного кружева, изящный силуэт, но в нём была какая-то удивительная чистота и достоинство.

Фату и венок для невесты делала мадам Непперстрем и теперь казалось, что у невесты на голове невесомая дымка, украшенная флердоранжем, который будто бы покрыт росинками, роль коих исполняла мелкая бриллиантовая россыпь.

— Ах, Лизонька, — шептала мать, подправляя фату дочери, когда та полностью уже была одета, — как же я дождалась этого дня… И ведь вспомни, я была права, когда отправляла тебя на Бал Дебютанток! Вспомни, что я говорила тебе тогда!

— Маменька, ну перестаньте, — улыбалась Лиза, - я помню! Всё благодаря вам!

Ну и не обходилось без Глаши. Среди всех этих модисток, куаферов, их помощников, суетилась Глафира, которая положила себе весь день провести с Воронцовыми, тем более что Лиза пригласила ее на само бракосочетание и даже презентовала ей для такого случая нарядное платье. Глаша была в восторге от невесты и от самой себя, боялась измять платье, берегла шляпку и в то же время пыталась во все вмешиваться.

Наконец экипаж подали к подъезду, и Воронцовы, окружённые суетой слуг, отправились ко дворцу. На этот раз всё было особенно торжественно: не просто свадьба, а венчание в церкви Зимнего дворца, да ещё с государем и государыней в роли посажённых родителей — случай почти невиданный для такой скромной семьи, как Воронцовы.

В храме уже собрались гости. Здесь были и вся императорская семья, и счастливые молодожёны Строгановы, и мастер Ермолаев — бледный, но гордый, и фрейлины во главе с Друцкой и Шаховской, и доктор Семашин, который, заметив Екатерину Сергеевну, не сводил с неё глаз.

Церковь Зимнего дворца сверкала золотом и свечами. Всё выглядело почти как во сне. И вот под руку с самим императором в храм вошла Лиза — невеста. Тот шагал неторопливо, сдержанно, но взгляд у него был мягкий и чуть ироничный, словно он хотел подбодрить свою «подопечную».

У алтаря ждал Матвей. Его глаза сияли, и на секунду Лиза не поверила себе самой – неужели это он? Неужели это я иду к нему? Неужели это наша свадьба и это всё взаправду? Не верится… Не верится!

Венчал их сам митрополит Исидор. Для Лизы все прошло как в тумане, поэтому, когда она услышала слова митрополита:

— Жених, целуйте невесту, - то чуть не упала в обморок.

Матвей наклонился и коснулся губ Лизы. И это было просто чудесно.

Анна Павловна уже открыто вытирала глаза платком, а Пётр Васильевич упрямо смотрел себе под ноги, чтобы никто не заметил, как он тоже моргает подозрительно часто.

Гости ахали и перешёптывались:

— Первая невеста империи! — сказала одна дама.

— Да, и она затмила всех, даже дочерей императора, — добавила другая.

Кто-то из молодых людей шепнул приятелю:

— Вот увидишь, это новая эпоха. С нею начнётся иное время.

—А она хорошенькая, - пробормотал какой-то щеголь. – Надо бы свести с ними тесное знакомство…

«А я ей завидую», - мелькнуло в голове у юной царевны Анны, присутствовавшей на венчании. – «Я бы хотела так полюбить…»

И на следующий день газеты вышли с громкими заголовками:

«Первая невеста империи венчается в храме Зимнего дворца»,

«Фрейлина Воронцова затмила даже дочерей императора»,

«Начинается новая эра — эра торжества техномагии!»

В статьях о чем только не говорилось!

Журналисты писали о том, что государь лично вывел невесту под руку, и в этом был особый знак: император словно благословил союз своей волей, возвысив «простую фрейлину» до уровня почти царственной невесты.

Отныне каждая фрейлина могла мечтать не только о выгодной партии, но и о подлинной истории любви, способной взволновать весь мир.

На улицах судачили:

— Да какое счастье! Это всё политика!

— А по мне, так красиво. Хоть раз — свадьба не по расчёту, а по сердцу.

Статья «Фрейлина Воронцова затмила даже дочерей императора» была более пикантная. Автор с восторгом описывал наряд Лизы: скромный белый шёлк, без чрезмерных драгоценностей, зато с тем выражением лица невесты, которое «не купить ни золотом, ни положением». Утверждалось, что даже царевны невольно меркли перед сиянием невесты. В газете утверждалось, что природа и любовь могут создать больше блеска, чем все ювелиры империи.

Автор дерзко утверждал: «И если дочерям монарха не всегда удаётся пленить публику, то фрейлина Воронцова сделала это в один миг — просто сказав своё «да»».

Молодой человек, что читал эту статью вслух в булочной на углу Невского и Литейного, подвергся чуть ли не нападению булочницы, ее помощницы и служанок, покупавших булки к господскому обеду:

— Затмила дочерей? Вот этого государыня, пожалуй, не простит журналистам! – заявила толстая булочница. – И как вы смеете читать вслух этакую гадость! – она размахнулась, и ударила молодого человека рукой, в которой была зажата сайка.

Молодой человек охнул и сбежал, а дамы продолжили.

— А мне кажется, они сами рады, что хоть у кого-то свадьба вышла счастливая, - сказала какая-то романтически настроенная горничная.

— Фрейлина! Затмила царевну! Да где это видано? Мир сходит с ума! – высказалась тощая мещанка, проходившая мима и оставшаяся послушать чтеца.

В гостиных больше обсуждали статью с названием: «Начинается новая эра — эра торжества техномагии!»

Эта статья была самой громкой и спорной. Автор утверждал, что брак Лизы и Матвея Ермолаева — не просто свадьба, а знаковый момент истории Империи. Здесь впервые техномагическое творение (а публика всё равно продолжала называть Матвея «созданием») было признано человеком, супругом, равным всем прочим. Газета уверяла: мы вступаем в новый век, когда техномагия перестанет быть лишь служанкой науки и военной мощи, а станет частью самой человеческой жизни.

«Если сегодня андроид признан человеком, — писал автор, — то завтра никто не усомнится, что техномагия способна не только создавать машины, но и возрождать души».

Эта во всех смыслах передовая статья тоже вызвала много замечаний. Дворник, который слушал под окном, как инженер Арендт читает вслух статью друзьям, во всеуслышание заявил:

— Эра техномагии? Да я вчера самовар починить не мог, а они — эра!

Раздавшийся хохот был ему ответом.

— Нет, ну, если даже император благословил… значит, так тому и быть, - ответил дворнику инженер, выглянув в окно.

— Поглядите: ещё лет пять — и мы будем жениться на механических барышнях. Вот смеху-то будет! – заявил молодой человек в широком кепи, что проходил в этот момент мимо.

— А вы смейтесь, смейтесь. А может, оно и правда к лучшему. Видно, что этот Ермолаев не железка, а человек, - неожиданно заключил дворник под всеобщий дружный хохот.

А венцом газетной вакханалии стала колонка княгини N. Статья называлась «Письма из гостиной».

«Ах, милые мои читательницы (и не сомневаюсь, тайком и читатели мужескаго пола), столица ещё не успела обсохнуть от слёз по утерянному наследнику, как уже омылась новыми сияющими росами — от венчания, какого не видывала Империя.

Фрейлина Елизавета Воронцова стала супругой Матвея Ермолаева, а к алтарю ее под руку вес сам император.

Наряд невесты был столь скромен, что о нём судачат уже третий день: то ли нежность, то ли дерзкая мода нового века, где белый шёлк затмевает любые драгоценные камни. Жених же — человек, о котором судачили не меньше, чем о самой свадьбе: «бывший андроид», «новый Адам», «чудо техномагии» — что только не говорили. А я позволю себе сказать прямо: в его глазах было столько света и смущения, что, право, всякая девушка на месте фрейлины сказала бы «да».

Сплетни? О, куда же без них. Одни шепчут, будто государь хотел показать, что новая эпоха открыта — и начинается она с Матвея Ермолаева. Другие — что императрица плакала не столько от счастья, сколько от мысли, что свадьбу ее собственной старшей дочери затмила свадьба фрейлины. А третьи… ах, третьи уже обсуждают, за кого пойдут Елена и Анна, и удастся ли им составить столь же счастливую партию, какую удалось составить Воронцовой.

А теперь — шпильки. Не могу не заметить: графиня К., известная своей страстью к изумрудам и злым замечаниям, весь свадебный обед пыталась уверить соседей, будто невеста «слишком молода, чтобы понимать, что делает». Скажу одно: пусть графиня сначала попробует понять, что именно она делает, когда надевает на шею все свои камни сразу.

А баронесса Ш., как всегда, не удержалась и шепнула, что «настоящая аристократка никогда бы не пошла под венец так просто». Дорогая баронесса, если ваша дочь всё ещё сидит в девицах при двадцати восьми годах от роду, то, может, ей стоило бы пойти под венец хоть как-нибудь, а не ждать принца с соседнего континента.

Что же касается меня, я скажу только одно: мы стали свидетелями начала новой моды. Теперь в женихах будут искать не титул и не родословную, а подвиг сердца».

В гостиной Воронцовых было многолюдно: родители Лизы принимали гостей — давних друзей семьи, родственников и знакомых по службе Петра Васильевича. На столе стоял фарфоровый сервиз с тонкими золотыми ободками, дымился самовар, Глаша молча и проворно разливала чай, подавая чашки на серебряном подносе.

Евгений Леопольдович, кузен Анны Павловны, почтенный господин в пенсне, откашлялся и заметил:

— В газетах нынче пишут так горячо, что, право, можно подумать, будто сама империя вступает под венец.

На что Амелия Карловна, племянница тетушки Петра Васильевича, век ходившая в кружевной мантилье, ибо полагала себя похожей на испанку, отпив глоток чаю, тонко возразила:

— Ах, но разве это не правда? Сама церемония — словно символ.

Анна Павловна, сидевшая чуть в стороне, ответила мягко, но с заметным волнением:

— Я благодарна судьбе, что мою дочь удостоили такой чести. Но, признаюсь, иногда мне кажется, что всё это больше похоже на сон, чем на явь.

Пожилой сосед по службе Петра Васильевича, осторожно мешая ложечкой сахар в чашке, произнёс:

— Сон или не сон, а дочь ваша нынче стала первой невестой империи. И это не я сказал, а газета.

Гости тихо рассмеялись.

Глаша, прислуживая у стола, украдкой прислушивалась к разговорам, но лица не поднимала. Это при хозяевах она могла позволить себе поболтать, но при гостях – ни-ни. Она ловко наполняла чашки и подкладывала пирожные на фарфоровые блюдца.

— Но что скажете насчёт статей? — подняла брови одна из молодых дам, Любинька, кузина Лизы Воронцовой, ныне Ермолаевой. — Одни утверждают, что наша Елизавета Петровна затмила даже дочерей императора. Разве это не слишком дерзко?

— Напротив, — вмешался Модест Александрович, сослуживец Воронцов, — это комплимент, и не столько невесте, сколько самой императорской семье. Они возвысили её, а значит, сами показали, что ценят истинные чувства выше условностей.

— И всё же, — прошептала Амелия Карловна, — «эра торжества техномагии» звучит уж слишком смело. Разве можно так открыто писать?

Пётр Васильевич, до этого молчавший, строго добавил:

— Газеты нынче любят громкие слова.

В гостиной повисла короткая, одобрительная тишина.

Анна Павловна, переводя дыхание, улыбнулась и добавила чуть тише:

— А для меня во всём это важно лишь одно. Чтобы моя дочь была счастлива. Остальное — пустое.

Гости понимающе закивали. Разговор продолжился уже о погоде и предстоящем сезоне в театре — как и положено в обществе, где умели вовремя сменить тему.

Когда гости разошлись, Глаша, аккуратно собрав с подносов фарфоровые чашки, сбежала в людскую. Там за столом сидела кухарка Авдотья с распаренным лицом — от печи она не отходила весь вечер, тут же была и молоденькая прачка Дуня, которая всё время прятала руки в фартуке, стесняясь красных от стирки пальцев.

— Ну, что там у барей? — первой спросила Авдотья, перекрестясь. — Сидят небось, щебечут?

Глаша важно отдулась, поставила поднос и, приосанившись, произнесла:

— Щебечут, ещё как! Про нашу барышню такое говорят… ах! «Первая невеста империи!» Да и в газетах то же самое написано.

— Небось, хвалят? — осторожно подала голос Дуня.

— Хвалят! — Глаша прижала ладонь к груди и закатила глаза. — Говорят, будто затмила даже самих царских дочерей. А один господин с пенсне прямо так и сказал: «Сама империя под венец идёт».

Авдотья прыснула:

— Ну-ну, сама империя! Ты гляди, какие слова! А у нас в подполе мыши хлеб грызут, и никакая империя их не гонит.

Все засмеялись.

— А мне-то что, — продолжала Глаша, оживляясь, — я стояла с подносом, слушала всё. Чай-то наливаю, а сама ухом так, ух! — и слышу: говорят, будто с Матвеем Георгиевичем теперь «новая эра начнётся». Так ведь я и на венчании была, - прибавила она ровно невзначай.

— Да ну! – открыла рот Дуня.

—Да! Мне барышня платье подарила и билет дала! Пригласительный! Так что я присутствовала, да!

—Ишь ты, - Авдотья качнула головой. – И ни к чему это, прислугу так баловать!

—Очень к чему! – обиделась Глаша. – Я теперь другую жизнь повидала, и какие господа бывают – тоже видела. Так что мужа себе стану искать с полным пониманием!

—Ох, вот беда у девки! Да где ж ты себе такого-то мужа найдешь? А станешь среди ровни искать, да нос задирать – беда будет! – воскликнула Авдотья.

—Ничё, я ученая теперь. Не пропаду!

—А как оно там было? – спросила Дуня, перебивая спорщиц.

—Ах, Дуня, сказочно… одно слово… блеск и больше ничего! – Глаша закатила в восторге глаза.

—Ой, блеск! Слова-то какие! Беда с девкой… - прокряхтела кухарка. – Добра не жди таперича…

Глаша фыркнула, а Дуня робко улыбнулась и шепнула:

— А барышня-то счастлива будет?

Глаша помягчела, кивнула и сказала почти торжественно:

— Будет. Я видела: глаза у неё сияют. Вот и всё. Эра там, не эра, а счастье для бабы – наиглавнейшее жизненное условие!

Глаша

Они ещё немного посмеялись, и Авдотья сказала:

— Ну, давайте за новую невесту чайком разживёмся.

И все трое подняли кружки, словно тоже участвовали в большом празднике.

Эпилог

В Петербурге давно отзвенели все сплетни и пересуды вокруг суда, венчания и «первой невесты империи». Жизнь пошла своим чередом, и в доме на Литейной, куда въехали Лиза и Матвей Ермолаевы, царили мир и покой.

Дом был не огромный дворец, но и не тесный доходный флигель — просторный, уютный особнячок, в котором всё дышало молодостью и счастьем хозяев. Лиза, уже с заметным округлившимся животом, хозяйничала так, словно делала это всю жизнь: то наставляла горничную, то сама проверяла пирог в духовке, а то садилась у окна и, прижимая ладонь к животу, с лёгкой улыбкой слушала, как Матвей в кабинете начерчивает какие-то сложнейшие схемы для Инженерной академии.

Матвей, теперь уже Матвей Георгиевич, служил в Инженерной академии, был на хорошем счету у начальства, вхож к императору, и приобрел изрядный авторитет в научных кругах. Вчерашний «андроид» стал дворянином, а дворянство император пожаловал ему лично, и даже самые злые языки постепенно притихли — во-первых, потому что спорить с императором себе дороже, а во-вторых, потому что в обществе Матвей держался скромно, но уверенно.

Гости у Ермолаевых бывали часто. Царевна Елена нередко заглядывала к Лизе, и они проводили долгие вечера за разговорами и рукоделием. Часто Елена брала Лизу с собой в городские приюты — «помогать бедным», как она это называла. Лиза сперва робела, но скоро освоилась и в новом для неё круге, и в новом деле. Царевна решила организовать сеть фондов помощи по всей Империи, Лиза исполняла роль ее помощницы и вскоре имена и царевны и госпожи Ермолаевой по всей стране стали произноситься даже с некоторым придыханием. Жизни брошенных детей, одиноких матерей, инвалидов, стариков были весьма облегчены их трудами и заботами.

Совсем рядом с Ермолаевыми жили Семашины. Доктор и его молодая супруга Екатерина Сергеевна были счастливы так же, как и их соседи. Шаховская, ещё недавно фрейлина, с лёгкой иронией иной раз вспоминала о своем прошлом, с любовью говорила о муже, и, встречаясь с Лизой, обе признавались друг другу, что никогда не думали, что судьба повернётся к ним таким образом.

А где-то очень далеко, в Сибири, жили в ссылке Вадим Журавель и профессор Острожский. Газеты иногда поминали о них короткой строкой, но никто особенно их не жалел. Мария Перова успела бежать за границу, и слухи о ней доходили только обрывочные: то будто бы она в Париже, то в Швейцарии. Ей очень помогали ее дальние родственники Разумовские. Все-таки, она была отпрыском этой знатной фамилии, хотя и не вполне законным. Кажется, их участие примирило ее с действительностью. Софья Спиридонова и Вера Сергеева, некогда втянутые в заговор, теперь находились под надзором полиции, но Семашин привлёк их к работе в госпитале. Там они, близко увидев человеческое страдание, переменили свое мнение на жизнь и решительно отказались от мыслей о том, что террором можно что-то изменить к лучшему.

Во дворце жизнь тоже текла своим чередом. Цесаревна родила мальчика —Александра, и теперь вся семья шутливо говорила, что в их доме уж слишком много Александров. Императрица поначалу настаивала на имени Алексей, но государь твёрдо отказал: «Нам не стоит испытывать судьбу. Это имя несчастливое для нашей семьи». Никто, кроме деда и отца, не знал, что младенец унаследовал дар — он был магом. И хотя мальчик ещё только младенчески лепетал на руках у матери, его судьба была уже предрешена: он наследник престола и магической силы.

Царевна Ольга, не желавшая отставать от брата, тоже родила сына, которого назвали Григорием, совсем по-строгановски, а царевну Анну просватали за принца Орлеанского — это было громкое политическое событие, о котором судачил весь Петербург. Впрочем, Анна с принцем познакомилась до обручения и, кажется, была совершенно им довольна.

Елена оставалась без жениха, но нисколько от этого не страдала: она занималась общественной деятельностью и говорила об этом с такой страстью, что её с уважением слушали даже умудренные сединами сановники. Быть может, Елена вообще не выйдет замуж, так судачили кумушки за ее спиной. Дело неслыханное, царевна и старая дева. Впрочем, быть может, она еще обретет свое счастье, ведь она более других его достойна.

Мария Друцкая по-прежнему служила фрейлиной у цесаревны. А Глаша обручилась, нашла себе достойного кавалера, старшего приказчика из суконной лавки купца Барятьева. По ее словам, он ничуть не уступал тем блестящим аристократам, которых она видела на свадьбы своей молодой госпожи.

Империя жила в мире и благополучии. Газеты писали не о заговорах, а о балах, о новых школах, о театральных премьерах. Казалось, буря миновала и дальше будет только покой и счастье для всех.

А в доме Ермолаевых вечер за вечером Лиза сидела у камина с рукоделием, а Матвей — за чертежами. Время от времени он отрывался, чтобы поцеловать её в макушку, и она смеялась, называя его «мой инженер». И каждый из них понимал: вот оно, счастье. Как же мы его заслужили? И заслужили ли? Не уйдет ли оно? Было немного тревожно о весело.

И, да, новая эра началась. По крайней мере, для Лизы и Матвея. Она началась в тот день, когда они впервые решились держаться за руки, невзирая на страхи и сомнения.

P.S.

Фрагмент из «дамской колонки» княгини N

"Ах, милые мои читательницы (и кое-кто из читателей-мужчин, которые тайком заглядывают в мою колонку)! Что я могу сказать? Наша Елизавета Петровна Воронцова, ныне уже госпожа Ермолаева, так быстро превратилась из фрейлины в хозяйку собственного салона, что у меня кружится голова. В её доме — камин всегда топится вовремя, самовар кипит, гости улыбаются, а муж — представьте себе! — не играет в карты ночи напролёт, не гоняется за актрисами, а сидит у себя с чертежами и не покидает своей очаровательной супруги. Я спрашиваю вас: неужели наступили новые времена? И если так, то что ждёт нас завтра? Может статься, через год вся столица будет искать себе этаких «матвеев» — инженеров, а вовсе не князей и графов? Боже мой, куда катится свет! Но, между нами, катится он весьма приятным образом…"

В Петербурге долго смеялись и судачили о статье.

В гостиной графини Апраксиной одна из молодых дам, поправляя кружевной рукав, заметила:

— Ах, если это правда, то, пожалуй, нам стоит пересмотреть список достойных женихов. Кто знает, может быть, инженеры и впрямь будущие герои века?

На что её мать строго ответила:

— Милая, инженеры — хорошие люди, но в первую очередь ищи титул и фамилию. Всё же двадцатый век ещё не наступил.

В офицерском клубе говорили иначе.

— Видал? — сказал корнет К. поручика Л., разворачивая газету. — «Не покидает своей очаровательной супруги», ха! Может, и мне пора оставить карты и заняться инженерией?

— Брось, — усмехнулся поручик. — Ты сначала жену найди, которая согласится терпеть твой нрав!

На набережной Фонтанки две старушки в шляпках говорили меж собой.

— Видите ли, теперь модно иметь мужа инженера, — сказала одна, поджимая губы.

— Модно-то модно, — вздохнула вторая, — а у моей племянницы жених князь какой-то с усами, который стихи пишет. Вот и думай теперь, не прогадала ли она?

А в доме Воронцовых Анна Павловна, сложив руки на коленях, заметила с улыбкой:

— Всё же приятно, что о нашей Лизе пишут в газетах.

Пётр Васильевич вполне добродушно ответил ей:

— А я такой славы не приветствую…

Анна Павловна только рассмеялась на эти слова и велела Глаше подать ещё чаю.