Перстень Солнцевой Девы

Глава 1

Стейн сын Бергфинна приехал в Альдейгъю в самом начале зимы. И сразу получил весьма неожиданное предложение.

– Пойдешь с нами кур воровать?

– Воровать кур?

Стейн уже довольно хорошо знал словенский язык и все же подумал, что не расслышал или чего-то не понял. К тому же он никак не ожидал, что воровать домашнюю птицу его позовет дочь местного хёвдинга. Уж ей-то зачем – своих кур полно. Вон, из-под каждой лавки рядком головы торчат. Домагость Витонежич, ладожский воевода, всегда был не беден, а в последние несколько лет, судя по обстановке дома, и вовсе разжился – появились у него и тканые ковры на бревенчатых стенах, где раньше висели только мохнатые медвежины, и кубки из белесого и зеленоватого мутного стекла на столе. Прежние глиняные сосуды, вылепленные женщинами хозяйской семьи, сменились бронзовыми кувшинами, а в кувшины теперь наливают не мед и не пиво, а настоящее греческое вино! Меха здесь никогда редкостью не были, но отделка узорного шелка и серебряная тесьма на кафтане воеводы, пестрые стеклянные бусы на шее у дочери и жены говорили о том, что хозяин имеет выход к богатым торгам востока и юга. Еще полтора года назад, когда Стейн со своим дядей по матери, Вестмаром Лисом, приезжал сюда в последний раз, ничего этого не было.

– Ну, да. Кур. Можно и петухов, но только где он не один. Я знаю, где можно брать, не промахнемся, – смеясь, заверила Велемила и потом наконец пояснила: – Это у нас обычай такой. Сварожий день сегодня[1], вечером пировать будем, а для пира полагается кур не покупать и не приносить, а красть! Понял теперь?

– Теперь понял! – Стейн усмехнулся, подумав, что и сейчас его ухитряются сделать таким же дураком с дальнего хутора, каким он был, когда три с половиной года назад впервые в жизни явился в Альдейгъю. – Знамое дело, пойду! Это подвиг для истинного викинга!

– Как она выросла, твоя младшая дочь! – одобрительно заметил Вестмар хозяину. – Совсем невеста. У нее, наверное, есть жених?

– Вроде как есть… – ответил Домагость, но отвел глаза, и Вестмар догадался, что воевода не очень хочет об этом говорить.

Появилась Яромила, поставила на стол корытце с теплыми пирогами под вышитым рушником, приветливо улыбнулась гостю, сказала что-то – он не расслышал, любуясь ее ясным лицом. Все-таки старшая дочь у хозяина редкая красавица – смотришь, и кажется, что в полутьме от нее исходит сияние. У Яромилы уже был ребенок, но она по-прежнему жила дома, только волосы теперь заплетала в две косы и укладывала вокруг головы. На ее сына, белоголового мальчика двух с чем-то лет, Вестмар бросил пару любопытных взглядов, пока мать не унесла его, но спрашивать ни о чем не стал, боясь обидеть воеводу.

– Я вижу, Домагость, в последнее время боги более чем благосклонны к тебе! –Вестмар невольно проводил Яромилу глазами. – В твоем доме прибавилось много дорогой утвари, и людей стало больше. Видимо, быть родичем конунга Кенугарда – Киу…ява… Куая…вия… тролль, не помню, как его называют эти серкландцы! Киаба?

– Кияв! – смесь, поправил Домагость. – Или Киев. Да, с той свадьбы дела у нас в гору пошли. Уже три года меха, меды, воск по Днепру вниз отправляем в Киев, а там на разные товары меняем: платье цветное, серебро, посуду, всякое узорочье. Вино вот! – Домагость качнул бокалом из светло-зеленого стекла. Напиток был, на вкус воеводы, гораздо кислее и вообще хуже привычной медовухи, зато, если пить умеренно, наутро не так болит голова. – А в этот раз Велем, сын мой, сам поехал с товарами аж до Корсуня.

– Это где? – Вестмар с любопытством прищурился.

– Это по Днепру вниз, до Греческого моря, и по морю еще идти… не помню сколько, сам-то не бывал. Но тот Корсунь – город уже греческий. Думаем, там за наши меха еще больше всякого добра выручить можно. По весне сынок уехал. Хотел назад в одно лето обернуться, но сказал: особо не ждите, если до Сварожьей седмицы не буду – стало быть, теперь до весны...

Пока старшие были заняты деловым разговором, Велемила взяла с лавки кожух и поманила Стейна за собой. С самого утра ожидание вечернего веселья наполняло ее воодушевлением, поэтому она особенно обрадовалась появлению новых лиц – такому неожиданному в эту пору года. Стейн в разговоре старших участия почти не принимал, только улыбался, слегка прищуривая глаза, но если его спрашивали, отвечал толково. По всему было видно, что это человек неглупый, добродушный и не заносится из-за того, что в такие молодые годы – лет в восемнадцать-девятнадцать – успел не раз пройти по Волжскому пути до самой Булгарии. Велемила смутно помнила его по прежним годам – он уже не раз появлялся в Ладоге, сопровождая дядю, но сама она была раньше слишком мала, и едва ли они тогда сказали друг другу хоть слово. Иное дело сейчас! Вовнешности Стейна ничего особенного не было: среднего роста, крепкий по виду, а лицом обычный свей – короткий прямой нос, высокий и широкий прямоугольный лоб, высокие скулы, из-за чего глубоко посаженные серые глаза кажутся узкими, светлые волосы с легким отливом в рыжину и такая же золотистая щетинка на твердом угловатом подбородке. И шапочка, вязанная костяной иглой из толстой шерстяной пряжи, очень ему шла – такие шапочки носят многие свейские мореходы.

Бегло оглянувшись на дядю и убедившись, что тому не до него, Стейн пошел за девушкой. Снаружи начало темнеть. С неба сыпались мелкие, твердые снежинки – по-словенски это называется «пороша», кстати вспомнил Стейн. Или позимка… поземка? Он хотел спросить об этом у Велемилы, но не решился – опять смеяться начнет. В присутствии такой красивой девушки любой постарался бы не выглядеть простофилей. Стейн уже видел ее раньше, но сегодня не сразу узнал. В прежние годы третья воеводская дочь была совсем девчонка, и мало кто ее замечал – все смотрели на старших сестер, Яромилу и Дивомилу, похожих друг на друга стройных красавиц с нежными лицами и пышными волосами, цвета чистейшего золотистого меда. Дивомила с тех пор вышла замуж, да не за кого-нибудь, а за конунга Кенугарда – Аскольда, и уехала далеко, чуть ли не к Греческому морю. Зато Велемила за эти годы вытянулась и стала готовой невестой. Для своих пятнадцати лет это была рослая, сильная девушка. В целом она удалась в брата Велема: не только ростом и крепким сложением, но и лицом была похожа на него, как ни одна из сестер. Такие же крупные черты, только смягченные по-женски, серые глаза, и волосы того же оттенка: темно-русые с рыжеватым отливом, густые и гладкие – толстая коса спускалась едва не до колен. Красотой Велемила уступала двум старшим сестрам, но вид имела смышленый, оживленный и веселый, к тому же держалась так бойко и уверенно, что сравнивать их никому в голову не приходило.

– Ты меня совсем не помнишь? – спросил Стейн, когда они вышли.

– Отчего же, помню! – Велемила снова засмеялась. – Я помню, как вы приехали перед тем, как Игволод Кабан Вал-город разорил. Вас с Вестмаром было двое – ты и еще другой парень. Один, я помню, был в валяной шапке, другой в вязаной. – Она бросила лукавый взгляд на вязаную шапочку на голове у Стейна. – Кажется, теперь я знаю, который из них был ты!

– А вот и нет! – со смесью грусти и лукавства опроверг ее догадки он. – Это шапка моего брата Свейна. Он погиб в той битве, когда Иггвальд пришел с дружиной сюда из Валаборга. И я взял ее себе на память. С тех пор и ношу.

Велемила вздохнула:

–Да примет его с честью Перун! У меня тоже тогда брат погиб, Братоня, и из сродья еще три человека. А у тебя больше нет братьев?

–Есть еще один, он остался дома с родителями. Он, Сигурд, из нас троих самый старший. Мы выросли вместе и все время устраивали какие-нибудь безобразия. Вестмар может подтвердить. Ты понимаешь северный язык?

– Сва эр вист![2] – Велемила лукаво сверкнула глазами, дескать, а как же! – Здорово, Пестравка! – тут же по-словенски окликнула она девушку, попавшуюся им навстречу. – Что нового?

– Здравствуй, баяльница! – Девушка поклонилась. – К Смолянам иду.

– Я только к Братомеричам заскочу. Не опаздывайте там, а то я Смолянку знаю – век будет косу плести да оборы перевязывать.

Они пошли дальше, и Стейн продолжал, перейдя на родной язык:

– Я помню, однажды дядя Вестмар приехал к нам в гости, мне тогда было лет восемь, Свейну, стало быть, девять, а Сигге одиннадцать. Мать ему жаловалась, что не может с нами справиться и что мы загоним ее в могилу раньше времени. Вестмар начал спрашивать: «Сигурд, что ты сделал такого, из-за чего твоя мать огорчена?» Тот отвечает: «Я ничего не сделал, только бросил в воду камень». Вестмар говорит, что это, мол, беда небольшая, и спрашивает у Свейна: «А ты что сделал?» Свейн отвечает: «Я только бросил в воду камень». Вестмар спрашивает у меня: «А ты что сделал – тоже всего лишь бросил в воду камень?» А я отвечаю: «Да нет, это я и есть Камень!»[3]

Велемила расхохоталась, да так заразительно, что Стейн невольно засмеялся вместе с ней, хотя рассказывал эту маленькую сагу уже десятки раз. Потом добавил:

– А теперь у Свейна есть свой камень. Родители заказали резчику поминальный камень, чтобы поставить у себя в усадьбе. Там будет написано: «Бергфинн, Асхильд и Сигурд, их сын, поставили этот камень по Свейну, другому их сыну. Он погиб в Альдейгъе на Восточном пути». Они хотят, чтобы он стоял возле Трюггвардова кургана. Трюггвард – это знатный хёвдинг, предок нашей матери. Он заправлял всей округой, а когда умер, то стал иногда выходить из могилы и разделываться с теми, кто ему чем-то не угодил. Но это даже хорошо, потому что своих родичей он никогда не трогал, и много хороших пастбищ освободилось. Наша мать каждый Торов день[4] обязательно носит ему еду и кладет в особое отверстие в склоне кургана. Никогда ведь не знаешь, что способен выкинуть мертвец, и лучше его не злить, ведь правда?

– Правда, – согласилась Велемила, но тут им попалась еще одна девушка: она стояла у дороги, будто пропуская их. – Здравствуй, Вересеня, что слышно нового?

– Здравствуй, баяльница. Да у нас говорят, что к вам варяги приехалисверху. – Девушка взглянула на Стейна.

– Да, Вестмар Лис с дружиной. Приходите завтра, про дальние страны расскажут.

– Да уж мы придем! – Девушка бросила на Стейна настолько завлекательный взгляд, что он даже смутился, и пошла своей дорогой.

– Ты потом нашим про это расскажи, про вашего прыткого покойника, – попросила Велемила.

– Хорошо! – Стейн засмеялся, вообразив, как вытянулось бы грозное лицо Трюггварда хёвдинга, узнай он, что какая-то девчонка в Гардах назовет его прытким покойником!

–Сейчас самое время про мертвецов рассказывать. Нынешней ночью Дажьбог власть Марене передает. Она выходит в Явь, и до самого рассвета ворота из Закрадного мира раскрыты стоят. Это очень страшно и очень весело. Сам увидишь.

– А ты любопытная – всех о новостях спрашиваешь. – Стейн улыбнулся.

– Да нет же! – Велемила опять расхохоталась, даже остановилась и наклонилась вперед, так что ее коса коснулась земли, припорошенной снежной крупой. – Это не я любопытная. А просто они не могут первыми со мной заговорить, вот я и спрашиваю, нет ли чего нового, чтобы они могли сказать или спросить, если им нужно.

– Они не имею права заговаривать с тобой? – Стейн тоже остановился и в изумлении поднял брови. – Почему?

– Потому что я – Дева Альдога. Это… как тебе объяснить… Я все равно что богиня Леля на земле. И еще я баяльница, то есть старшая над всеми остальными девушками, они меня слушаются, что я скажу, то и делают. Я хёвдинг среди девушек, понимаешь?

– Примерно понимаю. Это потому что ты такого знатного рода?

– Потому что я из старшего рода, из Любошичей. Мои предки здесь уже очень давно живут, дольше всех. Там. – Велемила показала за Волхов, где на другом берегу, неразличимый отсюда, вдавался в воду высокий, заросший кустами мыс. – Там наш город стоял. Я тебе потом расскажу про них.

– Это, надо думать, большая честь.

– Еще какая. Но если беда нагрянет… если Волхов пойдет назад, меня в жертву принесут.

– О! – Стейн переменился в лице. – У вас так делают? У вас приносят в жертву людей?

– А у вас, можно подумать, нет.

– Я о таком никогда не слышал. Ну, может быть, очень давно…

– И у нас давно не было.

– Постой, а я тоже не имею права заговаривать с тобой первым? – Стейн нахмурился, опасаясь, что по неведению совершил промах, способный оскорбить местных жителей.

– Тебе можно, ты ведь не девушка! – Велемила улыбнулась и даже прикоснулась к его руке. – У наших парней тоже есть старший – баяльник, это Селяня, Селинег Хотонегов сын, мой двоюродный брат. После Марениного дня парни в лес на зимнюю охоту уйдут – вот там его власть начнется. Там никто слова против него сказать не смеет, а не то выгонят прямо на мороз. Иначе нельзя – до весны ведь парням в избе сидеть, по вечерам только и занятия, что вьюгу слушать. Без крепкой руки такое начнется… А мое дело девичье – только круги первой завожу. А еще я замуж долго не выйду, – немного помолчав, с грустью добавила она. – Потому что вместо меня больше Девой Альдогой быть некому. Моя сестра Яромила раньше была, ее сменила я. А моложе меня сестер Любошинского рода нет. Льдиса и Олова этой зимой замуж пойдут, уж сговорены, а Синельке всего девять лет. И вот пока она не повзрослеет, я еще три года ее дожидаться буду.

– Не повезло тебе. – Стейн участливо кивнул, втайне почему-то радуясь, что скорое замужество ее не ожидает.

Ему-то что? Он-то на что может здесь рассчитывать? Стейн сам удивился своим мыслям – ему и в голову бы не пришло свататься к дочери хёвдинга Домагостя, и только сейчас, когда об этом зашла речь, осознал, что Велемила ему очень нравится. С ней было легко разговаривать, и даже просто идти рядом по вику Альдейгъе, серому и неприютному в сумерках начала зимы, было необычайно приятно – будто впереди ждет честь и награда.

Летом куры свободно гуляют, роются в пыли у стен, клюют червяков в огородах, но с холодами переселяются в избы, и взять их оттуда, из-под бдительного присмотра хозяев, нелегко. Сначала «грабители» зашли в несколько изб Братомеровой связки. Велемила рассказала, что здесь живут их сродники, потомки стрыя-деда Братомера, который стрыем приходился Домагостю, а его детям, соответственно, двоюродным дедом. Как заметил Стейн, этот Братомер был весьма плодовит, потому что в пяти или шести земляных избах[5] копошилось на лавках, полатях и даже в просторных сенях человек пятьдесят обоего пола и всякого возраста. Здешним курам со стороны Велемилы ничего не грозило, зато она вышла оттуда в сопровождении шести или семи девушек, возрастом лет от двенадцати до семнадцати. За пустырем их ждала еще одна стайка, и «войско» пополнилось пятью юными валькириями. Велемила называла имена, но Стейн сразу же их забывал, да и лиц в густой полутьме не мог толком разглядеть. Он заметил только, что все девушки кланяются дочери Домагостя и отвечают на приветствие только после того, как она первой заговорит с ними, а на ходу держатся позади, как хирдманы за конунгом.

И если девушкам тоже полагается свой конунг, то лучше Велемилы было не найти. Рослая, крепкая, уверенная, она так быстро болтала с окружившими ее подругами, что Стейн половины не понимал. А они, кажется, сговаривались, кто где будет искать добычи. Велемила раздавала указания, и девушки, разбившись по три-четыре, разбегались в разные стороны. Слышался приглушенный смех, оживленная болтовня. Красавицы постарше многозначительно переглядывались, думая о своем;молоденькие, лет двенадцати-тринадцати, только на днях, в начале идущей Макошиной недели принятые в «стаю» взрослых девушек, чуть ли не прыгали от возбуждения, видя в происходящем новую увлекательную и притом очень важную игру!

– А мы к Творинегу пойдем! – сказала Велемила, когда все разбежались и возле нее остались только три девушки да еще молодой варяжский гость.

До Творинега идти оказалось не близко. Как отметил Стейн, Ладога подросла за последние несколько лет: бревенчатых домов, закопанных в землю на глубину в локоть или два, стало больше, а заросших кустами и осиной пустырей – меньше. Сейчас народ попрятался под крыши, но из всех окошек тянулся серый дым, знаменуя жилое место.

Уже совсем стемнело, и если бы не луна, то идти куда-либо было бы просто невозможно. К счастью, снег перестал, в разрывы облаков выглядывал откормленный растущий месяц, как бычок рогатый, нагулявший бока на пышных облачных пастбищах.Его бело-желтый свет золотил тонкий слой снега, неровно лежащий на земле, и оттого казалось светлее, по крайней мере, было видно ямы и кочки под ногами. Тропинка петляла между избами, дымы тянулись из щелочек заволок. За стеной голых деревьев на склоне крутого берега дремал могучий Волхов, уже готовый застыть и погрузиться в сон до самой весны. Сейчас передвигаться по нему еще можно, а как ляжет на воду снежная каша, начнет прихватывать – ни на лодье плыть, ни на санях ехать, жди потом, пока лед окрепнет. Самые топкие места между избами были замощены гатями из бревнышек и разного древесного мусора, но и там, где их не было, размешанная осенняя грязь наконец замерзла. Ступать по твердым, как камень, да еще и скользким колдобинам было больно даже в зимних черевьях, набитых соломой; девушки спотыкались, скользили, повизгивали, хватались, чтобы не упасть, друг за друга и за Стейна. А он шел, испытывая все возрастающее блаженство: хотя бы просто побыть в обществе веселых девушек ему не случалось уже очень давно. Вик Альдейгья был одним из немногих мест в его жизни, где он чувствовал себя если не дома, то и не в дороге, и мог наслаждаться покоем и всеми благами мирного существования на одном месте. В зимнее время люди Вестмара по договору считались здесь «своими», пусть за это право и было заплачено серебром.

Творинег, старейшина одного из самых старых и многочисленных ладожских родов, обитал на дальнем краю длинного, растянутого вдоль берега вика, откуда уже был виден Дивинец. Стейн в изумлении застыл – он и забыл, насколько огромен этот курган. В зимних сумерках, слегка припорошенный снегом, он выглядел особенно грозно и впечатляюще, его вершина была видна даже среди выросших вокруг деревьев. Стейн слышал, будто там погребен какой-то из древних северных вождей, обитавший в Ладоге; именно сейчас казалось, что покойный знатный обитатель прислушивается сквозь земляную крышу к шевелению жизни снаружи и подумывает выйти… Да, в начале зимы кажется, что мертвецам неуютно под землей, потому в это время и приносят жертвы покойным, стараются усмирить их и убаюкать до весны.

Он хотел спросить у Велемилы о кургане, но тут из дверей ближайшей земляной избы вместе с клубами сизого дыма выбралась рослая старуха в платке из грубой серой шерсти, поверх повоя завязанном сзади, и девушка заторопилась к ней.

– Здорова будь, бабушка Белогориха! – Велемила бойко поклонилась, махнула концом косы по снегу. – Все ли у вас хорошо, все ли ладно?

– И ты будь здорова, Домагостевна! – с неудовольствием, неприветливо буркнула старуха, пальцем запихивая седую прядь волос под платок и повой. – Чего бродите тут, как мороки? По домам сидели бы, беспуты!

– Ой, бабушка Белогориха! – Велемила отчаянно всплеснула руками, бесстрашно подалась к неприветливой старухе ближе и оживленно затараторила, округлив глаза словно в изумлении. – Ну как тут будешь дома сидеть, когда такое творится? Сижу я, смотрю, брат мой дурак, затеял в решете пиво варить! Я ему говорю: возьми, дурень, котел, больше пива наваришь! А другой брат, дурак, в исподку пиво сливает! Я ему говорю: возьми, дурень, бочку, больше пива насливаешь! Бегу к вуйке Велераде на тех двух дураков пожаловаться, смотрю, а муж ее Вологор толкачом сено косит! Я ему говорю: возьми, дурень, косу, больше сена накосишь! Гляжу, сын его дурак, на свинье то сено возит! Я ему говорю: впряги, дурень, лошадь – больше сена навозишь!

– Вот пришла стрекотать! – бабка стала от нее отмахиваться, как от большущего надоедливого слепня. – Чего тебе тут! Поди, поди!

Но Велемила, будто не слыша, продолжала наступать, прямо в лицо ей вываливая «новости»:

– А другой сын его, дурень, шилом вздумал сено подавать! Я ему говорю: возьми, дурень, вилы, больше сена подашь! Гляжу, стрый мой дурень, вздумал «кобылкой»[6] пашню пахать! Я ему говорю: возьми, дурень, соху, больше пашни напашешь!

– Поди прочь! Поди! Ух, уморила, умаяла! Не девка, а Встрешник!

Отмахиваясь, бабка пятилась от наступающей Велемилы, пока не уперлась задом в дверь клети и почти провалилась туда, ища спасения от неумолкающей гостьи. Едва она исчезла, Велемила метнулась назад, кивнула спутницам, схватила Стейна за руку и потянула к двери избы.

– Да будет благо тому, кто в доме сем! – провозгласила она, заходя.

Стейн, озабоченный тем, чтобы не споткнуться на ступеньках, не сразу разглядел в темноте, где кто и вообще сколько тут народу. А народу хватало: плотный лысый старик, большеголовый, бородатый, сидел у стола, вокруг на лавках размещались еще человек семь – молодые мужчины, отроки, мальчишки, две маленькие девочки. Хозяйка, помоложе той старухи, возилась у печи.

– Здравствуй, Домагостевна! – Старик кивнул. – С чем пожаловала? Кого привела? Вроде не знаем мы такого!

– Добра молодца я к вам привела, из стран чужедальних, из-за широких полей, дремучих лесов! Как на сию пору на времечко не буйны ветры завеяли – знатны гости понаехали! Уж мы-то вежливы были – встречали гостей дорогих посреди двора широкого, за белы руки брали, за перстни золотые, вели в нову палату, сажали за столы дубовые, за скатерти шиты-браные! Угостивши, стали расспрашивать: ой вы гости наши богатые, где бывали, что видали, как у вас за морем житье-бытье? Вы скажите нам всю правду-истину, скажите нам все вести заморские: кто у вас за морем больший? Кто у вас за морем меньший? Отвечают нам гости заморские: да у нас за морем все птицы большие, да у нас за морем все птицы меньшие! Орел на море – князь, перепел на море – воевода, петух на море – старейшина. Сова на море – ворожея, ворон на море – кощунник, лебедушка на море – княгиня, с ножки на ножку ступает, высоки брови поднимает!

Велемила говорила без остановки, не отпуская внимание слушателей: дети свесили головки с полатей, мужчины усмехались, даже баба у печи заслушалась, держа ложку, с которой капало на земляной пол. Стейн не понимал половину из ее скороговорки, но видел, что и прочие, не очень-то улавливая смысл, внимают плавному и быстрому, как река, течению рассказа. Девушка искусно играла голосом, поводила руками, изображала всем телом то ворону, то лебедушку, то орла-князя; руки, плечи, голова, даже коса помогали ей, становясь то крыльями, то воеводским мечом. Действо, которое Велемила одна разыгрывала, совершенно заворожило десяток слушателей, не исключая и Стейна.

– Сокол у нас за морем боец удалой, на всякую птицу налетает, грудью ее побивает; сорока у нас за морем – щеголиха, без пряника не садится, без милого не ложится. Одна малая птичка-синичка, – плечи Велемилы поникли, руки опустились, как мокрые крылья, лицо стало грустным, черные широкие брови сложились домиком, она даже стала как будто меньше ростом, – сена косить не умеет, стадо ей водить не по силе, нету нигде ей, бедной, места!

Она замолчала, пригорюнившись, как что у слушателей заломило в бровях – хоть плачь от жалости к бедной синичке! Но потом, опомнившись, все закричали, завопили, дети запрыгали на месте, а один даже на лавке, мужики засмеялись, женщины всплеснули руками от удовольствия.

– Вот, любошинское семя, Радогневино племя! – Лысый старик хлопнул себя по коленям. – Все в роду обояльники, не хочешь, а заслушаешься!

– Не лежать черну бобру у крутых берегов, черной куне – у быстрой реки, не сидеть мне, девице, на чужом пиру – на свой собираться пора! – Велемила поклонилась. – Уж у меня у девушки все приготовлено: девять печей хлеба испечено, десятая печь – румяных пирожков, девять бочек пива наварено, десятая – меда сладкого.

И только оказавшись снаружи, на свежем воздухе, Стейн заметил, что две сопровождавшие их девушки уже стоят за углом, давясь от смеха, и обе сжимают под мышками по курице. Выгнали в сени и прихватили, пока обитатели избы любовались Велемилой – никто и не заметил. И даже если хозяева помнили, какой сегодня день, и знали, зачем к ним пришли три девушки, те честно выкупили свое право унести две курицы в жертву Сварогу, кузнецу семейного счастья.

– Ты – колдунья, да? – Стейн тряс головой, пытаясь прийти в себя. – Ты всех заворожила? Это было заклинание?

– А как же? – Велемила хохотала над его растерянностью, очень довольная плодами своих трудов. – Другие девки в избах по песне споют, курицу заберут, а хозяева будто и не видят! К Творинегу не любят ходить, он и сам строгий, и старуха у него больно вредная. Да против меня и ей не устоять, у меня в роду все баяльники, кощунники, обавники, краснобайники да вещуны! А Творинг хоть и понимает, а молчит! Что он против меня сделает? У самого две дочери еще недоросточки, надо будет их замуж выдавать, а куда тут без меня?

– Почему – без тебя нельзя замуж?

– Потому что которая девка в стаю не принята, та не невеста, ее и сватать не станут! А в стаю-то кто принимает?

Она наклонила голову, многозначительно и с озорством глядя на Стейна – ответ уже был ему ясен. Во всем ее облике было столько лукавства и притом самоуверенной гордости, что он не мог не засмеяться. От воздуха, движения, воодушевления ее глаза блестели, на щеках выступил румянец, губы улыбались, и Стейн поймал себя на желании немедленно ее поцеловать, не думая даже, можно это сделать или нельзя. У них тут все так сложно…

– Каша! – вдруг сказал он, чтобы что-нибудь сказать, и окинул взглядом засыпанную первым снегом землю. – Это так называется?

– Где – каша? – удивилась Велемила. – Ты что, голодный?

– Ну, вот этот снег, маленький и твердый. – Стейн снял рукавицу и поймал на ладонь несколько белых крупинок. – Не то позимка, не то… нет, не каша, но что-то похожее.

– Не позимка, а поземка! – разъяснила Велемила, привыкшая к тому, что словенская речь варягов бывает неправильной. – И не каша, а крупа!

– Точно! – Стейн стукнул себя по лбу. – А я все стараюсь вспомнить…

Велемила расхохоталась: несмотря на этот небольшой промах, Стейн оправдал все ее надежды, и она была рада, что позвала его с собой. Ей было хорошо рядом с ним, и даже предстоящие игрища радовали вдвое сильнее. Он был не слишком разговорчив, но взгляд чуть прищуренных, будто от улыбки, умных и внимательных глаз был так выразителен и даже красноречив, что слова казались лишними. Главное, что этот взгляд выражал – удовольствие смотреть на нее, Велемилу, и почему-то сейчас это было ей особенно приятно.

– Да, вот, к слову, о каше! – Велемила остановилась и махнула рукой девушкам, чтобы шли с добычей дальше. – Коли ты мне помог, надо и тебя на пир пригласить.

– Да как я помог? – возразил честный Стейн, хотя против приглашения на пир ничего не имел. – А других наших фелагов нельзя? – он вспомнил о своих молодых товарищах, которым в этот веселый вечер предстоит сидеть в холодном, еще не протопленном гостевом доме и пялиться друг на друга, будто за два года похода не нагляделись. Теперь, когда они наконец попали в вик, где много красивых девушек, его возненавидят, если он пойдет веселиться один!

– Сколько у вас парней?

– Пойдут… ну, десятка полтора бы захотели, – осторожно ответил Стейн.

– Шеляг за всех – осилите?

– А чего же нет! Мы же с Олкоги! У нас этого серебра…

– Хоть с кашей ешь, да как бы не подавиться! – засмеялась Велемила над его хвастовством. – Тогда веди своих. Дорогу запомнил?

Помахав рукой, Велемила убежала в избу, где ее уже ждали девушки со своей добычей, а Стейн пошел в гостевой дом за парнями. По пути он крутил головой и смеялся – кто бы мог подумать, что их первый вечер в Альдейгъе выдастся таким бурным!

Старшие ушли посидеть к свояку Святобору, челядь устроила себе пированье в хозяйской бане, выставив чарку на полок баннику, чтобы не сердился, а воеводская изба этим вечером безраздельно принадлежала молодежи. Стол был завален угощениями: жареных кур уложили в два корыта, расставленные на длинном столе, в широких мисках ждала квашеная капуста с конопляным маслом и луком, сняли рушники с остывающих пирогов, в больших горшках дожидалась каша с золотистой лужицей коровьего масла поверху. Припасы для пиршества девушки собирали все вместе, как и для пива, налитого в бочку.

Осталось дождаться парней, и вот те явились во главе со своим вожаком-баяльником, восемнадцатилетним Селяней, двоюродным братом Велемилы. Это был невысокий, круглолицый, крепкий парень с почти белыми волосами и очень светлыми, прозрачными глазами – сказалась чудинская кровь материнской родни. Курносый, некрасивый, он, однако, отличался бойкостью и сметливостью, а способностью говорить без умолку не уступал сестре и девушкам нравился, так что сожалеть о недостатке красоты причин не имел.

И пошло веселье. Прежде чем сесть, Селяня должен был для каждого из своих побрательничков выкупить место рядом с одной из девушек по его выбору; при этом он всячески расхваливал парня, в Велемила, наоборот, старалась его охаять или смутить.

– Кто охоч гулять, тот передайся к нам! – орал Селяня, войдя в избу, а парни толпились у него за спиной в просторных сенях, тянули шеи, пытаясь разглядеть угощения и высмотреть среди девушек за столом ту, которая больше нравится. – У нас молодцы есть хорошие! Первый молодец Синеберн сын Рановидов! – начал он со старших парней из наследников Любошичей, старшего рода ладожской волости. Имена эти Стейну показались странными, и он уже не смог угадать в них старые северные имена Снэбьёрн и Арнвид, настолько те изменились за несколько поколений бытования среди словен. – Синеберн Рановидович во всем горазд: ему быть не в меньших, носить шапку аксамитову, шубу бобровую, на шубе вотолу шелковую, а на шелку все звери лютые рыскучие, птицы певучие, травы растучие, цветы ползучие, лягухи прыгучие!

Девушки покатились со смеху, но Велемила, стоявшая, уперев руки в бока, преграждая путь к столу, только тряхнула головой. К началу пира она принарядилась: теперь на ней была богато вышитая исподка, белая шерстяная верхница с короткими рукавами, отделанная полосами тоже красного, с золотым шитьем шелка, на голове алая тканка, расшитая мелким жемчугом, восемь серебряных колец-заушниц, вплетенных в волосы у висков, а на груди блестели бусы в три ряда – из разноцветного стекла, хрустальные и сердоликовые. При свете многочисленных лучин все это сверкало, так что девушка казалась не то богиней из сказаний, не то драгоценным изделием.

–Что сказать про молодца? – прищурившись, она окинула взглядом своего двоюродного брата по матери. – На морозе-то красён, а как в избу зайдет, то раскис, как рассол! Его шапка не добра – как воронье гнездо, да и то не свое – в людях выпрошено, в ногах выкланено, еще хожено, еще прошено, по всей волости, до самого Ильмерь-озера!

– Да он не с пустыми руками пришел, а с подарочком! – пояснил Селяня, и Синята с поклоном передал Велемиле гребешок резной кости.

– Ну, тогда другое дело! – Она сразу подобрела. – Теперь вижу, каков собой добрый молодец. Чем нам его подарить? – Она обернулась к смеющимся девушкам.

– Чаркой золотой! – выкрикнула одна.

– У него есть! – Селяня махнул рукой.

– Шапкой куньей!

– У него тоже есть! – Селяня даже скривился. – А вы подарите его красной девицей – круглолицею, белолицею, говорливою, не спесивою!

– У нас девушки есть хорошие, они шерстью шьют, точно золотом. Какую выбираете?

– Держану свет Доброгостеву дочь! – ответил Селяня, вняв знакам, которые емуделал Синята.

Велемила посторонилась, и довольный парень занял место рядом с Держаной. Поскольку его род обитал в Ладоге дольше всех остальных, почти со всеми невестамион состоял в той или иной степени родства, и было сложно выбрать девушку, которая бы нравилась и при этом не была сестрой во втором или третьем колене.

Так и пошло дальше: Селяня по порядку старшинства рода и возраста выкупал места для всех парней, нахваливал их на все лады, а Велемила оспаривала достоинства женихов. Истощив запас похвал, Селяня вскоре начал нести несусветную чушь, но всем от этого было только веселее, и охотнее, разумеется, хохотали те, кто уже сидел за столом. На выкуп места парни давали гребешки, или резные ложки, или пуговицы, или подвесочки, обереги, сделанные из клыков собственноручно добытого зверя, или шкурки. Дороже всех Селяня заплатил за место для самого себя: пришлось поднести новый кованый светец собственной работы, чтобы девушкам на павечерницах было светлее прясть. Но Селяня, хоть и получил в итоге самое почетное место рядом с Велемилой, едва липоистине ликовал по этому поводу, ибо она была ему сестрой.

Варяги проходили последними, и им остались не самые красивые девушки, да то и всего пятерым – остальных пропустили скопом. Стейн сел рядом с одной, видимо, чудинкой – совсем маленького роста, с курносеньким лицом, не красивая, она зато очень приветливо улыбалась ему. Ее имя, названное Селяней, Стейн мгновенно забыл.

Когда все расселись, шума не стало меньше. Велемила сама, по праву хозяйки, ломала на куски тушки жареных кур раздавала каждой паре ее долю, причем тоже не задаром, а за песню, загадку или прибаутку. Цену называли они вдвоем с Селяней, жарко споря при этом, чем еще пуще веселили собравшихся; но особенно оба баяльника любили заставить пару петь хором. Двое, давясь от смеха, тянули не в лад и перевирали слова, а парни подсказывали всякую ерунду, еще больше сбивая с толка, так что впору было падать под стол от хохота. Те, кому доставалась грудка, съевши ее на двоих, должны были разломить «кобылку» – у кого останется б???ольшая часть, тот и старший в будущей семье! Потом затеяли играть «в печку». Сначала Селяня с многозначительным видом ходил вокруг печи, стоявшей посреди избы, потом наклонился к ней.

– Что слышно? – спросила Велемила, высоко подняв брови.

– Печка трещит, чур шуршит!

– Что вещит?

– Девку!

– Какую?

– Доброгляду!

Одна из девиц подошла к нему и поцеловала; Селяня отошел, теперь уже девушка стала слушать печку. Так все по очереди выходили к печке и слушали, кого им предвещает «чур». Дошло дело и до Стейна.

– Стеня! – выкрикнула та девушка, что повстречалась им возле двора еще в самом начале этого вечера.

Он даже сразу не понял, что зовут его, но девушка показала, и соседи его вытолкали. Что нужно сказать, он за десять повторений хорошо запомнил, вот только выговорить такие слова, как «трещит» и «вещит» у него получалось не очень хорошо, и это заново всех рассмешило.

– Какую? – хором спрашивали у него.

– Велемила! – сказал он.

Он вовсе не собирался дерзить, вызывая саму баяльницу. Просто Велемила была единственной здесь девушкой, чье имя он знал!

Впрочем, она не разгневалась, а остальные лишь весело загудели: дескать, парень не промах, знает, что выбрать! Пробравшись скозь толпу, Велемила закинула руки ему на шею – подойдя вплотную, она оказалась лишь чуть ниже его ростом, – и горячо поцеловала в губы, потом оттолкнула: дескать, или, не мешай! – и сама склонилась, прислушиваясь к вещающему голосу в печке. Стейн отошел, она вызвала кого-то, игра потекла дальше, а он стоял в углу, надеясь, что в темноте играющие, увлеченные действом, не заметят его волнения. Ему было жарко, голова кружилась, кровь кипела, на губах еще горел ее щедрый поцелуй, оставивший запах меда. Никого другого он больше не видел, зато от Велемилы не мог отвести глаз. Каждая черта ее лица и всего облика будто впечаталась ему в душу. Просто стоять в самом темном углу и видеть ее было счастьем. Его не особо огорчило даже то, что за весь остаток вечера Велемила ни разу на него не посмотрела.

[1] Сварожий день - праздник в честь Сварога, 1 ноября.

[2] Конечно.

[3] Старинный шведский анекдот. Имя Стейн означает «камень».

[4] День Тора – четверг, название сохраняется и в современных скандинавских языках.

[5] Земляная изба - землянка

[6] «Кобылка» – куриная грудная кость

Глава 2

Вестмар Лис, не отстав от племянника, тоже отлично провел время на пирув доме у Домагостева свояка Святобора. Вернулся он даже позже Стейна и сразу лег спать. А утром, когда оба вяло ковыряли ложками кашу, поданную Домагостевыми челядинками, Вестмар огорошил Стейна потрясающим известием.

– У меня для тебя отличная новость! – начал он, слегка морщась от головной боли, но стараясь не обращать на нее внимания. – Просто отличная. Я нашел тебе невесту и уже почти обо всем договорился.

Стейн чуть не подавился кашей и на всякий случай опустил ложку, которую было тянул ко рту, обратно в широкую миску. Невесту! Ему сразу пришла на ум Велемила – правда, она со вчерашнего дня оттуда и не уходила. Всю ночь ему снилось что-то радостное и яркое – он ничего не помнил, но проснулся с ощущением блаженства. Неужели… Не может быть…

– Э-это кто? – еле выговорил он, во все глаза глядя на дядю.

– Я вчера много разговаривал с самим Сватибьёрном. – Так свеи называли старейшину Святобора. – У него есть дочь, она уже вдова, но по матери очень знатного рода: ее мать была младшей сестрой жены Домагеста. Но ты не пугайся: это совсем молодая женщина, не старше тебя. Ну, или совсем ненамного. Она несколько лет назад вышла замуж за знатного харсира, который жил и правил Валаборгом и погиб в сражении с Иггвальдом Кабаном. У нее остался маленький сын. От имущества ее мужа ничего не уцелело, но Сватибьёрн дает за ней приданое как за девушкой. Очень хорошее приданое: скот, утварь, челядь! Мы сможем сразу завести хозяйство, и наш дом будет полон всего, что только нужно.

– К-какой дом? – выговорил обалдевший от таких новостей парень.

– Я вчера не просто так купил бычка и угощал всех старейшин – они дали мне разрешение строить дом для себя и дружины. Ты помнишь, я давно об этом подумывал. В Альдейгье в последнее время стало можно делать хорошие дела, и чем вечно платить за постой и волноваться, хватит ли нам места, лучше обзавестись собственным домом, как у деда Хринга был в Хейдабьюре. И будет просто замечательно породниться с самым знатным из здешних хёвдингов – даже с двумя, потому что и Домагесту твоя невеста приходится племянницей – и сразу получить все нужное для хозяйства, не тратя денег. Говорят, это очень красивая женщина. Ты, по-моему, вчера должен был ее увидеть?

Стейн кивнул. Он действительно сразу понял, о ком идет речь: на вчерашнем гуляньи среди девушек затесалась только одна молодая женщина во вдовьем платке. Правда, вдова была весьма миловидна и юна годами, но все же Стейну никогда не пришло бы в голову жениться на ней или еще на ком-то здесь – пока не минут те три года, которые Велемиле предстоит проходить в девушках.

– Условия очень хорошие, – продолжал Вестмар. – Ребенок у нее совсем еще маленький и не помнит родного отца. Если ты не захочешь его усыновить, Сватибьёрн готов взять его содержание на себя. Но я бы советовал тебе его усыновить: так мы будем иметь в семье внука Сватибьёрна, не дожидаясь, пока у вас родятся свои дети. Домагест мне сказал, что эту свою дочь Сватибьёрн очень любит и к внуку привязан. Ее мать, рассказывают, была очень красивой женщиной и знаменитой целительницей. И Домагест меня заверил, что о ней не ходит никаких таких слухов… ну, ты понимаешь… как обычно говорят о молодых вдовах. К тому же этот мальчик происходит из самого древнего и знатного северного рода этих мест. Его отец правил в Валаборге, но был убит тогда же, помнишь, три года назад. Этот род обладает наследственными правами на Валаборг, а это выгодное место!

– Но Валаборг совершенно разорен.

– Это потому что некому им заняться. Как знать, что может со временем получиться, если найдется деятельный, хороший хозяин, имеющий сильную родню и способный восстановить Валаборг! – Вестмар с шутливым намеком толкнул Стейна в плечо. – Тогда в его руках окажется самый короткий путь из Восточного моря на Олкогу! Ты понимаешь, какие это богатства, какая это власть! Недаром ее первый муж был так славен в этих местах! Правда, у него остался еще один сын, уже совсем взрослый. Он тоже живет где-то здесь…

Стейн опять кивнул: вспомнив молодую вдову, он вспомнил и того, кто на вчерашнем гулянье захотел сидеть с ней рядом. Причем вовсе не потому, что выбора не оставалось. Ее предпочел рослый, худощавый парень по имени Деленя, который годами был заметно старше остальных и которому Селяня выкупал место вторым после Синеберна, что указывало на знатный род. Стейн еще удивился мысленно: вдова, конечно, ничего собой, но ведь места рядом с двумя десятками молодых длиннокосых девушек еще оставались свободными! И ее же Деленя пожелал поцеловать, когда ходил вокруг печки.

– Да, дядя, это очень хорошее предложение и прекрасное родство, – заговорил Стейн, немного придя в себя. – Я и правда видел вчера эту женщину и готов признать, что она молода и хороша собой. Но я не могу согласиться, чтобы такая невеста досталась мне! Я еще не заслужил столь почетного брака, и мне будет стыдно перед людьми – тебе самому гораздо более пристало воспользоваться такой прекрасной возможностью! Ты уважаемый человек, мой старший родич, почти отец – тебе следует самому взять за себя такую знатную невесту. А я еще молод и могу подождать. Если мы завяжем в Альдейгье такие хорошие родственные связи, то через несколько лет и я смогу выбрать достойную невесту, и тогда никто не скажет, что меня отличают не по заслугам.

– Ты так думаешь? – Вестмар с сомнением посмотрел на племянника. – С одной стороны, если невеста уже вдова, то ей больше подойдет зрелый жених. Но я подумал, что тебе будет уместно пустить корни в Альдейгье, пока ты еще молод. Твои дети родятся здесь и будут изначально допущены в круг самых знатных и влиятельных родов. Да и невеста еще почти девушка годами…

– Но и твои дети тоже родятся здесь! – настойчиво убеждал Стейн. – Дядя, я бы на твоем месте непременно взял эту невесту себе. У меня будет еще множество случаев найти жену, а ты уже в таких годах, когда пора обзаводиться семьей. Это прекрасный случай для тебя: вдову с охотой отдадут за такого почтенного человека, но сама невеста достаточно молода и хороша собой. А я никак не могу себе позволить такое дело, когда мой ближайший старший родич еще не женат. Мне просто неприлично заводить семью раньше тебя. На это косо посмотрят.

– Я, правда, думал… – Вестмар оглянулся, но все же не решился высказать свои мысли вслух. – Но едва ли Домагест согласится… Ну, если ты так уверен, что не хочешь брать дочь Сватиьбёрна за себя…

– Совершенно точно не хочу! Я буду очень рад твоему счастью, дядя! – со всей искренностью заверил Стейн. – К тому же и мне это поможет.

На том и порешили, к величайшему облегчению Стейна. Он был растроган дядиной заботой и благодарен ему, но женитьба на двоюродной сестре Велемилы была совсем не тем, о чем он мог бы мечтать. А как объяснить людям, почему он отказывается от молодой вдовы? Возможно, дочери самого Домагостя слишком хороши для заезжих варягов – Велемила же вчера объясняла ему, что является кем-то вроде хёвдинга среди девушек, а заодно и земным воплощением богини-девы. Но он не хотел так сразу отказываться от надежды и теперь мечтал лишь о том, чтобы Святобор согласился вместо племянника взять в зятья дядю. Вестмару едва исполнилось сорок, он вовсе не стар для женитьбы, тем более на вдове с ребенком.

Ошарашенный новостями Стейн пошел во двор – немного проветриться на свежем воздухе и остудить голову. Холодный осенний ветер ударил в лицо, но после духоты дымной избы показался свежим и прямо-таки живительным. Стейн вдохнул, закрыв глаза… а когда открыл их, то сразу увидел, что его тут уже ждут. В нескольких шагах от двери сеней на промерзшей земле нетерпеливо топтался вчерашний парень, приятель молодой вдовы. Стейн мгновенно узнал эту рослую фигуру с длинными руками, продолговатое лицо, настолько худощавое, что кожа туго обтягивала скулы, прямой северный нос, глубоко посаженные серые глаза. Окружали его еще пять-шесть парней – какие-то из этих лиц показались знакомыми по вчерашнему вечеру, каких-то он не помнил; судя по одежде и виду, сыновья самых небогатых семей. После гулянья у всех был осунувшийся и хмурый вид.

Стейн остановился. Он еще не опомнился после беседы с дядей: едва успел поверить сперва в то, что его хотят женить, а потом в то, что ему удалось избежать этой чести. Мельком вспомнилось, как однажды, то ли прошлой, то ли позапрошлой зимой, на далекой реке Каме, куда бьярмы привозят собольи меха, он так же утром вышел из занесенной снегом избы, где ночевали вповалку, и увидел в десятке шагов перед дверью стаю волков. Вот так же те окружали человеческое жилье в надежде на поживу, и даже дневной свет и запах дыма не могли отпугнуть оголодавших хищников.

Обнаружив перед собой решительное, с выражением угрюмого вызова лицо Деллинга, он сразу понял, что это продолжение утреннего разговора. Эти парни заявились к нему по поводу задуманного сватовства. Но уж точно не с поздравлениями. Первым его побуждением было крикнуть и позвать из дома товарищей на помощь, но Стейн сдержался. Все-таки тут не глухой лес и это не волки. Привыкнув ездить по дальним странам, он так же привык до последней возможности стремиться уладить любой спор миром. Торговец – всегда в какой-то мере заложник своего ремесла, поскольку ему вечно приходится разъезжать вдали от дома, среди чужих, порой недружественно настроенных людей с дорогостоящим имуществом при себе.

Что Деллинг собирается ему сказать, Стейн понял раньше, чем тот открыл рот.

– Слышь, ты, бродяга неумытый! – бросил тот, подходя ближе. – Ты даже думать о ней забудь! Если хоть посмотришь в ее сторону, я тебя так отделаю, что свои не узнают!

– Ничего, до свадьбы заживет, так ведь здесь говорят? – Стейн усмехнулся. Он был готов обсудить все толком, но Деленя сразу начал его оскорблять. – А вот ты кто такой и почему суешься в чужие дела?

Дело было не только в том, что он ценил благополучие дяди – Стейн никак не мог позволить, чтобы мужчин их рода считали простофилями, не способными добиться хорошей невесты.

– Свадьбы никакой у тебя не будет! Тебе придется женится на Хель, если ты не уберешься отсюда немедленно! – Деленя подошел почти вплотную. – Чтобы завтра духу твоего в Ладоге не был, ты понял? Или яйца оторву!

– А ты и есть главный здешний хёвдинг? И это – твоя дружина? По ее виду не скажешь, что у тебя много удачи. Похоже, ты ее набрал из того сброда, что в каждом вике околачивается возле торговых гостей и просит милостыни. Может, вы и смогли бы напугать какого-нибудь старого калеку, но я уже не раз бил волков, что ждали за порогом, воя от голода!

Парни за спиной Делени зароптали и тоже придвинулись ближе. Он легко нашел себе товарищей для этого дела из числа самых бедных ладожских парней, которые тоже были недовольны прибытием пары десятка молодых свеев, собиравшихся здесь зимовать. Женихи из богатых и знатных родов без невест не останутся и соперничества варягов, славных тугими кошелями и затейливыми баснями о дальних странах, могут не опасаться. Зато беднякам девушек всегда не хватает, а тут еще варяги!

– Это вы – волки! – рявкнул Деленя. – Мы тут таких волков уже видали! Как в последний раз приходил, так за рекой мы эту падаль и зарыли!

Стейн стиснул зубы: Деленя намекал на Иггвальда Кабана, пытавшегося захватить Ладогу три года назад, но не знал или не помнил, что родной брат Стейна, Свейн, тогда сражался и погиб на стороне ладожан.

– Ты еще мал для битвы! – надменно, с трудом сдерживая бешенство, отозвался Стейн. – Хоть ты и ростом с мачту, но до сих пор боишься расстаться с материнским подолом!

Из болтовни девушек вчера он уловил, что та молодая вдова была мачехой Деллинга. Сейчас он кстати об этом вспомнил, и, судя по тому, как исказилось лицо соперника, стрела попала точно в цель.

Не сказав ни слова, Деллинг сделал выпад, норовя ударить Стейна по лицу, но тот, давно к этому готовый, ловко уклонился и нанес ответный удар в шею – Деллинг не успел восстановить равновесие и чуть не влетел в бревенчатую стену, перед которой Стейн стоял. Одновременно Стейн заорал во все горло, и варяги, услышав уже знакомый клич, что «местные бьют!» горохом посыпались из двери избы.

Перед гостиным двором закипела драка. Пришедшие были без оружия – не сумасшедшие же они, в самом деле, чтобы затеять убийство торговых гостей, по обычаю принятых на зиму, а значит, пользующихся покровительством ладожской старейшины. Поэтому варяги тоже действовали кулаками, стремясь лишь отогнать наглых местных от своего пристанища и отбить охоту на всю предстоящую зиму задирать чужаков. Особенно отличался Эльвир – здоровенный норвежец с разметавшимися белесыми волосами; корча страшные рожи, он выл и ревел диким голосом, подражая берсеркам. На самом деле он берсерком вовсе не был, но на противников, ждавших от северян чего-то в таком роде, это всегда производило сокрушительное впечатление.

Из воеводского дома на бугре вышла Велемила – глянула вниз, на пустырь перед гостиным двором, несколько мгновений молча наблюдала за побоищем, потом, опомнившись, завизжала диким голосом, прыгая на месте и размахивая руками, как синец, и кинулась назад в избу, поднимать народ.

Драка была в самом разгаре – хотя варяги, имея численное превосходство, уже брали верх над ладожанами – когда на них на всех разом набросились какие-то люди с палками и стали теснить в разные стороны, осыпая ударами. Это оказалась челядь Домагостя и его брата Хотонега, а заодно и Селяня с братьями. Противников растащили в стороны, а те, увидев рядом воеводу с братом, Вестмара и прочих, поневоле унялись, хотя и продолжали выкрикивать оскорбления. Стоял шум, гвалт, народ сбегался со всех сторон посмотреть на драку – правда, большинство опоздало и поспело только к тому, когда противники уже остыли и принялись собирать потрепанные колпаки, оторванные рукава и выбитые зубы.

– Что такое? Кто первый начал? Из-за чего драка? – строго допрашивал Домагость.

– Стейн, что ты натворил? Зачем ты ввязался в это? – причитал Вестмар. – Это может все нам испортить!

– Деленя, ты что, умом рехнулся! – Селяня, не смущаясь тем, что был на голову ниже, схватил того за грудки, тряхнул и прижал к стене гостиного двора. – Ни на одну посиделку не придешь больше за всю зиму! Мы их до весны в стаю приняли, они серебром заплатили! А ты морду бить! Меня на всю округу позоришь!

– А чего они… – бурчал Деленя, рукавом утирая подбородок, сплевывая льющуюся изо рта кровь и жадно ловя воздух. – Чего… Я его… На клочки порву… Он, гад…

– Если гад, то приходите всей стаей разбирать! Порядок на что? Ты вон какой здоровый, должен понимать! И уж если не договоримся, тогда драться, но как положено. Тебе что – тринадцать лет? Да я тебе сам все зубы повыбью!

Стейн ушел к мосткам умываться, а подняв голову, обнаружил рядом Велемилу. И пожалел, что ее сюда принесло – вид у него был не самый лучший. Из носа текла кровь, бровь была разбита, скула распухла – синяк будет на три шеляга!

– Пойдем со мной, я тебе кровь остановлю. – Велемила потянула его за рукав. – На, приложи пока.

Она обмакнула платок в воду и подала ему; Стейн взял и прижал к брови, стараясь хоть немного прикрыть разбитое лицо. Велемила потянула его за собой.

– Деленя дурак, – говорила она по пути до воеводского двора. – Что он по Даряшке сохнет, все до последней курицы знают. Он был ее за себя взял, да Святобор не отдает. Куда отдавать – Деленя сам у него на хлебах живет. Они тогда от Игволода в чем были ушли, все добро до последней исподки в Вал-городе погорело. И знал ведь, что отец ее хочет снова замуж отдать – молодая еще баба, не век же ей «кукушкой» ходить!

– Чем ходить? – наконец подал голос Стейн, слегка отдышавшись.

– Ну, видел на ней вчера платок как повязан – это называется «кукушкой», так вдовы носят. Видать, проведал, что ее за тебя сватают.

– Уже не за меня, – торопливо поправил Стейн. – Мы с дядей решили, что ему гораздо приличнее будет жениться.

– Да? – Велемила остановилась и повернулась к нему. – Вестмар хочет жениться? А отец сказал, что тебе сватают.

– Мы сегодня утром поговорили и решили, что я еще молод для женитьбы и ему следует первому.

– А… – Велемила словно не знала, что сказать, а Стейн пытался понять, довольна ли она этой переменой. – Что же ты ему не сказал?

– Я бы сказал, если бы он вел себя поучтивее. Но он сразу начал меня оскорблять. И к тому же я ведь не хочу, чтобы он набросился с кулаками на моего родного дядю!

– Ну, пойдем. – Велемила улыбнулась и снова потянула его за рукав.

Она сама не знала, почему так рассердилась, узнав от отца, что Святобор сватает Даряшку за Вестмарова племянника. Надо бы радоваться – парень хороший, заслужил… Но почему-то ей стало так досадно, что она едва сдержалась. К тому же сейчас, во время драки, мельком увидев Стейна, она поразилась, до чего он не похож на вчерашнего и насколько жестким стало его лицо. Оказывается, это его мягкость, добродушие и сговорчивость – только до тех пор, пока его не трогают. Деленя, видать, решил, что соперник – размазня, которого ничего не стоит запугать. Не учел, дубина, что если человек четыре года в походах провел и доходил до Камы – он размазней быть не может. А то бы давно размазали… И его сдержанность – как беличья шкурка, наброшенная на камень: сверхувроде мягко, а попробуй ударь – кулак отшибешь. «Я и есть Камень», – вспомнила она его вчерашний рассказ и хмыкнула.

В избе Велемила залила горячей водой сухую траву «мышиный горошек» – первое, что попалось в ларе с зелиями для остановки крови и заживления ран, сделала примочки из ветошки, велела прикладывать к брови и скуле. Нос она осмотрела и сказал, что хоть и есть легкий перелом, но вправлять не надо. Поворачивая его лицо и стирая кровь, она слегка коснулась пальцами его губ, и Стейн замер, едва дыша и совершенно забыв о боли. Он уже был не в обиде на Деленю, благодаря которому теперь сидит здесь, а Велемила окружает его заботами.

Ближе к вечеру все снова собрались в большой воеводской избе. Кроме хозяев, пришли Вестмар с племянником и Святобор с братьями и с Деленей. Виновник драки жил у него в доме на правах пасынка вдовы-дочери, и в случае таких вот происшествий старейшина нес за него ответственность. Вид у Велесова волхва был хмурый, а у Делени по-прежнему задиристый, несмотря на несколько синяков и ссадин. Других старейшин Святобор просил пока не звать: себя он чувствовал кругом виноватым и надеялся решить дело миром и по-тихому, чтобы не позориться перед всей Ладогой. Он сам вчера устраивал пир, где Вестмар выкупил право на пристанище и мир на всю зиму, сам приносил от его имени жертву Велесу – покровителю путников и чужестранцев, сам почти просватал в его род свою дочь – и из его же дома явился тот, кто пытался избить гостей! Одной рукой обнимаю, другой колочу – так про него теперь скажут! В сердцах он чуть не согнал Деленю со двора, но сдержался: от позора это его не избавит, а ума хватало не принимать поспешных решений. К тому же Даряша рыдала весь день, заодно с ней ревел во все горло и маленький Воята, а Святобор питал слабость к дочери, которой и так в жизни досталось. Ради нее он и принял в дом Деленю – считаясь ее пасынком, парень вместе с тем приходился и все равно что внуком Святобору! Послали же чуры такого вот «внучка»!

Явился также и Селяня, как баяльник, отвечавший за остальных парней-драчунов, и тоже сидел туча тучей. Велемила, которой тут присутствовать совершенно не полагалось, забилась в дальний темный угол и сидела как мышь под веником, надеясь, что ее не заметят и не выгонят. По родству и по просьбе Яромилы, которая всегда близко дружила с Даряшей, она часто приглашала ту на гулянья девичьей стаи, хотя обычай дозволял это только для бездетных молодых вдов, и теперь чувствовала себя причастной к происходящему. Ну, не только поэтому…

– Я прошу тебя, воевода, разобрать это дело, – обратился Вестмар к Домагостю. – Мы выплатили деньги и устроили пир для общины, благодаря чему имеем все права на защиту нашего имущества, чести и жизни. Однако сегодня утром около десятка молодых мужчин из Ладоги беззаконно напали на моего племянника Стейна прямо у порога нашего дома и пытались его избить. Я требую, чтобы нам была выплачена вира за оскорбление и несправедливые побои.

– Я заплачу. – Святобор досадливо кивнул, понимая, что отрицание очевидной вины опозорит его сильнее, чем ее честное признание. – Ты прости, Вестим Альвардович! – Он встал и медленно поклонился. – Я за своими отроками не уследил, мне и ответ держать. А наш уговор я в силе считаю.

– Выслушай и меня, воевода! – Деленя встал и тоже поклонился Домагостю. Святобор пристукнул посохом, словно призывая его сидеть и молчать, но тот даже не оглянулся. – Не по праву дело затеялось! Он не имеет права ее замуж выдавать! Она в мой род отпущена и была женой моего отца. Коли его в живых нет и из всей родни я один остался, мне и решать, идти ли ей замуж или нет. Она теперь моему роду принадлежит!

– Я ее кормлю с дитем, мне и решать! – Святобор гневно стукнул посохом об пол. – А ты когда свой дом заведешь, когда будешь свой хлеб есть и ее кормить, тогда и будешь решать, как ей жить!

– У меня будет свой дом! – Деленя повернулся к нему. – Ты знаешь, что я давно хотел вернуться в Вал-город, восстановить его и снова там жить, как жил мой отец! Мне только нужно немного помочь с обзаведением. И ты же обещал мне помочь!

– Так это еще когда будет! А дочь мне надо теперь замуж выдавать! Сколько же ей еще «кукушкой» повязываться, баба молодая, ей только рожать! У бабы, знаешь, годы сыплются, как зерно из худого мешка! Засохнет, пока тебя дождется

– Я правильно понимаю, что этот человек хочет сам жениться на предложенной мне невесте? – Вестмар в выразительном удивлении поднял брови.

– Да! – Деленя повернулся к нему. – Я имею на нее все права. Она уже была однажды отпущена своим родом за моего отца, его сочли достойным. И никто другой не может добиваться ее с тем же правом, что и я. А кто вы такие? Вас никто здесь не знает!

– Наш род хорошо известен в Вестманланде, – сказал Вестмар. – Мой отец, Халльвард Мудрый, был законоговорителем, а его брат Эйвинд Олень славился как доблестный и богатый человек. Он часто ездил в торговые поездки, а иногда и ходил в викингские походы. Их отец, Хринг Стрела, тоже был богат и знатен и часто ездил в Страну Фризов и Страну Франков. Он женился на Асбьёрг дочери Вемунда, который считался самым могущественным и знатным человеком в наших краях из тех, кто не был конунгом или ярлом. Он был очень воинственен и часто ходил в походы. Другими его детьми были Торир Плоский Нос, Асбьёрн Крачка, Свейн Бык, Дагни и Улла. Все они были знатными и и богатыми людьми и владели усадьбами близ западной оконечности озера Лауг. Из их родни особенно славен был Трюггве сын Торира, по прозвищу Губитель Бьярмов. Он часто ходил походами в их страну, убивал много людей и обкладывал данью. Но самый знаменитый из наших предков – это Трюггвард Волчий Глаз, отец моего деда Хринга Стрелы. Он часто ходил в викингские походы на запад через море и в Восточные Страны, и никому не уступал как на поле битвы, так и в сравнении мужей[1]. Когда его похоронили, то его курган, как говорили, был только наполовину насыпан из земли, а остальное – из золота. Но один человек, бедный и худого рода, как-то ночью раскопал курган и похитил часть золота. После этого Трюггвард стал выходить из могилы и губить людей и скотину. Никто не мог его видеть, но все видели, как люди вдруг падали замертво, а на шее у них появлялись синие следы от пальцев. У иных были переломаны все кости. Душил он также и скотину, и убитых им овец нельзя было есть, потому что они были все синие…

– Мой род ничуть не хуже, – заявил Деленя, когда Вестмар закончил длинный рассказ о подвигах предков, совершенных ими как при жизни, так и после смерти. – Ингвар конунг был первым, кто поселился и правил в Альдейгье. Это было вскоре после той битвы при Бровеллире, в которой погиб Харальд Боевой Зуб. Ингвар конунг был мудр, справедлив и могуществен. Дочь его Ингебьёрг была прекраснее всех девушек, умна и сведуща в разных делах, особенно в лечении. Многие желали взять ее в жены, но она не находила достойного жениха себе по вкусу…

Рассказывая, Деленя немного успокоился: эту сагу он знал хорошо, поскольку временами повторял ее зимой, и находилось немало желающих слушать. К тому же теперь он рассказывал о своем роде не для развлечения, а чтобы обосновать права на единственную женщину, которую любил.

– Жил в то время в Наумдаль-фюльке знатный вождь по имени Стурлауг сын Ингольва. Во время йоля он устроил у себя на хуторе большой пир. Среди гостей был викинг по имени Франмар. Это был сильный человек, во всем искусный, красивый собой и знатного рода. Во время пира, как принято с давних пор, все знатные гости стаи давать разные обеты. Когда дошла очередь до Франмара, он встал с места и сказал: «Я возьму в жены Ингебьёрг, дочь Ингвара конунга, что правит на востоке в Альдейгье, или умру».

– Во время йоля больше ничего не произошло. Но вот пришла весна, и решил Франмар, что пора ему исполнить свой обет. Приготовил он шестьдесят кораблей с дружиной и с ними отплыл из Свеаланда. Пошел он со своим войском по Восточному Пути, везде грабя и разоряя земли, пока не прибыл в Альдейгъю, где правил Ингвар. И вот Франмарпослал людей к Ингвару конунгу сватать его дочь Ингебьёрг...

Из первой попытки Франмара раздобыть невесту ничего не вышло, хоть он и явился к ней в своих лучших одеждах, в кольчуге и шлеме, с лучшим мечом,щитом, разукрашенным золотом, ихорошим копьем, а с ним пошли многие люди его дружины.

– Имеешь ли ты земли и подданных, или захватил в походах большие богатства и завоевал славу, чтобы быть достойным породниться со мной? – спрашивает конунг.

– Я думаю приобрести все это после того, как породнюсь с тобой, – говорит на это Франмар.

Но Ингебьёрг отвергла его, сразу узнав викинга, несмотря на то, что он назвался чужим именем. После этого сага повествовала о том, как Франмар увел свои корабли прочь, а сам вернулся, переодевшись торговым человеком, попросил приюта у Ингвара конунга и все искал случая встретиться с его дочерью. Однажды наконец он улучил миг и поцеловал ее, когда она осматривала раны одного человека, которого лечила, но этот поступок Франмара сильно ее разгневал и она велела ему уходить вместе с сообщником, а иначе пригрозила им смертью.

– Пришлось Франмару возвращаться к Стурлаугу и просить у него помощи и войска, – продолжал Деленя. – Теперь Стурлауг снарядил триста кораблей, и они пошли по Восточному Пути, везде грабя, разоряя земли и захватывая огромную добычу. Ингвар конунг вышел им навстречу с большим войском. Три дня продолжалась битва, и наконец пал от руки Франмара Ингвар конунг и войско его было рассеяно. Ингвара конунга похоронили в Альдейгъе, насыпали над ним большой курган, который стоит и поныне. А Франмар взял в жены Ингебьёрг и сделался конунгом в Альдейгъе. Но через десять лет он поссорился с влиятельными людьми и они изгнали его. Франмар поселился в Валаборге и правил там, собирая дань. У Франмара и Ингебьёрг были сыновья Коль, Хродгейр, Ингвар и дочь Хильд, и все это были могущественные и прославленные люди. У Коля были дети Франмар Вепрь, Эгиль, Скафти, Доман и Володень, и дочери Ингебьёрг, Брюнья и Светлоока. В это время пришел с большим войском шведский конунг Эйрик, стал воевать и разорять страну. Все люди собрали войско, и была большая битва. Она длилась два дня, и в конце концов Эйрик победил. В этой битве пали сам Франмар Вепрь и его братья и единственный его сын Эгиль, а дочерей взял в плен Эйрик конунг и отдал в жены своим людям. Дочь его Браниславастала женой Бьёрна Красноречивого, ярла Эйрика конунга. У Бьёрна было трое сыновей, и двое старших, Ульвльот Черный и Коль Куница, погибли в море, будучи молодыми. А у моего отца было четверо сыновей и две дочери. Две его дочери, мои сестры, умерли девушками, старший сын Бьёрн погиб в море десять лет назад, а Домослав и Улеб доблестно бились с Иггвальдом сыном Хали и погибли с честью.

Стейн слушал сагу с большим внимание: ему давно хотелось знать о человеке, в память которого насыпан такой огромный курган. С первого раза он не запомнил всех потомков Ингвара Старого, только отметил про себя, что в этом роду было несколько словенских жен, поэтому северные имена мешались с местными, а имя Брюнья через поколение уже стало звучать как Бранислава. Если бы не свей Бьёрн и его родовые имена, то, вероятно, Домославы и Володени совсем бы вытеснили Ульвов и Эгилей.

А к тому же Стейн не мог не сочувствовать викингу, который пожелал взять в жены дочь конунга Альдейгъи и добивался своего не добром, так хитростью, а не хитростью, так силой. Наверное, эта Ингебьёрг была такой же гордой, как Велемила… Стейн покосился на забившуюся в угол девушку. И если Ингебьёрг была так же хороша, то лично он Франмара прекрасно понимал.

– Твои предки были доблестны, но сомнительно, чтобы ты имел право называться их потомком! – стряхнув мечтания, сказал Стейн Делене, когда тот закончил. Он ведь не даром сегодня провел с Велемилой почти весь день и кое-что выяснил: нельзя же допустить, чтобы это драчливый лось отбил невесту у его дяди. – Твой отец погиб при набеге Иггвальда Кабана, это верно? Также говорят, что русь бросила его, будто дохлого пса, в овраг, и до сих пор никто не знает, где его тело! Это позор для потомка таких славных предков!

– Замолчи! – Деленя в ярости снова бросился к нему, но тут уж Селяня и Доброня мигом накинулись на него сзади и оттащили к скамье.

– Это правда! И ты, пока не найдешь тело своего отца, не справишь все обряды, не успокоишь его дух и не обеспечишь достойное погребение, не можешь даже упоминать о каких-либо родовых правах. Порядочные люди еще мстят за убийство родичей, но это за тебя уже сделали другие. Тебе осталось только похоронить отца и братьев, но и этакую малость ты за три года не сумел сделать. Никто не доверит тебе не только знатную женщину с ребенком, но даже хромую собаку.

– Я сделаю это! – Деленя побледнел как смерть и тяжело дышал, тем более что ответить на эти оскорбления ему было нечего. – Я сделаю это сейчас же! Я завтра же поеду в Вал-город. Я найду тела отца и братьев и устрою им погребение, я посмотрю, насколько пострадал город, кто там есть из людей и много ли их сможет там поселиться снова. К весне я буду жить в своем доме в своем городе. Только подождите! – С трудом пересилив себя, он повернулся к Святобору и низко поклонился: – Батька, не выдавай Даряшу еще хоть с полгода! Только до весны подожди, тогда сам увидишь! И вы… – Он посмотрел на Вестмара и Стейна, на лице его отражалась борьба: он не хотел кланяться варягам, но понимал, что его судьба зависит от них. – Не сватайте ее хоть до весны. Что вам подождать полгода? Если не справлюсь – тогда ваша невеста. А если справлюсь – невеста моя, а вам проезд через Вал-город с любым товаром безданно-беспошлинно. Идет?

Вестмар поднял брови, всем видом выражая отчасти сомнение, отчасти любопытство.

– Отчего же не дать человеку случай?

– Если он просит вежливо, – ядовито подсказал Стейн.

– Если он просит вежливо и предлагает нам достойное возмещение… за ожидание.

На этом пока порешили: Деленя обязался немедленно ехать в Вал-город и восстановить честь своего рода хотя бы погребением отца, а Вестмар согласился ждать,после чего обратиться к совету старейшин Ладоги за решением, кто из двоих женихов более достоин получить невесту.

– Несчастливый у них род, – хмуро заметила Велемила, когда совет закончился и молодежь выскользнула из дома. На дворе, несмотря на холод, исхода дела дожидалась почти вся Селянина стая и с десяток самых смелых девушек. – Сперва того старого Хранимира из Ладоги погнали, потому что хотел со всех дань собирать. И даже с нашими Любошичами распрю затеял. Теперь и Вал-город разорили, Хранимировичи назад в Ладогу пришли, а тут им больше места нет, нам таких князей не нужно. Хватит, намучились мы с варягами – один Ерик конунг со своим зятем, Анундом Лысым, и сыном его, Лютом Кровавым, сколько крови у нас выпили. Даряшке, я знаю, Деленя нравится, он бы рада за него идти. Но я бы не пошла! Несчастливый род! Что имеют, сохранить не могут – у Ингвара Старого Франмар власть отнял, Франмара Ерик конунг с места согнал, а нашего Хранимира Игволод Кабан зарубил с сыновьями вместе. Одни саги от них и остаются.

– Не так плохо, когда остаются саги, – возразил Стейн. Он стоял рядом с Велемилой, будто так и надо, и хотя парни посматривали на него вопросительно, бить морду вроде никто больше не рвался. – Когда нас не будет, потомки будут знать наши имена.

– И что толку? – Велемила пожала плечами. – Ну, знаем мы их имена. А их души уже третий год не кормлены, воевода Хранимир и вовсе не погребен. А где кости – только волхвы теперь и найдут. Не станут предки Делене помогать – и все, кончится их род, и саги рассказывать станет некому.

– Да как теперь могилу узнать? – пожал плечами Синята. – Там в тот раз сто человек кое-как зарыли, и всех ям, поди, не найдешь.

– Волхвов попросить. Святобора. Пусть спросит дух, где его тело. Неужели Хранимир не отзовется? Ему-то хочется быть погребенным по-людски. А если и не отзовется, то хоть на пожарище жертвы принести – ему и всем, кто погиб и не погребен толком. Как мы на Любошином городище каждую весну приносим.

– Что же, теперь ехать? – с недоумением спросил Добробой, младший брат Святодары. – До весны хотя бы подождать! Как раз деды проснутся.

– Пусть ждут! – Велемила пожала плечами, дескать, мне-то что. – Вестмар только ждать не хочет.

– Мы своих предков погребаем и угощаем вовремя, и уже совсем скоро у нас появится здесь дом, которому будет нужна достойная хозяйка, – заверил Стейн, глядя перед собой и стараясь даже мельком не бросить взгляд на Велемилу. Догадаются, что он мысленно видит на этом месте ее – на смех, пожалуй, поднимут.

А может ли он сам назвать свой род счастливым? С тех пор как ему впервыепришло в голову сравнить Велемилу с Ингебьёрг, Стейн невольно стал сравнивать и себя с Франмаром. Его предки – хорошие хозяева и уважаемые люди, но конунгов среди них не водилось и войска на трехстах кораблях ему точно никто не даст. Едва ли Трюггвард хёвдинг еще раз вылезет из могилы, чтобы набить морду Делене!

Стейн хмыкнул, представив себе это зрелище. Да, Трюггвард уже сто лет оберегает родовые владения от чужаков и прославился этим на весь Вестманланд, но благодаря этому потомки его за сто лет так размножились, что не в первом поколении младшие сыновья вынуждены искать свое счастье за морем. Свейн, названный в честь брата прабабки Асбьёрг, Свейна Быка, уже ничего не найдет. О нем скажут коротко: он погиб на Восточном Пути еще молодым – вот и вся его сага…

[1] Сравнение мужей – упоминаемый в сагах обычай, когда присутствующие на пиру перечисляли свои подвиги, выясняя, кто наиболее доблестен.