Перстень на руке твоей

Пролог

"Положи меня, как печать, на сердце твое,

как перстень, на руку твою:

ибо крепка, как смерть, любовь;

люта, как преисподняя, ревность;

стрелы ее – стрелы огненные;

она пламень весьма сильный"

(Песн. 8:6)

Деревня под Озёрском (Челябинская область). Полгода назад

Дед умирал тихо.

Не так, как умирают в кино — с надрывными речами, хриплыми признаниями и скрежетом зубовным. Нет, дед умирал по-старообрядчески: с достоинством, с молитвой на устах и с таким выражением лица, будто он не в последний путь собирается, а в гости к старому другу.

Дарья сидела рядом третьи сутки. В маленькой комнате пахло воском, травами и чем-то неуловимо горьким — то ли полынью, то ли самим временем, которое здесь, в этом доме, всегда текло иначе, чем у людей. Медленнее. Глубже. С оглядкой на что-то такое, о чем вслух говорить было не принято.

— Дашка, — позвал дед, и голос его, вопреки ожиданиям, прозвучал не тихо, а почти обычно, будто он просто звал её к столу, где остывал вечерний чай.

— Я здесь, дедуль.

Она взяла его руку — сухую, горячую, с узловатыми венами, похожими на старые трещины на иконах, что висели в красном углу. Дед разжал пальцы. На его ладони лежал перстень.

Дарья видела его тысячу раз. Мать носила, не снимая. А до матери — бабушка. А до неё — прабабка, та самая, что ещё при царе в скиту жила. Тёмное серебро, грубоватая, будто наспех сделанная оправа, и камень — огромный, тёмно-красный, с глубиной, в которую можно было провалиться, как в омут. Рубин. Дарья почему-то всегда думала, что рубины должны быть яркими, праздничными, но холодными. А этот был другим. Он был… тёплым. Всегда тёплым, даже в самый лютый мороз.

— Возьми, — дед вложил перстень в её ладонь. Камень отозвался мгновенно — слабым, пульсирующим теплом, будто живой. — Храни, Даша. Это не просто кольцо.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Мамина память.

— Не только.

Дед приподнялся на подушках, и это движение далось ему с таким трудом, что у Дарьи сжалось сердце. Глаза его, выцветшие за девяносто лет, смотрели на неё с той особенной остротой, которая бывает только у людей, уже стоящих на пороге.

— Ты слушай меня сейчас, внучка. Не перебивай. Времени мало.

Она замерла.

— Мы — староверы, — начал дед, и каждое слово давалось ему с усилием, но он говорил, чеканя, будто завещание читал. — Не те, что сейчас по телевизору бороды трясут да ярмарки устраивают. Мы — из тех, кто в скитах жил, кто книги спас, когда жгли всё вокруг. Из тех, кто помнит.

Он перевёл дыхание. За окном глухо ухнуло — то ли сосулька упала с крыши, то ли птица ударилась в стекло. Дарья вздрогнула, но дед даже глазом не повёл.

— Вера наша — не в том, чтобы креститься на каждом углу да поклоны бить. Вера — внутри. Чистота внутри. Поняла?

— Поняла, дедуль.

— Не перебивай, — строго повторил он, хотя она и не перебивала. — Я тебе сейчас самое главное скажу…

Он замолчал, собираясь с силами. Дарья видела, как ходит под тонкой кожей его виска пульс — неровный, слабый, но упрямый, будто сам дед до сих пор спорил со смертью.

— Перстень этот, — дед кивнул на её руку, где кольцо уже сидело на безымянном пальце, — древний. Очень древний. Ещё от тех времён, когда нашу землю Русью не называли. Другие имена были. Другая сила.

— Тартария? — выдохнула Дарья, и сама удивилась, откуда взялось это слово. Слышала где-то краем уха, может, в интернете видела, когда очередные безумцы про альтернативную историю рассказывали. Дед усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то мальчишеское, озорное.

— Ишь ты, учёная. Слово ты знаешь. А что оно значит, ведаешь?

Дарья промолчала.

— То-то же, — дед снова откинулся на подушки, устало прикрыл глаза. — Никто не ведает. И не должен. Сила эта... она не для всех. Она для тех, кто хранить умеет...

Он надолго замолчал, и Дарья уже испугалась, что задремал, но дед снова открыл глаза.

— Мать твоя... она учёной была. Физиком. На комбинате работала, тут рядом, в Озёрске. Думала, наукой правду найдёт. А правда, Даша, не в формулах. Правда — в крови. В роду. В том, что передаётся.

Голос его дрогнул впервые за весь разговор.

— Она погибла не случайно. Я тебе раньше не говорил, мала ты была. А теперь скажу. Там, на комбинате, она что-то нашла. Что-то, что с перстнем этим связано. И её... убрали.

Дарья похолодела. Она всегда знала, что смерть матери — странная, тёмная история. Официальная версия — несчастный случай на производстве, нарушение техники безопасности. Но бабки в деревне шептались, что нечисто дело, что «закрытый город — он потому и закрытый, что правду не выпускает».

— Кто? — спросила она одними губами.

— Не знаю, — дед покачал головой. — И ты не узнавай. Не лезь. Твоё дело — хранить. Поняла? Не искать, не мстить, не докапываться. Просто хранить. Носить, не снимая. И никому не отдавать. Ни за какие коврижки.

— Даже если...

— Никому, — отрезал дед, и голос его на миг окреп, стал таким, каким она помнила его в детстве, когда он строго спрашивал выученные молитвы. — Кто бы ни просил. Как бы ни просил. Друзья, враги, власть, церковь — всем говори одно: нет. Поняла?

— Поняла, дедуль.

Он снова откинулся, и Дарья увидела, как сильно он устал. Глаза его снова стали выцветшими, тусклыми, и в них не осталось той стальной силы, что была минуту назад.

— И ещё, — прошептал он, и Дарья наклонилась ближе, чтобы расслышать. — Про веру не забудь. Про чистоту. Время сейчас... мутное. Всё перемешалось: добро со злом, правда с ложью, любовь с похотью. А ты помни: чистота — она не в том, чтобы в подоле не принести. Чистота — в сердце. Чтобы не предавать. Чтобы не лгать. Чтобы любить — по-настоящему, раз и навсегда.

Он замолчал, и Дарья поняла, что это конец. Не сейчас, может, через час, через день, но главное уже сказано. Осталось только прощаться.

— Я поняла, дедуль, — прошептала она, целуя его горячую руку. — Я всё поняла.

Дед улыбнулся — той самой мальчишеской улыбкой, от которой у неё всегда щемило сердце.

— Умница ты моя... — выдохнул он. — Иди теперь. Отдохни. А я тут... посплю маленько.

Дарья вышла в сени и прислонилась лбом к холодному косяку. За дверью было тихо. Только ветер гудел в печной трубе да где-то далеко лаяли собаки.

Она подняла руку и посмотрела на перстень. В темноте сеней камень светился — едва-едва, призрачным тёмно-красным светом, будто внутри него тлел крошечный уголёк. Тёплый. Всегда тёплый.

Дарья сжала пальцы в кулак и заплакала.

Потому что дед уходил. Потому что мать так и не вернулась. Потому что этот странный, тяжёлый, древний перстень теперь лежал на её руке, и она чувствовала — это не просто кольцо. Это судьба. И от неё уже не отвертеться.

Утром деда не стало.

Он умер тихо, во сне, с той самой спокойной улыбкой на лице. Соседка, тётя Нюра, причитала, крестилась, пыталась напоить Дарью валерьянкой. А Дарья сидела у окна, смотрела на серое, низкое небо Озерска и гладила большим пальцем тёплый рубин.

— Храни, Даша, — шептал в уме дедов голос. — Храни чистоту, храни веру. И никому не отдавай.

Она ещё не знала, что всего полгода отделяют её от новой жизни. Что перстень на руке — не просто память, а ключ. И что дедовы слова окажутся пророчеством, которое ей предстоит разгадать.

Но это будет потом.

А пока она просто сидела у окна и смотрела, как над Озёрском нехотя, будто стесняясь своей яркости, встаёт холодное уральское солнце. Длинные русые волосы растрепались, падали на лицо, но она не замечала. Только гладила большим пальцем перстень — тёплый, живой.

Глава 1

Поезд «Челябинск—Барнаул» прибывал на конечную станцию по расписанию, но Дарья этому уже не удивлялась. За сутки дороги она перестала удивляться чему бы то ни было — ни бескрайним просторам за окном, ни проводнице, которая трижды пыталась выдать её замуж за своего племянника («Он в Новосибирске живёт, квартира своя, машина!»), ни собственному отражению в тёмном стекле — бледному, с огромными глазами и рубиновым перстнем на пальце, который она машинально гладила большим пальцем всякий раз, когда нервничала.

А нервничала она постоянно.

— Девушка, вы выходите или так и будете в окно смотреть? — гаркнула проводница, протискиваясь мимо с чайником наперевес.

Дарья вздрогнула, схватила свой потрёпанный рюкзак и вывалилась на перрон. В лицо ударил ледяной ветер, пахнущий дизелем и бескрайней тайгой. Сентябрь в этих краях оказался совсем не таким, как дома: там, в Озёрске, осень была сырой, промозглой, с мелким противным дождём. Здесь же воздух стоял сухой и колючий, будто настоянный на хвое и морозе, хотя до морозов было ещё далеко.

— Дарья Соболева? — к ней подошёл мужчина в камуфляже и с табличкой, на которой её фамилия была написана с ошибкой.

— Я.

— Садитесь, — он махнул рукой в сторону старого УАЗика, такого же потрёпанного, как её рюкзак. — До академии три часа. Если без приключений.

Приключения начались через полчаса, когда уазик застрял в колее, потом ещё через час, когда водитель решил сократить дорогу и они чуть не утонули в ручье, и ещё через два, когда Дарья поняла, что её тошнит от тряски и запаха бензина.

Но когда за очередным поворотом открылась долина, она забыла обо всём.

Академия «Звезда Сибири» лежала перед ней как на ладони. Стеклянные корпуса, похожие на гигантские кристаллы, сверкали на солнце. Вокруг — стена леса, такого плотного и тёмного, что казалось, будто тайга вот-вот проглотит этот островок цивилизации. Где-то вдали угадывались горы, укутанные сизой дымкой.

— Красиво, — выдохнула Дарья.

— Ага, — крякнул водитель, выуживая из колеса очередной камень. — Главное, из леса не выходите. Там медведи. И кое-что похуже.

— Что похуже?

— Местные, — он хмыкнул и захлопнул дверцу.

Кампус встретил её гулом голосов и ощущением, что она попала в другой мир. Студенты сновали туда-сюда с дорогими ноутбуками под мышкой, кто-то говорил по телефону на английском, кто-то смеялся так громко, что эхо разносилось по всему холлу. Дарья чувствовала себя жуком, случайно заползшим в элитный муравейник.

В центре холла стоял большой стенд с надписью: «Добро пожаловать в академию «Звезда Сибири»! Три факультета — три пути к успеху!»

Дарья подошла ближе.

Факультет бизнеса и управления — самый большой. «Лидеры нового поколения», «Управленческие компетенции», «Международные рынки». На фотографиях — улыбающиеся молодые люди в дорогих костюмах, пьющие шампанское на фоне яхт.

Факультет информационных технологий — поменьше. «Кибербезопасность», «Искусственный интеллект», «Программная инженерия». На фото — парни с ноутбуками, девушки в очках, с серьёзными лицами.

Факультет естественных наук — самый скромный. «Физика», «Химия», «Биология», «Математика». На фото — всего несколько человек в лабораториях, с пробирками и формулами на досках.

— Физфак? Серьёзно? — раздалось за спиной.

Дарья обернулась. Перед ней стояла девушка примерно её возраста, с длинными русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и смешными веснушками на носу. На ней был простой свитер, почти такой же потрёпанный, как у самой Дарьи, и джинсы с заплаткой на колене.

— А что такое? — насторожилась Дарья.

— Да нет, ничего. Просто... — девушка замялась. — Там наших мало. Я Маша, кстати. Маша Тихомирова, биолог. Точнее, первый курс, биология. А ты?

— Дарья, физика. Тоже первый.

— О, земляки по факультету! — обрадовалась Маша. — Слушай, ты только что приехала? Пойдём, покажу, где общежитие, пока все места не расхватали. Хотя какие там места — клетушки, конечно, но выбирать не приходится.

Маша говорила быстро, слегка сбивчиво, и в этом было что-то успокаивающее. Дарья почувствовала, как напряжение потихоньку отпускает.

— А почему ты сказала, что на физфаке наших мало? — спросила она, пока они шли через холл.

— Ну... — Маша понизила голос. — Тут вообще всё не так, как в обычных универах. Ты же знаешь про наследников и гениев?

— Что-то слышала.

— Наследники — это те, у кого папы спонсируют академию. Они платят бешеные деньги и практически не учатся. Мажоры, в общем. А гении — это мы. Кто по олимпиадам поступил. Бесплатно, но с условием: потом пять лет отработать на государство. — Маша оглянулась, будто боялась, что их подслушивают. — Так вот, наследники в основном на бизнесе и на IT. Потому что там модно и не очень сложно. А на естественных науках, мы его физфаком называем, — почти одни гении. Потому что сложно. И не модно. Так что мы с тобой в меньшинстве, но зато в хорошей компании.

— А ты почему на биологию пошла? — спросила Дарья.

— Люблю животных, — просто ответила Маша. — Хочу заповедники изучать, зверей спасать. Глупо, да?

— Нормально, — Дарья улыбнулась впервые за день. — Каждому своё.

Они вышли во внутренний двор, где стояли несколько корпусов. Общежитие оказалось длинным трёхэтажным зданием из серого камня, заметно уступающим в лоске главному корпусу.

— Наследники живут в люкс-корпусе, — Маша махнула рукой в сторону стеклянного небоскрёба за лесом. — У них отдельные комнаты, фитнес, бассейн, ресторан прямо в здании. А мы тут, — она толкнула тяжёлую дверь. — Зато весело.

На удивление, внутри оказалось скромно, но чисто. Длинный коридор, свежий ремонт, яркие светильники под потолком.

— Нам сюда, — Маша открыла дверь с номером 217.

Комната оказалась не очень большой, метров пятнадцать. Простая, но новая и качественная мебель: две кровати, два стола, два стула, два шкафа. Окно выходило на лес. На одной кровати уже лежали чьи-то вещи.

— Это моя, — Маша показала на застеленную кровать. — А это твоя. Ну, как тебе тут?

Дарья бросила рюкзак на кровать и села.

— Знаешь, а мне нравится, — сказала она.

— Правда? — Маша обрадовалась. — А я боялась, что ты расстроишься. Некоторые гении, знаешь, привыкли к хорошему, а тут...

— Я не привыкла, — Дарья покачала головой. — Дед говорил: человеку много не надо. Лишь бы крыша над головой да вера в душе.

— Красиво сказал, — Маша помолчала. — А у меня бабушка тоже всё время про веру говорила. Только я не очень верующая. Так, для галочки. А ты?

— Есть такое, — уклонилась она.

— Ой, какое красивое кольцо! — Маша подсела ближе. — Старинное, да? Можно посмотреть?

Дарья протянула руку. Маша осторожно коснулась камня.

— Тёплое... — удивилась она. — Обычно камни холодные, а это прямо греет. И светится будто изнутри. Магия какая-то.

— Это просто рубин, — Дарья убрала руку. — Дедовский.

— Ну-ну, — Маша понимающе кивнула и не стала расспрашивать дальше. — Ладно, пошли в столовую, а то всё самое вкусное разберут. Хотя еда там всегда есть, но лучше не затягивать.

Столовая находилась в отдельном здании, соединённом с общежитием тёплым переходом. Когда они вошли, Дарья ахнула.

Огромный светлый зал с панорамными окнами, выходящими на лес. Длинные раздачи с десятками блюд — от обычных супов до морепродуктов и вегетарианских блюд. Повара в белых колпаках раскладывали еду, воздух пах свежей выпечкой, зеленью и чем-то очень вкусным.

— Ничего себе... — выдохнула Дарья. — У нас в Озёрске в ресторане так не кормят.

— Ага, — кивнула Маша. — Здесь все едят одно и то же. Наследники, гении, даже преподаватели. Еда тут действительно отличная, не подкопаешься.

— А в чём тогда подвох?

— Подвох не в еде, — Маша повела подбородком в сторону. — Видишь?

Дарья присмотрелась. Зал был разделён не стенами, но невидимой границей — очень явной. Справа, у самых окон, стояли мягкие диваны, низкие столики, в вазах живые цветы. Там сидели они — наследники. Дорогая одежда, громкий смех, кто-то пил шампанское (прямо в столовой!), кто-то листал меню с дополнительными позициями.

Слева, на обычных стульях за обычными столами, расположились гении. Та же еда, те же подносы, но другая атмосфера — тише, скромнее, без смеха.

— Наследники могут заказывать дополнительную еду, — объяснила Маша. — У них индивидуальное меню, доставка из ресторанов, какие-то особенные десерты. А мы едим то, что в общей раздаче. Но общая раздача, честно говоря, и так роскошная. Просто им хочется подчеркнуть, что они — элита.

— Глупо, — сказала Дарья.

— Глупо, — согласилась Маша. — Но так устроено. Пошли, возьмём что-нибудь, пока очереди нет.

Они взяли подносы и встали в очередь. Дарья с интересом разглядывала витрины: лосось на гриле, запечённые овощи, несколько видов супов, паста, свежие салаты, фрукты, десерты. Глаза разбегались. Дома она привыкла к кашам, овощам и макаронам с тушёнкой, а тут...

— Лучше бери то, что проще, — посоветовала Маша. — А то привыкнешь, а потом назад дороги нет.

Дарья усмехнулась и взяла рыбу с овощами. Маша одобрительно кивнула.

Они уже почти дошли до кассы, когда сзади раздался звонкий, чуть насмешливый голос:

— Девочки, смотрите, новые нищеброды приехали.

Дарья обернулась. К очереди подходила компания — три девушки, все как на подбор: идеальный макияж, дорогие сумки, стрижки, на которые ушло больше денег, чем у Дарьи за всю жизнь. В центре, чуть впереди, шла блондинка с ледяными голубыми глазами и улыбкой, от которой хотелось немедленно провалиться сквозь землю.

— Это Катя Верещагина, — шепнула Маша, вжимая голову в плечи. — Королева кампуса. Маркетинг, бизнес-факультет, третий курс. Лучше с ней не связываться.

— Что, простите? — Дарья повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. Дед всегда говорил: «Смирение — это добродетель, но не тогда, когда тебя топчут».

— Я говорю, — Катя подошла ближе, разглядывая Дарью с ног до головы, будто та была экспонатом в зоопарке, — очередь для таких, как вы, вон там, — она махнула рукой в сторону обычных столов. — А здесь проход для основного зала. Впрочем, можете есть и здесь, нам не жалко. Всё равно еда общая.

— Я в курсе, — ровно ответила Дарья. — И я стою в очереди, как все.

— Как все? — Катя оглянулась на подруг, и те послушно захихикали. — Девочки, вы слышите? Она не знает, что здесь «все» бывают разными. Вы, с физфака, вообще должны быть благодарны, что вас тут кормят. Ваши мозги, может, и гениальные, а вот кошельки...

Она шагнула ещё ближе и вдруг замерла. Её взгляд упал на руку Дарьи, на перстень.

— Ого, — выдохнула она. — А это что за древность? С бабушкиного сундука?

— Не твоё дело, — Дарья сжала пальцы в кулак, пряча кольцо.

— Да ладно, не жмись, — Катя попыталась схватить её за руку, но Дарья отдёрнула. — Дай посмотреть. Или боишься, что украду? Не волнуйся, у меня своих побрякушек хватает. Просто интересно: кто сейчас такое носит? Это же старьё. Хотя камушек вроде ничего. Стекло?

— Катя, пойдём, — одна из подруг дёрнула её за рукав. — Там Арсений пришёл.

Катя сразу переключилась, но на прощание бросила:

— Запомни, новенькая: здесь не место для нищебродов. Если что — обращайся, научу, как вилку правильно держать.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками по мраморному полу.

В очереди повисла тишина. Кто-то сочувственно смотрел на Дарью, кто-то отводил глаза.

— Не обращай внимания, — тихо сказала девушка в белом халате (видимо, химик). — Она со всеми так. Привыкнешь.

— Я к такому не привыкаю, — отрезала Дарья.

Маша тронула её за плечо:

— Давай просто сядем и поедим. Еда здесь правда вкусная, не порть себе аппетит.

Они взяли подносы и сели за свободный столик в углу — подальше от наследников, поближе к окну. Дарья ковыряла рыбу вилкой, но кусок в горло уже не лез.

— Слушай, — вдруг оживилась Маша, — а ты видела, как он на тебя смотрел?

— Кто?

— Арсений. Ну, тот парень, из-за которого Катя убежала. Он как раз входил, когда ты с ней спорила. И он на тебя так... странно посмотрел. На тебя и на твой перстень.

Дарья пожала плечами.

— Мне всё равно.

— Зря, — Маша заговорщицки понизила голос. — Он здесь король. Арсений Кораблёв. Бизнес-факультет, менеджмент. Его папа всю академию спонсирует. Если он заинтересовался... это может быть и хорошо, и плохо. Обычно он получает то, что хочет.

— А я не вещь, чтобы меня получать, — отрезала Дарья.

Маша только вздохнула.

Они доели в молчании. Дарья, вопреки настроению, съела всё до крошки — слишком вкусно было после поезда. Когда выходили из столовой, она на секунду задержалась у входа и оглянулась. В той части зала, где сидели наследники, за столиком у окна, в компании таких же холёных парней, сидел он — Арсений. Красивый, самоуверенный, с лёгкой улыбкой на губах. Он смотрел прямо на неё. И в его взгляде было что-то такое, отчего у Дарьи по спине пробежали мурашки. То ли опасность, то ли... что-то другое.

Она отвернулась и быстро вышла.

В коридоре общежития, уже у двери своей комнаты, она остановилась и подняла руку, рассматривая перстень. Камень по-прежнему был тёплым, уютным, живым. Дарья погладила его большим пальцем, и на секунду ей показалось, что рубин ответил — слабой, едва уловимой пульсацией, будто сердцебиение.

— Никому не отдавай, — прошептала она дедовскими словами. — Ни за какие коврижки.

И вошла в комнату, где Маша уже раскладывала на столе привезённые из дома печенья, явно надеясь на долгий вечерний разговор.

За окном медленно опускались сумерки, и тайга за стеклом становилась всё темнее, всё загадочнее, будто предупреждала: здесь, в этой стеклянной сказке, всё не так просто, как кажется. И самый тёплый свет иногда исходит от камня на руке, а самый холодный — от улыбки красивой девушки в столовой.

Дарья вздохнула и села на свою кровать.

Начиналась новая жизнь.

Глава 2

Утро в общаге встретило Дарью запахом кофе, шумом воды в душевой и громким голосом Маши:

— Дарья, вставай! Через час первая лекция! А нам ещё позавтракать надо успеть!

Дарья открыла глаза и несколько секунд пыталась сообразить, где находится. Не дома. Академия. Новая жизнь.

Она села на кровати и посмотрела на руку. Перстень был на месте — тёплый, уютный, будто всю ночь охранял её сон.

— Иду, — ответила она и потянулась за свитером.

Завтрак в столовой оказался не менее впечатляющим, чем ужин. Каши, омлеты, свежие круассаны, йогурты, фрукты, несколько видов чая и кофе. Дарья взяла овсянку с ягодами и чашку капучино — дома она пила растворимый, но здесь можно было привыкнуть и к хорошему.

— Смотри, — шепнула Маша, кивая в сторону входа. — Наши «звёзды» уже тут как тут.

В зал входила компания наследников. В центре, как всегда, Арсений — в идеально сидящем пиджаке, с лёгкой небрежностью в причёске, будто только что с обложки журнала. Рядом с ним Катя, которая уже успела сделать идеальный макияж и теперь оглядывала зал с видом королевы, обозревающей владения.

— Интересно, они вообще спят? — пробормотала Дарья.

— У них есть личные стилисты, — фыркнула Маша. — И вообще, они не люди, они экспонаты.

Дарья усмехнулась и отвернулась. Ей совсем не хотелось привлекать внимание Арсения или Кати. Но когда она проходила мимо их столика с подносом, краем глаза заметила, что Арсений проводил её взглядом. Долгим, внимательным, изучающим.

Она сделала вид, что не заметила.

Физический корпус оказался самым старым на территории академии. Но аудитория, куда они вошли, удивила: современное оборудование, интерактивная доска, удобные кресла. И студентов — всего ничего. Человек двадцать, не больше.

— Это потому что физика, — шепнула Маша, усаживаясь рядом. — Сложно, не модно. Тут все свои.

Дарья огляделась. В первом ряду сидел парень с взлохмаченными волосами и таким сосредоточенным лицом, будто прямо сейчас решал уравнение Шрёдингера. Рядом с ним — подросток, совсем молодой, лет шестнадцати, в очках с толстыми линзами, и что-то паял прямо на парте.

— Колян, убери, — лениво сказал парень с взлохмаченными волосами. — Сейчас лекция начнётся, а у тебя всё задымится.

— Не задымится, — буркнул подросток, не отрываясь от пайки. — Я конденсатор поменял. Теперь вообще огонь.

— В прямом смысле? — хмыкнул парень.

Подросток поднял голову, хотел огрызнуться, но тут его взгляд упал на Дарью. Он замер, открыл рот, закрыл, снова открыл и… покраснел так, что даже уши стали пунцовыми.

— Я… это… — пробормотал он, роняя паяльник.

— Колян, ты чего? — удивился парень, проследив за его взглядом. Увидев Дарью, он чуть прищурился и… тоже замер.

— Привет, — сказала Дарья, чувствуя себя неловко. — Мы с вами на одной лекции, кажется. Я Дарья, первый курс.

— Илья, — парень с взлохмаченными волосами встал, чуть не споткнувшись о рюкзак. — Тоже первый. А это… — он кивнул на подростка, который всё ещё пытался обрести дар речи. — Это Колян. Он на IT, но хочет ходить и к нам, потому что у него детектор сломался.

— Не сломался, — наконец выдавил Колян. — Калибровка сбилась. Но я разберусь.

— А, — Дарья улыбнулась. — Понятно.

Колян снова покраснел и уткнулся в свою пайку. Илья всё ещё стоял, глядя на Дарью так, будто она была пришельцем из другого измерения.

— Вы… садитесь, — наконец выдавил он. — Тут места много.

Дарья села через ряд от них — не слишком близко, но и не слишком далеко. Маша плюхнулась рядом.

— Ого, — шепнула она. — Похоже, у тебя тут уже фанаты.

— Типун тебе на язык, — так же шёпотом ответила Дарья.

В аудиторию вошёл Глеб Борисович — молодой, чуть за тридцать, в джинсах и свитере. Он нёс в руках стопку бумаг и термос.

— Ну-с, начнём, — Глеб Борисович открыл журнал и водрузил на нос очки. — Первый курс, физика. Будем знакомиться. Я Глеб Борисович Комлев, доцент академии, буду вести у вас физику этот семестр, а у некоторых – и дальше. У тех, кто сдаст сессию.

Он пробежался взглядом по списку.

— Так, посмотрим, кто к нам приехал. Соболева Дарья?

— Я, — отозвалась Дарья с места.

Глеб Борисович поднял голову, окинул её взглядом и одобрительно кивнул.

— Из Озёрска... Хорошая школа, сильные ребята оттуда приходят. По олимпиаде?

— Да.

— Молодец. У нас на физфак просто так не попадают, — он сделал пометку. — Шелест Илья?

Илья дёрнулся, чуть не уронив рюкзак.

— Здесь!

— Я вижу, — усмехнулся Глеб Борисович. — Тоже призёр, смотрю. Но по математике. Будешь и у нас звездой, если физику подтянешь. Не стесняйся, списывать разрешаю, но только у отличников.

Кто-то хихикнул. Илья покраснел, но довольно улыбнулся.

Глеб Борисович пробежался по списку дальше, называя фамилии, кивая в ответ на робкие «здесь» и изредка отпуская короткие комментарии. Кто-то из студентов записывался к нему в любимчики, кто-то, наоборот, старался не отсвечивать.

Наконец он добрался до конца списка и удивлённо поднял голову.

— А это что за персонаж? Колян... тут только имя написано. Без фамилии. Колян, ты где?

С задней парты поднялась взлохмаченная голова. Колян оторвался от пайки и виновато посмотрел на преподавателя.

— Я здесь.

— А фамилия у тебя есть?

— Есть, — Колян замялся. — Просто я в списке сам записывался... ну, меня все Коляном зовут.

— А по документам?

— По документам Николай, — вздохнул Колян. — Николаев. Я на IT, но к вам попросился ходить... можно?

Глеб Борисович посмотрел на детектор в его руках, на россыпь деталей на парте и улыбнулся.

— Николаев Николай. Звучит красиво! Оставайся. Только паяльник убери, а то мне потом от пожарных влетит.

Колян облегчённо выдохнул и спрятал прибор под парту.

— А что за девушка, которой нет в списке? — поинтересовался Глеб Борисович, глядя на Машу.

— Тихомирова Мария, биология, — тихо ответила она, чуть подняв руку.

— Биология, значит, а на физику пришла? — Глеб Борисович приподнял бровь.

— Я... с подругой, за компанию, — пролепетала Маша. — Можно?

— Можно, — разрешил Глеб Борисович. — Даже полезно. Биологам тоже надо иногда голову включать. А то совсем одичаете без формул.

Маша благодарно кивнула и толкнула Дарью локтем.

— Ну всё, — Глеб Борисович захлопнул журнал. — Со знакомством закончили. Теперь к делу.

Он повернулся к доске и взял маркер.

— Итак, физика. Кто мне скажет, зачем она нужна?

В аудитории повисла тишина. Дарья поймала себя на мысли, что этот преподаватель ей определённо нравится. Простой, без пафоса, с юмором. И явно умный.

— Ну же, — подбодрил Глеб Борисович. — Не бойтесь, я не кусаюсь. Только ставлю двойки. Но это потом.

Кто-то робко поднял руку.

— Чтобы знать, как устроен мир?

— Близко, — кивнул Глеб Борисович. — Но не совсем. Физика нужна, чтобы понимать: мир устроен совсем не так, как мы думаем. И чем больше мы узнаём, тем больше понимаем, что ничего не понимаем…

Глеб Борисович вдруг обернулся и посмотрел на Коляна.

— А знаешь, Колян, ты мне одного человека напоминаешь, твоего тёзку. Тоже всё с железками возился, паял, экспериментировал. Его весь мир сначала за сумасшедшего держал, а потом выяснилось, что он на полвека вперёд ушёл.

Колян поднял голову, заинтересованно блестя глазами.

— Тесла? — выдохнул он.

— Он самый, — кивнул Глеб Борисович. — Никола Тесла. Гений, который пытался передавать энергию без проводов через всю Атлантику. Который говорил, что получает сигналы из космоса. Который изобрёл то, что мы до сих пор не можем повторить.

В аудитории стало тихо. Даже Илья перестал смотреть на Дарью и уставился на преподавателя.

— А правда, что его бумаги изъяло ФБР? — спросил кто-то с задней парты.

— Правда, — усмехнулся Глеб Борисович. — После смерти Теслы всё его наследие попало в руки спецслужб. И многое до сих пор засекречено. Потому что официальная наука не может объяснить, как работали его устройства.

— А вы можете? — не удержалась Дарья.

Глеб Борисович посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я могу сказать одно, Соболева: физика, которую мы учим по учебникам, — она работает. Но это только верхушка айсберга. Есть вещи, которые в эти учебники не входят. Энергия вакуума, теория эфира, торсионные поля… Официально многое из этого считается лженаукой. Но Тесла, между прочим, умел с этим работать. И результаты были... впечатляющие.

Он помолчал, давая студентам переварить информацию, и вдруг улыбнулся:

— Так что, Колян, возись со своими железками. Может, через сто лет про тебя так же скажут.

Кто-то засмеялся, но Колян не обиделся. Наоборот, он расправил плечи и с гордостью посмотрел на свой детектор.

— Колян-Тесла, — хмыкнул Илья. — Звучит?

— Звучит, — согласился кто-то с задней парты.

Колян покраснел, но в этот раз — от удовольствия.

— Ладно, Тесла, убирай прибор, — Глеб Борисович хлопнул в ладоши. — А мы пока поговорим о том, что точно есть в учебниках. Итак, кто мне скажет, что не так с классической механикой на квантовом уровне?

Дарья подняла руку, но Илья её опередил, выпалив правильный ответ. Глеб Борисович кивнул, поставил ему пятёрку, и лекция пошла своим чередом.

Но до самого конца занятия Дарья ловила себя на мысли, что слова о Тесле и засекреченных технологиях засели в голове прочнее любых формул. И перстень на пальце чуть заметно пульсировал, будто соглашаясь.

После лекции, когда все потянулись к выходу, Колян подошёл к Глебу Борисовичу.

— А можно мне... ну, про Теслу ещё почитать? Где?

Глеб Борисович посмотрел на него с улыбкой.

— Приходи ко мне на кафедру, Колян-Тесла. Найдется для тебя кое-что интересное.

Колян просиял и выбежал из аудитории быстрее, чем Илья успел его окликнуть.

— Прилипло, — хмыкнул Илья. — Теперь до конца жизни Теслой будет.

— А что, — Дарья пожала плечами. — Пусть. Лучше быть Теслой, чем просто Коляном.

Илья посмотрел на неё с удивлением, но ничего не сказал.

А Маша, стоявшая рядом, вдруг заметила:

— Знаешь, Дарь, а Глеб Борисович прав. Мир гораздо сложнее, чем мы думаем.

Дарья привычно коснулась перстня.

— Знаю, — сказала она.

Глава 3

Дарья и Маша пришли в столовую, когда обед был в самом разгаре. Они только успели занять свой обычный столик в углу (застолбить место здесь — целое искусство), как Дарья поняла: в этой столовой есть не только еда, но и театр. Причём бесплатный.

— Смотри, — шепнула Маша, кивая в угол. — Кажется, сейчас будет представление.

Дарья обернулась. За столиком у окна сидели двое — парень и девушка, оба странного вида. Парень, долговязый, в растянутом свитере, с мечтательным взглядом, держал в руках тарелку с пирожным. Девушка, яркая, с красной помадой и растрёпанными волосами, пыталась это пирожное отобрать.

— Это моё пирожное! — шипела она.

— А где написано, что твоё? — лениво парировал парень, уворачиваясь. — Пирожное одно, любовь одна, всё общее!

— Сейчас как дам вилкой! — пригрозила Люся.

— Бей, но помни: без меня ты пропадёшь.

Люся замерла, посмотрела на него долгим взглядом, потом вздохнула и махнула рукой.

— Дурак ты, Эдик.

— Зато люблю тебя, дуру.

Они чмокнулись и принялись жевать вдвоём несчастное пирожное, совершенно не обращая внимания на окружающих.

— Это Эдик и Люся, — пояснила Маша. — Местная легенда. Уже пятый год на первом курсе. Говорят, у Люси папа в министерстве, но она скрывает. А Эдик... просто Эдик.

— И они всегда так?

— Всегда. Ссорятся, мирятся, ссорятся снова. Но друг без друга не могут.

Дарья улыбнулась и хотела что-то сказать, но вдруг в зале что-то изменилось. Воздух будто наэлектризовался. Гул голосов приобрёл новые интонации — где-то захихикали, где-то зашептались.

— Не оборачивайся, — шепнула Маша, утыкаясь в тарелку. — Но, кажется, к нам гости.

Дарья, разумеется, тут же обернулась.

К их столику направлялась процессия. Впереди, как фрегат на всех парусах, плыл Арсений. За ним — два прихвостня с почти одинаковыми лицами (видимо, функция у них была одна: кивать и поддакивать). Чуть поодаль, с видом королевы, которую забыли пригласить на бал, но она всё равно пришла, маячила Катя с подругами.

— О, нет, — выдохнула Маша. — Только не это.

— Что? — не поняла Дарья.

— Он идёт к нам. Арсений. Король. Сюда. — Маша говорила так, будто объявляли воздушную тревогу. — Дарья, только не груби ему, умоляю. У него папа всё спонсирует. Если он обидится, нас отсюда выпрут быстрее, чем Эдика с Люсей.

— А я при чём? — Дарья пожала плечами. — Я вообще никого не звала.

Арсений тем временем подошёл вплотную. Остановился, опёрся рукой о спинку свободного стула (который стоял так удачно, будто сам Господь его для этой сцены поставил) и улыбнулся. Улыбка была отрепетирована до миллиметра — ровно столько обаяния, чтобы девушка растаяла, но не настолько, чтобы выглядеть придурком.

— Привет, — сказал он, глядя прямо на Дарью. Машу он даже не заметил. — Ты новенькая, да? Я Арсений.

Дарья подняла на него глаза. Секунду помолчала. Потом сказала:

— Я знаю.

— Что? — Арсений слегка растерялся. Обычно на этом месте должны были быть «Ой, приятно познакомиться» или «Наслышана» или хотя бы смущённое хихиканье. А тут — «Я знаю». Без восклицательного знака. Без эмоций. Просто факт.

— Ты Арсений Кораблёв, — уточнила Дарья на всякий случай. — Сын спонсора. Король кампуса. Все об этом говорят.

— Ну... да, — Арсений попытался вернуть инициативу. — Приятно, что ты в курсе. А ты...

— Дарья, — она не протянула руки. — С физфака.

— С физфака? — Арсений сделал вид, что впечатлён. На самом деле он понятия не имел, где этот физфак находится. — Круто. Физика — это... это сильно.

— Ага, — кивнула Дарья и вернулась к пасте.

Арсений моргнул. Он простоял в этой позе уже секунд двадцать, а разговор не клеился. Прихвостни за спиной переглянулись. Один даже открыл рот, чтобы сказать что-то подбадривающее, но второй шикнул на него.

— Слушай, — Арсений предпринял новую попытку, присаживаясь на соседний стул (Маша вжалась в спинку так, что, казалось, пыталась слиться с ней в единое целое). — А что за кольцо у тебя? Красивое. Старинное, да?

— Просто кольцо, — сказала она. — Семейное.

— Можно посмотреть?

— Нельзя.

Арсений снова моргнул. Он протянул руку, но Дарья убрала ладонь под стол.

— Оно не для чужих глаз, — пояснила она.

— Я не чужой, — Арсений попытался улыбнуться как можно обаятельнее. — Я Арсений.

— Ты уже говорил, — напомнила Дарья. — Имени достаточно. Кольцо здесь ни при чём.

Сзади послышалось нервное хихиканье — кто-то из прихвостней не сдержался. Арсений метнул в него убийственный взгляд. Хихиканье мгновенно стихло.

— Слушай, — он понизил голос, переходя на доверительный тон, — может, вечером встретимся? Я могу показать тебе кампус. У меня есть доступ в закрытые зоны, куда студентов не пускают. Там такие виды...

— Я уже видела виды, — перебила Дарья. — Из окна общежития. Тайга и горы. Очень красиво. А в закрытые зоны мне не надо — я сама из закрытого города.

— Что? — не понял Арсений.

— Ничего. Спасибо за приглашение, но я вечером буду заниматься. У меня учёба.

— В первый-то день? — Арсений рассмеялся, надеясь, что это шутка.

— В первый, — серьёзно ответила Дарья. — Я на физфаке. У нас тут не до гулянок.

Она демонстративно открыла конспект и углубилась в чтение.

Арсений посидел ещё секунд десять, ожидая, что она передумает, посмотрит на него, улыбнётся... Но Дарья даже головы не подняла.

— Ладно, — сказал он, вставая. Голос его звучал чуть выше, чем обычно. — Я зайду как-нибудь.

— Угу, — буркнула Дарья, не отрываясь от записей.

Процессия удалилась. Но не успела она скрыться за дверью, как на горизонте замаячила новая угроза.

Катя.

Она подлетела к столику с такой скоростью, что подол её дорогого платья едва не смахнул чью-то тарелку.

— Ты что себе позволяешь? — выпалила она, нависая над Дарьей.

Дарья подняла голову. Посмотрела на Катю. Потом на Машу. Потом снова на Катю.

— Я ем, — спокойно сказала она. — А ты?

— Ты... ты... — Катя явно не ожидала такого спокойствия. — Ты знаешь, кто он? Ты знаешь, кто я?

— Арсений — сын спонсора, — начала перечислять Дарья, загибая пальцы. — Ты — Катя, дочь медиамагната. Вы король и королева. Все об этом говорят. Я уже в курсе.

— И ты посмела его отшить? — Катя аж задохнулась от возмущения. — При всех?

— Я просто отказалась идти смотреть «закрытые зоны», — пожала плечами Дарья. — Если для вас это «отшить»... ну, извините, у нас в Озёрске другие стандарты.

— В Озёрске? — Катя скривилась так, будто услышала название чумного барака. — Это где вообще?

— Закрытый атомный город, — любезно пояснила Дарья. — Там учат вежливости, между прочим. Например, не подходить к чужим столикам, если не пригласили.

Подруги Кати за спиной ахнули. Одна даже прижала ладошку ко рту — то ли от ужаса, то ли от восторга. Маша вжалась в стул окончательно и, кажется, перестала дышать.

Катя побагровела. Краска залила её идеальные скулы, шею, даже уши под идеальной укладкой стали красными.

— Ты... ты... нищебродка! — выпалила она. — Ты хоть знаешь, сколько стоит моя сумка?

— Понятия не имею, — искренне ответила Дарья. — И, честно говоря, неинтересно. Она что, сама решает задачи по физике?

— Что?

— Сумка. Она помогает тебе учиться?

— При чём здесь...

— Потому что я сюда учиться приехала, — перебила Дарья. — А не сумки считать. Если у тебя есть вопросы по учёбе — я могу помочь. А если нет — извини, мне правда нужно готовиться к семинару.

Она снова уткнулась в конспект.

Катя открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Она привыкла к другому: к визгам, к сплетням, к тому, что девчонки шушукаются за спиной, но в глаза — только лесть и улыбки. А тут эта... эта... с физфака... в старом свитере... сидит и читает лекции о приличиях!

— Ты пожалеешь, — прошипела она наконец. — Я тебе устрою здесь весёлую жизнь! Посмотрим, как ты запоешь, когда все узнают...

— Катя, — раздался сзади спокойный голос.

Все обернулись. За столиком неподалёку сидел Глеб Борисович с чашкой кофе и с интересом наблюдал за сценой.

— Катя, — повторил он, — вы не находите, что мешаете студентам обедать? У Соболевой, между прочим, завтра семинар по термодинамике. А у вас, кажется, по маркетингу? Там, говорят, сложная тема — как продавать то, что не нужно? Может, вам тоже лучше готовиться?

Катя побагровела ещё сильнее. Подружки прикрывали рты ладошками, чтобы не рассмеяться в голос. Даже прихвостни Арсения, которые маячили в дверях, заулыбались.

— Идём, — бросила Катя подругам и, развернувшись на каблуках, прошествовала к выходу с таким видом, будто она не позорно сбегает, а делает великое одолжение всей столовой.

Когда дверь за ней захлопнулась, Маша выдохнула:

— Ты с ума сошла! Ты её... ты ей... О, Господи, нас теперь точно убьют.

— Не убьют, — отмахнулась Дарья. — Она просто дура истеричная. Такие много кричат, но быстро забывают.

— Ты не знаешь Катю, — Маша закатила глаза. — Она помнит всё. У неё память как у слона. И злопамятность как у... у очень злопамятного слона.

— Пусть помнит, — Дарья пожала плечами. — Мне скрывать нечего.

Она снова коснулась перстня. Камень был тёплым, уютным, будто одобрял.

— Красивое кольцо, — раздалось сбоку.

Дарья подняла голову. Рядом стоял Глеб Борисович с чашкой.

— Правда, красивое, — повторил он. — Старинное? Узоры интересные. Я такие видел где-то... давно. Только не вспомню где.

— Семейное, — коротко ответила Дарья, пряча руку под стол.

— Понимаю, — кивнул Глеб Борисович. — Семейные реликвии — это святое. Носи на здоровье. И не обращай внимания на этих... — он мотнул головой в сторону двери. — Они скоро переключатся на кого-нибудь другого. У них внимание, как у котят, — на пять минут.

— Спасибо, — улыбнулась Дарья.

Глеб Борисович кивнул и пошёл к своему столику. На полпути остановился, обернулся:

— Кстати, Соболева, на семинар готовься серьёзно. Я просто так пятёрки не ставлю. Даже если у тебя дед — профессор.

— У меня дед был старовер, — неожиданно для себя сказала Дарья. — Он молился, а не формулы писал.

Глеб Борисович удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал и ушёл.

— Чего это он? — спросила Маша.

— Не знаю, — честно ответила Дарья.

Дарья посмотрела на дверь, за которой скрылась Катя, потом на столик, где сидел Арсений (он делал вид, что увлечён разговором, но краем глаза всё ещё косился в её сторону), потом на перстень.

— Весело тут у вас, — резюмировала она.

— О, ты ещё не представляешь, что будет, когда Катя начнёт мстить, — мрачно пообещала Маша. — Вот тогда будет весело… Лучше бы ты согласилась на свидание с Арсением!

— Я лучше сто раз термодинамику сдам, — отрезала Дарья. — Пошли уже, а то опоздаем.

Они собрали подносы и направились к выходу. Проходя мимо столика Арсения, Дарья поймала его взгляд. Он смотрел на неё с таким выражением, будто увидел редкого зверя в зоопарке и теперь решал, как его приручить.

— Не вздумай обернуться, — прошипела Маша.

— И не собиралась, — ответила Дарья и, не сбавляя шага, вышла из столовой.

За окном светило солнце, шумела тайга, и жизнь казалась прекрасной. Почти.

Глава 4

Следующая неделя пролетела как в тумане. Лекции, семинары, бесконечные конспекты и попытки найти свободную розетку в библиотеке. Дарья почти забыла про инцидент в столовой — ну подумаешь, отшила местного королька, ну подумаешь, поскандалила с истеричной дурочкой. Такое могло случиться с кем угодно.

К тому же учёба закрутила с головой. А в академии, как выяснилось, учиться любили далеко не все — но преподаватели были те ещё.

Математику вела Светлана Валентиновна — женщина лет пятидесяти с идеально прямой спиной и взглядом, от которого хотелось немедленно сесть ровно и сложить руки на парте. На первой же лекции она предупредила: «Я ставлю пятёрки только тем, кто понимает. Четвёрки — тем, кто старается. Тройки — тем, кто хотя бы приходит. Остальные могут не приходить вовсе — сэкономим время». При этом объясняла она так ясно, что даже Дарья, привыкшая до всего доходить сама, ловила себя на том, что сидит с открытым ртом и просто слушает. Светлана Валентиновна не повышала голоса, не язвила, не высмеивала — просто требовала, и каким-то чудом ей подчинялись даже самые отпетые мажоры, которые на других предметах откровенно спали.

Химия оказалась полной противоположностью. Софья Аркадьевна — молодая, чуть растрёпанная, с вечно испачканными реактивами руками — носилась по аудитории как угорелая, размахивала пробирками и рассказывала о строении вещества с таким восторгом, будто сама только что это открыла. «Вы понимаете, это же чудо! — восклицала она, показывая какую-нибудь простейшую реакцию. — Из одних и тех же атомов можно получить и алмаз, и графит, и сажу! Это же магия, только настоящая!» Студенты на её лекциях не спали — просто потому что заснуть под этот фейерверк энергии было невозможно. Даже если ничего не понимал, всё равно было интересно смотреть. Софья Аркадьевна могла забыть, какая сегодня пара, перепутать аудиторию, явиться в халате насквозь прожжённом кислотой, но своё дело знала безупречно. И втайне Дарья подозревала, что именно такие чудаки и двигают науку вперёд.

Были и другие преподаватели — кто-то постарше, кто-то помладше, кто-то строгий, кто-то добродушный. Дарья постепенно запоминала имена и лица, привыкала к их манере говорить, к их требованиям, к их маленьким странностям. Жизнь входила в колею.

— Ладно, пошли на лекцию, пока Глеб Борисович не начал без нас, — Маша подхватила Дарью под руку и потащила к выходу из столовой.

— С чего это ты так торопишься на физику? — удивилась Дарья. — Ты же биолог.

— Ну... — Маша замялась и почему-то покраснела. — Интересно же. Глеб Борисович так увлечённо рассказывает. И потом, — она понизила голос, — он единственный из преподавателей, кто не смотрит на меня как на пустое место.

Дарья внимательно посмотрела на подругу. Щёки у Маши горели, глаза блестели, и вид у неё был такой, будто она только что тайну выдала.

— Маша, — медленно сказала Дарья, — а тебе случайно не нравится...

— Ничего мне не нравится! — перебила Маша. — Просто хожу на лекции, как все культурные люди. Нельзя, что ли?

— Можно, — улыбнулась Дарья. — Конечно, можно.

Они вбежали в аудиторию за минуту до звонка. Физики уже рассаживались по местам — Илья, как всегда, в первом ряду с отсутствующим видом (он смотрел на Дарью, но делал вид, что смотрит в окно), Колян с паяльником на задней парте (он смотрел в детектор, но краснел, когда Дарья проходила мимо), остальные — кто где.

Маша плюхнулась на своё обычное место — третья парта у окна, откуда хорошо видно доску и преподавательский стол. И откуда Глеб Борисович, если захочет, мог заметить её особенно старательный вид.

Дарья села рядом, пряча улыбку.

Глеб Борисович уже стоял у доски, листая свои записи.

— Проходим, проходим, не опаздываем, — бросил он, не оборачиваясь.

В этот момент дверь распахнулась, и в аудиторию ворвался незнакомый студент.

Высокий, чуть выше Ильи, темноволосый, с лёгкой небритостью, которая выглядела так, будто он специально отращивал её три дня, но делал это очень фотогенично. Одет просто — джинсы, свитер, никаких пиджаков за тысячу долларов. Но было в нём что-то... непростое. То ли взгляд слишком внимательный, то ли осанка слишком прямая.

— Простите, — выдохнул он, чуть запыхавшись. — Заблудился...

Глеб Борисович обернулся, окинул его оценивающим взглядом и хмыкнул:

— Заблудился, ага. В корпусе, где один коридор и четыре аудитории. Молодец. Садись давай, пока совсем не отстал. Ты у нас...

— Максим Петров, — представился новенький, оглядывая аудиторию в поисках свободного места.

Взгляд его скользнул по Илье, по Коляну, по остальным студентам — и вдруг замер на Дарье. Вернее, на её руке. На перстне.

Дарья почувствовала этот взгляд почти физически — будто луч лазера коснулся камня. Перстень, как всегда, отозвался теплом.

Максим перевёл взгляд на её лицо, улыбнулся — просто, открыто, без тени того нахальства, с которым к ней подходил Арсений, — и спросил:

— Здесь свободно?

Он показал на место рядом с Дарьей, за соседним столом.

— Свободно, — коротко ответила Дарья, отводя взгляд.

Максим сел, достал тетрадь, ручку и — Дарья покосилась краем глаза — на удивление новый учебник. Не потрёпанный из библиотеки, а будто только что из магазина.

Странно.

— Итак, — Глеб Борисович хлопнул в ладоши, — продолжим разговор о квантовой механике. Кто мне расскажет про корпускулярно-волновой дуализм?

Дарья подняла руку, но её опередил Илья. Он вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся, и начал вещать:

— Корпускулярно-волновой дуализм заключается в том, что любой микрообъект может проявлять как волновые, так и корпускулярные свойства. Например, электрон в одних экспериментах ведёт себя как частица, а в других — как волна.

— Молодец, Илья, — кивнул Глеб Борисович. — Садись. Пять, конечно, но в следующий раз не надо вскакивать, будто на пожар. Мы тут все свои.

Илья сел, но весь его вид говорил: «Я крутой, я ответил, Дарья наверняка заметила». Дарья действительно заметила — и улыбнулась ему. Илья тут же уткнулся в тетрадь, чтобы скрыть счастливую улыбку.

Лекция шла своим чередом. Дарья старалась не отвлекаться на новенького, но краем глаза то и дело замечала, что он смотрит на её руку. На перстень. Причём смотрит не просто так, а будто изучает.

«Странный какой-то, — подумала она. — То ли коллекционер, то ли...»

Мысль не успела оформиться.

В аудиторию влетела Катя.

Не то чтобы она имела право влетать — дверь открылась, и она возникла на пороге с видом человека, который ошибся дверью, но решил не признавать ошибку, а сделать всем одолжение своим присутствием.

— Простите, — пропела она, стреляя глазками в Глеба Борисовича. — Я ищу Арсения. Он не у вас?

— Арсений у нас? — Глеб Борисович изобразил искреннее удивление. — На физфаке? Катя, вы, наверное, ошиблись. У нас тут сложно, страшно, формулы. Арсений бы не выжил.

В аудитории засмеялись. Катя побагровела, но виду не подала.

— Я просто спросила, — процедила она, окидывая взглядом аудиторию. Взгляд её скользнул по Дарье и... замер на Максиме.

— Ой, а это кто? — спросила Катя, забыв про Арсения. — Новенький? А почему я не в курсе?

— Потому что это физфак, — терпеливо пояснил Глеб Борисович. — А вы, Катя, с бизнес-факультета. Мы здесь не обязаны ставить вас в известность о новых студентах. Это первое. Второе — лекция идёт. Третье — дверь вон там.

Катя пропустила намёк мимо ушей. Она уже вплывала в аудиторию, цокая каблуками по старому паркету.

— Привет, — сказала она Максиму, наклоняясь к нему так, чтобы он (и все остальные) оценили глубину выреза. — Я Катя. А ты?

Максим поднял на неё глаза. Спокойно так посмотрел. Без тени того восхищения, к которому Катя привыкла.

— Максим, — коротко ответил он и снова уткнулся в тетрадь.

Катя замерла. Такого поворота она не ожидала.

— Ты... — начала она, но Глеб Борисович перебил:

— Катя, или вы садитесь и слушаете лекцию (хотя сомневаюсь, что вы что-то поймёте), или покиньте помещение. У нас тут, знаете ли, учебный процесс.

Катя метнула в него испепеляющий взгляд, но сдаваться не собиралась. Она заметила свободное место — как раз за Дарьей. Идеально, чтобы сделать пакость и остаться незамеченной.

Она села, достав из сумки дорогую ручку и блокнот, который явно никогда не использовала для записей. Дарья краем глаза видела всё это и чувствовала: сейчас что-то будет.

Катя потянулась, делая вид, что поправляет ремешок сумки, и... нечаянно опрокинула свою бутылку с водой прямо на рюкзак Дарьи, который лежал на полу.

— Ой! — пискнула Катя с таким неподдельным ужасом, будто это было случайно. — Прости, я такая неловкая!

Вода хлынула на рюкзак. Дарья резко обернулась, но было поздно — её учебники, конспекты — всё намокало на глазах.

— Ты... — начала Дарья, сжимая кулаки.

— Я же извинилась! — Катя сделала большие глаза. — Неужели ты злишься? Я нечаянно!

Она улыбалась — той самой улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Дарья глубоко вздохнула, пытаясь вспомнить всё, чему учил дед: «Смирение — это добродетель, внучка. Но не тогда, когда тебя топчут».

Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то очень обидное, как вдруг...

— Осторожно!

Крик раздался с задней парты. Колян вскочил с места, размахивая своим детектором, который вдруг заверещал так, будто в аудиторию зашёл медведь.

— Что там? — обернулся Глеб Борисович.

— Не знаю! — Колян уставился на прибор. — Сигнал! Очень сильный! Прямо здесь!

Детектор пищал, мигал красными огоньками и явно сходил с ума. Катя, сидевшая ближе всех к Коляну, вдруг взвизгнула — её идеально уложенные волосы начали... шевелиться. Сами по себе. Будто наэлектризованные.

— Что за... — она попыталась пригладить их рукой, но волосы вставали дыбом снова и снова.

— Статическое электричество! — завопил Колян, хотя сам явно не понимал, откуда оно взялось.

Катя вскочила, пытаясь привести себя в порядок, но чем больше она суетилась, тем смешнее выглядела. Волосы торчали во все стороны, дорогая блузка намокла от воды (она сама её опрокинула, когда вскакивала), а Колянин детектор продолжал верещать, указывая прямо на неё.

— Выключи эту дурацкую штуку! — завопила Катя.

— Он не выключается! — Колян растерянно нажимал все кнопки подряд.

Глеб Борисович наблюдал за этим цирком с философским спокойствием. Потом подошёл к Коляну, что-то нажал — и детектор затих.

— Конденсатор накрылся, — констатировал он. — Будем менять. А вы, Катя, — он повернулся к ней, — идите-ка просушитесь. И волосы поправьте. А то у вас вид, как после свидания с электровеником.

Аудитория грохнула смехом. Катя, пунцовая от ярости и стыда, вылетела из аудитории, даже не подобрав свою дорогую сумку. Подружки, которые ждали её в коридоре, шарахнулись в стороны, увидев это чудо природы.

Дарья смотрела на всё это и не верила своим глазам. Её рюкзак, конечно, пострадал, но зрелище было то ещё.

— Вот это я понимаю — карма, — прошептала Маша. — Сработало быстрее, чем я ожидала.

Дарья усмехнулась и принялась вытирать тетради. Максим вдруг протянул ей пачку бумажных салфеток — откуда-то у него они взялись.

— Держи, — сказал он. — Помочь?

— Спасибо, — Дарья взяла салфетки. — Сама справлюсь.

Она мельком взглянула на него. Максим смотрел на её руки — нет, на перстень. Опять.

— Красивое кольцо, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Старинное?

— Семейное, — коротко ответила Дарья, пряча руку под стол.

Максим кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то такое... Дарья не могла понять, что именно. То ли интерес, то ли узнавание, то ли...

— Продолжим лекцию! — перекрыл гул голосов Глеб Борисович. — Колян, убери прибор, пока он опять не завёлся. Илья, прекрати пялиться в окно. Дарья, у тебя всё в порядке?

— Да, — ответила Дарья, вытирая салфеткой последнюю тетрадь.

— Отлично. Тогда слушаем дальше.

Лекция пошла своим чередом. Дарья старалась не думать ни о Кате, ни о её дурацкой выходке, ни о странном новеньком, который слишком внимательно смотрел на её кольцо.

Но перстень на пальце был тёплым. Очень тёплым.

После лекции все потянулись к выходу. Максим задержался, делая вид, что собирает вещи. Дарья тоже не торопилась — ей нужно было просушить конспекты на подоконнике.

— Я провожу? — спросил Максим, подходя ближе.

— Не надо, — Дарья покачала головой. — Я с Машей.

Маша, услышав своё имя, подскочила и вцепилась в Дарью, как в спасательный круг.

— Да-да, мы вместе, — затараторила она. — Нам в общагу, в разные стороны, то есть в одну сторону, то есть...

— Я понял, — улыбнулся Максим. — Тогда до завтра.

Дарья и Маша шли по коридору общежития. День выдался насыщенным — лекция, этот странный новенький с его пристальными взглядами, разговоры о Тесле... Дарья машинально крутила на пальце перстень — привычка, которая появилась у неё в последние дни, когда она волновалась или о чём-то задумывалась.

— Опять крутишь? — вдруг спросила Маша.

Дарья удивлённо подняла голову:

— Что?

— Кольцо, — Маша кивнула на её руку. — Ты когда волнуешься, всегда его трогаешь. Я уже заметила.

Дарья смущённо убрала руку:

— Привычка.

— А ещё, — Маша понизила голос, — Колян говорил. Ну тот, в очках и с детектором. Он заметил: когда ты рядом, его прибор всегда чуть-чуть оживает. Говорит, это как твой личный «шум». Ровный, спокойный. Вроде как норма.

— В смысле «фонит»? — Дарья нахмурилась. — Он что, за мной следит?

— Да нет, — Маша махнула рукой. — Просто обратил внимание. Ты же сама видела — он вообще безобидный, помешанный на своих приборах. К тому же сам сказал, что это как пульс у здорового человека. Значит, со здоровьем у тебя всё в порядке.

Дарья посмотрела на перстень. Тот ответил привычным теплом.

— Странно всё это.

— Привыкнешь, — Маша подтолкнула её к двери. — Пошли чай пить.

Дарья позволила увести себя, но перед тем как войти в комнату, ещё раз взглянула на перстень.

— Пульс, значит, — прошептала она. — Ну-ну.

Чуть позже Максим тоже вернулся в свою комнату. Выглянул в коридор, закрыл дверь, достал телефон. Набрал номер по памяти — тот самый, который выучил наизусть ещё в детстве.

— Да, — ответил на том конце спокойный, чуть хрипловатый голос.

— Дон Пабло, — тихо сказал Максим. — Это я.

— Мой мальчик, — голос в трубке потеплел. — Как обстановка?

— Внедрился. Легенда работает. Сегодня был на первой лекции.

— Хорошо. Объект?

— Нашёл. Она здесь. Студентка-физик. Носит перстень — тот самый, с рубином. Я видел его своими глазами.

На том конце наступило долгое молчание. Потом голос в трубке произнёс:

— Ты уверен?

— Абсолютно. Он такой, как в описании. Старинная оправа, тёмно-красный камень. И... он тёплый. Я заметил, когда она протирала тетради — камень светился. Слабо, но светился.

— Значит, не ошиблись, — в голосе послышалось что-то похожее на благоговейный трепет. — Это он, Максим. То, что мы много лет искали.

— Я понял, — Максим сжал телефон. — Что дальше?

— Входи к объекту в доверие. Стань другом. Узнай всё, что можно. И помни, мой мальчик... — голос стал тише и мягче. — Этот артефакт не должен оставаться в руках невежд. Церковь сохранит его в безопасности. Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил Максим, хотя внутри что-то дрогнуло. Слишком уж мягко звучал голос. Слишком набожно. А Максим уже успел заметить, как смотрела на этот перстень Дарья — не как на сокровище, а как на что-то родное, живое, часть себя.

— Будь осторожен, сын мой. И держи меня в курсе.

Звонок прервался.

Максим убрал телефон и посмотрел в окно. За стеклом шумела тайга, и где-то вдали угадывались горы. В воздухе чувствовалось что-то неуловимое — напряжение, ожидание, будто сама земля затаила дыхание перед чем-то неизбежным. А здесь, в академии, была девушка в старом свитере, которая даже не подозревала, что её перстень — ключ к чему-то гораздо большему, чем она может себе представить.

И Максим должен был этот ключ забрать.

«Просто задание, — сказал он себе. — Просто работа».

Он почти поверил в это и пошёл в сторону общежития. Впереди был долгий семестр.

Глава 5

Следующие дни прошли в привычном ритме: лекции, столовая, библиотека, бессонные ночи над конспектами. Дарья почти привыкла к тому, что в столовой на неё косятся, в коридорах шушукаются, а Катя при встрече прожигает взглядом дыры в её и без того потрёпанном свитере.

Но сегодняшний день обещал быть особенным. Во-первых, семинар по термодинамике, которую Дарья уважала, но особо не любила. Во-вторых, Илья обещал принести свои конспекты, чтобы сверить домашние задания. В-третьих, она всё ещё не могла забыть странный взгляд новенького Максима — тот самый, которым он смотрел на её перстень.

— Ты опять задумалась? — Маша уселась рядом на скамейку перед корпусом. — У тебя лицо как у человека, который пытается решить уравнение с тремя неизвестными, но забыл, что такое икс.

— Я просто... — Дарья мотнула головой. — Ничего. Пошли на семинар.

Они вошли в аудиторию за пять минут до звонка. Глеб Борисович уже стоял у доски, задумчиво рассматривая свои записи. Илья сидел на первом ряду и делал вид, что очень занят конспектами (на самом деле он уже раз пять обернулся на дверь). Колян возился с детектором на задней парте, но при виде Дарьи с Машей привычно покраснел и уткнулся в прибор.

Максим появился за минуту до звонка. Вошёл спокойно, кивнул Глебу Борисовичу, окинул взглядом аудиторию и, как в прошлый раз, выбрал место рядом с Дарьей.

— Привет, — сказал он тихо, усаживаясь.

— Привет, — ответила Дарья, стараясь не смотреть на него слишком пристально.

— Ну-с, — Глеб Борисович хлопнул в ладоши, — начнём с разминки. Кто мне напишет на доске уравнение Менделеева–Клапейрона?

Илья дёрнулся было встать, но Глеб Борисович остановил его жестом:

— Илья, ты и так отличник, дай другим шанс. Вот, например... — он обвёл взглядом аудиторию и остановился на Максиме. — Новенький! Петров, давай к доске.

Максим замер на секунду, но тут же поднялся и уверенно пошёл к доске. Дарья проводила его взглядом. Что-то в этой уверенности показалось ей наигранным.

Максим взял маркер, задумался, потом повернулся к аудитории:

— Уравнение... Менделеева–Клапейрона? — переспросил он с лёгкой растерянностью.

Глеб Борисович приподнял бровь:

— Да. Состояния идеального газа. Проходили в школе, должны помнить.

— Ах да, конечно, — Максим кивнул и начал писать.

pV = nRT

Дальше пошли обозначения. Давление, объём, количество вещества, газовая постоянная... Всё верно. Но потом Максим запнулся.

— R... — пробормотал он. — Газовая постоянная... 8,31... Дж/(моль·К)... — Он написал цифру, но после неё вдруг замер, будто забыл, что писать дальше.

— Продолжайте, — подбодрил Глеб Борисович.

Максим огорченно посмотрел на доску… И вдруг написал:

pV = nRT = A

— А? — переспросил Глеб Борисович с неподдельным интересом. — Петров, а что такое А?

Максим замер. В аудитории повисла тишина. Дарья смотрела на доску и не верила своим глазам. Уравнение состояния идеального газа — это база, это знают даже те, кто физику в школе прогуливал. А тут...

— Я... — Максим провёл рукой по волосам. — Я перепутал. Это из другого раздела.

— Из какого именно? — Глеб Борисович прищурился.

— Из термодинамики... — неуверенно сказал Максим. — Там есть работа газа, она обозначается А...

— Работа газа обозначается А, — кивнул Глеб Борисович. — Но в уравнении состояния она не участвует. Это разные вещи. Садитесь, Петров. Три.

Максим вернулся на место. Лицо его было спокойным, но Дарья заметила, как дрогнули пальцы, когда он клал маркер на парту.

Илья наклонился к ней и прошептал так тихо, чтобы слышала только она:

— Странный какой-то... Не тянет на гения.

Дарья не ответила. Она смотрела на Максима, который сидел с невозмутимым видом, делая вид, что записывает что-то в тетрадь. Но ручка его почти не двигалась.

После семинара все потянулись к выходу. Дарья собирала вещи, когда Илья подошёл к ней:

— Слушай, может, позанимаемся вместе сегодня? Я в библиотеке буду вечером. Там такие задачи задали — без коллективного разума не справиться.

— Давай, — кивнула Дарья. — Я после ужина подойду.

Илья просиял и чуть не споткнулся о порог, выходя.

— Втюрился по уши, — прокомментировал Колян, проходя мимо. — Аж смотреть больно.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулась Дарья.

Колян хмыкнул и пошел в сторону IT-корпуса с детектором наперевес.

Дарья вышла на крыльцо и чуть не столкнулась с Максимом. Он стоял, опершись о перила, и смотрел в сторону леса.

— Привет ещё раз, — сказал он, оборачиваясь. — Извини за тот позор. Я просто... волновался.

— С кем не бывает, — пожала плечами Дарья. — Но формула-то элементарная.

— Знаю, — Максим вздохнул. — У меня с физикой не очень. Я по олимпиаде по математике проходил, а тут... перепутал всё.

— По математике? — Дарья удивилась. — А чего на физику поступил?

— Думал, что справлюсь. А тут вон оно как.

Он улыбнулся, и Дарья почувствовала, что её раздражение куда-то уходит. Ну ошибся человек, с кем не бывает. Может, правда волновался.

— Ладно, — сказала она. — Если хочешь, можем вместе позаниматься. Я по вечерам в библиотеке сижу.

Максим посмотрел на неё с таким удивлением, будто она предложила ему луну с неба.

— Правда? Было бы здорово. Я... спасибо.

— Не за что, — Дарья поправила рюкзак и собралась уходить, но на тропинке показалась знакомая фигура.

Арсений.

Он шёл прямо к ним, с таким видом, будто владеет всей территорией, включая воздух, которым здесь дышат. За ним, как всегда, маячили двое прихвостней.

— О, Дарья! — воскликнул он, будто они были старыми друзьями. — А я тебя ищу. Думал, может, вместе пообедаем? Я столик заказал в том кафе, ну, где для своих.

Дарья посмотрела на него с таким выражением, с каким обычно смотрят на назойливую муху, которая пытается сесть на еду.

— Арсений, — сказала она устало, — мы уже это проходили. Я не хочу с тобой обедать. Не хочу ужинать. Не хочу гулять. Не хочу смотреть закрытые зоны. Я хочу учиться. Это сложно для понимания?

Арсений моргнул. Прихвостни за спиной переглянулись.

— Слушай, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, — ты, наверное, не поняла. Я Арсений. Мой папа...

— Твой папа спонсирует академию, я в курсе, — перебила Дарья. — И что? Твой папа будет за тебя физику сдавать? Твой папа будет за тебя на семинарах отвечать? Твой папа будет за тебя жить?

Арсений открыл рот и закрыл. Открыл снова. Закрыл.

— Я просто хочу познакомиться, — выдавил он наконец.

— Мы уже знакомы. Ты Арсений, я Дарья. Всё. Приятно было повидаться, но мне пора.

Она развернулась и пошла в сторону общежития, оставив Арсения стоять с открытым ртом.

Максим, наблюдавший эту сцену с легкой улыбкой, тоже собрался уходить.

— А ты кто такой? — окликнул его Арсений, придя в себя.

— Я? — Максим обернулся. — Максим. С физфака. Дарьин одногруппник.

— С физфака? — Арсений скривился. — И чё ты там забыл?

— Учусь, — пожал плечами Максим. — Ты бы тоже попробовал. Говорят, полезно.

Он кивнул и пошёл вслед за Дарьей, оставив Арсения в компании прихвостней, которые старательно делали вид, что их тут нет.

— Что он сказал? — переспросил Арсений, глядя на них.

— Он сказал... ну... учиться, — промямлил один.

— Я слышал! — рявкнул Арсений. — Пошли отсюда.

Он развернулся и зашагал в сторону люкс-корпуса, а прихвостни потрусили за ним, переглядываясь и пряча улыбки.

Дарья догнала Машу у входа в общежитие.

— Ты чего такая довольная? — спросила Маша, глядя на её лицо.

— Да так, — Дарья усмехнулась. — Арсения очередной раз отшила.

— Ох, — Маша закатила глаза. — Он не отстанет. У него, знаешь ли, принцип: если девушка не поддаётся с первого раза, значит, надо пробовать снова и снова. Он так привык.

— Ну и пусть пробует, — Дарья пожала плечами. — Мне не жалко. Мне даже интересно, сколько раз можно сказать «нет», прежде чем до него дойдёт.

— До него никогда не дойдёт, — вздохнула Маша. — Он же Арсений.

— А как тебе новенький, с которым ты разговаривала? — спросила Маша, когда они поднимались по лестнице. — Симпатичный.

— Максим, да. Физику, похоже, он не очень знает. Предложила ему позаниматься вечером.

— Ты? — Маша остановилась на лестнице. — Ты предлагаешь парню позаниматься? Добровольно?

— А что такого?

— Ничего. Просто ты обычно ни с кем не общаешься, кроме меня и Ильи. А тут новенький, симпатичный, и ты сама предлагаешь помощь. — Маша хитро прищурилась. — Может, он тебе понравился?

— Сдурела? — Дарья легко толкнула её в плечо. — Я просто человеку помочь хочу. Он же на семинаре опозорился.

— А-а-а, — протянула Маша. — Ну-ну.

— Замолчи.

— Молчу-молчу.

Они зашли в комнату. Дарья бросила рюкзак на кровать и вдруг замерла. Перстень на пальце пульсировал — слабо, едва заметно, но пульсировал. Тёплый. Живой.

— Ты чего? — спросила Маша.

— Ничего, — Дарья мотнула головой. — Показалось.

Она села на кровать и задумалась.

— Маш, — сказала она вдруг, — а ты веришь в судьбу?

— В судьбу? — Маша удивилась. — Не знаю. А что?

— Да так, — Дарья покачала головой. — Просто спросила.

Она легла на подушку и закрыла глаза. Перстень на пальце грел руку — успокаивающе, привычно, будто обещая, что всё будет хорошо.

Глава 6

Библиотека академии «Звезда Сибири» занимала целое крыло главного корпуса и напоминала скорее музей, чем место для занятий. Высокие потолки, мягкий свет торшеров, длинные деревянные столы, за которыми могло поместиться человек двадцать, и бесконечные стеллажи с книгами — от научных трудов до собраний сочинений классиков.

Дарья любила это место. Здесь никто не косился на её старый свитер, не шептался за спиной и не пытался пролить воду на рюкзак. Здесь можно было просто сидеть и читать.

Сегодня они с Машей заняли дальний стол у окна. Дарья уткнулась в учебник по термодинамике, Маша листала какой-то фолиант по биологии, время от времени делая пометки в тетради. За окном медленно темнело, тайга за стеклом становилась всё чернее, а горы на горизонте сливались с небом.

— Слушай, — вдруг сказала Маша, поднимая голову, — а почему ты на физфак пошла? Ну, правда. Ты же могла куда угодно поступить с такой головой.

Дарья оторвалась от учебника и задумалась.

— Дед говорил, что физика — это ключ к пониманию мира. Что всё вокруг — энергия, поля, взаимодействия. И если научиться это чувствовать, можно понять, как устроено всё. От атома до вселенной.

— Красиво, — улыбнулась Маша. — А моя бабушка говорила, что биология — это про жизнь. Про то, как всё дышит, растёт, любит.

— Любит? — Дарья удивилась. — Разве можно изучать любовь через биологию?

— А через физику можно? — парировала Маша.

Дарья открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что не знает, что сказать.

— Ладно, — сдалась она. — Твоя взяла.

Маша довольно хмыкнула и снова уткнулась в книгу.

В библиотеке было тихо. Где-то в дальнем конце зала шелестели страницами другие студенты, кто-то перешёптывался, но общий гул голосов не нарушал тишины. Дарья почти задремала над учебником, когда вдруг услышала странный звук — будто кто-то пытался что-то сказать, но давился словами.

Она подняла голову и чуть не рассмеялась.

В проходе между стеллажами стоял Колян. Тот самый Колян с детектором, который вечно краснел при виде Дарьи. Но сейчас он смотрел не на Дарью, а на Машу. И пытался заговорить.

— Я... это... — выдавил он, переминаясь с ноги на ногу. — Ты... вы... Маша...

Маша подняла голову и удивлённо уставилась на него.

— Колян? Ты чего?

— Я... — Колян покраснел так, что даже уши стали пунцовыми. — Я хотел спросить... у меня тут... детектор...

Он судорожно сжимал в руках свой прибор, который, кажется, вот-вот должен был развалиться от волнения хозяина.

— Детектор? — переспросила Маша. — А я тут при чём?

— Ну... — Колян переступил с ноги на ногу. — Он странно себя ведёт, когда ты рядом. Я подумал... может, у тебя... э-э-э... поле какое-то особенное?

Маша моргнула. Потом моргнула ещё раз. И вдруг расхохоталась.

Не зло, не насмешливо — а тепло, заливисто, по-доброму.

— Колян, ты серьёзно? У меня — поле? Я биолог, я даже электричества боюсь!

Колян замер. Лицо его выражало такую гамму чувств — от надежды до отчаяния и обратно, — что Дарья не выдержала и уткнулась в учебник, чтобы не рассмеяться вслух.

— Ну... — протянул Колян. — Может, я ошибся. Я пойду, наверное.

Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, чуть не врезавшись в стеллаж по пути.

— Колян! — окликнула его Маша.

Он замер, не оборачиваясь.

— Спасибо, что спросил. Это было... мило.

Колян дёрнул плечом — то ли кивнул, то ли просто судорога прошла — и выскочил из библиотеки так быстро, будто за ним гнались все духи тайги разом.

Маша смотрела ему вслед и улыбалась. Не насмешливо, а по-настоящему тепло.

— Какой забавный, — сказала она, возвращаясь к книге.

— Забавный, — согласилась Дарья. — Но милый.

— Милый, — кивнула Маша. — Только маленький ещё.

— Он же на первом курсе?

— На первом. Но ему шестнадцать. Вундеркинд. На IT учится, говорит, что в пять лет уже программы писал.

— Ого, — Дарья уважительно присвистнула. — А я в пять лет только куклам косы заплетала.

— А я в пять лет лягушек ловила, — хихикнула Маша. — И мечтала стать ветеринаром.

Они снова уткнулись в книги, но Дарья краем глаза заметила, что Маша то и дело поглядывает в сторону двери, куда убежал Колян.

— Переживаешь? — спросила она тихо.

— Что? Нет! — Маша слишком быстро ответила. — Просто... он странный. Но хороший. Надеюсь, я его не обидела.

— Не обидела, — успокоила Дарья. — Ты же смеялась не над ним, а над ситуацией. Он, кажется, понял.

— Надеюсь, — вздохнула Маша.

В библиотеке снова стало тихо. Дарья вернулась к учебнику, но мысли упрямо уходили в сторону. Она думала о том, как странно устроен этот мир. Колян, гениальный в своих детекторах, краснеет и заикается при виде девушки. Арсений, король кампуса, не может добиться внимания, потому что привык, что всё падает к его ногам. А она сама... Она сидит здесь, в старой академии, с перстнем на пальце, о котором никто ничего не знает, и пытается понять, кто же этот новенький Максим, который смотрит на её руку слишком внимательно.

— О чём задумалась? — спросила Маша.

— Да так, — Дарья мотнула головой. — О жизни.

— Много думаешь — состаришься рано, — наставительно сказала Маша. — Пойдём лучше чай попьём? Тут в конце коридора автомат стоит. Чай так себе, зато горячий.

— Пойдём, — согласилась Дарья.

Они собрали вещи и направились к выходу. Проходя мимо стеллажей, Дарья заметила знакомую фигуру. Максим сидел в дальнем углу с книгой. Не с учебником по физике, заметила она, а с чем-то потрёпанным, похожим на старую энциклопедию.

Он поднял голову и встретился с ней взглядом. Улыбнулся — просто, открыто, без тени той навязчивости, с которой к ней подходил Арсений.

— Привет, — кивнул он.

— Привет, — ответила Дарья. — Тоже занимаешься?

— Да так, — Максим закрыл книгу. — Кое-что ищу.

— Что именно?

Максим помялся, но показал обложку — «Мифы и легенды народов Сибири». Книга была старая, потрёпанная, с какими-то пометками на полях.

— Вот нашёл в библиотеке, — пояснил он. — Интересно же, что до нас было. Про шаманов, про духов, про древние цивилизации.

Дарья почувствовала, как перстень на пальце чуть заметно потеплел.

— Дед тоже любил такие книги, — сказала она тихо. — У него целый сундук был.

— И что, читал?

— Да, вслух. Я маленькая была, не всё понимала, но помню, как он читал — будто сказку рассказывал.

Максим посмотрел на неё долгим взглядом.

— Повезло тебе с дедом.

Дарья кивнула, пряча подступившие слёзы.

— Ну, мы пойдём.

— Увидимся, — тихо сказал Максим.

Когда они вышли из библиотеки, Маша толкнула Дарью локтем:

— Как он на тебя смотрел!

— Кто?

— Максим этот. Не притворяйся, что не заметила.

— Просто смотрел, — пожала плечами Дарья. — Люди смотрят друг на друга.

— Ага, — хитро прищурилась Маша. — А у тебя уши краснеют?

— Не краснеют!

— Краснеют! Я же биолог, я всё про румянец знаю.

— Иди ты, — беззлобно отмахнулась Дарья.

Они дошли до автомата с кофе, налили себе по стаканчику обжигающей бурды, которая называлась «капучино», и сели на подоконник в пустом коридоре.

— Слушай, — вдруг сказала Маша, глядя в окно, — а что бы ты делала, если бы в тебя кто-то влюбился? Ну, по-настоящему?

Дарья задумалась.

— Не знаю. Наверное, сначала бы не поверила. А потом... потом бы посмотрела, что за человек.

— А если бы он был не тот, за кого себя выдаёт?

— В смысле?

— Ну... — Маша замялась. — Мало ли. Вдруг у него тайны какие-то.

Дарья посмотрела на подругу.

— Ты о ком-то конкретном?

— Нет. Просто так, философский вопрос.

Дарья усмехнулась.

— Философ, значит. Ладно. Если бы у него были тайны, я бы хотела, чтобы он сам мне о них рассказал. Когда посчитает нужным.

— А если бы не рассказал?

— Тогда, наверное, не судьба.

Маша вздохнула и отхлебнула кофе.

— Сложно всё.

— Жизнь вообще сложная штука, — согласилась Дарья.

Они помолчали. За окном совсем стемнело. Где-то далеко ухнула сова.

Из коридора донёсся шум. Дарья обернулась и увидела Эдика и Люсю. Они, как всегда, ссорились.

— Я тебе говорила — историю надо сдавать! — кричала Люся, размахивая зачёткой. — А ты опять на экзамен не пришёл!

— Я пришёл, — лениво возражал Эдик. — Просто перепутал аудиторию. Думал, экзамен на другом этаже.

— На другом этаже? Ты в курсе, что историю только в одном кабинете принимают?

— Откуда мне знать? Я не историк, я романтик.

Люся замахнулась на него зачёткой, но Эдик ловко перехватил её руку и поцеловал.

— Ладно, проехали, — буркнула Люся, но уже без злости. — Пойдём учить, пока не выгнали.

— А пошли лучше мороженое есть?

— Сначала история.

— Ты бессердечная.

— Зато умная.

Они ушли, продолжая препираться, но уже мирно.

— И так каждый день, — улыбнулась Маша.

— Зато вместе. Несмотря ни на что, — задумчиво ответила Дарья.

— Эх… Ладно, пойдём в общагу, — сказала Маша. — Завтра рано вставать.

— Пойдём.

Они выбросили стаканчики и пошли к выходу. У дверей Дарья оглянулась на библиотеку. Сквозь стеклянную дверь было видно, как Максим всё ещё сидит за столом, перелистывая страницы старой книги.

Странный он. Но почему-то от этого взгляда на душе становилось тепло. Так же, как от перстня на пальце.

Глава 7

Ночь опустилась на академию неожиданно быстро — так всегда бывает в горах, когда солнце просто ныряет за вершины и темнота накрывает всё за считанные минуты. Дарья лежала на своей кровати в общаге и смотрела в потолок. Маша уже давно сопела, уткнувшись носом в подушку, а сон всё не шёл.

Перстень на пальце был тёплым. Не как обычно — чуть сильнее. Будто живой.

— Что ты хочешь мне сказать? — прошептала Дарья, глядя на тёмно-красный камень. Рубин мягко пульсировал в такт её сердцебиению. Или это сердце билось в такт ему?

Она закрыла глаза и провалилась в странный сон.

Она стояла посреди огромного зала, стены которого уходили куда-то в бесконечность. Они были покрыты светящимися письменами — не похожими ни на один язык, который она когда-либо видела. Буквы пульсировали, перетекали друг в друга, складывались в причудливые узоры, от которых кружилась голова.

В центре зала парил в воздухе кристалл. Огромный, выше человеческого роста, он переливался всеми оттенками красного — от нежно-розового до густого, почти чёрного багрянца. От него тянулись тонкие нити света к людям в длинных одеждах, стоящим вокруг. Люди были похожи на жрецов или учёных — не разобрать. У них были серьёзные лица, мудрые глаза, и все они смотрели на неё.

Один из них шагнул вперёд. У него не было лица — только свет.

— Ты вернулась, — сказал он, и голос его звучал отовсюду сразу. — Мы ждали.

— Кто вы? — спросила Дарья, и голос её прозвучал эхом.

— Мы — те, кто хранит. И те, кто ждёт. Твой род дал нам надежду. Теперь ты должна...

Он не договорил. Пол под ногами дрогнул. Стены пошли рябью, письмена вспыхнули и погасли. Кристалл закружился, разбрасывая искры, и Дарья полетела в темноту.

Она падала долго, бесконечно долго, и в ушах гудел ветер. А потом что-то ударило её в грудь, и она проснулась.

От гула. Низкого, вибрирующего, от которого закладывало уши и, казалось, дрожали стёкла. Дарья села на кровати, лихорадочно озираясь. Маша спала, не просыпаясь — только перевернулась на другой бок и что-то пробормотала про «валентность кислорода». За окном было темно. Но вдали, там, где стояла небольшая часовня для студентов и сотрудников, пульсировало красноватое сияние.

Перстень на её руке горел.

Дарья заворожённо смотрела, как камень разгорается всё ярче, посылая в темноту комнаты алые сполохи. Свет пульсировал в такт с тем, что исходил от часовни — будто они перекликались, звали друг друга.

Она сжала руку в кулак, пытаясь погасить свечение, но оно только усилилось.

— Что это... — прошептала она.

Ровно через минуту всё стихло. Сияние за окном погасло, перстень снова стал просто тёплым камнем. Гул резко прекратился.

Дарья сидела, прислушиваясь. Сердце бешенно колотилось. Она ждала, что вот-вот кто-то закричит, начнётся паника, забегают люди. Но в общаге было тихо. Соседки спали, не просыпаясь. За стеной по-прежнему всхрапывал сосед. Кто-то в конце коридора закашлялся и затих.

Неужели никто не слышал?

Показалось?

— Приснилось, — сказала она вслух, но сама себе не поверила.

Она легла, накрылась одеялом с головой и долго лежала, прислушиваясь к темноте. Сон пришёл только под утро, тяжёлый и тревожный…

В ту ночь Катя не спала. Поссорилась с Арсением в чате, потом долго листала ленту, злилась, не могла успокоиться. Подошла к окну, чтобы проветрить комнату, и замерла.

В окне общежития для гениев, на втором этаже, пульсировал красноватый свет. Странный, не похожий ни на фонари, ни на фары машин. Он то разгорался, то затухал, будто кто-то подавал сигнал.

Катя прищурилась. Свет шёл из комнаты, где жила та новенькая. Соболева.

— Интересно, — прошептала Катя. — Очень интересно…

Утро в столовой было шумным, суетливым и на удивление обычным. Никто не говорил о ночном свечении, никто не обсуждал странный гул. Студенты, как всегда, толпились у раздачи, спорили, смеялись, жаловались на препов и на то, что омлет сегодня пересолен.

Дарья с Машей взяли подносы и встали в очередь. Рядом с ними какая-то девушка с химфака громко рассказывала подруге, что Софья Аркадьевна опять подожгла лабораторию, но, слава богу, потушили сами, до пожарных не дошло.

— У неё там вечно что-то горит, — вздохнула подруга. — Я думаю, она специально. Для драйва.

Дарья улыбнулась краем губ, но мысли её были далеко. Она то и дело поглядывала на преподавательский столик, где завтракали Глеб Борисович и Софья Аркадьевна.

Софья Аркадьевна была, как всегда, в своём репертуаре. Растрёпанные рыжие волосы, халат нараспашку, в одной руке бутерброд, в другой — колба с мутной жидкостью, которую она то и дело подносила к свету, разглядывая с восторгом.

— Глеб Борисович! Вы только посмотрите! — восклицала она, чуть не ткнув колбой ему в лицо. — Этот оттенок! Это же чистейший индиго! Я три недели добивалась такой реакции!

— Очень красиво, Софья Аркадьевна, — спокойно отвечал Глеб Борисович, даже не поднимая глаз от чашки с кофе. Казалось, его вообще ничего не могло вывести из равновесия. — Только вы бы поели сначала. А то у вас уже третья колба за утро, а бутерброд так и лежит нетронутым.

— Ах, еда подождёт! — отмахнулась химичка и, не глядя, потянулась за салфеткой, опрокинув при этом солонку. Соль рассыпалась по всему столу белым веером.

— К несчастью, — вздохнула сидящая рядом Светлана Валентиновна, отодвигая свой чай подальше и аккуратно стряхивая с рукава несколько крупинок. — Софья Аркадьевна, ну сколько можно?

— К открытиям! — радостно поправила химичка и, схватив колбу, умчалась прочь, забыв на столе и бутерброд, и сумку, и телефон.

— Я ей занесу, — сказал Глеб Борисович, пряча улыбку в чашку.

Маша проводила его долгим взглядом, вздохнула и уткнулась в тарелку с такой силой, будто надеялась там найти ответы на все вопросы мироздания.

— Ты чего? — спросила Дарья, наблюдая за подругой с весёлым любопытством.

— Ничего, — слишком быстро ответила Маша, и щёки её предательски покраснели.

— Ага, — протянула Дарья. — Я смотрю, ты на физику теперь с особым интересом ходишь.

— На физику я всегда ходила!

— На физику ты ходила, потому что я тебя за собой тащила. А теперь сама бежишь впереди паровоза. Интересно, с чем бы это могло быть связано?

Маша открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась что сказать и только швырнула в Дарью салфеткой.

— Замолчи.

— Молчу-молчу, — засмеялась Дарья. — Только ты это... аккуратнее. А то смотри, Софья Аркадьевна тоже на него глаз положила.

— Она на него глаз положила? — Маша даже подскочила от возмущения. — На Глеба Борисовича? Да она только про свои реакции думает! Она мужа от колбы отличить не сможет!

— Ну-ну, — философски заметила Дарья. — Время покажет.

Они ещё немного посмеялись, и на душе у Дарьи стало чуть легче. Ночные страхи отступили, растворились в утренней суете, в привычных шутках, в запахе свежего кофе и горячих булочек.

Но не для всех утро было добрым.

В дальнем конце столовой, за столиком, окружённом неизменной свитой, сидела Катя. Она не ела. Она даже не разговаривала с подружками, которые что-то щебетали вокруг. Она просто сидела и смотрела.

На Дарью.

Взгляд у неё был странный… Не злой, скорее, изучающий. Будто она видела Дарью впервые и пыталась понять, что это за человек. Откуда взялась. Чем дышит. Где у неё слабые места.

— Кать, ты чего? — спросила одна из её подружек, проследив за её взглядом. — Опять на эту... Соболеву смотришь? Да забила бы ты на неё, тьфу.

— Заткнись, — рассеянно бросила Катя, даже не повернув головы.

Та обиженно замолчала, но возражать не посмела. Когда Катя говорила таким тоном, лучше было не спорить.

Дарья поймала этот взгляд и поёжилась. Что-то в нём было не так. Катя обычно смотрела с презрением, с вызовом, с желанием унизить. А сейчас... сейчас она будто оценивала. Просчитывала. Прикидывала, как шахматист перед сложной партией.

— Пошли отсюда, — шепнула Дарья Маше, резко поднимаясь. — Что-то мне здесь не нравится.

Они собрали подносы и направились к выходу. Проходя мимо столика Кати, Дарья случайно встретилась с ней глазами. Катя вдруг улыбнулась — не зло, а как-то... загадочно, что ли. И кивнула, будто старой знакомой.

— Привет, Соболева, — сказала она. — Хорошего дня.

Дарья не нашлась что ответить и просто кивнула в ответ.

— Это что сейчас было? — выдохнула Маша, когда они вышли в коридор.

— Не знаю, — честно ответила Дарья. — Но мне это не нравится.

— Мне тоже, — вздохнула Маша. — Когда Катя добрая — жди беды.

Дарья усмехнулась, но на душе было тревожно. Она оглянулась на стеклянную дверь столовой, за которой осталась Катя. Та сидела на том же месте, смотрела в окно и задумчиво крутила в пальцах салфетку.

— Ладно, — сказала Дарья, встряхиваясь. — Пойдём. У нас ещё лекция.

Они пошли по коридору, но не успели сделать и десяти шагов, как из-за угла вылетел Колян.

Он нёсся с такой скоростью, что едва не сбил их с ног, и в руках у него был детектор, который издавал пронзительный, заливистый писк.

— Там! — заорал Колян, размахивая прибором. — Там опять сигнал! Сильнее, чем ночью! Прямо сейчас!

— Где? — выдохнула Дарья, чувствуя, как перстень на пальце снова начинает теплеть.

— У часовни! — Колян уже выбегал на улицу, даже не обернувшись. — Бежим!

Дарья с Машей переглянулись и, не сговариваясь, побежали за ним. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, а перстень пульсировал всё сильнее с каждым шагом.

Они не заметили, что стеклянная дверь столовой снова открылась и на пороге появилась Катя. Она смотрела им вслед, задумчиво теребя в руках телефон. В её голове крутились мысли. Эта комната, которая светилась ночью. Эта странная беготня к часовне. Что-то здесь не так.

Она достала телефон, открыла контакт, который дал ей отец сразу после поступления в академию, и набрала сообщение:

«У Соболевой странное кольцо. Сегодня ночью её комната светилась. Сейчас она побежала к часовне. Говорят, что там сильный сигнал»

Катя нажала «отправить».

Телефон тут же пиликнул ответом:

«Спасибо, Катя. Держи меня в курсе. Это важно».

Она убрала телефон и почувствовала странное удовлетворение. Пусть эта выскочка знает, что у неё здесь есть враги.

Глава 8

Они добежали за пять минут, запыхавшиеся и взбудораженные. Часовня стояла на отшибе, у самого леса. Небольшая, деревянная, с потемневшими от времени стенами и аккуратным куполом, над которым поблёскивал православный крест.

Колян первым ворвался на поляну, выставив перед собой детектор, который всё ещё надрывался пронзительным писком. Дарья и Маша, тяжело дыша, остановились за его спиной, вглядываясь в темноту.

— Ну и где? — выдохнула Маша. — Где сигнал?

Колян растерянно поводил прибором из стороны в сторону. Писк становился то громче, то тише, но источника видно не было. Часовня стояла тёмная и безмолвная, лес вокруг замер в неестественной тишине. Ни свечения, ни гула, ничего.

— Был же, — пробормотал Колян, тыча детектором в стены. — Только что был! Я же видел показания!

— Может, показалось? — предположила Маша.

— Не показалось! — Колян чуть не плакал от расстройства. — Я три раза проверял! Такой всплеск — не мог просто взять и исчезнуть!

Дарья молчала. Перстень на её пальце был тёплым — но ровно настолько, насколько обычно. Ни пульсации, ни свечения. Всё стихло так же внезапно, как и началось.

Колян вдруг перевёл взгляд с прибора на неё. Посмотрел внимательно, потом снова на детектор, потом опять на Дарью.

— Слушай, Дарь... — сказал он задумчиво. — Обычно твой фон ровный, как у здорового человека пульс. А сейчас, когда мы сюда прибежали, он скакнул, а потом снова выровнялся. Как будто ваш пульс с моим детектором синхронизировался. Странно это...

— Что значит «мой фон»? — насторожилась Дарья.

— Ну... — Колян замялся. — Я же говорил Маше. Твоё кольцо всегда даёт слабый сигнал. Постоянный. Я к нему привык, даже не замечаю. А сейчас — был всплеск. Резкий. И когда он стих, твой сигнал снова стал ровным. Как будто вы с ним... ну, не знаю... подстроились друг под друга?

Дарья посмотрела на перстень. Тот молчал, только грел палец. — Пошли обратно, — сказала она устало. — Здесь ничего нет.

Они побрели назад, в общежитие. Колян всю дорогу бормотал про настройки детектора, про помехи и про то, что завтра же перепроверит всё с Глебом Борисовичем. Маша зевала и мечтала о подушке.

Дарья молчала и думала. «Синхронизировался...» Странное слово. И странное чувство, что Колян прав. Что-то изменилось. Или только начинало меняться.

Они побрели назад, в общежитие. Колян всю дорогу бормотал про настройки детектора, про помехи и про то, что завтра же перепроверит всё с Глебом Борисовичем. Маша зевала и мечтала о подушке. Дарья молчала и думала.

Следующие несколько дней прошли в томительном ожидании. Колян носился по академии с детектором, проверял каждое подозрительное место, но прибор молчал. Глеб Борисович только разводил руками: «Значит, временное явление. Мало ли что там могло быть». Маша вздыхала и пыталась утешить Коляна, но тот ходил мрачнее тучи. Даже Илья, который обычно подкалывал друга за его «аномальные заскоки», на этот раз не шутил — слишком убитым выглядел Колян.

Дарья тоже не находила себе места. Перстень вёл себя обычно — тёплый, спокойный, будто ничего и не случилось. Но она то и дело ловила себя на том, что прислушивается к ночной тишине, ждёт возвращения гула. И боялась признаться самой себе, что ждёт продолжения той странной истории, в которую оказалась втянута.

А жизнь в академии шла своим чередом. Лекции, семинары, столовая, бесконечные разговоры с Машей, случайные встречи с Максимом в коридоре. Жизнь входила в обычную колею.

Сегодня была лекция по физике, но не обычная, а история науки — тема, которую Глеб Борисович вставлял в курс, чтобы, как он говорил, «студенты понимали, что науку делают люди, а не сухие формулы».

В аудитории собрались почти все. Илья, как всегда, на первом ряду. Колян с детектором на задней парте (Глеб Борисович махнул рукой — пусть сидит, только не взрывает). Маша, которая, по её словам, пришла поддержать Дарью. И, конечно, Максим — он теперь всегда садился недалеко от Дарьи, и это начало раздражать Илью.

Глеб Борисович вошёл в аудиторию, неся в руках стопку книг и старый радиоприёмник.

— Сегодня, друзья, — начал он, водружая приёмник на стол, — поговорим о том, как люди научились передавать информацию на расстояние. О радио.

В аудитории оживились. Радио — штука понятная, не то что квантовая механика.

— Итак, кто скажет, кто изобрёл радио? — Глеб Борисович обвёл взглядом аудиторию. — Только без гугла, я всё вижу.

Несколько рук неуверенно поднялось. Глеб Борисович кивнул на парня с третьего ряда:

— Ну-ка, Петров, давай ты.

Максим расплылся в улыбке. Наконец-то вопрос, на который он знает ответ!

— Маркони! — бодро отрапортовал Максим. — Гульельмо Маркони, итальянский изобретатель. В 1896 году он получил патен как изобретатель радио.

В аудитории повисла тишина. Такая, какая бывает перед грозой.

Глеб Борисович медленно снял очки, протёр их и снова надел. Посмотрел на Максима так, будто видел его в первый раз.

— Маркони, значит, — протянул он. — Итальянец. 1896 год.

— Да, — Максим кивнул, всё ещё не понимая, что происходит. — Он получил Нобелевскую премию.

— Получил, — согласился Глеб Борисович. — В 1909 году. Вместе с Брауном. А теперь скажи-ка мне, Петров, а что же наш Попов? 1895 год. Тоже передача сигнала. Даже раньше Маркони, если копнуть.

Максим замер. Рот его приоткрылся, но ни звука не вылетело.

— Попов? — переспросил он растерянно.

— Александр Степанович Попов, — кивнул Глеб Борисович. — Русский физик. 7 мая 1895 года продемонстрировал свой первый радиоприёмник. Мы даже праздник такой отмечаем — День радио. Не слышал?

В аудитории кто-то хихикнул. Илья довольно улыбнулся. Максим покраснел — впервые на памяти Дарьи.

— Я... — начал он. — В школе, наверное, пропустил...

— В школе, — хмыкнул Глеб Борисович. — Ладно, садись. Тройка за знание отечественной истории. Но вообще, Петров, ты меня удивляешь. Маркони он знает, а Попова — нет. Прям как не русский человек. Может, ты у нас иностранный шпион?

Он сказал это в шутку, но Дарья почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Максим сел на место, стараясь не смотреть ни на кого. Краска залила его щёки, уши, даже шею.

Дарья вдруг поймала себя на том, что ей хочется его защитить. Глупо, конечно — сам виноват, надо было в школе лучше учиться. Но что-то в его растерянном виде задевало за живое.

Она подняла руку.

— Глеб Борисович, можно вопрос?

— Давай, Соболева.

— А правда, что в Европе просто не знали о работах Попова, потому что он публиковался в русских журналах?

Глеб Борисович одобрительно кивнул.

— Соболева, как всегда, в теме. Да, примерно так и было. Попов не патентовал своё изобретение, считал, что наука должна быть доступна всем. А Маркони был бизнесменом. В этом, кстати, вся разница между нашим менталитетом и западным.

Он усмехнулся.

— Ладно, Петрову зачтётся, что ты за него заступилась. Но на будущее — учите матчасть, и не только западную.

Дарья опустила глаза и тут же встретилась взглядом с Ильёй. Он смотрел на неё так, будто она его предала. Смесь обиды, ревности и непонимания.

— Что с ним? — шепнула Маша.

— Не знаю, — так же тихо ответила Дарья.

Илья демонстративно отвернулся и уставился в окно.

До конца лекции он больше не проронил ни слова.

После пары все потянулись к выходу. Максим задержался, делая вид, что собирает вещи. Дарья тоже не торопилась — ей нужно было поговорить с Глебом Борисовичем насчёт дополнительной литературы.

Илья вышел первым, даже не взглянув в её сторону. Маша задержалась в дверях, глядя на него.

— Дарь, — позвала она. — Ты иди, я догоню.

— Ладно, — Дарья удивилась, но спорить не стала.

Маша выскользнула в коридор и быстро зашагала за Ильёй. Тот шёл быстро, чуть не бежал, размахивая руками и что-то бормоча под нос.

— Илья! — окликнула она.

Он остановился, обернулся. Лицо у него было такое, будто его только что облили ледяной водой.

— Чего?

— Ты чего злой такой? — Маша подошла ближе. — Из-за того, что Дарья за Максима заступилась?

— С чего ты взяла? — буркнул Илья, отводя взгляд.

— Я вижу. Ты на неё смотрел так, будто она тебе сердце вырвала.

Илья молчал, переминаясь с ноги на ногу. Маша вдруг заметила, что он выше неё почти на голову, но выглядит сейчас как нашкодивший мальчишка.

— Ладно, — вздохнула она. — Не хочешь говорить — не надо. Но ты это... не бери в голову. Она просто человеку помогла. Ты бы на её месте тоже помог.

— Я бы не помогал тому, кто... — Илья запнулся.

— Кто что?

— Да никому. Всё нормально.

Он развернулся и пошёл дальше, но уже медленнее. Маша проводила его взглядом и вдруг поймала себя на мысли, что этот взъерошенный, вечно взбудораженный студент ей почему-то симпатичен.

— Странный, — прошептала она и пошла обратно к аудитории.

В аудитории тем временем Дарья стояла у стола Глеба Борисовича.

— Слушай, Соболева, — сказал он, листая свои записи. — Ты в физике хорошо разбираешься. Я тут подумал — может, возьмёшься за маленькое исследование? Для научной работы на первом курсе рановато, но для себя...

— Какое? — насторожилась Дарья.

— Да есть у меня одна тема, — Глеб Борисович понизил голос. — Про аномальные поля. Колян со своим детектором носится, а мне нужен кто-то с головой, чтобы систематизировать данные. Если интересно, конечно.

Дарья почувствовала, как перстень на пальце стал теплее.

— Интересно, — сказала она.

— Ну, тогда давай поговорим.

Глеб Борисович жестом пригласил её сесть, и Дарья опустилась на стул напротив.

— Скажи, — он внимательно посмотрел на неё, — ты ничего странного в последнее время не замечала?

У Дарьи пересохло во рту.

— В смысле?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Свет, гул, свечение... что угодно. Ночью, например.

Дарья молчала. Перстень на пальце вдруг стал горячим.

— Понимаешь, — Глеб Борисович встал и подошёл к окну, — я уже десять лет изучаю аномальные поля. Здесь, в этом районе. Есть теория, что под нами — нечто, что не вписывается в официальную физику.

Он обернулся.

— Ты знаешь, что такое квантовая запутанность?

— Частицы связаны быстрее скорости света, — автоматически ответила Дарья.

— Умница. А теперь представь, что эту запутанность можно создать не только между частицами, но и между макрообъектами. Что, если древние цивилизации умели это делать?

Дарья сглотнула.

— Вы про Тартарию?

Глеб Борисович усмехнулся.

— И ты туда же. Нет, Соболева, я про науку. Про верхушку айсберга, и про то, что под ней…

Он помолчал.

— Детектор нашего Теслы показал той ночью всплеск, который возможен только при одном условии: если под нами есть источник энергии, работающий на принципах, которые мы пока не понимаем. И этот источник связан с кем-то наверху.

— Со мной? — выдохнула Дарья.

— Не знаю. Но Колян говорит, что детектор сходит с ума каждый раз, когда ты рядом. И я заметил — на лекциях прибор часто зашкаливает именно когда ты отвечаешь… Можно ещё раз взглянуть на твоё кольцо? — вдруг спросил Глеб Борисович.

Дарья замерла. Вспомнились слова деда: «Никому не отдавай. Ни за какие коврижки».

— Это семейное, — тихо сказала она.

— Я понимаю. Я только посмотрю. — Глеб Борисович жестом пригласил её сесть и сам сел напротив. — У меня есть кое-что...

Он достал из ящика стола небольшой прибор, похожий на тот, с которым бегал Колян, только более серьёзный, с множеством датчиков и экраном. Включил его и аккуратно навёл на руку Дарьи.

Прибор издал ровный, негромкий гул. На экране побежала зелёная линия — спокойная, почти прямая, с едва заметными колебаниями.

— Видишь? — Глеб Борисович кивнул на экран. — Ровный сигнал. Как кардиограмма здорового сердца. Колян называет это твоим «шумом». Я думаю, это норма. Базовый фон.

— И что это значит? — Дарья смотрела на линию, которая пульсировала в такт её дыханию.

— Аномалия — это когда этот ритм сбивается. Как при аритмии. — Глеб Борисович постучал пальцем по экрану. — И в прошлый раз у часовни у Коляна была именно «аритмия». Совпавшая по времени с твоим приходом.

Он помолчал, глядя на перстень. — Красивый камень, — сказал он. — Старинная оправа. Такие делали... очень давно. Можно узнать, откуда он у тебя?

— От деда, — коротко ответила Дарья. — Это память.

— Понимаю. — Глеб Борисович кивнул и выключил прибор. — Знаешь, Соболева, есть вещи, которые официальная наука объяснить не может. Но это не значит, что их нет… Ладно, береги своё кольцо. И если что-то случится — странное, необъяснимое — приходи сразу. Договорились?

Дарья кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на погасший экран прибора и думала о том, что её «пульс» теперь видят другие. И это пугало.

— Иди, — Глеб Борисович улыбнулся. — И Коляну ничего не говори. Он и так перевозбуждён.

Вечером Маша ушла к Коляну — помогать с калибровкой детектора. Дарья сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Слишком много всего навалилось за один день. Разговор с Глебом Борисовичем, его странный интерес к перстню, слова о том, что под академией что-то есть. И это дурацкое слово, которое тогда само у неё выскочило — «Тартария».

Она машинально листала ленту в телефоне, пытаясь отвлечься. Новости, мемы, фото однокурсников... И вдруг наткнулась на видео, которое ей предложил алгоритм. Яркий заголовок гласил:

«Тартария: Империя, которую стерли с лица земли!»

А чуть ниже значилось название канала, выведенное красивым, чуть архаичным шрифтом: «РА: Разыскания Раисы».

Дарья хмыкнула, чуть было не пролистнула дальше, но что-то её зацепило. То ли знакомое слово, то ли необычная девушка на превью — с длинными белыми волосами, распущенными по плечам, и огромными голубыми глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу. Дарья нажала на видео.

На экране появилась та самая девушка. Белые волосы струились по плечам, обрамляя бледное лицо с тонкими чертами. Голубые глаза смотрели в камеру с той особенной смесью фанатизма и искренней веры, которая бывает только у людей, нашедших свою «истину». На ней была простая чёрная майка с крупной белой надписью: «ХВАТИТ УБИВАТЬ МОИХ ДРУЗЕЙ», а чуть ниже, помельче, красовалось уточнение: «веган · зоозащитник · искатель правды».

— Всем привет, с вами Раиса! — бодро начала она, и контраст между её почти мистической внешностью и энергичной манерой говорить был поразительным. — И сегодня на канале «РА: Разыскания Раисы» супер-мега-важная тема, которую официальные историки упорно замалчивают! Вы думаете, что знаете историю России? А вот и нет! Была на нашей земле великая империя — Тартария! Империя Света, как её называли древние.

Дарья невольно улыбнулась. Девушка была явно увлечена, но говорила с такой искренней верой, что это подкупало.

— ...Итак, друзья, давайте начистоту! — Раиса подалась вперёд, и белые волосы скользнули по плечам. Голубые глаза вспыхнули тем особенным светом, который бывает у людей, говорящих о самом сокровенном. — Откройте любой учебник истории. Что мы видим? Киевская Русь, монгольское иго, Московское княжество, Российская империя. Всё чётко, гладко, выверено. А теперь вопрос: куда исчезли огромные территории Сибири с их развитой цивилизацией? Не верите — посмотрите на старые карты. Европейские картографы семнадцатого, даже восемнадцатого века честно рисовали на месте нынешней Сибири огромную территорию с одной надписью: Tartaria Magna — Великая Тартария.

Она развернула перед камерой распечатку старинной карты, где огромные пространства от Урала до Тихого океана были обозначены именно так.

— Это не какая-то «теория заговора», это факт картографии! — Раиса ткнула пальцем в карту. — А теперь смотрите: пирамиды, мегалитические постройки, подземные города — они есть по всему миру, и у нас их тоже полно. Кто их строил? Официальная версия: «древние люди с примитивными инструментами». Ну-ну. Попробуйте сами с примитивным инструментом сдвинуть камень в сто тонн. Я вас умоляю!

Она театрально закатила глаза, и этот жест в сочетании с её почти ангельской внешностью смотрелся невероятно комично, но при этом убедительно.

— Смотрите: вот мегалиты Шории, вот Стоунхендж, вот пирамиды Боснии, — продолжила Раиса, листая фотографии на экране. — Одна технология, один стиль обработки камня, одна культура. Которая, между прочим, владела энергией, недоступной нам до сих пор. Беспроводная передача электричества, левитация, понимание законов мироздания на таком уровне, что мы сейчас кажемся детьми с погремушками. Теслу помните? А он, между прочим, только малую часть откопал.

Раиса понизила голос:

— А теперь самое интересное. В середине девятнадцатого века по всей Евразии прокатилась волна странных событий. Войны, революции, эпидемии, пожары. Горели библиотеки, архивы, древние храмы. Уничтожались целые пласты информации. А потом появилась новая история — удобная, причесанная, без «неудобных» фактов. И огромная империя, которая занимала полмира, просто... исчезла. Растворилась. Как будто её никогда не было.

На её лице появилась грустная улыбка.

— Её завоевали, разрушили, а память о ней пытались стереть! — продолжала Раиса, размахивая руками, и белые волосы развевались в такт её движениям. — Но память народов не уничтожишь. В легендах, в сказках, в старых песнях остались отголоски. Орлы двуглавые, которые смотрели и на Запад, и на Восток. Грифоны! Солярные символы! Империя Света погибла, но оставила нам знаки. Надо только уметь их читать.

Раиса вновь перешла на доверительный шёпот:

— Есть легенда, что остались артефакты. Семь ключей. Семь магических перстней, которые хранят силу империи! Говорят, они были разбросаны по всему миру, но главные — здесь, в Сибири, на территории Тартарии!

Раиса помолчала, глядя в камеру своими огромными голубыми глазами.

— Конечно, мне скажут: «Раиса, ты сумасшедшая, никому твоя правда не нужна». — Она усмехнулась и поправила майку с надписью «ХВАТИТ УБИВАТЬ МОИХ ДРУЗЕЙ». — Но правда — она как воздух. Без неё задыхаешься. И я верю, что где-то в Сибири, в глухих деревнях, в староверческих семьях, до сих пор хранятся осколки этой правды. И однажды они заговорят. Вот увидите.

Она подмигнула и махнула рукой:

— А на сегодня всё! Не забудьте поставить лайк, подписаться на канал «РА: Разыскания Раисы» и нажать на колокольчик, чтобы не пропустить новые расследования! С вами была Раиса, берегите себя и ищите правду!

Видео закончилось. Дарья сидела, не в силах пошевелиться. Она машинально поднесла руку к глазам и посмотрела на перстень. Тёмно-красный камень смотрел на неё в ответ, пульсируя ровным, спокойным теплом.

— Ерунда какая-то, — прошептала она вслух. — Просто совпадение.

Она выключила телефон и отбросила его в сторону. Но мысль о семи ключах засела в голове прочно. А вдруг? Вдруг дед не просто так говорил о древней силе?

Несколько дней спустя Дарья вдруг вспомнила ту девушку, Раису.

— Точно! — Дарья схватила телефон. — Надо пересмотреть это видео. Вдруг там есть что-то важное?

Она открыла ютуб, ввела в поиске: «РА: Разыскания Раисы. Тартария».

Поиск выдал пустоту. Несколько похожих видео от других конспирологов, но того самого ролика не было. Дарья нахмурилась, пролистала дальше. Потом ещё. Потом зашла в историю просмотров — и замерла.

Видео было помечено серым значком. Вместо привычной картинки — надпись: «Данное видео удалено за нарушение правил сообщества».

— Что за... — пробормотала Дарья.

Она попыталась найти канал Раисы целиком. Набрала «Разыскания Раисы». Пусто. Набрала «РА» — миллион разных каналов, но ни одного с беловолосой девушкой. Как будто её и не существовало.

— Маш! — крикнула Дарья. — Ты помнишь, я тебе про блогершу рассказывала? Про Тартарию и перстни?

Маша высунулась из-за учебника:

— Про ту, с белыми волосами? Которая про заговоры тащится?

— Да! Её видео пропало. Канал удалили.

Маша пожала плечами:

— Мало ли. Может, забанили за конспирологию. Ютуб такое не любит.

— Может, — задумчиво сказала Дарья, но внутри неё поселился холодок.

Она снова посмотрела на перстень. Тот пульсировал ровно, как всегда. Но теперь в этом ритме ей чудилось что-то зловещее. Кто-то не хотел, чтобы информация о семи ключах распространялась. Кто-то очень могущественный.

— Что ты знаешь? — прошептала Дарья, глядя на камень. — И почему о тебе нельзя говорить вслух?

Перстень молчал. Только грел палец — успокаивающе, привычно.

Но Дарья больше не чувствовала спокойствия.

Глава 9

Библиотека стала для Дарьи убежищем. Здесь она могла просто сидеть и читать, забывая о том, что за стенами этого тихого мира есть Катя с её подружками, Арсений с его навязчивым вниманием и странный новенький Максим, который слишком внимательно смотрит на её руку.

Поэтому, когда в читальном зале появилось объявление о том, что требуется помощник библиотекаря на вечерние часы, Дарья подала заявку, не раздумывая. Деньги были не лишними, но главное — это был повод проводить вечера вдали от общежитской суеты.

— Ты с ума сошла, — сказала Маша, когда узнала. — Вечером сидеть с книгами, пока все нормальные люди отдыхают?

— Я не все, — пожала плечами Дарья. — И потом, в библиотеке тепло и тихо. А в общаге у нас вечно кто-то орёт, бегает по коридору и соседки с верхнего этажа слушают музыку до утра.

— Ну смотри, — Маша вздохнула. — Я бы на твоём месте выбрала отдых.

Но Дарья уже знала: отдых — это не для неё. Слишком много мыслей в голове, слишком много вопросов, на которые нет ответов. Лучше уж сидеть с книгами.

Первая смена прошла спокойно. Библиотекарем оказалась пожилая женщина по имени Людмила Петровна — тихая, незаметная, с добрыми глазами и вечно вяжущая на спицах какой-то бесконечный серый шарф. Он свисал с её колен почти до пола, и Дарья сначала подумала, что она вяжет что-то огромное, но к концу смены поняла: шарф просто рос в длину, и, кажется, конца этому не предвиделось.

— Это я на всякий случай, — пояснила Людмила Петровна, перехватив её взгляд. — Успокаивает. И мысли в порядок приводит. Пока петли считаешь, о лишнем не думаешь.

Она быстро объяснила Дарье, где что стоит, как заполнять формуляры и куда ставить книги после читателей. Спицы при этом ни на секунду не останавливались — они мелькали в её пальцах с какой-то гипнотической ритмичностью, и Дарья поймала себя на том, что сама начала успокаиваться, просто глядя на это мерное движение.

— Тут у нас тихо, — сказала Людмила Петровна, поправляя очки. — Студенты ходят нечасто, больше в ноутбуках сидят, чем книги читают. Так что работы немного. Будешь в основном следить за порядком… Ладно, — она встала. — Я пойду в подсобку, чай попью. Ты тут за главную. Если что — зови.

Она ушла, и Дарья осталась одна в огромном зале, залитом тёплым жёлтым светом настольных ламп. Тишина была такой густой, что казалось, её можно трогать руками.

Дарья села за стол библиотекаря, раскрыла учебник по термодинамике и погрузилась в чтение. Она настолько ушла в формулы, что не сразу поняла, что в библиотеке кто-то есть. Лёгкое покашливание заставило её вздрогнуть. Дарья подняла голову и увидела Максима.

Он стоял на пороге, чуть растерянный, с книгой в руках. Увидев Дарью, он улыбнулся — той своей открытой улыбкой, от которой у неё каждый раз что-то ёкало внутри.

— Привет, — сказал он. — А я не знал, что ты здесь работаешь.

— Первый день, — Дарья поправила выбившуюся прядь. — А ты чего так поздно?

— Да вот, — Максим подошёл ближе. — Решил почитать перед сном. Думал, что в библиотеке тихо, никто не мешает.

— У нас тихо, — кивнула Дарья. — Что за книга?

Максим показал обложку. Старое издание, потрёпанное, с выцветшими буквами: «Гностические евангелия».

— Евангелия? — удивилась Дарья. — Ты религией интересуешься?

— Историей религий, — поправил Максим. — Там много интересного. Про то, что не вошло в официальную Библию.

— Можно? — спросила она, протягивая руку.

Максим замялся, но отдал книгу. Дарья пролистнула несколько страниц. Текст был на русском, но на полях имелись карандашные пометки — странные, не похожие ни на один язык. Какие-то значки, сокращения, стрелочки. Система, явно придуманная для быстрой записи. Или для шифровки.

— Что это? — спросила она, указывая на поля.

Максим посмотрел, и на секунду ей показалось, что он напрягся.

— А, это... я иногда конспектирую. Для себя. Система скорописи, в школе научили.

— В школе учат скорописи?

— В моей школе много чему учили, — Максим улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.

Она вернула книгу, и в этот момент её взгляд упал на его шею. Из-под ворота свитера выглядывала тонкая цепочка, а на ней — маленький крестик. Не такой, какие носят православные. Католический.

Максим перехватил её взгляд.

— Это... — начал он.

— Я ничего не спрашивала, — перебила Дарья, отводя глаза.

Повисла неловкая пауза. Максим переминался с ноги на ногу, явно не зная, уйти или остаться.

— Слушай, — сказал он наконец. — А можно я тут посижу? Книгу почитаю? Обещаю не мешать.

— Сиди, — пожала плечами Дарья. — Библиотека для всех.

Максим сел за соседний стол, раскрыл книгу, но Дарья видела, что он не читает — только делает вид. Она и сама не могла сосредоточиться на термодинамике. Слишком много мыслей роилось в голове.

Католический крестик. Скоропись. Знание европейской истории науки и полное незнание русской. Кто он такой на самом деле?

— Дарья, — вдруг тихо позвал Максим.

Она подняла голову.

— А можно спросить? Твоё кольцо... оно очень красивое. Старинное, да?

— Семейное, — привычно ответила она.

— Ты его никогда не снимаешь, — заметил Максим. — Я видел: даже в душевую с ним ходишь.

— Откуда ты знаешь, куда я хожу? — насторожилась Дарья.

— Да нет, — Максим смутился. — Я просто... мы же в одной общаге живём. Видел, как ты утром идёшь. Случайно.

Дарья посмотрела на него долгим взглядом. Он выглядел искренне смущённым, но что-то подсказывало ей: не всё так просто.

— Его дед подарил, — сказала она наконец. — Перед смертью. Сказал, что в нём сила рода. И велел никогда не снимать.

— И ты веришь?

— А ты не веришь?

Максим помолчал, потом ответил:

— Я верю в то, что есть вещи, которые мы не можем объяснить. И иногда они важнее того, что можем.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как тает стена, которую она выстроила между собой и этим странным парнем. В его словах было что-то такое... родное, что ли.

— Ты католик? — спросила она прямо.

Максим замер. Потом медленно кивнул.

— Да. А это проблема?

— Для меня — нет, — Дарья покачала головой. — Дед учил, что Бог один, просто пути к нему разные. Главное — чистота внутри.

— Мудрый у тебя дед был, — тихо сказал Максим.

— Был, — эхом отозвалась Дарья.

Они замолчали. Тишина была уже не неловкой, а какой-то общей, будто они давно знали друг друга и просто молчали о чём-то важном.

Максим снова посмотрел на её руку:

— А оно тебе не мешает?

Дарья погладила камень большим пальцем:

— Он как часть меня. Как пульс. Иногда я даже забываю, что он на мне. Но когда рядом что-то происходит — вот как тогда у часовни — я его чувствую. Он начинает будто бы... волноваться.

— Волноваться? — переспросил Максим. В его голосе послышалось что-то странное — то ли интерес, то ли... знание?

— Да. — Дарья кивнула. — Он теплее становится, пульсирует. Колян со своим детектором говорит, что у меня от кольца фон постоянный, а когда рядом аномалия — скачет.

— И ты веришь в эти аномалии? — осторожно спросил Максим.

— Я тоже верю в то, что мы не всё можем объяснить, — ответила Дарья словами, которые он сам говорил ей совсем недавно.

Максим улыбнулся — тепло, благодарно:

— Мы с тобой похожи.

— Может быть, — согласилась Дарья.

Дарья смотрела на него и вдруг заметила, как падает свет от настольной лампы, выхватывая его лицо из полумрака. Обычное лицо, ничего особенного. Но было в нём что-то, от чего хотелось смотреть ещё и ещё.

— О чём задумалась? — спросил Максим, перехватив её взгляд.

— Ни о чём, — Дарья отвернулась, чувствуя, как краснеют щёки. — Так, мысли всякие.

— Расскажи, — попросил он.

— Нечего рассказывать.

— А я всё равно послушаю.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Илья.

Растрёпанный, запыхавшийся, с горящими глазами. Он обвёл взглядом зал и уставился на них.

— Так я и знал, — выдохнул он.

— Илья? — Дарья встала. — Ты чего?

— Чего? — Илья подошёл ближе, не сводя глаз с Максима. — Я зашёл книгу взять. Думал, ты тут одна. А ты вон с кем время проводишь.

— Я работаю, — холодно ответила Дарья. — А Максим пришёл читать. Библиотека для всех.

— Читать он пришёл, — хмыкнул Илья. — Ага. Вижу, как вы тут «читаете».

— Илья, — Дарья повысила голос, — не говори ерунды. Мы просто разговаривали.

— Разговаривали, — передразнил Илья. — Я тебя с первой лекции знаю, ты со мной так не разговариваешь. А с этим... с чужим...

— Илья! — Дарья шагнула к нему, но Максим встал между ними.

— Всё нормально, — сказал он спокойно. — Я пойду. Правда, уже поздно.

Он взял свою книгу и направился к выходу. На пороге обернулся, встретился взглядом с Дарьей и чуть заметно улыбнулся.

— Спасибо за компанию.

Дверь за ним закрылась. Илья стоял, тяжело дыша.

— Ты что творишь? — прошипела Дарья. — Ты зачем пришёл?

— А что, нельзя? — Илья с вызовом посмотрел на неё. — Думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит? И как ты на него?

— Не видишь, — отрезала Дарья. — И вообще, не твоё дело.

— Моё, — тихо сказал Илья, и в его голосе вдруг пропала агрессия. — Потому что я... я к тебе...

Он запнулся, покраснел и замолчал.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Только этого не хватало. Илья, который с первой лекции заглядывает ей в глаза, ищет повод заговорить. Она, конечно, замечала, но надеялась, что это просто дружеская симпатия.

А теперь вот это.

— Илья, — сказала она как можно мягче. — Ты хороший парень. Правда. Но...

— Не надо, — перебил он, отворачиваясь. — Я всё понял.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Дарья стояла посреди пустого зала и смотрела ему вслед. Перстень на пальце был тёплым. Очень тёплым.

— Что же ты делаешь со мной? — прошептала она, глядя на камень.

Камень молчал, только пульсировал в такт сердцу.

Дарья села за стол и уткнулась лицом в ладони. Мысли путались. Максим с его католическим крестиком и скорописью. Илья с его нелепым признанием. Катя с её травлей. Арсений с его навязчивостью. И перстень, который, кажется, притягивает к ней всё это, как магнит.

— Дарья, — раздался голос из подсобки. — Ты там как? Я скоро уйду, закрывать пора.

— Всё хорошо, Людмила Петровна, — отозвалась Дарья, выпрямляясь. — Я тут приберусь и пойду.

Она собрала книги, расставила их по местам, выключила лампы и вышла в коридор. В общежитие идти не хотелось — там Маша с расспросами, там шум и суета. Вместо этого Дарья вышла на улицу и села на скамейку перед корпусом.

Ночь была холодной и звёздной. Тайга шумела где-то вдалеке, горы чернели на горизонте. Дарья смотрела на небо и думала о том, что дед, наверное, сейчас где-то там. И видит всё.

— Прости, дедуль, — прошептала она. — Я не знаю, что делать. Тут всё так сложно.

Перстень ответил теплом. Или это просто показалось.

Она сидела так долго, пока не замёрзла до дрожи. А когда встала и пошла в общежитие, в окне третьего этажа мелькнул свет — кто-то не спал, смотрел в темноту.

Дарья не знала, что это Максим. И что он видел, как она сидела на скамейке, и думал о том же, о чём и она.

О перстне. И о том, как трудно сделать выбор, когда сердце говорит одно, а долг — другое.

Глава 10

Утро субботы выдалось на удивление тёплым. Солнце пробивалось сквозь хвою, тайга дышала покоем, и даже вечно хмурые преподаватели, кажется, улыбались. Дарья сидела на подоконнике в коридоре общежития с книгой по термодинамике, но мысли её были далеко.

Точнее, они были вчера вечером. В библиотеке. С Максимом.

— Ты чего такая задумчивая? — Маша плюхнулась рядом с кружкой чая. — Влюбилась, что ли?

— Сдурела? — Дарья захлопнула книгу. — Просто физика сложная.

— Ага, — хитро прищурилась Маша. — Физика у неё сложная. А сама краснеешь, как рак варёный.

— Ничего я не краснею.

— Краснеешь-краснеешь. Я же биолог, мне лучше знать.

Дарья только вздохнула. Спорить с Машей было бесполезно.

В коридоре показался Колян. Он нёс свой детектор с таким видом, будто это не прибор, а священная реликвия. Увидев девушек, он привычно покраснел, но на этот раз не убежал, а подошёл ближе.

— Дарья, — позвал он. — Ты это... с нами в лес?

— В лес? — удивилась Дарья.

— Ну да, — Колян переступил с ноги на ногу. — Мы с Ильёй хотели детектор протестировать. Там, у часовни, в прошлый раз сигнал был. А одному идти страшновато.

— А меня почему зовёшь?

Колян замялся, покраснел ещё сильнее и выдавил:

— Ну... ты же физик. Может, объяснишь, если что.

Дарья посмотрела на Машу. Та пожала плечами.

— А почему бы и нет? — сказала подруга. — Погода хорошая, проветришься. А я с вами пойду, заодно грибы поищу. Тут говорят, белые есть.

— Илья не против? — осторожно спросила Дарья.

Колян замялся.

— Он... ну... он нормально. В общем, пойдёмте, а?

Дарья вздохнула. После вчерашнего ей совсем не хотелось встречаться с Ильёй. Но и сидеть в общаге тоже не хотелось.

— Ладно, — согласилась она. — Только переоденусь.

Через полчаса они уже шли по лесной тропе. Впереди, размахивая детектором, бежал Колян. За ним, делая вид, что очень занят поиском грибов, тащилась Маша. А Дарья и Илья брели позади в гробовом молчании.

Илья дулся. Это было видно по всему: по тому, как он отводил взгляд, по тому, как демонстративно молчал, по тому, как дёргал плечом, когда Дарья случайно касалась его локтем.

— Илья, — наконец не выдержала Дарья. — Ты чего молчишь?

— А что говорить? — буркнул он. — Ты с этим... с Максимом... вон, в библиотеке сидите. А я так, мимо проходил.

— Ты сам пришёл, — напомнила Дарья. — И вообще, я имею право с кем хочу разговаривать.

— Имеешь, — согласился Илья, но тон его говорил обратное.

Они снова замолчали. Впереди Колян вдруг замер и замахал руками:

— Тише вы! Кажется, сигнал!

Все замерли. Детектор в руках Коляна противно запищал.

— Точно! — завопил он. — Прямо там, у часовни!

Он рванул вперёд, забыв про всё на свете. Маша побежала за ним, крича на ходу, чтоб не смел подходить близко, пока она не проверит, нет ли там змей.

Дарья хотела последовать за ними, но Илья вдруг схватил её за руку.

— Постой, — сказал он тихо. — Дай им минуту.

— Зачем? — Дарья удивлённо обернулась.

— Поговорить надо.

Он отпустил её руку и уставился в землю.

— Я вчера... это... не хотел тебя обидеть. Просто...

— Просто что?

Илья поднял глаза. В них было столько боли, что у Дарьи защемило сердце.

— Просто ты мне нравишься, Даша. Очень. С первой лекции.

Она молчала, не зная, что сказать. В голове крутились дедовы слова: «Не лги, не обнадёживай, если не чувствуешь». Но как сказать такое человеку, который так смотрит на тебя?

— Илья, — начала она осторожно, — давай мы сейчас не будем….

— Не будем, — перебил он, отворачиваясь. — Ты с Максимом, всё понятно.

— Я ни с кем не... — начала Дарья, но Илья уже зашагал вперёд, к часовне.

Она вздохнула и поплелась за ним.

Тем временем Колян уже вовсю кружил вокруг старой часовни, водя детектором по стенам.

— Здесь! — кричал он. — Пик прямо здесь! Под землёй!

Маша, забыв про грибы, с интересом наблюдала за ним.

— А что там может быть? — спросила она.

— Не знаю, — глаза Коляна горели. — Но сигнал мощный. Очень мощный. Такое только от... ну, от чего-то большого.

— От клада? — мечтательно протянула Маша.

— От чего-то поинтереснее клада, — раздался голос сзади.

Все обернулись. На тропе стоял Глеб Борисович. В руках он держал похожий детектор, только больше и серьёзнее.

— Я за вами с самого начала шёл, — пояснил он, подходя ближе. — Колян, дай сюда.

Колян послушно протянул прибор. Глеб Борисович сравнил показания со своим и присвистнул.

— Давно таких всплесков не видел. Это не просто аномалия, это...

Он поднял голову и встретился взглядом с Дарьей. Та стояла чуть поодаль, чувствуя, как перстень на пальце нагревается.

— Соболева, — позвал он. — Подойди-ка.

Дарья подошла, стараясь не выдать волнения.

— Твоё кольцо, — Глеб Борисович кивнул на её руку. — Оно сейчас... как обычно?

— Тёплое, — тихо ответила Дарья. — Всегда тёплое.

— А сейчас теплее обычного?

Она молча кивнула.

Глеб Борисович посмотрел на неё долгим взглядом, потом на часовню, потом снова на неё.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно. Ладно, Колян, идём ко мне в лабораторию, разбираться с показаниями. А вы, — он обвёл взглядом остальных, — пока держитесь отсюда подальше. И никому ни слова. Поняли?

Все дружно закивали.

Когда Глеб Борисович и Колян ушли, Маша подскочила к Дарье.

— Ты чего молчишь? — зашептала она. — У тебя кольцо светится, а ты молчишь!

— Не светится, — поправила Дарья. — Просто греется.

— Одно и то же! — отмахнулась Маша. — Это же магия!

— Не магия, — покачала головой Дарья. — Дед говорил, это... ну, память рода. Не знаю, как объяснить.

— А ты не объясняй, — махнула рукой Маша. — Главное, что красиво.

Они засмеялись, и даже Илья, стоявший поодаль, чуть заметно улыбнулся.

Но идиллия длилась недолго.

Из-за поворота вынырнула Катя.

Она была одна, без своей свиты, но это делало её не менее опасной. Наоборот — когда Катя выходила на охоту в одиночку, это значило, что задумано что-то серьёзное.

— О, какие люди! — пропела она, приближаясь. — И что это вы тут делаете? Грибы собираете? Или, может, клад ищете?

— А тебе какое дело? — огрызнулась Маша.

— Мне? — Катя притворно удивилась. — Да никакого. Просто мимо шла, решила поздороваться.

Она подошла к Дарье и остановилась, разглядывая её с ног до головы.

— Слушай, Дарья, — сказала она вдруг миролюбиво, — а расскажи о себе. А то у нас про тебя никто ничего не знает. Откуда ты? Чем живёшь? Что любишь?

Дарья насторожилась. Такая доброжелательность от Кати не сулила ничего хорошего.

— А зачем тебе?

— Ну как же, — Катя улыбнулась самой своей невинной улыбкой. — Мы же теперь вместе учимся. Надо же узнать друг друга получше.

— Узнавай, — пожала плечами Дарья. — Мне скрывать нечего.

— И что, — Катя прищурилась, — даже слабых мест нет?

Дарья усмехнулась.

— Если и есть, то я тебе о них точно не расскажу.

Катя обиженно надула губки — очень артистично, надо признать.

— А зря. Я бы могла помочь. Мы, девочки, должны держаться вместе.

— От таких, как ты, — не выдержала Маша, — лучше держаться подальше.

Катя метнула в неё быстрый злой взгляд, но сдержалась.

— Ладно, — сказала она, снова поворачиваясь к Дарье. — Я к тебе с добром, а ты... Ну да ладно. Но запомни: когда у тебя будут проблемы — а они очень скоро будут, — ты знаешь, к кому прийти.

Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась и обернулась.

— Кстати, твой дружок, Илья, — она кивнула в сторону, где стоял Илья, — он на тебя так смотрит, что даже жалко парня. А ты всё с этим... с Максимом. Нехорошо, Дарья. Не по-дружески.

Илья, услышав своё имя, дёрнулся и посмотрел на Катю с такой ненавистью, что та даже отступила на шаг.

— Ладно-ладно, — примирительно сказала она. — Я уже ухожу.

Она скрылась за поворотом, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение липкой гадости.

— Вот же... — выдохнула Маша. — Змея подколодная.

— Не обращай внимания, — Дарья пожала плечами, но внутри всё дрожало. Катя права: Илья действительно смотрит на неё так, что даже жалко. И Максим действительно... непонятно кто. И перстень греется, и под землёй что-то есть, и дед умер, и мать...

— Дарь, ты чего? — Маша встревоженно заглянула ей в лицо. — Ты плачешь?

— Нет, — Дарья вытерла глаза. — Ветром надуло.

Они пошли обратно к академии. Илья молча тащился сзади, глядя себе под ноги. Маша пыталась шутить, но шутки выходили плоскими. А Дарья думала о том, что Катина доброжелательность — это только начало. Что она что-то задумала. И что это «что-то» ей очень не понравится.

У входа в кампус их ждал сюрприз.

Арсений.

Он стоял, прислонившись к колонне, с таким видом, будто позировал для обложки журнала. Увидев Дарью, он расплылся в улыбке — такой глупой и счастливой, что даже Маша фыркнула.

— Дарья! — воскликнул он, отделяясь от колонны. — А я тебя ищу!

— Зачем? — устало спросила Дарья.

— Как зачем? — Арсений подошёл ближе. — Хочу пригласить тебя... ну, в общем, в следующую субботу у нас вечеринка. Неформальная, только свои. Ты придёшь?

Он смотрел на неё с такой надеждой, что Дарья на секунду даже растерялась.

— Арсений, — начала она мягко, — я уже говорила...

— Знаю-знаю, — перебил он. — Но ты хоть раз в жизни можешь сказать «да»? Просто попробовать?

Дарья посмотрела на Машу. Та развела руками: «Решай сама». Посмотрела на Илью. Тот стоял, вцепившись в рюкзак, и, кажется, сейчас лопнет от злости.

— Я подумаю, — сказала Дарья, чтобы отвязаться.

Арсений просиял так, будто она уже согласилась.

— Спасибо! — крикнул он на прощание и упорхнул.

Илья молча развернулся и ушёл в общежитие, даже не попрощавшись.

— Ох, — вздохнула Маша. — Бедный Илья. Бедный Арсений. Бедная я, потому что сейчас буду слушать твои метания до утра.

— Ничего ты не будешь, — огрызнулась Дарья. — Я спать пойду.

— Ага, — хмыкнула Маша. — Спать она пойдёт. С такими мыслями только спать и остаётся.

Дарья вздохнула и пошла в комнату. Завтра будет новый день. А с ним — новые вопросы, на которые нет ответов.

Глава 11

Воскресное утро выдалось на удивление тихим. Дарья сидела на подоконнике в коридоре общежития, глядя, как за окном медленно плывут облака. Мысли ворочались тяжело и неохотно.

— Пошли в часовню сходим, — предложила Маша. — Говорят, там батюшка интересный.

Дарья замялась:

— Не знаю... я же староверка. Не положено мне в православную церковь ходить.

— А дед что говорил?

Дарья вспомнила: «В храм Божий любой можно зайти, если с душой чистой. Не в стенах дело, Даша, а в сердце».

— Ладно, — вздохнула она. — Пошли. Посмотрим.

Добравшийся, они вошли внутрь. В часовне пахло ладаном, старым деревом и ещё чем-то неуловимым. Горело несколько свечей, в углу мерцала лампада перед потемневшей иконой. Литургия уже закончилась, народу почти не было — лишь две старушки в платках сидели на скамье, да молодой парень в углу старательно делал вид, что очень занят молитвой.

Дарья узнала его. Айтишник с третьего курса, который вечно ходил с ноутбуком. Странно было видеть его здесь.

— Смотри, — шепнула Маша, — у нас тут свой ходок в религию завёлся.

— Тише ты, — шикнула Дарья.

Из алтаря вышел священник. Средних лет, с аккуратной бородкой и умными, цепкими глазами, которые, казалось, видели насквозь. Одет он был в простой подрямник и двигался с той особенной плавностью, которая бывает у людей, привыкших к тишине.

— Здравствуйте, девушки, — сказал он, подходя ближе. — Редко к нам заходят студенты. Обычно только если свечку поставить за успешную сдачу экзамена.

Маша хихикнула. Дарья сдержала улыбку.

— Мы просто посмотреть, — сказала она. — Часовня красивая.

— Красивая, — согласился священник. — Ещё до революции построена. Потом закрыли, склад сделали, а в девяностых снова открыли. А потом уже рядом и академию построили. Я здесь уже десять лет служу. Отец Назарий.

Он протянул руку. Дарья пожала — ладонь у него была сухая и тёплая.

— Дарья. А это Маша.

— Очень приятно. Вы с какого факультета?

— С естественных наук, — ответила Маша. — Я биолог, она физик.

— Физик? — отец Назарий оживился. — Это хорошо. Наука и религия не так далеки друг от друга, как мне кажется. Особенно когда речь заходит о чудесах.

Он улыбнулся, но улыбка вышла какая-то... неестественная, что ли.

Взгляд его упал на руку Дарьи, на перстень. И тут же изменился.

— А это у вас что? — строго спросил он, указывая на кольцо. — Можно посмотреть?

Дарья спрятала руку за спину.

— Семейное, — коротко ответила она. — Старинное.

— Старинное, говоришь, — отец Назарий прищурился. — Дай-ка угадаю. От бабушки? Или от дедушки?

— От деда, — неохотно подтвердила Дарья.

— От деда, — эхом отозвался священник. — А дед, видать, из староверов был?

Дарья замерла. Откуда он знает?

— Почему вы так решили? — спросила она осторожно.

— Да по всему, — отец Назарий развёл руками. — Кольцо это... видишь, какой узор? Это не просто украшение. Это оберег. Такие у старообрядцев были. И камень... рубин, да? Тёмный. Тоже неспроста.

Он помолчал, разглядывая её.

— Только вот что, дочка, — добавил он тише, — не по-нашему это. Не по-православному. Старая вера — она ведь раскольническая. Еретики они, староверы ваши. Церковь их не признаёт.

Дарья почувствовала, как внутри закипает злость. Дед не говорил плохо о православных. Наоборот, учил уважать чужую веру. А этот... этот смеет называть деда еретиком?

— Вы знаете, отец Назарий, — сказала она ровно, стараясь не повышать голос, — да, мой дед был старовером. И он научил меня одному: Бог один. А пути к нему разные. Главное — не обряды, а чистота внутри.

Священник с удивлением посмотрел на неё.

— Ого, — протянул он. — А ты, я смотрю, подготовленная. Цитируешь, как по писаному.

— По писаному и цитирую, — не сдавалась Дарья. — «Не судите, да не судимы будете». Или вы другой Библией пользуетесь?

Маша за её спиной прикрыла рот ладошкой, чтобы не рассмеяться. Старушки на скамье переглянулись. Айтишник в углу перестал притворяться, что молится, и с интересом уставился на них.

Отец Назарий покраснел. Легко, едва заметно, но Дарья увидела.

— Ты, девушка, не дерзи, — сказал он, стараясь сохранить отеческий тон. — Я забочусь о твоей душе. А душу надо беречь. Особенно если на тебе... такое.

Он снова кивнул на перстень.

— А что такое? — в голосе Дарьи зазвенела сталь. — Камень? Так он просто камень. А если в нём сила — так это сила рода, память предков. Вы против памяти предков?

— Я против язычества, — отрезал отец Назарий. — А это, — он ткнул пальцем в сторону перстня, — оттуда родом. Из тех времён, когда люди камням поклонялись.

— Люди Богу поклонялись, — поправила Дарья. — Просто по-разному. Или вы думаете, до крещения Руси тут одни дикари жили?

Наступила неловкая пауза. Старушки замерли. Айтишник перестал дышать. Даже свечи, кажется, стали гореть тише.

— Ты... — начал отец Назарий, но договорить не успел.

Дверь часовни скрипнула, и вошёл Максим.

Он был в той же простой одежде, что и всегда — джинсы, свитер. Войдя, он перекрестился.

И тут Дарья заметила: он крестился слева направо. По-католически.

Отец Назарий заметил это тоже. Его лицо вытянулось.

— А ты, мил-человек, — спросил он, забыв про Дарью, — кто таков будешь? Что-то я тебя здесь раньше не видел.

Максим замер, соображая, видимо, что только что спалился.

— Я... студент, — сказал он неуверенно. — Новенький. Решил зайти, посмотреть.

— Посмотреть, значит, — отец Назарий подошёл ближе. — А крестишься ты, милок, как-то не по-нашему. Ты случаем не из католиков будешь?

Маша хихикнула. Дарья толкнула её локтем.

— Ну... — Максим переминался с ноги на ногу. — Я вообще-то... в общем, да. Католик. Но я просто посмотреть зашёл! У вас тут часовня красивая, архитектура интересная...

— Архитектура, — протянул отец Назарий. — А ну-ка, иди сюда, поговорим.

Он схватил Максима за рукав и потащил к ризнице.

— Ты знаешь, что у католиков догматы не те? Что у них папа римский главнее патриарха? А как они крестятся? Слева направо! Это ж надо!

Максим пытался что-то возразить, но священник не слушал. Он втащил его прямо в ризницу и начал что-то горячо втолковывать, размахивая руками.

— Бежим, — шепнула Дарья.

— А он? — Маша кивнула на Максима.

— Сам выкрутится. Бежим!

Они выскользнули из часовни и припустили по тропинке к академии. Только отбежав на безопасное расстояние, остановились, хватая ртом воздух.

— Ты видела? — Маша согнулась пополам, давясь смехом. — Видела, как он побелел, когда отец Назарий его за рукав схватил?

— Видела, — Дарья тоже смеялась, хотя внутри всё ещё кипело от разговора. — Хорошо, что он пришёл, а то бы мне досталось.

— Да ладно, ты ему знаешь как врезала! — Маша восхищённо покачала головой. — Про «не судите» — это в точку! Я думала, батюшка сейчас лопнет.

Они ещё немного посмеялись, а потом пошли медленнее, переводя дух.

— Слушай, — вдруг сказала Маша, — а Максим этот... он правда католик?

— Правда, — кивнула Дарья. — Я видела у него крестик.

— И как тебе?

Дарья пожала плечами.

— Дед говорил, что главное — не обряды, а вера. И честность. А он... он вроде честный.

— Вроде, — задумчиво повторила Маша. — Слишком много «вроде» вокруг него, тебе не кажется?

Дарья промолчала. Ей и самой казалось. Но почему-то, когда Максим смотрел на неё, все подозрения улетучивались.

Они уже подходили к общежитию, когда сзади раздались шаги. Максим догнал их, запыхавшийся, но улыбающийся.

— Спаслись? — спросил он, поравнявшись.

— А ты как? — Дарья с трудом сдерживала улыбку.

— Нормально, — отмахнулся Максим. — Выслушал лекцию об истинной вере, пообещал подумать над ошибками и сбежал. — Он помолчал, потом добавил: — Спасибо, что не бросили.

— А мы и не бросали, — хихикнула Маша. — Мы просто стратегически отступили.

— Правильно, стратегически, — согласился Максим. — Кстати, Дарья, я слышал, как ты ему отвечала. Про «не судите». Это сильно.

Дарья смутилась и не стала отвечать.

Они шли втроём, и в этом было что-то уютное, почти семейное. Отец Назарий внезапно объединил их лучше любых разговоров.

— Слушайте, — вдруг предложила Маша, — а давайте вечером в кафе посидим? Тут в главном корпусе есть одно, для своих. У них пирожные обалденные.

— Я не против, — пожал плечами Максим.

— Дарь?

Дарья посмотрела на него. Он улыбался — открыто, чуть смущённо, но без тени той навязчивости, с которой к ней подходил Арсений.

— Ладно, — сказала она. — Уговорили.

— Ура! — Маша захлопала в ладоши. — А то я уже думала, что вы никогда не согласитесь нормально пообщаться.

— Мы общаемся, — возразила Дарья.

— Ага, — хмыкнула Маша. — В библиотеке. Под надзором библиотекарши. Это не считается.

Они рассмеялись и вошли в общежитие.

Глава 12

Кафе в главном корпусе называлось скромно — «Столовая №2», но студенты давно переименовали его в «Элиту». Здесь подавали не обычную еду из общего меню, а пирожные ручной работы, капучино с рисунками на пенке и сэндвичи с авокадо. Сюда ходили те, у кого водились деньги — то есть наследники. Иногда, правда, заглядывали и гении, если хотели себя побаловать.

Дарья чувствовала себя не в своей тарелке. Во-первых, цены в меню вызывали лёгкое головокружение. Во-вторых, она была уверена, что Катя со своей свитой вот-вот появится и устроит скандал. В-третьих, напротив сидел Максим и смотрел на неё так, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Расслабься, — шепнула Маша, толкая её локтем. — Я угощаю. У меня стипендия пришла.

— Ты с ума сошла, — прошипела Дарья. — Тут одно пирожное — половина твоей стипендии.

— Зато красиво, — отмахнулась Маша. — И потом, у нас событие: мы первый раз в компании нормальных людей.

— Мы всегда в компании нормальных людей, — возразила Дарья.

— Ага, — хмыкнула Маша. — Колян с паяльником, Илья с ревностью и Арсений с глупой улыбкой — это, по-твоему, нормально?

Дарья не нашлась что ответить.

Максим сидел напротив и с интересом изучал меню, делая вид, что не слышит их перешёптываний. Он был в той же простой одежде, что и всегда, но Дарья заметила, что свитер у него новый — не тот, в котором он ходил на лекции. И пахло от него хорошим одеколоном, а не просто мылом.

«Странно, — подумала она. — Для парня из глухой деревни слишком ухоженный».

— Я буду капучино и «Птичье молоко», — объявила Маша, подзывая официанта. — Дарь, ты что?

— Чай с мятой, — сказала Дарья. — И... ну, что подешевле.

— Давай я угощу, — вмешался Максим. — Правда, не стесняйся.

— Не надо, — отрезала Дарья. — Я сама.

Максим удивлённо поднял бровь, но спорить не стал.

Они заказали, и на несколько минут повисла тишина. Дарья рассматривала узоры на скатерти, Маша делала вид, что очень занята телефоном, Максим смотрел в окно.

— Ну и скучные вы, — не выдержала Маша. — Я думала, будет весело, а вы молчите как рыбы.

— А о чём говорить? — пожал плечами Максим.

— О чём угодно! — Маша оживилась. — Например, откуда ты родом? Почему на физику поступил?

Максим замялся.

— Город маленький, — сказал он неохотно. — На Урале. А физика... ну, нравится. Хотя не очень получается, как вы видели.

— Какой город? — не унималась Маша.

— Качканар.

— А как сюда попал? — не унималась Маша.

— Маша, — вмешалась Дарья. — Не допрашивай человека.

— Да ничего, — Максим улыбнулся. — Она права, странно получается. Наверное, просто хотел уехать из родного города. Попробовать что-то новое.

— А родители? — спросила Дарья.

Максим помолчал.

— Нет родителей. Воспитывали в детском доме, потом — в интернате. Потом работал.

Дарья почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Сирота. Как и она.

— Извини, — тихо сказала она. — Я не знала.

— Всё нормально, — Максим пожал плечами. — Я привык.

Маша, поняв, что залезла не в свою тарелку, поспешила сменить тему:

— А у Дарьи дед был классный! Она про него рассказывала. Старообрядец, мудрый, книги старые читал. Жалко, умер.

— Маша! — Дарья толкнула её.

— А что? Это же правда.

Максим посмотрел на Дарью с новым интересом. Их взгляды встретились. Дарья почувствовала, как щёки начинают гореть, и поспешно отвернулась.

— Ой, смотрите, — вдруг сказала Маша, кивая на вход. — А вот и наши сталкеры.

В дверях кафе стояли Илья и Колян. Илья смотрел на них с таким выражением, будто увидел предателей Родины. Колян, наоборот, сиял и размахивал своим детектором.

— О, вы здесь! — заорал Колян на весь зал. — А мы вас искали! Я там такие показатели снял у часовни! Такое!

Илья дёрнул его за рукав, но Колян не унимался.

— Там, похоже, под землёй что-то огромное! Глеб Борисович сказал, что надо ещё исследовать! А можно мы с вами? А?

Маша закатила глаза.

— Колян, мы отдыхаем. Это кафе, понимаешь? Тут едят, а не детекторами машут.

— А я быстро, — не сдавался Колян. — Только покажу!

Илья молчал. Он стоял, вцепившись в дверь, и смотрел на Дарью. Точнее, на Максима. Ещё точнее — на то, как Максим сидит напротив Дарьи и как они смотрят друг на друга.

— Илья, — позвала Дарья. — Ты чего стоишь? Садись.

— Я пойду, — буркнул он. — Колян, идём.

— Но я же только...

— Идём, я сказал!

Он развернулся и вышел. Колян растерянно посмотрел на дверь, потом на Машу, потом на свой детектор.

— Я... это... — пробормотал он. — Может, позже?

— Позже, — охотно согласилась Маша.

Колян вздохнул и поплёлся за Ильёй.

— Ох уж эти физики, — покачала головой Маша. — Вечно с прибабахом.

— А ты не физик, — заметил Максим.

— Я биолог. Мы нормальные.

Дарья рассмеялась, и напряжение немного спало.

Утро понедельника началось как обычно: будильник, холодный душ, очереди в столовой. Дарья с Машей взяли подносы и встали в конец длинной вереницы студентов. Впереди, как всегда, шумели наследники, обсуждая выходные.

— Ты видела, какие у неё волосы? — донёсся до них голос Кати. — Как пакля. И свитер этот... У моей бабушки в деревне такие же носят.

Подружки захихикали. Дарья сжала зубы.

— Не обращай внимания, — шепнула Маша. — Она просто дура.

— Я знаю, — ответила Дарья. — Но как же это надоело…

Они взяли еду и сели за свой обычный столик в углу. Но Катя не унималась. Она подошла к их столику с подносом и, делая вид, что ищет место, громко сказала:

— Ой, тут, кажется, свободно. Но я, пожалуй, сяду подальше. А то вдруг заражусь.

— Чем это? — не выдержала Маша.

— Ну как же, — Катя притворно удивилась. — Нищетой. Говорят, это заразно.

Дарья медленно подняла голову. Внутри закипала злость — та самая, от которой перстень начинал пульсировать. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но вдруг раздался спокойный голос:

— Разрешите тост?

Все обернулись. За соседним столиком стоял Максим. Он поднял стакан с соком и улыбнулся — широко, открыто, без тени злобы.

— Я предлагаю выпить, — сказал он, — за людей, которые умнее своих обидчиков. Потому что ум — это единственное, что нельзя отнять. И единственное, что делает человека по-настоящему богатым.

Он посмотрел прямо на Катю и добавил:

— В отличие от денег, которые могут закончиться. Или от папиного влияния, которое может не спасти, если папа вдруг ошибётся.

В столовой повисла тишина. Кто-то хихикнул. Катя побагровела так, что даже уши стали красными.

— Ты... ты... — задохнулась она.

— Я — Максим, — спокойно ответил он. — Студент с физфака. А вы, простите, кто?

Подружки Кати прыснули. Кто-то за соседним столиком зааплодировал. Катя метнула на Максима испепеляющий взгляд, развернулась и вылетела из столовой.

— Аплодисменты, — усмехнулся Максим и сел на место.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от перстня — другое. Благодарность. И ещё что-то, чему она не могла подобрать названия.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, — отмахнулся Максим. — Не люблю, когда сильных обижают. А ты сильная. Я вижу.

— С чего ты взял?

— По глазам, — просто ответил он.

Дарья отвернулась, чтобы скрыть смущение.

В этот момент из кухни вышел молодой парень с подносом, полным грязной посуды. Он был высокий, чуть нескладный, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой. Проходя мимо столика, где сидела Катя (уже пустого), он замер, глядя ей вслед.

— Опять она убежала, — вздохнул он.

— Ты про Катю? — удивилась Маша.

— Ага, — парень поставил поднос на соседний стол и присел на корточки, собирая упавшую вилку. — Красивая она, конечно. Но злая. А я почему-то на злых западаю.

— Ты кто вообще? — спросила Маша.

— Кирилл, — представился парень. — Работаю здесь, в столовой. На подносах. И учусь заочно, на психолога. Хочу понять, почему мне нравятся стервы.

Дарья рассмеялась. Кирилл был настолько простым и открытым, что вызывал симпатию с первого взгляда.

— Слушай, Кирилл, — сказала Маша, — а ты Катю давно знаешь?

— Да с первого курса наблюдаю, — вздохнул он. — Она сюда каждый день приходит. Кофе пьёт, подружкам мозги выносит. А я смотрю и думаю: вот бы она на меня посмотрела. Хотя бы раз.

— И что, не смотрит?

— Не-а, — Кирилл покачал головой. — Я для неё пустое место. Работяга, которого и за человека не считают.

— А ты не сдавайся, — посоветовала Маша. — Может, она просто не видит?

— Может, — улыбнулся Кирилл. — Ладно, пойду я. Работа.

Он подхватил поднос и ушёл на кухню.

— Вот это поворот, — присвистнула Маша. — Катя и психолог-неудачник. Романтика!

— Не каркай, — одёрнула её Дарья, но в глазах её плясали смешинки.

Максим смотрел на неё и улыбался. И в этой улыбке было что-то такое... настоящее, что Дарья вдруг подумала: а может, не все тайны страшны? Может, некоторые вещи стоит узнавать постепенно, не боясь, что они разрушат всё?

— О чём задумалась? — спросил Максим.

— О том, что ты прав, — ответила она. — Сильные должны держаться вместе.

— Тогда по рукам? — он протянул руку.

Дарья пожала её. Ладонь была тёплой и сухой.

— По рукам, — сказала она и внимательно посмотрела на Максима.

Маша за их спиной закатила глаза:

— Ох, сейчас начнётся...

Но в голосе её не было осуждения. Только лёгкая зависть и надежда, что когда-нибудь и у неё будет такой же взгляд.

Глава 13

— Ты с ума сошла! — Маша ворвалась в комнату как ураган. — Он тебя пригласил? Пригласил? А ты что ответила?

Дарья сидела на кровати, обхватив голову руками, и тихо стонала.

— Я сказала «да».

— Что?! — Маша подпрыгнула так, что едва не сбила настольную лампу. — Ты сказала «да»! Моя маленькая Дарья сказала «да» парню! Это исторический момент! Я должна это записать!

— Не смей, — Дарья метнула в неё подушкой. — Я вообще не знаю, зачем согласилась. Просто вырвалось.

— Вырвалось у неё, — передразнила Маша, ловко уворачиваясь. — Значит, подсознание хочет. А подсознание, как известно, умнее нас. Когда идёте?

— Сегодня вечером. К озеру.

— К озеру! — Маша закатила глаза. — Это же классика! Первое свидание у озера. Только букета не хватает и стихов под луной.

— Маша, замолчи, — взмолилась Дарья. — Я не знаю, о чём с ним говорить. Мы же почти не знакомы!

— Вот и познакомишься, — наставительно сказала Маша. — Погуляете, поговорите, посмотрите друг на друга. Всё как у людей.

— А вдруг он... ну... не знаю. Вдруг он не тот, за кого себя выдаёт?

Маша прищурилась.

— Ты опять про свои подозрения? Дарь, ну сколько можно. Нормальный парень, учится с тобой, заступился за тебя перед Катькой. Чего тебе ещё?

Дарья промолчала. Она не могла объяснить Маше то, что чувствовала сама: в Максиме было что-то неуловимо чужое. Не плохое — просто... другое. Как будто он смотрел на мир немного иначе, чем все остальные.

— Ладно, — вздохнула она. — Пойду. Но если что — ты будешь виновата.

— Я всегда виновата, — довольно кивнула Маша. — Идём выбирать тебе наряд.

— Наряд? — Дарья уставилась на неё. — У меня есть один свитер и вторые джинсы. Что тут выбирать?

Маша театрально вздохнула.

— С тобой каши не сваришь. Ладно, пойдём хоть косы расплетём. А то ходишь как монашка.

— Я и есть почти монашка, — буркнула Дарья, но встала и пошла за подругой.

Через час она стояла перед зеркалом в коридоре общежития и с ужасом рассматривала своё отражение. Маша распустила ей волосы, и теперь русые пряди падали на плечи мягкими волнами. Свитер был тот же, но Маша заставила её заправить его в джинсы и подпоясаться тонким ремешком.

— Ну как? — спросила Дарья с ужасом.

— Красавица, — довольно кивнула Маша. — Иди уже. Он ждёт.

Дарья выглянула в окно. Максим стоял у входа в общежитие, прислонившись к дереву, и смотрел куда-то вдаль. В руках у него действительно был букет — полевые цветы, какие-то ромашки, колокольчики.

— О боже, — простонала Дарья. — Цветы. Настоящие цветы.

— Иди, — Маша подтолкнула её к выходу. — Не томи парня.

Дарья вышла на крыльцо, чувствуя себя так, будто идёт на казнь. Максим увидел её, улыбнулся и шагнул навстречу.

— Привет, — сказал он, протягивая букет. — Это тебе.

— Спасибо, — Дарья взяла цветы и с удивлением поняла, что они пахнут не магазинной химией, а настоящим летом. Где он их нашёл в сентябре?

— Тут за лесом есть поляна, — объяснил Максим, будто прочитав её мысли. — Я утром ходил, нарвал.

— Утром? — удивилась Дарья. — Ты что, не спал?

— Не очень, — признался он. — Волновался.

Дарья не нашлась что ответить, и они пошли к озеру молча. Но молчание было не неловким, а каким-то... уютным, что ли.

За их спинами, в окне общежития, Маша довольно улыбалась и строчила сообщение Коляну: «Они пошли! Всё по плану!»

Колян ответил смайликом с красными щеками.

Тем временем в другом конце кампуса Арсений метался по своей роскошной комнате в люкс-корпусе.

— Как свидание? — переспросил он, глядя на одного из своих прихвостней. — Какое ещё свидание?

— Ну, этот новенький, Максим, — доложил прихвостень, старательно отводя глаза. — Он пригласил Дарью к озеру. Они только что ушли.

— К озеру?! — Арсений схватился за голову. — Он повёл её к озеру? Это же моё место! Я туда всех вожу!

— Ну, теперь он водит, — философски заметил прихвостень и тут же получил подушкой по голове.

— Молчи, — рявкнул Арсений. — Что делать? Что делать?

— Может, тоже пригласить? — робко предложил второй прихвостень.

— Куда? На то же озеро? Чтобы она сравнила? — Арсений заметался по комнате. — Нет, нужно что-то грандиозное. Что-то, от чего она не сможет отказаться. Какое там следующее событие?

— В субботу вечеринка в клубе, — напомнил первый.

— Вечеринка, — Арсений задумался. — Да, вечеринка! Я же уже пригласил её на вечеринку! Там будут все. Там будет музыка. Там буду я в самом лучшем виде. Она не устоит!

— Угу, — с сомнением протянул прихвостень.

— Что «угу»? — заорал Арсений. — Всё будет отлично. Идите, готовьте план.

Прихвостни вылетели из комнаты, переглядываясь и пряча улыбки.

Озеро оказалось совсем близко — минут двадцать пешком через лес. Дарья бывала здесь раньше, но только днём, с Машей. Вечером оно выглядело иначе: вода казалась тёмной и глубокой, в ней отражались первые звёзды, а лес вокруг шумел таинственно и призывно.

— Красиво, — сказала Дарья, останавливаясь на берегу.

— Очень, — согласился Максим, но смотрел он не на озеро.

Она почувствовала его взгляд и смутилась.

— Сядешь? — Максим указал на большой плоский камень у воды. — Я тут подстелил…

Дарья посмотрела — действительно, на камне лежал сложенный плащ.

— Ты замёрзнешь, — сказала она.

— Не замёрзну, — улыбнулся он. — Я привык.

Они сели рядом. Между ними было сантиметров двадцать — расстояние приличия. Но Дарья чувствовала тепло, исходящее от него, даже сквозь этот промежуток.

— Спасибо за сегодня, — сказала она. — В столовой. Ты не должен был...

— Должен, — перебил Максим. — Не люблю несправедливость.

— А ты часто с ней сталкивался?

Он помолчал, потом ответил:

— В интернате всякое бывало. Сирот не всегда любят.

Дарья почувствовала, как внутри сжалось сердце. Она знала это чувство — когда ты один против всех.

— У меня дед был, — тихо сказала она. — Он меня вырастил. А ты?

— Я сам себя вырастил, — усмехнулся Максим. — Ну, почти. Были воспитатели, хорошие. Но своего дома... не было.

— А вера? — спросила Дарья. — Ты сказал, что католик. Откуда, если в интернате?

Максим замялся, но ненадолго.

— Туда приходил священник. Из Польши, кажется. Он приходил, рассказывал. Мне нравилось. Тихо, спокойно, никакой суеты. И правила понятные.

— Какие правила?

— Ну, — Максим пожал плечами, — не убий, не укради, не пожелай жены ближнего. И ещё... для себя. Чистота. Целомудрие.

Дарья удивлённо посмотрела на него.

— Ты серьёзно?

— А что? — он смутился. — Это же нормально. До свадьбы — ни-ни. Так и в Библии написано.

— В нашей Библии тоже, — тихо сказала Дарья. — Дед всегда говорил: чистота — это не когда не трогал никого, а когда в сердце чисто.

— Тоже так думаю, — улыбнулся Максим.

Они помолчали. Где-то на том берегу ухнула сова, в лесу зашуршало — то ли зверь, то ли ветер.

— А ты соблюдаешь? — вдруг спросила Дарья.

— Что?

— Ну... это. Целомудрие.

Максим покраснел. Даже в сумерках было видно, как горят его щёки.

— Стараюсь, — сказал он хрипло. — Не всегда легко, но стараюсь. А ты?

— Дед учил, — Дарья отвернулась, глядя на воду. — Не пить, не сквернословить, не блудить. Я тоже стараюсь. Хотя здесь, в академии... иногда кажется, что я с другой планеты.

— Ты не с другой, — тихо сказал Максим. — Ты просто... настоящая.

Он снова посмотрел на неё. В темноте его глаза блестели.

— Дарья, — начал он, — я хочу тебе кое-что сказать...

— Не надо, — перебила она. — Не сейчас. Давай просто... посидим.

Он кивнул и замолчал.

Они сидели на берегу, глядя на зажигающиеся звёзды, и молчали. Но это молчание было красноречивее любых слов.

А в кампусе, перед главным корпусом, Эдик и Люся танцевали.

В прямом смысле слова.

— Я сказала — вальс! — кричала Люся, пытаясь удержать равновесие.

— А я говорю — танго! — возражал Эдик, кружа её так, что у неё сносило голову.

— Это не танго, это... это чёрт знает что!

— Это страсть! — объявил Эдик и, споткнувшись о бордюр, рухнул в кусты, увлекая Люcю за собой.

Из кустов донеслась возня, потом смех, потом голос Люси:

— Дурак ты, Эдик!

— Зато люблю тебя, дуру.

— И только это меня и останавливает от убийства.

— Вот видишь, как хорошо.

Студенты, проходившие мимо, улыбались и отводили глаза. Эдик и Люся были местной достопримечательностью, и их вечные скандалы-примирения уже никого не удивляли.

Из кустов показалась взлохмаченная голова Люси.

— Завтра отчислят, — констатировала она.

— Завтра, — согласно кивнул Эдик, выбираясь следом. — А сегодня — любовь.

Он чмокнул её в щёку, и они, обнявшись, побрели в сторону общежития.

А у озера Дарья и Максим всё ещё сидели в тишине, и звёзды отражались в воде, и ночь была тёплой и бесконечной.

Глава 14

День после свидания у озера тянулся невыносимо медленно. Дарья то и дело ловила себя на том, что улыбается без причины, а Маша ходила за ней хвостом и требовала подробностей.

— Ну расскажи! — канючила она. — Он целовал тебя? Говорил что-то? Признался?

— Ничего он не говорил, — отмахивалась Дарья. — Мы просто сидели и смотрели на звёзды.

— На звёзды! — Маша закатывала глаза. — Это же романтика! А ты говоришь — ничего.

— А что там могло быть?

— Ну не знаю... признания там, обещания, клятвы в вечной любви.

— Маша, мы знакомы две недели.

— И что? Бывает любовь с первого взгляда.

Дарья только вздыхала. Она сама не понимала, что происходит. С одной стороны, Максим был ей симпатичен — даже очень. С другой — внутри не отпускало странное чувство, что он что-то скрывает. Слишком внимательные взгляды, слишком осторожные слова, слишком правильные ответы.

— Кстати, — вдруг вспомнила Маша, — в субботу в клубе вечеринка. Говорят, Арсений организовал. Всех зовут.

— Я не пойду, — отрезала Дарья.

— Почему?

— Потому что Арсений. Потому что Катя. Потому что мне там делать нечего.

Маша вздохнула, но спорить не стала. Она уже знала: если Дарья что-то решила, переубедить её невозможно.

Но Арсений, видимо, не знал.

Он появился в дверях их комнаты в пятницу вечером, когда Дарья как раз собиралась ложиться спать. На нём был идеально выглаженный пиджак, в руках — огромный букет роз, а за спиной — двое прихвостней с коробками, из которых торчали воздушные шары.

— Дарья! — провозгласил он с порога. — Я приглашаю тебя на вечеринку! Завтра! В клубе! Будет музыка, танцы, шампанское! Ты должна быть там!

Дарья посмотрела на него, на розы, на шары, на прихвостней и медленно произнесла:

— Арсений, я уже говорила. Я не хочу.

— Но почему? — он шагнул в комнату, едва не сбив вешалку. — Я всё для тебя организовал! Ты будешь королевой вечера!

— Я не хочу быть королевой, — Дарья покачала головой. — Я хочу спать. У меня завтра лекция.

— Лекция подождёт! Это же вечеринка! Ты что, никогда не веселилась?

— Веселилась, — спокойно ответила Дарья. — Но не с тобой.

Арсений замер. Прихвостни за его спиной переглянулись.

— Ты серьёзно? — голос Арсения дрогнул. — Я ради тебя... я столько всего...

— Я не просила, — перебила Дарья. — Извини, Арсений, но нет.

Она закрыла дверь прямо перед его носом.

В коридоре повисла тишина. Потом раздался голос одного из прихвостней:

— Босс, шарики куда?

— Засунь себе в…! — в сердцах крикнул Арсений и умчался прочь, оставив прихвостней разбираться с розами и шарами.

Маша, всё это время сидевшая на кровати с открытым ртом, наконец выдохнула:

— Ты... ты его просто убила.

— Я его предупреждала, — пожала плечами Дарья. — Не понимает по-хорошему.

— Дарь, он же теперь такое устроит...

— Что он может устроить?

Маша задумалась.

— Не знаю. Но Арсений не из тех, кто сдаётся…

Илья тоже не сдавался и не спал уже вторую ночь.

После того, как увидел Дарью и Максима вместе, он не мог есть, не мог слушать лекции, не мог смотреть на Коляна, который вечно лез со своими дурацкими аномалиями. Хотелось провалиться сквозь землю или разбить что-нибудь вдребезги.

— Ты чего такой кислый? — спросил Колян, застав его в комнате. — У тебя поле какое-то... серое. Я чувствую.

— Отстань, — буркнул Илья.

— Ну как хочешь, — Колян пожал плечами. — Но если что, я рядом.

Илья хотел огрызнуться, но почему-то промолчал.

Он думал о том, что в субботу вечеринка. Что Арсений наверняка будет там. Интересно, будет ли там Дарья? А Максим?

Илья сжал кулаки так, что побелели костяшки.

«Ненавижу, — подумал он. — Ненавижу его. И её. И себя».

Но последнее было неправдой. Себя он любил. Точнее, жалел. Очень жалел.

А в другом конце кампуса, в люкс-корпусе, Катя сидела на подоконнике и смотрела в темноту. Подруги давно разбежались по своим комнатам, поняв, что сегодня от неё не дождёшься ни сплетен, ни злых шуток. Она была сама не своя уже несколько дней.

Всё началось с той девчонки. С Соболевой.

Катя видела, как Арсений смотрит на неё в столовой. Как провожает взглядом. Как дурацки улыбается, когда она проходит мимо. Раньше он так смотрел только на неё. Раньше она была единственной, кто имел право быть рядом.

А теперь...

Катя сжала край подоконника так, что побелели костяшки.

— Дура, — прошептала она вслух. — Какая же ты дура, если думала, что это навсегда.

Она не знала, кого имеет в виду — себя или его. Или ту, другую, которая даже не понимает, что отняла у неё самое дорогое.

Катя смотрела в темноту и думала, что завтра на вечеринке будет весело. Для всех, кроме неё. Она будет сидеть в углу и делать вид, что ей всё равно. А Арсений будет делать вид, что её не существует.

Или, что хуже, будет смотреть на эту... на Соболеву.

Катя вдруг почувствовала, как внутри закипает злость. Не та, привычная, показная, а настоящая, глухая, от которой хочется что-то сломать.

— Посмотрим, — прошептала она. — Посмотрим, кто кого.

Утро субботы началось с того, что по академии поползли слухи. Оказывается, Арсений организовал не просто вечеринку, а целый «ночной квест» для всего первого курса — с фонариками, картами и призами. Маршрут должен был пролегать через лес, мимо часовни, с финалом на поляне у старого дуба. А уже после квеста — вечеринка в клубе с диджеем и бесплатным шампанским.

— И что? — спросила Дарья, когда Маша принесла эту новость за завтраком.

— И то, — Маша многозначительно подняла палец. — Думаешь, это просто так? Он хочет тебя туда заманить. Сначала квест, потом вечеринка. Чтобы ты расслабилась, прониклась атмосферой...

— Я не пойду.

— Придётся, — вздохнула Маша. — Там весь наш курс. Если ты не пойдёшь, будет ещё хуже — скажут, что ты боишься, что ты не командный игрок, что ты...

— Ладно, — сдалась Дарья. — На квест, может быть, пойду. Но на вечеринку — нет.

— Посмотрим, — загадочно улыбнулась Маша.

Вечером, когда стемнело, первый курс собрался у входа в лес. У всех были фонарики, у некоторых термосы, у Коляна — детектор, который он тащил с гордым видом, несмотря на то, что уже все устали от его «аномалий».

— О, опять Тесла со своей хреновиной, — хмыкнул кто-то из толпы.

— Это не хреновина! — обиженно возразил Колян, но его уже никто не слушал.

Арсений стоял во главе колонны, раздавая карты и инструкции. Увидев Дарью, он расплылся в довольной улыбке.

— Так, — объявил он, — задание простое: пройти по маршруту, собрать пять меток и вернуться. Кто первый — тот получит приз.

— Какой приз? — спросил кто-то.

— Сюрприз, — загадочно ответил Арсений и покосился на Дарью.

— Ну всё, — шепнула Маша. — Это точно ловушка.

— Я знаю, — вздохнула Дарья. — Но деваться некуда.

Они двинулись в лес. Впереди шли самые активные, сзади — те, кому квест был до лампочки. Дарья с Машей плелись где-то посередине, стараясь держаться поближе к Глебу Борисовичу.

— Весело тут у вас, — заметил он, когда они поравнялись. — Прямо как в студенческие годы. Мы тоже такие квесты устраивали. Правда, без спонсоров.

— А что там было? — спросила Маша.

— Да всякое, — улыбнулся Глеб Борисович. — Однажды нашли старый бункер. Думали, клад. А там — консервы, ещё советские. Целый ящик. Две недели ели.

Дарья тоже заулыбалась, но вдруг заметила впереди знакомую фигуру. Максим. Он шёл чуть поодаль от основной группы, с фонариком в руке, и смотрел прямо на неё.

Сердце ёкнуло.

— О, — шепнула Маша, проследив за её взглядом. — А вот и наш герой. Смотри, какой задумчивый.

— Замолчи, — шикнула Дарья.

Максим подошёл ближе.

— Привет, — сказал он тихо. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Думал, ты не любишь такие мероприятия.

— Не люблю, — призналась Дарья. — Но пришлось.

— Из-за него? — Максим кивнул в сторону Арсения, который маячил впереди и то и дело оборачивался.

— Нет… Из-за всего сразу, — уклончиво ответила Дарья.

Они пошли рядом. Маша, почувствовав себя лишней, отстала и пристроилась к Коляну, который что-то увлечённо пытался рассказать про показания детектора, но его никто не слушал.

Чуть поодаль, стараясь держаться в тени, шёл Илья. Он не участвовал в квесте — ему было всё равно. Он просто хотел видеть. Видеть, как она будет смотреть на него. На Максима.

И она смотрела.

Илья видел это даже в темноте. Как она поворачивает голову, как улыбается, как касается его руки.

В груди жгло так, что хотелось заорать.

Он отвернулся и уставился на деревья. На глаза навернулись слёзы — от злости, от обиды, от бессилия.

«Я тебя ненавижу, — подумал он. — И тебя, — добавил мысленно, глядя на Максима. — И себя».

Где-то рядом мелькнула тень. Илья обернулся, но никого не увидел. Показалось, наверное.

В это же время Катя стояла у окна в люкс-корпусе и смотрела на лес, где мелькали огоньки фонариков. Она не пошла на квест. Сказала, что устала, что ей неинтересно, что все эти игры для детей. На самом деле просто не хотела видеть Арсения.

Но видеть его придётся. Вечеринка ещё впереди.

Катя вздохнула и отошла от окна. Нужно было решить, что надеть. Чтобы выглядеть так, будто ей всё равно. И чтобы он пожалел.

Она не знала, чего хочет больше — чтобы он заметил её или чтобы провалился сквозь землю.

У часовни Колян снова попытался привлечь внимание.

— Смотрите! — закричал он, когда детектор заверещал особенно громко. — Опять сигнал! Прямо здесь!

— Колян, да сколько можно! — раздражённо обернулся кто-то из студентов. — У тебя вечно то сигнал, то аномалия. Надоело уже!

— Это правда! — Колян чуть не плакал от обиды. — Глеб Борисович, ну скажите им!

Глеб Борисович подошёл, взял детектор, посмотрел на показания и нахмурился.

— Действительно, — сказал он тихо. — Сильный сигнал. Прямо из-под земли.

— Да бросьте, Глеб Борисович, — махнул рукой кто-то из студентов. — Колян со своим детектором уже всех достал. То там сигнал, то здесь. Наверное, просто прибор барахлит.

— Прибор не барахлит, — возразил Глеб Борисович, но его уже не слушали.

Все снова уткнулись в свои карты и метки. Колян стоял с детектором, растерянно оглядываясь. Его снова не услышали.

— Не расстраивайся, — тихо сказала Маша, подходя к нему. — Я тебе верю.

Колян посмотрел на неё с благодарностью. В темноте её глаза блестели, и он вдруг подумал, что даже если весь мир против него, а она рядом — уже не так страшно.

— Спасибо, — прошептал он.

— Идём, — она взяла его за руку. — Не отставай.

Колян пошёл за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Арсений тем временем уже махал руками, призывая всех двигаться дальше. Он явно терял контроль над ситуацией и пытался его вернуть.

— Так, дальше! — крикнул он. — Следующая метка у старого дуба! Кто первый — тот молодец!

Все зашевелились, засмеялись, снова двинулись вперёд. Происшествие с детектором забылось так же быстро, как и началось.

Дарья и Максим остались у часовни одни. Вернее, почти одни. В темноте кто-то мелькнул, но они не заметили.

— Пойдём? — спросил Максим.

— Подожди, — Дарья смотрела на часовню. — Здесь что-то есть. Я чувствую.

Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Но перстень на пальце пульсировал — сильно, горячо, будто подтверждая.

— Дарья, — тихо сказал Максим. — Я тоже чувствую. Но сейчас нам правда лучше уйти.

Она посмотрела на него. В его глазах было что-то странное — то ли тревога, то ли знание.

— Ты что-то знаешь? — спросила она прямо.

Максим помолчал, потом покачал головой:

— Не знаю. Но... давай не сейчас.

Они пошли к остальным. Впереди уже слышались голоса, смех, чей-то крик: «Я первый!»

А за спиной, в темноте, осталась часовня. И под ней — что-то, что ждало своего часа.

Глеб Борисович обернулся и посмотрел на часовню долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Коляна, который шёл за Машей, прижимая к груди детектор, и ускорил шаг, чтобы догнать его.

— Завтра зайдёшь ко мне, — тихо сказал он Коляну. — Разберём твои показания. И прибор заодно посмотрим.

Колян просиял.

— А им не говори, — Глеб Борисович кивнул в сторону остальных. — Пусть думают что хотят. У нас своя наука.

Колян счастливо закивал и прижал детектор к груди.

А в кустах, метрах в двадцати от них, стоял Илья. Он видел, как Дарья и Максим отошли от всех. Видел, как они разговаривали. Видел, как она смотрела на него.

Он не слышал слов. Но видел всё остальное.

Илья сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове стучала одна мысль: «Она выбрала его. Она выбрала его».

Впереди, у старого дуба, уже вовсю шло веселье. Кто-то нашёл последнюю метку, кто-то спорил, кто-то танцевал под музыку из телефона. Арсений метался между всеми, пытаясь руководить, но получалось у него плохо.

Дарья и Максим стояли чуть поодаль, глядя на эту суету. Они стояли в тишине и держались за руки.

Где-то в лесу ухнула сова, ветки зашуршали. Дарья вдруг поняла, что они совсем одни.

— Нам пора, — сказала она, но не двинулась с места.

— Дарья, — позвал Максим.

— Что?

Он шагнул ближе. Ещё ближе. Совсем близко.

— Я... можно?

Она не поняла, о чём он, но кивнула.

И тогда он поцеловал её.

Нежно, осторожно, будто боялся разбить. Дарья замерла, а потом ответила — сама не заметила, как.

Где-то в кустах что-то хрустнуло.

Они отпрянули друг от друга, тяжело дыша.

— Там кто-то есть, — прошептал Максим, вглядываясь в темноту.

Дарья посмотрела в ту сторону. Кусты шевелились — ветер, наверное. Или зверь. Или...

— Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — Правда, пора.

Они пошли к академии, держась за руки. А из кустов, не веря своим глазам, на них смотрел Илья.

Он пришёл сюда, чтобы... чтобы что? Поговорить? Объясниться? Увидеть, что она в безопасности?

А увидел это.

Он стоял в темноте, сжимая кулаки, и смотрел, как они уходят. Двое. Вместе.

— Илья, ты где? — раздался голос Коляна откуда-то издалека.

Илья вылез из кустов, отряхнулся и, не ответив, побрёл в сторону общежития.

На душе было мерзко. Пусто. Больно.

А где-то в глубине леса часовня мерцала тусклым светом, и перстень на руке Дарьи пульсировал в такт её сердцу.

Глава 15

Илья не помнил, как дошел до общежития. Ноги несли сами, а в голове крутилось одно и то же: они целовались. Они. Целовались. Дарья и этот... этот выскочка, который даже Попова не знает.

В комнате было темно. Колян уже спал, свернувшись калачиком на своей кровати и прижимая к груди детектор, будто плюшевого мишку. Илья сел на кровать, уставился в стену и просидел так, наверное, час.

Потом встал и пошел.

Он сам не знал, куда идет. Ноги принесли его к административному корпусу. На втором этаже в кабинете ректора горел свет. Илья поднялся по лестнице, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Ректор Ветров сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, на стене висела старая карта Сибири с пометками. Увидев Илью, он искренне удивился.

— Шелест? Ты чего в такое время?

Илья открыл рот и выпалил:

— Там под часовней что-то есть. Под землей. Колян со своим детектором уже несколько раз сигнал ловил. Сильный. Аномальный.

Ветров медленно отложил ручку.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно. И давно вы это обнаружили?

— Еще на первой неделе, — Илья говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что его остановят. — Колян думал, что прибор сломался, но Глеб Борисович подтвердил. Там что-то есть. Под землей. Под часовней.

— Глеб Борисович, значит, — Ветров задумчиво потер подбородок. — И что он говорит?

— Говорит, что это может быть что-то древнее. Какие-то аномалии. Я не очень понял, честно говоря. Но сигнал есть. И он усиливается.

Ветров встал, подошел к окну, посмотрел в темноту.

— Спасибо, Илья, — сказал он тихо. — Это важная информация. Очень важная.

Илья переступил с ноги на ногу, не зная, уходить или остаться.

— Можно спросить? — выдавил он.

— Спрашивай.

— Что там? Под землей?

Ветров обернулся. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из камня.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но очень хочу узнать. Есть теории, что под нами — остатки древней цивилизации. Той, что была задолго до нас. И если это правда...

Он замолчал, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше.

— Если это правда, — продолжил он, — то мы стоим на пороге величайшего открытия. Или величайшей катастрофы.

Илья сглотнул.

— А при чем тут... при чем тут Дарья? Соболева?

Ветров резко повернулся.

— А что Соболева?

— Ну... — Илья замялся. — У нее кольцо странное. Дедовское. И оно светится иногда. Я видел.

Ветров замер. На несколько секунд в кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном шуршат листья.

— Соболева, — тихо повторил он, будто пробуя фамилию на вкус. — Дарья Соболева... Откуда она?

— Из Озёрска, кажется. С Урала.

Ветров отвернулся к окну. Илья не видел его лица, но заметил, как напряглись плечи директора.

— Уже поздно, Илья, — сказал Ветров глухо. — Спасибо за информацию. Если что-то еще узнаешь — приходи.

— Вы знаете что-то про её семью? — не удержался Илья.

— Иди, — не оборачиваясь, ответил Ветров.

Илья вышел. Дверь за ним закрылась.

Ветров постоял у окна, глядя в темноту, потом медленно опустился в кресло и закрыл глаза.

— Наталья, — прошептал он одними губами. — Неужели это твоя дочь?

Перед глазами встал тот день. Холодный, серый, с мелким дождем. Закрытый город, пропуска, колючая проволока. Молодая женщина с горящими глазами, которая показывала им образцы. «Это меняет всё, Пётр Леонидович! Вы понимаете? Всё!»

А потом — авария. Официальная версия — нарушение техники безопасности. И он, молодой тогда ещё специалист, подписал бумаги. Закрыл дело. Промолчал.

Ветров открыл глаза и посмотрел на свои руки. Семнадцать лет прошло, а они до сих пор дрожали, когда он вспоминал тот день. Слова парня всё ещё звучали в голове: «У неё кольцо странное. Дедовское. И оно светится иногда». Соболева. Дарья Соболева. Дочь Натальи.

Пётр Леонидович медленно встал, подошёл к шкафу, достал с верхней полки старую, обитую потёртым бархатом шкатулку. Пальцы дрогнули, когда он нажал на замок.

Внутри лежали его семейные фотографии, но не только. На одной из них красивая женщина с умными, пронзительными глазами смотрела прямо в объектив. Наталья.

— Прости меня, Наталья, — прошептал Ветров в пустоту. — Я не смог тебя защитить. А теперь твоя дочь здесь, и я снова... я снова не знаю, что делать.

Ветров убрал шкатулку обратно, закрыл шкаф и долго стоял у окна.

— Что мне делать? — прошептал он. — Скажи, Наталья. Что мне делать?

Но ответа не было.

Илья только вышел из административного корпуса, как телефон завибрировал. Сообщение от Арсения — личное, не в общем чате:

«Ты ещё не спишь? Подойди к люкс-корпусу. Надо поговорить».

Илья усмехнулся. Арсений явно уже знал. Такие новости разлетаются быстрее света.

Он побрел к люкс-корпусу. Ноги еле слушались, голова гудела после разговора с Ветровым, но идти пришлось — Арсений таких вещей не прощал.

У входа, прислонившись к колонне, стоял Арсений. Один, без привычной свиты. В свете фонаря его лицо казалось бледным и злым.

— Ты видел? — спросил он без предисловий. — Они целовались. Моя Дарья целовалась с этим... с этим!

— Она не твоя, — устало сказал Илья.

Арсений дёрнулся, будто от пощёчины.

— Не важно! Она будет моей! А этому... этому выскочке... — он задохнулся от ярости. — Он пожалеет. Ты мне поможешь.

— Чем? — Илья даже не спрашивал — просто уточнял.

— Компромат. Ты же с ним учишься. Вы на одном факультете. Ты можешь узнать, кто он, откуда, чем дышит.

— Зачем тебе?

— Затем, — Арсений понизил голос, — что откуда-то он взялся. Из маленького городка, говорит. А сам? Ты слышал, как он говорит? Слишком правильно. Слишком гладко. Он что-то скрывает. И я хочу знать — что.

Илья задумался. Месть — это было то, что сейчас казалось единственным правильным. Дарья выбрала не его. Ладно. Но она выбрала этого... непонятного. Пусть хотя бы узнает правду.

— Я помогу, — сказал он тихо.

Арсений хлопнул его по плечу.

— Отлично. Держи меня в курсе. Если что-то нужно — доступ к документам, к охране, к чему угодно — я организую.

Илья кивнул и побрел в общежитие. В голове шумело, перед глазами стояла картинка — Дарья и Максим, их силуэты в темноте.

«Прости, Дарья, — подумал он. — Но так будет лучше».

Он не верил в это. Но очень хотел верить.

Арсений проводил его взглядом, потом вернулся в свою комнату. Бросился на кровать, уставился в потолок.

— Почему она его, а не меня? — прошептал он в пустоту. — Я же... я же для неё всё готов был сделать.

Он вспомнил, как она смотрела на Максима. Как улыбалась. Как касалась его руки.

В груди закипала такая злость, что хотелось биться головой о стену.

— Ненавижу, — прошептал Арсений. — Ненавижу его. И её.

Он полежал ещё немного, потом встал, подошёл к окну и посмотрел на тёмный лес за кампусом.

— Ничего, — сказал он тихо. — Я ещё поборюсь. Она будет моей.

Но в голосе не было уверенности. Только обида и боль.

Максим тем временем сидел на скамейке у озера и смотрел на воду. Ночь была тихой, звездной, и впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать, ничего скрывать.

Губы еще помнили ее поцелуй. Теплый, робкий, настоящий.

Он коснулся пальцами губ и улыбнулся в темноте. А потом вспомнил, кто он и зачем здесь, и улыбка погасла.

Телефон зажужжал. Звонок с номера, который он знал наизусть.

— Да, дон Пабло, — ответил он тихо.

— Мой мальчик, — раздался в трубке теплый, чуть хрипловатый голос. — Как ты? Я давно не слышал твоего голоса.

— Всё хорошо, — Максим помолчал. — Работаю.

— Работаешь, — эхом отозвался голос. — Я чувствую, ты сам не свой, сын мой. Что случилось?

Максим сжал трубку. Рассказать? Нет, нельзя. Дон Пабло поймет, но поймет по-своему. Прикажет ускориться, быть жёстче, забыть о чувствах.

— Ничего, — ответил он. — Всё нормально.

— Ты влюбился? — прямо спросил дон Пабло.

Максим промолчал. Слишком долго промолчал.

— Вот теперь я точно знаю, что да, — вздохнул тот. — Ох, мальчик мой, в какие игры ты играешь? Ты же знаешь, чем это может кончиться.

— Знаю, — тихо сказал Максим.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. Она... она не такая, как я думал. Она верит. По-настоящему. И я... я не могу.

Дон Пабло помолчал. Где-то на заднем плане слышался шум — наверное, Ватикан жил своей жизнью, даже ночью.

— Я не буду тебя торопить, — сказал он наконец. — Но помни: ты не просто агент. Ты мой сын. Не по крови, но по духу. И я не хочу, чтобы ты страдал.

— Спасибо, дон Пабло, — прошептал Максим.

— Будь осторожен, — ответил тот. — И знай: если что — я всегда рядом. Даже если ты ошибешься. Ты для меня важнее любой миссии.

Связь прервалась.

Максим убрал телефон и снова уставился на воду. Звезды отражались в ней, дрожали, расплывались.

— Что же мне делать, Дарья? — прошептал он.

Ответа не было. Только тишина и холодный ветер с озера.

Глава 16

Воскресное утро выдалось серым и тягучим, будто сама природа решила под стать настроению — ни солнца, ни ветра, только низкие облака и морось, которая то начиналась, то прекращалась, не в силах выбрать.

Дарья проснулась с улыбкой. Первое, что всплыло в памяти — поцелуй. Тёплый, робкий, настоящий. Она коснулась пальцами губ и снова улыбнулась.

— О, — раздалось с соседней кровати. — Кто-то тут влюблён по уши.

Маша сидела, поджав ноги, и смотрела на неё с хитрой улыбкой.

— Не начинай, — простонала Дарья, натягивая одеяло на голову.

— Поздно, — Маша подскочила и плюхнулась к ней на кровать. — Рассказывай! Всё! С подробностями!

— Нечего рассказывать, — Дарья высунула нос из-под одеяла. — Мы просто... ну...

— Поцеловались? — Маша аж подпрыгнула. — Я знала! Я всё знала! У вас там, у часовни, такая романтика была!

— Откуда ты... — Дарья села. — Ты что, следила?

— Не следила, а наблюдала, — поправила Маша. — Колян мне рассказал. Он, правда, не понял, что там произошло, но детектор зашкалило, так что он был слишком занят, чтобы подглядывать. А я из кустов всё видела.

— Маша! — Дарья запустила в неё подушкой.

— Ладно-ладно, — отбиваясь, засмеялась Маша. — Но ты мне потом всё расскажешь. А сейчас — завтракать. Я есть хочу.

Дарья вздохнула и полезла за свитером. Настроение было солнечным, несмотря на погоду.

Она ещё не знала, что день готовит совсем другое.

Илья не спал всю ночь.

Он лежал на кровати, глядя в потолок, и перед глазами снова и снова прокручивалась одна и та же картина: Дарья и Максим у часовни, их силуэты, их поцелуй. А потом — разговор с Арсением. Обещание помочь. Шпионить. Предать.

«Что я делаю?» — думал он. — «Зачем я согласился?»

С одной стороны, кипела обида. Дарья выбрала не его. Выбрала этого подозрительного типа, который появился из ниоткуда и смотрит на неё слишком внимательно. Который явно что-то скрывает.

С другой стороны — тошнота от самого себя. Шпионить за человеком, копать под него, искать грязь... Это же подло.

— Илья, — раздался сонный голос Коляна, — ты чего не спишь?

— Думаю.

— О чём?

— О жизни.

Колян пошевелился, устраиваясь поудобнее, и вдруг сказал:

— А знаешь, Дарья хорошая. Добрая. Она на меня не смотрит как на... ну, как на чудо-юдо. И с тобой нормально общается. Ты это... не злись на неё.

— Я не злюсь, — соврал Илья.

— Злишься, — вздохнул Колян. — Я по детектору вижу. У тебя эмоции фонят.

Илья хотел огрызнуться, но почему-то промолчал.

— Ладно, спи, — буркнул он и отвернулся к стене.

Но сон не шёл до самого утра.

В столовой было шумно и людно. Воскресный завтрак — дело неспешное, студенты не торопились, кто-то читал, кто-то просто болтал. Дарья с Машей взяли подносы и встали в очередь.

— Смотри, — шепнула Маша, кивая в сторону, — Катя сегодня какая-то странная.

Дарья посмотрела. Катя сидела за своим обычным столиком в компании подружек, но вид у неё был не королевский. Она казалась задумчивой, даже растерянной, и то и дело поглядывала на вход.

— Ждёт кого-то? — предположила Дарья.

— Арсения, наверное, — фыркнула Маша. — Они ж не разлей вода.

Они взяли еду и сели за свой столик. Дарья краем глаза следила за Катей. Та всё ещё смотрела на вход.

И вот он появился.

Арсений влетел в столовую как ураган. Весь его вид выражал крайнюю степень раздражения: наброшенный на плечи пиджак, взлохмаченные волосы, сжатые кулаки. Он прошагал к столику Кати и остановился.

— Ты чего такая кислая? — спросил он громко, не стесняясь окружающих.

— Я... — Катя подняла на него глаза. — Ждала тебя. Ты не зашёл вчера за мной.

— А, — отмахнулся Арсений. — Было не до тебя.

Катя побледнела.

— Не до меня? А до кого?

— До тех, кто важнее, — Арсений скрестил руки на груди. — Слушай, Кать, хватит строить из себя не пойми что. Мы просто друзья, понятно?

В столовой стало тихо. Даже повара перестали греметь посудой.

Катя смотрела на Арсения так, будто он ударил её по лицу.

— Просто... друзья? — переспросила она тихо.

— Ну да. Знаю, что мы с детства знакомы. Ну и что? Ты что, думала... — он замялся, но потом, видимо, решил сказать правду. — Кать, ты хорошая, но не моя. Извини.

Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.

Подружки Кати застыли с открытыми ртами. Кто-то хихикнул, кто-то отвернулся, делая вид, что ничего не слышал.

Катя сидела неподвижно. Краска медленно заливала её лицо — сначала щёки, потом шею, потом уши. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука.

Потом встала и вышла.

Не гордо, не с вызовом, как обычно. А как-то... сломленно.

— Ничего себе, — выдохнула Маша. — Это что сейчас было?

— Похоже, Арсений её отшил, — тихо сказала Дарья. — При всех.

— Жестоко, — покачала головой Маша. — Она же... она же всегда с ним была.

— Видимо, для него это ничего не значило, — вздохнула Дарья.

Ей вдруг стало жаль Катю.

Кирилл видел всё.

Он стоял с подносом, полным грязной посуды, и не мог отвести взгляда. Катя, его Катя, о которой он мечтал с первого курса, сидела с таким лицом, будто у неё отняли всё.

А потом она вышла.

Кирилл поставил поднос, вытер руки о фартук и, сам не зная зачем, двинулся за ней.

Он нашёл её на скамейке у входа в общежитие. Катя сидела, обхватив себя руками, и смотрела в землю. Плечи её вздрагивали.

— Катя? — позвал он тихо.

Она дёрнулась, подняла голову. Глаза были красными, но слёз уже не было. Только злость и боль.

— Ты кто? — спросила она.

— Кирилл, — он сел рядом, на безопасном расстоянии. — Я из столовой. Работаю там.

— Из столовой, — горько усмехнулась Катя. — И что тебе надо?

— Не знаю, — честно сказал Кирилл. — Увидел, как ты вышла, и... захотел помочь.

— Помочь? — Катя посмотрела на него с недоумением. — Ты? Мне? С чего бы?

— С того, — Кирилл пожал плечами, — что я на тебя давно смотрю. Ты красивая. И когда ты улыбаешься — вообще огонь. А сейчас ты не улыбаешься. И мне это не нравится.

Катя открыла рот и закрыла. Такого она не ожидала.

— Ты... с ума сошёл? — спросила она наконец. — Я Катя Верещагина. Моя семья... мой папа...

— А мне всё равно, кто у тебя папа, — перебил Кирилл. — Я на тебя смотрю, не на папу.

Катя замолчала. Смотрела на него и не знала, что думать. Странный. Нелепый. В дешёвой куртке, с руками, красными от воды. Но почему-то не хотелось, чтобы он уходил.

— Ты меня не знаешь, — сказала она тихо.

— Узнаю, — улыбнулся Кирилл. — Если позволишь.

Катя покачала головой, но в уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Дурак ты, — сказала она.

— Знаю, — согласился Кирилл. — Но зато честный.

Они ещё немного посидели молча. А потом Катя встала.

— Мне пора, — сказала она. — И тебе, наверное, тоже.

— Пойду, — кивнул Кирилл. — Но если что — я всегда здесь. В столовой. С утра до вечера.

Катя посмотрела на него долгим взглядом, развернулась и пошла в люкс-корпус.

Кирилл смотрел ей вслед и улыбался.

— Ничего, — сказал он себе. — Растопится твоё сердечко.

В столовой тем временем Илья сидел за столиком один и тупо ковырял вилкой в тарелке. Колян ушёл в общежитие с детектором, Маша с Дарьей обсуждали что-то своё, а он остался один.

Перед глазами всё ещё стояла Катя, которую унизили при всех. И почему-то это отозвалось в нём сильнее, чем собственная боль.

«Она такая же, как я, — подумал он вдруг. — Тоже любит не того. Тоже страдает. Только она это показывает, а я... я молчу».

Он вспомнил своё обещание Арсению. Найти компромат на Максима. Помочь уничтожить соперника.

И противно стало до тошноты.

— Ты чего такой хмурый? — Маша подсела к нему с подносом. — Дарья ушла в библиотеку, а я решила тебя проведать.

— Нормально всё, — буркнул Илья.

— Не ври, — Маша прищурилась. — Я биолог, я по лицам читаю. Ты мучаешься. Из-за Дарьи?

Илья промолчал.

— Эх, Илья, Илья, — вздохнула Маша. — Ты хороший парень. Правда. Но Дарья... она не твоя. И никогда не будет, если ты будешь ходить с кислой миной и злиться на весь мир.

— А что мне делать? — вырвалось у него. — Смотреть, как она с этим... с этим...

— Да, — просто сказала Маша. — Смотреть. Радоваться за неё. Если она счастлива — значит, так надо.

— Легко тебе говорить, — огрызнулся Илья.

— Не легко, — Маша вдруг стала серьёзной. — Я, может, тоже кое-кого люблю. Который на меня ноль внимания обращает. И что? Я же не бегу топиться. Живу дальше. Может, и мне когда-нибудь повезёт.

Илья посмотрел на неё удивлённо. Он никогда не думал о Маше как о ком-то, кто тоже может страдать.

— Ты о ком? — спросил он.

— Неважно, — Маша встала. — Пойду я. А ты думай. И помни: злиться — это не выход.

Она ушла, оставив Илью в ещё большем смятении.

Он сидел и смотрел в одну точку. Обещание Арсению не казалось уже хорошей идеей, но и отпустить обиду не получалось.

Вечером, когда Дарья и Маша вернулись в комнату, за окном раздался грохот, а потом радостный крик:

— Люся, ты гениальна! Мы всё-таки разбили этот чёртов умывальник!

— Это не я, это ты его локтем задел!

— Но кричала-то ты!

Дарья с Машей высунулись в окно. Внизу, у общежития, стояли Эдик и Люся и обнимались на фоне разбитого умывальника, который каким-то чудом оказался на улице.

— Вот же... — рассмеялась Маша. — Их же уже отчислить должны были! Как они тут оказались?

— Видимо, не отчислили, — улыбнулась Дарья. — Пронесло.

— Эдик! — крикнула Маша в окно. — Вас что, не выгнали?

Эдик поднял голову, помахал рукой и радостно сообщил:

— А мы декану сказали, что поженимся! Он смягчился! Даёт ещё месяц!

— Только месяц! — уточнила Люся. — Так что мы сейчас отмечаем, что успеем ещё погулять!

— С ума сойти, — покачала головой Маша, закрывая окно. — Они точно ненормальные.

— Зато вместе, — тихо сказала Дарья. — И счастливы.

Она посмотрела на свой перстень и задумалась.

— Давай спать, — сказала Маша. — Завтра тяжёлый день.

Дарья кивнула и легла.

За окном ещё долго слышались голоса Эдика и Люси, их смех и возня. А потом всё стихло.

Ночь вступила в свои права.

Глава 17

День после унижения Кати тянулся невыносимо долго. Дарья просидела в библиотеке до самого закрытия, пытаясь вникнуть в термодинамику, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же — к вечеру, к озеру, к поцелую.

И к Максиму.

Он не появлялся весь день. Ни на лекциях, ни в столовой. Дарья поймала себя на том, что то и дело оглядывается, ища его глазами, и от этого становилось неловко.

— Влюбилась, — констатировала Маша, когда они встретились в коридоре общежития. — По уши.

— Ничего я не влюбилась, — огрызнулась Дарья.

— Ага, — хмыкнула Маша. — И в столовой озиралась не поэтому. И учебник вверх ногами держала не поэтому.

Дарья посмотрела на книгу. Действительно, вверх ногами.

— Чёрт, — выдохнула она.

— Пойдём на крыльцо, — предложила Маша. — Воздухом подышим. А то у тебя скоро крыша поедет от этой любви.

По дороге к выходу они прошли мимо открытой двери преподавательской. Оттуда доносились голоса — и такие знакомые, что Маша невольно притормозила.

— ...я вам говорю, этот новый детектор Коляна — это не просто игрушка, — горячилась Софья Аркадьевна, размахивая руками. — Там такие показатели! Если бы у меня в лаборатории такая чувствительность была, я бы уже три новых элемента открыла!

— Софья Аркадьевна, у вас в лаборатории каждую неделю что-то взрывается, — спокойно ответила Светлана Валентиновна, не отрываясь от стопки студенческих работ. — Детектор тут ни при чём.

— Это научный поиск! — возмутилась химичка. — А вы, Светлана Валентиновна, вообще никогда ничему не радуетесь. Вон, говорят, студенты в лесу аномалию нашли, а вы сидите, формулы проверяете.

— Формулы, в отличие от аномалий, не врут, — парировала математичка, но в голосе её послышалась лёгкая улыбка. — И потом, если бы я каждому слуху верила, у меня бы времени на науку не осталось.

— Слухи слухами, а Колян вчера с Глебом Борисовичем до полуночи сидел, показания разбирал, — не унималась Софья Аркадьевна. — Я думаю, там что-то серьёзное.

— Дай-то Бог, — вздохнула Светлана Валентиновна. — Лишь бы не взорвали ничего.

Маша хихикнула и потащила Дарью дальше.

— Вечно они спорят, — шепнула она. — Но обеих послушать интересно!

— Зато у них наука живая, — улыбнулась Дарья. — Не то что у некоторых...

Она вспомнила скучнейшую лекцию по экономике, на которой была на прошлой неделе, и поёжилась.

— Ладно, пошли уже на крыльцо, — поторопила Маша. — А то скоро ночь, а ты ещё звёздами не налюбовалась.

Они вышли на крыльцо общежития. Ночь была тёплой, почти летней, хотя сентябрь уже перевалил за середину. Звёзды висели низко, крупные, яркие, будто их специально развесили для иллюминации.

Маша, посидев минут пять, вдруг встала:

— Я пойду. Колян обещал новые показания детектора показать.

— Колян? — удивилась Дарья. — Вы с ним...

— Ничего мы с ним, — отрезала Маша. — Он просто... ну, интересно. Про детектор. А я биолог, мне всё интересно.

— Ага, — улыбнулась Дарья. — Конечно.

Маша шутливо толкнула её и убежала в общагу.

Дарья осталась одна.

Сидела, смотрела на звёзды и думала. О деде, о матери, о перстне, который всё ещё грел палец. О Максиме. О том, что будет завтра.

И тут дверь снова скрипнула.

Он вышел на крыльцо — такой же уставший, но с улыбкой, от которой у Дарьи перехватило дыхание.

— Привет, — сказал Максим, садясь рядом. — А я тебя искал. Думал, ты в библиотеке.

— Уже нет, — Дарья улыбнулась. — А ты где пропадал?

— Да так, — уклончиво ответил он. — Дела.

Она не стала расспрашивать. Почему-то с ним не хотелось задавать лишних вопросов — просто быть рядом.

Они сидели молча. Где-то в лесу ухнула сова, в общежитии за стеной играла музыка. А здесь, на крыльце, было тихо и уютно.

— Дарья, — вдруг сказал Максим, и в голосе его было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.

— Да?

Он повернулся к ней. В темноте его глаза горели — не просто блестели, а горели, будто в них отражались все звёзды разом.

— Я... хотел сказать…

Она не поняла, о чём он, но кивнула. Сердце колотилось, предчувствуя то, что должно было случиться.

Он потянулся к ней и поцеловал.

Не так, как в прошлый раз — осторожно, робко, будто боялся разбить. Теперь в этом поцелуе было что-то другое. Глубокое, жаркое, почти отчаянное. Максим притянул её к себе так, будто боялся потерять, будто она могла исчезнуть в любую секунду. Его руки скользнули по её спине, запутались в волосах, прижимая ещё ближе.

Дарья ответила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь мир сузился до одного только ощущения — его губ, его рук, его дыхания. Она забыла, где они, кто они, что вообще существует этот мир с его проблемами и тайнами. Был только он. Только Максим. Только это безумное, сладкое, пьянящее чувство.

Она вцепилась в его плечи, боясь упасть, хотя сидела на скамейке. Или не боялась — потому что с ним не страшно было падать.

Минута. Две. Целая вечность, в которой не существовало ничего, кроме них двоих.

А когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Дарья увидела в его глазах то же, что чувствовала сама — отчаяние, нежность и что-то ещё, чему она не знала названия.

— Максим... — прошептала она, касаясь пальцами его губ.

Он закрыл глаза и прижался щекой к её ладони.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Так сильно, что мне страшно.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое же тёплое, как от перстня на пальце. Только в тысячу раз сильнее.

А потом Максим вдруг замер и отстранился.

— Нет, — прошептал он хрипло. — Нельзя.

— Почему? — Дарья смотрела на него растерянно.

Максим провёл рукой по лицу, пытаясь отдышаться.

— Я… не могу. До брака — грех. Для меня. Для нас.

Она замерла.

— Ты серьёзно?

— Вполне, — он отвернулся, глядя в темноту. — Я католик. Для меня это... это важно. Не просто чей-то запрет, а... часть меня. Понимаешь?

Дарья смотрела на него и чувствовала странную смесь удивления и... уважения. Дед учил её тому же. Чистота. Целомудрие. Не напоказ, а внутри.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Дед то же самое говорил. Что это не запрет, а... дар. Себя хранить.

Максим посмотрел на неё с благодарностью.

— Ты правда понимаешь?

— Правда, — кивнула Дарья. — Хотя ты меня удивил, конечно. Я думала, сейчас только в фильмах так бывает.

— В фильмах, — усмехнулся Максим. — А я не фильм. Я просто... стараюсь быть собой.

Они снова замолчали. Но теперь молчание было другим — спокойным, тёплым, без неловкости.

— Спасибо, — вдруг сказал Максим.

— За что?

— За то, что не смеёшься. За то, что понимаешь.

Дарья пожала плечами:

— Смеяться над верой — последнее дело. Дед говорил, что это как плевать в колодец. Рано или поздно напиться захочется.

Максим улыбнулся.

Они посидели ещё немного, а потом разошлись по комнатам. Дарья долго не могла уснуть — думала о нём, о его словах, о том, какой он странный и... настоящий.

А Максим сидел у окна и смотрел на звёзды.

— Прости, дон Пабло, — прошептал он. — Я не смогу её предать.

В тот же вечер, в райцентре под названием Советское, находящемся в пятидесяти километрах от академии, в гостиницу «Визит» заселился новый постоялец.

Мужчина лет тридцати пяти, с идеальным пробором, в дорогом костюме и с таким выражением лица, будто он только что наступил в лужу в новых ботинках. Он говорил по-русски с ощутимым акцентом, но с идеальной грамматикой, что производило странное впечатление.

— Мне нужен номер, — сказал он администраторше, женщине средних лет в халате и бигуди. — Самый лучший. С видом на... — он выглянул в окно, — на то, что у вас есть.

— А вид у нас, милок, на лес, — сообщила администраторша. — Или на стоянку. Выбирай.

— На лес, — обречённо вздохнул мужчина.

Оформив документы (паспорт на имя Джона Смита, гражданина Великобритании), он поднялся в номер, закрылся, открыл чемодан и достал ноутбук, спутниковый телефон и несколько приборов, назначения которых лучше было не знать.

Агент Смит был недоволен. Он слишком долго добирался сюда — сначала самолёт до Москвы, потом пересадка на Барнаул, потом этот убитый «уазик» до райцентра, который вёз его по разбитой дороге. Водитель всю дорогу рассказывал про свою тещу, про рыбалку, про медведей, которые выходят к трассе, про тупых американцев и про то, что «англичане вообще дураки, раз чай с молоком пьют». Смит вежливо кивал, хотя внутри всё кипело.

— В этой стране невозможно работать, — пробормотал он, настраивая аппаратуру. — Сплошной абсурд.

Телефон зажужжал. Сообщение от куратора: «В академии активизировался Арсений Кораблёв. Его отец — наш старый партнёр. Используй это».

Смит вздохнул и набрал номер, который дали с пометкой «особо важный».

— Арсений? — сказал он в трубку, когда на том конце ответили. — Меня зовут Смит. Джон Смит. Я друг вашего отца. Нам нужно встретиться.

Через час они сидели в придорожном кафе на трассе. Арсений примчался на своём джипе, нервный, злой, готовый к любым неожиданностям. Смит пил чай, закусывая горячими пирожками, и морщился — заварка была явно не того сорта.

— Что вам нужно? — спросил Арсений без предисловий.

— Мне? — Смит поднял бровь. — Мне ничего. А вот вам, кажется, нужна помощь.

— С чего вы взяли?

— С того, — Смит отставил чашку, — что я знаю всё про вашего конкурента. Про Максима Петрова.

Арсений напрягся.

— И что вы про него знаете?

— Достаточно, чтобы понять: он не тот, за кого себя выдаёт. — Смит помолчал, наслаждаясь эффектом. — Но доказательств у меня пока нет. А без доказательств... сами понимаете.

— Чего вы хотите?

— Чтобы вы помогли мне их собрать. — Смит достал из кейса небольшую коробочку и протянул Арсению. — Это жучок. Очень хороший, британский. Поставьте его в комнату Максима, или в его вещи, или... куда сможете. А я буду слушать.

Арсений взял коробочку, покрутил в руках.

— А если меня поймают?

— Не поймают, — улыбнулся Смит. — Вы же Арсений Кораблёв. У вас тут всё схвачено.

— Допустим, — Арсений спрятал коробочку в карман. — А дальше?

— А дальше, — Смит встал, — мы будем на связи. Я дам вам аппаратуру. Ваш друг, Илья, кажется, поможет с установкой. И тогда мы узнаем всё, что нужно.

— Откуда вы про Илью знаете?

Смит загадочно улыбнулся и направился к выходу. У двери обернулся:

— Кстати, чай у вас отвратительный. Но пирожки... пирожки божественные. Передайте повару.

И вышел.

Арсений смотрел ему вслед и чувствовал, что влип в какую-то очень странную историю. Но отступать было поздно.

В общежитии Илья не спал. Он сидел на кровати и смотрел в стену, когда в комнату влетел Арсений.

— Держи, — сказал он, протягивая коробочку. — Это жучок. Завтра поставишь в комнату Максима. Или в его рюкзак. Сделаешь?

Илья взял коробочку, взвесил на ладони.

— А если он заметит?

— Не заметит, — отмахнулся Арсений. — Это же спецтехника. Британская.

Илья смотрел на коробочку и чувствовал, как внутри всё переворачивается.

— Ладно, — сказал он наконец. — Сделаю.

Арсений хлопнул его по плечу и ушёл.

А Илья долго сидел в темноте, глядя на жучок, и думал о том, что сейчас стал не просто шпионом, а... предателем. И назад дороги нет.

— Прости, Дарья, — прошептал он. — Я не хотел. Но по-другому не умею.

За окном шумел лес, и где-то в глубине его ухал филин — то ли к несчастью, то ли просто так.

Глава 18

Утро понедельника началось с того, что Илья проснулся с тяжёлой головой и противным вкусом во рту. Он не пил, но чувствовал себя так, будто вчера перебрал. Коробочка с жучком, спрятанная в кармане, жгла даже сквозь ткань.

Колян уже возился за своим столом, паял что-то и напевал под нос какую-то дурацкую песенку.

— Ты чего не спишь? — хрипло спросил Илья.

— А я и не ложился, — радостно сообщил Колян. — У меня новый детектор! Представляешь, теперь можно...

— Представляю, — буркнул Илья и отвернулся к стене.

Колян, кажется, не обиделся. Он вообще редко обижался. Покрутился ещё немного, потом собрал свои причиндалы и выскользнул за дверь, бросив на прощание:

— Я к Глебу Борисовичу! Если что — я в лаборатории!

Илья подождал минуту, прислушиваясь к шагам в коридоре. Потом встал, сунул руку в карман, нащупал коробочку и вышел.

Коридор был пуст. Илья дошёл до комнаты Максима, оглянулся и приоткрыл дверь. Незаперто. Конечно, кто тут запирает? Студенческая общага, все гении, все свои.

В комнате было чисто и пусто. Одна кровать, аккуратно заправленная, стол, стул, шкаф. На столе — стопка книг, тетради, ноутбук. Илья замер, не зная, куда лучше спрятать жучок. В рюкзак? Слишком очевидно. Под кровать? Найдут.

Он выбрал столешницу. Прилепил крошечное устройство с внутренней стороны, туда, куда никто не додумается заглянуть. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

— Прости, — прошептал он и выскользнул за дверь.

Вернувшись в комнату, он рухнул на кровать и закрыл глаза. На душе было мерзко. Так мерзко, что хоть вой.

Через какое-то время в коридоре снова зашаркали шаги. Вернулся Колян.

— Илья, — позвал он. — Ты это... если что, я рядом. Детектор у меня хороший, он не только аномалии чует, но и настроение. У тебя сейчас красный уровень. Это плохо.

— Спасибо, Колян, — тихо сказал Илья. — Мне не до твоего детектора, но вс1 равно спасибо.

Колян улыбнулся и снова уткнулся в пайку.

В столовой в этот час было людно. Первый курс перемешался со вторым, третьим, и даже вечно сонные магистранты выползли на завтрак. Дарья с Машей взяли подносы и встали в очередь.

— Смотри, — шепнула Маша, кивая в угол. — Катя сегодня одна.

Дарья посмотрела. Катя сидела за своим обычным столиком, но подружек рядом не было. Только пустые стулья и остывающий кофе. Она смотрела в одну точку и, кажется, никого не замечала.

— Подруги испарились, — хмыкнула Маша. — Чуют, что королева больше не в фаворе.

— Ничего, — ответила Дарья, в её голосе не было злости. — Новые заведутся.

Они взяли еду и сели за свой столик. Дарья краем глаза следила за Катей. Та сидела неподвижно, крутила в руках салфетку и смотрела в окно.

— Можно?

Дарья обернулась. Рядом стоял Кирилл — в фартуке, с подносом в руках и смущённой улыбкой.

— Садись, — кивнула Маша. — Место есть.

Кирилл сел, но смотрел не на них. Он смотрел на Катю.

— Она опять одна, — сказал он тихо. — С самого утра. Подружки не подходят.

— Ты за ней следишь, что ли? — прищурилась Маша.

— Слежу, — честно признался Кирилл. — Издалека. Чтобы не спугнуть.

Дарья улыбнулась. Кирилл был настолько простым и открытым, что вызывал симпатию с первого взгляда.

— А ты к ней подойди, — посоветовала Маша. — Чего сидеть?

— Не могу, — вздохнул Кирилл. — Я для неё пустое место. Работяга. Она даже не замечает.

— Заметит, если перестанешь быть пустым местом, — философски заметила Дарья.

Кирилл задумался, потом подхватил поднос и решительно направился к столику Кати.

— Смелый, — прокомментировала Маша.

— Или глупый, — усмехнулась Дарья. — Но это почти одно и то же.

Они наблюдали, как Кирилл что-то говорит Кате, как та поднимает на него удивлённые глаза, как он садится напротив и ставит перед ней чашку кофе.

— Не прогоняет, — удивилась Маша.

— Пока нет, — согласилась Дарья.

В это время в другом конце столовой появился Колян. С новым детектором, конечно. Он нёс его перед собой, как священную реликвию, и сиял так, будто только что открыл закон всемирного тяготения.

Увидев Машу, он подлетел к ней и выпалил:

— Маша! Я для тебя кое-что сделал!

— Для меня? — удивилась она.

Колян покраснел, но не сбежал. Поставил на стол детектор — поменьше того, с которым обычно бегал, аккуратный, даже симпатичный, с мигающим зелёным огоньком.

— Это тебе, — выдохнул он. — Специально сделал. Уменьшенная версия. Чтоб в рюкзак помещалась. Ты же в лес ходишь, грибы собираешь, животных изучаешь. А там аномалии. И вообще, мало ли что. Вот... чтоб ты была в безопасности.

Маша смотрела на прибор. Лёгкий, удобный, явно сделанный с любовью.

— Колян... — сказала она растроганно. — Ты сам сделал?

— Ну да, — он переминался с ноги на ногу. — Схему упростил, батарейку поставил мощнее. Если что-то странное рядом — запищит. А если долго пищит — лучше оттуда уйти.

Маша взяла детектор в руки, покрутила, улыбнулась и вдруг чмокнула Коляна в щёку.

— Спасибо, Колян-Тесла.

Колян замер. Краска залила его щёки, уши, даже шею. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но выдавил только:

— Я... это... ну... всегда пожалуйста.

И замер столбом.

Маша засмеялась и потянула его за рукав:

— Садись, ешь давай. А то свалишься от голода.

Колян послушно сел, но всё ещё был красным, как рак. Он что-то рассказывал про свои исследования, про Глеба Борисовича, про новые показания, а Маша слушала и улыбалась. Ей правда было интересно.

Но краем глаза она следила за дверью.

Илья должен был скоро прийти.

Он появился через десять минут. Взял еду, сел в углу, один. Вид у него был убитый — плечи опущены, в тарелку не смотрит, только ковыряет вилкой картошку.

Маша смотрела на него и вдруг заметила то, чего раньше не видела. Какой он худой. Как темно у него под глазами. Как сжаты губы. И как он похож на человека, который несёт что-то тяжёлое и не может сбросить.

— Колян, я сейчас, — сказала она и встала.

Колян кивнул, уткнувшись в тарелку.

Маша подошла к Илье и села напротив.

— Ты чего такой хмурый?

Илья поднял голову, узнал её и снова уткнулся в тарелку.

— Нормально всё.

— Не ври, — Маша прищурилась. — Я биолог, я по лицам читаю. Ты мучаешься.

Илья молчал. Не потому что не хотел говорить — потому что не знал, с чего начать. Рассказать про жучок? Не мог. Соврать что-то? Не хотел.

Маша не настаивала. Просто сидела рядом. Смотрела, как он ковыряет картошку, и вдруг поймала себя на мысли, что этот взъерошенный, вечно взбудораженный физик ей почему-то симпатичен.

Раньше она просто жалела его. Жалела, как жалеют бездомных котят — издалека и без обязательств. А теперь... теперь хотелось сидеть рядом. Просто сидеть.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Не хочешь говорить — не надо. Но ты это... если что, я рядом.

Она отошла и почувствовала, что щёки горят. Почему — сама не понимала.

Илья смотрел ей вслед. И вдруг подумал, что впервые за последние дни ему стало чуть легче.

Вечером Дарья и Маша сидели в комнате. Маша молчала, что-то обдумывая, и это было так необычно, что Дарья не выдержала.

— Ты чего?

— Да так... — Маша мялась. — Думаю об Илье. Он какой-то странный сегодня. Сам не свой.

— Он из-за меня переживает, — вздохнула Дарья. — Влюбился, дурак.

— Знаю, — тихо сказала Маша. — Только... не знаю. Может, ему пора уже заметить, что рядом есть та, кто...

Она не договорила.

Дарья внимательно посмотрела на подругу.

— Маш, — медленно сказала она. — Только не говори мне, что ты...

— Ничего я не говорю, — отрезала Маша. — Просто... поздно уже. Спать давай.

Она выключила свет и отвернулась к стене.

Дарья лежала в темноте и улыбалась. Кажется, у Ильи есть шанс. Только он об этом пока не знает.

За окном шумел лес. В лаборатории Колян возился с детектором. В столовой Кирилл мыл посуду и думал о Кате. Илья сидел на кровати и мрачно думал, какой же он дурак.

В совсем другом регионе России, за тысячи километров от академии «Звезда Сибири», ведущая канала «РА: Разыскания Раисы» писала очередную жалобу в Ютуб на то, что её самый популярный ролик удалили, а потом и канал заблокировали. Сдаваться она не собиралась.

А в райцентре Советское агент Смит настраивал аппаратуру и ворчал, что русские опять всё перепутали и вместо бергамота положили в чай какую-то траву.

— Иван-чай, — прочитал он на этикетке. — Что за Иван? Почему он чай? Абсурд.

Он вздохнул и налил себе ещё чашку.

Глава 19

Неделя после ночного квеста пролетела как в тумане. Дарья ходила на лекции, сидела в библиотеке, встречалась с Максимом в столовой — но всё это было будто не с ней. Мысли возвращались к одному: тому поцелую на крыльце, его остановке, его словам.

И к вопросам, которые она боялась себе задавать.

Сегодня они встретились в коридоре физического корпуса. Максим ждал её у входа, как всегда с лёгкой улыбкой, как всегда с книгой в руках.

— Привет, — сказал он. — Идёшь на лекцию?

— Привет, — Дарья улыбнулась в ответ. — Иду. А ты?

— Тоже. Решил, что надо подтянуть физику, а то Глеб Борисович меня скоро съест.

Они пошли вместе. Разговор не клеился — оба чувствовали какую-то неловкость после того вечера. Дарья украдкой поглядывала на Максима. Он казался спокойным, но в глазах пряталась тревога.

— Слушай, — вдруг сказала она, чтобы нарушить молчание, — а ты вообще откуда такой умный взялся? Ну, кроме физики. Историю знаешь, языки...

Максим пожал плечами.

— Книжки читал. В библиотеке.

— А меня дед к чтению приучил,— улыбнулась Дарья. — Кстати, мой дед очень уважал Ломоносова, у него даже портрет висел на стене. Говорил, что Ломоносов — это символ русского гения. Из простых людей, а до чего дорос. И он любил еще его стихи цитировать, говорил, что он — великий поэт…

Максим кивнул, обрадовавшись, что знает эту тему.

— Да, конечно, Ломоносов — это «солнце русской поэзии». Я помню.

Дарья замерла.

— Что? — переспросила она тихо.

— Ну... Ломоносов. «Солнце русской поэзии». Разве не его так называют?

— Это Пушкин, — голос Дарьи дрогнул. — Пушкина называют солнцем русской поэзии. Ломоносова так никто никогда не называл.

Максим покраснел до ушей.

— Прости, я перепутал., наверное, болел, когда это в школе проходили...

— Да, конечно, — кивнула Дарья. — Бывает.

Она улыбнулась, чтобы он не заметил, как дрожат губы. Но внутри холодок разрастался, становясь всё больше и больше.

После лекции Дарья не пошла в столовую. Вместо этого она села на скамейку у корпуса и попыталась привести мысли в порядок.

Что-то было не так. Слишком много несоответствий. Книги по истории религий, которые он читает. Легкий акцент, который иногда проскальзывал в непривычных интонациях. И он — католик, хотя и сказал, что из русской глубинки.

А теперь Ломоносов.

Ломоносова и Пушкина не путают. Даже те, кто школу закончил плохо. Даже те, кто вообще не любил литературу. Это слишком разные вещи, слишком разные имена.

Она встала и пошла в сторону библиотеки. Не потому что надеялась его там увидеть — просто надо было куда-то идти, чем-то занять руки, чтобы не думать.

Но в коридоре, ведущем к библиотеке, она его увидела. Максим стоял у окна в пустом коридоре и говорил по телефону.

Он не видел её — стоял спиной. Дарья замерла за углом, прислушиваясь.

— ...да, всё под контролем, — донеслось до неё. — Нет, пока ничего нового. Я позвоню.

Он убрал телефон и быстро пошёл в другую сторону.

Дарья стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

«Всё под контролем». Кому он это говорил? И что значит «под контролем»?

Вечером они с Машей сидели в комнате. Дарья молчала, глядя в одну точку, и Маша это заметила.

— Ты чего? — спросила она. — Случилось что?

Дарья помолчала, потом сказала:

— Сегодня Максим перепутал Ломоносова и Пушкина.

— Ну, бывает, — пожала плечами Маша. — Я тоже иногда путаю.

— Он сказал, что Ломоносов — «солнце русской поэзии»..

— И что?

— А то, что Ломоносова и Пушкина не путают. Это как... ну, не знаю. Как перепутать Эйнштейна и Ньютона.

Маша задумалась.

— Действительно странно, — признала она. — Но мало ли. Может, у них в школе программа была слабая. Он же из детдома, из маленького города.

— Из Качканара, — уточнила Дарья.

— Из Качканара, — кивнула Маша и вдруг замерла. — Подожди. Качканар? Это там, где...

— Что?

— Ничего, — Маша уже доставала телефон. — Сейчас проверю.

Она быстро застучала по экрану, листая страницы, и через минуту подняла глаза. Лицо у неё было странное.

— Дарь... в Качканаре нет католических приходов. Вообще. Ближайший — в Екатеринбурге, за триста километров. Как католический священник мог ходить в тамошний интернат?

Дарья молчала. Внутри всё оборвалось.

— Может, он из Екатеринбурга приезжал? — неуверенно сказала Маша. — Раз в месяц, например...

— Может, — тихо ответила Дарья. — А может, он просто врёт.

Они смотрели друг на друга. Маша не знала, что сказать. Дарья не знала, что думать.

— Ты ему скажешь? — спросила Маша.

— Не знаю. Пока не знаю.

Днём, до этого разговора, случилось кое-что ещё. Маша не сразу рассказала об этом Дарье — всё не могла решить, стоит ли.

Она шла по коридору после обеда, когда её окликнули:

— Маша, постой.

Она обернулась. Арсений. Один, без привычной свиты. Выглядел он неважно — под глазами тени, волосы взлохмачены, будто не спал.

— Чего тебе? — настороженно спросила Маша.

Он подошёл ближе, оглянулся, понизил голос:

— Помочь мне хочешь?

— Смотря в чём.

Арсений достал из кармана конверт. Толстый, плотный.

— Здесь много. Просто рассказывай, что Дарья делает, с кем встречается, о чём говорит. Особенно про Максима. Все подробности.

Маша смотрела на конверт, потом на Арсения. Внутри всё перевернулось.

— Ты с ума сошёл? — спросила она тихо.

— Это хорошие деньги, — настаивал Арсений. — Ты же из простой семьи, стипендия маленькая. Подумай. Никто не узнает.

Маша молчала секунду. Потом сказала:

— Слушай, Арсений. У тебя, видимо, деньги вместо мозгов. Дарья — моя подруга. И даже если бы не была — таких предложений я не принимаю.

Она развернулась и пошла прочь, оставив его с конвертом в руках.

Но внутри всё дрожало. Не от страха — от гадливости.

Илья в это время сидел в комнате и смотрел на стену. Колян снова возился с детектором, что-то паял, напевал, но Илья его не слышал.

Перед глазами стояла Маша. Как она сидела с ним в столовой. Как смотрела. Как сказала: «Если что — я рядом».

Он вспомнил слова Коляна: «Она на тебя смотрит. Я по детектору вижу».

— Глупости, — прошептал он.

— Что? — переспросил Колян, отрываясь от пайки.

— Ничего.

Но мысль не уходила. Маша. Добрая, тёплая, настоящая. Не то что Дарья, которая смотрела сквозь него. Не то что все остальные, для которых он просто очередной гений из бедной семьи.

Она другая.

— К Маше бы сходил, — вдруг сказал Колян, будто прочитав его мысли. — Она добрая. Она с тобой разговаривает.

— Откуда ты знаешь? — встрепенулся Илья.

— Я по детектору вижу, — повторил Колян. — У неё поле тёплое, когда ты рядом. А у тебя — красное, но когда она подходит — становится спокойнее.

Илья хотел возразить, но почему-то не смог.

— Ладно, — буркнул он. — Займись своим детектором.

Колян пожал плечами и снова уткнулся в прибор. А Илья остался сидеть, глядя на стену, и думать о том, что, может быть, Колян не так уж и неправ.

Ночью Дарья лежала на кровати и смотрела в потолок. Маша уже спала, тихо посапывая. За окном шумел лес, где-то ухала сова.

Мысли не давали покоя. Максим… Максим, который врёт. Ломоносов, которого он путает с Пушкиным. Католический приход, которого нет в Качканаре. И эти слова в коридоре: «Всё под контролем».

Кто он на самом деле? Зачем он здесь? И почему она, зная всё это, до сих пор не может перестать о нём думать?

За стеной послышались шаги. Кто-то шёл по коридору, остановился у двери... и прошёл мимо.

Дарья закрыла глаза.

— Кто ты? — прошептала она в темноту. — И чего ты от меня хочешь?

Ответа не было. Только тихий шум леса за окном.

Глава 20

Дарья избегала Максима три дня.

Не специально, нет — просто каждый раз, когда она видела его в коридоре, внутри всё сжималось, и она сворачивала в другую сторону. Слишком много мыслей накопилось, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

Маша смотрела на её метания с сочувствием и лёгкой насмешкой.

— Ты как тот детектор Коляна, — сказала она в пятницу вечером. — То пищишь, то молчишь. Определись уже.

— С чем?

— С ним. С Максимом. Ты его любишь или боишься?

Дарья открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не знает. Любит — это когда сердце замирает от одного взгляда. Боится — когда внутри всё холодеет от мысли, что он может оказаться не тем, за кого себя выдаёт. А у неё было и то, и другое сразу.

— Вот то-то, — вздохнула Маша. — Иди уже, поговори. А то так и будешь до сессии бегать. Термодинамику учить, между прочим, легче, чем мужиков понимать.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулась Дарья.

— Я биолог. Я вообще про жизнь знаю.

Дарья хотела возразить, но в этот момент в дверь постучали. Тихо, но настойчиво.

Максим.

Он стоял на пороге, чуть бледнее обычного, с твёрдым, но каким-то потерянным взглядом. В руках он мял свою шапку — простую, вязаную, какие носят все, но Дарья почему-то засмотрелась на его пальцы. Длинные, тонкие, аристократические… У парня из уральской глубинки.

— Надо поговорить, — сказал он тихо. — Пойдём к озеру?

Дарья посмотрела на Машу. Та кивнула: иди, мол, чего тянуть.

Она надела куртку и вышла.

Они шли молча. Лес шумел, где-то стучал дятел, пахло хвоей и приближающейся осенью. Листья уже начали желтеть, кое-где под ногами шуршали первые опавшие. Дарья смотрела под ноги и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, но она старалась не подавать виду.

Максим тоже молчал. Шёл рядом, иногда поглядывал на неё, но ничего не говорил. Только когда вышли к озеру, остановился и повернулся к ней.

— Ты меня избегаешь, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Да, — не стала отпираться Дарья.

— Из-за того разговора? Про Ломоносова?

— Из-за всего.

Она подняла на него глаза. В сумерках его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Но глаза горели. В них было что-то такое, от чего у Дарьи снова ёкнуло сердце.

— Скажи мне одно, — сказала Дарья. — Ты католик. Я старообрядка. Мы из разных миров. Разных традиций. Почему ты остановился на мне?

Максим смотрел на неё долго. Очень долго. Так долго, что Дарья уже решила — не ответит. Потом шагнул ближе, взял её руку и осторожно коснулся перстня.

— Ты носишь его не как украшение, — сказал он тихо. — Ты носишь его как знак верности. Тому, что внутри тебя. Своей вере, своей памяти, своим обещаниям.

Дарья пристально посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — ответил он. — Я тоже ношу. Не на пальце — вот здесь.

Он прижал её ладонь к своей груди, туда, где под свитером угадывался тонкий крестик на цепочке.

— Это не просто символ, — продолжил он. — Это напоминание. Каждый день, каждую минуту — кто я и зачем. И когда я смотрю на тебя, я вижу то же самое. Человека, который не предаст. Не сломается. Не продастся.

У Дарьи защипало в глазах.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — кивнул Максим. — И поэтому я на тебе остановился. Потому что таких, как ты, — единицы. Потому что с тобой я могу быть собой. Даже если не могу всего рассказать.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не плакала давно, а тут вдруг прорвало. И остановиться не могла.

— Я боялась, — прошептала она сквозь слёзы. — Боялась тебе верить. Дед учил: доверяй поступкам, а не словам. А в тебе столько странного... столько того, что не сходится. Да ладно —Ломоносов. А этот разговор... «Всё под контролем»? Кто ты, Максим?

Он вздрогнул, когда услышал последние слова.

— Ты слышала?

— Случайно. Но слышала.

Максим закрыл глаза на секунду, потом снова посмотрел на неё.

— Я всё расскажу. Скоро. Обещаю.

— Когда?

— На Рождество. Это будет мой подарок тебе. Правда. Вся правда, какой бы она ни была.

Она посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь найти в его глазах хоть тень лжи. Не нашла. Только боль и надежду.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я подожду.

Максим обнял её, и она уткнулась лицом в его плечо. Так они стояли на берегу, пока ветер не стих и солнце не начало клониться к закату.

В этот момент в другой части леса Колян с детектором носился вокруг часовни как угорелый.

— Есть! — заорал он, когда прибор зашкалило так, что стрелка упёрлась в красную зону. — Есть сигнал! Самый мощный за всё время!

Он подпрыгивал на месте, не зная, что делать дальше, а потом рванул в сторону академии. Нужно было срочно найти Глеба Борисовича.

Препод нашёлся в лаборатории — возился с какими-то приборами и пил кофе.

— Глеб Борисович! — Колян влетел без стука, размахивая детектором. — Смотрите! Там! Под часовней! Сигнал! Огромный!

Глеб Борисович взял прибор, посмотрел на показания и присвистнул.

— Да, Колян... Там действительно что-то есть. И оно становится активнее.

— А что? — глаза Коляна горели.

— Не знаю, — честно ответил Глеб Борисович. — Но думаю, нам пора в этом разобраться.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро. А ты пока — молчи. Никому ни слова.

Колян кивнул, но было видно, что ему трудно держать такое в секрете. Он прямо разрывался от желания рассказать всем и каждому.

— Иди уже, — улыбнулся Глеб Борисович. — И прибор не сломай по дороге.

Колян вылетел из лаборатории счастливый.

Вечером того же дня Глеб Борисович постучался в кабинет Ветрова.

Ректор сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним лежала старая карта этих мест, испещрённая пометками.

— Пётр Леонидович, есть разговор.

— Садись, Глеб. Что случилось?

Глеб Борисович сел, положил на стол детектор Коляна.

— Вот. Посмотрите.

Ветров взял прибор, изучил показания. Лицо его становилось всё серьёзнее.

— Это около часовни?

— Да. И это не первый раз. Аномалии усиливаются. То, что под землёй, — оно просыпается.

Ветров встал, подошёл к окну. За стеклом темнел лес, вдали маячил силуэт часовни.

— Значит, не зря я здесь всё это строил, — тихо сказал он. — Не зря искал, ждал, тратил деньги. Годы работы, миллионы денег, сотни студентов, которые даже не подозревают, что их элитное образование — просто прикрытие.

Он обернулся к Глебу Борисовичу.

— Усиль наблюдение. Но пока ничего не предпринимай. Будем ждать.

— Чего ждать?

— Когда она проявит себя активнее. Дарья. Её перстень — ключ ко всему. Я это чувствую.

Глеб Борисович кивнул. Он и сам это чувствовал.

— А если она в опасности? — спросил он.

Ветров помолчал, глядя в темноту.

— Тогда будем действовать. Но пока — ждём. Пусть всё идёт своим чередом.

Агент Смит сидел в своём номере и с наслаждением пил чай. На этот раз без бергамота — он наконец признал, что иван-чай не так уж плох. Перед ним на столе была разложена аппаратура, ноутбук исправно гудел, а наушники лежали рядом.

Он уже третьи сутки слушал тишину. Жучок работал исправно, но Максим в своей комнате вёл себя на удивление скучно. Читал какие-то книги, иногда разговаривал по телефону — но так тихо, что ничего нельзя было разобрать. Пару раз Смит слышал, как он молится. На латыни. Это было единственное интересное за всё время.

Сегодня тоже ничего не происходило. Максим пришёл, походил по комнате, потом лёг на кровать.

— Ну что там? — спросил он сам себя. — Опять тишина?

В наушниках раздался вздох. Потом шорох. Потом снова тишина.

Смит снял наушники и потёр уши.

— Бесполезно, — пробормотал он. — Три дня, и ничего. Ни имён, ни дат, ни планов.

Он посмотрел на стол, где лежала недоеденная ватрушка, которую ему подсунула администраторша.

— Ватрушка, — вздохнул он. — Почему у них всё с творогом? В Лондоне такого не едят.

Он откусил кусочек и зажмурился от удовольствия.

— Но вкусно, чёрт возьми. Русский абсурд.

Смит доел ватрушку, выключил аппаратуру и лёг спать. Снилась ему почему-то балалайка и медведь, танцующий вприсядку. Он проснулся в холодном поту и долго смотрел в темноту.

— Я слишком долго здесь живу, — прошептал он.

А в наушниках, оставленных на столе, что-то тихо щёлкнуло. Жучок продолжал работать. И ждать.

Дарья вернулась в комнату, когда уже стемнело. Маша сидела на кровати, поджав ноги, и листала какой-то журнал по биологии.

— Ну как? — спросила она, откладывая журнал.

— Хорошо, — Дарья улыбнулась. Улыбка вышла счастливой, но уставшей. — Кажется, я начинаю ему верить.

— Ох, Дарь, — Маша покачала головой. — Если веришь — значит, так надо.

— Спасибо, — тихо сказала Дарья.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не даёшь мне сойти с ума.

Маша фыркнула:

— Не дам, конечно. Я ж биолог, мне без живых объектов никак. Ты мой основной объект исследования, между прочим.

Она помолчала, потом строго добавила:

— Только ты смотри. Без этих… идеологических шатаний!

— Я постараюсь, — улыбнулась Дарья.

Она легла на кровать и закрыла глаза. Перстень на пальце грел руку — ровно, спокойно, уютно.

А Дарья просто лежала и улыбалась в темноту. Потому что сегодня она поверила.

Почти.

Глава 21

Колян бежал по коридору, сжимая в руках детектор, который издавал тихий, удовлетворённый писк. Не тот истошный, каким он заходился у часовни, а спокойный, будто прибор был доволен жизнью и просто сообщал: «Я здесь, я работаю, всё хорошо».

Настроение у Коляна тоже было хорошим. Даже отличным. Глеб Борисович похвалил его и пообещал, что скоро они вместе пойдут к часовне и как следует всё измерят. С профессиональным оборудованием, с записью данных, с настоящим научным подходом!

— Никому ни слова, — вспоминал он наставление Глеба Борисовича. — Пока не разберёмся.

Колян и не собирался никому говорить. Ну, почти никому. Маше можно. Маше — всегда можно. Маша единственная, кто верила в его детекторы с самого начала, никогда не смеялась, не говорила, что это ерунда. Маша — настоящий друг.

Он завернул за угол и чуть не столкнулся с запоздалым студентом, который тащил стопку книг.

— Извините! — пискнул Колян и побежал дальше, даже не заметив, как книги чуть не полетели на пол.

Библиотека была его любимым местом после лаборатории. Там можно было сидеть часами и читать что-нибудь про аномальные зоны или про Теслу. А ещё там часто бывала Маша.

Колян притормозил у входа, перевёл дыхание и поправил очки. Детектор согласно пискнул.

Он толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

В библиотеке было тихо, как всегда. Горели настольные лампы, за столами сидели несколько студентов, уткнувшись в книги. Колян огляделся и сразу нашёл Машу — она сидела за дальнем столом у окна.

Рядом с ней сидел Илья.

Колян замер. Они сидели близко. Очень близко. Не так, как сидят просто друзья или одногруппники. Илья что-то говорил, наклонившись к Маше, а она слушала и смеялась. Тихо, искренне, прикрывая рот ладошкой, чтобы не мешать другим.

Колян смотрел на них и не мог пошевелиться. Детектор в его руке вдруг издал жалобный, тягучий звук, будто тоже почувствовал неладное.

Илья что-то сказал, Маша кивнула, поправила выбившуюся из хвоста прядь. Илья вдруг потянулся к ней и осторожно, почти не касаясь, убрал эту прядь за ухо. Просто, буднично, будто так и надо. Маша не отдёрнулась. Она только улыбнулась и продолжила что-то писать в тетради.

Колян стоял и смотрел. Детектор тихонько пищал.

Потом он развернулся и вышел.

Он шёл по коридору и не видел ничего вокруг. Перед глазами стояла картинка: рука Ильи, касающаяся Машиных волос. Её улыбка. То, как они сидели близко-близко. Детектор в руках пищал тоскливо и надрывно, будто оплакивал чью-то несбывшуюся любовь.

Колян не знал, что Маша его не заметила. Не знал, что Илья поправил ей прядь механически, потому что она мешала и ему самому, и ей — всё время падала на глаза, и Маша дёргала головой, пытаясь её убрать. Не знал, что Маша смеялась не над шуткой Ильи, а над тем, как Колян вчера вечером, рассказывая про детектор, изобразил бегущих по проводам электронов — с лапками, ушками и хвостиками. Она вспомнила это и не смогла сдержаться.

Он ничего этого не знал. Он просто шёл по коридору, и детектор пищал, пищал, пищал...

В это же время в другой части кампуса Арсений Кораблёв сидел в своей роскошной комнате в люкс-корпусе и смотрел в одну точку.

Перед ним на столе стояла наполовину пустая бутылка виски и стакан. Прихвостни, которые обычно толклись здесь круглосуточно, куда-то исчезли. Он сам их прогнал.

— Пошли вон, — сказал он час назад, и они послушно испарились.

Арсений взял стакан, покрутил в руках, поставил обратно. Пить не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

Он думал о Кате. О том, как она смотрела на него последнее время — не с обожанием, как раньше, а с какой-то странной, отстранённой грустью. О том, что она больше не пишет, не звонит, не забегает «просто так». О том, что вчера в столовой он видел её с этим... с этим работягой из столовой. Они сидели и о чём-то разговаривали, и Катя улыбалась. Не той дежурной улыбкой, которую она дарила всем, а настоящей.

Арсений сжал стакан так, что побелели костяшки.

И о Дарье он тоже думал. О том, как она смотрит на этого Максима. Как тянется к нему, как доверяет. О том, что для неё он, Арсений, просто пустое место.

От нечего делать он решил прогуляться, накинул куртку и вышел.

Прихвостни, маячившие в коридоре, оживились:

— Арсений, ты куда? Может, в клуб? Или...

— Отвалите, — бросил он, даже не обернувшись.

Он шёл через парк, не разбирая дороги. Листья шуршали под ногами, где-то кричали студенты, играющие в футбол, но он ничего не слышал. Он просто шёл, пока не оказался в лесу.

Здесь было тихо. Только ветер шумел в кронах да птицы перекликались. Арсений сел на поваленное дерево и уставился в одну точку.

Катя. Дарья. Две девушки, которые были для него важны. Одну он потерял по глупости, другую не получил. И что осталось? Деньги, связи, папино имя. А внутри — пустота.

Он сидел так долго. Солнце опускалось всё ниже, тени становились длиннее, лес наполнялся сумерками.

— Дурак, — сказал он себе наконец. — Какой же ты дурак.

Встал и побрёл обратно. В академии зажглись огни, студенты спешили в общежития, где-то играла музыка. Жизнь продолжалась.

Арсений шёл через парк и вдруг остановился. На скамейке сидела Катя. Одна. Смотрела на закат.

Он хотел подойти, но что-то остановило. Она выглядела такой спокойной, такой умиротворённой, что не хотелось разрушать это.

Арсений развернулся и пошёл в обход.

На улице было тепло. Октябрь в этом году выдался на удивление щедрым — солнце ещё пригревало, лес стоял золотисто-багряный, и студенты до последнего не хотели верить, что скоро зима.

Дарья и Максим шли по главной аллее кампуса, усыпанной жёлтыми листьями. Они шуршали под ногами, кружились в воздухе, падали на плечи. Максим держал её за руку — просто так, без повода. Рука у него была тёплая, сухая, надёжная.

— Смотри, как красиво, — сказала Дарья, глядя на клён, усыпанный золотом.

— Красиво, — согласился Максим, но смотрел он не на клён.

Она чувствовала его взгляд. И чувствовала то, что висело между ними уже несколько дней — невысказанное, тяжёлое, как туча, которая вот-вот прольётся дождём.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О тебе, — просто ответил он.

— Не ври. Я же вижу — ты всё время о чём-то молчишь. Смотришь на меня и молчишь. Иногда мне кажется, что ты вообще не здесь, не со мной.

Максим вздохнул, остановился, повернулся к ней.

— Дарья, я...

— Нет, — перебила она. — Не сейчас. Просто... просто побудь рядом. Хорошо?

Он кивнул. Что ещё оставалось?

Они пошли дальше. Листья падали, кружились, устилали дорожки золотым ковром. Где-то кричали студенты, кто-то играл в волейбол на площадке, но здесь, в дальней части парка, было тихо и спокойно.

— Куда ты поедешь после академии? — спросила Дарья, чтобы нарушить тишину.

— Не знаю, — честно ответил Максим и вдруг понял, что говорит правду. Раньше он знал. Была миссия, был приказ, был план. А теперь... теперь он не знал. И это не пугало, а почему-то радовало. Впервые за долгое время он думал о будущем не как об очередном задании, а как о жизни. Просто жизни.

— А я, наверное, вернусь в Озёрск, — сказала Дарья. — Дедов дом там. И их с мамой могилы. Нельзя бросать. Надо порядок навести, может, даже переехать туда после всего.

— Я с тобой.

Она посмотрела на него удивлённо.

— Ты? Со мной? А как же твои... дела? — она запнулась. — Ну, всё то, о чём ты молчишь?

— Дела подождут, — твёрдо сказал Максим. — Или не подождут. Но я выбираю тебя.

Дарья хотела спросить, что это за дела, но снова не решилась. Слишком тепло было на душе. Не хотелось портить.

— Пойдём в кафе? — предложила она. — Замёрзла.

— Пойдём.

Они развернулись и пошли к главному корпусу.

В кафе «Элита» было тепло, уютно и пахло свежей выпечкой. Дарья с Максимом взяли по чашке чая и сели у окна. За стеклом золотились клёны, и это было завораживающе красиво.

— Знаешь, — сказала Дарья, отогревая руки о чашку, — у нас в Озёрске тоже красиво осенью. Только там всё проще. Лес, поля, старые дома. А здесь — как в кино. Как будто не настоящая жизнь, а декорация.

— Ты скучаешь по дому? — спросил Максим.

— Скучаю, сильно скучаю. — Она улыбнулась. — Глупо, да?

— Нет. Не глупо. У каждого есть место, куда хочется вернуться.

— А у тебя?

Максим задумался.

— Нет, — сказал он тихо. — У меня такого места нет.

Дарья сжала его руку.

— Теперь есть, — сказала она. — Ты со мной.

Он посмотрел на неё долгим взглядом и вдруг понял, что она права. Что впервые в жизни у него есть кто-то, к кому хочется возвращаться.

Они сидели молча, глядя на золотую листву, и молчали. И это молчание было уютным, тёплым, совсем не тем тягостным, которое было между ними последние дни.

В другом конце зала, за столиком у стены, сидела Катя.

Она была одна. Впервые в жизни — одна в этом кафе, где ещё недавно все заискивающе улыбались, где подружки ловили каждое её слово, где даже официанты бежали быстрее, стоило ей поднять руку.

Подружки куда-то исчезли и даже не звонили.

Катя смотрела в окно, крутила в руках чашку с остывшим кофе и ни о чём не думала. Вернее, думала, но мысли были такие тяжёлые, что лучше бы их не было.

Арсений, который смотрит на неё как на пустое место. Дарья, которая появилась из ниоткуда и всё испортила. Собственная жизнь, которая оказалась пустой и ненужной. Даже посидеть в кафе вечером не с кем.

— Можно?

Она подняла голову. Рядом стоял Кирилл с чашкой в руках. Смущённый и какой-то... настоящий. Не как те, кто вьётся вокруг ради папиных денег. Просто человек.

— Ты же работаешь, — сказала Катя без интереса.

— Обеденный перерыв, — улыбнулся он. — Тридцать минут.

И сел напротив, даже не дожидаясь приглашения.

Катя хотела сказать что-то резкое, но почему-то промолчала. Кирилл взял чашку чая, отхлебнул и зажмурился от удовольствия.

— Хороший чай, — сказал он. — Не то что в столовой. Там из пакетиков, а здесь заварной.

— Ты пришёл, чтобы попить чай? — усмехнулась Катя.

— Не только. — Он посмотрел на неё внимательно, без тени той заискивающей угодливости, к которой она привыкла. — Ты грустная. Красивая девушка не должна грустить.

Катя фыркнула, но в уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Ты псих.

— Знаю, — легко согласился Кирилл. — Меня так все называют. Но я не псих, я просто... другой.

— Другой, — повторила Катя. — Это плохо?

— Это по-разному. Для кого-то плохо, для кого-то хорошо. — Он отхлебнул чай. — А ты какая?

Катя задумалась. Вопрос был простой, но ответа на него у неё не было. Раньше она знала, кто она — Катя Верещагина, дочь медиамагната, королева кампуса. А теперь? Королеву свергли, титул отобрали, подданные разбежались. Кто она без всего этого?

— Не знаю, — сказала она честно. — Раньше думала, что знаю. А теперь...

— Теперь?

— Теперь ничего не понимаю.

Кирилл кивнул, будто это был самый нормальный ответ в мире.

— Это нормально. Я тоже долго ничего не понимал. А потом перестал париться и просто начал жить.

— Просто жить? — Катя посмотрела на него с интересом. — Это как?

— Ну... — он задумался, подбирая слова. — Работать, есть, спать, радоваться мелочам. Листья там, например. Красиво же?

Катя посмотрела в окно. Золотые листья кружились в воздухе, падали на землю, устилали газоны. Красиво. Очень красиво. Она вдруг поняла, что не замечала этого много лет. Просто не обращала внимания.

— Красиво, — согласилась она.

Они сидели молча. Кирилл не пытался заговорить, не лез с вопросами, не строил из себя кого-то важного. Просто сидел и пил чай. И от этого было почему-то спокойно.

— Мне пора, — сказал он, вставая. — Тридцать минут кончились.

— Уже? — удивилась Катя.

— Угу. — Он улыбнулся. — Работа такая. Но если захочешь поговорить — я всегда в столовой. С утра до вечера. Или просто посидеть молча. Тоже можно.

Он ушёл, а Катя осталась сидеть, глядя в окно. На душе было странно — не то чтобы хорошо, но уже не так мерзко, как утром. Теплее, что ли.

Она посмотрела на столик, где сидели Дарья и Максим. Они о чем-то тихо говорили, держась за руки. Катя вдруг поймала себя на мысли, что не злится. Только грустно немного.

— Странно, — прошептала она. — Очень странно.

К вечеру похолодало. Солнце село, и сразу стало ясно, что осень всё-таки скоро кончится. Дарья и Максим разошлись по общежитиям, пообещав встретиться завтра. Катя ушла к себе, так и не дождавшись подруг. Арсений вернулся из леса, когда уже стемнело, и молча лёг на кровать, глядя в потолок.

А Колян сидел в комнате и смотрел на детектор, который больше не пищал.

— Ты чего такой кислый? — спросил Илья, вернувшийся из библиотеки.

— Ничего, — буркнул Колян.

— А детектор чего молчит?

— Устал, наверное.

Илья хотел спросить ещё что-то, но передумал. Лёг на кровать и уставился в потолок. У него тоже было о чём подумать. О Маше, о её улыбке, о том, как она смотрела на него сегодня в библиотеке. Или ему показалось?

Он посмотрел на Коляна, который сидел с поникшим видом, и вдруг почувствовал что-то вроде укола совести. Колян ведь тоже на неё смотрит. И смотрит уже давно.

— Колян, — позвал Илья.

— А?

— Ты это... не бери в голову. Всё наладится.

Колян посмотрел на него удивлённо.

— С чего ты взял, что у меня что-то не так?

— Да видно же. Ты на неё смотришь. На Машу.

Колян покраснел до корней волос.

— Ничего я не смотрю. И вообще, она... она хорошая. Я просто... — Он замолчал, не зная, что сказать.

— Я знаю, — тихо сказал Илья. — Она хорошая. И ты хороший. Просто... ну, не знаю. Всё как-то сложно.

Колян хотел возразить, но не нашёл слов. Только вздохнул и снова уткнулся в детектор.

Глава 22

Учёба шла своим чередом. Первый месяц позади, и студенты потихоньку втягивались в ритм: лекции, семинары, лабораторные, бесконечные конспекты. Кто-то уже начал паниковать перед первой сессией, кто-то, наоборот, расслабился и пустился во все тяжкие. Но большинство просто плыло по течению, стараясь не утонуть в потоке информации.

У Дарьи всё было хорошо. Физика давалась легко, математика — тоже, даже химия, которую она недолюбливала, перестала казаться китайской грамотой. Софья Аркадьевна, вечно растрёпанная и восторженная, на каждой лабораторной устраивала настоящее шоу: что-то взрывалось, дымилось, меняло цвет, и она носилась по аудитории с криками: «Вы только посмотрите! Это же чудо!» Студенты её обожали, хоть и побаивались, что однажды лаборатория взлетит на воздух вместе с ними.

— Соболева, — сказала она как-то после занятия, — у вас твёрдая рука. Я смотрю, вы ничего не боитесь. Это хорошо. Химия любит смелых.

Дарья улыбнулась и подумала, что смелость тут ни при чём. Просто дед учил её не паниковать по пустякам. А что может случиться на лабораторной? Максимум, пробирка лопнет.

Светлана Валентиновна, напротив, была само спокойствие. Математичка с идеально прямой спиной и железобетонной логикой, она не признавала никаких чудес — только формулы, теоремы и строгие доказательства. На её парах царила идеальная тишина, и даже самые отпетые мажоры боялись лишний раз кашлянуть. При этом объясняла она так ясно, что сложнейшие вещи начинали казаться простыми и очевидными.

— Соболева, — сказала она как-то после лекции, — у вас неплохое математическое мышление. Если физика надоест — приходите после академии ко мне в аспирантуру. В науке, правда, платят мало, зато мозги не закисают.

— Спасибо, — ответила Дарья, — я подумаю.

Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя на своём месте. Учёба, новые друзья, Максим... Всё складывалось хорошо. Почти хорошо.

У Максима дела тоже налаживались. Глеб Борисович, поначалу смотревший на него с лёгким подозрением, теперь всё чаще кивал одобрительно.

— Петров, прогресс есть, — сказал он на днях, проверив лабораторную. — Ещё пара месяцев — и догоните Соболеву. Если будете стараться.

— Буду, — пообещал Максим.

Он действительно старался. И не только из-за миссии. Физика начала ему нравиться. В ней была какая-то стройность, логика, которой так не хватало в его прежней жизни. А ещё Глеб Борисович оказался отличным преподавателем — строгим, но справедливым, с чувством юмора и каким-то особым чутьём на тех, кто действительно хочет понять.

Илья тоже не отставал. Он вообще был одним из лучших на курсе, и Глеб Борисович это ценил. Правда, в последнее время Илья часто отвлекался на лекциях — смотрел не на доску, а куда-то в сторону, где обычно сидела Маша.

Маша, кстати, на физику теперь ходила исправно. Даже когда Дарья не могла пойти, она всё равно приходила, садилась на своё любимое место и старательно конспектировала. Правда, смотрела она теперь не на преподавателя, а на Илью. Глеб Борисович, кажется, ничего не замечал — ну, сидит биолог, и пусть сидит. А может, замечал, но деликатно молчал.

Колян был в своей стихии. Детектор работал исправно, показания записывались, Глеб Борисович обещал скоро начать серьёзное исследование. Колян летал в облаках от счастья. Только когда он видел Машу и Илью вместе, облака становились серыми.

Но он держался. Колян вообще умел держаться.

Вечером, вернувшись в комнату, Максим сел на кровать и посмотрел на телефон. Он знал, что сейчас будет звонок. Дон Пабло звонил каждую неделю, и с каждым разом разговоры становились всё тяжелее.

Телефон зажужжал.

— Да, дон Пабло, — ответил Максим.

— Мой мальчик, — голос Дельгадо звучал мягко, но в нём чувствовалась тревога. — Как проходит неделя?

— Нормально, — ровно ответил Максим. — Учёба, наблюдение. Всё по плану.

— По плану, — повторил Дельгадо. — Знаешь, сынок, я тут на днях перечитывал «Духовные упражнения» святого Игнатия. Давно не брал в руки, а зря. Там есть одно место... о различении духов. О том, как понять, откуда приходит беспокойство — от Бога или от врага рода человеческого.

Максим молчал, чувствуя, куда клонит духовник.

— Я вспомнил свою молодость, — продолжил Дельгадо. — Когда меня в первый раз послали на миссию, я тоже метался. Думал, всё делаю не так. Боялся ошибиться. А потом понял: если выбор сделан с любовью, он не может быть ошибочным.

— Дон Пабло, я...

— Дай договорить, сынок. — Дельгадо вздохнул. — Я слышу твой голос. В нём нет прежней уверенности. Ты мечешься. И я хочу, чтобы ты знал: это нормально. Даже святые сомневались. Но когда сомнения разъедают душу, нужно остановиться и спросить себя: что я делаю и зачем?

— Я не знаю, — сказал он тихо. — Раньше я знал. А теперь...

— А теперь рядом с тобой девушка, которая заставила тебя усомниться, — мягко сказал Дельгадо. — Я прав?

Максим молчал. Отрицать было бессмысленно.

— Я не буду тебя отговаривать, сынок. — В голосе Дельгадо послышалась улыбка. — Я сам был молод. И я знаю, что такое настоящие чувства. Но я прошу тебя об одном: не теряй себя. Кем бы ты ни стал, кем бы ты ни выбрал быть — оставайся честным перед Богом и перед собой.

— Я стараюсь, — прошептал Максим.

— Знаю. — Дельгадо помолчал. — Знаешь, я сейчас вспомнил, как впервые приехал в Россию. Молодой, глупый, полный идеалов. Думал, что всех спасу, всех обращу, всё изменю. А вместо этого сам изменился. Россия — она такая. Она не даёт оставаться прежним.

— Вы жалеете?

— Ни секунды. — Дельгадо усмехнулся. — Потому что именно здесь я понял, что вера — не в том, чтобы обращать других, а в том, чтобы самому оставаться человеком. Ты это запомни, сынок.

— Запомню, — пообещал Максим.

— Будь осторожен, — ответил Дельгадо. — И если будет совсем тяжело — помолись. Игнатий не зря написал свои упражнения. Они помогают.

Максим сжал телефон. Он давно обнаружил жучок и знал, что его подслушивают. И решил этим воспользоваться.

— Дон Пабло, теперь самое важное. Насчет моей миссии.

Максим сделал паузу, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше, и добавил чуть тише: — Ветров. Ректор академии. Он хранит шкатулку в своём кабинете. Основное событие, судя по цикличности аномалий, произойдёт не раньше седьмого января.

— Седьмого января? — переспросил Дельгадо, и в его голосе послышалось удивление. Максим мысленно поблагодарил дона Пабло за то, что тот умеет держать удар и подыгрывать.

— Да. Ватикан может не торопиться с отправкой группы захвата. — Максим говорил чётко, будто читал доклад. — Я пока внедряюсь глубже. Нужно время. Конец связи.

Он нажал отбой и убрал телефон. Теперь оставалось только ждать.

В гостинице «Визит» агент Смит сидел в наушниках и довольно ухмылялся. Разговор был записан кристально чисто.

— Ветров, — пробормотал он, делая пометки в блокноте. — Шкатулка. Седьмое января — дата X. Ватикан готовит группу.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на недоеденную ватрушку.

— Вывод, — продолжил он, записывая аккуратным почерком, — у нас есть время до русского Рождества. Цель — перехватить артефакт у Ветрова до подхода ватиканских «коллег».

Он откусил ватрушку и зажмурился от удовольствия. — Русский абсурд ужасен, но ватрушки... бесподобны. Надо будет взять рецепт.

Смит доел, выключил аппаратуру и лёг спать. Снилась ему карта Сибири с жирным крестиком в районе академии. А потом — студенты с балалайками и медведь, танцующий вприсядку. Он проснулся в холодном поту и долго смотрел в темноту.

— Я слишком долго здесь живу, — прошептал он. — Надо поскорее заканчивать эту миссию.

За окном шумел лес, где-то лаяли собаки, пахло осенью и уходящим теплом. Россия жила своей жизнью, совершенно не заботясь о том, как сложно агенту Её Величества.

Через несколько дней ректора Ветрова ждал неприятный сюрприз. Он подошёл к своему кабинету и замер: дверь была приоткрыта, замок повреждён.

— Однако, — выдохнул он.

Внутри, к счастью, всё было на месте. Шкаф был заперт, шкатулка, стоявшая на полке, даже не сдвинулась. Но сам факт...

Ветров вызвал охрану, написал заявление, весь день ходил мрачнее тучи. Студенты шушукались, преподаватели пожимали плечами. Глеб Борисович только вздохнул:

— Странные дела творятся в нашей академии. Сначала аномалии, теперь взломщики.

— Думаете, связано? — спросила Светлана Валентиновна, проходя мимо.

— Не знаю, — честно ответил Глеб Борисович. — Но чувствую — это только начало.

В столовой только и разговоров было, что о взломе. Кто-то предполагал, что это студенты, кто-то — что конкуренты, кто-то — что просто хулиганы.

Максим, проходя мимо, делал самое невинное лицо. Дарья ничего не замечала — она была слишком занята разговором с Машей.

— Представляешь, — говорила Маша, — у Ветрова кабинет взломали! Прямо среди бела дня!

— Слышала, — кивнула Дарья. — Странно. У него же там ничего ценного нет, насколько я знаю.

— А вдруг есть? — Маша понизила голос. — Говорят, у него какая-то старая шкатулка. Может, там бриллианты?

— Или секретные документы, — усмехнулась Дарья. — Ты слишком много детективов читаешь.

— А ты слишком мало, — парировала Маша.

Они рассмеялись. Илья, сидевший за соседним столиком, посмотрел на Машу и улыбнулся. Она перехватила его взгляд и вдруг покраснела.

— Пойдём, — сказала она Дарье, вставая. — На лекцию опоздаем.

— У нас через час, — удивилась Дарья.

— Ну... подготовиться надо.

Дарья проследила за её взглядом и понимающе улыбнулась.

— Ага, подготовиться, — сказала она. — Конечно.

— Замолчи, — шикнула Маша и потащила её к выходу.

Вечером Максим сидел в комнате и смотрел в потолок. День прошёл хорошо. Всё шло по плану.

Он достал телефон, набрал сообщение Дельгадо: «Всё в порядке. Не волнуйтесь».

Ответ пришёл через минуту: «Я всегда волнуюсь за тебя, сынок».

Максим улыбнулся и выключил телефон.

За окном шумел лес, пахло осенью и уходящим теплом. Где-то в гостинице агент Смит доедал очередную ватрушку и мечтал о лондонском чае с бергамотом. Где-то в своей комнате Колян смотрел на детектор и думал о Маше. Где-то Илья переписывался с ней в мессенджере, глупо улыбаясь в темноту.

А под землёй, под старой часовней, что-то пульсировало. Ждало. Готовилось…

Глава 23

Воскресное утро началось для Маши с того, что Дарья накрыла её подушкой.

— Вставай, именинница! — закричала она, прыгая на кровати. — Тебе уже девятнадцать! Совсем взрослая!

Маша высунула нос из-под одеяла и простонала:

— Дай поспать... Я вчера конспект до двух ночи писала...

— Никаких «поспать»! — Дарья стащила с неё одеяло. — У нас планы!

— Какие планы? — Маша села на кровати, щурясь от яркого света.

— Сюрприз! — загадочно улыбнулась Дарья. — Одевайся и дуй в столовую. А через час — в комнату. Никуда не уходи.

Маша хотела возразить, но Дарья уже выскочила за дверь, оставив её в полном недоумении.

— Странно, — пробормотала Маша, потягиваясь. — Ну ладно.

Она оделась, сходила в столовую, съела свой обычный завтрак — овсянку с ягодами и чай — и ровно через час вернулась в комнату.

Дверь была закрыта. Из-за неё доносился какой-то шум, возня и приглушённые голоса. Отчётливо слышался Колян: «Нет, не так! Левее вешай!», потом голос Максима: «А по-моему, так ровно», и Дарьино шипение: «Тише вы, сейчас придёт!»

Маша улыбнулась. Ей вдруг стало тепло и радостно от того, что там, за дверью, для неё стараются.

— Эй! — крикнула она. — Что там происходит?

Тишина. Потом возня, шёпот, и наконец Дарьин голос:

— Заходи!

Маша толкнула дверь и ахнула.

Комната преобразилась. На стене висела гирлянда из разноцветных флажков, на столе стоял небольшой тортик с одной свечкой, а по углам были развешаны воздушные шарики. Посреди всего этого великолепия стояли Дарья, Максим и Колян, все с одинаково виновато-счастливыми лицами.

— С днём рождения! — заорали они хором.

Маша прижала руки к груди.

— Ребята... вы что... это для меня?

— А для кого же ещё? — усмехнулась Дарья. — Давай, задувай свечку! Только желание загадай.

Маша подошла к столу, зажмурилась на секунду и задула свечу. Все захлопали. Колян свистел, Максим аплодировал, Дарья чуть не плакала от умиления.

— А теперь подарки! — объявила Дарья и протянула ей свёрток. — Это от меня и Максима.

Маша развернула — внутри оказался тёплый пушистый шарф. Ручной вязки, мягкий, цвета осенней листвы, с длинной бахромой на концах.

— Сама вязала? — ахнула Маша.

— Целый месяц, — призналась Дарья. — По вечерам, в библиотеке. Хотела к зиме успеть. А Максим мне нитки купил.

— Там был очень сложный выбор, — вставил Максим с серьёзным лицом. — Светло-зелёный слишком весенний, тёмно-зелёный слишком мрачный. А этот — в самый раз.

Маша обняла Дарью так крепко, что та пискнула.

— Спасибо! Я его не сниму никогда!

— Снимешь, когда спать ляжешь, — усмехнулся Максим. — И в душ пойдёшь. Но в остальное время — пожалуйста.

Маша засмеялась, намотала шарф на шею прямо поверх халата и повернулась к Коляну. Тот стоял красный как рак и мял в руках какую-то коробку, переминаясь с ноги на ногу.

— Колян, а ты? — мягко спросила Маша.

— Я... это... — выдавил он. — Тоже подарок. Не знаю, понравится ли... Может, ерунда...

— Показывай давай, — подбодрила Дарья. — Не томи.

Колян протянул коробку. Руки у него дрожали. Маша осторожно открыла и замерла.

Внутри лежал детектор. Маленький, аккуратный, совсем не похожий на тот громоздкий прибор, с которым Колян обычно бегал по лесу. Он был изящным, даже красивым — с мигающим зелёным огоньком и удобным ремешком, чтобы носить на запястье. Корпус серебристый, кнопки мягко подсвечивались, а на экране можно было видеть показания.

— Колян... — выдохнула Маша. — Ты что... сам сделал?

— Ну да, — пробормотал он, глядя в пол. — Уменьшенная версия. Чувствительность чуть ниже основной модели, зато компактный. Можно на руку надеть или в карман положить. Ты же в лес ходишь, грибы собираешь... мало ли что. Если аномалия рядом — запищит. А если долго пищит — лучше оттуда уйти. Я там ещё компас встроил, чтобы не заблудиться. И фонарик — на всякий случай.

Маша смотрела на детектор, потом на Коляна, потом снова на детектор. На глазах у неё выступили слёзы.

— Колян... это самый лучший подарок в моей жизни.

Она подошла к нему и чмокнула в щёку. Крепко, от души.

Колян замер. Краска залила его лицо, шею, даже уши. Казалось, он сейчас просто взорвётся от счастья и смущения одновременно. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но выдавил только:

— Я... это... всегда пожалуйста, — выдавил он.

Маша улыбнулась, надела детектор на запястье и покрутила рукой. Зелёный огонёк весело мигал, компас показывал север, а маленький динамик тихо пискнул, проверяя работу.

— Красота! Теперь я как ты, Колян-Тесла. Тоже учёный-исследователь.

— Ты и так учёный, — буркнул Колян. — Биолог. Это серьёзно.

— А теперь ещё и детекторщик.

Все засмеялись. Дарья принялась разрезать тортик, Максим разливал по чашкам чай. Было тепло, уютно и по-настоящему хорошо. Гирлянда мигала, шарики тихо шуршали под потолком, за окном светило бледное октябрьское солнце.

Колян стоял в углу, пил чай и украдкой смотрел на Машу. Она сидела на кровати, крутила в руках детектор, улыбалась. И улыбка у неё была счастливая, искренняя, тёплая.

Но смотрела она не на Коляна.

Она смотрела на дверь.

Колян это видел. И понимал. Он вообще многое понимал — может, потому что детектор научил его замечать то, что другие пропускают. Или просто потому что сердце подсказывало.

Дарья тоже видела. Она переглянулась с Максимом и чуть заметно вздохнула. Максим только плечами пожал — мол, не наше дело, сами разберутся.

— Маш, — сказала Дарья осторожно, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Ты кого-то ждёшь?

— Нет! — слишком быстро ответила Маша. — То есть... ну, просто...

Она не договорила. В коридоре послышались шаги, потом робкий стук в дверь.

Маша вскочила так резко, что едва не опрокинула чашку с недопитым чаем. Детектор на запястье жалобно пискнул.

— Войдите! — крикнула она, и голос её дрогнул.

Дверь открылась. На пороге стоял Илья.

Он был взлохмаченный, запыхавшийся, явно бежал через весь кампус. Куртка нараспашку, волосы торчат во все стороны, на щеке — грязное пятно. В руках он держал огромный букет алых роз — таких ярких, что они, казалось, светились сами по себе.

— Простите, — выдохнул он. — Я опоздал. Пока в райцентр съездил... и я... в общем, пришлось ждать. А потом ещё Колян говорил, что сюрприз в одиннадцать, а я подумал — в двенадцать, и...

Он замолчал, глядя на Машу. Маша смотрела на него.

В комнате повисла тишина. Дарья замерла с чайником в руках. Максим аккуратно поставил чашку на стол. Колян сжал свою кружку так, что побелели пальцы.

— Это тебе, — сказал Илья, протягивая букет. — С днём рождения. Поздравляю.

Маша взяла розы. Глаза её сияли. Она улыбнулась — и это была совсем не та улыбка, которой она только что одаривала Коляна. Это было что-то другое. Более тёплое. Более... настоящее. Такая улыбка бывает, когда человек видит то, что действительно хотел увидеть.

— Спасибо, Илья, — сказала она тихо. — Они прекрасны.

Илья покраснел, но не так, как Колян — застенчиво и ярко, а по-другому, смущённо и довольно одновременно. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

— Я... это... с днём рождения, — повторил он. — Здоровья тебе, счастья, учёбы хорошей… И всё такое.

— Садись чай пить, — прервала его Дарья, спасая ситуацию. — А то так и будете стоять как неродные.

Илья сел. Маша поставила розы в вазу (которую Дарья предусмотрительно припасла) и села рядом с ним. Очень близко. Колян это видел. Колян всё видел.

Он допил чай, поставил кружку на стол и встал.

— Мне пора, — сказал он. — К Глебу Борисовичу. Мы договорились показания сверить.

— Колян, посиди ещё, — попросила Маша. — Тортик остался.

— Не могу. Правда, надо. — Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но он старался. — Ещё раз с днём рождения. Радуйся. Будь счастлива.

И вышел, прикрыв за собой дверь.

В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Детектор на его поясе тихо пискнул — то ли от аномалии, то ли просто так.

— Ничего, — прошептал Колян сам себе. — Всё нормально. Я же говорил — буду дружить. Вот и дружу. Друг — это хорошо.

Он постоял ещё минуту, потом выдохнул и пошёл в сторону лаборатории. Шаг был твёрдым, спина прямой. Только детектор всё пищал — тоскливо, жалобно, будто тоже переживал.

А в комнате всё было хорошо. Маша смеялась над шутками Ильи, Дарья подкладывала всем тортик, Максим рассказывал какую-то историю из своего детства (выдуманную, но очень убедительную). Розы в вазе благоухали, гирлянда мигала разноцветными огоньками.

— А ты молодец, что пришёл, — сказала Маша Илье. — Я уж думала, забудешь.

— Забыть? — Илья даже обиделся. — Как можно забыть день рождения... подруги?

Он запнулся на слове «подруги», и оба это заметили. Маша опустила глаза, но улыбка стала ещё счастливее.

— Ладно, — сказала Дарья, вставая. — Мы с Максимом, пожалуй, пойдём. Нам ещё к лекции готовиться.

— К какой лекции? — удивилась Маша. — Воскресенье же.

— К завтрашней, — невозмутимо ответила Дарья. — Максиму физику подтягивать надо.

— Да, — подхватил Максим. — Очень надо. Прямо срочно.

Они вышли, оставив Машу и Илью вдвоём.

В коридоре Дарья взяла Максима за руку и улыбнулась.

— Как думаешь, у них получится?

— Должно, — ответил Максим. — Илья не дурак, хоть и ревновал тебя поначалу. А Маша... она хорошая. Они друг друга стоят.

— А Колян?

Максим вздохнул.

— Колян переживёт. Он сильный. И потом, он ещё встретит свою. Таких, как он, не бросают.

Они пошли по коридору, и за окном светило солнце, и жизнь казалась почти прекрасной.

А в лаборатории Глеб Борисович смотрел на показания детектора, которые принёс Колян, и хмурился.

— Что-то происходит, — бормотал он. — Что-то очень странное. Амплитуда растёт, частота увеличивается. Если так пойдёт дальше, через пару месяцев мы получим настоящий всплеск.

Колян кивал, но мысли его были далеко.

— Ты меня слушаешь? — спросил Глеб Борисович.

— А? Да. Конечно. Всплеск. Через пару месяцев.

Глеб Борисович внимательно посмотрел на него.

— Колян, у тебя всё в порядке? Ты какой-то... не такой.

— Всё нормально, — улыбнулся Колян. — Просто день сегодня такой. Осенний.

Глеб Борисович хотел спросить ещё что-то, но передумал. Молодость — она такая. Сама разберётся.

— Ладно, — сказал он. — Иди отдыхай. Завтра продолжим.

Колян вышел из лаборатории и побрёл по коридору. В общежитие идти не хотелось — там, наверное, всё ещё сидят Маша с Ильёй. Он свернул к выходу и сел на крыльцо.

Было холодно. Осень входила в свои права, и даже днём солнце уже не грело. Колян смотрел на лес, на горы вдали и думал.

О том, что любовь — она странная. Детектором её не измеришь, формулой не опишешь. Она или есть, или нет. И если есть — ничего не поделаешь.

Он посидел ещё немного, потом встал и пошёл в общежитие. Надо было жить дальше.

Глава 24

Октябрь в этом году выдался на удивление тёплым. Солнце ещё пригревало, листья на деревьях горели золотом и багрянцем, и даже ветер не был по-настоящему холодным — скорее бодрящим, чем противным. В такую погоду хотелось гулять, дышать полной грудью и забыть обо всех проблемах.

Катя решила, что именно этим и займётся.

Она уже вторую неделю ходила сама не своя. Подружки испарились, Арсений её игнорировал, в столовой на неё косились — одни с жалостью, другие со злорадством. Сидеть в академии стало невыносимо. Поэтому субботним утром она просто оделась потеплее, села в свою машину и поехала в райцентр.

Просто так. Погулять. Подышать. Побыть одной.

Дорога заняла минут сорок. Катя ехала не спеша, слушала музыку, смотрела на проплывающие за окном леса и поля. Где-то далеко, на горизонте, синели горы. Было красиво. Очень красиво. И отчего-то грустно.

Она припарковалась у центральной площади, вышла и побрела куда глаза глядят.

Советское оказалось маленьким, уютным, совсем не похожим на Москву. Одноэтажные домики, деревянные заборы, бабушки с семечками у подъездов немногочисленных «хрущёвок». Катя шла по центральной улице, разглядывая витрины, и вдруг поймала себя на мысли, что ей здесь нравится. Здесь никто не знает, кто она. Здесь она просто девушка, которая гуляет по городу.

Она зашла в какой-то магазинчик, купила всякой ерунды — местного мёда, каких-то травяных сборов, смешную кружку с надписью «Лучшей дочке». Потом ещё в один, потом ещё. К обеду у неё в руках было уже четыре тяжёлых пакета, и она пожалела, что не взяла с собой помощников.

— Давайте помогу.

Катя обернулась. Рядом стоял Кирилл.

В обычной одежде, без фартука. Он смотрел на неё и улыбался — не нагло, не заискивающе, а просто улыбался, будто встретил старую знакомую.

— Ты? — удивилась Катя. — А ты что здесь делаешь?

— У меня тётка здесь живёт, я у неё останавливаюсь иногда. А вы... то есть ты... за покупками?

— Вроде того, — Катя кивнула на пакеты. — Потяжелее, чем я думала.

— Давай помогу. До машины хотя бы.

Катя хотела отказаться — она привыкла отказываться от помощи, привыкла делать всё сама или требовать, чтобы делали другие. Но почему-то сказала:

— Ладно. Спасибо.

Они пошли к машине. Кирилл нёс три пакета, Катя — один. Шли молча, но молчание было не неловким, а каким-то... уютным, что ли.

— Вот, — Катя открыла багажник. — Спасибо.

— Не за что. — Кирилл аккуратно поставил пакеты. — А вы... то есть ты... домой уже?

— Не знаю. — Катя посмотрела на площадь, на кафе с яркой вывеской. — Думала, может, пообедаю здесь.

— В «Уютном»? — Кирилл проследил за её взглядом. — Хорошее место. Я там иногда обедаю, когда в городе. Недорого и вкусно.

— Правда?

— Ага. — Он замялся, потом вдруг решился: — Если хочешь, можем вместе. Я как раз собирался. Ну, чтобы не одной.

Катя посмотрела на него. Обычный парень. Простой. Не пытается произвести впечатление, не строит из себя кого-то важного. Просто предлагает пообедать вместе.

— Давай, — сказала она.

Кафе оказалось маленьким, с выцветшими занавесками на окнах и пластмассовыми столиками. Пахло здесь свежим хлебом, жареным мясом и ещё чем-то домашним, уютным.

Они сели у окна. Кирилл уверенно взял меню, пробежался глазами.

— Здесь борщ отличный, — сказал он. — И котлеты по-киевски. Бери, не пожалеешь.

— Ты тут как у себя дома, — усмехнулась Катя.

— Ага. Я часто сюда приезжаю. Так что всё знаю.

Катя заказала борщ и котлеты. Кирилл — то же самое, плюс ещё компот и пирожок. Когда принесли еду, Катя с удивлением обнаружила, что действительно голодна. Она ела с аппетитом, не думая о том, как выглядит со стороны, не поправляя постоянно волосы, не следя за тем, ровно ли она сидит.

— Вкусно, — сказала она. — Правда вкусно.

— А я говорил.

Кирилл ел быстро, но аккуратно. Катя смотрела на него и думала: какой же он простой. Не как те, кто вьётся вокруг неё в академии. Не как Арсений. Просто парень, который работает в столовой и мечтает о чём-то своём.

— А ты давно в академии работаешь? — спросила Катя.

— Пятый год. Сразу после армии устроился. Сначала думал — временно, а потом затянуло. — Он улыбнулся. — Народ хороший, кормят бесплатно, да и вообще...

— И не хочешь ничего другого?

— Хочу. — Кирилл отложил вилку. — Я на психолога учусь, заочно. Мечтаю свою клинику открыть. Маленькую, для детей. Чтобы с проблемами помогать.

— Детский психолог?

— Ага. У меня самого в детстве проблемы были. Родители развелись, я долго не мог привыкнуть. А хорошего психолога рядом не было. Вот и думаю — может, я смогу другим помочь.

Катя смотрела на него и вдруг поняла, что слушает с интересом. Не из вежливости, не потому что надо, а потому что правда интересно.

— А родители где сейчас?

— Мать здесь, в Барнауле. Отца редко вижу. — Кирилл пожал плечами. — Нормально. Я уже взрослый.

— А мои... — Катя запнулась. — Мои вечно заняты. Отец на работе, мать по магазинам. Мы редко видимся.

— Сложно?

— Не знаю. — Катя задумалась. — Раньше думала, что нормально. А теперь...

Она замолчала. Кирилл не стал допытываться, просто кивнул и отхлебнул компот.

— Хочешь, расскажу, как я в детстве на велике в канаву улетел? — предложил он. — Смешно было.

— Давай.

И он рассказал. Смешно, с подробностями, размахивая руками. Катя смеялась — искренне, не сдерживаясь, как не смеялась уже давно.

Потом они пили чай с пирожками, и Кирилл рассказывал про свою тётку, которая держит коз и варит самый вкусный в мире сыр. Потом Катя рассказывала про Москву, про то, как однажды заблудилась в метро и час искала выход. Кирилл смеялся.

В какой-то момент Катя поймала себя на мысли, что совсем не думает о том, как на неё смотрят, что о ней подумают. Она просто сидит в простом кафе, с простым парнем, и ей хорошо.

— Спасибо, — сказала она, когда они вышли на улицу.

— За что?

— За компанию. За разговор. За... ну, просто.

Кирилл улыбнулся.

— Если хочешь, можем ещё как-нибудь. Я часто сюда приезжаю.

— Хочу, — сказала Катя и вдруг поняла, что это правда.

Она села в машину и поехала обратно, улыбаясь всю дорогу.

Агент Смит был недоволен.

Он шёл по лесу уже полчаса, хотя встреча была назначена в пятнадцати минутах от гостиницы. Тропы путались, ветки хлестали по лицу, а навигатор в телефоне упорно показывал, что он ходит кругами.

— Чёртов лес, — бормотал он по-английски. — Чёртова страна. Чёртовы медведи, которые тут наверняка водятся.

Он споткнулся о корягу, выругался ещё раз и наконец вышел на поляну, где его уже ждал Арсений.

— Вы опоздали, — сказал Арсений хмуро.

— Я заблудился! — рявкнул Смит. — В этой стране всё устроено так, чтобы иностранцы терялись! Дороги не подписаны, тропы не отмечены, люди говорят на непонятном языке!

— На русском, — уточнил Арсений.

— Это одно и то же!

Смит отдышался, отряхнул пальто от листьев и перешёл к делу.

— Что нового?

— Ничего, — буркнул Арсений. — Максим… обычный. Учится, гуляет с Дарьей. Ничего подозрительного.

— Вы плохо смотрите! — Смит достал из кармана коробочку. — Это новые жучки. Более чувствительные. Поставьте их в комнату Максима, в его вещи, в его рюкзак. И следите за каждым его шагом.

Арсений взял коробочку, покрутил в руках.

— Зачем вам это? Кто вы вообще такой?

— Я человек, который хочет помочь, — уклончиво ответил Смит. — И который поможет вам, если вы сделаете то, что нужно.

— А если не сделаю?

Смит улыбнулся. Улыбка была неприятной.

— Тогда ваш папа узнает, что вы не только тратите его деньги, но и проваливаете важное задание. А он, кажется, очень рассчитывал на вас.

Арсений сжал кулаки.

— Вы...

— Я жду, — перебил Смит. — Результатов. И побыстрее.

Он развернулся и ушёл в лес, снова ругаясь на русские тропы и коряги.

Арсений остался один. Стоял, смотрел на коробочку с жучками и чувствовал себя последним подонком.

Он сел на поваленное дерево и вспомнил о Дарье. Которая на него даже не смотрит. Которая выбрала другого. Которая...

— Зачем мне всё это? — прошептал он. — Зачем я с ними связался?

Жучки жгли ладони. Хотелось выбросить их в лес, растоптать, забыть. Но Арсений знал — не сможет. Смит слишком много знает. Слишком много может рассказать отцу.

Он спрятал коробочку в карман и побрёл к своей машине.

Всю дорогу он думал. О Кате, которую потерял по глупости. О Дарье, которая никогда его не полюбит. Об отце, который вечно давит. О Смите, который теперь будет требовать результатов.

— Идиот, — сказал он себе. — Круглый идиот.

В комнате он замотал жучки в шарф и положил их в ящик стола. Использовать их он не будет. Но и выбросить пока не решался.

Вместо этого он лёг на кровать и уставился в потолок.

Глава 25

Учёба в академии имела одну неприятную особенность — она никогда не заканчивалась. Лекции, семинары, лабораторные, бесконечные конспекты, курсовые, рефераты... Казалось, что сутки растянули до сорока часов, но всё равно времени не хватало.

Дарья впервые в жизни поняла, что такое настоящая нагрузка. В Озёрске она училась легко, схватывала всё на лету, и у неё оставалось время на книги, на прогулки, на разговоры с дедом. Здесь же приходилось вгрызаться в материал, сидеть в библиотеке до закрытия, вставать ни свет ни заря.

И всё равно было мало.

— Ты как? — спросила Маша, застав её за учебником в половине первого ночи.

— Нормально, — буркнула Дарья, не отрываясь от страницы.

— Ложись спать. Завтра с утра лекция.

— Я знаю. Ещё пять страниц.

Маша вздохнула, но спорить не стала. Она сама последнее время не высыпалась — то с Ильёй засиживалась в библиотеке, то конспекты писала, то просто думала о нём до утра.

Наследники, глядя на эту суету, только посмеивались. Им не нужно было вкалывать — у них были папы, деньги и связи. Они могли прогуливать, пересдавать, договариваться. А гении — вкалывали.

— Смотрите, опять наши «ботаники» бегут, — хмыкнула какая-то девица с бизнес-факультета, когда Дарья с Машей проходили мимо. — У них, наверное, даже времени нет в туалет сходить.

— Зато у них мозги есть, — огрызнулась Маша. — А у тебя, видимо, только папины деньги.

Девица обиделась, но промолчала. Дарья только усмехнулась — Маша умела постоять за себя.

— Не обращай внимания, — сказала она подруге.

— А я и не обращаю, — отмахнулась Маша. — Просто бесят.

В последнее время Дарья замечала, что Маша изменилась. Стала увереннее, резче, взрослее. Может, Илья на неё так влиял. А может, просто жизнь заставляла.

У самой Дарья тоже всё было... сложно.

Максим был рядом. Почти всегда. Провожал на лекции, ждал после пар, сидел рядом в библиотеке. Но между ними висело что-то невысказанное, тяжёлое, как туча, которая вот-вот прольётся дождём.

Он всё ещё не сказал правду. И Дарья чувствовала это каждую минуту.

Сегодня был особенно тяжёлый день. Четыре пары, потом лабораторная, потом консультация по курсовой, потом библиотека. Дарья валилась с ног. А тут ещё Максим, который смотрит на неё с этой своей вечной тревогой.

— Ты чего? — спросила она раздражённо, когда он в сотый раз за день поймал её за локоть.

— Просто смотрю.

— На что смотреть? Я уставшая, злая и хочу спать.

— На тебя, — тихо сказал он. — На тебя всегда хочется смотреть.

Дарья почувствовала, как внутри что-то тает. Но тут же взяла себя в руки.

— Максим, — сказала она, останавливаясь посреди коридора. — Мы не можем так больше.

— Что значит «так»?

— Ты всё время рядом, но тебя нет. Ты где-то там, в своих мыслях, в своих тайнах. А я... я устала гадать.

Он помолчал. Потом тихо сказал:

— Я же обещал — на Рождество всё расскажу.

— А если я не доживу до Рождества? — вырвалось у неё. — Если с нами что-то случится? Если... если я устану ждать и просто уйду?

Максим побледнел. Сильно, до синевы.

— Не говори так.

— А что мне говорить? — Дарья повысила голос. Проходившие мимо студенты оборачивались, но ей было всё равно. — Ты приходишь, уходишь, молчишь, смотришь на меня так, будто я... будто я что-то значу, но не доверяешь! Я не могу так, Максим! Не могу!

— Я не могу сейчас, — сказал он глухо. — Пойми.

— Не могу или не хочу?

— Не могу. Разница есть.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как внутри всё кипит. Обида, злость, усталость — всё смешалось в один огромный ком, который рвался наружу.

— Тогда нам не о чем говорить, — сказала она холодно.

Развернулась и ушла. Хлопнула дверью так, что стекла задребезжали.

Максим остался стоять в коридоре.

В этот момент по коридору, напевая что-то себе под нос, шёл Колян. В руках он, как всегда, нёс свой детектор — привычка, от которой он не мог отказаться даже в свободное время.

Детектор вдруг издал короткий, резкий писк и затих.

Колян удивлённо остановился, покрутил прибор, посмотрел на экран.

— Ого... — пробормотал он. — Пульс сбился. Сильно. Прямо скачок был, а потом снова ровно.

Он поднял голову и увидел в конце коридора Дарью, которая быстрым шагом скрывалась за поворотом.

— Что это с ней? — прошептал Колян, глядя на детектор. — Сильно же её накрыло...

Он постоял ещё немного, потом покачал головой и пошёл дальше.

— Надо будет Глебу Борисовичу сказать. Связь эмоций и сигнала — это ж какая аномалия!

Маша ждала Дарью в комнате. Увидев её, сразу поняла: что-то случилось.

— Что с тобой?

— Ничего, — отрезала Дарья, бросая рюкзак на кровать.

— Ага, конечно. Рассказывай.

Дарья молчала. Стояла у окна, смотрела в темноту, сжимала кулаки.

— Мы поссорились, — наконец сказала она.

— Из-за чего?

— Из-за правды. Из-за того, что он молчит. Из-за всего.

Маша подошла, села рядом.

— Дарь, может, у него правда причины? Может, не может он сейчас?

— Я устала ждать, — тихо сказала Дарья. — Устала чувствовать себя чужой. Он рядом, но его нет. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнула Маша. — Но может, стоит дать ему время?

— Сколько можно давать? Месяц? Два? Год?

Она отвернулась к окну и замерла.

Внизу, у входа в общежитие, стоял Максим.

Стоял и смотрел на её окно. Не двигался, не пытался позвонить — просто стоял, засунув руки в карманы куртки.

— Он там? — догадалась Маша.

— Там.

— Спустишься?

— Нет.

Дарья смотрела на него сверху. Видела, как ветер треплет его волосы, как он ёжится от холода, как не уходит. Стоит минуту, пять, десять.

Сердце разрывалось. Хотелось спуститься, обнять, сказать, что всё простила. Но гордость, обида, усталость — всё кричало: «Не смей!»

Максим постоял ещё немного, потом развернулся и медленно пошёл к себе. Не оглянулся.

Дарья смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте.

— Дура, — прошептала она.

— Кто? — не поняла Маша.

— Я. Дура.

Маша обняла её, и Дарья вдруг расплакалась — впервые за долгое время. Плакала молча, уткнувшись в плечо подруги, и не могла остановиться.

В своей комнате Максим сидел на кровати и смотрел в стену.

Он знал, что она права. Знал, что не может так больше. Знал, что надо было сказать сразу, с первого дня. Но как сказать такое? Как сказать девушке, что ты агент Ватикана, что следил за ней, что должен был её предать?

Она бы не поняла. Никто бы не понял.

Максим закрыл глаза и попытался успокоиться. Мысли скакали, как бешеные, сердце колотилось, в голове пульсировало одно и то же: «Она ушла. Она хлопнула дверью. Она не спустилась».

Он просидел так час. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на её корпус. Там горел свет. Она не спала.

Максим взял телефон, набрал сообщение: «Прости». Подумал и стёр.

Что толку? Словами тут не поможешь.

Он вспомнил разговор с доном Пабло. Тот советовал обратиться к духовным упражнениям, когда наступает смятение. Максим тогда отмахнулся, но сейчас... сейчас, кажется, другого выхода не было.

Он достал с полки старую потрёпанную книгу — подарок Дельгадо, которую тот вручил ему ещё в иезуитском колледже. «Духовные упражнения» святого Игнатия Лойолы. На форзаце — дарственная надпись: «Моему мальчику, чтобы помнил: даже в самой кромешной тьме есть свет».

Максим открыл книгу и задумался.

Он вспомнил, как в колледже им рассказывали об основателе ордена. Игнатий — молодой испанский идальго, красавец, любимец женщин, гордый и тщеславный. Он мечтал о подвигах, о славе, о прекрасных дамах. А потом — ранение, долгая реабилитация, скука... и единственная книга, которая была под рукой — «Жития святых». Игнатий читал и вдруг понял, что подвиги святых ничуть не меньше воинских, а слава их — вечна.

Так начался его путь. Путь, который привёл к созданию Общества Иисуса, к тысячам последователей, к миссиям по всему миру.

— У Игнатия получилось, — прошептал Максим. —А у меня?

Он полистал книгу. Упражнения были расписаны по дням. Первая неделя — очищение, размышления о грехах. Вторая — созерцание жизни Христа. Третья — страсти. Четвёртая — воскресение.

— Мне хотя бы первую, — пробормотал Максим. — Очиститься. Понять, что я делаю не так.

Он решил, что ближайшие несколько дней не выйдет из комнаты. Совсем. Только учёба — и то, если совсем прижмёт. А в остальное время — молчание, размышления, молитва.

Максим посмотрел на телефон. Написал Дельгадо: «Начинаю духовные упражнения. Помолитесь за меня».

Ответ пришёл через минуту: «Всегда молюсь, сынок. Помни: Бог ждёт тебя, даже когда ты отворачиваешься».

Максим убрал телефон, сел на пол и закрыл глаза.

— Господи, — прошептал он. — Помоги мне разобраться. Помоги понять, что я должен делать. И помоги ей... помоги Дарье. Чтобы она простила. Или чтобы я смог отпустить.

Снаружи шумел ветер. Где-то лаяли собаки. Где-то в общежитии Дарья лежала без сна и думала о нём.

А Максим сидел на полу и молча молился.

Глава 26

В конце октября похолодало. Ветер гнал по небу низкие тучи, листья с деревьев облетели почти полностью, и даже днём солнце не грело — только светило, бледное и равнодушное.

В академии жизнь текла своим чередом. Лекции, семинары, лабораторные. Студенты кутались в куртки, бегали от корпуса к корпусу, жаловались на погоду и на учёбу. Приближалась первая сессия, и напряжение нарастало с каждым днём.

Максим исчез.

Нет, не совсем — на лекциях он появлялся, сидел, записывал, даже отвечал иногда. Но стоило занятиям закончиться, как он тут же уходил, не задерживаясь ни на минуту. В столовой его не видели, в библиотеке тоже. В комнате, судя по всему, сидел — дверь была заперта, на стук не отвечал.

Дарья знала это, потому что однажды всё-таки решилась подойти. Постояла у двери, постучала — тишина. Постучала ещё раз — тот же результат.

— Максим, — позвала она. — Ты там?

Тишина.

Она постояла ещё немного и ушла.

А Максим действительно был там. Сидел на полу и пытался сосредоточиться на молитве. Духовные упражнения — это вам не шутки. Первая неделя посвящена очищению, размышлениям о грехах, о том, что в жизни сделано не так.

Он перебирал в памяти всё: свою гордость, своё тщеславие, свои обиды. И своё предательство — потому что он предавал Дарью каждую минуту, когда молчал.

«Господи, — шептал он, — помоги мне стать честным. Хотя бы перед собой».

Но мысли то и дело возвращались к ней. К её глазам, когда она хлопнула дверью. К её голосу: «А если я не доживу до Рождества?» К тому, как она стояла у окна и смотрела на него, но не спустилась.

— Ты меня не отпускаешь, — прошептал он. — И я не знаю, хорошо это или плохо.

Он снова закрыл глаза и попытался вернуться к молитве.

В библиотеке было тихо и тепло. За окнами завывал ветер, а здесь, под мягким светом настольных ламп, царил уют. Пахло старыми книгами и кофе — кто-то из студентов принёс с собой термос.

Илья сидел за дальним столом и тупо смотрел в учебник. Текст расплывался перед глазами, мысли были далеко. О том, что он сделал. О жучке, который до сих пор работал в комнате Максима. О том, что каждую минуту, каждую секунду кто-то слушает его разговоры, его шаги, его дыхание.

Илья вздрогнул. Ему казалось, что за ним тоже следят. Что кто-то смотрит из темноты и ждёт.

— Можно?

Он поднял голову. Рядом стояла Маша. С книжкой в руках, в своём неизменном пушистом шарфе, который недавно подарила Дарья. И улыбалась — тепло, мягко, как она одна умела.

— Садись, — кивнул Илья.

Она села напротив, раскрыла книгу, но читать не начала. Смотрела на него.

— Ты чего такой хмурый? — спросила она.

— Нормально.

— Не ври. Я же вижу.

Илья хотел огрызнуться, но почему-то не смог. Слишком устал. Слишком накипело.

— Маш, — сказал он вдруг. — А если я тебе скажу одну вещь... ты не отвернёшься?

Она посмотрела внимательно.

— Смотря что скажешь.

Илья замолчал. Слова застревали в горле. Как признаться в таком? Как сказать, что он предатель, что он шпионил за Максимом, что из-за него, может быть, все в опасности?

— Я жучок поставил, — выпалил он. — В комнате Максима. Для Арсения. Чтобы следить.

Маша замерла. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Ты... что?

— Жучок. Для прослушки. Арсений дал. Я поставил. — Илья закрыл лицо руками. — Я предатель, Маша. Хуже некуда.

Он ждал, что она сейчас встанет и уйдёт. Или ударит. Или закричит. Но она молчала. Долго, очень долго молчала.

— Тяжело тебе, — сказала она наконец.

Илья поднял голову.

— Чего?

— Говорю, тяжело тебе. Носить это в себе.

— Ты... не злишься?

— Злюсь, — честно ответила Маша. — Но не на тебя. На Арсения, на всё это... на ситуацию. А ты... ты просто ошибся.

— Ошибся? — Илья не верил своим ушам. — Я же предатель!

— Ты запутался. Это разные вещи. — Маша вздохнула. — Илья, ты должен рассказать Дарье. И Максиму.

— А если они не простят?

— Тогда будешь жить дальше. Но с чистой совестью. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — А так ты будешь мучиться всю жизнь. И себя сожрёшь, и другим ничего хорошего не сделаешь.

Илья смотрел на неё и вдруг понял, что она права. Как всегда права. И что она... она для него больше, чем просто подруга.

— Маш, — сказал он тихо. — А ты... ты бы смогла простить?

— Я уже простила, — просто ответила она.

У Ильи перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать, но в этот момент в коридоре раздался шум. Крики, топот, чей-то восторженный вопль:

— Эдик! Люся! Давай!

— Что там? — удивилась Маша.

Они выбежали в коридор и ахнули.

У деканата творилось нечто невообразимое.

Эдик и Люся — собственной персоной — устроили настоящий перформанс. Эдик стоял на колченогом стуле, размахивал руками и декламировал стихи собственного сочинения:

— О, декан, наш повелитель! Ты суров, но справедлив! С Люсей нас не отчисляй ты, Дай нам шанс, пока мы живы!

Рифма хромала на обе ноги, но Эдик компенсировал это громкостью и страстью. Люся, стоявшая рядом, размахивала зачёткой и подпевала:

— Мы учили, мы старались, Экзамены не сдавались! Дайте месяц, лучше два — А то кругом голова!

Вокруг собралась толпа студентов. Кто-то снимал на телефон, кто-то просто ржал в голос, кто-то подпевал. Декан, высунувшийся из кабинета, имел такой вид, будто у него инфаркт.

— Прекратите безобразие! — кричал он. — Я вызову охрану!

— Вызывайте! — парировал Эдик. — Охрана тоже люди! Они поймут!

— За любовь не отчисляют! — верещала Люся. — А нас пытаются!

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то крикнул: «Эдик, дай жару!» Эдик поклонился, едва не свалившись со стула.

— Сейчас будет вторая часть! — объявил он. — Люся, держи меня!

— Держу!

Эдик набрал побольше воздуха и затянул:

— Не учились мы, любили, На луну всю ночь смотрели! Вы простите нас, вас просим, Мы исправиться готовы…

— Хватит! — взмолился декан. — Я всё понял! Даю вам месяц! Месяц на пересдачу! Только замолчите!

Эдик и Люся переглянулись.

— Месяц? — уточнила Люся.

— Месяц! — подтвердил декан. — Если за месяц не сдадите — отчислю без разговоров!

— Ура! — заорала толпа.

Эдик спрыгнул со стула, подхватил Люсю на руки и закружил. Она визжала, хохотала, стучала его кулаком по спине.

— Поставь! Уронишь ведь!

— Не уроню! Ты моё сокровище!

Толпа аплодировала. Декан стремительно скрылся в кабинете.

Дарья и Маша стояли в стороне и тоже смеялись.

— Ненормальные, — сказала Маша.

— Зато вместе, — ответила Дарья. — И счастливы.

Она смотрела на Эдика и Люсю, на их дурацкое счастье, на то, как они обнимаются, не обращая внимания на толпу, и вдруг остро почувствовала, как сильно скучает по Максиму.

— Пойдём, — сказала Маша, заметив её лицо.

Они пошли к выходу. За спиной ещё долго слышались крики, смех и пение.

— Маш, — сказала Дарья. — Я была не права. С ним. Надо было не уходить, а поговорить.

— Так поговори.

— Боюсь. Вдруг он не захочет?

— А вдруг захочет?

Дарья вздохнула.

— Завтра, — сказала она. — Завтра пойду.

Но завтра она не пошла. А на следующий день она снова боялась. И ещё через день тоже.

А Максим сидел в комнате, молился и размышлял.

Глава 27

Неделя после ссоры тянулась бесконечно.

Дарья ходила на лекции, сидела в библиотеке, разговаривала с Машей — но всё это было механически, без души. Мысли возвращались к одному: Максим. Его лицо, когда она хлопнула дверью. Его глаза, когда он стоял под окнами. Его молчание.

Он не писал, не звонил, не приходил. На лекциях появлялся, садился в другом конце аудитории и смотрел куда угодно, только не на неё. После занятий сразу уходил.

Дарья тоже не подходила. Гордость? Страх? Глупость? Она и сама не знала. Внутри всё кипело и рвалось, но какой-то внутренний стопор не давал сделать первый шаг.

— Ты как? — спрашивала Маша каждый вечер.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Маша вздыхала и обнимала её. Илья, который теперь часто заходил к ним, смотрел на Машу такими глазами, что даже Дарья замечала. Но Маша делала вид, что ничего не происходит. Хотя Дарья видела, как она краснеет, когда Илья входит в комнату. Как задерживает взгляд на его руках. Как улыбается своим мыслям.

— Вы бы уже поговорили, — сказала как-то Дарья.

— О чём? — делано удивилась Маша.

— О том, что между вами.

— Между нами ничего.

— Ага, — усмехнулась Дарья. — Конечно. Я же вижу.

Маша промолчала, но щёки у неё горели.

В академии жизнь текла своим чередом. Наследники по-прежнему тусовались в люкс-корпусе, гении вкалывали в библиотеках, преподаватели гоняли студентов. Приближалась первая сессия, и все понемногу начинали нервничать.

Глеб Борисович вёл себя как обычно — подкалывал, ставил двойки, но если видел, что студент старается, помогал.

— Петров, — сказал он как-то Максиму, встретив его в коридоре. — Ты чего такой хмурый? Жив ещё?

— Жив, — ответил Максим.

— Ну и ладно. А то Соболева вон вся извелась. Миритесь уже.

Максим только вздохнул.

Для него эта неделя стала временем тишины.

Он завершал духовные упражнения. Уединение, молитва и размышления не прошли даром. Он перечитал всю книгу упражнений, перебрал в памяти всю свою жизнь, все ошибки, все падения. Вспоминал детство, где он впервые понял, что такое одиночество. Школу, где он научился выживать. Иезуитский колледж, где обрёл веру.

Игнатий Лойола, основатель ордена, тоже когда-то был молодым и гордым. Идальго, мечтающий о подвигах, о славе, о женщинах. А потом — ранение, долгая реабилитация, скука... и книга, которая изменила всё. Максим часто думал об этом: как один момент может перевернуть всю жизнь.

Для него таким моментом стала Дарья.

Он понял это, сидя на полу в темноте, когда за окном выл ветер, а в душе было пусто. Он любит её. И это не грех. Это дар.

— Господи, — прошептал он, закрывая книгу. — Я всё понял. Теперь помоги мне сделать правильно.

Он посмотрел в окно. За стеклом кружились первые снежинки.

Первый снег выпал в этом году неожиданно. Утром ещё было серо и хмуро, а к обеду небо прояснилось, и вдруг посыпало — мелко, пушисто, сказочно.

Студенты высыпали на улицу. Кто-то ловил снежинки языком, кто-то уже лепил снежки, кто-то просто стоял и смотрел. Дарья вышла на крыльцо общежития и замерла.

Красиво. Очень красиво.

Она вспомнила, как в детстве дед учил её радоваться первому снегу. «Смотри, Даша, — говорил он, — зима пришла. Чистая, белая. Как душа у младенца». Тогда она не понимала, а сейчас поняла.

— Дарья.

Она обернулась. Рядом стоял Максим.

— Привет, — сказал он тихо. — Можно поговорить?

Она смотрела на него и не верила своим глазам. Он похудел, под глазами тени, но взгляд был другим — спокойным, твёрдым, ясным. Будто после долгой болезни человек наконец выздоровел.

— Нужно, — сказала она.

Они пошли в лес. Снег падал на плечи, на волосы, таял на щеках. Было тихо, только ветки поскрипывали под ногами. Где-то вдали стучал дятел, но здесь, в глубине, царила особенная, снежная тишина.

— Прости меня, — сказал Максим. — За то, что молчал. За то, что заставлял тебя ждать. За то, что был идиотом.

Дарья молчала.

— Я не могу сказать тебе всё сейчас, — продолжил он. — Но я поклянусь тебе, что скажу на Рождество. Всю правду, какой бы она ни была. И если ты после этого захочешь уйти — я пойму.

Она остановилась, посмотрела на него.

— Я не требую правды, — сказала она тихо. — Я требую, чтобы ты не врал мне в глаза. Чтобы, когда мы вместе, ты был здесь, со мной, а не где-то там, в своих мыслях. Чтобы я чувствовала, что я тебе нужна. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ты поклянёшься?

— Клянусь, — твёрдо сказал Максим. — Своей верой клянусь.

Дарья смотрела на него долго-долго. Потом шагнула ближе и уткнулась лицом в его плечо.

— Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак.

— Знаю, — он обнял её. — Но ты меня такого любишь?

— Видимо, да.

Они стояли в лесу, обнявшись, а снег всё падал и падал, укрывая землю белым пушистым одеялом. Где-то далеко, в академии, звенел звонок, но им было всё равно.

— Я скучала, — сказала Дарья.

— Я тоже. Очень.

— Почему не пришёл раньше?

— Боялся. Думал, не захочешь видеть.

— Дурак, — повторила она. — Я каждую ночь в окно смотрела. Ждала.

Он поцеловал её в макушку.

— Больше не буду ждать. Буду приходить.

Они поцеловались — легко, нежно, будто в первый раз. И снег кружился вокруг, и было хорошо, и время остановилось.

В общежитие они вернулись уже затемно, держась за руки. Настроение было отличное, несмотря на то, что замёрзли оба. Дарья смеялась, стряхивая снег с волос, Максим улыбался и ловил каждое её движение.

У дверей их ждал Илья.

Он стоял, прислонившись к стене, и вид у него был такой, будто он сейчас в обморок упадёт. Бледный, взъерошенный, с красными глазами. В руках он мял свою шапку, не зная, куда деть взгляд.

— Илья? — удивилась Дарья. — Ты чего?

— Поговорить надо, — сказал он глухо. — С вами обоими.

Максим переглянулся с Дарьей. Она чуть заметно кивнула — давай поговорим.

— Пошли в комнату, — предложила она.

Они поднялись. В комнате было тихо — Маша куда-то ушла, оставив записку: «Ушла к Коляну, детектор настраивать. Не скучайте». Дарья включила свет, села на кровать. Максим сел рядом. Илья остался стоять у двери, будто боялся зайти.

— Я жучок поставил, — выпалил он. — В комнате Максима. По заданию Арсения.

Дарья побледнела.

— Что?

—Я поставил. И Арсений всё слушал. Все разговоры. — Илья сжал кулаки. — Я предатель. Делайте что хотите.

Он замолчал, глядя в пол. Ждал удара. Или крика. Или чего угодно. Плечи его вздрагивали.

Максим спокойно сказал:

— Я знал.

Илья поднял голову.

— Что?

— Знал. С первого дня. Нашёл жучок через час после того, как ты его поставил. — Максим пожал плечами. — Не стал убирать.

— Почему? — выдохнул Илья.

— Потому что ждал, когда ты сам признаешься. Если бы я убрал, ты бы поставил новый. Или Арсений нашёл бы другой способ. А так... я дал тебе время подумать.

Илья смотрел на него, не веря. Глаза его расширились, рот приоткрылся.

— Ты... ты знал всё это время и молчал?

— Молчал.

— И не злился?

— Злился, — честно ответил Максим. — Сначала. А потом понял, что ты не враг. Ты просто запутался. И потом, я сам... я тоже не сразу понял, что здесь по-настоящему важно.

Илья перевёл взгляд на Дарью. Она молчала долго, очень долго. В комнате было тихо, только слышно было, как за окном шуршит снег.

Потом она встала, подошла к нему.

— Ты ошибся, — сказала она. — Сильно ошибся. Но ты пришёл и признался. Это главное.

— Вы... вы меня прощаете?

— Прощаем, — тихо сказала Дарья. — Только... почему ты раньше не пришёл? Мы бы всё это время не мучились.

— Боялся, — прошептал Илья. — Думал, вы меня возненавидите.

— Мы и так тебя любим, — сказала Дарья. — Ты наш друг. Даже после этого.

Илья смотрел на неё, и по щекам его текли слёзы. Он не плакал с детства, а тут вдруг прорвало.

— Иди уже, — мягко сказал Максим. — Отдыхай. Завтра новый день.

Илья постоял ещё секунду, потом развернулся и вышел. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул так, будто гора с плеч свалилась. Долго стоял, не в силах двинуться.

А в комнате Дарья села рядом с Максимом.

— Ты правда знал?

— Правда.

— И не сказал мне?

— Не хотел, чтобы ты волновалась. И хотел, чтобы он сам пришёл. — Максим взял её за руку. — Прости, что скрыл.

— Ты теперь всё время будешь что-то скрывать? — усмехнулась Дарья.

— До Рождества. А там... там всё будет по-другому. Обещаю.

Она кивнула и положила голову ему на плечо. Так они сидели долго, молча, глядя на снег за окном.

За окном всё падал снег. Белый, чистый, как надежда.

Где-то в лесу Эдик и Люся лепили снеговика и целовались через варежки. Снеговик получался кривой и смешной, с морковкой вместо носа и старой кастрюлей на голове.

— У него глаз нет! — возмущалась Люся.

— А он и так видит, — философствовал Эдик. — Главное — душой.

— Дурак ты.

— Зато люблю тебя.

Они чмокнулись и побежали дальше, оставляя на снегу цепочку следов.

В своей комнате Илья сидел и смотрел в стену, переваривая случившееся. На душе было странно — легко и тяжело одновременно. Легко, потому что признался. Тяжело, потому что теперь надо жить дальше, зная, что ты был предателем.

В гостинице агент Смит слушал тишину в наушниках и злился. Жучок работал, но Максим молчал уже больше недели. Ни разговоров, ни шагов, ничего.

— Что он там делает? — ворчал Смит. — Учится? Молится? Спит? С ума сходит?

Он откусил ватрушку и задумался. Седьмое января приближалось. Надо было готовиться.

Времени оставалось всё меньше.

Глава 28

Ноябрь вступил в свои права. Снег, выпавший на прошлой неделе, уже не таял — ложился плотным белым покрывалом, укутывая академию в зимнюю сказку. Студенты бегали по дорожкам, оставляя следы, лепили снежки, строили крепости. Первая сессия приближалась, но пока ещё можно было позволить себе немного радости.

Катя сидела в своей комнате и смотрела в окно. Настроение было странным — не то чтобы плохим, но каким-то… пустым. Подруги окончательно испарились, Арсений даже не здоровался при встрече, а Дарья с Максимом теперь везде ходили вместе, держась за руки, и это почему-то не злило, а только напоминало о собственном одиночестве.

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Привет. Это Кирилл. Ты не занята сегодня?»

Катя удивилась. Откуда у него её номер? Ах да, она же сама дала, когда они в прошлый раз встречались.

«Свободна. А что?»

«В кино хотел пригласить. В райцентр. Там комедию привезли, говорят, смешная. Поехали?»

Катя задумалась. Кино? С Кириллом? В райцентр? Месяц назад она бы рассмеялась такому предложению. Месяц назад она бы и не подумала тратить время на какого-то работягу из столовой.

Но сейчас всё было по-другому.

«Давай», — написала она.

Кирилл ответил сразу: «Заеду в четыре».

Катя отложила телефон и вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Кирилл ждал её у ворот академии на старенькой «шестёрке». Машина была потрёпанная, с облезлой краской и какими-то странными пятнами на капоте, но Кирилл смотрел на неё с такой гордостью, будто это был новенький «Мерседес».

— Моя ласточка, — сказал он, похлопав по крыше. — Правда, старая, но ездит. Главное — не глохнет.

— Давно она у тебя? — спросила Катя, усаживаясь на пассажирское сиденье, обтянутое каким-то пледом.

— Второй год. С рук купил, сам отремонтировал. Она меня ещё ни разу не подводила.

Катя усмехнулась. Раньше она и не подумала бы садиться в такое ведро с болтами. А теперь — села и даже не испугалась.

Дорога до райцентра заняла около часа. Кирилл всю дорогу рассказывал какие-то байки — про свою тётку, про её коз, про то, как однажды коза забралась на крышу и не могла слезть. Катя смеялась. Искренне, в голос, не думая о том, как выглядит со стороны.

— Ты классно смеёшься, — заметил Кирилл.

— Правда?

— Ага. Заразительно.

Катя вдруг поняла, что ей всё равно, как она выглядит. Что она просто смеётся, потому что смешно. И это так... легко.

Кинотеатр в райцентре Советское оказался маленьким, с одним залом и старыми креслами. Пахло здесь попкорном, пылью и чем-то неуловимо советским. Кирилл купил два билета, два ведра попкорна и две колы.

— Ты любишь сладкий попкорн или солёный? — спросил он.

— Сладкий.

— А я солёный. Значит, будем меняться.

Комедия оказалась действительно глупой — какие-то неудачники что-то постоянно путали, попадали в дурацкие ситуации, кричали и падали. Катя смеялась до слёз. Кирилл тоже ржал в голос, иногда так громко, что на него оборачивались.

В какой-то момент их руки одновременно потянулись в ведро с попкорном и встретились. Катя замерла. Кирилл посмотрел на неё, улыбнулся и не убрал руку.

Так они и сидели — руки соприкасались, а на экране кто-то продолжал падать и кричать.

После фильма вышли на улицу. Было холодно, но Катя не замечала. Внутри горело какое-то странное тепло.

— Понравилось? — спросил Кирилл.

— Очень, — честно ответила она. — Давно так не смеялась.

— Я рад.

Они сели в машину и поехали обратно. Кирилл включил какую-то тихую музыку, и ехать было особенно уютно.

У ворот академии он остановился. Катя уже взялась за ручку двери, когда Кирилл вдруг сказал:

— Подожди.

Она обернулась. Он смотрел на неё серьёзно.

— Кать, можно спросить?

— Спрашивай.

— Тебе правда было хорошо? Или ты просто... ну, из вежливости?

Катя посмотрела на него. На его простые глаза, на его нелепую куртку, на руки, которые держали руль.

— Правда, — сказала она. — Мне было очень хорошо.

Кирилл улыбнулся и вдруг взял её за руку.

— Тогда... может, ещё как-нибудь?

— Может, — тихо ответила Катя и не отдёрнула руку.

Они сидели так минут пять, глядя друг на друга. А потом Катя заметила, что у ворот стоят её бывшие подружки. Стоят и смотрят с открытыми ртами.

— О, — сказала Катя. — Кажется, у нас зрители.

Кирилл посмотрел в ту сторону и усмехнулся.

— Будут сплетничать?

— Пусть, — Катя пожала плечами. — Мне всё равно.

Она вышла из машины, посмотрела на подружек с вызовом и пошла в общежитие. Внутри было тепло. Очень тепло.

Кирилл смотрел ей вслед, улыбался и не мог остановиться.

В тот же вечер в кафе «Элита» сидели Колян и Маша.

Колян пригласил её сам. Набрался смелости, подошёл после лекции и сказал: «Маш, может, в кафе сходим? Ну, просто посидеть, поговорить...» Она согласилась. Легко, сразу, даже не задумавшись.

Колян летал от счастья весь день. Думал, что сейчас они поговорят, он расскажет ей про свои исследования, про новые показания детектора, про то, как Глеб Борисович хвалил его. И она будет слушать. И улыбаться. И смотреть на него.

Они сидели за столиком у окна. За стеклом падал снег, было красиво, романтично. Колян заказал самый дорогой десерт и два чая.

— Спасибо, — сказала Маша, отпивая чай. — Тут уютно.

— Ага, — кивнул Колян. — Я люблю здесь бывать. Тихо, спокойно, можно подумать.

— Ты много думаешь?

— Постоянно. Детектор, показания, аномалии... Голова кругом идёт.

Маша улыбнулась.

— Ты молодец, Колян. Так увлечённо всё делаешь.

Он покраснел.

— Да ладно... просто интересно.

А потом Маша начала говорить. Сначала про учёбу, про лабораторные, про Софью Аркадьевну, которая опять что-то взорвала. А потом — про Илью.

Колян слушал. Кивал. Улыбался. А внутри всё разрывалось.

— Он вчера так смешно рассказывал про физику, — щебетала Маша. — Я ничего не поняла, но так смеялась! А сегодня он помог мне с биологией, представляешь? Сам вызвался. Говорит, ему интересно.

— М-да, — кивнул Колян.

— А на лекции он всегда садится рядом. Ну, когда я прихожу. Иногда даже место занимает.

— Здорово.

— Думаешь, это что-то значит?

Колян посмотрел на неё. Глаза у Маши горели, щёки разрумянились. Она была прекрасна. И говорила о другом.

— Маш, — сказал он тихо.

— А?

— Ты его любишь?

Маша замерла. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я... не знаю. — Голос её дрогнул. — Он мне важен. Очень. Когда его нет, я скучаю. Думаю о нём постоянно. Это любовь?

— Не знаю, — честно ответил Колян. — Но если ты о нём думаешь, значит, он тебе небезразличен.

— А если я боюсь?

— Чего?

— Что это всё неправильно. Что я всё выдумала. Что ему не нужна.

Колян сжал под столом кулаки так, что побелели костяшки. Потом улыбнулся.

— Тогда будь с ним. Поговори. Узнай. А если что... я всегда рядом. Буду дружить.

Маша смотрела на него с благодарностью. И с болью. Потому что она видела. Видела, как он на неё смотрит. Видела, что ему больно.

— Колян... — начала она.

— Всё нормально, — перебил он. — Правда. Я же говорил — буду дружить. Вот и дружу.

Он допил чай, встал.

— Пойду я. Завтра рано вставать. Детектор калибровать.

— Колян...

— Спокойной ночи, Маш.

Он ушёл, не оглядываясь. А Маша осталась сидеть, глядя на остывший чай, и думала о том, как же сложно всё устроено в этой жизни.

На улице падал снег. Красивый, белый, пушистый.

Колян шёл по дорожке, смотрел на небо и шептал:

— Ничего. Всё хорошо. Я справлюсь.

Детектор на поясе тихо пискнул — то ли от аномалии, то ли просто так.

Где-то в своей комнате Илья лежал на кровати и думал о Маше. Где-то Катя смотрела в потолок и вспоминала тёплую руку Кирилла. Где-то Максим и Дарья сидели в обнимку и смотрели на снег.

Зима приближалась.

Глава 29

Ноябрь тянулся медленно. Снег всё падал и падал, укрывая академию толстым белым одеялом. Студенты уже привыкли к холодам, бегали по дорожкам, не замечая мороза. Приближалась первая сессия, и напряжение росло с каждым днём. В библиотеке яблоку негде было упасть — гении зубрили, наследники делали вид, что тоже зубрят, но в основном листали соцсети.

Арсений сидел в своей роскошной комнате в люкс-корпусе и смотрел на коробочку с жучками, которую только что вытащил из ящика стола.

За окном падал снег. Красиво, спокойно. Арсений смотрел на него и думал.

О Максиме. О том, как тот отреагировал на признание Ильи. Как спокойно сказал: «Я знал. И не убрал, потому что ждал, когда ты сам признаешься». Как простил. Просто взял и простил.

Арсений тогда не был рядом, но Илья ему всё рассказал. Сидел у него в комнате, пил чай и говорил, говорил, говорил. А Арсений слушал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Максим знал о жучке с первого дня. Знал, что его слушают. Знал, что Илья — предатель. И ничего не сделал. Только ждал.

— Как так можно? — прошептал Арсений. — Как можно быть таким... человеком?

Он не мог подобрать слово. Добрым? Честным? Благородным? Слишком пафосно. Просто — человечным. Настоящим.

Арсений вспомнил свою жизнь. Вечную гонку за вниманием отца, вечные попытки доказать, что он чего-то стоит. Прихвостней, которые льстили в глаза и смеялись за спиной. Катю, которую он потерял по собственной глупости. Дарью, которая даже не смотрела в его сторону.

И Максима, который появился из ниоткуда и получил всё, о чём Арсений только мечтал. Не потому что был богаче или круче. А потому что был настоящим.

— Идиот, — сказал он себе. — Круглый идиот.

Он взял коробочку с жучками, повертел в руках. Вспомнил Смита, его противную улыбочку, его угрозы. Вспомнил, как сам согласился на эту авантюру, думая, что это поможет ему вернуть Дарью. Какая глупость.

Он встал и пошёл в туалет. Там открыл коробочку и высыпал маленькие устройства в унитаз.

— Прощайте, — сказал он и нажал на слив.

Вода зашумела, унося с собой следы его позора. Арсений смотрел, как кружится воронка, и чувствовал, как с души падает камень. Тяжёлый, давящий камень, который он носил в себе несколько недель.

Потом достал телефон и написал Смиту: «Помогать больше не буду. Ищи другого дурака».

Вскоре пришёл ответ: «Ты пожалеешь. Я твоему отцу всё расскажу».

Арсений усмехнулся и заблокировал номер.

— Рассказывай, — сказал он вслух. — Мне уже всё равно.

Он посмотрел на себя в зеркало и вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, легко.

— Молодец, — сказал он своему отражению. — Правильно сделал.

А в гостинице «Визит» агент Смит метался по комнате, как тигр в клетке.

— Этот идиот! — кричал он по-английски. — Этот мальчишка! Он смыл жучки! Смыл в унитаз! Моя работа! Всё коту под хвост!

Он схватил чашку с иван-чаем и швырнул её об стену. Чашка разбилась, чай потёк по обоям, оставляя тёмные разводы. Смит заметался по комнате, пиная стулья и размахивая руками.

— Я ему покажу! Я его отцу всё расскажу! Я...

Он остановился. Отец Арсения — олигарх, связанный с британским бизнесом. Если он расскажет, мальчишке влетит. Но что это изменит? Жучков уже нет. Времени почти не осталось. Седьмое января приближалось, а у него не было ни одного работающего жучка в академии.

Администраторша, услышав шум, заглянула в комнату.

— Милок, ты чего буянишь? — спросила она, оглядывая разгром. — Чай не нравится? Так я другой заварю. У меня и с мятой есть, и с мелиссой.

— Вон! — заорал Смит. — Оставьте меня в покое!

— Ишь ты, — обиделась администраторша. — Нервный какой. Может, валерьянки накапать? У меня бабушка всегда валерьянку пила, когда нервничала.

— Вон, я сказал!

Администраторша поджала губы, но ушла. Правда, через пять минут вернулась с новой чашкой чая и ватрушкой на тарелочке.

— На, поешь, — сказала она, ставя всё на стол. — Легче станет. У нас в России говорят: сытый человек — добрый человек.

Смит посмотрел на ватрушку, на её доброе лицо и вдруг понял, что злиться бесполезно. Бесполезно кричать, бить посуду, проклинать эту страну. Она всё равно останется такой же — непостижимой, абсурдной, но почему-то тёплой.

— Спасибо, — буркнул он и откусил кусочек.

Ватрушка была восхитительно вкусной. Творог таял во рту, тесто было нежным, а сверху — сладкая посыпка. Смит вздохнул и сел на кровать.

— Чёртова страна, — пробормотал он. — Чёртовы русские. Но какие же вкусные у них ватрушки!

Он доел, выпил чай и лёг спать. Ему снова приснился медведь, который играл на балалайке и пел «Калинку-малинку». Медведь приплясывал, балалайка звенела, а Смит пытался объяснить ему, что это непрофессионально. Медведь его не слушал.

Смит проснулся в холодном поту.

— Я точно тут с ума сойду, — прошептал он.

Арсений вдруг понял, что не хочет сидеть один. В комнате было пусто, прихвостни разбежались ещё неделю назад, и тишина давила на уши. Ему нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто поймёт.

Ноги сами понесли его к комнате Кати.

Он постучал. Тишина. Постучал ещё раз.

— Кто там? — раздался сонный голос.

— Это я. Арсений.

Пауза. Потом звук шагов, щелчок замка. Дверь открылась.

Катя стояла на пороге в пижаме, с мокрыми после душа волосами и удивлённым лицом. На ней была смешная футболка с каким-то мультяшным персонажем и тёплые носки. Без макияжа, без укладки, без всего того, что делало её «королевой кампуса». Просто девушка. Уставшая, сонная, но красивая какой-то другой, настоящей красотой.

— Ты? — спросила она, протирая глаза.

— Можно войти?

Катя задумалась на секунду, потом посторонилась.

— Заходи. Только тихо.

Арсений остторожно вошёл.

— Садись, — Катя указала на стул. — Чего пришёл? — спросила она без враждебности, просто с любопытством. — Время уже позднее.

Арсений сел. Катя устроилась на кровати, поджав ноги и укутавшись в одеяло.

Арсений помолчал, собираясь с мыслями. Как сказать то, что хотел? Как объяснить, что он чувствует?

— Я был скотиной, — сказал он наконец. — Прости.

Катя смотрела на него. Долго, внимательно, изучающе.

— Ты про что?

— Про всё. Про то, как с тобой обращался. Про то, что не замечал. Про то, что при всех... ну, тогда. В столовой. Прости.

Катя отвела взгляд. На минуту в комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном шуршит снег, как где-то в коридоре капает кран.

— Давно это было, — тихо сказала она.

— Не важно. Я всё равно виноват. И перед тобой, и перед собой. И перед Дарьей... хотя ей, наверное, всё равно.

— Ей не всё равно, — возразила Катя. — Она просто другая. Не такая, как мы. Она... настоящая. Я это теперь понимаю.

— Не такая, как я, — поправил Арсений. — Ты тоже другая. Я это теперь вижу. Ты изменилась.

Катя улыбнулась. Грустно, но тепло.

— Ты тоже изменился, — сказала она. — Раньше бы никогда не пришёл извиняться.

— Раньше я был другим.

— А теперь?

— Теперь пытаюсь стать человеком.

Они помолчали. Где-то в коридоре слышались голоса, смех, но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо и спокойно. Как в убежище.

— Помнишь, как мы в детстве в прятки играли? — вдруг спросил Арсений. — На даче у твоих родителей. Нам лет по десять было.

Катя удивилась, но в глазах засветилось что-то тёплое.

— Помню. Ты всегда в кусты прятался, а я тебя находила.

— Потому что ты хитрая была. А я доверчивый.

— Дурак ты был.

— И сейчас дурак, — согласился Арсений. — Но теперь хоть понимаю это.

Катя рассмеялась. Негромко, но искренне, по-настоящему.

— А помнишь, как мы лодку украли? — спросила она. — И поплыли на остров?

— Помню. Нас потом искали всем посёлком. Моему отцу так влетело от твоего.

— Ага. А мы сидели на острове и ели украденные бутерброды.

— И кусали нас комары.

— Зато было весело.

Они улыбались друг другу, вспоминая детство. То время, когда всё было просто. Когда не было этой академии, этих денег, этих дурацких игр в королей и королев.

— Знаешь, — сказала Катя, — я на тебя долго злилась. Очень долго. Думала, что ты всё испортил, что из-за тебя моя жизнь рухнула. Сидела ночами, плакала, ненавидела тебя и себя.

— Прости, — повторил Арсений. — Я правда не хотел тебя обидеть. Я просто... я сам не знал, чего хочу.

— Да подожди. — Катя подняла руку. — Я сейчас понимаю, что это не ты виноват. Я сама. Я столько лет жила в какой-то сказке, думала, что мы с тобой... ну, что это навсегда. Что вырастем, поженимся, будем жить долго и счастливо. А когда сказка рухнула, обиделась на всех. На тебя, на Дарью, на весь мир.

— А сейчас?

— А сейчас... — Катя задумалась, подбирая слова. — Сейчас мне хорошо. По-настоящему хорошо. У меня есть друг. Настоящий. И я поняла, что ты мне не нужен. Не обижайся.

— Я не обижаюсь, — тихо сказал Арсений. — Я рад за тебя.

— Правда?

— Правда. Ты заслуживаешь счастья. Больше, чем я.

Катя посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то новое — не злость, не обида, а спокойная, тёплая грусть.

— Знаешь, Арсений, — сказала она. — Ты тоже изменился. Раньше бы никогда такого не сказал.

— Раньше я был другим.

— А теперь?

— Теперь пытаюсь стать человеком. Как Максим. Как Дарья. Как ты.

Катя встала, подошла к нему и обняла. Просто так, по-дружески, как обнимают тех, кто дорог.

— У тебя получится, — сказала она. — Я верю.

Арсений замер. Потом осторожно обнял её в ответ. От неё пахло шампунем и чем-то тёплым, домашним.

— Спасибо, Кать.

— Не за что.

Он отпустил её, встал.

— Пойду я. Поздно уже.

— Иди. — Катя улыбнулась. — Заходи, если что. Посидим, чай попьём. Вспомним детство.

— Зайду, — пообещал Арсений.

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. На душе было легко. Удивительно, невероятно легко. Так легко, как не было никогда.

Он шёл по коридору, и ему хотелось петь.

Катя закрыла дверь и села на кровать. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне.

— Арсений, — прошептала она. — Как странно... он мне больше не нужен. И я не переживаю по этому поводу.

Она улыбнулась своим мыслям, выключила свет и легла спать.

Снился ей Кирилл. Его улыбка, его тёплая рука, его смешные истории. И ей было тепло и хорошо.

На следующее утро Арсений проснулся с чувством, что жизнь налаживается. Он посмотрел в окно, увидел снег, улыбнулся и встал.

В столовой он встретил Максима и Дарью. Они сидели за своим обычным столиком, держась за руки, и о чём-то тихо разговаривали. Арсений подошёл.

— Привет, — сказал он.

Максим поднял голову.

— Привет.

— Я хотел извиниться и... сказать спасибо. За то, что простил Илью. За то, что... за всё.

Максим посмотрел на него внимательно. Потом кивнул.

— Ты тоже прощён, — сказал он. — Садись, чай попей.

Арсений сел. Дарья подвинула ему сахарницу.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально. Даже хорошо. — Арсений улыбнулся. — Впервые за долгое время — хорошо.

— Это главное, — сказал Максим. — А остальное приложится.

Они сидели втроём, пили чай, и это было странно, удивительно, но правильно.

Глава 30

Декабрь в этом году выдался снежным. Метель мела чуть ли не каждый день, заметая дорожки, заваливая снегом машины, создавая пробки на трассе. Но в академии было тепло и уютно — студенты отсиживались в общежитиях, пили чай, готовились к сессии. Помимо сессии, приближались Новый год и Рождество, и в воздухе витало что-то праздничное, несмотря на горы конспектов и лабораторных работ.

А Эдика и Люсю отчислили во вторник.

Слух разнёсся по академии мгновенно. Кто-то видел, как они выходили из деканата с красными глазами, кто-то слышал, как декан кричал, что «терпению пришёл конец», кто-то просто знал — потому что в этой академии всё становилось известно через пять минут. Новости здесь разлетались быстрее, чем грипп в общежитии.

— Слышала? — Маша влетела в комнату, где Дарья читала очередной учебник. — Эдика с Люсей выгнали! Окончательно! Бесповоротно!

— Да ладно, — Дарья отложила книгу. — Их же в прошлый раз тоже выгоняли.

— В прошлый раз они отмазались, а теперь — всё. Декан сказал, что если они ещё раз появятся в академии, он вызовет полицию.

— Полицию? За что?

— За систематическое нарушение общественного порядка. — Маша села на кровать. — Представляешь, они вчера поздно вечером устроили концерт прямо в холле общежития. Эдик пел под гитару, Люся плясала. Собралась толпа, кто-то вызвал коменданта, комендант — декана. Ну и...

— Жалко, — вздохнула Дарья. — Они хоть и странные, но... весёлые. Без них будет скучно.

— Ага, — кивнула Маша. — Говорят, они сейчас у ворот стоят. Прощаются.

— Пойдём, — Дарья вскочила. — Надо проводить.

Они быстро оделись и выбежали на улицу.

У главных ворот уже собралась толпа. Человек пятьдесят, не меньше. Кто-то пришёл просто поглазеть, кто-то — по-настоящему попрощаться. Эдик и Люся стояли в центре, окружённые студентами, и давали последние наставления.

Чемодан у них был один на двоих. Огромный, старый, потёртый, с оторванной ручкой, перемотанной синей изолентой. Люся держала его за один бок, Эдик за другой. Свободными руками они обнимались.

— Ну вот и всё, — вздохнула Люся, оглядывая толпу. — Выгнали-таки. Добились своего.

— Не грусти, — Эдик чмокнул её в висок. — Это не конец, это начало. Новые горизонты, новые приключения.

— Какие горизонты? — фыркнула Люся. — Мы в Москву едем, к моей маме. Это не горизонт, это катастрофа.

— Зато вместе, — философски заметил Эдик. — А вместе мы горы свернём. И твою маму тоже.

— Ты сначала чемодан до вокзала донеси.

Эдик посмотрел на чемодан, на его оторванную ручку, на изоленту, которая вот-вот должна была отклеиться, на выпирающие из щелей носки.

— Донесу, — сказал он твёрдо. — На руках донесу. Если надо — зубами потащу.

Люся посмотрела на него, покачала головой и вдруг улыбнулась.

— Дурак ты, Эдик.

— Знаю. — Он поцеловал её в нос. — Но зато люблю тебя, дуру. И другую мне не надо.

Они чмокнулись прямо на глазах у изумлённых студентов. Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел, кто-то вытирал слёзы.

— Эдик! Люся! — закричал парень из толпы. — Счастливо вам!

— Возвращайтесь! — добавила девушка.

— Не вернутся, — вздохнул кто-то сзади. — Их в двенадцатый раз не восстановят. Это и так уже рекорд.

Дарья, Маша, Максим, Илья и Колян пробились в первый ряд. Маша уже шмыгала носом, готовая расплакаться.

— Не реви, — шепнула ей Дарья, хотя у самой глаза были на мокром месте. — А то я тоже разревусь, и будет тут два фонтана.

— Они такие... такие... — Маша не могла подобрать слова.

— Такие ненормальные, — закончил Колян. — Но хорошие. Очень хорошие.

— Именно! — Маша всхлипнула. — Ненормальные и хорошие. Самые лучшие. Я без них не представляю академию.

— Привыкнешь, — философски заметил Илья. — Ко всему привыкаешь.

— Ты просто чёрствый!

— Я реалист.

— А одно другому не мешает?

Илья открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Только улыбнулся.

Эдик тем временем заметил их, помахал рукой и вдруг закричал на всю округу так, что, наверное, в райцентре было слышно:

— Берегите любовь! Она того стоит! Слышите? Берегите!

Люся подхватила, встав на цыпочки и размахивая свободной рукой:

— И не ссорьтесь из-за ерунды! Жизнь короткая! А если поссорились — миритесь сразу!

— А если не мирится? — крикнул кто-то из толпы.

— Значит, не любит! — отрезала Люся. — Настоящая любовь всё прощает!

— А если она прощает, а он нет?

— Тогда посылай его подальше и живи счастливо! — Люся показала кулак. — Я своему всё прощаю, потому что он дурак, но мой!

— Спасибо, дорогая! — растрогался Эдик.

— Пожалуйста, родной!

Толпа засмеялась. Эдик и Люся обнялись и пошли к воротам. Чемодан, как и следовало ожидать, развалился на полпути. Сначала отлетела ручка, потом отскочила крышка, и все вещи — какие-то тряпки, книги, пара тапок и, кажется, сковородка — вывалились прямо в снег.

— Чёрт! — закричала Люся. — Я же говорила!

— Не переживай! — Эдик попытался подхватить чемодан, поскользнулся и рухнул прямо в сугроб. Люся, пытаясь его удержать, тоже упала. Из сугроба торчали только четыре ноги, одна рука с зажатым носком и чемоданная крышка, воткнутая в снег как надгробие.

— Живые? — крикнул кто-то из толпы.

Из сугроба показалась взлохмаченная голова Эдика. Он был весь в снегу, с веточкой на макушке и счастливой улыбкой.

— Живые! — проорал он. — Люсь, ты как?

— Я тебя убью! — донеслось из-под снега.

— Значит, живая. Кто убить хочет — тот живой.

Из сугроба вылезла Люся, отряхнулась, оглядела разбросанные вещи и вдруг расхохоталась.

— Дурак ты, Эдик! Вещи собирай!

— А ты помогай!

Они выбрались из сугроба, отряхнулись, кое-как собрали вывалившиеся вещи, запихали их обратно в чемодан. Крышку пришлось просто придавить сверху — закрываться она отказывалась. Чемодан теперь напоминал не средство транспортировки, а современное искусство.

Взявшись за руки, они побрели к воротам. Чемодан волочился за ними на остатках ручки, издавая жалобный скрип и периодически выплёвывая то носок, то книгу.

— Счастливо, ребята! — крикнул Илья.

— Спасибо за всё! — добавил Максим.

— Пишите! — заорал кто-то.

— Обязательно! — отозвался Эдик, не оборачиваясь. — Мы вам открытки будем слать! Из Москвы! С Кремлём!

— И с медведями! — добавила Люся.

— Медведи в Кремле не водятся!

— А мы наклеим!

Толпа засмеялась. Эдик обернулся в последний раз, помахал свободной рукой и крикнул что есть мочи:

— Любите друг друга!

И они скрылись за поворотом. Только чемодан ещё долго скрипел, удаляясь.

Маша вытерла слёзы. Колян протянул ей платок — чистый, аккуратно сложенный.

— Спасибо, — шмыгнула она.

— Пожалуйста. У меня всегда есть. Мама научила.

Илья посмотрел на них и вдруг почувствовал что-то вроде укола. Но смолчал.

Все стали расходиться. Кто-то обсуждал случившееся, кто-то уже забыл и переключился на экзамены. Дарья хотела пойти с Максимом, но вдруг почувствовала, что перстень на пальце... пульсирует. Не так, как обычно, не слабо и успокаивающе, а сильно, тревожно, будто зовёт куда-то, тянет за собой, не даёт покоя.

— Ты чего? — спросил Максим, заметив её лицо. — Побледнела вся.

— Ничего, — быстро ответила Дарья. — Голова закружилась. Ты иди, я догоню. Сейчас отойду и приду.

Максим посмотрел на неё внимательно. Очень внимательно. Ему что-то не нравилось, что-то было не так, но спорить он не стал.

— Ладно. Только недолго. Я в столовой буду, чай пить. Если что — звони.

— Позвоню, — пообещала Дарья.

Он ушёл, то и дело оглядываясь. Дарья помахала ему рукой, делая вид, что всё в порядке. А сама прислушивалась к перстню.

Он пульсировал. Сильно, горячо, настойчиво. Он тянул её.

Куда?

Дарья закрыла глаза, прислушалась к себе. И вдруг поняла — к часовне. Туда, где они уже были осенью с Коляном. Туда, где детектор зашкаливало. Туда, где, может быть, прячется ответ на все её вопросы.

Она оглянулась — никого. Все разошлись. Только ветер гулял по пустому двору, поднимая снежную пыль.

Дарья развернулась и почти побежала к часовне.

В часовне было тихо и холодно. Горело несколько свечей — видимо, кто-то приходил молиться. Пахло ладаном, воском и сыростью. Старые иконы смотрели с темноты строгими глазами. Отец Назарий отсутствовал — возможно, уехал по делам.

Дарья постояла у входа, оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле. Что она здесь ищет? Зачем пришла?

Перстень пульсировал сильнее. Он тянул её куда-то, в угол, за старый деревянный аналой, где обычно лежали книги для прихожан.

Дарья подошла ближе. Пол под ногами был каменным, старым, кое-где треснувшим. Одна из плит была как будто чуть сдвинута, будто случайно. Дарья пригляделась — под ней темнела пустота.

Она опустилась на колени, попыталась сдвинуть плиту. Та поддалась неожиданно легко — будто её специально приготовили, будто кто-то ждал, что она придёт.

Под ней был люк. Чугунный, старый, с тяжёлым кольцом, покрытый паутиной и пылью.

Дарья замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей часовне. Она знала, что не надо лезть. Знала, что дед велел быть осторожной. Знала, что Максим волнуется и будет искать.

Но перстень пульсировал так сильно, так настойчиво, так отчаянно, что невозможно было не подчиниться. Он звал её. Он вёл её.

Она дёрнула кольцо. Люк поддался — со скрипом, нехотя, но поддался. Внизу была темнота — непроглядная, густая, и запах сырой земли, смешанный с чем-то ещё, древним и незнакомым.

Дарья достала телефон, включила фонарик и полезла вниз.

Лестница оказалась длинной, ступени скользкими, местами покрытыми мхом. Дарья считала их, чтобы не думать о страхе. Десять, двадцать, тридцать, сорок...

Когда она насчитала пятьдесят семь, лестница кончилась. Дарья ступила на твёрдую землю и подняла фонарик.

Она ахнула.

Перед ней был огромный зал. Настоящий, подземный, с высокими сводами, которые терялись где-то в темноте. Стены были гладкими, явно обработанными человеком, а не природой. Вдоль стен тянулись полки с какими-то предметами — амфоры, статуэтки, свитки, непонятные механизмы. Всё это было покрыто пылью, но выглядело не тронутым временем.

Но взгляд Дарьи приковало не это. В центре зала, на небольшом возвышении, стоял огромный камень. Похожий на алтарь древних богов. А в нём была выемка — круглая, с углублением точно по форме её перстня.

Дарья подошла ближе. Руки дрожали, ноги подкашивались.

Она поднесла руку к выемке. И в этот момент перстень словно сошёл с ума.

Он не просто пульсировал — он вибрировал, мелко и часто, как сердце колибри. Тепло, всегда ровное и уютное, превратилось в жар, который разливался по всей руке, поднимался к плечу, к груди.

Дарья замерла. Ей вдруг показалось, что она слышит гул, идущий из-под земли. Не ушами — всем телом. Низкий, мощный, первобытный гул. Будто там, внизу, под толщей камня и веков, просыпается огромный зверь. Зверь, который спал тысячи лет и теперь почуял её.

— Это здесь, — прошептала она, и голос её дрогнул. Гул эхом разнёсся по пустому залу. — Всё это время... здесь. Под ногами.

Ей стало страшно. По-настоящему страшно. Не так, как бывает от темноты или неизвестности. А так, как бывает, когда стоишь на краю пропасти и заглядываешь в бездну.

— Что же ты такое? — прошептала она, глядя на перстень.

Камень ответил вспышкой света.

Дарья отшатнулась, ударилась спиной о стену и, не помня себя, рванула обратно. Взлетела по лестнице, срывая ногти, вывалилась из люка, задвинула плиту и долго сидела на холодном полу часовни, пытаясь отдышаться.

Сердце колотилось. В ушах шумело.

Перстень всё ещё пульсировал. Но теперь спокойнее, мягче, будто говорил: «Молодец. Ты нашла. Ты справилась».

Дарья поднялась на ватных ногах и вышла из часовни.

На улице было уже темно. Снег падал крупными хлопьями, укрывая землю белым одеялом. Где-то вдали горели огни академии.

Дарья медленно побрела к общежитию. Мысли путались, ноги не слушались. Она не знала, что делать. Кому сказать? Говорить ли вообще?

В вестибюле её ждал Максим.

Он сидел на подоконнике, глядя на дверь. Увидев её, вскочил.

— Ты где была? Я обыскался. Пропала, телефон не отвечает. Я уже хотел в полицию звонить.

— Телефон? — Дарья посмотрела на экран. — Разрядился. Прости.

— Что случилось? — Максим подошёл ближе, взял её за руку. — Ты сама не своя. Дрожишь вся. Пойдём чай пить.

— Не хочу, — покачала головой Дарья. — Я спать хочу. Скоро всё расскажу.

— Расскажешь? — Максим посмотрел на неё внимательно. — Что расскажешь?

— Всё. — Дарья улыбнулась. Улыбка вышла слабой, но тёплой. — Обещаю.

Максим хотел спросить ещё, но передумал. Обнял её, поцеловал в макушку.

— Иди спать. Я люблю тебя.

— И я тебя, — прошептала Дарья.

Она поднялась в комнату, рухнула на кровать и провалилась в сон без сновидений.

Глава 31

Снег вновь пошёл на третий день после отъезда Эдика и Люси.

Сначала это был просто лёгкий снежок — пушистые хлопья кружились в воздухе, медленно оседая на крыши и дорожки. Студенты выбегали на улицу, ловили снежинки языками, фоткались, лепили смешных снеговиков с морковками вместо носов и старыми шарфами вместо шарфов. Кто-то устроил битву снежками, кто-то просто валялся в сугробах, делая «снежных ангелов». Было весело, шумно, по-детски радостно.

Но к вечеру снегопад усилился. Ветер поднялся такой, что деревья гнулись до земли. Снег валил стеной — не видно было ни зги. К полуночи академия оказалась полностью отрезана от внешнего мира.

Дороги замело так, что даже трактор не мог проехать. Автобусы отменили, вертолёт не мог взлететь из-за нулевой видимости. Связь с райцентром прервалась — провода где-то оборвало ветром. Мобильный интернет ещё работал, но медленно, с перебоями.

В кампусе воцарилась особая, зимняя тишина — когда снег глушит все звуки, и кажется, что мир замер в ожидании чего-то важного. Студенты сидели по общежитиям, пили чай, играли в настольные игры, травили байки. Кто-то умудрялся даже учиться — в конце концов, сессия не за горами.

В женском общежитии было шумно. Девчонки с верхних этажей бегали друг к другу в гости, тащили сладости, сплетничали, хохотали. В комнате Дарьи и Маши тоже собралась компания — пришли соседки, притащили печенье и какой-то странный травяной чай, который заваривала одна из них.

— Это от всех болезней, — уверяла толстенькая второкурсница. — Мята, мелисса, зверобой и ещё кое-что секретное.

— Что секретное? — поинтересовалась Маша.

— Не скажу. А то перестанет действовать.

Все засмеялись. Дарья улыбалась, но мысли её были далеко.

Она смотрела в окно на бесконечный снег и думала о подземелье. О том огромном зале, о камне с выемкой, о странных письменах на стенах. Она не спала несколько ночей, всё думала: что это? Откуда? Почему её перстень так реагирует? И главное — что теперь делать?

Маша заметила её отсутствующий взгляд и легонько толкнула локтем.

— Ты чего? Застыла.

— Всё хорошо, — отозвалась Дарья. — Просто устала.

— Ага, — шепнула Маша. — Я же вижу. Потом поговорим.

Дарья кивнула. Она хотела рассказать подруге, но боялась. Боялась, что та не поверит. Боялась, что поверит и захочет лезть туда вместе с ней. Боялась подвергнуть её опасности.

Но сегодня, глядя на этот бесконечный снег, на эту белую тишину, она поняла: больше нельзя молчать. Надо кому-то сказать. Хотя бы Максиму.

Когда гости разошлись, а Маша ушла в душ, Дарья набрала его номер.

— Приходи, — сказала коротко. — Поговорить надо.

Максим пришёл через десять минут. Весь в снегу, с красными от мороза щеками, но счастливый. Он всегда был счастлив, когда видел её.

— Там такое творится, — сказал он, стряхивая снег с куртки. — Сугробы по пояс. Колян в сугроб провалился, мы его еле вытащили. Он с детектором пошёл к часовне, хотел замерить аномалию в такую погоду, а там яма — и привет.

— Жив?

— Жив. Сидит теперь у Глеба Борисовича, греется и чай пьёт. Глеб Борисович его ругает, но по-доброму. Говорит, что такие исследователи либо Нобелевку получают, либо раньше времени погибают.

Дарья улыбнулась.

— Это точно про Коляна.

Максим сел рядом с ней, взял за руку. Рука у него была холодная, но тёплая внутри.

— Рассказывай, — сказал он тихо. — Я же вижу, что-то случилось.

Дарья помолчала, собираясь с мыслями. Как сказать? С чего начать?

— Я была в часовне, — начала она. — Несколько дней назад. Сразу после того как Эдик с Люсей уехали.

Максим слушал молча, не перебивая, только сжимал её руку.

— Там люк. Под плитой. Я спустилась. Там... там огромный зал, Максим. Под землёй. Настоящий, древний. С высокими сводами, с полками, на которых стоят какие-то вещи — амфоры, статуэтки, свитки. И камень в центре. Огромный, похожий на алтарь. С выемкой — точно под мой перстень.

Максим побледнел. Даже в полумраке комнаты было видно, как кровь отхлынула от его лица.

— Ты спускалась? Одна? — голос его дрогнул. — Дарья, ты понимаешь, что это опасно? Что там могло быть что угодно? Обвал, ловушки, кто-то ещё?

— Понимаю. — Она посмотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Но это то, что искал дед. То, из-за чего погибла мать. Я не могу просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было.

Максим молчал долго. Очень долго. Потом притянул её к себе и обнял так крепко, что она чуть не задохнулась.

— Я боюсь тебя потерять, — прошептал он ей в волосы. — Ты даже не представляешь, как я боюсь. Каждую минуту. Каждую секунду. Я думаю о том, что с тобой может что-то случиться, и мне становится страшно. По-настоящему страшно. Я никогда так не боялся.

— Я тоже боюсь, — тихо ответила Дарья. — Но вместе мы справимся. Ты же сам говорил: вместе мы сила.

— Вместе, — эхом отозвался Максим. — Только вместе.

Они сидели обнявшись, глядя на снег за окном. Снег всё падал и падал, белый, бесконечный, засыпая следы, заметая дороги, отрезая их от всего мира.

В кабинете Ветрова горел свет. Он горел уже третьи сутки почти без перерыва. Директор почти не спал, пил кофе литрами и смотрел на графики, которые принёс Глеб Борисович.

Аномалии усиливались с каждым днём. Пики становились выше, интервалы короче. То, что спало под землёй тысячи лет, просыпалось. И судя по всему, просыпалось окончательно и бесповоротно.

— Пётр Леонидович, — Глеб Борисович стоял у окна, глядя на снегопад. — Может, не стоит торопиться? Мы ещё не знаем, что там. Это может быть опасно. Для всех.

— Знаю, — Ветров отложил графики и потёр переносицу. — Именно поэтому надо спешить.

— Почему?

Ветров встал, подошёл к окну. За стеклом кружилась белая мгла, в которой ничего не было видно. Только снег, снег, снег.

— Потому что мы не одни, Глеб. За нами следят. Я знаю точно — в академии есть люди, которые работают на разные структуры. Ватикан, британская разведка, возможно, кто-то ещё. Они ждут. Ждут, когда мы сделаем первый шаг.

Глеб Борисович побледнел.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. — Ветров усмехнулся горько. — У меня тоже есть информаторы. И они докладывают: скоро здесь будет целый интернационал. Ватикан уже отправил своего эмиссара, британцы тоже на подходе. Может быть, даже наши подтянутся, хотя они пока выжидают.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что если мы не возьмём то, что там, сейчас, завтра это сделают другие. И тогда всё, ради чего мы работали все эти годы, все эти жертвы, все эти миллионы, вложенные в раскопки, — всё пойдёт прахом.

Глеб Борисович молчал. Он понимал, что Ветров прав. Понимал, что время действительно на исходе.

— Я готовлю группу, — твёрдо сказал Ветров. — Как только снегопад стихнет, идём.

— А студенты?

— Студенты пусть сидят по общежитиям. Особенно... — Ветров запнулся. — Особенно Соболева. Она нам не нужна там.

— Но её кольцо...

— Её кольцо мы заберём, если понадобится. — Ветров сказал это жёстко, но в глазах его мелькнула тень. — Если не будет другого выхода. Я не хочу её втягивать. Она не виновата в том, что случилось с её матерью.

Глеб Борисович хотел возразить, но передумал. Кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ветров остался один. Он постоял у окна, глядя на бесконечный снег, потом подошёл к шкафу, достал с верхней полки старую шкатулку.

Открыл. Достал фотографию молодой красивой женщины.

— Прости меня, Наталья, — прошептал Ветров в пустоту. Голос его дрожал. — Я не смог защитить тебя тогда. Я трус. Я всегда был трусом.

Он провёл пальцем по фотографии.

— Но я попытаюсь защитить твою дочь. Даже если для этого придётся рискнуть всем. Даже если придётся пойти против всех. Я не дам её в обиду. Клянусь.

Фотография молчала. Только глаза смотрели с неё всё те же — такие же, как у Дарьи.

Ветров спрятал шкатулку и вернулся к столу.

Работы было много. Очень много.

В комнате Максим всё ещё сидел с Дарьей. Они пили чай, смотрели на снег за окном и молчали. Но молчание было тёплым, уютным, совсем не тягостным. Такое молчание бывает только между очень близкими людьми, когда слова не нужны.

— Что будем делать? — спросила наконец Дарья.

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Но одно я знаю точно: я не дам тебя в обиду. Что бы там ни было. Кто бы ни пришёл.

— Ты не сможешь всегда быть рядом.

— Смогу. — Он посмотрел на неё твёрдо, с той решимостью, которая появляется у людей только в критические моменты. — И буду. Куда бы ты ни пошла, я пойду за тобой. Даже в это твоё подземелье.

— Опасно.

— Знаю. Мне плевать.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу. От него пахло снегом, морозом и чем-то родным, уютным.

— Я тоже тебя не брошу, — прошептала она. — Что бы ни случилось.

В кармане у Максима завибрировал телефон.

Он посмотрел на экран — дон Пабло Дельгадо. В который раз за последние дни.

— Извини, — сказал он Дарье. — Надо ответить. Это важно.

Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Да, дон Пабло.

— Мой мальчик, — голос Дельгадо звучал взволнованно, даже встревоженно. — Там снегопад, я слышал новости. Дороги перекрыты, связь почти не работает. У вас всё в порядке?

— Всё хорошо. Сидим по общежитиям, греемся. Никуда не выходим.

— Хорошо, хорошо... — Дельгадо помолчал. — Максим, я чувствую, что что-то происходит. Ты сам не свой последнее время. Голос другой, интонации... Что случилось? Рассказывай.

Максим молчал. Сказать? Не сказать? Он устал врать. Устал скрывать. Устал делать вид, что всё нормально.

— Дон Пабло, — сказал он наконец, собравшись с духом. — Я люблю её. По-настоящему. Так, как никогда никого не любил. И я боюсь. Боюсь, что с ней что-то случится. Что я не смогу её защитить. Что... что потеряю её.

Дельгадо вздохнул. Длинно, тяжело, по-отечески.

— Знаю, мой мальчик. Я всё знаю.

— Откуда?

— Я же твой духовник. Я чувствую тебя за тысячи километров. — В трубке повисла пауза. — Держись. Скоро Рождество. Я приеду.

— Вы приедете? — Максим не верил своим ушам. — Сюда? В эту глушь?

— Приеду. Обещаю. Мне нужно тебя увидеть. Поговорить. Всё обсудить. И... познакомиться с твоей Дарьей.

— Дон Пабло...

— Не спорь. Я решил. А пока — береги её. И себя. Вы мне оба дороги.

— Спасибо, дон Пабло. За всё.

— Не за что, сынок. Я люблю тебя. Помни это.

Связь прервалась.

Максим постоял ещё немного в коридоре, глядя на снег за окном. Там, за этой белой стеной, где-то далеко, готовился к приезду человек, который заменил ему отца.

Потом он вернулся в комнату, обнял Дарью и прошептал:

— Всё будет хорошо. Я рядом. Мы справимся.

— Знаю, — ответила она. — Я тебе верю.

Снег всё падал и падал, укрывая землю белым одеялом.

Глава 32

Снегопад закончился так же внезапно, как и начался. На третьи сутки ветер стих, тучи разошлись, и над академией засияло бледное декабрьское солнце. Снег искрился миллионами огней, слепил глаза, но было красиво — сказочно, нереально красиво.

Дороги начали расчищать. Сначала тракторами пробили главную трассу до райцентра, потом взялись за второстепенные. К вечеру стало понятно: связь с внешним миром восстановлена. Жизнь возвращалась в обычное русло.

Но в академии ничего не было обычным.

Дарья чувствовала это каждой клеточкой. Перстень пульсировал постоянно — не сильно, но настойчиво, будто напоминал: время идёт. Она рассказала Максиму о подземелье, и теперь они оба думали об этом. Что там? Что значит этот камень с выемкой? Почему её перстень так реагирует?

Ответы могли быть только там, внизу.

— Надо спуститься, — сказала Дарья утром, когда они встретились в столовой. — Вместе. Я одна боюсь.

Максим посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо. Когда?

— Сегодня. Вечером. Пока все успокоились после снегопада.

— Договорились.

Они сидели за своим обычным столиком, держась за руки. Между ними уже не было того напряжения, что висело последние недели. Только тепло и доверие.

— Я люблю тебя, — сказал Максим тихо.

— Я знаю, — улыбнулась Дарья. — Я тоже.

Кирилл пригласил Катю к себе.

Он жил в общежитии для сотрудников. Это было отдельное здание за главным корпусом — скромное, двуххэтажное, без всяких люксов. Здесь селили тех, кто работал в академии, но не был преподавателем: охранников, уборщиков, работников столовой.

Комната Кирилла оказалась маленькой, но уютной. Одна кровать, стол, два стула, шкаф и маленькая электроплитка в углу. На стене висела гитара, на подоконнике стояли цветы в горшках.

— Ты сам их выращиваешь? — удивилась Катя.

— Ага, — Кирилл засмеялся. — Бабушка научила. Говорила, что мужчина должен уметь заботиться о живом. Вот и забочусь.

Катя огляделась. Всё было простым, даже бедным по её меркам. Но почему-то здесь хотелось остаться. Дышать становилось легче, будто воздух здесь был другим — чище, что ли.

— Садись, — Кирилл указал на стул. — Чай будешь? У меня хороший, с травами.

— Буду.

Он засуетился, включил плитку, поставил чайник. Достал из шкафа печенье, конфеты, какие-то пряники.

— Это я к чаю припас. Думал, вдруг кто зайдёт.

— Часто к тебе заходят?

— Не очень. — Кирилл улыбнулся. — Я вообще-то один в основном. Но сегодня ты, и я рад.

Они пили чай, смотрели в окно на заснеженный двор. За окном смеркалось, фонари зажглись, и снег под ними искрился.

— Фильм будем смотреть? — спросил Кирилл. — Я скачал очередную комедию, говорят, смешная.

— Давай.

Он включил ноутбук, поставил его на стол, они устроились рядом. Фильм действительно оказался смешным, и Катя смеялась, забыв, кто она и где. Рядом был просто парень, которому она нравилась, и это было главное.

Когда фильм кончился, в комнате повисла тишина. Кирилл посмотрел на Катю, взял её за руку.

— Кать, я тебя люблю, — сказал он просто, без пафоса. — Не знаю, как это случилось, но люблю. И мне плевать, кто ты и сколько у тебя денег. Мне плевать, что скажут твои родители. Я не могу без тебя.

Катя молчала долго. Очень долго. Смотрела на его руку, на свои пальцы, на снег за окном.

— Я не знаю, кто я без денег, — ответила она наконец. — Всю жизнь я была только дочкой папы. Только той, у кого есть всё. А если этого всего не станет? Если я останусь просто Катей? Что тогда?

— Тогда ты останешься просто моей Катей, — спокойно сказал Кирилл. — И этого достаточно.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Катя посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась.

— Давай попробуем, — сказала она. — Я не знаю, что из этого выйдет, но... с тобой мне хорошо. Очень хорошо. Так, как ни с кем не было.

Кирилл просиял.

— Правда?

— Правда.

Он обнял её, и Катя уткнулась лицом в его плечо. Пахло от него чаем, пряниками и чем-то тёплым, домашним.

— Ничего не бойся, — прошептал он. — Я рядом.

Дарья и Максим гуляли по заснеженному парку. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным, но они не замечали холода. Максим держал её руки в своих, грел, дышал на них.

— Не замёрзла?

— Нет. С тобой тепло.

Они остановились у старого дуба, того самого, где когда-то проходил ночной квест. Дерево стояло в снегу, могучее, спокойное, будто ждало весны.

— Сегодня вечером? — спросил Максим.

— Сегодня. После ужина. В часовне никого не будет, отец Назарий уезжает в райцентр до завтра. Я попросила Коляна, он всё узнал.

— Ты уверена?

— Да. Я должна это сделать. И хочу, чтобы ты был рядом.

Максим кивнул.

— Буду. Обязательно.

А в гостинице «Визит» агент Смит собирал вещи.

Снегопад кончился, дороги расчистили, и можно было наконец выбраться из этой проклятой дыры. Он провёл здесь почти три месяца. Три месяца иван-чая, ватрушек и медведей в кошмарах. У Смита уже не было сил ждать 7 января, и он решил закончить операцию досрочно. К тому же его интуиция подсказывала, что сегодня должно было произойти что-то очень важное.

Он достал из чемодана пистолет, проверил обойму, спрятал обратно. Документы, деньги, запасная одежда — всё готово.

— Вечером, — пробормотал он. — Сегодня вечером я буду в этой академии. И тогда посмотрим, кто кого.

Он посмотрел в окно на тёмный лес.

— Русские, — вздохнул он. — Чёртовы русские. Сегодня я проверю русский абсурд на прочность.

Смит доел последнюю ватрушку, лёг немного поспать и впервые за долгое время не видел кошмаров.

Ночь опустилась на академию тихо и незаметно. Звёзды горели ярко, снег искрился, где-то лаяли собаки. В часовне было темно.

Дарья и Максим подошли к часовне, оглянулись — никого. Открыли дверь, вошли внутрь. Максим зажёг пару свечей перед иконами, часовня озарилась тёплым светом.

— Здесь, — прошептала Дарья, подходя к плите. — Помоги сдвинуть.

Вдвоём они быстро справились. Люк открылся, пахнуло сыростью и древностью.

— Готова? — спросил Максим.

— Да.

Они спустились в темноту.

Глава 33

Лестница вниз была длинной — Дарья помнила это ещё с прошлого раза. Пятьдесят семь ступеней, довольно скользких, и каждый шаг приходилось делать с осторожностью. Максим шёл следом. В тишине было слышно только их дыхание, шорох одежды и редкие капли воды, падающие где-то в глубине.

— Долго ещё? — спросил он шёпотом.

— Почти пришли. Ещё немного.

Дарья считала ступени, чтобы не думать о страхе. Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят... Когда они насчитали пятьдесят семь, лестница кончилась. Они ступили на твёрдую землю, и Дарья включила фонарик на телефоне.

Свет выхватил из темноты часть огромного зала. Высокие своды терялись где-то вверху — фонарик просто не добивал до них. Стены уходили в стороны, и казалось, что этому месту нет конца. Вдоль стен угадывались какие-то полки, ниши, тёмные проёмы коридоров.

— Господи, — выдохнул Максим. — Это... это невероятно. Как такое может быть под обычной часовней?

— Я тоже не понимаю, — призналась Дарья. — Но это здесь. Было здесь всегда. Может быть, сотни лет. Тысячи.

Она повела фонариком, и свет наконец выхватил то, что было в центре зала. Огромный камень — тёмный, массивный, похожий на древний алтарь. А в нём — идеально круглая выемка. Точно по форме её перстня.

— Вот оно, — прошептал Максим. — То место.

Они подошли ближе. Дарья поднесла руку к выемке — перстень отозвался знакомым теплом, засветился слабым красным светом. Камень будто пульсировал в ответ, и на секунду ей показалось, что стены тоже засветились — едва заметно, призрачно.

— Он реагирует, — сказала она. — Каждый раз, когда я рядом с этим камнем. Будто они связаны.

— Может, так и есть, — тихо ответил Максим. — Может, это и есть то место, которое искали все.

Он замолчал, глядя на камень. Дарья видела его лицо в слабом свете перстня — сосредоточенное, напряжённое. И вдруг поняла, что он сейчас скажет что-то важное. Что-то, чего она боялась.

— Дарья, — сказал он. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Я должен тебе кое-что сказать. Прямо сейчас. Больше нельзя молчать.

Она обернулась. Сердце уже колотилось где-то в горле, предчувствуя недоброе.

— Говори.

Максим сделал глубокий вдох, будто перед прыжком в воду. Посмотрел ей в глаза — прямо, не отводя взгляда.

— Я не тот, за кого себя выдаю.

Дарья молчала. Ждала.

— Моё настоящее имя — действительно Максим Петров. Хотя в Италии меня знают как Массимо Петрини. Я… агент Ватикана.

Слова падали в тишину, как камни в воду. Каждый — с тяжёлым всплеском.

— Меня послали сюда, чтобы найти тебя. Вернее, чтобы найти носителя артефакта. Того, кто носит перстень. Я должен был втереться в доверие, изучить тебя, узнать всё о кольце. И когда придёт время — забрать его. Для Церкви.

Дарья смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Тот, кто держал её за руку, кто целовал её на крыльце, кто говорил о любви, о вере, о чистоте, о том, что до брака нельзя, потому что это святое, — всё это была ложь?

— Ты... — голос её дрогнул. — Ты всё это время врал?

Максим опустил голову.

— Да.

— С самого первого дня?

— Да. С первой минуты, как вошёл в аудиторию.

Дарья отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Спина упёрлась в стену, и она прислонилась к ней, потому что ноги перестали держать.

— А чувства? — спросила она тихо. — Твои слова, твои взгляды, твои поцелуи — всё это было игрой?

— Нет! — Максим шагнул к ней, протянул руку, но она отдёрнулась, будто обожглась. — Дарья, клянусь, чувства — правда. Я не планировал влюбляться. Это случилось помимо моей воли. Я пытался бороться, пытался оставаться агентом, пытался смотреть на тебя как на объект, но не смог.

— Но ты всё равно врал! — выкрикнула она, и голос её эхом разнёсся по пустому залу. — Каждый день, каждую минуту ты врал! Говорил о доверии, о том, как важно быть честным, а сам...

— Я не мог сказать! — голос Максима сорвался. — Если бы я сказал раньше, ты бы не поняла. Ты бы возненавидела меня, прогнала, и я бы тебя потерял. А я не мог этого вынести. Я понял это не сразу, но когда понял — было уже поздно.

— И сейчас я должна понять? Должна поверить, что ты вдруг стал честным?

— Я надеюсь. Я молюсь об этом.

Дарья смотрела на него и чувствовала, как внутри всё кипит. Обида, злость, боль — всё смешалось в один огромный ком, который рвался наружу. Перстень на пальце начал нагреваться, но она не замечала.

— Кто ты? — прошептала она. — Кто ты на самом деле? Не легенда, не роль — настоящий?

Максим сел на пол, закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали. Потом он заговорил — глухо, сбивчиво, будто каждое слово давалось с трудом.

— Я родился в Италии. В Риме. Мои родители были эмигрантами из России — уехали из Качканара ещё в девяностых, искали лучшей жизни. Поженились, родили меня. Я был поздним ребёнком, они меня очень любили. У нас была маленькая квартира, небогатая, но счастливая. Я помню запах маминых пирогов, помню, как отец учил меня читать по-русски. Я говорил на двух языках с детства.

Дарья слушала молча, прижавшись к стене. Перстень пульсировал, но она не обращала внимания.

— А потом они погибли. Мне было тогда четыре года. Авария на трассе, грузовик, лобовое столкновение. Я остался один. Совсем один.

Максим провёл рукой по лицу, вытирая слёзы.

— Меня взял к себе священник, дон Пабло Дельгадо. Он был другом моих родителей, работал в Ватикане. Он забрал меня из приюта, вырастил, дал образование. Я учился в школе, потом в иезуитском колледже. Он был мне и отцом, и матерью, и духовником. Я обязан ему всем.

— Агент Ватикана, — тихо сказала Дарья.

— Да. Меня готовили к миссиям с детства. Языки, история, богословие, немного физики — чтобы легенда была правдоподобной. Я никогда не спрашивал, зачем это нужно. Я просто делал, что говорят. Я верил, что служу правде.

— И ты служил.

— Да. Пока не встретил тебя.

Он поднял на неё глаза. В них было столько боли, что у Дарьи сжалось сердце.

— Ты оказалась другой, Дарья. Не объектом, не целью, не заданием. Ты оказалась человеком. Живым, настоящим, тёплым. Ты верила, ты чувствовала, ты смеялась, ты плакала. Ты говорила о деде, о вере, о чистоте. И каждый раз, когда я смотрел на тебя, я понимал, что проваливаю миссию. И мне было всё равно.

— Ты должен был меня предать.

— Должен был. Но не смог.

— А если бы не влюбился? — Дарья шагнула к нему, встала напротив. — Если бы я была просто объектом? Что бы ты сделал?

Максим молчал долго. Очень долго. Тишина висела в воздухе, густая, как смола.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, забрал бы перстень. И уехал. И жил бы с этим всю жизнь. И ненавидел бы себя. Каждую минуту, каждую секунду. Я думал об этом, когда пытался заснуть. Представлял, как ухожу, а ты остаёшься одна. И мне становилось так плохо, что я не мог дышать.

— А теперь?

— Теперь я здесь. С тобой. И я готов принять любой твой выбор. Если ты захочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Уеду из академии, уеду из России, исчезну из твоей жизни. Если захочешь, чтобы я остался — останусь. Буду ждать, пока ты простишь, сколько бы времени ни прошло. Если захочешь меня ударить — ударь. Я заслужил.

Дарья смотрела на него и не знала, что делать. Внутри всё кипело, рвалось, кричало. Она хотела его ударить. Хотела обнять. Хотела убежать. Хотела, чтобы он исчез. Хотела, чтобы он остался навсегда.

— Ты... ты идиот, — прошептала она.

— Знаю.

— Ты предатель.

— Знаю.

— Ты мог сказать мне раньше. Мы бы что-нибудь придумали.

— Я боялся.

— А сейчас не боишься?

— Сейчас боюсь больше. Но молчать больше не могу.

Перстень на пальце вдруг раскалился. Сильно, нестерпимо горячо. Дарья вскрикнула, посмотрела на руку — камень светился ярко-красным, пульсировал в такт её сердцу, и свет этот разбегался по всему залу, освещая стены, своды, камень, лица. Письмена на стенах вспыхнули, замерцали, будто отвечая.

— Дарья! — Максим вскочил. — Что с тобой?

— Не трогай меня! — закричала она. — Не прикасайся! Не подходи!

Она пятилась назад, не видя, куда идёт. Свет от перстня заливал всё вокруг, и вдруг она заметила то, чего раньше не видела — узкий проход в стене, уходящий куда-то в темноту.

— Дарья, остановись! — крикнул Максим. — Там может быть опасно!

Но она уже бежала. Бежала в темноту, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, задевая плечами стены. Перстень освещал путь, но она не смотрела — она просто бежала, бежала, бежала, пока не выбилась из сил.

Остановилась только тогда, когда поняла, что не слышит его шагов.

Тишина. Гулкая, давящая тишина, от которой закладывало уши.

Дарья огляделась. Вокруг были только стены — каменные, древние, покрытые какими-то письменами. Коридор разветвлялся, уходил в стороны, вверх, вниз. Она не знала, где находится. Не знала, как вернуться.

— Максим? — позвала она тихо.

Тишина.

— Максим!

Эхо прокатилось по коридорам, заметалось между стенами и затихло.

Дарья села на холодный камень и заплакала. Плакала громко, навзрыд, не сдерживаясь. Плакала от обиды, от боли, от страха. Плакала от того, что любила его. И от того, что ненавидела его за эту ложь.

Перстень на пальце пульсировал ровно и спокойно, будто говорил: «Я с тобой. Я не предам. Я всегда буду с тобой».

Наверху, в лаборатории Глеба Борисовича, заверещал детектор.

Колян подскочил так, что чуть не опрокинул стул. Кружка с чаем полетела на пол, разбилась, но он даже не заметил.

— Что там? — Глеб Борисович оторвался от бумаг, снял очки.

— Сигнал! — заорал Колян. — Самый мощный за всё время! Прямо из-под часовни! Он... он зашкаливает! Я никогда такого не видел!

Глеб Борисович подошёл, посмотрел на показания и побледнел. Руки его дрожали.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Такая энергия... это невозможно.

— Что это?

— Не знаю. Но надо срочно сообщить Ветрову. Бегом!

Колян схватил детектор и выбежал в коридор. Навстречу ему попалась Маша — шла с книжкой, улыбалась чему-то своему.

— Ты чего? — удивилась она, увидев его перекошенное лицо.

— Аномалия! — крикнул Колян. — Под часовней! Гигантская! А там Дарья и Максим!

Маша замерла на секунду, книжка выпала из рук. Потом развернулась и побежала за ним.

— Илья! — заорала она на бегу. — Илья, выходи!

Илья выскочил из комнаты, едва успев натянуть куртку.

— Что? Что случилось?

— Дарья и Максим пошли в подземелье, — выпалила Маша, хватая его за руку. — А теперь там аномалия. Надо бежать!

— Бежим!

Они втроём вылетели на улицу и помчались к часовне, не замечая холода, не разбирая дороги. Снег летел в лицо, ветер завывал, но они не останавливались.

— Дарья, держись! — шептала Маша на бегу. — Мы идём!

В кабинете Ветрова зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Пётр Леонидович, — голос Глеба Борисовича звучал взволнованно, даже испуганно. — Под часовней зафиксирован мощнейший энергетический всплеск. Это то, чего мы ждали. Оно просыпается.

Ветров встал.

— Высылаю группу. Четверо бывших военных, надёжные люди. Я им доверяю. И Глеб...

— Да?

— Будь осторожен. Это может быть опасно.

Ветров положил трубку и долго смотрел в окно. Потом подошёл к шкафу, достал шкатулку, открыл её. Фотография Натальи смотрела на него всё теми же глазами — глазами Дарьи.

— Наталья, — прошептал он. — Я сделаю всё, чтобы защитить твою дочь. Клянусь.

А под землёй, в темноте лабиринта, сидела Дарья и плакала.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Перстень пульсировал ровно, успокаивающе, и этот ритм помогал не сойти с ума.

— Что же мне делать? — прошептала она в темноту. — Скажи, дедушка. Что мне делать?

Ответа не было. Только эхо прокатилось по коридорам.

Где-то далеко Максим метался по лабиринту, выкрикивая её имя. Голос его звучал глухо, терялся в переходах.

— Дарья! Дарья, отзовись!

Она слышала, но не отвечала. Не могла. Ей было слишком больно.

«Предатель, — стучало в голове. — Он всё время врал. Каждый день, каждую минуту. Смотрел в глаза и врал».

Но тут же другой голос, тихий, но настойчивый, шептал: «А если бы ты была на его месте? Если бы тебя с детства готовили к миссии, если бы долг был единственным смыслом? Смогла бы ты поступить иначе?»

Она вспомнила деда. Его слова: «Чистота — не в том, чтобы не ошибаться, а в том, чтобы находить в себе силы признать ошибку и исправить её». Максим признался. Сам. Добровольно. Не под пытками, не под угрозой разоблачения, а просто потому что больше не мог врать.

«Он мог бы продолжать, — подумала Дарья. — Мог бы увести меня отсюда, успокоить, а потом спокойно выполнить задание. Но он не стал».

Она вспомнила его глаза — такие родные, такие любимые, такие... честные. В них не было ни капли лжи. Только боль, надежда и мольба о прощении.

«Я люблю его, — вдруг отчётливо поняла Дарья. — Несмотря ни на что. Люблю. И это сильнее любой обиды».

Перстень на пальце полыхнул жаром, будто подтверждая: да, ты сделала правильный выбор.

Она встала, отряхнулась и побрела в темноту. Надо было искать выход. Надо было выбираться.

Перстень освещал путь, и она шла на его свет, не разбирая дороги.

Илья, Маша и Колян приближались к часовне. Колян вёл их по показаниям детектора, который пищал всё громче.

— Сюда! — кричал он. — Сигнал отсюда!

Агент Смит следил за академией уже несколько часов, и когда увидел, как вначале несколько студентов, а потом четверо людей в камуфляже побежали к часовне, понял: случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Чёртова деза, — бормотал он, пробираясь сквозь кусты. — Седьмое января, Ветров, шкатулка... А они полезли двадцатого декабря!

Он понял, что Максим его обвёл вокруг пальца. Но отступать было поздно. Если артефакт активируется сегодня, он должен быть там.

Глава 34

Илья, Колян и Маша вбежали в часовню, когда свечи уже догорали. Жёлтые огоньки отбрасывали длинные тени на старые стены.

— Здесь! — Колян уже нашёл открытый люк, из которого тянуло холодом и древностью.

Маша стояла у входа, вцепившись в свой рюкзак. Она старалась выглядеть спокойной, но пальцы побелели от напряжения.

— Я быстро, — сказал Илья, подходя к ней. Он сжал её руку — сильно, до боли, будто хотел оставить частицу себя. — Я вернусь. Обещаю.

Она кивнула, не в силах говорить. Только сжала его руку в ответ.

— Маш, ты наверху, — добавил Колян, проверяя фонарик на телефоне. — Если что — сразу звони.

— Если кто-то придёт — предупредишь, — кивнул Илья. — Ты наша связь с миром.

— Я поняла, — выдохнула Маша. — Я буду на стрёме.

Она сказала это бодро, даже с вызовом. Но на самом деле она просто боялась. Боялась темноты, боялась замкнутого пространства, боялась того, что может быть внизу. И признаться в этом не могла — даже себе.

Илья шагнул к люку, включил фонарик и начав спускаться. За ним — Колян с детектором.

— Я вернусь! — крикнул Илья из темноты.

— Возвращайся, — прошептала Маша.

Шаги затихли в глубине.

Она осталась одна.

Маша подошла к люку, заглянула вниз. Темнота — хоть глаз выколи. Ни звука, ни огонька. Только запах сырой земли и ощущение чего-то такого, от чего становилось не по себе.

Она отошла, села на скамью, обхватила себя руками. Свечи мерцали, отбрасывая на стены причудливые тени. Где-то капала вода. За стенами завывал ветер.

Сколько прошло времени? Пять минут? Десять? Полчаса? Она потеряла счёт.

Вдруг за дверью послышались шаги. Тяжёлые, не скрывающиеся.

Маша вскочила, подбежала к окну. Сердце ухнуло в пятки.

К часовне приближались люди. Четверо. В камуфляже, с оружием наперевес. Они шли быстро, целенаправленно, не скрываясь — будто знали, куда и зачем идут.

Маша похолодела. Она вжалась в угол за тяжёлой деревянной конторкой, затаила дыхание. Четверо в камуфляже вошли внутрь, осветили помещение мощными фонарями.

— Люк, — коротко сказал старший. — Они там.

— Страхуем? — спросил один из бойцов.

— Нет. Идём все. Девушка с кольцом нужна живой. Приказ Ветрова. Остальные — по обстоятельствам.

Один за другим они скрылись в чёрной дыре. Шаги затихли в глубине.

Маша вновь метнулась к люку, прислушалась. Тишина.

— Илья, — прошептала она. — Пожалуйста, вернись.

Она судорожно достала телефон, набрала Дарью.

Гудок. Второй. Третий.

— Да! — голос Дарьи звучал глухо, с эхом. — Маша, что случилось?

— Там люди! — зашептала Маша, вжимаясь в стену. — В камуфляже, с оружием! Они уже спускаются вниз!

— Мы знаем. — Голос Дарьи был странно спокойным. — Мы слышали шаги. Спасибо, Маш. Ты умница.

— Дарья, береги себя!

— Постараюсь.

Связь прервалась.

Маша выдохнула, но сердце продолжало бешено колотиться. Она уже хотела вылезти из укрытия, как вдруг снова услышала шаги снаружи. Но не тяжёлые, военные, а лёгкие, почти крадущиеся.

Дверь снова открылась.

В дверях стоял человек. Аккуратный, в дорогом пальто, совершенно не подходящем для ночной прогулки по сибирскому лесу. Он оглядел пустую часовню, заметил открытый люк, и на его лице появилась довольная улыбка.

— Превосходно, — сказал он с заметным акцентом. — Все собрались. Можно начинать.

Маша вжалась в угол, молясь, чтобы он её не заметил. Но человек вдруг замер, прислушался. Медленно повернул голову в её сторону.

— А у нас, кажется, гости, — сказал он, глядя прямо на конторку.

Маша поняла, что прятаться бесполезно. Она вылезла, стараясь выглядеть смелее, чем была на самом деле.

— Вы кто? — спросила она, и голос её дрогнул.

Человек улыбнулся — неприятно, хищно, как кот, который нашёл мышку.

— Смит. Джон Смит. Мисс... простите, не знаю вашего имени. Но это неважно. Важно то, что вы здесь, а там, — он кивнул на люк, — происходит нечто, что меня очень интересует.

— Там мои друзья, — сказала Маша, стараясь говорить твёрдо. — И я не дам вам...

— О, не надо делать глупостей, мисс, — перебил Смит, доставая из кармана пистолет. — Я не собираюсь вас убивать. Вы просто... немного отдохнёте.

Он шагнул к ней.

Маша открыла рот, чтобы закричать, но было поздно. Что-то тяжёлое обрушилось на голову, и свет погас.

Смит перешагнул через её тело, брезгливо поморщившись.

— Три месяца в этой дыре, — тихо сказал он. — Пора заканчивать.

Он проверил пистолет, сунул его в карман и начал спускаться в темноту.

Маша очнулась от холода и пульсирующей боли в затылке. Она лежала на каменном полу, рядом зиял открытый люк. В голове гудело, перед глазами всё плыло.

— Илья... — прошептала она, пытаясь встать. Руки не слушались.

Сколько она пролежала? Минуту? Десять минут? Час?

Она кое-как поднялась, держась за стену, и тут дверь снова распахнулась.

Маша вскрикнула и вжалась в угол.

Но это были не военные и не странный иностранец. На пороге стояла Катя.

— Маша! — Катя бросилась к ней. — Ты жива! Я видела, как эти... в камуфляже сюда бежали, а потом этот тип в пальто... Это он тебя?

— Ударил, — прохрипела Маша, держась за голову. — Там... там все внизу. Илья, Дарья, Максим, Колян... А эти... и тот иностранец...

— Сиди, — Катя усадила её на скамью. — Я сейчас.

Она вскочила, набрала Кирилла.

— Кирилл! — закричала она. — Там люди! В подземелье! Маша ранена! Срочно!

— Что? Где ты?

— У часовни! Беги сюда!

Она отключилась и набрала другой номер.

— Папа! Папа, слушай! У нас тут катастрофа! Люди с оружием в академии! В подземелье! Там наши студенты! Сделай что-нибудь!

— Дочка, успокойся. Что случилось?

— Папа, просто позвони ректору! Скажи, чтобы он убрал своих людей! Или я сама к нему пойду!

— Хорошо, хорошо. Сейчас позвоню.

Катя набрала Арсения.

— Арсений! Бегом к часовне! Тут Машу ранили, люди с оружием в подземелье! Дарья там!

— Бегу! — рявкнул голос в трубке.

Катя убрала телефон и посмотрела на Машу.

— Держись. Сейчас всё будет.

Маша кивнула, но в глазах у неё стояли слёзы. Не от боли — от страха. За Илью.

В кабинете Ветрова один за другим зазвонили два телефона — городской и мобильный. Он схватил оба сразу.

— Ветров слушает.

— Пётр Леонидович, — голос отца Кати был ледяным. — Моя дочь только что сообщила, что в академии происходит не пойми что. Люди с оружием, какое-то поземелье. Вы можете объяснить?

— Всё под контролем, — ровно ответил Ветров. — Учебная тревога. Проверка службы безопасности.

— Учебная тревога? С оружием?

— Имитационное оружие, — отрезал Ветров, краем глаза видя, что на мобильном высветилось имя отца Арсения. — Всё в рамках плановых учений.

— Смотрите, Пётр Леонидович. Если с моей дочерью что-то случится, я вас лично...

— Не случится. Гарантирую.

Он нажал отбой на городском и мгновенно переключился на мобильный.

— Ветров.

— Пётр Леонидович, — голос отца Арсения звучал ещё холоднее. — Мой сын только что сообщил, что под часовней — перестрелка. Вы в курсе?

— В курсе. Учения.

— С боевыми патронами?

— Имитация.

— Хорошо. Но если с моим сыном что-то случится, я вас не просто с должности вышвырну. Я вас под суд отдам. У меня есть связи в Генпрокуратуре. Я найму лучших юристов, лучших следователей, лучших… киллеров! Вы пожалеете, что родились на свет!

Ветров сжал зубы.

— Я вас понял. До свидания.

В подземелье тем временем люди Ветрова методично прочесывали коридоры, ища Дарью. Они были профессионалами — бывшие военные, знающие своё дело. Фонари выхватывали из темноты стены, пол, потолок. Шаги эхом разносились по лабиринту.

Максим бежал, стараясь держаться в тени. Он слышал их, чувствовал их приближение. Надо было найти Дарью раньше.

— Дарья! — шептал он. — Где ты?

И вдруг увидел свет. Не фонарик — мягкое, красноватое свечение. Перстень.

Она была в десяти метрах, в боковом коридоре. Сидела на камне, обхватив колени, и смотрела в одну точку.

— Дарья!

Она подняла голову. В глазах — пустота.

— Уходи, — сказала она тихо. — Оставь меня.

— Там какие-то люди в камуфляже! — он схватил её за руку. — Они ищут тебя! Надо бежать!

— Пусть ищут. Мне всё равно.

— Дарья! — он тряхнул её. — Ты что, с ума сошла? Они заберут перстень! Они...

— А ты не забрал бы? — горько усмехнулась она. — Если бы не влюбился?

Максим замер.

— Не знаю, — честно сказал он. — Но сейчас неважно. Сейчас надо бежать.

И вдруг из темноты вышли люди Ветрова.

— Стоять! — рявкнул один. — Руки вверх!

Максим рванул Дарью за собой, и они побежали.

Коридоры мелькали, разветвлялись, путались. Они бежали, не разбирая дороги, только бы подальше, только бы скрыться.

— Сюда! — крикнул Максим, сворачивая в узкий проход.

Он втянул Дарью за собой, и они замерли, прижавшись к стене. Шаги прогрохотали мимо, затихли.

— Кажется, ушли, — выдохнул Максим.

— Кажется, — эхом отозвалась Дарья.

Они стояли в темноте, тяжело дыша, и вдруг она поняла, что он всё ещё держит её за руку.

— Отпусти, — сказала она.

— Нет.

— Отпусти, я сказала.

— Нет, Дарья. Я больше никогда тебя не отпущу.

Она хотела возразить, но в этот момент из темноты вылетел Илья.

— Нашёл! — заорал он. — Живые! Дарья, ты цела?

— Цела, — тихо ответила она.

— Мы ищем выход. Люди Ветрова повсюду, — выпалил Илья.

— Мы знаем, — кивнул Максим.

— Надо разделиться, — предложил Илья. — Я задержу их, а вы бегите.

— Ты с ума сошёл? — Дарья вскочила. — Они вооружены!

— Я быстрее. И хитрее. — Илья усмехнулся. — Я же гений, забыла?

Он развернулся и побежал в ту сторону, откуда слышались шаги.

— Илья! — крикнула Дарья.

— Бегите! — донеслось из темноты. — Я догоню!

И через секунду там начался шум. Крики, топот.

— Он задерживает их, — выдохнул Максим. — Бежим!

Они побежали.

Илья выскользнул из темноты прямо перед людьми Ветрова, загородив проход.

— Стоять! — рявкнул старший группы, вскидывая оружие. Четверо стволов уставились Илье в грудь.

Он поднял руки. Сердце колотилось где-то в горле, но голос не дрогнул:

— Дальше нельзя.

— Ты кто такой? — старший шагнул ближе, луч фонаря ударил Илье в лицо, заставив сощуриться.

— Я студент. И дальше вам нельзя.

— Где девушка? — старший говорил холодно, спокойно, как человек, привыкший получать ответы. — Та, с кольцом. Мы знаем, что она здесь.

— Понятия не имею, о ком вы, — Илья пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тут заблудился. Сам ищу выход.

Один из военных шагнул к нему, грубо схватил за куртку, рванул на себя.

— Слышь, умник, мы не в прятки играем. Ещё раз спрошу: где девушка?

Илья посмотрел ему прямо в глаза. В голове билась одна мысль: «Тяни время. Каждая секунда на счету».

— Я правда не знаю, — сказал он тихо. — Тут темно. Я потерялся.

Старший смотрел на него долго, изучающе. Потом коротко кивнул своим:

— Двое за мной. Двое — с этим. Выведете наружу и там разберёмся.

— Есть.

Двое бойцов схватили Илью за руки. Илья рванулся, выкрутился. Метнулся в боковой проход.

— Стоять! — заорали сзади.

Илья бежал, не разбирая дороги. Спотыкался о камни, раздирал руки о стены, но не останавливался. Сзади грохотали тяжёлые шаги, лучи фонарей шарили по стенам, выхватывая из темноты древние письмена.

— Стой, придурок! — орал один из военных. — Всё равно поймаем!

Илья нырнул в узкий лаз, протиснулся, содрав кожу на плечах. Вылетел с другой стороны, рванул дальше. Лёгкие горели, в боку кололо, но он не останавливался.

«Ради неё, — стучало в голове. — Ради Маши. Ради Дарьи. Ради всех».

Он петлял по лабиринту, забирался в самые тёмные углы, звал за собой преследователей, заставляя их терять время. Где-то далеко слышались крики, топот, но Илья уже не понимал, где свои, где чужие.

Главное — он дал им время. Несколько минут. А может, целую вечность.

— Давай, Илья, — шептал он, падая на колени в каком-то тупике, пытаясь отдышаться. — Ты справишься. Ради неё.

А в это время Ветров схватил рацию, где уже несколько секунд орал Глеб Борисович:

— Пётр Леонидович! Энергия зашкаливает! Если процесс пойдёт не по плану, может рвануть так, что половину кампуса снесёт! Нужно срочно выводить людей!

Ветров замер. Секунду смотрел на карту Сибири, висевшую на стене. Потом нажал кнопку связи с группой:

— Группа, всем отступить! Немедленно покинуть объект! Это приказ!

— Но, Пётр Леонидович, мы почти нашли девчонку... — донёсся удивлённый голос старшего группы.

— Я сказал — отступать! Там может рвануть! Живо!

В рации зашипело, потом послышалось неохотное: «Есть».

Ветров откинулся в кресло и закрыл глаза. Всё пошло не по плану. Совсем не по плану.

В подземелье люди Ветрова, получив приказ, нехотя разворачивались и уходили, но в лабиринте коридоров это создало ещё больше хаоса.

Максим и Дарья, прижавшись к стене в узком проходе, слышали, как шаги удаляются.

— Ушли? — прошептала Дарья.

— Кажется, да, — выдохнул Максим. — Но нам надо выбираться.

Он всё ещё держал её за руку. Она не отдёргивала.

— Прости меня, — сказал он тихо.

— Потом, — оборвала Дарья. — Сначала выберемся.

Они пошли по коридорам, держа за руки друг друга.

А за ними, в темноте, тихо крался человек в дорогом пальто. Агент Смит. Он слышал их, чувствовал, что цель близко, и довольно улыбался.

Русский абсурд заканчивался. Начиналась его игра.

Глава 35

В подземелье Колян с детектором в руках носился по коридорам, как гончая.

— Сюда! — кричал он. — Сигнал отсюда! Самый сильный!

Илья, недавно спустившиеся Кирилл и Арсений бежали за ним, стараясь не отставать. Катя осталась наверху с Машей — та наконец пришла в себя и теперь сидела, держась за голову и тихо ругаясь.

— Где Дарья? — спросил Илья.

— Я не знаю! — отозвался Колян. — Но сигнал идёт оттуда! Она там!

— А Максим?

— Тоже. Наверное.

Они влетели в большой зал и замерли.

Дарья стояла у камня. Рядом с ней был Максим. Они не разговаривали. Дарья смотрела куда-то в сторону, Максим смотрел на неё с такой болью, что у Ильи сердце сжалось.

— Дарья! — крикнул Колян.

Она обернулась. Глаза у неё были красные — видимо, плакала. Но сейчас она держалась ровно, только губы чуть дрожали.

— Вы здесь, — сказала она тихо. — Хорошо.

— Ты цела? — подбежал Илья.

— Цела. — Она посмотрела на Максима. — Он не дал меня в обиду.

Максим вздохнул с облегчением. Она заговорила. Значит, не всё потеряно.

— Дарья, — начал он.

— Не сейчас, — оборвала она. — Сейчас надо решить, что делать с этим.

Она показала на камень. На выемку, которая ждала её перстень.

— Что это? — спросил Кирилл.

— Это то, ради чего всё затевалось, — ответил Максим. — Ключ. Место, где перстень должен быть активирован.

— Активирован? — не понял Колян. — Как?

Дарья подошла к камню, поднесла руку к выемке. Перстень засветился ярко, пульсируя в такт её сердцу.

— Вот так, — прошептала она.

— Подожди, — Илья шагнул вперёд. — А если это опасно? Если что-то случится?

— Если не сделать это сейчас, может быть хуже, — ответил Максим. — Эта энергия копится. Она должна выйти.

Дарья посмотрела на него. Долго, очень долго. Потом кивнула.

— Я сделаю это, — сказала она. — И плевать, что будет.

Дарья стояла у камня, сжимая в руке перстень. Максим был рядом, бледный, с окровавленным плечом, но на ногах. Вокруг них — Колян, Илья, Кирилл, Катя, Арсений. Люди Ветрова только что ушли, подчинившись приказу.

— Давай, Дарья, — тихо сказал Максим. — Я с тобой.

Она кивнула и вложила перстень в выемку.

На секунду ничего не произошло. А потом...

Стены вспыхнули.

Тысячи письмен, покрывавших стены, засветились ярким золотым светом. Они переливались, пульсировали, складывались в причудливые узоры. Зал наполнился гулом — низким, вибрирующим, от которого закладывало уши.

Но это было не всё.

Гул нарастал. Дарья чувствовала, как вибрация уходит вглубь, в стены, в землю. Где-то далеко, в старых штольнях, с визгом заметались летучие мыши. Ещё дальше, в чаще леса, завыли волки.

А в соседнем туннеле, ведущем в никуда, дикий, нестерпимый ужас заставил огромного медведя проснуться, вскочить на ноги и ломиться прочь, подальше от этого звука, на свет...

— Что происходит? — взволнованно крикнул Арсений.

— Смотрите! — заорал в ответ Колян.

На стене, прямо над камнем, проявилась карта. Огромная, во всю стену, светящаяся карта Евразии. На ней горели семь точек — одна ярко-красная, здесь, под академией, и ещё шесть тусклых, разбросанных по всему материку.

— Семь ключей, — выдохнул Максим. — Точно, их семь.

— И один из них — мой, — прошептала Дарья.

— Браво, — раздался голос из темноты. — Потрясающе. Просто потрясающе.

Все обернулись.

Из тени вышел агент Смит. В руке у него был пистолет — направленный прямо на Дарью.

— Вы даже не представляете, как долго я этого ждал, — сказал он, улыбаясь. — Три месяца в этой дыре. Но оно того стоило.

— Отойди от неё, — Максим шагнул вперёд, заслоняя Дарью.

— Не двигаться, — Смит навёл пистолет на него. — Я, конечно, не снайпер, но с такого расстояния не промахнусь. Мисс, подойдите ко мне. Кольцо должно быть у меня.

— Ни за что, — Дарья спряталась за Максима.

— Не будьте глупой, мисс. Это не игрушка. Это древняя технология, которая может изменить мир. И она не должна оставаться в руках... кого попало.

— А в руках британской разведки должна? — усмехнулся Арсений.

— Британская разведка знает, как обращаться с такими вещами, — Смит даже не повернул головы. — А теперь — кольцо!

Он шагнул ближе. Пистолет смотрел прямо на Максима.

— Последний раз предупреждаю, — сказал Смит. — Отойди.

— Нет, — твёрдо ответил Максим.

— Ну как знаешь.

Он выстрелил.

Максим дёрнулся, схватился за плечо и начал оседать на пол. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая одежду.

— Максим! — закричала Дарья.

— Не подходите! — рявкнул Смит, снова наводя пистолет. — Или следующий выстрел будет в голову!

Дарья смотрела на Максима, на его бледное лицо, на кровь, заливающую каменный пол, и в голове у неё помутилось. Этот человек, который так долго врал ей, который должен был её предать, который... закрыл её собой. Не задумываясь. Не колеблясь.

— Ты идиот, — прошептала она.

— Знаю, — прохрипел Максим. — Но я же говорил — я никогда тебя не отпущу.

— Очень трогательно, — перебил Смит. — Кольцо мне, быстро!

Он уже приготовился снова нажать на курок, но тут из темноты, с диким рёвом, вылетела огромная туша.

Медведь не заметил человека. Он просто ломился прочь от этого проклятого места, подальше от гула, от вибрации, от всего, что сводило его с ума. Смит оказался у него на пути случайно.

Страшный удар отбросил агента к стене. Пистолет выпал из руки и покатился в темноту. Смит закричал — от боли, от страха, от неожиданности. Медведь даже не оглянулся. Он исчез в другом коридоре так же внезапно, как и появился.

Смит лежал на холодном камне, прижимая руку к груди, и смотрел в темноту. В голове билась только одна мысль: «Я знал... я же знал, что он найдёт меня...»

— Максим! — Дарья упала на колени рядом с ним. Кровь не останавливалась, плечо было разворочено пулей. — Держись! Слышишь? Держись!

— Я... я не уйду, — прошептал Максим. — Я же обещал.

— Идиот, — плакала Дарья. — Какой же ты идиот. Я тебя простила, слышишь? Я тебя уже давно простила. Только не умирай.

Максим улыбнулся сквозь боль.

— Я знал, — прошептал он. — Знал, что простишь.

И закрыл глаза.

— Нет! — закричала Дарья. — Нет, не смей! Открой глаза! Максим!

— Да жив он, жив, — сказал подоспевший Кирилл, щупая пульс. — Только крови много потерял. Надо жгут наложить и выбираться отсюда поскорее.

Кирилл быстро вытащил ремень из своих брюк и затянул его на плече Максима чуть выше раны. Тот застонал и открыл глаза.

— Врачи уже едут, — раздался голос.

Из темноты вышел Глеб Борисович с мощным фонариком в руке.

— Что вы здесь делаете? — удивился Колян.

— Долго объяснять… Но если кратко: услышал шум, понял, что без меня не обойдётся. — Он пристально посмотрел на Максима, на Дарью, на её пульсирующий алым светом перстень. Вздохнул. — Поднимаемся.

Кирилл и Арсений подхватили Максима и понесли к лестнице. Дарья шла рядом, держа его за руку и шепча:

— Держись, слышишь? Держись. Ты обещал.

Они вышли из подземелья. Возле часовни уже суетились врачи, мигали огни скорой, кто-то кричал, кто-то кого-то успокаивал. Маша, увидев Илью, бросилась к нему и повисла на шее.

— Живой, — шептала она. — Живой!

— Я же обещал, — улыбнулся он.

Катя стояла рядом с Кириллом, держа его за руку. Арсений смотрел на них и вдруг понял, что не завидует. Просто рад за них.

— Красиво, — сказал он.

— Что? — не поняла Катя.

— Всё. Жизнь. Любовь. — Он махнул рукой. — Не обращай внимания.

Подземелье запечатывали. Тяжёлая крышка люка со скрежетом встала на место, и люди Ветрова начали заваривать её.

— Больше туда никто не войдёт, — сказал старший. — Приказ ректора.

— Надолго ли? — усомнился Илья.

— Навсегда.

Дарья стояла у машины скорой, глядя, как Максиму перевязывают плечо. Он был бледен, но держался молодцом. Увидев её, улыбнулся — слабо, виновато.

— Прости, — прошептал он.

— За что?

— За всё. За ложь. За боль. За то, что заставил тебя плакать.

— Ты закрыл меня собой, — тихо сказала Дарья.

— Я бы и не такое сделал.

— Знаю.

Она взяла его за руку. Он сжал её пальцы — слабо, но тепло.

— Дурак ты, Максим Петров. Или Массимо Петрини? Как тебя теперь звать?

— Для тебя — Максим. Всегда Максим.

— Хорошо, — улыбнулась Дарья. — Максим, значит Максим. Главное, что живой.

Скорая уехала, увозя Максима в райцентр. Дарья смотрела вслед и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от перстня — другое. Спокойное, тихое, уверенное.

Она простила. По-настоящему.

Колян несмело подошёл к Дарье и поднёс детектор к её руке.

— Глеб Борисович, смотрите! — закричал он. — Фон Дарьи изменился! Теперь... он пульсирует в одном ритме с сигналом из-под земли! Она теперь с ним связана!

Глеб Борисович, стоявший неподалёку, подошёл и внимательно посмотрел на показания.

— Да... — прошептал он. — Похоже, процесс пошёл. И остановить его уже нельзя.

Дарья смотрела на перстень. Тот пульсировал ровно, спокойно, уютно. Но теперь в этом ритме чувствовалось что-то новое. Что-то древнее и мощное. Что-то, что связало её с этим местом навсегда.

Рядом встала Маша, недовольно посмотрев на Коляна и Глеба Борисовича.

— Пойдём в общагу, — сказала она Дарье. — Замёрзла уже.

— Пойдём.

И они пошли. Впереди была новая жизнь.

Через час, когда все разошлись, из леса, в километре от часовни, выполз агент Смит.

Он был контужен, рука висела плетью, одежда порвана. Он брёл, не разбирая дороги, туда, где вдали виднелись огни райцентра. В голове гудело, перед глазами всё плыло.

— Операция провалена медведем, — бормотал он на ходу. — Медведем! Меня никто не поймёт. Никто.

Он вышел на трассу и побрёл вдоль неё, спотыкаясь и падая.

Смит вернулся в гостиницу только под утро. Он переоделся и дрожащей рукой начал писать рапорт.

«Операция провалена, — выводил он на английском. — Виной всему медведь…».

Администраторша заглянула в дверь.

— Милок, чай будешь? С мятой!

— Медведи! — заорал Смит. — Медведи! Везде медведи!

— Ещё один рехнулся, — вздохнула женщина и закрыла дверь. — Довели человека, ироды.

Смит уткнулся лицом в подушку и завыл.

Глава 36

Два дня после событий в подземелье пролетели как в тумане.

Максима увезли в райцентр, в местную больницу. Пуля задела ключицу, раздробила кость, но, слава богу, не задела крупные сосуды. Ему сделали операцию, наложили швы, загипсовали руку и сказали, что через месяц будет как новенький.

Дарья не отходила от него ни на шаг.

Она сидела в палате с утра до вечера, держала его за здоровую руку, смотрела, как он спит, вздрагивая во сне, и думала. Думала о том, как всё переплелось в её жизни. О деде, о матери, о перстне, о подземелье. О лжи, которая оказалась правдой, и о правде, которая так долго была ложью.

Максим просыпался, видел её, улыбался и снова засыпал.

— Отдыхай, — шептала она. — Тебе надо сил набираться.

Он кивал и проваливался в сон.

Маша, Илья, Колян, Катя, Кирилл и даже Арсений приезжали каждый день. Привозили фрукты, соки, домашние ватрушки — оказалось, что тётя Кирилла, замечательно умела их печь. Шутили, рассказывали новости, строили планы на Новый год.

— Ты как, держишься? — спрашивала Маша.

— Держусь, — отвечала Дарья.

— А он?

— И он.

Маша смотрела на неё понимающе и не лезла с расспросами.

На третий день Максима выписали. Сказали, что можно долечиваться дома, в академии. Дарья привезла его в общежитие, уложила на кровать и села рядом.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что не бросила.

— Куда бы я пошла? — улыбнулась она. — Ты мой должник теперь.

— На всю жизнь.

— Это точно.

Она поцеловала его в лоб и пошла за чаем.

А вечером приехал дон Пабло Дельгадо.

Дарья увидела его впервые. Невысокий, чуть полноватый, с добрым морщинистым лицом и внимательными глазами, в которых светилась какая-то особая, иезуитская мудрость. Он был в простой чёрной сутане и с маленькой дорожной сумкой в руках.

— Дон Пабло! — Максим попытался встать, но Дельгадо жестом остановил его.

— Лежи, лежи, мой мальчик. Не вставай.

Он подошёл к кровати, сел на стул, который Дарья заботливо придвинула, и долго смотрел на Максима. Потом перевёл взгляд на Дарью.

— А вы, я так понимаю, та самая девушка?

— Дарья, — представилась она.

— Дарья, — повторил Дельгадо. — Красивое имя. И сама красивая. Я понимаю, почему мой мальчик потерял голову.

— Дон Пабло…, — Максим покраснел.

— Молчи, молчи. — Дельгадо вздохнул. — Я так и знал. С первого твоего звонка знал, что всё этим кончится.

— Простите, дон Пабло. Я подвёл вас. Подвёл миссию. Ватикан...

— Ватикан подождёт, — перебил Дельгадо. — А любовь не ждёт. Ты выбрал правильно, мой мальчик.

Максим смотрел на него непонимающе.

— Я думал, вы будете ругаться.

— Ругаться? За что? За то, что ты нашёл своё счастье? — Дельгадо улыбнулся. — Знаешь, сколько раз я мечтал о такой любви? В молодости. Но у меня была миссия, был долг, были обеты. А у тебя есть шанс. Не упусти его.

— Но ключи... Тартария...

— Ключи никуда не денутся. — Дельгадо махнул рукой. — Первый ключ активирован. Остальные подождут. Или найдут других хранителей. А ты... ты нашёл своё счастье. Это главное.

Он встал, подошёл к Дарье, взял её за руки. Посмотрел на её перстень, вздохнул…

— Береги Максима, дочь моя. Он хороший человек. Лучший из тех, кого я знаю.

— Буду беречь, — серьёзно пообещала Дарья.

Дельгадо кивнул, вернулся к кровати и перекрестил Максима, а потом — Дарью.

— Да благословит тебя Господь, сын мой. И тебя, дочь моя. Живите долго и счастливо.

Он повернулся и вышел из палаты.

В коридоре он остановился, прислонился к стене и вытер набежавшую слезу. А потом улыбнулся.

— Вырос мой мальчик, — прошептал он. — Совсем вырос.

Наступил канун Рождества.

Снег шёл с самого утра — крупный, пушистый, сказочный. Он завалил все дорожки, укрыл деревья, превратил академию в белоснежный терем из русских сказок.

Дарья и Максим гуляли по парку. Рука у него была загипсована, висела на перевязи, но он держался молодцом. Даже шутил.

— Смотри, сугроб, — показывал он. — В прошлом году я бы в него нырнул. А в этом даже боязно — рука.

— Ничего, заживёт, — улыбалась Дарья. — На следующий год наныряешься.

— А ты со мной?

— А я посмотрю.

— Жестокая.

— Зато честная.

Они шли по заснеженной аллее, и снег падал на плечи, на волосы, на ресницы. Было тихо, только хруст снега под ногами.

— Красиво, — сказала Дарья.

— Очень, — ответил Максим. — Но ты красивее.

Она засмеялась.

— Льстец.

— Правда. Я никогда не врал про то, что чувствую. Даже когда врал обо всём остальном.

Дарья остановилась, посмотрела на него.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Я уже поняла.

— И ты... ты простила?

— Простила. Ещё там, в подземелье, когда ты закрыл меня собой.

— Я бы и не такое сделал.

— Знаю.

Они стояли в снегу, глядя друг другу в глаза. И вдруг Максим опустился на одно колено.

— Максим! Ты с ума сошёл? — Дарья испугалась. — Встань, у тебя рука!

— Подожди, — он полез здоровой рукой в карман куртки. — Я должен это сделать правильно.

Он достал маленькую коробочку, обитую бархатом. Открыл её.

Внутри лежало кольцо. Простое, серебряное, с тонкой гравировкой на внутренней стороне.

— Это кольцо моей матери, — сказал Максим. — Оно было у Дона Пабло все эти годы, а сейчас он привёз его. Говорит, что хранил на тот случай, если когда-нибудь я встречу ту, которой захочу его подарить.

Дарья смотрела на кольцо и не верила своим глазам.

— Максим...

— Я обещал тебе правду на Рождество, — продолжил он. — Всю правду, какой бы она ни была. Я думал, что это будет долгий разговор, что я буду рассказывать про Ватикан, про миссию, про свою жизнь. А потом понял: вся моя правда — в одном.

Он посмотрел ей в глаза.

— Я люблю тебя, Даша. Больше жизни. Больше всего на свете. И не представляю своего будущего без тебя. Выходи за меня.

Дарья стояла, затаив дыхание. Снег падал на её волосы, на ресницы, на щёки. В глазах блестели слёзы — слёзы счастья.

— Ты серьёзно? — прошептала она.

— Никогда не был серьёзнее.

— Мы знакомы всего четыре месяца.

— И что? Я знаю тебя лучше, чем себя.

— Я старообрядка, ты католик. Нас никто не обвенчает.

— Мы найдём способ, — твёрдо сказал Максим.

Дарья смотрела на него, на его перевязанную руку, на коробочку с кольцом, на снег, падающий на его плечи, и вдруг рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь счастье, сквозь всю эту безумную, невозможную, прекрасную жизнь.

— Да, — сказала она. — Да, я согласна.

Максим просиял. Он надел кольцо ей на палец — рядом с перстнем. Два кольца смотрелись удивительно гармонично, будто всегда были предназначены друг для друга.

— Вставай, — Дарья потянула его за руку. — Простынешь.

— Мне тепло, — улыбнулся он. — С тобой всегда тепло.

Они обнялись, и снег всё падал и падал, укрывая их белым пушистым одеялом.

В общежитии Маша и Илья пили чай и смотрели в окно. В своей комнате Колян калибровал детектор и улыбался своим мыслям. Катя и Кирилл целовались на крыльце.

А Дарья и Максим стояли в парке, обнявшись, и смотрели на снег.

— Счастливого Рождества, — прошептал Максим.

— Счастливого Рождества, — ответила Дарья.

И снег всё падал и падал.

Вернувшись в общежитие, они застали в холле странную картину. Посреди вестибюля стояла ёлка — настоящая, лесная красавица, которую, судя по всему, только что притащили. Вокруг неё суетились студенты, развешивая игрушки и гирлянды.

— Откуда это? — удивилась Дарья.

— Арсений привёз, — ответил пробегающий мимо парень. — Сказал, что Рождество должно быть настоящим.

— Арсений?

— Ага. Он вообще в последнее время странный — какой-то добрый стал.

Дарья улыбнулась. В последнее время многие менялись. И она сама — тоже.

Они поднялись в комнату. Маша уже была там — сидела на кровати и перебирала какие-то бумаги.

— А, молодожёны, — усмехнулась она. — Явились. А я уж думала, вы там замёрзнете.

— Ты знала? — удивилась Дарья.

— Догадывалась. — Маша подошла, обняла подругу. — Поздравляю. Ты заслужила.

— Спасибо.

— И ты, Максим, тоже. Хотя ты меня, конечно, бесил первое время.

— Прости, — улыбнулся он.

— Ладно, прощаю. Но только ради неё.

Они сидели втроём, пили чай, смотрели на снег за окном. И было хорошо.

— Как думаешь, что теперь будет? — спросила Дарья.

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Но мы справимся. Вместе.

— Вместе, — эхом отозвалась она.

За окном зажглись первые звёзды.

Наступало Рождество — время чудес.

Глава 37

Утром двадцать пятого декабря Дарья проснулась от странного чувства — будто что-то изменилось. Сначала она не поняла, что именно, а потом посмотрела на руку.

Кольцо. Кольцо матери Максима на её пальце рядом с перстнем.

— Не приснилось, — прошептала она и улыбнулась.

Маша уже не спала — сидела на своей кровати и смотрела на неё с хитрой улыбкой.

— Налюбовалась?

— Ага.

— Счастливая?

— Очень.

— Ну и правильно. — Маша встала, потянулась. — Сегодня же Рождество. У католиков. То есть у твоего жениха.

— Ой, — Дарья села на кровати. — А что мы делаем? Надо же как-то отмечать. И вообще...

— Венчаться надо, — спокойно сказала Маша.

— Что?

— Ну, вы же хотите обвенчаться? Максим вчера говорил.

— Хотим. Но... как? Где? Отец Назарий же не согласится.

— Как-нибудь решится. — Маша подмигнула. — Вон, Колян говорит, что у него детектор сегодня с самого утра зашкаливает. К чуду, наверное.

Дарья только вздохнула.

Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Отец Назарий действительно отказал.

Максим пришёл к нему утром, аккуратно, с уважением, объяснил ситуацию. Попросил разрешения провести католическое венчание в часовне.

— Вы с ума сошли? — Назарий аж подпрыгнул. — Католическое венчание в православной часовне? Да меня же в служении запретят! Из сана вышибут! Да меня... да я... Нет! И не просите!

— Но, отец Назарий, это очень важно для нас...

— Для вас это важно, а для меня — епархия! Туда такие письма порой пишут, что мама не горюй! — Назарий замахал руками. — Нет, нет и ещё раз нет!

Максим вышел от него расстроенный.

— Что будем делать? — спросил он Дарью, когда вернулся.

— Не знаю. Может, просто в загс сходим?

— В загс тоже сходим. Я узнавал, туда можно через Госуслуги подать заявление, но расписываться только через месяц. Но я хочу по-настоящему, чтобы Бог благословил.

— Я тоже, — вздохнула Дарья. — Но если нельзя...

Они сидели в комнате, грустные, и вдруг в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Арсений. С сияющим лицом.

— Слышали новость? — спросил он.

— Какую?

— Наши папы решили судьбу Ветрова. Требуют, чтобы подземелье распечатали.

— Что? — Дарья вскочила. — Зачем?

— Для вас, — Арсений развёл руками. — Катя моему папе сказала, что вы хотите обвенчаться, а Назарий не пускает. Ну, папа и позвонил другим папам. А они — Ветрову. Короче, выбор у него небольшой: или он открывает подземелье для церемонии, или его снимают с должности с таким скандалом, что он до конца жизни не сможет даже сторожем работать.

Дарья смотрела на него, не веря.

— А почему подземелье? Это шутка?

— Какие шутки? Катя сказала, что так будет романтично. — Арсений усмехнулся. — Вы, главное, решайте, во сколько вам удобно. Часов в семь вечера нормально?

Максим и Дарья переглянулись.

— Нормально, — сказали они хором.

— Вот и отлично. А я пойду, обрадую остальных.

Арсений ушёл, а они ещё долго сидели молча.

— Это... это правда? — прошептала Дарья.

— Похоже на то, — ответил Максим. — Твои олигархи творят чудеса.

— Не мои, а Катины и Арсения.

— Какая разница. Главное — мы сможем обвенчаться.

Дарья обняла его, и они долго стояли так, слушая, как за окном падает снег.

К семи вечера подземелье преобразилось.

Люди Ветрова, ворча и матерясь, распечатали люк, установили временное освещение, натаскали свечей. Стены зала, всё ещё светящиеся после активации, отбрасывали мягкий золотистый свет. Алтарь — тот самый древний камень — накрыли белой скатертью, поставили на него крест и свечи.

Получилось невероятно красиво.

Гости собирались постепенно. Первыми пришли Илья и Маша — держались за руки и смотрели друг на друга так, что даже Дарье стало немного завидно.

— Поздравляю, — сказал Илья, обнимая Максима. — Ты хороший парень, хоть и иезуит.

— Спасибо, — рассмеялся Максим.

— Маша, какая ты красивая, — Дарья обняла подругу.

— Это я тебя должна поздравлять, — улыбнулась Маша. — А я просто пришла.

Потом появились Катя и Кирилл, который смотрел на неё с обожанием.

— Вы как жених с невестой, — заметила Дарья.

— Мы просто пришли поддержать вас, — отмахнулась Катя, но щёки её покраснели.

Арсений пришёл один, но с огромным букетом цветов.

— Это невесте, — сказал он, протягивая Дарье. — Я, конечно, был дураком, но рад, что ты нашла своё счастье. Правда.

— Спасибо, Арсений, — Дарья обняла его. — Ты тоже изменился.

— Стараюсь.

Колян притащил детектор — «на всякий случай, вдруг аномалия». Вместе с ним пришёл и Глеб Борисович.

— Никогда не думал, что буду гостем на свадьбе в подземелье, — сказал он. — Но, видимо, жизнь преподносит сюрпризы.

Светлана Валентиновна явилась в строгом костюме и с огромным тортом.

— Сама испекла, — сказала она. — И математика тут ни при чём.

Софья Аркадьевна прибежала последней, запыхавшаяся, в халате поверх платья.

— Я реакцию ставила! — кричала она. — Чуть не взорвалось! Но я успела!

— Вы в халате, Софья Аркадьевна, — заметил Глеб Борисович.

— Ах да! — она смутилась, но махнула рукой. — Ладно, в халате так в халате. Главное, что праздник!

Людмила Петровна, библиотекарша, пришла со своим бесконечным вязанием. Серый шарф, который она вязала, теперь достигал уже нескольких метров, но она не останавливалась.

— Внукам вяжу, — пояснила она. — А вы тут венчаетесь? Правильно. Благослови вас Господь.

Она села в уголок, достала спицы и продолжила вязать, изредка поглядывая на происходящее.

— Все собрались? — спросил Максим.

— Кажется, да, — ответила Дарья.

— А где дон Пабло?

— Здесь я, здесь.

Из тени вышел Дельгадо. Он был в простом облачении — в альбе (подризнике) и с белой столой (епитрахилью) на груди. В руках он держал потрёпаный католический требник, с которым, видимо, не расставался много лет.

— Дон Пабло, — Максим шагнул к нему. — Спасибо, что согласились.

— Глупый мой мальчик, — улыбнулся Дельгадо. — Как я мог отказать? Ты же мой сын.

Они обнялись.

— Начинаем? — спросил Дельгадо, оглядывая собравшихся.

— Начинаем, — кивнул Максим.

Церемония была недолгой, но очень трогательной.

Дельгадо начал было говорить по-латыни, потом по-итальянски, а потом махнул рукой и перешёл на русский. Говорил о любви, о верности, о том, что настоящие чувства сильнее любых границ — государственных, религиозных, любых.

— Максим, согласен ли ты взять в жёны Дарью? — спросил он.

— Согласен, — твёрдо ответил Максим.

— Дарья, согласна ли ты стать женой Максима?

— Согласна, — прошептала она, но в тишине подземелья было слышно каждое слово.

— Властью, данной мне Церковью, объявляю вас мужем и женой. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Дельгадо перекрестил их и отступил на шаг.

Максим поцеловал Дарью. Легко, нежно, благоговейно.

Гости зааплодировали. Кто-то даже засвистел — кажется, Арсений.

А в этот момент, наверху, в часовне, отец Назарий строчил рапорт в епархию.

«В подведомственной мне академии «Звезда Сибири» сегодня, 25 декабря, произошло событие, требующее особого пастырского внимания. А именно: бракосочетание студентки православного вероисповедания (из старообрядцев) и студента-католика. Обряд проводил католический священник дон Пабло Дельгадо в подземелье под академией, где ранее были обнаружены...»

Назарий задумался. Потом зачеркнул последние слова.

«...в подземелье под академией. Прошу указаний».

Потом подумал и дописал внизу:

«P.S. Пара хорошая. Благослови их Господи».

Он отложил бумагу и перекрестился.

— Прости меня, Господи, — прошептал он. — Но они правда хорошие.

Внизу, в подземелье, гости уже вовсю поздравляли молодых.

— Горько! — закричал кто-то.

— Какое «горько»? — удивился Дельгадо. — Мы же католики.

— А мы по-русски! — заорал Арсений. — Горько!

Максим и Дарья поцеловались. Гости зааплодировали.

Людмила Петровна всё вязала свой бесконечный шарф.

— Внукам, — повторяла она. — Всем внукам хватит.

— Сколько же у вас внуков? — спросила Маша.

— Много, — загадочно ответила библиотекарша. — Очень много.

Максим обнял Дарью и прошептал ей на ухо:

— Счастлив?

— Очень, — ответила она.

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

— Спасибо, — прошептал Максим, глядя на неё.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и поцеловала его.

Гости зааплодировали.

— Горько! — закричал Арсений.

— Горько! — подхватили все.

И даже Дельгадо, стоя в углу, улыбнулся и перекрестил их снова.

— Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою, — прошептала Дарья, глядя на кольца. — Ибо крепка, как смерть, любовь.

— Крепка, как смерть, — эхом отозвался Максим. — И сильнее.

Глава 38

После венчания все потянулись наверх. Подземелье, ещё недавно казавшееся мрачным и таинственным, теперь светилось тёплым светом, будто провожало гостей с неохотой.

— Ну что, народ, — Арсений хлопнул в ладоши, когда все выбрались наружу. — Столовая номер два ждёт! Мы с Катей там всё организовали.

— Вы? — удивился Илья.

— Ага, — Катя взяла Кирилла под руку. — Арсений договорился, я проконтролировала. Всё чин-чинарём.

Столовая номер два, она же — кафе «Элита», преобразилась. Столы сдвинули вместе, накрыли белыми скатертями, расставили вазы с живыми цветами (откуда только взяли в декабре?) и горы угощений. Пирожные, фрукты, пирожки, бутерброды, конфеты — всего было в изобилии.

— Ничего себе, — выдохнула Маша. — Это когда вы успели?

— Ну я же Арсений, у меня всё схвачено, — усмехнулся он. — Пара звонков — и готово.

— А спиртного нет, — заметил Глеб Борисович, оглядывая столы. — Правильно. Нечего студентов портить.

— Мы вообще-то и сами не пьём, — сказал Максим. — По крайней мере, сегодня.

— Сегодня особый день, — поддержала Дарья.

Гости расселись за столом. Людмила Петровна устроилась в углу с вязанием.

— Вы за стол садитесь, — позвала её Маша.

— Я потом, — отмахнулась библиотекарша. — Вы молодые, веселитесь. А я повяжу.

Колян сел рядом с Глебом Борисовичем и что-то горячо обсуждал, показывая показания детектора. Глеб Борисович кивал, иногда вставлял замечания.

— Опять про аномалии? — спросила Софья Аркадьевна, заглядывая через плечо.

— Аномалии подождут, — сказала Светлана Валентиновна. — Сегодня праздник.

— Для учёного праздник — это новые данные, — возразил Колян, но, поймав взгляд Маши, убрал детектор.

— Умница, — шепнула Маша.

Колян покраснел и уткнулся в тарелку. А Глеб Борисович внезапно встал и подошёл к Максиму.

— Петров, — сказал он, что-то пряча за спиной. — Я тут подумал... Ты целый семестр притворялся, что ничего не знаешь. А я, знаешь ли, почти тебе поверил.

Он протянул ему книгу в потёртом кожаном переплёте. Максим прочитал название: «История русской физики. От Ломоносова до наших дней».

— Чтобы ты наконец выучил, — улыбнулся Глеб Борисович. — А то вдруг тебя ещё куда-нибудь пошлют с такой же легендой.

Максим смотрел на книгу, на карандашные пометки на полях — такие знакомые по лекциям, — и вдруг понял, что в горле стоит ком.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Для меня это... это лучший подарок.

— Ну-ну, — Глеб Борисович махнул рукой. — Учи давай. А на экзамене я тебя всё равно спрошу. Скидок на свадьбу не будет.

Все вокруг засмеялись. Максим улыбнулся и прижал книгу к груди.

— Я выучу, — пообещал он. — Честное слово.

Вдруг входная дверь распахнулась, и в зал влетели... Эдик и Люся.

— Мы успели? — закричала Люся. — Мы же говорили — любовь того стоит!

— А вы откуда? — изумилась Дарья.

— Из Москвы! — радостно сообщил Эдик. — Узнали, что свадьба, и рванули в аэропорт! На первом же рейсе прилетели! А потом на попутках. Только что добрались!

— Мы вам подарок привезли! — Люся вытащила из сумки что-то странное, завёрнутое в газету. — Вот!

Дарья развернула — это была деревянная шкатулка, грубо сколоченная, но с выжженной надписью: «Счастья молодым».

— Сами делали, — пояснил Эдик. — Из того, что было.

— Спасибо, — растрогалась Дарья. — Ребята, я так люблю вас!

Люся и Эдик тут же влились в толпу гостей, обнимались со всеми подряд, рассказывали свои истории. Колян, увидев их, сначала застеснялся, но Люся сама подошла к нему.

— А ты Колян-Тесла? — спросила она. — Нам про тебя рассказывали! Ты гений!

— Ну... — Колян покраснел.

— Да ладно тебе, — Люся обняла его. — Мы все тут гении. Кто по-своему.

— А детектор можно посмотреть? — спросил Эдик, заглядывая через плечо Коляна.

— Можно, — оживился тот.

И они ушли в угол разбираться с прибором.

Арсений сидел рядом с Катей и Кириллом и, кажется, впервые в жизни чувствовал себя на своём месте. Не королём, не главным — просто частью компании.

— Ты как? — спросила Катя.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Странно, но хорошо.

— Привыкнешь, — пообещал Кирилл. — Мы тут все такие.

Дельгадо сидел неподалёку от молодых и смотрел на эту суету с умилением. Рядом с ним примостился отец Назарий — пришёл, хотя его никто не звал.

— Я по должности, — бурчал он. — За порядком следить.

— Следите, следите, — усмехнулся Дельгадо.

— А вы... это... того... — Назарий замялся. — Хорошо провели церемонию. Душевно.

— Спасибо, — удивился Дельгадо.

— Ладно, — махнул рукой Назарий. — Бог не в обрядах, а в сердцах. Главное, чтобы люди счастливы были.

Они чокнулись чашками с чаем.

— За любовь, — сказал Дельгадо.

— За любовь, — согласился Назарий.

Дарья и Максим сидели рядом, держась за руки. Гости то и дело подходили, поздравляли, говорили тёплые слова. Кто-то дарил смешные подарки, кто-то просто обнимал.

— Не устала? — спросил Максим.

— Нет, — улыбнулась Дарья. — С тобой — нет.

— Скоро пойдём?

— Подождём немного. Пусть люди порадуются.

Илья и Маша сидели чуть поодаль, но Дарья видела, как они смотрят друг на друга. С любовью, нежностью, надеждой.

— Кажется, у них всё серьёзно, — шепнула она Максиму.

— Похоже на то. Илья заслужил.

— Ты правда так думаешь? После всего, что было?

— Он ошибся, но исправился. Это главное.

Дарья кивнула и положила голову ему на плечо.

В какой-то момент Софья Аркадьевна вскочила и объявила:

— А теперь танцы!

Кто-то включил музыку на телефоне, и началась импровизированная дискотека. Эдик и Люся отплясывали так, что стены ходили ходуном. Колян робко перебирал ногами рядом с Машей, но та увлекла его в круг.

Дарья и Максим танцевали медленный танец, не обращая внимания на быстрый ритм. Они просто обнялись и покачивались в такт своей музыке.

— Счастлива? — спросил Максим.

— Очень.

— Я тоже.

Когда часы показали одиннадцать, Дарья почувствовала, что устала. Слишком много эмоций за один день.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём, — кивнул Максим.

Они попрощались с гостями. Их провожали аплодисментами и свистом.

— Горько! — заорал Арсений.

— Горько! — подхватили все.

Дарья и Максим поцеловались и вышли в ночь.

Комната Максима была маленькой и скромной. Одно окно, кровать, стол, стул, шкаф. Но сегодня, при свечах, которые они зажгли, она казалась уютной и тёплой. Пламя мерцало, отбрасывая на стены живые, танцующие тени, и в этом свете даже старые обои выглядели празднично.

За окном падал снег. Крупные хлопья лениво кружились в свете фонаря, опускаясь на землю, на крыши, на деревья. Белая пелена укутывала мир, делая его тихим, застывшим, словно специально созданным для этого мгновения.

Дарья стояла у окна, глядя на снегопад. В отражении стекла она видела, как Максим смотрит на неё — не отрываясь, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом снежном вихре.

— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь.

— Очень, — отозвался он. Но она знала — он смотрит не в окно.

Дарья обернулась и улыбнулась. Потом медленно сняла с пальца перстень и положила его на стол. Камень мягко засветился — ровным, спокойным, тёплым светом. Он пульсировал в такт её сердцу, будто не хотел отпускать, но и понимал — сейчас их связь должна стать другой.

— Он как живой, — прошептала Дарья.

— Он часть тебя, — ответил Максим, подходя ближе. — Теперь навсегда.

Он взял её за руки. Пальцы у неё были холодные — замёрзла, пока шли через двор. Он поднёс их к губам, подышал, согревая дыханием.

— Согрей, — попросила она тихо.

Максим прижал её ладони к своей груди — туда, где под тонкой тканью рубашки билось сердце.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Твоё сердце?

— Оно теперь бьётся для тебя. Только для тебя.

Дарья прижалась щекой к его груди, слушая ровный, сильный ритм. Закрыла глаза. В комнате было тихо — только свечи потрескивали да за окном шуршал снег, касаясь стекла.

— Я так долго этого ждал, — сказал Максим, и голос его дрогнул. — Так долго боялся, что не случится. Что ты узнаешь правду и уйдёшь. Что я потеряю тебя раньше, чем успею сказать...

— А я боялась, что случится, — Дарья подняла на него глаза. — Боялась тебе поверить. Боялась, что снова обманут. Дед говорил: доверяй поступкам, а не словам. А ты... ты столько врал.

— Я знаю. — Максим провёл рукой по её волосам, убрал прядь с лица. — И каждую минуту этого вратья ненавидел себя. Но правда была одна — с самого первого дня, с той секунды, как я увидел тебя в аудитории. Я полюбил тебя. Сразу. И это было страшнее любого задания, любой миссии, любого приказа.

— А теперь? — спросила она шёпотом.

— А теперь ты моя жена. И я больше никогда не скажу тебе неправды. Никогда.

Дарья смотрела в его глаза — такие близкие, такие родные, такие честные сейчас. И стена, которую она так долго строила между ними, рухнула окончательно.

Она потянулась к нему сама.

Поцелуй был не первым — но самым важным. Нежным, бережным, благодарным. В нём не было той отчаянной страсти, что у часовни, когда они боялись не успеть. В нём была глубина — та самая, что приходит, когда бояться уже нечего.

— Я люблю тебя, — прошептал Максим, касаясь губами её лба, её щёк, её глаз.

— Я знаю, — ответила Дарья. — Я тоже.

Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и опустил на кровать. Сел рядом, гладя её волосы, плечи, руки. Каждое прикосновение было наполнено таким трепетом, будто он касался величайшей драгоценности в мире.

— Ты не боишься? — спросил он.

— Нет, — Дарья покачала головой. — А ты?

— Только одного — что это сон. Что я проснусь в своей комнате в Ватикане, а тебя не будет.

— Это не сон, — она взяла его руку и прижала к своей щеке. — Чувствуешь? Я здесь. Настоящая.

Максим закрыл глаза на секунду, выдыхая, будто сбрасывая последний груз. А когда открыл — в них была такая нежность, что у Дарьи перехватило дыхание.

— Какая же ты красивая, — прошептал он. — Я могу смотреть на тебя вечность.

— Ты уже говорил.

— Мало. Буду говорить каждый день.

— Каждый день — это долго.

— Мы проживём долго. Вместе.

Он наклонился и поцеловал её — уже не осторожно, а глубоко, отдавая всего себя без остатка. Дарья отвечала, чувствуя, как по щекам текут слёзы — слёзы счастья, освобождения, благодарности.

— Ты плачешь, — прошептал Максим, целуя её мокрые ресницы.

— Это от радости, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Глупо, да?

— Нет. Это честно.

Он гладил её по спине, по плечам, по волосам. Шептал что-то нежное, ласковое, немного глупое — то, что шепчут только самым близким, когда слов уже не нужно, но хочется, чтобы звук голоса оставался рядом.

Дарья смеялась и плакала одновременно — от счастья, от нежности, от того, что наконец-то всё закончилось и началось что-то новое. Что-то настоящее.

А за окном всё падал снег. Белый, чистый, бесконечный. Он укрывал землю, заметал следы, стирал границы между прошлым и будущим.

Время текло иначе. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в мгновения. Были только они — двое, сплетённые в единое целое, и этот снег, и этот свет, и эта ночь.

Когда свечи почти догорели, они лежали, обнявшись, укрытые одним одеялом. Дарья положила голову Максиму на грудь, слушая, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, надёжно. Ритм, который теперь будет с ней всегда.

— Наконец-то ты моя, — сказал Максим тихо, касаясь губами её макушки. — Навсегда.

— Навсегда, — эхом отозвалась Дарья.

Она повернула голову и посмотрела на стол. Там, где лежал перстень, всё ещё пульсировал мягкий красноватый свет. Камень жил в такт её дыханию — будто маленькое сердце, отдельное от неё, но неразрывно связанное.

Максим проследил за её взглядом.

— Смотри, — сказал он. — Он даже без тебя живёт в твоём ритме.

— Это не он живёт в моём ритме, — улыбнулась Дарья. — Это мы теперь живём в его.

Она провела пальцем по его груди, очерчивая невидимый узор.

— Я, ты, он... мы все теперь одно.

— Тебе не страшно? — спросил Максим.

— Нет. — Дарья покачала головой. — Потому что ты рядом.

Он поцеловал её в висок, прижимая к себе крепче.

— Я всегда буду рядом.

За окном всё падал снег. Перстень на столе мерцал ровным, уютным светом. А двое людей, обнявшись, засыпали под этот тихий, древний, вечный ритм.

Утром Дарья проснулась первой.

В комнате было тихо и светло. Солнце пробивалось сквозь заиндевевшее стекло, и снег за окном искрился миллионами огней — ослепительно, празднично, словно сам мир поздравлял их с этим утром.

Она повернула голову и замерла.

Максим спал рядом. Во сне он был совсем мальчишкой — беззащитным, доверчивым, тёплым. Губы чуть приоткрыты, на лбу — лёгкая складка, будто даже во сне он о чём-то думал, о ком-то заботился. Ресницы длинные, тёмные, чуть подрагивают.

Дарья смотрела на него и не могла насмотреться. В груди разрасталось что-то огромное, тёплое, почти болезненное в своей полноте. Так бывает, когда счастья так много, что оно не помещается внутри и просится наружу.

— Люблю тебя, — прошептала она одними губами.

Максим вздохнул во сне и улыбнулся. Чуть-чуть, уголками губ — будто услышал.

Дарья улыбнулась в ответ и перевела взгляд на стол. Перстень лежал на том же месте. И всё ещё светился — ровно, спокойно, уютно. Как маленький маяк, который всю ночь охранял их покой.

— Спасибо, — прошептала она ему. — За всё.

Камень мигнул.

Один раз. Мягко, будто подмигивая.

Или показалось.

Дарья улыбнулась и снова посмотрела на мужа. На своего мужа. Как странно и как правильно звучало это слово.

Солнце поднималось выше. Снег искрился. Новая жизнь начиналась.

Рождество случилось.

Эпилог

Дон Пабло Дельгадо уехал на следующий день после Рождества.

Утро было морозным, солнечным, с тем особенным хрустальным воздухом, который бывает только в декабре. Снег искрился миллионами огней, деревья стояли в белых кружевах, и даже обычный автобус до райцентра казался сказочным экипажем.

Максим и Дарья проводили его до ворот академии. Дельгадо шёл медленно, поглядывая на заснеженные горы, на студентов, спешащих на лекции, на пару молодожёнов, которые держались за руки и не могли насмотреться друг на друга.

— Хорошо у вас тут, — сказал он. — Тихо, спокойно. Не то что в Ватикане.

— В Ватикане шумно? — спросила Дарья.

— Шумно, — усмехнулся Дельгадо. — Политики больше, чем веры. Интриги, дрязги, борьба за власть. А здесь — настоящая жизнь.

Они дошли до ворот. Автобус уже ждал, выпуская клубы пара в морозный воздух.

— Дон Пабло, — Максим шагнул к нему. — Спасибо вам. За всё.

Дельгадо обнял его. Крепко, по-отечески.

— Ты вырос, сынок, — сказал он. — Настоящим мужчиной стал. Я горжусь тобой. Ты сделал правильный выбор.

Он повернулся к Дарье, посмотрел серьёзно и немного грустно.

— И помните: вы теперь не просто муж и жена. Вы — хранители. Хранители ключа. Первого ключа Тартарии.

— Что это значит? — спросил Максим.

Дельгадо вздохнул, посмотрел на горы.

— Я расскажу вам то, что знаю. А знаю я немного, но достаточно, чтобы понять: история только начинается.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ватикан веками собирал информацию о Тартарии. В архивах хранятся документы, карты, свидетельства. Мы знаем, что это была великая империя, владевшая технологиями, которые нам и не снились. Энергия, передаваемая без проводов, связь на любые расстояния, исцеление любых болезней. Они умели то, что мы только начинаем открывать.

— И что случилось? — спросила Дарья.

— Никто не знает точно. Возможно, внутренний раскол, предательство, катастрофа. Империя пала, знания были утеряны. Но не все. Семь ключей — семь артефактов, разбросанных по миру, — сохранились. Ватикан искал их веками. И вы нашли первый.

— Перстень — это ключ?

— Да. И он активирован. Теперь он связан с тобой, Дарья, и с остальными ключами. Где-то, в других местах, другие люди носят такие же перстни. Или найдут их. Или уже нашли. Они пока не знают, кто они, но скоро узнают.

— Что нам делать? — спросил Максим.

— Жить, — улыбнулся Дельгадо. — Любить, радоваться, учиться. А когда придёт время — вы поймёте.

Он перекрестил их обоих.

— Благослови вас Господь. Храните друг друга. И помните: настоящая сила не в камнях, а в сердцах.

Он сел в автобус. Дверь закрылась, и автобус медленно тронулся, увозя Дельгадо в райцентр, а оттуда — в Барнаул, в Москву, в Рим, в Ватикан.

Дарья и Максим долго смотрели вслед.

— О чём думаешь? — спросил Максим.

— О том, что жизнь удивительная штука. Год назад я даже не знала, что ты существуешь. А теперь ты мой муж.

— И навсегда.

— Навсегда.

Они пошли обратно в академию, держась за руки.

А в это же самое время Раиса сидела перед ноутбуком и не верила своим глазам: канал «РА: Разыскания Раисы» снова был доступен. Сначала она подумала, что глючит — нажала обновить, потом ещё раз, потом зачем-то постучала по экрану. Нет, всё работало. Удалённые видео восстанавливались одно за другим, сыпались уведомления о новых подписчиках, а в комментариях уже вовсю обсуждали «возвращение легенды».

— Ага! — Раиса вскинула руки и чуть не сбила с полки любимую кружку с единорогом. — Думали, я сдамся? Ну уж нет! Теперь я им покажу! Всю правду! Всю-всю! Про Тартарию, про семь ключей, про заговоры! Пусть знают!

Она уже думала над новым роликом: «Тартария: нас не заткнуть!». Её белые волосы растрепались, огромные голубые глаза горели, а на майке красовалась всё та же надпись: «ХВАТИТ УБИВАТЬ МОИХ ДРУЗЕЙ». В углу комнаты довольно заурчал взятый недавно из приюта кот — кажется, даже он понимал: это только начало.

В гостинице «Визит» агент Смит собирал вещи. Сборы были недолгими — он уже всё упаковал заранее, ещё несколько дней назад, после того, как прибежал из леса.

Перед ним на столе лежал лист бумаги. Его недописанный рапорт.

«Операция провалена, — было написано прыгающим почерком. — Виной всему медведь. И русский абсурд. Прошу перевести меня в любую другую страну, где нет медведей. И абсурда…».

Администраторша заглянула в дверь.

— Милок, ты скоро? Автобус через час.

— Сейчас, — отозвался Смит.

Он свернул рапорт, сунул в карман и вышел в коридор. У дверей стояла та самая администраторша с кульком.

— Вот, возьми в дорогу, — сказала она. — Пирожки, ватрушки. Чтоб не голодный был.

Смит посмотрел на кулёк, на её доброе лицо и вдруг понял, что будет скучать. По этому абсурду, по этим ватрушкам, по этим людям, которые умудряются оставаться людьми в любых обстоятельствах.

— Спасибо, — сказал он. — Вы... вы очень добры.

— И ты ничего, — улыбнулась она. — Хоть и иностранец. Приезжай ещё.

— Ни за что, — прошептал Смит, выходя на улицу.

Но кулёк с ватрушками прижал к груди.

В кабинете Ветрова было тихо.

Ректор сидел за столом, глядя на фотографию Натальи. Рядом стояла шкатулка, которую он доставал в самые трудные минуты жизни.

Стук в дверь.

— Войдите.

Дарья вошла несмело, остановилась на пороге.

— Вы хотели меня видеть, Пётр Леонидович?

— Да, — Ветров встал. — Садись, Дарья. Разговор есть.

Она села, сжимая в руках перстень.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал Ветров. — Давно должен был. Но всё не решался.

— Что?

— Я знал твою мать.

Дарья замерла.

— Наталью. Мы работали вместе... ну, не вместе, но пересекались. А потом… я был в комиссии, которая расследовала аварию на комбинате.

— Вы... вы знали её?

— Да. И я подвёл её. — Ветров опустил голову. — Я подписал бумаги, которые закрыли дело. Я знал, что это не несчастный случай, но промолчал. Потому что боялся. Потому что думал, что так будет лучше для всех.

Дарья молчала. Слёзы текли по щекам.

— Прости меня, Дарья. Я не прошу оправдания, я просто хочу, чтобы ты знала правду. Твоя мать была замечательным человеком. Умным, смелым, честным. Она нашла то, что не должна была найти. И её убили. А я... я ничего не сделал.

Ветров достал из шкатулки фотографию и протянул Дарье.

— Это она. Здесь ей двадцать пять. За год до гибели.

Дарья взяла фотографию дрожащими руками. С неё смотрела молодая женщина — с теми же глазами, с той же улыбкой, что и у неё самой.

— Мама, — прошептала Дарья.

— Она гордилась бы тобой, — тихо сказал Ветров. — Ты такая же. Такая же смелая, такая же честная. И такая же красивая.

Дарья смотрела на фотографию и плакала. Плакала от боли, от обиды, от благодарности.

— Спасибо, — сказала она наконец. — За правду.

— Ты прощаешь?

— Я не знаю, — честно ответила Дарья. — Но я понимаю. Вы тоже человек. Тоже боялись.

Ветров кивнул.

— Подземелье запечатано, — сказал он. — Навсегда. Больше туда никто не войдёт.

— Хорошо.

— А ты... ты останешься? В академии?

— Останось, — улыбнулась Дарья. — Куда же я денусь? У меня тут муж, друзья, учёба. И вы.

Ветров неловко улыбнулся в ответ.

— Спасибо.

Она вышла, прижимая к груди фотографию матери. В коридоре её ждал Максим.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Всё хорошо.

Они обнялись и пошли по коридору, оставляя за спиной прошлое.

В деканате Эдик и Люся давали последнее обещание.

— Мы исправимся! — клялся Эдик. — Честное слово!

— Мы сдадим все экзамены! — вторила Люся. — На отлично!

Декан смотрел на них с сомнением.

— Вы это уже обещали раз десять.

— Одиннадцать! Но в двенадцатый раз будет точно! — Эдик прижал руку к сердцу.

— Ладно. Последний шанс, — вздохнул декан. — Если завалите — отчислю без разговоров. Поняли?

— Поняли! — хором ответили Эдик и Люся.

Они вылетели из деканата счастливые.

— Сработало! — закричал Эдик.

— Я же говорила! — Люся обняла его. — Любовь всё побеждает!

— И любовь, и наглость.

— Это одно и то же.

Они побежали по коридору, обгоняя друг друга, и через минуту уже целовались у окна, несмотря на возмущённые взгляды проходящих мимо студентов.

— Эдик, Люся, — окликнула их Маша. — Вы чего?

— Нас восстановили! — заорал Эдик. — Ура!

— Поздравляю, — улыбнулась Маша. — Только вы это... не очень громко. А то декана разбудите.

— Он и так не спит, — отмахнулась Люся. — У него совесть нечиста.

— Почему?

— Потому что хотел разлучить любящие сердца, а не смог!

Маша засмеялась и пошла дальше. Впереди был Илья, который ждал её у входа в библиотеку.

Жизнь продолжалась.

Дарья и Максим сидели на скамейке у общежития. Снег падал крупными хлопьями, укрывая их белым пушистым одеялом.

— Сессия скоро, — вздохнула Дарья.

— Знаю, — улыбнулся Максим. — Придётся учить.

— А ты готов?

— С тобой — готов ко всему.

Она засмеялась и толкнула его в плечо.

— Льстец.

— Правда.

Он взял её руку в свою. Два кольца — серебряное и рубиновое — были рядом.

— Смотри, — сказала Дарья, показывая на небо. — Звезда.

Над ними горела яркая звезда. Необычно яркая, будто специально зажжённая для них.

— Это знак, — прошептал Максим.

— Какой?

— Что всё будет хорошо.

— И так знаю.

Они поцеловались. Снег падал на них, на скамейку, на деревья, на академию.

А Дарья и Максим сидели на скамейке и смотрели на звезду.

— Помнишь, что сказал дон Пабло? — спросил Максим.

— Что история только начинается?

— Да. И это правда.

— Но сейчас — не об этом, — улыбнулась Дарья. — Сейчас — о нас.

— О нас, — согласился он. — Всегда о нас.

Она посмотрела на перстень, на серебряное кольцо, на его глаза, полные любви.

— «Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою», — прошептала она. — «Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её — стрелы огненные; она пламень весьма сильный».

— Это из Песни Песней, — тихо сказал Максим.

— Да. Дед любил читать. Говорил, что это самая красивая книга в мире.

— Он был прав.

Дарья прижалась к его плечу.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— А я люблю тебя больше, — ответил он.

— Так не бывает.

— Бывает. Я доказал.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

Снег всё падал и падал.

Где-то далеко, за горами, за лесами, в других городах, ждали другие ключи, другие тайны, другие приключения.

Но это будет потом.

А сегодня был их день.

Их ночь.

Их любовь.