Перст Императива 4: Связка

Глава 088. Временное старшинство

Рут разбудил меня до сирены. Двумя пальцами по щиколотке через одеяло, как стучат по ящику, когда хотят узнать, пустой он или нет. Он стоял над моей койкой с планшетом дневального под мышкой и говорил так тихо, что слова доходили по одному:

— Тебе явка. Административный карман над арсеналом, через десять минут после общей. С комплектом. Лично.

— Кто передал?

— Грохов, ночью, в журнал. — Он уже отходил к своему месту у входа. — Велено поднять тебя до сирены. Чтобы ты свои десять минут на штаны не тратил.

Иво на соседней койке проснулся от этого шёпота, как просыпаются от собственного имени. Сначала его рука ушла под подушку, нашла кружку, ощупала бок со вчерашней вмятиной и только после этого отпустила. Кружка висела теперь на полосе серой ветоши, продетой в ручку и завязанной узлом: изолента, которой ручка была примотана к креплению, вчера погибла вместе со всем остальным, а ничего лучше ночью в казарме не нашлось. Иво сел, нашарил ногой штаны и сообщил потолку:

— Медблок ночью отзвонился дежурному. Техники с девятнадцатого живы, все трое. Мира, которую из-под заслонки вынимали, ругается на врачей.

Он полез под койку за ботинками и шарил там дольше, чем нужно, чтобы найти два ботинка.

Одевался я сидя, чтобы не будить бок раньше времени. Наружный бандаж за ночь сполз на палец вниз. Полимерная нить под ним отозвалась тупо и коротко, когда я его поддёрнул. Поддоспешник пришлось натягивать в два приёма: сначала правый рукав, потом, осторожно, левый. В рундуке, в дальнем углу, лежал вчерашний пакет Болта — я его не тронул, только сдвинул локтем, доставая чистые носки. Ботинок с разъеденной подошвой сел на ногу так же плохо, как вчера.

Сирена ударила, когда я затягивал второй шнурок. Казарма ожила сразу и вся: скрип коек, кашель, кто-то в дальнем ряду выругался в подушку, кто-то уже стоял в трусах у умывальника и занимал очередь криком. Через двадцать минут взвод строился на завтрак. Мои десять пошли с первым звуком сирены.

Комплект я поднял с пола одним рывком и сразу понял, что рывок был лишним. «Тип I» в транспортном мешке весил столько же, сколько вчера на мне, но на мне его держали замки и подвес, а на плече — только лямка и бок. Я перекинул лямку на правое плечо и пошёл к выходу.

Рут сидел у двери и отмечал на планшете вернувшихся — ночные наряды, двух человек из медблока, нас. Когда я проходил мимо, он спросил, не поднимая головы, тем же голосом, каким спрашивал перед каждой нашей вылазкой ещё до всякой аварии:

— Всех привели?

— Всех.

Он поставил отметку. Я вышел.

Из сорок два-Б я впервые уходил раньше взвода. Коридор за дверью был ещё ночной: свет приглушён, вентиляция работала вполсилы. По нему, обгоняя меня, тянуло с камбуза — горячей крупой и тем жиром, которым на Персте смазывают всё, что положено есть. Рот наполнился слюной, в животе свело пустотой. К тому времени, как взвод сядет за миски, я должен был уже стоять у Грохова, а после Грохова камбуз будет закрыт.

Короткий путь к арсеналу шёл через галерею над грузовой палубой. Внизу, под решёткой настила, грузили чужую роту на порубежье: броня в сетках уходила по ленте транспортёра в брюхо борта, люди стояли строем у трапа, сержант с охрипшим голосом считал их по головам и на каждом десятке сбивался и начинал заново. Никто из них не поднял глаз на галерею. Перст был мобилизован уже вторую неделю, роты уходили с этой палубы каждое утро. У трапа на настиле краской были набиты номера мест под строй. Половина номеров стёрлась до серого.

Трап к административному карману был крутой, решётчатый, с поручнем, отполированным до блеска чужими ладонями. Мешок на каждой третьей ступени бил меня по бедру. На середине я перехватил лямку повыше, лямка потянула за собой бандаж. Шов под ним дёрнуло, как дёргает нитку, зацепившуюся за заусенец. Последние ступени я прошёл, держась за поручень свободной рукой и не дыша. Наверху была девятая минута.

Карман висел над залом МТК-7, как гнездо: узкий отсек на консолях, решётчатый пол, сквозь который снизу поднимались запах масла и гул компрессоров. Стол, два терминала, лавка вдоль переборки. Грохов стоял у стола. Реск уже был здесь, у лавки, мешок с комплектом у ног, ворот застёгнут до последней кнопки. Хольд стояла у переборки и смотрела на трап так, будто прикидывала, сколько он выдержит. Эйх стоял в углу так тихо, что я заметил его только вторым взглядом.

Варр поднялся следом за мной на десятой — ровно на десятой, ни секундой раньше. Мешок он поставил рядом с моим.

— Девять, — сказал Грохов, глядя на меня. — Сойдёт.

Он взял планшет со стола и прочитал с экрана, не повышая голоса, как читают накладную:

— Рекрут Максим. Временное старшинство на проверке комплектов. Группа: пять человек, все здесь. Срок: до закрытия допуска в МТК-семь. Права старшего: порядок проверки, приём комплекта, отказ в приёме. Подпись старшего под каждым. — Он поднял глаза. — Ответственность за группу ограничена. Вина в случае провала полная.

— Есть, — сказал я.

Поздравлять он не стал. Он развернул планшет к нам экраном и подержал. Таблица была знакомая: пять строк, моя последняя, с точкой после имени. Только справа за ночь выросли три новые графы. В первой из них у меня стояло 19-К: вывод трёх техн… — слово в узкую графу не влезло. У Эйха там было короче: 19-К: предупр…. У остальных пусто. Последняя графа называлась Итог проверки и была пуста у всех пятерых.

Грохов дал нам на это ровно столько, сколько нужно, чтобы прочесть. Потом убрал планшет.

— Теперь за что вас сюда, — сказал он. — Хорошего не говорю. Хорошее у вас в деле написано, кто умеет, прочтёт сам. Говорю, как вы ломаетесь.

В кармане стало слышно компрессоры.

— Максим. Железо читаешь лучше, чем людей. Железо само тебе показывает, где у него течёт. Люди не показывают. А ты ждёшь, что покажут, и пока ждёшь, смотришь на железо.

У меня потеплели уши. Ответить было нечего. Он уже перевёл взгляд.

— Реск. Охраняешь порядок, который уже умер. Стена упала, а ты ещё ищешь пункт, по которому ей падать не положено. За то время, пока ищешь, кто-нибудь платит.

Реск стоял ровно. Только правая рука поднялась к вороту, нашла там застёгнутую кнопку и опустилась обратно, ничего не поправив.

— Хольд. Ведёшь людей сквозь стену, когда в трёх метрах проход. И они идут. Вот это и плохо: что идут.

Хольд коротко стукнула костяшками себе в грудь, туда, где обычно сидела нагрудная пластина. Попала в ткань поддоспешника. Звук вышел глухой, совсем не тот. Она посмотрела на свою руку и опустила её.

— Эйх. Молчишь так, что молчание принимают за тактику. Иногда это тактика. Иногда ты просто не сказал. Отличить никто не может, и ты не помогаешь.

Эйх перевёл глаза с вентиляционной решётки на Грохова и обратно. Больше на его лице ничего не произошло.

— Варр. Полезен. Скользкий. Пока первое больше второго, стоишь здесь.

Варр наклонил голову, как наклоняют её, принимая к сведению распоряжение по форме одежды. Губы у него остались тонкими и спокойными, только уголок одного чуть сдвинулся — то ли усмешка, то ли нет.

В тишине, которая после этого наступила, у меня громко и протяжно заурчал желудок. Хольд не повернула головы, но угол рта у неё дрогнул. Грохов сделал вид, что это компрессор.

Никто из пятерых не смотрел на соседа.

— Разрешите возражение, сержант, — сказал Реск.

Он сказал это сразу, без паузы и без нажима, тем голосом, каким докладывают о готовности.

— Говори.

— По положению о временном старшинстве в учебном контуре оно назначается кандидату с высшим сводным баллом отбора. Сводный балл на сегодняшнее утро у меня. Рекрут Максим идёт в сводной четвёртым и с медицинским ограничением по силе. — Реск не посмотрел на меня ни разу; он говорил Грохову, а я был в его докладе строкой. — Я не оспариваю вчерашнее. Я оспариваю порядок назначения.

Грохов не ответил. Большой палец один раз прошёл по ременной петле от пряжки до конца и остался там.

Варр выждал паузу и заговорил.

— Формально Реск прав.

Реск чуть повернул к нему голову.

— Положение он прочёл верно, — продолжил Варр мягко. — Только назначение оформлено не по сводному баллу. Оно идёт по аварийной оценке, а это отдельная графа с отдельным порядком. Возражение по сводному баллу к ней не прилагается. Подать его можно, письменно, через администрацию контура. Рассмотрят в обычный срок. — Он помолчал. — То есть после закрытия допуска.

Планшет Варр держал опущенным, экраном к бедру. Что там у него было открыто — положение, таблица, вчерашняя сводка или вовсе ничего, — не видел никто.

— Ты это откуда взял? — спросил Реск.

— Из положения, — сказал Варр. — Из того же самого.

Реск посмотрел на опущенный планшет, потом снова на Грохова.

— Варр прочёл правильно, — сказал Грохов. — Реск. Возражение слышал. Письменно подавай, это твоё право, мешать не буду. Решение стоит.

— Есть, — сказал Реск.

Он сказал это тем же голосом, что и возражение, ровно и без задержки. Потом взял свой мешок, перешёл от лавки к трапу и встал там, где по порядку спуска полагалось стоять второму после старшего, — рядом со мной, плечом к плечу, лицом вперёд.

Варр на меня не смотрел вовсе.

— Вниз, — сказал Грохов. — Болт ждёт. Допуск закрыть до выдачного стола. Не закроете, к столу без отметки не подходите, стол вас развернёт, и это будет первая строка в пустой графе. Старший.

— Порядок спуска: как стоим, — сказал я. — Мой комплект на стол первым.

У Грохова дрогнуло веко — это я у него уже знал.

Спускались мы цепочкой, по одному, с мешками на плечах. Трап под пятью комплектами гудел, как пустая бочка. Грохов вниз не пошёл. Когда я дошёл до последней ступени и обернулся, сквозь решётку кармана над головой были видны подошвы его ботинок — он стоял над столом допуска, ровно над тем местом, где сейчас будут лежать наши комплекты.

МТК-7 дышал снизу теплом и маслом. Трап спускался прямо в зал, к длинному столу допуска у сетчатой стены, за которой стояли стойки. Стволы стояли там же, в своих ячейках, все пять, сданные кто с ночи, кто с прошлой смены; пока их не трогали — допуск шёл по броне. У дальнего конца стола дежурный техник в засаленном фартуке клеил бирки на чужие шлемы и на нас не обернулся. В углу на тележке лежал пакет герметика, раскрытый с одного бока, моток подвесной ленты и коробка с присадочными прутками.

Болт стоял у стола с поднятым окуляром и ждал. Механическая рука лежала на краю столешницы, пальцы постукивали по металлу, отсчитывая что-то своё.

— Старший, значит, — сказал он мешку у меня в руке. — Клади.

Я вытряхнул «Тип I» на стол по частям: панцирь, наплечники, бедренные, шлем. Зелёная метка, которую Болт оставил вчера в казарме, сидела на панцире там, где он её прилепил.

— Вчера глазами смотрел, — сказал Болт и сорвал метку ногтем. — Сегодня смотрю прибором.

Шлем он насадил горловиной на испытательную тумбу, прижал заглушку и дал давление. Компрессор под столом коротко взвыл и затих. Потом Болт взял течеискатель — плоский корпус с тонким щупом на гибком шланге — и повёл щупом вдоль уплотнителя визора. Медленно, на расстоянии волоса от резины, как бреют чужое лицо. Прибор молчал по всему верху. На левом виске он пискнул один раз, тонко. Болт остановился.

— Смотри, — сказал он.

Я наклонился. На кромке уплотнителя, там, где резина прилегает к раме визора, сидела чёрная бусина размером с маковое зерно. Резина вокруг неё блестела — оплавленная, с крошечным кратером посередине.

— Окалина, — сказал Болт. — Вчерашняя. Упала горячая, прожгла и вплавилась. Снаружи не видно, изнутри не слышно. На тумбе держит. В дыму под перепадом начнёт тянуть с левого виска, и ты это почуешь носом раньше любого прибора.

У нас в цеху течь на магистрали искали мыльным раствором и ухом. Я помнил, как выглядит пузырь, который растёт на пене медленнее, чем ты успеваешь моргнуть. Здесь пузыря не было бы вовсе. Здесь была бусина, которую я вчера не заметил, потому что вчера у меня перед визором было много чего другого.

Болт выковырнул окалину иглой — она отскочила на стол, покатилась и замерла у моего локтя, чёрная, как дробинка. Потом взял термоаппликатор, вставил в него пруток присадки, подождал, пока жало порозовеет, и вдавил полимер в кратер коротким нажимом, без суеты. Запахло горелой резиной и чем-то сладким. Лопаткой он разгладил наплыв вровень с краем, дал остыть, снова дал давление и снова повёл щупом.

Течеискатель молчал.

Техник у дальнего конца, не оборачиваясь, протянул руку назад. Болт вложил в неё использованный пруток. Техник записал его в ведомость расхода, не глядя, что пишет.

Потом Болт перешёл к подвесу. Он поднял панцирь, перевернул его и пропустил ремень подвеса между пальцами живой руки — от верхнего крепления до нижнего, медленно, как проверяют верёвку перед спуском.

— Стёрт снаружи, — сказал он. — Внутри как новый, снаружи до ниток. Значит, тянуло не вниз, а вбок. — Глаз от ремня он так и не поднял. — Под нагрузкой разворачивался через правое плечо. Распорку держал?

— Держал.

— Вот на ней. Левый бок берёг, корпус отдавал вправо, ремень ехал по кромке пластины.

Я вспомнил распорку. Вспомнил ферму, масло на перчатках, голос Эйха сзади. Я помнил, что упирался прямо, всем телом, лицом в нагрузку. Никакого разворота я не помнил вовсе.

— Лента держит, — сказал Болт. — Поменяю на смене. Не сегодня.

Он положил панцирь обратно лицом вверх и повёл механической рукой по пластинам, обращаясь уже к технику, который подошёл с планшетом записать.

— Гребень, — сказал Болт и ткнул пальцем в бедренный щиток, в царапины, лёгшие одна на другую в несколько слоёв. — Левкада. — Бурое пятно подпалины на голени, у самого стыка, въевшееся так, что его не брал никакой растворитель. — Ядро. — Вмятина на левой грудной пластине со свинцовым мазком на дне; рядом с ней сидело его собственное клеймо. По клейму палец прошёл, не задержавшись. — Гибель. — Заплата под нижним краем грудной, другой краской и другим лаком. — Ворх. — Ровный срез на месте петли сброса. — Вчерашнее. — Свежая окалина на правом налокотнике, ещё не отбитая.

Техник записывал. Болт ни разу не поднял глаз на меня.

— Годен, — сказал он. — Расписывайся, старший. За себя тоже.

Я расписался за себя. Подпись старшего под собственным комплектом вышла кривой.

Дальше пошло быстрее. Реск выложил свой комплект сам, по порядку, деталь к детали, как раскладывают на смотре: застёжки расстёгнуты, ремни свёрнуты одинаковыми кольцами. Болт провёл щупом по уплотнителю шлема, прибор не пискнул ни разу. Болт кивнул мне. Я принял. Реск всё это время смотрел на мою руку с планшетом.

У Хольд на захвате несущей рамы висела жёлтая бирка, старая, с затёртым краем. Болт сначала проверил бирку, потом сам захват, покачал его и только потом сказал «годен». Хольд стояла рядом и смотрела на захват.

Эйх был вчера с нами в девятнадцатом-К. Его шлем Болт на тумбу насадил, а щуп протянул мне.

— Сам, старший. Подпись твоя, и рука твоя.

Я взял течеискатель. Корпус был тёплый от его ладони, шланг щупа жёсткий, с заломом у основания, который приходилось придерживать большим пальцем. Я повёл щуп от правого виска вверх, по кромке визора. Не пройдя и ладони, я почувствовал, как Болт положил механический палец мне на запястье.

— Не тычь. Тычешь, сам себе шумишь. На волос от резины и веди.

Я отвёл щуп на волос от резины и повёл медленнее. Прибор молчал по верху, молчал по правому краю, молчал над переносицей. На левом виске я остановился сам, без писка. Щуп я подержал лишнюю секунду. Тихо. Окалина у Эйха нашлась только на наплечнике, одна. Болт отбил её ногтем.

Эйх всё это время стоял у стола и смотрел на свой шлем на тумбе, будто слушал его вместе со мной. Когда я сказал «годен», он кивнул один раз — шлему.

У Варра в разъёме панциря стояла батарея новой серии — не той, что выдавали рекрутам контура. Болт вынул её, посмотрел маркировку, вставил обратно.

— Выдали, — сказал Варр раньше, чем его спросили.

— Кому-то выдали, — сказал Болт. — Годен.

Я принял. Варр забрал комплект и сложил его в мешок так аккуратно, что мешок закрылся с первого раза.

Иво спустился в зал, когда я расписывался под пятым. За ним тянуло камбузом. На воротнике у него сидела крупинка чего-то съеденного. Комплект он нёс на одном плече, как я утром, только без бережения бока. Поставил его на стол с такой лёгкостью, что я позавидовал.

— Каша сегодня с чем-то, — сообщил он, не дожидаясь вопроса. — Не спрашивай, с чем. Добавки не давали, я спрашивал.

— Мне можно было вынести.

— Выносить с камбуза запрещено, старший. Ты теперь должен такое знать.

Иво посмотрел на меня с сочувствием, которого хватило бы на целый медблок.

— Старший, — повторил он для Реска, который стоял рядом с застёгнутым мешком. — Ты слышал? Теперь у вас старший по комплектам. Будешь ему носки на проверку сдавать.

— Временное старшинство, — сказал Реск, не поворачивая головы. — До закрытия допуска.

— А, — сказал Иво. — Ну, тогда носки можно не стирать.

Реск посмотрел на него так, как смотрят на ремень, застёгнутый не на ту дырку. Затянул горловину своего мешка ещё на палец.

Шлем Иво Болт прогнал на тумбе быстро, без находок: окалина на Иво вчера не падала, она вся досталась тем, кто стоял под фермой. Подвес у него был тёртый со всех сторон ровно, как у человека, который много ходит и мало держит. Болт сказал «годен», а потом его взгляд опустился ниже — к бедру Иво, где на креплении болталась кружка на своём узле из ветоши.

Болт ничего не сказал. Он развернулся к стеллажу за спиной, открыл ячейку, порылся в ней живой рукой и положил на стол ремешок — короткий, из серой подвесной ленты, с плоской магнитной застёжкой на конце и стальным кольцом на другом. Положил его рядом с кружкой и отвернулся к технику, уже говоря о чём-то другом — о прутках, которые кончатся к вечеру, если смена будет такой же.

Иво посмотрел на ремешок. Потом взял нож из кармана, перерезал узел на ветоши, выдернул её из ручки кружки и бросил в ящик для обтирки. Продел ремешок в ручку кольцом наружу и поднёс застёжку к креплению на бедре. Магнит щёлкнул сам, за палец до металла.

Болт стоял к нему спиной и диктовал технику номер партии. Иво подёргал кружку — она сидела мёртво. Звякнул по ней ногтем, проверяя то, что проверял каждое утро.

Техник поставил в ведомости отметку о закрытии допуска и сунул мне планшет через стол. Я расписался под итоговой строкой. Болт, не оборачиваясь, протянул механическую руку назад. Техник вложил в неё рулон зелёных меток; Болт прилепил по одной на каждый из пяти мешков, шестую — на мешок Иво.

— Свободны, — сказал он стеллажу. — Выдачный стол два пролёта вниз. Не задерживайте мне зал, у меня ещё рота на порубежье.

Мы взяли комплекты. Реск пошёл первым, потом Хольд, Эйх, Варр. Иво подождал меня у трапа, пока я пристраивал лямку на правое плечо.

Утро кончилось. На лестнице вниз, к выдачному столу, у меня ещё раз заурчал живот. Хольд, не оборачиваясь, сказала через плечо:

— Старший. Тише.

С нижнего пролёта стала видна очередь, а за ней край стола. На высоком табурете за столом сидел человек, которого я узнал по плечам раньше, чем по лицу. Он выдавал мне мою первую броню и тогда же объяснил, во что мне обойдётся её порча. За спиной его звали Вычетом. У меня на плече в мешке лежал панцирь с ремнём подвеса, стёртым снаружи до ниток.

Глава 089. Выдачный стол

Выдачный стол учебного контура перегораживал проход в самом конце зала. Очередь упиралась в него, как вода в заслонку. Длинная столешница, окованная по краю стальной полосой, за ней стеллажи до потолка, коробы с маркировкой. Над всем этим висело табло: Выдача на смену контура. Закрытие — с пуском смены. Под надписью светились цифры. Когда мы спустились, там стояло ровно сорок минут. Связки смены уходили в макеты по одной, в том порядке, в каком проходили стол.

— Сорок, — сказал кто-то впереди, ни к кому не обращаясь. — А нас тут на час.

Ему никто не ответил. Очередь была из соседних связок контура: кто с мешком на плече, кто уже наполовину в броне, с наплечниками в руках, потому что пристёгивать их стоя некуда. Двое у стены вполголоса делили вечернюю очередь в душевую и никак не могли поделить. Ещё один спал стоя, привалившись плечом к переборке. Просыпался он каждый раз, когда очередь делала шаг, ровно на этот шаг.

Я встал в хвост и снял лямку с плеча. Мешок с «Типом I» опустился к ноге, а тяга в левом боку осталась, где была: лямка всё утро тянула бандаж вниз. Шов под ним тянуло так, будто нить кто-то пробовал на разрыв, медленно, без спешки.

Вдоль стены, сбоку от стола, стояла скамья. Стальная, длинная, на трёх человек. На дальнем её конце лежал чей-то шлем визором вниз, остальное было свободно. Я посмотрел на неё и отвернулся к столу.

Человек на высоком табурете вблизи оказался невысоким, широким в кости, голова чуть вперёд, как держат её над бумагой. Плоское бледное лицо, засаленная форма, на нашивке над карманом короткое «Ленц».

С тех пор я его не видел ни разу. Он не изменился. Изменилась, кажется, только перчатка на левой руке — тонкая рабочая, с подушечками пальцев, затёртыми до блеска.

У нас на заводе в инструментальной кладовой сидела женщина, которая выдавала свёрла по журналу и без журнала не выдавала даже начальнику цеха. Её боялись больше начальника цеха. Она никогда не повышала голоса.

Ленц тоже не повышал. Он брал у человека номер, проводил пальцем по планшету и выкладывал вещь на стол — по одной, ровно, на одинаковом расстоянии от края, как кладут фишки. Потом поворачивал планшет, человек расписывался. Ленц говорил «следующий» раньше, чем тот успевал забрать выданное.

Очередь двигалась. Реск стоял передо мной, ворот застёгнут, мешок у ноги. За мной Хольд, за ней Эйх и Варр. Иво в очередь не встал: у этого стола ему ничего не полагалось, его наряд был со взводом, а с нами он шёл до поворота. Он стоял сбоку, у стены, рядом со скамьёй. Почти сразу начал рассказывать Варру, что каша сегодня была с чем-то; Варр слушал вежливо, с лицом человека, которому пересказывают прогноз погоды на чужой планете.

Через три человека от нас боец потянулся за своей парой раньше, чем расписался. Ленц положил ладонь в перчатке на оба фильтра сверху, плашмя. Держал так, пока тот не взял планшет и не поставил подпись. Тогда ладонь ушла. Вместе с ней ушло «следующий». Дальше никто за вещами раньше подписи не тянулся.

Я переступал с ноги на ногу и каждый раз, когда очередь продвигалась, смотрел, на сколько она продвинулась, а потом на скамью. До скамьи было ближе, чем до стола. Сесть в очереди нельзя: место держат ногами. Если сядешь, его займут раньше, чем ты встанешь. Я это знал и всё равно считал, сколько шагов от моего места до свободного края.

Табло показывало двадцать шесть, когда к столу подошёл боец перед Реском. Невысокий, моложе меня, с нашивкой соседней связки на рукаве и шлемом под мышкой. Глаза у него были красные по краю век, как бывают после дыма, если промывать их водой из-под крана.

— Ф-двести десять, пару, — сказал он. — На контур.

— Номер.

Боец назвал номер. Ленц провёл пальцем по планшету и остановился.

— Позиция закрыта, — сказал он, не поднимая глаз. — Вчерашней строкой. Пара на контур выдана тебе вчера, вторая смена, под твою роспись.

— Я её вчера и сжёг.

Боец вынул из кармана фильтр и положил на стол. Корпус был целый, но мембрана в прорезях почернела насквозь. Когда фильтр лёг на столешницу, из него высыпалась щепоть сажи — серой, жирной, на светлом металле она легла пятном.

Ленц посмотрел на фильтр. Брать его в руки не стал. Стукнул по корпусу костяшкой пальца — один раз, коротко.

— Сгоревший сдаётся мастеру, — сказал он. — Мастер пишет акт износа. По акту замена. Акт есть?

— Мастер наверху. Я сбегаю. Пять минут.

— Беги, — сказал Ленц. — Вернёшься, встанешь в хвост.

Он поднял глаза, но не на бойца. Он смотрел вдоль очереди, от стола к двери. На левой руке у него один за другим загибались пальцы в затёртой перчатке. Губы шевелились без звука. Дойдя до конца руки, он разжал кулак и начал заново. Я стоял за Реском и видел, как он шевелит губами на Реска, на меня, на Хольд, на Эйха, на Варра, на спящего у стены. Иво у скамьи он прошёл взглядом, как проходят пустое место.

— Девятнадцать, — сказал Ленц. — Стол закрывается через двадцать шесть. На каждого у меня полторы минуты, если никто не спорит. Хвост сегодня до стола не дойдёт. Позиция закрыта, замена не предусмотрена.

Боец посмотрел на табло, потом назад, вдоль очереди. Там стояли люди с мешками. Каждый из них смотрел куда-нибудь мимо. Я тоже смотрел мимо — на сажу на столе.

Сказать бойцу было нечего. Он ничего не сказал. Взял фильтр, сунул в карман, перехватил шлем другой рукой и пошёл вдоль очереди к выходу. Никто не посторонился больше, чем нужно, чтобы пропустить человека со шлемом.

Ленц краем планшета смахнул сажу со столешницы на пол. Поставил отметку. Потом, не глядя ни на кого, снова загнул пальцы на перчатке — на этот раз вслух.

— Двести десятых на смену: короб. В коробе тридцать восемь. Вас девятнадцать. — Он разжал руку. — Сходится. Следующий.

Очередь молчала. Даже двое у стены перестали делить душевую. Иво, который за минуту до этого рассказывал про кашу, стоял с закрытым ртом.

Реск выложил номер и получил свою пару. Ленц положил фильтры на стол рядом, на одинаковом расстоянии от края. Реск забрал их, не дожидаясь «следующего». Я шагнул к столу.

— Связка вместе? — спросил Ленц. — Старший?

— Я.

— Номер.

Я назвал. Палец прошёл по планшету и остановился. Ленц смотрел в экран дольше, чем смотрел на кого-нибудь из очереди.

— Максим. Сорок два-Б, — сказал он экрану. — Временное старшинство.

Потом поднял на меня глаза — коротко, снизу вверх, тем самым плоским взглядом человека, которому все вокруг давно что-то должны.

— Расписываешься за пятерых, парень. Кто из пятерых что потеряет, у меня это пойдёт твоей строкой.

Он начал читать мою строку вслух и выкладывать.

— Ф-двести десять, пара. — Два фильтра легли на стол. — Ствол: «Императив», в контур без боекомплекта, контур без огня. Из МТК-семь подают в шкафчик предшлюза по этой строке. По остальным четверым порядок тот же, отдельной строкой не читаю. Подвес: ремень: износ отмечен мастером, замена плановая. До плана ко мне с ним не приходить.

— Резерв связки, — продолжал Ленц, — по линии мастера МТК-семь, после закрытия личной нормы. Личная закрыта. — Он поставил отметку. — Резерв у мастера. Наверх.

— Наверх, это обратно в зал? — спросил Реск у меня за плечом.

— Наверх, это наверх, — сказал Ленц, не поворачивая к нему головы. — Следующий.

— Реск, веди к контуру, — сказал я. — Я за резервом.

Пока он выкладывал пары Хольд, Эйху и Варру, я подписывал за каждого. Подпись приходилось ставить на планшете, повёрнутом ко мне углом, наклоняясь через стол. На каждом наклоне край бандажа врезался под рёбра. Скамья стояла в двух шагах. Шлем на её конце так никто и не забрал.

Когда я расписался за Варра, от стены подошёл Иво и встал у меня за плечом, ждать. Ему Ленц ничего не выложил. Но взгляд у Ленца опустился ниже — к бедру Иво, где на креплении висела кружка на новом сером ремешке с магнитной застёжкой.

— Подвесная лента, магнитный замок, — сказал Ленц. — Казённая. Чья выдача?

— Мастера, — сказал я.

Ленц что-то набрал на планшете, медленно, одним пальцем.

— Выдано мастером МТК-семь вне ведомости довольствия, — прочитал он, набирая. — Отдельной строкой. — И посмотрел на Иво. — Раз молчишь, парень, значит, всё по норме.

— Берегу на вечер, — сказал Иво.

— Следующий.

Табло показывало семнадцать.

На лестнице Иво снял у меня с плеча мешок. Не спросил, просто взял за лямку и потянул, а когда я потянул обратно, перехватил его выше и закинул себе на второе плечо, поверх своего.

— Старший носит голову, — сказал он. — Мешки носит кто попало.

Я не стал спорить. Без мешка лестница стала лестницей, а не упражнением: лямка больше не тянула бандаж. Ногу на ступень можно было ставить, не примеряясь к шву. Остальные пошли к контуру прямо, через нижний переход, а мы с Иво — вверх, два пролёта, к залу, из которого нас только что выставили.

— Вычет сегодня в форме, — сказал Иво на площадке, вполголоса, хотя до стола было уже два пролёта стали.

Я кивнул на следующий пролёт. Иво подкинул оба мешка на плечах, чтобы сели ровнее. Пошёл первым.

В МТК-7 было теснее, чем утром. Следующая рота на порубежье разложила здесь свою броню прямо по столам допуска. Техники ходили между столами с течеискателями, как врачи между койками. Пахло горячей присадкой. У стойки со стволами чужой сержант принимал оружие по номерам и после каждого номера вслух говорил «есть», будто ставил галочку голосом; техник за его плечом сверял номер с ячейкой и закрывал дверцу. На ближнем столе тумба под шлемом пискнула. Молодой боец, хозяин шлема, наклонился посмотреть на свою бусину окалины так близко, что техник отодвинул его локтем от прибора.

Болт стоял у стеллажа спиной к залу и разговаривал с чьим-то наплечником. Когда мы подошли, он обернулся и посмотрел сначала на Иво с двумя мешками, потом на меня.

— Я же сказал, не задерживать мне зал.

— Ленц прислал. Резерв связки.

— Интендант прислал, — поправил Болт. Но уже снимал со стеллажа то, за чем мы пришли.

Кассета была прозрачная, из толстого мутноватого пластика, размером с две ладони и в палец толщиной. Сквозь стенку было видно всё: четыре стальных фиксатора в гнёздах, ленту резиновых прокладок, свёрнутую кольцом, картридж герметика с красным колпачком. На торце сидела жёлтая метка группового учёта, наклеенная криво и прижатая ногтем по краю.

Болт развернул ко мне планшет. Строка была короткая: Резерв связки. Кассета, жёлтая метка. Ответственный — Максим. Я расписался под ней.

Болт протянул кассету. Когда я взялся, своей руки он не убрал. Мы держали её вдвоём, через стол.

— Слушай, — сказал он. — Своё потеряешь, твоё дело, сам и заплатишь. Чужое не теряешь вообще. А это не твоё и не чужое. Оно на пятерых. Отсюда на свой смотр не берёшь. Шлем у тебя на смотре потечёт, значит, течёт твой шлем, а это лежит.

Он отпустил. Кассета оказалась тяжелее, чем выглядела, — металл фиксаторов и полный картридж тянули её вниз, к одному краю. Я перехватил её второй рукой.

Иво поставил оба мешка на пол.

— Вычет твой ремешок в строку записал, — сказал он Болту. — Отдельной.

— Пусть пишет. — Болт даже не повернулся. — Лента списанная. Спросят, отвечу.

— Сам, — сказал Болт. — Твоё железо. В мешке, на поясе слева.

Он уже отвернулся к стеллажу: за нашими спинами ждала чужая рота. Я присел у мешка, нашёл панцирь за подвес, а на поясном ремне слева — пустой подсумок: плоский, с клапаном на магнитах и двумя нижними ремешками, которые держали его на месте, чтобы не болтался при беге. Кассета вошла плотно, с лёгким трением пластика о ткань. Я закрыл клапан. Потом взялся за нижний ремешок и затянул его до упора, до последнего зуба на пряжке, так, что ткань подсумка собралась складкой. Затянул второй так же. Кассета сидела мёртво. Я подёргал её, она не шевельнулась.

Болт глянул через плечо, на складку, и сказал стеллажу:

— Ремень сам не порвётся. Ремень у тебя крепкий. Ты его перетянул, и он теперь целый, а нагрузку отдаёт соседу. Скобе, которой подсумок к поясу пришит. Штампованная, одна сварная точка. Побежишь, подсумок дёргает. Ремень не тянется, он уже весь вытянут. Значит, дёргает скобу. Сто раз дёрнет, двести, и скоба лопнет. Не когда ты тянул и смотрел. На шаг позже. Где ты уже не смотришь.

Он подошёл и сам ослабил оба ремешка на один зуб. Складка на ткани разошлась. Кассета чуть просела в подсумке на толщину ногтя и встала.

— А если недотянуть? — спросил я.

— Тогда болтается, и это видно, — сказал Болт. — Перетяг не видно. Всё.

Он уже смотрел поверх моей головы на часы над дверью зала.

— Десять минут, — сказал он. — Бегом не надо, порвёшь бок, и будет у тебя резерв, а старшего не будет. Иво, донесёшь ему мешок до поворота. Дальше пусть сам: на контур со своим входят.

Мы вышли через нижний проход, тот же, по которому остальные ушли раньше. Иво нёс два мешка. Я шёл налегке и всю дорогу держал левую руку у пояса, там, где подсумка ещё не было: он лежал в мешке, на панцире.

Варр ждал у поворота к контуру. Один. Стоял у переборки с планшетом в руке и что-то читал. Когда мы вышли из-за угла, он не стал ни прятать планшет, ни гасить экран. Он просто повернул его к себе — так, как поворачивают карту, когда сверяются с местностью и не хотят, чтобы сверялся кто-то ещё.

— Девятнадцатый-К закрыт только в формулировке, — сказал Варр.

Я остановился.

Утром в таблице Грохова у меня стояло обрезанное 19-К: вывод трёх техн…. Я прочёл это как отметку о сделанном.

— Что значит: в формулировке?

Варр помолчал. Потом погасил экран, сунул планшет в набедренный карман и застегнул клапан.

— Опоздаем, — сказал он и пошёл к контуру.

Иво смотрел ему в спину, пока тот не свернул за угол. Потом опустил мой мешок на палубу у моих ног.

— Мне налево, — сказал он. — Взвод на наряде, я и так по допуску гуляю. — Подёргал кружку на ремешке, проверяя застёжку. — Он тебе это бесплатно сказал?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал Иво и ушёл налево.

Предшлюз контура был длинной узкой камерой: шкафчики вдоль одной стены, скамья вдоль другой, в торце — толстое смотровое окно, за которым стояли три шлюзовых макета подряд, серые, в потёках учебной краски. Над окном висел терминал вводных, над входом в первый макет — полоса готовности, пока тёмная. Где-то наверху, за другим стеклом, должен был сидеть Грохов, но стекло отсвечивало. За ним никого видно не было.

В первом макете как раз заканчивала соседняя связка. Сквозь окно было видно, как они выходят из внутренней двери по одному. Последний держался за поручень. Камера за ними со свистом набирала давление обратно.

Через минуту они вывалились в предшлюз через боковую дверь — пятеро, мокрые под шлемами, с запотевшими визорами. Их старший на ходу читал что-то с планшета и сказал в пространство, никому:

— Минута двенадцать сверху.

Кто-то из его людей выругался. Другой бросил шлем на скамью у входа, сел рядом с ним и откинул голову к стене, глядя в потолок и дыша ртом. Шлем лежал на скамье визором вверх. Изнутри по визору ещё стекали капли. Через полминуты старший позвал их. Они ушли, так и не посмотрев на нас.

Следующая связка стояла у входа, почти все уже в шлемах. Среди них был тот боец со стола. Он стоял третьим, держал шлем на сгибе локтя и, прежде чем надеть, снял с него вчерашний фильтр, приложил к губам и продул — сажа вылетела из прорезей серым облачком. Потом защёлкнул фильтр обратно и надел шлем.

Наши трое были уже наполовину одеты. Реск — полностью, кроме шлема, застёжки проверены по порядку снизу вверх. Хольд натягивала бедренные. Эйх сидел на скамье и молча слушал окно — или то, что за окном. Варр вошёл передо мной и открывал шкафчик.

На терминале горело до пуска: 7 мин.

Я вытряхнул «Тип I» из мешка на скамью и сел рядом. Сел, потому что бедренные пластины иначе не застегнуть. Это была единственная причина, которую я себе назвал. Скамья была холодная, сталь сквозь штаны. Бок выдохнул.

Сидя, я читал вводную. Терминал висел так, что с этого места строки были видны целиком:

Шлюзовой контур, три макета. Связка девятая, состав — пять. Старший — рекрут Максим. Вводные: две неисправности оборудования, потеря связи, конфликт по ресурсу. Норматив — с пуска таймера. Остановка связки без доклада — отклонение старшего.

Последнюю строку я прочитал дважды. Предпоследнюю — тоже.

— Конфликт по ресурсу, — сказал Реск у меня над головой. Он тоже читал. — В вводной.

— В вводной, — сказал я.

Застёгивая левое бедро, я видел, как он, не отводя глаз, смотрит на терминал и шлем держит у бедра так, как держат папку с документами.

Наплечники надеваются стоя. Я встал, натянул панцирь. Левая рука, как всегда после шва, не дошла до спинной защёлки — остановилась на полпути: выше нить под бандажом натягивалась. Секунду я стоял так, с рукой за спиной, как человек, который чешет лопатку.

Хольд подошла сзади, не спрашивая. Щёлкнула защёлкой, проверила её рывком и отошла к своему шкафчику.

Подсумок с кассетой висел на поясе слева. Я проверил нижние ремешки пальцем — оба стояли на том зубе, на котором их оставил Болт. В шкафчике на крюке висел мой «Императив», поданный из МТК-7, с биркой контура на скобе и пустым магазином в горловине. Я накинул ремень на правое плечо. Без патронов ствол был легче, чем помнила рука.

— Слушайте, — сказал я.

Они не построились. Реск стоял у окна, Хольд у шкафчика, Варр с открытой дверцей, Эйх на скамье. Но слушать стали все четверо. Стало слышно, как за стеклом свистит камера.

— Реск. Идёшь замыкающим. Всё, что я пропустил, — говоришь мне. Мне, а не группе.

— Если ты не услышишь?

— Повторишь.

Реск помолчал. Рука у него поднялась к вороту, нашла там застёгнутую кнопку — и на этот раз осталась на ней, пока он отвечал:

— Есть. Тебе.

— Хольд. Всё, что тяжелее одного, несём вдвоём. Даже если поднимешь одна.

— Подниму одна.

— Знаю. Вдвоём.

— Вдвоём дольше.

— Дольше.

Она смотрела на меня секунды три. Потом стукнула костяшками себе в грудь. Звук вышел глухой и твёрдый: под рукой теперь была пластина. Она кивнула и повернулась к шкафчику за шлемом.

— Варр. Видишь, что связь плывёт, что-то не сходится, что угодно, — говоришь голосом. Сразу. До того, как это уйдёт в лог.

Варр закрыл дверцу шкафчика. Выдержал паузу.

— Голосом, это при всех, — сказал он.

— При всех.

— Это останется в записи канала.

— Пусть останется.

Он наклонил голову.

— Эйх.

Эйх поднял на меня светлые глаза.

— Скажешь «стоять», стоим. Все. Объяснять не надо. Ни тогда, ни после.

Эйх перевёл взгляд на последнюю строку терминала и вернул его мне.

— Это на тебе, — сказал он.

— Я читал.

Он кивнул. Один раз, коротко. Мне.

— Двумя неисправностями займёмся, когда увидим, какие, — сказал я. — Связь: Варр. Резерв у меня, расход по моему слову. Всё.

Реск надел шлем первым, проверил замок пальцами снизу, как проверяют пряжку, которую застёгивали тысячу раз. Хольд надела свой одним движением. Варр — аккуратно, так что ни один ремешок не перекрутился. Эйх надел шлем последним и, прежде чем закрыть визор, ещё секунду слушал.

За окном соседняя связка прошла первый макет и ушла во второй. Внутренняя дверь за ними закрылась. Вторая камера начала стравливать давление — свист пошёл на понижение, потом оборвался. Боец со вчерашним фильтром был там, среди них.

На терминале стало до пуска: 2 мин.

Я взял шлем со скамьи. Посидеть ещё хоть минуту хотелось так, что пришлось взяться за шлем обеими руками.

Над дверью нашего макета загорелась жёлтая полоса готовности. Таймер под ней стоял на нулях.

Я встал со скамьи.