Перст Императива 3: Сектор Гибель

Глава 058. Сектор Гибель

До рампы, как выяснилось, ещё предстояло дожить. Между строем и бортом Империя выстроила инструктаж, арсенал и три проверки — даже на войну здесь ходили через очередь.

Мы шли на инструктаж предбоевым коридором. Официально у этого прохода имелось другое имя в реестрах базы, но иначе я его называть уже не мог: один и тот же кусок «Перста» менялся до неузнаваемости в зависимости от того, куда вёл. В обычный день — широкий кишкообразный участок между казармами, арсенальным контуром и учебными аудиториями, где рекруты лениво курили у вентиляционных решёток. Сегодня в нём стояли переносные турникеты, два дополнительных сканера допуска, санитарная стойка с пустыми носилками у стены и молодой писарь в серой форме, ставивший отметки в планшет с поспешностью человека, который боится отстать от чужих смертей ещё до их начала.

Два месяца назад — не прочёл бы. Теперь читал без словаря. Размороженный реликт с мёртвой Земли стал рекрутом учебного контура 42-Б, у реликта появились имя, взвод и наряд на войну. Наряд назывался коротко, и его название висело на экране в конце коридора.

Взвод шёл рядом, и по каждому читалось своё. Иво шагал с кружкой на подсумке — на выходы без химзоны он теперь брал её как штатную единицу снаряжения, и никто давно не спрашивал зачем. Тарн держал темп на своём подвывающем бандаже, старательно не припадая, — от этого припадал заметнее. Касс несла свежий герметик на бедре и сдержанную злость на всё расписание разом. Рут молчал по-новому — не испуганно, а собранно; Лин молчал как всегда. Шестеро при одном сержанте.

У турникетов нас задержали на полминуты: вперёд пропускали связку тяжёлого допуска. Шестеро в броне старше нашего лёгкого железа прошли молча, широкими плечами почти цепляя временные стойки. У последнего на боковой пластине темнела глубокая вмятина от тяжёлого снаряда, залитая ремонтным составом. Такое не оставляет полигон. Попало и не пробило — человек остался жив по случайности имперского снабжения.

За ними везли платформу с инженерным комплектом: сварочные блоки, тяжёлые катушки силового кабеля, складные щиты, длинные штыри заземления. Платформа пахла горячей изоляцией, хотя её системы ещё не запускались. Писарь проводил её взглядом и поспешно вернулся к своим отметкам.

Дом запускал боевую машину без барабанного боя. Просто открывал нужные двери, перекрывал лишние, считал людей и железо — пока все коридоры «Перста» не начинали двигаться в одну сторону, к десантным шлюзам нижнего яруса. Мы были частью этого потока и чувствовали его логику подошвами: куда идти — понятно без указателей, где встать — понятно без окриков. Хорошо отлаженные машины умеют быть уютными. Даже те, что везут тебя в самое паршивое место сектора.

У двери аудитории висел широкий экран. На нём светилось короткое серое название:

Сектор Гибель

Название было непривычно прямым, нетипичным для Империи. Обычно она любила формулировки чище и канцелярски безупречнее: «операционный район», «карантинная зона», «участок принудительного подавления». Здесь, похоже, даже имперские формулировки устали от бесконечных смертей и уступили место солдатской правде. Когда канцелярия сдаёт позицию — это тоже разведпризнак, и не из обнадёживающих.

Перед входом я, не думая, проверил пол. Ровное полимерное покрытие, ни трещин, ни старых пломб, ни влажного стыка у переборки — нормальный коридор, сто раз проверенный людьми, которым за это платили. Я всё равно посмотрел второй раз.

Иво заметил.

— Сухой Гребень до сих пор не отпускает, реликт?

— Он хотя бы действительно выглядел плохо. Там грязь была грязью, а железо — железом.

— Не делай вид, что теперь полюбил открытые плохие места.

— Я люблю места, где пол не пытается делать вид, что он просто пол, за которым ничего нет.

— Почти местная философия, — хмыкнул Иво, поправляя лямку шлема. — Только офицерам сверху не говори, а то оформят твою догадку отдельным правилом регламента. И будут потом три поколения рекрутов проверять полы по утверждённой форме, проклиная неизвестного автора.

— Пусть проверяют. Живее будут.

— Вот поэтому и не говори. Испортишь людям законное право погибнуть по-своему.

В аудитории было холоднее обычного — холод шёл не от кондиционеров, а от того, как сидели люди. Рекрутов посадили с краю, ближе к выходным шлюзам. Старшие группы стояли вдоль стен, скрестив руки и не снимая шлемов. На переднем экране висела трёхмерная карта — не такая, как на прошлых инструктажах. Вместо понятной геометрии порта или агросектора схема расползалась грязными слоями: серые площадки, красные пульсирующие пятна, тонкие линии высадки, контуры сдерживания, санитарные коридоры — и зоны, где отметки угроз не держались на месте, обновляясь в реальном времени.

Я понял в этой фрактальной путанице далеко не всё. От этого карта давила сильнее.

Я привык искать в любой системе устройство: слабое место в стене, привод в двери, дыру в графике, машинный ритм в чужой лжи. Эта карта такой милости не давала. Она показывала больше, чем помещалось в один взгляд, и из этого «больше» не складывалось маленькое, простое рабочее действие пехотинца. Сам сектор был порождением старой эпохи: нагромождение хаотичных построек первых колониальных ярусов, где заброшенные промзоны чередовались с вымершими жилыми кварталами, — Империя когда-то наспех обнесла всё это внешним контуром и забросила гнить.

С Гребня я помнил Скрежет вблизи — тварь в техническом кармане стены, на расстоянии удара. Схема показывала то же самое в другом масштабе, и от смены масштаба делалось хуже: вблизи это был враг, которого можно убить. Издалека это был процесс.

Скрежет на схеме выглядел не как враг с позициями, а как медленно расползающаяся ржавая опухоль, пожирающая материальную основу сектора. Красные зоны накрывали кабельные коллекторы, сливались в бесформенные пятна на вентиляционных узлах, вгрызались в стыки несущих переборок — он шёл по трубам и проводам, превращая имперские конструкции в труху, готовую рухнуть при первом силовом контакте. Я смотрел на это и впервые за долгое время не находил, за какой болт тут можно взяться.

Офицер штаба направления говорил быстро и сухо; имени его я не запомнил — в такие минуты люди сверху превращаются в безликий канал передачи приказа.

— Операционный район «Сектор Гибель». Ближнее порубежье «Перста». Старый промышленно-жилой кластер, частично эвакуирован, частично заражён Скрежетом. Час назад Скрежет вышел за пределы прежнего карантинного контура. Первое кольцо обороны потеряло удержание. Второе кольцо держит гражданский отход и вывод тяжёлой техники. Задача соединения: восстановить внешний контур, закрыть прорывы, вывести оставшихся гражданских специалистов и подготовить сектор к полной зачистке термическими зарядами.

На карте мигнули тонкие жёлтые линии.

— В операции работают три тяжёлых носителя, два флагманских контура сопровождения, тяжёлые группы на бронетранспортёрах «Цербер», штурмовые отделения в «Атлантах», инженерный и санитарный резерв. Учебные контуры идут под прикрытием старших групп. Повторяю для любителей красивых историй из вестника: учебные контуры идут в сектор не смотреть на работу старших. Учебные контуры идут держать назначенный участок до последнего патрона.

Никто не засмеялся. Даже на задних рядах, где в другой день кто-нибудь из старших обязательно фыркнул бы в шлем. Тишина старших пугала больше самой карты: эти люди умели фыркать под любым обстрелом, и если сегодня они экономили даже на этом — значит, знали про сектор что-то, чего не показывала схема.

Офицер сменил схему. Наш участок загорелся жёлтым: маленький кривой коридор, зажатый между двумя массивными красными зонами.

— Взвод 42-Б. Ваша связка — третий внутренний коридор, линия снабжения и отхода старших групп, сектор «Гамма-шесть». Задачи: беспрепятственный пропуск старших групп вперёд, удержание боковых технологических проходов, отсечка мелких прорывов, жёсткая эвакуационная дисциплина. Не геройствовать. Не расширять задачу. Не преследовать. Потеряли связь — держите ближайший физический ориентир и старшего на голосе. Потеряли ориентир — ищете прочную стену, людей своего взвода и ждёте приказа.

Грохов стоял у правого края экрана, скрестив руки. Когда офицер закончил, сержант обошёлся без долгих речей — вышел на середину, повернулся к нам и произнёс глухо:

— Карта на ваших визорах умрёт первой. Помните об этом.

По рядам пробежал тихий гул. На Левкаде нас учили, что карта врёт. Здесь планку подняли: карте предстояло не врать, а умереть, и разницу между этими глаголами каждый примерил на себя сам. Врущую карту можно поймать за руку. Умершая карта не ловится. После неё остаются стены, сосед и старший на голосе, и я подозревал, что весь завтрашний день будет состоять из этих трёх предметов.

— Слушать сюда, взвод. Ваша задача — не победить Скрежет в одиночку. Это делают те, кому выдали тяжёлое железо, больше стажа и меньше законного права на глупость. Ваша задача — не дать своему маленькому куску коридора стать сквозной дырой в общем контуре. Марек, Максим — со мной на левом внутреннем переходе. Рут, Касс — правый фланг. Лин — задний контроль и связь с резервом. Тарн — держишься строго посередине, без рывков и прыжков. Упал — мешаешь строю. Встал — работаешь дальше, если можешь дышать. Не можешь двигаться — молчишь в эфире и даёшь товарищам себя унести. Вопросы по задаче?

Рекрут из соседнего ряда спросил про порядок восстановления связи при помехах. Штабной учётчик — тот самый, с чистой бронёй и планшетом, обещавший нам этот сектор ещё на Трёх Вантах, — мягко уточнил формулировку по отметкам эвакуационного канала: правильно, аккуратно, так, что вопрос уже выглядел частью будущего отчёта. Грохов отвечал коротко. Офицер вставлял сухие поправки.

Я вопросов не задавал. Вопросы были — но ни один не помогал решению моей конкретной задачи на левом переходе. Завтра сектор станет намного больше моего тактического взгляда, а моё место останется крошечным куском рифлёного железа у стены. Плохая, неуютная правда. Зато рабочая.

Свой участок я всё же разобрал по схеме, пока офицер отвечал на чужие вопросы: третий внутренний коридор, два боковых техпрохода, отметка старой вентиляционной шахты, санитарный рукав позади. На бумаге — четыре сущности. Опыт Левкады подсказывал, что на месте их окажется вдвое больше, и половина не будет значиться ни в одном реестре. Я запомнил не линии — узлы: где сходятся, где старая эпоха могла оставить свои сюрпризы.

После инструктажа нас выпустили сразу в дело.

Арсенальный контур встретил длинной угрюмой очередью. Болт стоял у третьей стойки, как кусок древней имперской машины, которую забыли выключить, а теперь боятся трогать, чтобы не сломать отлаженный механизм базы. Его инструментальная рука со встроенными манипуляторами щёлкала крепежом быстрее, чем живые пальцы успевали подавать детали. На столе ровными рядами лежали фильтры, тубы герметика, зажимы, пакеты с водой, магазины, медицинские маркеры и серые коробки автоинъекторов со стимуляторами. Рядом техник арсенала заполнял ведомость, не поднимая головы.

— Следующий по списку!

Рут шагнул к верстаку. Болт ткнул манипулятором в его грудную пластину, не оборачиваясь:

— Трубка подачи хладагента.

— Проверена лично в казарме, мастер-сержант.

— Я спросил исправность твоего казённого железа, парень, а не твою дурацкую гордость. Трубка. Покажи стык.

Рут молча поднял левую руку. Болт проверил тепловой узел, дёрнул крепление, щёлкнул защёлкой:

— Жить будет, если хозяин не начнёт думать плечом вместо головы. Ствол на стол.

Рут положил винтовку на верстак. Болт откинул крышку ствольной коробки, вынул затвор и повернул его к свету так, чтобы видел не он, а хозяин.

— Зацеп выбрасывателя. Светлую полоску видишь? Это наклёп. Сколько за ней отказов?

— Один, мастер-сержант. На Левкаде. Гильза осталась в патроннике.

— Один отказ — случайность. Наклёп при одном отказе — уже характер. — Он собрал затвор двумя движениями и толкнул винтовку обратно. — Оружие годное. Оружие с характером. Карабин у тебя где?

— В набедренном, мастер-сержант. Как всегда.

— С сегодняшнего дня не как всегда. На ремень, спереди, под левую руку. И чтобы доставался одним движением, не глядя.

— Есть на ремень.

— Боепитание вслух.

— Четыре по тридцать и один в стволе. К карабину два. Россыпью не беру.

— Правильно не берёшь. Следующий!

Касс получила свежий баллон герметика — и приказ снять старый слой до чистого металла, хотя она почти закончила эту работу в казарме.

— Герметик на портовую пыль — это не герметик, девочка. Это твоя письменная просьба к судьбе прислать осколок точно в стык плит.

— Сняла уже, — процедила Касс сквозь зубы. Смотрела она так, словно всерьёз взвешивала, не укусить ли его за металлическую руку. Делала при этом всё безупречно точно.

— Вот теперь вижу, что до грунта. Пользуйся. И не экономь на стыках.

Иво у стойки получил своё без препирательств: пару баллончиков нейтрализующей белой пены — «на кислоту, по стыкам, не жалеть», — запасные кассеты и короткий взгляд Болта на пристёгнутую кружку. Взгляд длился ровно столько, чтобы Иво успел приготовить оправдание, и кончился раньше, чем оправдание понадобилось.

Лин выпросил моток тонкой проволоки. Зачем — не спросил никто, включая Болта: у Лина была репутация человека, чьи тихие приобретения рано или поздно оказываются к месту.

Стволы он смотрел у всех и у каждого по-своему. У Иво — крепление ремня и посадку подсумков, чтобы кружка не залезала в габарит магазинов. У Касс — губки двух магазинов, вытянутых наугад; оба вернулись на место. Лину про оружие он не сказал ни слова: вставил магазин, вынул, вставил ещё раз, отследил взглядом чужую ладонь — и молча отогнул край подсумочного клапана вверх, чтобы клапан не спорил с рукой в спешке. Лин посмотрел на отогнутый край так, будто у него отняли кусок тела, и промолчал.

Очередь при этом не роптала и не редела. Я огляделся: у соседних стоек шла та же работа — другие мастера, другие взводы, тот же жанр. Весь арсенальный контур гудел, как цех перед сдачей годового плана, и в этом гуле придирчивость Болта переставала быть его личным характером. Она была технологией: последний рубеж контроля качества перед испытанием, которое не предусматривало возврата на доработку.

Тарна он проверял дольше и придирчивее всех — без госпитального театра, просто задержался на его ноге сверх расписания. Манипулятор прошёлся по медицинской стяжке, проверил крепление каркаса, подёргал кожух сервопривода. Болт заставил Тарна трижды согнуть ногу под нагрузкой, присесть на половину высоты, встать и перенести вес на больную сторону. Металлические пальцы-зажимы прощупывали каждый болт стяжки; микромоторы в его предплечье зудели высоко и ровно.

Тарн побледнел на третьем движении, но не издал ни звука — только зубы скрипнули так, что услышала вся очередь.

— Хочешь выглядеть годным перед сержантом? — прищурился Болт.

— Я и есть годен, мастер-сержант.

— Не человек, а канцелярский рапорт с ногами. Я не бумажную ведомость спрашиваю. Я твоё физическое мясо спрашиваю, парень. Держать нагрузку сможешь, когда Скрежет начнёт рвать переборки в пяти шагах?

Тарн промолчал, сжав челюсти. Болт ещё раз дёрнул верхнее крепление стяжки.

— Ладно. Середину держать сможешь, если не будешь прыгать без команды. Но бегать за красивой смертью в этом секторе запрещаю. Сорвёшь стяжку на бегу — я тебя сам обратно в госпиталь принесу. Частями. Как удобнее будет складу. Понял меня?

— Принял, мастер-сержант.

— Железо твоё это запомнит. Следующий!

Подошла моя очередь. Болт смерил меня взглядом — почти с открытым раздражением, которое у него заменяло дружеское узнавание.

— А, это ты, реликт земной.

— Здравия желаю, мастер-сержант.

— Не улыбайся мне тут. У тебя физиономия для подобных эмоций в уставе не сертифицирована.

— Я и не думал. На «Персте» для улыбок воздух суховат.

— Значит, дела твои совсем дрянь, раз лицо такое кислое перед выходом.

Он бесцеремонно дёрнул мой левый подсумок, проверяя швы, прощупал крепление «Кляксы», вытащил фильтр из гнезда шлема, вчитался в маркировку и сунул обратно.

Винтовку он взял со стойки сам. Дёрнул антабку — ту, которую сам же и переставил, — проверил быстрый сброс: ремень отстегнулся одним движением и повис. В канал смотреть не стал.

— Канал у тебя чистый, это я и без света знаю. — Он вернул мне винтовку ремнём вперёд. — Четыре ствола и одну ногу я при тебе сейчас перебрал. Говори, чем какой болен.

Я не готовился отвечать и всё-таки ответил не запнувшись: у Рута наклёп на зацепе, у Лина рука не попадает по защёлке, у Касс губки в порядке, у Иво ремень уходит под кружку, у Тарна не ствол, а стяжка на верхнем креплении.

— Запомнил, — сказал Болт без всякого удовольствия в голосе. — Плохая это новость, реликт. Кто помнит чужое железо, с того за него и спросят.

Мультитул он вынул последним. Повертел, задержал зажимы на грани, где серийный номер кто-то когда-то долго и безуспешно сводил напильником, подтянул тугой шарнир на четверть оборота и молча вернул инструмент мне в ладонь. Техник арсенала за соседним столом вёл ведомость по позициям и головы не поднял: в его графах такой единицы не значилось.

А затем Болт взял с дальнего края верстака маленькое невзрачное металлическое кольцо с упругой чёрной прокладкой.

— Смотри руками, реликт. Ощупай.

Кольцо было простым на вид: переходной резьбовой фиксатор для фильтровальной кассеты. Но сделали его на совесть — металл холодил пальцы сквозь перчатку, упругость прокладки была правильной, а глубокая перекрёстная насечка позволяла ухватиться даже в толстой штурмовой перчатке. На бортике стояло незнакомое клеймо — три угловатые литеры гражданского ведомства и серийник из четырёх цифр.

Память дёрнула из архива старую картинку: свалки списанного оборудования под Саратовом. Дряхлые гидравлические прессы, где каждый болт закипал намертво под полувековой коростой окислов; медные кувалды и самодельные съёмники, чтобы не высечь искру у баков с сольвентом; сырые полутёмные ангары, где пальцы примерзали к инструменту. Там я выучил первое правило этого ремесла.

— С трофеев списали, мастер-сержант? — спросил я, разглядывая клеймо.

— Бери и не умничай, Максим. Это переходное кольцо со старых гражданских буксировщиков. Позволяет накрутить штатный тяжёлый фильтр «Ф-310» на твой лёгкий шлем, даже если основную резьбу срежет осколком или заклинит после близкого взрыва. В «Секторе Гибель» воздух будет паршивым с первой минуты. Скрежет любит жрать кабельные короба, а когда горит старая имперская изоляция — армейский фильтр забивается сажей за десять минут. Это кольцо спасёт твои лёгкие от химического отёка. Понял?

— Понял, мастер-сержант. Спасибо. Полезная вещь.

— Проваливай, реликт. И помни: железо не прощает спешки. Накрутишь кольцо с перекосом резьбы — останешься без дыхания посреди горящего коридора. А у меня на складе лишних лёгких для тебя не прописано.

Я убрал переходник в правый малый подсумок и защёлкнул замок.

Очередь позади ждала покорно. Никто не возмущался задержкой: перед лицом «Сектора Гибель» лишние секунды у арсенального верстака, под тяжёлым контролем старого мастер-сержанта, воспринимались как законная отсрочка. Кольцо лежало в подсумке отдельным весом — граммов сорок металла, которым старик только что сказал мне больше, чем офицер штаба за весь инструктаж. Мы выходили из арсенала в серый коридор, и металл «Перста» под ногами дрожал всё ощутимее: база уже разгонялась к сектору.

Глава 059. Причал Харона

Вопрос о происхождении кольца догнал меня на следующей очереди — уже при полной выдаче, в день выхода.

— Кольцо где? — спросил Болт вместо приветствия.

Я достал переходник из правого малого подсумка. Болт взял его и не ответил мне сразу — задумчиво повернул тяжёлое кольцо в мозолистых, измазанных графитовой смазкой пальцах, словно проверял не складскую запись, а саму изначальную пригодность железки. Механическая рука двигалась с тихим жужжанием микроприводов; под полупрозрачным кожухом искусственного предплечья плавно перекатывались миниатюрные титановые тяги. Потом старик негромко хмыкнул:

— С возврата списанного имущества, салага. После «Трёх Вант» интендантский склад вдруг на секунду вспомнил, что у него имеется совесть. Ненадолго — на один оборот бумажного регистра. Пользуйся, пока казённая халява не закончилась.

Выходило, кольцо тоже приехало с той операции — не из фальшстенки, так из общего потока возвращённого имущества, который она стронула с места. Круг замыкался аккуратно, по-имперски: сначала мы вернули складам совесть, теперь склады возвращали нам дыхание.

— По ведомости проводить будем? — спросил я, косясь на открытый интерфейс его терминала.

— А ты как думал, реликт земной? Чтобы я тебе фамильную реликвию перед строем вручил, пустил скупую слезу в моторное масло и обнял на прощание у рампы? Конечно по ведомости, Максим. Просто пропишу её в правильную графу — «амортизационная замена резьбового сопряжения» — и комар из военной прокуратуры носа не подточит.

Он самолично приложил кольцо к фильтру моего шлема, провернул до упора, контролируя усилие затяжки, а затем заставил меня снять деталь и поставить обратно самостоятельно, в толстых штурмовых перчатках. С первого раза вышло торопливо: пальцы в прорезиненной ткани скользили по насечке. Со второго — как надо, без перекоса витков.

— Быстро бегать потом будешь, в секторе, — буркнул Болт, не отрывая взгляда от моих рук. — Когда пальцы от страха и адреналина задрожат, любая торопливость ломает мягкую резьбу. А сорванная резьба на фильтре посреди горящего кабельного коллектора — гарантированная путёвка в морг с химическим отёком лёгких.

Я установил фиксатор в третий раз. Медленно, плавно, контролируя каждое микроусилие, чувствуя пальцами плотное сопротивление прокладки. До уверенного сухого щелчка.

Движение легло в руки целиком, как ложатся только простые движения: снять — совместить — вести по резьбе — дожать до щелчка. Я прогнал его в голове ещё дважды, с закрытыми глазами, как раскладывал мультитул по ячейкам. Если Болт прав насчёт сажи и дрожащих пальцев, вспоминать эту последовательность будет некогда — она должна лежать в мышцах готовой, как патрон в стволе.

— Так сойдёт, мастер-сержант?

— Почти сойдёт. Для земного реликта даже неплохо.

Отпускать меня он, однако, не спешил. Инструментальная рука пошла по комплекту сверху вниз и останавливалась там, где на казённом железе стояла не казённая работа.

— Скоба на бедре моя. Антабка моя, ремень мой. Гнездо на пластине двигал я. Замок разгрузки под это гнездо перещёлкивал уже не я, и мы оба знаем, во что тебе это встало. Хлястик мой, стропа на нём чужая, с грунта. Кольцо моё. — Пальцы-зажимы дошли до угла разгрузки и там встали. — Лента твоя. Зажим у маркера тоже твой.

— «Клякса», мастер-сержант.

— Я знаю, как ты её зовёшь. Я не про имя спросил.

Он убрал руку и вытер её ветошью, хотя не запачкал.

— Понимаешь, что я сейчас сделал, реликт? Я на тебе прочёл собственную работу за два месяца. У остальных в очереди мне читать нечего: у них комплект казённый от шлема до подошвы, и слава списку. А у тебя половина узлов помнит, чья рука их ставила.

Я стоял и слушал свой же комплект чужим голосом. Изнутри линия выглядела иначе — не линией, а чередой отдельных мелких решений: где-то попросил, где-то выторговал, где-то сделал сам, потому что иначе не работало. Собранная в один перечень и произнесённая вслух, она вдруг оказалась короткой и слишком заметной.

— Это удобно, — сказал Болт, — ровно до того дня, когда рука будет не моя. Тогда всё, что я перечислил, у тебя спросят по одной позиции. Готовься отвечать за каждую отдельно.

Он хозяйским жестом сунул мне в ладонь две запасные герметичные полоски из термостойкого компаунда, пахнущего резкой химией.

— И не надейся, это не подарок от заведения за красивые глаза. Это чтобы я потом не выслушивал, как Штерн дурным голосом орёт на весь ярус, что у него на столе очередной самонадеянный умник с кислотным ожогом трахеи из-за копеечного пропуска в стыке.

— Понял.

— Ни хрена ты ещё не понял, рекрут. Поймёшь по-настоящему, когда вернёшься целым и полоски будут лежать в подсумке нетронутыми. Или даже если не вернёшься — но я при осмотре твоего разбитого комплекта хотя бы не найду варварски сорванную резьбу на узле фильтрации. Всё, проваливай. Следующий!

Он бросил это уже стоявшему за моей спиной бойцу, вычеркнув меня из памяти, как закрытую ведомость. Но я успел заметить: его огрубевшие пальцы задержались на новеньком фиксаторе моего дыхательного аппарата на долю секунды дольше, чем требовала проверка.

Следующим встал Иво. Болт первым делом ткнул инструментальной рукой в его правый подсумок:

— Что звенит?

— Кружка, мастер-сержант.

— Я спросил, что звенит, а не как называется твоя будущая глупость.

Иво вынул кружку. Болт взял её пальцами-зажимами и осмотрел с серьёзностью проверки несущей фермы челнока. Отложенный со вчерашнего дня вердикт наконец дозрел:

— В бой с казённой посудой собрался, Марек?

— Вдруг победим, а отпраздновать не из чего будет. Не из горсти же казённую воду лакать.

— Смотри, чтобы интендантам не пришлось из неё тебя по кускам собирать.

— Мелковата ёмкость для меня, мастер-сержант. Не помещусь.

Болт хмыкнул — тихо, почти беззвучно. За эмоцию это не считалось, но воздух в арсенале на секунду стал теплее. Он достал с верстака короткий прочный ремешок из тёмной капроновой ленты с жёсткой пластиковой защёлкой и быстро закрепил его на дужке кружки.

— Чтобы не звенела о броню при ходьбе. В «Секторе Гибель» лишний металлический стук — отличный маяк для чужого внимания. Скрежет отлично реагирует на вибрации металла.

Иво взял кружку обратно, провёл пальцами по новой защёлке и несколько секунд молча смотрел на неё. Я знал это лицо достаточно, чтобы прочесть взгляд: старый оружейник только что молча признал его кружку снаряжением — со всеми вытекающими правами и довольствием.

— Спасибо, Болт.

— Я железу помог, чтобы не изнашивалось раньше срока. А ты просто рядом стоял. Пошёл вон из очереди.

Про вибрации металла я запомнил отдельно, дословно. У Болта разведданные всегда приходили в комплекте с крепежом.

Состав контура перед выдвижением проверяли трижды. Первый раз — у арсенала: имена, цифровые метки крови, инвентарные номера комплектов. Второй — в санитарном коридоре: холодная вибрирующая пластина биодопуска к шее, сверка прививочного листа. Третий — у стойки боепитания, где магазины считали уже как будущие секунды жизни.

Тройной пересчёт живых людей перед боем мог бы показаться бюрократическим излишеством. Не казался. Каждый список, через который нас проводили, был обратной стороной другого списка — того, по которому будут сверять вернувшихся, и обе стороны этой ведомости понимали друг друга без пояснений.

Четвёртой проверки в порядке выдвижения не значилось. Она случилась сама.

У стойки боепитания, когда мой комплект уже приняли, писарь в серой форме сверил метку на плечевой пластине, повёл пальцем по строке и не отдал планшет сразу.

— Рекрут Максим. По вашей строке сопроводительная отметка. Инженерные решения, принятые в поле, докладываются отдельно. По факту принятия.

— По факту принятия, — повторил я.

— По факту принятия, — подтвердил он. — Форма свободная. Сроков нет: срок здесь один — по факту.

Он поставил галочку и передвинул планшет дальше, к следующему в очереди. Строка была составлена безупречно. Я прогнал её через завтрашний коридор: задымление, старшие группы идут на прорыв, в руках привод заслонки, у которого есть четыре секунды и ни одной лишней. Место для отдельного доклада в этой картине находилось ровно одно — после.

Грохов стоял в трёх шагах и слышал всё. Он не сказал ничего: подцепил мой ремень разгрузки, дёрнул на себя, проверяя посадку, и отпустил.

Тяжёлый магазин в ладони весил одинаково. Всегда. Полный магазин не выглядел временем — он был серой угловатой коробкой с патронами калибра 8,4 миллиметра, с потёртыми краями направляющих губок. Но сегодня, вставляя их один за другим в ячейки разгрузки и проверяя фиксацию замков, я слышал, как каждый глухой щелчок ложится в голову отдельной зарубкой.

Этот — если коридор высадки пойдёт справа и придётся давить огнём.

Этот — если держать узкий проход для выхода старших групп.

Этот — если карта окончательно умрёт, как обещал сержант.

У стойки боепитания выдавали и остальное: осветительные шашки, сигнальные патроны, по дополнительной фляге воды — сектор, судя по номенклатуре, не обещал ни света, ни связи, ни водопровода. Каждая позиция ведомости была маленьким прогнозом погоды, и сводка получалась дрянная.

«Бодряк» выдали в серых пластиковых автоинъекторах, по два на бойца. На плоской коробке значилось унылым имперским шрифтом: «Контур экстренной стимуляции, противошоковый пакет ПШ-3, запрет повторного ввода в течение шести часов без прямого медицинского допуска». Ниже, мелко, шёл длинный список последствий для сердца и почек. Слово «долг» в инструкции отсутствовало — но читалось сквозь казённые формулировки лучше всего остального.

Иво взвесил инъектор на ладони, разглядывая предохранительный колпачок.

— Раньше, на шахтах, я думал: страшнее всего, когда этой химии не дают при завалах, — заговорил он негромко. — Думал, интенданты экономят на рабочих.

— А сейчас?

— А сейчас понимаю, Макс: дают её не из заботы. Им нужно, чтобы наше изношенное мясо двигалось и нажимало на спуск ещё пятнадцать минут после того, как естественные ресурсы организма закончатся. Они покупают эти пятнадцать минут ценой наших же почек.

Он убрал инъектор в левый плечевой подсумок, проверил замок и добавил тише, без цинизма:

— Дыши ровнее, Макс. Датчик на грудной пластине выдаёт тридцать вдохов в минуту. Прибор всё видит.

— Я дышу нормально.

— Почти нормально. Для человека, который готовится шагнуть в ад.

Я хотел ответить привычной шуткой — и не нашёл в голове ни одного подходящего слова. Воздух в санитарном проходе был плотным, его приходилось проталкивать в лёгкие с усилием, которого он не заслуживал. Тридцать вдохов в минуту. Я сбавил до двадцати с чем-то усилием воли и инженерного самолюбия: позориться перед собственным датчиком не хотелось.

У второй стойки санитарного коридора стоял сам Штерн.

Для выдачи медицинских меток хватило бы пары младших санитаров со сканерами. Но Штерн стоял лично — в грубом сером фартуке поверх полевой формы, с закатанными рукавами и старым металлическим стетоскопом, торчащим из бокового кармана. Рядом с мигающими диагностическими блоками, лазерными сканерами крови и белыми дисками медицинских дронов под потолком этот стетоскоп выглядел смешно. Ровно до тех пор, пока не заметишь манеру, с которой он его носит: с уверенностью человека, который верит сухому звуку чужого сердца больше, чем любым цифрам на имперских экранах.

Вдоль дальней стены коридора стояли носилки.

Пустые.

Ровными безупречными рядами: закреплённые страховочные ремни, чистые вакуумные пакеты, маркировочные ленты трёх цветов, зелёные индикаторы готовности. Я начал считать их машинально, как считаю всё, дошёл до сорока и заставил себя перестать: у этой арифметики был только один способ сойтись, и он мне не нравился. В углу два молодых техника спешно подключали к сети дополнительные диагностические модули, и я узнал эти угловатые серые корпуса с первого взгляда. «Мед-Б-08». Те самые — с «Трёх Вант», из-за фальшстенки, из-под перебитых маршрутных меток.

Империя иногда выглядела убедительно самым циничным из доступных способов: сначала позволяла возникнуть системной дыре снабжения, затем жёстко закрывала её руками рекрутов — а после выстраивала возвращённые детали ровными рядами у стены, прямо накануне дня, когда им предстояло считать человеческую кровь. Я смотрел на модули и не мог решить, что чувствую. Гордость не подходила — мы просто заклинили одну створку. Злость не подходила тоже — модули стояли там, где им положено. Похоже, у этого чувства не было названия.

Штерн поднял на нас воспалённый от бессонницы взгляд.

— О, полезные рекруты пожаловали. Какой тактический праздник для моей канцелярии. Ещё дышите самостоятельно?

— Пока да, доктор, — бодро отозвался Иво.

— Твоё «пока» оставь штабным философам. Руку давай.

Иво протянул руку. Штерн приложил пластину сканера к запястью, глянул на показатели и задержал взгляд на кружке у подсумка.

— Это что, твоё индивидуальное медицинское снаряжение?

— Почти так, доктор. Личная ёмкость для поддержания водно-солевого баланса.

— Если принесёшь мне в ней свою кровь на анализ, Марек, — лично выкину из очереди на реанимацию. За срыв стерильности и дурной вкус.

— Постараюсь не занимать вашу посуду лишний раз, доктор.

— Постарайся вообще не занимать мой операционный стол. У меня на сегодня и без твоей кружки плотный график.

Он вдавил кнопку допуска и подозвал меня.

— Максим. Шаг вперёд.

— Доктор.

— Очень не люблю, когда умные техники идут в большой штурмовой бой. Умные потом пытаются объяснить тактической дыре, что она неправильно спроектирована, вместо того чтобы быстро заделать её своим телом по приказу сержанта.

— Обещаю молчать и выполнять инструкции, доктор.

— Ты? Молчать? Поздно врать старому врачу. Я твои показатели стресса ещё на Гребне изучил вдоль и поперёк.

Он прижал сканер к моему запястью, потом к шее, над сонной артерией. Ледяной холод датчика прошёл под кожу и коротко отозвался в затылке.

— Нормально. Пульс подозрительно стабильный для рекрута перед высадкой.

— Это лечится, доктор?

— Всё на свете лечится, Максим. Вопрос, сколько после лечения остаётся живого человека и кто подписывает ведомость расхода медикаментов.

Быстрым движением он наклеил метку на внутреннюю сторону моей левой плечевой пластины: крошечный белый пластик, красная точка посередине, выжженный лазером личный номер. Не имя — номер. Имя стояло в базе «Перста»; санитару на поле важнее считать с брони номер: к какому контуру подключать и стоит ли вообще тратить дефицитный противошоковый пакет. Экономика спасения умещалась в двух квадратных сантиметрах, и я оценил её честную компактность.

Штерн на секунду прижал край метки пальцами.

— Лёгкое ранение тоже отлично умеет портить жизнь, реликт. Не береги мне тяжёлые случаи из ложной вежливости. Почувствовал пропуск в фильтре или жжение под бронёй — герметик на стык и доклад сержанту. Немедленно.

— Это прямой приказ, доктор?

— Это просьба врача, который прекрасно знает, что вы всё равно испортите его статистику выживаемости. Проваливай. Следующий! Тарн, иди сюда, ходячая поправка к моему паршивому настроению.

Тарн подошёл; сервопривод на бедре тихо свистнул.

— Доктор Штерн.

— Ногу на подставку. Живо.

— Стяжка держит, годен.

— Я сейчас расплачусь от этой преданности и напишу песню для штабного вестника. Ногу на подставку, Тарн, пока я её сам не открутил для профилактики.

Тарн поставил на низкую тумбу левую ногу — ту самую, с бандажом. Штерн осмотрел стяжку, открыл на планшете карту лечения и скривился, словно у него заболели зубы.

— Кто выпустил тебя из бокса с такими показателями регенерации? Какой кретин подписал рапорт?

— Вы и подписали, доктор. Вчера вечером.

— Значит, у меня был исключительно плохой день, и мне хотелось поскорее избавиться от твоего упрямого лица.

— Был плохой день, доктор. Вы три смены подряд на ногах стояли. После Левкады.

Штерн посмотрел на него в упор — без мягкости, но и без раздражения. Пальцы аккуратно прощупали края титановой стяжки.

— Слушай меня сюда, боец. Скажет Грохов упасть — падаешь лицом в грязь мгновенно, не думая о чистоте брони. Скажет ползти — ползёшь на зубах, одними руками. А если хоть раз попытаешься доказать старшим, что ты целый и можешь бегать наперегонки, — я лично найду твоё тело, покажу тебе снимок разорванного сухожилия и популярно объясню, насколько ты врал врачу перед выходом.

— Принял, доктор. Обещаю беречь стяжку.

— Не умирай красиво, Тарн. У меня сегодня и без твоего героического трупа слишком большая очередь. Пошёл вон.

Тарн молча кивнул и отошёл, перенося вес на здоровую правую. В другой день кто-нибудь обязательно отпустил бы по этому поводу кривую казарменную шутку. Сегодня реплика Штерна легла в серый коридор и осталась лежать — рядом с рядами пустых носилок, в тон им.

После медконтроля нас не вернули в кубрик — весь контур прогнали через палубу выдвижения. По зелёной полосе разметки, той самой, что была выделена рекрутам: цветовая иерархия палубы расставляла всех по местам надёжнее любых окриков. Красные полосы — тяжёлым, жёлтые — боезапасу, белые — санитарам, зелёные — нам. Я шёл по своей полосе и думал, что где-то в штабе сидит человек, который выбирал эти цвета, и что зелёный для рекрутов он выбрал, надо надеяться, без задней мысли.

Здесь «Перст» сбрасывал свой домашний слой. Домашний слой — это когда знаешь, в каком углу жилого коридора хуже пахнет вентиляция, под какую руку не попадать у Болта и куда не ставить ботинок после смены уборщиков. Палуба выдвижения этих мелких человеческих правил не знала. Она была необъятной, залитой безжалостным светом, разлинованной цветной тактической разметкой, с электромагнитными пазами в полу и ярусами переходов над головой. По направляющим шли тяжёлые платформы; сверху с тихим свистом опускались гидравлические фиксаторы кранов, переносивших ящики с боеприпасами спокойно и монотонно, как мебель на гражданском переезде.

У дальнего борта, наполовину погружённые в проёмы стыковочных шлюзов, стояли «Хароны».

Эти тяжёлые десантные корабли я видел раньше только издалека, сквозь фильтры смотровых окон. Вблизи они были угловатыми тушами из толстого броневого сплава, покрытыми царапинами и потемневшими от атмосферного нагрева тепловыми плитами; посадочные шасси выглядели способными продавить настил до нижних ярусов. У одного грузили гусеничные платформы поддержки — приземистые «Церберы» с закрытыми башенными модулями заходили по аппарели задним ходом, и наводчики высовывались из люков, ругаясь с такелажниками на языке жестов, старом, как сама погрузка. У второго безупречным строем стояли бойцы в «Атлантах».

«Атлант» эстетикой не занимался в принципе. Внешний силовой каркас, угловатые блоки сервоприводов на плечах, усиленные бёдра с амортизаторами, жгуты гидравлики под закрытыми кожухами, быстросъёмные крепления под тяжёлое оружие на предплечьях. Люди внутри двигались медленнее нас, с механической задержкой, — зато каждый шаг отдавался в палубе так, будто металл «Перста» заранее соглашался уступить дорогу. Один из бойцов плавно повернул корпус в нашу сторону; сервоприводы под бронёй коротко, хищно взвыли на высокой ноте.

Рядом с моим лёгким рекрутским «Панцирем» это была другая модель войны и принципиально иная цена допуска. Цену я знал — мне её однажды разложил по тоннам чужих ошибок человек с механической рукой. Знание не мешало смотреть.

Группа шла рядом и смотрела тоже — каждый по-своему. Рут глядел на «Атлантов» в открытую, с голодом, который даже не пытался прятать. Касс — искоса, оценивающе, как оценивают чужой инструмент: годится ли под её руку. Тарн не смотрел вовсе: у него сегодня был свой поединок с собственным железом, и чужое его не интересовало. А Иво поймал мой взгляд и молча поднял бровь: пялиться на чужое железо перед строем было не по уставу, и мы оба нарушали в пределах допустимого.

От безмолвного тяжёлого силуэта веяло силой, перед которой наши панцири казались бумажными. Мы шли мимо, к своему потрёпанному сектору палубы, где рекрутов ждал транспорт по чину, и никто из нас не сказал ни слова. Слова на этой палубе выдавались, похоже, по той же ведомости, что и броня, и нашей графе сегодня полагалось молчание.

Глава 060. Стальной Рыцарь

Ещё дальше, за временным ограждением палубы, медленно прошла одинокая фигура в полностью герметичном контуре — крупнее даже тяжёлых «Атлантов». На секунду в просвете между грузовыми платформами мелькнул идеально гладкий закрытый шлем без единого смотрового окна, массивный плечевой блок реактора и спина со сложной системой креплений под оружие неизвестного мне класса. Затем бронированная створка технологического шлюза плавно съехала вниз и перекрыла обзор.

— «Рыцарь»… — тихо, почти беззвучно произнёс кто-то позади. Рут, кажется.

Грохов даже не повернул головы.

— Не пялиться по сторонам, сорок второй. У них своя работа, у нас — своя.

Мы послушно перестали пялиться. Почти.

До посадки по расписанию выдвижения оставалось два часа с небольшим. Расписание висело на всех экранах палубы и пересчитывало себя само каждые несколько минут; других часов у этого дня не было.

Элитное железо регулярной армии не выглядело обещанием лёгкого счастья или гарантией победы. Но сегодня даже ветераны, давно дошедшие до такого железа, проверяли крепления дважды и молчали больше обычного.

Про «Рыцаря» я не стал спрашивать даже Иво. Одинокая фигура за шлюзом ушла в тот же раздел памяти, где лежали «девятый проход» и слово «после»: раздел вещей, до которых надо дожить.

На соседней погрузочной линии старшие сидели прямо на ящиках с боепитанием. Один — с широкой серой полосой заслуг на шлеме и вмятиной на груди — неторопливо говорил что-то молодому бойцу в новеньком «Панцире». Голос был негромкий, хриплый, но акустика палубы доносила до нас куски разговора со странной услужливостью:

— …в этой проклятой Гибели главное — вовсе не первая волна, парень. Первую ты хотя бы видишь и можешь прицелиться. Главное дерьмо начинается, когда думаешь, что всё закончилось, расслабляешься и начинаешь слепо верить карте на визоре. Вот в этот момент пол под ботинками вдруг вспоминает, что он больше не твой. Что он прогнил насквозь и готов уйти вниз от любого шага.

Молодой спросил что-то невнятное; голос дрогнул.

— А никак не проверишь, — ветеран равнодушно пожал плечом. — Ногой полу не верь. Стены руками щупай, они надёжнее. Соседу верь, если он ещё отвечает на вызовы в эфире.

Кто-то из его товарищей хмыкнул, не отрываясь от чистки затвора:

— Ты ему ещё про девятый технологический проход расскажи. Пусть парень заранее порадуется.

— Зачем? Он тогда до рампы дойти откажется.

— Он и так стоит, как официальное объявление о потере имущества. Зубы заговариваешь парню.

Я слушал и одновременно читал их железо, потому что смотреть на людей в упор было неловко, а на броню — можно.

Четыре комплекта одной модели и четырёх разных возрастов. У ближнего плечо набрано из пластин в три тона: родной тёмно-серый, ремонтный светлее на полтона и ещё кусок, чужой по фактуре, поставленный поперёк шва. У того, что чистил затвор, накладка на предплечье сидела косо — и сидела так давно, что вокруг неё успел притереться весь остальной комплект. Ни у кого ничего не блестело.

Мимо, по своей полосе, прошли двое рекрутов из соседнего контура — панцири прямо с выдачи, ровные до последней кромки. Разница между двумя погрузочными линиями читалась через всю палубу и была не разницей в качестве.

— Ты на них не смотри, — сказал ветеран с полосой на шлеме своему молодому, кивнув в сторону ушедших. — И на «Атлантов» не смотри. Ты вот сюда смотри.

Он поднял и повернул левое плечо, показывая три тона на пластинах.

— Тут три ремонта. Значит, три раза прилетело и три раза починили, и после третьего я всё ещё сижу на ящике и разговариваю. А у тебя на плече пока не написано ничего. Это не про качество брони, парень. Это про очередь.

Молодой посмотрел на своё плечо и ничего не ответил.

Говорили они об этих вещах почти легко — только совершенно без веселья в глазах. Я слушал и раскладывал услышанное по своим полкам, как раскладывал магазины: «полу не верь» — к урокам Гребня, «стены щупай» — к докладам по форме, «соседу верь» — на самую доступную полку, ту, что под рукой. Ветеранские байки на этой базе выполняли функцию уставов, до которых устав ещё не дописался.

Иво слушал, низко опустив голову.

— Соседу верь… — негромко повторил он про себя.

— Что ты сказал?

— Да так, Макс. Ничего важного.

Он машинально тронул ремешок кружки, проверил защёлку Болта. Один раз. Второй.

— Будет звенеть в коридоре — Болт на тебя обидится.

— Болт не умеет обижаться, реликт. Болт умеет только квалифицированно оформлять техническую неисправность.

— Твою неисправность?

— Неисправность кружки. А я просто рядом с ней постою, пока она целая.

Сказано было почти по-старому, с привычной оговоркой. Но говорил Иво тише обычного и берёг воздух, как берегут его перед длинным нырком.

Нас вернули в казарменный блок ровно за час до посадки.

Перед Гребнем мы не понимали, чего бояться. Перед Левкадой боялись конкретного: пуль, химии, охраны. Перед «Гибелью» каждый боялся по полной программе, с выслугой, и от этого час ожидания весил больше иного боя. Никто не пытался спать. Никто не заводил разговоров о будущем. Люди монотонно, с тупой сосредоточенностью делали мелкие вещи, давно сделанные по нескольку раз: поправляли ремни, сдвигали подсумки на полпальца, проверяли замки пустых рундуков, пили тёплую воду крошечными глотками.

Касс закончила с герметиком и сидела неподвижно, положив ладонь на бедро, — удерживала через стык брони собственную глухую злость на весь день целиком. Её возвращённая скоба стояла на креплении, и ладонь лежала ровно над ней: два предмета, которые держали Касс в строю, проверяли друг друга. Рут поменял местами две тепловые трубки на плече, послушал их ровное щёлканье, понял, что поменял исправное на такое же исправное, и молча вернул как было. Лин записал что-то маркером на внутренней стороне перчатки, долго смотрел на надпись — и тщательно стёр её ветошью. Спрашивать, что там было, не стал никто.

Тарн стоял у своей койки и смотрел на старый ремень портупеи, сиротливо висевший на крюке с самой Левкады. Ремень пережил своего владельца в прежней роли: на нём ещё оставалась заводская пряжка, которую Тарн когда-то часами полировал перед смотрами, — из той эпохи его службы, когда он ещё верил, что война засчитывает блеск. Потом Тарн медленно снял его, свернул в тугое кольцо и убрал глубоко в рундук, захлопнув дверцу. На бедре теперь работал ремень Медведя. Никто ничего не сказал. Это был его личный счёт со смертью, и вести его Тарн имел право без свидетелей.

Я сел на койку и разложил мультитул: резак, щуп, отвёртка, запасная клипса, катушка медной проволоки, изолента. Всё по ячейкам. Между катушкой и изолентой проскочила одна посторонняя мысль — короткая, без надрыва: умереть в этом секторе — значит умереть, так и не узнав, что убило мою Землю. Ответы в Империи выдавали по рангу, как боезапас, и моя очередь в этой раздаче стояла далеко. Ещё одна сухая инженерная причина дожить до склада. Я закрыл ячейку, и мысль легла на место вместе с изолентой. Потом, не глядя, прогнал пальцами последовательность с кольцом Болта — снять, совместить, вести, дожать. В бою зрение всегда занято чужой настойчивой попыткой тебя убить, и секунды на поиски отвёртки — роскошь не по окладу.

Иво подошёл и сел на соседнюю койку, скрипнув пружинами.

— Дай зажим, Макс.

Я протянул пассатижи.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. На всякий случай укрепляю контур.

Он достал кружку. Ремешок Болта держал отлично, но Иво нашёл, куда домотать поверх свой старый кусок капроновой ленты. Прочности это не прибавляло. Зато поверх казённого, технически правильного крепления вещь снова становилась его личной, домашней.

— Болт сказал бы, что ты варварски портишь казённое имущество.

— Это не имущество, реликт. Это моя личная, строго антиуставная ёмкость.

— Почти официальный статус.

— Почти местный, почти статус. Видишь, земной: жизнь продолжается, пока кружка со мной.

Он затянул узел зубами и поморщился — капрон был пыльный, со вкусом талька.

— Если я вдруг не вернусь из этого сектора, — произнёс он негромко и сразу поднял палец, не давая мне вставить слова, — кружку мою не трогать. Тебе она всё равно не пойдёт по стилю. У тебя лицо слишком серьёзное, инженерное для такой легкомысленной портовой посуды.

— А что мне пойдёт, по-твоему?

Иво внимательно посмотрел на мультитул в моих руках.

— Тебе отлично пойдёт кусок несущей стены Перста с техническими пометками. Носить на шее вместо жетона и постоянно сверяться с регламентом.

— Тяжеловато. Шею сломаю.

— Зато исключительно спокойно для твоего разума. Проснулся посреди боя, потрогал: стена на месте, пометки целы. День почти удался, можно воевать дальше.

Я усмехнулся. Коротко — смешного хватило на один выдох.

Иво провёл пальцем по старому выбитому номеру на боку кружки.

— Слушай, Макс. А ведь Тарну про тот наш день без носилок мы так и не рассказали.

— Расскажем после боя. Время будет.

Он кивнул. Инженерный ответ его устроил.

— После, значит. Договорились.

Мы оба изо всех сил сделали вид, что слово «после» весит не больше остальных слов солдатского лексикона. Получалось у обоих паршиво, и оба сделали вид, что не заметили этого тоже.

Грохов появился в дверях без предупреждения, как всегда.

— Встали. Шлемы к бою.

Комната поднялась одним движением — немного кривым: Тарн задержался на больной ноге, Рут задел плечом стойку, у Лина выпал из ячейки магазин. Но это был уже не сыпучий испуганный подъём новичков. В движении читалась привычка к войне — неровная, злая, рабочая.

— Последняя проверка контуров.

Шлемы поднялись почти одновременно. Фильтры с сухим щелчком сели в пазы, перчатки прошлись по швам герметика, магазины оттянули разгрузки надёжной тяжестью. Под левой ладонью — пакет с водой, на левом плече — белая метка Штерна, в подсумке — серый корпус автоинъектора.

— Сосед, — негромко произнёс Грохов, остановившись посередине кубрика.

Стало тихо до звона. Смолк даже потолочный вентилятор — или это мы перестали его слышать.

Мы все рефлекторно посмотрели не на сержанта. Я — в упор на Иво. Иво — на меня. Рут глянул на Касс, Касс — на Рута, Лин через плечо зафиксировал Тарна, Тарн посмотрел на сержанта и только затем — на Лина. Уставно криво. Технически верно.

Грохов кивнул своим мыслям.

— Вот это крепление не потерять в секторе, сорок второй. Это ваш главный силовой контур. Остальное вам интендантский склад выдаст заново — если, конечно, доживёте до склада. За мной. Шагом марш.

«Перст» провожал нас протяжными низкими сиренами по расписанию выдвижения. Они шли вибрирующим гулом сквозь несущие конструкции, разводя людские потоки; в коридорах горели направляющие полосы — красные к «Харонам», жёлтые для боезапаса, белые для санитаров. Наши зелёные вели вниз и вбок, сквозь предбоевой коридор — мимо санитарной стойки, где вместо пустого пространства стояли уже два дополнительных ряда полностью готовых носилок. Счёт, который я запретил себе вести вчера, продолжал расти без моего участия.

У серой стены я увидел Штерна. Он зло говорил о чём-то с молодым санитаром, тыча пальцем в список на планшете, — потом повернул голову и заметил наш взвод.

— Эй, сорок второй контур!

Мы притормозили, нарушив строевой регламент на секунду. Грохов не рявкнул и не подогнал. Значит, молча позволил это прощание.

Штерн поднял два пальца. Кричал он через весь коридор, поверх голов санитаров, и в его крике не было ничего медицински конфиденциального — только старая злость человека, которому опять привезут работу:

— Возвращаться мне сюда героями даже не обещайте, рекруты! Всё равно врёте паршиво — пульс выдаёт с головой! Возвращайтесь просто ремонтопригодными! Чтобы я мог вас починить!

— Так точно, доктор! — крикнул кто-то сзади.

— И кружку твою мне в операционную не тащить, Марек! Понял меня?

— Она у меня надёжно занята делом, доктор Штерн!

— Вот и держи её занятой до конца! Не освобождай место!

Грохов развернулся и повёл нас дальше.

На палубе выдвижения стало громче и жарче, чем час назад, но чудовищный гул не был хаосом — он работал ритмично, с дисциплиной завода. Платформы уходили в тёмные проёмы рамп; бойцы в «Атлантах» чинно поднимались по аппарелям — тяжёлые, безликие, несущие смерть и бесконечно нужные Империи в этот день. Краны укладывали контейнеры в ненасытное чрево носителя. Воздух был перенасыщен запахами раскалённого железа, горелой резины, смазки и тем кислым духом стерильности, который появляется там, где складируют много свежего медицинского пластика.

У нашего «Кога» ждали трое.

Крысу я узнал по походке раньше, чем по силуэту: она стояла, не стояла — примерялась к месту, одним пальцем проверяя стопор ближайшего посадочного кармана. За минуту, что мы подходили, она успела обойти «Ког» по периметру, тронуть замки рампы и заглянуть под днище. Медведь высился рядом неподвижной глыбой со своим щитовым кожухом за спиной; кожух был перетянут и заново окрашен после Левкады, и по свежей краске уже шла первая рабочая царапина. Третью я видел вблизи второй раз в жизни: Страйк, снайпер с Ядра, с длинным чехлом на плече, смотрела чуть мимо нас — туда, где у любой сцены дальний край.

— Приданное усиление, сорок второй, — сказал Грохов. — Работаем одной связкой.

— Гляди-ка, — скрипнула Крыса, оглядев нас. — Знакомые всё лица. Нюхастый реликт, вдовец по алюминию и остальная детвора. Подросли. Шуметь меньше не стали, слышу по походке.

— Рады стараться, — отозвался Иво.

— Старайтесь тише, — сказала она без улыбки и кивнула на переборку, за которой лежал сектор. — Там внизу за громкие старания дают призы, которые никто не хочет получать.

Дразнила она по-прежнему — и по-прежнему в каждой её колкости лежал слой рабочей информации, как смазка в резьбе.

Медведь молча кивнул — мне, потом Тарну. На ремне, сидевшем у того на левом бедре, его взгляд задержался ровно на полсекунды и ушёл, удовлетворённый. Исчерпывающе, как всегда.

— Страйк, — представил Грохов. — Снайперский контур, работает сверху.

— Дистанция есть, — сказала Страйк. Голос был ровный, как показания прибора.

Больше она не сказала ничего, и по тому, как спокойно приняла это Крыса, я понял: это и была её нормальная разговорчивость.

Иво отстегнул кружку, сходил к раздатчику у стены и пустил воду по кругу — последний глоток перед герметизацией. Пили молча: Рут, Касс, Лин, Тарн, я. Крыса взяла кружку без комментариев — ритуал был ей знаком ещё по левкадскому утру — отпила и вернула точным движением, дужкой к хозяину. Страйк отказалась одним поворотом головы. Обижаться на баллистику не приходило в голову никому.

— Штурмовые шлемы надеть, — скомандовал Грохов у рампы. — Зафиксировать контуры.

Мир стал уже и жёстче. Визор с сухим стуком опустился на пазы; палуба превратилась в набор цифровых рамок, меток и мерного звука собственного дыхания. Фильтр взял пробу воздуха с короткой задержкой. Фиксатор Болта сел в гнездо идеально: без люфта, без стука — избавив меня от той крошечной неопределённости, которая в бою сжирает внимание.

В наушниках щёлкнул канал Грохова:

— Внимание, группа. Проверка связи.

— Марек.

— Максим.

— Рут.

— Касс.

— Лин.

— Тарн.

Голос Тарна на своём имени чуть просел — но удержал тон.

— Усиление? — спросил Грохов.

— На связи, — за троих ответила Крыса. — Не потеряемся, сержант. Теряться тут дальше некуда.

Страйк подтвердила своё присутствие одним щелчком тангенты — у неё, похоже, и на перекличках действовал режим экономии дыхания.

— Связка в сборе. Все внутрь. Живо.

Мы потянулись гуськом по рампе. Наш «Ког» сиротливо ждал в ряду таких же лёгких бортов, закреплённых в посадочных карманах носителя: тесная утилитарная машина со скошенной рампой, ободранными поручнями и жёсткими сиденьями, на которых спины сотен предыдущих десантников оставили глубокие царапины. Никаких сверкающих капсул из хроники — армейский грузовик, чья задача дотащить нас до точки, где дальше топать своими ногами.

Внутри тесного отсека пахло застарелым потом, дезинфекцией и горячей электроникой. Приданные сели по-своему: Медведь занял место у рампы, где его массе было самое применение, и пристроил щит между коленями, как пастух посох; Крыса выбрала откидное сиденье у приборной стойки — то же, что на Левкаде, будто у неё во всех бортах Империи было забронировано одно и то же место; Страйк села последней, уложила чехол вдоль ноги и застегнула ремни с первого раза, не глядя. Я сел на боковое место, застегнул ремни и машинально потянулся проверить замок разгрузки Иво. Он так же быстро, почти сердито проверил мой левый подсумок — фильтр, «Клякса», полоски герметика — и отрывисто хлопнул меня по плечу.

— Всё на месте, — тихо сказал он.

— Ты тоже на месте.

— Почти.

Рампа с гулом гидравлики пошла вверх. Через сужающийся проём я в последний раз видел палубу: шеренги тяжёлых у бортов «Харонов», белую санитарную полосу, грузчиков у штабелей — и фигуру старого Болта далеко у арсенальной стойки, широкую, тёмную, неподвижную глыбу среди бесконечных гор смертоносного железа. Потом проём стал световой нитью. Потом пропала и нить.

Внешний свет погас. Плафоны вспыхнули багровым боевым. На табло над люком мигнула зелёная строка:

Носитель-2 / Сектор Гибель / Контур 42-Б

Иво коснулся кружки сквозь ткань подсумка. Суеверия в жесте не было — он ещё раз прагматично проверил крепление Болта. Я на всякий случай крепче упёрся подошвами в рифлёный пол, хотя проваливаться отсюда было уже некуда.

В багровом свете лица за визорами стали одинаковыми — свет уравнял всех, как уравняет завтрашний сектор. Тарн сидел прямо, положив обе ладони на колени, здоровое и больное, поровну. Касс перебирала пальцами по цевью — не нервно, а как пересчитывают. Медведь у рампы был неотличим от груза. Только чехол Страйк жил своей жизнью: она поправляла его на каждом толчке, механически, как мать поправляет одеяло.

«Ког» содрогнулся, принимая электромагнитные фиксаторы носителя. За двойной переборкой «Перст» продолжал свою будничную работу: выплёвывал из шлюзов сотни людей, грузил тонны медикаментов, запечатывал рампы, считывал метки и двигал военную тяжесть сквозь бесконечные палубы. Несколько минут назад этот кусок железа был обжитым домом. Теперь он равнодушно выталкивал нас наружу.

— Глаза в сектор, сорок второй, — негромко произнёс Грохов в общий канал. — О смысле жизни будете думать, когда живыми назад вернёмся.

Никто не ответил. Даже Крыса, у которой на любую команду обычно находилось полкомментария.

На этот раз наше молчание уже было частью боя.