Перст Императива 2: Цена Ступени

Глава 029. Взгляд Перста

Утро после первой увольнительной «Перст» начал с напоминания, что вчерашний вечер был выдан нам в долг.

Подъём сыграли на десять минут раньше обычного. Голова после синтетического пойла гудела, как пустой баллон под ударами ключа, во рту держался химический привкус — я не сразу разобрал, от вчерашнего он или от дегазации. Оказалось, эти два вкуса родня. Иво выглядел не лучше моего, но умудрялся одновременно бриться и читать утреннюю сводку на терминале у входа.

— Полюбуйся, — сказал он, не оборачиваясь. — Санконтроль прислал предписание. Моя кружка не прошла биопроверку. Остаточный маркер Скрежета на внутренней стенке. Предмет представить на повторную обработку.

— Ты вчера пил из кружки с маркером Скрежета.

— Мы оба из неё пили, Макс. — Он провёл ладонью по щеке, проверяя работу. — Так что если у тебя к вечеру начнёт расти хитин, претензии предъявляй по всей форме, через терминал.

Я хотел ответить, что после здешнего пойла хитин — не худший исход, но не успел: динамик казармы откашлялся и голосом дежурного велел взводу прибыть в комнату разбора. Через семь минут. В повседневном, без брони.

На построении перед выходом место Касс в шеренге стояло пустым. Никто его не занял — Рут и Лин молча сдвинулись так, что просвет остался. Устав этого не требовал. Устав вообще не знал, что у шеренги бывают привычки.

Комната разбора была та же, вчерашняя: низкий бетон, старый проектор, дозатор с водой не для нас. Наши изъятые уплотнители с полки уже убрали, и от этого стало чуть легче дышать — хотя бы вещественные доказательства отправились по инстанции и перестали смотреть в строй. Грохов ждал у стены. Он был в повседневном, как и мы, и без шлема его лицо в мелких шрамах работало не выразительнее визора.

Вчера вечером, до бара, он уже прогонял нам эту запись. Один раз, целиком, на горячую — с посекундными маркерами, с дугами секторов, со всей нашей суетой, вываленной на стену без монтажа. Тогда я думал, что хуже уже не будет: чего ещё ждать от боя, который ты сегодня пережил и сегодня же увидел со стороны.

Я ошибался. За ночь память успела поработать.

Она трудилась, пока я спал: подшивала рваное, смазывала углы, выравнивала сектора. К утру вчерашний бой лежал у меня в голове уже отремонтированным — страшным, но складным, с понятной последовательностью и с моим «инженерным ходом» на положенном месте, ближе к развязке. Ночь и дрянное пойло сделали то, что делают всегда: превратили пережитое в историю, которую можно носить. Грохов, похоже, знал за памятью эту привычку давно — потому и назначил второй разбор на утро. Дал ремонту завершиться. Чтобы было что ломать.

— Слушать внимательно, — сказал он вместо приветствия. — Два сообщения перед началом. Первое. Взвод вернулся с Гребня без безвозвратных потерь. Это не ваша заслуга. Это благоприятный исход. Не путать.

Он дал фразе улечься.

— Второе. Объект по итогам вашего выхода признан повторно заражённым. Старый акт консервации ушёл под ревизию трибунала. Тяжёлая зачистка выдвинулась в сектор этой ночью. Если кому-то хочется погордиться, что он лично нашёл живое гнездо, сходите после разбора в казарму зачистки и расскажите ребятам, какой познавательный у вас выдался выход. Они вас полюбят.

Желающих гордиться в шеренге не нашлось. Я подумал о людях, которые прямо сейчас, пока у меня гудит голова после бара, идут в тот самый зал, к той самой кладке и гордость, если она где-то во мне и была, легла на место, в раздел накладных расходов.

— Вчера вы смотрели, что произошло, — продолжил Грохов. — Сегодня будем смотреть, кто и что сделал. Это разные разборы.

Он погасил свет и запустил запись. Без звука.

Тишина оказалась хуже маркеров. Вчерашние красные и жёлтые точки хотя бы брали часть вины на себя — вот ошибка, вот метка, программа всё посчитала. Сегодня меток не было. Был серый зал кладки, наши грязные доспехи в свете фонарей и движение, которое каждый в этой комнате помнил по-своему — а стена показывала так, как было.

В моей отремонтированной за ночь версии Лин держал сектор, ну, почти держал. На стене его ствол ушёл вверх и висел там долго. Не долю секунды — я считал по таймеру в углу проекции — почти четыре. Рут, помнилось мне, стоял на месте как врытый. На стене он суетливо переступал, как человек на горячем листе железа, и каждый его переступ съедал время, которого у группы не было. Тарн у меня в голове дрогнул уже после команды на отход. Стена поправила: на полшага раньше — и корпус его встал поперёк прохода ровно в тот такт, когда проход был нужен.

А потом стена добралась до меня.

Вот я наклоняюсь к сервисной крышке, ухожу в неё взглядом, руками, всей головой — и на секунду с лишним теряю левый край своего сектора. Он просто перестаёт для меня существовать. В моей ночной версии этого эпизода не было вовсе. Память вырезала его так чисто, что я бы поклялся любым уставом: сектор я держал.

И вот Иво — на полкорпуса левее, чем я его помнил. Он не сделал ничего, что годилось бы в учебный фильм: плавно довернул плечо, перенёс ствол в дыру, которую я открыл, и встал так, чтобы дыры не стало. В нижней строке проекции всплыла его короткая передача в закрытый канал:

СЕКТОР ПРИКРЫТ

На таймере весь эпизод занял меньше секунды. Через полторы из темноты под заслонкой выкатилась молодая форма — туда, где только что была моя слепая зона, и где вместо неё уже ждал ствол Иво.

Я смотрел на это и чувствовал, как ночной ремонт трещит по швам. Не от стыда даже — стыд пришёл позже, обычным порядком. От инженерного отвращения к собственной документации. На Земле я вдалбливал практикантам: журнал испытаний ведут приборы, а не впечатления. Потом сам сдал экзамен на общих основаниях — впечатления оказались единственным журналом, который у меня был, и писали они, как выяснилось, в мою пользу.

— Смотрим ещё раз, — сказал Грохов. И отмотал назад. Не к началу эпизода. Дальше, ещё на три секунды.

Сначала я не понял, на что смотреть. Край кадра, рама у входного проёма, пыль в лучах. Потом в углу сдвинулось то, что я принимал за тень.

Касс. Она уже была ранена — на записи это читалось по тому, как она несла левую ногу: не ступала, а переносила всем корпусом, как переставляют отказавший механизм. В моей памяти Касс к этому моменту уже не было в бою. Её сняли, оттащили, наложили шину — так у меня было записано. На стене она никуда не делась. Она сместилась вдоль переборки к узкой щели у самой рамы — туда, откуда по полу тянулась серая нить, тонкая, быстрая, шедшая точно под ноги Лину. Касс впечатала себя в бетон — без изящества, боком, поверх раненой ноги, опустила ствол и произвела один выстрел. В упор, вниз, почти под собственный ботинок.

Нить дёрнулась и ушла. Таймер в углу отсчитал секунды, которые это дало: почти три. За эти три секунды Лин — уже в следующем кадре — протащил тяжёлую раму через проём ровно, по центру, а не наискось, как повело бы её без упора. А Иво вывалился из сервисного кармана в проход. На полшага правее — и он вывалился бы в открытую щель, к нити.

Грохов остановил кадр.

Никто в комнате не сказал ни слова. Лин смотрел на стену так, словно раму эту держал сейчас, заново. Я поймал себя на том, что не дышу, и заставил грудную клетку работать.

В бою я этого не видел. Не мог видеть: я сидел в сервисном кармане, спиной к залу, и весь мой мир состоял из рычага, пара и голоса Иво. Но дело было не в геометрии. Ночная память отремонтировала мне бой, в котором мой ход с вентиляцией решил дело, аккуратную, лестную историю про инженера, который увидел то, чего не видели солдаты. А стена показывала устройство этой истории изнутри. Мой ход существовал, потому что Касс, с раненой голенью, купила Лину три секунды. Потому что Лин на эти секунды поставил раму прямо. Потому что Иво закрыл дыру, которую я открыл, и удержал рычаг, когда мой доспех решил меня поберечь. Мой «удачный инженерный ход» был не прозрением. Он был узким коридором во времени, который несколько человек выкроили и держали открытым, пока я по нему шёл. Изнутри коридора кажется, что ты идёшь сам. Снаружи видно, чьи плечи упираются в стены.

И ещё одно я разглядел на этой перемотке, уже холодным остатком головы. За полторы секунды до выхода первой формы Грохов на записи коротко вскинул руку — не команда по уставу, обрубок жеста. Оба инструктора прикрытия тут же довернули стволы, сменив углы, а тварь ещё только шевелила пыль под кромкой заслонки, и ни один датчик ещё не дал контакта. Я в тот момент видел пар, вентиль и собственные пальцы. Грохов уже знал, в какой точке зала через две секунды станет плохо. Такому не учат перенастройкой допусков. Такое, похоже, покупают за годы — по курсу, о котором он нам пока не докладывал.

— Рекрут Касс находится в госпитальном контуре, — ровно сказал Грохов, не оборачиваясь к стене. — Разбор её действий она получит письменно. Для остальных сообщаю то, что скажу и ей: это единственное движение за весь эпизод, которое я оцениваю как работу, а не как везение. Обратите внимание, его сделал человек, которому было положено лежать.

Он выдержал паузу.

— Из этого не следует, что раненым положено воевать. Из этого следует, что решение «я ещё в строю или уже груз» она приняла верно и по средствам. Учитесь отличать одно от другого.

Он снял стоп-кадр и вернул запись к началу боя.

— Теперь по именам.

Разбор по именам у Грохова не был похож на разнос. Разнос — это когда на тебя орут, и под ор можно внутренне сжаться, переждать, вынырнуть с той стороны мокрым, но целым. Орать Грохов не стал. Он раскладывал каждого по долям секунды — тем тоном, каким оружейник разбирает заклинивший после грязи затвор: вот в этом пазу песок, вот на этой шестерне стружка, вот здесь палец пошёл на спуск раньше головы. Ни одного лишнего слова. От этого спрятаться было некуда: ор — это погода, а перечень — это документ.

— Рекрут Лин.

— Я, сержант!

— Что видишь на кадре?

Лин смотрел на стену. Стоп-кадр держал его ствол — на четыре градуса выше сектора, с подписью таймера, сколько это длилось.

— Ствол выше назначенного сектора, сержант.

— Зачем ты его туда увёл?

— Цель появилась выше расчётного уровня, сэр.

— Нет, Лин.

Лин сглотнул. Кадык дёрнулся над воротом.

— Я испугался, сержант.

— Вот это ответ, — сказал Грохов без всякого одобрения в голосе, просто принимая деталь на приёмку. — Испугался. Увёл ствол вверх, дал длинную без прицела в свод, осыпал кладку на голову своей группе. Твоя очередь прошла в метре над шлемом Рута. Дисциплина: три цикла секторной стрельбы, после сна, до завтрака. Автокоррекция визора отключена, наведение ручное. Если руки у тебя умнее головы, оставим руки, голову подтянем.

— Так точно, сержант.

Лин не пытался оправдываться. Он смотрел на кадр, где от его очереди из свода сыплется серая крошка — прямо на плечи Руту, и по его лицу было видно, что метр над чужим шлемом он сейчас промеряет заново, в обе стороны.

— Рекрут Рут.

— Я, сержант!

— Почему огонь в настил?

— Цель шла под решёткой, сэр. Прямо на группу.

— Почему длинной очередью?

Пауза висела недолго, но в бетонной комнате она весила больше, чем в эфире.

— Сорвался, сержант. Хотел остановить её до выхода в сектор. Что за целью, не проверил.

— За решёткой лежал магистральный трубопровод старого теплового контура, — сказал Грохов. — Ты вскрыл его на третьей секунде очереди. Гнездо получило тепловой маяк и кипяток под давлением. То, что ожило потом втрое быстрее расчёта, ожило на твоём подарке.

Он не повысил голоса ни на этой фразе, ни на следующей.

— Дисциплина: ремонтная зона, мастер Болт. У него стоит учебный макет теплового контура. Разберёшь до последнего винта. Соберёшь. После этого объяснишь мне, в каких местах станции нельзя стрелять, если не видишь, что за мишенью. Объяснение сначала послушает Болт.

Пока он говорил, запись за его спиной доигрывала последствия. В бою пар ударил по чувствам разом, одним белым взрывом. Здесь, без звука и в чужом темпе, было видно его устройство: тонкая струйка из пробитой трубы, потом растущее тепловое пятно на схеме сектора, потом — заметное даже без разметки ускорение серых теней под решёткой. Ошибка разворачивалась шаг за шагом, со скучной последовательностью производственной аварии, и оттого смотреть на неё было тяжелее, чем жить в ней. Рут глядел на стену так, словно всерьёз прикидывал, нельзя ли просунуть руки в проекцию и затолкать очередь обратно в ствол.

Рут моргнул:

— Болт, сэр?

— Болт. Если оно ему понравится, я готов допустить, что ты не рваный фильтр на списание.

Лицо Рута стало на тон светлее серого. Я уже достаточно прожил на «Персте», чтобы понимать почему. Арест — это койка и потолок, у ареста есть срок. У формулировки «понравится Болту» срока не было: старик принимал объяснения, как принимал ремонт, — до полной посадки, без зазора, и торопить его не пробовал даже Грохов.

— Рекрут Тарн.

— Я, сержант.

Запись уже держала его эпизод: полшага назад, разворот корпуса, проход перекрыт. Со стороны движение выглядело почти невинно. В том и была его цена.

— Что ты сделал в этой точке?

— Перекрыл группе путь отхода, сэр.

— Почему?

Тарн ответил не сразу. Вчера в баре его отпустило — я сам видел, как он поднял глаза, когда ветеран хлопнул его по плечу. Сейчас его держало снова, но по-другому: он не тонул, он подбирал слова.

— Захотел назад, сержант. Телом захотел, раньше головы.

— Назад в ту секунду хотел весь взвод, — сказал Грохов. — Твоё желание оказалось главнее прочих?

— Никак нет.

— Тогда почему твоё тело приняло решение за группу?

На такие вопросы в пехоте не было удобных ответов, и Тарн не стал изобретать неудобный. Он молчал, глядя на собственную спину на стене. Грохов дал ему досмотреть.

— Дисциплина: проходной контур, — сказал он затем. — Полная броня, двадцать циклов. Взвод будет отрабатывать прорыв через узость — сквозь тебя. Твоя работа — быть дверью, а не воротами. Собьют с ног — встань раньше, чем я успею обрадоваться. Плечом ударят — поблагодари: бесплатная наука.

— Так точно, сержант, — сказал Тарн. Голос у него был усталый и живой. Деревянная уставная гладкость из него за эти двое суток выкрошилась, и, кажется, никто в комнате по ней не скорбел.

Я стоял и ждал своей очереди со странным двойным чувством. По одну сторону — знание, что сейчас меня разложат по долям секунды, как всех, и лежать под этим взглядом будет неуютно. По другую — то самое отвращение к ночному ремонту памяти, которое требовало: разложите.

Запись тем временем дошла до сервисного кармана, и я увидел на стене человека, которого не узнал.

Человек в закопчённом «Типе I» наклонялся к крышке люка деловито, как к верстаку. Отдавал в эфир короткие команды. Переключался между каналами без суеты, перчатки его двигались экономно, и на весь эпизод у него не нашлось ни одного лишнего движения. Со стороны он выглядел так, как я никогда себя не чувствовал: спокойным специалистом за работой. А я помнил, что творилось внутри этого спокойного специалиста. Пересохшее до звона горло. Роящиеся «а если» — про заслонку, про пар, про массу, которая давит с той стороны. Камера ничего этого не записала. Камера писала движение тела, а тело, оказывается, врало в другую сторону — в лучшую.

Наверное, из таких записей на «Персте» и собирают легенды, подумал я. Объектив не умеет снимать сухость во рту. Он снимает уверенного человека у рычага, и через год этот человек в чужих пересказах уже не боится вовсе.

— Максим.

Не «Ноль».

За всё время на «Персте» Грохов ещё ни разу не звал меня по имени вслух. Строевое клеймо «Ноль» служило ему исправно, менять его не было никакой уставной нужды, и потому замена читалась как-то, чем была: сообщение. Не мне — я своё имя знал. Взводу. Сержант произносил «Максим» так, чтобы каждый в комнате услышал, что дальнейшее говорится штатному бойцу, а не временно учитываемому грузу.

Семьсот лет назад я бы не поверил, что два слога без фамилии могут весить столько.

— Я, сержант!

— Что видишь на экране?

Стена показывала сервисный карман изнутри, глазами моей же камеры: перчатка, рукоять скребка, серая слизь.

— Утерю штатного инструмента, сержант.

— Это видит даже мёртвая кладка. Дальше.

— Докладываю по порядку. — Я смотрел на собственные пальцы на стене и вёл доклад, как ведут дефектную ведомость. — При входе в сервисный карман не проверил посадку рукояти в перчатке до контакта с наслоением. Слизь снизила сцепление. Срез пришлось вести с усилием выше расчётного, инструмент ушёл из захвата при обратном ходе. Далее: при переносе усилия на аварийный рычаг левый плечевой привод дал задержку разблокировки. По записи, заметную. В бою я её не зафиксировал.

— Почему привод дал задержку?

— Заводской профиль безопасности, сержант. Резкое нештатное движение сустава система прочла как травмоопасное и придержала муфту. Для новобранца на полигоне настройка верная: бережёт плечо. Вчера она берегла моё плечо от рычага, который был единственным способом остаться живым. Я преодолевал сопротивление заслонки и сопротивление собственного доспеха одновременно.

Грохов слушал молча. По его лицу нельзя было понять, слышит он дефектную ведомость или исповедь; вероятно, для него это давно была одна и та же форма документа.

— Решение? — спросил он.

Слово упало знакомо. «Решение?» у Грохова не было передачей власти — я усвоил это ещё под землёй. Это был способ вытряхнуть из тебя техническую суть раньше, чем ты успеешь обложить её оправданиями.

— Диагностика и перенастройка допусков предохранительных муфт, — сказал я. — Плечевой и бедренный узлы. Сдвинуть порог срабатывания в сторону большего пикового усилия, без снижения защитных характеристик комплекта: пороги там программные, запас по механике есть. И отдельно, перенос гнезда скребка с бедра на нагрудную пластину либо замена конструкции ножен: на бедре рукоять цепляет кромки в узких сервисных объёмах, вчерашняя утеря, прямое следствие компоновки.

Я договорил и понял, что в комнате очень тихо. Иво рядом со мной стоял подчёркнуто смирно, и по одному этому смирению было похоже, что внутри он уже приготовил комментарий и держит его, как гранату с выдернутой чекой, до конца разбора.

Грохов смотрел на меня несколько секунд. Стоп-кадр за его спиной держал мой застрявший в слизи скребок.

— Грамотно, — сказал он наконец. — По существу. Оба предложения.

Я успел испытать короткое, на полвдоха, удовлетворение.

— Теперь ответь мне на последний вопрос, рекрут, — продолжил Грохов тем же ровным тоном, каким называл дисциплины. — Перенастройка допусков боевого имущества Империи. Изменение штатной компоновки доспеха. Кто конкретно из командования должен выдать тебе на это разрешение?

Вопрос был задан так же сухо, как всё в этой комнате. Но я услышал, как он щёлкнул, тем негромким звуком, с каким под ногой встаёт на боевой взвод учебная мина. Как перенастроить муфту, я знал ещё до того, как открыл рот. Чья подпись превращает эту перенастройку из вредительства в обслуживание — не знал совсем. В моём старом мире такой вопрос решали ближайший техник и накладная. Здесь между мной и муфтой моего собственного плеча стояла лестница, у которой я не видел даже первой перекладины.

Грохов ждал. Он умел ждать так, что пауза работала на него.

И по тому, как ровно он смотрел, я начал подозревать, что незнание ответа и было настоящей темой сегодняшнего разбора.

Глава 030. Мастер ржавой гайки

Вопрос висел в комнате разбора, и снимать его за меня никто не собирался.

Потом включилась привычка. Незнакомую систему не читают по документации — документация врёт первой. Незнакомую систему читают по следам обслуживания.

Я стал перебирать следы. Скоба на моём бедренном узле — нештатная, стоит с первого выхода, пережила Гребень и ни одной проверки не испугалась. Дренажная канавка в том же узле — нештатная, спасла мне сустав на холоде, и никто не пришёл за мной с формуляром о порче имущества. Час назад Грохов отправил Рута с его вскрытой трубой не под арест — к верстаку, разбирать учебный макет до последнего винта. Все законные вмешательства в железо, которые я видел на этой станции, сходились в одну точку, как силовые кабели в распределительный щит.

Оставалась вторая половина вопроса — та, ради которой его задали. Грохов спрашивал не фамилию. Он спрашивал, вижу ли я, что между моей головой и моим собственным доспехом стоит инстанция, и понимаю ли, что обход этой инстанции здесь считается не смекалкой, а диагнозом.

— Это старый Болт, — сказал я. — Или вы сами действовали через Болта, сержант.

Грохов кивнул. Медленно, один раз, как ставят печать.

— Вот это я понимаю. Достойный, трезвый ответ настоящего пехотного рекрута.

Рекрута.

Слово упало негромко и осталось лежать в комнате, как инструмент, положенный на верстак: без стука, но с весом. Я не стал поворачивать голову к Иво. Лицо у меня в это утро было ненадёжным оборудованием, а взгляд соседа — известным способом его перегрузить.

Ещё вчера это слово было бумажным. Строка в кадровой таблице, юридический статус, чужое учётное удобство. После Гребня оно набрало массу. Рекрут — это человек, которому командир вправе приказать шагать туда, где официальная схема врёт, а потом спросить, почему он вернулся не по строевой форме.

— Ответ принят, — сказал Грохов. — Порядок исполнения получишь в конце разбора. Осталась одна фамилия.

Он перекинул запись на другой эпизод. Стена показала Иво: плавный доворот плеча, ствол, вставший в мою слепую зону, потом перчатка на аварийном рычаге. В нижнем поле проекции всплыла его короткая передача в закрытый канал — та самая, вчерашняя:

СЕКТОР ПРИКРЫТ

— Рекрут Марек.

— Я, сержант!

— Когда ты прекратишь разговаривать по закрытому каналу во время боевой работы?

— В случае моей безвременной кончины, сержант. Раньше не обещаю.

Пауза, повисшая после этого, имела все шансы уйти в личное дело. Грохов дал ей повисеть.

— Живи долго, — сказал он наконец. — И фильтруй эфир. По делу: сектор закрыл верно. Манёвр соседа застраховал грамотно. Рычаг держал, сколько требовалось, и ещё немного сверху. К работе претензий нет. Претензия, к звуковому сопровождению, которое ты выдаёшь в процессе. Шутки оставишь для Магистрали, там за них хотя бы наливают.

— Так точно, сержант.

— Дисциплина: пойдёшь с Максимом в арсенал. Лично ответишь передо мной и перед Болтом за то, чтобы ваша вчерашняя самодеятельность не попала в его ведомость как «инженерная инициатива рекрутов». Мастеру доложите всё как есть. Врать ему не советую: он враньё чует через переборку, как утечку.

— Так точно, сержант.

— И кружку захвати.

Иво, уже готовый сделать шаг назад в строй, замер.

— Сержант?

— Предписание санконтроля читал? Вижу, что читал. На посуде остаточный биомаркер Скрежета. Представишь предмет на повторную обработку лично. Не пройдёт очистку, до конца контракта будешь лакать из штатной миски, как всё цивилизованное человечество.

Утром у терминала Иво зачитывал мне это предписание вслух и с выражением. Теперь, получив его второй раз, по команде, он держал лицо ровно — но глаза на долю секунды ушли вниз и влево, к поясу, где кружки не было. Она стояла сейчас в казарме на его рундуке и не подозревала о своём уголовном статусе. Вчера под Гребнем он на заклинивший рычаг смотрел спокойнее.

— Сержант, кружка не участвовала в боевом столкновении.

— Марек.

— Так точно, сержант. Она участвовала в морально-психологическом обеспечении личного состава.

— Значит, с точки зрения санитарной службы, это угроза особого рода.

Лин дёрнул щекой и справился. Рут изучал настил под ногами с усердием человека, который сдаёт по этому настилу выпускной экзамен. Тарн поднял голову — первый раз за утро не по команде. Нам всем была нужна эта щель в разборе. Напоминание, что мы пока люди, а не набор красных отметок на стене.

Грохов выключил проектор. Тишина после него оказалась плотнее прежней: каждый успел увидеть себя со стороны, без тех прикрас, которые память рисует из милосердия к хозяину.

— Подводим итог, взвод. Вы не развалились при первом настоящем столкновении. Это плюс. Вы едва не помогли твари раздавить вас собственной несогласованностью. Это минус, и жирный. Задачу выполнили при смене обстановки. Зачтено. Сверх задачи вы изготовили мне бумажной работы на половину смены, и этот пункт будет оплачен вашим личным временем, вашим потом и вашим законным желанием спать. Расчёт по дисциплинам вы слышали. Вопросы…

Договорить он не успел.

Тяжёлая бронированная дверь класса пошла в сторону — без стука и без запроса. До этой секунды я не знал, что она вообще умеет открываться снаружи, пока внутри идёт разбор.

Сначала вошли двое. Молодые, ровные, в серых мундирах без единой складки; на рукавах — узкая тёмная полоса идеологического контура. Оружия при них не было, на охрану они не тянули. Они умели другое: стоять и молчать так, что помещение делалось теснее на пару метров. Оба встали по сторонам двери и приступили к этому занятию.

Следом вошёл куратор Вейн.

Строй подобрался сам, без команды. Я почувствовал это по соседям раньше, чем по себе: спины выпрямились на сантиметр, дыхание ушло в тишину. Похоже, тела сообразили быстрее голов, что в комнату вошла инстанция, для которой вчерашний бой — не подвиг и не работа, а материал.

До этого утра он был для меня строкой: фамилия, на чей стол после Гребня ушли мой профиль и моя запись. Строка оказалась человеком среднего роста, без брони, в форменном кителе, который сидел так, будто его надели минуту назад в другом, чистом мире. Ни пятна, ни потёртости — а ведь он шёл теми же коридорами, по которым мы двое суток таскали пыль Гребня и дегазационную химию. Выходило, что станция снабжала этого человека каким-то отдельным воздухом. Лицо спокойное. Взгляд ровный, холодный и длинный — длиннее, чем разрешило бы приличие, если бы приличие имело право голоса в его присутствии.

После Гребня эта стерильность раздражала сильнее любой ругани. Ругань — тоже работа, у неё есть пот и причина.

Грохов не сдвинулся с места. Только плечи у него, как мне показалось, налились ещё одной сменой усталости.

— Господин куратор.

— Сержант. Надеюсь, я не прерываю ваш разбор?

Он спросил это мягко, тоном, при котором ответа «прерываете» не существовало в природе.

— Разбор завершён, сэр.

— Тем лучше.

Вейн двинулся вдоль нашего строя не спеша. Взгляд прошёл по лицам — Лин, Рут, Тарн — с одинаковой скоростью, как сканер по накладным. На пустом месте Касс в шеренге он задержался, и, судя по паузе, знал не только чьё это место, но и диагноз точнее меня. На Иво он смотрел на секунду меньше, чем на меня. Я поймал себя на том, что считаю эти секунды, и не бросил: другого прибора для измерения этого человека у меня не было.

Он остановился напротив экрана, где остался последний стоп-кадр: сервисный карман, рычаг, две наши спины.

— Рядовая практика с заведомо низким уровнем риска, — произнёс он ровно, как читают ведомость, — выявила повторное биологическое заражение сектора, ошибку консервации объекта и самовольное вмешательство временно учитываемого реликта в технологический слой имперской станции. Занимательный букет для одного учебного выхода.

На слове «реликт» его взгляд коротко тронул моё запястье. Браслет ZERO система с меня так и не сняла, хотя в реестре я уже числился штатным бойцом и под именем. Старая формула в его устах не была ошибкой. Обновления в этом мире, похоже, писались карандашом, а исходная запись — чем-то потвёрже.

— Практика выявила живое гнездо, сэр, — сказал Грохов. — Рекрут докладывал мне о причинах своего решения по команде, до начала работы.

— Уже именуете его рекрутом, сержант?

— В моём строю, да.

Вейн повернул к нему голову. Плавно, без спешки: торопиться этому человеку было незачем и не к кому. По затянувшейся паузе я сообразил, что Грохов сказал больше, чем требовала форма вежливости. И что сделал он это не из симпатии ко мне. Для сержанта строй не был философией. Если человек в строю работает и прикрывает чужие спины, его называют так, чтобы он работал дальше, — вот и вся лирика.

— Ваш строй не отменяет имперский реестр, сержант.

— Этот реестр вчера не удерживал спинами заклинивший рычаг, сэр.

— По этой причине реестр и существует. — Голос Вейна не изменился ни на градус. — Людям, которые дёргают рычаги, особенно нужен строгий учёт.

Он развернулся ко мне.

— Максим.

В его исполнении имя прозвучало как выписка. Он получил его там же, где и все, — из обновлённого профиля — и произнёс так, чтобы было слышно: выписку выдают, а значит, умеют и отзывать.

— Я, господин куратор.

— На записи боя зафиксировано, что вы вновь предпочли прямое техническое действие ожиданию установленной процедуры.

«Вновь» отсылало к папке. Где-то в ней лежала запретная панель с карантинной палубы и, вероятно, ещё пара эпизодов, которым я в своё время не придал значения. Папка, в отличие от меня, ничего не забывала.

Я держал руки по швам. От ладоней до сих пор тянуло дегазационной химией — за двое суток запах въелся глубже устава.

— Действовал на основании приказа командира взвода, сэр. Причину доложил сержанту до начала работы с рычагом.

— Я слушал запись вашего эфира, реликт.

— Тогда вы слышали и приказ.

Иво рядом со мной стоял неподвижнее, чем на любом построении. Есть род молчания, выразительный настолько, что хочется извиниться перед соседом заранее, до предъявления обвинений.

Вейн выдержал паузу — на пару секунд дольше, чем разрешает приличие. Смотрел он при этом так, как осматривают деталь на приёмке: без неприязни, без интереса, на пригодность.

— Вы повторяете одну и ту же ошибку, Максим. Путаете правильную последовательность действий со случайным удачным исходом.

Он попал. Вчера на этой самой стене я сам пришёл к тому же выводу: мой «удачный инженерный ход» был чужим коридором во времени, который несколько человек держали для меня открытым. Я вывел эту формулу как итог разбора, с благодарностью в остатке. Вейн предъявил её же как пункт обвинения. Совпадение было полным, до последнего знака, и возражать оказалось труднее, чем если бы он ошибался.

— Я стараюсь учиться правильной последовательности, сэр.

— Нет. — Он не повысил голоса. — Вы учитесь вычислять моменты, в которых эта последовательность мешает вам быть полезным.

И на это мне ответить было нечем — во всяком случае, вслух. Часть моей головы работала так всю жизнь. Я привык видеть в регламенте систему ограничений с происхождением: за каждым пунктом, если покопаться, стоит свой сгоревший цех и свой искалеченный практикант. Ограничение с происхождением уважаешь. Ограничение, происхождения которого не видно, проверяешь на обход — это не бунт, это способ думать, за который мне на Земле платили. Здесь, судя по ровному взгляду куратора, тот же способ проходил по другому ведомству.

— Полезность, лишённая формы, — сказал Вейн, — разрушает дисциплину надёжнее трусости.

Грохов выдохнул сквозь зубы, со свистом:

— Бесполезная форма, господин куратор, разрушает боеспособность не медленнее.

Один из серых адъютантов коротко покосился на сержанта — взгляд с предупреждением внутри. Сам Вейн не шевельнулся. Мелким жестам вокруг себя он, похоже, не выдавал веса вообще — как не выдают боеприпас без накладной.

— По этой причине, сержант, правильная форма обязана быть гибкой: вмещать полезность ровно до того момента, пока полезность не начала включать себя сама, без приказа. — Он снова перевёл взгляд на меня. — Ваш профиль будет дополнен. Меры идеологического наблюдения сохраняются в полном объёме. Инженерный надзор усиливается. Впредь любая доводка, ремонт или изменение конфигурации вашего снаряжения допускаются только через ответственного полкового техника — с занесением технической причины в личное дело.

Я стоял ровно и слушал, как оформляется дверь, которую я разглядел четверть часа назад. Ответ «через Болта» оставался верным. Просто теперь рядом с этой дверью повесили журнал посещений, и вести его будет не Болт. Обе мои утренние поправки — порог муфты и гнездо скребка — за одну фразу перестали быть инженерными решениями и сделались двумя заявками. У заявки есть очередь и есть графа «причина», в которую мне предстояло вписать, зачем понадобилось, чтобы собственное плечо перестало меня беречь.

— Так точно, господин куратор.

— Хорошо. — Уголки его губ сдвинулись на миллиметр: движение, которое у других людей заведует усмешкой. — Должен признать, Максим, вы быстро осваиваете казённые формулировки.

— Осваивать формулировки, сэр, выходит дешевле, чем осваивать дисциплинарные взыскания.

Грохов негромко кашлянул. Это могло быть предупреждением мне. А могло быть ровно тем, чем звучало: за эти сутки устали все, включая железных сержантов.

Вейн подержал меня взглядом ещё секунду.

— Запомните, Максим. Ваша свобода от процедур вчера вас не спасла. Вас спасло то, что кто-то рядом продолжал удерживать всю процедуру за вас.

Он повернулся и вышел. Серые адъютанты снялись с мест без звука и унесли с собой свои два метра тесноты. Дверь закрылась, и воздух в комнате подешевел обратно — им снова можно было дышать без учёта.

Никто в строю не пошевелился, пока Грохов не повернулся к нам.

— Разбор завершён. Дисциплины назначены — исполнять. Лин, секторные стрельбы, наведение ручное, как сказано. Рут, ремонтная зона, макет тебя ждёт и уже скучает. Тарн, медицинский допуск, затем проходной контур. Марек, Максим, арсенал, к Болту, доложитесь как есть. Остальным, чистка снаряжения, приём пищи, сон. И последнее. Если кто-то решит обсудить личность господина куратора в коридорах станции, я лично предоставлю этому умнику возможность обсудить прочность нашего наливного пола. Из положения лёжа. В броне.

— Так точно, сержант!

И взвод разошёлся — переваривать Гребень тем единственным способом, который «Перст» признавал за милосердие: работой.

Дорога до арсенального тупика МТК-7 шла через рабочие ярусы Стального пояса, и после комнаты разбора идти по ней было легче, чем стоять.

Тело на ходу отчитывалось само. Левое плечо ныло — счёт за вчерашний рычаг — и при каждом взмахе руки напоминало, что доводка муфты, которая берегла этот сустав, теперь возможна только через журнал. Голени гудели маршем по Гребню. Организм составил дефектную ведомость и подал её без очереди, минуя все инстанции, — единственный контур на «Персте», до которого Вейн пока не дотянулся.

По дороге я пересчитал остальное — в столбик, по привычке. Канавка в бедренном узле, та самая, что на холоде держала мне сустав, стоила полторы минуты работы старика и одну строчку недостачи, записанную стариком на себя. Скоба поверх штатного замка стоила дороже: одна скоба, один рапорт и один боец из сорок первого комплекта, который две недели проходил в том, что осталось. Обе цены были высокие, обе я знал поимённо, обе принял. Теперь к ним прибавлялась третья, которую нельзя ни назвать заранее, ни оспорить потом. Полторы минуты резцом оставались полутора минутами; перед ними вставали заявка, обоснование, наряд и очередь, а очередь считают не в минутах. Узкое место здесь не резец. Узкое место — человек с допуском, и таких на ярусе один.

И ещё я подумал про шестую строку в описи, которую мне оставили на рундуке вчера вечером. Фильтр химический, кустарной сборки, происхождение не установлено. С этого утра происхождение у него было установленное.

Станция жила буднями. Под потолком по рельсовому транспортёру тянулись контейнеры с трафаретом воздушных фильтров — я проводил взглядом четыре штуки и прочёл маркировку по старой привычке: по таким трафаретам я когда-то угадывал, что у завода болит. У кабельной стены двое техников в засаленных комбинезонах воевали с автопогрузчиком, не вписавшимся в поворот; судя по лексике, воевали не первый раз и не с этим погрузчиком. У развилки на учебные палубы нам уступили дорогу двое из свежего набора — чистые, необмятые, с той осанкой, которую из человека ещё не выбили. Один посмотрел на наши лица чуть дольше положенного. Месяц назад я сам так смотрел на людей, вернувшихся с выезда: пытался понять, что они там увидели и почему молчат. Теперь я знал ответ на оба вопроса и никакого превосходства от этого знания не почувствовал.

Из бокового шлюза дежурная смена выкатила стойку с поддоспешниками — мокрыми, парящими. Пахнуло потом и моющей химией, дальше к этому добавились смазка, горячая металлическая пыль и столовский концентрат, в запахе которого казённая форма в очередной раз побеждала съедобное содержание.

На перекрёстке ярусов висел экран дежурной сводки. Среди строк о сменах и допусках прошла одна знакомая: сектор 06-Гребень передан тяжёлой зачистке, работы продолжаются. Я вспомнил утреннее предложение Грохова — сходить к ребятам из зачистки и рассказать, какой познавательный у нас выдался выход, и дочитывать не стал. Где-то в том секторе чужие люди сейчас дожигали то, что нашли мы. В здешней бухгалтерии это называлось «передано по принадлежности». Формулировка годилась для груза; для гнезда, которое двадцать лет числилось мёртвым, она тоже сошла.

Потом я понял, что хочу есть.

Без торжества и без ощущения второго рождения. Желудок доложил по команде: раз мы не умерли, проект продолжается, прошу возобновить подачу сырья.

Иво услышал, как у меня урчит живот.

— Зелёный индикатор, — сказал он.

— Что?

— Терминал включился. Питание штатное.

— У тебя кружку могут утилизировать, а ты шутишь.

— Поэтому и шучу.

Мы прошли санитарную стойку. За стеклом техник держал длинными щипцами чью-то перчатку; с пальцев капала серая жижа, и техник отклонялся от неё всем корпусом, как от начальства.

— Тебя Вейн взял на зуб, — сказал Иво тише, когда стойка осталась позади.

— Он меня жуёт с Гребня. Запись ушла к нему в тот же вечер.

— По бумаге жевал. — Иво качнул головой. — Куратор его уровня на разбор учебного взвода не спускается: для этого у него есть серые мальчики и терминал. Сегодня он пришёл сам. Сегодня, иначе.

— Почему?

Он ответил не сразу. Пожал плечом — так, будто прикидывал вес ответа.

— Раньше ты был странный груз. Потом, странный ноль. Сегодня на записи видно: когда всё пошло криво, Грохов спросил тебя. И ты ответил. Такие вещи наверху любят и не любят одновременно.

— У вас тут есть вещи, которые наверху просто любят?

— Есть. Свои отчёты.

Мы миновали нишу распределительного шкафа; за решёткой гудело и тянуло тёплым.

— И в этих отчётах, Макс, — сказал Иво, глядя прямо перед собой, — нам с тобой отведена сухая роль. Расходный материал.

Глава 031. Расходный материал

Иво выдал это в шаг, вполголоса, не поворачивая головы и замолчал, предоставив мне самому решать, что делать с подарком.

Я шёл и примерял слово на себя. В моём старом мире у расходного материала было точное определение, я сам не раз вписывал его в сметы: норма расхода на единицу работ, страховой запас на складе и главный признак — расходник не ремонтируют. Его списывают. Восстановление обходится дороже замены, вся философия умещается в одну строку калькуляции. Если Иво прав, где-то в имперской отчётности лежала норма расхода и на нас: столько-то рекрутов на такой-то объём задач, с поправкой на театр военных действий. Спорить не хотелось. Цифр я не знал, а спор с бухгалтерией без цифр — занятие для практикантов первого года.

Одну прореху в этой доктрине я, впрочем, знал заранее. К ней мы и шли.

По дороге завернули в казарму. Кружка ждала на рундуке Иво — закопчённая, со следами долгой службы, ничем не выдающая своего нового процессуального статуса. У санитарной стойки соседнего яруса Иво отстоял очередь из двух человек и вернулся с предметом, запаянным в прозрачный пакет с жёлтой диагональю, и с талоном: окно обработки личных вещей открывалось после шестнадцати ноль-ноль, до того предмет «сопровождает владельца». Формулировку Иво зачитал мне вслух, с расстановкой.

— Утром она была угрозой особого рода, — сказал он, пристраивая пакет в подсумок. — К обеду, сопровождаемый предмет. Карьера идёт.

— Быстрее твоей.

— В Империи, Макс, посуда вообще продвигается быстрее личного состава. У неё нет дисциплинарных взысканий.

Ремонтный контур встретил нас звуком до того, как показался сам: низкий гул силовых шин, перестук пневматики, визг резака где-то за переборкой. В главном пролёте на талях висел ког с раскрытым брюхом — из десантного отсека наружу свисали жгуты проводки, и двое техников копались в них, стоя на подвесной люльке, с той будничной небрежностью, с какой стоматолог стоит над раскрытым ртом. Месяц назад я бы задержался посмотреть. Теперь я отметил другое: панель, которую они снимали, крепилась на тех же замках, что сервисные крышки Гребня, и рука сама вспомнила, каким усилием такие замки идут.

Чем ближе к арсенальному тупику МТК-7, тем реже попадались идеологические панели. У жилых ярусов стены разговаривали лозунгами; здесь — бирками, номерами допусков и облупленной разметкой «НЕ ЗАГРОМОЖДАТЬ». У агитации и у ремонта были разные представления о том, что держит станцию в целости, и в этом секторе спор давно решился в пользу ремонта.

Сам арсенал сидел в глубоком боковом кармане контура. Официально эта берлога числилась «пунктом оперативного технического обслуживания боевых комплектов первого типа». По факту под низким потолком лежала железная пещера, куда ровным потоком стекались изломанные секции «Типов I», стволы с испорченным боем, закопчённые датчики — и люди: робкие, с прошениями, старательно изображавшие, что явились по регламенту, а не вымаливать внеочередной ремонт. Сюда несли то, что по всем сметам полагалось списать. И здесь это чинили.

Пахло машинным маслом, горячей металлической пылью, палёной изоляцией. И чужими ошибками — они лежали вдоль стены по пронумерованным лоткам, рассортированные строже личных дел. В одном лотке я узнал перегретый ствол: бирка с фамилией «Рут» была свежей, ствол добрался до арсенала раньше хозяина. В другом — эластичные уплотнители с маркировкой нашего взвода, изъятые после Гребня. «Инстанция», куда они ушли с разбора, отыскалась на два яруса ниже трибунала. Отдельно, на расчищенном пятачке у самого сквозняка, стоял учебный макет теплового контура — целый, с новой биркой, ни одного снятого винта. Макет ждал Рута. Место у сквозняка, подозреваю, было выбрано с педагогическим умыслом.

Над верстаком, на закопчённой стене, висели три жестяные таблички, прибитые гвоздями:

НЕ ТРОГАТЬ

ОСОБЕННО НЕ ТРОГАТЬ

ЕСЛИ ТРОНУЛ — ПИШИ ЗАВЕЩАНИЕ

Перед табличками стояла короткая очередь просителей, и крайний в ней как раз тянул палец к детали на ближнем лотке. Читать здесь, судя по всему, умели не все.

Хозяин восседал за верстаком, которому позавидовал бы такелажный цех. С нашего прошлого визита Болт, по-моему, так и не вставал — сменилась только груда чужих проблем перед ним. В зубах торчала та же изгрызенная, ни разу не зажжённая сигара. Правая рука — та, что мастерская, с манипуляторами вместо части пальцев, — перебирала разъёмы в раскрытом бедренном приводе чьего-то безымянного комплекта. Многолинзовый окуляр над левым глазом пожужживал и щёлкал, меняя фокус.

При нас он закрыл два дела. Первому просителю — парню с погнутым наплечником и заготовленной речью — Болт сказал «в очередь, по общей резьбе» раньше, чем речь началась. Второму, немолодому технику с землистым лицом, молча указал манипулятором на дальний лоток; техник забрал оттуда свёрток, кивнул и растворился между стеллажами. Записи в терминале не появилось ни по первому делу, ни по второму. Настоящий учёт этого хозяйства, похоже, вёлся там же, где хранился, — в голове под окуляром.

Для нас он головы тоже не поднял.

— И кто это принёс запах живой кладки в мой храм технологии?

Иво обвёл взглядом горы искалеченного железа вокруг:

— Храм, мастер?

Окуляр с сухим щелчком вскинул линзу.

— Марек. Если твоя пасть сейчас изготовит хоть одну шутку про санитарное состояние моей мастерской, я лично проверю твою кружку на совместимость с гидравлическим прессом.

Лицо Иво приняло выражение глубокой скорби.

— Молчу, мастер. Тема кружки закрыта.

— То-то. Вера в пехотные святыни воспитывает быстрее устава.

Иво пристроил пакет с кружкой на край верстака, секунду подумал и переставил подальше — механическая рука как раз сжимала съёмник с усилием, от которого у съёмника менялась геометрия.

Потом набрал воздуха и завёл по форме:

— Мастер-сержант, по приказу сержанта Грохова докладываю об обстоятельствах применения нештатного такелажа в ходе…

— Лог я видел, — сказал Болт. — Грохов переслал вечером. Ознакомился. Любовался, можно сказать: казённое имущество уходит в самостоятельную жизнь, а рекрут стоит рядом и считает, что у него была уважительная причина. Трогательная сцена.

Окуляр повернулся ко мне.

— Ты, реликт, принёс мне материальный долг.

Реликт. Утром это же слово произнёс Вейн — как строку из описи, с намёком, что опись умеют не только пополнять. У Болта оно звучало иначе: цеховой кличкой, которую дают один раз и насовсем, вместе с местом у верстака. Слово одно. Ведомства разные.

— Скребок остался в сервисном кармане кладки, мастер. Стена была против того, чтобы я его забирал.

— Эта отмазка была смешной один раз, парень, и её уже израсходовал Грохов на разборе. Причину.

— Слизь на рукояти. Сцепление с перчаткой упало, срез пришлось вести с усилием выше расчётного, на обратном ходе инструмент вышел из захвата. Времени на вторую попытку не было.

— Вот это ближе к делу. До пехотного оправдания не дотягивает, но на переплавку тебя отправлять рановато. — Он махнул манипулятором в дальний угол. — Твой комплект на стойке. Вскрыл его утром, до вашего разбора. Влезай. Железо под нагрузкой врёт меньше хозяина. Марек, в угол. Дышать можешь. Трогать, нет.

Мой «Тип I» стоял у диагностической стойки, раскрытый по плечевому и бедренному контурам, пациент, которого прооперировали, не дожидаясь согласия. Мой поддоспешник ушёл в стирку вместе с остальным взводным бельём, взамен на крюке висел подменный: на размер больше, со швами не там, где их выучило тело. Чужая складка под лопаткой раздражала, как камешек в ботинке: комплект стал частью меня в большей степени, чем мне хотелось признавать. Изнутри брони пахло дегазационной химией поверх старого пота: снаружи комплекты моют, нутро обживает владелец.

Одевание заняло несколько минут, и всю дорогу доспех разговаривал. Сначала затребовал голосовое подтверждение операции. Затем высветил на визоре предупреждение о вскрытых секциях. Затем приказал замереть и прекратить движение. Напоследок уведомил, что эксплуатация комплекта с демонтированными кожухами вне сертифицированной зоны влечёт дисциплинарные, медицинские и биологические последствия — перечнем на восемь пунктов.

— Он всегда такой разговорчивый, мастер?

— Радуйся, у тебя модель старой закалки, молчаливая. — Болт подкатил к стойке диагностическую панель. — Свежие учебные прошивки спасают рекрута от его собственных телодвижений круглосуточно. Беда в том, что главной угрозой для комплекта обычно и является рекрут.

— А если угроза снаружи, мастер? — подал голос Иво из угла.

— Тогда, сынок, казённый комплект испытывает глубокое недоумение.

Я встал на жёлтую сервисную метку. Болт снял внешний кожух левого плечевого привода — из-под секции потянуло накопленным теплом, поддоспешник разом прилип к лопаткам, а открытый узел обдало прохладой мастерской.

— Двигай суставом.

Я вытянул руку вперёд, отвёл в сторону.

— Да не так, дубина. Движение у аварийного рычага. То самое.

Я собрался и воспроизвёл: корпус влево, плечо вниз, кулак сомкнулся на воображаемой рукояти, рывок с переносом веса вперёд.

В сочленении сухо щёлкнуло.

Плечо отозвалось тоже — ноющей мышцей, счётом за вчерашнее. Живому суставу тот рычаг обошёлся дороже, чем приводу.

Болт оскалился — так скалится хирург, которому изворотливый симулянт наконец предъявил настоящую болячку.

— Вот она, собака, зарытая в приводах. Слышал, Марек?

— Так точно, — отозвался Иво. — Короткий такой щелчок. За долю секунды до того, как Макс стал бы бездыханным телом.

— Поэтично сверх нужды, но по сути верно. Ещё раз, реликт. Теперь медленно. Теперь с доворотом корпуса. Теперь как вчера, в полную силу.

Я повторял. На четвёртом повторе движение стало чужим и разобранным, как слово, произнесённое подряд десять раз; на шестом плечевая мышца начала мелко подрагивать. Болт следил не за мной — за панелью, куда щупы, просунутые под раскрытый узел, гнали ломаные кривые.

— Двадцать две сотых секунды, — сказал он, останавливая график на пике. — Столько муфта душила твой привод на середине хода. Вчера тебе повезло, что заслонка была такая же старая и ленивая, как её вентиль.

Я скосил глаза на монитор и прочёл в кривых знакомую логику: ограничитель пикового усилия, программный фильтр резкого ускорения, заниженный для новобранцев порог допуска, контур аварийной компенсации. Логика была разумной — той заводской разумностью, которая права в девяноста девяти случаях из ста и которую невозможно уговорить в сотом. Дешёвая защита злит глупостью, с ней хотя бы всё ясно. Умная злит правотой: она заботливо бережёт твоё плечо в ту единственную секунду, когда плечо — последнее, что стоит беречь.

— Порог выставлен под стандартное пушечное мясо, — прокомментировал Болт, не отрываясь от кривых. — Чтобы дурень на полигоне не вывернул себе сустав, вышибая телом дверь, которую следовало толкнуть от себя. Кто настраивал комплект при выдаче?

— Автоматика склада.

— Автоматика настраивает так, чтобы штабу писать меньше актов о травматизме новобранцев. Переживёшь ли ты свой первый настоящий рычаг, не её графа.

Муфту калибровали не под человека — под статистическую единицу с плановой нормой убыли. Доктрина Иво находила подтверждение уже на уровне прошивки.

— Теперь бедро.

Он переместился ниже. Левый бедренный фиксатор — тот, что мастер перед нашим выездом перебирал и калибровал вручную, тоже получил своё: по композиту шла глубокая царапина со следами содранного металла, память о протискивании сквозь сервисную щель. Болт провёл по ней кончиком манипулятора.

— А ведь это моя личная регулировочная скоба, парень.

Прозвучало так, словно царапина нанесла ему кровное оскорбление.

— Она выдержала, мастер.

— До проверки на стенде она ничего не выдержала. Она терпела и надеялась, что ты на разборе будешь держать язык за зубами так же крепко, как она свои допуски.

Механические пальцы сжались с сухим клацаньем.

— Касс отдала тебе монтажную скобу. В какую щель ты её совал?

— Между спицами заклинившего штурвала.

— Каким боком?

Я показал рукой траекторию.

— Косо. Повтори правильно.

Со второй попытки вышло чище: изгиб ложится в паз, упирается во внутреннюю спицу, плечо рычага набирается на четверть оборота.

— Что срежет, если штурвал заклинит намертво?

— Скобу.

— Ответ глупый и поверхностный. Думай глубже, инженер.

— Спицу или крепление узла, смотря что слабее. — Я прикинул сечения, у скобы запас выходил больше, чем у литой спицы старого штурвала. — Если скоба сорвётся и провернётся, энергия обратного хода уйдёт мне в кисть и предплечье. Внутри комплекта такой удар выворачивает плечо. Стою боком к стене, швырнёт спиной на решётку настила.

— Кто получит удар следом за тобой?

Вопрос был задан тем же ровным тоном, что и предыдущие, и я по инерции начал искать в нём техническую составляющую. Потом увидел.

— Тот, кто страхует меня плечом в ордере.

— Кто там стоял вчера?

— Рекрут Марек.

— Так и есть. — Болт перекатил сигару в угол рта. — Запомни на всю службу, реликт: ни одно имперское железо на твоём теле не имеет права называться твоим личным снаряжением, пока ты не разобрался, кого из товарищей это железо покалечит сразу после тебя.

У меня на Земле был наставник, который заставлял практикантов мелом размечать на полу траекторию отлетающей стружки — до того, как включить станок. Мы посмеивались: станки стояли за щитками, мел пачкал руки. Потом один умник из соседней группы сунулся к незакрытому валу, и смеяться в цеху перестали. Школа Болта была той же школы. Отличие состояло в цене повторного урока: в цеху она измерялась пальцами, здесь — соседом по ордеру.

Иво поднял ладонь:

— Мастер, официально протестую против моей роли учебного последствия.

— Поздно, Марек. Твоё имя уже вписано в историю болезни этой скобы. Жирным шрифтом, с датой.

Он снял со стены тяжёлый обрезок древнего штурвала — круглую секцию с тремя спицами, ободранную до серого металла, зажал в тисках верстака, просунул скобу в проём и рванул манипулятором на себя. Металл протяжно завыл.

— Смотри сюда.

Второй рывок пошёл под другим углом. Скоба выдержала, но с коротким скрежетом провернулась между спицами и легла так, что при живой нагрузке пришлась бы поперёк запястья — и раздробила бы его о ближнюю спицу. Болт не стал тратить слов на лекцию. Он показал: пальцы правой руки сами ушли с воображаемой линии, по которой срезало бы ладонь.

— В этой позиции держать у самого изгиба, — сказал я.

— В этой позиции следовало не лезть со стандартной грузовой скобой туда, где нужна была рукоять инструмента. Но раз пришлось импровизировать, да, хват у изгиба. И упаси тебя небо класть вторую ладонь на линию среза.

Он швырнул скобу в мою сторону. Я поймал её на лету. Сквозь огрубевшую перчатку — простая тупая вещь: дуга, две старые потёртости, свежая вмятина на боку. После вчерашнего вентиля она уже не читалась обрубком арматуры: у неё завелась биография и, как выяснилось за последние десять минут, список возможных пострадавших.

— А теперь защищай её, — приказал Болт.

— Как защищать?

— Ты заявил сержанту «она моя». Хозяин. Вот и покажи место, где твоя вещь будет жить. Куда крепишь?

Я опустил взгляд к правому бедру — старое место скребка. Пустые ножны, край разгрузки, вся та сбруя, что вчера цеплялась за каждую кромку сервисной щели. Повесить туда скобу значило собрать ту же ловушку заново, утяжелив её втрое.

— Не на бедро.

— Уже теплее. Инженер начинает соображать.

— Нижний край нагрудной пластины, справа от центрального фиксатора разгрузки. Рука снимает одним коротким движением, без замаха. В узости не торчит за габарит. При падении меньше шансов зацепиться за арматуру.

— «Меньше», лексикон штабных белоручек, реликт. В каком положении корпуса она всё-таки зацепит?

Я прижал скобу к нагрудной пластине и довернул корпус, отстраивая в голове вчерашнюю щель: шершавая стена справа, плечо Иво в полуметре, пар снизу.

— За ребро переднего щитка, при довороте вправо. Если крепёж жёсткий, боковой удар вдавит конструкцию мне в грудную клетку. Если мягкий, первый серьёзный зацеп сорвёт петлю, и инструмент уйдёт под ноги.

— И кто в этом случае пострадает?

— Сначала я. Следом, тот, кто идёт в ордере справа. А если скоба уйдёт под ноги, на ней поскользнётся весь порядок.

— Вот теперь расклад зрелый.

Болт вытянул скобу из моих пальцев, на живую скрутил петлю из обрезка провода, подцепил скобу к грудному щитку — и без предупреждения дёрнул вниз.

Нагрузка была невеликой, но резкой. Комплект дёрнуло вперёд вместе со мной, скоба лязгнула о пластину и повернулась острым краем под кустарным углом. Рука поймала её раньше, чем я решил ловить.

— Мёртвый рекрут ловит инструмент рукой, — сказал Болт. — Живой заранее знает, куда инструмент пойдёт при рывке.

Он дёрнул второй раз, вниз и в сторону. Петля лопнула. Скоба лязгнула об пол.

— Минус доверие, — тихо сказал Иво.

— Наоборот. Теперь мы знаем её предел. Сломалась здесь, а не в кишке стены.

Болт поднял скобу манипулятором, покрутил перед окуляром. На краю светлела свежая отметина.

— Металл нормальный. Форма годится. Крепление, мусор. Место, почти не глупое.

— Почти?

— Ты пришёл ко мне, реликт. Здесь «почти», праздничная музыка.

Он положил скобу на верстак, рядом с моими пустыми ножнами, и отодвинул то и другое к себе.

— Забираю.

— Это моя скоба.

— Да. Поэтому ты её сейчас и не получишь. Я сделаю так, чтобы она не убила Марека из-за твоей привязанности к казённому железу.

— Поддерживаю заботу о Мареке, — отозвался угол.

— Тебя не спрашивали. Но отмечу редкий случай: ты полезен молча.

Болт уже не смотрел на нас. Механические пальцы перебирали крепёж по лоткам — две петли разного сечения, шарнирный замок, узкая пластина с чужим учётным номером, прикладывали к скобе и отбрасывали. Скоба на глазах теряла вид трофея и становилась работой.

Я стоял на стойке в полураскрытом доспехе и смотрел. Доктрине Иво прямо сейчас, на этом верстаке, ставили опыт на опровержение. Расходный материал не подгоняют под конкретного носителя: расходник не чинят, его списывают, я сам визировал такие акты. А этот человек собирался угробить смену на кусок такелажной стали — ради того, чтобы кусок стали не покалечил одного конкретного соседа одного конкретного рекрута. Выходило, отчёты отчётами, а в трюме станции велась и вторая бухгалтерия, по другой статье. Какая из двух возьмёт верх при первом настоящем списании, проверять не хотелось.

Вспомнился утренний вердикт куратора: любая доводка снаряжения — только через ответственного полкового техника, с занесением причины в личное дело. Ответственный полковой техник сидел передо мной и жевал незажжённую сигару. Формально я стоял ровно там, куда меня направила процедура, — по приказу сержанта, у штатного мастера; впервые за сутки регламент и мой здравый смысл сошлись в одной точке. Что мастер напишет в графе «причина», оставалось загадкой. Спрашивать я не рискнул.

Желудок выбрал паузу, чтобы напомнить о себе, — гулко, на весь арсенал.

— Снабжению своему передай: перебивает диагностику, — сказал Болт, не поднимая окуляра. — Дотерпит до конца работ.

— Так точно, мастер.

— Вернёшь? — спросил я, кивнув на скобу.

— Если заслужит.

— Скоба?

— Ты.

Он щёлкнул окуляром, сводя линзы к скобе, и я шагнул было со стойки — размять затёкшую спину.

— Стоять, — сказал Болт, не оборачиваясь. — Сейчас узнаем, можно ли из твоей «моей скобы» сделать вещь, которую не стыдно крепить к комплекту.

Глава 032. Личный Грааль

Я остался стоять.

Спина приняла команду без восторга: вторые сутки она подавала заявку на горизонтальное положение, и вторые сутки заявку отклоняли без рассмотрения. Доспех держал часть веса на себе, и на том спасибо.

Болт занялся скобой всерьёз. Разложил на верстаке отобранный крепёж — две петли разного сечения, шарнирный замок, узкую пластину со сточенным чужим номером — и стал примерять к дуге, поворачивая её манипулятором под окуляром. Каждую сборку он проверял одинаково: коротким злым рывком, под разными углами. Первые две разлетелись. Третья рывок пережила, но мастеру не понравился звук — он поднёс узел к уху и дёрнул ещё раз, вслушиваясь, как часовщик в чужой механизм.

Потом смёл всё обратно в лоток и вынес вердикт:

— Вещь из неё выйдет. Замок придётся точить: штатных под такую дугу не делают. Заберёшь, когда будете готовы обе.

— Обе?

— Скоба и твоя голова. Которая раньше — мне без разницы.

Скоба ушла в узкий лоток без номера, стоявший особняком от общей сортировки. Я проводил её взглядом. Полка, судя по всему, числилась по той же графе, что и «тихие выдачи», — в голове под окуляром, мимо терминала.

— Налюбовался? — Болт откатился на табурете к моему раскрытому плечевому узлу. — Теперь главное. Скоба — украшение, реликт. Жить тебе — в приводах. Марек! Руки о штаны — и к стойке. Подавать будешь.

Иво выбрался из угла с готовностью условно освобождённого и занял место у инструментального борта. Названий он не знал, но Болт и не называл — тыкал манипулятором, и этого хватало.

На панели снова висели вчерашние кривые. Болт повёл по ним манипулятором, как указкой.

— Смотри сюда, инженер, запоминай врага в лицо. Вот мёртвая зона: тут привод тебя не слышит вовсе. Вот программная задержка: тут слышит, но думает. А вот этот горб — казённый страх. Разработчик боялся не за твоё плечо — за то, что с него за твоё плечо спросят. Страх, залитый в прошивку, живёт дольше разработчика.

— А если снять ограничитель? — подал голос Иво. — Целиком. Раз он душит.

Окуляр развернулся к нему всеми линзами сразу.

— Снимают, Марек, обычно мозги. У тех, кто оставляет рекрута без защиты вовсе. Ограничитель останется на месте. Мы научим его отличать рекрута, который спотыкается, от рекрута, который работает.

— А он умеет?

— Он железный, а не тупой. — Болт подтянул к себе кабель сопряжения и воткнул его в разъём под моей плечевой секцией. — Порог чувствительности сдвинем на двух узлах разом, плечевом и бедренном, в связке с переносом веса. Одиночный рывок — рука дёрнулась, ногу повело — автоматика будет душить, как душила: для того её и лили. А рывок вместе с корпусом, с ногой под нагрузкой, с перенесённым весом — это не падение. Это работа. Такую связку случайно не изобразишь даже спьяну.

Логика мне понравилась. С защитой не спорили — ей меняли определение аварии.

— Старые значения сохраню, — добавил Болт, не оборачиваясь. — Явится проверка со стендом — вернём заводскую дурость за три минуты, пусть меряют на здоровье. Потом откатим обратно.

Запасной план у него, выходило, был готов раньше основного. Я мысленно отметил и это: в моём прежнем ремесле такой порядок отличал мастера от энтузиаста.

— Это разрешено регламентом, мастер?

— Разрешено всё, реликт. Весь вопрос — сколько рапортов ты потом готов сдать в архив, оправдываясь.

— Можно оформить как запись боевой необходимости. Официально.

Болт хмыкнул — сухо, как трещит старая изоляция.

— Кадилоносец уже запустил щупальца в твои файлы?

— Лично приходил на разбор. — Врать мастеру Грохов не советовал, и я не собирался. — Любая доводка снаряжения — только через ответственного полкового техника, с занесением технической причины в личное дело.

— Быстро бегают. — Удивления в голосе не было. — На запах полезной пехотной инициативы эта публика бегает шустрее, чем по боевой тревоге. — Он приподнял голос ровно настолько, чтобы доставало до соседних стеллажей: — Ответственный полковой техник приступил к плановому обслуживанию!

У стеллажей никого не было. Заявление предназначалось не людям — будущему протоколу.

— А причина, мастер? Графа в личном деле.

— Причину я тебе продиктую в конце. Целиком. Выучишь наизусть, пригодится.

Он уже работал: щупы ушли под раскрытый узел, на панели рядом с кривыми выстроился столбец порогов, и Болт правил их по одному, всякий раз заставляя меня повторить движение и глядя не на меня — на отклик.

— Звучит как модернизация, — сказал я между повторами.

— Модернизация — это когда тебе выдают то, чего у тебя не было. За неё пишут представление и получают отказ. А я убираю из твоего комплекта то, что мешает тебе выжить с уже выданным. Разница тонкая. В отчёте между ними — государственная граница.

— Красиво формулируете, мастер, — уважительно сказал Иво.

— Я старый солдат, Марек. Мне по штату положено красиво оправдывать пехотный саботаж.

Сама работа заняла полтора часа, и бо́льшую часть этого времени работал я.

Болт управился бы вдвое быстрее. Но после каждой правки порога он гонял меня по полному кругу: левое плечо вперёд. Плечо вниз. Рывок с переносом веса. Замереть. Шаг боком в узком створе. Замереть. Рука к гнезду. Вернуть. Сначала. Право сказать «я понял» здесь не выдавалось — понимание проверялось повторением, и другой валюты мастер не принимал.

— Локоть, — говорил он, не отрываясь от панели. — Локоть, реликт. Ты рычаг тянешь, а не честь отдаёшь.

Метод был мне знаком по другой жизни: обкатка узла после регулировки, с прогоном по всем режимам. Узлом в данном случае работал я.

Арсенал вокруг жил своим чередом. Очередь у жестяных табличек обновлялась; кто-то приносил искалеченное железо, кто-то уносил воскрешённое. Дважды Болт, не поднимая головы от панели, отправлял просителей «в очередь, по общей резьбе», один раз — коротким жестом манипулятора куда-то в сторону дальних лотков, и проситель уходил читать разметку сам. На меня смотрели без особого интереса: рекрут в полураскрытом комплекте, гоняемый по кругу перед верстаком, был здесь, судя по взглядам, штатной частью пейзажа — вроде макета теплоконтура у сквозняка.

Гнездо под инструмент он перенёс с бедра на нижний край нагрудной пластины — туда, куда я вчера показывал сам, защищая скобу. Предъявлять авторство я не стал, но Болт, похоже, услышал и невысказанное:

— Не льсти себе. Твоё предложение в логе разбора выглядело умнее тебя. Место годное, потому что других годных на «Типе I» нет — конструкторы о твоём инструменте думали в последнюю очередь, после цвета эмблемы.

Первые минут десять я уставал и злился: движение, повторённое в двадцатый раз, теряло смысл, как слово, которое произносят подряд, пока оно не рассыплется на звуки. Потом комплект начал звучать. В его механике обнаружилось множество мелких голосов, которые раньше сливались в общий гул: вздох пневматического фиксатора, сухое клацание замка подвеса, короткий толчок сервокомпенсации под лопаткой, ленивый добор бедренного шарнира на излёте шага. Живым «Тип I» не становился — живого мне с избытком хватило в кладке Гребня. Но глухим ящиком он быть перестал. Ящик, у которого различаешь голоса узлов, — уже наполовину инструмент.

Чужая складка подменного поддоспешника за это время окончательно протёрла себе место под лопаткой. Я записал её в счёт, который предъявлю прачечному контуру мысленно и никогда — вслух.

Потом Болт снял с меня латную перчатку, взял со стола узкую ребристую полимерную накладку и приклеил её на внутреннюю сторону большого пальца.

— Что это, мастер?

— Древняя имперская технология доводки. Называется: приклей кусок фактурной резины туда, где у солдата пальцы перестали чувствовать от страха.

— Помогает?

— Пока человечество не изобрело умных интерфейсов — работало без перебоев.

Я проверил пальцами текстуру. Сквозь огрубевшую ткань перчатки ребро читалось ясно: вот хват, вот кромка. Копеечная деталь, на вид — мусор из ремкомплекта. Вчера в сервисном кармане, с визором в помехах и рукоятью в слизи, я бы выменял её у судьбы на что угодно из своей разгрузки.

— Закрой глаза, реликт.

— Зачем?

— Затем, что вчера с открытыми ты видел хуже слепого.

Я зажмурился. Мир сжался до гула силовых шин, запаха масла и веса композита на плечах. В ладонь ткнулась холодная рукоять — и тут же провернулась другой стороной. Ребро накладки поймалось большим пальцем, и ладонь развернула хват сама, не совещаясь с головой.

— Ещё раз. Быстрее.

Он повторял это раз за разом, меняя угол подачи. На восьмой попытке я перестал угадывать и начал брать. На слух разница между глаголами невелика. Вчера в кармане она измерялась бы секундой, которой у меня не было.

Атлантов я услышал раньше, чем увидел.

«Тип I» ходит тихо — по здешним меркам. То, что вошло в главный проход арсенала, шло звуком: каждый шаг вдавливался в настил глухим ударом, и в стеллажах ему отзывались лотки. Очередь просителей у табличек рассосалась к стенам сама, без команды.

Их было трое — ветераны в тяжёлых штурмовых комплексах, поверх брони сидел внешний гидравлический каркас с узлами толщиной в мою ногу. На наплечниках первого стоял оружейный блок размером с половину моего торса. У второго за спиной гудел батарейный ранец — радиаторы гнали над ним столб дрожащего воздуха, и я поймал себя на том, что прикидываю теплосъём. Третий шёл с распахнутой грудной панелью, а рядом, подстраиваясь под шаг машины, шагал молодой лейтенант с планшетом — чистый для этого сектора, но не стерильный. До Вейна ему было далеко, и это говорило в его пользу.

— Пехотный грааль, — вполголоса сказал Иво. — Ходячий. Три штуки.

Лейтенант поравнялся с верстаком:

— Приветствую, Берг. Всё ворчите?

Болт не обернулся:

— Занят, лейтенант. Воспитываю нищую пехотную молодёжь.

— У вас на «Персте» вся молодёжь нищая.

— Потому у меня и работа без перебоев.

Офицер усмехнулся и не стал тянуть разговор. Либо он был умнее большинства штабных, либо знал мастера не первый десяток лет. Одно другому не мешало.

Ближний ветеран снял шлем. Под шлемом обнаружилось обычное лицо — молодое, усталое, с воспалёнными натёртостями от герметичного воротника по всей шее. На плакатах таких лиц не рисовали. Он поймал мой взгляд и подмигнул:

— Что, парень, первый раз вблизи?

— Так точно. Вблизи — впервые.

— Тогда не торопись туда. Спина в этой дуре орёт меньше. Всё остальное — громче.

— Зато статус, — сказал от стойки Иво.

— Статус, сынок, — это когда тебя поднимают разгребать чужое дерьмо раньше, чем ты дополз до койки. А броня — железо на рёбрах. — Он повёл плечами; каркас отработал жест с заметной ленцой, на полтакта позже хозяина.

В распахнутой панели третьего я успел разглядеть батарейную кассету: блок в половину моего ранца, клеммы под палец толщиной, маркировка энергоёмкости с числом, от которого мой внутренний сметчик присвистнул раньше Иво. Арифметика Болта сходилась без допущений — одна такая кассета по стоимости перекрывала наш взвод вместе с обвесом и, подозреваю, частью казармы.

Лейтенант постучал ребром планшета по краю распахнутой панели питания:

— И ответственность в этом железе тяжелее, рекруты. Запомните, пока она вам ничего не стоит.

Они ушли в глубину арсенала, к тяжёлым стапелям. Настил ещё держал их шаги — подошвами я ловил удары и после того, как перестал слышать.

Болт перехватил мой взгляд раньше, чем я успел убрать из него лишнее.

— Губу закатай, реликт. Это железо пока не про твою честь.

— Я присматриваюсь, мастер.

— Ты завидуешь. Дело житейское, но пустое. Хочешь «Атлант» — сперва докажи, что тебе можно доверить такую батарею. И что ты не потащишь её выламывать дверь, которую следовало толкнуть от себя.

Арифметика была знакомая. Разряд допуска везде выражается в цене того, что тебе разрешено сломать.

В остальном мастер был прав, и я это знал. Кто подолгу смотрит на следующий разряд, перестаёт чувствовать, где болит тело сейчас. Болело оно у меня внутри старого «Типа I» — и выживать в ближайшее время предстояло в нём же.

Про скобу Болт больше не заговаривал. Вместо неё он принёс из глубины стеллажей грубый стальной груз — обрубок с проушиной, по весу близкий к скобе, по виду к металлолому — и пристегнул его к свежему гнезду на нижнем краю нагрудной пластины.

— Твоя вещь сюда ещё не доросла. Дорастёт — место должно быть обжито телом. — И без предупреждения дёрнул за груз вниз.

Меня повело следом всем корпусом: шаг вперёд получился раньше решения шагнуть.

— Чувствуешь?

— Груз ведёт меня за собой.

— Он любого ведёт. На гибель, если крепёж проектировали ради вида на складской полке. — Манипулятор перещёлкнул стопорный замок на два пальца ближе к центру груди, снял жёсткую петлю и поставил взамен короткий страховочный хлястик из стропы. — А теперь так.

Рывок повторился — той же силы, под тем же углом. На этот раз энергия ушла в пластину и погасла в ней. Плечо осталось моим.

— Разница? Вслух, инженер.

— Жёсткая петля отдаёт рывок в корпус целиком, без задержки. Хлястик даёт грузу миллиметры свободного хода — удар успевает рассыпаться по пластине, а не по суставу.

— Пойдёт. Теперь работать.

Он захлопнул кожухи приводов, прогнал короткую калибровку — доспех отчитался на визоре парой строк, впервые за день без жалоб — и поставил меня к узкой технической раме в углу.

— Проход. Вводная: под ногами у тебя раненая Касс, над головой работает очередь Рута.

Упражнение он назвал этими словами буднично, не моргнув окуляром. Я предпочёл не выяснять, из какого опыта взята вводная и чьи фамилии стояли в ней до наших.

На пятом проходе приводы отпустили левое плечо раньше. Без рывка, без чуда — движение перестало спотыкаться о заботу автоматики, и всё. Я вошёл в створ боком, снял инструмент с нового гнезда одним коротким движением, коснулся условной панели, вышел, не тронув раму бедренным щитком.

— Ещё раз. Пошёл.

На восьмом проходе всерьёз заныло бедро. На десятом горел плечевой сустав, и подменный поддоспешник промок до последнего шва. На двенадцатом я мог перечислить порядок движений не думая: перенос веса, наклон плеча, доворот бедра, рука к гнезду, выход. Окажись я сейчас снова у того вентиля — страх никуда бы не делся, и ошибка нашла бы, где спрятаться. Но рука больше не шарила по пустому бедру, а комплект не спорил со мной в первые, самые дорогие доли секунды.

По меркам «Перста» новость проходила по разряду обнадёживающих.

Болт щёлкнул тумблером. Стенд погас, кривые на панели замерли и стекли с экрана.

— На сегодня всё. Можешь кормить своё снабжение — работы кончились.

Желудок отозвался на разрешение раньше меня.

— Лог тренировки ушёл Грохову, — продолжал мастер, снимая щупы. — Копия — техконтуру, для порядка.

— А куратору? Графа «причина».

— А куратору… — Болт вынул изо рта сигару, что означало высшую степень сосредоточенности, и продиктовал: — «Корректировка стандартных порогов эргономики в пределах допустимого износа по факту выявленного рассогласования индивидуального моторного профиля рекрута с тактическими задачами технологического слоя». Записал?

Я прогнал формулировку через себя дважды. Каждое слово по отдельности значило что-то безобидное; вместе они не значили ничего — и придраться было не к чему. У нас в цеху такой язык тоже водился: под строкой «работы по фактическому состоянию» в отчётности жил весь ремонт, которого по документам не существовало. Канцелярский туман, судя по всему, — технология постарше гидравлики, и Империя довела её до уставного блеска.

— Красиво, — сказал от стойки Иво с уважением. — Я понял отдельные предлоги.

— У бюрократа от неё начнётся изжога, — сказал Болт. — Но зацепиться не за что. Усвоил, инженер?

— Почти.

Слово выскочило раньше, чем я вспомнил, по какому тарифу оно оплачивается в этом арсенале. Болт покосился на меня, но тариф применять не стал.

— Вот и славно. Запомни: если казённая бумага понятна первому встречному дураку — это плохая бумага.

Он отвернулся, порылся под верстаком и небрежно, не глядя, швырнул в мою сторону плотный свёрток. Я поймал его двумя руками.

Внутри лежал старый армейский мультитул: потёртые грани, шарниры с выбранным люфтом, глубоко выбитый серийный номер, который кто-то в своё время старательно и безуспешно сводил напильником. Рядом — моток серой технической ленты и три запасные ребристые накладки того же образца, что прижилась на моей перчатке.

Я раскрыл инструмент. Резак, щуп, две отвёртки, фиксатор, кусачки. Шарниры ходили туго и точно — их подтягивали, за вещью следили лучше, чем положено следить за казённой. Весила она меньше скребка. В ладони легла так, будто гнездо на пластине размечали под неё.

Номер с граней сводили не для продажи — продавать такое здесь некому. Сводили, чтобы вещь перестала числиться. Кто-то до меня уже выводил её из имперской описи в личную жизнь и, судя по ухоженным шарнирам, ни разу об этом не пожалел. Теперь очередь дошла до меня.

— Что это, мастер-сержант?

— Казённое барахло, которое пока не числится в ведомостях как твоё имущество.

— И мне можно им пользоваться?

— Нельзя. По уставу — ни в коем случае. Поэтому постарайся не профукать его в первом же бою.

Записи в терминале, я был уверен, не появилось и на этот раз.

Иво за стойкой присвистнул — негромко, с чувством, как свистят вслед чужому выигрышу.

Болт навёл на него манипулятор:

— А ты, свидетель хренов, будешь держать язык за зубами. Если штабные сунут нос в его рундук — это временный технологический комплект, выданный рекруту для отработки ущерба за порчу казённого скребка. Повтори.

— Временный технологический комплект. За ущерб. — Иво повторил с удовольствием, как заучивают алиби. — Хоть ночью разбуди, мастер.

— А номер? — спросил я. — Комплект выдан по ведомости. Ведомость сверяют по номеру.

Манипулятор замер над стойкой.

Болт вынул изо рта сигару.

— Сверять некому, пока ты чист, — сказал он. — Влипнешь — сверят. И тогда запомни, как оно устроено. Вещи нет. Её нельзя предъявить. Нельзя передать. Нельзя списать. Разбил казённое с номером — сдал обломки, получил новое, ведомость закрылась. Это — не сдашь. И что оно у тебя было, не докажешь.

— А если оно понадобится всерьёз?

— Тогда всерьёз ты будешь один. — Он вернул сигару на место. — Инструмент без номера работает быстро. Отвечает за него не ведомость, а человек. Держи в голове, кто этот человек.

— Свободны оба. Марек, пакет свой забери — окно санобработки тебе никто продлевать не будет.