Перст Императива 1: Стальной Пояс

Глава 001. С добрым утром, консерва!

Первым вернулся холод.

Он поднимался откуда-то из самого нутра, из вымороженных костей, из скованных судорогами мышц. Из глотки, которая, кажется, вообще забыла, каково это, дышать без боли. Я дёрнулся, попытался втянуть воздух и тут же зашёлся судорожным кашлем. Во рту стоял омерзительный химический привкус горелой щёлочи, а носоглотку забило приторным, сладковатым душком застарелой мертвечины. Язык казался распухшим куском чужого, плохо прожаренного мяса. Прямо над моим лицом тускло дрожал мутный лист защитного пластика. По нему наискось ползла глубокая трещина, в которой мерзко и хаотично дёргался грязно-белый отсвет аварийной лампы.

Я не сразу понял, что всё ещё лежу здесь. Заживо замурованный в проклятом гробу криогенной капсулы консервации.

Память возвращалась неохотно, рваными, болезненными кусками. Словно кто-то швырнул в раскалённую топку листы технической инструкции, и теперь они тлели там, высвечивая прошлое. Внезапно вспомнился цех. Наш сборочный завод, вымораживающий до самых костей. Бешеный спор у распределительного щита. И та свинцовая, валящая с ног усталость в конце смены, когда ты уже просто не соображаешь, кто ты и зачем коптишь это небо. А потом, тот вкрадчивый голос, вещающий про особый допуск, длинные, лёгкие деньги и риск, который непременно окупится. Для самых терпеливых, мать их. Ну и, конечно, моя собственная корявая подпись на казённом бланке договора. И чья-то глупая шутка над ухом, мол, теперь-то ты, парень, точно выспишься за всю бригаду на сотню лет вперёд.

Шутка, как оказалось, сработала куда надёжнее любого договора.

Я стиснул зубы и попытался приподнять правую руку. Движение далось тяжело. Онемевшие пальцы глухо ткнулись в пластиковую крышку и бессильно соскользнули обратно на ложемент. На мутной поверхности остался серый влажный след.

Свет под потолком отсека мигнул ещё раз. Короткая вспышка и я успел разглядеть свою могилу поподробнее.

Стекло не запотело. Просто полимер был густо иссечён мелкой сетью трещин, по стыку намертво въелся серый налёт, а в углу тянулась коричневая дорожка высохшего герметика. Левая петля сидела вкривь, крышку явно повело от хорошего термоудара. То ли камера годами теряла температуру, то ли по ней снаружи от души колотили чем-то тяжёлым. Ясно было одно: механизм автоматической эвакуации сдох вместе со всей управляющей электроникой отсека.

От этой простой технической констатации почему-то стало легче. Мир снова рассыпался на привычные детали, поломки и причины. Я осторожно провёл ничего не чувствующей ладонью по правому борту капсулы, нащупал технологическую выемку. С первого раза промахнулся, выругался сквозь зубы, попробовал снова. Ноготь сорвался с паза, но подушечка пальца всё-таки наткнулась на металлический язычок. Ручной сброс замка. Конструкторы-умники утопили его поглубже, спасая от суетливых рук паникёров, но всё же оставили эту человеческую мелочь — крохотный шанс открыть крышку руками, если всё остальное полетит к чертям.

Я изо всех сил вдавил язычок. Ничего. Тогда я надавил сильнее, до хруста и острой боли в суставе. Где-то в недрах механизма сухо и противно щёлкнуло. Крышка приподнялась на ширину пальца и тут же упёрлась в ограничитель. Я с трудом, обдирая кожу, просунул в щель обе руки и рванул пластик вверх. По локтям потекла ледяная талая вода, и я моментально выдохся. Мышцы дрожали мелко и подло, будто их наспех сшили гнилыми нитками.

Ещё толчок. И ещё один!

Крышка скрипнула в пазах, подалась выше и намертво застыла под кривым, нелепым углом. В лицо ударила упругая струя спёртого воздуха. Пахло старым, разлагающимся пластиком, холодным конденсатом, ржавчиной. И ещё чем-то таким, от чего у меня мгновенно свело затылок в первобытном ужасе. Затхлая подвальная плесень по сравнению с этим показалась бы горным воздухом. Здесь пахло чем-то живым, но в корне неправильным — как застоявшаяся вода в грязном фильтре, где уже успела расплодиться какая-то скользкая, шевелящаяся дрянь.

Где-то под палубой коротко дрогнула труба. Отозвалась тонким, сухим звоном, будто по ней изнутри неспешно провели твёрдым когтем. Я замер, задержав дыхание, но тут же одёрнул сам себя. Спокойно. Старые магистрали после аварийной разморозки всегда ведут себя нервно. Давление гуляет, конденсат срывается. Нормальная физика умирающего железа.

И всё-таки этот звук мне не понравился. Не походил он на ленивую усталость металла. Скорее уж, кто-то там, за трубой, аккуратно проверял на прочность её крепления.

Я кое-как вывалился наружу. Если честно, то вывалился, как куль с дерьмом. Коленом тут же приложился о жёсткое ребро ложемента, босые ступни поехали по скользкой палубе, и я на несколько долгих секунд остался лежать щекой в грязной талой воде, слушая, как в темноте рвано и со свистом гоняет воздух по вентиляции.

Стальной пол подо мной был холоднее меня самого. И почему-то именно это оказалось обиднее всего.

Я попытался сесть. Вышло только с третьего раза. Обхватил себя за плечи, пережидая, пока взбесившееся сердце перестанет биться прямо в горле, и огляделся. Когда-то этот аварийный отсек проектировали белым и стерильным. Теперь он стал грязно-серым, покрытым широкими пыльными разводами и тёмными потёками влаги. По обе стороны тянулись ряды таких же капсул. Добрая половина стояла наглухо закрытой, под стёклами клубился мутный иней. Другие были небрежно распахнуты настежь. Одна так и вообще валялась на боку, с мясом вырванная из палубных креплений. Внутри её разбитого корпуса чернела пустота, а на пластике застыло нечто тёмное.

Кровь?

В этом освещении любая технологическая дрянь сошла бы за кровь. Выше, над ближайшим рядом капсул на стене ещё держалась старая карантинная разметка — выцветшая жёлтая полоса. Краска давно пошла пузырями, но маршрут был нанесён зло и бескомпромиссно: от шлюза к сервисному шкафу, от шкафа к вентиляции, от вентиляции к аварийному сливу. Тот, кто её рисовал, чётко знал, что испуганные люди должны двигаться по заданному пути, даже если у них трясутся поджилки, а в глазах поселился страх.

У вентиляционной решётки над третьей капсулой не хватало двух винтов. Третий торчал криво, словно его долго и упорно раскачивали. Вокруг зияли узкие дуговые царапины. Ни один нормальный инструмент так не работает. И человеческие пальцы тоже. Края решётки облепил бурый герметик, видимо, кто-то в панике пытался залепить короб. А потом эту пену изнутри просто выдавили наружу.

Я перевёл взгляд наверх. Под потолком лениво моргали три лампы. Две едва тлели, третья изредка плевалась судорожными искрами. Центральный контур сдох давно и надёжно. Аварийка сейчас высасывала последние капли из локальной батареи. Значит, где-то рядом ещё есть живой источник питания. Хоть что-то тёплое в этом склепе.

Я прошёлся взглядом по проводке и обнаружил в дальнем конце зала сиротливо покосившийся сервисный шкаф. Дверцу перекосило, одна защёлка отломана с корнем. Ниже тянулась паутина трубопроводов с обледеневшими муфтами. Заводская маркировка стёрлась, но цветные полосы ещё читались: синий, жёлтый, чёрный. У сливного жёлоба на полу натекла плотная белёсая корка солей.

Продувка контура? Сброс хладагента?

Если в магистралях осталось хоть какое-то давление, значит, у меня есть шанс выбраться из этой задницы. Правда, сам жёлоб выглядел паршиво. Белёсая корка была счёсана рваными бороздами, а на дне тянулась тонкая тёмная нитка засохшей слизи. И шла она поперёк уклона — от стены прямо к пустому пространству между капсулами. Я присел, как смог, поднёс пальцы ближе, но трогать не рискнул. Старое масло так не густеет. Хладагент так не пахнет. И даже человеческая кровь на таком холоде ведёт себя иначе.

На самой кромке жёлоба виднелся отпечаток. Совсем не похожий на след армейского ботинка или на оттиск ладони. Ряд мелких точечных вмятин в одну линию. Будто кто-то тяжёлый и очень осторожный на секунду опёрся сюда, а потом скользнул обратно в тень под капсулы.

Голова по-прежнему гудела, но паника постепенно отступала, уступая место холодному рабочему расчёту. Смотреть по сторонам. Искать то, что ещё работает. И то, что можно использовать, если понадобится.

Я тяжело поднялся, цепляясь за ледяной край соседней капсулы. Качнуло так, что перед глазами поплыли белые мушки. Моё тело решительно протестовало против любых попыток к спасению. Но ноги держали. Плохо, с явным сомнением, но держали.

Ближайшая капсула справа была плотно закрыта. Я не сразу решился заглянуть внутрь. В одурманенной башке ещё билась наивная детская надежда, что раз стекло целое, значит, там спит живой человек. Потенциальный товарищ по несчастью. Ждёт, пока я найду питание, дёрну рубильник и сделаю хоть что-то полезное.

Но защитный пластик изнутри пошёл крупными белёсыми пузырями. И влажность тут ни при чём. Казалось, человек внутри сутками дышал в эту мёртвую стенку, пока само его дыхание не въелось в полимер. Сквозь муть угадывался лишь бледный силуэт ложемента и тёмное бесформенное пятно у плечевого фиксатора.

А прямо под этим пятном, на внутренней стороне стекла, тянулись три тонкие параллельные полосы. Сперва я подумал, что это царапины от ногтей. Умирающий бился в крышку, пока не кончились силы. Но линии были слишком ровными и глубокими. И шли они не снизу вверх, как при попытке выбраться, а наискось — от борта к центру. Будто то, что находилось внутри, вовсе не рвалось наружу, а сопротивлялось, пока его выволакивали оттуда.

Я отступил на полшага. Под пяткой скользнула талая вода. Я приказал себе считать это конденсатом.

Осторожно провёл ладонью по аварийному индикатору капсулы. Диод не загорелся. Ни тревожным красным, ни спасительным зелёным. Никак.

Я всё равно постучал костяшками по толстому пластику:

— Эй… есть там кто живой?

Голос прозвучал хрипло, тонко и жалко. Самому стало противно. Внутри капсулы царила тишина. Только в толще помутневшего полимера вдруг с тихим звоном лопнул крошечный пузырёк воздуха, и тёмное пятно у фиксатора, кажется, стало чуть шире. Может, игра аварийного света. А может, я просто очень хотел верить, что за стеклом не то, что мне почудилось.

На правом борту, под слоем наледи, я нащупал аварийный жетон — металлическую пластинку на стальном тросике. Соскрёб лёд ногтем, поддел край и дёрнул на себя. Жетон вышел на пару сантиметров и намертво заклинил. На нём красовались три заводские пиктограммы: человечек, открытая крышка и стрелка к сервисному шкафу. Смысл был стар как этот мир: если автоматика сдохла, тащи свою задницу к тем, кто ещё умеет работать руками.

Я дёрнул трос со всей дури. Сталь жалобно заскрипела, но капсула не издала ни звука. Ни шипения клапана, ни щелчка. Даже если там кто-то и дышал, без электричества я бы его не выковырял. А если он дышать перестал — проверять это я не собирался.

Слева от меня одна из капсул была распахнута до упора. В ложементе болтались только широкие фиксирующие ремни — сухие и полностью распущенные. На стенке темнел длинный бурый след. Слишком ровный для брызг крови, слишком тёмный для обычной грязи. На полу валялась пластиковая бирка. Я поднял её. Знакомые пиктограммы: силуэт, снежинка, перечёркнутый круг и мелкий треугольник — предупреждение о биологической угрозе.

Никаких надписей. Просто биориск. Знак того, что система списала человека в утиль.

Третья капсула была пуста абсолютно. Из неё выдрали даже мягкий ложемент — словно кому-то срочно понадобились запчасти. На палубе валялись два винта, кусок ремня и серая крошка утеплителя. Я машинально проверил резьбу винта пальцем. Старый стандарт, грубый шаг. Металл уставший, но крепкий. Демонтировали явно не спецы и без нужного инструмента. Капсулу потрошили в спешке, те, кому было уже глубоко плевать на этот зал в целом.

И всё же была в этой картине одна неправильная деталь. Люди, снимающие ложемент, оставляют понятный бардак: оборванные провода, брошенные ключи, следы в лужах, царапины от монтировки. А здесь повреждения шли по кругу, по всем стенкам. Короткие сдвоенные зарубки с равным интервалом. Ни один гаечный ключ не оставляет таких следов.

У основания сливного патрубка чернел комок старого инея. Плотная серая масса, в которой застряли обрывки синтетики. Один лоскут от фиксирующего ремня. Другой тонкий, как больничная рубаха. Я потянулся было вытащить его, но рука остановилась сама собой. Разум чётко просигнализировал: не надо. Не сейчас.

За стеной снова мелко загрохотала труба.

И на этот раз вместе с ней шевельнулся обвисший край вентиляционной решётки. С неё сорвалась серая пылинка, пролетела вниз и сгинула на дне пустой капсулы.

Я заставил себя отвернуться к сервисному шкафу. Пусть это будет обычная авария. Пусть будет мародёрство или любая другая понятная человеческая дрянь. Со всем этим дерьмом я разберусь потом, когда у меня будет работающая дверь, сухие шмотки и шанс выбраться отсюда.

— Ладно, — произнёс я и вздрогнул. Голос прозвучал надтреснуто, будто связки размораживали отдельно от тела. — Будем жить дальше.

Звучало неубедительно. Зато коротко.

На полусогнутых добрался до сервисного шкафа. Внутри картина оказалась типичной для систем, которые считались слишком надёжными, чтобы их проверять: пыль на платах, зелёная окись на контактах, обугленный у клеммы силовой кабель. Переключатель режимов кто-то зафиксировал в обходном положении и забыл. Пожелтевшая принципиальная схема на дверце читалась и без знания языка: подача питания, дублирование контуров, привод шлюза, продувка фильтров, запитка датчиков.

Ниже обнаружилась панель журнала смены. Три клавиши, сервисный порт и щель под старый носитель. Надписи стёрлись, но расположение кнопок знакомо до раздражения: просмотр логов, сброс ошибок, подтверждение. Языки меняются, а привычка инженеров прятать отчёты об авариях в чёрные ящики — нет.

Я нажал кнопку просмотра. Дисплей моргнул полосами помех. На секунду проступил столбик меток, затем половина строк поплыла пиксельными квадратами. Без звука. Только отметки времени, номера капсул, падающие значки температуры и монотонный код ошибки. Не зная языка, я всё равно понимал логику умирающей машины: сначала она честно вела учёт, затем начала терять датчики, а под конец кто-то вручную отключил половину тревог.

Последняя уцелевшая строка в журнале светилась безликим серым цветом.

Сухая констатация: звать на помощь поздно.

Палец скользнул к клавише сброса. Панель пискнула, выдав значок запертой двери. Затем, показала три капсулы подряд, перечёркнутые диагональной линией. В самом конце завис тёмный пустой квадрат. Запись обрывалась резко, словно оператор до последнего держал кнопку, пока спасение энергии базы не перевесило ценность архива.

Внезапно я поймал себя на мысли: стою посреди склепа и слушаю дыхание мёртвого журнала. Глупое занятие. Но среди замороженных гробов эта немая железка казалась единственным живым собеседником.

Скользнув взглядом по схеме, я уставился на бронедверь шлюза в торце отсека. Толстая стальная плита со смотровым окном размером с ладонь. Мутное от грязи стекло. Штурвал ручного открытия утоплен в нишу, на рукояти болтается сорванная пломба. Кто-то уже пытался выйти отсюда по-человечески и не смог.

Вблизи дверь выглядела ещё хуже. Стальной штурвал усеял веер царапин. За него хватались многие, и каждый следующий попадал дрожащими пальцами в пазы всё хуже. На грязном стекле отпечаталась чужая широкая ладонь. Классика ужастиков. Пальцы прижались к стеклу и съехали вниз, оставив мутные полосы. У нижней рамы засохла тёмная капля. Не факт, что кровь — в этом отсеке многие жидкости умело ею притворялись.

Под нишей валялся кусок пломбы. Подняв пластик, я разглядел след тонкого инструмента. Фиксатор замка поддели, пломбу отвели в сторону, доступ пытались сохранить рабочим. Тот, кто проводил эту ювелирную операцию, всё ещё соображал головой. Сохранял навыки специалиста. А потом дверь шлюза намертво отказала.

Вглядевшись сквозь мутное стекло во тьму за переборкой, я увидел лишь собственное отражение на слое грязи. Бледное, мокрое и злое лицо человека, который отказывался стать серой строчкой в архиве.

Что ж, ладно. Раз привод шлюза ещё берёт крохи энергии с батареи, можно попробовать сдвинуть дверь силой. Без автоматики. Грубо выдавить створку.

Запустив руку в недра сервисного шкафа, я нащупал тестовый разъём питания. Попытался провернуть пластиковый фиксатор и стиснул зубы от боли: онемевшие пальцы соскальзывали. Моторика после разморозки превратилась в пародию. Пришлось навалиться на блок ладонью и давить весом тела.

В недрах шкафа щёлкнуло. Под потолком жалобно взвыла сирена, тут же захлебнулась помехами и смолкла. Зато у рамы шлюза вспыхнула зелёная полоска допуска.

Живая цепь. Но, бросаться к двери я не спешил.

Очень хотелось, но вместо этого я заставил себя осмотреть трассу кабеля. Никакой красивой надежды, просто обычная цепь от аккумулятора к приводу. Дёрну не тот рычаг или перепутаю фазу и механизм шлюза встанет намертво. Без второго шанса.

Вентилятор под потолком вновь дёрнул воздух. Тонкая струйка пыли осела на крышке мёртвой капсулы. Сквозь тишину пробилось моё сиплое дыхание, неестественно громкое здесь, в безмолвии. В глубине отсека щёлкнул остывающий металл. Нормальный звук. Почти успокаивающий.

Подняв с пола дверцу сервисного шкафа, я пристроил её у правой ноги острой кромкой вверх. Смешно думать о щите из хлипкой крышки, но стоять с пустыми руками — ещё глупее.

На секунду мелькнула мысль, возможно, шанс выбраться живым всё-таки есть.

А потом послышался новый звук. Сначала едва различимый скрежет. Словно кто-то методично вёл напильником по железу за переборкой.

Раз. Другой.

Затем звук ускорился и приблизился. Он двигался рваными перебежками, сопровождаясь сухим цокотом. Будто многоногое существо примеряло свой вес к стальной палубе.

Звук исходил слева от бронедвери. Сверху.

Взгляд вскинулся к вентиляционной решётке над соседней капсулой. Стальная решётка едва заметно дрогнула. Изнутри в неё ткнули чем-то костяным.

Затем, ещё один удар.

Отступив на шаг, я впечатался бедром в ложемент и машинально схватил дверцу шкафа. Щит из тонкого композита с острой стальной кромкой выходил паршивым. Но это лучше пустых рук.

Решётка со звоном выпятилась наружу.

В эту долю секунды глаза выхватили крепёжные винты — старый шлиц. Инженерный рефлекс опередил животный страх на полсекунды. А затем меня накрыло паникой.

Решётка с грохотом вылетела из гнезда вместе с пластиком креплений. Из короба на палубу выплеснулась серая слизь, а следом показалась суставчатая лапа. Тонкая, с двойным изгибом и острым костяным крюком на конце. За ней высунулась плоская клиновидная морда, утыканная дрожащими усиками-локаторами. Горизонтальная чёрная щель пасти приоткрылась, царапнув кромку короба, и издала тот самый скрежещущий звук: сухой и стеклянный, от которого заныли зубы.

Размером тварь походила на крупную собаку. На этом сходство с земной фауной заканчивалось.

Монстр мгновенно взял меня на прицел. Бросок последовал без разгона. Сжавшись пружиной на срезе шахты, тварь выстрелила вперёд. Стальную дверцу я вскинул в последнюю секунду. Удар пришёлся в центр листа, кисть едва не лопнула от отдачи. Костяной крюк распорол предплечье: ткань рубахи лопнула, но кость уцелела. Монстр с глухим стуком рухнул на палубу, развернулся и стремительно пошёл по кругу, скользя когтями по талой воде.

Пятясь спиной, я отступил к трубам коллектора.

И совершил ошибку.

Монстр только этого и ждал. Второй рывок пришёлся снизу, в область ног. Чудом я успел рубануть острой кромкой дверцы. Металл звякнул по хитину, словно лом по крышке щита. Толку — ноль. Тварь вцепилась челюстями в край дверцы и рванула на себя. У самого лица мелькнул сложный ротовой аппарат: хитиновые пластины складывались и расходились со скоростью промышленного пресса.

В такие секунды из головы вышибает все сложные мысли. Остаётся лишь инстинкт.

Краем глаза я зацепил синюю полосу на трубе.

Хладагент.

Швырнув дверцу прямо в морду твари, я рванулся к трубам и наотмашь ударил локтем по ручке аварийного сброса. По единственному вентилю, до которого смог дотянуться.

От удара ручка надломилась, но клапан под ней всё-таки сдвинулся. Из сопла с диким свистом ударила струя ледяного газа — капсула выплюнула в мир локальную зиму. Холод мгновенно обжёг кисть. Но твари досталось сильнее. Её переднюю часть окатило инеем, тёмный хитин побелел, лапа намертво прикипела к решётке пола. С омерзительным скрежетом когтей монстр рванулся назад и на секунду потерял боевой ритм.

Одной секунды мне хватило.

Острая кромка дверцы обрушилась на голову. Затем ещё раз. Я бил неловко, без замаха, целясь в стык хитиновых пластин. На третьем ударе под металлом хрустнуло мягко и мокро. Тварь дёрнулась, окатив мне грудь зеленоватой жижей, и обмякла.

Отпрянув, я поскользнулся на слизи, впечатался спиной в раму капсулы и сполз в лужу. В ушах стоял звон. Из рассечённого предплечья сочилась кровь. Но хуже крови воняла молочная жижа монстра — раскалённым прогорклым маслом и тухлым мясом.

Не сводя глаз с мёртвой туши, я ждал продолжения.

Ждать пришлось не долго.

В глубине отсека стукнула вентиляционная решётка. Затем — вторая, у самой двери. Под палубой прошелестели десятки мелких тел, скрипящих так, словно внутри них пересыпалась металлическая стружка.

И тут мой взгляд зацепился за деталь.

Капсула напротив меня, та самая, с трещиной на крышке, оказалась пуста. Иней на её борту счесали свежие полосы когтей. А из нижнего зазора тянулась нитка липкой слизи, уходя во тьму под соседний ложемент.

Меня вывернуло на палубу. Горькой желудочной жёлчью.

Этот заброшенный отсек жил своей жизнью.

Здесь кто-то давно и сытно кормился.

Нужно было убираться, пока я не стал частью пищевой цепи.

Превозмогая слабость, я поднялся и заставил себя шагнуть к двери. Зелёная полоска допуска ровно горела в полумраке. Привод шлюза был жив, просто ждал пинка. Засунув руку в нишу штурвала, я навалился всем телом и дёрнул на себя. И тут же услышал за спиной новый скрежет когтей по металлу. Сердце перешло на бешеный галоп.

Стальной штурвал стоял мёртво.

Глава 002. Первый укус бесплатно

Я ударил по плите ладонью, затем плечом, и лишь потом вспомнил про переключатель в шкафу. Грязно выругался — в голос, не сдерживая злость.

Ручной режим подал питание на цепи управления, но силовая нагрузка обошла привод двери. Требовалось кинуть перемычку на вторую клеммную колодку. На схеме эта ветка уходила вниз серой линией. Я видел её минуту назад. Вот только минуту назад во мне было больше тёплой крови, а причин торопиться, меньше.

Слева во тьме за капсулами что-то мокро шмякнулось на палубу.

Обернуться я не успевал. Опоздал на долю секунды.

Шкаф. Вторая колодка. Обугленный проводник и кусок живой жилы под треснувшей изоляцией. Зубами сдёрнув фиксатор, я выдернул провод и вслепую ткнул туда, где обязана быть обходная линия. В пальцы ударило током. Разряд вышел слабым, но рука онемела до локтя.

Угадал.

Бронедверь шлюза натужно застонала в пазах.

За спиной сухо щёлкнуло сразу в трёх местах. Теперь то я уже знал — так по железу стучат тяжёлые хитиновые когти.

Перехватив дверцу шкафа, я развернулся и увидел их лицом к лицу. В этот раз, сразу нескольких.

Одна мелкая — как та дохлая у вентиляции. Вторая крупнее, шла боком вдоль капсул, прижимая панцирь к полу. Под ложементом ворочалось нечто шире их обеих, с лапами роющего механизма. Только спроектированного явно не для породы. Многое можно понять по одной геометрии тела. Геометрия наступающих тварей была паршивой и смертельной.

Бронедверь шлюза со скрипом разошлась всего на две ладони. Втиснувшись боком в щель, я рванул штурвал закрытия на себя. Створка с грохотом пошла обратно и встала на полпути, с сухим хрустом прищемив костяную конечность. В дверь ударили так, что шлюз зазвенел. В щели мелькнул чёрный коготь, скребущий уплотнитель. Рядом просунулся второй. Следом задёргались ещё несколько.

Я навалился на штурвал всем весом. Створка поползла дальше, пережёвывая сопротивление. Металл скрипел, будто решал, на чьей стороне ему выгоднее остаться.

Когда щель сузилась, я отшатнулся от штурвала и увидел коридор. За порогом криосектора начиналась служебная кишка: низкий потолок, короб кабелей, рифлёный настил и жёлтые лампы, горящие через одну. Воздух оказался теплее и суше. Он пах пылью, перегоревшим маслом и старой изоляцией. Нормальный человеческий запах. Было бы за спиной спокойнее — я бы обрадовался.

На полу тянулась красная маркерная линия, стёртая сапогами до металла. От порога она уходила вправо и терялась за поворотом — маршрут для людей, которые должны были тупо идти по цвету. Рядом валялся армейский ботинок. Не мой размер, жёсткий фиксатор голенища, толстая подошва. Дальше на ржавом крюке висел обрывок синтетического ремня. Будто человека рывком утащили во тьму, а снаряжение не успело отправиться следом.

На стене ниже плеча темнело пятно, размазанное по плитам. Кто-то с силой ударился о перегородку или пытался удержаться на ногах окровавленной ладонью. Трогать след я не стал. В этом мире у меня уже формировался список вещей, суть которых безопаснее изучать глазами.

Первый инстинкт — найти кусок железа. Монтировку или обрезок трубы. Шагнув от красной линии, я дёрнул ручку технического шкафа. Дверца поддалась со скрежетом, содрав кожу на пальцах. Внутри — пустота. Пожарный рукав истлел в серый жгут, латунный штуцер прикипел к вентилю, сплавившись в огне горящего кабеля. Я попытался выдрать гаечный ключ, но его скобу расплющило взрывом. Металл пережил термический ад, оставив меня с пустыми руками. В горле пересохло, сердце колотилось о рёбра, как поршень без смазки.

Красный цвет на стене не требовал объяснений. Я думал, главное чудовище осталось в криосекторе и ошибся.

Опираясь о стену, я двинулся вперёд по коридору. А затем побежал. Если это можно назвать бегом. Скорее, падал вперёд быстрее, чем способен человек из морозилки. Коридор заворачивал вправо, упираясь в лестницу из просечного железа. Ступени в потёках. На третьей я оступился — под пальцами захлюпала слизь. По краям взялась плёнкой. Твари ходили здесь давно. И не случайно.

Внизу грохнул металл. Похоже, дверь криосектора не выдержала.

Превозмогая боль в ноге, я полез выше. Над пролётом висел терминал связи. Экран мёртв, но в сервисном порту дышит синий огонёк. Кто-то назовёт это надеждой. Я же назвал это незаконченным ремонтом, который дал мне шанс.

Рядом с терминалом висела табличка: три чёрных зубца в круге. Алфавита я не знал, но такие пиктограммы не сулят заботы от администрации. Ниже ремонтники наспех влепили свежую бумажную метку: красная полоса, номер отсека и квадрат для отметки контроля. Квадрат оставался пустым.

Значит, люди сюда приходили, но работу не закончили.

Я ткнул ладонью в экран. Ноль реакции, стекло лишь отразило бледную физиономию. Прибор не получал сигнала с щита. Рефлекс опередил панику: внизу должна быть сервисная крышка. Нащупав две защёлки, я надавил до щелчка и откинул панель. Из нутра пахнуло гарью. Блок питания оказался знакомым — трёхфазная схема с пускателем, простая как топор. Силовой кабель цел, но катушка в обрыве, а управляющий мостик выгорел в уголь. Экран не работал, но силовая часть оставалась под напряжением. Чтобы запустить двигатель люка, коды не требовались. Нужен был прямой физический контакт.

Огляделся в поисках диэлектрика. На полу валялся жёсткий наконечник стяжки. Зажав его в зубах, я просунул руку в терминал, упёрся пластиком в сердечник пускателя и с силой вдавил внутрь, замыкая обходную линию.

В терминале треснула искра. Пахнуло гарью, за переборкой со скрежетом пошли шестерни.

Люк. Значит, выход прямо над головой.

А внизу по ступеням уже явственно скрежетали когти.

Я отыскал на терминале крупную потёртую клавишу. Такие кнопки делают с расчётом на удар в толстой перчатке. Навалился на неё со всей силы. Наверху натужно завыл электромотор. Старый, медленный двигатель. Рабочий гул железа. На секунду я ощутил злое профессиональное удовольствие: ещё один уставший механизм сработал как надо.

Затем экран погас и в тот же миг в основание лестницы с грохотом врезалось нечто тяжёлое.

Я развернулся к колодцу.

Из темноты вышла крупная тварь. Поднималась быстро и спокойно, будто хозяйка. Панцирь в смоляных потёках. Передние лапы цеплялись за ступени, как лопаты: ими можно рыть породу, вскрывать обшивку и разбирать человека. За ней мелькнули две мелкие.

Дохлая тварь у вентиляции была мусорщиком. Эта выглядела хищником и шла убивать.

Я рванул вверх, перескакивая через ступеньку. Из проёма потянуло свежим воздухом. Люк сдвигался издевательски медленно, открывая узкую щель света. Мне отчаянно требовалась рука, нога, любая точка опоры.

Жук настиг меня на площадке. Коготь ударил в икру, нога онемела и сложилась. Рухнув на колено, я вцепился в поручень и лягнул назад. Пятка глухо стукнула по панцирю. Без толку.

Тварь поползла поверх тела, прижимая меня к краю проёма.

И в этот миг мотор дожал створку.

В тёмный колодец лавиной ворвался свет. Бело-синий свет прожекторов, собранный в осязаемые лучи. Они ударили вниз, разрезав пыльный колодец на жёсткие полосы.

А вслед за светом сверху ударили шаги. Тяжёлый стук кованых сапог.

— Фиксирую контакт в колодце!

Голос был немного приглушён, как из шлема.

Треснул первый выстрел: короткий хлопок без грома. Панцирь у морды твари лопнул белой пылью. Второй выстрел отбросил его вниз. Он скребанул когтями, съехал на пролёт и снова попытался подняться.

Сверху ударила сплошная очередь.

Вжавшись в пол, я закрыл голову руками. Надо мной пробегали сапоги. По люку сыпалась крошка. В нос ударило гарью и органикой. Боец перепрыгнул через меня, двое встали по краям и били вниз так слаженно, будто лестница служила им тиром.

— Фиксирую гнездо тварей на уровне криосектора!

— Подтверждаю контакт!

— Справа на площадке живой объект! Не задеть сектор!

Живой объект. И под этим определением вооружённые люди имели в виду меня.

Слово «спасение» сюда не подходило. Бойцы обходили меня как опасный предмет. Один показал пальцами вниз, второй перекрыл сектор винтовкой. На грудь легли три метки прицелов, дрожащие в такт дыханию.

Я замер. Так здесь встречали найденных выживших: брали на прицел, сканировали, а затем решали — не дешевле ли сжечь тебя к чертям вместе с отсеком.

Крупную тварь добили быстро. Мелкие попытались уйти, но под лестницей хлопнул заряд, залив колодец пламенем. Воздух стал густым и едким. Вернулась тишина: внизу капала слизь, звенел остывающий металл.

— Нижний сектор блокирован, — доложил боец.

— Метка биориска подтверждена.

— Списываем объект в архив?

Фраза прозвучала спокойно и буднично. Не «помочь выжившему». Не «вытащить раненого». Простое «списывать». Так списывают гнилой шкаф или партию мороженого мяса.

— Ожидаем куратора, — ответил голос сверху. — В зоне контроля живой биологический объект.

Живой объект. С каждым словом крепло осознание: великое чудо спасения сегодня задерживается.

Стрелок повернулся ко мне. Тёмная броня, сбитые края плит. Вместо лица — зеркальный визор, отражающий моё перекошенное лицо. Он двигался так, словно броня была его кожей.

Он навёл ствол мне в лицо.

— Руки. Покажи ладони.

Я послушно приподнял запястья. Обожжённая правая ладонь дрожала сильнее левой.

Второй солдат опустился на колено. Оружие не выпустил — ствол смотрел в палубу, хват оставался боевым. Свободной рукой он провёл над моей раненой икрой плоской чёрной пластиной. Прибор пискнул, на торце загорелись две жёлтые полосы.

— Контакт с фауной зафиксирован.

Солдат нажал кнопку, и прибор бросил на мою грудь сетку зеленоватых лучей. Они скользнули по комбинезону, задержались на ожогах руки. Кожу покалывало теплом. Аппарат сканировал пульс, кровь и следы яда насекомых. На Земле такие комплексы стояли в реанимациях передовых клиник. Здесь же, обычный армейский инвентарь: потёртый пластик, резиновая кнопка, эмблема департамента безопасности под слоем смазки. Солдат держал прибор привычно, сверяя данные на экране.

— Да в этом секторе у каждого первого фиксируется контакт, Лин, — хмуро бросил третий боец. — Этот реликт вообще дышит?

— Пока да.

«Пока». Удобное армейское слово. В нём умещается и надежда, и официальное разрешение системы передумать в любую секунду.

И эта секунда наступила.

— Но ведь это точно не Скрежет, — раздался голос сверху.

Слово «Скрежет» прозвучало как рабочий термин. Буднично.

Значит, так их тут называют. Логично.

— Пока нет, Лин, — устало отозвался другой голос. — Изволь сперва приподнять ему веки, если так хочется классифицировать статус по инструкции. И убери ствол от его лица, придурок. Ты прострелишь ему башку раньше, чем я успею понять, есть ли в ней мозги.

Рядом опустился на колени человек в такой же броне, но без шлема. Лицо усталое, под глазами свинцовая синева, щёки в клочьях седой щетины. Поверх нагрудника натянут прорезиненный фартук в бурых пятнах. На шее болтался механический стетоскоп — нелепый здесь, но оттого родной, земной.

От человека пахло табаком и спиртом. Он жёстко перехватил меня за подбородок. Резко повернул мою голову к лучу прожектора.

— Смотри-ка, Лин, — с удивлением констатировал он. — Этот реликт и впрямь живой.

Я попытался отстраниться. Но измученное тело осталось лежать на месте.

— Где я? — хрипло выдавил я.

Голос прозвучал жалко и надтреснуто. Как у пациента, который наивно надеется, что суровый доктор сейчас вежливо объяснит порядок процедур.

— В паршивом месте, парень, — отозвался человек в фартуке. — Но это лучше, чем минуту назад.

С этими словами он запустил пальцы мне под челюсть, нащупал пульс на шее, осмотрел зрачки и без предупреждения с силой нажал вокруг раны на икре. Я дёрнулся, со свистом втянув сквозь зубы воздух.

— Отлично. Раз орёшь, значит что-то ещё удерживает твою тушку в списке живых.

— Док, у объекта зафиксирован контакт с биоматериалом Скрежета, — напомнил солдат над нами.

— Я своими глазами вижу, Лин, что у него контакт. У нас тут пол по колено залит этим биоматериалом.

— Запросить отправку объекта в жёсткий карантин?

Доктор даже не поднял голову:

— Я тебе сейчас выдам официальное разрешение закрыть рот и не мешать мне работать, Лин.

— Но протокол безопасности Перста требует…

— Твой протокол может взять фонарь и подержать его над раной. Если у протокола найдутся свободные руки.

Солдат замолчал. Не обиделся. Хладнокровно принял границу полномочий, как принимают закрытую бронедверь.

С верхней площадки неторопливо спустился ещё один человек.

Этот был без медицинского фартука и бурых пятен. Свет прожекторов ровно ложился на его серую форму — дорогой мундир оставался чистым даже в этой дыре. Узкое, сухое лицо, выбритое до синевы. Он замер на ступеньку выше моей головы и уставился на меня.

Всматривался издевательски долго. С таким выражением инженеры смотрят на дефектную деталь, решая отправить в ремонт, списать на склад или переплавить в печи.

— У объекта есть когнитивная реакция? — негромко поинтересовался он в пустоту.

— Речь связная, ориентировка частичная, — сухо доложил доктор. — Гипотермия, умеренный посткриогенный синдром и рваные раны мышц. Жить тушка будет, Корнелий, если позволишь ей дышать.

— Только в том случае, Арис, если нет скрытого заражения.

— Если заражение обнаружится, проблема ляжет на мой операционный стол, а не в твой чистый кабинет.

Человек в сером перевёл холодный взгляд на тушу твари внизу, а затем снова уставился мне в глаза.

— Извольте назваться.

Голос прозвучал ровно и свинцово.

Я приоткрыл рот. Отвечать было страшнее, чем секунду назад драться на лестнице. Имя оставалось последней вещью из прошлой жизни, которая у меня была.

— Максим, — хрипло выдавил я.

Человек в сером даже не кивнул.

— Ваша фамилия.

— Максим… — Горло слиплось. Фамилия всплыла в сознании с опозданием. Тяжёлая, ненужная и чужая в этих стенах, как ржавый ключ от квартиры, которой больше нет во Вселенной. Я выдавил её.

— Год вашей криоконсервации?

— Две тысячи тридцать пятый год.

На площадке повисла мёртвая тишина. Солдат оставил дату без комментариев. Доктор Арис коротко хмыкнул — судя по всему, списал цифры на ошибку в архивной карточке.

А вот человек в сером мундире впервые моргнул.

— Предимперский биологический образец, — негромко произнёс он в радиосеть. — Физическая сохранность тканей выше ожидаемой.

Образец. Вот оно как.

Я посмотрел в его холодные глаза. Меня не спасали — меня извлекали. Как имущество. Милосердием здесь не пахло.

— Корнелий, прекрати допрос, — сердито бросил доктор. — Этот парень до сих пор ледяной, как кусок мяса из морозилки.

— По этой самой причине, собирать первичные показания нужно немедленно. Пока в его сознании не сформировалась удобная легенда.

— С такой рваной раной на ноге и критическим пульсом твои государственные легенды, Корнелий, могут подождать до утра.

Арис. Его имя я запомнил крепче, чем клеймо «образец».

Человек в сером опустился на ступеньку пониже, оказавшись вровень с моим лицом. От простых солдат пахло порохом, потом и раскалённым железом. А от него — стерильными фабричными упаковками, дорогой тканью и важными кабинетами власти.

— Слушайте внимательно, Максим, — произнёс он ледяным тоном. — Любая попытка скрыть от следствия своё происхождение, состояние или факт контакта с фауной будет расценена как враждебное действие против государства. Со всеми вытекающими.

— Может, сперва позволишь ему не истечь кровью? — буркнул доктор Арис, извлекая из кофра медицинские приборы.

— Кровь не мешает объекту слушать мои слова, доктор.

Я хотел спросить, что это за государство, где я очнулся и почему они ведут деловой разговор над тушей кошмарного насекомого так буднично, словно занимаются этим каждый вторник. Но из горла со свистом вырвалось лишь одно слово:

— Земля?..

Не знаю, почему спросил об этом.

Наверное, разум отказывался признавать частью реальности всё остальное безумие вокруг.

Человек в сером сузил глаза. Доктор Арис замер со шприцем, бросил на меня изучающий взгляд и выразительно посмотрел на Корнелия.

— Смотри-ка, Корнелий, — тихо, с уважением произнёс врач. — Этот реликт очнулся ещё и с сохранной памятью.

— Все ответы вы получите позже, Максим, — отчеканил Корнелий. — Сперва мы должны установить, что именно мы получили в своё распоряжение.

Без малейшего предупреждения доктор Арис с силой вогнал инъектор мне в шею. По жилам лавиной разлилось обжигающее тепло. Я вздрогнул.

— Вся эта химия, реликт, — произнёс врач, крепко придерживая меня за плечо, — вводится тебе, чтобы организм дожил до осмотра на базе. Так что изволь лежать смирно и не дёргаться.

— Я… не реликт, — прошептал я.

— Для меня, парень, ты сейчас обычный израненный пациент. А для него, — доктор глазами указал на Корнелия, — ты пока большой государственный вопрос. Но в любом случае, семьсот лет заморозки накладывают отпечаток.

Человек в сером проигнорировал реплику врача, произнеся в наручный передатчик:

— Вызываю диспетчера базы. Искомый объект жив, состояние стабильно. Требуется отправка в карантинный транспорт. Выдаю приказ на зачистку криосектора. Фиксирую множественные следы Скрежетов на смежных уровнях. Вторая команда пусть эвакуируется немедленно.

Скрежет. Слово ложилось в сознание на удивление точно. Оно подходило этим тварям лучше любого биологического описания.

Двое солдат бережно подхватили меня уверенными руками и переложили на носилки с металлическим каркасом. Организм ответил вспышкой боли во всех мышцах. Раненая нога горела, обожжённое предплечье липло к повязке, зубы мелко застучали — запоздалый шок накрыл, когда ледяной холод капсулы наконец отступил.

Доктор Арис шагал рядом с носилками, на ходу цепляя датчики к моей груди. Действовал быстро, жёстко, почти грубо, но каждое движение попадало в цель. Корнелий следовал за нами, выдерживая строгую дистанцию. Его ледяной взгляд непрерывно сосредоточился на моём лице так же, как лежит лазерная метка сканера на грузовом контейнере.

На выходе из люка по глазам ударил свет прожекторов. Надо мной раскинулся огромный технический зал: прожекторы на штативах, горы ящиков и десятки людей в тёмной броне. Они двигались слаженно и в полной тишине. Один тащил контейнер со знаком карантина. Второй сматывал шланг огнемёта. Третий сканировал стены у входа в криосектор. И для каждого из них я был лишь очередной рабочей задачей.

Великие чудеса спасения в этом мире, судя по всему, закончились много веков назад.

Носилки пронесли мимо пролома в стене, и на секунду я получил возможность взглянуть наружу. Никаких звёзд. Только кусок тёмного неба. Пепельно-серое небо, словно местное солнце давно забыли протереть от пыли. А на фоне этой мути виднелась невероятная луна, висящая на орбите, детали говорили о её рукотворности, но размеры потрясали воображение.

Этого зрелища мне оказалось достаточно. Я бессильно закрыл глаза.

— Доктор Арис, — раздался свинцовый голос Корнелия по правую руку от меня. — Если показатели объекта будут стабильны, сразу после первичного осмотра я заберу его на допрос.

— Если показатели стабильны, Корнелий, я для начала отмою с его кожи мерзкую жучью слизь и проверю на приборах, сколько вообще в этой тушке осталось живого человека. А после этого читай ему свои казённые молитвы о верности имперскому Порядку.

— Это не молитвы, доктор. Вы это знаете.

— Разумеется, Корнелий. Обычная санитария человеческой души.

Кто-то из несущих носилки тихо фыркнул. Человек в сером отозвался всё тем же ледяным тоном:

— По этой самой причине, Арис, вы до сих пор не спились в этих стенах от безысходности. Кто-то обязан заниматься санитарией души, пока вы грязными руками штопаете солдатское мясо.

— Человеческая душа, Корнелий, прекрасно держится в теле сама. Ровно до тех пор, пока из этого тела не вываливаются его тёплые кишки.

Я бы улыбнулся на этот мрачный солдатский юмор, если бы мышцы лица слушались.

Носилки мягко качнулись на подвесах. Склонившийся надо мной Арис проверил показатели на мониторе и аккуратно сунул мне под нос маску. Из неё лавиной хлынул тёплый, сухой воздух.

— Слушай внимательно, Максим, — негромко произнёс он, и в голосе исчезла былая насмешка. — Сейчас ты провалишься в беспамятство. Это нормальная реакция на инъекцию. Очнёшься и тебе будет больно, холодно во всём теле и тоскливо на душе. И это тоже нормальный расклад. Главное, даже не вздумай подыхать там в карантине из своих дурацких доисторических принципов. Мне сегодня и без тебя хватает штатных идиотов.

Я хотел спросить, кто он вообще такой, но успел лишь прошептать одними губами:

— А вы… Кто?..

— Штерн, — отозвался он. — Доктор Арис Штерн.

Из-за его плеча свинцовым тоном добавил Корнелий:

— Старший куратор Вейн. Запомните это имя тоже, Максим.

Я запомнил. Имя врезалось в память намертво. В этот момент весь мой новый мир умещался между двумя человеческими голосами. Один удерживал мою израненную плоть за самое живое и грязное, как хирургический шов удерживает края раны. А второй уже подсчитывал в холодном разуме, какую долю человека во мне допустимо оставить.

Меня со шуршанием герметично застегнули в медицинский кокон. Пластик сомкнулся у самого подбородка. Внутри стало темно, тесно и удивительно спокойно.

Где-то далеко за переборками глухо и раскатисто бухнуло — десантники внизу выжигали плазмой гнездо Скрежетов.

В угасающем сознании мелькнуло: смерть отложили из банального недосмотра, а не из милости. Затем тепло из маски отключило мысли.

И последним, что я зафиксировал перед тем, как провалиться в бездну, был ровный голос Вейна:

— Не теряйте объект из виду, доктор Штерн.

И ворчливый ответ Ариса:

— Я постараюсь, Корнелий. Но гарантировать конторе право на чудо я принципиально не буду.

Глава 003. Инвентаризация мяса

Второй раз за эти сутки я очнулся от ощущения, что моё тело скрупулёзно подсчитывают.

Рядом бесстрастный голос методично перечислял показатели: температуру, давление, ранения, контакт с биоматериалом. Меня раскладывали по строкам отчёта, словно повреждённый казённый груз. Живого человека в этих строках не прослеживалось.

— Температура тела поднята до нижней нормы, — декламировал невидимый оператор. — Давление нестабильно, фиксируются колебания. Рваные раны обработаны антисептиком. Контакт с биоматериалом Скрежета подтверждён. Первичная когнитивная реакция подтверждена. Происхождение предимперское, расчётный год криоконсервации две тысячи тридцать пятый. Текущий статус до регистрации…

— Масса объекта, шестьдесят девять и две десятых килограмма, — сухо прервал второй, более грубый голос. — Потеря жидкости умеренная. Остаточная реакция мышц на раздражители фиксируется.

Чья-то мозолистая ладонь перехватила мою руку за запястье и повернула предплечье. Без злобы, даже бережно. Так осматривают инструмент на складе, выискивая маркировку. Искалеченные пальцы мелко дрогнули в ответ. В ту же секунду над ухом противно пискнул прибор.

— Сопротивление мышц классифицируется как слабое.

— Это не осознанное сопротивление, дурак. Обычный рефлекс волокон.

— В строку «живые» объект пока не заноси, — ровным тоном распорядился второй. — До полной регистрации его статус сомнителен.

— В таком случае, временно пропишем как «восстановимый биориск».

— Объект условно годен к транспортировке на базу.

В отсеке повисла сухая пауза.

— Статус объекта Зеро.

Я разомкнул воспалённые веки.

Надо мной медленно проплывала ребристая кишка транспортного коридора. Свет — мёртвенно-белый, резкий, с синеватым медицинским оттенком. Стальные плиты потолка уходили назад секциями, и каждые три секции гудел электромагнитный привод. Меня везли на жёстких носилках по магнитной направляющей или по чему-то похожему. Металлическая рама скользила ровно, но моё тело собирало спиной каждый стык палубы: раненая нога при толчках отзывалась тупой болью, предплечье чесалось под повязкой, а в горле стоял химический привкус пластика и лекарств.

Руки намертво пристегнуты к бортам.

Вместо тканевых ремней запястья удерживали матовые ленты полимера. Лежали неощутимо, но стоило дёрнуться — наливались свинцовой жёсткостью, блокируя суставы. На правом запястье сидел браслет из дешёвого пластика с мутным стеклом индикатора. На нём тусклым светом горела одна строка статуса: ZERO-02/TEMP.

Темпорари, надо полагать. Временный объект.

Выходит, даже как биологический мусор меня зарегистрировали временно.

— Объект пришёл в себя, — негромко доложил кто-то слева.

Я медленно повернул голову набок. Мышцы шеи казались ватными, словно их заменили на дешёвое железо.

По бокам носилок шагали двое бойцов в броне. Чёрные силуэты, которые мозг в дыму криосектора записал в спасители, оказались обычными людьми в изношенном железе: бронеплиты в глубоких царапинах, по краям сколы металла, на наплечнике грубая вмятина, а в щелях локтевых суставов — буро-зелёная дрянь. Забрала шлемов распахнуты. Лица солдат казались молодыми, злыми и серыми от недосыпа. С выражением глаз, которое проступает у работяг, когда их отрывают от привычного дела ради возни с непонятной хреновиной.

Один бережно тащил мой медицинский пакет жизнеобеспечения, удерживая его как неудобный ящик. Второй держал оружие поперёк груди. Ствол винтовки покачивался на грани допустимого: смотрел чуть в сторону, но достаточно близко, чтобы я понял армейский намёк без слов.

— Вижу активность объекта, — отозвался третий голос над головой. — Зафиксируйте реакцию в журнал.

— Система сама запишет, сержант. У него на руке активный браслет.

— У этого казённого браслета, парень, нет собственных мозгов.

— Ну, у доброй половины свежих рекрутов их тоже нет, однако система Перста ухитряется ставить их на довольствие.

Кто-то из бойцов заржал. Без злобы. Так сквозь их зубы проходил воздух в промежутках между командами офицеров.

Я попытался спросить, где нахожусь, но пересохшее горло сжалось спазмом. Наружу вырвался лишь сиплый хрип.

Солдат с медицинским пакетом скользнул по моему лицу равнодушным взглядом:

— Может, выдать реликту воды?

— Запрещено правилами, — отрезал голос сзади. — Сперва объект обязан пройти карантинный прогон.

— А если эта тушка банально сдохнет по дороге от обезвоживания?

— Значит, парень, мы зря тащили эту тушку на своих двоих.

Слова прозвучали ровно, без ненависти ко мне. И это равнодушие ранило больнее любой ярости. Ненависть ставит тебя на один уровень с врагом. Здесь же речь шла о транспортировке капризного груза, который может испортиться в пути и доставить конвою кучу бумажной работы.

Я дёрнул правой рукой в замке. Лента фиксатора сжалась стальным кольцом вокруг сустава. В запястье под кожей кольнуло током.

— Даже не вздумай дёргаться, реликт, — предупредил солдат с оружием, не оборачиваясь. — Твою тушку пока не списали в утиль. Изволь не облегчать нам работу.

Сухое «пока» в их лексиконе было высшей формой заботы о ближнем.

Коридор плавно перешёл в колоссальный распределительный узел палубы. Здесь стерильные запахи медицины смешивались с ароматами раскалённого металла, масла, озона, мокрой ткани и сотен людей, годами живших бок о бок с железом. Вдоль стен тянулись рельсовые пути и кабельные жгуты. Между ними непрерывным потоком сновали автоматические платформы: контейнеры, ящики, красные медицинские коконы и закрытые серые мешки. При виде этих серых мешков взгляды солдат задерживались ровно на долю секунды и поспешно уходили в сторону.

На коконах горели тактические метки: ЖИВОЙ, СОМНИТЕЛЬНЫЙ, БИОРИСК, ВОССТАНОВИМЫЙ. Последнее слово злило. Восстанавливают деталь станка или отсек, а не живого человека.

Над створками шлюза красовалась надпись на незнакомом языке. Браслет на руке чуть нагрелся и перевёл символы зелёной строкой прямо поверх моего взгляда:

СОБСТВЕННОСТЬ ПЕРСТА. ТРАНСПОРТНЫЙ КОНТУР 4-В. КАРАНТИННЫЙ ПРОХОД.

Перст.

В этом слове чудилось что-то древнее, как костяшка указательного пальца, которой тычут в открытую рану.

Я хотел спросить, что это за Перст такой. Но не успел. Носилки с шипением затормозили перед рамкой КПП. Сверху над телом опустилась полукруглая дуга, утыканная сканерами. Ленты фиксаторов на запястьях и лодыжках нагрелись. По коже пробежал зуд — словно тело посыпали сухой, колкой металлической пылью.

А за рамкой уже стоял куратор Вейн.

Я узнал его не сразу. Без темноты, клубов едкого дыма и вони криосектора он выглядел строже и бесстрастнее. Чистая серая форма, застёжка под горло. Человек, который даже в аварийном коридоре оставался частью тихого правильного кабинета. В его руках покачивался прозрачный голографический экран планшета, испещрённый строчками данных.

Вейн взирал не на моё тело, а на экран.

— Биологический объект передаётся в ведение нижнего карантинного контура, — безжизненным голосом распорядился он. — До вынесения решения присвоить статус Зеро. Без права гражданского обращения. Без допуска к каналам базы. И без снятия физических ограничителей.

— Принято к исполнению, куратор, — глухо отозвался конвоир.

— Инструкции в случае попытки побега?

— Обездвижить электрошоком.

— Инструкции в случае симптомов заражения Скрежетом?

— Выжечь плазмой весь аварийный контур.

Куратор говорил буднично. Без попыток запугать — просто читал инструкцию. В казённом регламенте нет злости, только сухой Порядок.

— Куратор Вейн, реликт прекрасно слышит наши слова, — негромко вставил солдат с пакетом.

Вейн медленно перевёл взгляд на меня.

— Это хорошо. Пусть усваивает имперский порядок правильно с первой секунды.

Я с трудом сглотнул вязкую слюну. Горло отозвалось острой болью.

— Земля… — сипло выдавил я. — Что в итоге произошло с Землёй?

А ещё мне безумно хотелось спросить о судьбе матери. О родном городе. О том, существует ли в их базах хоть малейшая архивная запись, хоть один след из моей прежней жизни. Но измученное горло не сумело вытолкнуть слова. В воздух вырвался лишь сдавленный хрип.

Вейн на пару секунд задержал немигающий взор на моём лице. Возможно, в холодном разуме придирчиво взвешивал: стоит ли вообще тратить ресурсы на ответы бесправной вещи без статуса. А затем повернулся к старшему конвоиру.

— Продемонстрировать объекту ситуацию на планете. Один раз. Под видеофиксацию.

— Для чего, куратор? Это лишний расход ресурса.

— Любая ложная надежда в сознании Ноля критически мешает его поведению. Запросы о родственниках и доступе к архивам принимаются после полной регистрации, — добавил он бесстрастным тоном мимо меня. — А у данного объекта никакой регистрации сейчас не значится.

Экран планшета рядом с его плечом погас. Куратор Вейн потерял ко мне интерес.

— Продолжать движение по маршруту, — скомандовал он конвою.

Носилки поволокли дальше через рамку КПП.

За контрольным пунктом коридор стал шире, грубее и технологичнее. Медицинская белизна осталась позади. Начался настоящий транспортный контур: рельсовые пути, герметичные шлюзы, жёлтые маркерные полосы на полу, мигающие огни, рифлёные решётки и низкий гул гидронасосов. В этих стенах никто не собирался утешать людей. Здесь хладнокровно гнали поток грузов.

Меня отработанными движениями перегрузили на другую платформу. Двое солдат проделали это на мышечной памяти, почти не глядя. В процессе перегрузки один нечаянно задел мою раненую ногу. Я дёрнулся, и воздух со свистом вырвался сквозь сжатые зубы.

— Смотри-ка, эта тушка ещё живая, — хмыкнул он.

— Дежурный доктор тоже пришёл к аналогичному выводу, — отозвался второй боец. — Мужик он неприятный, но намётанный глаз не отнимешь.

— Этот хрыч Штерн любого покойника живым объявит, лишь бы тот окоченением не мешал ему уйти со смены вовремя.

Я слушал их ленивую перепалку, пытаясь собрать в голове карту реальности. Перст. Карантинный отсек. Земля. Скрежеты. Статус Зеро. Куратор Вейн. Доктор Штерн. Чужеродные слова ложились в один ряд, но отказывались связываться в логическую цепочку. Между ними зияла колоссальная пропасть веков, масштаб которой я не мог измерить.

Платформа покатилась вниз по тоннелю. Или вверх. По ощущениям определить направление было невозможно: пол платформы сдвигал центр тяжести, внутренности плавали в пустоте, как в падающем скоростном лифте. В конце тоннеля разошлись створки шлюза, открывая овальный десантный отсек с рядами откидных сидений. В центре высились крепления для грузов. По потолку тянулась балка с подвесами. В левом борту чернело узкое окно и больше никаких иллюминаторов — массивный броневой проём из слоёв стекла с пожелтевшей кромкой.

Бойцы сопровождения вошли вслед за платформой. Со звоном щёлкнул карабин разгрузки. Кто-то тяжело опустился на сиденье, принявшись проверять магазин винтовки. Пальцы проделывали это быстрее мысли: вынул магазин, постучал ребром по набедреннику, заглянул в патронник, с силой вогнал обратно и передёрнул затвор. Рядом другой солдат зубами стянул порванную перчатку и начал наматывать на пальцы изоленту поверх лопнувшей кожи.

— Сколько нам ещё тащиться до стыковки с «Когом»? — глухо поинтересовался кто-то из темноты.

— Примерно семь минут, если верхний технологический коридор окажется чистым от грязи.

— Да в этом секторе он отродясь чистым не бывал, Лин.

— Ну, тогда десять минут пути и очередной героический рапорт командованию об успешном преодолении трудностей.

— Сам свой рапорт и пиши. Я сегодня за смену уже и так героически наступил сапогом в чьи-то тёплые внутренности.

Они общались почти весело, с циничной усмешкой. Но не оттого, что им было весело. Иначе в этом тесном отсеке царили бы только рёв двигателей, лязг оружия и запах близкой смерти.

И этого запаха нам сегодня предстояло глотнуть сполна.

Я с трудом напружинил мышцы шеи и повернул голову к бронированному окну.

Сперва предстала лишь монотонно-серая поверхность под резким углом. Но затем платформа или сам отсек плавно довернул, и это серое нечто превратилось в горизонт планеты.

Земля.

Разум заспорил с глазами, пытаясь отыскать привычную картинку из прошлой жизни: синеву океанов, кружева облаков, зелень лесов, огни мегаполисов, спирали циклонов… Школьный глобус и снимки со спутников, где мой дом выглядел больше государственных границ. Здесь же былая синева ушла в тёмные пятна — безжизненные, словно океан смешали с радиоактивной золой и оставили остывать. Облака висели над поверхностью рваными ядовито-жёлтыми кольцами. Очертания берегов растворились в мути; былые материки угадывались лишь по пятнам мёртвого света и чёрным зонам.

Я пытался отыскать глазами хоть что-то знакомое, но контуры материков плыли. Разум отказывался признавать эту серую пустыню Землёй. Там, где в памяти лежали названия, тянулись облачные шрамы. Вместо городов тускло мерцали маркеры зон высадки.

Вместо масштаба городов вспомнилась тесная кухня с облупившейся кромкой на столе, электрический чайник и мать, ругающая неисправный счётчик. Вспомнилось так живо, будто ладонь ощутила тепло шершавой кружки.

Но моя ладонь была пуста. А на запястье плотно сидел серый браслет с надписью ZERO.

Я с силой закрыл глаза. Картинка кухни упрямо стояла перед внутренним взором, только теперь казалась невозможной и нереальной.

— Что, парень, узнал родные места? — негромко поинтересовался кто-то рядом.

Я открыл глаза. Солдат с перемотанными пальцами стоял у стекла и пристально вглядывался в серую пустыню внизу.

— Нет, — тихо произнёс я.

Голос прозвучал удивительно ровно. Слишком ровно для того ужаса, который сейчас с корнем вырвали из моей души.

— Вот и правильно, — бросил грубый голос из темноты отсека. — Там внизу давно нечего узнавать.

— Завали хайло, Рут, — хмуро оборвал его Лин.

— А что я такого сказал? Ему это знание на пользу пойдёт.

— Твоей тупой башке тоже полезно помолчать, Рут, но ты почему-то этой возможностью не пользуешься.

Я с трудом повернул голову на звук второго голоса.

Этот боец сидел ближе всех к носилкам, удерживая винтовку между коленями. Шлем висел на креплении за плечом. Лицо сухое, с перебитым носом и лёгкой полуулыбкой, которая, похоже, появлялась у него на долю секунды раньше принятия любого решения. Тёмный бронежилет на груди выглядел обжитым и пригнанным по фигуре: ремень разгрузки перетёрся у пряжки, на бронеплите старая вмятина, а к петле подсумка пристёгнута алюминиевая кружка с нацарапанными цифрами.

Он мгновенно перехватил мой взгляд и приподнял два пальца к виску. Короткий солдатский жест: вижу тебя, функционируешь.

— Иво Марек, — представился он. — Если в пути начнёт мутить с непривычки, изволь поворачивать голову влево. Справа стоят ботинки Рута, и поверь мне, этот зануда будет выть и жаловаться на обувь вплоть до стыковки с Перстом.

— Я вообще-то всё слышу, Марек, — сердито буркнул Рут.

— На это, друг мой, и был мой расчёт.

Я взирал на Марека, не сразу осознав, что изменилось в этой комнате. Этот солдат добровольно назвал мне своё имя. Среди череды статусов, команд, пластиковых браслетов и бездушных инструкций живой человек вдруг подарил мне простую человеческую вещь: имя, адресованное живому на палубе.

— Максим, — хрипло отозвался я.

— Да знаю я. Твою тушку наши тыловики уже три раза вслух инвентаризировали по всем графам.

— Я не казённый груз, Иво.

Марек не стал спорить и уж тем более сопливо утешать. Лишь молча указал глазами на серый браслет, а затем — на ленты фиксаторов.

— Сейчас твоё мнение в этих стенах веса не имеет, Максим.

Эти слова должны были прозвучать обидно. Но из его уст они прозвучали искренне и буднично.

Внезапно отсек дёрнулся. Толкнуло слабо, но разговоры оборвались. Лица напряглись быстрее, чем я сообразил причину. Секунду назад они сидели расслабленно. Теперь каждый впился взглядом в свой сектор, вскинул оружие к груди, собрал плечи и спрятал подбородок за воротник доспеха.

Где-то снаружи по броне прошёлся длинный царапающий звук. Он не походил на тот, что я слышал в криосекторе. Ниже, глуше и грубее. Словно по обшивке провели не одиночным когтем, а протащили связку стальных крюков.

— Активность слева по верхнему ребру жёсткости, — процедил Рут.

— Вижу движение на сенсоре.

— На экране нет ни одной тактической метки цели.

— По той причине, умник, что тварь ползёт под внешними листами обшивки.

Свет в отсеке мигнул и погас на мгновение. За иллюминатором космос погрузился в черноту, а затем вновь явил серую Землю. По стеклу поползла мелкая вибрация.

— Верхний коридор сегодня, к сожалению, не чистый, — тихо констатировал Марек.

Платформа со скрежетом сбросила скорость. Где-то впереди глухо и мощно ударило по металлу. Затем последовал ещё один удар. По селекторной связи прошёл треск помех, искажённый голос торопливо выдал фразу. Браслет перевёл сообщение рваными кусками: …критический контакт… Прорыв обшивки… Локальная остановка транспортного контура…

— Всем бойцам, крепёж по местам! — скомандовал старший группы.

Двое солдат метнулись к носилкам и с треском защёлкнули дополнительные фиксаторы. Действовали без церемоний: один ремень лёг поперёк груди, второй стянул бёдра. Вдох давался тяжелее прежнего.

— Что здесь происходит? — выдавил я сквозь зубы.

Вместо командира хмуро отозвался Рут:

— Наша ознакомительная экскурсия, парень, подошла к концу.

С потолка сыпануло серой пылью. Отсек накренился, но приводы выровняли платформу. В шлюзе со свистом распахнулась створка. Внутрь ворвался раскалённый воздух — сухой, с запахом пыли и горелой изоляции. Стыковочный док отсутствовал. Там тянулась техническая галерея с низким потолком, боковыми нишами и провалами тоннелей.

— Выполняем пеший перенос объекта через стыковочный узла Кога, — скомандовал старший. — Оставлять ценный груз на палубе запрещено инструкцией. Марек, Рут, держите раму. Лин, в переднем дозоре. Остальные, рассредоточиться по схеме прикрытия.

Носилки с лязгом отстегнули от платформы. Каркас сложился в щит. Меня тащили на весу двое бойцов. Беспомощное положение — видеть можно только серый потолок. У того, кого несут, мир сужается до размеров потолочной плиты. Эту истину я осознал позвоночником.

В галерее становилось жарче. Под сапогами хрустела окалина. Над головами мигали тусклые аварийные ленты. В боковом ответвлении натужно работал вентилятор, гул которого сбоил лязгом на каждом обороте.

Я косил глазами по сторонам, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Галерея дышала жаром кабельных трасс. Стены из стальных листов со следами сварки — швы шли крупными каплями, сварщики торопились. Трубопроводы обвивали потолок, их термоизоляция обвисла клочьями. Кое-где из-под стыков капала горячая вода, разбиваясь о решётки пола. Конструкция сектора выглядела утилитарной: создана для машин, а не людей. Даже скобы трапов приварили прямо к швеллерам.

— Двигаться быстрее! — сквозь зубы приказал командир.

— С этим грузом на руках быстро не побегаешь, сержант.

— Ну, тогда лично будешь волочь свой рапорт командованию медленнее и печальнее.

Первый Скрежет вывалился из сервисной ниши без предупредительного шороха.

Тварь не отличалась размерами — меньше монстра с лестницы. Но двигалась стремительно, прижимаясь к палубе и выставив конечности-лезвия. Лин вскинул ствол. Сухой выстрел хлестнул по галерее, в обшивке за спиной твари вспухла рваная пробоина. Скрежет дёрнулся от удара, перегруппировался в воздухе и прыгнул под раму носилок.

Рут резко рванул передний край каркаса вверх. Меня отбросило назад, ремень вдавился в грудь. Выпрямившись, Марек наотмашь ударил кованым ботинком в морду твари, отбросив визжащего Скрежета к переборке. Второй выстрел Лина разорвал панцирь.

— Есть один готов!

— Контролировать сектора обстрела!

Теперь я слышал Скрежетов повсюду. Они копошились в стенах. Скреблись глубоко под решётками палубы. Шевелились за потолочными панелями вентиляции. Сперва доносились лишь одиночные звуки, но через секунду они слились в сплошной шелестящий слой. Техническая галерея в одночасье перестала быть коридором базы. Она превратилась в стальную коробку, которую кто-то голодный вскрывал снаружи.

Люди вокруг действовали без паники. От этого становилось не легче. Страшнее не те, кто паникует и мечется вместе с тобой. А те суровые профессионалы, которые знают реальную цену происходящему дерьму и продолжают общаться короткими фразами.

— Слева сверху прорыв!

— Фиксирую двоих!

— Правый отсек чисто!

Грохот выстрелов слился в сплошной гул. Носилки резко дёрнули вправо, а затем опустили на палубу. Я с размаху ударился затылком о жёсткий край подголовника. Перед глазами на секунду всё залило белой пеленой.

Когда зрение вернулось, один из конвоиров уже неподвижно лежал у стены.

Человека в бронекостюме вымело ударом лапы из темноты тоннеля и развернуло боком к переборке. Шлем со звоном откатился по решётке, а из-под левой плечевой плиты по полу обильно растекалась тёмная жидкость. Боец предпринял попытку приподнять руку, но конечность обмякла на металле. Рядом с телом валялось оружие.

Повреждённый доспех попытался спасти хозяина. На плечевой плите замигал оранжевый огонёк телеметрии, из клапанов жизнеобеспечения с шипением вырвалась струя аэрозоля. Аптечка впрыскивала коагулянты и обезболивающее в порванный сустав. Повреждения оказались слишком серьёзными. Силовые приводы экзокостюма конвульсивно дёргались, пытаясь поднять руку бойца, металл шарниров натужно скрежетал, преодолевая сопротивление заклинивших редукторов. Электроника упрямо выполняла алгоритм спасения, игнорируя то, что оператор перестал дышать. Для машины боец оставался лишь биологическим контуром с падающим давлением.

Рядом с телом, на грязной решётке, валялся шлем. Зеркальный визор треснул пополам, сквозь щель сочилась серая пена герметика. Доспехи явно проектировались с запасом прочности, но пасовали перед силой Скрежетов. Контракт со смертью заключался ежедневно, и цена его была высокой.

Носилки в спешке установили на ребро, прислонив к стене вертикально — импровизированный щит. Я беспомощно повис всем весом на ремнях. Грудную клетку сдавило, раненая нога взорвалась новой волной боли. Иво Марек залёг у моего плеча, Рут вёл огонь впереди по коридору. Грохот стрельбы в тесном пространстве стал оглушительным. Бетонная пыль и окалина летели в лицо, забивая рот привкусом старого бетона Перста.

Раненый солдат у стены дёрнулся в последний раз. Винтовка от вибрации палубы скользнула по гладкому металлу вперёд и замерла в паре сантиметров от моих пальцев.

Я посмотрел на оружие. Толстый ствол, короткий приклад, плоская панель с символами маркировки. Нечто среднее между автоматом и лёгкой винтовкой — слишком компактное для того веса, который угадывался в конструкции. На рукояти тревожно мигал красный диод блокировки.

Лента на запястье намертво стягивала сустав, но длины пальцев впритык хватало, чтобы дотянуться до оружия.

— Не смей трогать ствол руками, Ноль! — рявкнул Рут, перезаряжая винтовку.

И в этот миг очередной Скрежет сокрушительным ударом обрушился на нас сверху.

Тварь с грохотом вывалилась из потолочной решётки вентиляции прямо за спиной Лина. Солдат в последнюю долю секунды начал разворот, но монстр уже зацепил его когтями за предплечье и потащил вниз в проём шахты. Командир произвёл выстрел, но в спешке промахнулся — сам Лин дёрнулся в сторону. В технической галерее в одно мгновение стало слишком много перемещающихся тел, истошных криков, густой пыли и металлического скрежета когтей по стали.

Оружие под моими пальцами было обжигающе холодным.

Я сжал пальцы на рукояти и рывком потянул к себе.

И в ту же секунду осознал, что совершил ошибку.

Глава 004. Имя в Реестре

Ствол оказался тяжелее, чем выглядел. Вес ладно. Хуже начинка. В недрах оружия при прикосновении что-то заурчало, рукоять дёрнулась под ладонью — словно умная вещь проверяла того, кто посмел её взять. Красный диод блокировки на ресивере сменился тревожной цепочкой символов. Ремень фиксатора на запястье мешал поднять ствол выше груди. Пришлось с силой упереть приклад в край каркаса и на ощупь искать спуск.

Но привычного спуска на рукояти не оказалось. Будущее вполне могло позволить себе отказаться от такой детали, как механический спуск, но сейчас я был готов собственноручно вернуть этому будущему весь его технический прогресс, переломив оружие через колено.

— На два пальца выше, реликт! — истошно проорал Иво Марек, оборачиваясь. — Под самым правым ребром ресивера! И не смей сдуру нажимать всей ладонью на рукоять!

Я нащупал небольшой выступ на корпусе. И нажал с силой. Вместо выстрела оружие пискнуло и укусило ладонь током. Браслет пискнул, а красный диод вспыхнул злее.

— Оно заблокировано, Марек! — заорал Рут, оборачиваясь. — Брось ствол, Ноль!

Но я упрямо продолжал сжимать винтовку.

Скрежет утягивал хрипящего Лина в темноту сервисной ниши. Лин упирался подошвами в решётку, бил монстра локтем по панцирю, но в глубине ворочалось что-то крупнее. Когти твари впивались в бронеплиты и с визгом скребли по металлу.

На боковой панели оружия я разглядел механическую защёлку. Рычажок предохранителя, физический дублёр. Надёжное инженерное решение на случай, если автоматика сдохнет в бою. Подцепив рычажок ногтями, я резко рванул его на себя. Ствол винтовки в ту же секунду рванулся в руках, словно живое существо.

Первый выстрел ушёл в сторону. Пытаясь навести ствол, я срезал край потолочного ребра жёсткости. Вспышка плазмы выжгла кусок стали, фонтан раскалённых брызг сыпанул в лицо. Ремень вдавил меня в раму, плечо от отдачи едва не вылетело из сустава. Винтовка завыла тонким свистом перегрузки. Второй выстрел вышел хладнокровнее. Опустив вибрирующий ствол туда, где когти монстра сжимали Лина, я нажал на выступ, когда Скрежет дёрнулся в очередной раз. Попал точно в сустав передней конечности.

Выстрел оказался эффективным. Когти разжались.

Пока раненый Лин откатывался по палубе, Рут ухватил его за разгрузку и вытащил из ниши. Старший добил визжащую тварь двумя выстрелами в упор, брызнув в воздух молочно-белой лимфой.

Оружие в руках внезапно раскалилось так, что удерживать его стало невозможно. Я разжал ладонь. Ствол со звоном рухнул на каркас носилок, больно ударил по бедру и скатился на решётку. Ладонь горела, на коже проступили три белые полосы ожогов — там, где рукоять проверяла права допуска.

— Ты что творишь, Ноль проклятый?! — Рут обернулся с таким выражением лица, словно был готов пристрелить меня на месте, а уже потом разбираться, кому я помог выжить.

Я хотел ответить, что вообще-то спас Лина. Но язык прилип к пересохшему нёбу, а спорить со злым вооружённым солдатом — паршивая практика.

Иво Марек наклонился, поднял винтовку и привычным щелчком вернул защёлку в безопасное положение.

— Этот парень выиграл Лину драгоценные полсекунды для спасения жизни, Рут, — негромко произнёс он в эфир.

— Да этот придурок своими выстрелами мог выжечь мне спину к чёртовой матери!

— Ну, тогда ты бы раз и навсегда перестал жаловаться на больные ноги, Рут.

— Рядовой Марек!

Глухой, свинцовый голос командира оборвал их перепалку.

— Разговоры и разборки на базе. Сейчас продолжить перенос объекта к шлюзу Кога.

Раненого Лина тащили вперёд грубо, но он явно был жив. Я видел его ботинки, волочащиеся по решётке, и тёмную полосу крови следом. Никто не произносил красивых слов о том, что всё будет хорошо. И никто не сказал мне спасибо. Один из солдат мимоходом наступил сапогом на полудохлого Скрежета, удержал равновесие на скользких ошмётках панциря и молча последовал дальше.

Мы продвигались по тоннелям минуты три. Или тридцать. В моём состоянии время потеряло чёткость и ритм. В памяти лишь рваные вспышки: поворот коридора, грохот стрельбы, ожоги на ладони, врезающийся в грудь ремень, крик «пригнуть головы!», удар носилок о косяк шлюза, короткий смех и запах палёного панциря.

Затем техническая галерея закончилась. Шлюз Кога показался тесным для толпы солдат и пугающе огромным для меня одного. За створками открылась посадочная камера: тёмная, с рёбрами каркаса, сетками креплений и гнёздами кресел. Пахло потом, сухим воздухом и гарью. Корабль не напоминал крейсер из фантазий. Обычная грязная железная коробка, способная вырваться из когтей гравитации.

Меня грубо втолкнули внутрь десантного отсека самым первым.

Каркас носилок со звоном защёлкнули в пазах у стены. Заново затянув ремни, кто-то из бойцов проверил показатели браслета, а затем сунул мне под подбородок датчик. Раненый Лин глухо застонал, когда его втащили в отсек. Рут устало согнулся на сиденье напротив, уперев приклад оружия в пол.

— Минус рядовой Дарек, — тихо произнёс кто-то у шлюза.

В отсеке Кога воцарилась звенящая тишина.

Дарек. У того неподвижного солдата у стены тоже было имя.

Я глупо ждал, что кто-то из боевых товарищей произнесёт ещё хоть пару слов. Про солдатскую храбрость, верность приказу или пообещает забрать тело с палубы. Ничего не последовало. Командир лишь буднично передал по каналу связи:

— Фиксирую один невозврат личного состава. Один раненый боец в отсеке. Заявленный груз доставлен на основной борт.

Заявленный груз на борту. Под этим определением они снова имели в виду меня.

Я хмуро посмотрел на серый пластик браслета. Надпись ZERO-02/TEMP продолжала тускло светиться в полумраке.

На фоне казённого индекса смерть Дарека легла на душу свинцовым грузом. У него до конца оставалось имя, которое товарищи произнесли вслух. У меня — только безликий статус для передачи по цепочке.

Ког дёрнулся. Двигатели включились с резким рывком — словно кто-то ударил по днищу снизу. Гравитация ушла вбок, а затем вернулась в норму. Ремни вдавили тело в матовую плёнку. Лин застонал. Рут вытянул ногу вперёд и упёрся ботинком в крепление его рамы, удерживая носилки на месте.

В узком окне мёртвая серая Земля вновь показалась перед моим взором на секунду. С каждым мгновением полёта планета становилась дальше, меньше и мертвее. Казалось, при прощании с Землёй нужно ощутить что-то великое. Но внутри осталась лишь пустота. Даже место для могилы выберет серый браслет, когда решит, что ресурс исчерпан.

Иво Марек опустился на сиденье рядом. Шлем покачивался на креплении за плечом. На щеке глубокая царапина, в уголке рта засохла пыль. Он покопался в подсумке, извлёк мягкий пакет пайка, прокусил уголок и выдавил немного влаги мне на губы.

— По инструкции мне нельзя пить воду… — едва слышно прошептал я.

Голос прозвучал как шелест сухой листвы.

— А это и не вода, парень, — с усмешкой отозвался Иво. — Это наше дисциплинарное нарушение объёмом в три капли.

Я слизнул влагу с губ. Она оказалась тёплой, с привкусом пластика и соли, но это был лучший напиток со времени пробуждения.

— Почему рискуешь ради меня? — хрипло спросил я.

Иво пристально посмотрел мне в глаза и пожал плечами:

— Когда ты стрелял из чужого оружия, ты почему-то не закрывал глаза от страха.

— И это причина для нарушения устава?

— Для трёх капель вполне достаточно.

Он убрал пакет в подсумок с таким видом, словно действовал по инструкции.

Рут со своего сиденья хмуро созерцал наши манипуляции. Затем демонстративно отвернулся к окну.

— Что, Марек, разжалобился при виде этого древнего реликта?

— Я экономлю ценный груз, Рут. Если тушка высохнет, то нам тащить её станет легче, но доктор Штерн при приёмке опять начнёт орать.

— Да этот Штерн всегда орёт на всех без разбору.

Я хотел расспросить Иво о Дареке. О Земле. О том, что такое Перст, сколько сотен лет пролетело мимо моей капсулы и кем теперь являются эти люди, рассуждающие о возможности выжечь плазмой коридор вместе со мной.

Но лишь промолчал. Сложные вопросы превращают тебя в испуганного ребёнка. А испуганный ребёнок с казённым браслетом «ZERO» на имперской службе хуже капризного груза. Это тактический риск, который ко всему прочему умеет шуметь в эфире.

Тем временем Ког вошёл в поток. Выражение я слышал впервые, но тело уяснило суть раньше разума: гул двигателей сменился низким тоном, переборки завибрировали, а в пустоте за корпусом корабль подхватили силовые поля. За мутным стеклом возникла поверхность Перста. Она тянулась мимо бесконечно долго — чересчур ровно и монолитно для корабля, утыканная огнями, шлюзами, рельсами, башнями датчиков и глубокими рубцами ремонтов.

Перст.

Если эта ржавая конструкция в их мире именовалась кораблём, то само привычное земное слово умерло вместе с Землёй, не успев сообщить новые правила.

— Добро пожаловать домой, мужики, — негромко произнёс Рут, обращаясь к товарищам и сознательно взирая мимо моих носилок.

Дом.

Я лежал пристёгнутый к раме носилок, босой под липкой плёнкой, со следами крови на каркасе, с ожогами на ладони и серым браслетом на запястье. Рядом люди ругались, проверяли магазины, поддерживали раненого, молчали о погибшем друге и спорили об отчётах. А за бронированным стеклом гигантский Перст принимал корабль в свои недра без лишних вопросов.

Позади меня не оставалось ничего живого. Но и впереди в этом ржавом мире не наблюдалось ничего моего собственного. Лишь один Иво Марек, молча сидевший рядом и делавший вид, будто те три капли влаги на моих губах были сущим пустяком, не заслуживающим упоминания.

Шлюз Кога со скрежетом сомкнулся с портом Перста. Удар стыковки прошёлся по корпусу протяжным гулом и над гермодверью вспыхнула зелёная полоса допуска.

— Начинаем карантинный приём транспорта, — раздался бесстрастный голос диспетчера. — Весь груз категории Зеро передать в медицинский контур.

Рут поднялся.

— Ну что, реликт, — хмуро бросил он, хватаясь за ручку носилок. — Готовься. Поехали оформлять тушку в наше имперское ничто.

Иво Марек щёлкнул креплением рамы с другой стороны и тихо добавил:

— Главное, держись за это имперское ничто, Максим. Поверь на слово, многие в этом мире с него и начинали.

Я промолчал. Мои силы уже подошли к концу.

Но своё настоящее имя, произнесённое человеком рядом с этим проклятым казённым «Зеро», я всё-таки расслышал.

В третий раз за сутки я очнулся от сухого щелчка счётчика.

Звук раздался возле правого уха: буднично, почти ласково. Так срабатывает прибор учёта на конвейере, когда мимо датчика прогоняют деталь. Ещё одна биологическая единица прошла сквозь пасть государственного учёта Перста.

Я разомкнул веки.

Серый потолок висел низко, испещрённый щелями вентиляции. Свет лился из боковых панелей в переборках, отбрасывая неправильные тени. Носилки исчезли. Медицинский кокон, тоже. Я лежал на жёсткой скамье, обтянутой полимерной плёнкой. Плёнка липла к голой спине сквозь ткань казённой рубахи. Казалось, её многократно использовали для транспортировки людей, каждый раз обеззараживая химикатами, без заботы о том, насколько комфортно будет следующему выжившему.

На запястьях по-прежнему сидели фиксаторы. Вместо мягких ремней — те же тёмные ленты полимера, наливающиеся жёсткостью при любой попытке шевельнуться. На сером браслете вместо прежней надписи «ZERO-02/TEMP» горела строка статуса:

«ZERO-02/ADM HOLD»

Скорее всего, административное удержание. Обтекаемое словосочетание, призванное обозначить промежуток между лечением, смертью и первой порцией еды.

Для меня эта комната не походила на тюрьму. Прежние тюрьмы хотя бы изображали наказание: решётка, нары, кружка и надзиратель. Здесь человеческие эмоции убрали за ненадобностью. У дальней стены стоял стол с экраном терминала, рядом высились стойки с ячейками для вещей, а на полу была нанесена жёлтая линия, заступать за которую не полагалось. Возле двери висел дозатор с перчатками, салфетками и мешками для биологических отходов. Под потолком поворачивался объектив сканера.

Под столешницей терминала угадывалась щель лотка.

А ещё я уловил то, что принципиально отсутствовало в комнате: тишина.

После криоотсека, полёта на Коге и стыковки мир гудел: выли насосы, свистели вытяжки, гремели сапоги и звенели оружейные защёлки. Здесь этот гул отсекли плиты звукоизоляции. Воздух поступал из щелей под потолком — чистый, без привкуса пыли. За стенами ворочалась машина Перста, но внутрь её не пускали. Остались лишь щелчки счётчика, сканер под потолком и тихий шелест пальцев по сенсору.

За столом неподвижно сидела женщина в чистой серой форме без ярких знаков отличия — лишь три полосы у воротника. Лицо усталое, гладкое и бесстрастное. С тем выражением глаз, которое проступает у чиновников, годами работающих с чужими ошибками и научившихся экономить на них свою мимику. Женщина всматривалась в экран. Её пальцы двигались по сенсору быстро, но осторожно, с уважением к поверхности, которое я уже замечал у местных жителей. Сенсорный экран для них был скорее грозным документом, чем рабочим инструментом, и испортить его, похоже, можно было даже неловким дыханием.

Рядом стоял парень в сером мундире. Без оружия, но с таким выражением лица, будто пистолет ему очень бы пригодился. В руках он держал планшет, по экрану которого бежали показатели моего тела.

— Объект пришёл в себя, — негромко доложил он.

Женщина за столом даже не подняла глаз от экрана:

— Событие зафиксировано системой.

— Объект пристально смотрит на нас.

— Первичная когнитивная реакция зафиксирована приборами.

— Мне внести эти данные в журнал устно?

— Ты уже произнёс фразу, парень. Система её распознала и записала.

Я попытался сесть. Ленты на запястьях налились жёсткостью, напомнив, кто здесь распоряжается моими суставами на самом деле. Пришлось приподниматься медленно, упираясь локтем в плёнку скамьи. В животе царила пустота, в горле пересохло, а обожжённая ладонь тянула кожу белыми полосами. Нога под повязкой гудела тупой болью — казалось, в мышцах хирурги Штерна забыли нагретый кусок железа.

— Воды… — хрипло выдавил я.

Голос прозвучал надтреснуто, но это был мой настоящий, живой голос.

Парень с планшетом нерешительно посмотрел на женщину:

— Будем выдавать порцию по разрешению доктора?

— В системе отсутствует допуск, — бесстрастно отчеканила она, продолжая работать по экрану.

— Но ведь объект просит о воде.

— У данного объекта в текущем статусе отсутствуют официальные запросы. У данного объекта фиксируются физиологические реакции организма.

В её ровном голосе не прослеживалось издевки, и от этого становилось хуже. Женщина работала с формой на экране, в которой моя жизнь проходила под видом временной единицы без утверждённого типа. Если бы поле в документе именовалось «груз» — она бы вписала «груз». Если бы «труп» — вписала бы «труп». Но пока там значилось: «объект».

— Меня зовут Максим, — твёрдо произнёс я в тишине комнаты.

— Данное имя заявлено объектом, — ровным тоном проговорила женщина. — Системное подтверждение подлинности имени в базах отсутствует.

— Отсутствует? А кем оно должно быть туда внесено?

Она медленно оторвала взгляд от экрана и посмотрела на меня с сухим удивлением. Надо же, безликая единица учёта вдруг посмела поинтересоваться внутренним устройством имперского мира.

— Реестром.

В прежней жизни имя человека подтверждалось простыми вещами: паспортом, лицом на фото, голосом матери в трубке, руганью мастера в цехе, списком на проходной и подписью на акте. В этом мире имя подтверждал только Реестр. А Реестр меня не знал. Выходило, что моё имя было для них акустическим шумом, который записали в карточку для удобства допроса.

Женщина открыла следующую вкладку формы. Серый браслет перевёл заголовок зелёной строкой на визоре: «личные предметы объекта».

Под столешницей выехал лоток. Пустой. На матовом дне лежала лишь пластиковая метка, которую положили ради соблюдения процедуры.

— Личное имущество объекта? — поинтересовался парень с планшетом.

— Отсутствует, — ответила женщина.

Парень скользнул взглядом по ячейкам — словно там могла обнаружиться моя прежняя жизнь: документы, ключи, телефон или железка из кармана. Ничего. Даже если вещи пережили века в криокапсуле, здесь они стали мусором, биологическим риском или строкой списания в чужом отчёте.

Женщина нажала клавишу подтверждения на терминале.

И на экране вспыхнуло короткое слово «нет».

Не человеческое «изъято при обыске». Не трагическое «утрачено в процессе». А лаконичное «нет». Удобное канцелярское слово: оно не требует от системы искать виноватых, возвращать имущество владельцу или интересоваться, нужна ли вообще эта вещь живому человеку.

Под потолком камеры сухо щёлкнул счётчик. Объектив сканера сместился в пазах и провёл по моему телу полосой лазерного луча от лба до коленей. По коже пробежали холодные мурашки. Терминал издал короткий сигнал.

— Поверхностные контакты кожи очищены, — доложил парень, сверяясь с планшетом. — Потенциальная биологическая угроза не подтверждена. Следы биоматериала Скрежета на одежде и коже сняты химикатами. Нейроактивного ответа организма на заражение не фиксируется. Посткриогенный синдром классифицируется как умеренный. Психическая пригодность объекта…

Он осёкся на полуслове и замолчал.

— Продолжай зачитывать показатели, — строго распорядилась женщина.

— Психическая пригодность объекта… Сейчас официально не классифицирована системой.

Мне хотелось сказать, что я рад за свою психику: в кои-то веки в этом безумном мире она отказалась вписываться в казённые рамки. Но дикая сухость в горле в очередной раз одержала победу над моим плохим остроумием.

Дверь камеры плавно открылась без стука.

Внутрь конвоиры ввели Иво Марека.

Его поставили в жёлтую рамку у входа — как человека, которому разрешили присутствовать до первой лишней фразы. Броня на теле была той же, что на Коге, только без шлема, а на боку красовалась полоса засохшей слизи. Царапина на щеке успела потемнеть. Выглядел Иво усталым, но живым. А в стерильной комнате живой человек казался нарушением порядка.

— Свидетель Марек, — ровным голосом произнесла женщина, даже не оборачиваясь. — Подтвердите системе, что данный биологический объект в процессе эвакуации самовольно взял в руки чужое штурмовое оружие.

— Я подтверждаю этот факт, — спокойно ответил Иво.

— Подтвердите, что метка допуска на оружие у объекта отсутствовала.

— Подтверждаю.

— Подтвердите, что данный объект произвёл из указанного оружия два выстрела в пространстве галереи.

— Первый выстрел ушёл сильно вверх, в потолочный ригель. А вот второй, точный, позволил нашему рядовому Лину выбраться живым из-под когтей твари.

Женщина на секунду зависла пальцем над экраном терминала:

— Данная фраза не является требуемой формулировкой для отчёта.

— Ну, требуемая вашей конторой формулировка, уважаемая, нашего Лина из-под когтей твари сегодня не вытаскивала.

Парень с планшетом у стены дёрнул плечами — складывалось впечатление, что он пытался спрятать улыбку в воротник серого мундира. Женщина всё-таки оторвала взгляд от прибора и пристально посмотрела на Иво.

— Подтвердите системе факт совершения двух выстрелов объектом.

— Я подтверждаю факт совершения двух выстрелов, — ровно повторил Иво.

Она без лишних комментариев быстро внесла запись в форму. Иво на долю секунды повернул голову в мою сторону. На его усталом лице проступила фирменная полуулыбка — сухая, рабочая, лишённая веселья. Взгляд безмолвно говорил: раз ты живой на этой скамье, значит, расклад сил пока терпимый, парень.

— Как твоя рука? — негромко поинтересовался он.

— Государственная собственность, — хрипло отозвался я.

— Это временно, Максим. Потом система выдаст всё остальное снаряжение и у тебя появится своя собственность.

— Свидетель Марек, — предупреждающе произнесла женщина за столом.

Иво перевёл на неё взгляд с невинным выражением лица. Так смотрят опытные солдаты, которые за годы службы научились выглядеть виноватыми перед начальством строго по необходимости.

— Я также подтверждаю системе, что объект физически способен к полноценной человеческой речи.

— Данное обстоятельство зафиксировано приборами.

— Ну, значит, мы все сегодня продуктивно поработали на благо Империи.

Иво вывели раньше, чем женщина решила, стоит ли вписывать своё раздражение в рапорт. Но на скамье осталась лежать таблетка в блистере. Как он ухитрился бросить её туда, я пропустил. Женщина за столом, скорее всего, тоже не заметила.

Аккуратно накрыв серую таблетку обожжённой ладонью, я скользнул пальцами чуть дальше, в глубокий шов обшивки скамьи. И наткнулся на плоский, холодный предмет, застрявший между полимерной подушкой и металлическим каркасом. Стараясь не делать лишних движений под объективом потолочной камеры, я поддел находку ногтем и втянул в кулак.

Это была плоская металлическая коробочка — старый земной карманный плеер. Покрытый царапинами матовый алюминий корпуса, круглая кнопка и треснувшее стекло экрана, под которым угадывался знакомый логотип из пары стилизованных букв. Батарея мертва, но прибор казался тёплым, осязаемым осколком прошлого в этой стерильной комнате. Я плавно задвинул плеер в рукав рубахи, прижав онемевшим предплечьем.

Глава 005. Двойной допрос

Дверь отсека вновь беззвучно распахнулась через несколько минут. Третьи сутки с разморозки — если верить отметке в форме, которую женщина за столом заполняла на меня второй час подряд. Сам я эти сутки не считал. Они шли одной непрерывной сменой без обеда и пересменки.

На этот раз в комнату неторопливо вошёл куратор Вейн.

В стерильной комнате Перста он выглядел естественно. Там, в криосекторе, на скользкой лестнице, рядом со слизью и грязным фартуком доктора Штерна его серая форма казалась чужеродной. Здесь же, среди серого света панелей, стола терминала, жёлтой маркерной линии и людей, заполняющих поля учёта, он пребывал на своём месте. Он был голосом этого помещения.

Вейн остановился у края стола, не присаживаясь на стул. При его приближении, женщина за столом уважительно поднялась:

— Старший куратор Вейн.

— Продолжайте оформление, — распорядился куратор.

Она опустилась обратно на стул. Парень с планшетом вытянулся по стойке смирно, прижав прибор к груди. Вейн перевёл взгляд на меня. Смотрел как на лестнице: чуть дольше, чем требовали приличия, без злости или спешки. Складывалось ощущение, что вокруг моего тела в его разуме возникали строчки отчёта, и он проверял — где живой текст расходится с образцом.

— Максим, — ровным голосом произнёс он. — То имя, которое вы продолжаете называть системе.

— Да, — ответил я.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что до подтверждения Реестром имя не создаёт гражданских прав?

— Да, начинаю постепенно осознавать.

Парень с планшетом отвёл глаза в пол. Женщина за столом сделала вид, что поглощена изучением экрана. Вейн не изменился в лице.

— Человеческая ирония, Максим, возникает там, где отсутствует внутренняя дисциплина. В вашем положении это опасная замена нормальной опоры.

— В моём положении, куратор, надёжных опор вокруг не слишком густо.

— По этой причине советую не ломать словами те немногие опоры, которые я ещё готов вам подставить.

Он не стал торопливо переходить к следующему пункту. Сперва неторопливым движением положил на столешницу тонкую прозрачную пластину планшета. На её поверхности зелёным контуром раскрылась схема криосектора: моя капсула, соседние камеры, шлюзовая дверь и шкаф обслуживания. Схема была упрощённой, технической, но я узнал её каждым суставом. Там, где я ушёл семьсот лет назад в заморозку. И там же, где сегодня я полз по полу. В этом месте на планшете горела мерцающая метка.

— Полная реконструкция параметров первичного выхода объекта, — доложила женщина.

— Опишите системе своими словами, как покинули криокамеру, — негромко произнёс Вейн.

— Очнулся от холода. Выбрался наружу. Убил напавшую тварь. Открыл шлюзовую дверь.

— Подобная последовательность сгодилась бы для исповеди перед священником, Максим, — констатировал Вейн. — Но она не подходит для заполнения административного поля учёта.

Женщина за столом лёгким движением пальца подвинула край сенсорного экрана ко мне. На панели висел список вариантов ответа. Серый браслет перевёл далеко не все термины, но суть была ясна: «паническая реакция организма», «неосознанное механическое воздействие», «случайный выход из камеры», «помощь со стороны внешнего контура», «воздействие неизвестного технического фактора».

И ни один вариант не предполагал, что человек сам разобрался в схеме и поставил перемычку.

— Выбирайте из списка наиболее близкое к вашим ощущениям поле, — распорядилась женщина.

Я изучил перечень на экране. А затем перевёл взгляд на схему Вейна.

— Близкого варианта здесь нет.

Парень с планшетом едва заметно втянул воздух, Вейн же не шелохнулся.

— В таком случае, извольте сформулировать ответ своими словами.

Скорее всего, только что какая-то административная ловушка Перста беззвучно сомкнулась вокруг меня.

— Капсула консервации открылась в результате аварийного сброса давления, — ровным голосом произнёс я. — Общее электропитание шло через резервную линию батареи. В распределительном шкафу мной был активирован ручной тестовый режим. Он исправно подал напряжение на цепи управления, но вся силовая нагрузка шла мимо привода двери. Отыскав серую линию обхода на схеме дверцы, я вскрыл вторую клеммную колодку и установил перемычку из куска медной жилы кабеля.

Женщина прекратила печатать, а парень похоже и дышать.

— Повторите последнюю часть фразы, — негромко попросил Вейн.

— Я вскрыл вторую клеммную колодку и вручную установил перемычку из куска жилы кабеля.

— По какой причине вы выбрали вторую колодку?

— На первой висело общее питание контрольных датчиков. Силовой привод шлюзовой двери не взял бы нужную мощность. Вторая колодка вела напрямую к обходной ветке привода шлюза.

Я вспомнил те секунды перед открытым щитом. Времени на раздумья практически не было — сзади скреблась тварь, а пальцы плохо слушались. Корпус распределительного шкафа собрали на совесть, из толстой стали с порошковым напылением. Но компоновка элементов внутри поражала избыточной сложностью. Монтажные рейки располагались тесно, жгуты проводов уложили в глухие короба, крышки которых пришлось сдёргивать силой. Маркировку цепей выполнили штриховыми кодами, скрытыми от глаза без специального сканера. Пришлось полагаться на логику силовых цепей, общую для электрических машин. Тяжёлый контактор стоял внизу, его медный сердечник покрывала старая смазка. Проследив путь силовых шин от ввода до зажимов, я определил фазные выводы и нашёл те контакты блокировки, которые требовалось замкнуть для обхода автоматики.

— Вы читали буквенную маркировку на клеммах?

— Нет, не читал.

— Значит, вы детально знали принципиальную схему оборудования?

— Впервые увидел схему на внутренней стороне дверцы шкафа перед открытием.

— Но ведь вы не знаете имперского языка.

— Электрическая схема, куратор, это не язык.

Эти слова легли в тишине административной комнаты тяжелее и авторитетнее, чем им полагалось. Парень с планшетом перестал контролировать показатели датчиков на экране. Он во все глаза взирал на мои руки. На перевязанные пальцы, на полосы ожогов от винтовки и на то, с какой жёсткостью лента фиксатора удерживала запястье у края скамьи.

Вейн выдержал паузу.

— Источник вашего технического знания.

— Моя прежняя повседневная работа.

— Сформулируйте конкретнее.

— Промышленная автоматика, куратор. Технологические линии. Старые распределительные шкафы, аварийные обходы систем, ручные режимы механизмов, капризные разъёмы питания, которые никто из начальства не трогал руками долгие годы. Ровно до того момента, пока они вдруг не становятся для выживших гораздо важнее мудрого руководства.

Я вспомнил заводской цех на Земле. Огромные, пропахшие маслом прессы работали круглосуточно. Когда летел частотный преобразователь, мы обходились без согласований с руководством. Просто хватали тестер, лезли в распределительный шкаф и вручную перемыкали контакты реле, пуская ток в обход сгоревших плат. Воздух дрожал от гула трансформаторов, металл вибрировал под ногами, а лицо заливал пот. Важным оставался лишь один критерий — машина обязана крутить вал и выдавать продукцию. Если требовалось поставить временную перемычку из медной проволоки, мы ставили её без колебаний. Наша автоматика создавалась людьми для дела, а здешнее железо казалось заложником регламентов, готовым отключить воздух десантникам ради соблюдения протокола.

Мы чинили механизмы в грязи, под дождём, при свете тусклых фонарей, любыми подручными средствами — от синей изоленты до обрезков пластин. И машины работали годами, подчиняясь воле человека, вопреки кремниевой логике.

— И в вашей земной системе хозяйствования подобное поведение официально считалось допустимым?

— В том случае, если иначе людей давило прессом, травило газом или запирало внутри горящего цеха, да, безусловно считалось.

Женщина за столом вопросительно посмотрела на Вейна. И смотрела она явно не за получением разрешения продолжать допрос, а в ожидании той правильной формулировки, которую будет безопасно внести в базу данных.

Вейн аккуратно взял прозрачную пластину планшета двумя пальцами и повернул её так, чтобы контур схемы криосектора расположился ровно между нашими лицами.

— Самый правильный и безопасный для вас ответ, Максим, обязан был прозвучать иначе. «Я действовал в состоянии аффекта. Последовательность манипуляций в шкафу восстановить не способен. Моя компетенция приборами не подтверждена».

— Но ведь это стопроцентная ложь.

— Это только безопасная форма административной неопределённости.

— И для кого эта неопределённость сейчас является безопасной?

— Для вас самого. Прежде всего.

Я криво усмехнулся, хотя пересохшие губы отозвались острой болью.

— Странная забота о выживших, куратор.

— Человеческая забота ни при чём, Максим. Любая техническая полезность субъекта, не подкреплённая официальным допуском системы, является опасным свойством. А любое опасное свойство Империя вольна либо уничтожить, либо изолировать от общества, либо поставить под жёсткий надзор. Вся разница между этими тремя решениями начинается с того, насколько быстро носитель свойства способен понять и принять Имперский порядок.

Варианты на экране были дверями в будущее. Паника делала меня неопасным дураком, отказ отвечать — биомусором для лабораторий, точные действия — полезным специалистом.

— То есть, какой бы ответ я сейчас ни выбрал, он окажется паршивым? — уточнил я.

— Неверно, Максим. Любой ответ в этих стенах влечёт за собой административные последствия. А это разные вещи.

Он коротко кивнул сидящей женщине.

Она быстро внесла запись в форму. Я не успел рассмотреть всю строку на экране терминала, но серый браслет перехватил лишь два слова: «техническая самостоятельность».

Вейн плавным движением повернул к женщине пластину планшета. На её поверхности раскрылась новая форма допроса, испещрённая красными полями.

— Происхождение субъекта.

— Заявлено самим объектом: планета Земля, предимперский исторический период, первичный ввод в состояние криоконсервации две тысячи тридцать пятый год, — быстро зачитала женщина.

— Официальная профессия субъекта.

Она пристально посмотрела прямо мне в лицо.

— Инженер-механик, — твёрдо произнёс я. — Промышленная автоматика, обслуживание технологических систем, наладка и ремонт оборудования.

— Данная формулировка не совпадает с классификатором должностей, — доложил помощник с планшетом.

— Да она и не может совпадать с ним, парень, — криво усмехнулся я. — Ваш хвалёный классификатор должностей благополучно родился на свет примерно через семьсот лет после того, как меня закрыли в криокапсуле.

На этот раз женщина нажала клавишу на терминале ощутимо резче, чем ранее.

— Вношу временную запись: технический исполнитель доимперского типа.

— Я не простой исполнитель, — твёрдо оборвал её я. — Я инженер. И я не тупо следовал инструкциям. Я лично отвечал головой за работу систем в тех случаях, когда регламенты бессильны.

В комнате воцарилась глубокая тишина. Причину молчания я понял не сразу. В прежней жизни такие слова сочли бы проявлением профессиональной гордости. Резкой, но правильной. Здесь они прозвучали пугающе. Парень с планшетом посмотрел на меня так, будто я плюнул на их терминал. Куратор Вейн лишь понимающе наклонил сухую голову.

— Вот оно. Типичное проявление болезни.

— Какой ещё к чертям болезни?

— Серьёзно повреждённая привычка ума той эпохи, в которой отдельный человек ещё наивно считал себя вправе лично стоять между протоколом и работающей машиной.

Он подошёл ближе к столу. Но подошёл не ко мне, а строго к экрану терминала.

— Вы обязаны раз и навсегда уяснить истину, Максим. То, что вы в доисторическом разуме привыкли именовать обычной техникой, для нас давным-давно перестало быть удобным набором предметов быта. Это сама плоть и кровь нашего ежедневного выживания. Наши корабли, контуры палуб, базы данных, оружие, фильтры воздуха, FTL-узлы, системы жизнеобеспечения и память о маршрутах полёта. Всё это наследие с трудом пережило века глупой человеческой самоуверенности. И Империя существует сегодня по той причине, что мы вовремя научились подчинять отдельного человека общему Порядку, а не наоборот.

Он говорил эти вещи ровно, монотонно, без трибунного жара. Он совершенно не выглядел фанатиком. И от этого его речь не становилась менее пугающей или менее идеологической. Она не просила слушателя верить в её истинность. Она лишь бесстрастно сообщала погоду за бортом.

— Если каждый уверенный в себе индивид начнёт самовольно поправлять силовой контур Перста исходя из личного ощущения правильности, — ледяным тоном продолжил Вейн, — то наши люди в секторах начнут массово умирать не от когтей Скрежетов, пиратов или повстанцев, а от избытка личного мнения.

Он не стал делать пауз для озвучивания, просто прижал палец к экрану планшета, и регистратор поняла, куда смотреть.

— Предварительная категория учёта объекта, — негромко произнёс Вейн. — Полезен.

Яркое красное поле на экране терминала согласно мигнуло зелёным огоньком.

— Небезопасен для контура.

Второе зловещее поле послушно встало в форме рядом с первым. Сделали это настолько сухо и профессионально, что спорить с бюрократическим решением я не мог. Куратор Вейн медленно перевёл взгляд на меня.

— А вот теперь, Максим, мы детально посмотрим, насколько вы небезопасны на службе.

Я пристально посмотрел на сенсорный терминал.

Старый. Защитная панель затёрта до жирного блеска, правый угол стекла просел. Стол вскрывали ломом. Сетка световодов под стеклом пульсировала с запаздыванием: устал контакт или преобразователь. У стойки висел аварийный ключ с красной биркой, надпись на которой переписали вручную.

Ткань выживания Перста, как и ткань выживания Империи были покрыты серыми заплатами, но никто в стерильной комнате не желал произносить слово «заплата» перед начальством.

На рабочей поверхности экрана служебные строки висели ровно, выведенные новым имперским шрифтом, но под ними сквозь стекло проступал иной технологический слой. И проступал он через поведение машины. Нижний блок индикаторов мигал с рваным шагом, и каждый раз, когда форма пыталась подтянуть данные из журнала, по правому краю стеклянной панели проходила зеленоватая рябь. Снаружи единое тело системы, а внутри всё тот же аналоговый нерв.

У стойки ячеек из стены торчал медный разъём, который физически не подходил ни к одному кабелю на столе. На него когда-то наглухо насадили плоскую переходную насадку. Зафиксировав её двумя разными по диаметру винтами, сверху небрежно шлёпнули казённую свинцовую пломбу. И эта пломба сейчас держалась на металле надёжнее, чем сама насадка.

Я слишком хорошо знал специфический запах любого технического решения в условиях кризиса. Принципиально несовместимо, но срочно. Неудобно в работе, но функционирует. А потому, оформить актом и не трогать руками под страхом расстрела.

— В вашем мире, — негромко произнёс я, взвешивая каждое слово, — если жизненно важный контур начинает умирать, вы первым делом проверяете, кто по регламенту имеет право к нему подойти?

— В нашем мире, Максим, — ледяным тоном отозвался Вейн, — у того специалиста, который имеет право подойти к оборудованию, существует весомая причина не убить окружающих неквалифицированным подходом.

— А если этого права нет ни у кого из присутствующих, а контур продолжает умирать на глазах?

Вейн медленно перевёл взгляд на меня. На короткую секунду в его мёртвых глазах проступил интерес. Тонкий, острый, неприятный интерес. Точь-в-точь как холодный хирургический зонд, проникающий под кожу.

— В подобной ситуации, парень, система хладнокровно решает, что для неё экономически дешевле: потерять этот контур целиком или вынужденно допустить к нему чьи-то грязные руки.

Женщина за столом вдруг напряжённо выпрямилась в кресле и негромко произнесла:

— Старший куратор Вейн, форма регистрации объекта не закрывается системой.

Вейн даже не обернулся:

— Официальная причина?

— Несведение данных крио-журнала и параметров административного поля. Каждая новая запись сбрасывается и возвращается в пустое состояние.

— Повторите процедуру подтверждения.

— Это уже третий цикл подряд, куратор.

Она не жаловалась. Она лишь докладывала факты. Но в ровном голосе проступил край раздражения, который возникает у специалиста в минуты, когда рабочий инструмент начинает позорить его перед начальством.

Вейн приблизился к экрану терминала. Молодой парень с планшетом вытянул шею, силясь рассмотреть детали. Я тоже приподнял голову со скамьи настолько, насколько позволяла длина лент фиксатора.

На стеклянной поверхности висела незакрытая форма регистрации. Половина строк переводилась браслетом в русские подписи, а вторая, так и оставалась набором непонятных значков. Но общая логика процесса была ясна даже без знания языка. Система сейчас безуспешно пыталась связать воедино три вещи: моё живое тело на скамье, архивный журнал древней криокапсулы и административную запись рекрута ZERO-02. На каждом новом шаге подтверждения нижний блок индикаторов моргал красным цветом и откатывал операцию назад.

И в эти мгновения сбоя под гладким полем на экране проступал древний шрифт. Узкий, рубленый, угловатый. С буквами, которые словно экономили каждый пиксель на дохлом, допотопном дисплее. Затем его вновь накрывало административной оболочкой. Женщина из-за скорости процесса не заметила этой детали или сделала вид, будто ничего не видела. А вот парень с планшетом заметил аномалию точно: его плечо дёрнулось, и он посмотрел не на форму, а на правый край защитной панели.

Женщина приложила ладонь к сенсорной панели терминала. Прибор под стеклом мягко, на низкой частоте откликнулся вибрацией. Она вслух произнесла длинную фразу авторизации — ровно, монотонно и заученно. Значки на экране перестроились в пространстве, нижний блок индикаторов мигнул зелёным цветом, но тут же вновь налился красным.

Системный откат.

Она упрямо повторила процедуру ещё раз. Чуть медленнее, фиксируя руку на стекле.

И снова — системный откат.

Молодой парень у стены тихо, испуганно прошептал:

— Возможно, нам стоит вызвать старшего дежурного регистратора смены?

— Старший регистратор уже подписал маршрутный лист, — сквозь зубы процедила женщина. — Он не станет переделывать форму вручную.

— Тогда вызвать дежурного техника контура?

На слове «техник» они оба одновременно, словно по команде, посмотрели на Вейна, проигнорировав экран терминала.

Сбой терминала явно подсветило устройство имперского мира: люди искали не причину поломки, а того, кто по регламенту имеет право назвать сбой сбоем, вернув его в рамки Порядка.

— У вас нижний программный блок ждёт локального подтверждения от шины, — негромко произнёс я.

Все трое присутствующих мгновенно повернули головы в мою сторону. На этот раз ко мне обернулась даже бесстрастная женщина-регистратор. Я приподнял связанные руки перед собой настолько, насколько мне позволяли натянувшиеся ленты:

— Вы обратите внимание на частоту мигания того красного диода в углу. Вся верхняя форма на большом экране откатывается строго после завершения локального тайм-аута нижнего железа, а не после официального отказа в допуске системы. Терминал сейчас не спорит с отпечатком вашей ладони, уважаемая. Он долго ждёт ответного сигнала подтверждения с другой, видимо, физической линии связи.

Парень у стены испуганно перевёл взгляд с экрана на моё лицо:

— Это закрытый служебный слой управления Империи.

— Да, я вижу.

— Вы не имеете права и не можете его читать.

— Да я его и не читаю, парень. Я своими глазами вижу, как он у вас тут падает.

У бронедвери один из конвоиров едва заметно переставил ногу, отчего ствол его оружия лёг на сгиб локтя удобнее и тактически правильнее. Второй охранник даже не пошевелился. Зато красная лазерная точка на его прицеле беззвучно погасла: он перевёл её из видимого режима наведения в невидимый. В этой комнате даже страх и готовность убивать оформлялись аккуратно, чисто и по инструкции.

— Никогда не смейте проговаривать системные команды вслух в присутствии конвоя, — строго прошептал парень с планшетом.

Я пристально посмотрел в его испуганные глаза:

— Какие ещё команды, парень?

Он осёкся, поняв, что сболтнул лишнее. Женщина за столом медленно убрала пальцы со стеклянной панели терминала. Куратор Вейн продолжал стоять неподвижно, словно каменное изваяние.

— Объясните свои слова, Максим, — негромко распорядился он.

— Архивный журнал моей криокапсулы очень старый. Его попытались подключить к современному учёту через примитивный программный переводчик или костыль-адаптер. Этот переводчик исправно принимает команду сверху, но само железо старого журнала внизу требует ручного подтверждения на локальной шине. Раньше на корпусе капсулы для этого, скорее всего, располагалась обычная кнопка, поворотный ключ или проволочная перемычка, я не знаю деталей. Ваш красивый терминал выводит сообщение об отказе в допуске, но на самом деле глубоко в аппаратных регистрах висит одна незавершённая транзакция.

По лицу молодого парня было видно, что в его ушах фраза прозвучала как нечто оскорбительное для Порядка.

Я тяжело вздохнул:

— Запись Исходного состояния не закрылась до конца. И система сейчас банально не понимает, можно ли официально считать моё тело на скамье тем же объектом, который веками лежал в капсуле. Она пугается неопределённости и снова возвращает форму на шаг назад.

Женщина-регистратор вопросительно посмотрела на стоявшего рядом Вейна:

— Нам вызвать сюда бригаду технического контура, куратор?

Вейн медленно повернулся в мою сторону всем корпусом:

— Что необходимо сделать для решения проблемы?

Этот короткий вопрос прозвучал удивительно тихо. Но в его тихом, монотонном звучании содержалось больше смертельной опасности для моей жизни, чем во всех заряженных стволах конвоя.

Идиотом я никогда не числился. По крайней мере — до такой степени. Сказать им: «Освободите руки, я всё починю» в комнате, где меня система ещё не признала живым — означало бы напрямую попросить прострелить колено. Но молчать тоже глупо. Чем дольше чиновники смотрели на меня как на системный сбой, тем ближе становилась полка утилизатора, печь сжигателя или лаборатория без окон.

— Необходимо найти физическое подтверждение локального слоя шины, — спокойно произнёс я. — Или открыть нижнее сервисное окно терминала и вручную завершить эту старую зависшую запись. Без использования вашей сети и без смены административных доступов. Закрыть незакрытый технический хвост в памяти.

Парень с планшетом возмущённо, со свистом выдохнул сквозь зубы:

— Сервисное окно терминала имеет право открывать допущенный персонал технической службы!

— Ну так позовите допущенный персонал.

— Дежурный техник контура будет идти в этот сектор минимум сорок минут, — сухо обронила женщина.

— А если за эти сорок минут аварийный контур зависнет окончательно?

Она ничего не ответила, лишь упрямо поджала губы.

Вейн пристально смотрел на меня. В его холодном разуме скрупулёзно сходились две противоположные плохие колонки баланса. С одной стороны — опасность допуска моих грязных рук к оборудованию Империи. С другой стороны — стоимость потерянного времени, цена сорванного отчёта смены, системный сбой на палубе, моя собственная ценность как реликта и, возможно, множество иных скрытых факторов, знать о которых мне по статусу не полагалось.

— Немедленно освободить правую руку объекта, — ровным тоном распорядился он.

Парень с планшетом мгновенно побледнел как полотно:

— Старший куратор Вейн… Это же прямое нарушение инструкции…

— Личное оружие у конвоя заряжено и готово к бою?

— Так точно, куратор, готово, — сухо отозвался один из охранников.

— Отлично. Значит, в том случае, если этот биологический объект совершит хоть малейшую ошибку, весь наш административный риск благополучно закончится. Быстро и надёжно.

Тёмная полимерная лента на моём правом запястье с тихим шипением ослабла и втянулась внутрь браслета.

Внезапная свобода кисти после всех этих изнуряющих часов фиксации ударила по моим нервам сильнее боли. Медленно приподняв руку вверх, я открыто показал конвою пустую ладонь, а затем неторопливо поднялся на ноги со скамьи. Раненая нога отозвалась пронзительной болью в суставе, отчего окружающий мир перед глазами опасно качнулся. Пришлось ухватиться свободной ладонью за жёсткий край скамьи, чтобы не рухнуть лицом на пол.

Дело было не только в ноге. Держаться вертикально оказалось отдельной работой. Бедро и поясница включались с опозданием, каждое само по себе, будто их приходилось будить по очереди. Я простоял так несколько секунд, пока комната не перестала качаться.

Освобождённая кисть не сразу стала моей собственной рукой. Большой палец сгибался с заметной секундной задержкой, мизинец дрожал от слабости, а глубокие ожоги от прикосновения к винтовке тянули кожу сухими белыми полосами. Я аккуратно прижал локоть к боку, чувствуя сквозь ткань рубахи плоскую тяжесть спрятанного плеера. Если эта железяка сейчас выскользнет наружу перед глазами конвоя, допрос закончится быстро и окончательно. Я методично согнул пальцы один за другим, чтобы убедиться: это всё ещё моя рука, а не казённая приставка к браслету. Конвоир у двери взирал на эти манипуляции без сочувствия, но невероятно внимательно. Для его профессионального взгляда каждое моё движение пальцев уже было частью временного допуска, который можно было аннулировать выстрелом в упор.

Женщина-регистратор тоже пристально смотрела на меня. Но смотрела она строго на мои пальцы. Категорически не поднимая своих глаз к моему лицу.

— Двигаться к столу медленно, — сухо приказал охранник.

— Да я сейчас при всём желании быстро двигаться не смогу, — хрипло отозвался я.

Меня аккуратно подвели вплотную к плоскому металлическому столу.

Корпус устройства вырезали из цельного куска композита. Крепёжные винты, защёлки или технологические стыки отсутствовали. Дизайнеры Империи явно пытались сделать прибор монолитным, защищённым от любого посягательства. Однако время и постоянная вибрация палуб Перста взяли своё — стык защитного стекла и корпуса слегка разошёлся, образовав крошечный зазор. Присмотревшись к свечению матрицы, я обнаружил: сквозь стекло проступали контуры крепёжных элементов. Под экраном располагалась сервисная плата сопряжения. В моё время инженеры всегда оставляли резервный физический порт для прямой отладки в обход основной шины: если процессор зависнет или потеряет связь с сервером, локальный специалист обязан иметь возможность сбросить регистр ошибок руками.

Вблизи сенсорный терминал выглядел запущенным. Под стеклом, у края панели, мне удалось обнаружить щель, забитую пылью. Вместо обычной комнатной грязи здесь скопилась сухая, плотная пыль закрытых кабельных каналов. Я аккуратно провёл кончиком ногтя по щели, нащупал скрытый упор и с силой надавил на него.

Вся моя жизнь зависела от того, что скрывалось под этой пыльной панелью.

Глава 006. Запретная панель

Шёл четвёртый час оформления. Женщина-регистратор сдвинулась в кресле, но осталась у стола. Её ладонь зависла над формой, готовая подтвердить операцию или заблокировать терминал по одному слову Вейна. Парень с планшетом встал сбоку так, чтобы видеть мои пальцы, не глядя на экран. Опасность для него пряталась в моей руке, в том, как уверенно она тянулась к терминалу.

— Этот блок запрещено вскрывать, — тихо произнёс он.

— Раз запрещено, парень, то зачем его сделали так, чтобы он открывался руками? — поинтересовался я.

Он угрюмо замолчал.

Я поддел ногтем край крышки. Она пошла вверх с щелчком и откинулась на петлях. Под ней обнаружился ряд серых аналоговых клавиш с истёртой маркировкой и тёмный монохромный экранчик. Я нажал нижнюю левую.

Экранчик остался тёмным. Зато глубоко внутри стола сухо скрежетнуло, словно провернулась ржавая шестерёнка. Вместо мягкого современного сигнала раздался старый служебный звук, из тех, после которых ждёшь запаха пыли и горячей изоляции. Большой сенсорный экран терминала на секунду потерял яркость. Ствол у конвоира справа дёрнулся вверх ещё на палец. Парень с планшетом испуганно шагнул назад и тут же замер, вспомнив, что лишние движения в этой комнате тоже опасны для жизни.

— Он сломал терминал? — срываясь на фальцет, спросил он у Вейна.

Я принципиально оставил клавишу в покое. Старые аналоговые панели не любят суетливых рук. Нажмёшь ещё раз, пока медленный процессор переваривает команду, и система зависнет намертво. Потом гадай, разбудил ты её этим или добил.

— Ничего я не сломал. Он просыпается, — спокойно сказал я. — Медленно и со скрипом, как ему и положено по возрасту.

Женщина-регистратор смотрела уже не на Вейна, а строго на мои пальцы. На обожжённую кожу ладони, на ноготь у края серой клавиши, на то, как я держу руку на весу, не наваливаясь на хрупкое стекло. Смертельным в этой комнате выглядело одно: я терпеливо ждал ответа от сломанной машины, как от нормальной, понятной вещи.

Зелёная точка тускло вспыхнула в углу экранчика, погасла и снова загорелась ровным светом. Следом из темноты дисплея поднялась бледная строка:

LOCAL BUS WAIT

Английских букв на экране, разумеется, не горело. Серый браслет перевёл смысл, а сами символы на дисплее остались угловатыми иероглифами. Но логика строки была настолько родной, что меня на секунду накрыло профессиональным раздражением. Семьсот лет, космические империи, мёртвые планеты, твари в криосекторе, а внизу под всем этим пафосом сидит упрямая аналоговая микросхема и тупо ждёт сигнала подтверждения, который ей забыл прислать оператор смены.

На Земле было так же, с одной разницей: за спиной тогда не стояли молчаливые люди в серых мундирах с заряженными винтовками.

Пальцы шли по панели на ощупь, по привычной эргономике клавиш. В левом нижнем углу прятался журнал, средняя пара листала меню вперёд и назад, а утопленную в корпус правую клавишу отвели под подтверждение и посадили глубоко, чтобы прохожий не задел её локтем при уборке. Человечество могло менять языки, формы власти и ночные страхи, но панель, рассчитанная под усталую руку, в любые века оставалась такой же панелью.

— Терминал ругается на одно, куратор, — негромко произнёс я. — Он ждёт ручного ответа от нижнего контроллера, который получил информацию из крио-журнала.

— Вы знаете устройство этой системы? — сухо поинтересовался Вейн.

— Нет.

— Но действуете уверенно.

— Я знаю, куратор, как рабочие люди оставляют костыли в системах, которые по регламенту обязаны жить дольше их собственной смены.

Отыскав нужную строку в меню сброшенного обмена, административную зону я обошёл стороной. Серые клавиши отзывались с задержкой, две откровенно залипали от вековой грязи. Приходилось давить углом ногтя. Обожжённая ладонь точных движений не позволяла.

Я поймал себя на том, что считаю секунды пауз между миганиями диода, как когда-то считал обороты вала у неисправного привода: раз, два, короткий провал, снова раз. Древний терминал умом не блистал. Он монотонно транслировал в тишину собственную аппаратную боль.

Меню под пальцами ветвилось коряво. Каждый шаг вглубь открывал три новых, и половина вела в служебные тупики, где одно неверное подтверждение перетряхнуло бы всю таблицу адресов отсека. Я держался у самого края, там, где правился только мой зависший хвост записи. Обожжённая ладонь подводила: палец срывался с залипшей клавиши, и я замирал, давая медленному процессору доварить команду, прежде чем тронуть следующую. Конвоир за плечом дышал мне в затылок, и терпение его держалось на тонкой ниточке приказа.

На экране всплыла строка:

СЛОЙ ИСХОДА / СОВМЕСТИМОСТЬ.

Регистратор за столом замерла, парень с планшетом затаил дыхание. Вейн пристально вгляделся в зелёный огонёк.

Я не понял что произошло и что это за «Слой Исхода», но стало ясно, что всплывшую информацию прятали под слоями новых форм, пломб и регламентов. Машина всё равно работала с ней, но упоминаний на интерфейс не поступало.

На большом сенсорном экране форма регистрации дрогнула и пошла полосами помех. Женщина за столом тихо втянула воздух сквозь зубы.

— Только не трогайте сейчас верхний сенсорный слой стола, — быстро предупредил я её. — Если система снова запросит идентификацию ладони, подтверждайте так же, как делали раньше.

— Вы смеете командовать государственным регистратором в моём присутствии? — ледяным тоном поинтересовался Вейн за спиной.

— Я прошу человека нажать на стекле то, что она и так нажимала три цикла подряд. Если это тяжкое преступление, куратор, оформите его после того, как схема сработает.

Женщина испуганно посмотрела на Вейна и тот после небольшой паузы кивнул в ответ.

Она приложила ладонь к стеклу. В этот миг внизу, на монохромном дисплее, я перехватил самый конец зависшей записи. И в её конце меня ждала проза. Старая криокапсула отдала биологические данные в сеть, имперский учёт их принял, но цепочка зависла на одном аппаратном подтверждении: размороженный объект жив, а не превратился в кусок биомассы, случайно нагревшийся до комнатной температуры при аварии. Умная верхняя система требовала от терминала красивое слово: гражданский статус, маршрут, административное решение. А глупое аналоговое железо требовало одного: закрытый рабочий цикл. Ему было всё равно, как меня зовут и сколько прав записано на браслете. Оно видело незавершённый обмен и с тупой настойчивостью требовало поставить точку там, где кто-то по лени оставил запятую.

Техническая мелочь. Но от этой мелочи зависело, будут ли меня в этих стенах считать живым человеком, холодным трупом или биологическим мусором с зафиксированной реакцией.

Я нажал клавишу подтверждения внизу и большая форма на сенсорном столе налилась ровным зелёным.

Парень с планшетом почти благоговейно прошептал:

— Закрылась… Запись закрылась.

Женщина-регистратор застыла, не отрывая ладони от стекла. На бесстрастном лице впервые проступило замешательство. Она увидела, как запрещённый старый молоток забил гвоздь быстрее и надёжнее всей официальной молитвы.

И тут экранчик под крышкой моргнул зелёным ещё раз.

LEGACY OPERATOR PATTERN

Под строкой проступил мелкий угловатый значок древнего слоя. Исхода, как его назвала система в прошлый раз. В голове возникло только одно объяснение — машина распознала само моё поведение у прибора: паузы между нажатиями, порядок сервисных шагов, отказ лезть в софтверный доступ, попытку закрыть процесс вручную через нижнюю шину. Для древней кремниевой логики это была рутинная работа человека, которого следовало пустить глубже обычного пользователя.

Я устало понял, что для моей безопасности это плохой знак.

В следующую долю секунды терминал беззвучно вскрылся передо мной глубже.

Сам металлический корпус остался цел. Но на экране одно за другим, веером, раскрывались служебные окна, каким там по регламенту места не было. Строки кодов, диагностические блоки, архивные маршруты полётов, логи криоконтуров, отметки смены. А ниже ровным служебным перечнем шли списки капсул в нижних отсеках. В перечне стояли сотни строк, и каждая несла свой индекс, дату консервации в старом земном формате и пометку о статусе содержимого.

На этом перечне мой взгляд застрял.

Ряды. Сотни запечатанных ячеек, разнесённых по карантинным трюмам базы. На полсекунды я снова оказался там, в земном здании: длинный холодный зал, иней на крышках, половина капсул так и не открылась за семьсот лет. Те, среди кого я проснулся, никуда не делись. Империя подняла их следом за мной и держит внизу как имущество, груз, которому пока не завели графу с решением. У большинства строк в графе статуса горел один и тот же серый значок ожидания. Тот самый, что система примеряла сейчас ко мне.

Машина показывала их мне так же спокойно, как показала бы штатному инженеру смены.

А потом всё захлопнулось. Аварийная сирена ударила по ушам, низко и тяжело, отдаваясь в костях. За спиной с лязгом бронедверь шлюза сомкнулась второй стальной пластиной. Конвоиры вскинули стволы на уровень груди. Тёмная лента на левом запястье с дикой силой дёрнула руку назад, развернув меня корпусом к столу. От рывка из рукава выскользнул старый плеер, ударился о пол и покатился к сапогу ближайшего охранника. Тот прижал металлическую коробочку носком ботинка к плитам, подобрал свободной рукой, ствола с меня не сводя.

— Несанкционированный предмет доимперского типа у объекта, — доложил он Вейну.

Куратор скользнул по прибору взглядом:

— В контейнер изъятия. И зафиксировать в рапорте попытку проноса.

Алюминиевый корпус, хранивший крупицы прежней земной жизни, исчез в сером подсумке конвоира.

Правая рука ещё оставалась на панели, но серый браслет налился ледяным холодом, будто собрался сжать кожу до кости.

— Отойти от терминала на три шага! — гаркнул охранник у двери.

— Не трогайте меня сейчас! — крикнул я, перекрывая вой сирены.

Ствол поднялся ещё на палец выше, целясь мне между глаз:

— Был приказ отойти от стола!

— Если вы сорвёте мою руку с панели, я не успею закрыть локальный слой шины! Он пойдёт лавиной дальше по сети отсека, древний процессор уверен, что нашёл штатного оператора!

Парень с планшетом сорвался на крик:

— Объект самовольно активировал скрытый контур базы!

— Я закрыл зависший хвост записи, идиот! А контур вскрылся сам, потому что вы семьсот лет складывали софтверные стены поверх старого подвала и забыли, где у вас лестница вниз!

Я понял, что наговорил лишнего. Это легко читалось по лицу Вейна. Дерзость скользнула по нему, не задев. Простого солдата конвоя, сержанта, любого, кто стоит вплотную к железу и крови, она бы зацепила. Куратор просто стал тише и холоднее. В его ровном взгляде словно щёлкнула новая отметка. Для него я стал диагнозом смены, определённым и опасным.

А на экране одна строка вспыхнула алым:

QUARANTINE GATE: PENDING HANDSHAKE

Браслет перевёл скверно, но смысла хватило для паники. Карантинные ворота нижнего сектора зависли в ожидании аппаратного подтверждения связи.

— Снимите вручную питание с нижнего сервисного порта стола! — крикнул я женщине. — Большой красный ключ справа от стойки!

Она не двигалась.

— Шевелитесь! Сейчас процессор попытается договориться с контроллерами криоконтуров отсека напрямую, в обход вашей сети! Если внизу под палубой ещё висит старая логика, он физически откроет то, что вы открывать боитесь!

Женщина побелела. Её взгляд метнулся сперва к закрытой бронедвери, затем к красному ключу на стене.

Вейн наконец медленно перевёл взгляд на её лицо. Голос он держал ровным. Просто повернулся к ней, и комната поняла, чьим голосом он сейчас говорит. Голосом Порядка.

— Регистратор Мела. Выполнить команду объекта. Немедленно.

Женщина сорвалась с кресла так, что полы жакета хлопнули по коленям. У стойки она откинула кожух блокировки, ухватилась обеими руками за красный ключ и на долю секунды замерла. В этом движении было столько вбитого годами запрета…

А затем она с силой провернула ключ до упора.

Сенсорный терминал погас, превратившись в тёмное стекло. Вой сирены оборвался на полувздохе. Стальная пластина бронедвери так и осталась закрытой в пазах. В мёртвой тишине стало слышно, как парень с планшетом дышит носом, часто и мелко.

Я медленно убрал ладонь с обесточенной панели. Держал руку на виду у конвоя и отводил её плавно, чтобы движение не приняли за рывок.

— Вот теперь, господа, можете снова связывать мне руки, — негромко произнёс я, повернувшись спиной к столу.

Конвоир принял приглашение. Лента на правом запястье затянулась так, что пальцы сразу пошли холодом.

Вейн подошёл почти вплотную. Его серый мундир пах чистотой и синтетическим сукном.

— Вы отдаёте себе отчёт, Максим, в том, что здесь произошло?

Я посмотрел на тёмный экран, затем на регистратора Мелу. Она всё ещё держала ладонь у выключенного ключа, словно боялась, что красный пластик сам провернётся обратно.

— Да, куратор. Я помог вашим людям закрыть зависшую запись регистрации. И попутно показал всем, что при необходимости могу открыть в ваших приборах то, устройства чего сам пока не понимаю.

Вейн чуть наклонил голову, вглядываясь мне в зрачки:

— Похвально. Это прозвучало почти прямо.

— А если совсем прямо?

— А если прямо, Максим, ты только что доказал системе, что твоя полезность намертво связана с угрозой Порядку. Скверное сочетание. Особенно в существе, у которого нет официального гражданского статуса.

Нога ныла, ладонь горела, голод скрёб желудок, а в голове крутилось одно: надо было молчать. Пусть бы ждали техника, бились о формы, списывали всё на старость терминала. Тогда я остался бы для них историческим хламом, который дешевле забыть, чем сторожить.

Но за минуту у этой панели хлам резко подорожал.

А дорогой груз не выбрасывают. Его конвоируют жёстче, сторожат бдительнее и потрошат аккуратнее, чтобы не повредить то полезное, ради чего держат.

Меня снова усадили на скамью. Ленты на этот раз прихватили не только запястья, но и локти к корпусу. Регистратор вернулась за стол и к терминалу больше не притронулась. Парень с планшетом отводил взгляд каждый раз, когда я пытался поймать его глаза.

Куратор Вейн остался стоять посреди комнаты.

— У вас отсутствует имперское гражданство, — сухо произнёс он.

— Я и сам успел это заметить, куратор.

— У вас нет рода, готового поручиться за вашу лояльность. Нет воинской части или корпоративного контура, готового вас принять. Нет договора, имеющего силу в нашем праве. Нет признанного имущества, имперского образования, установленного класса психической пригодности.

Он выдержал паузу.

— И кровь у вас грязная. Мёртвая Земля оставила после себя слишком много заражённых радиацией и вирусами дыр, чтобы система доверяла вашему происхождению.

Каждая фраза ложилась на мою жизнь казённой печатью. Печать, печать, и сверху ещё одна, для надёжности.

Я уцепился за то немногое, что оставалось.

— Зато у меня есть имя.

— Для системы это пока пустой звук, парень.

— И профессия. Я инженер.

— Для системы твоя профессия такой же реликт, как и ты сам.

— И желание жить.

Вейн посмотрел на меня внимательнее, словно впервые разглядел во мне что-то живое.

— Вот эта формулировка уже ближе к полезной для нас форме.

Он сделал короткую пометку в планшете и задержал на ней палец чуть дольше нужного. Так помечают наблюдение, к которому обязательно собираются вернуться.

— Вы слишком уверенно читаете наши приборы для человека, которого выкопали из-подо льда, — произнёс он, не поднимая глаз. — Это придётся изучить отдельно.

— Рад быть хоть чем-то полезным, куратор.

— Полезность и опасность в вас пока неотличимы. Их и предстоит развести в стороны.

Я держал в голове ту строку, которую терминал показал за секунду до сирены. Кто эти люди в капсулах, зачем их заморозили и отправили в это будущее — всё это лежало за дверью, к которой у объекта без статуса нет ключа. Машина пустила меня к нижней шине по ошибке, приняв за своего оператора. Живые люди такой ошибки не делают. У них вход открывает звание и допуск, а мои руки для системы пока просто опасная привычка.

Земное прошлое и ловкие пальцы к этой двери меня не подпустят.

Вейн неторопливо повернул ко мне экран планшета. На дисплее светилась таблица. Несколько строк, несколько возможных маршрутов для моего тела, и рядом с большинством горели красные отметки блокировки.

ТРУДОВОЙ КОНТУР. Красный замок: биориск, нет поручительства.

МЕДИЦИНСКОЕ УДЕРЖАНИЕ. Красный замок: неясная реакция организма на приборы.

Строку ПЕРЕРАБОТКА браслет перевёл со стыдливой задержкой, словно подбирал приличное слово. Рядом стояла пометка: временно не рекомендовано, объект ценен для исследований.

Ниже тянулась серая строка ОТЛОЖЕННАЯ УТИЛИЗАЦИЯ. Красного замка на ней не стояло. Горел только серый значок ожидания.

Эта тусклая серая дверь оказалась страшнее красных. Красная честно говорит в лицо, что за неё тебя не пустят или убьют на пороге. Серая обещает подумать о твоей судьбе позже, когда у ответственных лиц выдастся свободная минута на твоё уничтожение.

И только одна строка в таблице стояла открытой.

ВОЕННАЯ СЛУЖБА.

Зелёным она не горела: цвет надежды мне регламент пока зажал. Но красной печати на строке не стояло, а поле решения зияло пустым, готовым принять чужую волю.

— В штатном порядке объект вашего типа удерживали бы до полного разбора, — ровно сказал Вейн. — Карантин в закрытом боксе, надзор, идеологическая оценка, техническая экспертиза навыков и решение комиссии об утилизации рисков. Долго и обстоятельно.

Я смотрел на единственную строку без замка. Голод тупо скрёб под рёбрами, под лентой горела обожжённая ладонь, на жёсткой скамье затекла раненая нога.

Тело подвело итог раньше головы: торговаться мне нечем.

Глава 007. Выбор службы

Вот теперь Вейн смотрел меня с искренним интересом. У него явно имелись на меня далеко идущие планы. Пятый час за этим столом — и первый, в котором на меня посмотрели не как на строку, которую надо закрыть, а как на вещь, которая может пригодиться.

— Воодушевляющая программа, куратор. А в каком из пунктов горячий обед?

— Твоя земная ирония снова пытается заменить тебе дисциплину.

— А моя жажда пытается заменить мне остатки вашего терпения.

Он задержал на мне взгляд, затем, не оборачиваясь к конвою, обронил:

— Выдать объекту воду.

Парень с планшетом вскинулся:

— Старший куратор? По регламенту допроса…

— Объект должен понимать наши условия, а не терять сознание от сухости во рту. Выполнять.

Воду принесли в мягком пакете с жёстким носиком. Охранник выдавил мне в рот несколько глотков. Я пил медленно, хотя истощённое тело хотело впиться зубами в пластик и высосать всё до капли. Мне не дали напиться самому, а поили словно младенца. Но вода оставалась водой, и в этом жёстком мире казённая вода из рук конвоира стоила дороже мёртвой гордости.

Вейн дождался, пока пустой пакет уберут.

— Но у системы есть и второй порядок, Максим. Военный.

Я молчал, слушая.

— Десантная пехота Перста работает с нулевыми и неполными статусами чаще и охотнее гражданских контуров. И делает это по холодному расчёту. Ведомству нужны живые тела, которые можно учить максимально жёстко, грузить техникой до предела, проверять в деле и расходовать в бою строго по Уставу. При зачислении ты получишь временный номер рекрута, базовый паёк, место в казарменном блоке, медицину по норме ведомства, снаряжение и право беспрекословно выполнять приказы.

На планшете открылась карточка рекрута: физическая годность под вопросом, смертность в бою выше средней, гражданский статус не гарантирован. Сухие формулировки дышали казармой, холодным складом брони и плацем, по которому человек хотя бы идёт на своих двоих.

— Право выполнять приказы? — хрипло переспросил я.

— Так, парень. Сейчас у тебя нет даже этого права.

— Щедрое предложение. А я наивно полагал, что приказы выполняют, а не выпрашивают.

— На Персте, Максим, выпрашивают и приказы, и воздух. Одни делают это вслух, другие молча, своими поступками.

Я хотел ответить резко, но прикусил язык. Вейн был прав. Свобода — слишком большое и чистое слово для тесной серой комнаты, где я сейчас находился. Но между бездушной вещью на скамье и солдатом под приказом лежала пропасть. Солдата тоже могут убить, послать на верную смерть, согнуть дисциплиной, наказать гауптвахтой и выдать дрянное железо. Зато у солдата есть подъём, пайка, осмотр врача и право умереть уже человеком в строю, а не мусором при утилизации.

— Сколько службы до полного гражданства? — спросил я прямо.

Регистратор Мела едва заметно подняла глаза от панели. Вопрос её вышколенному разуму показался наглым для существа на скамье допроса.

Вейн ответил спокойно, без усмешки:

— Долго, Максим.

— Это не ответ, куратор.

— Это единственный прямой ответ для твоего положения. Гражданство не выдают за историческое происхождение или ловкие пальцы у терминала. Его признают за полезную службу, политпригодность и пролитую в нужном месте кровь. И большинство наших рекрутов до этого места не доживает.

— Большинство нулевых?

— Большинство обычных людей, парень.

Он сделал пометку в планшете.

— Разумеется, ты вправе отказаться.

— И что тогда со мной будет?

— Тогда твоё тело продолжит штатный административный порядок. Карантин, разбор на части, экспертиза, тихая утилизация рисков.

— То есть в итоге меня отправят на утилизацию?

— В числе прочих возможных исходов, да.

— А ваша исследовательская лаборатория? Туда мне путь, надо полагать, открыт.

— Максим, ты не в том положении, чтобы привередливо выбирать расположение будущей клетки.

Слова он произнёс без нажима. Снял с фразы лишнюю ткань вежливости, и под ней проступила голая сухая кость.

Я на секунду прикрыл глаза.

И снова увидел тот перечень под крышкой терминала. Сотни капсул в нижних трюмах, запертых за дверью без ручки. Кто они, зачем Земля заморозила нас и отправила в этот век, всё лежало внизу, под допуском, которого у нуля нет и не будет. Единственная дорога вниз, к тем капсулам, вела вверх, по чужой иерархии. Карантинный бокс такой дороги не давал. В отличие от службы.

Я открыл глаза.

— Пишите меня в рекруты, куратор.

Мела задержала пальцы над панелью. Парень с планшетом быстро взглянул на Вейна, словно ждал, что тот поправит мою вольную формулировку согласия. Но куратор молча разглядывал меня.

— Ты понимаешь, на что соглашаешься?

— Нет, куратор. Ни чёрта.

В комнате повисла звенящая тишина. Я пожал плечом, насколько позволили ленты.

— Я не знаю вашего мира и Устава. Не знаю, что такое ваш Перст, кроме того, что он слишком велик для обычного корабля. Понятия не имею, как тут живут, служат и убивают, сколько стоит ошибка в строю. Так что нет, до конца я не понимаю.

— Тогда почему соглашаешься?

— Потому что понимаю достаточно для решения. Здесь, в этой комнате, я для вас подозрительный предмет с набором опасных реакций. А там, в десанте, я хотя бы предмет, которому выдадут прочные ботинки и прикажут топать в конкретную сторону.

— И тебя устраивает столь низкая планка существования?

— Меня устраивает направление, в котором при должном усилии можно подняться выше неё.

Вслух я сказал не всё. Своё направление у меня уже было, и целью на нём стояли не погоны. Меня тянул допуск. Вейну хватило бы и половины этой мысли, чтобы переписать мой профиль из «неустойчивого» в «опасный», так что я оставил её при себе, вместе с сухим удовлетворением: у глухой системы, кажется, нашлась щель.

Вейн посмотрел на меня внимательнее, словно впервые разглядел живое существо. На бледных губах проступила тень улыбки.

— Опасная формулировка, парень.

— Тогда оформите её в моём деле.

Он смотрел на меня ещё пару секунд, затем резко повернулся к столу.

— Регистратор Мела. Открыть для объекта военный маршрут. Учебный десантный контур. Временное зачисление в рекруты до полной оценки обучающим персоналом. Внести отметку: техническая аномалия, требуется негласное наблюдение и идеологический надзор.

Мела застучала по резервной пластине — основной терминал стоял обесточенный, и форма заполнялась медленно. Каждый шаг требовал подтверждения Вейна, и каждое беззвучное подтверждение звучало в голове забиваемым гвоздём. Только теперь эти гвозди крепили шаткий мостик над пропастью, а не заколачивали крышку.

За этой канцелярской неторопливостью стояла та же логика, что держала весь Перст: человек проходит в систему ровно настолько, насколько система успевает его записать. Меня записывали впервые. До сих пор я существовал для базы аварийной строкой, которую все надеялись закрыть силами техника смены.

— Имя объекта заявленное? — спросила она, не поднимая головы.

— Максим, — ровно произнёс Вейн.

Я взглянул на него с удивлением, получив в ответ обезличенный взгляд.

— Возраст биологический?

— По результатам медицинской оценки.

— Происхождение?

— Доимперская Земля. Подтверждение частичное. Доступ к архивам базы закрыть.

Архивы, где лежали ответы про меня самого, заперли первой же строкой формы. Я отметил это и промолчал.

— Почему?

Вейн смерил меня взглядом.

— Техническая пригодность сомнительная, потенциально высокая. Идеологически неустойчив.

Мела внесла данные. Конвоир снял ленту с правой руки, оставшись стоять вплотную к плечу. Передо мной на стол легла матовая пластина для биометрической подписи. На ней тускло светился текст присяги рекрута. Браслет переводил криво, но суть пробивалась. Временно учитываемый субъект добровольно принимает включение в десантный контур, признаёт приоритет приказа командования, соглашается на дисциплинарную, медицинскую и боевую нагрузку и ответственность. Соглашается на отсутствие гарантий гражданства до выполнения нормы службы.

Добровольно.

Смешное слово в комнате с двумя вооружёнными конвоирами, чекистом и аварийным шлюзом карантина за спиной. На Земле я тоже подписывал бумаги, где «добровольно» означало «подпиши или сам виноват». Человечество сохранило этот навык. Оно строит корабли размером с города и воюет с насекомыми, но договоры по-прежнему составляет так, чтобы нужду было не отличить от свободы выбора.

Я приложил обожжённую ладонь к пластине.

В ладони острой иглой вспыхнула боль. Пластина считала рисунок кожи, температуру, параметры крови. На сером браслете погасла красная строка статуса и появилась новая:

ZERO-02/MIL ROUTE

До звания солдата и полноценного человека в имперском праве мне было бесконечно далеко. Но у круглого нуля впервые появился жизненный маршрут. И цеплялся я за него по простой инженерной причине: любой механизм с торчащей наружу ручкой можно попытаться провернуть своими силами. Точно так же я недавно цеплялся за ручной привод двери в аварийном криосекторе.

Иллюзий насчёт цены я не питал. Подпись на пластине отдавала меня системе целиком. Время, тело, руки — всё переходило в графу расходного имущества с правом на приказ. Но она же впервые ставила меня в очередь не на разбор, а на службу, где следующая дверь есть и допуск за ней чуть шире.

Дальше всё пошло галопом.

Фиксирующие ленты сняли только после того, как в комнату вкатили узкую металлическую тележку. Служащий вещевого довольствия, невысокий, широкий в плечах, с плоским лицом человека, которого не удивит и воскресший из криокапсулы предок, начал методично выкладывать на стол мои новые вещи.

Серые штаны из грубой технической ткани. Просторная рубаха плотнее прежней робы. Толстые носки, мягкие ботинки-вкладыши, пакет гигиены с казённой маркировкой, тонкий ремень с пластиковой пряжкой, плоская серая карточка с выбитым служебным номером. И напоследок горсть инструментального мусора, который в десанте считался личным минимумом рекрута: складной нож без фиксатора, два зажима-крокодила, моток серой ленты и торцевой ключ с тремя головками.

Я скользнул по набору взглядом технаря. Нож без фиксатора годился разве что вскрывать пайку, ключ был из мягкого сплава и пережил бы пару серьёзных усилий, не больше. Зато лента не притворялась лучше, чем есть.

— Первичная вещевая выдача, рекрут, — монотонно произнёс служащий. — Казённое барахло. Утеря, порча или обмен без ведома сержанта вызывает строгое взыскание и вычет стоимости из будущего довольствия.

— У меня уже есть будущее довольствие? — удивился я.

— Гарантированно будет. Если доживёшь до первого начисления.

Сказано было без улыбки, почти ласково.

Руки и ноги мне развязали: переодеваться по регламенту положено самому. Конвой остался в комнате, Вейн тоже не вышел. Стыд в этой среде, похоже, шёл привилегией высокого статуса. Я поднялся, и тело тут же напомнило, что героические решения подписывает разум, а расплачивается за них оно. Раненая нога дёрнула болью в суставе, ныла спина, под повязкой пульсировала ладонь, желудок сводило от голода. Я натянул грубые штаны, рубаху, толстые носки, обул великоватые ботинки с резким запахом склада. Носок на левую ногу пришлось тянуть в три приёма: пальцы держали край секунды по три и разжимались сами, без моего участия. Тонкий ремень защёлкнулся со второй попытки. Инструментальный мусор сгрёб в карман последним.

Моток серой ленты лёг в ладонь почти насмешкой. Весь мой стартовый капитал в новом будущем: чужой номер рекрута, великоватые казённые ботинки и моток изоленты, стоимость которого вычтут из денег, ещё не начисленных человеку, которого система пока толком не признала.

И всё же я разложил эти крохи по карманам с почти забытым удовольствием. Семьсот лет назад первый собственный набор инструментов значил для меня примерно то же, что и сейчас. Дешёвый, неполный, но свой. С него начинался любой мастер. Имперский интендант, сам того не зная, выдал мне не просто казённое барахло, а точку опоры. Маленькую, кривую, с мотком серой ленты вместо гордости. Но точку, от которой можно оттолкнуться.

Бронедверь шлюза с шипением ушла в пазы. В коридоре пахло горячим металлом, моющим составом палубы и человеческим потом. После стерильного административного лотка этот живой запах показался настоящим. Вейн вышел первым, но у поворота остановился и обернулся.

— Максим.

Я поднял голову. Имя он впервые произнёс официально, без иронии или оговорок. Радости в этом жесте не было. Так подписывают папку с личным делом, которую теперь будут доставать с полки чаще обычного.

— Запомни одну вещь, парень. Эта десантная пехота не сделает тебя по-настоящему свободным.

— Я и сам успел это понять, куратор.

— Тогда пойми вторую. Твоя земная привычка видеть в сложной машине бездушную вещь будет соблазнять тебя на смертельную ошибку. В Империи прибор редко бывает просто вещью. Каждая деталь здесь связана с приказом, памятью поколений, статусом и кровью тех, кто погиб из-за чужого несанкционированного доступа. Будешь и дальше лезть в железо руками раньше, чем поймёшь его место в нашей иерархии, и тебя прикончит не Скрежет на передовой.

— А кто, куратор?

— Порядок, Максим.

Он сказал это буднично, как предупреждают прохожего о морозе за дверью шлюза. Затем повернулся и ушёл по коридору, не оглядываясь.

Сопровождающий жестом велел идти за ним. Коридор по мере движения менялся: серые панели уступали место голому металлу шпангоутов, жёлтой разметки становилось меньше, царапин и вмятин больше. Раненая нога подламывалась, ботинок шлёпал по рифлёной палубе. Конвоир держал мой медленный темп без понуканий.

На переборках всё чаще попадались следы чужой жизни: процарапанные даты, выцветшие пометки мелом, корявый знак, похожий на сжатый кулак, который держался на металле лучше казённой наклейки рядом. И где-то в недрах этой уставшей вещи у меня теперь появилось место. Тёмное, неуютное, пропахшее складом и будущей болью. Но место.

У поворота, привалившись плечом к шпангоуту, стоял Иво.

Вид он делал равнодушный, будто всю жизнь подпирал этот грязный металл. Конвоя при нём на этот раз не было. В руках он держал потёртый пехотный шлем, под мышкой — серо-зелёный пакет. Он оглядел меня с ног до головы.

— Ну что, выдали довольствие, реликт?

— Выдали. Казённое барахло.

— Раз барахло, считай, почти свой. Чужакам казённое имущество не доверяют, чужаков пускают в расход сразу, по весу биомассы.

— Меня они до сих пор усердно считают Нулём, Иво.

— Да тут всех считают пустым местом, парень. Дело житейское. Просто некоторых при этом ещё и кормят за счёт Империи.

Сопровождающий кашлянул. Иво отступил на полшага, но успел сунуть мне в руки пакет.

— Держи. Это не мой подарок. Лин велел передать. Сказал, если этот дурной земной ещё раз схватит голой рукой раскалённый ствол, пусть хоть пальцы обмотает, а не жарит ладонь, как дешёвое мясо.

Внутри лежал плотный рулон тканевой обмотки, старой, но выстиранной, и жёсткая накладка на ладонь из композита. Край накладки был подшит вручную, мелким кривым стежком с наклоном не в ту сторону. Левой рукой. Правой он сейчас ничего подшить не мог.

— Лин как, оправился? — тихо спросил я.

— Жив твой Лин. И зол на весь мир. А раз зол, значит, для калеки чувствует себя сносно.

Я кивнул. «Спасибо» застряло в горле: слишком пафосно для грязного коридора, где чувства прячут под зубоскальством.

— Держись, Максим, — Иво поднял два пальца к виску, как тогда в «Коге». — В нашей учебке будет грязнее, чем в кабинетах кураторов. Зато там сразу и понятно объяснят, за что тебя пинают.

— Как ты узнал, что меня зачислили в учебку?

— Да тут всё просто. Либо в учебку, либо в переработку. Но тогда тебе бы не выдали новые шмотки. Ещё встретимся, реликт!

Он ухмыльнулся, развернулся и пошёл прочь. Собранно, будто усталость была частью снаряжения, которое он давно научился носить без жалоб.

Меня повели в другую сторону. Коридор пошёл под уклон, и воздух густел с каждым десятком метров. Где-то глубоко под палубой мерно бил пресс, и его удар отдавался в подошвах. Туда, в это железное брюхо, и уводил первый отрезок моего маршрута.

Я сжал в кулаке чужую обмотку — первую личную вещь в этом мире, которую мне дали не по описи.

Глава 008: Чужая шкура

Сперва тянулся технический коридор, где остро пахло складским сукном, едким озоном и мокрой грязью. Коридоры тянулись бесконечно, уходя в развилки и переходы. На удивление, по дороге нам никто не встретился, то ли это был непопулярный маршрут, то ли просто время обеда.

Наконец, коридор окончился в небольшом отсеке с огромной гермодверью и десятком табличек, навешанных на стену вокруг неё. Конвоир указал на проход, развернулся и ушёл в обратном направлении, не проронив ни слова.

За гермодверью открылся складской отсек — низкий, со стройными рядами металлических стоек. На них плотно висело боевое железо пехоты. Парадным доспехам с их блеском здесь делать было нечего: бронеплиты сплошь покрывали глубокие царапины, шарниры отливали сероватым налётом окалины, на полимерных вкладышах темнели застарелые пятна пота. У одного нагрудника правый край заварили таким грубым швом, что даже мне, человеку без статуса, захотелось отыскать сварщика и спросить, за что он так ненавидит геометрию.

За открытыми стойками начиналась другая, закрытая часть склада. Там броню держали в герметичных шкафах с матовыми дверцами, за жёлтой полосой на полу. В технологических щелях горел синий свет, и глубоко внутри что-то сдвигалось с низким стуком, от которого рифлёная палуба отдавала в пятки. По центральному проходу прошли двое бойцов в броне, отличающейся от той, что расположилась в шкафах: шире в плечах, ниже посадкой, с многошарнирными коленями. Их шаг по металлу звучал глухо — железо двигалось с ними заодно, гасило отдачу само и берегло силы хозяина. Красивая работа. На Земле я отдал бы месячную премию, чтобы разобрать такой узел на верстаке и понять, как они держат соосность под нагрузкой.

Откуда такое железо, чем оно отличается, что за жёлтая черта на полу и почему за ней горит синий холод — я ещё не знал, но руки уже чесались. Браслет напомнил о себе щелчком: мой маршрут пролегал здесь, у открытых стоек, среди потрёпанных учебных комплектов, старых ремней и списанных накладок. За черту меня не звали. И спросить было не у кого.

Возле ближайшей стойки стоял техник в засаленной форме. Маленький, широкий в кости, с бледным лицом человека, которому все вокруг давно что-то задолжали. Он брезгливо глянул на браслет рекрута, затем на моё лицо, и уткнулся в планшет.

— Субъект Зеро-два, военный маршрут. Учебный контур. Выдать ограниченный комплект.

— Вообще-то меня зовут Максим, — спокойно произнёс я.

Он ткнул пальцем в воздух, и на терминале тонко пискнуло.

— На этом складе, парень, ты для системы — ограниченный комплект номер два. Не более.

Мне на тележке подкатили комплект. Названий деталей дежурные не объясняли. Броня состояла из множества отдельных деталей. Внутренний каркас рамы, бедренные скобы, спинная рама с приводами, грудная плита, плечевые блоки, жёсткий шейный обруч, перчатки с усилителями пальцев и огромные ботинки с магнитным сцеплением.

Начали с ботинок. Пятка с усилием упёрлась в холодный задник, зубчатый замок со скрежетом сжал голень по размеру. Подошва ухватила решётку склада коротким магнитным рывком. Я приподнял носок: шаг отныне придётся согласовывать с жёсткой логикой железа.

Затем бёдра. Две скобы легли поверх грубой ткани штанов и защёлкнулись так близко к костям, что тело вздрогнуло раньше, чем разум осознал происходящее. На левом шарнире колена виднелась глубокая старая насечка — прежний владелец метил угол поворота ножом в те минуты, когда механизм заедал в бою. Интендант ударил по насечке костяшкой.

— Руками это место не ковырять.

— Да я смотрю.

— У меня тут все сперва смотрят, парень.

Я и правда смотрел. Левый бедренный фиксатор держался на двух осях и предохранительной муфте: та срабатывала на резкий рывок и блокировала привод, чтобы боец не порвал себе мышцу собственным усилителем. Идея здравая. Исполнение скверное: муфта будет закусывать на холоде и при перекосе пластины клинить весь узел намертво. На промёрзшей палубе этот шарнир рано или поздно отправит меня посидеть на корточках посреди боя. Я отметил это про себя и придержал язык. Инженерные выводы нужны были интенданту, как рыбе зонт.

Следом спина. Раму подняли вдвоём, тяжело отдуваясь, и посадили мне между лопаток. В позвоночник вошло чужое требование: стой ровно, дыши короче, помни, кто держит тебя на ногах. Нижний кронштейн пришёлся под правое ребро, где после носилок Кога ещё сидела боль. Я дёрнулся.

— Что, живой ещё там? — лениво поинтересовался интендант.

— Пока спорный вопрос.

— Раз шуткуешь, значит комплект подошёл идеально.

Рама держала своё. Снаружи — простая дуга с приводами вдоль позвоночника, но логика у неё была хитрая: она не помогала телу, а навязывала ему осанку, удобную механизмам. Держи центр тяжести на раме — понесёт часть веса. Сгорбишься по-человечески, устало — начнёт бороться, выправляя спину рывками сервоприводов. Её собрали со стороны железа: проще обучить тело под машину, чем машину под тело. Это я понял сразу. Оставалось вбить рефлексы в мышцы прежде, чем они понадобятся в бою.

Грудную плиту принесли последней. Под свежей складской меткой проступал старый инвентарный номер, грубо забитый краской. Две цифры держались до сих пор: 7 и 12, между ними тянулась чужая царапина. Внизу один крепёжный замок был аккуратно обмотан серой термолентой, в несколько ровных витков — так заматывают капризную вещь, которую изучили и не хотят отдавать на ремонт.

Я задержал руку над замком. Лента была та же самая, что лежала у меня в кармане, — казённый серый моток из первичной выдачи. Такой же выдали мне, такой же выдавали любому до меня. Значит, мотал не склад: склад ставит хомут по ведомости и пишет строку. Так наматывают своё и своим, из собственной горсти инструментального мусора.

Витки лежали внахлёст, с одинаковым перекрытием, последний подрезан наискось, чтобы край не задирался под перчаткой. Я поддел его ногтем и приподнял. Под лентой замок сидел на штифте, а на штифте с одной стороны была снята фаска — узкая, ровная, сделанная надфилем, а не на станке. Замок от этого вставал глубже и держал плотнее.

Дальше читалось само. Нижний замок разбалтывался на отдаче, плита начинала играть на груди и стучать по рёбрам в такт шагам. Хозяин подпилил штифт и примотал остаток люфта лентой. В ремонт не отдал не по лени: в ремонте ему поставили бы новый штатный замок с тем же самым люфтом, и через месяц он сидел бы с надфилем заново — но уже без своей фаски и с объяснением, куда она делась.

Инвентарный номер 7/12 перестал быть краской по пластику. За ним стоял человек, у которого дребезжало на груди и который решил этот вопрос сам, своей рукой, из своего мотка.

— Ленту не разматывать, — сказал интендант, не оборачиваясь. Он умудрялся видеть меня спиной. — Раз намотано, значит, до тебя её мотали не от нечего делать.

— А куда делся тот, кто мотал?

— Плита числится за номером, парень, а не за фамилией. — Он всё-таки поднял голову, и я разглядел на засаленной нашивке короткое «Ленц». — Спрашивай о таком где-нибудь в другом месте. У меня тут остаток на конец смены, а не биографии.

Плиту приставили к груди. Мир для глаз стал уже и теснее. Рёбра сперва решили, что их заперли в железный гроб. Полной грудью броня вдохнуть не дала, и пришлось искать другой ритм, мелкий, нижней частью живота. Шейный обруч поднялся под подбородок. Визор с шипением щёлкнул перед глазами, вывел бледные значки калибровки и на секунду отрезал склад от лица. В отражении тёмного стекла я увидел себя, словно постороннего человека, которого упаковали в чужую историю.

Несколько секунд я заново учился дышать. Семьсот лет назад я надевал спецовку и каску, и худшее, что мне грозило, было выговором за грязный наряд. Теперь на меня навесили кучу чужого железа. Плечевые блоки легли поверх ключиц, и правый сразу нашёл место, где после падения в Коге тянуло мышцу. Боковое зрение отсутствовало напрочь.

Визор ожил по-настоящему. По краям стекла поползли строки: заряд приводов, температура узлов, давление в гидравлике, мой собственный пульс и дыхание. Брони на мне было под центнер, и вся она следила за мной не меньше, чем я за ней. Половину значков браслет переводил с запозданием, другую не брал вовсе. Я попробовал читать поток как приборную панель, по приоритетам, и не сумел: важное и мусор валились вперемешку. Какая из строк спасёт жизнь, а какая просто строка статуса, понять было нельзя. Кто-то верстал этот список явно не под простого бойца. Под кого — я пока не знал.

— Шаг вперёд, — сухо приказал интендант.

Я сделал шаг. Ботинок отлип от решётки на долю секунды позже, чем я приказал ноге. Этой задержки хватило, чтобы бедро ушло вперёд слишком резко, рама дёрнула плечи назад, плита ткнула в рёбра. Я выровнял баланс, но броня уже доложила в сеть склада что-то нелестное: на визоре вспыхнула жёлтая строка, браслет сдался на половине фразы. Между командой ноги и откликом привода сидела прослойка софта, которая сперва спрашивала разрешения у общей сети склада, и только потом двигала железо. На исправном комплекте пауза измерялась бы сотыми секунды. На моём, с грязным фиксатором, она растягивалась так, что тело и броня успевали поссориться на каждом шаге. Лечилось это чисткой и калибровкой на стенде, который я сейчас и проходил, в качестве манекена.

— Ещё шаг.

Второй вышел лучше. Складские смотрели на эти потуги без сочувствия.

Железо было тяжёлым для ослабленного тела, но хуже тяжести оказалась его непривычность. Левый блок давил на плечо, рама тянула назад, перчатка сжимала ладонь поверх ожогов. Механизм жил по своей логике и пока не желал считать моё тело своим содержимым. Я двигался в нём, как водолаз в чужом, не подогнанном по росту скафандре, — каждое движение с поправкой, с запасом, с оглядкой на то, что железо отзовётся не сразу.

И ещё одно, чего я не ждал. Тело не уставало ровно, как устают от работы. Оно выключалось кусками. Левая икра держала вес, держала, держала — и переставала держать разом, без предупреждения, так что подошву на палубе удерживал уже только магнит. Через полминуты она работала снова, будто ничего не было.

— Комплект сидит криво, — хмуро сказал я.

— Парень, ты и в жизни сидишь на этой палубе криво. У вас у всех в учебке задержка приводов. Чтобы вы обучались. Продолжай, пока полоса не заполнится.

Он указал на статус синхронизации стенда и отвернулся. Отошёл к стойкам и занялся перестановкой ящиков, оставив меня осваиваться у стенда. Время на складе тянулось вязко. Я переминался в чужом железе, ловил баланс, заново учился стоять и дышать, считал ошибки на визоре и собственные промахи. Прошёл, наверное, час. Потом другой. Спина затекла под рамой, ушибленное ребро ныло в такт пульсу, голод вернулся и устроился под ложечкой надолго.

Склад жил своей жизнью: подвозили и увозили комплекты, кого-то отчитывали, где-то с шипением открывался герметичный шкаф. Меня будто забыли — рекрут-ноль не та фигура, ради которой отвлекаются от важных дел.

Я привалился к стойке и попробовал прикинуть, сколько часов прошло с пробуждения в капсуле. Вышло то ли трое суток, то ли четверо, без чёткой границы между допросом, конвоем и этим складом. Тело давно жило на одном упорстве. В чужом железе оно весило больше обычного и просило одного — лечь. Я не лёг. Раз уж система согласилась считать меня грузом с ногами, груз хотя бы должен стоять на этих ногах, когда за ним наконец придут.

Иво появился, когда я уже всерьёз решил, что про меня вспомнят к утреннему построению. Он подошёл сзади, будто всю жизнь искал именно этот склад и наконец нашёл. Уже в полной выкладке, и она на нём выглядела обношенно, как влитая. Рядом с ним мой комплект казался чужим вдвойне.

— Ну и видок, — он оглядел меня с ног до головы. — Грохов велел забрать тебя отсюда, пока ты не сросся со стендом. Заодно глянем, что на тебя навесили.

— Долго же ты искал.

— А я не торопился. Первый день в железе человек всё равно ничего не соображает, спешить незачем.

Он обошёл меня кругом, дёрнул натяжной ремень под левым ребром и поправил быстро, технично.

— Вот так. Тебе его перетянули, рама и тащила назад.

— Дело не в ремне, — сказал я. — У меня икра отключается. Держит, держит, а потом перестаёт.

— Сколько ты пролежал?

— Семьсот лет.

— Вот и считай. — Иво затянул пряжку и проверил её большим пальцем, не поднимая глаз. — Твоим мышцам сейчас не тяжело. Им непонятно. Семьсот лет никто ничего у них не просил. Дай им пару недель, вспомнят.

Ушибленное ребро заныло громче, зато спина выпрямилась.

Интендант, не поднимая головы от своих ящиков, подал голос через отсек:

— Марек. Ещё раз тронешь казённую подгонку без меня — выдам тебе левую перчатку вместо правой и докажу сержанту, что это учебная необходимость.

— Да я только ремень, мастер, — отозвался Иво, не прекращая. — Ремень не казённая подгонка, ремень — это народное творчество.

Интендант фыркнул и вернулся к ящикам.

Я кивнул в сторону закрытой зоны, где за жёлтой чертой синел холодный свет.

— А там что? Почему-то железо ходит само, а это на мне — как мешок с инструментом?

Иво глянул туда без зависти, привычно.

— Там старшие серии. Хорошая броня, с хладагентом в суставах. Её клепают где-то в Ядре, на верфях, куда таких, как мы, и мусор выносить не пустят. — Он кивнул на бойца с золотистой пластиной на цепочке у дальних шкафов. — Видишь пластину? Это допуск. Под него броню выдают по имени, и она хозяина помнит. А наше железо помнит только инвентарный номер.

— И как до такого допуска дослужиться?

— Дело не во времени. Тут хорошее открывают не часы, а лычки. Дослужишься, не сдохнешь, дадут получше. Пока ты ноль, бери что висит на открытой стойке и радуйся, что вообще дают. — Он усмехнулся. — Есть железо и повыше этих штурмовых наборов, рядом с которым они — жестянки. Но о нём пока даже не думай. Не наш уровень.

Эту стену я уже знал: терминал захлопнулся передо мной точно так же. Здесь она отделяла от меня всего лишь удобство экипировки.

— А смысл вообще лезть вверх? — спросил я, скорее себя, чем его. — Если наверху то же железо, только чище.

— Смысл в том, что наверху ты уже не груз, а тот, кто решает, какой груз куда тащить. — Иво пожал плечом. — Большинство до этого не доживает. Но попробовать никто не запрещает.

Я промолчал. Лезть вверх я собирался не за чистым железом, а за теми дверьми, из-за которых на секунду мелькнули списки нижних трюмов и строка про Слой Исхода. Об этом Иво знать было незачем.

Я моргнул, гоняя по визору нечитаемый поток строк.

— А с этим что делать? Половину не разобрать.

— И не разбирай. — Иво заглянул мне в визор через плечо. — Половину туда напихали для отчётов, чтобы в штабе видели циферки после миссии. Тебе из всего нужны две строки: температура узлов и заряд привода. Перегрелся или сел, вот и вся твоя статистика. Остальное гаси, не засоряй голову.

Он похлопал по стальному наплечнику.

— И запомни секрет этой рамы, Макс. Логика приводов тут прямая, как рельс. Заклинит в бою датчик в правом колене, а он заклинит, как наглотается кварцевой пыли, и система начнёт судорожно дёргать ногу назад. Не жди, пока вывернет сустав. Просто с силой приложись пяткой о палубу. Концевой выключатель сработает от удара, сбросит ошибку, привод оживёт.

Я тут же проверил его совет. Конструкторы не понадеялись на электронику и продублировали аварийную цепь простой механикой. Грубо, но в реальной грязи — единственно рабочий вариант.

— А если не сбросится?

— Тогда пойдёшь к Болту. — Иво кивнул куда-то вглубь палуб. — Полковой оружейник, сидит в мастерских МТК. Чинит не по ведомости, но если он поставит на твою скобу заплату, та переживёт три таких стенда подряд. Интендант менять её тебе не станет, много чести нолю. А Болт поставит. Познакомишься, когда время придёт.

Где-то за переборкой снова с шипением открылся шкаф. Иво проводил звук взглядом.

— И ещё, раз уж ты любишь смотреть по сторонам. Скоро поведут вниз, по тоннелям. Услышишь про «мёртвые кладки», не верь. Мёртвых кладок не бывает, бывают плохо проверенные. Скрежет тих, пока не голоден. Режет металл ровно, будто по линейке, ходит там, где кабели да тепло. Увидишь свежий срез на трубе, значит, прошли недавно. Это тебе пригодится раньше, чем хотелось бы.

Я отметил это про себя. Пока — просто слова, но советы Иво до сих пор сбывались.

— Это вообще хороший комплект? — спросил я у проходившего мимо интенданта.

Тот оглядел мой потёртый каркас, задержался на подозрительном фиксаторе и ответил честно:

— Этот комплект, парень, по крайней мере физически существует на твоей тушке.

Нас повели на выход. По дороге мы миновали герметичные шкафы боевой брони. Один со звенящим шипением раскрывался перед бойцом с нашивками ветерана: из темноты выехала спинная секция вдвое шире моей, ветеран развёл руки, и железо обняло его корпус мягко, как будто узнало. Рядом молча стоял служащий с золотистой пластиной на цепочке. Я отвёл взгляд раньше, чем браслет напомнил мне о месте в этой иерархии.

Железо прибавило мне веса, а вот ловкости сильно убавило. По дороге я учился ходить заново: магнитная подошва отлипала с усилием, и стоило сбиться с ритма, как нога зависала, а рама дёргала корпус. К двухсотому шагу я нащупал компромисс — короткий, чуть подволакивающий шаг, какой я видел когда-то у старых сварщиков в тяжёлых щитках. Тело принимало чужой опыт лучше, чем я сам.

Иво шагал рядом, вполголоса перечисляя, чего не делать в первый час. Я слушал его так же внимательно, как недавно слушал зависший терминал. В этом отсеке он был единственным источником, который мне не врал.

Глава 009. Стальной пояс

Шли четвёртые сутки, и они, в отличие от трёх предыдущих, наконец имели расписание. Иво привёл меня к решётчатой площадке у лифтовой шахты, где уже переминались рекруты в таком же сером учебном железе и пара человек, явно сопровождающих. Все стояли неровной кучей, каждый занят собой: один ловил баланс, другой щупал застёжку, третий просто терпел вес и ждал, когда это кончится. Иво был среди них единственным, кто стоял ровно.

Двоих я узнал. Рут, широкий и тяжёлый, с лицом рекрута, который успел повоевать ещё до учебки и не считал нужным это прятать. И Лин — правая рука в плотной повязке поверх брони. Ту руку ему распороло в «Коге», когда я схватил раскалённую чужую винтовку голой ладонью и едва не уложил нас обоих. Лин поймал мой взгляд и отвернулся первым. Остальные были мне незнакомы; общего у нас пока набиралось только серое железо да один номер спуска.

— Стой смирно и не отсвечивай, — вполголоса бросил Иво. — Сейчас погрузят, повезут вниз. Грохов встретит на палубе. До него лучше доехать целым и молчащим.

Построения не было. Над площадкой щёлкнул репродуктор, плоский казённый голос назвал учебный контур и номер спуска — этим вся церемония и ограничилась. Решётка отъехала в сторону. Система открыла грузу с ногами дорогу вниз и стала ждать, пока он зайдёт сам.

Мы затолкались на платформу плечом к плечу. Железо стукалось о железо, кто-то наступил мне на ступню, и нога на миг прилипла к чужому ботинку. За спиной решётчатая створка с лязгом ушла в пазы.

Наш десантный лифт походил на вертикальный грузовой колодец с открытой решётчатой платформой: тут могли поместиться человек двадцать в броне плюс пара ящиков снаряжения, если никто не жалел пальцев. Стены шахты проносились в опасной близости. По ним тянулись рёбра жёсткости, кабели связи, аварийные поручни, полустёртые надписи и глубокие царапины от ударов наплечников. Платформа с резким скрежетом дёрнулась, поймала направляющие и провалилась в недра Перста.

Лифт был проще всего, что я пока встретил на Персте. Никакой автоматики плавного хода: тросовый привод, аварийный тормоз с ручной защёлкой, направляющие, стёртые до блеска тысячами таких же спусков. Машина не притворялась удобной. Она просто роняла два десятка тел в броне вниз и тормозила перед самой палубой, перекладывая заботу о позвоночнике на самих пассажиров. Я прикинул возраст механизма по выработке направляющих и не смог дать ему меньше сотни.

С каждым пройденным уровнем воздух менялся. Административная сухость осталась наверху, складской запах сукна растаял. Чем ниже опускалась платформа, тем теплее становилось в шахте, потом влажнее, а вскоре к запаху металла добавились струи горячего пара, машинная смазка, перегретая изоляция кабелей, дешёвый табак десантников и густой человеческий пот, победить который вентиляция уже не пыталась. Глубоко за стальными стенами монотонно стучали механизмы Перста: удар, короткая пауза, вибрирующий гул и снова удар. Всё, что работает столетиями без остановки, рано или поздно начинает звучать как старый уставший завод глухой ночью.

В тесноте платформы можно было наконец рассмотреть остальных. Иво стоял рядом. Рут и Лин уже знакомы. Молодая девица в таком же сером учебном «Типе I», долговязый парень со слишком чистым шлемом под мышкой и ещё один рекрут, круглолицый и молчаливый, который всю дорогу пытался незаметно переставить ноги в ботинках так, чтобы бедренная броня перестала давить в пах. Получалось скверно. По его покрасневшему лицу было видно: он готов признать перед Империей любую вину, лишь бы ему объяснили, как ходить в этой груде железа и не натирать промежность.

Девица держалась собранно и короткими резкими взглядами сканировала шахту, будто заранее искала, откуда прилетит. Между взглядами пальцы её то и дело проверяли застёжки на бедре — привычка человека, который знает цену незакрытой пряжке. Долговязый переминался с ноги на ногу и явно гордился тем, что шлем чистый. Я подумал, что к концу дня эта чистота его кое-чему научит.

Рут смотрел на меня с прежним раздражением, но уже без желания выбросить моё тело через ближайший шлюз. Лин держал оружие левой рукой и время от времени косился на мою обмотанную ладонь. Правой он придерживал ремень — не нёс, придерживал, потому что сжать её в кулак пока не мог. Ремень от этого ехал. Лин поправлял его каждые полминуты, ровно и молча, как поправляют то, что уже не чинится.

— Повязка на ладонь нормально подошла? — спросил он, нарушив тишину.

— Нормально, Лин. Спасибо.

— Ещё раз так глупо сожжёшь свои пальцы — больше ничего из запасов не дам.

— В следующий раз постараюсь жечь чужие.

Рут презрительно фыркнул сквозь зубы.

— Ноль, ты для начала научись не сжигать боевыми выстрелами потолки в наших отсеках.

— Да этот потолок в Коге сам виноват. Зачем он встал ровно между мной и нашей великой историей, в которую мы скоро войдём?

Иво кашлянул в кулак, пряча улыбку. Лин хмуро обронил:

— Вот за это сержант Грохов тебя сегодня живьём и сожрёт. На первом выходе.

— Прямо за потолок сожрёт?

— Нет. За твою историю.

Я отметил, как они держатся друг с другом. Рут задирал, но не зло — так старший проверяет новичка на излом. Лин огрызался по форме, а сам за разговор уже второй раз покосился на мою обмотанную ладонь, будто проверял, не болит ли. Иво стоял между всеми, как смазка между трущимися деталями, и гасил каждую искру прежде, чем она успевала разгореться. Семьёй они мне ещё не были. Но это оказались те немногие люди, что уже не чувствовались чужими.

Иво, не глядя, потянулся и щёлкнул чем-то у меня на левом боку. Я дёрнулся.

— Стой. — Он подцепил пальцем провисшую петлю кабеля, идущую от плечевого блока к раме. — Вот эта петля. Она у всех новых висит красиво. Первый раз, когда ляжешь на живот, ты её прижмёшь между плитой и палубой. Второй раз — перебьёшь.

Он вытянул из подсумка стяжку — обычную белую пластиковую стяжку, каких у меня в карманах не было ни одной, — притянул петлю к ребру рамы, затянул до щелчка и обрезал хвост ножом.

— Так. Теперь она короткая и злая, зато живая.

Я успел открыть рот — сказать, что кабель в этом месте правильнее увести под кромку, а не притягивать поперёк. И закрыл. Он ставил такие стяжки не первый год, а я стоял в этом железе вторые сутки.

— Понял.

— Вот и умница. — Иво снова выпрямился. — Стяжка моя. Отдашь, когда у тебя свои появятся.

Я запомнил. Не стяжку — счёт.

Лин у решётки в очередной раз поправил съезжающий ремень. Ремень ехал не сам по себе: язычок пряжки был штатный, под здоровую ладонь, а правая ладонь у Лина не сжималась. Переставить язычок на две дырки и подложить под него полоску ленты — работа на минуту, и ремень перестал бы ездить до самой выписки. Я это видел. Я не сказал ни слова. Ноль не лезет руками к чужому железу; этому меня никто не учил, до этого я дошёл сам, ровно за те четверо суток, что прожил на Персте.

Платформа остановилась так резко, что разговоры мгновенно прекратились. Ботинки брони намертво прихватились к полу магнитами, но тела по инерции качнуло вперёд. Спинная рама за лопатками потянула корпус назад, ровно как я и ожидал при осмотре. Баланс пришлось ловить за счёт правого бедра. Фиксатор шарнира противно хрустнул в пазу, но не сломался.

Решётчатая дверь лифта разошлась в стороны.

— Стальной Пояс, логово десанта Перста, — произнёс Иво слева от меня.

Первым докатился звук. Слитный гул сотен голосов, резкие команды, скрежет металла, шаги ног в броне по палубе, глухие удары плит о переборки, короткие сигналы приборов, ругань техников и раскатистый смех бойцов, который обрывался раньше, чем успевал стать по-настоящему весёлым. Следом пришёл запах: горячее железо, гарь огневых стендов, пыльные фильтры вентиляции, оружейное масло, мокрое сукно шинелей, дешёвая еда из автоматов и то самое амбре, которое в любом веке безошибочно зовётся казармой, даже если эта казарма раскинулась на несколько километров палуб внутри корабля-города.

Люди двигались упорядоченными потоками. Одни тащили ящики с боеприпасами, другие проверяли оружие у прицельных стендов, третьи сидели у переборок, сняв шлемы, и ели из пакетов казённый рацион. У ближней переборки боец без шлема, с серым от усталости лицом, разбирал и собирал затвор не глядя — руки работали сами, пока он сидел с пустыми глазами. Чуть дальше двое вполголоса спорили, кому идти в ночную смену, и проигравший уже знал, что это он. Героев с вербовочного плаката здесь не было. Люди просто отрабатывали смену в железном городе, который медленно их перемалывал, и давно научились не говорить об этом вслух. Через зал строем шла колонна бойцов в боевой броне. Рядом с этими ветеранами наш «Тип I» казался жестяной игрушкой. Слабость комплекта была тут ни при чём. У ветеранов железо сидело на телах как часть организма, а на мне висело наказанием за второе рождение в хладагенте криокапсулы.

Я смотрел на зал глазами инженера, и глаза инженера отказывались верить. Перст не строили — его наращивали столетиями, заваривая новое поверх старого, пока корабль не превратился в геологический срез чужих ремонтов. Над головой в три слоя шли кабельные трассы; нижние, потемневшие от времени, ещё несли маркировку, которой ни один здешний техник уже наверняка не прочитал бы. Я прочитал. Не всю — сечение жилы и год выпуска. Кабель проложили давно, он отработал здесь больше века, и за этот век он не понадобился ровным счётом никому. Я отвёл глаза и пошёл дальше. По стене сочился конденсат и уходил в шов, прорезанный чьей-то отвёрткой лет сто назад. Держался этот зал на тысячах мелких самовольных починок, и каждая из них была чьим-то нарушением регламента, без которого Перст давно бы встал. Имперский Порядок, похоже, держался где-то сверху, к настоящему железу почти не прикасаясь.

Даже зал вёл себя с этой колонной иначе, чем с нами. Ветеранов пропускали через отдельную полосу, где напольные метки горели не учебным жёлтым, а авторитетным зелёным. Возле стенда с боепитанием двое рекрутов в «Типах I» инстинктивно отступили на шаг, хотя ветераны и не подумали посмотреть в их сторону. Один из старших небрежно нёс шлем под мышкой: на серой поверхности виднелись три глубокие белые царапины, залитые прозрачным составом, и чёрная тактическая метка, переводить которую браслет даже не стал. У таких царапин наверняка была долгая и суровая история. А мне в моём положении лучше было не хотеть чужих историй слишком рано.

Я поймал себя на том, что стою посреди прохода и смотрю на колонну слишком долго. Точнее было бы сказать иначе: я стоял, потому что не мог идти дальше без передышки. Двести метров по ровной палубе в «Типе I» — и дыхание пошло короткое, верхнее, как у человека, взбежавшего на седьмой этаж. Никто этого не заметил. Я счёл это удачей. Мысль крутилась одна — в этом грязном, латаном, дышащем паром брюхе мне отныне предстояло жить.

Иво толкнул меня железным локтем в бок.

— Не пялься так откровенно, Максим. Эти ребята быстро кусаются, если почуют зелёную зависть.

— Это вообще кто?

— Это те, парень, кто уже давно не спрашивает у сержанта разрешения сходить в туалет.

— Ничего себе. Высокий уровень комфорта!

— И почти недостижимый для большинства здешних рекрутов.

Нас разделили на две группы и нашу провели через зал к дальней боковой зоне обслуживания. За высокой решётчатой перегородкой неподвижно стоял человек, которого я сперва в полумраке принял за большой плохо закрытый шкаф с экипировкой.

А затем шкаф медленно повернул голову в нашу сторону.

Видимо, сержант Грохов.

Фамилия подошла его фигуре лучше, чем большинству известных мне людей. Гигантом он не выглядел, но сложен был плотно и монолитно, словно всё мягкое из него давно выжгли, а оставшееся заковали в потёртый «Тип I». Броня пережила с хозяином несколько бурных биографий: наваренные латки, кислотные пятна, царапины, затёртая нашивка на плече. Сухое лицо покрывала сетка шрамов, нос был перебит, бледные глаза глядели пугающе внимательно. На правой руке висел тактический планшет с треснувшим экраном, тихо мигавший красным индикатором ошибки.

— Это ещё что за хлам? — негромко спросил он, глядя на меня.

«Что», а не «кто».

Это «что» я слышал не впервые. Так меня называли регистратор, интендант, сама имперская форма. Но в устах Грохова оно звучало иначе, без брезгливости, по-деловому — так кладовщик называет ящик неизвестного содержимого, который придётся либо пустить в дело, либо списать. В голосе была только усталая готовность разобраться с очередной проблемой, что свалилась на его взвод сверху по бумаге.

Сопровождающий конвоир протянул ему пластину допуска.

— Пополнение по особому административному маршруту. Субъект Зеро-два. Выявлена техническая аномалия поведения. Прямой приказ учебного контура.

Грохов взял пластину двумя огромными пальцами, посмотрел на экран ровно столько, сколько требовало уважение к приказу, и вернул прибор конвоиру.

— Письменный приказ я видел. Я спрашиваю: это вообще что за существо?

Сопровождающий, судя по лицу, решил, что на сегодня его служебная жизнь усложнилась достаточно, и отступил на шаг назад.

— Материал передан по описи.

— Материал, значит. Ну-ну.

Грохов подошёл ко мне вплотную. Близко, на полшага ближе, чем принято между людьми. Он проверял меня на прочность: как я держу его давление, вес новой брони, пристальный взгляд, боль в раненой ноге и естественное желание отступить. Но ботинки брони мёртво стояли на магнитах, и тактический шаг назад вышел бы ещё и технически неуклюжим.

— Твоё имя, ноль.

— Максим.

— Твой служебный статус в контуре.

Я посмотрел на экран браслета.

— Военный маршрут движения.

— Я спрашиваю про реальный статус, парень, — с угрозой повторил Грохов.

— Ноль.

— Вот это лучше. Рекрут-ноль, который понимает, что он круглый ноль в системе, имеет шанс прожить в первом бою на пять минут дольше остальных идиотов. Почему правая рука перебинтована?

— Глубокий ожог от чужой винтовки.

— Украл её в бою?

— Нет. Поднял с палубы.

— Стрелял?

— Дважды.

— Попал?

— Со второго выстрела.

Грохов повернул голову к Лину.

— Это из-за этого реликта у тебя на разводе такая кислая морда, боец?

— Никак нет, сержант. Морда штатная, согласно Уставу.

— Марек.

— Я, сержант? — выпрямился Иво.

— Этот ноль мне сейчас врёт в глаза?

Иво вытянулся.

— Никак нет, сержант. Его второй выстрел дал мне время вытащить раненого Лина из-под огня.

— Я не спрашивал, сделал ли он что-то полезное. Я спросил, врёт ли он сейчас.

— Не врёт, сержант.

Грохов снова перевёл на меня бледный внимательный взгляд.

— Запомни одну вещь, ноль. Твоя возможная польза для бойцов — это ещё не право на жизнь во взводе. Здесь, на Стальном поясе, для меня нет легендарных реликтов, чудес, административных редкостей и комнатных игрушек куратора Вейна. Для меня есть тела в казённой броне. Тело держит свой сектор обороны, и тело живёт. Тело мешает движению взвода, и тело убирают с дороги. Тело начинает умничать вместо выполнения приказа, и я лично складываю его пополам и пишу в рапорте, что оно устало, технически. Вопросы есть?

— Понял вас, сержант.

— Ни чёрта ты не понял, парень. Но для строя ответ годится.

Я молчал и думал, что Грохов — первый человек на этой базе, который говорил со мной без вранья. Вейн заворачивал угрозу в вежливость, интендант прятал её в скуку, а сержант выкладывал её прямо на стол. С этой прямотой во мне возникло что-то вроде уважения. Так уважают исправный инструмент: не за красивые глаза, а за то, что он держит нагрузку и выполняет функцию.

Он развернулся на каблуках к притихшим бойцам.

— Слушать команду. Сегодня спускаемся вниз. Рабочий объект: технический контур двенадцать-Г, старая теплоразвязка сектора. По логам три ложных сигнала движения, отказ контроллера датчика и двое перепуганных техников смены, которые отказались спускаться без вооружённого сопровождения. Командование считает это учебным выходом с устранением мелкой технической грязи. Я считаю, что командование любит красивые софтверные слова, потому что само холёной задницей туда не полезет. Наша задача: войти в сектор, проверить маршрут, расставить контрольные маяки и вернуть свои руки, ноги и стволы обратно в казарму. Скрежет по карте в этом районе отсутствует. А значит, если тварь там всё-таки есть, она опять забыла ознакомиться с картой наших наводчиков.

Никто в строю не засмеялся. Даже улыбчивый Иво стоял с каменным лицом.

Я понял, что шутка была не шуткой. Между пустым по карте объектом и живыми людьми, которые отказались туда спускаться без стволов, зияла дыра, и лезть в неё первым мне совсем не хотелось.

Грохов провёл пальцем по экрану старого планшета. Дисплей мигнул, дёрнулся помехами и выдал тактическую схему сектора. Над запястьем поднялась плоская трёхмерная проекция тоннелей: переходы, кабельные узлы, цветные нити коммуникаций. Схему я разобрал не сразу, слоёв и обозначений на ней было слишком много, и половину браслет переводил еле-еле. Но геометрию я уловил: крутой спуск, длинный сервисный ход, развилка, центральный теплоузел, обход через аварийную гермодверь и выход к техническому лифту.

Что-то в этой схеме мне не нравилось, и я не сразу понял что. Слишком чистые линии для контура, который сто лет латали вручную. И сетка слишком ровная там, где реальное железо всегда расползается от ремонтов и сдвигов. Карта выглядела отретушированной, как фотография покойника в парадном мундире. Мысль я придержал при себе: рекруту-нолю не положено сомневаться в имперской картографии до первого боя. А может, и после.

— Внимание по секторам, парам и дистанции, — сухо распорядился Грохов. — Рут и Лин в головном дозоре. Рекрут Марек держит середину. Ноль топает строго передо мной.

Рут удивлённо приподнял брови.

— Сержант? Этот ноль в головной паре?

— Он новый, Рут. А я люблю своими глазами смотреть, как новые рекруты шумно падают лицом в грязь на первом шаге.

Иво мельком взглянул на меня. Жалости во взгляде не было, скорее предупреждение: сейчас рот лучше держать закрытым. Я последовал его совету.

Взвод подобрался и затих. Семь человек в учебном железе, считая меня, плюс сержант, для которого это железо давно стало второй кожей. Я прикинул наши шансы, оценивая их по слабым звеньям: круглолицый паникёр в хвосте, раненый Лин с одной рабочей рукой, ноль без боевого опыта впереди, непонятная девица и сержант-надсмотрщик. Сумма выходила невесёлая. Утешало одно: Грохов наверняка считал то же самое и всё равно вёл нас вниз. Значит, либо объект был не так страшен, либо сержант знал способ вытащить даже такую связку из самой задницы. Я предпочёл вторую версию.

Развод начали со стенда с боепитанием. Раздатчик отсчитывал вслух и на мне сбился: в ведомости у него стоял номер, а имени не было. По два магазина на ствол, оба с жёлтой учебной полосой по корпусу. Каждому ещё сменный фильтр в набедренный подсумок и картридж воды.

Рут взял свои два магазина, взвесил их в ладони и посмотрел на раздатчика.

— Норма на учебный выход, — сказал тот в пространство, не поднимая глаз.

— Ага, — согласился Рут. — Норма.

Я пересчитал своё, потому что не считать не умею. На корпусе магазина было выбито «30». Два магазина, один фильтр, один картридж. Шестьдесят патронов — весь мой запас на сегодня, и он помещался в две ладони.

После вводной нам выдали личное оружие. Ствол был короче длинного пехотного варианта из Кога, на прикладе желтела учебная маркировка, сбоку на ствольной коробке грубо выцарапали инвентарный номер. Я взял его привычным движением, как берут инструмент, и тут же поймал себя на ошибке: это был не инструмент. Винтовка ничего не чинила и ничего не собирала, вся её работа сводилась к тому, чтобы превращать чужие движущиеся тела в неподвижные. Руки помнили хват ещё по Когу. А меня вели туда, где это умение понадобится. Рукоять укусила ладонь проверочным током авторизации, на этот раз слабее. А на визоре вспыхнула новая строка, ровным белым шрифтом:

LIMITED FIRE / TRAINING ROUTE

Буквы стояли ровно, без помех. В грязном зале Стального пояса, где воздух дрожал от шагов десанта и на броне ветеранов держались бурые пятна боёв, учебная метка выглядела чистой, как блестящая табличка на свежеокрашенной двери.

А ведь Грохов минуту назад открытым текстом говорил про ложные сигналы и техников, которым страшно идти туда без заряженных стволов.

Я моргнул. Белая строка с визора не исчезла.

Ограниченный режим огня. Учебный тренировочный маршрут.

За короткое время на Персте здешние люди уже вбили в меня одну истину: чем чище и безопаснее выглядит казённая надпись на имперском приборе, тем поганее место, куда она тебя в итоге приводит.

Глава 010. Контакт снизу

Первые двести метров тоннеля обернулись унижением. «Тип I» навязывал жёсткий чужой ритм. На мутный визор сыпались системные значки, дистанции до товарищей, стрелки и предупреждения о влажности, температуре и пульсе. Интерфейс работал со старательностью, будто живой человек внутри этой груды железа обязан радоваться цифровому шуму.

В узком проходе броня превратилась в неповоротливый панцирь, запаздывающий на полшага. Наклонил голову, и шейный обруч упёрся в подбородок. Шагнул шире, и рвануло бедренный фиксатор. Перехватил винтовку, и ладонь ошпарило, а перчатка вывела красное предупреждение о неверном хвате.

В этом новом имперском мире правильным было всё вокруг, кроме меня самого и моего имущества.

Впереди шагал Рут, собранный, словно родился с автоматом в руках. Лин держал левый верхний сектор, морщась, когда ремень брони пережимал раненое предплечье. В центре строя плавно скользил Иво, не уводя ствол ни на миллиметр. Касс короткими резкими взглядами сканировала каждый боковой карман переборки. Позади натянуто топал долговязый, цепляя наплечником трубы. А круглолицый так хрипло дышал в шлеме, что забил эфир, пока Грохов не щёлкнул микрофоном.

— Дыши внутри себя, рекрут. Не засоряй эфир.

— Так точно, сержант… Виноват.

Хриплое дыхание стихло. Животный страх перед темнотой тоннеля остался.

— Голову держи чуть ниже, ноль, — негромко произнёс Грохов за спиной.

Я опустил голову на пару сантиметров.

— И ствол в палубу не опускай. Палуба здесь и так имперская, защищать её от тебя не требуется.

Я приподнял ствол.

— В потолок тоже не задирай. Потолок в Коге ты уже один раз приласкал.

Кто-то приглушённо хмыкнул по связи.

— И кто это у нас так красиво смешался с воздухом? — ледяным тоном осведомился Грохов.

Тишина в канале стала образцовой и глубокой.

Мы спускались всё глубже по служебным кишкам Перста. Чем ниже, тем меньше людей и больше работы, которую когда-то делали руками, а потом свалили на автоматику и надежду на авось. Тоннель зажало между двумя горячими тепловыми магистралями. На стыках труб висели капли конденсата, с потолка шлёпала вода с масляной плёнкой. Под ботинками гремела решётка, далеко внизу пульсировали красные аварийные маяки.

Нижние уровни не умерли: корабль прятал людей за слоями железа. За переборкой хрюкнула старая связь, чей-то голос произнёс два слова и утонул в помехах. Из вентиляции пахнуло пережаренным жиром и химическим соусом пищевого автомата. На боковой двери светилась табличка ДЕЖУРНЫЙ ОТСЕК 12-Г/3, под ней кто-то приклеил полоску ткани, почерневшую от пыли. То ли старая тактическая метка, то ли солдатский ориентир, чтобы найти свою койку после смены в раскалённых трубах.

Запах из того пищевого автомата доконал меня окончательно. Желудок свело так, что я на полушаге потерял ритм, и спинная рама тут же дёрнула плечи назад, выправляя за меня осанку.

Грохов заметил. Он вообще замечал всё, что делало строй хуже.

— Рекрут. Когда ты последний раз ел?

Я прикинул. Между капсулой, допросом и складом еды не стояло вовсе — только казённая вода из чужих рук.

— Не помню, сержант. Поили. Кормить не кормили. Видимо, что-то около 700 лет назад.

В канале повисла короткая пауза. Я почти услышал, как Грохов считает про себя до нужного числа, чтобы не сказать в эфир лишнего.

— Безопасники, — выговорил он наконец так, будто выплюнул сорванную гайку. — Двое суток держат живой инструмент под протоколом и забывают, что инструмент должен питаться. А потом он шатается у меня в строю над пропастью. Марек.

— Тут, сержант.

— Подкорми ноля, пока он не сложился мне под ноги на самом интересном месте.

Иво, не сбавляя шага, выудил из набедренного подсумка плоский брикет в сером пайковом фантике и впихнул мне в перчатку.

— Держи. Имперский деликатес. Белок, жир и казённая забота о личном составе.

Я содрал обёртку зубами. На вкус брикет оказался чем-то средним между прессованными дрожжами и теплоизоляцией, какой на Земле проклеивали холодные швы. Я сжевал половину в три укуса, не разбирая, и тело отозвалось почти неприлично — теплом и короткой ясностью в голове.

— Ожил? — буркнул Иво.

— Стрёмный рецепт. На Земле за такое гнали бы из поваров взашей.

— На Земле, может, и гнали. А тут это разница между «дошёл сам» и «вынесли на руках».

За переборками жили люди. Не чиновники в мундирах и не специалисты с допусками, а обычные рабочие, обслуживающие гудящие приводы Перста. Я старался смотреть вперёд, как требовал Устав, но намётанный взгляд то и дело цеплялся за аномалии. Крепёжный кронштейн у третьей трубы стоял мимо оси: деталь когда-то вырвало из переборки и приварили криво. Под ним тянулась глубокая царапина — тепловую магистраль расширяли, а карту в планшетах не обновили. Маркировку уровня нанесли поверх старой краски, и сквозь новый бледный слой проступал прежний номер: двенадцать-В вместо двенадцать-Г. Всё это совсем не совпадало с картой, транслировавшейся на визор шлема.

— Сержант Грохов, — негромко произнёс я по связи.

— Парень, я ещё не устал от твоего голоса в эфире, но ты близко к этой отметке. Говори быстро.

— Наша тактическая карта может врать.

Впереди не сбились с ритма, но группа затихла, вслушиваясь.

— Причина, ноль, — сухо обронил Грохов.

Уже хорошо. Он спросил техническую причину. Без криков «молчать в строю».

— Маркировка секторов перебита. Тепловую трубу переносили. Крепёжные кронштейны не совпадают со схемой. Если развязку сдвигали при ремонте, сервисный ход после развилки может уйти в сторону от вашей карты.

Грохов поднял широкую ладонь в перчатке. Группа замерла, как один человек. Старый планшет на его запястье тревожно мигнул.

— Карту залили в систему перед самым выходом. Она свежая, ноль.

— Да краска на этой переборке тоже выглядит свежей, сержант.

Рут впереди повернулся ко мне вполоборота.

— Сержант, может, этот умный земной ноль просто устал и хочет остановки?

— Рут, когда мне понадобится твоя аналитика, я выберу собеседника поприятнее. Закрой рот и держи сектор.

Грохов подошёл к переборке и с силой провёл пальцем по закрашенной маркировке. Перчатка испачкалась в пыли. Он посмотрел в планшет, потом на изгиб трубы под потолком, затем на меня.

— И что из этого следует, ноль?

— По карте за развилкой прямой ход к теплоузлу. Но если старую В-линию при ремонте обошли, впереди может оказаться обходной путь или сервисный карман. Тогда датчик движения сработал не в узле, а глубоко под нами. Или сбоку.

Со стороны это звучало дико: пленный землянин в великоватой броне объясняет профессионалам, что реальная переборка важнее имперского приказа. Ещё вчера за такую дерзость меня отправили бы к Вейну с пометкой «мешает работе». Но Грохов не отмахнулся, он уже изучал следы на металле. Мой статус рекрута ничего не значил, пока наблюдательность помогала его взводу не сдохнуть в трубах.

От этого стало ещё страшнее. Теперь цена моей ошибки измерялась не словами на допросе, а жизнями.

— Все слышали, что сказал ноль? — громко спросил Грохов.

— Так точно, сержант, — отозвался Иво.

— Наш ноль считает, что реальная стена важнее красивой карты. Мысль здравая. Дальше идём так, будто карта изначально неверна. Рут в дозор. Лин на верхний сектор. Марек, смотреть под решётку. Ноль. Ещё один комментарий без причины, и будешь изучать палубу лицом в упор. Вопросы?

— Понял вас, сержант.

Мы двинулись медленнее и осторожнее. Эта мелочь и окупилась в первые секунды столкновения.

Развилка выглядела почти как на схеме. Прямой тоннель уходил к теплоузлу, справа ответвлялась узкая серая галерея, слева стояла гермодверь с жёлтой полосой и ручным приводом. На карте она значилась наглухо заблокированной. Но из-под неё тонкими струями сочился горячий пар, а на полу валялся волокнистый кусок теплоизоляции. Оторвали его недавно.

Грохов остановил группу резким жестом. В тишине стало слышно, как тяжело работает Перст: вибрирующий гул насосов, редкие капли по металлу, дыхание в шлемах, фоновый треск эфира. Вдалеке рвано стучал теплоузел, будто обратный клапан запаздывал с закрытием.

— Что на датчиках? — негромко спросил Грохов.

Рут сверился с наручным блоком.

— Чисто, сержант. Сигналов нет.

Лин, не отрываясь от прицела:

— Верхний уровень чист.

Иво присел к полу.

— Внизу жарко, сенсоры плывут. Движения не вижу.

Я разглядывал пар из-под двери. Он шёл рваными рывками: три коротких выброса, пауза, длинный выдох. Такой ритм возникает в двух случаях — либо давление в системе скачет, либо узкий проход кто-то перекрывает телом.

Над дверью новенькая имперская маркировка называла проход глухим тупиком. А старая, проступавшая из-под стёршейся жёлтой полосы, спорила с ней другим номером: 12-В/ОБХОД. Рядом кто-то давно процарапал стрелку и три угловатые буквы, которые браслет не взялся переводить. Бытовая метка смены, из тех, что пишут для своих, а не для отчётов: топай сюда, тут короче, не забудь закрыть клапан, а здесь когда-то кто-то обжёгся паром и оставил предупреждение следующему.

В серой грязи у двери виднелись следы обуви, гражданской, не армейской: меньше, мягче, без магнитного срыва. Дверью пользовались техники, хотя карта давно стёрла её из памяти.

— Сержант Грохов, — тихо произнёс я.

— Выдавай причину, ноль.

— Пар идёт рывками. За дверью свободный воздушный объём. Глухая заглушка трубы так дышать не может.

Грохов не успел ответить, под решёткой палубы справа что-то глухо ударило. Звук был негромким, но плотным, словно огромную мокрую тряпку с силой бросили на листовой металл глубоко внизу.

Группа замерла. Второй удар пришёл ближе. За ним третий. Стальная решётка под ботинками Рута вздрогнула и выгнулась вверх на палец. Дрожь передалась подошвам. Я прижал ладонь к переборке, ловя частоту. Металл гудел высоко, перекрывая рокот маршевых двигателей. Сбойный узел гремел бы вразнобой, пугливая тварь металась бы рывками. А это било ровно, с точностью метронома, будто у того, кто бил, были и ритм, и цель. Под решёткой тянулись широкие кабельные каналы и линии охлаждения, забитые окалиной.

Если твари пустили эти пустоты под скрытные тропы, они обойдут любой пост и ударят в спину. Под бронёй потёк холодный пот. В тесноте грохот винтовок оглушит, а рикошеты от труб порвут нас раньше, чем появится цель.

— Контакт снизу! — заорал Иво.

Строевой порядок раскололся с сухим треском. Рут отскочил назад. Лин вскинул ствол к потолку. Касс крутанулась и плечом отбросила долговязого. Тот шагнул в сторону, магнитный замок не успел отключиться, и парень едва не рухнул, повиснув на горячей трубе. Грохов рявкнул в эфир так, что моя броня сжалась вокруг рёбер:

— Держать сектора! Не толпиться в проходе!

Визор вёл себя интеллигентно: рисовал тактические дистанции, подсвечивал, куда идёт группа. Жёлтая линия безопасного прохода упрямо уходила туда, где решётка уже выгибалась вверх. Кто-то рвался из-под неё наружу. За визором я видел реальность: Рут тяжело дышит на шаг впереди, Лин с оружием слева, испуганная Касс мешает долговязому подняться, Иво кроет середину прохода, Грохов за спиной. Дёрнемся назад — соберёмся в пробку. Останемся на месте — горячий подпол вскроет нас снизу.

Решётка лопнула. Тварь вывернулась из-под металла с шипением. Меньше тех, из криосектора, но длинная и плоская, с сегментированным панцирем. Крючья ударили по решётке, вцепились в край и потянули вниз. В красном свете маяков мелькнула вторая спина.

Скрежет. Опять Скрежет. Только теперь он лез из недр корабля, из технического слоя, где должны лежать лишь кабели, грязь и забытый инструмент.

Рут выстрелил первым. Очередь ударила в край пола, искры брызнули по переборке. Тварь дёрнулась, но осталась. Лин добил её одиночным выстрелом в головной сустав. Панцирь разлетелся со звуком лопнувшей шины, белая жижа брызнула по палубе. Вторая особь метнулась вдоль кабельного канала быстрее, чем глаз успевал следить.

— Всем к развилке! — скомандовал Грохов. — Лин, держать подпол! Марек, Касс, левая галерея! Ноль, вжаться в стену и не мешать!

Я дёрнулся к стене. Карта врала, и металл тоже был опасен. Рама зацепила клапан магистрали. Рывок, потеряны драгоценные полшага. Ботинок неохотно отлип от решётки. Визор вспыхнул красным, и мне пришлось упереться плечом в трубу. Горячую. Бронеплиты спасли кожу, но тело вздрогнуло.

Из правой галереи выскочили ещё две твари. Ударили сбоку, миновав подпол. Тоннель выводил к обходному ходу, и твари уже прогрызли дорогу в переборках вдоль горячих труб.

Грохов оказался между тварями и группой раньше, чем я моргнул. Его «Тип I» двигался без изящества, но с поразительной точностью. Шаг в сторону, разворот корпуса, ствол вниз, короткая очередь в упор. Локтем отжать Касс за спину, толкнуть Лина плечом, освободить сектор. Сержант просто работал.

— К гермодвери! — заорал он. — К левой, живо!

На карте левая дверь светилась красным замком. В реальности у неё оставался ручной привод.

Нишу под стёршейся полосой допуска я разглядел раньше, чем подумал о безопасности. Свинцовая пломба сорвана, поверх висит мёртвый электронный замок. Рядом парит пробитая магистраль.

Откроем — укроемся. Закроем за собой — отсечём тварей. А если за дверью тупик, взводу конец.

— Она заблокирована! — крикнул Рут, отстреливаясь.

— Обесточена, а не заблокирована! — крикнул я в ответ.

Грохов на долю секунды развернул ко мне корпус.

— Ноль, откроешь?

Прямой армейский вопрос. Просто: сделаешь?

— Да. Если прикроете спину.

— Марек, к нолю, кроешь! Остальные в полукруг! Дистанция два метра, не жаться!

Иво вырос за плечом.

— Что делать, Максим?

— Смотри под решётку. И сделай так, чтобы я в ближайшую минуту не обращал на неё внимания.

— Звучит непонятно, но понятно. Ломай.

На колени перед нишей. Правое колено взвыло, в бедренном шарнире щёлкнуло. Пальцы в бинтах плохо чувствовали металл, левую руку трясло. Электронный замок мёртв, но под ним прячется старая механика. Как на моей криокапсуле.

За спиной не смолкал огонь. В тесном тоннеле выстрелы били по перепонкам и отдавались в рёбрах. Скрежет отвечал визгом, от которого ныли зубы. В трубу над головой что-то ударило, наружу брызнул пар. Визор ругнулся на температуру, потом на дым и стены. Я мысленно послал электронику по известному адресу.

— Максим, быстрее, — прошептал Иво.

— Наслаждаюсь древним наследием.

— Наслаждайся быстрее. Прут лавиной.

Кожух ниши я поддел ножом. Металл скользнул в дрожащих пальцах, сорвался, едва не улетев в щель под палубу. Поймал в последний момент. Земля, Империя — казённый инструмент во все эпохи остаётся преступлением против инженерии.

Со второй попытки кожух поддался. Под ним квадратный вал привода и рычаг. Закис намертво: люфт оставался, но к детали не прикасались пару десятков лет.

— Грохов! — заорал я. — Дверь пойдёт медленно!

— Мне нужно, чтобы она просто открылась, ноль! Крути!

— За ней может быть давление!

— Давление хуже тварей?!

Визг. Тварь метнулась к нише. Выстрел Иво прошёл над моим плечом, осыпав шлем искрами. Рекрут расставил ноги шире, перекрывая проход.

— Спорный вопрос, — процедил я, налегая на ключ.

— Вот и работай! Жми!

Ключ со скрипом вошёл в паз. Я навалился на рычаг. Ничего, вал не шелохнулся. Нажал сильнее, суставы хрустнули. Треск, четверть оборота — и вал встал намертво.

Замок не отпускал ригели. Пальцы нащупали ржавый рычаг. Рывок на себя — без толку. Упёршись ногами в палубу, я дёрнул ещё раз, но перчатка соскользнула. В ладонь словно вбили раскалённый гвоздь. Свистяще выдохнув, я вжал плечо в край ниши и повис на рычаге всем весом. Металл сдался со злым щелчком.

Дверь не распахнулась. Зато в паровой трубе изменился ритм: выдохи стали чаще и злее. За бронёй скрывался огромный объём воздуха, и отсек жил собственной жизнью.

— Ну? — крикнул Иво, не прекращая огонь.

— Там обходной путь.

— Нормальный?

— Пойдёт.

Новый рывок ключа. Дверь дрогнула. Край створки с хрустом отлип от палубы, выдавив серую грязь и струю пара. Из щели пахнуло железом, плесенью фильтров и холодом мёртвого пространства.

— Пошла! — крикнул я.

— Отходим! — рявкнул Грохов. — Рут кроет, заходит последним. Марек, ноль, внутрь, проверить пол!

— Польщён доверием, — буркнул Иво.

— Ты же хотел романтики, — кинул ему я.

Мы протиснулись в щель. За порогом — узкий переход между глухими стенами. Пол цельный, не провалишься. Слева уходила вдаль труба, справа торчали вентили клапанов. Шлем скрёб по потолку. Метрах в двенадцати впереди маячила ещё одна дверь без замков. На полу блестела влажная линия слизи.

В переборке справа светилось окно под потрескавшимся стеклом. За ним ремонтная нора: край койки, куртка на крючке, чайник над столом, забытый на полу ботинок. Коммунальная идиллия.

Слизь тянулась мимо самого окна.

— Пол держит, — доложил Иво.

— Скрежет тут уже был, — добавил я.

Грохов протиснулся в проём следом. За ним ввалились Касс и рекруты, Лин вполз, волоча ногу. Рут отходил последним, огрызаясь короткими очередями. Тварь из галереи прыгнула за ним в щель. Грохов встретил её выстрелом в упор, но особь успела ударить крючьями по кромке двери. Металл взвизгнул.

— Закрывай! — заорал сержант.

Я уже крутил ключ в обратную сторону. Створка закрывалась хуже, чем шла вверх: ржавый механизм считал, что одного чуда за смену с него хватит. Иво экономил заряды, стреляя в сужающуюся щель. Рут ввалился спиной вперёд, ударил меня наплечником, едва не снёс на пол. Развернулся, добавил свинца в щель.

— Жми, древность!

— Прикрути сюда нормальный рычаг!

— Я тебе венок закажу!

— Заткнитесь! — рявкнул Грохов. — Тишина в эфире!

Дверь поползла к палубе. В последний момент в щель метнулась конечность Скрежета. Лаково-чёрная лапа с крюком на конце лязгнула по металлу и рванулась к нашим ногам. Круглолицый рекрут отшатнулся. Ствол его автомата дёрнулся вверх.

В коридоре базы он ударил бы по мишени: опустил ствол, нажал на спуск. Но здесь оружие смотрело мимо лапы. Прямо в клапан паропровода и магистраль под давлением. Я оценил это за секунду: объяснять Устав поздно, стрелять ещё рано.

К бойцу уже разворачивался Грохов. Ствол Иво пошёл вниз, нацелившись в хитин. Рут беззвучно матерился. Сам рекрут смотрел только на лапу у своих ног, не понимая, куда смотрит автомат в его руках.

А я не успел вспомнить, что я здесь всего лишь ноль.

— Отставить! — заорал я в канал.

Крик ударил по динамикам, смешался с паром. Стволы и взгляды дёрнулись ко мне. Лишь рекрут застыл, замерев с поднятым автоматом над бьющимся в дверь крюком.