Перси Джексон: Падение в Тартар

ПРОЛОГ Клятва на краю

Всё кончилось так быстро.

Я видел, как Арахна рухнула в расселину, опутанная собственной паутиной. Её искажённое лицо мелькнуло в последний раз — и пропасть поглотила её. Я перевёл дух. Всё. Мы сделали это. Статуя Афины была спасена, и мы могли наконец выбраться из этого проклятого места.

— Перси! — крик Аннабет заставил меня обернуться.

Я не заметил, как это случилось.

Одна нить паутины — последний подарок умирающей твари — обвилась вокруг моей лодыжки. Дёрнула. Я полетел вниз раньше, чем успел что-то сообразить. Край обрыва ускользнул из-под ног, и воздух вокруг наполнился воем ветра и смрадом Тартара.

— Перси! — Аннабет бросилась ко мне, но Нико схватил её за плечо.

— Нет! — выкрикнул я, глядя в её полные ужаса глаза. — Оставайся там!

Она рванулась, но Нико держал крепко.

— Перси! — голос Нико прозвучал глухо, но я услышал каждое слово. — Как тебя найти?

Я уже падал. Пропасть тянула меня вниз, и у меня оставались считанные секунды.

— По ту сторону, Нико! — заорал я, чувствуя, как ветер срывает слова с губ. — Веди их туда!

Нико замер. Его лицо исказилось от боли и сомнения.

— Но… как?

— Обещай мне! — прорычал я, вкладывая в эти слова всю свою волю. — Клянись, Нико!

Тишина длилась вечность.

— Я… я обещаю, — наконец выдавил он. — Клянусь Стиксом. Я сделаю это.

Я кивнул, хотя вряд ли он мог меня уже видеть. Аннабет вырвалась из рук Нико и прыгнула к краю. Я видел её лицо — бледное, мокрое от слёз. Она протягивала руку, но между нами была уже целая пропасть.

— Вернись! — крикнула она. — Перси, вернись!

Но я уже падал. Ветер выл в ушах, багровый смог поднимался навстречу, и я смотрел вверх, пока фигура Аннабет не стала крошечной точкой, а потом и вовсе исчезла.

Я падал один.

В Тартар.

И в голове стучала одна-единственная мысль: «Нико обещал. Он приведёт их. А я пройду через этот ад и выберусь».

Другого выбора у меня не было.

ГЛАВА 1 Кровь и лёд

Я падал.

Ветер выл в ушах, разрывая одежду в клочья. Багровый смог Тартара поднимался снизу, тяжёлый, пахнущий серой и древней гнилью. Я летел сквозь него, как камень сквозь мутную воду, и с каждой секундой воздух становился всё горячее и гуще.

Время здесь текло иначе. Может, я падал минуту. Может, час. Может, целую вечность.

Я смотрел вверх, пока лица друзей не превратились в крошечные точки, а потом и вовсе исчезли в багровом мареве. Аннабет. Нико. Джейсон. Пайпер. Фрэнк. Хейзел.

«Встретимся в Доме Аида. Обещай мне».

Нико обещал. Это была единственная нить, за которую я держался.

А потом я увидел пейзаж внизу, и у меня перехватило дыхание.

Это была не просто дыра в земле. Это был целый мир. Чёрные игольчатые пески простирались до горизонта, кое-где прорезанные багровыми прожилками рек, пульсирующих, как вены. Вдали виднелись силуэты гор — неестественно острых, будто кто-то вырвал их из земли и перевернул. Над всем этим клубился густой смог, а сквозь него пробивался бледный, раскалённый диск солнца. Оно висело низко, но его свет тонул в дымке, создавая вечный красный закат во все стороны.

И этот мир был живым. Я чувствовал это каждой клеткой. Он дышал. Он наблюдал. Он ждал.

Жара стала невыносимой. Пот заливал глаза, одежда прилипла к телу. Я понимал, что если упаду на эту раскалённую землю, то просто сгорю заживо. Мне нужно было что-то, что замедлит падение. Что-то, что спасёт меня от этой адской жары.

Вода. Мне нужна была вода.

И я почувствовал её. Холодная, сверкающая нить где-то далеко внизу. Коцит. Река Скорби. Я читал о ней в книгах, но сейчас я не думал — я просто тянулся к ней, вкладывая всю свою волю в одно желание — притянуть холод, смягчить удар.

И Коцит откликнулся. Он словно потянулся ко мне навстречу, и я рухнул в ледяную бездну.

Она была глубже, чем я мог себе представить. Её воды могли бы поглотить целый Манхэттен.

Холод был первым, что я почувствовал. Не тот холод, что пробирается под кожу, — тот, что проникает прямо в душу. Коцит — река Скорби. Голоса, тысячи голосов, шептали мне в голову.

«Ты не выберешься».

«Она тебя забудет».

«Ты уже мёртв, просто ещё не понял этого».

Отчаяние поднималось изнутри, липкое, как дёготь. Я хотел закричать. Хотел отпустить. Бороться с Коцитом бесполезно — он сильнее.

А вторым, что я почувствовал, было движение.

В толще воды, в ледяной черноте, скользили тени. Огромные, бледные, безглазые рыбы проплывали мимо — их вытянутые полупрозрачные тела светились изнутри мертвенным голубоватым светом, а пасти были усеяны длинными, тонкими, как иглы, зубами. Где-то глубже, в илистом дне, шевелились сегментированные черви толщиной с мое бедро — они лениво ворочались, выставив наружу только кончики бледных щупалец.

Одна из рыб — самая крупная, похожая на ожившее бревно с бельмами вместо глаз — повернула ко мне свою тупую морду. Я инстинктивно потянулся к ней сознанием, как делал сотни раз на Земле, общаясь с дельфинами, акулами, даже с лошадьми Посейдона.

Вместо привычного тепла и любопытства меня встретила стена ледяного безразличия. Я слышал её — да, слышал, — но как будто через толщу воды, глухо и очень далеко. Всё, что я смог разобрать, — это бесконечный, тихий голод.

«Еда… холодно… темно… еда…»

И всё. Ни страха. Ни злобы. Ни любопытства. Только примитивный инстинкт, приглушённый ледяной водой.

Тварь лениво шевельнула плавниками и ушла на глубину, потеряв ко мне интерес. Видимо, полубог в меню Коцита не значился. Или я был слишком горячим для этого места.

Я вынырнул на поверхность и поплыл к берегу, разрезая Коцит, как нож — масло. Вода расступалась передо мной, признавая сына Посейдона даже здесь, в этом проклятом месте.

Берег оказался пустыней.

Чёрный песок — острый, как битое стекло — хрустел под ногами. Я выбрался из воды и рухнул на колени, чувствуя, как вода Коцита стекает с меня, оставляя после себя странную пустоту. Холод уходил, уступая место липкому жару Тартара, и вместе с ним уходило странное спокойствие. Возвращалась боль.

Я осмотрел себя. Джинсы изодраны в клочья, футболка висит тряпкой. И рана — глубокая, в боку, откуда сочилась кровь. Я даже не заметил, когда это произошло. Может, при падении. Может, Коцит попытался утащить меня на дно.

Я сунул руку в карман, нащупывая спасительную ручку. Ничего. Пусто. Анаклузмос — мой меч, который всегда возвращался ко мне — молчал. Я щёлкнул пальцами. Позвал мысленно. Ничего.

— Да ладно, — прошептал я. — Серьёзно?

Паника подкатила к горлу. Без меча я — просто полукровка с парой неплохих водных трюков. В месте, где воды почти нет. И где каждый монстр мечтает меня сожрать.

Я попытался успокоиться. Вдох-выдох. Воздух здесь был тяжёлым, он жёг лёгкие, но дышать им было лучше, чем ледяной водой Коцита. Ладно. Меч потерян. Есть ещё я.

Я побрёл прочь от реки. Чёрный песок хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался болью в ране.

Первое предупреждение пришло, когда я перестал слышать свои шаги.

Я замер. Тишина была абсолютной.

А потом я услышал смех. Высокий, звенящий, похожий на разбитое стекло.

— Ой, смотри-ка, — пропел женский голос. — У нас гость.

— И он так вкусно пахнет, — ответил второй. — Полубог.

Я медленно развернулся.

Они стояли в десяти шагах. Две женщины. Нет, не женщины — монстры. Их человеческие обличья были почти идеальными, но в воздухе дрожал жар, и сквозь магический туман проступала истинная суть.

Бледная кожа, белая как мрамор. Глаза — красные, как капли крови. Волосы — живые языки пламени. У одной ноги были разными: одна — человеческая, в бронзовой сандалии, вторая — ослиная, с копытом. У другой — наоборот.

Я узнал их. Келли и Тамми. Те самые эмпусы, которые напали на меня в школе Гуди.

— Келли, — выдавил я.

— Перси Джексон, — протянула она, обнажая клыки. — Как приятно тебя снова видеть. Тамми, ты помнишь Перси? Он убил тебя в школе.

— Помню, — Тамми облизнулась. — Но в Тартаре смерть — не проблема. Мы возвращаемся. Правда, долго и больно.

Она указала на землю. Я только сейчас заметил — вокруг валялись кости, полуразложившиеся останки каких-то тварей. Всё гнило. Всё медленно превращалось в эту чёрную землю.

— А вот для тебя, — Келли сделала шаг вперёд, — смерть станет очень большой проблемой. Твои кости будут гнить здесь вечно.

Я отступил. Меча нет.

— Без меча, — прошептала Тамми с удовольствием. — Без воды. Без друзей. Как жалко.

— Я бы сказала — как вкусно, — усмехнулась Келли.

Они атаковали одновременно.

Я увернулся от первой атаки Тамми — её бронзовая нога просвистела в дюйме от моего лица. Келли зашла сбоку, её когти полоснули по воздуху, и я почувствовал, как один из них задел моё плечо — неглубоко, но больно.

— Неплохо для начала, — сказала Келли. — Но ты слабее, чем в прошлый раз.

— Просто разминаюсь, — прохрипел я, прижимая руку к ране на животе.

Рана кровоточила сильнее. Мне нужно было оружие. Что угодно.

— Знаешь, — Тамми задумчиво наклонила голову, — мы слышали, что твой меч забрали титаны. Говорят, сам Гиперион теперь носит его как трофей.

Я пропустил её слова мимо ушей.

Тамми замахнулась снова. На этот раз я не стал уклоняться — я шагнул вперёд, перехватил её руку и резко дёрнул на себя. Она потеряла равновесие, и я, используя её инерцию, впечатал её лицом в колено. Хруст костей показался мне музыкой.

Келли взвизгнула от ярости и бросилась на меня. Я едва успел откатиться в сторону.

— Умри, полубог! — закричала она.

Я понял, что долго не продержусь. Но мы сражались на самом берегу Коцита. Чёрная вода мерцала всего в нескольких метрах.

Я потянулся к реке, вкладывая в этот жест всю свою волю.

«Помоги мне».

Вода откликнулась. Из Коцита выстрелила сосулька — острая, как кинжал, прозрачная, как слеза. Она вонзилась в спину Тамми. Эмпуса замерла, уставилась на пробитую грудь и рухнула лицом в чёрный песок. Не рассыпалась в прах. Просто упала. Из раны потекла тёмная, густая кровь, смешиваясь с песком.

— Что… — начала Келли, но я не дал ей закончить.

Вторая сосулька пробила ей плечо. Третья — бедро. Она заверещала, пытаясь уползти, но я схватил её за волосы и притянул к себе.

— Где Врата Смерти? — прорычал я.

— Ты… ты не найдёшь их, — прохрипела она, скалясь окровавленными клыками. — Ты сгинешь здесь, полубог. Твои кости станут землёй. А я… я вернусь. Через три дня. Или через неделю. Но я вернусь.

Она попыталась взорваться пламенем, но я уже отпустил её. Келли рухнула на песок рядом с Тамми, дёрнулась пару раз и затихла.

Два тела лежали у кромки Коцита. Кровь растекалась по чёрному песку, медленно впитываясь в него. Земля Тартара пила.

Я рухнул на колени, чувствуя, как ледяная сила уходит из моего тела. Рана на животе кровоточила.

Но у меня была сумка Тамми.

Дрожащими руками я расстегнул пряжки. Внутри оказалось: бронзовый нож (не Анаклузмос, но хоть что-то), пучки странного серебристого мха, горсть монет — тартаровских драхм, кусок вяленого мяса, железная фляга с закручивающейся крышкой.

И ещё кое-что.

На дне сумки лежала старая стеклянная бутылка тёмно-зелёного цвета, запечатанная сургучом. На сургуче — оттиск: орёл и молния. Внутри что-то шуршало.

Я сломал воск, вытащил свёрнутый пергамент. Чернила выцвели, но буквы — каллиграфические, древнегреческие — читались.

«Зевс, спаси меня.

Я не сдамся.

Помните меня.

— Марк, сын Зевса»

Я уставился на записку. Сын Зевса. Такой же полубог, как я. В Тартаре. Много лет назад. Просил отца спасти его — и не дождался.

Я сунул бутылку обратно в сумку. Потом разберусь.

Нож пристегнул к поясу. Флягу наполнил водой из Коцита — она холодила пальцы, обещая слабое исцеление. Мох сунул в карман. Драхмы — туда же.

А потом я посмотрел на трупы эмпус. Они уже начинали разлагаться на глазах — кожа серела, плоть отслаивалась. Запах стоял такой, что меня едва не вырвало.

Я отвернулся и побрёл прочь.

Через несколько шагов остановился. Посмотрел на свои руки — они были в крови эмпус. Липкой, уже холодной. Я поднёс ладони к лицу, принюхался. Запах был сильным. Едким. Но он перебивал мой собственный запах — запах полубога, который для монстров Тартара был как маяк.

Я медленно провёл руками по лицу, по шее, по плечам. Кровь эмпус засыхала на коже, создавая корку.

Если я пахну как монстр — может, меня примут за своего.

Я не знал, сработает ли это. Но другого плана у меня не было.

Я поднял сумку, закинул на плечо и, пошатываясь, пошёл вперёд, в чёрную пустыню.

Навстречу неизвестности.

ГЛАВА 2 Гончие и ледяная кровь

Чёрная пустыня тянулась бесконечно.

Я шёл, проваливаясь в острый песок по щиколотку, и каждый шаг отдавался болью в раненом боку. Кровь эмпус засохла на лице коркой, пахла железом и гнилью. Сумка Тамми тяжело била по бедру — внутри позвякивала фляга с водой Коцита, и глухо постукивала стеклянная бутылка с запиской.

«Зевс, спаси меня. Я не сдамся. Помните меня. — Марк, сын Зевса»

Сын Зевса. Когда-то он тоже упал сюда. И не вышел.

Я отогнал эту мысль. Не время.

Солнце — бледный, раскалённый диск — застыло в багровом небе. Оно не двигалось. Здесь не было дня и ночи, только вечный красный закат, от которого пекло глаза.

Или я так думал.

Первое, что я заметил — тени стали длиннее. Смог сгустился, багровый свет потускнел, превратившись в грязно-красные сумерки. Звёзд не было. Вообще. Только бесконечная тьма сверху, давящая на плечи.

Ночь в Тартаре.

Я попытался прибавить шаг. Песок хрустел под ногами, как битое стекло. В темноте звуки казались громче — каждый мой шаг, каждый вздох, каждое биение сердца.

Тук-тук-тук.

Слишком громко. Слишком заметно.

Живот скрутило острой болью. Я остановился, прижал руку к животу. Когда я ел в последний раз? В лагере? На корабле? В Тартаре время текло иначе — я не мог сказать, прошли часы или дни с момента падения. Но тело требовало топлива. Я вспомнил про мох в сумке — серебристый, пахнущий чем-то терпким. Тамми жевала его. Значит, съедобно. Или хотя бы не смертельно.

Я достал пучок, отщипнул несколько листьев и сунул в рот.

Горечь ударила в нёбо, язык онемел. Через секунду мир качнулся.

— Перси…

Голос Аннабет. Справа.

Я резко обернулся — никого. Только чёрный песок и силуэты скал.

— Перси, ты где? — это уже Гровер. Слева. Я снова повернулся. Пусто.

— Сюда! — голос матери.

Я замер. Сердце заколотилось быстрее.

— Мам?

Тишина. Потом шёпот, от которого волосы встали дыбом:

— Ты умрёшь здесь, Перси.

Я выплюнул мох. Горечь исчезла, голоса стихли. Остался только ветер — сухой, горячий, пахнущий серой.

— Понял, — прохрипел я. — Мох даёт галлюцинации. Не жевать много.

Я сунул пучок обратно в сумку. Голод притупился — мох оказался сытным. Но вместе с сытостью пришло и это. Галлюцинации. А может, это не только мох. Может, сам Тартар шепчет. Проверяет. Смотрит, как я сломаюсь.

Не дождёшься.

Я шёл дальше, но видения не отступали. Они стали сильнее. Теперь я не просто слышал голоса — я видел их. Аннабет стояла за ближайшей скалой, махала рукой, звала за собой. Я сделал шаг — и она исчезла, оставив только чёрный песок.

Гровер сидел на камне, жевал банку, смотрел на меня пустыми глазницами.

— Друг, — сказал он голосом, полным боли. — Зачем ты пришёл сюда?

Я зажмурился, потряс головой. Когда открыл глаза — его не было.

Это не настоящее. Это Тартар. Ничему не верь.

Я повторял это как мантру. Но голоса не стихали. Они шептали, смеялись, плакали. Иногда я слышал Нико, иногда — Джейсона, иногда — тех, кого уже никогда не увижу.

— Прекратите, — прошептал я. — Прекратите!

Тишина. На секунду. Потом снова вой.

Только это был не голос. Это был настоящий вой. Низкий, протяжный, он разрывал тишину, как бритва — кожу.

Я замер.

Вой повторился. Ближе.

— Только не это, — прошептал я.

Адские гончие. Стая.

Я побежал на восток — туда, где на фоне багрового неба темнели острые силуэты скал. Если доберусь до камней, смогу защитить спину.

Песок осыпался под ногами, я скользил, падал, поднимался и снова бежал. Сумка била по спине. Нож на поясе подпрыгивал. Галлюцинации всё ещё мелькали перед глазами — я не мог понять, где реальные тени, а где выдуманные.

Вой становился громче. Я обернулся — в сумерках мелькнули красные глаза. Много глаз. Оскаленные пасти. Шерсть, сливающаяся с темнотой.

Они гнались за мной.

Скалы приближались. Острые, как сломанные зубы. Я вцепился в выступ, подтянулся, перевалился через край и рухнул на каменную площадку. Гончие завыли внизу.

Площадка была маленькой, со всех сторон окружённой обрывом. Чёртов тупик. Они зажали меня здесь.

Я встал, вытащил нож. Бронзовое лезвие тускло блеснуло в багровых сумерках. Сзади — обрыв. Спереди — стая. И ни капли воды.

Первая гончая прыгнула.

Я уклонился, полоснул ножом по боку — взвизг, тёмная кровь брызнула на песок. Она упала, но не умерла. Слишком мелко.

Вторая и третья прыгнули одновременно. Я пригнулся, одна пролетела над головой, вторая вцепилась мне в плечо. Зубы прорвали кожу, я заорал.

— Пошла!

Я ударил её рукояткой ножа по морде. Она отпустила, но тут же вцепилась в ногу. Третья вгрызлась в бок — в ту же рану, что оставила эмпуса. Четвёртая рвала сумку.

Я упал на колени. Кровь текла ручьём. Они рвали меня на части.

Я не могу так умереть.

Я потянулся к фляге. Вода Коцита. Холодная, обжигающая. Я сорвал крышку и выплеснул её в морду ближайшей гончей.

Жидкость ударила в глаза, в пасть. Гончая взвизгнула, отшатнулась — и в этот момент я почувствовал её кровь. Холодную. Пульсирующую.

Я представил, как она замерзает.

Гончая дёрнулась. Её тело покрылось инеем, шерсть встала дыбом. Она попыталась завыть, но не смогла — челюсти сковал лёд. Она рухнула на песок, превращаясь в ледяную статую.

Вторая, третья, четвёртая — я бил водой Коцита, и каждая капля, попадая в рану или в пасть, замораживала их изнутри. Они падали одна за другой, хрипели, замерзали и рассыпались.

Последняя гончая — крупная, с чёрной шерстью и багровыми глазами — замерла в нескольких шагах. Она не нападала. Просто смотрела. На её боку пульсировали тёмные прожилки — я заметил их, когда она повернулась. Странные, как кляксы.

— Что с тобой? — прошептал я.

Она оскалилась. И прыгнула.

Я отшатнулся — и почувствовал, как песок осыпается под пяткой. Обрыв.

Я полетел вниз.

Ветер завыл в ушах. Скала уходила вверх, гончая исчезла в темноте. Я падал, цепляясь за воздух, и думал только об одном: «Вода. Пожалуйста, вода».

Я не чувствовал её. Я просто надеялся.

Удар.

Я рухнул во что-то горячее, жидкое. Оно обожгло — но не обожгло кожу, а провалилось внутрь, разливаясь по венам.

Я открыл глаза — вокруг была красная, пульсирующая вода. Флегетон. Река Огня.

Я дышал. Под водой. Как всегда.

Но здесь, в Флегетоне, дышать было больно. Каждый вдох отдавался жаром в лёгких, будто я вдыхал не воздух, а раскалённый пар. Я закашлялся, выпустил пузыри, но не всплыл.

Тело требовало исцеления.

Я лежал на дне, смотрел в красную муть и чувствовал, как раны затягиваются. Плечо, бок, нога — все укусы гончих исчезали один за другим. Кожа стягивалась, мышцы срастались.

Вокруг плавала живность. Маленькие угри — чёрные, блестящие, они вились у самого дна, тыкались мордами в водоросли. Какие-то рыбы с прозрачной кожей, сквозь которую виднелись внутренности. Они любили горячее. Как и Флегетон.

Я перевернулся на спину и поплыл к поверхности.

Когда я вынырнул, боль ушла. Полностью. Я стоял в воде по пояс и чувствовал себя… сильным. Слишком сильным. Будто Флегетон не просто залечил раны, а подпитал меня своей энергией.

Я выбрался на берег. Сумка — она была со мной. Частично. Один ремень порвался, дно протёрлось, но самое главное уцелело: нож, фляга, бутылка с запиской. Драхмы… драхмы я сунул во внутренний карман штанов, ещё когда обыскивал Тамми. Они были при мне.

— Жив, — прошептал я. — Ещё жив.

Я огляделся. Берег Флегетона был не таким пустынным, как у Коцита. Вдоль реки тянулись затоны — заводи с чёрной, неподвижной водой. На поверхности плавали водоросли — острые, как иглы, тёмно-зелёные, почти чёрные.

Живот снова скрутило от голода. Я не ел… не помню когда. В лагере? На «Арго II»? С момента падения прошла вечность, сжатая в несколько часов — или наоборот, несколько часов растянулись в вечность. Мох притупил голод ненадолго, но теперь тело снова требовало пищи. Инстинкт самосохранения заставил меня искать съедобное.

Я сорвал горсть водорослей, сунул в рот.

Горечь. Жгучая, как перец чили. Я закашлялся, выплюнул.

— Чёрт.

Вспомнил про мох. Достал пучок, пожевал. Горечь мха перебила горечь водорослей. Я съел несколько листьев — не вкусно, но сытно.

Вещества могут менять свойства друг друга.

Я запомнил это.

Я набрал воды из Флегетона во флягу — она зашипела, но фляга выдержала. Сделал глоток. Огонь пробежал по горлу, разлился по животу, но не обжёг. Наоборот — силы вернулись.

Флегетон давал энергию. Коцит — холод и ясность. Две реки. Две стороны одной силы.

Я посмотрел на свои руки. Они всё ещё были в крови гончих. И в крови эмпус. И в моей собственной.

Я подошёл к воде, набрал в ладони. Попробовал отделить кровь от воды. Сосредоточился. Представил, как красные нити вытягиваются из жидкости, сворачиваются в шарик.

Ничего не вышло.

— Слишком сложно, — прошептал я. — Нужна концентрация. Сильная.

Я попробовал ещё раз. Напрягся до головной боли. Кровь чуть-чуть отделилась — тонкая струйка, не больше. Я выдохнул, и всё смешалось обратно.

Учиться. Учиться быстрее.

Я нашёл расщелину в скале — узкую, глубокую, защищённую от ветра. Забрался внутрь, свернулся клубком. Сумку положил под голову. Нож сжал в руке.

Ночь в Тартаре — не время спать. Но тело требовало отдыха. Я закрыл глаза и провалился в беспокойную дремоту.

Мне приснился сон.

Я стоял в огромном зале. Чёрные стены, чёрный пол, чёрный потолок. Никакого света — только тьма, густая, как патока.

В центре зала сидела женщина.

Она была прекрасна. Не так, как Афродита — той красотой, от которой кружится голова. Эта красота была холодной, опасной, как лезвие ножа. Её волосы струились по плечам чёрным водопадом, глаза светились тьмой, а на губах застыла лёгкая улыбка.

Она рассматривала карту. Не обычную — звёздную. Сотни светящихся точек соединялись линиями, образуя причудливые узоры.

— Ты подглядываешь, полубог, — сказала она, не поднимая головы.

Я хотел ответить, но не мог. Не здесь.

— Я чувствую тебя, — продолжила она. — Твою кровь. Твою ярость. Твою боль.

Она подняла глаза. Смотрела прямо на меня. Сквозь сон. Сквозь реальность.

— Ты интересен мне, Перси Джексон.

Она улыбнулась. От этой улыбки кровь стыла в жилах.

— Приходи ко мне, когда будешь готов.

Я проснулся в холодном поту.

Вокруг было тихо. Только ветер выл в скалах.

— Кто ты? — прошептал я в темноту.

Ответа не было.

Я закрыл глаза. Кошмары вернулись — Аннабет падала в пропасть, Нико кричал, Гровер превращался в камень. Но теперь в каждом сне, на заднем плане, стояла она.

Та, кто назвала меня интересным.

Та, чьё имя я не знал.

Но чувствовал — она опаснее всего, что я встретил в Тартаре.