Перо и сталь

Пролог

Годом ранее

Он бежал.

Так, как не бегал никогда в жизни. Босые ноги вгрызались в белый коралловый песок, мышцы горели, воздух рвал горло. Он мчался наперегонки со временем — и проигрывал.

Опоздаю. Опоздаю.

Мысль билась в висках, как пульс.

Он перемахнул через рухнувший ствол кокосовой пальмы. Перепрыгнул выбеленный солнцем плавник — останки лесного великана, выброшенного морем. Вломился в ручей, не сбавляя хода, подняв тучу брызг.

Опоздаю.

Краем глаза заметил корабль в лагуне. Паруса убраны, нос развёрнут к приливу. Он не стал всматриваться. Не хотел. Потому что на дальнем краю бухты уже увидел то, чего боялся: лодку, вытащенную на песок.

Я виноват. Всё — из-за меня.

У Бухты Трёх Скал, где берег громоздился мраморными валунами, он свернул прочь от моря. С песка — на лесную тропу. Бежал так, будто скорость могла отменить то, что он натворил своими дурацкими словами.

Воздух драл лёгкие. В боку засела игла.

Не смей сдаваться. Шанс есть всегда.

Тропа поползла вверх, в деревья. Кроны сомкнулись, гася свет, отсекая ветер. Корни узловатыми пальцами цеплялись за ступни, но он не спотыкался. Пот ручьями тёк по голой груди, насквозь пропитал пояс саронга.

Выстрел.

Один-единственный — и сразу сотня осколков-эха. Каждый — обещание беды. Птицы взорвались из подлеска, из ветвей, наполнили лес паникой.

Он прибавил. Сам не знал, что можно бежать быстрее. Цеплялся за мысль: второго выстрела нет. Может, обошлось. Может...

А потом — крик.

Человеческий. Долгий. Полный муки.

И надежда умерла.

Опоздал.

Он всё равно бежал. Уже за гранью сил, на одном упрямстве. Вломился на поляну — и замер.

Воины. Кольцо клинков. И в центре...

Опоздал.

Я виноват.

Раджа Арьяман лежал на земле. Кровь ещё сочилась из раны на груди. Царские регалии сорваны — часть разбросана по земле, часть исчезла. Добыча. То, за чем пришли убийцы.

Рани Мира стояла на коленях у тела, прижавшись лбом к щеке мужа. Горе растекалось от неё, как волна, накрывая всех, кто стоял рядом. Единственный сын раджи, слишком маленький, чтобы понять, застыл возле матери — его била дрожь. Воины, некоторые в чужой крови, полукругом замерли за их спинами. Оглушённые. Растерянные. Без вождя.

Рани медленно подняла лицо. Посмотрела не на них — на него. Взгляд скользнул по взмокшей груди, по дикому, перекошенному ужасом лицу.

— Это ты? — спросила она. — Ты нас предал?

Он упал на колени. Прижался лбом к земле. Признал вину. Знал: она вправе приказать убить его. Это будет справедливо.

За спиной зашелестела сталь — воины вытащили клинки. Но рани остановила их жестом.

— Кто справится лучше него? — спросила она. — Кто вернёт украденное?

Вопросы повисли в воздухе. Ответа она не ждала.

Воины потупились, отводя глаза. А она снова повернулась к нему.

— Ты, Арди. Ты, с твоей глупой гордыней. Ты всё исправишь. Или умрёшь.

Она подняла с земли окровавленное перо из регалий — роскошное, сияющее, ещё недавно украшавшее голову её мужа. Протянула ему. Как обвинение. Как приговор.

Он принял. Вздрогнул, ощутив липкую влагу на древке. Знал, что она делает. Знал, что это значит для него.

— Пойдёшь к крис-мастеру. Закажешь клинок. Это приказ. Рукоять я сделаю сама.

Он склонил голову.

— И вернёшь всё, что у нас украли. Даже если путь твой ляжет на край света. Не смей возвращаться, пока не добудешь все три.

Шёпот пробежал по кругу воинов, как шелест листвы. Они понимали, о чём она просит. Может, даже жалели его. Чуть-чуть. А может — радовались, что выбрали не их.

— Ты знаешь, зачем это нужно. Знаешь, какой ужас может принести эта кража. Прошлого не изменить. Это — единственный путь искупить вину.

Голос её дрогнул, надломился — горе прорвалось наружу. Ему хотелось плакать.

— Я знаю, — прошептал он. — Если бы я мог отменить...

Бесполезные слова. Он осёкся.

— Я знаю, что делать. Я сделаю. Сколько... сколько их было?

— Три. Вернёшься, только когда добудешь все три. А теперь — иди.

Он развернулся и пошёл прочь. Стыд и горе гнали его вперёд, хотя ноги уже отказывались держать.

На берегу корабль уже распускал паруса. Матросы — далёкие пауки на вантах — готовились к отплытию.

И Лейла была там. Ждала на песке. Длинные чёрные волосы блестели на солнце, морской ветер швырял пряди в лицо. Он остановился. Руки повисли, как мёртвые ветки. Одна сжимала золотистое перо.

Она молча смотрела. В глазах — страх. Слышала выстрел. Слышала птиц. Взгляд упал на окровавленное перо. Она поняла: это больше, чем смерть.

— Ты пыталась меня предупредить, — сказал он. — А я был глупцом и не слушал.

Лягушка под кокосовой скорлупой. Думал, что знает мир.

— Рани велела мне уйти.

— Тогда иди с духом ветра. И молись, чтобы тот же ветер принёс тебя обратно.

Ритуальные слова. Но голос дрожал от боли. Он видел слёзы на её щеках.

— Ты дождёшься? — спросил он.

И замер, ожидая ответа, от которого зависело всё.

Она не ответила.

Он смотрел, как она уходит, и понимал: он потерял всё. Дом. Семью. Любовь. Честь. Всю жизнь, которую знал до этого дня. Может быть — и саму жизнь. Ничего уже не исправить. Только шанс. Тонкий, как лезвие. Предотвратить худшее.

Он пошёл к крис-мастеру.

Первый шаг пути, который уведёт его на другой конец света.

Глава 1

Ардан замер. Ноздри дрогнули. Святые угодники, ну и запах.

Нет. Не запах — аромат. Густой, насыщенный, пряный. Он забивал нос, щекотал горло, просачивался в поры, пропитывал одежду. Каждый вдох — как глоток чужого, незнакомого мира.

Гвоздика. Корица. Мускатный орех.

Он знал эти запахи. Они были на кухне наставников. Но здесь, в темноте склада, они были другими — дикими, злыми, настоящими. Они не просили — они требовали. Вдохни. Почувствуй. Запомни.

Ардан вдохнул.

Хватит мечтать. Ты на задании.

Он тряхнул головой и поправил перчатки. Вольный служитель ордена не должен думать о богатстве. Ни к чему. Всё, что у него есть — это вера, долг и приказ.

Приказ был простым: проникнуть на склад, собрать сведения, уйти незаметно.

Просто. Как же.

Рассвет ещё не наступил, но первые лучи уже сочились сквозь щели ставен, расчерчивая полумрак косыми полосами. В углу, возле конторки счетоводов, ровными рядами стояли бухгалтерские книги. Всё остальное пространство занимали тюки, бочки и мешки — груз с тысячетонного каррака «Пряный дракон», который вчера бросил якорь в порту.

Ардан сидел на стропильной балке под самой крышей и смотрел вниз. Проходы между штабелями напоминали лабиринт. Если заблудишься — конец. Если наткнёшься на охрану — конец. Если просто чихнёшь не вовремя — сам понимаешь.

Он привязал конец верёвки к балке, сбросил свободный край вниз и скользнул по нему на ближайший тюк. Приземлился мягко, присел, замер.

Тихо.

Стянул перчатки, сунул за пояс. Кончиком кинжала раздвинул нити мешковины — ровно настолько, чтобы просунуть два пальца. Вытащил щепоть. Поднёс к носу.

Звёздочка размером с ноготь. Пахнет анисом, но сложнее — с примесью фенхеля? Или чего-то ещё? Он не знал. Сунул образец в мешочек и двинулся дальше.

Через четверть часа у него было восемь проб и примерный подсчёт груза. Бочки он не трогал. Приказ есть приказ.

«Никто не должен знать, что ты там был, Ардан, — сказала наставница, глядя на него тяжёлым взглядом. — Никаких драк. Никаких погонь. Никаких чудесных спасений. Ты — лазутчик, а не герой баллады».

«Ни царапины», — пообещал он тогда.

«С тобой никогда не бывает просто».

Ардан криво усмехнулся, вспомнив эти слова. Просто. Как же.

Неприятности липли к нему, как стрелка компаса — к северу. Он не искал их. Они сами его находили.

Мысль ещё не успела остыть, а он уже понял: он здесь не один.

Что выдало? Выдох? Шорох подошвы о край бочки? Он не знал. Просто знал — и всё.

Волосы на загривке встали дыбом.

Он медленно опустился на корточки. Замер. Никто не закричал. Тишина стояла такая же густая, как запахи пряностей в воздухе. Но он чуял: его ведут. Не мышь. Не корабельная крыса. Не рассохшееся дерево, разогретое утренним солнцем.

Человек. Кто-то шёл за ним.

Святые угодники, он хорош. Кто бы он ни был.

Двери склада были заперты снаружи. Улицу патрулировали стражи с аркебузами. Единственный выход — через крышу, тем же путём, что он пришёл. Ардан скользнул в проход между штабелями, двигаясь бесшумно, перетекая от тени к тени. Рука легла на рукоять кинжала.

Меч он оставил в комнате. Боялся, что помешает лезть на крышу. Теперь боялся, что зря.

Он почти добрался до верёвки, когда услышал шорох сверху. Поздно. Тело среагировало раньше разума — он бросился в сторону, но человек уже летел на него. Удар сбил с ног. Они покатились по полу, сцепившись в клубок. Ардана вжало лицом в доски, рука вывернута, кинжал — под бедром, не достать.

Ну всё. Обещал же — ни царапины.

Он обмяк. Позволил мышцам стать ватными. Противник купился — хватка чуть ослабла. И тогда Ардан рванулся вверх и назад, вслепую вцепился в волосы и дёрнул.

Чужак хмыкнул и врезал ему кулаком по лицу. Из глаз брызнули искры. Они откатились друг от друга и вскочили одновременно.

Ардан вытер кровь с губ и впервые разглядел противника.

Пацан. Младше него — лет шестнадцать, не больше. На голову ниже. Чёрные глаза, смуглая кожа, волосы до плеч, стянутые в хвост. Не местный — такие не водятся в их краях. Одежда матросская, воняет солью и дёгтем. Босые ноги. Стойка — боевая. Руки разведены, корпус покачивается. Драться умеет.

Ласкар. Точно — ласкар. Ардан слышал о таких: матросы с южных островов, прирождённые моряки, обуви не носят, нанимаются на корабли за гроши. Но здесь, на севере, в промозглой столице? Это как пальма в снегу.

Ласкар прыгнул первым.

Нога взлетела в ударе — резко, боком, неожиданно. Ардан замешкался на долю секунды, и пятка, твёрдая как копыто, врезалась ему в запястье. Кинжал вылетел из пальцев. Рука онемела.

Чтоб тебя.

— Может, поговорим? — Ардан попятился, прижимая ушибленную руку к груди. — Ты ведь тоже не хочешь тут попасться.

Ласкар не ответил. Усмехнулся — белозубо, весело — и снова бросился в атаку.

Ардан ушёл вниз, выбросил ногу, подсек колено. Ласкар рухнул. Ардан навалился сверху, пытаясь прижать его к полу. Они покатились, рыча и раздирая друг на друге одежду. Ласкар боднул его в лицо — из носа хлынула кровь. Ардан всадил колено в живот. Ласкар хекнул, но не разжал хватки.

Ничья.

Они разошлись, тяжело дыша. Рубашка Ардана висела клочьями, нос распух, во рту — солёный вкус крови.

Ласкар подобрал с пола его кинжал и вытащил свой. Лезвие — волнистое, изогнутое, хищное. Моряки болтали, что в таких клинках живёт колдовство. Ардан сглотнул.

Прости, наставница. Кажется, опять не вышло.

Он попятился и опрокинул на пол первую попавшуюся бочку. Та грохнулась под ноги ласкару, но тот даже не поморщился. Ардан сбросил вторую, третью — поменьше, обвязанную тростником. Тростник лопнул. Бочка треснула. В воздух взметнулось облако ярко-жёлтой пыли.

Ардан закашлялся, чихнул, ослеп, споткнулся об обломок и рухнул лицом в пряность. Попытался встать — и замер.

Прямо перед ним, упираясь остриём волнистого клинка ему в бок, сидел на корточках ласкар. В чёрных глазах плясали весёлые искры.

— Это что за дрянь? — прохрипел Ардан.

— Кунит. У вас говорят — турмерик.

— Специя, надеюсь? Не яд?

Улыбка стала шире.

— Может, ты не доживёшь до яда, а?

Боковая дверь склада распахнулась с мерзким скрипом. В проём хлынул свет, голоса, топот ног.

Оба замерли. Ардан и ласкар — одновременно, как по команде — нырнули за штабель. Ласкар прижал палец к губам, второй рукой приставил клинок к горлу Ардана.

— Выдашь — убью. Понимаешь?

Ардан закатил глаза. Можно подумать, у него был выбор.

Они затаились.

Людей было пятеро. Один — главный: говорил громче всех, командовал. Остальные прошли к столам счетоводов. Не клерки — рано ещё для клерков. Тайная встреча.

— Ну, мейстер Кеслер, — пророкотал чей-то голос, — зачем вытащили нас из постелей в такую рань? Надеюсь, причина достойная.

Кеслер.

Ардан чуть не поперхнулся. Утен Кеслер — главный торговец Устгринда. Его флот — крупнейший во всём королевстве. Если такой человек собирает встречу в пять утра на портовом складе — значит, дело пахнет не только пряностями.

Он напряг слух, но голоса стихли. Купцы перешли на шёпот.

— Невероятное предложение! — взорвался новый голос. — У вас черви в голове, Кеслер, если вы думаете, что мы согласимся!

Ответ снова прозвучал неразборчиво. Ардан стиснул зубы. Какое предложение? От кого? О чём?

Он полез наверх, на тюк, чтобы видеть. Ласкар — за ним. Они устроились рядышком, как два заговорщика, и уставились в щель между мешками.

За столом горел фонарь. Кеслер сидел лицом к ним — грузный, властный, с уродливой шишкой на носу.

— Прибыль? — снова заговорил первый купец. — Не с этого вашего похода, мейстер Кеслер. Я заметил, ваши карраки не вернулись в порт.

— Потоплены на островах, — отрезал Кеслер. — Корабельный червь. Из каждых четырёх матросов трое умерли. «Пряный дракон» пришёл один. Меньше людей — больше прибыли для остальных.

Ласкар дёрнулся. Мышцы на плечах вздулись. Ардан почувствовал, как его сосед сжал рукоять клинка.

Он был на том корабле. Те мертвецы — его товарищи.

Купцы тем временем продолжали:

— ...новая конструкция судна. Называется флейт...

— ...Регал запросит долю...

— ...у меня есть наживка, — произнёс Кеслер. И положил на стол что-то гулко стукнувшее.

— Деревяшка? — хмыкнул кто-то. — Это ваш подарок Регалу?

— Это бамбук, — ответил Кеслер. — С островов Летних Морей. Растёт полым внутри.

Ласкар вздрогнул. На этот раз — иначе. Ардан увидел на его лице странную смесь ярости и жадного интереса.

— Ценность не в палке, — продолжал Кеслер. — Ценность в содержимом.

Ардан вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там на столе. Бесполезно. Ласкар вдруг резко подался вперёд и полез через тюк — открыто, нагло, не скрываясь.

Ты что творишь?!

Ардан схватил его за лодыжку, рванул назад. Ласкар лягнулся, вырвался и пополз дальше, прямо к столу купцов.

Наставница говорила — я безрассудный. Да я образец смирения по сравнению с этим придурком.

Ардан скатился вниз, обогнул рассыпанный турмерик и двинулся к верёвке. Пора убираться. Сведения собраны, осталось унести ноги.

— ...Регал Вильмар — как сорока, — донёсся голос Кеслера. — Любит блестящее. Ему понравится мысль, что король Эдвейн останется с носом, пока наши дамы скупают товары у нас...

— Папа! Папа! — зазвенел детский голос. — Тут кто-то был! Бочка разбита, и жёлтые следы! Иди сюда!

Дьявол.

Пятый человек. Мальчишка. Сын Кеслера.

Склад взорвался криками. Стучали стулья, гремели сапоги. Кеслер звал сына, купцы метались между штабелями. Ардан вскарабкался на тюк. Лёг плашмя. Оглянулся.

Мальчишка стоял внизу и смотрел прямо на него.

Одет как маленький купец: чёрный костюм, серебряные пряжки, кружевной воротник. Лет десять. Взгляд — цепкий, не по годам.

Они уставились друг на друга. Ардан медленно, очень медленно поднёс палец к губам.

Мальчишка не закричал.

Вместо этого он опустил руки под подбородок, сложив ладони в ритуальном жесте — приветствии священника. Ардан взглянул вниз и увидел, что медальон выпал из разорванной рубахи и качается на цепочке. Дубовый лист внутри круга. Эмблема служителя ордена.

Мальчишка знал этот символ. И, похоже, уважал.

Ардан улыбнулся и благословил его — коротким движением пальцев. Мальчишка прижал руку к сердцу. Развернулся. Ушёл.

Ардан выдохнул.

Не теряя больше ни секунды, он взлетел по верёвке на балку, втянул её за собой и отодвинул черепицу. Холодный утренний воздух ударил в лицо.

Он глянул вниз напоследок.

Ласкар уже был на стене — карабкался по отвесным доскам, работая босыми ногами и кинжалом. За пазухой у него торчал бамбуковый стержень. Украл. У купцов под носом. И улыбается.

Они встретились взглядами через весь склад. Ласкар помахал ему палкой — гляди, мол, что у меня.

Ардан покачал головой и полез на крышу.

Выстрел грохнул, когда он уже выскользнул наружу. Пуля ушла мимо. Ещё один выстрел — из аркебузы, с улицы. Ардан не оглядывался. Бежал по гребню крыши, перепрыгивая на соседние склады, пока не услышал свист.

Он обернулся.

В воздухе, вращаясь, летел кинжал. Волнистое лезвие рассекало воздух, и — клянусь святыми—остриё всё время указывало на него.

Ардан бросился вбок. Клинок чиркнул по штанине ниже колена и застрял в ткани.

Он не остановился. Сдёрнул кинжал, сунул за пояс и побежал дальше.

Глава 2

— Эй, ты! Чего тут забыл? Это собственность Кеслера! А ну пошёл вон!

Ардан стоял на причале неподалёку от склада, в который лазал восемь часов назад. Он обернулся — без спешки, с ленцой — и поправил бархатную шапочку, чтобы ветром не сдуло.

— Прошу прощения? — спросил он вежливо.

После утренней вылазки он отмылся, поспал пару часов в дешёвом ночлежном доме у порта и оделся в облачение послушника. Длинные полы раздражали, но ряса давала главное — уважение. И ещё в глубоких карманах можно было спрятать всё, что служителю ордена не положено: отмычки, крючья, моток проволоки. И меч, висящий под одеждой.

Патент арбитра, подтверждающий годы его обучения, давал ему право носить облачение. Единственной ложью была медальон на шее — не орденский дубовый лист, а местный символ, который он надел утром, вспомнив мальчишку со склада.

Наставница будет в ярости, если узнает.

Он был неосторожен. А наставница не любил неосторожных.

— Прощения просим, служитель, — стражник опустил пику. — Не признал сразу, что вы человек веры. Но здесь частный причал, господин. Чтоб глазеть, разрешение нужно.

Ардан оглядел пику — острую, злую — и придал лицу выражение смирения.

— Тогда это мне следует извиниться, — он говорил с лёгким южным акцентом, растягивая гласные. — Просто я слышал, что сегодня на рассвете здесь утонул язычник. Меня ввели в заблуждение? Я хотел прочесть молитву за его неприкаянную душу. Хотя благословен тот, кто умирает через воду.

Он коснулся медальона. Местные верили в Путь Потока, но признавали верховную власть ордена — так же, как и его родные края.

— Значит, утопленник действительно был?

— Ага. Сам видал. Один из тех смуглых язычников с юга.

Интересно. Ласкара не признали.

— Тогда тем важнее почтить его благословением.

Стражник хмыкнул.

— Он спёр со склада какую-то штуку. Палку заморскую, вроде. Полез на крышу, а наши его подстрелили. Он и рухнул — прямо в воду, и палку не выпустил. Промахнулся мимо настила — и бульк. Я глаз не сводил. Плавал лицом вниз, пока из виду не скрылся. Точно мертвяк. Никто столько воздух не задержит.

— Кто-нибудь спас украденное?

— Не, не слыхал. В кулаке зажал, так с ней и пошёл ко дну. Пока лодку снарядили — ни тела, ни палки.

— Он был один?

— Не знаю точно. Болтали про второго, но никто толком не разглядел.

Ардан покачал головой.

— Дурная смерть. Вором на чужбине. Но он заслуживает молитвы. Вдруг Создатель смилуется.

Он поднял медальон в сторону устья и зашептал слова погребальной молитвы. Говорил искренне, хотя сам с трудом верил, что ласкар мёртв. Слишком уж живым он был. Слишком наглым.

Я даже имени его не знаю.

Не будь стражника рядом — достал бы из кармана волнистый кинжал и бросил в воду. Вместо этого Ардан развернулся и пошёл прочь.

В Устгринде ему больше делать было нечего.

Торговая компания Кеслера нашла путь к Островам Пряностей. Морем, минуя сухопутные караванные тропы. Это означало одно: большие перемены. И перемены эти будут стоить кому-то очень дорого.

Ардрайн будет переплачивать. Мунтдорн и другие княжества — тем более. А орден, отвечающий за духовное здоровье всего полушария, будет не в восторге.

Ардан вздохнул и пошёл покупать билет на плоскодонку, что ходила вдоль западного берега. Отлив — завтра на рассвете. Путь — до Бораджа, в устье реки Ард, а оттуда на барже в Вавал, к наставнице, с докладом.

Билет лёг в карман. Он уже возвращался в ночлежку, когда в боковом проулке путь ему преградила телега.

Он хотел протиснуться мимо — и замер.

Чумная телега.

В горле поднялась горечь. Память швырнула в прошлое: университет, эпидемия пятнистой лихорадки, крики возчиков по ночам: «Выносите мёртвых!»

Двое мужчин вышли из ближайшей лачуги. Лица обмотаны тряпками. Тащили человека, мужчину — за плечи и лодыжки. Скинули в телегу, как дохлую крысу, и вернулись в дом.

В воздухе пахло мускатным орехом. Странный запах для нищего квартала.

Ардан протиснулся мимо телеги, глянул вниз — и остолбенел.

На него смотрела демоническая маска. Нет — лицо. Бывшее человеческое. Глаза выпучены. Бычьи ноздри раздуты. Рога — настоящие, острые, загнутые назад — росли из бугристого черепа и впивались в макушку.

Святые угодники. Что это за уродство?

Мертвец дёрнулся и схватил его за запястье.

Ардан шарахнулся, треснувшись затылком о стену. Хватка была как железо. Умирающий — живой — притянул его к себе, вплотную, так что в лицо ударило гнилое дыхание.

— Сюрприз! — прохрипел он. — Не помер ещё! Гляди, святоша, гляди на работу Врага рода людского и трепещи! Видишь дьявольские рога? А ты думал, ты под защитой Создателя!

Он захохотал — безумно, жутко — и тут же его вырвало чёрной желчью. Он рухнул на дно телеги, как брошенный мешок. Улыбка угасла. Глаза затянуло — сначала отчаянием, потом смертью.

Ардан вырвал руку. Его трясло. В горле стоял смрад. Надо бы читать молитву умирающему, а он думал только: Слава Создателю. Сдох.

Двое вернулись. На этот раз они несли женщину — тоже с рогами, с клыками, пробившими губу. Мёртвую, уже окоченевшую.

— Что это за хворь? — выдохнул Ардан.

Один из возчиков ушёл в дом. Второй глянул на него тусклыми, ввалившимися глазами.

— А, служитель веры, первый раз Рогатую Смерть видишь? Привыкай, парень. Ещё насмотришься. — Он достал из-за пазухи помандер с мускатным орехом, поднёс к лицу и вдохнул.

Первый возчик вернулся с телом ребёнка, мальчика. Швырнул в телегу, не глядя. Тело ударилось с мерзким хрустом. Ардан отдёрнул взгляд, пересиливая рвоту.

— С мёртвыми — по-людски, — выдавил он. — Они не в нашем мире, но у живых осталось достоинство!

— Не у этих, — лениво отозвался возчик. — Этих враг рода людского забрал. Теперь это дьявольская работа. Твоя забота, брат-служитель, не моя. Но попомни моё слово: слишком много близнецов рождается. Путь Потока обречён, если вы, святоши, не разберётесь с корнем зла.

При чём тут близнецы?

Ардан не успел спросить. Возчики взялись за ручки и укатили телегу прочь — быстро, не оглядываясь.

— Куда вы их?! — крикнул он вслед.

Никто не ответил.

К тому времени, как он добрался до ночлежки, встреча казалась почти сном. Он закрыл дверь на щеколду, повесил рясу и меч на крюк и рухнул на кровать.

Проснулся затемно. В комнате было тихо. Свет луны сочился сквозь щели в стенах, с улицы доносились голоса и смех. Дверь заперта. Ставни закрыты. Никого.

Но что-то изменилось.

Он встал, нашёл трутницу, высек огонь. Руки дрожали. Свеча разгорелась — и он увидел.

Кинжал ласкара лежал на полу. Между дверью и кроватью.

Ардан смотрел. Пытался вспомнить. Он положил его в карман рясы. Точно положил. Но кинжал лежал на полу, и это было невозможно.

Устал. Сам забыл. Сам выронил.

Он поднял клинок. Повертел в руках. Красивая работа: роговая рукоять с серебряной филигранью, перекрестье — продолжение лезвия, асимметричное, странное. Само лезвие — волнистое, обоюдоострое, с золотистыми прожилками в металле. Не оружие — произведение искусства.

Только это ошибка. Кинжал не режет — он летает. Он видел, как эта штука со свистом рассекала воздух. Пробовал метнуть сам — в дверь. Трудно, но возможно. А если бить остриём — войдёт, как раскалённая игла в свечной воск.

Хватит. Ты просто голоден и зол.

Он оделся и вышел в ночь.

До Бораджа плыли три недели.

Плоскодонка ползла вдоль берега, и с каждым днём берег становился всё более чужим. В Борадж вошли на закате: рыбацкий флот ушёл в море, причал пустовал, доски блестели рыбьей чешуёй. Вдалеке, на холме, последние лучи солнца золотили роскошную усадьбу.

— Дворец Фоксхайм, — сказал капитан, облокотившись на поручень рядом. — Тамошний премьер из ветви Шенат. Богатые, как устрицы, говорят.

— Не попасть в Вавал сегодня?

— Никак. Можете остаться на борту, служитель. В Борадже чума.

Сердце ёкнуло.

— Откуда знаете?

Капитан указал на холм.

— Чумной флаг. Скорее всего, Рогатая Смерть. Да вы не волнуйтесь, она теперь часто вылезает, но не шибко расходится. Кое-кто болтает, мол, Враг рода людского и близнецы виноваты. Ерунда, я так считаю. Я знаю, что с близнецами бывает. Но если хотите — оставайтесь.

Ардан хотел спросить — что вы имеете в виду, что с близнецами? — но осёкся. Спросишь, что все и так знают — вызовешь вопросы. Меньше вопросов — дольше живёшь.

— Нет, благодарю. Я остановлюсь в обители.

Ему нужна была баня. И мыло. И хоть одна ночь без вшей.

В обители он вымылся, поел, лёг в настоящую постель. Брат-настоятель сказал, что Рогатая Смерть поразила только две семьи на окраине. Можно не бояться.

Проснулся через час.

Тело качало, как на палубе. Голова кружилась. Он забыл, что после долгого плавания земля всегда мстит. Комната — келья местного монаха — плыла перед глазами. Лунный свет падал через узкое окно без стекла.

Что-то шевельнулось на полу.

Он замер. В глазах двоилось. Показалось. Но нет: серебристое, извивающееся нечто скользнуло по каменным плитам. Как змея. Или червь.

Бред. Морская болезнь.

Мир выровнялся. Зрение прояснилось. И он увидел.

Кинжал.

Волнистый клинок ласкара лежал посреди лунного пятна. На голом полу. Там, где секунду назад ничего не было.

Ардан перестал дышать.

Колдовство.

Он знал: если не сводить с него глаз, может, он не двинется. Но если отвести...

Если отвести — убьёт.

Он взмолился — без надежды, потому что Создатель редко отвечал на молитвы.

В лунном свете золотые нити в металле светились. Живые. Он уже видел такое. Где?

На столе Кеслера.

Там, среди бумаг, бамбуковой палки и рассыпанных золотистых искр... не искр. Не монет. Лёгкие, как пух. Как лепестки. Как перья.

Перья?

Бред. Перья не кладут в клинок. Металл их сожжёт.

Он натянул одеяло до подбородка. Против человека он бы вышел не думая. Но против того, что выползает из сумки и ползёт по полу, как змея... Нет.

Он не встанет. Будет смотреть до утра.

Через полчаса он заснул.

Разбудил его колокольный звон.

Монахи звонили к утренней молитве. Свет уже просачивался в окно. Ардан сел, ещё не проснувшись до конца, и первым делом глянул на пол.

Пусто.

Приснилось.

Он выдохнул. Дурак. Кинжал лежит на дне сумки, где и лежал. Всё это — дурной сон, морская болезнь, нервы.

Он встал, потянулся за горшком под кроватью — и застыл.

На подушке, рядом с вмятиной от его головы, лежал волнистый кинжал.

Глава 3

В доме было холодно.

Всегда. Даже в разгар лета. А сейчас, осенью, холод пробирал до костей. Может, виной тому высокие потолки и длинные коридоры. А может — простая истина: в этом доме не осталось тепла для жены землевладельца Никарда Эрмайна.

Соррель плотнее закуталась в шаль и поёжилась.

Дура. Это место выпивает тебя по капле. Однажды проснёшься — а от тебя только сухая шелуха на простыне.

Из-за двери доносились голоса. Никард — она узнала его по тону, слов было не разобрать. Пьяный, разумеется. Он всегда пьян, когда играет в кости с друзьями. Особенно если здесь его брат Хильмард. А сегодня он был здесь.

Никард и Хильмард. Два претенциозных брата. Северяне из рода Шенат, хоть давно не живут в холмах. Землевладельцы, богатые настолько, чтобы нанимать работников и считать себя выше простых йоменов. Их родители ещё при рождении сыновей отвернулись от шенатских обычаев, отказавшись от природных имён. А Никард пошёл дальше — назвал дочь Антонией.

Напыщенное имя для её маленькой Хизер.

Она никогда его не использовала.

Будь они прокляты. Из-за них я сижу здесь, в холодном коридоре, на жёстком стуле, и жду — не позовёт ли муженёк-игрок или его братец-пьяница в гостиную. Рядом — тёплая дамская комната, камин, огонь... Но если я уйду туда, то не услышу зова. А Никард не любит ждать.

Она знала это по опыту.

Уйти. Надо просто уйти.

Но если она уйдёт — она потеряет всё, что осталось от Хизер.

Глупо. Но правда. Хизер родилась здесь. Её лепет ещё жил в детской. Её шаги ещё звучали в коридорах. Её смех прятался за живыми изгородями сада. Как бросить единственное место, где осталась память о дочери?

Да и куда идти? У меня ничего нет.

Ни денег. Ни собственности. Ни семьи, которой было бы дело до того, что с ней станет.

Холод пробирал до дрожи. Она сунула руки под себя, пытаясь согреть. Если Никард не позовёт в ближайшее время — может, рискнуть и лечь спать?

Она прислушалась.

В комнате остались только братья. Остальные — соседи-землевладельцы — уехали около часа назад, ближе к полуночи. До этого Никард каждые полчаса звал её: подай выпить, подбрось дров в камин.

«Ей нравится делать для меня эти мелочи, — объяснял он гостям. — Она считает, слугам надо ложиться пораньше. Правда, сладкая моя госпожа?»

И улыбался — благодушно, снисходительно. Насквозь лживо.

Всё из-за того, что однажды, в начале их брака, она сказала, что нечестно заставлять слуг не спать допоздна, если им вставать на рассвете. Он обвинил её во вмешательстве в порядки его дома. Его — никогда не их. С тех пор он нашёл сотню способов наказать её за эти слова. Сегодняшняя ночь — один из них.

Он никогда её не бил. Наверное, понимал: в первые годы она бы выцарапала ему глаза. Тогда она была дерзкой. Своевольной. Но теперь... Теперь её смелость сточилась под его презрением.

Как вода о камень.

Она знала, когда сломалась. В тот миг, когда стояла на коленях у подножия лестницы, глядя на тело дочери, на кровь, что сочилась из ушей, изо рта, из носа.

В тот миг она тоже умерла. Говорила, улыбалась, слушала — но всё это ничего не значило.

Её сердце. Её радость. Её драгоценная дочь. Три года — и навсегда. Хизер, которая никогда не слышала голоса матери. Никогда не слышала собственного смеха. Хизер Эрмайн, рождённая глухой. Обречённая быть позором для отца.

Полгода прошло. А боль всё рвала внутренности. Равновесие — хрупкое, как жжёный сахар—разбивалось по шесть раз на дню. Словом. Воспоминанием.

Ей было двадцать два. Она знала: надо начинать жить заново. Но не знала как.

Пьяный смех за дверью оборвал мысли. А следом — имя Хизер. Как насмешка.

Соррель вскочила. Никард никогда не говорил о дочери. Никогда не подавал виду, что помнит о её смерти. С чего бы ему вспоминать при брате?

Она прижалась ухом к двери.

Та подалась.

Соррель вздрогнула. Не заперла как следует, когда входила в прошлый раз. Голоса из невнятного бормотания стали словами.

— ...не знай я правды, сказал бы — не моя. Не может быть моя кровь причиной тому, что она родилась глухой. Лучше сдохнуть, чем быть убогой.

Никард. Он даже после смерти Хизер не мог заткнуть свою желчь.

Хильмард — голос заплетался — ответил:

— Она б и без твоей помощи померла. Хилая кровь. Но если б кто увидел, что ты сделал... тебя бы вздёрнули! Кровь Создателя, Ник, ты всегда был безмозглым. Пора учиться держать себя в руках.

— Заткнись, Хиль! Вечно ты об этом! Надоело её хныканье. Забудь!

Соррель отшатнулась, вжавшись в стену.

Хильмард сказал... что Никард убил Хизер?

Собственную дочь?

Создатель, пусть это будет неправдой.

Сердце колотилось. Ноги подкосились. Она сползла по стене на корточки.

Этого не может быть. Не может...

Слова Хильмарда ещё звучали, но она их почти не слышала.

— ...зря ты вообще женился на этой деревенской доярке. Смазливая мордашка, хорошие зубы — и всё. Она дочь пахаря! Чего ещё ждать от йоменского семени, как не бракованного приплода...

— Заткни пасть, Хиль! Я женился не из-за её доярочьей красоты.

— Ах да, вспомнил. Ты женился, потому что её отец заставил. Ему нужны были твои денежки, а у него были доказательства, что ты убил того йомена в Бармент-Грин. Пришлось взять её с его грязных рук — и заплатить за молчание. — Хильмард гоготнул. — Результат-то один. Тебе придётся с ней смириться, и похоже, чрево у неё усохло.

Соррель согнулась пополам. Её рвало — беззвучно, судорожно, прямо у двери. Она привалилась к стене, плечи тряслись.

Никард убил Хизер.

Никто не задавал вопросов. Никто не подумал о немыслимом. Что отец мог убить свою дочь. Сбросить её с верхней площадки лестницы вниз...

Тот миг. Выжжен в памяти навсегда.

Крик Хизер — один-единственный — резко оборвался. Соррель выбежала на площадку. Никард стоял наверху, не в силах — как ей тогда казалось — пошевелиться от ужаса. Позже он сказал: Хизер побежала вниз впереди него. Споткнулась. Упала.

Она не сомневалась. Ни на секунду.

А теперь правда была невыносима.

Рыдание застряло в горле и вырвалось икотой.

Дверь распахнулась. Никард стоял на пороге. Смотрел на неё. Взгляд твердел. Желваки заиграли.

Она увидела опасность. Почувствовала — как кролик чует лису. Хильмард не поможет. А он... он говорил о другом убийстве. Никард убил кого-то ещё до их свадьбы.

Я труп.

Она побежала. Подхватила тяжёлые юбки — и побежала.

Середина холла. Выбор: парадная дверь — успеть бы отодвинуть засовы... Чёрный ход через кухню... Или вверх по лестнице?

Плохие варианты. Все плохие. Слуги спят на чердаке, Никард настигает. Она метнулась через холл, теряя шёлковые туфли.

Лестница.

Забаррикадироваться в спальне. Выиграть время. Может, он остынет. Может, Хильмард его успокоит.

Она взлетела по ступеням , юбки — в охапке. Успела на площадку. Не успела сделать шага — он схватил её за запястье.

Пьяный. Но ярость гнала его.

Развернул. Притиснул. Дохнул элем в лицо.

И тут её гнев — долго копившийся, запретный — прорвался.

— Ты убил Хизер. Зачем? Она была ребёнком. Твоим ребёнком. Она не виновата, что родилась глухой.

Он покачнулся, ловя дыхание.

— А что она значила? Бракованный товар. Бесполезный ублюдок, от которого моему дому был бы только позор. Лучше сдохнуть. — Он помолчал. — Да и что толку от женщины, которая не может родить наследника? Упасть с лестницы так... легко.

Уголок его губ дрогнул в улыбке. Её замутило.

Страх должен был захлестнуть её. Но вместо страха пришла ярость. Чёрная волна — изнутри и снаружи — пока она не стала гневом в чистом виде. Вся её жизнь была ложью. Отец продал её. Муж никогда её не хотел. Их ребёнок был обузой.

Внизу, у подножия лестницы, Хильмард поднял голову.

— Никард, — предостерегающе окликнул он. — Не будь дураком.

Никард обернулся.

— Не лезь, Хиль. Это моё дело.

В ярости и отвращении она рванула руку вверх, выворачивая запястье. Он потерял равновесие, закачался на краю верхней ступени.

Без мысли. Без колебаний. Она сказала:

— Это за Хизер.

И толкнула.

Он рухнул назад. Руки взметнулись в пустоте. Череп ударился о ступеньку с глухим треском. Тело покатилось вниз, голова билась о каждую ступень. Она увидела ужас на лице Хильмарда — и побежала.

В спальню.

Засов. Комод к двери — подпереть. Хоть немного времени.

Она дышала — рвано, судорожно. Трясло так, что пальцы не слушались.

Я убила его.

Может, он не умер.

Что хуже — она не знала.

В любом случае — бежать. Или виселица.

Она оглядела тёмную комнату. Окно. Снаружи дубовая ветка скреблась в стекло, манила, звала за собой.

Зов.

Мысли метались, дикие от страха.

Она распахнула створку. Шёпот листвы стал громче — шорох, песня, приглашение.

Я из Шенат. Во имя дуба и жёлудя — прошу прощения. И пощады...

Она влезла на подоконник. Протянула руку к ближайшей ветке.

Глава 4

— Дай-ка уточню, — голос Верховной Наставницы сочился сарказмом. — Вопреки всем обещаниям ты решил устроить потасовку под носом у самых богатых и влиятельных людей Ловира. Поставил миссию под удар. Подставил орден.

— Вообще-то меня не спрашивали, ваше преподобие.

— Тебя никогда не спрашивают.

— Я стараюсь... — начал он.

Она оборвала его звуком, который иначе как презрительным фырканьем не назовёшь. Знаменитое фырканье Верховной.

В миру её звали Филлирель — в честь бабочки с хрупкими крыльями. Но Верховная Ридлинг не была ни хрупкой, ни хорошенькой. Выше большинства мужчин, в плечах не уступала гвардейцу, в неизменном тускло-зелёном облачении. Железно-серые волосы убраны в сетку на затылке — не для красоты, для дела. Лицо без пудры и румян. Большинство, глядя на седину и морщины, давали ей лет шестьдесят. Ардан в этом сомневался. Двигалась она с лёгкостью молодой женщины, и тыльные стороны ладоней оставались гладкими.

— Я делаю, что могу, — сказал он, пытаясь выдержать её взгляд. Трудно, когда она выше тебя.

— Запомни раз и навсегда, послушник, — сказала она. — Равновесие между орденом и королевствами, между Путём Потока и Путём Дуба — это тончайшая дипломатия. Я должна выглядеть нейтральной. А ты, по собственному признанию, светил нашим дубовым листом на вражеской территории — и дал мальчишке Кеслера его увидеть!

Она мерила келью шагами, как хищник в клетке. Разворот — ледяной взгляд. Ещё разворот.

Как она вообще узнала? Я же не говорил.

— Ваше преподобие, я понимаю: если бы Регал Вильмар решил, что вы отправили лазутчиков шпионить за его купцами, он счёл бы это оскорблением. И трона, и себя лично. Медальон — моя ошибка.

— Единство двух Путей — как ходьба по льду над бездной, — отрезала она. — А ты едва не проломил корку. Мне особенно трудно, потому что я из Шенат.

Он знал. Путь Дуба начался в Холмах Шенат, где первые алтари возвели невидимым Хранителям лесов и полей. Шенатские священники принесли веру в Ловир — а ловирцы переиначили её в Путь Потока, объявив свой вариант чище. Когда-то из-за этого даже воевали.

Спустя века некий благословенный святой из Вавала объединил оба Пути под властью единого Создателя. Но единство всегда было шатким. Верховных обычно избирали из служителей Внутренних земель, где поклонялись и так, и этак. Филлирель Ридлинг была исключением.

— Садись, — она махнула рукой в сторону стола. — Будем надеяться, мальчишка Кеслера держал язык за зубами. Объясни мне про ласкара.

— Ласкары иногда приходят в наши порты матросами с каррадарских кораблей. В Ловире их почти не видят. Я поспрашивал. На «Пряном драконе» был один — молодой парень по имени Арди. Думаю, мой ласкар — это он. Описание совпало.

— И теперь он мёртв.

— Похоже на то.

Может быть. Что-то в рассказе стражника царапало его. Что-то неправильное. Но он ещё не понял, что именно.

— Перейдём к встрече купцов. Зачем Кеслеру сотрудничать с конкурентами?

— Флейт — новый тип судна. Для больших грузов и дальних переходов. Думаю, встреча была о деньгах. Хотят строить корабли в складчину.

— Конкуренты? — она задумалась. — Возможно. Но позволит ли Регал такой союз? Он ведь продаёт торговые лицензии по отдельности. На этом и стоит.

— А если ему предложить долю и дорогой подарок?

Она снова умолкла.

— Регал — как сорока, — медленно проговорила она. — Любит блестящее. То, чего нет ни у кого. Но перья не имеют цены.

— Думаю, перья были просто упаковкой. Мягкой, для хрупкой вещи. А золотистые нити в кинжале — совсем другое.

— Итак, нечто ценное, упакованное в перья внутри бамбука, должно было купить поддержку Регала. А ласкар это украл. И теперь подарок на дне портового канала или плывёт по течению из устья?

— Скорее, Кеслер уже вытащил содержимое. Ласкар взял пустой бамбук и не понял этого.

Глаза её сузились.

— Что может быть настолько ценным, чтобы Регал согласился на торговую монополию? — она постучала пальцем по его письменному отчёту. — Новая специя? Лекарство? Кеслер обмолвился, что придворные дамы будут требовать товар, который может поставить только Ловир. Но «безделушки и блестящее» — это не специи.

— Жаль, я не слышал больше.

— Жаль, что ты вообще там был, — отрезала она. — Что ласкар делал на складе?

— Воровал. Очевидно.

— Не уверена. Если это тот самый Арди с «Пряного дракона», ему только что заплатили. Зачем воровать?

— Жадность?

Она издала горловой звук.

— Поставь себя на его место. Что за человек плывёт через полмира под началом чужаков, с командой, говорящей на другом языке, исповедующей другую веру, и прибывает в незнакомую страну?

— Безумец? — предположил он. — Раб?

Она молчала. Спина — красноречивее слов.

— Искатель приключений, — сказал он уже серьёзно.

— Я бы сказала — герой. Или по меньшей мере очень храбрый человек.

Зараза. Она права. Он действительно был храбрым.

— Кто-то, кто ищет что-то ценное. Просвещение. Знание. Нечто, что у него украли.

Она кивнула.

— Возможно, он пришёл забрать то, что отняли ловирские купцы. То, что было внутри бамбука.

Она встала, подошла к окну. Заговорила тихо, почти шёпотом:

— Торговля специями не принесёт нам добра.

— Вы боитесь усиления Ловира.

— Да. Но не потому, что я ардрайнка.

— Я и не думал, — поспешно сказал он. — Богатый и наглый Ловир — это напуганный Ардрайн. А это — война.

— Возможно. Но не война меня тревожит. В Ловире есть зло похуже, и богатство его только усилит.

Дрожь в её голосе поразила его. Страх? Верховная — боится?

— Скажи, — спросила она, — не заметил ли ты в Ловире ничего странного? Необычного?

Его рука сама потянулась к поясу, где теперь висел кинжал ласкара. Он хотел показать. Хотел рассказать. Он пытался избавиться от него: оставить в обители, продать точильщику, сбыть кузнецу. Каждый раз — в последний миг — не мог.

Сейчас пальцы свело судорогой. Они отказывались сжимать рукоять. Он открыл рот — и не смог выговорить ни слова.

Что за...

— Не важно, каким необъяснимым это казалось, — добавила она.

Он вспомнил улыбку ласкара за миг до броска. Не злую. Не враждебную. Улыбку надежды.

Он не отвлекал меня. Он дарил.

Он снова попытался заговорить — и слова застряли в горле. Мысль ускользнула, как рыба из пальцев.

А, неважно.

Он расслабился.

— Рогатая Смерть, — сказал он вместо этого. — Я видел её. Человек умер у меня на глазах. Говорил о Враге.

— И что ты думаешь?

— У них рога растут. Настоящие. Они меняются, становятся похожи на зверей. Это было... жутко. Бесчеловечно.

— Мне описывали.

— Ещё странность. Дважды при мне говорили о близнецах. Якобы они виноваты в чуме. Бред, но люди верят. Я вспомнил: в Ловире есть старые мифы, что близнецы — дьявольское семя.

— Суеверия живучи, — она пожала плечами. — Чума ужасна, людям нужно объяснение за пределами веры. Если существует Враг, у него должны быть слуги. Почему выбрали близнецов — не знаю. Но это всего лишь глупые суеверия.

У него зачесался затылок. Она что-то скрывала.

— Вы заметаете следы, ваше преподобие. Что происходит в Ловире?

Пауза. Потом она сказала:

— Я не знаю точно. Что-то, о чём знает сам Регал. И молчит. Рогатая Смерть. Близнецы. Люди Регала. Есть связь.

— Хотите, я вернусь и разведаю?

— Нет, — ни тени колебания. — У меня там другие. А ты поедешь в Ардрайн. Ко двору короля Эдвейна, в Троссель.

Ардан моргнул. В мыслях всплыли туманные долины Шенатских Холмов. Но двор? Камень, мрамор, этикет. Он подавил вздох.

Ненавижу протокол.

— Король просит духовного наставника для принца Риса и принцессы Матильды.

— И?

— И я посылаю тебя.

— Меня? Духовным наставником? Детям короля?

— Сейчас ты скажешь, что ты больше по алтарям у дуба, и что из тебя плохой советник для дворцовых юнцов, которые в жизни не были в священной роще.

Опять мысли читает.

— Тогда зачем я?

— Потому что им девятнадцать и семнадцать. Потому что они будут слушать того, кто ненамного старше. И потому что я хочу, чтобы они поняли важность Пути Дуба. Старых путей. Леса, поля, алтари. При дворе этого слишком мало. Премьер Ардрайна, Валериан Фокс, не жалует Хранителей. Он хочет заменить алтари городскими проповедниками и их ритуалами.

— Вы хотите, чтобы я стал противовесом Премьеру?

Он не верил своим ушам. Премьер — второе лицо после короля в вопросах веры. Его назначает монарх, а не Верховная.

— Ты хочешь спросить: почему я верю в тебя? — она улыбнулась.

Зараза.

— Молодых служителей здесь как одуванчиков. Почему я?

— Я знала твою мать.

Он замер.

Что?

— Ты жил в доме, где отец тебя не замечал, а мачеха хотела сплавить подальше, потому что ты угрожал наследству её сыновей. И всё равно ты держал спину прямо.

— Я просто чувствовал себя червём. Меня не любили, и я не понимал почему.

— Я решила найти тебя, когда была в том округе. Ты впечатлил меня. Я увидела: ты не с той фермы. Я договорилась с твоим отцом. Он позволил отправить тебя в университет, а я поклялась не говорить о твоей матери. И пока он жив — я сдержу слово.

Он отодвинул ярость — на отца, на эту клятву — в сторону. В памяти осталось лишь одно: темноволосая женщина на коленях рядом с ним. Она плакала. Ему было два или три.

— Я отправила тебя учиться не из сантиментов, — продолжала Верховная. — Я ищу тех, кто любит природу. Кому алтарь у дуба роднее каменных стен. Слишком многие умники предпочитают догмы и ритуалы. Ты — шенатец. Как и я.

— Но двор...

— Двор — нет. Принц и принцесса — возможно. Грядут плохие времена. И когда они настанут, спасут нас старые пути и колдовство.

Плохие времена?

— Могу я спросить, какое у вас колдовство?

— А ты как думаешь?

— Читаете мысли?

— Нет, слава Создателю. Просто знаю суть того, о чём человек думает, если это важно для меня. Без этого я бы не стала Верховной.

Она заглядывает мне в голову.

— Удобный дар.

— Проклятие, — тихо сказала она. — Любое колдовство — это бремя.

Он увидел в её глазах тень. Но она тут же сменила тему.

— Твоя настоящая миссия в Ардрайне — не духовные советы. Ты будешь подталкивать принца в нужную сторону. Так, чтобы он слушал.

— Притворяясь, что советы бескорыстны?

— Если Ловир захватит торговлю пряностями, равновесие рухнет. Во время чумы цены взлетят до небес. Люди верят, что специи защищают от заразы. Это бред, но он сделает ловирских купцов неприлично богатыми. А богатые горожане — именно те, кто забывает Хранителей.

Вот оно. Равновесие Путей. Равновесие сил.

— Принцу не вечно быть девятнадцатилетним. Король уже поручил ему надзор за торговыми путями и флотом.

Ардан чуть не присвистнул. Юный принц, любитель охоты на вепря, — и торговля?

— Вы правда думаете, что я справлюсь? Я не знаю придворных манер. И духовных советов тоже.

— Научишься. Торговый флот Ардрайна должен сравняться с ловирским. Вот куда поворачивай мысли принца.

Следующий час она вводила его в курс: двор, королевская семья, финансы, политика, торговля.

Напоследок сказала:

— Будь осторожен с Премьером Фоксом. Я не выбирала его на этот пост. И никогда не могла почувствовать его мыслей.

Она не может его прочесть?

— Донесения шли мне в обход его канцелярии. Шифром. Есть доверенный курьер. Его жена держит таверну «Трёхрогий Бык». Отдашь письмо ей — она сидит у дверей, за кассой.

Он кивнул. Дела хуже, чем он думал, если Верховная не доверяет собственному Премьеру.

— Я никому не доверяю, — сказала она, будто услышав его мысли. — Даже тебе. Меня тревожит твоя самоуверенность, Ардан. Слишком гордый всадник падает чаще. Веди себя при дворе как подобает. Никаких драк. Никаких попоек. И... ухаживаний за служанками.

— Я не...

— Тихо и незаметно. Или лучше — никак. Понял?

— Как прикажете.

— Хотела бы я верить. Иди. Возьмёшь письма у секретаря Бардена. И зайди в казначейство — получишь деньги на расходы. Тебе нужна новая одежда. Облачение служителя, хорошего качества. Не для драк и кабаков. Понял?

Он постарался ни о чём не думать.

Купец в Горте взвесил специи на ладони. Двадцать гвоздик. Пять анисовых звёзд. Шесть свечных орехов.

— Где украл? — спросил он. Взгляд — твёрдый, как мускат и корица, что ещё лежали в заплечном мешке.

— Не украл, — Арди говорил ровно, заталкивая раздражение поглубже. — Привёз с острова. С моего острова.

Надо больше практиковаться в этом проклятом языке.

Подозрение в глазах купца не исчезло. Но плечи чуть расслабились.

— Пять гилдинов за всё.

Смехотворно. Арди спрятал улыбку. На его родине дети учатся торговаться, как только подбирают первую ракушку с рифа.

— Пять гилдинов за штуку, — сказал он.

Когда он вышел от купца много позже, монеты звенели в кошельке, а прощальный вздох торговца грел душу.

На улице боль пронзила глаз. Острая, как укол морского ежа.

Он знал эту боль.

Зов криса. Далёкий, слабый, манящий — а потом резкий укол, напоминание об ужасе, что отправил его на другой конец света.

Почему? Почему он бросил меня?

Он не метал его. Крис ушёл сам. Бросился на незнакомца в складе.

Почему?

Арди до сих пор не знал.

И не знал, правильно ли поступил, когда обманул стражу детским фокусом с бамбуком. Выбраться на берег, забрать вещи — это просто. Но пойти по следу криса, вместо того чтобы искать регалии самому? Сомнительно.

До склада крис вёл его, как поросёнка на верёвке. После склада он остался один. Потерянный. С паникой на плече, как дух-проказник гава, что шепчет на ухо гадости.

Горечь поднялась в горле. Он вспомнил свой провал. Бамбук — пустой. Содержимое осталось у купцов. Так близко — и так глупо. Он даже не понял этого, пока не стало поздно.

Я должен найти того человека. И крис.

Имени он не знал. Но в порту Горта выяснил: медальон на шее незнакомца означал, что он ардрайнец.

Если надо — он пойдёт за ним до самого Ардрайна.

Если надо — убьёт, чтобы вернуть клинок.

И начнёт охоту за регалиями заново.

Выбора не было. Провал означал не только вечное изгнание.

Он означал конец Островов.

Глава 5

— Эта погода невыносима! Надо было остаться в Твайте.

Принцесса Ардрайна, леди Матильда, испепелила старшего брата взглядом. Он сидел напротив в карете, и сам факт его присутствия бесил её. Как только начался дождь, он бросил лошадь и перебрался внутрь. Разумно — карета хоть и тряслась, но была сухой. Но её это всё равно раздражало.

— Эта поездка, — продолжила она, понимая, что ноет, и не в силах остановиться, — была катастрофой с самого начала. Терпеть не могу, когда отец решает, что мы должны исполнять королевский долг и демонстрировать себя подданным.

— Как пара породистых щенков, которых показывают псарю? — принц Рис, наследник трона, ухмыльнулся. — А мне нравится.

— Ещё бы. Так удобно, когда каждую смазливую — и не очень — девицу на выданье выставляют перед тобой. Уверена, половина из них готова согреть твою постель, лишь бы получить твоё внимание.

— А тебе не нравится, что столько молодых людей хотят твоего внимания?

— Не будь таким самодовольным. Среди тех, кого мы встретили, нет ни одного, кого отец счёл бы достойным. Какой смысл вообще в их сторону смотреть? И ты заметил, что у меня уже несколько дней нет ни фрейлины, ни горничной? Получать помощь от чужих служанок — это ужасно.

— Прости, Матильда. Это дурацкое невезение.

Она зыркнула на него. Он не понимал. Её дамы слегли с лихорадкой, и ей пришлось оставить их в Оквуде.

— Если повезёт, завтра мы сядем на корабль и поплывём домой. А сегодня в Редполле леди Фрайта даст тебе всё, что нужно.

Матильда выдохнула, сгорбилась. И сменила тему — на то, что грызло её на самом деле.

— Вчера Кенда Россе намекнула, что слышала слухи. Будто отец отправил мой портрет в Ловир. По просьбе Регала. Ты что-нибудь знаешь?

Рис уставился на неё. Потрясён.

— Регал Вильмар просил твой портрет? Для себя? — его голос упал почти до шёпота.

Она кивнула.

— Рис, он старый. И похоронил трёх жён.

— Зараза. Тильда, прости. Но, может, это просто слухи. Вильмар овдовел всего несколько месяцев назад. Траур ещё не кончился. И тебе только семнадцать, а ему пятьдесят, не меньше! Кенда Россе — дура. Повторяет сплетни как истину.

— Она сказала, что леди Россе говорила...

Договорить она не успела. Карета дёрнулась, лошади встали как вкопанные. Матильду швырнуло вперёд, прямо в объятия брата.

— Проклятье! — она отпихнулась, выпрямилась. — Что теперь?

Рис отодвинул кожаную шторку, высунул голову под дождь.

— Ничего не вижу. Пойду узнаю.

— Только попробуй — вернёшься мокрый и в грязи. Будешь вонять псиной. Это неприлично. Сиди и жди, пока слуги доложат. Ты принц, в конце концов.

— Тебе говорили, что ты невыносима?

Она состроила рожицу. Он сдался.

Девятнадцать лет — и не умеет настоять на своём дольше пяти минут. Ох, Рис. На твоём месте я бы не слушала младшую сестру. Я бы делала что хочу.

Но Рис был Рисом. Качался на ветру, как тростник.

Сержант Хорнтейл подъехал через минуту.

— Ничего страшного, ваше высочество. Какая-то девка бросилась под копыта, словно за ней волки гнались. Сбили, но она вскочила и скрылась через изгородь. Только вот беда: когда встали так резко, оглобля треснула. Ребята перевязали, но чинить надо в Мельфорне.

Рис поморщился.

— Точно не доедем до Редполла?

— Никак нет, ваше высочество. По эту сторону города есть постоялый двор. А рядом — трактир и дубовый храм напротив. Возможно, леди Матильда могла бы отдохнуть там, пока ось чинят.

Как я ненавижу, когда обо мне говорят так, будто меня здесь нет. Будто у меня нет права голоса. Спровадить в холодный храм, пока мужчины греются у камина с элем. Как это типично.

Тут конь сержанта шарахнулся. Свора псов вынырнула из ниоткуда, обтекла карету, лошадей — тявкали, нюхали, крутились. Хорнтейл выругался.

— А ну пошли прочь, шелудивые!

— Охотничьи псы, — удивлённо сказал Рис. — Раз скулят — значит, потеряли след. — Он высунулся наружу и тут же спрятался от порыва дождя. — В такой ливень запах не удержишь. Где-то должны быть охотники.

— Там, за перелазом, — сказала Матильда.

По ту сторону кареты, на склоне холма, растянулись всадники. Все они целили туда, где через изгородь был перелаз.

— На лису, наверное, — сказал Рис.

Матильда моргнула. Неужели он такой недогадливый?

— Нет, Рис. На женщину.

Она крикнула сержанту:

— Ваши люди ничего не видели. Никакой женщины. Поняли?

Хорнтейл перевёл взгляд на Риса — вопросительно. Матильда стиснула зубы и уставилась на брата. Миг — и он коротко кивнул. Сержант уехал раздавать приказы.

— Это не наше дело, Тильда, — проворчал Рис.

— Травить женщину собаками — не наше дело?

— Мы не знаем, что она сделала.

— Плевать, что она сделала. Нельзя травить людей как дичь.

— Пожалуй, я скажу Хорнтейлу, что мы передумали.

— Только попробуй.

Передовой всадник достиг перелаза. Лошадь упёрлась — слишком близко карета с той стороны, не прыгнуть. Охотник закружил, крича кучеру, чтобы убрал экипаж. Подоспели остальные. Один что-то быстро сказал первому, указывая на карету. Злое лицо сменилось угодливой улыбкой.

Сержант переговорил с ним и вернулся к Рису.

— Они охотятся на женщину. Жена местного землевладельца. Говорят, прошлой ночью убила мужа. Ведёт их брат мужа, Хильмард Эрмайн. Видели, как она перебралась через перелаз. Я сказал, мы не заметили, куда она делась.

Лицо сержанта оставалось бесстрастным. Но плечи выдали неодобрение.

Матильда глянула на всадников, всё ещё круживших в поле. Мокрые, злые, но герб на дверце кареты не давал им рта открыть.

Кажется, я только что спасла жизнь. Женщина, убившая мужа, на свободе. Потому что я вмешалась.

Она улыбнулась про себя.

Я не беспомощна. Что бы там ни думали.

Однажды она покажет миру, на что способна. Она дочь короля. И знает, как управлять людьми. Даже если Рис не знает.

Храм в Мельфорне стоял за городской чертой, но недалеко. Ветви дуба раскинулись над двором размером с добрую ферму. Листья, уже жёлтые и оранжевые, влажно блестели под робким солнцем, пробившимся сквозь тучи. Крона шатром укрывала святилище — круглую каменную постройку вокруг ствола, крытую соломой. В щелях окон без стёкол гулял ветер. Ствол был так широк, что его не обхватили бы и шестеро мужчин.

Матильда мрачно уставилась на арочный вход без двери. Поежилась.

Рис и охрана жизнерадостно сбыли её с рук на попечение хранительницы и скрылись в трактире напротив. Возницы ушли чинить экипаж. В трактире уже гудели охотники с собаками. Матильда задумалась: поймали они добычу или нет? И пожалела, что нельзя пойти спросить самой.

Почему женщины должны сидеть и молчать, пока мужчинам можно всё?

Она вздохнула и повернулась к хранительнице. Та назвалась Марш Бедстроу. Высокая, худая, узкобёдрая, широкоплечая, в простом шерстяном платье. Сколько ей лет — не угадать. Сорок? Пятьдесят? Говорили, хранители дубов старели медленно. В Ардрайне все они были из народа Шенат, без исключения. Невидимые Хранители не принимали чужаков.

Матильда поёжилась опять. Слуг не было. Только она и Марш.

К счастью, этого хватило. Вскоре принцесса сидела на подушках перед жаровней с горячими углями, на коленях — пуховое одеяло, в руках — кружка горячего пунша.

Рис обещал прислать горячую еду из трактира, но Марш фыркнула: трактирная стряпня ещё хуже их пойла.

— Я принесу хлеба и сыра, — сказала она и скрылась за перегородкой — в своём крохотном жилище.

Матильда огляделась. Храм был круглым, но ствол стоял свободно — ни одна балка его не касалась. Каменные столбы держали крышу. Где бы ты ни стоял — ствол был виден.

Раньше храмы её не впечатляли: холодные, ветреные, земляной пол, каменные скамьи. Но этот дуб, надо признать, был великолепен.

Тут снова залились псы.

Матильда обернулась. Дождь стих. Собаки вылетели из двора трактира. По полю, что примыкало к храму, через каменную стену перебиралась женщина. Грязная, мокрая, простоволосая, без плаща. Как деревенская дурочка.

Увидев псов, она бросилась к храму, подхватив юбки.

Убийца. Это она.

Надо бы испугаться. Позвать Марш. Беглянка в отчаянии — опасна. Но Матильда сидела и смотрела с восторгом: наконец-то. Настоящее приключение.

Женщина бежала, задыхаясь от страха. Она была ближе к храму, чем псы, но собаки — быстрее. Первая цапнула за подол. Женщина закричала. Ткань треснула. Она рванулась из последних сил — и влетела под сень дуба.

Лапы пса коснулись жёлтого ковра из листьев.

Пёс взвыл от боли.

Он затормозил, взрывая листву. Заскулил. Остальные попытались обойти его — и тоже замерли, едва ступив на листья. Запрыгали, закрутились, завыли. И все разом, поджав хвосты, бросились прочь.

Женщина застыла у входа. Оглянулась. На лице — изумление.

Это лучше любого театра, — подумала Матильда. Она вскочила и захлопала в ладоши.

На лай из трактира высыпали мужчины. Не только охотники — Рис, гвардейцы, все. Женщина нырнула в храм. Пробежала мимо Матильды, едва не сбила Марш, выскочившую из своего закутка, и бросилась к стволу.

Прижала ладони к коре.

— Я, Соррель Редвинг, прошу убежища у Хранителей дуба и поля. У Создателя. Если мольба услышана — клянусь в служении отныне и навсегда.

Она прижалась спиной к стволу, вцепилась пальцами в кору. В глазах — ужас. Грудь вздымалась. Пальцы побелели.

— Создатель, во имя дуба и поля, спаси меня. Спаси — и я твоя.

Марш тронула Матильду за локоть.

— Молчите. Это в руках Пути Дуба.

В дверях показались мужчины. Двое вошли — и Матильда узнала главу охотников. Хильмард Эрмайн. За ним — Рис и Хорнтейл.

— Тильда, ты в порядке? — Рис выглядел испуганным и виноватым одновременно.

— Разумеется.

Хильмард обратился к хранительнице. Казалось, он не замечает свою добычу у ствола.

— Мы ищем беглянку. Убила мужа, моего брата, и сбежала. Гончие вели её полночи, несколько раз почти настигали. Мы знаем, она вошла сюда.

Марш склонила голову — вежливо, спокойно.

— Будьте покойны. Человек с чёрным сердцем не найдёт приюта в храме и под сенью Создателя. Ищите, если угодно. И если найдёте ту, кого ищете, — здесь ей не место.

Матильда повернулась к женщине.

Её не было.

Ствол был пуст.

Матильда открыла рот. Соррель Редвинг не могла уйти незаметно. Никто не отводил глаз. Марш сжала её локоть. Матильда вырвала руку — хотела прикрикнуть на хранительницу, посмевшую трогать принцессу, и спросить, что происходит. Не успела.

Хильмард сдёрнул шапку, поклонился.

— Простите, миледи. Я бы не тревожил вас без крайней нужды. Преступница опасна.

Матильда кивнула. Во рту пересохло.

— С вашего позволения, миледи, я бы послал людей осмотреть здание.

— Теперь, когда я здесь, чтобы защитить принцессу, — вмешался Рис, — обыщите и оставьте нас в покое.

Впервые Матильда была рада его вмешательству. Она покосилась на дерево. Краем глаза — какое-то смазанное движение коры. Но если смотреть прямо — ничего.

Охотники вошли. Марш наклонилась и шепнула ей на ухо:

— Теперь это в руках Хранителя. Если сердце леди чисто, они её не увидят. Их слепота — воля Создателя.

Матильду пробрала дрожь. Не от страха — от восторга. Она видела чудо. Настоящее.

Люди Эрмайна рассыпались по храму. Снаружи выли псы. Хильмард обошёл ствол, вглядываясь. Пьяный, злой. Остановился. Принюхался.

— Она близко. Я чую её. Её страх. — Он поднял голову, уставился в крону. — Комфри, залезь. Она там.

— Дерево священно, — спокойно, но непреклонно сказала Марш. — Это мир птиц и летучих мышей, белок и бабочек. И Хранителя. Никто не взбирается на него. Никогда. Включая женщину, которую вы ищете.

— Как ты смеешь! — взорвался Хильмард. — Этот храм — мой не меньше, чем твой, женщина. Я буду искать, пока не найду убийцу. Кто-то из моих видел, как она вошла. И ты должна была её видеть. Если не скажешь, где она — я обвиню тебя в укрывательстве.

Матильда поднялась. Выпрямилась — так, как репетировала перед зеркалом. И ударила голосом.

— А меня вы тоже обвините? Принцессу Ардрайна — в укрывательстве? Я не могла не заметить, если бы кто-то вошёл. В чём вы обвиняете меня, Хильмард Эрмайн? Уверена, мой брат будет счастлив передать ваши слова нашему отцу-королю.

Тишина. Всё замерло. Лицо Эрмайна стало серым. Рис онемел. Но первым шагнул к ней — заслонил плечом.

Голос Хильмарда дрогнул, как у старика.

— Миледи, смиренно прошу простить. Вы, конечно, увидели бы. Горе помутило мой рассудок. Простите глупость. — Он склонил голову.

— Идите прочь, — холодно сказала Матильда. — Здесь все под защитой Создателя.

Мужчины вышли. Матильда осталась с Рисом и Марш.

— Всё в порядке, Рис. Можешь возвращаться в трактир.

— Нет, я останусь. Кто знает, где эта сумасшедшая.

— Создатель защитит меня. Здесь храм! Ты видел, даже псы не вошли. Изумительно. Мне нужно помолиться. В тишине. Марш позаботится обо мне.

Он глянул в сторону трактира.

— Ну, если ты уверена...

— Уверена.

Он поцеловал её в щёку — неожиданно нежно — и ушёл.

Марш заговорила, глядя на пустой ствол:

— Эти молодцы ещё покрутятся снаружи. Пойдём-ка в мой закуток, девочка. От греха. И умыться надо.

— Что с ней случилось? — прошептала Матильда. — Она исчезла!

— Дубовое колдовство. Дар морока.

Матильда шагнула к стволу. Протянула руку. Палец коснулся плеча — невидимого.

— Ты здесь! — она засмеялась. — Всё это время. Невидимая. Как?!

Соррель проявилась. Спина — к коре. Глаза закрыты. Лицо бледное. На лбу — испарина. Открыла глаза, вдохнула. В глубине зрачков — ужас. Словно она заглянула в собственную могилу.

— Ты в безопасности, — сказала Марш. — Они ушли.

Соррель отступила от дерева. Глянула на Марш, на Матильду. И опустилась в глубокий реверансе.

— Благодарю, миледи, за защиту. И вас, госпожа.

Голос — тихий, с мягким сельским выговором. Движения — плавные. Платье без кружев, но бархат добрый, корсаж расшит. Чулки порваны, туфель нет, чепчик потерян. Но держится благородно.

— Ты правда убила мужа? — спросила Матильда.

— Прошлое в прошлом, — одёрнула Марш. — Эта леди под защитой Создателя. Что было — не ваше дело.

Матильда хотела возразить. Но что-то в лице хранительницы остановило её.

— Дело Создателя. Путь Дуба. Не вам вопрошать.

Матильда кивнула. После увиденного спорить не хотелось.

Марш увела женщину в свой закуток, вынесла хлеб и сыр для принцессы и снова исчезла.

Матильда сидела и думала.

Эта поездка доказала одно: она бессильна. Королевская кровь — и ни слова в своей судьбе.

Надо это изменить. Или я сойду с ума. Использовать любые средства. И, кажется, у меня только что появилось одно из них.

Через полчаса она снова изумилась.

Из закутка вышла женщина — серая, блёклая, невзрачная. Бесцветные волосы. Мышиные глаза. Простое платье. Ни следа той яркой, тёмноволосой, голубоглазой Соррель.

— Как?.. — выдохнула Матильда. — Это вы?

— Это морок, — сказала Марш. — Она может выглядеть так, как пожелает.

— Она выглядит как серая мышь!

— Верно. И теперь может выйти из храма, и никто её не узнает.

— Она должна уйти под моей защитой, — заявила Матильда. — Ясно как день: мы встретились не случайно. Мне нужна спутница, а вам, госпожа Соррель, нужно убраться отсюда. Вы поедете со мной в Троссель.

— Миледи, это очень щедро, но...

— Вздор! Создатель защитил вас. Могу ли я иначе? Я скажу брату, что вы племянница хранительницы. Придумаем имя.

— Это опасно, — тихо сказала Соррель. — Меня ищут за убийство.

— Куда вам идти? Кому вы нужны?

Соррель молчала.

— Создатель устроил так, чтобы я была здесь в час вашей нужды. Хранитель не помог бы вам, будь вы злодейкой. Разве нет?

Марш кивнула.

— Решено! — Матильда задумалась. — Фрейлиной вас не назвать — слишком много вопросов о родословной. Служанкой — вы слишком благородны. Значит — нечто среднее. Вы будете моей камеристкой. А имя... Вы из Шенат. Цветок и зверь. Чистотел — красиво. Вы будете Чистотела Мартен.

Глава 6

Надо было сесть на плоскодонку до Бетани, а там нанять лошадь до Тросселя. Быстрее всего.

Вместо этого Ардан купил коня в Вавале. Старого, смирного — на большее денег не хватило — и двинулся через княжество Валанс, а оттуда в северный Ардрайн, через Холмы Шенат. Узнай Верховная — не одобрила бы. Плевать.

Ему надо было домой.

Он злился. На отца, которого не видел восемь лет. На Филлирель с её дурацким договором — молчать о матери. Молчать, хотя договор был заключён с человеком, который понятия не имел о чести.

Но больше всего — на самого себя. Прежнего.

Как он мог быть таким слабаком, что ни разу не потребовал рассказать о матери? Ирис Седж Рампион умерла, когда ему было три. И он ни разу не пытался спросить — почему о ней никто не говорит. С ребёнка спрос невелик. Но когда он стал старше? Почему он не настоял? Что она такого сделала, что её вычеркнули из его жизни?

Он помнил себя десятилетнего. Арбитр Филлирель Ридлинг поманила его университетом — и он ухватился, не думая. В пятнадцать вернулся на ферму — ненадолго. И с радостью уехал навсегда, отрёкшись от прав на наследство.

В тот приезд он спросил отца о семье матери, о Седжах. «Никого не осталось, — ответил отец. — И все они были никчёмными бездельниками».

Теперь ему нужны были другие ответы.

Пять дней пути. Старый конь тащился на юг, в Ардрайн. Ардан ждал, что сердце дрогнет от радости. Эти холмы, эти длинные долины, поля и фермы, каменистые реки и сосновые склоны — земля его детства. Сердце Шенатской веры. В каждом храме его встречали как служителя: еда, вино, разговоры с местными, ночлег. Он ждал, что его наполнит покой — возвращение в мир леса и поля.

Вместо покоя пришла тревога.

Кинжал ласкара на поясе не давал забыть об Арди. Часто он шевелился в ножнах — как зверь, ворочающийся во сне. Ардан не верил, что клинок зол. Нет. Скорее... наблюдал. Не живой, но и не мёртвый. Следил. И он не понимал, почему так и не рассказал о нём Верховной.

На перевале Бранчвуд он глянул вниз, на долину, где вырос. И мысли пришли не о детстве — о смутном будущем, которое сулило смуту и чуму. Иногда ему казалось, что он снова чувствует хватку умирающего на запястье и слышит его голос: «Враг рода людского».

Он ловил себя на том, что оглядывается. Как мальчишка после кошмара, которому чудятся чудовища под кроватью.

Что с тобой?

До фермы отца оставалось полдня пути, когда погода испортилась. Дождь, грязь, ветер. Конь плёлся, всем видом выражая неодобрение. Ардан свернул к придорожной гостинице. Завёл лошадь в стойло и побежал к дверям, волоча седельные сумки.

Ввалился внутрь, стряхивая воду с плаща и шапки — и замер.

На столе стояла женщина. Вокруг её ног были разбросаны кружки и тарелки, по полу текло пиво. В руке — меч. Держала она его умело, но вряд ли это помогло бы: трое мужчин с посохами окружали стол, тыкали палками, целясь по ногам. Постояльцы отступили к стенам. Кто глазел, кто подбадривал нападавших, кто протестовал.

Чёрт возьми. Гердельда Брантхельд.

Он не видел её с университета. Бросил сумки, плащ и шапку. Ладонь легла на рукоять меча.

— В чём дело? — спросил он у стоявшего рядом пахаря.

— Эти, Изначальные, не любят городских, — мужик оглядел его, задержался взглядом на медальоне. — Тебя, может, тоже не полюбят. Осторожней.

Ардан выдернул меч и подхватил табурет.

— Хватит! — рявкнул он. — Что здесь происходит?

Главарь — тощий, с длинными спутанными волосами и взглядом фанатика — оскалился.

— Служитель, не суй нос не в своё дело, если не хочешь, чтоб его расквасили. — И снова ударил посохом по ногам Гердельды. Она перепрыгнула.

— Трое на одну? Где шенатское благородство? Оставьте её. Или ответите передо мной.

— Да чтоб тебя, — процедила Гердельда. — С каких пор мне нужен спаситель в рясе?

Один из мужчин шагнул к Ардану, размахивая посохом.

— Служитель Создателя! Осквернитель веры Шенат! Убирайся прочь из сердца шенатской земли, извратитель древних...

Ардан метнул табурет.

Тот пригнулся. Посох дрогнул. Ардан прыгнул вперёд, придавил палку ногой. Мужчина потерял равновесие и выпустил оружие.

Ардан вскинул меч. Противник попятился.

Гердельда тем временем спрыгнула со стола и царапнула главаря остриём по шее — пока тот отвлёкся. Третий, молодой парень со смутно знакомым лицом, попятился к двери с перепуганным видом.

— Забирай своих людей и уходи, — сказал Ардан главарю. — Верь во что хочешь, слова никто не скажет. Но если не можешь жить в мире с соседями — будут проблемы и с Создателем, и с земными служителями веры.

Главарь подхватил посох.

— Камнепоклонник! Уличный щенок! Твои часовни сгниют, попомни моё слово.

Все трое исчезли за дверью. Постояльцы вернулись к столам. Мальчишка принялся подбирать посуду.

— «Уличный щенок»? — Ардан вскинул бровь. — «Камнепоклонник»?

— Они ненавидят городских, — Гердельда сплюнула. — У Изначальных мозги, маринованные в уксусе. Привет, Ардан.

Он поднял пару табуретов.

— Рад тебя видеть, Гердельда. Садись, я куплю тебе выпить. Слышал, идиоты из Изначальных снова подняли голову, но не знал, что это уже здесь.

— Всегда найдётся шенатский горячка, который решит, что Создателя не существует, наш Путь — ложь, и надо вернуться к чистоте пастушеского рая тысячелетней давности. Спаси нас от этого Создатель. И чума на Верховную, что попросила меня разузнать.

Она села напротив.

— Верховная? Я думал, ты юрист.

— Да. Я её разъездной дознаватель. Не знал?

— Нет.

Они не виделись со времён университета. Она изучала право, он — веру. Когда им было по семнадцать, у них случился бурный роман. Вспыхнул — и так же быстро погас.

Мальчишка проходил мимо с подносом эля. Гердельда сняла две полные кружки.

— Я за это не плачу, — рыкнула она на парня. — Много ты помог, когда эти деревенщины на меня набросились.

Парень покраснел и сбежал.

— Верховная послала тебя — ловирку — разбираться с этими? — спросил Ардан.

— Не совсем. Я была в Твайте по судебному делу. Её преподобие предложила мне заодно прощупать Изначальных. Повезло же мне встретить того, кого оскорбляет женщина, одетая не как жена фермера. Ты ведь откуда-то отсюда? Неудивительно, что сбежал молодым. Это там был кто-то из твоей любящей семьи?

— А? Кто?

— Тот молодой. Его фамилия тоже Рампион. Громвель Рампион.

— Чёрт. Это мой сводный брат.

— А ты его не узнал?

— Не видел восемь лет. Он был мальчишкой в рубашонке, когда я ушёл.

— Если едешь к семье — может, попробуешь его вразумить. Изначальные тревожат Верховную.

— Наверное, потому что премьер Валериан Фокс может повесить их за отступничество. Они просто дураки, а не злодеи.

Она глянула на него поверх кружки.

— Тебя сюда привела семья?

— Я еду в Троссель. Наставлять королевских отпрысков.

— Звучит чудовищно скучно. — Она помолчала, вертя кружку в пальцах. — Ардан, ты меня знаешь. У меня воображение как у полена. Помнишь, я засыпала в театре?

— Ты говорила, что не можешь воспринимать актёров как кого-то, кроме наших студентов.

— Именно. Так вот, когда я тебе говорю: творится что-то нехорошее — знай, я не выдумываю.

— Что именно?

— Люди вдруг начали бояться будущего. Нам, юристам, рассказывают, когда пытаются спасти деньги или собственность. И вот что странно. Один боится Изначальных. Другой — войны с Ловиром. В Ловире — Рогатая Смерть и злые близнецы. Слухи, сплетни, суеверия. С двадцати разных сторон. И всё же...

Он ждал. Она пожала плечами.

— Забудь. Наверное, у меня всё-таки разыгралось воображение.

— Ты думаешь, у этого страха — общий источник. Враг?

— Глупо, да?

— Может быть. Люди всегда боялись.

— Да. Но не так. Эта... эта сила — она новая. — Она не пыталась скрыть тревогу.

Он подавил желание обнять её за плечи.

— Я тоже слышал странное о близнецах в Ловире.

— Создатель, ты тоже? — слова хлынули потоком. — Знаешь, что по ловирским законам когда-то близнецов убивали при рождении вместе с матерями? Их считают злыми. Семя Врага. Я слышала, это до сих пор делают. Топят, как ненужных щенят.

— Это бред. Это... мерзость.

— Что ты слышал, Ардан?

— Люди связывают близнецов с Рогатой Смертью.

— У дьявола же рога, да? Семя Врага. Враг — дьявол, он вечно пытается низвергнуть Создателя.

— Рога — у жертв, а не у близнецов. Это всё суеверия.

Но тошнотворные.

— Если убийства близнецов продолжаются, то тайно и незаконно, — сказала она. — Верховную тревожит, что Регал Вильмар не осуждает это открыто. По всем донесениям, он прагматик, а не суеверный фанатик. Но здесь он и его гвардейцы словно закрывают глаза на убийства.

— Хорошо, что у нас, в Ардрайне, такого нет. Убивать младенцев? Я не слышал ни о чём подобном, когда мы учились в Ловире. А ты?

Она покачала головой. Слабая улыбка.

— Но тогда нас занимало другое.

— Хорошее было время. Тот год в Грундорпе.

— Да.

— Завтра мы разъедемся. А сегодня... не хочешь вспомнить прошлое?

— Говорят, возвращаться — плохая примета. — Но улыбка осталась. — У меня комната наверху.

— Не помню, чтобы ты была такой... сильной. Юристы всегда носят мечи?

— А я не помню, чтобы у тебя было столько мышц. Ты ведь не просто служитель?

Они переглянулись и сказали в один голос:

— Филлирель Ридлинг.

— Она нанимает самых странных людей, — сказала Гердельда. — Будь осторожен в Тросселе, Ардан. От премьера Ардрайна у меня пальцы скрючивает и мороз по коже. Я встречала его, когда Филлирель посылала меня разбираться с налогами. Вежлив до приторности. Но... Ему не понравится твоя приверженность Пути Дуба.

— Его семья из Шенат. У него имя от дуба и поля.

Она приподнялась на локте.

— Шенатская кровь ещё не значит любви к Пути Дуба. Его отец был послом в Ловире, мать — ловирка. Он вырос в Устгринде, при дворе. Вряд ли он вообще бывал в Холмах Шенат.

— Кажется, его мать покончила с собой, когда он был ребёнком?

— Да. Но отец остался в Ловире. Теперь и он мёртв. Премьер Фокс унаследовал огромные поместья по всему полушарию. Богатый человек, предпочитающий часовни храмам.

— И часовенных клириков — хранителям храмов. Возможно, потому что трёхсотлетний хранитель бывает на редкость упрям.

Он уважал хранителей, но иллюзий не питал.

— На прошлой неделе в Твайте, — продолжала она, — мне сказали, что он собирает деньги с купцов на строительство часовен. Не в городах — а там, где люди всегда ходили к местному храму.

— Создатель! — он был потрясён по-настоящему. Храмы и их Хранители — это защита вод и дикой природы, полей и лесов, урожая и скота. Одно дело — каменные часовни в городах. Другое — заменять ими вековые храмы в сельской местности.

— Верховная знает?

— Пока нет.

— Зачем король назначил такого человека премьером?

Она не ответила.

— Просто будь осторожен. Я бы не хотела, чтобы ты нажил врага в лице Фокса.

— Я всего лишь скромный наставник.

Она фыркнула — совсем как Филлирель.

— Ты? Ты пнёшь улей, просто чтобы посмотреть, что будет. — Она прильнула к нему. — Ещё один заход в прошлое?

Утром, когда он проснулся, её уже не было. На подушке — записка на дорогой бумаге, которую она берегла для судебных документов.

Не было ошибкой, да? Спасибо за прошлое. Но берегись, Ардан. Боюсь, угроза больше, чем мы все думали.

Он уничтожил записку. Но слова Гердельды оставили в животе холодный ком. Как беречься того, чему никто не может дать имени?

К полудню он подъехал к ферме.

Двухэтажный каменный дом оказался беднее, чем он помнил. Огород запущен, цветник мёртв. Двор, когда-то кипевший жизнью, теперь дремал под полуденным солнцем. Даже куры выглядели облезлыми и забитыми. Процветающая ферма переживала не лучшие дни.

Отец вышел из конюшни. Тоже меньше. Меньше и ниже, чем тот высокий красавец, которого помнил Ардан. Седая щетина, нестриженая. Никого больше не видно, хотя на дальнем поле работали мужчины. Сводные братья?

— Здравствуй, отец.

Робин Рампион уставился на него, хмурясь. Потом его глаза расширились.

— Ардан? Ты зачем здесь? Не думал тебя больше увидеть.

— Проезжал мимо. Не бойся — я не собираюсь оставаться и предъявлять права.

— У тебя нет здесь прав.

— Это спорно. Но мне ничего от тебя не нужно. Кроме сведений. Я хочу знать о матери.

Пауза. Потом отец прорычал:

— Она была дрянью . Что ещё знать?

— Она была моей матерью. Я имею право знать о ней, о её семье, о том, как она умерла. Откуда она? Кто такие Седжи?

— Кому какое дело? Но раз имена для тебя так важны — скажу вот что. Я всегда сомневался, что ты имеешь право на моё.

Ардан медленно переварил. Если отец подозревал жену в неверности — неудивительно, что запретил упоминать её имя.

— Потеря твоего имени — не великая трагедия.

— Думаешь, мне не всё равно?

— В чём тайна? Почему ты не хочешь о ней говорить?

Отец молча уставился на него.

— Кем она приходилась арбитру, а ныне Верховной, Филлирель Ридлинг?

— А, так вот в чём дело, — отец осклабился, показав дыры вместо зубов. — Теперь, когда ты священник с красивеньким медальончиком, хочешь знать, как близко можешь подобраться к Верховной?

— Не лги мне.

— А я и не буду. Она бы выпустила мне кишки, расскажи я то, что знаю.

— Она? Филлирель Ридлинг?

— Сучка заставила меня поклясться, что я ни слова не скажу. Ни тебе, ни кому другому. Забудь, Ардан. От меня ты о матери ничего не узнаешь.

Филлирель заставила его молчать, а не наоборот?

Он пытался понять, кому верить. Филлирель, конечно.

— Твоя мать бросила тебя, — добавил отец. — Сбежала и оставила здесь, со мной. Вот как сильно она тебя любила. А потом пришла весть, что она умерла.

Он засмеялся.

Ардан резко вдохнул.

— Лжёшь. Я не верю.

— Верь во что хочешь. Ей было плевать. Настолько, что она не осталась и не взяла своё хнычущее отродье с собой. Ты мне был не нужен, но она всё равно тебя бросила.

Дверь дома распахнулась. Вышла мачеха с ведром. Застыла, увидев Ардана.

— Надо же, выродок вернулся. Какого хрена тебе надо? — она поставила ведро, упёрла руки в бока и выставила подбородок.

Они обеднели. Когда-то она не стала бы таскать вёдра сама. У них были слуги.

— Не твоё дело, — отрезал отец. — Иди в дом и следи за очагом.

Миг — Ардану показалось, она огрызнётся. Но она пожала плечами и ушла.

— Проваливай, выкидыш, — сказал отец. — Убирайся и не возвращайся. Ничего от меня не узнаешь. Хочешь правды — иди к своей Верховной. Это она знает. И она скормит меня свиньям, если я скажу хоть слово.

Он развернулся и зашагал прочь через двор.

Ардан помедлил. Можно ли ещё что-то сказать? Нет. Отец лгал, конечно лгал. Мать не бросила бы его.

Он поехал обратно к дороге, пересёк каменный мост через ручей, где учился плавать. Камыши всё так же росли по берегам, утки всё так же плескались. Он свёл коня к воде напиться. Мысли уплыли в детство. Его любимая игра была — прятаться под водой, дыша через полую камышину, пока младшие братья не пугались до полусмерти, думая, что он утонул.

...тело и обломок дерева, качавшиеся на волнах...

Не «плавало», распластавшись по воде. «Качалось». Как бутылка.

Ардан застыл.

Святые угодники. Этот проклятый ласкар.

Бамбук полый.

Арди утонул не больше, чем он сам — мальчишкой.

Глава 7

Ардан впервые вошёл в кабинет премьера Ардрайна в королевском городе Тросселе. Валериан Фокс сидел за столом в дальнем конце комнаты. Ардан шагал по деревянному полу, стараясь смягчить стук шагов, когда премьер произнёс — без приветствия, без предисловий:

— Я не понимаю, какую услугу вы окажете принцу и принцессе, которую они ещё не получают.

И что мне на это отвечать?

Ардан промолчал.

Он ожидал увидеть человека лет пятидесяти или шестидесяти. Фоксу было чуть за сорок. Ряса без украшений, но бархат добрый. Золотые пряжки на туфлях. Кружева на запястьях и у горла. На обеих руках — по два перстня с камнями. Медальон усыпан самоцветами.

Фокс откинулся в кресле и уставился на него.

— Вы недостаточно стары, чтобы обладать нужным опытом или зрелостью. Ваша семья скромного происхождения. И вы смеете быть духовным наставником человека, который однажды станет королём?

Ну всё. Кажется, я уже его ненавижу.

— Мне ли сметь, ваше высокопреосвященство. И менее всего — подвергать сомнению приказы Верховной Наставницы. — Он постарался, чтобы голос звучал почтительно. — Если бы мне пришлось гадать, почему она выбрала меня, а не кого-то более лощёного, я бы предположил — из-за моего университетского образования.

Фокс взял со стола письмо, пробежал глазами, хмурясь.

Кинжал ласкара шевельнулся в кармане рясы. Ардан незаметно прижал его ладонью, вдавив в бедро.

Чёртова железка.

— Да, — сказал Фокс, к счастью, не заметив его возни. — Здесь перечислены ваши заслуги. — Он пожал плечами и отложил письмо. Затем, с обаятельной улыбкой, добавил: — И разумеется, вы правы: никому из нас не следует подвергать сомнению решения Верховной. Женщина имеет право на маленькие слабости, не так ли? Добро пожаловать в Троссель, служитель Рампион. Мой секретарь устроил вас во дворце Тросселя, а не здесь, в Доме Веры, среди моих клириков, чтобы вы были ближе к подопечным. Докладывать мне лично раз в неделю. Письменный отчёт Верховной — раз в месяц.

Следующие полчаса он читал лекцию о том, как вести себя при дворе: что можно обсуждать с королевскими детьми, кому как глубоко кланяться. Премьер сидел. Ардан стоял — неудобно, прижимая кинжал к ноге.

Когда он наконец вырвался, то знал две вещи твёрдо: премьер — снисходительный болван, и ему, Ардану, нужен кожаный чехол для этого проклятого клинка потолще.

Первый официальный приём в замке Троссель.

Ардан стоял посреди людного зала, и его пробирал холод одиночества. Вокруг толпа — ни одного знакомого лица. Даже премьер уехал: на север, разбираться с ересью Изначальных. Ардан пожалел, что не сказал отцу приструнить сводного брата, пока тот не влип.

Король Эдвейн сидел на возвышении с советниками и придворными. Остатки ужина убирали, освобождая место для бродячих акробатов.

Я одет для похорон. Все остальные — как павлины.

Тёмно-зелёная ряса, бархатная шапочка. Пуговицы под подбородком, подол — ровно на палец от пола, как предписано канцелярией премьера. Единственное украшение — серебряный медальон. Похоронный наряд. А вокруг — буйство красок и блёсток. Перья в моде: у женщин в сложных причёсках блестели радужные плюмажи.

— Скажите, что служитель делает на столь развратном празднестве?

Голос за спиной. Незнакомый. Но по тону ясно: насмехается.

Ардан обернулся. Перед ним стоял загорелый, поджарый, широкоплечий мужчина — выше на ладонь, старше лет на десять. Одет как попугай: расшитый дублет, кружевные манжеты, бархатные панталоны, ювелирный магазин на пальцах и шее. Искра в глазах, когда он поднёс кубок к губам, подсказывала: насмешка скорее дружеская.

— Только не говорите, что явились укорять нас за расточительство, — продолжил он. — Успеха не будет, а мне придётся насмехаться над вами с ещё большим остроумием.

— Думаю, у меня хватит ума не пробовать, — ответил Ардан, — даже если бы я был склонен. Возможно, моё мрачное одеяние вас обманывает.

— Хм. Наряд несколько... трезвенный. Или мрачный? Простите, я выпил слишком много вина. Дурная привычка на берегу.

— Могу я спросить, с каким ни трезвым, ни мрачным придворным я имею честь говорить?

Человек ухмыльнулся и отвесил экстравагантный поклон.

— Наконец-то! Священник с чувством юмора. Нам таких не хватает. Лорд Джастер Дорнбек. Младший сын безвестной семьи, бездельник на суше, успешный капер на море, торговец с Каррадаром в Летних Морях. К вашим услугам.

— Уверяю вас, милорд, священник не обязательно лишён чувства юмора. Моё имя — Ардан Рампион. Я недавно назначенный духовный наставник принца и принцессы.

Дорнбек запрокинул голову и расхохотался. Вытер слёзы.

— Удачи вам с этим, служитель. — Он наклонился ближе. — У принца мало интересов за пределами лошадей, гончих и ветреных красоток. В часовню его приходится тащить силой.

Ардан промолчал, ошарашенный такой откровенностью.

— Леди Матильда, с другой стороны, — продолжал лорд Джастер, — выглядит благочестивой. Умна, начитана. Но и хитра, и коварна — это единственный способ для девушки иметь власть в мире мужчин. Вы встретили достойных противников в этой паре.

— А я-то думал, что год-два при дворе будут скучными! И вот уже встретил интересного дворянина, который, должно быть, глупо напился, если осмеливается делать замечания о королевской семье незнакомцу.

— Ах, священник с язычком! Но я не сказал ничего, что не было бы известно всему двору, включая его величество. Вы уже встречались с подопечными?

— Ещё нет. Думал, будет легко, но у них всегда другие дела. Принца сегодня здесь нет.

Джастер огляделся.

— Скорее всего, гуляет где-то с молодыми друзьями. Принцесса, однако, вон там — прелестная светловолосая девушка в голубом платье, в окружении стайки щебечущих дам.

Ардан повернулся туда, куда он указывал. Сперва — дюжина женщин, от двадцати до пятидесяти, в платьях с нелепо широкими юбками. Потом — в центре — она. Менее вычурная. Скорее изящная голубая птица, чем павлин. Голубой цвет платья — под цвет глаз. Светлые кудри едва убраны под сетку, без перьев. Смеётся. В глазах пляшет веселье.

Сердце Ардана ёкнуло и застряло в горле.

Это — леди Матильда?

Чёрт возьми. Самая красивая женщина в этом зале. Глоток свежего воздуха посреди всей этой мишуры.

— Очаровательна, не правда ли? — сказал лорд Джастер. — Но не для таких, как мы, служитель. Нечего стоять с таким видом, будто вас громом поразило. Она предназначена для великих дел, наша возлюбленная принцесса.

— Ей уже подобрали мужа? Ей только семнадцать.

Поражён? С такой красавицей это было бы легко. Выкинь из головы. За такие мысли — петля.

— И что? Её мать вышла замуж в четырнадцать. Я слышал шёпот, что король считает Регала Вильмара из Ловира подходящим женихом — его третья жена умерла пару месяцев назад. Или четвёртая? Он проходит через супруг с поразительной скоростью. Но помолвка — возможно, только слух. Я недостаточно близок к трону, чтобы отличить сплетню от правды.

Желчь поднялась в горле. Эта юная девушка — в жёны старому развратнику?

— Надеюсь, слух ложный. Регал Вильмар слишком стар для неё.

— Эй, парень! — Дорнбек подозвал пробегавшего мимо мальчишку. — Ещё вина! — Когда кубок наполнили, он спросил: — А когда в королевских браках имел значение возраст? Важен расчёт. Проще говоря: сколько стоит невеста-девственница для каждой из сторон, когда они подписывают бумаги?

Слова были легкомысленными, но Ардан чувствовал: этот человек скорее циничен, чем жесток.

— Не представляю, что Ардрайн выиграет от такого брака. — При мысли об этом скрутило живот. Что говорила Верховная? Нечто глубоко порочное в Ловире, о чём Регал знает и молчит. Он снова глянул через зал. Принцесса болтала с придворными, кокетливо обмахиваясь веером.

Семнадцать лет. Боже.

— Кто поймёт пути королей? Мысль, что королевский зад на Базальтовом Троне однажды будет иметь его кровь, может нравиться королю Эдвейну. — Дорнбек поднял кубок и осушил его. Ардан начинал подозревать, что этот человек вообще мало что воспринимает всерьёз. Его хобби, видимо, — отпускать циничные замечания, а в наивном служителе он нашёл удобную мишень.

— Скажите, — спросил Джастер, — что вы делаете, когда не советуете юным монархам, что им думать? Охотитесь?

— Охота как развлечение противоречит Пути Дуба.

— Но ездить верхом вы умеете?

— Разумеется. Но я только что продал клячу, на которой сюда приехал.

— Могу я уговорить вас купить хорошую лошадь? Я отвезу вас к кузену. Это недалеко от города, он разводит отличных коней. И он ужасный игрок, всегда нуждается в деньгах. Лошадь вам понадобится, поверьте. Без неё вы никогда не приблизитесь к принцу Рису. Ничего он так не любит, как рисковать шеей, прыгая через изгороди. Не понимаю. Я предпочитаю палубу под ногами седлу под задом.

— Очень любезно с вашей стороны. Если только вы не думаете продать мне больную клячу. Предупреждаю: я знаю толк в лошадях.

— Увы, так дурно думать обо мне после такого короткого знакомства! Я ранен. Но всё же, кажется, вы мне нравитесь, Ардан Рампион. Вас интересуют корабли и море?

В его взгляде мелькнуло приглашение. Ардан его проигнорировал.

— Боюсь, для меня корабль — это просто кусок дерева, чтобы добраться из одного места в другое. Желательно не утонув, — сказал он дипломатично.

— Святотатство! Я немедленно отзываю свою приязнь.

— Возможно, это мудро, лорд Джастер.

— О, опять вы меня разочаровываете. Но раз вас не интересует каюта капитана... позвольте дать совет насчёт соблазнов прекрасного пола. Остерегайтесь дамы, которая приближается прямо сейчас. Против врождённого хищного обаяния девицы трудно устоять.

Ардан обернулся. Леди Матильда направлялась к ним. Свита дам тянулась за ней. Приблизившись, она остановилась. Оба поклонились. Джастер взял её руку и поднёс к губам.

— Лорд Джастер, — сказала она, глядя на Ардана, — представьте мне вашего спутника.

— С удовольствием. Миледи, это служитель Ардан Рампион — как я понимаю, ваш духовный наставник. Служитель, позвольте представить вашу очаровательную ученицу, леди Матильду, принцессу Ардрайна.

Она улыбнулась ямочками и протянула руку. Он коснулся губами её пальцев.

— Я с нетерпением жду возможности служить, миледи.

— Надеюсь, вы не такой скучный, как часовенный священник.

— Надеюсь, я вообще не скучный.

— Я ожидала сморщенного старика с проблемами слуха. Или слюной. Когда я увидела вас через зал, я не смела надеяться, что вы — мой новый наставник. Что заставило премьера выбрать кого-то ещё не дряхлого?

Её глаза блестели над веером.

Она действительно очаровательна.

— Подозреваю, вам стоит благодарить за это Верховную, миледи. Надеюсь, я не разочарую. Молодость в учителе может означать недостаток опыта и мудрости.

Она склонила голову, глядя на него из-под ресниц.

— Знаете, мне кажется, опыта вам не занимать, служитель Рампион. — Она хлопнула его сложенным веером по запястью. — Приходите в мой солар завтра в десять утра. Поговорим.

Улыбнулась и поплыла дальше со своими дамами.

Ардан смотрел ей вслед.

— Вы её оклеветали, милорд. Она очаровательна. Вовсе не хищница.

— Ох, боюсь, она уже поймала вас в свои сети. Наживка — избыток сладких чар. Берегитесь, мой друг, двор не место для наивных простаков.

— Лорд Джастер, я удивляюсь, как ваш пропитанный вином язык до сих пор не разлучил вашу голову с шеей.

— Деньги, служитель. Если ты богат и честно платишь налоги, тебе сходит с рук дерзость.

— Каперство окупается?

— Вы снова смотрите неодобрительно.

— То, что капер имеет каперское свидетельство от своего правителя, не делает его меньшим вором и пиратом.

— О, вы ранили меня в самое сердце! Так скоры на суд — теперь я верю, что вы истинный служитель. Правильное слово — капер, а не пират. Моя каперская карьера — способ восстановить равновесие. Ловир доминирует в торговле пряностями. Они покупают их в одном из портов Пашалина, в месте под названием Явенка. Но Пашалин не даёт нам тех же привилегий. Поэтому мы вынуждены захватывать ловирские грузы в открытом море. — Он пожал плечами. — Законы обеих стран признают законность каперства.

— Ловир теперь строит корабли, способные доплыть до Летних Морей в обход Явенки. Не мудрее ли Ардрайну делать то же самое?

Улыбка исчезла с лица Дорнбека. Взгляд стал задумчивым, задержался на Ардане.

— Верховная назначила вас на этот пост? Не премьер Фокс?

— Как я упомянул принцессе.

— Ах. Через голову Фокса, полагаю. Начинаю понимать. Мой друг, нам нужно поговорить серьёзнее, чем позволяет это празднество. И я хочу отвезти вас купить ту лошадь.

Ардан кивнул.

— Хорошо. Скажите... что такое солар?

Джастер засмеялся.

— О, это такое красивое слово для личных покоев королевской семьи. Только для них, не для простых смертных. Ну, и для их слуг. И избранных фавориток, конечно.

Конечно.

Глава 8

У леди Матильды, как выяснил Ардан, был собственный солар в королевском крыле дворца. Она делила его с четырьмя или пятью фрейлинами из пятнадцати и, надо полагать, с целой армией слуг.

Женщина, открывшая дверь на его первый стук, была одета слишком скромно для фрейлины. Глаза опущены. Она отступила, пропуская его. Платье — серое, чепец — серый, всё серое. Он принял бы её за горничную, если бы не серебряная цепочка с дубовым листом в вырезе платья.

Она провела его через солар к принцессе, присела в реверансе и отошла в угол.

Матильда взмахом руки отпустила фрейлин. Осталась только серая леди — для приличия.

— Служитель, — улыбка принцессы была как солнечный свет. Ардан сглотнул. — Я рада, что вы здесь. Я так жду ваших уроков.

— Я польщён, миледи. Надеюсь, они вас не разочаруют.

— Я слишком мало знаю о Пути Дуба. Премьер Фокс не поощряет тех, кто ходит к храмам.

Чума на этого человека.

— Надеюсь, я смогу помочь, миледи. С чего вы хотите начать?

— Садитесь рядом. И расскажите мне всё о колдовстве!

Краем глаза он заметил, как серая леди вскинула голову. Когда он обернулся, она уже опустила взгляд — лицо бесстрастная маска, руки сложены на коленях.

Интересно.

— Колдовство, — сказал он, усаживаясь, — это дар Создателя достойным. У каждого дубового храма есть невидимый Хранитель, исполняющий волю Создателя. Он выбирает, какой дар дать.

— Я могу попросить колдовство? Каким людям его дают? Расскажите о мороках!

— Колдовство бывает разным. Мороки — очень редки.

Она захлопала в ладоши, будто ответ её восхитил.

— Продолжайте.

— Я знал женщину, чьё колдовство — сращивать сломанные кости. Мужчину, которому доверяли все животные. В Ловире есть люди, приманивающие рыбу в сети, и те, кто чует шторм за день. Обычно колдовство — полезное. Часто оно подходит человеку: рыбаку — власть над рыбой. У хранителей храмов всегда есть дар, иногда не один. Обычно — связанный с землёй и ростом.

Он улыбнулся ей.

— Но я никогда не слышал, чтобы кто-то попросил колдовство — и получил. Это так не работает.

— Тогда почему одних выбирают, а других нет?

— Возможно, те, у кого есть дар, знают — почему. Но если и знают, то молчат.

— Что общего у этих людей?

Разумный вопрос.

— Ничего, насколько мне известно. Кроме того, что все они посвящают жизнь Создателю и Пути Дуба. Или Пути Потока, если они ловирцы. Или смеси обоих, если из Внутренних земель. Но это часто приходит после дара, не до. Простите за прямоту, миледи. Не думаю, что у вас когда-нибудь будет колдовство. Принцесса предназначена для брака и семьи. Не для служения Создателю или дубовому храму.

Блеск в её глазах погас. На кратчайший миг они стали плоскими и жёсткими. Потом она надула губки — так очаровательно, что он усомнился: может, померещилось.

— Вы меня разочаровываете, служитель. Но вы правы — я не хочу посвятить жизнь Создателю и стать монахиней. Скажите: что может человек с даром морока?

Серая леди напряглась. Слушает. Внимательно. Шпионка? Короля? Премьера? Ардан глянул на неё — она покраснела и отвела взгляд.

Что со мной? Почему я при дворе во всех вижу шпионов?

— Морок позволяет подражать другому человеку или предмету.Это дар с огромной ответственностью. Представьте, что может натворить вор с такой силой.

Или шпион.

— Возможно, поэтому морок так редок.

— Может ли владеющий мороком замаскировать и кого-то ещё?

— Не думаю, миледи.

— А у вас есть колдовство, служитель Рампион?

— Боюсь, нет.

— Держу пари, у премьера Фокса тоже нет. Он такой кислый! — она откинулась в кресле и вздохнула. — Вы правы, мне никогда не дадут колдовства. Я бы использовала его для шалостей над братом. И Создатель разгневался бы.

Ямочки на щеках. Он улыбнулся в ответ.

Они болтали дальше. Его трогало, как она перескакивала между юной восторженностью и зрелостью не по годам. Иногда он был уверен: её очарование — наиграно, рассчитано на то, чтобы вызвать его сочувствие. А иногда — видел девочку, напуганную будущим, молодую женщину без матери, окружённую придворными, которым плевать на неё, а важна лишь их позиция.

Он не ожидал, что его это так тронет. Хотелось погладить её по руке и сказать: «Не бойтесь». Но он не мог. Не только потому, что она принцесса, а он — служитель. Потому что это было бы неправдой.

Она сменила тему:

— Почему Верховной может быть женщина, а монархом — никогда? — жёсткость вернулась в её взгляд. — Будь я старшим ребёнком короля, мне всё равно не править. Рис получит корону. Он может выбирать, когда и на ком жениться, может приходить и уходить когда вздумается. А я — не могу. Как Создатель это допускает?

Он опешил. Женщина-правитель? Абсурд. Но тут же подумал о Филлирель Ридлинг. Она была бы лучшим королём, чем Эдвейн. И она не первая женщина-Верховная.

— Думаю, история дала нам королей, и обычай стал законом.

— А что насчёт принцессы и её брака? — тихо спросила она. — Это справедливо, что у меня нет права голоса, за кого я выйду? Кто станет отцом моих детей? В какой стране я буду жить?

Слеза скатилась по щеке. Она отвернулась.

У Ардана встал ком в горле.

— Нет, это несправедливо. Но это то, что вы можете сделать для своей страны. Для своего народа. Возможно, ваш брак объединит другое королевство с этим. Это способ стать матерью королей. Женщиной, имеющей влияние.

Она повернулась. Глаза, полные слёз, смотрели с укором.

— Думаете, это достаточная плата?

— Если вы такой её сделаете, — сказал он.

И в глубине души, думая о Регале Вильмаре, знал, что лжёт.

Когда он уходил, ему казалось, что он её подвёл. Что он стал соучастником преступления, которое отнимет у неё выбор и свободу.

Серая леди проводила его через соседнюю комнату к выходу. Прежде чем открыть дверь, она сказала:

— Достаточная плата, если она окажется беспомощной и одинокой в чужой стране? Если муж будет стар, или жесток, или болен?

— Не вам это обсуждать, — он был поражён её дерзостью.

— А кому? Вам? Куда обратиться принцессе, когда её привилегии становятся клеткой?

— Госпожа, я не знаю вашего имени. Вы фрейлина?

— Нет. Всего лишь камеристка. У камеристок нет имён. Мы ещё ниже принцесс.

Она распахнула дверь. Её взгляд отсёк возможность дальнейшего разговора.

Ардан вышел в каменный коридор. Сбитый с толку.

Матильда подняла глаза, когда Соррель вернулась.

— Значит, ты была права. Ты не можешь навести морок, чтобы изменить мою внешность. Ну и пусть. Будешь моей шпионкой при дворе.

— Миледи, я могу размыть себя так, что люди не заметят. Но я всё ещё здесь. Достаточно кому-то наткнуться на меня — и всё. И голову снимут мне.

— Тебя ещё не поймали!

— Трудно слиться с фоном, если двигаешься.

Она надеялась со временем это исправить.

— Ты мне лжёшь?

— Я не лгу.

— Нет. Ты просто убиваешь людей.

На один тошнотворный миг всё вернулось. Толчок. Лицо Никарда — изумление сменяется ужасом, когда он падает...

Вспомнил ли ты Хизер, пока летел?

Соррель сцепила руки за спиной, чтобы не дрожали.

Хватит об этом думать. Ты убила человека. Ты убила убийцу своей дочери.

Внутренний голос добавил: И он это заслужил.

Служитель сказал, что колдовство дают только достойным. Она не чувствовала себя достойной. Она чувствовала себя в ловушке. Матильда держала её крепко.

— Ты уверена, что хочешь видеть убийцу в своём соларе? — спросила она жёстко. — Может, тебе стоит выдать меня королевскому судье.

Матильда смутилась.

— Чистотела, прости. Я не должна была так говорить. Это низко. Но ты должна помочь мне. Я должна знать, за кого меня выдадут и когда. Ты не знаешь, каково это — быть такой беспомощной. Ты не знаешь, каково это — когда другие решают всю оставшуюся жизнь. Даже то, где я умру.

Не знаю? О, милая принцесса. Я знаю ровно то, каково это.

Но объяснять Матильде было бесполезно. Принцесса не ставила себя на место других. Ей никогда не приходилось.

— Ты канючишь, и это тебе не к лицу, — сказала Соррель. — Ты мне больше нравилась, когда шантажировала.

Матильда засмеялась.

— А это принцессе к лицу?

— Если тебе это сходит с рук.

— Ладно. Скажу иначе. Чистотела, дорогая, не поможешь ли ты мне в обмен на помощь, которую я оказала тебе? Мы обе знаем: ты поклялась служить Создателю. И разумеется, Создатель хочет, чтобы ты помогла мне. Зачем иначе ты здесь?

Соррель открыла рот для резкого ответа. И передумала.

— Конечно, — сказала она. — Какая ещё может быть причина? Я помогу тебе. Я буду тем, кого никто не замечает. Я буду слушать. Но я не стану рисковать жизнью там, где меня повесят, если поймают.

Этим тебе придётся удовольствоваться, миледи.

Но, чёрт возьми, она ведь не права? Создатель не мог дать ей колдовство только затем, чтобы она обслуживала избалованную принцессу до конца жизни!

Что-то внутри сжалось при этой мысли.

Глава 9

— Ну и как тебе придворная жизнь?

Ардан и сам задавал себе этот вопрос время от времени. Но сейчас спрашивал лорд Джастер Дорнбек. Они ехали к поместью его кузена, и Ардан наслаждался ощущением хорошей лошади под собой. Он сидел на одной из запасных лошадей лорда. После лёгкого галопа они перешли на шаг. Вокруг осенняя яркость уже сменилась зимней серостью.

Я тебе не доверяю, Джастер. Ты вечно ловишь информацию.

— Не то, к чему я привык, — уклончиво ответил он.

— Смотри в оба, мой друг.

— Слушая тебя, я начинаю думать, что надо остерегаться всех в Тросселе. Им всем нужна моя кровь?

Джастер засмеялся.

— Вполне возможно. Это площадка для игр монарха. Когда идут игры влияния, все бьются за королевскую милость — она ведёт к тёплым местечкам. Немилость — или даже подозрение в нелояльности — ведёт на плаху. Чёрт, сон не с той женщиной может привести на виселицу. К счастью, король Эдвейн — не его дед, чьим представлением о празднике было рубить головы или жечь Изначальных на кострах. Но даже так — при дворе больше грязи, чем в темнице для худших злодеев.

— Сомневаюсь, что моя роль священника так уж интересна двору.

— После того, что ты рассказал о флейтах и кораблях Кеслера, — Джастер покосился на него с насмешкой, — я должен верить, что твой интерес ограничивается религией? Тебя заботит торговля пряностями. Вернее, её отсутствие.

Ардан промолчал.

— У меня свой интерес в каперстве, — сказал Джастер, — но даже я вижу: законная торговля выгоднее. По справедливости — король Эдвейн с этого и начинал.

— А что пошло не так?

— Король отдал контракт на торговый флот внуку графа Твайта. Тот продал права кому-то ещё. Третий — судостроитель в Порт-Спурдже — купил их так дорого, что контракт стал убыточным.

Ардан недоверчиво посмотрел на него.

— Потому что цены на лес взлетели, — пояснил Джастер. — Ловирцы скупили всю прошлогоднюю вырубку во Внутренних землях.

— То есть первые двое получили огромную прибыль, не сделав ничего. Создатель! Это абсурд. Ты участвовал?

— Я не настолько глуп. Я финансирую свои корабли и свои рейсы. Риск — мой. Но и прибыль тоже. К счастью, лес для нового корабля я уже купил.

— Ты строишь корабль? Для поиска Пряных островов?

— Нет. Я набрасываюсь на ловирцев, когда они выходят из Каррадара с трюмами, полными груза, за который мне не надо платить. — Он глянул на Ардана. — Не смотри так неодобрительно, служитель.

— Каперство — это война под другим названием. Мы все под Создателем. И хорошие люди гибнут, когда ты выпускаешь ядра в их корабли.

Джастер пожал плечами.

— Я сам могу быть одним из погибших. Моряки знают риск. И знают: удачный рейс сделает их богатыми.

— У тебя есть ласкары на борту?

— Один. Хотел бы больше.

— Почему?

— Они знают море. Живут на океане — торгуют, рыбачат с открытых лодок между островами. Многие нанимаются на ловирские корабли между Явенкой и Каррадаром. Но сюда, дальше Каррадара, идут неохотно — слышали, как холодно. Хотя в последнем рейсе один парень захотел посмотреть сам. К несчастью для него, домой он попадёт нескоро. Мой корабль получил пробоину в бою с двумя ловирскими торговцами. Едва доползли до порта. Пока не дострою новый — в море не выйду.

— Ты знаешь, что у Кеслера на пути к Пряным островам умерло трое из четырёх моряков?

Джастер посмотрел остро.

— Откуда ты знаешь? Его флот действительно нашёл Пряные острова, как говорят слухи?

— Да.

Ардан замолчал, глядя на тропу впереди. Лошади плелись шагом. Он думал, что сказать.

Джастер мудро молчал.

— Давай обменяемся, — решился Ардан. — Я расскажу тебе всё о ловирской торговле с Пряными островами. А ты дашь мне доступ к своему ласкару.

— Зачем?

— Хочу выучить язык Летних Морей.

Не вся правда. Но достаточное объяснение.

— Будет ли он учить меня, как думаешь?

— Заплати — и будет. Но зачем тебе это?

— Люблю языки. Свободно говорю на пашалинском. Знаком с большинством диалектов Княжеств.

— Хорошо. Я представлю тебя ему. А теперь расскажи всё о Кеслере.

Ардан изложил костяк того, что узнал в Устгринде. Когда он закончил, Джастер лишь коротко заметил:

— Тебе нужно рассказать это принцу. Ты ведь знаешь, что он отвечает за королевский флот?

— Он меня избегает. Я пытался договориться о встрече. Ответ один: «Принц занят». Думаю, он считает, что духовный наставник — это тот, кто будет говорить ему не шляться по бабам.

— Легко исправить. Прошлой ночью принц Рис ночевал в поместье, куда мы едем. Он ждёт нас.

— И ты забыл мне сказать? Какой наживкой ты его заманил?

В какую игру ты играешь, Джастер? Друг или кто-то ещё?

Джастер отмахнулся.

— Сказал, что тебе нужно экспертное мнение при покупке лошади. И что если его не будет — придётся положиться на моё. Он ответил, что не вынесет вида человека верхом на животном, похожем на гребную лодку.

— Похоже, он невысокого мнения о твоём вкусе на лошадей.

— Ардан, совет: всегда притворяйся, что знаешь меньше принца. Или короля.

А ты, лорд Джастер, похоже, обожаешь манипулировать всеми нами.

Ардан принял совет близко к сердцу. Встретив принца, он умолял его высказать мнение о лошадях, которых предлагал кузен Дорнбека, Оррин. Принц Рис оказался превосходным знатоком лошадей. Ардан остался доволен выбором — серый в яблоках мерин по кличке Сероног.

Они перешли в дом обедать. После еды Оррин предложил показать Джастеру щенков от любимой гончей суки — уловка, решил Ардан, чтобы дать принцу возможность поговорить наедине.

— Лорд Джастер говорит, у вас есть сведения о Ловире и торговле пряностями, — сказал принц, едва они остались одни. — Мне нужно знать всё, что вы слышали.

Приказ. Никаких сомнений.

Ардан повторил всё, что знал о Кеслере. И закончил:

— Лорд Джастер сказал, что местные корабелы испытывают трудности с лесом по разумным ценам.

Принц кивнул.

— Наш нынешний флот не способен брать достаточно груза, чтобы дальние рейсы окупались. Слишком малая вместимость. У нас есть улучшенный проект. Нужен только лес.

— Возможно, я мог бы посоветовать...

— Вряд ли кораблестроение — забота моего духовного наставника.

Ардан склонил голову, подбирая вежливую форму.

— Ваше высочество, уверен, Верховная знает, что вы уже получили достаточно наставлений в вере. Она послала меня не говорить вам то, что вы и так знаете. А объяснить, как Путь Дуба может быть полезен Короне.

Глаза принца расширились. Ардан почти видел, как крутятся мысли: какое отношение Путь Дуба имеет к кораблестроению?

— Ваше высочество, лес никогда не стоит на месте. Старые деревья умирают, их сменяет молодняк. Если стране нужно большое дерево — его можно срубить. Не обязательно идти во Внутренние земли за мачтой или килем. Местный хранитель скажет, какое дерево можно убрать без ущерба для леса. Это и есть истинный Путь Дуба.

Принц Рис начал улыбаться.

— Вы хотите сказать, что не будете мучить меня скучными текстами, когда я предпочёл бы охоту?

Ардан спрятал раздражение за бесстрастной маской.

— Именно это я и хочу сказать. Но я могу посоветовать, как вера может помочь выполнить задачу, поставленную вашим отцом.

— В таком случае, думаю, мы поладим, Рампион.

Ардан не был так уверен. Если принца больше заботит охота, чем торговый флот — Ардрайну это не сулит ничего хорошего. Мысли нехотя вернулись к Матильде. Он надеялся найти в её брате опору для неё. Теперь он сомневался, что Рис будет поддержкой сестре.

К кому ей идти? Она заслуживает гораздо большего, чем получит.

— Демон! Демон!

Деревенские парни неслись за Арди, швыряя камни и слова с равной яростью.

Просто невежество, — думал он, подавляя панику. Перемахнул через перелаз, не сбавляя хода. В портах люди были терпимее: там видели и купцов из Пашалина, и моряков из Каррадара. Даже ласкаров вроде него — иногда. Но здесь, в Холмах Шенат, вдали от моря? С длинными волосами, матросской одеждой и босыми ногами он был так же чужд, как ловирский купец в лагуне Чендераваси.

И так же страшен.

Камень чиркнул по щеке. Он прибавил ходу. Тропа шла через пастбище. Мешок бил по спине. Он был быстр, но преследователи знали короткие пути. Хуже того — им достаточно одного удачного броска.

Не может же всё так кончиться.

Одинокое дерево стояло у тропы. Безлистые ветки не давали укрытия. Создатель, здесь даже растения извращённые! Деревья Чендераваси всегда тянулись вверх, одетые листвой. А это — раскидистое, поникшее, голое — не сулило убежища. И всё же тянуло.

Он свернул с тропы и побежал к нему.

Парни заулюлюкали, как псы, почуявшие слабость добычи.

Арди взлетел на широкий сук. Без усилий полез выше, наслаждаясь радостью лазания. Но дерево не скрывало. Он был открыт и уязвим, как рыба в луже во время отлива.

Внизу один из парней полез следом.

Другой тут же стащил его, ругаясь.

— Ты спятил, Хобби? Хочешь лезть туда и рисковать бесплодной душой? Это дуб! Вдруг там Хранитель?

— Ага, — поддакнул третий. — Всё равно крыса уже на дереве. Рано или поздно свалится.

— Особенно такой урод, как он. Если Хранитель есть — ему точно конец.

Арди слушал, с трудом разбирая акцент. О Хранителях он ничего не знал. Но угрозы не чувствовал. Чувствовал безопасность. Пока в него не полетели камни и комья земли.

Он уворачивался, перебираясь с ветки на ветку. Когда парни окружили дерево, он нашёл место, частично защищённое снизу переплетением ветвей. Прижался спиной к стволу, прикрылся мешком как щитом. Большинство камней отскакивало от веток.

Сверху он первым увидел человека, который поднялся на гребень холма и зашагал через поле. Чёрно-белая собака трусила за ним. Подойдя ближе, человек поднял сучковатую палку.

— А ну пошли прочь, ленивые бездельники! Чего человека на дерево загнали? Неуважение к Пути Дуба. Хобби, так и знал, что это ты! Марш домой, помоги отцу!

Парни разбежались в разные стороны. Человек — седой, морщинистый — поднял голову.

— Слезай. Они не вернутся.

Арди спрыгнул на землю.

— Благодарю. Я не хотел навредить глупым парням.

— Ты — им? Похоже, это они тебя чуть не отделали. — Он оглядел Арди с ног до головы и хмыкнул. — Странный ты. Тёмный, как пыль. Пашалинец?

Арди покачал головой.

— И босой, как летом. Ума нет, парень? Денег на башмаки нет — обмотай хоть чем-нибудь.

— Ногам не больно.

У любого островитянина с Летних Морей подошвы были твёрже кожи.

— Хм. — В хмыканье смешались недоверие и презрение. — Уходи-ка. В этой долине чужаков не любят. Особенно безмозглых. Сам напросился на камни — тёмный, волосатый, одет как чучело. — Он снова хмыкнул. — Босиком зимой — это противоестественно. Куда идёшь?

Арди указал в направлении, куда ушёл крис. След был слабый, почти стёрся. Но он ещё чувствовал его.

— Туда.

— В Оквуд? — старик кивнул. — Горожане! — он сплюнул. — Иди и не останавливайся, пока не упрёшься в городские стены.

Арди пошёл дальше, обдумывая грубую мудрость старика. Островитянин с Летних Морей выделялся, как голубь посреди океана. Он посмотрел на свои ноги. Деньги не проблема — специи ещё оставались. Нет, проблема была в упрямой гордости. Он был чендераваси и не хотел выглядеть как эти люди.

Башмаки, — подумал он со вздохом. Чёрт.

Глава 10

Принц Рис и его ближайшие друзья высыпали из театра на площадь — смех, шутки, тычки. Ардан, следуя позади, затянул плащ потуже. Зимний день не баловал теплом.

Место в компании принца он заслужил мечом и верховой ездой — двумя вещами, которые Рис и его круг ценили превыше всего. И, надо признать, бонусы имелись. Первый ряд на премьере новой пьесы, с подушкой на досках, был определённо одним из них.

— Ну и что наш служитель думает о парне, игравшем Сочную Салли? — спросил один из компании. — Откуда он только такие сиськи достал! Есть отчего зашевелиться в штанах, а, Рампион?

Сир Россланд Бёрн, разумеется. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем подначивать духовное лицо.

— Уверен, вы знаете лучше, сир Росс, — ответил Ардан с лёгкой улыбкой. — Как служитель, я просто удивляюсь, почему мы не допускаем женщин на сцену, а вместо этого пудрим и красим юнцов.

Все уставились на него в изумлении.

— Женщины на подмостках? Ты шутишь, Ардан! — воскликнул принц Рис. — Ни одна женщина с добрым именем не станет пятнать себя такой сомнительной профессией.

— А мы судим о моральных качествах мужчины, когда он выбирает ремесло актёра?

Он сам не знал, зачем упрямится. Никогда раньше об этом не думал. Но было что-то в их небрежном приятии собственных привилегий, что бесило его.

Повисло недоумённое молчание. Их прервали прежде, чем кто-то успел ответить. Яростные крики с улицы заставили всех обернуться. Через площадь, размахивая руками, бежал человек. За ним гнались несколько других с воплями:

— Держи вора!

Принц гикнул, выхватил меч и крикнул:

— Остановить его!

На миг Ардану показалось, что он снова в театре. Придворные рассыпались по площади, обнажая клинки. Беспечное высокомерие привилегированных. Как актёры, которые ничем не рискуют.

Вор остановился как вкопанный. Увидел строй вооружённых придворных, толпу зрителей, выходящих из театра, оглянулся на преследователей — и снова вперёд. В стене людей, окруживших его, он выцепил единственного в церковном облачении. Рванулся к нему и рухнул на колени.

— Пощады! Пощады несчастному грешнику.

Один из преследователей подбежал, задыхаясь.

— Он украл... с кухни... моего хозяина!

— Ты перед принцем! — рявкнул сир Россланд. — Выказывай уважение!

Челюсть повара отвисла. Увидев Риса, он ошарашенно поклонился.

— В-в-ваше высочество.

Рис поднял бровь.

— В чём дело?

— Я повар... повар на кухне купца Корнбатча, ваше высочество. — Он ткнул пальцем в коленопреклонённого. — Этот вот... привозил нам вино. А кухонный мальчишка увидел, как он тырит специи в кладовой.

— Можете забрать их обратно! — вскричал вор. Он порылся в поясном кошеле и вытащил горсть гвоздики и один мускатный орех. Протянул на ладони к принцу.

— Это всё, что ты взял? — спросил Рис. Небрежным жестом он велел Ардану забрать специи.

— Клянусь, это всё. Не взял бы вовсе, но мой младенец болен чумой...

Все, кроме Ардана, сделали шаг назад. Люди побогаче потянулись к помандерам. Запах специй в воздухе усилился вдвое.

— Значит, виселица, — заметил сир Россланд с безопасного расстояния.

Ардан посмотрел на жалкую кучку специй у себя на ладони.

— За это?

— Это пять гилдинов! — возмутился повар. И выхватил специи обратно.

Принц подозвал одного из личных гвардейцев.

— Герт, отправь вора в городскую тюрьму. — Он оглядел толпу и добавил громко: — Ворам нет пощады в нашем королевстве. И не тревожьтесь, добрые люди, чумы в Тросселе нет. Ваш принц узнал бы об этом первым!

Смех. Толпа начала расходиться.

Вор всё ещё стоял на коленях.

— Мой ребёнок болен, господин служитель. Смилуйтесь!

— Твоя судьба решена, — сказал Ардан. Сердце сжалось в твёрдый ком. — Принц сказал своё слово. О твоей семье позаботятся. Скажи, где живёшь.

— Зовут Трубридж, господин. У Водяных ворот. Подвал виноторговца...

Он плакал, когда его уводили.

Принц Рис наклонился к уху Ардана.

— Не ходи в дом этого человека, служитель. Под страхом моего сурового неудовольствия. Может, и не чума, но кто знает, чем болен его ребёнок. Ты не принесёшь заразу во дворец.

Проклятье. На мгновение он действительно думал поставить заботу о несчастном выше долга перед королевской семьёй. Ошибка, которую не простили бы.

— Разумеется, ваше высочество.

Он пошлёт кого-нибудь с деньгами для жены и ребёнка. Если они существуют.

Но было нечто странное. Почему так много людей уже носят помандеры, если в Ардрайне не было ни одной вспышки заразы? Кто-то распускает слухи. Сеет страх. Вбивает людям в голову, что помандер со специями защитит от болезни.

Кто-то, кому нужен рост цен на специи?

Пять гилдинов за десять гвоздик и один орех. Безумная цена. За то, что ничего не лечит.

— Только не говори, что пришёл посмотреть на киль моей красавицы!

Ардан поднял взгляд. Он вёл Серонога через строительный мусор сухого дока. Лорд Джастер махал рукой из-под кормы недостроенного корабля и шёл к нему — сияющий, гордый, полный радости. И пьяный в стельку.

— Знаю, она пока не красавица — всё нутро наружу. Но когда выйдет в море, с лебединой шеей впереди и гривой на ветру... — он с нежностью посмотрел на корабль. — Я заказал лучшему резчику Тросселя носовую фигуру. Ты пришёл встретиться с моим ласкаром?

— Я пришёл к тебе. Но да, с ним тоже хочу познакомиться.

Джастер схватил пробегавшего мимо матроса, велел пристроить лошадь и найти островитянина. Когда Серонога увели, он добавил:

— Только что пережил очень неприятный визит. От лакея Секретаря Флота. Похоже, ловирский галеон и пара карраков замечены в устье Ардмера. Идут под флагом Регала и цветами Кеслера. Король Эдвейн недоволен.

— А. Хочет, чтобы ты проследил, что специи не вернутся в Устгринд?

— Да. Но я не выйду в море ещё долго. Даже ради короля. Впрочем, ловирцы и сами вернутся не раньше чем через год — если идут к Пряным островам. Я их дождусь. Но что мне непонятно: зачем Ловир рискует посылать флот в это время года? — Он глянул на небо, затянутое тучами. — Худшее в зиме, может, и позади, но я бы не стал ставить на это деньги.

Ардан подумал о Рогатой Смерти и помандерах. Может, купцы считают риск оправданным.

Джастер склонил голову.

— Почему мне всегда кажется, что ты знаешь больше, чем говоришь?

— Уверен, это к тебе относится больше.

— Ко мне? Я — парус на ветру, всё напоказ. Слышал, принц неплохо продвинулся с лесом от хранителей для наших корабелов. Удивляюсь, почему премьер Фокс не предложил этого давным-давно. Он ведь знал о проблемах корабелов.

— Думаю, знал.

Ардан не мог найти ни одной причины, по которой Фокс стал бы саботировать планы короля.

— А вот и наш ласкар.

Джастер представил их. Островитянин оказался старше, чем думал Ардан: обветренное лицо, жилистое тело, с проседью в волосах. Звали его Иска.

— Служитель хочет выучить язык твоих островов, Иска. Сможешь научить?

Ласкар удивлённо моргнул.

— Да. Но не понимаю зачем.

— Наши корабли пойдут к вашим островам торговать, — сказал Ардан. — Нам нужны люди, говорящие на вашем языке.

Иска открыл рот, закрыл. Разочарование на лице было очевидным — не хватало слов.

— Ты случайно не говоришь на пашалинском? — спросил Ардан на этом языке.

Иска просиял.

— Конечно! Много островов. Много языков. Все торгуют друг с другом и с Пашалином. Все прибрежные люди говорят на пашалинском. Тебе не нужно учить мой язык.

Ардан опешил.

— Я не очень... мудр в этом.

Чёрт, пашалинский заржавел.

Он вытащил кинжал ласкара.

— Ты знаешь, что это?

Прежде чем вопрос был закончен, Иска попятился. Он остановился в трёх шагах.

— Крис. У каждого ласкара есть крис. Дар отца, когда становится мужчиной. — Он коснулся ножен на своём поясе, но не обнажил клинок.

Ардан не мог понять: страх или уважение? Голос ровный, но взгляд прикован к лезвию.

— Твой такой же?

Иска покачал головой.

— Это чендераваси. Только чендераваси делают метательные клинки.

— Чендераваси?

— Не мой остров. Далёкий остров. — Нервозность стала заметнее. Он подбирал слова. — Ты боишься?

Да. Ардан чувствовал его страх.

— Сильная магия живёт в чендераваси крисе. Мудрый человек уважает такую вещь.

Ардан сглотнул.

— Хорошая магия или плохая?

Иска наконец перевёл взгляд на его лицо.

— Могущественная магия. Каждый чендераваси клинок принадлежит одному человеку. Настоящий хозяин найдёт тебя, чтобы забрать крис обратно.

— Владелец этого клинка мёртв.

Иска фыркнул презрительно.

— Нет. Жив. Чендераваси крис всегда хоронят с хозяином. Магия такова. Крис всё ещё здесь. Значит, хозяин жив.

Будь ты проклят, Арди.

— Что это за золотые нити в металле? — он протянул клинок, чтобы Иска мог разглядеть.

Тот вскинул руки, будто защищаясь.

— Мощная сакти! Мне нельзя касаться.— Он обернулся к Джастеру. — Я пойду работать. Служитель в большой беде.

Потом покосился на Ардана. В голосе — тревога.

— Прости, господин служитель. Много бед. Боль придёт к тебе, если оставишь крис.

— Может, ему просто выбросить его? — предложил Джастер.

Иска издал пустой смешок.

— Можешь попробовать. Чендераваси крис имеет душу. Как живой. Тот, кто держит чендераваси крис, служит Чендераваси. — Он посмотрел прямо на Ардана. — Чендераваси управляет тобой. Твоя судьба больше не твоя. Ты проклят.

Развернулся и ушёл.

— Что ж, — жизнерадостно сказал Джастер. — Когда ворошишь то, чего не понимаешь, обычно получаешь по зубам. Пожалуй, мне не стоит проводить больше времени в твоём проклятом обществе. Как думаешь, проклятия переходят на других?

— Ой, да заткнись.

Джастер хлопнул его по спине.

— Не смотри так серьёзно. Ты же служитель. Не веришь в проклятия с проклятого полушария. Откуда у тебя этот кинжал?

— В меня его бросили.

— И, очевидно, промахнулись! Не такое уж хорошее оружие. Кроме того, угрозы — нам — гораздо ближе к дому. И гораздо осязаемее.

Холод пронзил Ардана. Не слова — то, как Джастер их сказал. Без обычной насмешки. Мрачно.

— Ловир и его преимущество в торговле пряностями?

— Нет, конечно. Это не катастрофа. Ловир и раньше был богаче нас. Выжили.

— Тогда что?

— Я не тревожусь о загадочных кинжалах. Пойдём, я куплю тебе выпить.

— Нет. Пока не скажешь, что нам угрожает.

Он стоял неподвижно. Джастер отошёл, понял, что Ардан не идёт, обернулся. Взгляд стал трезвым.

— Величайшая опасность всегда ближе всего. Пёс у колыбели. Человек с фонарём, освещающий путь. Червь, точащий корпус корабля. Женщина рядом с тобой. Ты уже видел семена своего падения.

— Чума на твои загадки. Скажи прямо.

— Скажу. Когда буду уверен. И когда ты будешь готов услышать. Ни то, ни другое пока не настало. А сейчас я иду выпить. Ты со мной?

На этот раз он не остановился.

Ардан скрипнул зубами. Что он имел в виду? Снисходительный болван, говорящий загадками, как актёр на сцене.

Стоя на морском ветру, он поёжился. Сперва Гердельда. Потом Иска. Теперь Джастер. Все швыряются предупреждениями. Хочется свернуться клубком и спрятаться под одеяло.

Он посмотрел на крис. Неподвижный. В солнечном свете золотые нити блестели, но металл не шевелился.

Не будь дураком. Все эти предупреждения — как дымка. Как детские сказки о призраках.

И всё же было бы легче, если бы он мог избавиться от проклятого клинка. Он сунул его в ножны со вздохом. Даже думать о том, чтобы выбросить его, было трудно.

Чёрт.

Он зашагал за Джастером. Кружка эля не помешала бы.

— Шар Создателя! Где ты этому научился?

Принц Рис, обезоруженный, тряс пальцами, с которых меч слетел, как осенний лист. Он смотрел на Ардана в бешенстве.

— Сколько раз мы спарринговали за эту луну? Четыре? Пять? И каждый раз ты обезоруживаешь меня. Как, чёрт возьми, служитель научился владеть мечом лучше принца?

Ардан нагнулся, подобрал оружие принца с пола Большого Зала и вернул рукоятью вперёд. Примирительная улыбка.

— Начинал студентом в университете. Ничего студенты не любят больше, чем драться друг с другом. Потом служил священником в пограничном патруле, у перевала Ледяное Сердце. Делать зимой нечего — только драться. Этот приём я узнал от караванного стражника-пашалинца, когда нас замело снегом. — Чистая правда. — Показать секрет?

— Конечно! Только не сейчас. Мне надо одеться и быть пай-мальчиком. Делегация из Западной Денвы. Отец хочет, чтобы я выглядел принцем. — Он потной рукой обнял Ардана за плечи. — Знаешь, что мне в тебе нравится, служитель? Ты не стелешься под ноги. Ты единственный, кто смеет выставить принца дураком, обезоружив его таким трюком.

— Часть работы духовного наставника — следить, чтобы принц оставался смиренным.

Рис засмеялся и ударил его кулаком в плечо.

— Болван! Жаль, не могу поужинать с тобой. Вместо этого придётся слушать, как делегация Денвы расхваливает своего наследника в женихи принцессе Матильде.

— Ему ведь, кажется, шесть лет?

— Пять.

— Ну, это лучше, чем пятьдесят, — сказал Ардан. Но сомневался.

— Матильда съела бы его живьём. Думаю, этого не случится. Что какое-то приграничное княжество может предложить нам по сравнению с Регалом Ловира? Если Регал Вильмар хочет Тильду достаточно сильно, он примет условия отца.

Ардана затошнило. Он отвернулся, стягивая пропотевшую нижнюю рубаху, потянулся за чистой. Думал, сколько можно сказать Рису об этом браке, не рискуя положением.

Взрыв девичьего смеха заставил обоих поднять головы. Движение за резной ширмой галереи менестрелей. За ними наблюдали.

Рис нахмурился.

— Тильда, негодница! Кто тебе разрешил подсматривать за нашим спаррингом?

Одна из резных створок открылась. Принцесса высунулась, помахала. За ней Ардан заметил несколько младших фрейлин. Всё ещё хихикали. Он покраснел, представив, что Матильда смотрит, как он стоит с голым торсом, и боролся с рубашкой, прилипавшей к потной коже. Слава Создателю, разговора она слышать не могла.

— Не надо спарринговать в Большом Зале! — крикнула она брату. Задержалась ещё на миг, глядя, как Ардан воюет с рубашкой. На губах играла дразнящая улыбка. Потом махнула Рису и исчезла с дамами. Её камеристка, серая мышь, появилась и с каменным лицом закрыла створку.

— Эта — как туча, готовая пролиться ледяным дождём, — пробормотал Рис. — Понятия не имею, что сестра в ней нашла.

— Кто она?

— Чистотела-как-то-там. Матильде понадобилась служанка, когда мы ездили на север. Племянница хранительницы. Я зову её Серым Призраком. — Он сунул меч в ножны. — Бедная Тильда. Мы оба — не больше чем печёные гуси на блюде Короны Ардрайна. И люди нам завидуют.

Он зашагал прочь. Эхо шагов разнеслось по залу. Ардан снова посмотрел на галерею. Тихо. Но запах духов Матильды ещё держался в воздухе.

Тяжело думать, что её продадут тому, кто больше даст. Он всегда знал: такие браки — норма для богатых семей. Но теперь у этого знания было лицо. Её слёзы. Её горе. Её будущее.

Это было неправильно.

Есть ли у неё настоящие друзья? Кто-то из дам согласится на изгнание с ней, когда она выйдет замуж? Ей нужен верный наперсник.

Надеюсь, я смогу быть им. Пока она при дворе. Лучше я, чем её бесцветная камеристка с радостью мокрой тряпки.

Ардан уже покидал Большой Зал, когда появилась Матильда с Чистотелой.

Принцесса надула губки, увидев, что он один.

— Я хотела поймать Риса. Ну ничего. Проводите меня обратно в солар. Сыграем в Лису и Гусей. И расскажете мне последние сплетни.

Он шагнул вперёд, поклонился, предложил руку.

— Боюсь, мои знания сплетен скудны. Младшему служителю никто ничего не рассказывает.

— Ерунда, конечно рассказывают. — Она положила руку на его локоть. — Визит Западной Денвы касается моего брака? Их наследник — ребёнок, я знаю. Но, возможно...

Голос угас. Снова слёзы на ресницах.

Ардан растерялся. Часть его хотела обнять её, стереть слёзы мягкими словами. Желание, пугающе неуместное. Он сглотнул.

— Боюсь, меня не посвящают в обсуждение вашего брака, миледи. — Поспешно добавил: — Я сто лет не играл в Лису и Гусей. Уверен, вы перехитрите меня в первые же ходы.

— Я буду Лисой. Одна против всех. Так я себя и чувствую.

— Лиса может съесть много неосторожных гусей, — сказал он, стараясь говорить легко.

Когда они дошли до солара, он отступил, пропуская её вперёд. Чистотела последовала за ней, пробормотав так, чтобы слышал только он:

— У лис очень острые зубы. И они любят гусей. А гусаки бывают так... ужасно глупы.

Чума на неё. Если когда-нибудь фраза и была полна двойного смысла — это она.

Глава 11

Принц Рис гнал через луг, не думая о безопасности. Ардан стелился по шее Серонога, преследуя. Копыта рвали дёрн. Кони грохотали к столам с угощением и пёстрым шатрам на дальнем конце поля. Там собирались придворные — праздновать середину лета.

Как ни подгонял Ардан Серонога, он видел только круп гнедого принца.

У первых костров, где поварята вертели вертела с птицей, Рис натянул поводья и подождал его, ухмыляясь.

— Надеюсь, вы не позволяли мне выиграть, служитель.

— Шутите, ваше высочество. Вы знаете меня лучше.

Ардан похлопал Серонога по шее. Проигрыш — не вина коня. Принц не только сидел на более быстром животном — он скакал как человек, не думающий о сломанных ногах. Своих или коня.

— Правда, — сказал Рис уже серьёзно. — Знаете, как хорошо иметь друга, который говорит мне, что думает? А не то, что, по его мнению, я хочу услышать.

Друг? Ардана тронуло.

— Тогда позвольте сказать, что я думаю. Вам стоило бы больше уважать свою шею. Вы — единственный принц, который у нас есть.

— Если бы я не рисковал своей принцевой шеей время от времени, я бы не высидел все эти скучные советы. — Ни тени шутки. — Когда я стану королём — и пусть Создатель отложит это до моей седины, — вы будете моим премьером. И тогда поймёте.

— Я знал, что у дружбы с принцем есть оборотная сторона. Из меня вышел бы ужасный премьер.

Рис снова ухмыльнулся.

— Знаю. Будем бездарными болванами вместе.

Они въехали в сердце праздника, отдали коней грумам. Короля не было. Но леди Матильда — здесь, с младшими фрейлинами. Ардан заметил и Чистотелу. Скучающая, она одиноко пробиралась сквозь толпу за дамами. На миг ему стало жаль её. Невесёлая жизнь — вечно таскаться за госпожой, сжимая перчатки, веер или плащ.

Принц присоединился к придворным. Лорд Джастер был там. Ардан двинулся к столу с угощением. Он сидел на табурете и ел мясной пирог, когда знакомый голос проскрежетал над ухом. Последний человек, которого он ожидал увидеть.

Премьер Валериан Фокс стоял у плеча.

— Вы действительно не понимаете позиции духовного наставника? Скачки с наследником трона? На спор, полагаю? Это тот пример, который вы хотите подать принцу?

Ардан вскочил, поспешно вытирая жир с губ тыльной стороной ладони и соображая, куда деть остаток пирога.

— Ваше высокопреосвященство.

Будь ты проклят.

— Думаете, король был бы рад, если бы его сын пострадал, упав с лошади?

Хорошего ответа не было. Ардан бросил пирог ближайшей гончей и промолчал.

— Вам следует носить облачение служителя в любое время. Фигурально и буквально. Ваш ежемесячный отчёт просрочен.

Ардан был уверен: Фокс подбирал слова так, чтобы он снова почувствовал себя школяром. Он уже собирался ответить сарказмом, когда крис вонзился в бедро.

— А... Я напишу сегодня вечером. Мои извинения.

Взгляд Фокса упал на руку, прижатую к ножнам.

— Что это у вас на поясе?

Зубы Создателя. В рясе хоть никто не видит эту чёртову железку. Ардан изобразил беззаботность.

— Кинжал ласкара. — Он вытащил клинок, крепко держа рукоять. — Странная штука. Не очень полезная. Но мне нравится. Прекрасная работа.

Фокс отшагнул. Лицо перекосилось.

— Совершенно неподобающе для человека веры! Сделано язычниками. Избавьтесь.

— Как пожелаете, — легко сказал Ардан. Он повернулся, задержал за руку пробегавшего мимо мальчика-слугу. — Выбрось это, будь добр, — и уронил крис на поднос.

Парень уставился. Удивление отняло речь.

Фокс одарил Ардана узким взглядом ярости и отослал мальчика прочь. Тот улизнул.

— Издеваетесь надо мной, служитель, — и узнаете, что за всё есть цена.

— Попробуйте не обращаться со мной как с недоумком-послушником — и мы, возможно, поладим чуть лучше.

— Сегодня вы перешли черту.

Холодная злоба пропитала взгляд, который Фокс вперил в Ардана, прежде чем удалиться, задев плечом лорда Джастера.

Ардан остался стоять. Проклиная свой слишком быстрый язык.

— Что, чёрт возьми, ты сказал премьеру? — спросил Джастер, подходя. — Если бы взглядом могли сворачивать молоко, ты был бы сейчас прокисшим творогом.

— По-моему, я ему не нравлюсь.

— Друг мой, тебе нужно быть гораздо осторожнее. Этот человек опасен.

— Снова мрачные предупреждения, Лорд Рок?

— Плохие вещи случаются с людьми, которые расстраивают премьера. — Джастер глянул через плечо Ардана и поспешно отвёл взгляд. — О-о. А вот и ещё неприятности.

Принцесса Матильда, высоко подобрав широкие юбки, изящно ступала по траве к ним. Чистотела у плеча — как вечная тень.

Ардан, раздражённый на Джастера, пробормотал:

— Это было грубо.

Когда принцессу на миг задержали, он спросил:

— Слышал что-нибудь ещё о её скором браке?

— Ни слова. Полагаю, это означает, что переговоры в процессе.

— Представляешь, какую цену за невесту могут предложить, чтобы соблазнить короля?

— Что-то долгосрочное. Торговое преимущество. Особенно если замешан Ловир. — Заметив, что Ардан не скрыл отвращения, добавил: — За кого бы принцесса ни вышла — не твоя забота. Это цена, которую дворяне платят за власть и роскошь.

— Женщины платят больше, чем мужчины.

— Мы все женимся по причинам, не связанным с личным счастьем.

— Ты-то остался холост. У тебя, по крайней мере, был выбор.

— У меня три старших брата. Все плодовиты, к счастью. Никому в семье нет дела, женюсь я или нет. Что хорошо для меня — мне нравится моя жизнь такой, какая она есть.

Он умолк. Матильда и Чистотела подошли. Принцесса кивнула в ответ на поклоны и приподняла юбки, показав лодыжки и расшитые туфельки.

— Смотрите! Мои лучшие туфли промокли насквозь.

— Миледи, это недопустимо! Вы можете простудиться.

Джастер, не спрашивая разрешения, подхватил её за талию и усадил на стол.

Она взвизгнула.

— Лорд Джастер! Я уверена, это неподобающее поведение!

— Не моё, разумеется. Я спасаю вашу жизнь. — Он махнул Чистотеле. — Положите её туфли на солнце. Нельзя допустить, чтобы наша принцесса простудилась. Ах, вы о вашем поведении, миледи? Сидеть на столе, среди еды? — Он повернулся к Ардану. — Что думаете, служитель? Весьма предосудительные манеры для принцессы?

— Думаю, это вы неисправимы, милорд, — легко ответил Ардан, стараясь не смотреть на чулки Матильды, пока Чистотела снимала туфли.

— Совершенно неисправим, — согласилась принцесса, шевеля пальцами. — И уверена, никто больше не посмел бы обращаться со мной так бесцеремонно, кроме вас, лорд Джастер. Ступайте развлекаться в другое место. Я хочу поговорить с моим духовным наставником.

— Миледи, — сказал Ардан, когда Джастер ушёл, — чем я могу служить?

— О, не будьте так официальны, служитель. Особенно зная, что вы хотите пожурить меня — то ли за нескромность, то ли за властность. Хотя принцесса должна быть выше упрёков и в том, и в другом.

— Должно быть, мне не хватает дерзости. У меня нет мужества журить принцессу. — Он не мог сдержать улыбку. Она всегда заставляла его улыбаться.

Она вдруг стала серьёзной.

— Я просто хотела сказать вам, что король отверг предложение Западной Денвы.

— Я не слышал. Принц Рис сказал вам?

— Нет, — она надула губки. — Но у меня есть свои методы.

За её спиной Чистотела чуть приподняла подбородок — крошечное движение, полное смысла. Чистотела узнала? Подтвердить было невозможно.

— Вы рады?

— Я... думаю, альтернатива меня не радует. Служитель, если у вас есть хоть капля сострадания, хоть капля заботы о верной слуге Создателя, вы заступитесь, если... если...

Она не смогла продолжить.

Создатель. Она слышала — это Регал Вильмар. Желчь поднялась в горле, обжигая. Не дай этому случиться. Пожалуйста. Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Таким выпотрошенным. Как она это вынесет?

— Я буду молиться, чтобы окончательное решение было для вас... привлекательным, — сказал он.

Она сидела, шевеля пальцами в мокрых чулках. Лицо — маска разочарования и утраты. Следующие слова она прошептала так тихо, что он едва расслышал:

— Никогда не привлекательным. Никогда. Я не могу выйти за того, к кому меня тянет. Сносным — вот всё, на что я могу надеяться. Или добрым. Будет ли мой муж добрым?

Её слова хлестнули его по совести.

— Служитель Ардан, вы ничего не можете сделать? Заступиться за меня перед Верховной?

Его захлестнуло желание сказать: что угодно. Но слова умерли прежде, чем дошли до языка. Он не имел голоса в делах принцев и королей.

— Верховная сказала — она ничего не может сделать, если обе стороны согласны на брак.

— Как я могу отказаться, если король настаивает? Он грозит запереть меня в соларе, пока я не соглашусь. Кто помешает?

— Вы... — он осёкся. — Принцесса всегда в моих молитвах.

Она отвернулась, покачивая ногами.

— Вы меня разочаровываете.

Её ступня коснулась его бедра. Он отшагнул, будто обожжённый.

— Несомненно, я прошу невозможного, — сказала она с горечью. — И не имею на это права. Чистотела, надень туфли. У меня нет сердца для этого праздника.

Он смотрел ей вслед. Тошнота. И удивление — глубине своей печали о ней. Её беда засела в нём как рана, которую не исцелить.

Вернувшись в комнату, он напишет Верховной. Снова спросит, есть ли способ помешать союзу принцессы и Регала Вильмара. Хотя он почти слышал презрительное фырканье, с которым Филлирель Ридлинг прочтёт его просьбу.

И он должен рассказать ей о кинжале. Оглядываясь назад, он не понимал, почему не сделал этого раньше. Молчание выглядело глупо. Она, возможно, смогла бы объяснить его силу. А теперь была ещё одна причина: он был уверен — с крисом творится что-то странное в присутствии премьера.

— Господин служитель?

Мальчик-слуга вернулся. Нервно протягивал кинжал.

— Вы правда хотели это выбросить?

Ардан разгладил хмурый лоб.

— Почему-то мне кажется, ты не смог бы, даже если бы попытался. — Он протянул руку. — Давай сюда.

С облегчением паренёк отдал клинок и улизнул.

Ардан сунул крис в ножны — и обнаружил, что лезвие прорезало дыру в коже, и остриё колет бедро.

Чума. Есть ли способ контролировать эту проклятую штуку?

В ту ночь, сидя в своей комнате над личным письмом к Верховной — которое он отправит через её курьера, — он написал о тревоге за принцессу. Хотя подозревал: получи Ардрайн торговые выгоды от её брака, Филлирель будет довольна. Не расстроена. Эта мысль угнетала.

Всё всегда сводится к деньгам и политике.

Он медлил, заканчивая отчёт. Странное чувство грызло его — что было что-то ещё, о чём он хотел сказать. Что-то, что пришло ему в голову во время праздника. Чем больше он пытался вспомнить, тем дальше ускользала мысль. Странно. Для человека, гордившегося своей памятью.

Наконец он сдался. Подписал. Запечатал.

Глава 12

Соррель стояла, прижавшись спиной к каменному столбу, поддерживавшему крышу Большого Зала Троссельского замка. Камень был твёрдый и холодный. Но хотя бы на него можно опереться. Она ожидала простоять здесь несколько часов.

Её облик сливался с каменной кладкой — она была так же незаметна, как выпь среди тростника. Если её и заметят, она надеялась быть не более значимой, чем слуги, снующие туда-сюда с молочными поросятами и жареными лебедями на столах для вечерней трапезы.

Она бы предпочла заняться чем угодно. Но теперь это была её жизнь. Шпионка Матильды. Скармливающая принцессе сплетни двора. Правду, которую люди произносят, когда не знают, что их слышат.

Ещё одна осень пришла. А она до сих пор не знала, зачем ей дано колдовство. И как она должна служить Создателю. Она ждала — всё ещё ждала — какого-то откровения. Видения, посланного Создателем. Чего-то. Чего угодно, только не этого. Ей было скучно. Хуже — она была прикована к месту отсутствием средств. Принцессе никогда не приходило в голову заплатить за её услуги.

Это хуже, чем в поместье Эрмайнов. Там я хотя бы могла слышать смех Хизер.

Она сбежала от Эрмайнов — лишь затем, чтобы стать откормленной гусыней принцессы.

Создатель, я посвятила себя служению тебе. Неужели нет ничего важнее, что я должна делать?

Неприятная мысль догнала эту: возможно, это наказание за убийство Никарда. Если так — то как долго? За убийство человека, который сам убил своего ребёнка за то, что она родилась глухой?

О, Хизер...

Она поёжилась.

Я никогда не перестану искать выход.

Следующая мысль удивила: она хотела от жизни гораздо большего, чем когда-то сочла бы приемлемым. В поместье Эрмайнов жизнь ползла от одного дня к другому. Единственным светлым окном была Хизер. Теперь она хотела большего. Любви — да. Кого-то. Где-то. Такого, как Ардан Рампион. Сильного. Честного. Неравнодушного.

Почему он никогда не смотрит на меня?

Она почти фыркнула. А почему он должен? Она — серая невидимка, вечно сливающаяся с фоном.

Но даже любви было бы мало. Она хотела найти в жизни радость. Испытать надежду. Встретить вызов.

Она оглядела зал. Группы придворных сходились и расходились, смеялись, пили, сплетничали, ждали короля. Её взгляд двинулся дальше и нашёл Ардана. Он стоял рядом с лордом Джастером и говорил тихо, с серьёзностью, не вязавшейся с большинством в зале.

Если бы я могла выйти за такого, как он... я могла бы быть счастлива. Он был бы чудесным отцом для Хизер.

Как сопровождающая, она присутствовала при всех разговорах принцессы со служителем. Было что-то в его внимательном взгляде, в его спокойной задумчивости — что-то, что и привлекало, и интриговало.

Они с лордом Дорнбеком были странной парой. Дорнбек — капер, чьи страсти всегда казались важнее жизни. Сплетни говорили: любит слишком сильно и слишком часто, пьёт слишком много и слишком часто, играет слишком жёстко и слишком опасно. Для контраста — за всё время, что Рампион был при дворе, она ни разу не слышала сплетен, связывавших его имя с какой-либо женщиной. Или с каким-либо излишеством. И всё же его дружба с лордом Джастером выглядела подлинной.

Глупо, наверное, думать, что такой красивый мужчина с такой мягкой, обаятельной улыбкой не делит иногда постель с податливой трактирной девицей. Или часто. Может, у него есть постоянная любовница. Кто-то, на ком он хочет жениться.

Мысль причинила острую боль. Она вздохнула.

Дура.

Как раз в этот момент вошёл король с наиболее важными придворными и направился к главному столу. Когда они расселись, все остальные заняли места за длинными дощатыми столами. По пути к своим местам лорд Джастер и служитель Ардан остановились всего в двух шагах от края её юбок.

Слишком близко. Один неверный шаг — и любой из них споткнётся о её ноги. Она начала потеть. Но не смела вытереть влагу, катившуюся по лбу в глаза.

— Ты уверен? — спрашивал Джастер. — Эти жадные до денег ловирские купцы сумели-таки сколотить консорциум?

Ардан кивнул.

— Ловирская компания по торговле пряностями. Регал — патрон. Готов спорить, он стравливал купеческие семьи и порты друг с другом.

— И собирал дары от тех, кто пытался вернуть привилегии. Удивительно: самые бережливые и аскетичные люди часто оказываются самыми алчными. Что этот сырой Устгринд делает со своим золотом? Сидит на нём, как дракон?

— Носить своё богатство он точно не носит. Одевается как портовый клерк.

— Я слышал, ловирцы уже заложили кили трёх новых флейтов.

Флейтов? Соррель не была уверена, что расслышала правильно. Корабли — это ясно.

Ардан кивнул.

— Пока наши прижимистые купцы продолжают грызться с королём и корабелами, — с отвращением сказал Джастер.

— Мои источники в Ловире говорят, что каррак Кеслера «Пряной дракон» переоснащают. Новый флот будет из четырёх судов. Все легко вооружены.

— Против моего «Золотого буревестника» — никаких шансов.

— Он уже оснащён?

— Она, — поправил лорд Джастер. — Она оснащена. — Он небрежно опёрся рукой о столб. Его ладонь замерла на расстоянии пальца от плеча Соррель. — Хотя не удивлюсь, если один из галеонов Регала пойдёт с ними для огневой мощи.

Она едва не закричала. Как они могут меня не видеть? Сердце колотилось. Она сосредоточилась, вжимаясь в камень. Меня здесь нет. Меня нет...

Поглощённые разговором, ни один из мужчин её не заметил.

— Жду не дождусь посмотреть, как «Буревестник» покажет себя против этих флейтов, — продолжал Джастер.

Сквозь пелену пота, капающего на ресницы, она увидела золотое сияние вокруг Ардана. Оно исходило от его бедра, туманя воздух. Они и этого не заметили. Она смотрела с тревогой, ничего не понимая.

Дорнбек сказал:

— Не смотри на меня так, Ардан. Мой корабль — наш единственный шанс получить специи, не платя за них втридорога.

Она слышала слова, но почти не вникала в смысл. Пространство вокруг Ардана наполнялось золотым светом. Каскады оранжевого и алого — мягкие, как рулоны атласа. Страх рос. Запахи наполнили ноздри: соль морского ветра, влажная прель лесной подстилки после ливня. Пение заполнило уши — птичье пение, но ни одна птица, слышанная ею, не пела так. Неземные, колокольные ноты. Прекрасные почти до непереносимости.

Рампион и Дорнбек двинулись к столам. Краски и звуки угасли. Соррель осталась дрожащая и мокрая от пота. Никто на неё не смотрел. Никто больше ничего не заметил.

Она стояла. Страх постепенно отступал. Видение, — решила она. Вызванное страхом быть пойманной.

Ничего больше, прошу. Ничего больше. Я не вынесу ещё одного бремени.

Когда ужин кончился, столы разобрали, зал готовили к танцам, Соррель снова увидела Ардана. Он укрылся за столбом и, к её изумлению, подслушивал. Тонниас Педдинг, секретарь премьера, беседовал с дворцовым прелатом Конридом Мастертоном.

Что ж. В эту игру можно играть и вдвоём.

Не раздумывая, она скользнула туда, где могла и смотреть, и слушать. Размытая у стены, незамеченная.

— ...Рогатая Смерть, — говорил Педдинг.

— Ловирская болезнь? — спросил прелат.

— Не только. Премьер Фокс прислал весть с севера. Много смертей в Шенатских твердынях. У границы с Валансом.

Прелат ужаснулся.

— Создатель! Надеюсь, премьер покинул те места.

— В письме он говорит, что считает своим долгом остаться, — ответил секретарь, качая головой. Это был невзрачный человек, угрюмый по натуре и скучный в одежде. Его преданность Фоксу была так горяча, что придворные шутили: он поклоняется премьеру, а не Создателю. — Мы не должны ничего говорить. Он не хочет паники.

— Премьер храбр. Но ему следовало бы думать о безопасности.

— Он никогда так не делает, — гордо сказал Педдинг. — Он мужественный человек. Я должен был бы быть с ним, но он отказывается брать меня в поездки. Говорит, ответственность за собственные дела спасает его от гордыни. Но эта чума меня тревожит.

— Я слышал, она распространяется и в Ловире. Болезни не признают границ.

— Помандеры со специями защищают.

Секретарь произнёс это с надеждой. Будто искал подтверждения.

— Вы слышали, что эта вера сделала с ценами? Только богатые могут позволить себе мускат или гвоздику. А кто в выгоде? Ловирцы, чтоб их.

Разговор кончился. Музыканты заиграли. Двое разошлись.

Ардан исчез в толпе. Соррель сомневалась, что услышит что-то ещё интересное. Она покинула праздник и направилась в солар принцессы — урвать немного сна до возвращения Матильды и её дам.

Её спальное место не заслуживало другого названия, кроме как «чулан». Узкая кровать. Деревянный сундук. Единственная дверь — в спальню леди Матильды. Это исключало риск, что другие слуги увидят её спящей и неспособной контролировать морок.

Но сон не шёл легко, когда она вернулась в ту ночь.

Даже здесь я не в безопасности. Если я рассержу Матильду, меня выгонят. И она даже не поймёт, как трудно одинокой женщине выжить...

Она хотела бы поговорить о своей беде с Арданом. Но как впутать его в свои сети? Это было бы нечестно. И Матильда пришла бы в ярость. Кроме того, он мог бы счесть долгом выдать её суду. За убийство.

Когда она наконец заснула, ей снилось, что она лежит обнажённая, в тепле и безопасности, в мускулистых руках Ардана. Когда сон растаял с пробуждением, она оплакала его потерю.

Глава 13

Ардана провели в кабинет премьера вскоре после возвращения Фокса с севера. Фокс похудел. Ввалившиеся щёки придавали ему измождённый вид.

Вспомнив своё короткое знакомство с жертвой Рогатой Смерти, Ардан не удивился. Если Фокс пытался помогать больным, он пережил то, что высосало бы силы из любого.

— Вы просили меня, ваше высокопреосвященство?

Он взял протянутую руку премьера и поднёс к губам в ритуальном поцелуе. Пальцы Фокса сжались вокруг его пальцев — жест, который он не смог прочесть. Признание равного статуса священников? Вряд ли. Скорее демонстрация власти.

— Мы слышали слухи о Рогатой Смерти в Шенатских землях.

— Двести смертей, о которых я знаю, — признал премьер. Голос — плоский, нейтральный.

Ардан побледнел. Гораздо больше, чем любая вспышка в Ловире. Щекотка у бедра под рясой заставила сердце пропустить удар. Чёртов чендераваси клинок снова шевелился в ножнах. Если бы он только мог избавиться от этой проклятой островной магии. Но он не мог даже оставить его в комнате, когда выходил.

— Странно, не правда ли, что чума бьёт в самое сердце Шенат, — сказал Фокс.

Это не было вопросом.

Ардан пожал плечами. Но в груди стянуло.

— Вполне логично, если это болезнь, насланная Врагом. Куда лучше ударить, чем в сердце веры?

— Сердце веры — в Вавале, а не в пустошах северного Ардрайна, среди невежественных фермеров и пастухов! — рявкнул Фокс. — Важнее другое: почему Создатель ничего не делает, когда болезнь бьёт туда, где вера якобы родилась? Эта хворь поколебала мою веру в подлинность Пути Дуба. Двадцать пять из умерших были хранителями. Ни один хранитель, заболевший Рогатой Смертью, не выжил. Несмотря на искренние молитвы прихожан.

У Ардана закружилась голова.

— Что... что вы хотите сказать?

— Шенат — не более чем засохший корень. Мы, городские священники, работали среди больных и остались невредимы. Хранители умерли. Правит Создатель, а не Путь Дуба. Мы должны научиться преклонять колени перед высшим божеством, а не перед дубом и его якобы невидимым Хранителем. Рогатая Смерть послана Врагом — и он бьёт в наше слабейшее место. Старая, рушащуюся идея, которая едва царапает славу творения Создателя.

Ардан уставился на него. Ужас поднимался как желчь. У бедра кинжал извивался, будто пытаясь освободиться. Он прижал руку к боку, чтобы усмирить его. Прошла секунда, прежде чем он смог выдавить сдавленный протест:

— Вы не можете быть серьёзны! Путь делает волю Создателя понятной для людей. Следуя Пути Дуба и Пути Потока, мы защищаем всё творение. Вы не можете отделить одно от другого!

— Я видел доказательства обратного. Наше поколение увидит смерть Путей. — Фокс повернулся к нему. — Это ваш шанс, служитель Ардан. Ваш единственный шанс выбрать истинный путь. Умоляю: подумайте.

— Вы сошли с ума, — выпалил Ардан.

Слова ещё не отзвучали, а он уже понял — страшная ошибка. Надо было притвориться. Надо было сделать что угодно, только не прямо противоречить премьеру. Он добавил осторожнее:

— Ваше высокопреосвященство, возможно, мы обсудим это в другой раз. Когда вы отдохнёте после долгого пути. А у меня будет время обдумать ваши слова.

Долгое молчание.

— Возможно, — сказал Фокс.

В голосе звучала мировая усталость. Она могла бы тронуть Ардана, если бы не непреклонный взгляд — холодный, как ветер с северных снегов. И гораздо более пугающий.

— Ещё одно, служитель. Король обеспокоен признаками непокорности в принцессе. Напомните ей: долг дочери — повиноваться отцу. Так же как долг отца — делать лучшее для дочери. Я дал королю такой совет. Вы должны сделать то же для леди Матильды. Проследите, чтобы она приняла с королевской грацией любое решение его величества. Зная, что оно в её интересах. Можете идти.

Ардан шагал прочь от двери премьера. Мысли бурлили, как взволнованное море. Впервые ему было плевать на многочисленных клириков, снующих по коридорам с папками. Всё это — часть администрации Фокса.

Чего он хотел больше всего — поговорить с Верховной. С падающим сердцем он осознал: всё, что он считал истинным — Шенат, святость храмов, Путь Дуба, — катится к катастрофе. Здесь работало что-то более глубокое, более зловещее, чем он умел понимать.

Чума на Филлирель за то, что привязала меня к этому посту. Я мог бы сделать гораздо больше как лазутчик.

Вернувшись в комнату, он сел и написал ей — их давним шифром. Подробно изложил всё, что сказал Фокс.

Одевшись в самую невзрачную одежду, он пошёл в город. Доставить послание курьеру. Использовал все обычные приёмы: нырял в толпу, менял направление, дважды возвращался. Ничего подозрительного. Никого неуместного. И всё же на полпути к дому курьера кинжал ласкара начал извиваться в ножнах.

Для верности он вошёл в булочную через одну дверь и тут же вышел через чёрный ход. Затаился в ближайшем проулке. Смотрел на кухонный выход.

Никто не вышел.

Кинжал всё ещё не желал лежать спокойно. Но на этот раз он решил его игнорировать. Дошёл до «Трёхрогого Быка». Заказал ломоть жареной утки с клёцками под яблочным соусом. После еды, расплачиваясь с женой курьера, незаметно уронил письмо ей на колени.

Вернувшись в комнату, он вытащил кинжал. Вертел в руках. Клинок лежал спокойно. Золотые нити потускнели. Он коснулся лезвия пальцем — и отдёрнул руку. Металл обжёг. Волдырь уже вздувался на коже.

— Чёртово отродье, — выругался он.

В тщетном выражении ярости и бессилия он выхватил крис из ножен и швырнул в окно. В сад.

Бесполезно. Вернётся.

На следующее утро он подавил желание обыскать сад под окном. Вместо этого пошёл в порт. Там он нашёл Джастера — тот сходил с корабля, пришвартованного у причала. Наносили последний лак, проверяли оснастку.

Джастер помахал, увидев Ардана, подошёл и хлопнул по спине.

— Рад встрече, друг мой. Пойдём, сотрём этот хмурый лоб. Я как раз собирался в «Портовых Крыс» пропустить пару кружек. Что грызёт тебя на этот раз, неисправимый ты тревожник?

— Валериан Фокс.

— А. Наш возлюбленный премьер. Змея. Никогда ему не доверял. Слишком... ловирец.

— Это едва ли преступление. Или грех. У меня есть хорошие друзья-ловирцы.

С уколом он подумал о Гердельде. Её острый ум, её аналитический интеллект.

— Знаю. Но я люблю тыкать в чистоту твоей служительской души. Расскажи, что он натворил.

Они шли вдоль причала, уворачиваясь от грузчиков с тачками и мешками. Ардан пересказал разговор с Фоксом. Джастер молчал, пока они не сели в таверне с кружками эля. Потом откинулся к стене. Взгляд — мрачный.

— Что ж, кое-что я скажу сразу. Фокс сказал тебе это не просто так. И точно не для того, чтобы обратить тебя в свою веру. Если в чём он уверен — так это в твоей преданности Пути Дуба. Он должен знать и другое: ты расскажешь Верховной. Может, поэтому и сказал. Или хочет, чтобы ты обвинил его в унижении Шенат. Тогда он всё отрицает — и раздавит тебя, как клопа. Подошвой элегантного башмака.

Ардан закатил глаза.

— Спасибо за картинку. Она вернётся в кошмаре. Но я недостаточно велик, чтобы быть кем-то большим, чем бескрылый комар в глазах Фокса. Каков бы ни был его план — я лишь мелкая деталь.

— Значит, у него на уме кое-что покрупнее. Похоже, он планирует избавить веру от влияния Шенат и от Пути Потока.

— Тошнота в моём желудке только что стала больше. Я надеялся, что вижу чудовище там, где его нет. Ты имел в виду премьера, когда говорил об опасности рядом?

Джастер отхлебнул эля, вытер рот.

— А ты как думаешь?

Ардан медленно, нехотя выговорил:

— Он хочет расколоть веру. Свергнуть Верховную. Занять её место.

Мысль о Вавале без Филлирель была достаточно плоха. Мысль о Валериане Фоксе вместо неё — невыразимая катастрофа.

— Очень возможно.

— Не дай Создатель. — Ардан вертел кружку. — Когда он был на севере, он, возможно, увидел в Рогатой Смерти возможность. И ухватился. Шенатцы умирают там. Те, кто больше всех поддерживает Верховную. Что будет без хранителей?

— Он не дурак. Не стал бы делать это без серьёзной поддержки.

— От Внутренних земель поддержки не будет. Они всегда стояли за Филлирель.

Но городские клирики в Ловире и Ардрайне? Тут он не был уверен.

Джастер наклонился вперёд и понизил голос.

— Любой новый кандидат должен получить поддержку короля Эдвейна и Регала Вильмара. Это реальная власть. Если ты прав, неудивительно, что Фокс был не рад, когда Верховная прислала тебя — шенатского священника — наставлять наследника. Хорошая причина, чтобы тебя убрать.

— Не знаю, зачем Регалу или королю его поддерживать.

— Ради денег. Торговых преимуществ.

— Каких денег? Вавал вечно клянчит на благотворительность. Священники небогаты, а хранители — нищие.

Молчание. Оба думали.

— Мы знаем, что король поддерживает Фокса, — сказал наконец Ардан. — Он выбрал его премьером. Не знаю, почему.

— Король обращался к хранителям, когда умирала королева. Их молитвы не помогли. Эдвейн был озлоблен. Отвернулся от храмов. А тут — Фокс, с его упором на часовни и молитвы напрямую. Но я хочу знать: зачем Фокс открыл тебе так много?

— Не знаю.

— Осторожно, Ардан. Один неверный шаг — и тебя лишат сана. Или хуже.

— Ты преувеличиваешь.

— Послушай меня. Я хожу в море с двенадцати лет. Отсюда до Каррадара и Явенки. Побывал в каждом портовом борделе и притоне. Видел всякую мразь. И время от времени встречаю человека, от которого у меня мурашки по спине. Не потому, что он головорез. А потому, что он — зло. Обаятельный, богатый, даже щедрый. Но что-то в глубине глаз говорит мне, что у него в сердце.

Он допил эль.

— Премьер Валериан Фокс — один из таких. Не знаю, откуда я это знаю. Но знаю. Он не просто нечист. Он — зло. И есть что-то в тебе, Ардан, что ему особенно не нравится.

— Ты не знаешь, что.

— Загадка. Именно поэтому я молчал раньше. Ты бы не стал слушать. А теперь, может быть, станешь. Потому что это звучит не так глупо. И ещё кое-что. Почти все те злые люди были ловирцами.

— Фокс не ловирец.

— Его мать — ловирка. И он родился в Устгринде. В Ловире растёт тьма.

— Чёрт возьми, Джастер. Вечно ты говоришь загадками.

— Ты знал, что одна из моих родственниц была первой женой Регала?

— Нет.

— Она была и кузиной короля Эдвейна. Десять лет замужем за Регалом. Бездетна. Несчастна. Потом умерла. Её отец всегда считал, что Регал убил её. Она успела переслать записку: боится за свою жизнь. Узнала правду о Мрачных Метущих.

— Кто это?

— Отряд убийц на службе Регала. Это всё, что она успела написать. Умерла на следующий день. Болезнь желудка. Регал сказал: болезнь помутила её разум. Эдвейн предпочёл поверить.

— А ты нет.

Джастер вертел кружку, не глядя на Ардана.

— Я всем говорю: я капер, потому что жадный искатель приключений. Неправда. Ну, не совсем правда. Другая часть — в Ловире есть что-то, что пугает меня. Что-то глубокое и тёмное. Я хочу, чтобы эта страна оставалась слабой. Каперство — мой способ.

Он поднял взгляд.

— Что бы ни случилось в будущем — помни. Джастер Дорнбек боится чего-то в сердце Ловира. И тебе стоит бояться. Потому что Валериан Фокс рассказал тебе свой план. Такими секретами делятся только с сообщником. Или с дураком, которого легко подставить. Ни тем, ни другим тебе быть не хочется.

Он встал, бросил монеты на стол и пошёл к выходу. По пути сунул монету в вырез трактирной девицы.Судя по её улыбке — старый друг.

Ардан остался сидеть. Допил эль. И вычислил ответ на загадку.

Гроб.

Вечером, в своей комнате, он лежал на кровати, закинув руки за голову. Мысли перемалывали один и тот же невразумительный факт.

Премьер проявил мужество и сострадание, оставшись на севере во время эпидемии. Он работал без устали, не думая о своей безопасности. Фокс сам почти ничего не рассказал — детали шли от слуг, сопровождавших его. Кучеры, лакей, писец, паж. Каждый отчёт включал обильную похвалу премьеру.

Мысль сделать что-то подобное пугала Ардана до смерти. Но не слова Фокса посеяли зёрна сомнения. А благородство его поступков.

Стук вырвал его из раздумий. Он открыл дверь. Там стоял лакей.

— Прошу прощения, служитель, — сказал он. — Садовник нашёл это под вашим окном. Я подумал — может, ваше?

Он протянул открытую ладонь.

Кинжал ласкара лежал на ней.

Ардану ничего не оставалось. Он протянул руку и взял.

Глава 14

Ардан сдал очередной официальный отчёт в Дом Веры. Обратно во дворец не пошёл.

Каждый раз, приходя сюда, он изучал расположение коридоров. Несколько раз притворялся, что заблудился в лабиринте переходов, — чтобы иметь готовое объяснение, если его найдут там, где ему быть не положено. Никто не придавал этому значения. Смеялись: «Мы тоже сперва плутали».

Он нашёл то, что искал. Комнатушку под самой крышей, в том же крыле, что и кабинет премьера. Чулан — пыльный, забытый.

Теперь, сдав отчёт секретарю Педдингу, он направился наверх. Шагал целеустремлённо, с кипой бумаг в руке, не глядя на клерков и клириков, снующих по своим делам. Он давно усвоил: занятой человек может многое.

В чулане он закрыл дверь и заклинил её изнутри. Стянул облачение, заткнул им щель под дверью. Под рясой была рабочая одежда — тёмная, удобная, с кучей карманов. Из одного он достал трутницу, кремень и огниво. Из другого — четырёхчасовую свечу в складном фонаре собственной конструкции. Зажёг, прикрутил свет до искры. Сел ждать.

Шаги за дверью. Смех. Обрывки разговоров. С наступлением темноты звуки умерли.

Когда первая свеча догорела, он зажёг вторую. Когда сгорела половина — открыл дверь и вышел в безмолвное здание. Долго слушал. Дом Веры был жилищем премьера и его штаба, но жили они в другом крыле. Здесь, в административной части, в этот час должно быть пусто.

Тихо.

Он достал из чулана облачение и фонарь. Меч — слева. Кинжал ласкара — справа. Мягкая кожаная обувь.

Он двинулся к лестнице. Но не по ступеням — они скрипели. Съехал по перилам. Внизу — коридор. Дверь кабинета премьера. Замок — примитивный. Отмычка вошла легко. Премьер слишком уверен, что никто не посмеет.

Он шагнул в приёмную, где обычно сидел Педдинг. Запер дверь изнутри. Бросил рясу на спинку секретарского стула.

Кинжал ласкара зашевелился у бедра. Ардан выругался сквозь зубы, вытащил клинок и положил на стол Педдинга. Приступил к обыску.

Трудность была в том, что он не знал, что ищет. И нужно было не оставить следов. Приёмная не дала ничего, кроме бухгалтерских книг — списки священников, храмов, часовен.

Вторая комната — кабинет, где Фокс принимал посетителей. Час работы — и ничего. Только скрупулезные записи. Каждый визит: дата, имя, тема, решение. Иногда — личные пометки. «Неряшлив». «Способен, но без фантазии». Ардан не удержался — нашёл себя. Никаких комментариев. Ни при первом визите, ни при последнем.

Странное упущение.

Третья дверь была заперта. На этот замок ушло полчаса. Значит, внутри есть что прятать.

Гостиная. Камин, ковры, кресла. И вышитое знамя во всю стену — дуб с корнями и кроной.

Странное украшение для человека, презирающего Путь Дуба.

Он приподнял ткань. В стене — полки с бухгалтерскими книгами. Списки имён, выплаты. Рубрика «Ресурсы». Что-то он не понимал. Но — зачем прятать книги за знаменем?

Время уходило. Он запомнил несколько имён и сумм. Может быть, позже увидит смысл.

Опустил знамя. Развернулся — и увидел серебристую вспышку на полу.

Змея.

Нет. Кинжал.

Он полз — быстро, извиваясь лезвием, волоча рукоять, как ненужный груз. Замер в двух шагах от знамени. Снова стал просто кинжалом.

Ардан перевёл дух. Наклонился поднять. Клинок взлетел — крутясь, — и вонзился остриём в основание вышитого ствола.

Чума на тебя, ублюдочное отродье.

Он выдернул лезвие. Загнал в ножны. Сердце упало: разрез был слишком заметен. Нити вокруг расползались.

Прощай, секретность.

В слабой надежде скрыть повреждение он снова приподнял знамя — посмотреть на изнанку. Поднёс свечу.

И застыл.

С изнанки это был не дуб. Это было генеалогическое древо. Вверху — герб, которого он никогда не видел: красный лис с гусём в зубах. Лис скалился. Ниже — имена, даты, линии родства. Верхние записи выцвели. Нижнее имя, вышитое ярко-красным, — Валериан Фокс.

Кинжал рассёк имя премьера.

Свеча погасла.

Темнота — полная, как слепота. Окна наглухо закрыты ставнями.

Проклятье.

Второй свечи не было. На ощупь он пробрался обратно в приёмную. Нашёл рясу. И вспомнил: дверь в гостиную не заперта. Надо вернуться.

Он нашаривал вход во внутренний кабинет, когда в главную дверь вставили ключ.

Ардан метнулся в гостиную, закрыл дверь. Пальцы дрожали на отмычках. Он не видел ничего. Но руки помнили. Замок щёлкнул.

Если тот, кто вошёл, слышал щелчок — конец.

Если ему нужно в гостиную — конец.

Здесь негде спрятаться. Единственный выход — за ставнями, на уровне третьего этажа.

Нет. Камин.

Он прокрался через комнату, ударился носком о решётку. Втиснулся в пустой очаг. Чисто вычищен. Нащупал заслонку, открыл. Встал внутри дымохода. Наверху — свет луны.

Пальцы нашли скобу трубочиста.

Хорошо. Можно лезть.

Он натянул рясу. Легче надеть, чем нести. И оставлять нельзя.

Ключ повернулся в замке гостиной.

Ардан вцепился в скобу, подтянул колени. Одной рукой держась, другой дотянулся до заслонки. Закрыл. Перед тем как она встала на место — комнату залил свет свечи.

Темнота. Тишина. Он полез.

Дымоход был узок. Ряса мешала. Пыль и сажа лезли в нос, в горло. Он давил кашель. Сажа сыпалась. Заслонка закрыта — в комнату не попадёт, но звук падения мог выдать. Он подоткнул рясу между ног и лез так, будто внизу уже разводили огонь.

Наверху — четыре дымоходных горшка. Известка старая, крошилась. Кинжалом он выскребал куски. Горшки не поддавались. Он толкал, царапал, пока последним рывком не выбил их.

Они рухнули на медную крышу. Грохот — как гром. Черепки посыпались по скату, гремя так, что перебудили бы всех клириков в здании.

Ардан вылез, вскочил, подхватил рясу и побежал.

Луна светила ярко. Ноги не скользили. Снизу кричали — спрашивали, что случилось. Он не смотрел. Никого не видел — наверное, кричали из окон. Крыши домов соединялись. Где-то должен быть спуск.

Чёрт. Как я войду во дворец? Я выгляжу как трубочист.

Найти бы баню. Открытую. Ночью.

В ту ночь, когда Арди решил вернуть свой крис, небо было безлунным и мокрым. Дождь — рождённый в штормовых облаках, несомый холодным ветром — хлестал порывами. Любой разумный человек сидел дома, в тёплой постели.

Арди взбирался на внешнюю стену королевского дворца в сердце Тросселя.

Наконец-то. Я чувствую его. Так близко.

Глаза застилало — дождём или слезами облегчения, он не знал.

Больше года он добирался до Тросселя. В Оквуде потерял несколько месяцев в лихорадке, в шенатском приюте, выкашливая лёгкие. Когда встал на ноги — след был холоден. Он пошёл не на юг, ошибся. Пришлось возвращаться. Продавал специи — мало-помалу, — удивляясь, как взлетела цена. Наконец нашёл следы сакти.

В Тросселе оказалось хуже: следы были повсюду. Он метался по городу, пытаясь понять, какие свежее. Понял лишь одно: сила криса гуще всего скопилась где-то в королевском дворце. А дворец был самым охраняемым зданием в городе.

Он ждал. Ждал ночи, когда тьма будет глубокой, а погода — другом.

Теперь — время пришло.

Он карабкался по стене. Прикосновение криса в воздухе заглушало ледяной дождь. Заглушало стон ветра. Забивало запах соли. Он дрожал под его властью.

Год изменил его. Он наконец принял необходимость быть незаметным. Носить ардрайнскую обувь и одежду. Обрезать волосы. Выучить язык. Понять чужую жизнь. Но тоска по крису не уходила.

Теперь ожидание сжимало сердце. Скоро он снова будет под защитой. Скоро его окутает знакомая магия. Он снова почувствует запах пляжей и лесов дома.

Босые пальцы цеплялись за грубый камень. Тело в равновесии. Сила — без усилий. Наверху он лёг плашмя, чтобы не вырисовываться на фоне неба. В такой дождь вряд ли увидят. Но стража здесь есть. Тех, что снаружи, он уже обошёл.

За стеной был сад. Идея, которую он не вполне понимал. На островах, если хочешь красоты, — идёшь в лес. Сажают только еду. Он оглядел живые изгороди, лужайки и громаду здания впереди.

Сколько же людей здесь живёт?

Он отбросил мысль. Не важно.

Прежде чем спуститься, он точно засёк часть здания, где был крис. Окна там меньше. Ставни, не стекло. Он соскользнул вниз, пробрался через кусты и замер у стены — там, где сила ощущалась гуще.

Кто-то шёл.

Арди не побежал. Медленно опустился в тёмный комок у куста. Взгляд — через подмышку. Кинжал — в руке.

Стражник плёлся между изгородями. Поток ругательств. Ненавидит погоду. Ненавидит службу. В руках — что-то вроде аркебузы. Арди знал такие. На корабле Кеслера учили стрелять. И знал: в сырость они дают осечку. При мысли о груди раджи, разорванной выстрелом, его захлестнула ненависть.

Стражник прошёл мимо. Не заметил.

Арди поднялся. Глубокий вдох. И полез на стену дворца.

Даже в темноте его пальцы чувствовали каждую шероховатость. Каждую трещину. Каждый выступ. Он двигался с инстинктом животного. Стены тяжелее, чем скалы и деревья дома. Но сакти — ещё с ним. Хоть это не ушло.

Он надеялся — первое окно. Но зов криса тянул выше. Третье окно вело в комнату, где лежал крис. Ставни из вертикальных досок. Заперты изнутри. Он сел на широкий каменный подоконник.

Что внутри? Может, комната полна стражи.

Кинжалом он начал выковыривать деревянные гвозди из нижней перекладины. В темноте — на ощупь. Но он изучил такие окна. После склада Кеслера стал одержим такими вещами.

Дождь стих. Ветер упал. И снова налетел. Луна мелькнула в разрыве туч и скрылась. Он работал, не глядя на стражу в саду. Деревянная стружка улетала с ветром. Три часа ночи — пробило на дворцовой башне. Два часа до первых признаков жизни города. Успеть.

Доска поддалась. Он вынул её и заглянул внутрь. Темнота. Дыхание спящего. Крис здесь. Цел. Не заперт.

Наконец.

Одиночество кончилось. Долгие месяцы бессилия. Он не мог продолжать поиск регалий без криса. Теперь крис вернётся. Он узнает, почему тот бросил его.

Спящий зашевелился. Ветер из щели. Арди замер. Дыхание снова стало ровным.

Он ждал.

Ничего.

Крис не двигался.

Запах силы оставался на месте. Может, клинок всё-таки скован. Может, для блага Чендераваси нужно, чтобы этот человек умер от его руки. И крис ждёт.

Арди подавил нетерпение. Просунул руку, поднял засов. С трудом вытащил его, не уронив. Распахнул ставни. Скользнул внутрь. Закрыл за собой — от ветра. Засов положил на пол. Может понадобиться быстрый выход.

Глаза привыкли к темноте. В камине тлели угли. Он разворошил их — появилось пламя.

Осмотрелся. Одежда на двери — облачение служителя. Такое он видел в Шенатских землях.

Он встал на колени у кровати. Лицо спящего. В неверном свете — кажется, тот самый человек со склада Кеслера. Тот же медальон с дубовым листом. Ардрайнский символ веры.

Под кроватью — горшок, сапоги, туфли с пряжками. Рядом — сундук. Одежда. Книги. На столе — кувшин, таз, фляга, кружка. Письменные принадлежности. Свеча, трутница. Меч в ножнах. Обычный кинжал. И крис — отдельно. Плащ на стуле.

Он потянулся к крису. Пальцы дрожали. Вытащил из ножен. Сжал рукоять — и снова почувствовал грубую силу кости раджи под пальцами. Осколки памяти вонзились в мозг. Трагедия, рождённая его глупостью.

Он поднёс рукоять ко лбу — в почтении и скорби. По щекам текли слёзы.

— Идём, — прошептал он на языке своего острова. И повернулся к окну.

Крис дико рванулся в его руке. Разжал пальцы. Вывернул большой палец. Арди ахнул. Клинок упал. Загремел по полу. Не успокоился — скользнул через комнату и забился глубоко под кровать.

Арди стоял неподвижно. Отказ — такой шок — что он едва не пропустил момент, когда человек на кровати взметнулся вверх.

В последний миг Арди отшатнулся. Упал на пол. Под ногу попал засов. Пальцы сжали его. Когда человек бросился снова — Арди ударил засовом поперёк колена.

Противник рухнул назад, ударился о каменную стену. Затих. Жуткая тишина. Неподвижность.

Я убил его?

Арди поднялся. Зажёг свечу от угля. Человек лежал без движения. Он приподнял ему веко. Реакции нет. Но дышит.

Может, убить? Может, крис хочет его смерти?

Нет. Крис предупредил этого человека, что Арди здесь.

Горечь предательства обожгла горло. Наказание за провал? Нет. Сакти чендераваси криса не бывает мелочной. Он заслуживал наказания — но крис всегда движим лишь заботой о благе Чендераваси.

Послание было ясным. Когда крис бросился через склад — это был сознательный акт. Отказ от Арди. Новый союз — с этим служителем. По причинам, которых ему никогда не понять.

Опустошённый. Разбитый. Он должен был принять это ещё тогда. Вместо этого он пересёк чужие земли — напрасно. Потратил больше года.

Он закрыл лицо руками. Вдохнул судорожно.

Снаружи четыре часа пробило на башне.

Что мне делать теперь, Шри Крис?

Крис под кроватью молчал.

Ответ он дал себе сам. Вернуться в Ловир. В Устгринд. Снова работать на Компанию Кеслера. Узнать, что случилось с украденными регалиями. Забрать их. Без помощи криса.

Он прикусил губу. Стёр слёзы. Принял судьбу.

Бережно он подтащил бесчувственного служителя к кровати, положил на матрас. Тот не проснулся, даже когда Арди укрыл его.

Задул свечу. Поставил на стол. Крис оставил под кроватью — тот не нуждался в его помощи, чтобы двигаться.

Закрыл ставни. Просунул руку в щель, вернул засов на место. С доской ничего не поделать — оставил на подоконнике.

Оглядел сад. Стражи нет. Начал спуск.

Утром он пойдёт в порт. Наймётся матросом на корабль до Устгринда. Моряки всегда найдут работу.

Ардан проснулся в сером утреннем свете. Холодно. Он лежал, пытаясь понять, что не так.

И сел.

Что за...

Голова закружилась. Боль — от затылка через мозг в глаза. Он пошатнулся.

В ставнях — щель. Лужа дождевой воды на полу. Крис лежал посреди комнаты. Ножны — пустые — на столе. Свеча передвинута.

Черт. Я вчера не напился?

Смутно помнил кошмар. Драка. Дождь. Боль в колене...

Ничего больше.

Он застонал. Спустил ноги на пол. Опаздывал к утренней молитве.

Глава 15

Жизнь при дворе катилась без перемен. Осень ползла к зиме. Если король и придворные и тревожились о чуме на севере, они этого не показывали. Хотя Ардан слышал: король Эдвейн послал стражу перекрыть главные дороги в Троссель для всех, кто выглядит больным или слабым.

О последствиях той ночи — разреза на вышитом знамени премьера — он не слышал ничего. После возвращения он записал всё, что запомнил из бухгалтерских книг. Думал. Откладывал. Снова думал.

Сокращения. Вот что его мучило. Что означали сокращения "Ср. Л. Окв" в книге «Ресурсы»? Такие сокращения стояли над колонками с названиями деревьев, числами и стоимостью. Какой-то код.

Другая книга называлась «Копья». Списки людей, разбитых на десятки. Каждая группа — с названием места. Большинство в Ардрайне, но он узнал деревни и города по всему полушарию. Он оценил: до пяти тысяч имён.

Он думал послать записи Верховной. Не стал. Она бы только разозлилась, что он так рисковал ради столь бессвязного результата. Расскажет, когда поймёт больше.

Что касается ночи, когда кинжал ласкара пытался выдрать гвозди из его ставень... Ему казалось, что он дрался с кем-то. Но утром и дверь, и ставни были заперты изнутри. Окно — на третьем этаже. Щель от вынутой доски — он нашёл её на наружном подоконнике — не пропустила бы никого крупнее кошки. События были настолько странными, а память о них — такой смазанной, что он решил: лучше забыть. Просто обычные фокусы криса.

Он оставался настороже. Осторожнее, чем обычно, следил за своей безопасностью. Ждал вестей от Верховной.

После разговора с Джастером он послал второе письмо — с ещё более сильным предупреждением. Время шло. Ответа не было. Он послал третье. Жена курьера холодно заверила: все письма доставлены в Вавал. Она ему никогда не нравилась. Её ледяной приём последнего письма заставил подумать: может, она в ярости, что он впутывает её мужа в опасные дела.

Пока он ждал, именно принцесса отвлекала его. Приносила в его дни радость и вдохновение. Серой мышью-камеристкой позади, она постоянно держала его рядом. Хотя заботило её будущее, а не духовная жизнь.

— Развлеките меня, служитель, — говорила она. — Расскажите, каково учиться в университете.

На другой день: просила истории о его детстве на ферме. Потом — рассказы пашалинских купцов. Караваны мастодонтов, что шли в Мунтдорн через перевал Ледяное сердце. Она смеялась над его глупыми шутками. Поддразнивала из-за детских проказ и первой любви. Слушала широко раскрыв глаза, когда он описывал приключения шестнадцатилетнего послушника, рисковавшего по глупости и не за то.

Иногда у него перехватывало дыхание, когда она боролась со слезами при упоминании брака. Или поднимала подбородок, когда кто-то говорил о Регале. Однажды принц Рис небрежно заметил, что она принесёт яркость ловирскому двору, если выйдет за Вильмара. Она вцепилась в руку Ардана так, что пальцы оставили синяки. Ужас, вспыхнувший в её глазах, рвал ему сердце.

И он ничего не мог сделать.

Его советы были банальны. Оставляли вкус пепла во рту. Он пытался представить, каково это — когда отец использует тебя как товар в деловой сделке. Когда тебе отказывают в любой информации о будущем, пока всё не решено. Знать, что тебя продадут в чужую страну. Понимать, что ты обязана принять всё, что решат другие.

Хуже всего — именно он должен был направлять её к принятию и покорности. Он мучился: рассказать ли ей то, что Джастер говорил о первой жене Регала? Разрывался между желанием предупредить и страхом сделать её участь ещё тяжелее. Внутри он хотел плюнуть на всю эту несправедливость.

Дни укорачивались. Краски дубов достигли пика. Из Ловира пришли новости о подготовке нового флота Пряной Компании. Задержки, по словам принца. Что-то с обшивкой корпусов против корабельного червя.

— Ужасные маленькие твари, эти черви, — с мрачным покачиванием головы сказал Джастер. Они шли через город искать таверну для полуденной еды. — В тёплых морях они превращают добрую дубовую обшивку в мокрые опилки. Ловирцам правильно посоветовали обшить корабли. Жаль, что у них были проблемы с металлом.

— Из чего я заключаю, что твой корабль обшит против червей. И, возможно, ты имел какое-то отношение к нехватке обшивки?

— Я? Фи! У моих кузенов есть доля в медных рудниках Восточной Денвы. Но как я мог иметь отношение к задержкам?

— Действительно.

Неисправим.

— Служитель? — раздалось у локтя Ардана. Десятилетний сын курьера, возившего его письма Верховной. — Отец велел передать. — Мальчик сунул в руку тонкий пакет, завёрнутый в холстину, и исчез в толпе.

Ардан узнал почерк на обложке. Секретарь Верховной, Барден.

— От Верховной? — спросил Джастер. — Открывай. Ты ведь ждал.

Внутри была короткая записка от Филлирель. Он прочёл дважды. Пронзённый удивлением. Ни благодарности за сведения. Ни инструкций.

«Я рассмотрела вашу информацию и приму меры. Пока же — ограничьтесь наставлением леди Матильды выйти замуж, как ей велено. И продолжайте давать духовные советы ей и его высочеству принцу Рису».

Подписано полным титулом.Не инициалами, как обычно.

Ардан сложил записку, сунул в рукав. Глубоко уязвлённый. Его жёстко поставили на место. Филлирель использует других агентов. Когда дело дошло до настоящей важности, его низвели до роли духовной няньки.

На следующей неделе лорд Джастер Дорнбек праздновал на борту своего нового галеона «Золотой Буревестник». Корабль стоял на якоре в Троссельских Водах, в виду дворца. Покачивался среди речных барж, как элегантная мать-лебедь среди суетящихся лебедят.

Ардан опирался на кормовой поручень, глядя, как королевская галера везёт очередную партию придворных. Флаг на корме сообщил ему: среди них — его подопечные. Принц Рис и леди Матильда.

Принц, к ужасу речника, встал к рулевому веслу и вполне сносно держал курс. Принцесса, в тени шёлкового балдахина, игнорировала выходки брата и болтала с фрейлинами на носу. Чистотела-мышь — сероглазая, кроткая, тусклая, в обычном сером вдовьем наряде — смотрела без выражения.

Ардан думал: долго ли ещё Матильда будет покорно принимать, что у неё нет голоса в своём будущем. Когда он попытался провести параллель с её матерью — принцессой из Стараваля, которую отослали замуж за Эдвейна, — она одарила его жёстким взглядом.

— Да, мою мать тоже продали. Принцесса — всегда подношение от одного мужчины другому. Циничный дар от одного монарха другому. Для сделки, которую редко соблюдают.

Он не смог скрыть гримасы.

Её смех долетел до него сейчас, когда она взбиралась по трапу на палубу, путаясь в широких юбках. Лорд Джастер склонился над её рукой, поднёс пальцы к губам. Серая мышь хлопотала, поправляя подол.

Ардан отвёл взгляд. Зная, как легко мог бы полюбить Матильду, если бы позволил себе эту вольность. Зная, как иногда она смотрит на него — и уголок рта ползёт вверх, будто она тоже могла бы полюбить...

Мысли, которые лучше забыть.

Он провёл пальцем за воротником. Последнее осеннее тепло на безветренной палубе не радовало. Что бы я отдал, чтобы снова быть в невзрачной, удобной одежде лазутчика. С мечом на боку.

Чума на Верховную.

— Красавица, правда?

Он вздрогнул. Его укромный угол на корме перестал быть укромным. Лорд Джастер оставил обоих королевских отпрысков придворным и стоял рядом, протягивая флягу с вином.

— Она моя дева, моя девственница, моя будущая закадычная подруга. Всё, что мужчина может желать в жене. Посмотри, Ардан, на её стройную элегантность. И подумай о приданом, которое она принесёт...

— Ты забыл упомянуть острые углы её кормы и верёвочный парик её волос. Она — пузатое корыто, а не женщина. — Ардан усмехнулся.

Джастер играл дурака, но идиотизм скрывал ум, который Ардан ценил. Жаль, что он слишком много пил. И слишком много женщин — по обе стороны кровати, на берегу и на борту. По крайней мере, с ним не бывало скучно. А скука — вот чем грозила стать его собственная жизнь, если его запрут в роли духовника.

— Фи, такие слова от служителя. Неужели ты не можешь хотя бы оценить её линии? Та квадратная корма даёт больше места в каютах. Её низкая посадка, узкие обводы — делают быстрее и манёвреннее. Никакого высокого бака, из-за которого карраки было не удержать против ветра. — Лёгкая невнятность выдавала опьянение. — Брось пустой кубок. Выпей за успех её первого плавания.

Ардан поднял флягу. Отпил.

— За твоё безопасное возвращение. Если у тебя на борту есть ещё такое вино — признаю, у плавания были бы свои достоинства.

Он сделал ещё глоток. Терпкая насыщенность.

— Когда отплываешь?

— До зимних штормов, надеюсь. Каперское свидетельство у меня. Офицеров ищу. Не вынесу мысли о том чтобы месяцами буду сидеть за столом с невежественными идиотами. Плевать на происхождение. Но разговор должен быть хорошим.

Быстрый хмурый взгляд Ардана не укрылся от Джастера.

— Только не начинай читать мне праведные проповеди, друг мой. Капер, не пират.

Голос стал резким. Пьяный Джастер был более воинственным, чем нравилось Ардану. Но он и сам не был в настроении уступать.

— «Буревестник» могут потопить.

— Ублюдки топят нас при любой возможности. Мы оба этим занимаемся почти сто лет. Что с тобой в последнее время? Будто у тебя колючки в штанах.

— Это называется зрелость.

— Упаси меня Создатель это подхватить. Нет, подозреваю, у тебя тайное желание сбежать к приключениям. Поплыть на «Буревестнике». — Он осушил флягу и швырнул за борт. Слуга уже спешил с новой. — Скажи правду. Не тоскуешь по приключениям в экзотических землях?

— Нет. Моё плавание ограничивается ролью пассажира, предпочитающего прибыть в кратчайший срок.

— Посмотри туда, — Джастер указал на воронье гнездо. — Представь: эти мачты напряжены под всеми парусами. Океан со всех сторон. Команда тянет шкоты.

Ардан глянул вверх и поморщился.

— Представь: лезть туда под дождём, с воем ветра. Я предпочитаю не представлять.

— Сейчас легко. Мы на якоре.

Рука протянулась через плечо и взяла флягу.

— Я вызываю вас, служитель.

— Ваше высочество, — Ардан поклонился принцу Рису. — Я слишком стар для вызовов.

Джастер состроил рожу.

— Чепуха! — Матильда поднялась следом за братом. Фрейлины хихикали — порыв ветра трепал юбки. — Вы можете всё, к чему приложите ум. Разве Создатель не хранит вас? — Она улыбнулась ему ямочками, протягивая руку. Её верхняя юбка с жемчужными панелями была так широка, что мужчинам пришлось расступиться. Единственная уступка открытому воздуху — газовый шарф на шее и плечах.

Ардан поклонился. Её пальцы легли на его. Он удержался от искушения поцеловать их.

— Миледи, не думаю, что Создателя заботят такие пустяки, как моя безопасность во время пари.

— Ваша безопасность — не пустяк. Но если Создатель не тревожится о пустяках — выходки одного служителя в безобидном споре не имеют значения.

— Почему бы нам не устроить гонку наверх? — предложил принц.

— Я не могу состязаться в облачении, — Ардан надеялся, что на этом всё кончится.

— Это легко исправить, — встрял Джастер, хватая слугу. — Таркер, принеси бриджи из моей каюты.

Встревоженный поворотом, Ардан сказал:

— Ваше высочество, я не могу состязаться с вами. Король справедливо возложит на меня ответственность за угрозу вашей безопасности.

Принцесса надулась.

— Он прав, Рис. Ты не можешь лазать по верёвкам, как матрос. — Она посмотрела на Джастера. — Но вы-то можете, лорд Джастер. Гонка между вами и служителем.

— Я ни с кем не состязаюсь, — запротестовал Ардан.

— Даже если я сделаю это стоящим? — спросил Джастер. — Я отдам десятину с первого захваченного груза на благотворительность по твоему выбору. Если ты выиграешь гонку до брам-рея и обратно.

— Я даже не знаю, где это.

— Видишь третий рей на грот-мачте? Самый маленький, верхний, над средним парусом?

Все задрали головы. Принцесса ахнула.

—О! Я думала — до вороньего гнезда.

Ардан поморщился. Воронье гнездо — лёгкий подъём до нижнего паруса — не было и половины. Дальше — прямо вверх по мачте, мимо марселя к брам-рею. Не для человека не совсем трезвого.

— Это сотня футов! — воскликнул кто-то из придворных.

— Больше, — сказал Джастер. — От ватерлинии до топа — двести.

— Ты пьян, Джастер.

— Ничуть. С одной фляги, которую мы делили на всех?

Ардан не стал указывать, что фляга вторая.

— Я не боюсь высоты. Но ты можешь сорваться. А я не хочу рисковать твоей жизнью.

— Я отвергаю обвинение. Десятина с добычи.

Ардан пожал плечами.

— Не интересно.

Принц Рис, размахивая флягой, вмешался:

— А мне интересно, господин служитель! И вы не перечьте своему принцу. Я настаиваю. Вы и лорд Джастер — гонка до брам-рея. Вы ведь не посмеете противиться королевскому приказу?

Кровь отлила от лица Ардана. Идиот, Рис. Принц был пьян сильнее, чем он думал. Отказ от королевского приказа, названного таковым, — это обвинение в измене.

В потрясённой тишине заговорила Матильда:

— Как нехорошо с вашей стороны — обоих, и особенно тебя, брат, — дразнить моего духовного наставника. Глупость пьяных мужчин не знает конца? — Она повернулась к Ардану, развязывая шарф. — Не обращайте внимания на дикие слова принца. Окажите мне честь. Возьмите мой знак и привяжите его к брам-рею, когда доберётесь.

Ослепительная улыбка. Она обернулась к фрейлинам.

— Кто из вас даст свой знак злому насмешнику лорду Джастеру?

Несколько дам тут же развязали шарфы. Неловкость растворилась в добродушном смехе.

Ах, Матильда, благослови тебя Создатель...

Ардан всё ещё тревожился. Джастер определённо пьян. Когда-нибудь я тебя придушу, мой каперский друг. Если ты не убьёшь себя раньше в пьяном споре.

— Ваши бриджи, служитель.

Ему сунули в руки штаны Джастера.

— Мне натягивать их на глазах у дам?

Это вызвало шутки, смех, поддразнивание. Принц поднял плащ, заслоняя дам. Ардан переоделся. Рубашка чистая, но без рукавов — ещё больше женского смеха и замечаний о мускулах, когда принц отдёрнул плащ.

Улучив момент, пока остальные болтали, Ардан сказал Джастеру:

— Может, в другой раз? Когда ты выпьешь меньше?

Джастер едва заметно покачал головой.

— Поздно. Не бойся. Я только что протрезвел.

Он отошёл к вантам. Снял туфли с золотыми пряжками. Ардан, поняв, что в чулках лезть легче, сделал то же самое.

Принц вызвался дать старт. Вокруг заключали пари. Судя по ставкам, Джастер был фаворитом.

Джастер натянул кожаные перчатки, принесённые из каюты. Взялся за снасти.

— Иногда ты достаточно напыщен, чтобы испортить пиво, друг мой. Ты заслуживаешь того, что тебя ждёт.

Ардан вздохнул.

— А ты — пьяная трюмная крыса, которая иногда слишком круто идёт к ветру.

Принц махнул шляпой.

Первые несколько футов — легко, бок о бок. Ванты сужались к вороньему гнезду. Только тут он понял, почему Джастер выбрал левую сторону: верёвочный трап на марс был слева. Они достигли верха вместе. Но доступ к гнезду был у Джастера.

Ардан видел, как тот пьяно нашаривал ногой трап. Приготовился ловить. Но через миг Джастер был в безопасности. Ухмылялся сверху.

— Ты проиграл. Теперь тебе меня не обойти.

— Каркаешь из вороньего гнезда, милорд? — сладко спросил Ардан. — Гонка кончается, когда ноги встанут на кормовую палубу.

— Это ют, сухопутная ты крыса. Ну, сколько мне тебя здесь держать?

— Сколько хочешь. Вид великолепный. Кажется, я смотрю прямо в вырез обильного бюста леди Севарии...

Джастер засмеялся и полез вверх.

Ардан втянулся в гнездо. Изучил путь наверх. Узкий трап до маленькой платформы — оттуда можно привязать знак к брам-рею.

Проклятье. Джастер прав: первый в гнезде выиграл.

Нет, подожди. Он должен спускаться. И не может миновать Ардана, который полезет вверх. Как он собирается спускаться?

Тут до Ардана дошло. Мачта и пространство между мачтами — густой лес канатов. Разной толщины и назначения. Натянутые, провисшие, петли, смолёные. У каждого — название: шкоты, булини, фалы, штаги... Он лишь гадал об их назначении. Но Джастер знал. Знал, по какому можно соскользнуть вниз. Прямо на палубу.

Перчатки. Вот зачем ему перчатки.

Проклятье, проклятье, проклятье. Его обвели вокруг пальца.

Странно. Сперва ему было плевать на гонку. Лишь бы пьяный Джастер спустился целым. Теперь, поняв, как легко его одурачили, он хотел победить.

Он полез вверх со всей скоростью. Джастер скользил ногами на выбленках. Ардан нагонял. Пока лез, оглядывал канаты. Самый логичный — от мачты к корпусу. Смолёный, тугой. Идеально, если есть кожаные перчатки.

Он догнал Джастера, когда тот привязывал знак. Джастер одарил его счастливой улыбкой, нагнулся и схватился за штаг.

— Прощай, болван, — сказал он. И отпустил руки.

Повис, зацепив ноги за смолёный трос. Потом, чуть ослабив хватку, заскользил вниз.

Ардан смотрел. Вес Джастера прогнул канат — достаточно, чтобы тот коснулся штага бизань-мачты.

Идиот. Внезапная тревога. Он слишком быстр.

— Берегись! — крикнул Ардан. Ноги Джастера неслись прямо на второй штаг.

Джастер, не слыша, отпустил одну руку — помахать.

С неизбежностью катастрофы, разворачивающейся перед глазами, Ардан заскользил вниз. Не заметил, как верёвка содрала кожу с ладоней. Взгляд прикован к тому, что происходило внизу.

Одна нога Джастера дёрнулась над штагом. Вторая — попала под него. Туго натянутый трос ударил его в пах. Крик — жуткий, раздирающий. Ардан слышал, как ахнула палуба.

Его собственные ноги ударились о рей марселя. Джастер, всё ещё воя от боли, сорвался. Ардан стоял на рее, не в силах придумать ничего — ничего, — что могло бы помешать лорду Джастеру Дорнбеку рухнуть на палубу и на верную смерть.

Глава 16

Джастер не упал.

Одна нога застряла в развилке, где два штага скрещивались друг с другом. Натянутые его весом, тросы зажали лодыжку. Он повис — вниз головой, между мачтами, высоко над палубой. Внизу придворные бросились врассыпную. Кричали.

Джастер молчал и не двигался. Ардан решил — потерял сознание. При мысли о том, что самая уязвимая часть тела пропахала на скорости по жёсткому смолёному канату, его передёрнуло.

Он огляделся. Верёвки повсюду. У него два кинжала — свой и ласкара. Он ослабил чехол на своём. Мысли неслись вскачь. Если Джастер дёрнется. Если ветер усилится. Если корабль качнётся. Последствия... об этом лучше не думать.

Конец рея, на котором он стоял, был прямо над телом Джастера. Но как добраться? Тем же канатом нельзя — малейшее движение, и лодыжка выскользнет.

По пертам под убранным парусом он пробрался к ноку рея. Схватился за свисающие концы. Один — от паруса. Второй держит рей. Ладони саднило, кровоточило — кожа содрана. Он перекинул тело под рей и начал спускаться, зажав обе верёвки руками и зацепив одну ногами.

Боль пронзила пальцы. Он не обращал внимания.

Поравнялся с Джастером. Тот застонал, приходя в себя.

— Не двигайся, друг мой, — спокойно сказал Ардан. — Даже глаз не открывай.

Джастер молчал. Дыхание — рваное. Морщась от боли, Ардан перенёс хватку на одну верёвку, закрутив ногу в слабину. Старался не думать, насколько ненадёжно висит. Глубоко дыша, нашарил нож и начал пилить второй канат. Через вечность нижняя половина упала на палубу. Кинжал выпал из пальцев.

Из оставшегося конца он сделал петлю со скользящим узлом.

Внизу придворные разбежались от падающей верёвки и клинка. Матросы уже карабкались по вантам к вороньему гнезду. Хорошо. Помощь близко.

Руки скользили от крови. Боль росла — волокна пеньки вгрызались в пальцы, в ладони. Мышцы ныли. Он раскачивался взад-вперёд, пока дуга не поднесла его к Джастеру.

Создатель, как больно.

Держа петлю из обрезанного каната, сжимая свою верёвку ногами и второй рукой, он попытался набросить петлю на свободную ногу Джастера. Промахнулся. Снова качнулся. Снова попробовал. Слёзы выступили на глазах — окровавленные руки скользили, приходилось сжимать сильнее.

Петля скользнула на ступню. Он затянул её вокруг лодыжки.

Джастер застонал громче. Ардан растянул ему ноги — вряд ли удобная поза для человека, которому только что пропилило канатом промежность. Джастер дёрнулся. Заговорил — уже связнее.

— Какого пылающего хрена...

— Я бы не советовал много двигаться, Джастер.

— Ардан? — слово было больше похоже на сдавленный крик боли.

— Да.

— Мне, б..., больно!

— Знаю. Постарайся не двигаться.

От боли Джастер разразился потоком брани в его адрес.

Ардан пропустил слова мимо ушей. Взялся за пояс дворянина. Глянул вверх. Долго ли я сам продержусь? Каждая мышца кричала. Он крепче закрутил ногу в верёвку, перенося вес с рук. Глупо было бы рухнуть сейчас.

Первый матрос добрался до рея над ним. Они, кажется, знали, что делать. Когда верёвка, привязанная к Джастеру, пошла вверх — Ардан отпустил. Джастера подняли. Застрявшая нога вышла, и он качнулся вверх, подвешенный за другую, всё ещё вниз головой, изрыгая проклятия в адрес предков Ардана.

Ардан, обессиленный, обвис на миг. Вверх или вниз? Вверх ближе. Но втащить себя он не сможет. Он двинулся вниз. Рука за рукой.

Он был героем момента. Принц хлопал по спине, придворные теснились с похвалами.

Матильда заметила кровь.

— О! Вы ранены! — Она подняла лицо, обеспокоенная, и махнула серой мыши. — Чистотела, перевяжите ему руки. Разорви свой платок.

Чистотела присела в неуклюжем, неграциозном реверансе. Подошла. Уже развязывала льняной платок на шее. Заговорила — сухо, без жеманства.

— Можно ваши руки, служитель?

Вокруг придворные переключились наверх. Матросы благополучно втащили Джастера на рей.

— Не стоит жертвовать плат... — начал он.

— Вы собираетесь оспорить решение принцессы? — перебила она. — Не думаю, что вы хотели бы, чтобы меня отчитали за невыполнение приказа госпожи.

Сильными длинными пальцами она уже рвала лён на полосы.

Она что, смеётся надо мной? Вряд ли. Он ни разу не видел её смеющейся. Её улыбка — лишь вежливый изгиб губ. Она перехватила у пробегавшего слуги флягу с вином и, не заботясь о цене, щедро полила его разодранные ладони.

Чума и нарывы, как больно!

— В ранах смола, — заметила она, выбирая крупные куски.

— С канатов, — сказал он, глядя вверх, чтобы отвлечься. Джастера уже спускали на палубу в петле.

— Пусть в дворцовой лечебнице вытащат мелкие, — сказала она, начиная бинтовать.

Он выдохнул, когда Джастер достиг палубы. Придворные зааплодировали.

— Простите за платок, — сказал он. — Я куплю вам новый.

Он ждал жеманства или протеста. Ни того, ни другого.

— Это было бы любезно. Я точно не могу позволить себе другой.

Сказано без обиды. Без интонации. Факт. Странно. Не то, что обычно слышишь от придворной дамы. Но Джастер говорил — она из семьи хранительницы.

Её руки были ловкими. Быстро завязали чистые узлы. Длинный конец свисал.

— Надо отрезать, — сказала она. — Позволите ваш нож?

Не дожидаясь ответа, она потянулась к крису. Вытащила из ножен. Отпилила свободный конец. Её пальцы задержались на лезвии — погладили с интересом. Потом она подняла взгляд на него.

Глаза — глубокие, тёмно-синие. Цвет весенней горечавки. И совершенно, совершенно прекрасные.

Почему я не видел этого раньше?

Нет, подожди. Он замечал цвет её глаз. Серый. В тон всему остальному.

Сейчас они не были серыми.

Что-то сдвинулось — пока он смотрел. Едва уловимое размытие. Как если смотреть сквозь марлю. Нет. Скорее — отражение женщины, наложенное на черты настоящей. Одна — с сильными чертами, не красивая, но запоминающаяся. Другая — серая, блёклая. В лучшем случае скучная. Он не мог понять, которая настоящая.

Дрожь пробежала по рукам, державшим его ладони. Её глаза снова изменились. Паника. Она выронила крис. Лицо — маска ужаса.

Неуклюже он поймал клинок забинтованными руками. Поморщился. Она отшатнулась, зажав рот рукой, будто сдерживая крик.

Сбитый с толку, он моргнул. Потряс головой.

— Госпожа Чистотела!

Она обернулась. Не глядя на него. Снова серая мышь. Дрожь под контролем. Шёпот:

— Служитель?

— Спасибо. — Он поднял руки, показывая повязки.

Она кивнула. Присоединилась к принцу, принцессе и толпе на шканцах — смотреть, как там Джастер.

Ардан глянул на дворянина — бледный как полотно, но уже принимает стакан. Никто не смотрел в его сторону. Момент славы кончился. Какой-то служитель никому не интересен. Он натянул рясу и туфли. Проверил кошель. Подошёл к борту, подозвал ялик.

— К дворцовой пристани? — спросил лодочник, когда Ардан спустился, морщась от боли в руках.

— Нет. Прилив же? К храму вверх по реке.

— К Королевскому Дубу? Это будет стоить, господин. Два медяка и латунный бит.

Ардан кивнул. Отсчитал монеты. Слишком устал торговаться. Ему нужен был покой. Тишина. Впервые за годы ему отчаянно требовалось помолиться в храме. Как жаждущему — вода.

Лодка отчалила. Ардан поднял взгляд. Чистотела смотрела на него с борта. Серое платье и чепец обрамляли лицо как саван. Аура печали. Серые глаза — встревоженные. Достоинство, совершенно чуждое серой мыши.

Но он видел её с синими глазами.

Мир исказился. Ложь. Виноват кинжал ласкара. Задел невинную женщину своей своевольной магией. Напугал до полусмерти. Она не заслужила. Гнев на своевольную силу клокотал внутри.

На полпути между кораблём и берегом он вытащил крис. Вертел в руках. В нём было колдовство. И оно было проклятым.

Он провёл пальцем по гладкой полировке костяной рукояти. Подумал об Арди. На миг — почувствовал его рядом. Будто ласкар сейчас положит руку на плечо и скажет что-то насмешливое.

В этот миг он не сомневался: ласкар жив.

Я не хочу этого.

Без дальнейших мыслей он уронил кинжал за борт. В воду. Если повезёт — уйдёт на дно устья и исчезнет навсегда в иле. Посмотрим, как ты вернёшься из этого, проклятый кусок металла.

Поддерживаемый рукоятью, крис поплыл.

Ардан смотрел, как ялик уходит прочь от того места, где клинок качался на воде — рукоятью вверх, солнце блестело на серебряной инкрустации. Потом — медленно — он скользнул под волны.

Если кто-то найдёт — это будет его проблема. Не моя.

Он закончил молитвы и уже собирался уходить, когда вошла Пенникресс — хранительница. Взглянула на него. Подошла. Положила руку на морщинистую кору дуба — живого столпа, пронзающего центр скромного здания. От основания ствола корни ползли по земляному полу и уходили под каменные стены.

Пенникресс была старой, с грубой кожей, изрезанной, как ствол, которого она касалась. На миг ему показалось — она и дуб слились в одно существо.

— Служитель Ардан Рампион, — сказала она. — Услада для моих слезящихся глаз. Слишком редки ваши визиты. Ваша связь с истинным слабеет, как мужская сила старика.

Голос — несмотря на возраст — не был хилым.

— Я бываю в дворцовой часовне дважды в день.

Он прозвучал оправдывающимся школяром. Сам чуть не засмеялся.

— Пфа! Думаешь, истину хлебают там, во дворце, с его мёртвым камнем и гнилым деревом? Вот где настоящая сила. — Она хлопнула ладонью по коре. — Дикая сила.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Дикая — не значит зелёненькая и хорошенькая. Истинная дубовая сила — свирепая. От дикой природы. Рвёт и выдирает сердце, если хватит храбрости ею воспользоваться.

— У меня нет колдовства.

— Пока. Слушай, служитель. Мы с тобой знаем: после смерти мы возвращаемся в землю. Становимся её частью. Смотрим на мир вечно. Если жили хорошо — выберем, чем стать на покое. Я хочу быть здесь. С предками. Моя суть — в дереве. Сиять в листьях летом. Спать зимой...

Он подавил желание сказать, что знает основы Пути Дуба.

— А городские? — продолжала она. — Им это ни о чём. Им плевать. Они хотят жить на широкую ногу. Вот и рубят леса. Ловят зайцев. Сажают птиц в клетки. Приручают озёра и берега.

— Для этого и есть хранители и служители. Защищать землю.

Он подозревал: что бы он ни сказал о нужде людей в дровах — она не поверит ни во что, что подразумевает смерть хоть одного живого дерева. Она скорее замёрзнет насмерть, чем убьёт животное ради шкуры.

Создатель, как я устал. Надо идти спать.

— Недостаточно, чую. Что-то неладное зреет. Как думаешь, почему есть те, кто хочет нас извести? — Она выдержала паузу и погрозила костлявым пальцем. — Потому что им нужно богатство вырезанных лесов. Раскопанных шахт. Выпотрошенных карьеров.

Волосы на затылке Ардана встали дыбом.

— Кто хочет нас извести?

— Люди умерли от Рогатой Смерти в Шенат. Это Враг. Враг всегда за всем стоит. Но у Врага человеческое лицо. Никогда этого не забывай.

Мысль была чудовищной.

А что, если она права? Вот чего мы с Джастером не учли. Потому что думали слишком мелко. Убрать из веры тех, кто защищает природу. Кому это выгодно? Жадным. В огромных масштабах. Тем, кому нужно не одно дерево — целый лес. Не несколько камней из карьера — целый холм. Владельцы шахт. Корабелы. Землевладельцы. Купцы.

Не все. Даже не большинство.

Но некоторые. Или один-единственный человек, планирующий конец Пути Дуба...

Фокс?

О, Создатель.

Бухгалтерские книги за знаменем в гостиной.

Ср. Л. Окв. Так очевидно. Срединный Лес, Оквуд. Заголовки — названия лучших лесов Ардрайна. А списки — породы деревьев, количество, стоимость. Фокс использовал своих клириков для учёта природных богатств.

Ничего плохого в этом нет...

Если твои мотивы чисты.

Не замечая его кипящих мыслей, она продолжала:

— Что, если мы, хранители, — те, у кого знание и колдовство защищать священное сердце дикого, — что, если мы все умрём от Рогатой Смерти? Думаешь, эти леса стояли неприкосновенными веками сами по себе?

Он уловил ужас в её голосе. И медленно, о, так медленно, каждый волосок на его теле встал дыбом.

Нет. Нет, этого не может быть.

Её рука метнулась вперёд без предупреждения. Схватила его запястье.

— Кто тебя пометил?

Он не понял.

— Простите?

— Твоя рука.

Он глянул вниз. Повязки Чистотелы всё так же аккуратно лежали на ладонях. Только пальцы торчали.

— Я содрал кожу...

Но она указывала на пальцы правой руки. Они были черноватыми. Будто испачканы чернилами.

Он нахмурился. Когда уходил с корабля, они такими не были. Смола, наверное. Даже одежда испачкалась этой дрянью с каната.

— Это смола.

— Нет. Слуга Врага коснулся тебя.

— Это просто...

Он улыбнулся её суеверию. Хотел возразить.

— Я докажу. Это видно только в тени храмового дуба. — Она подтолкнула его ко входу. — Выйди наружу. Пока дерево не затеняет тебя. Посмотри на пальцы там.

Он пожал плечами. Сделал, как она сказала.

С растущим ужасом он смотрел, как чёрные отметины бледнеют и исчезают, когда он выходит из-под дуба. Долго стоял на солнце. Смотрел на чистые пальцы. Попробовал заслонить их под другим деревом. Кожа оставалась чистой.

Он оглянулся на Пенникресс в дверях. Ему показалось — в её глазах жалость.

Он вернулся под сень дуба. Каждый шаг давался с трудом. Смотрел на правую руку. Когда тень дубовой кроны легла на пальцы — чернота проступила снова. Размазалась по кончикам.

Что бы это ни было — это не смола.

Холодный страх пробрал его. Он вспомнил человека с чумой в Устгринде. Как тот вцепился в его руку своими больными пальцами...

— Рогатая Смерть, — прошептал он. — Святый Создатель, у меня Рог...

Пенникресс похлопала его по рукаву.

— Нет, нет. Это не чума. Он пометил тебя как опасность. Слуга Врага на земле. Последователи Врага видят или чуют эту метку всегда. Знают, что ты опасен. Берегись, служитель. Зло положило на тебя глаз.

Внутри он застонал.

— Госпожа Пенникресс, я всего лишь скромный служитель.

Она постучала по его пальцам.

— Лучше спроси себя: почему тебя видят как опасность для него. Для нас эта метка видна только в истинном дубовом храме. Но те, кто следует за ним, — видят всегда. И она оставляет след повсюду, где ты проходишь.

— Никогда о таком не слышал.

— Может, и нет. Но любой старый хранитель скажет тебе правду. Кто мог оставить эту метку на твоих пальцах?

— В последнее время?

— Она со временем бледнеет. Эту поставили... в последний год или около того. Если бы ты мог быть уверен, что руки были чисты в прошлый раз, когда ты входил в храм...

Но он не мог быть уверен. Мог просто не заметить.

Кто это мог быть? Каждая благородная дама, чьи пальцы он целовал — от принцессы и ниже. Чистотела, когда перевязывала руки. Гердельда, когда они любили друг друга. Верховная — её руку он целовал. Фокс — тоже. Умирающий от Рогатой Чумы. Арди — он схватил его за руку. Принц Рис, когда он показывал ему удар мечом. И Создатель знает сколько ещё других — в обычных делах обычного дня.

— Может, дьявольское семя? — предположила она. — Один из ловирских близнецов? Ты бы ничего не почувствовал. — Она вздохнула и, казалось, постарела ещё больше, пока он смотрел. — Видно, это было неизбежно. От некоторых вещей не убежишь. В конце концов, тебе дали имя охотника при рождении.

Он покачал головой. Усталый. Раздражённый.

— Ардан?

— Ну да. Кречет — охотничий сокол. Быстрый убийца. Нам нужны охотники вроде тебя. Чтобы мы оставались сильными.

— Как? Отбраковывая слабых и больных, как сокол? Убивать людей — хотя вы бы не стали убивать животное? Прекрасно. Как раз то, что нужно слышать служителю.

— Отбраковывать больных со злом в сердце или глубоко в разуме. Как мы пристреливаем бешеную собаку. Зло — дьявол, или какое имя хочешь, — не имеет силы без помощи рук человеческого отродья.

Опять это слово.

Она подождала, пока он переварит, и добавила:

— Некоторые хотели бы, чтобы мы отвергли дикое. Но тогда справедливость иссякнет. Выбирай добычу мудро, служитель. Или пострадаем все.

Он грубо фыркнул. Слишком устал даже для вежливости.

— Вы теперь провидица, госпожа Пенникресс?

— Нет. Но это истина, проверенная веками. И, может быть, истина очень старых. Это дерево и я родились вместе.

— Этому дубу лет четыреста.

Хранители действительно жили долго. Но все преувеличивали свой возраст. Может, из гордости.

— Что-то вроде, — бодро согласилась она. — Возьми жёлудь на выходе. Держи при себе. Не повредит помнить, откуда ты пришёл. Хочешь колдовство в помощь для последней битвы, служитель? Придётся страдать. И сдаться. Нелегко получить колдовство.

Он подумал о кинжале ласкара. О странной перемене в Чистотеле, когда она держала его. Вслух сказал:

— Нет, я не хочу колдовства, Пенникресс. С меня хватит магических сил на всю жизнь.

— Они пригождаются временами. Следи за здоровьем, если встретишь дьявольское отродье или ловирского близнеца, — мрачно заключила она.

Он хотел вскинуть руки в досаде. Почему меня преследуют люди, говорящие загадками и предупреждениями?

— Вы случайно не встречали Верховную? У вас много общего. Если вам есть что сказать — скажите так, чтобы я понял, о чём речь.

— Если бы я знала — сказала бы. Могу сказать: великое зло идёт из Ловира. И дважды на моей памяти в этом была замешана рука близнеца.

Этим объяснением ему пришлось довольствоваться.

Глава 17

На следующий день после происшествия на «Золотом Буревестнике» Фокс приказал Ардану явиться в Дом Веры. Не желая давать премьеру повода для жалоб, он подчинился без промедления. И, как ожидал, был оставлен в приёмной больше чем на час.

Большую часть времени он стоял у узкой щели, заменявшей окно. Дом Веры, построенный на холме, открывал отличный вид на Троссельские Воды. «Золотой Буревестник» всё ещё стоял на якоре среди других кораблей, разбросанных по воде, как детские игрушки в луже. Голые мачты казались зубочистками. Снасти — швейными нитками.

Такие хрупкие посудины — плыть через полмира...

Джастер угадал: он бы и сам нанялся на одну из них. Что угодно лучше придворной жизни.

Он сунул руки в карманы рясы. Пальцы наткнулись на жёлудь, который он подобрал у Королевского Дуба. Он вынул его и катал между пальцами — узорчатое совершенство.

— Служитель Рампион.

Он отвернулся от окна. Тонниас Педдинг вышел из кабинета Фокса.

— Его высокопреосвященство примет вас через минуту.

— Вы говорили это полчаса назад, секретарь Педдинг.

Человек изобразил тонкую улыбку.

Ардан показал жёлудь.

— Скажите, вы бываете в храме Королевского Дуба на реке?

— Нет, служитель. Премьер не одобрил бы. Здешняя часовня более чем достаточна для молитв. Хотя моя бабушка молилась в том храме. Старики находят старые обычаи более привычными.

— Особенно если хранительница Пенникресс так стара, как говорит.

Педдинг засмеялся.

— Пенникресс уже была древней, когда моя бабушка была девочкой. Так бабушка говорила. И ещё говорила, что её бабушка говорила то же самое. — Он пожал плечами. — Но ходят всякие истории. Вы знали, что старухи говорят: если молодая жена вложит жёлудь в женское лоно перед родами, младенец проживёт столько же, сколько дуб, выросший из этого жёлудя, если посадить его вместе с последом?

Ардан улыбнулся.

— Да, эту историю я тоже слышал. Недостаток в том, что некоторые дубовые ростки живут недолго.

— Суеверный народ, хранители. Чем скорее они вымрут, тем лучше. Тогда мы заменим их обученным духовенством.

Ардан хотел возразить. Но Педдинг уже разглагольствовал:

— Хранители — смутьяны. В прошлом месяце был неприятный инцидент под Твайтом. Законные лесорубы...

Зазвонил колокольчик в кабинете премьера. История оборвалась.

— Его высокопреосвященство примет вас, служитель.

— Благодарю, господин секретарь.

Ардан уронил жёлудь обратно в карман. Лицо — тщательный нейтралитет. По крайней мере, не надо тревожиться о кинжале ласкара. Тот не вернулся. Слава Создателю.

Валериан Фокс сидел за столом. Стопка документов. Он отодвинул их, закрыл чернильницу, потянулся к графину и оловянным кубкам.

— Рампион, садитесь. Я велел Педдингу не беспокоить нас. Портвейна?

— Благодарю, ваше высокопреосвященство. С удовольствием. Ваш старавальский портвейн высоко ценится.

Постараюсь не подавиться.

— Жаль, мы не делаем этого чаще. Мне следовало бы больше видеться с вами. — Он откупорил графин. Налил обоим. — Похоже, вы нуждаетесь в более пристальном руководстве.

— Вот как?

— Полно, Рампион. Вчерашний инцидент — вряд ли хороший пример для ваших подопечных. И для двора.

— Я не знаю, что вы слышали. Не могу комментировать.

— Принять вызов. Поощрять азартные игры. Подвергнуть опасности жизнь придворного из знатной семьи...

— Ничто из этого не вполне совпадает с моими воспоминаниями.

— Вы отрицаете, что приняли вызов — взобраться на грот-мачту до самого верха? Против человека, который был откровенно пьян? Он мог погибнуть. Едва не погиб. На глазах у принца и принцессы. Вы должны были остановить это, а не поощрять.

— Ваше высокопреосвященство, вас там не было. Примите мои заверения: я сделал всё, чтобы разрядить ситуацию. Которая могла быть гораздо хуже.

— Разрядить? Вы должны были остановить!

— Я скромный служитель, не дворянин. Я сделал что мог. Благодаря Создателю, катастрофы не случилось.

— Да? Насколько я слышал, лорд Джастер едва не был кастрирован.

— Думаю, он будет страдать некоторое время. Он уехал в своё поместье — поправляться.

— Я возложу на вас ответственность, если он получит необратимые последствия.

Интересно, что ты задумал теперь. Ардана тошнило от политики. Тошнило от формального языка. Тошнило от необходимости обдумывать каждый нюанс, прежде чем сказать. Если Верховная не пошлёт его куда-то менее утомительное — он сойдёт с ума.

Глаза премьера вспыхнули раздражением.

— Надеюсь, ваше влияние на принцессу не пострадает от того, что она увидела ваше инфантильное поведение. Как вы сможете влиять на неё, если она не будет вас уважать?

— Леди Матильда — всё, чем должна быть принцесса. Добрая. Послушная. Благочестивая. Мудрая не по годам.

Чёрт. Я звучу как напыщенный болтун.

— Хм. Правда? Беспечная и глупая, с любовью к танцам и лицедейству — вот что ближе к тому, что наблюдаю я. — Фокс протянул кубок. Улыбка — далеко не добрая.

Ардан ответил такой же фальшивой улыбкой.

— Ей только исполнилось восемнадцать, ваше высокопреосвященство. Если бы она не любила такие удовольствия, если бы не была иногда бездумной — разве мы не удивились бы её необычайной праведности?

— Возможно. Но она единственная дочь короля. От неё ждут многого.

Чума. Мы танцуем словами, будто это игра.

— Возможно, именно поэтому она любит вещи, отличные от занятий. До неё доходили шёпоты о браке, который повлечёт расставание с домом, друзьями и страной. Тревожные мысли для девушки её возраста.

— Верно. И это как раз то, о чём я хочу, чтобы вы с ней поговорили. Брачное предложение принято. Вы сообщите ей.

— Я? Я всего лишь её наставник в вопросах веры. Вряд ли я тот человек, чтобы говорить с ней о свадьбе.

Мысль ужасала.

— Король просит, чтобы именно вы сообщили ей новость.

— Король?

— Он решил: она выйдет за Регала Ловира. Переговоры шли последний год. Вопрос решён. — Фокс отпил портвейна и посмотрел на Ардана поверх кубка. — Вы выглядите потрясённым, служитель.

Ардан пытался восстановить разбитое равновесие. Не показать глубину чувств.

— Я потрясён. — Так потрясён, что физически болен. В глубине души он не верил, что её отдадут Регалу. — Я слышал слухи. Надеялся, что они ложны. Регал недавно похоронил третью жену. И он годится принцессе в деды.

— Едва ли. Ему пятьдесят. И он отчаянно нуждается в наследнике. Король знает, что принцесса не будет счастлива. Поэтому просит вас объяснить ей это. Он хочет избежать слёз дочери.

Лжёшь. Король едва знал о его существовании. Нет. Его величество попросил самого премьера разобраться с принцессой. А Валериан переложил задачу на него.

Ардан склонил голову.

— И какое объяснение я должен ей дать? Простите за прямоту: король продаёт её стареющему, неприятному человеку. Который правит чужой страной с незнакомым ей двором. Который похоронил трёх жён и не произвёл детей за тридцать лет брака. Могу я надеяться, что у этого брака есть причина? Императив для процветания Ардрайна? Не то чтобы я мог придумать причину, которая понравится восемнадцатилетней принцессе. Особенно той, что была бы прекрасна и желанна, даже будучи швеёй с улицы Калико.

Голос — ровный. Почти шутливый. Всё, чтобы скрыть ярость. И — честно говоря — боль.

Матильда. Признаю. Мне не всё равно. Уже месяцы. И только сейчас я понял — насколько.

Он сидел с дурацкой улыбкой. Будто ему плевать. Хотя хотелось вбить кулак в самодовольное лицо Фокса.

— Цена существенная, — сказал Фокс. — Вы слышали, что случилось с экспедицией лорда Денворта в Явенку несколько лет назад?

— Да. Но не вижу связи. — Ардан нахмурился. — Он вышел с пятью кораблями. Хотел открыть морской путь в Явенку. Вернулся через четыре года с одним кораблём и жалким грузом плесневелых специй. Пашалинцам не понравилось, что Ардрайн обходит их караванные пути. Они задержали флот. Отпустили только после выкупа. Когда Ловир попробовал — они были умнее. Заплатили пашалинским правителям заранее.

— Именно. Потом использовали этот плацдарм, чтобы исследовать Летние Моря. Нашли путь к Пряным островам. Теперь ходят прямо из Каррадара. В обход Явенки и пашалинского берега.

— Я слышал.

— Король недоволен. Наши купцы тоже. Мы не воюем. Но именно ловирский капер потопил один из кораблей Денворта. Если так продолжится, деньги, что шли пашалинцам, потекут в Ловир. Подумайте, что это значит, Рампион.

— Это повлияет на нашу торговлю. Но я всё ещё не понимаю: какое это имеет отношение к свадьбе?

Проклятье. Они продали её.

— Самое прямое. — Валериан улыбнулся. Улыбкой самодовольной гордости. — Мой ловирский коллега, премьер Мулхафен, оказался источником полезных сведений. Похоже, Регал в свои преклонные годы имеет частую проблему, гм... с подъёмом по случаю. Но когда ему показали портрет принцессы Матильды — его несговорчивый орган вскочил по стойке смирно. С тех пор, отчаянно желая наследника, он засылал послов к королю Эдвейну. И наконец сделал предложение, которое соблазнило короля и наших купцов. Равные права на порт Котабанта на острове Серинага в Летних Морях. Ловир арендует его у местного островного князя. Раджи, как их называют. Не совсем Пряные острова, но хаб для тропической торговли.

— И это — цена невесты?

— Да. Всё согласовано. Документы подпишут, когда прибудет Регал. Он будет на кораблях, которые сопроводят принцессу в Устгринд.

— Регал прибудет сюда?

— Не в Троссель. В Бетани, насколько я понимаю.

Тонкая вуаль сарказма. Бетани — на западном побережье. Короткий переход через устье Ардмера. А кораблю в Троссель пришлось бы огибать весь юг Ардрайна. Недели, если не повезёт с ветром.

— Но он не ступит на нашу землю, — продолжил Фокс. — Слишком сложный протокол. Их обвенчают на борту судна Регала. Через несколько недель. И они отплывут в Устгринд.

— Её продали за груз специй.

И ты не бескорыстен, ублюдок. Я слышал — ты купил долю в новой торговой компании.

— Не за один груз, — не смутился Фокс. — За многие. Пятнадцатилетнее соглашение с Ловиром. Плюс концессия на берегу. Причалы. Защита. Всё предоставлено раджой острова нам и Ловиру. По настоянию Ловира. Подкреплено их пушками. Неплохо.

Джастер будет в ярости. Король отзовёт его каперское свидетельство, как только подпишут договор. Нельзя одновременно подписывать договор о сотрудничестве и позволять каперам грабить ловирские грузы.

— Интересно, что думают жители Котабанты о том, что их торговля — часть приданого принцессы, о которой они вряд ли слышали.

Фокс пожал плечами. Безразлично.

— Что ж. Надеюсь, я смогу убедить леди Матильду, что торговля стоит её жертвы.

Одна мысль об этом вызывала тошноту. Он стиснул зубы, чтобы не выплеснуть гневные слова, вертевшиеся на языке.

— Я полагаюсь на вас, Рампион. — Фокс поднял кубок. — За прибыльную торговлю пряностями.

Ардан поднял свой. Глоток. Почти подавился.

Бедная Матильда.

Он отодвинул эту мысль. Впился ногтями в ладони. А Валериан Фокс начал объяснять, что именно он должен сказать принцессе.

Чистотела открыла дверь в покои принцессы на стук Ардана. Ни намёка на морок. Ни синих глаз. Ни красоты. Только желтоватая кожа. Тусклое выражение. Молчание. Она была унылой, всегда без украшений. Незначительной.

Он почувствовал укол вины. Именно о таких людях служитель должен заботиться. Вместо этого он игнорировал её. Не замечал её редкого едкого остроумия.

Сейчас в ней не было ничего от той иллюзии, что он видел на «Буревестнике». Должно быть, магия ласкара. Она просто держала кинжал...

Он улыбнулся ей. Протянул плетёную корзинку с крышкой.

— Новый платок. С моими извинениями за гибель прежнего.

Она улыбнулась. Скорее от удивления, чем от радости.

— Благодарю. Надеюсь, ваши руки заживают.

Он показал ладони в струпьях.

— Ещё болят. Но без инфекции. Благодаря вам.

— Скорее благодаря вину, которым я их полила. — Она провела его внутрь. Закрыла дверь. Сняла крышку, заглянула.

Он выбрал серый платок. Догадывался — другого цвета она не наденет. Но не удержался — с белой кружевной каймой, изображавшей дубовые листья. Платок стоил больше, чем он ожидал. И значительно больше, чем он мог комфортно позволить.

Уголки её губ дрогнули вверх.

— Кружево. — Щёки порозовели. — Вы соблазняете меня прочь от моих вдовьих одежд? Во фривольность? Может быть, упрекаете в отсутствии украшений в присутствии принцессы?

— Госпожа, я не посмел бы ни того, ни другого. К тому же дубовый лист — символ веры. Его нельзя счесть фривольным.

Он улыбнулся, чтобы она не подумала, будто он её отчитывает.

— Исправляюсь. И буду носить его с этой мыслью. Благодарю, господин служитель.

Она склонила голову. И стёрлась, как мышь, которой была. Когда он заметил её снова, она уже растворилась в углу, как тень. Сидела, смиренно склонив голову над книгой. Молитвенник, наверное. Хотя он уже начинал сомневаться, стоит ли делать о ней предположения.

Принцесса Матильда сидела на подоконнике. Вокруг — фрейлины. Она рассматривала что-то на коленях. Подняла взгляд, когда он пересёк комнату. Сердце ёкнуло. Никогда она не выглядела такой прекрасной. И такой открыто радостной видеть его.

Создатель. Что бы я отдал, чтобы она смотрела на меня так каждый день...

— Служитель Рампион! Я так рада, что вы пришли. Посмотрите. — Она указала на груду перьев, бившуюся у неё на коленях. — Зяблик. Влетел в комнату. Сломал крыло о окно, пытаясь выбраться. Можно ли что-то сделать для бедняжки?

В голосе — смирение. Но глаза умоляли.

Он взял птицу. Осмотрел.

— Возможно, милосерднее было бы безболезненно убить.

— Они так прекрасно поют. Я не вынесу мысли, что он больше никогда не запоёт. — Она погладила голову птицы. — У меня есть пустая клетка.

Зная то, что он знал о её будущем, он не мог ей ни в чём отказать.

— Хорошо. Попробуем. У кого-нибудь есть платок — обездвижить крылья?

Одна из дам тут же протянула кусок тонкого льна. Ценой, вероятно, в месячный доход рабочей семьи. Он осторожно обернул зяблика, завязал. Чистотела принесла клетку. Матильда поместила птицу внутрь. Та сидела неподвижно. Травмированная.

— Всё должно быть свободным, — сказала принцесса. — Надеюсь, он знает, что мы пытаемся помочь.

Создатель, помилуй. Как сказать ей, что она вот-вот потеряет всякую свободу?

Откладывая момент, он тихо сказал:

— Я попрошу садовников снабдить вас семенами и орехами. Вряд ли он станет есть что-то ещё. Держите его связанным, пока крыло не заживёт. Потом посмотрим, сможет ли он летать. И выпустим обратно в природу.

Одна из дам воскликнула:

— О нет! Надо оставить его в клетке, чтобы наслаждаться пением!

— Птицы поют слаще без решёток, — твёрдо сказала Матильда. — Если он исцелится — я его отпущу.

— Истинно сказано, — произнесла Чистотела. Взяла клетку, поставила на подставку.

— Сейчас его лучше накрыть. Чтобы был покой, — сказал Ардан.

Чистотела набросила свою шаль на клетку. Отступила в угол. Дамы захихикали, приподнимая край шали — посмотреть, что бедняга делает в темноте.

Под прикрытием их болтовни Ардан повернулся к принцессе.

— Мне нужно поговорить с вами наедине. Не могли бы вы отослать дам?

Её губы сжались. Она впитала серьёзность его просьбы. Выпроводила женщин — сказала, что птице нужен покой, а ей — молитва. Они ушли безропотно. Хотя оставаться наедине с мужчиной, даже священником, было нарушением протокола. К счастью, старших фрейлин не было. Кто-нибудь из них настоял бы остаться.

Жестом Матильда позволила ему сесть. Сама сидела прямо. Спина — струна. Руки сложены. Глаза — предчувствие. Молчала.

Сердце его сжалось.

— Я здесь по просьбе короля. Через посредство премьера Фокса. Его величество желает, чтобы вы знали: он выбрал вам мужа. Он просит вас принять его выбор и помнить о долге.

Слова душили его.

Ублюдок. Как ты вообще можешь произносить это вслух?

Она побледнела.

— Так официально, служитель? Боюсь, у вас дурные вести.

Он продолжил. Каждое слово разбивало душу.

— Регал Ловира просил вашей руки. Его предложение принято. Приданое согласовано. Денежная часть в драгоценностях и золоте получена. Остальное касается... касается торгового соглашения. Пока не подписанного.

Она стала совсем белой. Руки скручивались на коленях.

— Сколько у меня времени? — шёпот.

— Объявление о свадьбе сделают завтра. Вы должны отбыть, как только придёт весть, что королевская барка Регала замечена у входа в бухту Бетани. Вас будет сопровождать принц Рис. Венчание проведёт наш премьер на борту. Потому что Регал не желает ступать на ардрайнскую землю. Это может быть через две-три недели.

Долгое молчание. Её лицо твердело — так, как он никогда не видел.

— А вы? — спросила она наконец. — Что думаете вы?

— Нужно ли спрашивать? — Хрипота выдала его.

— Да.

Он выбрал слова тщательно.

— Брак принцессы Ардрайна — это долг, не удовольствие. Ваша покойная мать была послана из Стараваля выйти за вашего отца. Вряд ли кто-то спросил, хотела ли она. Но по всем отзывам, она была довольна. Даже счастлива.

— Её не выдавали за человека на тридцать лет старше.

Проклятье на мой язык.

— Ах... это правда.

— Вы можете спасти меня?

— Я? У меня нет власти при этом дворе.

Её прямота удивила его. Даже когда просьба рвала на части. Она ведь не думает, что он может предложить ей выход?

— А если бы могли — спасли бы? — Она протянула руку. Положила поверх его пальцев. Прикосновение мягкое. Но волны напряжения пробежали по его телу.

— Это нечестный вопрос. — Он сглотнул. — Вы знаете — я думаю о вас с добротой. Желаю вам счастья.

— Я знаю, что вы меня любите.

Он замер. В ужасе от того, что был так прозрачен. В страхе, что она оскорблена его дерзостью. Дурак. Думал, что скрыл глубину своей привязанности.

Она сидела, глядя на него прекрасными голубыми глазами. Ни следа слёз. Лицо — холодный мрамор.

Он сказал — осторожно, нейтрально, опираясь на формальность, чтобы удержать дистанцию:

— Вы дочь монарха, которому я присягаю. Как таковая, вы имеете моё глубочайшее уважение.

— Вы любите меня. Я говорю не о долге. О сердце. Я не слепа. Ваши глаза говорят о тоске. Ваше тело говорит мне о желании.

Он резко встал.

— Нам не подобает говорить о таких вещах. Как бы я ни почитал вас — вы принцесса. Вы выйдете замуж, как велит король. Я даже не благородного происхождения. Я... Я уйду. Если пожелаете, чтобы я повёл вас в молитве, — пошлите весть в мою комнату. Я приду. Как всегда.

Глубокий поклон.

Он был уже на полпути к двери, когда обернулся — добавить слова утешения. И встретил взгляд Чистотелы.

В шоке он осознал: она никуда не уходила. Всё это время сидела в углу.

Как это возможно? Её там не было!

В ужасе — она слышала всё. Её глаза — серые, как и всё в ней, — созерцали его с полным отсутствием выражения. Пустые, как оконное стекло.

Забыв, что хотел сказать, он вышел.

Создатель. У неё дар морока.

Это не кинжал ласкара пытался околдовать его на корабле Джастера. Это была Чистотела Мартен.

Соррель прятала гнев. Незачем Матильде знать, как она взбешена. Но мысль была.

Как они смеют обращаться с женщиной — любой — как с товаром для торга?

— Это не вина служителя, миледи, — сказала она. — У него нет власти изменить решение.

Матильда, всё ещё у окна, не взглянула в её сторону.

— Думаешь, я глупа? Я знаю.

Тогда зачем ты заводила его, как заводную игрушку?

— А что Рис? — с горечью сказала Матильда. — Он наверняка знал всё месяцами. Им всем плевать, что в Ловире бушует Рогатая Смерть. Лишь бы получить договор, какой хотят. Как я ненавижу быть в их власти. Иногда мне хочется схватить меч и отрубить кому-нибудь голову. — Она перевела дыхание. Тихо добавила: — Я разрушу их планы, если смогу.

Создатель. Что она задумала? Соррель знала: лучше не спрашивать. Она не была наперсницей Матильды. Ей скажут — или нет.

Матильда глянула на неё.

— Не бойся, Чистотела. Соррель. За кого бы я ни вышла — я возьму тебя с собой. В другой стране ты будешь в большей безопасности. Сможешь пользоваться собственным лицом и именем. В Ловире никто не слышал об убийстве какого-то землевладельца в городишке Мельфорн на другом конце Ардрайна.

И тебе не приходит в голову, что у меня могут быть другие желания?

Она подавила вздох. Раз потеряв контроль над своей жизнью, вернуть его непросто.

Принцесса встала. Расправила плечи.

— Однажды у меня будет власть. Я покажу им всем, на что способна женщина.

Чума на всех знатных. Она что-то затевает.

Глава 18

Он не мог уснуть.

Ворочался. Вставал, ходил по комнате, пока ноги не заледенели, и возвращался в постель. Мысли о судьбе Матильды. И о метке, которую он не видит на своей руке.

Враг пометил его. Он мог придумать только одну причину: он отмечен на смерть. Рано или поздно кто-то из прихвостней Врага возьмётся избавить мир от служителя, которого считают угрозой.

С какой стати я вообще угроза?

Около полуночи — стук в дверь. Первая реакция — облегчение. Не надо больше притворяться даже перед собой, что он хорошо выспится. Наверное, кто-то нуждается в пастырском попечении. Умирающий из королевской челяди? Он встал, зажёг свечу от тлеющих углей в камине и понёс подсвечник к двери. По крайней мере, убийц во дворце можно не опасаться.

Женщина. Капюшон серого плаща низко надвинут на лицо. Пальцы без колец сжимали складки накидки. Когда она шагнула вперёд — он увидел серое платье под плащом.

Чистотела.

Она была одна. Коридор пуст. Она вошла, почти наступив ему на пальцы, заставляя отступить.

Он был так поражён, что подчинился.

— Госпожа... — начал он протестующе.

Но она уже закрыла дверь. Заперла. Он попробовал снова, говоря в её спину:

— Госпожа, вам не следует здесь быть. Что, если кто-то увидит? Ваша репутация! Если у вас послание от принцессы...

Она обернулась. Откинула капюшон.

— Я просто одолжила одежду Чистотелы. Мы одного размера.

— Миледи!

Мысли покатились лавиной — одна ужаснее другой. Она безумна. Её могут уничтожить. Жизнь — в руины. Заточить в монастырь до конца дней. Скандал — он прокатится по всем странам. Одно дело — замужняя дама низшего ранга, неосторожная в свиданиях. Но девственная принцесса? И с ним? Измена. Обезглавят, если решат, что он делил с ней постель.

О, милая Матильда, что ты делаешь?

Он сглотнул. Искал правильные слова. Способ не ранить.

— Это неразумно. Миледи, вы должны уйти. То, что я служитель и ваш наставник, не значит, что нас не могут обвинить в поведении, которое разрушит ваш брак.

— Может, это и хорошо.

Он похолодел.

— О нет. Миледи...

— Ах, перестань «миледить» мне всё время! Меня зовут Матильда. Называй меня так, хотя бы когда мы одни. И я не всерьёз. О разрушении свадьбы. Я выйду за Регала. Я знаю свой долг. С пяти лет знала, что этот момент — или такой же — настанет. — Она не скрывала досады. — У меня нет выбора. Но у меня есть выбор — кто будет первым.

Она, должно быть, покраснела. В свете свечи не разглядеть.

Он сделал ещё шаг назад. Комната была маленькой. Он упёрся в сундук с одеждой. Она шагнула ближе. Ему пришлось поднять свечу выше, чтобы не поджечь её плащ.

Её лицо в нескольких дюймах. Шёпот:

— Я выхожу за старого, морщинистого человека. — Свободной рукой она развязала завязки у ворота его рубахи. Коснулась пальцами голой груди. Он покрылся потом. — Я хочу взять с собой память. О том, каково это — быть желанной тем, кто меня любит. Тем, кто возьмёт с нежностью и уважением то, что я должна свободно дарить, кому хочу. Тем, в ком тоже есть страсть и желание.

Её рука скользнула вверх — к плечу, к затылку. Он перестал дышать.

— Я наблюдала за тобой, Ардан. Я видела, как долг превращается в преданность. Как уважение сменяется любовью. Я предлагаю тебе всё, что у меня есть. В обмен на память. На всю жизнь. Память, которая проведёт меня через ужас и одиночество. Ты можешь отвернуться?

Он открыл рот — снова сказать, что она должна уйти. Слова застряли в горле. Слова, которые становились всё невозможнее с каждой минутой. Сердце грохотало под рёбрами.

Она опустила взгляд.

— Это был такой трудный вопрос?

— Миледи... Матильда... то, о чём вы просите, — невозможно. Как бы я ни ценил такой... такой совершенный дар.

— Я умоляю тебя. — Она подняла голову. Слова — дыхание, дрожащее на его коже.

— Пожалуйста, леди Матильда...

— Смотри, я унижаюсь перед тобой. — Она опустилась на колени. — Принцесса на коленях. Умоляет. Разве это трудно — любить меня этой ночью? Взять в объятия? Поцеловать в губы?

Кровь прилила к лицу. Стыд и желание. Он застонал, схватил её за локти и поднял.

— Вы не должны стоять на коленях. Не вы. Не передо мной. Миледи, Матильда, пожалуйста.

Он хотел сказать, что она пересмотрела слишком много романтических масок при дворе. Но глубина чувств в её голосе — она говорила правду.

Она уже держала его. Губы в дюйме от его губ. Шептала:

— Не бойся последствий.

Он покраснел. Забормотал что-то бессвязное. Она милосердно сменила тему.

— Скажи мне, Ардан, дражайший друг. Если бы тебе приказали сопровождать меня в Ловир как наставника — каково бы тебе было знать, что ты проведёшь остаток лет в Устгринде? Вдали от друзей и семьи? Никогда больше не молиться в лесах Ардрайна? Ты говорил — ты был в Устгринде. Ты счёл их каменные часовни холодными, а их туманы и болота — унылыми.

Каждое слово — лезвие вины в душе. Разорванный, он знал: надо предложить сопровождать её. Быть ей утешением в одиноком изгнании. Она почти сказала, что любит его. Как он мог отказать?

Но ужас унылого Ловира. Серость Пути Потока. Жизнь при ловирском дворе. С его жёстким протоколом...

Слова, что вышли из его рта, были не теми, что он собирался сказать. Но услышав их — понял: правильные.

— Как я могу поехать с тобой, чувствуя то, что чувствую? Если я тебе так же дорог — как ты сможешь смотреть на меня день за днём и хранить верность мужу?

Она подняла глаза. Лицо близко. Дыхание — шёпот на щеке.

— Создатель, я бы поехал, — сказал он. — Если бы думал, что это возможно. Если бы думал, что это сделает тебя счастливее. Но ни Регал, ни его священники не позволят ардрайнскому служителю быть при ловирском дворе. И Верховная меня не пошлёт.

Долгий миг. Она чуть кивнула.

— Да. Ты прав. Ардан Рампион, всегда мудрый наставник. Тогда не езжай со мной. Вместо этого... — Она подняла руку и взяла в ладонь его лицо. Свеча дрогнула. Тени заплясали. Следующие слова — шёпотом: — Как твоя возлюбленная принцесса, я требую: дай мне мою память о любви в твоих объятиях.

Не дожидаясь ответа, она притянула его голову. Миг сопротивления. Потом её рот вжался в его — и он пропал. Желание поглотило целиком. Он ещё сумел поставить свечу на сундук. Это была последняя связная мысль.

Он втянул её в водоворот своей нужды. И она была там — отвечая своей. Он пытался быть нежным. Осторожным.

Ещё позже, когда он лежал , она тихо засмеялась.

— И теперь ты начинаешь сомневаться. Да?

— Ты... — сказал он, стараясь не звучать осуждающе. Он не имел права. Он был ослеплён. Возвышенно счастлив и окаменел от ужаса одновременно. Он был с дочерью короля. За это можно умереть. Как и ей. Безумное, безответственное безумие. И такое великолепное.

Её мягкий смех заставил его уткнуться носом в её шею .Всё, чтобы не думать о возвышенной глупости того, что они сделали.

Кровь ударила в лицо. Радуясь, что она не видит его смущения в тусклом свете.

— Боюсь, я невежествен в... придворных путях. Но Матильда, ты поставила себя в невозможное положение.

Создатель, язык вдруг перестал слушаться. Он глубоко вдохнул.

— Ты выходишь за человека... опытного. Он узнает. Твоя жизнь может быть в опасности. Ловир — безжалостное место. И Регал — безжалостный человек. Ты... нет, мы были безумно неблагоразумны. Это моя вина. Я старше и должен быть мудрее. И я позволил этому случиться.

Создатель, как это исправить?

Ужас просочился в его голос. Но она не выглядела встревоженной. Пожала плечами. Положила его ладонь себе на грудь.

— Есть способы обмануть даже монарха. Моя горничная Аурин — дочь дворцовой повитухи. Она знает. И поедет со мной в Ловир. Не бойся за меня, Ардан. И никогда меня не недооценивай. Пожалеешь.

За два часа до рассвета, когда она снова одевалась в непривлекательное серое платье, он спросил — внезапная паника:

— Чистотела знает, что ты здесь?

— Да, конечно. Как иначе я бы надела её одежду?

— Что, если она предаст?

Она засмеялась.

— Чистотела никогда этого не сделает.

— Откуда ты знаешь?

Он снова вспотел. На этот раз от страха.

Она пожала плечами.

— Я её знаю. Я спасла её от ужасной судьбы. Она обязана мне всем. И одно моё слово может отправить её на виселицу.

Потрясённый, он замолчал. Потянулся за рубахой.

— Ты... ты ей доверяешь? Она слышала наш разговор вчера днём. А теперь ты попросишь её помочь обмануть жениха!

— Из всех моих дам я доверяю только ей.

— У всех при дворе есть цена.

— Думаешь, я не знаю? Я дочь короля. Все жаждут моей милости. Но они бросят меня медведям и волкам, если это принесёт им милость моего отца. Или брата. Но Чистотела? Она — мышь, которая получает крошки от меня. Только от меня. И я знаю о ней то, чего она не хочет, чтобы знал кто-то ещё.

Его это не успокоило.

— Будь осторожна. Чем более уныла женщина, тем легче её соблазнить.

— Ты её унижаешь. — Она натянула сетку для волос и начала заправлять пряди. — Она очень нравственная женщина.

— Возможно. Я её не знаю. Почти не говорил с ней. И она со мной. Я просто тревожусь о тебе. У неё есть колдовство. Вот почему ты спрашивала меня о мороках, да?

Она улыбнулась. Кивнула.

— Её дар был мне полезен.

Он помолчал. Подбирал слова.

— Миледи. Матильда. То, что мы сделали этой ночью, дало нам миг... рая. Но даже в раю, говорят, водятся свирепые медведи и хитрые волки. Если ты пострадаешь из-за того, что здесь случилось...

Он не мог выразить ужас. Сглотнул желчь.

— Зашнуруешь мне корсаж?

Он зашнуровывал спереди. Пальцы путались. Она дразнила его, целуя в нос, в подбородок, в глаза, пока он пытался завязать банты. Он почти не мог дышать.

Он нагнулся за плащом. Она поправила юбки.

— Ничего дурного со мной не случится.

Её спокойствие пристыдило его. Исчезла юная девушка, которую он знал прежде. Это была женщина. Встречающая неприятную судьбу с мужеством, укорявшим его.

Он накинул плащ ей на плечи. Сказал — голос хриплый:

— Ты тоже дала мне драгоценную память. Я никогда не забуду. И всегда буду любить тебя.

Она замерла. Глядя на него. В лице — ничего, что сказало бы, о чём она думает.

— Ты был прав. Второй раз был лучше. Память на всю жизнь. Но что до остального... Ты любил меня достаточно, чтобы лечь со мной. Но не достаточно, чтобы пожертвовать ради меня жизнью. Ты бы не поехал в Ловир, даже если бы мог.

Правда в её словах обожгла сильнее, чем он думал возможно. Он мог бы найти способ быть в её свите. Мог бы умолять Верховную. Но она была права. Поехать в Ловир — надолго? Смотреть, как она день за днём замужем за человеком вроде Регала Вильмара? Отказаться от приключений на службе Верховной?

Он не мог.

— Это было бы невозможно, — прошептал он наконец.

— Нет, — спокойно согласилась она. — Не для рождённого в Шенат. Думаю, мне повезёт, если я смогу читать молитвы Пути Дуба. Они очень суровы, да?С этими водными молитвами? — Она пошла к двери. —Не провожай меня сейчас. Будет странно, если ты пойдёшь куда-то с Чистотелой в такой час. К тому же проход безопасен.

Он кивнул. У каждого входа в королевское крыло — стража. Внутри коридоры безопасны.

— И это не должно повториться, — сказал он. — Слишком рискованно.

О, провал. Это прозвучало совсем не так, как я хотел.

Он открыл рот — объяснить. Она оборвала:

— Разумеется.

Когда он отодвинул засов, она добавила:

— Если твоя жизнь изменится из-за этой ночи, я буду глубоко жалеть. Но я бы сделала то же самое снова.

— Матильда...

Он хотел поцеловать её ещё раз. Сказать ещё слова любви. Поддержки. Сожаления. Но она уже отвернулась. Натянула капюшон на лицо. Вышла в коридор.

Исчезла.

То, что случилось этой ночью, должно было сделать его счастливейшим из людей. Вместо этого он никогда не чувствовал себя более жалким. Более виноватым. Более пристыженным.

И таким уверенным, что они оба балансируют на краю катастрофы.

Глава 19

Принц Рис сбежал по лестнице в королевские покои, гадая, что вызвало безапелляционный вызов отца вскоре после рассвета. Обычно он в такой час никогда не вставал. Отец прекрасно это знал.

Он ещё завязывал дублет и поправлял кружева на запястьях, когда добрался до дверей приёмной. О том, как выглядели его волосы, знал только Создатель. Рис подозревал, что кто-то пролил ему на голову эль прошлой ночью, но память об этом была смазанной.

Пикинёры распахнули дверь. Рис вошёл. Король Эдвейн стоял у окна, глядя на светлеющее небо. Морщины в углах губ — суровые борозды по бокам сжатого рта.

Создатель, помоги. Я ведь не сделал ничего совсем уж безмозглого прошлой ночью? Или это о Джастере и том идиотском пари на «Буревестнике»?

Явно один из тех моментов, когда формальность не повредит.

— Ваше величество, — сказал он и поклонился.

В воздухе пахло свежим хлебом. Запах тянуло из кухонь. Он подавил голод. Сейчас не время думать о еде.

— Рис, — отец коротко кивнул. — Твой духовный наставник. Служитель Ардан Рампион. — Он выплюнул имя, будто речь шла о чуме.

— Да, отец?

— Что ты о нём знаешь?

— Вполне приличный человек. Для священника. Хотя я не в привычке, гм, делить эль или даму или ночь в городе со служителем.

Король уставился на него. Поднятые брови — знак непонимания.

— Я хотел сказать, мы не близкие друзья, — сказал Рис.

Это хуже, чем я думал.

— Хм. Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты его убил.

Что?

Рис моргнул. На миг потерял дар речи. Колени ослабли. Хотелось сесть. Но Эдвейн стоял. А садиться раньше короля не мог даже он.

— Не сегодня. Скоро, — добавил отец, не глядя на него.

— Ах... — он искал ответ. В голову ничего не приходило. Наконец: — Я думал, у вас есть другие, более умелые... ну, негодяи для случайного убийства неудобного человека, отец. Не могу сказать, что у меня много... опыта.

— Да? А мне помнится драка в таверне год назад.

— Пьяный низкого сорта. И он напал на меня. Что-то мне подсказывает, что Рампион вряд ли так поступит. Он очень серьёзный. Вы знаете, что он умелый мечник? Я спаринговал с ним иногда. Не хотел бы я драться с ним всерьёз. Не уверен, что вышел бы живым.

Враг рода, вы же не хотите и моей смерти?

— Он настолько хорош? — король обернулся. Казался ошарашенным. — Откуда у служителя такие навыки?

— Он носит пашалинский меч, — ответил Рис, не желая признавать, что Ардан практикуется гораздо больше, чем ему самому лень. — Редкость. Хорошая сталь. И он плавает через реку Троссель туда и обратно каждое утро. После молитв. Даже зимой.

— К счастью, я не прошу тебя драться с ним или топить. Я прошу тебя его убить. Тайно. Один. Без свидетелей. Ни малейшего шёпота. Ни в тавернах, ни при дворе. Понял? Поэтому ты и делаешь это, а не кто-то, кто не умеет держать язык за зубами, напившись. Ни намёка, что наследник Ардрайна убил служителя веры.

— Ах... нет. Конечно. Но отец... зачем? Что он сделал?

Скажите, что это кошмар. Я скоро проснусь. Он мне нравится.

— О, он заслужил то, что получит. Я жду Валериана Фокса. Тогда объясню. Но убийство этого мерзавца — только между тобой и мной. Премьер не должен знать.

— Нет, разумеется.

Мысль, что Фокс узнает о приказе короля убить священника, заморозила кровь. Отец не теряет рассудок?

— Чума на этого пса, — прорычал Эдвейн. — Никогда не слышал о семье Рампион. Не могут быть важными. Надеюсь, он не приучил тебя к дурным привычкам.

— Никогда не видел его пьяным. Не посещает портовые бордели. — Рис пожал плечами. — Он вроде как мой духовный наставник. Но мы заключили соглашение в самом начале. Если мне нужен совет — я ему говорю.

Король нахмурился.

— Это правда, — оборонительно сказал Рис. — Если мне нужен совет по морали или вере, я спрошу его, а не Фокса или как-его-там. Конрида Мастертона.

Король встревожился.

— Рис. Когда твой зад окажется на троне — не доверяй шенатским священникам. Купца хоть подкупить можно. А эти... или того хуже — хранители? — Он покачал головой. — С ними никогда не знаешь. Слишком много озираются на прошлые славные времена. Старые сказки о земной магии и дубовом колдовстве.

— Трава и сено, отец. У нас-то лучше, чем у ловирцев.Одетые в чёрное, секомые за пьянство, бросаемые в тюрьму за ставку на петушиный бой, слушающие трёхчасовые проповеди о том, чтоб не блудить. Лучше уж шенатское благочестие, чем пуританская суровость чёрного ловирского купца.

Король фыркнул.

— Ты-то! Но мы не должны позволять мужланам из живых изгородей держать нашу веру привязанной к дубам. Я не хочу провести вечность, глядя наружу сквозь листья изгороди. У меня есть сомнения в учении Пути Дуба. У Ловира есть водные святилища, но по крайней мере они больше напирают на послушание Создателю. А не на заботу о каких-то деревьях и мокрых болотах.

Тьфу. Он серьёзно. Это работа Фокса. Сгорая от любопытства, что же такое натворил служитель, Рис осторожно сказал:

— Ваше величество, мне кажется, вы слишком слушаете премьера Валериана и его ловирское отношение к Создателю. Его проповеди сухи, как зола из очага.

Король сверкнул глазами. Ответ был прерван стуком в дверь. Вошёл премьер Фокс. Чёрная ряса мела деревянные половицы.

Чтоб его. Безупречен, даже на рассвете. Желчным взглядом Рис оглядел кружева на воротнике и манжетах премьера, яркие камни в медальоне и перстнях. Низшее духовенство одевалось скромно. Но поднимаясь выше, они не скупились на побрякушки. Человек заставляет короля ждать, пока наденет кольца? Напыщенный хлыщ.

Фокс склонил голову. Не поклонился.

Король переключил на него хмурый взгляд, когда дверь закрылась.

— Ваше высокопреосвященство, — сказал он, — я хотел видеть вас по поводу одного из ваших клириков. Служителя Ардана Рампиона.

Премьер поднял бровь.

— Ваше величество? Если это о том происшествии на корабле лорда Джастера...

— Прошлой ночью он обесчестил леди Матильду.

Слова были так чудовищны, что Рису потребовался миг, чтобы осмыслить их.

Обесчестил? Никто бы не посмел! Не Матильду! Во дворце? И главное — спокойный и сдержанный Рампион.

Он уставился на отца в неверии. На долю секунды мелькнула мысль — не заговор ли это короля против Верховной. Нет. Конечно нет.

Валериан Фокс тоже потерял дар речи. Когда обрёл — прозвучало глупо:

— Вы уверены?

Будто отец выдвинул бы такое обвинение, не будучи уверен. В другой раз Рис посмеялся бы. Но ничего смешного не было. Он сглотнул.

— Она в порядке? — спросил он.

Взгляд короля сказал, что вопрос так же глуп, как и вопрос Фокса.

— Разумеется, я уверен! — рявкнул король в ответ премьеру. Глубокий вдох. Объяснение: — Рампион говорил с ней вчера о её помолвке с Регалом Вильмаром. Она была расстроена и не могла уснуть. Решила пойти в часовню помолиться. Около полуночи. Глупая девчонка пошла одна. К несчастью, Рампион был там.

— Я убью его! — вырвалось у Риса. Ярость захлестнула осторожность.

Король метнул в него яростный взгляд.

— Создатель, защити меня от твоего безмозглого мышления. Ты не сделаешь ничего подобного. Мы должны избежать скандала любой ценой. Она выходит за Регала. Ни дуновения об этом не должно достичь его ушей.

— Простите, — сказал Фокс, склоняя голову в раскаянии. — Если Рампион действительно совершил это... это гнусное деяние — это моя вина. Сама Верховная рекомендовала его. Я согласился. Следовало расследовать тщательнее. Мне сказали — он человек значительной учёности...

— И, похоже, никакого сдерживания грязных порывов, — процедил Эдвейн. — И никакого уважения к Короне. Что мне нужно знать — что делать теперь.

Рис никогда не видел отца в такой ярости. Смертельной. Раскалённой добела. Но контролируемой. Он не собирался ничего делать, не продумав последствий.

— Вы вправе обвинить его в измене, — медленно произнёс премьер. — И казнить.

— И как мне сделать это и сохранить случившееся в тайне? Для суда по измене нужно трое судей. Минимум один — старший священник. Один — пэр королевства. Кого бы я ни выбрал — они смогут держать меня заложником этой тайны. Даже если бы закрытый суд был возможен.

— Рад, что вы не столь низкого мнения о моей скромности.

— Тебе есть что терять, Фокс. Я назначаю премьеров. Я могу от них избавиться.

— Я бы хранил молчание и без угрозы.

Рис моргнул. Я верно расслышал? Премьер дерзит королю?

— Да-да, знаю, — раздражённо ответил Эдвейн. — От меня не укрылось, что у тебя доля в Компании Пряностей виконта Стёрвента. Если этот брак не состоится и не будет платы за невесту — ты потеряешь почти столько же, сколько Корона.

Рис переводил взгляд с одного на другого. Почему я всегда на шаг позади? Как ни старался, он упускал половину нюансов разговора.

Премьер проигнорировал заявление короля.

— Кто ещё знает о том, что сделал Рампион?

— Кроме него самого? Вряд ли он кому-то рассказал. Так что только мы трое. Плюс Матильда и её камеристка. Матильда прибежала обратно, разбудила эту женщину и пошла прямо ко мне. Она, кажется, думает, что этой камеристке можно доверять.

— Тогда, возможно, мы сможем это удержать.

— Как?

— Вы хотите, чтобы я нашёл законный способ избавить мир от Ардана Рампиона. — Эта концепция, похоже, не тревожила Фокса.

— Именно.

Рис смотрел то на одного, то на другого. Пытался понять, что отец задумал. Его предыдущее упоминание об убийстве Рампиона теперь казалось неважным.

— Поскольку он уже совершил великое зло, — продолжал Фокс, — у меня нет сомнений обвинить его в чём-то столь же гнусном. Его можно арестовать, обвинить, судить и аннулировать.

— Аннулировать? — спросил принц Рис. — Это что?

По короткой вспышке удовлетворения на лице короля он понял: это и было решение, которого отец ждал от Фокса.

— Редкое наказание для провинившихся священников. Совместный суд короны и церкви. Обычно заканчивается смертью, — ответил Валериан Фокс.

Рис глубоко вдохнул. Может, мне и не придётся убивать его. Полегчало. Мысль об убийстве хладнокровно вызывала тошноту. Хотя если это сделает кто-то другой... Рампион заслужил смерть. Создатель, как он посмел? И в королевской часовне?

Король Эдвейн рухнул в ближайшее кресло.

— Я виню и Матильду. Она была глупа сверх меры — идти в часовню ночью одной.

Рис нахмурился. «Глупа» никогда не было словом, которое он применил бы к сестре. Она всегда была умной. Смышлёной. Как называла её бабушка в детстве? Хитрая шельма... И она имела полное право считать, что идти в часовню безопасно.

— Что вы уже сделали, ваше величество? — спросил Фокс.

— Запер Матильду и камеристку, Чистотелу Мартен, в моей личной комнате. — Он кивнул на дверь в дальнем конце. — Там. Ни к кому нет доступа.

— А Рампион?

— Его доставили в Башню. Без объяснений кому-либо. Он был ещё у себя. Наверное, рассчитывал, что Матильде будет слишком стыдно сказать. Просчитался.

— Хорошо. Тогда я разберусь с этим, если желаете, ваше величество. Чем больше это будет выглядеть как религиозное дело и забота премьера о негодяе служителе, тем лучше мы сможем защитить доброе имя принцессы.

Король кивнул. Ждал.

— Я велю убить эту Мартен, пока она не заговорила.

Рис моргнул. Сердце упало ещё глубже. Ещё вчера, узнав имя жениха, Матильда ясно дала ему понять, как полагается на камеристку и горничную Аурин.

«Я не поеду в Ловир без них обеих, — сказала она. — Я многого у тебя не прошу, Рис. Но я хочу, чтобы в этом было по-моему. Понял?»

И он понял. Матильда была вполне способна отомстить. И знала о его делах достаточно, чтобы смутить его.

— Не думаю, что это хорошая идея, — быстро сказал он, прежде чем отец ответил. — Матильда очень зависит от своей камеристки. А мы хотим, чтобы она была сговорчивой насчёт брака. Если она решит, что мы убили эту женщину...

Он позволил фразе повиснуть. Отец представит одну из редких, но незабываемых истерик Матильды.

Король кивнул.

—Верно. Рис может внушить страх мучительной смерти госпоже Мартен, чтобы держала рот на замке. Думай о другом, Фокс.

— Ах. В таком случае... Есть монахини из обители в Комфри. Они дали обет вечного молчания. Я пришлю нескольких. Мы скажем, что Матильда желает провести время перед свадьбой в тихой молитве. Пусть портнихи приходят — всё, что нужно. Но монахини будут присматривать. Их задача — следить за женщиной Мартен. Я придумаю правдоподобное объяснение. Камеристка не должна покидать покои принцессы. Никакого личного доступа ни к кому.

— А Рампион? — спросил король.

— Я распространю слух, что его обвиняют в богохульстве. Достаточно серьёзно, чтобы держать в Башне какое-то время. А тем временем я найду улики для обвинения в чём-то более серьёзном. В чём-то, что карается аннулированием.

Спокойствие Фокса пробрало Риса дрожью.

— Отлично, — сказал король. Голос — свежезаточенная сталь.

Прошло ещё полчаса, прежде чем премьер ушёл. Двое мужчин отточили план действий. Рис слушал и удивлялся. Всё было так... изворотливо. Не то чтобы он не одобрял. Просто ему было трудно продумывать вещи так, как отец.

Я никогда не буду мудрым правителем. Если бы он был королём сейчас — просто приказал бы отрубить Рампиону голову. И дело с концом.

Его передёрнуло. Религиозные последствия были бы ужасны. Полжизни пришлось бы расхлёбывать.

— Чего ты такой бледный? — спросил отец, когда Фокс ушёл. — Выглядишь как раздавленная лягушка. Рампион заслужил всё, что получит.

— Конечно. А что... что такое аннулирование?

— А. Не видел, чтобы это применяли со времён моего отца. Наказание для священников, согрешивших против веры. Сначала клеймят на щеке. Потом отвозят на высокие пустоши. Приковывают цепями к заброшенному храму. Без денег. Без воды. Без еды. Голым, каким явился в мир. Если кто проходит мимо — видит клеймо и цепи. И оставляет милость на усмотрение Создателя. В этом и суть: решает Создатель. Грешник обычно умирает от холода. Или голода. Или волков. В этом случае — на пороге зимы... — Король улыбнулся.

— Тогда зачем мне убивать Ардана?

Брови отца сошлись.

— Потому что правитель не оставляет шансов. Ты убедишься, что он умрёт. После того, как его бросят. Один. Понял? Никто никогда не узнает, что Ардан Рампион сделал с Матильдой. Она имеет ценность, только если считается девственницей. Я не хочу, чтобы у Регала возникло хоть малейшее подозрение. Нам нужен этот договор. По милости нашей глупой знати, грызущейся между собой, пока Ловир крадёт богатство у них из-под носа. Регал может использовать отсутствие девственности как повод расторгнуть договор. Он не должен узнать.

— Но... разве он не... сам поймёт?

Король издал неприятный смешок.

— Ах, невинность юноши. Думаешь, придворные дамы не знают дюжины способов убедить мужчину, что она — краснеющая невеста-девственница?

Рис глянул на дверь в соседнюю комнату.

— А Матильда?..

— Ах да. Проклятье, если я знаю, что делать с плачущими женщинами. Разберись.

Рис открыл рот — протестовать. И понял: больше некому. Глубокий вдох. Он открыл дверь.

Он ожидал увидеть Матильду, рыдающую в ажитации. И Мартен, утешающую её. Вместо этого женщины стояли на разных сторонах комнаты. Обе с каменными лицами. Молчали. Если бы это не было абсурдом — он сказал бы, что они только что яростно переругивались. Щёки обеих пылали тем румянцем, который он привык связывать с гневом.

— Ну, наконец-то, — рявкнула Матильда, пересекая комнату. — Что происходит?

Он уставился на неё. Сбитый с толку отсутствием истерического горя.

— Ты... в порядке? — спросил он растерянно.

— Нет, конечно, не в порядке!

— Мне ужасно жаль, Тильда. Я никогда не ожидал такого от Ардана Рампиона. Он казался таким... приличным.

Без предупреждения она бросилась ему в объятия, уткнулась лицом в плечо.

— Ох, Рис, это было ужасно! — Слова — глухие, вперемешку со всхлипами.

Он похлопывал её по спине, глядя через её голову на Чистотелу. Брови той были сведены в мрачную линию. Рот — мрачная щель. Пока он смотрел, она сложила руки и повернулась к ним спиной.

— Скажи быстро, — сказала Матильда, не поднимая головы. — Что отец собирается делать?

— Рампиона бросили в Башню. Его будут судить за богохульство или что-то такое. В итоге он умрёт. То, что он сделал, сохранят в тайне. Твой брак с Регалом пойдёт по плану. Тебе придётся убедить Регала, что ты всё ещё... чиста.

Он не знал, какой реакции ждал. Но не той, что получил. Мартен резко обернулась и уставилась на него. Резкий вдох.

Матильда, всё ещё в его объятиях, отдёрнулась и посмотрела вверх.

— О нет, — сказала она.

Он знал это выражение. Хотя не видел его годами. Она накручивала себя в яростную бурю.

— Отец не может так со мной поступить. Не может. Я не пройду через этот брак. Не после этого. Не буду.

— Мне жаль, Тильда. Я знаю, это был ужасный, ужасный опыт, но...

Её взгляд сказал ему, что он — червяк, раздавленный её туфелькой. Он знал: он её подвёл. Барахтался, жалкий, на глубине, даже когда заметил — глаза её сухи. Она не плакала в его плечо, как он думал. Он не понимал этого. Но отогнал сомнения, скребущиеся на краю сознания. Он не хотел их рассматривать. Они были слишком тёмными.

— Я не выйду за увядшего старика, который, вероятно, не способен иметь детей. Чьи жёны умирают с подозрительной частотой. И который правит двором, где веселья не больше, чем на похоронной процессии. Ради Создателя, Рис. Пожалей меня.

— Я... ну конечно. Но Тильда...

— Никаких «но», Рис. Поговори с отцом. Я больше не девственница. Регал убьёт меня в первую брачную ночь, если узнает.

Последний взгляд. Она пронеслась мимо него в приёмную — говорить с королём сама.

Рис оглянулся на Мартен. Она села на ближайший стул. Прямая спина. Неподвижность. Взгляд в пол.

Он откашлялся.

— Приказ короля: вы никому не говорите об этом. Под страхом...

Он замолчал. Не зная, как сформулировать.

Она подняла голову. Спокойный взгляд. Ждала.

— Гм, упоминалась пытка. И смерть.

— Я не сомневалась, — сказала она. — Можете передать ему: я знаю, кто кладёт хлеб мне на тарелку.

Он никогда не видел такого мрачного отчаяния на женском лице.

Из соседней комнаты донеслось:

— Рис! Иди сюда и вбей немного смысла в голову твоей сестры!

Он подчинился. Хотя на самом деле хотел исчезнуть в ближайшей таверне и заказать себе бочонок пива.

Как я мог быть таким дураком?

После ухода Матильды Ардан не лёг спать. Когда первый холодный свет рассвета просочился сквозь плохо подогнанный ставень, вопрос эхом звучал в голове. Снова и снова.

Как я мог быть таким дураком?

Спокойный, хладнокровный Ардан Рампион. Мечник. Учёный. Лазутчик. И позолоченный, безмозглый болван.

Что, если кто-то узнает? Что, если Чистотела Мартен предаст?

Предаст? Смешно. Это он предал Матильду. И себя. Он старше. Якобы мудрее. Священник. Её духовный наставник, чёрт возьми.

Путь Дуба, в отличие от Пути Потока, не требовал безбрачия духовенства. Но подчёркивал важность верности в браке. А он должен был наставлять ученицу. Не соблазнять. Или помогать её соблазнению его.

А потом — усугубить преступление. Отказаться ехать с ней в Ловир. Уйти, когда она нуждалась в нём больше всего. Он любил — но недостаточно для жертвы.

Бесполезно говорить себе, что шенатского служителя никогда не приняли бы при тамошнем дворе. Бесполезно — что Верховная не позволила бы. Бесполезно — что это была бы невозможная ситуация для обоих. Он был виновен, как карманник, и знал это.

Земля и дуб, как он любил её. Её сострадание. Её быстрый ум. Улыбку, зажигавшую лицо, как свеча сквозь матовое стекло. Ощущение её. Запах её тела. Страсть внутри. Отсутствие стыда, когда она показала ему свою нужду...

Создатель.

Что я наделал?

И как это исправить?

Он был полностью одет. Готов идти в часовню на утреннюю молитву. Когда стук в дверь загрохотал по доскам.

Открыв, он удивился — сержант личной гвардии принца в форме. И ещё несколько за ним.

— Доброе утро, служитель Рампион.

— Да, гм... сержант Хорнтейл, кажется? Доброе утро. В чём дело?

— Здесь, чтобы задержать вас, с сожалением. По воле короля.

Миг он стоял оглушённый.

Они не могли узнать так быстро? Нет. Конечно нет. Может, узнали о той ночи, когда он подслушивал с подоконника? Или премьер обнаружил взлом в Доме Веры...

— По... по какому обвинению?

— Не могу знать, господин служитель.

— Какие инструкции, сержант?

— Доставить вас в Башню.

Башня. Это плохо. На один безумный миг он подумал бежать. Бежать некуда. Он покачал головой. Ясности не прибавилось.

— Могу я что-то взять?

Создатель. Если кто-то знает о прошлой ночи — я мертвец.

— Там прохладно. Возьмите одеяло. Мои люди помогут донести. Оружие нельзя.

Почти захлёстнутый чувством нереальности — чёрт, это не может происходить! — он собрал что мог. Бумагу, чернила, перо. Смену одежды. Молитвенник. Плащ. Жёлудь из храма Королевского Дуба. Деньги. Он достаточно знал о тюрьмах: нужны все монеты на взятки. Или на приличную еду.

Он посмотрел на пашалинский меч в ножнах за дверью. Будет ли он там, когда — если — он вернётся? Замка на двери снаружи не было.

Безмозглый дурак. Ты заслуживаешь всё, что получишь.

В Башне сержант Хорнтейл пожелал удачи и передал его главному тюремщику. Тот, похоже, отзывался только на титул — Мастер Тюремщик.

Камера: стол, стул, каменное возвышение для тюфяка. Щель в толстой внешней стене — меньше ладони в ширину — впускала немного света и воздуха. Каменный пол покрыт грязной соломой. Пахло плесенью, крысиным помётом и тараканами. Тюфяк не меняли годами. Одеяло — такое древнее, что рассыплется при стирке.

Ардан оглядел крохотную комнату. Повернулся к тюремщику. Вытащил из кошеля золотой.

— Возьмите. Для вас и ваших людей. В знак признательности. Не будете ли так добры сказать кому-то из помощников — я был бы весьма рад, если бы к ночи в камере стало чище. Будет ещё золотой.

Тюремщик — морщинистое лицо говорило о возрасте, объёмистое брюхо — о знакомстве с сытными обедами и обильным вином — глянул на монету и улыбнулся. Оба знали: тюремщики во многом зависят от подачек заключённых.

— Конечно, и если это можно устроить, служитель, — будет устроено. Я человек разумный. Хотя и с большой семьёй и многими расходами. Пока монетки капают — я позабочусь, чтобы ваше пребывание было комфортным. Долгим ли, коротким ли. Чем оно кончится — это, увы, не в моей власти.

Глава 20

К ночи камера Ардана стала почти приличной. Пол и стены вымыты щёлоком. Свежая солома на полу. Тюфяк заменён на новый, свеженабитый. Несколько чистых одеял. Даже подушка — набивной валик. Подсвечник, сальные свечи, трутница с кремнём и огнивом. Помойное ведро выскоблено до блеска — с обещанием опорожнять и мыть по первому требованию. Он съел сносный ужин: хлеб, сыр, говядина с морковью, кувшин дешёвого эля.

Он подозревал, что цена, уплаченная за комфорт, приведёт Верховную в ярость. Если она вообще узнает. Тюремщик сообщил: к нему никого не пустят, кроме посланных королём Эдвейном или премьером Фоксом.

Ардан провёл остаток дня, пытаясь думать. Трудно принимать решения, когда не знаешь, за что сидишь. Трудно думать, что это не связано с Матильдой. И мучительно — что связано.

Их предали. С потрясающим хладнокровием. Чистотела Мартен.

Он подумал написать Филлирель. Бессмысленно. Если Фокс хочет, чтобы Верховная знала, — скажет сам. Если нет — письмо не уйдёт.

Он стал ждать.

Хорошо хоть одно: крис ласкара сюда не доберётся.

Днём он задремал. Проснулся резко. Несколько мыслей, каждая вроде не связанная с другими, толклись в голове.

Филлирель хранит тайну о его матери. И, возможно, об отце. Гердельда говорила о прагматичном Регале, который не суеверен — но позволяет убивать близнецов. Фокс сказал: наше поколение увидит смерть Пути Дуба. Джастер: Фокс сказал тебе это не просто так. Фокс использует клириков для сбора сведений. Списки имён, разбитых на десятки, в одной из книг. Книга «Ресурсы». Пенникресс: у Врага человеческое лицо. Ещё одна книга — «Копья».

Связь. Он был уверен — связь есть. И теперь у него куча времени.

Он всё ещё перебирал возможные звенья, когда после заката пришёл премьер Валериан Фокс. Вошёл в камеру, отпертую Тюремщиком, и закрыл дверь перед его носом.

Ардан поднялся с кровати. Лицо — бесстрастное спокойствие.

— Ваше высокопреосвященство. Благодарю, что пришли.

— Ты не заслуживаешь любезностей. Я не навещать пришёл. Я предлагаю сделку.

— Тогда объясните сперва, в чём дело. Я не знаю обвинения. И кто обвиняет.

Без предупреждения Фокс ударил — кулаком, сбоку в лицо. Ардан пошатнулся, ударился о стол, упал на колено. В голове звенело. Он вцепился в ножку стола, пока мир не перестал кружиться.

— Как ты посмел, шенатский ублюдок! — кричал Фокс. — Я должен был знать, что человек твоего происхождения поведёт себя так подло.

Мысли Ардана стали пустыми. При чём тут происхождение?

Снова чувство нереальности. Будто Фокс играет заученную роль. Не столько зол — сколько наслаждается.

— Моё происхождение? — спросил он наконец. — Я не понимаю, ваше высокопреосвященство. Я понятия не имею, о чём речь.

— Тебя обвиняют в богохульстве.

— Богохульство? Вы знаете, что это смешно.

— Разумеется. Это лучшее, что я придумал, чтобы прикрыть твоё настоящее преступление.

— А моё настоящее преступление?..

Создатель. Он знает о Матильде.

— Как ты смеешь строить из себя невинного! После того, что ты сделал!

— Предположим, вы объясните. Тогда мы оба будем знать, о чём речь.

На миг ему показалось — сейчас ударят снова. Он отступил.

— Как ты мог подумать, что принцесса не пойдёт к отцу рассказать, что ты с ней сделал? Думал, она слишком смущена? Слишком напугана, чтобы сказать, что её изнасиловали?

Ардан уставился на него. Паника.

Матильда сказала, что её изнасиловали?

Нет. Конечно, она не говорила королю такого.

Но кто-то сказал. Значит — предательство. Единственный, кто знал, кроме них двоих: Чистотела.

Что мне делать? Что король сделает с Матильдой? Вина захлестнула. Утянула на дно.

И затем: Я мертвец.

Матильда. Бедная Матильда. Он представил: загнанная в угол предательством Чистотелы, зная, что если отрицать — её девственность проверят... Матильда должна была сказать, что он изнасиловал её. Или король и премьер сами сделали выводы.

Судорожный вдох. Судя по усмешке Фокса — его реакцию сочли признанием вины.

Но при чём тут моё происхождение?

— Ты недооценил добычу, — сказал Фокс. — Принцесса бесстрашна. Имела смелость описать насилие. Поэтому я здесь.

Я не могу винить её. Это был единственный выход, когда Чистотела решила рассказать. Волна облегчения притушила страх. Матильда спасла себя единственным способом. И он был рад. Должен быть рад. Может, ей даже не придётся выходить за Регала.

Он сглотнул. Наказание за любое нападение на члена королевской семьи — смерть.

Моя вина...

— Вы упомянули причину. Полагаю, не только чтобы оскорбить меня.

— То, что ты сделал, — измена. Обычно это плаха. Но только после суда. Суда, где будут судьи из дворян и духовенства. Где имя принцессы будет втоптано в грязь. Немыслимо. Король просил моего вмешательства. Спасти доброе имя дочери. Я предложил судить тебя за богохульство.

Богохульство. Для клирика наказание — лишение сана, штраф, изгнание. Не худшая участь. Он ещё сможет служить Верховной. Шпиону не нужен сан.

К счастью, премьер не знает, насколько я близок к Филлирель Ридлинг.

— Да. Я предлагаю выход, Рампион, — продолжал Фокс. — В обмен на молчание. Ты признаёшь вину. Отдаёшься на милость суда. И живёшь. Не в Ардрайне. Не священником. Но живой. Если сделаешь что-то — сейчас или потом — чтобы опорочить имя принцессы, король обещает тебе смерть. Неприятную.

Стоп. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Если король Эдвейн всё ещё хочет выдать дочь замуж — хоть за кого-то — стал бы он рисковать, оставляя в живых человека, который знает о её не-девственности?

За кого ты меня принимаешь, Валериан Фокс? Мы оба знаем: я должен умереть.

— А если я не согласен — меня судят за измену и казнят?

— Сомневаюсь, что дойдёт до суда, — улыбнулся Фокс. — А ты?

Конечно нет. Немыслимо. Король не позволит тащить имя дочери через такое.

— Я предлагаю тебе этот единственный шанс. Жить. Искупить душу. Сделай это — и, возможно, Создатель простит твой грех.

— Я согласен.

— Суд начнётся в течение семидневья.

Семь дней. И я понятия не имею, как ты меня убьёшь.

Перед уходом Фокс нанёс последний удар:

— Кстати. Те три последних письма Верховной? Курьер оказался очень сговорчив. Когда я сказал, что ты замышляешь измену. Особенно когда я взял в заложники одного из его сыновей. Умно — использовать шифр. Жаль, что её преподобие их никогда не прочтёт. Но мне интересно: почему ты ни разу не рассказал ей о взломе моего кабинета?

Как только Фокс ушёл, Ардан сел. Оглушённый. Ноги не держали.

Болван.

Теперь он знал. Фокс рассказал ему о желании уничтожить Пути — потому что знал: первое, что он сделает, — пошлёт весть Верховной. Ему нужно было знать, через кого идут сообщения. Чтобы перерезать связь.

Но за мной никогда не следили.

Ни разу.

По крайней мере — обычным способом. Фокс сжал его пальцы при рукопожатии. А вскоре он увидел чёрные отметины. Она оставляет след повсюду. И последователи Врага видят его всегда.

Если Фокс служит Врагу — он мог почуять след в своём кабинете после взлома.

Выходит, Фокс охотился на него задолго до Матильды. А он, о-такой-умный шпион Верховной, сам подставился, как петух на пир премьера.

Филлирель упекла бы его обратно на перевал Ледяное сердце. Если бы он был жив.

Но происхождение... Этого он не понимал. Может, Фокс что-то узнал в Шенатских землях? О сводном брате и Изначальных? Нет, что-то большее.

И как во всё это вписывался кинжал ласкара? Тоже орудие Врага? Артефакт с проклятого полушария?

Хорошо хоть то короткое письмо было не от Филлирель. Подделка.

Три дня он не видел никого, кроме тюремщиков. Выучил их распорядок наизусть. Изучил каждый угол камеры. Каждый камень. Ни тени идеи, как бежать. Часами перебирал всё, что знал. Угадывал. Вспоминал книги Фокса. Фокс явно считал, что это не имеет значения.

Но Фокс думает, что ты безмозглый. С основанием. Думай, Ардан. Думай.

Он воскрешал в памяти страницы. Имена. Числа. Суммы. Снова и снова. Искал закономерности. Подсказки.

Остальное время — чистилище в голове. Он стал беспечным. Недостаточно подозревал премьера. Или Чистотелу. Вёл себя как эгоистичный полувзрослый петух, а не ответственный человек. И из-за него... одному Создателю известно, что будет с Матильдой.

На четвёртый день пришёл Джастер. Тюремщик впустил его. Но не оставил одних. Развалился у двери, скрестив руки, пока Джастер ставил на стол оплетённую бутыль вина и усаживался на стул, вытянув длинные ноги. За открытой дверью — двое пикинёров.

— Премьер дал разрешение, — сказал Джастер. — После долгих приставаний и дара изрядной монетой его любимому благотворительному делу. Влез в самую бочку рассола, да?

— Можно сказать и так. — Ардан лежал на спине, глядя в потолок. Сел. — Почти так же плохо, как пытаться кастрировать себя куском смолёного каната. Как фамильные драгоценности?

— Скажем так: тайник несколько дней был куда больше обычного. Чертовски больно. Спать не мог. Семейный лекарь говорит — засверкают как новые. Пришёл сказать спасибо. За шею. Которая, возможно, чуть ценнее драгоценностей.

Ардан пожал плечами.

— Не я — так кто-то другой. Твои матросы кишели на вантах, как крысы.

— Никто бы не успел. Ты знаешь. И ты выиграл пари, ублюдок. Ты действительно добрался до палубы первым. Я заплачу, когда вернусь в Троссель с полным грузом.

— Хорошо. Каперское свидетельство от короля уже подписано? — Он постарался вложить в невинный вопрос слой предупреждения. Джастер странно глянул. Он ведь уже говорил.

— О да. Всё сделано.

— Полагаю, весь город знает, что принцесса Матильда выходит замуж? — Он надеялся, Джастер заметит не сочетаемость двух вопросов.

— Только и разговоров — станет новой Регалой, — ответил Джастер. Надежды, что приготовления к свадьбе отменены, рухнули.

Чёрт. Голос звучал беспечно. Но Джастер насторожился.

— Матроны очень недовольны, что церемония будет на борту в Бетани, а не здесь.

— Вряд ли тебя это волнует. Но предупреждаю: через несколько дней все будут заняты погрузкой королевских свадебных даров. Никому не будет дела до твоих нужд. Я бы на твоём месте убирался прямо сейчас. — Он преувеличенно подмигнул левым глазом. Тюремщик не видел.

Глаза Джастера чуть расширились.

— Правда?

— Я бы подумал, — с максимальной небрежностью. Верховная убила бы меня за такой совет. Он сам не знал, зачем это делает. Нет, знаю. Потому что Джастер оказался другом.

— Представь: королевский багаж, приданое, вещи свиты, дары Регалу, лошади, сбруя, договоры — всё нужно упаковать, оценить, погрузить. Представляешь суету в порту? Тебе лучше уйти с каперским свидетельством. В конце концов, я хочу свою долю как можно скорее.

Джастер задумчиво поджал губы.

— О. Не подумал. Ты прав. Но перед уходом — чем я могу тебе помочь? Как ты заметил, единственный способ попасть сюда был — пообещать премьеру Фоксу, что Мастер Тюремщик будет слушать. И он, без сомнения, выполнит долг и передаст разговор премьеру. Следи за словами. Не хочу, чтобы меня связывали с изменой. Моя семья всем обязана короне. Моя верность — королю.

Тюремщик ухмыльнулся и начал чистить ногти кончиком ножа.

— Разумеется, — сказал Ардан. — Ты знаешь, когда суд?

— Послезавтра, по словам Фокса.

— Ты мог бы найти мне приличного адвоката. Я просил Тюремщика поискать кого-нибудь, кто возьмётся за моё дело. Говорит — никто из учёных крючкотворов не соглашается за те деньги, что я предлагаю.

— Понял. Потрясу более тяжёлым кошельком. Слышишь, Мастер Тюремщик? У служителя Рампиона завтра будет адвокат.

— Не мне решать, — ответил тюремщик. — Спрашивайте его высокопреосвященство.

—Спрошу. — Он повернулся к Ардану.— Ещё что-то?

Ардан покачал головой.

— Всё будет хорошо. Если не увидимся до отплытия: попутного ветра.

— Поплыли бы вместе. Когда освободишься. У меня нет священника на борту. Я не отплыву до суда.

Приглашение ясное: предлагает путь из Тросселя. Но оба знали — вряд ли. По крайней мере, в этот рейс.

— Буду иметь в виду. Спасибо за вино. — Он кивнул на бутыль.

— Думал, оценишь. Пей до последней капли. С наших лучших лоз. Южный склон, я показывал. Грех оставлять. Если что-то ещё нужно — скажи Тюремщику, он передаст мне. Так ведь?

Тюремщик ухмыльнулся.

— Без дозволения премьера — ничего, милорд. Работой рисковать не буду.

Джастер вздохнул.

— Нет, пожалуй. Паршиво доходное место у тебя тут. Судя по тому, что ты с меня содрал.

Тюремщик бодро улыбнулся.

— Как скажете, милорд.

Джастер встал.

— Удачи на суде, Ардан. Мне сказали — я не могу спрашивать, что ты такого сказал. Но думаю, мне это без разницы. Если только не измена. Должен тебе шею. Береги свою. И наслаждайся вином.

Ардан тоже встал.

— Спасибо. Никогда не думал, что моим лучшим другом станет пират.

— Капер. А я никогда не думал, что буду обязан жизнью проповеднику.

— Служителю! — отозвался Ардан.

Они сжали руки. Джастер ушёл с Тюремщиком. Замок щёлкнул.

Ардан подождал. Взял бутыль. Вытащил пробку. Понюхал. Отпил. Очень обычное вино. Джастер однажды возил его в семейное поместье. Так что Ардан знал точно: семья Джастера не выращивает виноград.

Дверь открылась снова — много позже.

Ардан проснулся. В проёме — силуэт. Сзади — двое с лампой. Он сел резко.

— Значит, — сказал силуэт, — ты решил, что можно попросить лорда Джастера найти адвоката?

Проклятье. Валериан Фокс.

— Так вот, чтобы было ясно: нельзя, Рампион. Этот суд пойдёт по тому пути, который я для него начертил. А не по тому, который ты думаешь проложить. У нас была сделка. Ты о ней забыл.

Ардан встал.

— Я думал, будет лучше, если меня представит человек с юридическим образованием.

Премьер отступил в сторону. Жестом приказал одному из тех, что за спиной, войти.

— Разберись с ним, — сказал он. — Но помни: ни следа на лице. — Улыбаясь, повернулся к Ардану: — Пусть это будет уроком. Никто не играет в игры со мной и не выигрывает. Никогда. — Он взял со стола бутыль и отпил.

Вот и всё.

Ардан знал, что будет. И знал: надо принять. Создатель, дай смелости.

Вошедший был огромен. Сложением — портовый грузчик. Первый удар — чуть выше пояса. Дыхание выбило. И это только первый удар...

Спустя час он пришёл в себя. Валериан Фокс улыбался. Глаза сияли радостью. Он жестом выпроводил обоих. Наклонился. Ардан дрогнул.

— Я ненавижу вас, шенат, — прошептал Фокс. Только для него. — Я не успокоюсь, пока вы все не исчезнете с этого мира. Помни, умирая, сын дряни: за клинком будет моя рука. Даже если не я его держу. Я с наслаждением расскажу Филлирель Ридлинг, как и почему ты умер. И знай: однажды я стану Верховным. Я буду править всем благословенным полушарием. Короли и регалы будут моими марионетками. Плясать гальярду под мою флейту. А Шенат заползут в норы в холмах. И сдохнут.

Фокс выпрямился.

Боль была так сильна, что Ардан лишился дыхания. Двигаться не мог. Звука издать не мог.

Только смотрел сквозь красный туман агонии.

Фокс схватил бутыль и вылил остатки ему на лицо и шею. Потом вытащил керамический сосуд из плетёнки и швырнул об пол. Осколки брызнули. Звук заставил Ардана поморщиться. Даже это — боль.

Премьер ушёл. Ардан остался один. Ключ проскрежетал в замке. Темнота.

Каждый вдох — пытка.

Каждый удар сердца — боль.

Чума на тебя, Джастер. Теперь я знаю, почему ты отключился.

Первая связная мысль — много позже: как я рад, что раньше проглотил два идеально отполированных рубина из вина.

Иногда излишняя осторожность — мудрость.

Коридоры дворца были почти пусты в предрассветные часы. Принц Рис и его собутыльники вернулись из города несколько часов назад — пьяные, шумные. Теперь всё стихло. Факельщик прошёл несколько минут назад, сменив прогоревшие светильники.

Двое королевских гвардейцев стояли у дверей в покои принцессы. Свободный доступ был только у монахинь-затворниц, самого короля, принца Риса и премьера. Поэтому, когда одна из монахинь вышла из покоев до рассвета, стража пропустила её.

Она была полностью одета в бесформенное облачение. Белый накрахмаленный чепец торчал рогами на голове. Длинная льняная юбка скребла пол. Поверх — панели чёрного скапуляра свободно свисали с плеч.

Она кивнула гвардейцам. Не заговорила.

— Что-то нужно, сестра? — спросил один.

Он знал: устного ответа не будет. Монахини принадлежали к ордену молчания. Но эту они узнавали. Та, что попышнее. С большим носом.

Монахиня улыбнулась. Покачала головой. Сложила руки в жесте молитвы. Указала в сторону часовни. Пошла. Шла быстро. Знала точно, куда идёт. Не глядя по сторонам. Скрылась за углом.

— Мурашки от них, — сказал гвардеец товарищу. — Ни слова. И шляпы эти дурацкие.

Монахиня не пошла в королевскую часовню. Она дошла до двери комнаты Ардана. Вытащила горящий факел из кольца на стене. Подняла щеколду. Вошла. Закрыла дверь. Пристроила факел в камине. Тот горел ярко, пока она оглядывала комнату.

Расслабившись, она отпустила морок. Облачение монахини — и лицо — исчезли, будто их и не было.

Методично Соррель Редвинг начала обыск. Она подавила нежелание трогать вещи Ардана. Проглотила отвращение к вторжению в его личное пространство. Собрала его меч в ножнах. Подборку одежды. Сапоги. Бархатную шапочку.

Сняла верхнее платье. Натянула его бриджи. Шерстяную тунику. Пристегнула меч. Надела своё платье снова — зашнуровала свободнее, чтобы скрыть слои под ним. Сапоги поверх собственных лёгких туфель. Его шапку на голову. Ещё одежду и мелкие вещи — в матерчатую сумку.

Глубокий вдох. Она тщательно восстановила морок монахини.

В коридоре — факел обратно в кольцо. Поправила сумку на поясе под образом скапуляра. Быстро пошла обратно в королевское крыло. Кивнула гвардейцам. Вошла в солар.

На цыпочках мимо спящей Матильды. В свою каморку. Отпустила морок. Сложила всё в сундук у изножья кровати.

Это было проще, чем она ожидала. Но это была лишь первая часть плана.

Следующий шаг наполнял её ужасом.

Глава 21

Обвиняемому не предложили стула.

Ардан стоял за П-образным ограждением скамьи подсудимых. Перед ним — трое судей. Главный — пожилой граф Фремонт. Его Ардан знал в лицо. Двоих других никогда не видел, и никто не потрудился назвать их имена. Арбитры веры, судя по облачениям. Это не имело значения. Имена не изменят исхода. Они — шифры Валериана Фокса.

Важнее было другое: как выстоять. Каждый сустав ныл. Каждая мышца болела. Каждый вдох — укол в груди. Спина горела. После избиения он мочился кровью.

Неглубокие вдохи. Я не покажу тебе боли, господин премьер. Не доставлю такого удовольствия. Ни сейчас, ни после.

Он только сейчас понял: Фокс взял на себя роль обвинителя. Неудивительно, что он не хотел, чтобы у заключённого был адвокат.

Притворяясь, что не нуждается в опоре, Ардан прислонился к ограждению. Лицо бесстрастное. Подозревал, что получается фальшивая небрежность — нарочитая демонстрация высокомерия. Это сочтут оскорблением суду. Но какая разница? Исход предрешён. Он виновен ещё до начала.

Граф нахмурился — косматые брови делали это особенно грозно.

— Премьер сообщает, что вы отказались от адвоката.

Ардан вздохнул. Проглотил протест.

— Да, милорд.

— Это ваше право. Хотя и выставляет вас неблагоразумным молодым человеком. Приступим.

Первый свидетель стал сюрпризом. Его показания — нет. По убеждённости, с какой он произносил ложь, было ясно: принц Рис знает о предполагаемом изнасиловании. И жаждет мести. Ему почти не понадобились наводящие вопросы Фокса — он разразился убийственным описанием вымышленного разговора со своим духовным наставником.

К тому времени, как он закончил, все в зале должны были поверить: Ардан не только отрицал существование Создателя, но прямо заявлял — единственная истинная вера в древнейшей форме, в поклонении невидимым Хранителям.

Умно. Так умно, что это не Рис придумал. Пальцы Фокса. Ардану хотелось вбить кулак в лицо этому человеку. Фоксу мало было заклеймить его богохульником. Он хотел, чтобы Ардана признали апостатом — перво-изначальным еретиком.

А если Фокс хочет признать меня виновным в апостасии — я не отделаюсь штрафом. Наказание для клирика за апостасию сурово. Проклятый дуб. Меня аннулируют.

Теперь он хотя бы знал, как его убьют. Аннулирование было смертельным. Он никогда не слышал о клирике, который бы его пережил.

Рис покидал место свидетеля. Ардан глянул на него — принц проигнорировал. Показания ранили. Нелепо. Он думал, Рис знает его достаточно, чтобы понять: он никогда никого не насиловал. Тем более Матильду.

Чистотела, должно быть, сплела хорошую историю. Предательница. Она скорее крыса, чем серая мышь.

Голос совести прошептал внутри: Но ты предал своё положение. Матильда была под твоей опекой. А ты уложил её в постель...

Даже рубины Джастера теперь не спасут. Он догадался, что любая попытка подкупа тюремщиков закончится конфискацией. Решил приберечь камни на после суда. Теперь думал — не слишком ли поздно.

Входя в зал, он увидел лорда Джастера — единственного на скамьях для знати. Для клириков, наоборот, сектор был набит битком. Будто всем священникам в округе приказали явиться.

Рис, покончив с показаниями, не пошёл к Джастеру — свернул на винтовую лестницу. В королевскую галерею. Только тут Ардан заметил: наверху сидят люди. Монахиня — чепец выдавал принадлежность к ордену. Рядом — женщина под вуалью. Вся в сером.

Чистотела.

Тошнота. Матильда послала её узнать, что будет? Понимает ли она, что Чистотела их предала? Столько вопросов без ответа.

Моя вина. Я был старшим. Священником. Я должен был вести её. Наставлять. Не быть любовником. Никогда.

И теперь — как она, должно быть, страдает. Как эта дрянь, серая вдова, могла так с ней поступить?Может, он и заслужил. Но Чистотела должна была хранить тайны Матильды. Она знала о планах принцессы. Вместо того чтобы остановить её — предала. Может, она всё время была шпионкой Фокса.Может,теперь она — тюремщица Матильды.

Невыносимая дрянь. Он всегда считал: колдовство даётся за добродетельное благочестие. Как она получила морок?

Он отвёл взгляд. Лицо — спокойная маска.

Фокс вызывал следующего свидетеля. Молодой служитель с шенатским именем: Чаб Саксифраж. Ардан никогда его раньше не видел. А он уже рассказывал о разговоре, которого никогда не было.

— И что служитель Рампион сказал вам о вашей вере? — спросил Фокс.

— Он сказал: мы оба из Шенат. Оба — служители. И это значит больше, чем быть обычным клириком Создателя. Сказал — пора Шенат вернуться к корням. К старой вере.

— Он предлагал вам это сделать?

— Нет. Не совсем. Дал несколько трактатов. Сказал подумать. Что они содержат фундаментальную истину.

— И что вы сделали с трактатами?

— Отдал вам, ваше высокопреосвященство.

— Вот эти? — Фокс показал листки тонкой бумаги из коры.

— Да, ваше высокопреосвященство.

— Благодарю. Вы свободны.

Фокс передал бумаги графу. Тот медленно прочёл. Передал другим судьям. Ардан хотел попросить показать их ему. Бессмысленно. Он знал, что там. Такие писания он видел прежде. Обычно — корявые, полуграмотные, из какой-нибудь глухой деревушки в северных горах. Где крестьяне ненавидят лесорубов с контрактами от городских купцов. Ардан жалел их. Сочувствовал. Но не верил, что возврат к старым шенатским обычаям решит их проблемы.

Злость росла. Его выставляли злодеем. Но он согласился молчать — ради Матильды. Обвинять свидетелей во лжи — не выход.

Следующая улика: отчёт арбитра округа, где он родился. Фокс зачитал смакуя. Список известных Изначальных. Среди имён — Громвель Рампион.

— Ваш брат, кажется? — спокойно спросил Фокс.

— Сводный, — поправил Ардан.

Без комментариев. Отчёт наверняка точный. Говорить, что он не видел Громвеля восемь лет, — не было смысла.

Следующий свидетель — ещё сюрприз. Пенникресс. Из храма Королевского Дуба.

Откуда они знают, что он был там? Ах да. Тонниас Педдинг, секретарь Фокса. Зачем они притащили древнюю старуху через весь город? Одно он знал точно: врать она не станет.

Премьер был сама забота. Велел принести стул и кружку воды. Пока её усаживали, Пенникресс оглядывала панельные стены с неудовольствием. Наверное, не любила видеть мёртвый дуб.

— Вы храните святилище в месте под названием Королевский Дуб на реке Троссель? — мягко спросил Фокс.

— Ага. Больше лет, чем вы живёте.

— Пять дней назад служитель Рампион приходил в храм?

— Ага. Помолиться.

— Что вы заметили на его руке?

— Чёрная тень была на пальцах.

— Чёрная тень? По-вашему, что это?

— Метка Врага. Её ставят его прислужники — дьявольское отродье. Слишком много раз видела за свою жизнь, чтобы сомневаться. Встань в тень дуба — и метка Врага проступит, если дьявольское семя коснулось тебя.

— И вы видели эту метку на служителе Рампионе.

— Ага. Чёрная полоса через пальцы.

— Благодарю, госпожа. Стража проводит вас обратно в храм. Если, конечно, служитель Рампион не желает оспорить?

Ардан повернулся к графу.

— Нет. Но я хотел бы задать хранительнице вопрос.

— Это ваше право.

— Чёрная тень — знак зла того, кто носит её на коже? Или того, кто её поставил?

— Да того, кто поставил, ясное дело.

— Благодарю, госпожа.

Пенникресс нахмурилась. Не понимала, зачем всё это. Ардан сделал жест — успокаивающий. Её вывели.

— Позволю себе указать суду, — сказал Фокс, — что метка — доказательство: её носитель водится с худшей компанией. Я даже слышал, что сам Враг ставит эту метку.

Скользкая змея. Так вот оно что. Вывернуть правду, выставить меня запятнанным Врагом. Тошнота. Пенникресс слишком умна, чтобы добровольно рассказать о метке. Но если спросить — она не солжёт. Фокс послал кого-то, потому что знал заранее. Знал, что метка появится под дубом.

Фокс. Всё сводится к Фоксу.

Тебя предупреждали, дурак. Филлирель предупреждала. Гердельда предупреждала. Джастер предупреждал. Может, даже кинжал ласкара предупреждал. Но нет. Как служитель, ты хотел, чтобы твой премьер был выше подозрений.

Если меня признают виновным в поклонении Врагу — петля до конца дня. Я должен бороться.

Граф нахмурился так, что брови сошлись на переносице.

— Премьер Фокс, объясните мне это с дьявольским отродьем. Разве это не миф для запугивания детей?

— Боюсь, у нас теперь достаточно доказательств, что дьявольское отродье существует, — сказал Фокс. — Это человеческие слуги Врага в нашем мире. Верховная недавно просила всех клириков следить за признаками. Чёрная метка, видимая только под сенью священного дуба, — одно из указаний, что человек имел контакт с таким отродьем. Или даже с самим Врагом. Точное значение, увы, менее ясно.

— А. Продолжайте, ваше высокопреосвященство.

— У меня не менее пяти служителей, готовых свидетельствовать. Все с одной историей: он пытался склонить их прочь от Создателя, к древней шенатской вере. Ересь Изначальных.

— Ваша честь, — прервал Ардан, — позвольте сэкономить время суда. Я готов признать себя виновным по всем обвинениям в богохульстве. И в апостасии — тоже. При этом заявляю, что я искренне и смиренно вернулся к вере. Создатель в милости своей показал мне ошибочность моего пути.

Слабая надежда: капитуляции хватит. Хотя вряд ли Фокс будет так снисходителен.

Граф кратко посовещался с другими судьями.

— При таких обстоятельствах нам не нужно больше свидетельств по богохульству и апостасии. — Он повернулся к Ардану: — Ваше раскаяние не меняет природу преступления. Или наказания.

Ардан поклонился.

— Я знаю, милорд. Я приму наказание. За богохульство. И за флирт с апостасией.

— Но метка дьявольского отродья — гораздо более серьёзное дело, — запротестовал Фокс.

— Верно, — согласился граф. — Полагаю, сейчас на руках служителя такой метки нет.

— Нет, — сказал Фокс. — Но он не под священным дубом. Мы могли бы отвести его в храм...

Ардан оживился. Снаружи, на открытом месте, был бы шанс. Бежать. Подкупить кого-то рубинами Джастера.

— Никто не обвинит госпожу Пенникресс во лжи, — возразил Фремонт. — Моя семья поддерживала её храм, сколько я себя помню. Я знаю её с детства. Она славится честностью. Если говорит, что видела метку, — значит, видела. — Он глянул на других судей. Те кивнули.

Проклятье. Наружу не выйти. Ардан быстро сказал:

— Милорд, могу я защищаться по этому более серьёзному обвинению?

Фокс открыл рот. Граф поднял руку.

— Продолжайте, служитель.

— Мысль, что я мог бы поддерживать поклонение Врагу, беспочвенна. И глубоко оскорбительна. Более того — она противоречит самому аргументу премьера. Я якобы призывал к возврату до-веры, к Изначальным. Ни один Изначальный — никто, кто верит в важность храмов и Пути, — никогда добровольно не принял бы скверну дьявольского отродья. Враг — не просто антипод Создателя. Он проклятие для невидимых Хранителей. — Ардан указал на бумаги на столе судей. — Прочтите трактаты.

— Верно, — согласился граф. Снова глянул на коллег.

— Тогда вы обвиняете госпожу Пенникресс во лжи? — насмешливо спросил Фокс.

— Я верю: носитель чёрной метки — цель зла. Жертва, не преступник. Однако в моём случае я верю, что госпожа Пенникресс ошиблась. Не солгала. — Ардан выдержал паузу. — И с позволения суда я вызову свидетеля, чтобы доказать это.

Фокс метнул недоверчивый взгляд.

Ага. Думал, отказав мне в адвокате, ты схватил меня за яйца. Посмотрим, скользкий ты проповедник.

— Этот человек в зале? — спросил граф.

— Да, ваша честь. Задержки не будет.

— Продолжайте.

— Я прошу лорда Джастера Дорнбека ответить на несколько вопросов. О том дне, когда я посетил храм. Он помнит его — это был день праздника на «Золотом Буревестнике».

Джастер вскочил.

— Разумеется, если могу помочь суду...

— Подойдите, лорд Джастер, — сказал граф. — И помните: все свидетели под присягой.

— Конечно, милорд.

— Лорд Джастер, благодарю, — сказал Ардан. — Думаю, вопросы будут лёгкими. В тот день мы с вами были на вантах вашего корабля. Для ненавигационных людей в зале: объясните разницу между штагами и обычными снастями.

— Штаги... они натянуты постоянно. Под напряжением. И они должны быть прочнее, потому что держат мачты.

— Благодарю. Как вы обеспечиваете сохранность штагов?

— Покрываем их смолой. Дёгтем.

— Значит, штаги на вашем корабле были покрыты смолой. Недавно, полагаю?

— Конечно. Корабль и канаты новые.

— Так что смола не очень старая и твёрдая. И когда двое глупых людей решили съехать по штагам вниз — один из них я — они наверняка испачкали руки смолой.

— Да. И не только руки. — Джастер произнёс это сокрушённо. По залу пробежал смешок.

— Легко ли её удалить?

— Нет. Сущий дьявол. Уверен, к тому времени, как вы добрались до храма, руки у вас были ещё грязные.

— Благодарю, милорд. Это всё.

— У вас есть вопросы, ваше высокопреосвященство? — спросил Фремонт у Фокса.

— Только один. В тот день с вами произошёл болезненный инцидент, лорд Джастер.

— Да. Верно.

— Могу я предположить, что вы не знали, что случилось со служителем Рампионом после вашей травмы?

Джастер обаятельно улыбнулся.

— Да. Можете предположить.

Граф отослал Джастера на место. Фокс метнул злой взгляд в Ардана.

— Пенникресс знает разницу между смоляными руками и меткой дьявольского отродья. Может быть, попросить её вернуться...

Прежде чем Фремонт ответил, новый голос вступил в разговор. С балкона.

Ардан моргнул. Чистотела Мартен вскочила, отбросила вуаль.

— Это не понадобится, ваша честь, — сказала она. — Я могу пролить свет. Ладони служителя были содраны верёвкой на корабле. Я перевязывала их.

Сердце Ардана упало.

Проклятье. Она отправит меня на виселицу. Скажет, что не видела ничего чёрного...

Не он один встревожился. В галерее — смятение. Принц вскочил. Говорил Чистотеле что-то — беззвучное, но яростное, размахивая руками. Монахиня схватила её, пыталась усадить обратно. Рис подал знак стражнику у задней стены. Тот выступил вперёд.

Ардан смотрел. Сейчас не время ничего говорить или делать. Но судьба решалась в эти секунды. Аннулирование — можно выжить. Или повешение — взятка не остановит.

Он стиснул ограждение. Приветствовал боль — как отвлечение.

Фокс повернулся к судьям.

— Ваши чести, женщинам не подобает говорить в церковном суде. Они не способны отвечать на сложные вопросы с должной серьёзностью.

Косматые брови графа Фремонта стали похожи на грозовую тучу.

— Вы только что вызвали женщину для дачи показаний, премьер Фокс.

— Хранительницу, под водительством Создателя, ваша светлость. Не простую придворную камеристку. Слишком глупую, чтобы отличить правду от лжи.

— Вы собираетесь заявить мне, премьер Фокс, что женщина глупа по природе и неспособна говорить правду в суде только потому, что она женщина? Ваш духовный глава, Верховная, согласилась бы с вами, интересно?

Сарказм — как отточенное лезвие.

Вот это ярость. Может ли простолюдин достичь такого уровня величественного гнева?

Фокс открыл рот. Закрыл.

— Вы осмелитесь, господин премьер? — настаивал граф. — По своему положению вы подчиняетесь Верховной в церковных делах. Но вы считаете, что она была бы неприемлемым свидетелем в этом суде, потому что она женщина?

Смешок пробежал по рядам клириков. Многие из них были женщинами.

Фокс капитулировал. Лицо побагровело. Ярость, не смущение.

— Милорд. Беру свои слова обратно.

— Хорошо. Теперь — если дама в галерее будет так добра назвать себя суду?

Чистотела, без тени нервозности:

— Я вдова Чистотела Мартен, милорд. Камеристка принцессы Матильды. Заверяю суд: я знаю, что говорю под присягой. И знаю тяжесть лжесвидетельства.

Обращалась к графу. Но угол головы — смотрит на премьера.

Фремонт кивнул.

— Хорошо. Можете не спускаться, госпожа Мартен. Достаточно встать у перил. Расскажите, что имеете сказать по этому делу. Прошу — ближе к сути.

— Благодарю, милорд.

Она шагнула вперёд. Рис — за ней. Лицо — мрачная ярость.

— В тот день на «Золотом Буревестнике», когда я перевязывала руки служителю Рампиону по приказу принцессы Матильды, они были в полосах смолы. С канатов. Я оттёрла худшее. Но полосы на пальцах остались. Не думаю, что от них можно было легко избавиться несколько дней.

Ардан едва не открыл рот. Она спасает меня? Глубокий вдох. Матильда. Конечно. Матильда велела ей сделать что возможно. Или гнев принцессы.

— После того, как вы забинтовали руки, смола была видна? — спросил граф.

— Да. Она была видна.

— Возможно ли, что пожилая дама в тускло освещённом храме ошиблась? Приняла смолу за прикосновение дьявольского отродья?

— Очень вероятно. Особенно потому, что когда я пыталась оттереть её платком, она размазалась в чёрные пятна.

Ардан спрятал облегчение. Внутри — война. Совесть проснулась? Чистотела знает, что Матильда сама пришла к нему той ночью. И вдруг осознала: он может умереть за это. Или ужаснулась, что его несправедливо обвинят в связи с Врагом. Или поняла, в каком ужасном положении окажется сама, если не вползёт обратно в милость Матильды?

— Благодарю, госпожа, — сказал Фремонт. — Ваше высокопреосвященство, у вас есть...

— Вопросов нет, — резко сказал Фокс. — Ваша честь, мои извинения, что занял время суда этим делом. Хранительница явно ошиблась. Я возвращаюсь к первоначальным обвинениям. Богохульство и апостасия касательно верховности Создателя.Осуждён показаниями. Трактатами, которые вы читали. И собственным признанием.

— Можете сесть, госпожа Мартен, — сказал граф. Повернулся к коллегам. Недолгое совещание в полголоса. Потом выпрямился. Лицо суровое.

— Мы с коллегами решили: нет нужды затягивать этот суд. В свете услышанного — единогласный вердикт по обвинениям в богохульстве и апостасии. Ардан Рампион, вы признаны виновным по обоим обвинениям. Вы больше не имеете права именоваться служителем. По закону аннулирования вы будете преданы милости Создателя точно таким, каким явились в мир. Без имущества. Если будет угодно Создателю — вы выживете. Ваше имущество отходит Вере.

— Вы будете носить метку аннулирования на щеке. Даже если выживете — вам запрещено жить в границах Ардрайна. Запрещено носить облачение или медальон клирика где-либо в благословенных землях. Приговор будет приведён в исполнение к закату завтрашнего дня. Есть ли что сказать суду?

— Милорд, вердикт справедлив. Я принимаю наказание по закону. — Он глянул в галерею. — Если я оскорбил кого-то — прошу прощения. Некого винить, кроме себя.

Последнее — правда в любом случае.

Поклон графу. Он позволил увести себя.

Проходя мимо премьера — улыбка, полная обещания.

Ардан, похолодев, отвёл взгляд. Валериан, чёрт бы тебя побрал, Фокс ещё не закончил со мной. Он уже придумывает, как меня убьют...

— Ты знаешь, что делать.

Лицо короля — кованая сталь.

— Жди, пока Рампиона оставят у храма. Потом убей. Один. Без людей. Оставь их в ближайшем городе.

— К какому храму его повезут? — спросил принц Рис.

— На вершине Червильских пустошей. Создатель может простить и спасти его за апостасию. Но для нас — он умрёт за настоящее преступление. Он осквернил Корону, коснувшись моей дочери. — Тон — никакой веры в возможность прощения. — Там, наверху, уже выпал снег. По дороге через Хребет никто не ходит. Храм без хранителя. Лёгкое убийство.

— Он будет безоружен, — заметил Рис.

Мысль об убийстве скованного, беззащитного человека — даже предавшего его доверие — была чёрной тучей в мозгу.

— Не убийство, — рявкнул отец. — Казнь. Помни о сестре.

— Интересно, хочет ли она его смерти. Я всё думаю: почему она просила разрешения послать Чистотелу Мартен в суд.

Что-то во всём этом не складывалось.

— Сказала — хочет отчёт о процессе, раз сама не может быть. Никто не мог угадать, что эта взбалмошная женщина будет защищать служителя. Ей явно нельзя доверять. Кто её семья? Связи с дворянами? Крупными землевладельцами? Шенатскими семьями?

— Племянница хранительницы в Мельфорне. Может, ей не понравилось, что служителя обвиняют в богохульстве и апостасии, когда он виновен не в этом.

— Пфа! Не смогла вынести мысли, что посылает человека на смерть. Женщины низших классов слабы.

Рис подумал о трактирных девицах, судомойках, цветочницах, которых знал. «Слабы» — не то слово. Но отцу он перечить не стал.

— Фокс прав. Её надо убить, — пробормотал Эдвейн.

Рис вздрогнул.

— Кого?

— Женщину Мартен. Ты что, не слушал? Я вырастил полного дурака? Думай. Она единственная, кроме премьера, кто знает, что случилось на самом деле. Тайна надёжнее, если она умрёт. Сделай это.

— Я не буду убивать невинную женщину!

Мгновение они смотрели друг на друга. Потом Рис добавил — насколько мог почтительно:

— Отец. Тильда всё ещё умоляет не принуждать её к этому браку. Ни дня не проходит, чтобы она не просила меня прийти. И когда я прихожу — она только и делает, что заклинает поговорить с вами. Неужели мы обязаны отдать её Регалу? Это стоит того?

Взгляд короля Эдвейна был громовым.

— Ты ничему не научился о том, что значит быть королём, Рис? Браки — ради выгод, которые они приносят. Даже ты женишься на девушке по моему выбору. И я выберу ту, что принесёт нам нечто нужное. Всё просто. Если Матильду придётся завязать в мешок и отправить Регалу Вильмару — мы это сделаем. Нам нужен этот порт по договору. Регал Вильмар — дурак, что предлагает его. Но он жаждет хорошенькую юную штучку в постели, чтобы оживить его увядающее мужское достоинство. И готов платить. У Матильды никогда не было выбора. С самого дня рождения.

— Никогда не думай, что король держится на троне божественным правом. Удержать задницу на престоле — это деньги, влияние, поддержка. Без этого ты окажешься с голым задом, а кто-то из твоих кузенов наденет корону.

— Теперь иди. Наточи меч для того, что должен сделать завтра.

— Да, отец. Служитель умрёт.

Эдвейн остановился.

— Не подведи меня, Рис. Женщина Мартен тоже должна умереть.

— Я не могу просто ворваться в покои Тильды и убить её камеристку.

— Нет. Её язык связан, пока её слышат только монахини и Матильда. Её смерть может подождать до дня, когда Матильда со свитой отплывёт в Ловир. Я поручу тебе доставку всей чёртовой партии с багажом на корабль. Знаешь, тебе не обязательно делать это самому. Можешь устроить, чтобы кто-то столкнул её в бухту Бетани, если не придумаешь ничего лучше. Женские юбки тянут ко дну вмиг. Плавать они не умеют. Только выбери того, кто уже у тебя в долгу. И никогда не пикнет. И конечно, её смерть никто не должен связывать с Рампионом.

Рису стало дурно. Убить насильника сестры — достаточно трудно. Но женщину, которая ничего не сделала, только слушалась прихотей госпожи...

Создатель. Я не хочу быть королём. Никогда не хочу. Если это то, что я должен приказывать.

— Ещё одно, — сказал Эдвейн. — Ясно дай понять сестре: если она хоть слово скажет кому-то о своём сломанном девичестве до того, как надёжно привязана к Регалу, — я позабочусь, чтобы её заперли в той Комфрийской обители. Орден Вечного Молчания, как там их. Теперь иди.

Рис поклонился. Взялся за ручку двери. Голос отца остановил.

— Сын. Когда ты будешь на троне, тебе придётся принимать много неприятных решений. Люди будут умирать из-за этих решений. Ты будешь посылать людей на войну. Или женщин на костёр. Или уничтожать целые семьи из-за предательства одного человека. Пора тебе узнать, что такое быть монархом. Пора твоим рукам окраситься кровью.

Рис обернулся.

Значит, это проверка. А что, если я её провалю, отец? Что тогда?

Он не смог задать вопрос. Кивнул. Вышел.

Глава 22

Варварство.

И это было частью веры, которой он следовал. Которую проповедовал.

Мысли скользили и бились в черепе, как градины, даже когда боль молотила по избитому телу. Я никогда не задумывался о её варварстве. Вообще не задумывался.

Пот тёк по лицу. Струился по спине. И не от жары — хотя жаровня с раскалёнными углями стояла посреди тюремной камеры. Клеймо было воткнуто глубоко в её пылающее сердце.

Фокс любезно показал ему клеймо, когда оно было ещё холодным. Дубовый лист. Символ Пути. Один из мотивов королевского флага. Но здесь — перечёркнутый полосой. Означает изгнание. Всё — из железа.

Меня заклеймят на лице. Щека? Лоб? Создатель...

Глубокие вдохи. Не показывай, как ты напуган.

Сколько лет прошло с тех пор, как это делали с клириком? Любой ардрайнец, увидев такое клеймо, знал бы, что оно значит. Священник, отрёкшийся от веры. Предавший своё призвание. Ему нельзя помогать ни в чём. Создатель должен спасти его. Спасти.

Ардан Рампион. Больше не служитель.

Верховная расплющила бы его в лепёшку и продала шкуру сапожнику. Её прошлый гнев — ничто по сравнению с этим. А кто ты вообще такая, Филлирель Ридлинг? Кажется, я здесь отчасти из-за тебя. Ты и твои отношения с Валерианом Фоксом. Я просто пешка. Что там сказал Фокс? «Я с наслаждением расскажу Филлирель Ридлинг, как и почему ты умер...»

Фокс, по всей вероятности, устроил так, что его пальцы были помечены. Фокс узнал, что он шпионит для Верховной. Перехватил письма. Фокс, возможно, знает о его происхождении больше, чем он сам. Этот мерзкий человек наслаждался судом — потому что знал: это огорчит Верховную.

Будь ты проклята, Филлирель. Ты связала меня по рукам и ногам своими тайнами.

Если он хочет понять — сперва надо выжить. А шансы малы.

Сейчас он стоял прикованным к шершавому камню стены. Голый до пояса. Медальон сорван. Запястья и лодыжки в кандалах. Босиком. Неуклюже скрученный. Со временем неудобство превратилось в агонию. А с ним ещё ничего не сделали.

Фокс представил человека, раздувавшего огонь, как Эша. Королевского палача. Ардан не знал, настоящее ли это имя и должность. Или просто юмор премьера.

Фокс определённо наслаждался, растягивая ожидание. Внешне он был серьёзен. Но при близком взгляде — яростная радость в серых глазах. И веселье в том, как подрагивали складки между носом и ртом.

Почему я не видел этого раньше? Он мне никогда не нравился. Но я не знал, что он настолько... извращён. Что наслаждается чужой болью. Как глубоко его пальцы запущены в грязь Тросселя?

Дубом клянусь, Филлирель, неужели ты не могла помешать назначению этого чудовища премьером? Он делает это не потому, что верит, будто я изнасиловал Матильду. Он делает это потому, что ненавидит тебя. Или Шенат. Скорее всего — и то, и другое.

Нет, подожди. Меня пометили чёрной тенью, потому что он боится меня. Предупреждает других в своём роде, что я опасен. Или потому, что хотел знать, куда я хожу и что делаю.

Он почти засмеялся. Прикованный к стене. Готовый к клеймению и аннулированию. И кто-то его боится?

— Что-то забавляет вас, служитель? — спросил премьер.

— Вы, Валериан Фокс. Меня забавляет, что я вас тревожу.

— Тревожите? Не больше, чем комар. Который никогда не кусает.

— Вы не выиграете. Выживу я или умру — не важно. Так или иначе, я стану вашей погибелью.

Если я не свалю тебя однажды, это сделает Верховная. Когда узнает, что ты натворил. Мысль удивила его. Всплыла непрошеной. Но он знал её истинность с непривычной уверенностью. Филлирель Ридлинг отомстит за его смерть. Так или иначе.

Но почему? Почему я так уверен? Ещё один вопрос без ответа. Бесило, что есть немалый шанс умереть, не получив ответов.

— Посмотрим, — повернулся Фокс к Эшу. — Думаю, пора показать этому шенатскому апостату, как сильно будет болеть наказание за его преступление.

— Вы говорите как школьник, который мучает котят ради забавы, — сказал Ардан.

Эш схватил рукоять клейма рукой в перчатке и подошёл.

— Простите, служитель. Просто работа.

— Тогда давайте покончим с этим.

И если я переживу это — клянусь, я буду работать, чтобы изменить такое.

— Гляньте-ка туда, — сказал Эш, указывая.

Ардан повернул голову. Только потом понял: это чтобы он подставил щеку.

Прикосновение было таким оглушительным, что он не мог дышать. Время остановилось.

Эш вылил ведро холодной воды ему на голову.

Боль пришла. Жгучая. Стирающая всё. Волнами. Сперва набухала. Потом рвала сознание. Зазубренные лезвия сквозь кожу.

Он задохнулся. Втянул воздух обратно в лёгкие. Боль разбила способность думать. Он хватал ртом воздух, надеясь на контроль. Агония была слишком велика. Он застонал.

— Теперь не так весело, правда? — спросил премьер. Понизил голос. Так, чтобы палач, уже погружавший железо в ведро с водой, в облаке шипящего пара, не услышал: — Дай скажу тебе кое-что, грязевой червь. Если бы я знал твоё происхождение, когда Верховная навязала тебя мне, я бы убил тебя на месте. Просто из-за крови, которую ты унаследовал.

Слова пробились сквозь боль. Но лишь добавили слой к тайне, в которой не было смысла. Чья кровь? Спрашивать — не получит ответа. И он не доставит Фоксу такого удовольствия. Стиснув зубы, он сказал:

— Однажды твои преступления догонят тебя.

Глупо. Зачем тратить дыхание? От разговора лицо болело так, будто железо всё ещё вжигалось в него. Красные волны боли грохотали в череп.

Премьер проигнорировал его. Обратился к Эшу:

— Может, поставим ему ещё одно клеймо? На другой щеке. Мне нравится идея парных.

Эш покачал головой.

— Нет, ваше высокопреосвященство. Не могу. Я делаю, что говорит принц Рис. Или король.

Фокс уставился на него. Капитулировал.

— Откуйте его от стены, — сказал он. Открыл дверь, подозвал офицера. — Сержант Хорнтейл, пусть ваши люди разденут этого человека догола.

— Прямо сейчас? — спросил Хорнтейл.

— Да. Сейчас. Отсюда его повезут в храм — голым, как в день рождения.

Ардан уставился на Фокса в шоке. Парадом через город? Милый штрих, грязный ты опарыш.

— Мне нужно доставить его живым, — сказал Хорнтейл. — А на пустошах проклятый холод.

— Тогда дайте ему попону, когда покинете городские ворота.

— Да, ваше высокопреосвященство. Это можно.

Хорнтейл кивнул своим людям.

Ардан молчал, пока его раздевали. Где-то в думающей части мозга он был рад, что Хорнтейл заговорил. Ночами уже подмораживало. С каждым днём холоднее — зима ползла с севера.

— Берегитесь его, — добавил Фокс. — Он умён. Выдумает любую историю, чтобы очернить королевскую семью. Любую грязную ложь, чтобы доказать свою невиновность. Не верьте ни единому слову. И людей предупредите.

— Будет сделано.

— Отрежьте кусок той верёвки и свяжите ему руки за спиной, — продолжал премьер. — И держите связанным до самого храма. Поняли? Он хитёр. Сбежит, если не быть настороже.

— Да, ваше высокопреосвященство. — Хорнтейл вытащил нож и начал пилить верёвку.

— Король хочет, чтобы его провели через дворцовые сады. Перед тем как везти в город.

— Да, ваше высокопреосвященство. Мне сказали.

Хорнтейл всё ещё пилил. Получалось плохо.

— Интересный кинжал. Можно взглянуть?

— Толку от него мало, — сказал Хорнтейл, протягивая. — Лезвие недостаточно острое. Больше для укола, чем для резки.

Фокс вертел клинок в руках.

— Иностранный, конечно. Пашалинский? Где взяли? — Он остро глянул на Ардана.

— Купил у парня, который рылся в иле у реки. Продавал его у караулки сегодня утром. Сказал — подобрал на отмели в отлив.

— Странно. Недавно я видел похожий. — Фокс вернул нож. — На вашем месте я бы от него избавился. Ничего хорошего не приходит с проклятого полушария.

Ардан смотрел. Не веря.

Это крис ласкара. Который он выбросил в Троссельские Воды.

— Что случилось с зябликом? — капризно спросила принцесса Матильда. — Клетка пуста.

Соррель подняла взгляд от шитья. Матильда сидела с недовольным лицом. Пяльцы на коленях, среди рассыпанных цветных ниток. Дни шли, и принцесса становилась всё раздражительнее. Заточение брало своё.

Приёмная, когда-то полная щебечущих дам и приходящих с визитами придворных, теперь была слишком велика и слишком тиха. Когда лакеи вносили еду, их шаги по деревянному полу отдавались жутким эхом в пустоте. Принц Рис приходил иногда с собаками. Но никогда не задерживался. Визиты придворной портнихи с помощницами были главным событием дня Матильды. Но Соррель на них не допускали.

— Птица умерла сегодня утром, — ответила она. Знала, что звучит резко. Плевать. — Когда она не могла летать, она, кажется, потеряла радость жизни. Я выбросила тело в сад с балкона.

Матильда отбросила всякое притворство шитья. Швырнула пяльцы — нитки рассыпались, катясь по полу.

— Ты жестока.

— За то, что выбросила мёртвую птицу? Что ещё мне было делать — устроить государственные похороны?

Ох. Докатились. Спорим о том, как избавилась от трупа зяблика. Она нагнулась поднять вышивку. Подавила вздох.

— Я устала от рукоделия, — пожаловалась Матильда. — Почему премьер не приходит? Я трижды просила Риса сказать ему, что нуждаюсь в его духовном руководстве.

— Полагаю, много дел требуют его внимания.

— Но он сказал, что мне не придётся выходить за Регала, если я соглашусь... — Она остановилась. Будто осознала, что сказала слишком много.

Соррель вздрогнула.

— Он сказал? Если что?

Матильду несколько раз вызывали в кабинет премьера после суда. Туда и обратно — под конвоем монахинь. Но она никогда не объясняла зачем.

— Ничего. Но он обещал мне.

— Сомневаюсь, что у премьера была такая власть, миледи. Это король решает. Почему вы думали, что премьер может дать такое обещание?

— Не груби. Я знаю то, чего ты не знаешь. Ты должна жалеть меня. Ты такая бессердечная.

Принцесса отвернулась. Но прежде Соррель поймала странное выражение на её лице. Будто она внезапно поняла нечто глубоко неприятное.

Так. Фокс обманул тебя. И ты только что это осознала. Интересно, на что он тебя подбил? А потом — невероятная мысль: Не мог же премьер попросить тебя соблазнить Ардана?

Нет. Слишком абсурдно. Я схожу с ума.

Она глянула через комнату. Две монахини-затворницы стояли на коленях, глаза закрыты, губы шевелятся. Даже зная, что они не слушают, она понизила голос. Но не смогла убрать ярость:

— Я могу быть гораздо более невежливой. Может быть, мне сказать госпоже, что вам стоит подумать о своём поведении, прежде чем судить меня за бессердечие. Пока мы говорим, Ардана клеймят. В ближайшие день-два он умрёт. От холода и голода. Его тело разорвут волки или медведи. И всё потому, что вы соблазнили его, чтобы избежать брака с Регалом.

Ей хотелось выцарапать Матильде глаза. Как она могла так с Арданом? Он был так добр к ней. Он заботился. Соррель смотрела, как он влюблялся. И боролся с этим. А Матильда всё это время поощряла его. Будь проклято, если бы я только догадывалась, что она задумала той ночью...

Принцесса пожала плечами.

— Нет. Из-за того, что он сделал. И теперь слишком поздно что-то менять.

— Не совсем. Если бы я могла покинуть дворец на день или два, я могла бы спасти его.

Соррель задержала дыхание. Всё, что она делала последние дни, вело их обеих к этой точке. Всё зависело от следующих мгновений.

Матильда издала резкий, циничный смешок.

— Ты? Как? Ты никто. И почему тебе вообще не всё равно?

— Почему? Мне не нравится роль, которую я сыграла во всём этом. Если вы поможете мне — думаю, его ещё можно спасти. Но мне нужно, чтобы вы скрыли моё исчезновение. По крайней мере, в начале.

Матильда уставилась на неё. Большие голубые глаза, широкие от невинности.

— Зачем? Создатель спасёт служителя Ардана. Нам ничего не нужно делать. Поэтому его и оставляют у храма. Чтобы Создатель вмешался, если он невиновен. А мы знаем, что невиновен.

Она действительно в это верит? Возможно. С ней я никогда не уверена. Может, она даже права. А я зря тревожусь.

Соррель подавила вздох.

— Миледи, думаю, вы не всё продумали. Это не имеет отношения к справедливости Создателя. Это король Эдвейн не может позволить Ардану жить.

Глаза Матильды расширились ещё больше.

— Почему ты так говоришь? Ардана признали виновным. Его наказывают. Разве этого недостаточно? Даже для моего отца?

— Конечно, недостаточно. Миледи, думайте. — Она всё ещё шептала. Но напор был таков, будто кричала: — Король верит, что вас изнасиловали. Мы с вами знаем — это неправда.То, что сделал Ардан, предосудительно. Но он не заслуживает смерти. А король думает, что заслуживает. Хуже —он будет бояться, что служитель расскажет о случившемся.

Матильда нахмурилась.

— Ардан никогда бы так не поступил.

— Конечно нет. — Хотя мог бы соблазниться, если бы знал, что это вы его предали. Что, вероятно, планировали это с первого манящего взмаха ресниц. — Но король Эдвейн этого не знает. И не может рисковать. — Она подавила желание схватить Матильду и встряхнуть. — Кто-то его убьёт. Или проследит, чтобы он умер. Может быть, солдаты, которые его увозят. Хотя я думаю — скорее убийцу пошлют к храму. Когда его оставят одного. Как бы ни было сделано — Ардан Рампион умрёт. А мы с вами будем виновны в его убийстве перед Создателем.

— Ну и какая тебе разница? Ты и так убийца. Одним больше, одним меньше.

Соррель почувствовала, как кровь отлила от лица. Быстрый взгляд на монахинь — всё ещё молятся.

— Поверьте мне, — прошептала она, — разница есть.

На один краткий миг сцена — тот ужасный, чудовищный момент, от которого она вечно бежала, — вспыхнула перед ней. Никард, падающий в смерть. Слова — освобождающие и постыдные: «Это за Хизер...»

Глубокий вдох.

— Миледи, мне нужно знать, в какой храм его везут. Можете узнать для меня?

Голос — на удивление ровный. Руки сцеплены за спиной — чтобы не сделать того, о чём пожалеет.

Проклятые язвы, что такой человек, как Ардан, нашёл в такой... такой эгоистичной кокетке?

Принцесса надулась.

— Думаю, ты преувеличиваешь.

— А если нет?

Долгое молчание.

— И что ты предлагаешь?

— Если я буду знать куда... — начала Соррель.

Дверь распахнулась. Принц Рис вошёл с парой гончих. Лицо мрачное. Жестом отослал монахинь в их комнату. Те молча исчезли.

— Тильда, отец хочет, чтобы ты вышла на балкон. Сейчас.

— Какого чёрта? Там холодно. Рис, он пересмотрел решение о моём браке с Вильмаром?

— Нет. Тильда, прими это. Он верит, что нам нужен торговый договор. Ничто из того, что ты скажешь, не изменит его мнения. А если ты кому-то расскажешь, что сделал Ардан, и брак не состоится... ну, я уже говорил, что сделает отец.

Она уставилась на него. Лицо твердело. Будто наконец осознала — выхода нет.

— Мне жаль, — сказал он мягче. — Я пытался. Правда. Не один раз. Он непреклонен. Ардрайн для него — прежде всего. Прежде нас обоих. Он король.

Она пробормотала — слишком тихо, чтобы он услышал:

— Всё было зря. Всё. Зря.

Рис махнул в сторону балкона.

— Ардана Рампиона ведут из Башни. Король хочет, чтобы ты увидела его оттуда.

Матильда побледнела.

— Зачем?

— Хочет, чтобы ты увидела, как его наказали. И, полагаю, унизить этого деревенского хама. — Он пошёл к балконной двери. Открыл. Жестом пригласил её. Она закатила глаза, но подчинилась. — Идём со мной, Чистотела, — приказала она.

С тошнотой в животе Соррель последовала за королевскими братом и сестрой. Задержалась лишь чтобы взять шаль — себе и Матильде. Накинула шаль на плечи принцессы. Отступила. Стёрлась, как всегда. Морок — тусклое однообразие.

Балкон был узким. Даже стоя за широкими юбками Матильды, она хорошо видела.

Королевский балкон дальше по фасаду. Эдвейн. Премьер. Пятнадцать или больше придворных. Сад внизу — розовые стены, аккуратные клумбы, гравиевые дорожки — пусты. Осенний цвет ещё держался на некоторых кустах. Но цветов уже не было. Фонтаны осушены. Она поёжилась — первое прикосновение зимы. Ветер порывами с севера.

— Чистотела говорит, отец собирается убить Рампиона. Это правда? — спросила Матильда брата.

О, чтоб её. Зачем она сказала это ему? Соррель метнула взгляд на принца. Его потрясение было глубже, чем требовало заявление.

Хуже — он обернулся к ней в едва сдерживаемой ярости.

— Это злобные слова, госпожа. Следи за языком. — Потом к сестре: — Я бы не повторял такое, Тильда. Твоим дамам следовало бы иметь больше скромности.

Это не мне нужно больше скромности. Это Матильде.

— Вот они, — сказал принц. — Солдаты ведут его в сад.

— Святый Создатель, — выдохнула Матильда. — Он голый.

— Миледи, посмотрите на его лицо, — прошептала Соррель.

Его лицо. Такое... разрушенное. Сердце сжалось в груди. Будто она вдруг стала маленькой и беспомощной. Мышь против голода мастифа. Одна против жестокости мира.

Я безумна. Как я вообще могу что-то сделать, чтобы помочь ему?

— Это клеймо, — сказал принц Рис. Голос дрогнул. Почему? Это не гнев был на его лице. Он выглядел больным.

Они были друзьями. Должны быть. Они фехтовали вместе. Ездили верхом. И часто по вечерам, на празднествах или концертах, я видела их — они разговаривали и смеялись.

— Куда его везут? — спросила Матильда у брата. — В какой храм?

— Тот, что на вершине Червильских пустошей. Возле перевала на Воронью Лапу. — Голос сдавлен эмоциями. Может, и гнев. Но нитей было больше.

— Им повезёт, если они доберутся туда к завтрашней ночи, — пробормотала Соррель. — Он умрёт раньше, если поедет голым. Я думала, смысл в том, чтобы довезти его до храма, где Создатель сможет судить его.

О, Ардан...

Принц жёстко посмотрел на неё.

— Надеюсь, он умрёт к завтрашней ночи. После того, что он сделал, он не заслуживает лучшего. — Он продолжал разглядывать её. Будто озадаченный тем, что простая камеристка осмелилась иметь мнение. — Не благодаря вам, госпожа. Кто вам дал разрешение защищать этого негодяя в суде?

— Я не знала, что должна спрашивать разрешения, чтобы говорить правду перед судом, ваше высочество.

Слова — ровные. Сердце — вскачь.

— Вы дерзки и глупы, — отрезал он. Отвернулся. Неприязнь ощутимая.

Он, наверное, даже имени моего не помнит. Слуга — ничто для этих людей. Дубом клянусь, сколько мне ещё так жить?

Она перевела взгляд обратно на маленькую группу, пересекавшую сад. Дюжина гвардейцев во главе с сержантом. В центре — Ардан Рампион.

Она пыталась быть бесстрастной, глядя на него. Высокий. Широкоплечий. Мускулистый — человек, привыкший к жизни под открытым небом, а не к сидячей жизни служителя или учёного. Руки скручены за спиной. Он стоял прямо. Будто не стыдясь своей наготы.

Смелость. И честь, полагаю. Чтобы спасти репутацию Матильды, он молчал о её желании.

Он поднял взгляд на короля. Нейтральный. Один из стражников вышел из себя. Ударил его ногой под колено. Он упал на колени. И вместо того, чтобы продолжать смотреть на Эдвейна, его взгляд переместился на Матильду. Только тогда он опустил глаза к земле.

—Высокомерие деревенского негодяя. Как он смеет смотреть на тебя так, —пробормотал Рис Матильде. — С наслаждением снёс бы ему голову с плеч.

Для ушей Соррель — в его тоне было что-то странное. Не хватало злобы, которую несли слова.

Она не могла больше выносить. Повернулась и ушла внутрь. Будь они прокляты. Как она ненавидела чувствовать себя беспомощной. Годы без гроша под пятой Никарда. Теперь под пятой Матильды...

Она расправила плечи. Время действовать. Будь они все прокляты. Если спасти Ардана — моя задача, я это сделаю. Она нагнулась погладить гончих, увязавшихся за ней. Пыталась не помнить то, что только что видела. Собаки ластились, виляя хвостами от восторга.

— Однажды, — прошептала она им. — Однажды, очень скоро. Клянусь. Я снова буду свободна.

Ардан пытался не думать об унижении. Стоять голым. Смотреть вверх. Видеть лица, уставившиеся на него с балкона... Его трясло. Не только от холода. Ярость. Раскаяние. Стыд. Позор. Как можно чувствовать столько всего сразу? Чтобы душа горела от всего этого? Каким-то образом у него получалось.

Король стоял впереди. Возмущение, презрение, ненависть — в скрещённых руках, в нахмуренных бровях. За плечом — Валериан Фокс. Слабая улыбка. Та самодовольная лисья ухмылка. Позади — вереница придворных. Некоторые смеялись, болтали — он мог вообразить шутки. Но большинство просто стояли. Смотрели. Что было хуже.

Он так гордился собой. Так уверен, что никто не возьмёт над ним верх. Не над ним — умным, умелым Арданом. Лучшим агентом Верховной. Охотником за истиной. Ловким шпионом. Острый ум. Он был и спокойным наблюдателем, и бойцом, способным пробиться из любого угла.

А теперь — унижен. Опозорен. Голый. Посмешище.

Сбитый на колени, он глубоко вдохнул. Перевёл взгляд на соседний балкон. Тот, что у покоев принцессы. Матильда. Чистотела Мартен. Принц Рис.

Чистотелу он проигнорировал. Лицо Матильды — без выражения. Она держалась за балюстраду. Смотрела вниз.

О, во имя Создателя. Прости, Матильда.

И всё же. Это было так идеально. Трудно жалеть о том, что было так прекрасно.

Он хотел бы поговорить с ней ещё раз.

Уныло он подумал о Верховной. Она никогда не простит того, что он сделал. Он и сам себя вряд ли простит. Как любовь может быть такой неправильной? И всё же — была. Конечно, была.

Глупец. Надо думать о выживании. Только это сейчас важно.

Он должен жить. И понятия не имел, как это сделать.

Он посмотрел обратно на премьера.

Однажды, — подумал он, — я убью тебя, Валериан Фокс. Если это единственное, ради чего мне стоит жить, — значит, это будет держать меня в живых.

Сержант Хорнтейл приказал ему подняться. Вставая, Ардан, кажется, увидел жалость в его глазах. Можно ли повернуть это себе на пользу? Потому что я не умру.

Когда его уводили, его взгляд встретился с Матильдой. На один последний краткий миг. Он никогда больше её не увидит. Горе было финальным слоем на его страдании.

— Скажите, сержант, куда мы едем?

— Храм на Червильских пустошах. Доберёмся только завтра днём. Долгая дорога. Сегодня ночуем в поле.

Червильские пустоши. Чума на того, кто выбрал этот конкретный храм. Самое высокое, самое продуваемое ветрами место, какое они смогли придумать.

— Холодная будет ночь, — сказал он нейтрально.

Хорнтейл не ответил.

Один из клириков Фокса ехал впереди конного отряда Хорнтейла. Звонил в колокол — оповещал горожан. Люди выходили посмотреть. Он слышал шёпот, расползавшийся по толпе: «Аннулирование». Видел, как мужчины пожимали плечами, бормотали — мол, дело веры, не наше. Чумазые дети смеялись и тыкали пальцами, наслаждаясь уличной бранью. Женщины, он заметил, были добрее. Морщились при виде его изуродованного лица. Хотя он слышал и игривые замечания о его мужском достоинстве. «Жалко, если аннулируют это», — крикнула одна девица. Он покраснел до корней волос.

Пара юнцов швырнула в него грязь с улицы. Он пригнулся. Особенно зловонный ком перелетел через голову и попал в лошадь одного из конвоиров. Люди Хорнтейла быстро пресекли повторение.

Стыд остался с ним. Жалящий сильнее холода. Его он будет чувствовать долго после того, как город останется позади.

В нескольких милях за стенами Хорнтейл дал ему одежду.

— Одевайся. Будь я проклят, если дам тебе умереть до храма.

Одевшись, Ардан дал сержанту снова связать руки. Но на этот раз — спереди, не за спиной.

— И лошадь тебе дам.

В седле, пытаясь не чувствовать боль сломанных рёбер и отбитых почек, или агонию лица, вонзавшуюся проклятым образом в череп, разлагая мозг, он заставил себя сосредоточиться на проблеме кинжала Хорнтейла.

Он был уверен: это чендераваси крис Арди. И не верил, что случайное совпадение привело его в руки Хорнтейла. Клинок следовал за ним.

Проклятое колдовство. Эта мысль больше не пугала его так, как раньше. В конце концов, всё, что не нравилось Валериану Фоксу, должно содержать нечто ценное.

Глава 23

Соррель стояла лицом к Матильде через простор кровати. Подбородок поднят. Принцесса говорила. На поверхности — как никогда властно. Соррель подозревала, что внутри ей страшно.

— Ты слишком непочтительна. Мне всё равно, что ты знаешь. Я всё ещё твоя принцесса. И заслуживаю твоей верности.

Соррель смотрела на неё. Думала — как действовать. Угрожать? Шантажировать? Убеждать?

Иногда я забываю, как она молода. Годы малы. Опыт мал. Но выращена при дворе — среди недоверия и злобного соперничества. С пониманием, что она — драгоценность для торга. Достаточно знает, чтобы быть подозрительной и горькой. И чтобы использовать людей.

Первоначальная ярость на принцессу за то, что она сделала с Арданом, угасла. Матильде при рождении выпали богатство и положение. Но никто никогда не любил её достаточно, чтобы за неё бороться. Даже защита Риса была половинчатой.

— Миледи, мы обе знаем друг о друге то, что может нас погубить. Я доверяла вам свою тайну больше года. Теперь ваша очередь доверить мне свою. В конце концов, ни одна из нас не может позволить себе предать другую. Так ведь?

Матильда закусила губу. Думала. Потом медленно сказала:

— У меня лучшая фигура для игры. Мне поверят из-за того, кто я. Поверили, когда я сказала, что меня изнасиловали. Никто не поверит тебе, если ты скажешь иначе.

— Вам будет трудно убедить людей, что я — Соррель Редвинг. У Соррель были синие глаза и чёрные волосы. А я просто... серая и мышиная. Кроме того, никто не поверит, что вы сознательно держали при себе убийцу.

— Я расскажу им, как ты пользуешься мороком!

— Неразумно. Представьте: признать, что взяли меня в королевский дом, зная, что я владею колдовством, позволяющим шпионить при дворе. Думаю, гнев вашего отца был бы впечатляющим.

Она смягчила тон.

— Матильда, вы спасли мне жизнь. Я в долгу. Я поеду с вами в Ловир, потому что вы говорите — я вам нужна. Я буду на том корабле, когда он отплывёт из Бетани. Обещаю. Но сейчас я должна спасти Ардана Рампиона. Потому что если нет — его смерть будет преследовать нас обеих до конца жизни.

— Я не хочу, чтобы он умер. Я думала, Создатель спасёт его.

— Знаю.

— Какие гарантии, что ты вернёшься?

Она плакала. Соррель видела блеск в глазах. Слышала дрожь в голосе. Впервые она поверила, что видит подлинное чувство принцессы. Без уловок. Без притворства.

— Куда мне идти? Здесь, в Ардрайне, один неверный шаг — и виселица. Я хочу в Ловир. Там будет безопаснее. Помогите мне спасти служителя Ардана — и я поеду с вами. Клянусь.

— Предупреждаю: если предашь меня, если не вернёшься — ты пожалеешь, что родилась. — Глубокий вдох. Заплаканная восемнадцатилетняя исчезла. Снова принцесса. Королевская дочь, которой никогда не позволяли быть слабой. — Так что я должна делать?

— Скажите всем, что у меня месячное недомогание. Я плохо себя чувствую и слегла. Скажите монахиням — я много сплю и мало ем в это время месяца. Не пускайте их в мою комнату. Это даст мне пять-шесть полных дней. Если кто-то заметит, что меня нет, — притворитесь изумлённой. Скажите: она была здесь, когда я смотрела в последний раз. Если что-то пойдёт не так и я не смогу вернуться во дворец — я присоединюсь к вам на корабле. Верьте мне. Я буду там.

— Поклянись Путём Дуба. Поклянись!

— Клянусь, — сказала она. И подумала: доживу ли я, чтобы исполнить клятву.

Полночь. Глубокая тьма. Если и была луна — облака задушили её свет. Снаружи, на дворцовых угодьях, стражник прокричал час. Соррель подошла к двери спальни монахинь и прижалась ухом к панели. Одна храпела. В остальном — тишина.

— О-о, — выдохнула Матильда, глядя с благоговением. Она захлопала в ладоши, тихо смеясь. — Ты правда выглядишь как Рис! Хотела бы я так уметь. Это было бы так весело.

Весело не было. Это была тяжёлая работа, оставлявшая её без сил. А она только начала. Одежда на ней была Ардана, не Риса. Она навела на неё морок — богатое кружево и бархат. Украсила себя кольцами и брошами — ни одно не было настоящим. Она могла навести морок на походку принца. Разворот плеч. Размах рук. Но ничего не могла поделать с тем, что она на ладонь ниже.

Она взяла плащ с кровати. Накинула. Завязала у горла. Надела бархатную шапку Ардана. Пристегнула его меч. Навела морок — под вкус Риса.

Матильда удовлетворилась только после многих поправок. Принц Рис был готов. Немного меньше обычного. Но убедителен. Так сказала Матильда.

— Пора. — Соррель звучала спокойнее, чем чувствовала.

Матильда подпрыгнула.

— Ох, Создатель. Это так... странно. Слышать твой голос из губ Риса. Ты... ты будешь осторожна? — Впервые за два года их знакомства принцесса выглядела искренне удручённой. — То есть... ночь. Ты выглядишь как мужчина, но там темно. У тебя не будет сопровождения. Ты не умеешь пользоваться этим мечом. Не умеешь драться. В городе полно ворья, и злодеев, и конокрадов, и свалочников под стеной снаружи...

Соррель, тронутая, открыла рот, чтобы сказать что-то доброе. Матильда добавила сквозь слёзы:

— Что я буду без тебя делать? Мне будет так одиноко! Я не могу говорить с этими монахинями с их дурацкими обетами. Только Рису разрешено со мной говорить. А он сказал, что едет на охоту. И будет так одиноко без него...

— Всего несколько дней, — резко сказала Соррель. — У вас каждый день будут портнихи. Башмачники. Кружевницы. И кто знает кто ещё. Вы, может, и выходите замуж вдали от семьи. Но вы покажете всем, что в вашей крови — мужество королей и королев Тросселя.

Матильда шмыгнула носом. Выпрямилась. Подняла подбородок. Протянула руку для поцелуя. Но Соррель не взяла её. Вместо этого наклонилась и коснулась губами щеки принцессы.

— Будьте осторожны, — сказала она и пошла к двери.

Матильда не двигалась. Когда Соррель оглянулась — она поднесла руку к щеке. То ли поражённая тем, что простолюдинка могла быть такой дерзкой. То ли тронутая нежданным знаком привязанности. С Матильдой никогда не знаешь. И — будучи Матильдой — она не распознает, что поцелуй был рождён больше состраданием, чем любовью.

Соррель взяла свечу в фонаре у двери. И узел с вещами. Вышла в коридор.

Двое гвардейцев вскочили по стойке смирно, едва дверь открылась. Это была новая смена. Они не знали, что принц Рис не приходил к сестре в тот вечер. Она проигнорировала обоих. Зашагала прочь. Шаг — широкий. Фонарь раскачивался, разбрасывая пляшущие тени.

Пот тёк по шее. Холод коридора не помогал. Она набила носки больших башмаков Ардана тканью. Но идти с подобием беспечности, чувствуя себя такой неуклюжей в них, было трудно. Она наполовину ждала, что гвардейцы крикнут тревогу. Подавила почти непреодолимое желание оглянуться.

Ты принц. Уверенный, что никто не посмеет тебя расспрашивать.

Она свернула в проход, ведущий к часовне. Скрывшись из виду, прислонилась к стене. Содрогнулась от облегчения. Позволила княжескому мороку спасть.

Звуки пьяного смеха дёрнули её обратно в реальность. Опасность не миновала. Отлепившись от стены, она пошла дальше. Выстраивая новый морок. В этот раз легче. Она не меняла вид одежды. Оставила волосы и глаза своего природного цвета. Только слегка подправила лицо — мужественнее. Это лицо она сохранит на всю дорогу.

Пара пьяных придворных прошла мимо. Чуть дальше — двое слуг, направлявшихся спать. Никто её не заметил. Подбодрённая их безразличием, она направилась в королевскую часовню.

Внутри — жуткая тьма. Шаги эхом от сводчатого потолка. Она быстро прошла к боковой двери. Заперта. На пороге, на соломенном тюфяке, спал парень. Этого она не ожидала. Может, что-то новое. Завели после предполагаемого изнасилования Матильды.

Она встряхнула парня.

— Отопри дверь, приятель. — Голос на несколько регистров ниже. — У меня королевское дело. Срочное.

Для собственных ушей — женщина, безуспешно пытающаяся подражать мужчине. Но он не дрогнул. Не подверг сомнению её личность. Его работа — не пускать людей в королевское крыло. Не выпускать. Он даже не посмотрел на неё толком. Дверь была открыта прежде, чем он проснулся. Благословенны слуги, боящиеся расстроить тех, кто выше.

Она вышла.

Ты сможешь. Спокойствие. Притворство. Ты бесконечно выше конюха. Забудь Чистотелу. Забудь Соррель. Ты мужчина. Твоё имя — Бёрр Ваксвинг. У тебя законное дело. Не твоя забота — низшие.

Всё ещё раскачивая фонарь с уверенностью, которой не чувствовала, с колотящимся сердцем, она быстро пересекла двор к конюшням. Странно остро ощущала свободу, которую давали бриджи. И то, как не чувствовала грубость булыжников в мужских сапогах.

Маленькая жаровня горела у входа. Плохо одетый конюх пах лошадьми. Горбился над жаровней — греться и не спать.

— Гонец по королевскому делу к премьеру, — сказала она со всей властностью, какую смогла собрать. — Мне нужна лошадь. Сейчас.

— Своя или конюшенная? — спросил он, вскочив без подозрений.

— Тот серый в яблоках, аннулированного служителя, ещё здесь?

Он кивнул.

— Его уже должны были отправить в Дом Веры. Со всей сбруей. Разве не знаешь? Это собственность канцелярии премьера.

Он выглядел испуганным. Она добавила добрее:

— Ничего. Я как раз туда. Заберу животное. Оседлай. Я возьму седельные сумки. И всё остальное, что принадлежало служителю.

Если он и счёл просьбу странной — на лице ничего не отразилось. Он исчез в конюшне с её фонарём. Она ждала снаружи, грея руки. Когда он появился, зевая, он вёл серого в яблоках. Уже осёдланного и взнузданного.

— Оставь фонарь, — сказала она. — Заберу, когда вернусь.

И вдруг — растерянность. Она уставилась на лошадь. Не ездила верхом по-мужски с восьми или девяти лет. Когда носилась с братом и его пони. Взрослой женщиной, привыкла к скамеечке. В те редкие случаи, когда был повод ездить.

К счастью, в темноте парень не заметил её смятения. Сунул ей поводья и хлыст.

— Я пристегнул седельные сумки.

И вернулся горбиться над жаровней.

Она погладила нос лошади. Потом запихнула в сумки свои вещи:еду, что скопила, несколько личных мелочей, скудные деньги, которые принцесса смогла наскрести, остальную одежду Ардана. Поводья в руке. Потянулась к луке. Подняла ногу в стремя.Высоко от земли.

Не глупи, Соррель. Ты не в платье. Конечно, ты сможешь.

Забыла о мече Ардана. Ножны запутались в ноге, когда она попыталась закинуть себя в седло. Лошадь шатнулась. Неуклюже подпрыгивая, она вскарабкалась в седло. Сидеть верхом было совершенно неправильно. Без юбок — голо и бесстыдно.

Ты делала это в детстве. Сможешь и сейчас.

Когда ночное небо начало плеваться дождём — она выезжала из конюшенного двора — она пробормотала под нос:

— Ардан. Ты бы лучше был благодарен.

У дворцовых ворот она сказала страже, что везёт послание премьеру в Дом Веры. Один узнал её лошадь.

— Чего это ты едешь на коне аннулированного служителя? — вдруг подозрительно спросил он.

— Он больше не служитель. Его имущество — собственность Веры. Даже если он переживёт ночь.

Стражник хмыкнул. Пропустил.

Ночные улицы города были неузнаваемы. Толпы исчезли. Телеги и кареты. Разносчики и жулики. Тени таяли во тьме от стука копыт. Редкие прохожие выглядели такими же нервными при виде неё, как она при виде них. Голова её вертелась туда-сюда в тревоге. Серый в яблоках, чувствуя её, был пуглив. Собака бросилась под копыта с лаем — она едва не вылетела из седла. Руки задрожали на поводьях.

Создатель. Успокойся. Ты будешь дрожащим комком страха к тому времени, как доберёшься до главных ворот, если не станешь храбрее. Помни, что на кону. Будь смелой. Ты сможешь.

Она остановила лошадь. Пожалела, что не спросила у конюха её имя. Погладила шею. Издала успокаивающие звуки. Пока лошадь не затихла. Только тогда тронула дальше.

Уверенность росла. Она забыла, как надёжно чувствовать себя в правильном равновесии. Заново училась тому, что знала в детстве — работать коленями. Вместо того чтобы скучать по широким юбкам — начинала наслаждаться свободой без них.

У внешней городской стены она изменила историю. Сказала — везёт послание от премьера к Верховной. Серого опять узнали.

— Да, — сказала она раньше, чем её спросили, — это был конь служителя. Конфискован. Премьер отдаёт его Верховной, кажется.

— Трата хорошей лошади, — пожаловался стражник, открывая боковую калитку. — Когда она вообще на нём поедет?

Она пустила лошадь рысью. Дождь начинался всерьёз. Город продолжался кучей лачуг и шатких построек. Здесь жили отчаянно бедные. Больные. Бесчестные. Многие — просеивая городской мусор. Или держа свиней. Некоторые — ремёслами, неугодными внутри стен: красильщики, щёлочники, забойщики, дубильщики, плавильщики, обжигальщики. Свалочные жители.

Дождь, решила она, будет ей защитой. Удача с ней. Пока.

Она вытащила меч Ардана из ножен. Положила поперёк седла. Если кто-то схватится за узду — она знала, что сделает. Без колебаний.

Она убивала раньше. Убьёт снова, если придётся.

— Ваш завтрак. Простите, не роскошнее, служитель.

— Уже не служитель, сержант, — сказал Ардан. Не в первый раз.

Упрямо солдаты продолжали его так называть. Видимо, вердикт о виновности в апостасии и богохульстве не стоял высоко в их списке злодеяний. Их отношение было скорее товарищеским, чем осуждающим.

Хорнтейл пожал плечами. Протянул деревянную миску с горячей кашей. И ложку.

Со связанными руками Ардану пришлось взять миску в обе ладони. Балансировать на коленях, пока ел. Он оглядел поляну, где они ночевали. Гвардейцы занимались делами. Собирали стреноженных лошадей. Наполняли бурдюки в ручье. Никто не стоял достаточно близко, чтобы подслушать.

— Не думаю, что вы заинтересованы стать богатым человеком, сержант. Но это в моей власти.

Рубины Джастера. Всё ещё в безопасности. Где-то в желудке.

Сержант тяжело нахмурился.

— Вы мне взятку предлагаете, служитель?

— Предлагал бы. Если бы думал, что вы возьмёте.

— Простите. Я человек короля. Как мой отец. И мой дед. И мой сын после меня. У моей семьи мало что есть, кроме чести. И мы храним то, что имеем.

Ардан вздохнул.

— Я так и думал. Жаль.

— Вы не первый, кто предлагал деньги за побег. У вас есть друг. Некий мореходный лорд.

— И ему вы тоже отказали? Увы. Слишком много честных людей в мире мне на радость.

Он доел кашу. Вернул миску.

— Вы хладнокровный человек. Я бы подумал, что у вас слишком много мозгов в голове, чтобы вас обвинили в богохульстве.

— Я бы тоже так подумал, — сухо сказал Ардан. — И всё же я хочу попросить вас кое о чём.

Хорнтейл смотрел с сомнением.

— О, ничего сомнительного на этот раз. Просто выслушайте.

— Слова не ранят, если я им не позволю.

— Премьер Валериан Фокс водит компанию с черносердыми людьми. С теми, кто берёт приказы от Врага.

Он замолчал. Хорнтейл нахмурился глубже.

— Продолжайте.

— Это всё.

— Это всё? И вы ждёте, что я поверю? Вот так?

— Нет. Не особенно.

— Тогда зачем говорить?

— Сержант, вы командуете людьми, которые охраняют принца. И вы человек чести. Однажды принц станет королём. И, возможно, в какой-то решающий момент, когда это будет иметь значение, вы вспомните эти мои слова.

Хорнтейл молчал. Жевал губу.

Ардан дал ему подумать. Потом сказал:

— Ещё кое-что. Тот кинжал ласкара. Что вы купили у парня с отмели.

— Что насчёт него?

— Думаю, у вас он будет недолго.

Хорнтейл фыркнул.

— Собираетесь украсть? С руками связанными днём и ночью? И ногами спутанными, когда не в седле? Вряд ли. Но я запомнил ваше предсказание.

Хорнтейл встал. Бросил миску одному из людей.

— Выдвигаемся, — мрачно сказал он. — Я хочу оставить вас у храма на Червильских пустошах до темноты. И чтобы мы были по крайней мере в часе пути вниз по тропе к закату. Холодная будет ночь у дороги.

Глава 24

Когда городские ворота Тросселя открылись на рассвете, и ещё час после — в проезде царил хаос. Фермеры, свалочные сборщики, разносчики хотели войти с товаром. Путники, паломники, купцы желали выйти, едва рассветёт. Проверки были поверхностны. Но движение всё равно медленное.

Принц Рис сказал себе, что это хорошая причина отложить ранний старт. Но это было лишь оправдание. Он отчаянно надеялся, что Ардан умрёт естественной смертью. Поэтому задержался в городе до утра после того, как Хорнтейл с солдатами уехали с опозоренным служителем. Им понадобится больше суток, чтобы добраться до храма. Рис хотел быть уверен: Ардан проведёт хотя бы одну ночь голым и одиноким на холоде, прежде чем он появится на месте.

Часть его грызла трусость этого решения. Другая часть оправдывала его секретностью. Отец сказал — никто не должен знать. Значит, я должен разминуться с Хорнтейлом и его конвоем. Ардан, если нам обоим повезёт, ты умрёшь быстрой смертью. И мне не придётся резать тебе горло.

Как он, принц, который однажды станет королём, не понял, что за человек этот служитель? Он мог поклясться — Ардан был честным человеком. Он проводил с ним больше времени, чем признавался отцу. Они играли в кости, и напивались, и ходили на последние пьесы. Стреляли из лука по мишеням, и фехтовали, и играли в карты. Как он мог быть так слеп? Будь он проклят. Как же ему хотелось придушить этого выродка за то, что он сделал.

К тому времени, как он подъехал к городским воротам со слугой и четырьмя гвардейцами, утренняя толпа уже рассосалась. Подозвав собак, Рис осадил коня перед сержантом караула. Гончие обнюхали ноги гвардейцев, сели, глядя на людей подозрительными глазами.

— Что слышно о дороге на Оквуд? — спросил он.

— Хорошая, ваше высочество. Но в высокогорье уже пошёл снег.

— Разбойники?

— Не слышал. — Сержант улыбнулся. — Самое опасное — проезжать через ту шваль со свалок. Сегодня утром там была заваруха. Я уж боялся, что замешан гонец премьера. Ехал на сером в яблоках, конь Рампиона. Сильно рисковал, выехав один в темноте.

— Что случилось?

— Да один из худших свалочных подонков попал под копыта. Говорит, всадник был демон с рогами. Или другая дурь. Ногу ему сломало. На свалке смеются. Думаю, пытался ограбить — получил по заслугам. Пьян был как корабельная крыса. Единственный всадник, которого мы выпустили ночью, — гонец премьера. Вот он, значит, и натворил дел.

Рис подобрал поводья. Не интересно. Он хотел одного — добраться до Червиля к ночи. Там был придорожный трактир. И он слышал, что вино отличное. Он свистнул собак. Те уже были за воротами, наслаждаясь вонью свалок впереди.

К тому времени, как Соррель въехала в Червиль — зажатый между дорогой на Оквуд и трактом с высоких пустошей, — она знала, что никогда в жизни не было путешествия более жалкого. Она проехала больше за один день, чем когда-либо прежде. На неё напали. Поливал дождь. Гнались собаки. Скручивало судорогой. Каждая мышца кричала. Она была усталой, голодной и напуганной.

Хуже: ночь приближалась. А она была ещё далеко от храма на Червильских пустошах. Первый вопрос, когда она въехала в конюшню единственного трактира: как далеко храм. Ответ — ещё четыре часа езды — не обнадёживал. Боясь, что Ардан не переживёт ночь без одежды, она попросила наёмную лошадь — ехать дальше.

Конюх посмотрел на неё так, будто сомневался в её рассудке. Отказал. Добавил мрачно, что никто не проедет по пустошной тропе ночью, не убив себя или лошадь, или обоих, и будь он проклят, если даст ей убить одну из его лошадей. Она думала ехать дальше, но её лошадь выбилась из сил. А когда хозяин сказал, что она всё равно не найдёт дорогу в темноте, — сдалась.

Ардан невиновен во всём, в чём его обвинили. Создатель и невидимый Хранитель позаботятся о нём, — думала она, пытаясь убедить себя. Они позаботились обо мне в храме...

Она изобразила уверенность, которой не чувствовала: наняла дополнительную лошадь на завтра, проверила конюшню, сняла комнату. Заставила себя поесть. Заказала кувшин горячей воды. Договорилась с поваром о еде в дорогу. И наконец разделась, смыла грязь и пыль. Всё это — прежде чем рухнуть в постель вскоре после заката. Натягивая грязное пуховое одеяло, она едва заметила отсутствие простыней и колючесть соломенного тюфяка.

За минуты — глубокий сон. И тёмные кошмары. Корнями — в недавнем прошлом. На свалке в тот день человек выпрыгнул из теней, размахивая руками, чтобы остановить её. В ужасе она сменила морок на уродливую маску и подмяла его, чтобы сбежать. В кошмаре он поймал её. Потом её спас голый Ардан. И тут же испортил героизм спасения, встряхнув её за то, что не привезла пистолет. Она пыталась сказать — не могла себе позволить. Он не слушал. Кричал, что Соррель Редвинг украла его одежду, так почему не купила новую?

Сон сменился. Её окружили люди, крича, чтобы её повесили. Обвиняли в убийстве их детей. Они несли своих искалеченных детей на руках. Мёртвые, сломанные тела. Протягивали ей. Винили. Охотничьи псы скалили зубы в лицо. Лаяли. Хватали...

Она проснулась. Сидела прямо. Снаружи кричали люди. Лаяли и рычали собаки. В комнате было холодно. Дрожа, она завернулась в плащ, прежде чем подойти к окну. Стекла не было. Когда она открыла ставень — порыв ледяного воздуха ворвался внутрь.

Прямо внизу — конюшенный двор. Запах смолы царапал ноздри от факела на столбе ворот. Ворота открыты. Посреди двора двое всадников пытались успокоить лошадей среди тявкающих псов и рычащих гончих, что кружили у их ног.

Один всадник кричал поверх шума, требуя, чтобы кто-то унял эту шелудивую свору, или, клянусь Создателем, он прикажет содрать с них шкуры. Она подумала, что знает этот голос. Но не могла узнать. Второй, одетый скромно, как слуга, сидел на иноходце. Две собаки были гончими в ошейниках — аристократы среди дворняг, что на них нападали. Ещё несколько человек — один конюх, другой, кажется, мальчик из зала — нервно пытались разнять животных, рискуя собой. Собаки бросались. Лошадь шарахалась. Мужчины орали.

Угадать, что случилось, было легко: двое путников приехали со своими гончими. Трактирные сторожевые псы напали на чужаков. Всадник был в ярости из-за угрозы своим драгоценным псам.

Она смотрела. Становилось всё холоднее. Уже собиралась закрыть ставень и лечь обратно, когда свет факела упал на лицо всадника.

Сперва решила — ошиблась. Не может быть принц Рис. Она высунулась чуть дальше. Вгляделась. Когда лошадь подошла ближе к факелу — уверенность: это принц. Неудивительно, что голос знаком.

Принц Рис? С одним безоружным слугой?

Мысли понеслись вскачь. Он сказал Матильде, что едет на охоту. Но если так — с ним была бы толпа друзей и свиты. Лучшие охотники, егерь, полная свора. И он бы не остановился в придорожном трактире. Принц на охоте живёт в поместье какого-нибудь дворянина.

В ужасе она подумала: не за мной ли он? Кражу коня Ардана обнаружили? Нет. Абсурд. Принц Рис не стал бы гнаться за конокрадом. И за Чистотелой Мартен — тоже.

Не за ней. И не за лошадью. Только Ардан мог привести его в Червиль. Всё остальное — слишком большое совпадение. Но зачем? Тоже спасать служителя? Она с трудом верила. Особенно когда он считал, что тот изнасиловал его сестру. Она помнила его слова: «С наслаждением снёс бы ему голову с плеч».

Значит — не спасать. Наоборот.

Убить.

Принц приехал мстить за Матильду.

Она стояла. Сердце и разум — в смятении. Мужчины отогнали дворняг и заперли их на улице. Рис спешился. Долго говорил с конюхом. Тот увёл лошадей. С гончими у пят и слугой, тащившим седельные сумки, принц вошёл в трактир. Только тогда она закрыла ставни и вернулась в постель.

Она пыталась убедить себя, что рассуждения неверны. В конце концов, у принца могло быть сто разных причин быть на Оквудской дороге. Но...

У него никогда не было бы законной причины останавливаться в трактире,как простолюдин. И он никак не мог приехать из Тросселя с одним слугой. Принцы не путешествуют без эскорта. Гвардейцы, должно быть, разбили лагерь где-то рядом. Принц явно хотел — нуждался? — быть один. Кроме одного доверенного лакея. Что возвращало её к единственному разумному ответу. Он один, потому что не хочет, чтобы кто-то знал, что он собирается сделать.

Тошнота в сердце. Она лежала без сна, думая: как остановить принца Ардрайна? Только один способ. Добраться до Ардана первой. Отдать лошадь. Чтобы он сбежал.

Если он ещё жив. Святый Создатель. Она дрожала, просто стоя у окна. В каком состоянии Ардан после ночи голым на голых пустошах? Он может быть мёртв к тому времени, как она приедет.

Свернувшись в постели, растирая руки, чтобы согреться, она обдумывала всё, что знала о Рисе. Он поздно встаёт. Любит начинать день с плотного завтрака. У неё будет фора, если она выедет на рассвете.

— Зачем ты это делаешь, Соррель? — прошептала она. Вопрос — той женщине, которой была когда-то. — Рискуешь всем ради человека, который едва знает о твоём существовании? И которому было бы всё равно, если бы он никогда тебя больше не увидел.

Она знала ответ. Всегда знала.

Есть мужчины, за которых стоит бороться. И умирать. Ардан Рампион, несмотря на его ослиное увлечение Матильдой, был одним из них.

И всё же она не была так напугана с того дня, как убила мужа.

— Здесь, — сказал Хорнтейл. — Мы оставляем вас здесь.

Ардан оглядел унылый пейзаж. Вдалеке более высокие пики уже исчезли под мрачной серостью облаков, обещавших снег. Искорёженная растительность — едва по колено — покрывала землю сплошь, кроме узкой тропы, бороздившей пустошь. Единственным деревом был старый дуб. Уже голый в холоде. Он не понимал, как оно вообще могло здесь вырасти. Трое мужчин, взявшись за руки, обхватили бы ствол. Но высота — небольшая, не больше трёх его ростов. Ветви тянулись во все стороны. Их уродливые, гоблинские конечности переплетались, поникая, и касались почвы искалеченными пальцами веток.

Никакого здания храма. Ни следа других построек. Даже пастушьей хижины.

— Это здесь? — спросил он. — Это не храм. Просто дерево.

— Это всё, что есть, — сказал Хорнтейл.

Один из младших гвардейцев, по имени Моул, заговорил:

— Это святое место, служитель. Сильное колдовство. Я родился возле Червиля. Местные говорят — это был самый первый храм. И самый первый дуб.

В голосе — смесь тревоги и благоговения. Ардан спрятал скепсис. Они были далеко от Шенатских Холмов, где старая религия дуба делала свои первые шаткие шаги.

— Слезайте, служитель, — сказал Хорнтейл. — И отдайте всю одежду. Мы должны быть далеко до темноты.

Ардан спешился. Протянул руки — их развязали. Раздевался медленно. Отдавал одежду по одной вещи за раз.

— Обувь тоже, — сказал Хорнтейл. Лицо — мрачное, с отвращением. Когда Ардан передал, сержант кивнул Моулу: — Кандалы.

Моул достал из сумок железные ножные оковы. Цепь — длиной не больше руки. Во рту Ардана пересохло.

— Это действительно необходимо? Я не собирался никуда идти. Голым я умру снаружи. Мой единственный шанс — остаться под деревом. Довериться невидимому Хранителю и Создателю.

— Приказ, парень. И я не сомневаюсь — кто-то проверит ваш труп. Так что я не буду экономить на оковах. Моул, продень цепь под ту корневую петлю. Прежде чем наденешь на лодыжки.

Ардана передёрнуло. Его прикуют к самому дереву. Недалеко от ствола. Он стоял смирно, пока Моул защёлкивал кандалы. Простой ключ или отмычки — ни того, ни другого у него не было — открыли бы их.

— Создатель с вами, служитель, — сказал Хорнтейл.

В голосе — сострадание. И печаль. Он не надеялся, что узник выживет. Похлопал по кинжалу ласкара в ножнах на боку.

— Всё ещё при мне, — сказал он. И развернул коня.

Совершенно голый, Ардан смотрел, как они уезжают. Моул задержался. Прошептал:

— Не Создатель, служитель. Не здесь. Здесь — земная магия. Колдовство. В этом месте смотри на жёлудь. И на Путь Дуба. — Он кивнул на пустошь. — Я знаю это место. Ни души. Ни пастушьих хижин. Ни людей. Ничего. Ветер поднимается как лёд ночью. Облака спускаются как слепота. Тропы исчезают в мгновение ока. Только невидимый Хранитель может помочь вам здесь.

И он тоже развернул коня. Поскакал за остальными.

Ардана уже трясло. Он рванул цепь. Пытался вырвать корень. Дерево было крепким. Глубоко укоренённым.

Он снова огляделся. Никакого укрытия. Никакой впадины в земле. Никаких скал. Ничего. Подобрал ветку. Ткнул в землю — может, выкопать яму. Ветка сломалась. Пробовал в другом месте. Другие ветки. Палки. Отчаянно рубил, долбил. Каждый раз — то же самое. Земля — твёрдая как железо.

Резкий ветер порывами с севера. Ещё не замерзающий. Но к ночи — замёрзнет. Если свернуться с подветренной стороны дуба — будет немного защиты. Нужно больше. Он знал. Земля под деревом была голой от растений. Но защитные ветви дуба — как мать, не желающая отпускать детей, — не дали опавшим листьям рассеяться по ветру.

Отчаяние росло. Он начал сгребать листья. Сколько мог захватить. Когда собрал всё в пределах досягаемости — длинной палкой дотянулся ещё. Сложил полукругом у ствола, с подветренной стороны.

Работал в ярости. Тратил драгоценную энергию. Отказывался думать о холоде. А тот уже просачивался в него. Дрожь перешла в тряску, которую он не мог остановить.

Собрав всё, что смог, он зарылся в кучу. Лёг на бок. Спина к стволу. Колени к груди. Нагрёб листьев сверху, пока не оказался погребён. Внутри было сыро. Плесень. Казалось, ползают твари. Хуже всего — он всё ещё мёрз. Единственный плюс: холод притуплял боль в щеке. Клеймо всё ещё сочилось кровью и сукровицей.

Даже если я переживу ночь — что потом?

Обхватив себя для тепла, уже почти обезумев от холода и боли, он подумал: Ну что ж. Создатель. Земля-и-дуб. Лес-и-поле. Госпожа Дуб. Господин Лес. Создатель. Здесь только мы. Если у тебя есть какая-то цель для меня — сейчас время решить, что я ещё не умру.

А потом: Матильда. Прости, что не смог помочь тебе.

Филлирель. Прости, что подвёл.

Он начал молиться. Соблюдал обрядовые формы: благодарил за всё, что ценил в своей жизни. Просил милости.

Через какое-то время стало трудно сосредотачиваться. Ледяной холод и боль пронзали мозг. Меняли мысли на сны. Сны на обрывки памяти. Тряска прекратилась. Это напугало. Он слабел. Сколько прошло с тех пор, как уехала стража? Наверное, уже темно. Но он не поднял головы проверить. Лежал неподвижно. Не хотел тратить энергию на движение.

С каждой минутой он становился всё холоднее. Жизнь ускользала. Он хотел схватить её руками. Вернуть. Запретить ей уходить.

Он слышал голоса. Голоса, которых не слышал годами. Сводные братья дразнили его. Один из первых учителей говорил, что он тратит таланты на дурачества. Отец — злой без причины, которую он мог уловить, — кричал на него. Что он сделал, чтобы это заслужить? Оставил ворота открытыми? Не до конца выдоил корову? Он не знал. Редко знал.

А потом — старое воспоминание. Мать говорила: «Никогда не забывай меня, Ардан. Помни всегда — я люблю тебя. И буду присматривать за тобой».

И всё же он забыл её. Не был уверен, говорила ли она это на самом деле. Никогда не помнил этого раньше. Может, путается. Холод делает это с тобой.

Кусачий холод. Теперь — в самой сердцевине. Просачивается в камеры сердца. Ледяные пальцы в каждой кости. Превращает в лёд изнутри.

Где-то он слышал, как Верховная отчитывает его. «Борись. Борись со злом. Ты нужен Создателю».

Я нужен Создателю? Смешно, Филлирель. Создатель только что бросил меня волкам. Как недостойного.

А это место — сердце земли. Дуб. Природное. Дикое.

Что-то ползло в ране на щеке. Несколько «что-то». Хотелось чесать. Смахнуть. Но он не мог двигаться. Всё ещё чувствовал щеку. Чувствовал, как по ней ползают... муравьи?

О, Создатель, если ты существуешь, только не это. Только не это. Не пока он ещё жив. Мерзость, которую он не мог изменить. Или это воображение? Холод пригвоздил его к месту. Неподвижный. Беспомощный.

Что я могу сделать? Я никто. Я умру здесь.

Он подумал о Матильде. Вспомнил её губы на своих. Её неожиданную, взрослую страсть.

И подумал — не из тумана ли он сделан. Потому что больше не чувствовал себя реальным.

Ночь проходила. Он соскользнул в сон. И во сне — нет, не во сне. В видении малая часть его знала, что всё видимое не существует ни в какой реальности. Даже когда другая часть видела и чувствовала, и слышала, и осязала.

Мать говорила с ним снова. Без лица, но знакомая. Её запах — сильный в ноздрях. «Ты, может, и от крови своего лживого отца, — сказала она, — но моя семья — истинные Шенат».

Он лежал под деревом. Свободный от листьев. Снова ребёнок. Лежал в тепле. Она улыбалась ему из прошлого. Оба — в пятнах солнечного света. И ложном обещании счастья.

«Прости за то, что я с тобой сделала. Прости меня».

Он не знал, что она имела в виду.

Когда она растаяла — Матильда лежала рядом. Одна рука на его плече. Губы — по щеке, ко рту. Когда она уже готова была поцеловать его — лицо изменилось. Голубые глаза углубились в более тёмный оттенок. Волосы — больше не светлые. Насыщенный, тёмный эбен. Улыбка, которую она ему дарила,была не её. Чья-то ещё. Смущённый, он оттолкнул её. И её улыбка — нет, улыбка Матильды — растаяла в капризность.

Он встал. Всё ещё тёплый. Всё ещё голый. И смущённый.

Другая женщина стояла перед ним. В длинном, облегающем одеянии зелёного цвета, танцующем на солнце. Солнце? Что-то было неправильно. И дуб над ним был зелёный. Со свежими новыми листьями. Тоже неправильно. Ничто не было реальным. Она не была реальной. И всё же он слышал её слова. Произнесённые на ветру...

«Сделка. Твоя жизнь за твою жизнь».

«Совет. Смотри на близнецов Ловира. Они могут быть моим спасением. Или моей погибелью».

— Ненавижу пророчества, — сказал он ей. Нагрузил тон нарочитым сарказмом: — Они всегда сформулированы так, что что бы ни случилось — они подходят.

«Я не могу пророчествовать. Я не знаю будущего. Я предлагаю сделку. И совет. Совет, возможно, — предупреждение. Я не могу сказать, истинно ли оно. Я могу лишь взвесить всё, что ты знаешь. Всё, что ты слышал. Всё, что ты наблюдал со дня твоего рождения».

— Как я могу заключать сделку, когда не знаю, кто ты? И когда не знаю природу твоей сделки?

«Ты знаешь. Знаешь и то, и другое. Я могу лишь подтвердить то, что ты уже знаешь. Я могу лишь дать ясность мыслям и знанию, которыми ты уже обладаешь. Хотя, возможно, никогда не выводил их на первый план. Иначе у меня нет голоса. Всё творение — единое целое. Ты, земля и море — ты знаешь в сердце: они все одно. И в этом — долг, и сила, и спасение».

— А что насчёт Врага?

«Ты знаешь: он реален. Но ложь — без сущности. Он — ложь, и ненависть, и соблазн, и страх, и жадность, и потакание. Он охотится на тебя. Ты чувствуешь его присутствие. Ты боишься его — и правильно. Он коснулся тебя. Однажды ты можешь встретиться с ним лицом к лицу. И узнать его таким, каков он воистину».

Он был обратно погребён в листьях. Тело умирало от горького холода. С внезапной ясностью он знал: нужно принять решение. И знал, что оно будет значить. Это колдовство. И если он примет предложение, что висит перед ним, — он изменится навсегда. Если...

Если переживёт ночь.

— Я уже отдал жизнь вере, — сказал он. — Я служитель. Был. Был служителем.

«На этот раз будет иначе. На этот раз ты будешь подчинять свою волю. Снова и снова. Это более трудный путь, чем ты когда-либо мечтал».

Он вздрогнул. В словах было что-то неумолимое. Что-то без возможности манёвра. Он отдавал всё. Или умирал.

«Моя жизнь за мою жизнь», — согласился он.

Казалось, он сказал это вслух. Но хотя губы двигались, уши ничего не слышали. По щекам текли слёзы. Согревая кожу. Смывая боль раны.

Колдовство. Сила дуба. Ты больше никогда не будешь свободен.

Перед тем как он заснул — он увидел насмешливую ухмылку Арди. Ласкар не говорил. Ему не нужно было. Ухмылка сказала всё.

Где-то в глубине разума он спросил: Но почему ласкар?

А потом он заснул.

Глава 25

Как и планировала, Соррель поднялась в темноте и выехала, едва хватило света. Она вела серого в яблоках в поводу, а сама ехала на рыжей лошади, нанятой в трактирной конюшне. Животное было раздражительным. Вполне готовым пользоваться недостатком опыта. Она подозревала, что лошадь с радостью прижала бы седока к изгороди или низкой ветке, будь у неё шанс.

К счастью, все изгороди и деревья остались позади, когда они свернули с главной дороги и начали неуклонно подниматься. Тропа была узкой и грубой. Пересечённая неясными звериными следами. Но следовать по ней было легко — туман редел в скудном утреннем тепле.

Через час она взобралась на подъём и оглянулась на Червиль и Оквудскую дорогу. Принца Риса не было видно. Она мрачно улыбнулась. Ей нужна хорошая фора. Он отличный всадник, на лучшей лошади. Догонит быстро, если отрыв недостаточен.

Дальше тропа стала менее крутой. Она подстегнула лошадей. Чуть позже гвардейцы, увозившие Ардана из дворца, проехали мимо, возвращаясь. Она узнала сержанта. Убрала лошадь в сторону. Он вежливо кивнул. Никто не заговорил. Всё, что они видели, — невзрачный средних лет мужчина на лошади. Серого она держала с дальней стороны. Рыжая загораживала обзор.

Она ехала дальше. Когда, по её расчётам, до храма оставался час или меньше, лошадь запнулась. Сердце заколотилось. Она остановилась. Сидела смирно, успокаивая себя. Чтоб её, проклятое животное хромает. Так близко. И никого вокруг.

Глубокий вдох. Она соскользнула на землю. Прямо впереди, посреди тропы, лежал кинжал.

Она помедлила, признавая: это чистое совпадение. Лошадь на него не наступала. К тому же он был в ножнах. Она подняла. Вытащила клинок. Волнистый кинжал Ардана. Тот самый, которым она пользовалась на «Буревестнике». Должно быть, кто-то из стражи обронил. Она сунула его в седельные сумки серого в яблоках. Привязала поводья обеих лошадей к кустам.

Первая мысль: подкова. Но нет — видно с первого взгляда. Тогда что? Растяжение? Она не была уверена. Лошадь берегла левую переднюю ногу. Соррель смотрела на неё несчастными глазами. Она видела, как другие поднимали копыто. Сама — никогда. И понятия не имела, что они надеялись найти. А уж эта лошадь — последняя, на ком ей хотелось учиться.

Она встала у шеи, лицом к крупу. Скользнула рукой вниз по ноге — как видела у конюхов. Уши прижались. Круп отодвинулся. По тому, как лошадь вскинула голову, она поняла: легко не будет.

За четверть часа она приобрела расплющенный большой палец ноги и ушибленное плечо. Но так и не поняла, что с копытом. Раздражённая, она решила пересесть на серого. Оставить рыжую. Сперва найти Ардана.

Не успела она принять решение, как принц Рис появился на ближайшем подъёме. Направляясь к ней.

Когда Рис выехал из Червиля тем утром, он знал, что, скорее всего, встретит сержанта Хорнтейла с людьми — те будут возвращаться, бросив Ардана накануне. Так что он не удивился, увидев их издалека. Он запахнул плащ, накинул капюшон, подоткнул шейный платок, закрывая нижнюю часть лица. Конь под ним был не из личной конюшни. Единственное, что могло бы выдать, — две гончих. Но он снял с них ошейники из отличительной королевской красной кожи. Оставалось надеяться, что Хорнтейл не отличит одну гончую от другой.

Они проехали мимо рысью. Не заметили, что миновали своего принца.

Других путников он не ожидал. Зима близко. Первые снега уже легли в высокогорье. Тяжёлые туманы. Перевал — опасный путь к побережью и обратно.

Хорошее место, чтобы оставить человека, которому желаешь смерти от холода.

Как Ардан мог это сделать? Как я мог так в нём ошибаться?

Иногда, вспоминая, он отказывался верить. Ардан был так полезен. Его советы всегда были хороши. Он не отравлял ему жизнь критикой за попойки и женщин. Не таскал в часовню каждый день.

А ведь жизнь самого служителя казалась безупречной.

Может, Матильда не так поняла... Может, Ардан мог бы объяснить. Может, надо было спросить его. И допросить Матильду о подробностях.

Чёрт. Почему жизнь так сложна? В отчаянии он думал: как я вообще справлюсь, когда стану королём? Решения всегда такие трудные.

С расстояния он увидел двух лошадей, привязанных к кустам у тропы. И человека. Тот спешился и пытался осмотреть копыто неприглядной рыжей кобылы. Лошадь, прижав уши, отталкивала его плечом и танцевала боком.

Рис смотрел на битву воль, пока приближался. Конфликт усугубился появлением его собак — рыжая испугалась ещё больше. Он всё ещё надеялся, что Ардан будет мёртв к тому времени, как он доберётся до храма. Так что был рад остановиться.

— Могу я помочь? — спросил он, косясь на вторую лошадь.

Серый в яблоках. Дубом клянусь, странно. Похож на коня Ардана. Он ведь теперь собственность Веры. Зараза, это и есть Сероног.

Мысли забурлили. Это тот человек, о котором говорила стража у городских ворот. Гнев поднимался. Вместе с растерянностью. Премьер послал кого-то сюда? Зачем? Тоже убить Ардана? Спасти его? Кто этот тип? Что вообще происходит?

Человек стоял у головы рыжей. Успокаивал.Собаки обнюхивали копыта. Рис окинул его взглядом: хрупкого сложения. Ни колец, ни украшений. Одет хорошо. Добротные сапоги. Может, недавно разбогатевший купец.

Он подозвал собак. Перевёл взгляд на лицо.

На миг он не мог осмыслить увиденное. Человек был двойником камеристки Матильды, Чистотелы Мартен. Её брат?

Они смотрели друг на друга без слов. Казалось, целую вечность.

— Полагаю, вы должны мне объяснение, — сказал он наконец. Гнев рос. Голос — гравий в ушах. — Кто вы, чёрт возьми?

— Чистотела Мартен, — ответила она. Встретила его взгляд без тени смущения. — Кто же ещё?

На миг он потерял дар речи. В ужасе. Потом — смущение. Увидеть её без юбок. Одеться как мужчина? Волосы стянуты на затылке, как у клерка? Она что, рассудка лишилась? И какого чёрта она здесь делает?

Всё ещё в седле, он махнул рукой на её одежду.

— Я думал, вы её брат. Ваш брат. Если он у вас есть. — Получалось глупо. Это злило ещё больше. — У вас нет стыда? Одеваться так? Даже девка со свалки не была бы так... так отвратительно бесстыдна.

Она пожала плечами. Жест — дерзкий. Учитывая, что она знала, к кому обращается.

— Если бы я попыталась проделать весь этот путь одна в женском платье, меня бы ограбили как минимум. Легко мужчине критиковать. Вам не нужно думать о своей безопасности каждую минуту. У вас собаки, меч, сила, положение. А что у меня?

Её взгляд был яростным.

— А что насчёт вас, ваше высочество? У вас нет стыда — красться вот так в одиночку, чтобы убить человека хладнокровно? Человека, который был вашим духовным наставником?

— Как вы смеете!

— О, смею. Легко. Потому что вряд ли может быть хуже, чем сейчас. Нам многое нужно обсудить, принц Рис. Но сперва — не поможете ли узнать, что с копытом этой лошади? Незачем продолжать страдания животного.

Он уставился на неё. Тихая камеристка превратилась в дерзкую девку. Говорила с ним как с судомойкой. Он не верил своим ушам. Она лишилась рассудка?

— Ну? — спросила она. — Вы слезете и поможете с копытом?

Кипя негодованием, он спешился. Нашаривая кинжал.

Когда Ардан проснулся утром, солнце уже было в небе. Он не мог поверить, что спал. Настоящим сном. Не просто дремал. Прошли часы — он пропустил рассвет. Вытолкнул себя из кучи листьев. Поражённый: жив. И, насколько он мог видеть, без обморожений. Даже щека не болела. Он осторожно тронул её — проверить, не замёрзла ли. Пальцы зацепились за грубость рубца. Хмурясь, в растерянности и неверии, он пытался вспомнить всё, что случилось.

Какая-то фантасмагория. Это он помнил. Даже помнил, что говорили люди, которых он вообразил. Ничто не имело смысла.

— Подумаю позже, — пробормотал он. — Сейчас — выбраться отсюда. Освободиться. Найти безопасное и тёплое место до темноты. Или я действительно умру.

Последняя еда — щедрая, от Хорнтейла, за час до храма — сейчас казалась прожитой жизнью. Он был голоден. Хотел пить. Грязный. Замёрзший. Напуганный.

Всё, чем он был когда-то, — тоже прожитая жизнь.

Он нагнулся взглянуть на оковы.

Их не было на лодыжках. Они лежали рядом. Открытые.

Он смотрел. Смотрел. Ничто не могло это объяснить. Ничто. Он и не пытался. Благодарю Создателя. Благодарю невидимого Хранителя. Подумаю позже.

Надо уходить. Быстро.

Он вышел на тропу. Растирал руки в отчаянной и тщетной попытке согреться. Пошёл на восток — прочь от Червиля. Не сделал и трёх-четырёх шагов, как понял: кто-то стоит перед ним. В десяти или двенадцати шагах. Загораживает тропу.

Сердце бешено заколотилось. Она появилась из воздуха. Он видел, как это случилось. Миг назад её не было. В следующий миг — стояла как статуя на тропе.

Воспоминания ночи нахлынули. Это дама в зелёном. Наяву — ещё прекраснее. Но выражение строгое. Без слов она подняла правую руку. Указала обратно — в сторону Червиля.

Он обернулся. Ничего нового.

Дрожь сотрясала всё тело. Он уже не знал — страх или холод.

— Кто ты? — спросил он. — Что ты хочешь?

Она не ответила.

Он пошёл к ней. В пяти шагах — ноги стали свинцовыми. Будто привязаны. Она всё указывала назад.

— Что ты хочешь? Скажи, кто ты.

Молчание. Он попытался обойти. Казалось — получилось. Но она снова была перед ним. Преграждая путь. Он крутанулся — позади никого.

Повернулся обратно. Она всё указывала на Червиль.

Отказываясь сдаваться, он пробовал снова и снова. Каждый раз она была перед ним. Стоило подойти слишком близко — он не мог сделать последние шаги. Как ни старался.

Сперва — страх. Потом — ярость. Потом — смирение.

Он вернулся к дубу — думать. Сидел на куче листьев. Спина к дереву. Тряска прекратилась. Тепла не было. Но он больше не замерзал. Каким-то мистическим образом дуб грел его.

Осторожно он перебрал всё, что случилось. Или казалось, что случилось. Сцены из прошлого. Воображённые или вспомненные. А потом — дама. Сделка. Совет.

Сделка: она спасёт его сейчас. Если он отдаст будущую жизнь её делу. Совет: смотреть на близнецов Ловира.

Её дело? Зависит от того, кто она. Она сказала: ответ внутри меня.

Она не человек. Даже не призрак человека. Она — невидимый Хранитель этого дуба. Только она не совсем невидимая. Или это я даю ей форму и лицо? Она не может говорить со мной. Всё, что она может, — взять что-то из моего разума и придать форму истины, которую я могу узнать.

Ответ был там. Ясный в голове.

Я думал, что видел богиню. Но в истине она — природа. Наша земля. Наш ландшафт. Наш живой мир. Говорящий со мной. Всё едино. Люди. Земля. Море. Создатель. Всё одно. И это единственная истина, которая имеет значение. Потому что важно — заботиться обо всём. Защищать. Это желание Создателя. Или желание творения. Или просто то, что правильно.

С изумлением он вспомнил: он признал эту истину прошлой ночью. Он согласился на сделку. Он уже отдал свою жизнь.

Он хмыкнул.

— Ладно, дама. Ты выиграла. Я пойду обратно. К Червилю. Навстречу своей судьбе. Я отдаю будущее, свою судьбу, в руки колдовства Хранителя. Или Создателя. Или чего угодно. Я твой. Сейчас и всегда.

В конце концов, он мог представить куда худшие судьбы.

На миг он снова увидел её. Мерцающую в бледном солнце у края дубовой кроны. Улыбка — печальная и удовлетворённая. Казалось, её губы шевельнулись. Без звука.

Где-то внутри он знал истину, произнесённую прошлой ночью. Если он — или кто-то другой — не преуспеет, всё, что есть драгоценного в мире, засохнет и умрёт. А он не имел ни малейшего понятия почему.

Он пошёл к Червилю. Вдали от убежища дуба его начало трясти. И он побежал. Игнорируя боль босых ног на грубой тропе. Всё, чтобы согреться.

Когда принц Рис пошёл к ней — нож в руке, собаки рядом — Соррель побледнела. Обогнула лошадь. Глядела на лезвие с опаской.

— Зачем нож, ваше высочество?

Принц Рис почувствовал, как краска заливает лицо. Я должен её убить.

— Лошадь могла подхватить камень. Или нужно почистить копыто. — Грубее, чем хотел. — Был бы здесь мой грум — был бы специальный инструмент. А так — только это. — Он добавил ледяным тоном — чтобы показать: ему не нравится, что она заподозрила его в намерении ранить: — Теперь, если вы не против подержать голову и погладить шею...

Внутренний голос был лишён любезностей. Ты должен её убить. Ты знаешь. Ты просто играешь. Что-то в груди сжалось. Боль.

Она сделала, как он просил. Снова кроткая служанка. По крайней мере, на этот момент. Он всё ещё не мог понять, как — и зачем — она оказалась здесь. И как заполучила коня Ардана. Вряд ли это связано с премьером Фоксом. Она пришла сама. Сделать... что? Спасти Ардана? Серый в яблоках имел смысл, если причина в этом. Но зачем? Помогать человеку, который изнасиловал её госпожу? И это уже второй раз, когда она помогает этому негодяю-служителю. Чтоб её...

Проблема была в маленьком камне. Долгосрочного ущерба, кажется, не было. Он сказал ей это, вытащив.

— Теперь садитесь и возвращайтесь в Червиль. Ждите меня в трактире.

Убить её прямо здесь. Когда она повернётся спиной...

Лучшего шанса не будет. Он колебался.

Создатель. Как я могу убить человека, который не сделал мне ничего плохого? Я не хочу быть таким принцем.

Он знал, что сказал бы отец: теперь, когда она догадалась о его намерениях насчёт Ардана, её смерть ещё более необходима. Может, всадить меч в спину, когда отвернётся. Может, забрать лошадей и оставить её здесь. На пустоши. Умирать от холода. Так легче.

Или гораздо легче — попросить гвардейца сделать это в Червиле. Но как долго гвардеец будет держать язык за зубами? Всю жизнь? Или только пока не появится причина заговорить?

Она слабо улыбнулась.

— Повернуть назад? И позволить вам убить невиновного? Не думаю.

— Не смешите. Ардан — невиновен? Вы в своём уме? Разве вас не было там, когда леди Матильда рассказала королю, что этот похотливый клирик с ней сделал?

— Была. И почти каждое слово было ложью. Сказанной в надежде, что король не отошлёт её как девственную невесту, когда она таковой очевидно не является. Потеря девственности была её идеей. Не Ардана. И она определённо не планировала терять невинность через изнасилование.

Рот его глупо открылся. Прошло мгновение, прежде чем он захлопнул его.

Матильда солгала?

Он искал слова для отрицания.

— У вас нет скромности, вы... вы... дерзкая... — Слова отказали. Он заорал: — Лживая змея!

Никогда он не был в такой ярости. Как смеет это ничтожество, служанка из безвестной шенатской семьи, порочить его сестру словами? Он прыгнул на неё. Кинжал всё ещё в руке. Теперь — с убийством в мыслях.

Она метнулась за рыжую. Но оказалась в ловушке — с другой стороны серый в яблоках. Бежать некуда — только через пустошь. Он ожидал, что она попытается. Крикнул гончим сторожить. Те подошли сзади. Рычали. Но как-то вяло. Чёрт. Они знают её как ту, что кормит объедками. Не как угрозу.

Она игнорировала их. Повернулась к нему. С удивительным спокойствием.

— Подумайте, ваше высочество. Подумайте о том, что сказала леди Матильда. Вспомните, что вы знаете о характере вашей сестры. Вы правда думаете, что она встала бы посреди ночи идти в часовню молиться? А если бы и так — пошла бы без меня или одной из фрейлин? И вспомните, что вы знаете о служителе Ардане. Он действительно тот человек, что стал бы насиловать женщину? Тем более принцессу?

Она стояла перед ним. Высокая. Гордая. В дурацкой одежде. Глядя прямо в глаза. Не напуганная. Не смущённая отсутствием юбок. Не запуганная его положением. Ничего, что, по его мнению, должна была бы чувствовать нормальная женщина.

Вместо этого — поразительное спокойствие.

— Хотите, я расскажу вам всю историю?

Он колебался. Момент чистой ярости прошёл.

— Попробуйте. Если солжёте — убью.

Она едва заметно улыбнулась.

— О, подозреваю, вы скорее убьёте меня, если я скажу правду. Вот подлинная история той ночи. Принцесса разбудила меня около полуночи. Сказала — хочет одолжить платье и мой плащ, чтобы выйти из солара под видом меня. Я хотела знать зачем. Она не сказала. Приказала помочь. Когда я возразила и назвала её поведение глупым, она пригрозила увольнением. Ваше высочество, мне некуда идти. У меня нет денег. Нет семьи, которой было бы дело до моего благополучия. Ничего, кроме того, что даёт леди Матильда.

— То есть вы говорите, что вместо того, чтобы выполнять свой долг камеристки и защищать принцессу, вместо того, чтобы действовать в её интересах, вы позволили ей уйти посреди ночи, одетой в вашу одежду, Создатель знает куда?

— Да. Именно так я и поступила. Не горжусь этим.

— И в результате её изнасиловал человек, которому мы все доверяли. Её духовный наставник.

— Нет, ваше высочество. В её планы не входило изнасилование. Полагаю, она выбрала Ардана для соблазнения, потому что он очень красивый мужчина. И потому что он влюблён в неё. Любая женщина с открытыми глазами видела это. Так что она пошла к его комнате. И постучала в дверь.

— Но вас там не было. Откуда вы можете знать, что произошло?

— Я пошла за ней. Как я могла не пойти? Я думала, в коридоре безопасно. Тогда у нашей двери не было стражи. Но главные входы в коридоры королевского крыла охраняются. Но я не могла быть уверена, куда она идёт. Хотела убедиться, что она в безопасности. Я видела, как она постучала в дверь Ардана. Видела, как дверь открылась. И — да поможет мне Создатель — я повернулась и ушла. Оставила их одних.

Она покраснела. Краска залила щёки. Даже шею.

— И я знаю, что она сказала мне потом. Когда она вернулась, я сидела и ждала. Она сказала, что намеревалась соблазнить его. И преуспела. Вошла с улыбкой на лице. Выглядела торжествующей. Не опустошённой каким-то зверским нападением.

Его ярость вернулась. Он схватил её за плечо. Приставил остриё кинжала к груди.

— Вы лжёте!

— Хотите услышать остальное?

Он не понимал. Она всё ещё не выглядела напуганной. Даже не дрожала под его рукой. Встречала его взгляд бесстрашно.

— Продолжайте, — выдавил он. Но продолжал давить ножом. Пока не почувствовал, как ткань поддалась. И остриё коснулось кожи.

Она дрогнула. Но продолжила:

— Леди Матильда переоделась из моей одежды в свою. И пока одевалась — рассказывала, что сделала. «Я больше не дева», — сказала она. И была так самодовольна. «Ардан — искусный любовник». Я спросила, зачем она это сделала. Она вот-вот должна была ехать в Ловир выходить замуж. Я была в шоке. Я знаю, что леди Матильда иногда ветрена. Но я никогда не мечтала, что она сделает что-то настолько безрассудное. Я никогда не думала, что Ардан...

Она остановилась. Глубокий вдох.

— Тогда она сказала, что идёт к королю. Думала, раз она больше не чиста — он не отошлёт её к Регалу.

Спокойно она положила свою руку поверх его, сжимавшей кинжал.

— Вы не могли бы перестать? Остриё ранит меня.

Её холодная невозмутимость поразила его. Он контролировал её жизнь и смерть. Единственный, кто мог ему перечить, — сам король. Так почему эта невзрачная женщина не боится его?

Он излил ярость в слова:

— Кем вы себя возомнили, чтобы указывать мне, что я могу и не могу делать?

Она не шевельнулась.

—Вы убьёте меня за правду, ваше высочество?

— Почему я должен верить вам, а не моей сестре? — Он вдавил кинжал чуть глубже. Она охнула. Кровь просочилась. Запачкала тунику. — Что теперь скажете, госпожа Мартен?

Лицо её побелело. Но она не молила о жизни.

— Если мне суждено умереть в попытке спасти невиновного — я умру. Возможно, вам стоит также подумать о благополучии души леди Матильды. Чтобы после смерти она могла выбрать место упокоения навечно. Если Ардан умрёт — он умрёт из-за её лжи. И подумайте вот о чём, принц Рис: могла бы я проделать этот путь без её помощи? Откуда у меня деньги? Ваша сестра послала меня. В это паломничество — спасти жизнь Ардана. Советую подумать дважды, прежде чем заколоть меня.

Его затошнило. Не только предположения перевернулись. Желудок тоже.

Тильда не могла. Не могла.

А потом — душераздирающее: Матильда, как ты могла? Ты опозорила нас всех.

Она оттолкнула его руку и кинжал. Он не сопротивлялся.

Разум говорил: Скажи, что это ложь. Святое творение, скажи, что это всё ложь...

Но память — бабушка называла Тильду хитрой шельмой. Она манипулирует тобой так легко, Рис. Ты должен быть более бдителен к её уловкам.

О, Создатель. Это правда. Тильда предала Ардана. Соблазнила и выбросила. Зная, где он окажется. Как кусок требухи.

Рука его всё ещё лежала на её плече. Но кинжал теперь был зажат слабо.

Что-то умерло внутри.

Так вот каково это — быть королём.

— Не уверен, что это меняет дело, — пробормотал он. — Ардан совершил измену, когда лёг с ней.

— Конечно, меняет!

— Матильда должна выйти за Регала. Это вопрос торговли. Процветания Ардрайна. Важно, чтобы никто не знал о её не-невинности. Как это случилось — не важно. Важно, что вы знаете. И Ардан знает. Поэтому вы оба должны умереть. Мне жаль. Думаю, Ардан всё ещё заслуживает смерти за то, что сделал. Его долгом было наставлять. Не тащить в постель. А ваш долг — защищать. Вы оба провалились.

Но я не хочу.

Он глубоко вдохнул. Готовясь всадить нож снизу вверх, между рёбер, в сердце. Зная, что на этот раз не уйти от долга принца Ардрайна.

Глава 26

Разве принцы не должны быть благородными защитниками королевства? — горько думала Соррель. Защищать народ и поддерживать закон? Чума на этого мальчишку. Он забыл, что должен был повзрослеть.

Будь она проклята, если сдастся так легко. К тому же решимость Риса была не более ледяной, чем летний снег. Его рука дрожала в нерешительности.

Соррель позволила своему лицу растаять, как масло на солнце. Под его ужаснувшимся взглядом кожа обвисла, потом потекла бесформенными ручьями. Глаза, нос, рот слились в текучую массу. Он отшатнулся. Парализованный шоком.

Она начала отвязывать лошадей, не спуская с него глаз. Как только увидела, что он приходит в себя, — сменила облик снова. На этот раз она стала Матильдой. Может, ему будет трудно убить того, кто выглядит как сестра.

Улыбаясь ему, она воспроизвела изгиб губ Матильды. Сменила тёмные волосы на золотые — они развевались вокруг лица. Даже добавила одинокую веснушку на щеке — изъян, который Матильда так ненавидела. Вот, ваше высочество: ваша сестра. Голубые глаза сияют на вас. В её любимом платье. И вы должны узнать это ожерелье — оно, кажется, принадлежало вашей матери.

Дважды он пытался что-то сказать. Слова не шли.

Серого она отвязала. Но поводья рыжей зацепились за куст. Пытаясь справиться с колючками, она нервировала рыжую, а та, в свою очередь, — коня Ардана. Хуже того — было так трудно удерживать улыбающуюся Матильду, одновременно борясь с лошадьми и собственным растущим страхом.

Я не хочу умирать. И что будет с Арданом, если я умру?

— Тильда? — прошептал Рис. Робкий звук, едва слышный. Потом, будто осознав абсурд: — Кто... что ты такое?

Две гончие обнюхивали её юбки, но без тревоги.

— Какая разница? — Она старалась звучать как Матильда.

— Колдовство! — выплюнул он.

— Верно. А колдовство даруется Создателем, помните. Это не зло.

Она шагнула мимо него — сесть на серого. Но он схватил её за руку.

— Ты не обманешь меня так. Я знаю, кто ты.

Гончие потеряли интерес. Исчезли — будто учуяли что-то новое. Вырвавшись, она вернула лицу облик Чистотелы. Но синее платье оставила. Взбила воображаемый материал в широкую верхнюю юбку — чтобы дезориентировать его, если схватит снова.

Спокойствие в голосе не соответствовало скачущему сердцу:

— Ваше высочество, вы не можете убить меня так. Вы человек чести. Моя смерть будет преследовать вас. Кроме того, я нужна леди Матильде. Она в панике из-за брака, и я могу её успокоить. И подумайте вот о чём: у меня колдовство морока. Полученное в храме, в тот день, когда вы с принцессой встретили меня в Мельфорне. Я могу шпионить для Матильды при дворе Регала. Подумайте, как полезна я могу быть принцессе Ардрайна.

— Я не могу тебе доверять. Матильда не может тебе доверять. Если ты — или Ардан — расскажете о том, что с ней сделали...

— С ней ничего не делали. И её тайна в безопасности со мной.

— Кажется, я слышал своё имя?

Новый голос — с другой стороны лошадей — был так неожидан, что оба крутанулись.

Ардан вышел из-за коня Риса. Две гончие выразили свой восторг прыжками. Он поморщился, когда лапы ударили по голой коже.

— Ну, — сказал он, отпихивая собак, — интересная встреча. Последние двое, кого я ожидал увидеть болтающими посреди пустоши. Не возражаете, если присоединюсь? Хотя я не совсем одет для общества...

Рис, громом поражённый, с отвисшей челюстью, выхватил меч.

— Возражаете? Конечно нет, — сказала Соррель, борясь с облегчением. Он жив! Благодарение Создателю... — Каждому разговору нужен голый мужчина для пикантности. Вы выглядите замёрзшим.

Грудь его вздымалась — будто бежал. Губы сжаты, синие.

Благодарю тебя, Создатель. Благодарю, Хранитель дуба. Благодарю за то, что спас его.

Облегчение было таким глубоким, что разрушило все тщательно выстроенные барьеры. Все самообманы. Сердце колотилось о рёбра.

Она была неравнодушна. Будь он проклят.

И она ничего не могла с этим поделать. Идиотка.

Ардан сдёрнул плащ принца с седла. Рис молчал. Но выражение ужаса было недвусмысленным. Он не знал, что делать. Он ожидал, что Ардан будет мёртв. Или почти.

Ардан завернулся в плащ. Соррель смотрела, удивляясь ярости в его взгляде. Ярость — не на принца. На неё. Она пыталась осмыслить отсутствие раны на лице. Щека должна была быть изуродована. Вместо этого — гладкая, нетронутая. Она почувствовала: её собственное колдовство узнало колдовство в нём. Там, где раньше не было ничего. Ожог был исцелён. И скрыт. Но не магией морока. Чем бы ни было его колдовство — оно было не таким, как у неё.

Его взгляд охватил её одежду. Серого в яблоках. Сказал — смесь недоумения и возмущения:

— На вас моя одежда! Что, во имя Создателя, вы здесь делаете? Не могу придумать ни единой причины для вас быть на этой пустоши. В такую погоду. С принцем Рисом.

Она не ответила. Не знала, с чего начать. Она представляла их встречу бессчётно. Планировала слова. Теперь они казались недостаточными. Или неуместными. И она не понимала, почему он в ярости на неё. Он видел — она защищала его в суде. Рискуя многим. Она не ждала благодарности. Но хотя бы нейтралитет — вместо этой ярости.

Рис держал меч наготове. Не двигался. Не говорил. Так что она сказала:

— Я не с принцем. Я одна.

— Одна? Из Тросселя? — Он всё ещё смотрел на неё так, будто она лишилась рассудка. — Кто привёл Серонога?

Она решила, что это имя коня.

— Я. Ваши вещи здесь. — Она взяла задние седельные сумки. Бросила к его ногам. — Одежда, для начала.

Он опустился на колени — расстегнуть, вытащить содержимое.

— Никогда не думал увидеть это снова. — Он натянул подштанники и чулки. Потом поднял взгляд. Многозначительно уставился на меч, который она носила. Всё ещё пристёгнутый. — Особенно этот пашалинский клинок. Он стоит небольшое состояние.

Она узнала оскорбление. Безмозглый чурбан. Мог бы и поблагодарить. Что касается меча — она забыла, что он на ней. Отстегнула пояс. Собиралась бросить ему, клинок и всё. Принц Рис перехватил. Вырвал у неё из рук.

— Принц здесь, чтобы убить вас, — предупредила она. — Вообще-то, он хочет убить нас обоих. Потому что не хочет, чтобы мир узнал, что вы делили постель с Матильдой. Правда, он думал, что вы её изнасиловали.

Ардан ничего не сказал в опровержение. Но следил за Рисом, натягивая рубаху.

— В таком случае, надеюсь, вы простите, если я умру полностью одетым, ваше высочество. Здесь чертовски холодно. Клянусь, у меня лёд вместо крови в жилах. И, без сомнения, я оскорбляю скромность госпожи Чистотелы.

Она поморщилась от его сарказма.

— Да, вам лучше одеться, пока не отморозили себе причиндалы, — отрезала она.

Он поднял бровь. Наверное, на её лексику.

Чума на тебя, Ардан. Я не буду сладкой скромницей ради твоих нежных ушей. Она взяла вторые сумки. Бросила перед ним.

Он сказал, натягивая бриджи:

— Я вполне понимаю, почему ваше высочество желает прекратить моё жалкое существование. Но, должен признаться, не понимаю, какое преступление совершила госпожа Чистотела, чтобы заслуживать убийства. В конце концов, разве не она была той, кто сообщил вам о моём злодеянии? Как и должно — будучи верной слугой Короны.

Она уставилась на него. Сперва не в силах осознать чудовищность того, что он предполагал. Потом, когда слова дошли, — боль пронзила до позвоночника.

Дуб-и-жёлудь. Он думает, что я не только предала Матильду, пойдя к королю, но и рассказала ложь о том, что случилось!

Шок лишил дыхания.

Рис заговорил — впервые с появления Ардана:

— Чтоб тебя, ублюдок. Не знаю, что за чушь ты несёшь, и мне плевать. Ты умрёшь здесь за то, что сделал.

— О, не будьте таким безмозглым дуралеем! — рявкнула она на принца. Будь проклято его ослиное упрямство. Он пытается наскрести достаточно злости, чтобы убить нас. — Вы теперь знаете: он не делал ничего, на что леди Матильда его не сподвигла.

Но Рис не слушал. Он бросился на Ардана с клинком. Вся сдерживаемая фрустрация выплеснулась в действие.

Ардан двинулся с быстротой кошки. Бросился вбок, в кувырок через голову. Поднялся в полуприседе. Руки подняты. Стойка — готовая и к бегству, и к бою.

— Чёрт возьми, ваше высочество. Вы же понимаете — я не буду стоять смирно и позволять проткнуть себя.

— Ты не избежишь королевского правосудия!

— Создатель судил меня. И послал меня сюда, к вам. — Голос тихий. — Не могу поверить, что лишь затем, чтобы я умер на вашем мече.

— Ты предал мою дружбу. Предал своё положение в королевском доме. Совершил измену. Ты заслуживаешь смерти.

— Заслуживаю? Возможно. Но я ещё послужу стране и вере. Если будет на то воля Создателя.

Говоря, он двигался. Схватил поводья Серонога. Взлетел в седло.

Рис бросился снова. Но не на него. Схватил узду Серонога. Взмахнул мечом к незащищённому горлу лошади.

— Слезай. Или твой конь умрёт.

Ардан замер.

Они смотрели друг на друга. Принц и бывший служитель. Битва воль.

Соррель знала: надо бы размыться в безопасность, пока они заняты друг другом. Но она была прикована к месту. Парализована возможностью, что один из них умрёт.

— Ты знаешь меня слишком хорошо, мой принц, — сказал наконец Ардан. — И, кажется, ты кое-что узнал о том, что значит быть принцем, с тех пор как мы говорили в последний раз. — Он спрыгнул на землю. Подошёл к голове рыжей, с другой стороны от Риса. Погладил шею Серонога.

Рис опустил меч.

— Мне было бы больно это сделать. Хороший конь.

— И вы выбрали его для меня.

— Да. Выбрал. — Он задумчиво смотрел на Ардана. — Госпожа Чистотела говорит, что Матильда пошла к тебе той ночью добровольно. Что обвинение в изнасиловании было идеей Матильды. Это правда Создателя?

Ардан посмотрел на Соррель с удивлением.

— А. Значит, госпожа Чистотела передумала. — Взгляд пронзительный, презрительный. — Сперва вы предаёте леди Матильду, рассказав королю, что его дочь изнасиловали. А потом предаёте её снова, возлагая вину на неё. Чего вы добиваетесь?

Раскалённая ярость сменила шок. Как он смеет! Она искала слова.

Медленно принц Рис опустил меч ещё ниже. Остриё воткнулось в землю у его ног. Он сложил руки на навершии. Смотрел на них задумчиво.

— Госпожа Чистотела ничего нам не рассказывала. Это была Матильда. Она пришла к королю со своей историей об изнасиловании по собственной воле. Возложила всю вину на вас. Если госпожа Чистотела и виновна в этом деле — то лишь в верности принцессе. — Он отвёл взгляд от обоих. Уставился невидяще на горизонт. Тихо добавил: — Матильда спланировала всё с самого начала. И одурачила нас всех.

Ардан побелел. Слепо, путаясь в руках, отвернулся. Поднял дублет, натянул.

— Чепуха! Если вас одурачили — то госпожа Чистотела, а не леди Матильда.

Рис покачал головой.

— Нет. Теперь я вижу. Я знаю Матильду. А её женские уловки не имеют привлекательности для старшего брата. Осторожнее, Рампион. Вы опасно близки к тому, чтобы назвать лжецами и короля, и меня.

Ардан выглядел так, будто его ударили. Перевёл взгляд обратно на Соррель. В ужасе.

— Мне никогда не приходило в голову, что ты не понимаешь, кто тебя предал, — сказала она. Покрыла слова всем презрением, какое смогла собрать. — Это была её тщетная попытка найти способ предотвратить брак. Она использовала тебя. С самого начала. Напрасно. Потому что король Эдвейн настаивает, чтобы этот непристойный союз состоялся.

Принц метнул на неё острый, злой взгляд. Меч взлетел, указывая в угрозе. Она встретила его взгляд. Без извинений. Даже удивляясь собственной безрассудной дерзости.

— Правда может быть неприятна, — сказала она. —Это не делает её ложью.

— Берегитесь, госпожа, — сказал Рис. — То, что случится здесь, не обязательно будет иметь последствия для меня.

Они смотрели друг на друга. Наконец он опустил клинок.

Ардан отвернулся. Вытащил куртку из сумки. Надел. Лицо мелово-белое. Рот сжат. Вид — сражённый. Самообладание дрогнуло. Он прижался лбом к седлу Серонога. Плечи поднимались и опускались.

Когда он повернулся обратно — с горьким смехом:

— Так мы все были обмануты. Создатель, она женщина, достойная быть королевой. — Ещё долгий вдох. — Ваше высочество, я не безвинен. Я лёг с женщиной, которую должен был защищать и направлять. Я провалился. — Жёсткий взгляд на Соррель. — Вы должны были предотвратить это безрассудство. И мы все должны помнить: леди Матильда заслуживает большой жалости. Госпожа Чистотела права насчёт этого союза. Одно дело — мужчине жениться, как велено. И совсем другое — девице быть проданной в чужую землю. В постель пожилого монарха с прогнившей репутацией. Мы не служили ей хорошо. Никто из нас.

О, святый Создатель. Он всё ещё любит её. Безмозглый дурень.

— Я должен убить вас обоих на месте, — сказал Рис. Но в голосе — только отстраненность.

— Мой принц, — сказал Ардан, — обещаю: ни слова об этом деле не слетит с моих губ. Я служу вере и королю, как всегда. Если желаете перерезать мне горло — пусть так. Но я советую пощадить госпожу Чистотелу. Женщина с мороком может оказать великую службу леди Матильде в том аду, в который её продали. И, возможно, Ардрайну — если принцесса пожелает.

— Морок... — Принц глубоко вдохнул. — А, понимаю. Я доверял тебе однажды, Ардан. Должен ли я сделать это снова?

— Дуб согрел меня прошлой ночью. Без этого я бы умер от холода. Невидимый Хранитель освободил оковы. Я... я верю — у жизни, что осталась мне, есть цель.

Рис склонил голову. Кивнул.

— Тебя клеймили. Я видел клеймо. Теперь оно исчезло.

— Исчезло? — Удивлённый, он поднял пальцы к щеке. — Я всё ещё чувствую его. Как шероховатость под пальцами.

— Ничего не видно. — Рис помедлил. — Однажды ты сказал мне: есть вещи за пределами власти короля или принца. Это — одна из них. Ты свободен. Молюсь, чтобы ты следовал путём Создателя.

— Это не то решение, которое одобрил бы король.

Рис вздохнул.

— Знаю. Но я принял сегодня ещё одно решение: я не хочу быть своим отцом. Поезжай через пустоши к побережью. Покинь Ардрайн и не возвращайся. Под страхом смерти. — Он повернулся к Соррель. — А вы... один служитель однажды сказал мне, что мороки — редчайшее из колдовства. Что они даруются лишь самым доверенным слугам Создателя. — Он пошёл к своему коню. Взял поводья. — Вы мне не нравитесь, госпожа Мартен. Не думаю, что вы хорошо служили моей сестре. Но вы многим рисковали, чтобы прийти сюда. И я склоняюсь перед силой большей, чем моя. Вы тоже свободны. Заканчивайте свои дела со служителем. И поезжайте за мной. Я буду ждать в Червильском трактире. Провожу обратно в Троссель. После этого, несомненно, ваш морок поможет вам вернуться к леди Матильде. Если до короля дойдёт весть о вашем присутствии — он пожелает вашей смерти. Не сомневайтесь. Если вас поймают — я не смогу вас защитить.

Он начал разворачивать коня. Ардан остановил его жестом.

— Предупреждение, ваше высочество.

Рис вздохнул.

— Говори.

— Берегитесь премьера Фокса.

— Вы болван, Ардан Рампион. Он назначен королём. И служит по воле короля.

— Возможно. Но я только что видел мудрость человека, который однажды станет королём. Такой человек достаточно мудр, чтобы смотреть за своей спиной. Создатель с вами, мой принц.

Соррель подождала, пока принц скрылся из виду.

— Последнее было покровительственно. От глупца, который ненамного старше самого принца.

— Несомненно, это мой недостаток. Годы вылечат. — Опасная грань в тоне. — Принцу Рису нужно поверить в себя. Скажите, Матильда послала вас?

Она стиснула зубы. Он правда думает, что Матильде есть дело до его благополучия?

— Верьте во что хотите, господин Рампион. Ваше самоуважение, несомненно, нуждается в починке.

— Трудно представить, что вы здесь без помощи принцессы. Вы не могли взять моего коня из конюшни без содействия. И кто-то явно имел доступ к моей комнате. Полагаю, леди Матильда всё устроила.

Она просто смотрела на него. Ярость и боль так переплелись, что она не знала, чего хочет больше: заплакать или ударить его. Сильно. Прямо в нос. Она отвернулась — чтобы он не заметил слёз. Не хотела, чтобы он видел её плачущей. И, чёрт возьми, она вообще не любила плакать. Это было так... глупо.

Обессиленная, она отпустила колдовство. Всё. Пока не стала просто собой. Соррель Редвинг. Женщиной, которая по праву должна была быть лишь костями и жилами, висящими на виселице у перекрёстка. Она втянула воздух в лёгкие. Тоня в боли смирения.

Подошла к рыжей. Взяла поводья. Взобралась в седло.

— Можешь бросить свой глупый морок, — сказал он. — Не обязательно казаться мне красивой. Я не куплюсь. Я уже знаю, как ты выглядишь.

Она моргнула в минутном недоумении. Что он имеет в виду? А потом поняла.

— Это не морок. — Он только что сказал, что считает меня красивой? Не мышь, возможно. Но красивой? Мысль была нелепой. Никард говорил, что у неё грубые черты крестьянки. Временно приятные. Быстро увядающие.

Он фыркнул.

— О, понимаю. Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты и правда красива, а Чистотела-мышь была мороком. Думаешь, я безмозглый дурак, чтобы купиться на смазливое личико?

Ирония была чрезмерной.

Он верит, что она пользуется мороком, чтобы казаться более желанной?

Она начала смеяться.

— Да. Пожалуй, так и есть. Служитель с собственным колдовством должен бы знать лучше. — Она наскребла энергии вернуть морок. Вернуть мышь его взгляду. — Это больше в твоём вкусе?

Не купиться на смазливое личико, Ардан? А как же лицо Матильды? После всего, что она сделала, он всё ещё любит Матильду. А она — Чистотела — лишь мышь под его ногами.

— Прости, — сказал он. Внезапно — раскаяние. — Я не хотел оскорблять. Прости. Это были... трудные пара дней. Я благодарен тебе за то, что ты проделала этот путь из Тросселя. Не важно, чья это была идея. Это было храбро. Спасибо.

Она повернула голову — посмотреть на него. Святый Создатель. Он прав. Он был в тёмном аду и вернулся. Пытанный. Оставленный умирать. Выживший — только чтобы узнать сегодня, что женщина, которую он любил, и была той, кто пожертвовал им. Она кивнула. Признавая его извинение. Видя отчаянную боль в его глазах, она признала: перестать любить кого-то нелегко.

Это не прекращается, — мрачно подумала она. — Просто потому, что ты этого хочешь.

— Ты храбрая женщина, Чистотела Мартен, — сказал он. — Я слышал, как ты стояла перед принцем Рисом. Бесстрашная перед лицом смерти.

— Ни одна женщина, потерявшая ребёнка, не боится смерти. Потому что она уже умерла однажды. И нет никакой женщины по имени Чистотела Мартен. Никогда не было.

Она тронула поводья. Рыжая, без следа хромоты, пошла вниз по тропе.

Глава 27

Ардан смотрел ей вслед. Чувства — каша. Думать было трудно: слишком много нитей в клубке, и каждая просила внимания.

Мужчины не должны плакать. Но сейчас ему хотелось только одного — рыдать.

Матильда использовала его. Бросила Фоксу и его псам на растерзание. Нравился ли он ей вообще когда-нибудь? Всё было ложью?

Может, она пыталась спасти его. Послала Чистотелу в суд — помочь. А потом — коня и одежду, когда он нуждался. Может, нет. Может, это всё — только Чистотела.

Если так — почему? Он едва говорил с этой женщиной. А она рисковала безопасностью ради него. Смотрела с таким презрением. Не раз. И кто она вообще, чёрт возьми, если нет никакой Чистотелы Мартен?

Думать обо всём этом было физически больно.

Он всё ещё отчаянно мёрз. Накинул плащ Риса. Рад, что принц уехал без него. Сероног фыркнул. Ардан подошёл, погладил шею, прошептал тихие слова. Проверил — нет ли травм. Потом снова к седельным сумкам. Посмотреть, что ещё там.

Первое, что бросилось в глаза, — кинжал ласкара.

Он издал сухой смешок.

Предупреждал, Хорнтейл. Недолго он у тебя пробыл.

Недавно его неожиданное появление вызвало бы холодную дрожь. Теперь он улыбнулся. Странно рад, что он вернулся. Может, это экзотическая магия, неуместная в благословенных землях. Но это не значит, что она не может быть полезной.

Он отложил нож. Остальное: сапоги — быстро натянул на ледяные ноги. Еда и разбавленное вино — отлично. Глотал жадно. Оставил часть на потом.

Наконец он начинал чувствовать себя человеком.

Но она сказала — у меня колдовство. Он тронул щеку. Я не исцелял её. Это сделал невидимый Хранитель. Или Создатель. Есть ли у меня колдовство? Он не думал. Не чувствовал ничего иначе. Только холод. И печаль. И глупость — что выставил себя таким дураком из-за Матильды.

И ярость. На неё. Она играла им. Как лютнист, перебирающий струны, пока он не заплясал под её мелодию. Она была готова отправить его на плаху.

Коварная, избалованная, предательская маленькая...

Он остановил мысль.

Это мы собирались продать её человеку, с которым она не хотела делить постель. Кто здесь без вины?

В последнем кармане сумок — мелочи: кошель, ножичек для очинки перьев, зубной порошок, книжечка рассказов с Печатной улицы. И на самом дне — простая золотая цепочка. Закрученная в обрывок льняной ткани с кружевной каймой. На вложенной бумаге — слова: «Дар от Матильды, принцессы Ардрайна».

Он провёл пальцем по словам. Печаль поднялась из глубины — из места кислотного сожаления. Мгновения нежности были так прекрасны. Теперь, оглядываясь, — только кислый вкус и жгучая боль.

Создатель, прости её.

И всё же...

Виню ли я её? У неё было так мало выбора.

О, Матильда. Он не знал — быть убитым горем или в ярости.

Он поехал к побережью. Прочь от Червиля. Пришлось миновать дубовый храм снова. Он не остановился. Ни следа зелёной Хранительницы. Ни шёпота её голоса. Столько всего случилось здесь. А он всё ещё не уверен в значении этого. Спасён колдовством? Да. Но одарён колдовством?

Нужно добраться до Вавала как можно скорее. Рассказать Верховной всё. Сердце падало при мысли. Она доверяла ему. А он так всё испортил.

Нужны деньги на дорогу. Продать либо один из рубинов Джастера — после многократных проглатываний они всё ещё при нём, — либо золотую цепь. Сделает это в первом же порту — Воронья Лапа. Оттуда — плоскодонка для него и Серонога.

Рубины или золото? Он думал недолго. В маленьком городе легче получить настоящую цену за золото. И Матильда должна ему. Он не будет сентиментален насчёт её подарка. Рубины вернёт Джастеру однажды.

Хотя платок Матильды, может, сохранит...

Глупый дуралей. Продаст и его.

Поехал дальше.

Чуть дальше по тропе, ещё не потеряв дуб из виду, он понял: что-то не так. Поток чувств толкался в голове. Ни одно не имело смысла.

Голоден. Но он только поел. Гусеницы. Нужны гусеницы. Гусениц нет. Жуки. Жуки подойдут.

Что за...? Не слова — картины и странные эмоции вторгались в голову.

Кто-то вторгся на его территорию . Как его это злило. Он раздулся, втянул воздух. Всё. Ушёл, нарушитель.

Червь. Хорошо. Искать ещё. Всё ещё голоден.

Чума. Я схожу с ума. Мозг замёрз прошлой ночью. Страх. Тревога. Удовлетворённость. Воинственность. Всё смешалось. Бормотало, требуя внимания. Захламляло разум.

Ардан. Перестань думать как безмозглый дурень. Что с тобой? Сосредоточься на пути.

В высокогорье было холодно и ветрено. Птицы прятались низко в кустах. Их редко видели. Их позывки были тонкими, но ветер нёс далеко. Но теперь — птицы не просто держались рядом. Они шумели. Трещали. Пели, свистели, заливались. Перелетали с одной стороны тропы на другую. Впереди. Сзади. Над головой. Сероног пугался, шарахался. Наконец привык.

Зимой нет гусениц. Только черви.

О, проклятье! Он слышал мысли птиц. Будто они болтали внутри его головы. Святый Создатель, что ты делаешь со мной? Дай мне найти себя снова!

Он пустил Серонога в галоп. Они оставили птиц позади. Дыхание выровнялось. Мысли возвращались.

Около середины дня, миновав высшую точку перевала, он остановился у границы леса. Ручей и поляна луговой травы — идеально для Серонога. Сам он умылся, наполнил бурдюк. Сидел спиной к дереву. Смотрел, как облака дразнили гребни гор, сползали в складки. Иногда вливаясь в перевал, как дымящееся молоко в горшок. Порой без предупреждения туман поднимался. Открывая голые скальные лица в карманах снега.

Он увидел людей. Лошадей. В перевале.Тёмные силуэты на фоне тумана. И сразу вслед — птицы выстрелили из перевала. Тридцать или сорок, сбитые в плотную стаю. Один взгляд на них — и его пробрала дрожь страха. Он знал — не зная, откуда, — что они бегут в ужасе. Альпийские галки. Раньше он видел их в перевале. Клевали тушку мелкого зверя на скальном уступе.

Глянул вверх. Думал — орёл. Ничего. Птицы летели прямо, молча. Крылья били воздух в неумолимом отчаянии. Пролетели над его головой. Их страх был так же осязаем, как жёлтый изгиб клювов, как красный всплеск лап на фоне чёрных перьев.

Они передали ему свой мучительный страх. Сердце забилось в ритме крыльев. Во рту пересохло. Разум заполнил безымянный ужас. Он схватил бурдюк, рванул поводья. Потянул Серонога с травы в деревья.

Это всадники. Что-то с всадниками.

Деревья были редки. Подлесок скуден. Никакого укрытия. Он поставил Серонога так, чтобы стволы ломали силуэт. Накинул плащ Риса на голову лошади — темнота успокоила. Держа поводья одной рукой, гладил шею. Крис — оживший в ножнах — прижался к бедру в предупреждении.

Полускрытый за тощей молодой берёзой, он стоял прямо и неподвижно. Ждал. Крис излучал тепло. Мягкий жар, поднимающийся вверх, обтекающий тело. Окутывающий его.

Пятеро всадников проехали быстрой рысью. Лица каменные. Не глядя ни влево, ни вправо. Все мужчины. Все в тёмно-сером. Ни цвета, ни украшений. Каждый вооружён копьём и мечом. Когда они проехали, ужас оставил его. Он слабо прислонился к стволу. Тепло постепенно угасло. Сбивающая с толку мысль: возможно, крис спас его. Скрыл от глаз.

Святый Создатель. Кто они?

И, кажется, он услышал эхо слов Фокса: «Я ненавижу вас, шенат. Я не успокоюсь, пока вы все не исчезнете».

Убийцы. Посланные Фоксом. Приехали к храму и нашли его пустым? Возможно. Но он никогда не докажет.

Он ждал. Успокоился. Снял плащ с Серонога. И в этот миг — ему показалось — мелькнула тень чёрной метки на пальцах.

Будто сам Враг прошёл мимо.

Мужчина ворвался в спальню Матильды. Дверь распахнута. Она проснулась в страхе и смятении. Не понимая, что реально, а что — усики дремлющего сна. Села прямо. Вскрикнула.

— Это правда? — потребовал мужчина. Схватил её. Встряхнул так, что она прикусила язык.

Голос Риса.

Аурин, проснувшись на тюфяке в ногах кровати, взвизгнула.

Матильда глубоко вдохнула. Успокоила гром сердца. Смотрела на него. Что он имеет в виду? Очевидно, узнал что-то ей во вред.

— Вон, — рявкнул он на Аурин.

Две монахини, в объёмистых белых ночных рубахах, с взмахами рук в безмолвной ажитации, подошли к двери.

— Вон! Вон! Вон, все!

Они исчезли — все трое. Он захлопнул дверь.

— Это моя спальня, — рявкнула Матильда в ответ. — Чума на тебя, Рис. Что ты хочешь?

Гнев прикрывал смятение. За всю жизнь он никогда ей не угрожал. Никогда по-настоящему не кричал. Никогда не делал того, что только что: не тряс её, проснувшуюся, так что зубы стучали. На рассвете. Первый свет уже сочился в стеклянное окно.

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу! — сказал он. — Объяснений. Ты всю жизнь заставляла меня плясать под твои шаги. Это кончилось. На этот раз твоя улыбка меня не очарует. Ты сказала отцу, что Рампион изнасиловал тебя. Но этого не было. Ты пошла в его постель и соблазнила его. А мы были слишком слепы, чтобы увидеть. Ты думала, что сможешь остановить отца — не дать ему послать тебя в Ловир. Должно быть, это был страшный шок — понять, что отсутствие девственности не изменило его решения. Тильда, ты послала человека на аннулирование за то, что инициировала сама.

Она пожала плечами. Отбила его руки от своих плеч.

— Меня продали в обмен на пользование портом, который никто из нас никогда не увидит. Какой женщиной я была бы, если бы приняла это лёжа? Никому из вас не было дела. Даже служителю Ардану.

Накинув шаль на плечи, она спросила:

— Ты не спал всю ночь? Выглядишь ужасно. Пахнешь потом, лошадьми и элем. — Прежде чем он ответил, добавила: — Пообещай мне кое-что, Рис. Если Регал Вильмар умрёт, привези меня домой.

Он уставился на неё. Поражённый.

— Ты едешь туда, чтобы дать ему наследника. Если вернёшься вдовой — тебе придётся оставить детей. Ты понимаешь?

— Думаешь, мне будет не всё равно?

— Я начинаю думать, что совсем тебя не знаю.

— Ты никогда не пытался.

— Слишком поздно начинать. Как только я вернулся, отец послал за мной и продержал полночи с делами о свадьбе. И о том, как обращаться с Регалом. Похоже, Вильмар — чума на ловирского пузатого мерзавца — уже у берегов Бетани. Его корабль замечен.

— Уже?

— Очевидно, он хочет консуммировать брак как можно скорее.

Она покачнулась. Голова закружилась. Откинулась на подушки.

— И что говорит отец?

— Отец посылает меня представлять его на свадьбе. Я провожу тебя и твоих дам в Бетани. Возможно, уже завтра утром. Премьер Фокс прибудет для церемонии.

— Отправьте Фокса в ад без выбора. Ненавижу его. Он обманул меня. — Она вдруг подняла руки, закрывая лицо. — С лошадьми обращаются лучше.

— Создатель, можно подумать, мы отправляем тебя на виселицу. Подумай, Матильда, — ты будешь Регалой! К тебе будут обращаться «ваша светлость». У тебя будет собственный двор. Сможешь командовать всеми, сколько душе угодно.

Долгое молчание.Она опустила руки.

— Как ты узнал, что Ардан не насиловал меня?

— Отец послал меня убить его.

Слова — голые. Острия стали, вонзённые в плоть.

Платишь цену, когда играешь жизнями людей, — подумала она. Но ведь они играли твоей.

— Значит, Ардан рассказал тебе?

— Нет. Это была та твоя серая женщина. Чистотела Мартен. Зубы Создателя, о чём ты думала, посылая её помогать этому ублюдку служителю? Я должен был убить и её.

Святые небеса.

— Они... живы?

— Ардан больше тебя не побеспокоит. Чистотела... она обманула меня. Напугала до полусмерти. У неё колдовство. Морок.

— Она нужна мне, Рис. Нужен её дар морока.

Он уставился на неё. В ужасе.

— Ты знала? Всё это время? Что у неё колдовство?

Она похлопала его по руке. Улыбнулась.

— Конечно. И я не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Ты понял?

— Я привёз её с собой. Но я думал. Может быть неразумно везти шенатскую ведьму в Ловир. Особенно с мороком. Я слышал, ловирцы считают его колдовством обмана. Если она использует его при дворе — её могут обвинить в шпионаже для Ардрайна. И ты можешь пострадать. По ассоциации.

— Они никогда не узнают, — самодовольно ответила она.

— Как знаешь. Твоя судьба в твоих руках, когда покинешь нашу землю.

— Думаешь, я не знаю? — горько спросила она. — Ты убил Ардана?

— А тебе не всё равно? — Он развернулся и вышел.

— Это было поучительно.

Соррель сбросила морок и вышла из угла комнаты, где сливалась с цветом деревянных панелей.

— Насколько я знаю, Ардан жив.

Матильда ахнула.

— Когда ты вошла? Как ты вошла? Как ты смеешь подслушивать мой разговор с братом!

Соррель пожала плечами.

— Ты сама хотела, чтобы я была шпионкой. Я вернулась в Троссель в сумерках с принцем. Прокралась сюда через пару часов, пройдя за старшей монахиней с вечерней молитвы. Ты уже спала. Я сразу легла. Я провела почти пять дней на спине лошади, знаешь ли. Я измотана.

— И ты добралась до Ардана вовремя?

— Не благодаря принцу Рису. Но да.

— Ты не имела права говорить Рису, что Ардан...

— Невиновен? У тебя странные представления о правильном и неправильном.

— Дерзкая вертихвостка. Он не был совсем невиновен. И ты будешь обращаться ко мне с уважением.

— Если твоё поведение этого заслужит. Ты называешь меня вертихвосткой? Миледи, давай проясним одну вещь. Я больше не твоя камеристка. Не служанка. Не фрейлина. Не подруга. Я не совсем уверена, кто я. Возможно, твоя совесть. Ты можешь делать со мной что угодно. Но если ты это сделаешь — всегда есть шанс, что я потяну тебя за собой. Ты никогда не можешь быть уверена во мне. Как и я не могу доверять тебе. Ты просила меня вернуться — я вернулась. Я сказала, что помогу тебе, — и помогу. Меня принудили к неприятному браку с человеком, которого я едва знала и не любила. Поверь мне — тебе нужен рядом кто-то, кто понимает, что это значит.

Матильда молчала. Обдумывала. Когда её возмущение утекло, она стала моложе. Уязвимее.

— Как я смогу доставить тебя в Ловир? Король хочет твоей смерти.

— Сегодня будет хаос. Сотни людей — туда-сюда. Упаковывать твои платья. Главная гардеробщица будет командовать. Но она слишком стара и толста, чтобы ехать с тобой в Бетани. Я сделаю себя по-другому. Ты укажешь ей на меня. Назовёшь — скажем, Джаннис подойдёт. Скажешь, что я отвечаю за доставку свадебного платья и гардероба в порт и погрузку на корабль Регала. Скажешь проследить, чтобы для меня было место в багажных каретах до Бетани.

— Когда будем на борту и принц Рис уедет — Соррель внезапно появится снова. Скажешь своим ардрайнским дамам, что я твоя новая помощница. Никто не знает меня настоящую. Никто никогда не видел меня прежде. Даже Аурин. Ты была права: в Ловире я смогу быть Соррель Редвинг. А теперь, миледи, вам лучше встать с постели. С минуты на минуту начнут стучать. Сегодня много дел.

Глава 28

— Единственная причина, по которой ты мог это сделать, — полное безумие. Бредовое, пустое, юношеское сумасшествие.

Ардан стоял навытяжку. Как обычно, когда она была взволнована, Филлирель Ридлинг мерила шагами свой кабинет, будто он был слишком мал, чтобы вместить её страсть. Он предполагал, что встреча будет нелёгкой. Но недооценил полную меру её ярости.

Он бы справился, будь это всё. Беда в том, что ей было чертовски больно. И это захлёстывало его стыдом. И в то же время он сам кипел от злости.

Я думал, хуже уже не будет. Ошибся.

— Что заставило тебя думать, что ты можешь лечь в постель с принцессой? Ты настолько наивен, что думал — такое сойдёт с рук? И подумать только — я послала тебя как её духовного наставника! Я тебе доверяла. Ты опозорил меня. Опозорил веру, духовенство, себя. Ты воспользовался полувзрослой девочкой.

Он упрямо смотрел в пол, куда-то в район её ног. Каждое слово было правдой. Ответить нечего. Вдвойне досадно—он ещё не успел выразить свою ярость на неё.

Она не закончила.

— Я не могла поверить тому, что прочла в отчёте премьера. Я не поверила. Изнасилование? Это исключено! Ты не представляешь, какой разбитой я была. Я думала, ты уже мёртв. И я ничего не могу сделать. Я думала — невиновный человек только что умер. Человек, которому я была наставницей. Я... я скорбела о тебе.

Боль в её голосе поразила его своей силой. Он поднял голову. Она была неестественно бледна. Рот сжат.

Она глубоко вдохнула.

— Полагаю, ты вообразил, что вы любите друг друга. Но как ты мог думать, что это делает всё позволительным?

— Я... не думаю, что я много думал в то время, — признал он.

Она подняла лист пергамента со стола и помахала им.

— Фоксу было что сказать по этому поводу. Даже услышав твои объяснения, — я не думаю, что была так разочарована в ком-то за всю жизнь, как сейчас в тебе.

Медленная краска поползла от шеи вверх. Он чувствовал, как жар заливает щёки.

— Тебе нечего сказать в свою защиту?

— Могу только сказать — простите. В остальном... всё, что вы говорите, правда.

— Полагаю, мне не следует слишком бранить тебя. В свете её манипуляций. И твоей последующей судьбы.

Он пожал плечами.

— Я пытаюсь не винить её. У неё было право пытаться избежать брака с человеком почти втрое старше. С репутацией неприятного. И с мёртвыми жёнами.

Она перестала мерить шагами. К его изумлению и стыду, в её глазах стояли слёзы. На щеках. И такая глубокая печаль в лице, что ему захотелось обнять её и погладить по спине. Он отвёл взгляд. Смутился.

Она не промокнула слёзы. Не попыталась спрятать. Вместо этого махнула в сторону кресел в другом конце комнаты.

— Давай сядем. Обсудим, что делать. Во-первых, я хочу знать всё в деталях. От придворной политики до того, как ты вернулся сюда живым.

— Я думаю... нет, мне нужно сначала кое-что прояснить. У меня есть основания считать, что вы мне лгали.

Она сидела неподвижно. Даже не дышала. Потом:

— Продолжай.

— Для начала — вы не рассказали мне всё, что знали. Или догадывались. Или чувствовали. О премьере Фоксе.

Она втянула воздух.

— Правда. Я не хотела настраивать тебя предвзято до встречи с ним. Мне нужен был свежий взгляд. От того, кто не слышал те вещи — пусть и туманные — что слышала я.

— К счастью, я наткнулся на Гердельду Брантхельд. У неё было что сказать. Но даже этого предупреждения не хватило. Потому что я не слышал от вас ничего, что указывало бы — он опасный человек. Опасный для Шенат. Для Пути Дуба. Вы послали меня на войну, о которой я даже не знал, что она идёт.

— Ах. За это — прости. Я ошиблась. Не думала, что он хоть как-то заденет простого духовного наставника.

— Вы солгали и о другом. Я навестил отца. Он сказал — вы запретили ему говорить со мной о матери. А вы сказали мне — всё наоборот. Ещё он, кажется, считает, что он, возможно, не был моим отцом. Это объяснило бы его иррациональную неприязнь ко мне в детстве. И решимость сделать так, чтобы я не унаследовал ферму. Вы сказали, что заключили с ним сделку, чтобы отпустить меня. Но всё указывает на то, что он был счастлив от меня избавиться. Вы лгали мне?

— Да. Лгала. Что он сказал о твоей матери?

— Ничего. Кроме того, что она оставила меня до того, как умерла. Я... я всегда верил, что потерял её, потому что она умерла.

Он ждал. Она молчала.

— Вы не собираетесь объяснять?

Трудно было держать ярость на медленном огне. Хотелось заполнить ею комнату. Хлестать её сарказмом и раскалённым протестом.

— Позже. — Слова спокойные. Но краска исчезла с её лица.

Она чувствует, о чём я думаю. Знает, как я зол. Ну и поделом. Вслух он сказал:

— Фокс знает о моём происхождении больше, чем я. И что-то в этом заставило его невзлюбить меня настолько, чтобы желать моей смерти. Я имею право знать, в чём дело. Моё неведение связывало меня. Я всегда был в невыгодном положении с ним. С самого начала. Вы не имеете права хранить такие тайны от меня. Кем была моя мать? Она правда оставила меня? Если да — почему? Робин Рампион — мой отец? Какие у вас были отношения с моей матерью? Что в моём рождении заставило Фокса так меня презирать?

Она не ответила. Вместо этого сказала:

— Расскажи мне, что произошло между тобой и Фоксом. Всё.

— Ваше преподобие, я хочу ответов.

— Ты их получишь. Позже.

— Я запомнил Ваше обещание.

— Хорошо.

Почти три часа ушло, чтобы покрыть всё. Он не упомянул кинжал ласкара. И ничего о продолжающихся проблемах с птицами. Это были единственные две темы, которых он избежал. Она редко перебивала. Но когда он закончил, её вопросы сказали ему: ничто не ускользнуло от остроты её ума.

— Эта Чистотела Мартен. Ты теперь ей доверяешь?

— Не знаю. Не знаю, почему она помогла мне. Разве что леди Матильда велела. Но я больше не делаю предположений о действиях принцессы.

— Её так называемая попытка морока — перед тем как она оставила тебя там, в высокогорье,— она была бессмысленна.

Он переварил. Зная, что она ждёт, пока он поймёт смысл.

О, чума. — Вы хотите сказать, это не был морок.

— Конечно нет. Она показала тебе настоящего человека. Но ты был так поглощён недоверием, что не узнал реальность. Мышь была мороком.

Кровь бросилась в лицо.

Чтоб тебя, Ардан. Когда ты идиот — ты делаешь это основательно.

— Она делала себя незаметной. Почему... почему ей хотелось, чтобы все считали её таким ничтожеством, когда она красива?

— Возможно, потому что была шпионкой Матильды. Или чьей-то ещё. Или потому, что её внешность раньше приносила ей одни беды.

— Она почти сказала мне, что её имя — не Чистотела Мартен. И когда я подслушал её разговор с принцем Рисом, она сказала что-то о получении колдовства в храме в Мельфорне. В тот день, когда встретила принцессу.

— Я знаю это место. Тамошний дуб — поистине дерево, на которое стоит посмотреть. — Она помолчала. Задумалась. — Я что-то слышала о Мельфорне недавно. Что же это было? Попроси секретаря Бардена войти, Ардан.

Он сделал, как она просила. Когда старик вошёл, шаркая, она сказала:

— Нам нужно покопаться в твоей памяти, Барден. Имена и места. Инцидент в Мельфорне. Год или два назад. Кажется, о сбежавшей женщине.

Ардан поспешно пододвинул старику стул. Ему было за семьдесят — на сколько именно, никто не знал. Он пережил с десяток понтификов на троне. Колени подводили, зубы редки, руки узловаты. Но с памятью всё было в порядке. Он впитал пятьдесят лет сплетен и секретов за время своей службы. И не собирался забывать ни капли.

— Хм, — пробормотал он. — Нехорошая история, боюсь. Женщина из Шенат. Жена землевладельца. — Подумал. — Она убила его. Столкнула с лестницы на глазах у свидетелей. Как же его звали? Хорёк? Ласка? Нет. Эрмайн. Никард Эрмайн. Её имя — Соррель... и какая-то птица. Чечётка? Горихвостка? Щёголь? Брат Никарда хотел получить его поместье, потому что Никард и Соррель не оставили детей. Ему нужно было разрешение местного арбитра веры, чтобы отменить права пропавшей вдовы. Поэтому мы и услышали.

— Вот оно. Теперь вспомнила. Учитывая преступление женщины и её последующее исчезновение, я велела ему удовлетворить прошение, — сказала Филлирель.

— Там было что-то о мёртвом или пропавшем ребёнке? — спросил Ардан.

— Не помню, господин служитель. Редвинг, вот как. Соррель Редвинг.

Когда Барден ушёл, Ардан покачал головой в неверии.

— Это не похоже на Чистотелу Мартен. Та мышь? Убийца?

— Как она стала помощницей принцессы?

— Никогда не спрашивал.

Снова стыд. Никогда не был достаточно заинтересован, чтобы спросить. Я подвёл её как служитель.

— Нет доказательств, что Соррель и Чистотела — одно лицо, — сказала Филлирель. — Мы можем никогда не узнать. Но давай дальше. Какое у тебя колдовство?

— Моё... колдовство? У меня его нет.

— Конечно есть. Я чувствую. Колдовства узнают друг друга. Если заглянешь внутрь себя — почувствуешь моё. Ты давно не смотрелся в зеркало?

— В тех ночлежках, где я останавливался, зеркал нет.

Он тронул щеку.

— Полагаю, вы о шраме, который так быстро зажил. Но я этого не делал. Это часть того, что случилось со мной у храма.

— А. — Во взгляде — капля жалости. И немалая доля насмешки. — Идём.

Она встала. Он пошёл за ней в соседнюю комнату. Её спальня. Если бы он думал об этом, он бы предположил — аскетичная, под стать её монашескому существованию. Комната была маленькой и простой. Но были штрихи женственности. Даже роскоши. Свежие розы на умывальнике. Картины пасторальных сцен сельской жизни и природы на стенах. Красиво вышитое покрывало с кружевной бахромой. И зеркало. С резной дубовой рамой.

— Взгляни на своё лицо, — сказала она. — Ты сказал мне — тебя клеймили. Премьер с большим удовольствием сообщил мне, что тебя клеймили. Вы оба сказали — на щеке. Ну так скажи мне, почему я этого не вижу.

Он уставился на своё отражение. Картина была почти без искажений. Не то что дешёвые зеркала, к которым он привык. Это делало увиденное ещё более шокирующим.

Он ожидал увидеть белый или красный рубец. Что-то. Что показывало бы, где клеймо прожгло его. Но на щеке не было шрама. Как будто его никогда не было. И всё же он чувствовал шероховатость.

Он повернулся к Верховной. Зная: она видит, как он потрясён.

— Это может быть морок. Постоянный. Но он не мой, — сказал он ровно. — И у меня нет целительной силы.

— Тогда каково твоё колдовство? Спроси себя: что изменилось сразу после ночи у храма?

Птицы. Он подавил дрожь.

— Птицы, — сказал он наконец.

— Птицы?

— Я знаю, о чём они думают. Ну, они не думают. Не совсем. Они просто... чувствуют. А я ощущаю. Это безмозглая чушь. Кому нужно знать, когда местные воробьи голодны?

Он уже неплохо научился их игнорировать. Даже стаи городских голубей, что следовали за ним как безумные.

Она смотрела на него. Ему нечего было добавить. Пожав плечами, она повела его обратно в кабинет. Сесть. Он чувствовал себя истощённым. Откинулся на подушки. Будто вся энергия вытекла.

— У всех нас, кто черпает силу Дуба, есть лишь одна общая черта, — сказала она. — Мы все пережили что-то экстремальное. Экстремальное горе, или боль, или страх, или ужас. И в ходе этого опыта мы отдаём самих себя. Мы отдали часть своей жизни. Часть своей независимости. Служению Пути Дуба. Взамен нам были дарованы силы колдовства. Если ты по-настоящему не понимаешь своего — подозреваю, потому что ты что-то удерживаешь. Когда истинно посвятишь себя — полная мера твоего колдовства откроется тебе. И запомни: у него ужасная цена.

— Вы имеете в виду нечто большее, чем лишение сана, клеймо и оставление умирать?

— О да. Часть твоей жизни теперь принадлежит Вере.

— Она всегда принадлежала. Я... был клириком.

— И можешь быть снова. В конце концов, я Верховная. И это в конечном счёте моё решение, кто служит Вере как клирик, а кто нет. Хотя на данный момент я не намерена восстанавливать твоё положение. Ты можешь служить Вере лучше как мой шпион.

Облегчение немедленное. Никакой больше придворной жизни.

Неожиданно она сказала:

— Я всегда знала, что этот момент настанет. Я ждала его.

Он был в ужасе.

— Вы не могли знать, что меня аннулируют.

— Нет, нет, конечно. Но я знала, что однажды тебе предложат колдовство.

Он обдумывал её слова. Раздражённый — она, казалось, не могла ничего сказать ясно.

— Это связано с моей матерью?

— Связано с кровью, которую ты унаследовал. Колдовство в твоей семье. Но больше — с тем, что я чувствовала внутри тебя. Потенциал.

Теперь он хотя бы понял смысл того чувства ожидания, что он временами ощущал от Верховной. Она ждала, когда он скажет ей, что случилось нечто подобное.

— Не уверен, что хочу этого.

— У тебя нет выбора. Оно уже у тебя есть.

Он молчал. Всё это было так бессмысленно. Какой прок знать, что птица наслаждается жуком? Его миссия в жизни — вызывать им червей?

Он нахмурился. Она подняла вопросительно бровь.

— Фокс хочет вашей смерти, — сказал он. — И, думаю, он был бы счастлив, если бы с вами случилось что-то фатальное.

— Знаю. Было несколько покушений на мою жизнь с тех пор, как ты уехал. И я знаю, что он уже ищет сторонников. И нашёл.

Он удивлённо поднял взгляд.

— Ты не единственный мой осведомитель. Те книги в его кабинете — что, по-твоему, они означают?

— Я записал всё, что смог вспомнить. — Он вытащил пачку бумаг из куртки. Положил перед ней. — Вы, возможно, извлечёте больше, чем я. Думаю, он собирает собственный отряд вооружённых людей. Копьеносцев. Думаю, в конечном счёте он планирует использовать ресурсы лесов и земель Ардрайна для финансирования после захвата власти. Некоторые книги — его учёт мужчин и женщин, которых он завербовал. Он хочет вашу должность. И хочет конца Пути Дуба. И Пути Потока тоже, полагаю. Те люди на Червильской тропе через горы — я думаю, они охотились за мной. Посланы Фоксом — убедиться, что я мёртв. И, думаю, он — агент Врага.

Она отмахнулась.

— Сила Врага всегда вторична по сравнению с Создателем.

«Враг — это ложь и ненависть, и соблазн, и страх, и жадность, и потакание. Он охотится на тебя. Он реален, но ложь без сущности». Ардан не был уверен, что понимает. Враг — антипод Создателя. Один — позитив, другой — оппозиция. Но без сущности? То же, что «без тела»?

— Ещё одно. Фамильное древо Фокса, которое я видел? Странные даты. Если они верны — все они живут значительно больше века. Как хранители.

Она фыркнула.

— Маловероятно. Остальное более тревожно. Я пошлю новые предостережения королю Эдвейну о его премьере. Это не первые предупреждения. Если что-то случится со мной — не делай предположений о моей кончине. Я не позволю Фоксу забраться в кресло Верховного без боя.

— Рад слышать.

Но слова охладили его. Они делали опасность больше, чем просто возможностью. Реальной. Серьёзной. Близкой.

Он ждал — она скажет больше. Объяснит детали. Но она молчала.

Он забывал иногда: хотя у них были особые отношения, он был лишь крошечной частью империи, которую она возглавляла. Мелкий клирик в огромной паутине влияния и связей.

Он сменил тему.

— Теперь расскажите мне о моих родителях. Почему вы лгали. И почему это имеет отношение к Валериану Фоксу. Мы с вами родственники?

— Нет. У Фокса и меня долгая история. С тех дней, когда мы поднимались по клерикальным чинам Ардрайна. Я встречала его достаточно часто, чтобы знать — у него злое, амбициозное сердце. Я мешала его карьере, когда могла. — Она пожала плечами. — Естественно, он искал мои слабости. И когда я вытащила тебя из той жизни, что ты вёл у Робина Рампиона, я хотела скрыть нашу связь. Чтобы обезопасить тебя. Я не сомневалась: если он узнает — он ударит по мне через тебя. Отсюда — обещание, взятое с Робина. И ложь. Полагаю, из того, что ты сказал, он раскрыл связь. Всё просто.

О нет, неправда. Это не вся правда. Даже на длину полёта стрелы.

— Почему мой отец — Робин Рампион — считает, что я, возможно, не его сын?

— Твоя мать была дочерью фермера. Красивая. Своевольная. Родители устроили её брак с Робином. Она взглянула на него — и сбежала в Оквуд. Нашла работу в таверне, где бывали студенты университета. Мы трое — Фокс, я и мужчина, который, вероятно, был твоим отцом, — мы все были там в то время. Примерно одного возраста. И все мы познакомились с Ирис, твоей матерью. Мы с ней были дружны. Она была очень приятной. Вечно смеялась. Популярна среди студентов.

— Вы хотите сказать, Фокс был в вашей компании?

— Нет, упаси Создатель. Мы все его недолюбливали. Даже тогда. Фокс и другой мужчина — они знали друг друга с детства. Но не любили друг друга. Фокс не входит в историю напрямую. Я упоминаю его лишь потому, что он мог знать больше о том, что случилось тогда, чем я знала.

— Так или иначе, мы —Ирис, мужчина,который, возможно, был твоим отцом, и я — поссорились.Это был конец семестра. Ирис уехала домой. Думаю, она уже была беременна тобой. Хотя она никогда мне этого не говорила. Она вышла за Робина Рампиона. Вероятно, видела в нём выход из положения. Думаю, он сделал её жизнь неприятной, потому что сомневался в твоём происхождении. Она сбежала. Оставив тебя. Вскоре после этого умерла. В Оквуде.

— Она оставила меня.

— Да. У неё не было средств заботиться о ребёнке.

— А мужчина, который, возможно, был моим отцом?

— Он уехал. В другой университет.

— Он знал обо мне?

— Возможно. Ирис любила его. Думаю, она сказала бы ему. Если действительно ждала его ребёнка.

— Кто он?

— Не забивай голову. Не стоит. Я ничего не знаю наверняка. Как и Робин. И ты никогда не узнаешь. Были... сплетни о твоей матери среди студентов. Оставь это.

Ярость клокотала. Тошнота.

Хуже того: та женщина, что заботилась о нём? Которую он «вспомнил» той ночью у храма? Её не существовало. Его мать сознательно оставила его человеку, который сомневался в её ребёнке.

Он посмотрел на Филлирель.

— Есть вещи, которые лучше не трогать, — сказала она. — Это одна из них. Важно сейчас. И будущее. Я хочу держать тебя подальше от досягаемости Валериана Фокса. Не хочу, чтобы у него был ещё шанс ранить тебя, чтобы ранить меня.

— Как он установил связь между нами?

Она снова пожала плечами.

— Многие заметили моё наставничество над тобой. Я платила за твоё обучение — это записано. Возможно, он расследовал, потому что я послала тебя ко двору. Твоя смерть огорчила бы меня. И он это выяснил.

Он не ответил.

— Я хочу, чтобы ты поехал в Ловир, — сказала она. — Расследовать случаи Рогатой Смерти.

Сердце упало.

— Вы пытаетесь меня убить? — мрачно спросил он. — Своего рода правосудие за мою глупость?

— Не глупи. В Ловире ты будешь в большей безопасности. Ардан Рампион бесполезен мне в Ардрайне — ему запрещено туда возвращаться. Смени имя на ловирское. Они любят рыб. Назовись Анчоус Колюшка. Или Толстогубый Кефаль.

Чёрт. Она не даст мне забыть мою глупость быстро.

— Вообще-то я думал больше об опасности от чумы, чем от закона.

— Колдовство даёт тебе некоторую силу защищаться от колдовства Врага.

— Неправда. Во время вспышек в Ардрайне хранители умирали. А у кого из хранителей нет хотя бы одного колдовства?

Это, кажется, встревожило её.

— Это... новое. И пока только в Ардрайне. Ты в большей безопасности, чем большинство тех, кого я могу послать. Я хочу, чтобы ты расследовал Рогатую Смерть. Всё, что сможешь узнать о её связи с дьявольским отродьем. О практике убийства близнецов. Всё соответствующее. Я дам тебе письмо к моему старому другу-клирику. Прелат Муррам Лоуч. Он теперь возглавляет Семинарию Высших Исследований на окраине Устгринда. Он поможет начать. Разумеется, ты никогда больше не пересечёшься с принцессой. Будешь держаться подальше от двора Регала.

— Вам не нужно было это говорить. Я мог действовать как безмозглый дурак однажды. Но я учусь на ошибках.

— Хорошо.

— Что вы собираетесь делать с Фоксом?

— Ардрайнский премьер — не твоя забота, Ардан. — Она вздохнула. — Он был достаточно умён, чтобы завоевать одобрение Шенат своей заботой о страдающих от Рогатой Смерти. Даже когда втыкает им нож в спину. Ты не представляешь, сколько писем я получила с севера Ардрайна, восхваляющих его.

— Часть его плана, полагаю. Очаровать людей, которых хочешь лишить силы. Заставить их верить, что ты на их стороне...

— Я разберусь с этим. Ты — точно нет.

— Есть альтернативы. Ваше преподобие, вам нужно следить за убийцами. За ядом в еде. За шальной стрелой. Падающей черепицей. Если я останусь здесь, я мог бы отвечать за вашу безопасность.

Она слабо улыбнулась.

— Нет. Ты поедешь в Ловир. Назови это покаянием, если хочешь. Уедешь, как только пополнишь снаряжение. Всё, что нужно. И советую носить перчатки. Постоянно.

— Ты сказала ему правду?

Филлирель, стоявшая у окна и гадавшая, каким будет следующий шаг Валериана Фокса, обернулась к секретарю Бардену.

— Не совсем.

— Ошибка. — Старик опирался на палку. Печально качал головой. — Он имеет право знать.

— Да. Имеет.

— Но ты всё равно не скажешь?

— Если я скажу... нет, когда я скажу — я потеряю его навсегда.

— Возможно, ты недооцениваешь молодого человека.

— Недооцениваю его гнев на мою лживость? Не думаю. Барден, он мне нужен. Нужна его безпрекословная лояльность. И если для этого нужна ложь — или умолчание, — я это сделаю.

— Союзники— это те, кому доверяешь. Не те, кого обманываешь.

Правда его слов вызвала тошноту. Но старик не знал, каково это — заглянуть в голову ребёнка и почувствовать зарождающийся талант. Знать, что внутри — возможность колдовства, не похожего ни на что, что мир знал прежде. Колдовства, которое однажды понадобится ей рядом. Какова бы ни была цена.

Я Верховная. Ничто другое не имеет значения. Только мой долг перед Верховным Престолом. И перед Создателем, конечно.

— Сейчас он — добровольный союзник и верный слуга. Потому что не знает глубины обмана. И именно так я хочу, чтобы оставалось.

Она знала цену. В конце Ардан Рампион уйдёт, не оглянувшись. Были вещи, которые действительно непростительны.

Только оставшись один в местной таверне после ухода из дворца Верховной, Ардан вспомнил, что собирался рассказать ей о кинжале ласкара.

И не сказал ни слова.

Он уронил деревянную ложку обратно в миску с похлёбкой. Вытащил крис из ножен. Положил на стол. Думая о Тросселе, он вспомнил теперь своё более раннее намерение написать ей о нём. И он так и не написал.

Ах ты, проклятая болтливая сорока, — подумал он, обращаясь к кинжалу. — Ты заставил меня забыть. Ещё колдовство ласкара. Арди, тебе лучше найти меня скорее. Пока эта штука не свернула мне мозги.

Он провёл пальцем по кованому металлу лезвия. Твёрдый. Неподвижный. Те моменты, когда он был более текучим, случались либо когда он пытался добраться до него, либо предупреждал об опасности.

Знаешь, что я, пожалуй, сделаю? Отнесу тебя в храм. И посмотрю, как ты отреагируешь.

Грязная метка на пальцах проступила, как только он шагнул под голые ветви дуба в главном храме Вавала позже тем днём. Когда он прижал ладони к коре ствола, он почти ожидал чего-то ужасного. Но ничего не изменилось. Он молился, лбом касаясь дерева, но нашёл мало утешения. Нашарил кинжал. Коснулся им коры. Случайный луч зимнего солнца скользнул сквозь крону. Осветил лезвие. Золотые блёстки засияли. Но больше ничего. Кинжал не двигался. Ветви дуба висели неподвижно в безветренном воздухе. Хранитель ничего не заметил.

Снаружи, стоя у края древесной кроны, пеночка чирикнула дружелюбно. Спустилась на ветку в нескольких дюймах от его плеча.

— Кто тебя звал, дерзкий комок пуха? — прорычал он. — Тебе плевать настолько, что ты не дашь мне и пёрышка со спины. Даже если попрошу.

Пеночка склонила голову. Уставилась. Потом почистила спину. Закончив, наклонилась к нему. Протянула одно-единственное перо в клюве.

Он уставился. В ужасе.

Нет. О нет. Этого не случилось.

Он попятился. Споткнулся. Повернулся и побежал.

Совершенно бесполезное, безмозглое колдовство. Он мог очаровывать птиц, чтобы они давали ему перья...

Создатель, я сошёл с ума? Весь проклятый мир сошел с ума?

Он начал смеяться.

Верховная Филлирель Ридлинг думала, что это она посылает его в Ловир. Но, конечно, всё было совсем не так. Это было дело Арди. Или чендераваси криса. Тянуло его обратно в Устгринд.

Часть его — та, что знала: им манипулируют силы куда большие, — хотела выть на ветер. От бессилия. От ужаса.

Другая часть — та, что признавала: он едет в Ловир. Встретить всё, что должен. Будь то Рогатая Смерть. Или дьявольское отродье. Или Враг. Или просто жизнь — без Матильды, — знала, что он наконец повзрослел.

Жизнь, — подумал он, — это в самом деле принять, что в конце концов ты должен иметь дело с тем, что случается.

Глава 29

Матильда опустилась в глубоком реверансе. Юбки разметались. Голова склонена. Она застыла в идеальном равновесии. Боялась поднять взгляд.

Что, если он уродлив? Держу пари — да. Отталкивающий. Старый. Морщинистый...

Это была не совсем догадка. Она видела его портрет. Написанный, когда он был минимум на десять лет моложе. И даже тогда Регал Ловира был суровым, мрачнолицым, сморщенным человеком. Она слышала слухи при дворе — он убил свою предыдущую жену, ардрайнскую дворянку, потому что она оказалась бесплодна.

— Миледи, поднимитесь.

Рука качнулась у неё под носом. Тонкие пальцы. Узловатые. Распухшие в суставах. Она положила ладонь на предложенную ей ладонь. Подняла голову.

— Ваша светлость, — прошептала она.

Сапфирово-синее, расшитое жемчугом свадебное платье вздувалось вокруг неё. И первое впечатление — она единственное цветовое пятно на корабле, задрапированном в похоронные цвета. Тент, натянутый над палубой на случай дождя, гасил солнечный свет. Подчёркивал мрачность. Все в поле её зрения были одеты в чёрное или серое. С белой отделкой.

Спаси меня Создатель. Это сборище пегих гагарок.

— Добро пожаловать на борт. Мы ожидали нашу королевскую невесту с нетерпением.

Регал наклонился поцеловать её пальцы, пока она поднималась из реверанса. Его сухие губы задержались на коже дольше принятого. Её обдало дурным дыханием: у правителя Ловира гнили зубы. Следующее впечатление — длинное лицо, заканчивающееся обвисшей челюстью. И брюхо, стиравшее талию. Остальная фигура была слишком худой. Шея — тощая. Руки без плоти. Бёдра — костлявые, как у недокормленного петуха.

Святый Создатель, — подумала она с отвращением. — Я должна лечь в постель с человеком, похожим на истощённую птицу с горшком вместо живота?

Она подавила желание рвануться обратно на галеру, что доставила её к стоянке. Вместо этого произнесла:

— Ваша светлость поистине добры.

Голос дрогнул. Больше от ужаса, чем от страха.

— Позвольте представить нашу кузину. Леди Фризельда Друмвельд. Она будет попечителем миледи.

Святый Создатель. Ей минимум пятьдесят. Твёрдый ствол грифельно-серого цвета. Отделка — белые манжеты на запястьях. Сверху — белый льняной убор. Единственное украшение — простое золотое вдовье кольцо на пальце.

— Это будет честью, — произнесла женщина. Голос рокотал как приближающийся гром.

Матильда наклонила голову в знак признания. Что, во имя Создателя, такое попечитель?

— Мы уверены, что леди Фризельда будет незаменимой службой миледи. —Взгляд Вильмара упал на изгиб груди Матильды, приподнятой тугим корсажем свадебного платья. И задержался.— Приступим к церемонии?

Он предложил руку. Она скользнула пальцами под его локоть. Он похлопал их другой рукой.

Премьер Фокс поклонился и выступил вперёд.

Сладкие язвы. Как она его ненавидела.

Она оглядела палубу. Отчаянно искала дружеское лицо. В ответ Рис двинулся вперёд. Пока не встал у её плеча. Она метнула ему безумный взгляд мольбы. Он проигнорировал.

Где Чистотела? Мне нужна Чистотела. Нет... Соррель. Надо помнить. Чистотелы больше нет. А Соррель хотела быть незаметной, пока корабль не отплывёт.

Паника близко. Ловушка. Выхода нет. Премьер говорил. Что-то о святости брака. Она не слушала. Регал тяжело опирался на её руку. Будто колени его не держали. Она приковала взгляд к его руке, накрывшей её ладонь. Печёночные пятна на коже. Дикая мысль: вырваться. Броситься через поручни в холодные воды устья Бетани. Тяжёлое платье утянет на дно в секунды.

Дрожь.

Нет. Ты дочь короля. Ты вот-вот станешь Регалой. Ты покажешь миру, что значит быть королевой...

Она подняла подбородок. Приготовилась произносить брачные обеты.

Празднества тянулись.

Празднества? Нет, думала Матильда яростно. Ничего праздничного в том, как держались ловирцы. Регал Вильмар игнорировал её. Проводил время в разговорах с Рисом. Кто-то принёс ему стул. Он опустился в него, как старик. Когда его взгляд всё же отклонялся в её сторону, он застревал на её декольте.

Мой муж.

Святый Создатель. Я правда замужем. Сегодня ночью он возьмёт меня в постель. Завтра утром мы отплываем с приливом в Устгринд.

День тянулся. На палубе холодало. Свадебная компания расходилась. Большинство ардрайнских гостей отбыли на берег. В ратушу, где был приготовлен банкет в честь её свадьбы. Регал, решивший не ступать на ардрайнскую землю — он считал, что это выставит его меньшим монархом, — приказал доставлять еду оттуда на ловирский банкет. Накрытый на нижней палубе его собственного судна.

Принц Рис и несколько их королевских кузенов остались. С четырьмя фрейлинами, что должны были сопровождать её в Ловир. Единственный другой ардрайнец — премьер. Соррель она нигде не видела. Хотя та обещала быть на борту.

Она не нарушит обещание. Не нарушит.

И всё же её камеристка была мягкосердечна. И всё ещё так зла из-за того, что случилось с Арданом. Что было нечестно, правда. Матильда не думала, что Ардана убьют. Мысль, что Риса пошлют убить его, никогда не приходила ей в голову. Когда его аннулировали, она думала — Хранитель храма спасёт его. Потому что он невиновен. И она, должно быть, была права. Он не умер. Рис не убил его. Соррель это знала. Она была ей нужна. Она должна была быть здесь.

— Не желает ли ваша светлость удалиться в свои покои до начала банкета? — пророкотала леди Фризельда ей в ухо.

— В самом деле, — ответила Матильда с облегчением. Ей давно хотелось воспользоваться уборной. Она не знала, как спросить. Она подала знак фрейлинам следовать за ней. Все они спустились по узкому трапу на нижнюю палубу. Юбки тёрлись о стены.

Леди Фризельда остановилась. Указала на дверь справа.

— Это каюта Регала. Ваша — напротив, слева.

Она пропустила Матильду вперёд. Закрыла дверь. Оставив четырёх фрейлин снаружи, в коридоре. Внутри каюты Аурин и Соррель, распаковывавшие дорожный сундук Матильды, подняли взгляды и поспешно присели в реверансах.

Леди Фризельда оглядела их неприязненным взглядом.

— Нет нужды распаковывать ардрайнские платья её светлости. Они неподобающи для Ловира. Утром их отправят на берег.

Прежде чем Матильда успела запротестовать, она добавила, махнув рукой в сторону серого платья, разложенного на кровати:

— Это подарок от меня. Вы наденете его на банкет. Я оставлю вас переодеться.

— Подождите! — Матильда в ужасе посмотрела на платье. — Вы хотите, чтобы я надела это? Оно как вдовий наряд. Моё свадебное платье шили специально. Вы не можете хотеть, чтобы я сняла его сейчас.

— Именно. Это желание Регала. — Её глаза сузились в раздражении. — Ваша светлость, вы взошли на борт ардрайнской принцессой. Теперь вы Регала Ловира. Вы больше не будете одеты... таким образом.

С этими словами, произнесёнными с пренебрежительным презрением, она вышла из каюты и закрыла дверь.

Матильда стояла, потеряв дар речи. Потом подняла тёмно-серое платье с высоким воротом. Прижала к себе.

— О нет.

— Вы знали, что это возможно, — заметила Соррель с бесящим спокойствием.

— Она не может быть серьёзна. Все мои прекрасные платья? И сегодня, сейчас?

— Я говорила с некоторыми ловирскими слугами, — сказала Соррель. — Попечитель — это очень влиятельная персона. Её задача — ввести новую невесту в семью жениха. Я бы не советовала слишком идти против её желаний.

Матильда становилась всё яростнее.

— Аурин, найди моих дам и приведи их сюда.

Аурин выскочила за дверь.

— Будьте осторожны, ваша светлость, — сказала Соррель. — Вам нужно очаровать жениха прежде, чем бросать ему вызов.

— Нет. Мне нужно бросить ему вызов до того, как он получит то, чего жаждет. В этом моя сила.

— Это может сработать со многими мужчинами. Но Регал Вильмар — монарх. Монархи не принимают прямых вызовов своему верховенству.

Создатель, до чего же эта женщина невыносима. Вечно такая... прозаичная. Она проигнорировала совет. Вместо этого потребовала:

— На этом проклятом судне есть уборная?

Соррель махнула на дверь с другой стороны каюты.

— Там комод.

— Мне нужно им воспользоваться. Но сначала расшнуруй меня. Если они хотят, чтобы я переоделась, — я переоденусь. Распакуй моё красное платье.

Соррель подняла бровь.

— Кажется, вырез на этом платье низковат? А цвет... гм, слишком... красный?

— Именно, — произнесла Матильда стальным голосом.

Аурин вернулась, взволнованная, как раз когда Соррель собиралась поднять платье поверх нижних юбок Матильды.

— Что? — спросила Матильда. Горничная была бледна. А обычно Аурин была флегматична, как сытая кошка.

— Миледи... то есть ваша светлость... они ушли!

— Что ушло?

— Ваши дамы. Леди Марис, леди Аннат...

Она не могла осмыслить услышанное.

— Ушли? Куда ушли?

— Их отослали на берег. По приказу Регала.

— Этого не может быть. Было согласовано. Я могу взять четырёх фрейлин. И двух слуг.

— Миледи, я видела, как их спускали в шлюпку. С багажом и всем. Регал был там. Смотрел, как они уходят. Я спросила горничную леди Фризельды, что происходит. Она сказала — подслушала, как Регал говорил её госпоже. Велел избавиться от четырёх ардрайнских девиц. Только пашалинские павлины должны быть такими цветастыми, сказал он. И нет места при его дворе женщинам, похожим на трактирных девок.

Матильда медленно опустилась на край кровати.

— Рис. Мне нужно поговорить с Рисом. Он ещё на борту?

Аурин кивнула.

— Он ничего не может для вас сделать, — сказала Соррель. — Ваша светлость, вы теперь на корабле вашего мужа. Ни принц Рис, ни король не рискнут расторгнуть договор ради...

Она замолчала.

— Ради меня, — закончила Матильда. — Думаешь, они не сделают этого ради меня.

Соррель не ответила. Вместо этого сказала:

— Ваша светлость, ваша величайшая сила всегда была в вашем очаровании.

Матильда смотрела на неё. Думала: что она не сказала? Мысли забурлили. Она ведь очаровала Ардана? А он был служителем с твёрдыми понятиями добра и зла.

Она встала. Прошлась по комнате. Потом сказала:

— Ты права. Я могу выбрать собственное поле боя.

Аурин переводила взгляд с неё на Соррель. Ничего не понимала.

— Упакуй мои ардрайнские платья, — сказала Матильда. — Ловирцы могут отослать их обратно, если хотят.

— Оставить ночные рубашки здесь? — спросила Соррель без выражения. Но это было предложение.

Матильда улыбнулась. Думая, как хороши — и откровенны — некоторые из них.

— Да, думаю, их мы оставим. Не показывая леди Фризельде. И один из моих головных уборов.

Соррель подняла серое платье. Встряхнула складки.

Матильда смотрела на неё. Удивляясь, как эта проклятая женщина умеет сказать так много, не открывая рта.

— Ладно. Я надену эту ужасную штуку на банкет. И ещё одно. Не называй меня «ваша светлость», когда мы одни. Никто из вас. Называйте «миледи», как всегда. Это будет напоминать, что я всё ещё ардрайнская принцесса. — Она посмотрела на Соррель. — Если я когда-нибудь буду править сама, вот тогда зовите меня «ваша светлость».

Ей понравилось видеть недоумение на лице Соррель. Пусть гадает.

По крайней мере, думала Соррель на следующее утро, никто не сказал ни слова о том, что девственность невесты под подозрением.

Когда она пришла помочь Регале одеться, всё, что Матильда сказала о своей брачной ночи, было:

— Я так рада, что Ардан был первым.

Лицо — деревянное. Тон — горький.

Переход через устье Ардмера был бурным. Матильда казалась тяжело больной. Хотя Соррель сомневалась, сколько было настоящим, а сколько — притворным. Чтобы избежать новых посягательств мужа.

Но когда корабль причалил к королевской пристани Устгринда несколько дней спустя, Регала стояла у поручней с Регалом. Улыбалась и махала собравшейся толпе.

Соррель наблюдала из тихого угла на корме. Отмечая, как Матильда продела руку под локоть мужа. Незаметно прижимаясь к его боку. Время от времени она поднимала на него взгляд с обожающей улыбкой. Когда сильный порыв ветра сорвал её белый убор, выданный леди Фризельдой, она засмеялась в восторге. Её светлые кудри развевались на ветру, пока чепец исчезал в море. Она послала Соррель за сменным. — Голубой, — прошептала она, — с жемчугом.

Зная, что Аурин никогда не завязала бы убор так слабо, чтобы он слетел, Соррель догадалась: инцидент не случаен. Матильда решила — первое впечатление ловирцев о ней должно быть запоминающимся. Красивая женщина, смеющаяся с распущенными по ветру волосами. Второе впечатление — дама в цветном, расшитом бисером уборе посреди моря белых чепцов.

О, Создатель. Эта бестия может переиграть, если принимает Вильмара или леди Фризельду за легковерных дураков.

Она не могла не думать: собирался ли Регал разлучить Матильду с её дамами с самого начала? Она прикусила губу. Боясь, что и её с Аурин тоже отошлют.

Будь все проклято. Я не знаю достаточно о Регале и ловирском дворе. И понятия не имею, что делать, если меня уволят.

Она отодвинула мысль. Переключила внимание на пейзаж.

Порт впечатлял. Многопалые водные пути, каждый обстроен причалами и купеческими складами. Суета лодок, барж и яликов на каналах и протоках. Снующие торговцы и гружёные телеги на пристанях — признаки процветающей морской торговли.

Но взгляд приковал замок. Бескомпромиссная груда тёсаного камня. С суши он доминировал над городом. Щурился на улицы сквозь бесстекольные оконные щели. С воды стены уходили прямо вниз, к устью реки Уст. Где-то каменная кладка сливалась с природной скалой речного утёса.

Сердце стало свинцовым. Не такое здание, куда можно входить и выходить так же легко, как во дворец Тросселя. Теперь она понимала: любой с колдовством может почуять чужое. Хуже — она слышала, что ловирцы не любят мороки.

В Ловире её колдовство может её погубить.

— Здесь всегда холодно, — жаловалась Матильда, оглядывая спальню. — Даже с огнём в каждой комнате солара стены никогда не теплеют. Но повесят ли они гобелены? Или стекло в окна? Нет, конечно. Они предпочитают дрожать, чем быть такими фривольными. И как я ненавижу запах торфа. Почему они не используют дрова, как в Ардрайне?

— Возможно, потому что у них нет лесов, как в Ардрайне, — сухо предположила Соррель. — Это земля болот и озёр, в конце концов.

— Ещё одна причина презирать Ловир.

Соррель подавила вздох. Это была лишь вторая ночь в Устгринде. Матильда не переставала жаловаться.

— В окнах, что выходят во внутренний двор, есть стекло.

— Знаю. Регал пошлёт за мной сегодня ночью. Ты видела, как он смотрел на меня за ужином.

— Видела. — Соррель бродила по замку под мороком в тот день. И наблюдала за Регалом. — Ну, Аурин поможет раздеться. Если Регал пошлёт — нужно быть готовой.

Матильда скорчила гримасу. Но позволила горничной помочь. Чуть позже, в тёплом халате поверх тонкой батистовой и кружевной ночной рубашки, она всё ещё была беспокойна и недовольна. Подошла к потайной двери в панелях. Щёлкнула замком. Заглянула. Закрыла.

По ту сторону двери винтовая лестница вела прямо в спальню Регала. И дальше — в ещё одну спальню под ней. Принцесса ещё не пользовалась этой лестницей. Но одна из новых ловирских фрейлин рассказала её историю. Построенная как путь побега в смутные времена далёкого прошлого, она стала удобным способом для Регала навещать жену сверху или любовницу снизу. Так, что никто не знал, куда он пошёл.

— Не то чтобы, конечно, у нашего возлюбленного Регала Вильмара была любовница, — поспешила добавить дама. — Леди Фризельда занимает ту комнату теперь.

Именно Фризельда сообщила Матильде: Регал Вильмар уже не способен подниматься по узким ступеням. Это причиняет ему боль. Его лакей поднимется известить, когда она должна будет спуститься в спальню мужа.

Инстинкты Матильды не подвели. Не прошло и получаса, как в потайную дверь постучали. Её просили явиться вниз. Она очаровательно улыбнулась ямочками. Зафиксировала на лице выражение нетерпеливого предвкушения. И последовала за Торьеном, лакеем Регала, вниз по лестнице.

Аурин смотрела трезво.

— Ты очень к ней привязана? — спросила Соррель.

— Я служила её матери, королеве Амарис, с десяти лет. Добра ко мне была королева. Когда умирала — умоляла заботиться о леди Матильде. Бедная девочка. Без матери, что направляла бы её.

— Аурин, я должна тебе кое-что сказать. Думаю, ты должна знать. У меня колдовство.

— Ты про морок? О, я знаю уже много месяцев. Ты была Чистотелой Мартен в Тросселе. Это моя мать сказала мне — она заметила на тебе морок. У неё самой нет колдовства, но она хитра. Видит то, чего не видят другие. Она боялась, что ты замышляешь зло против принцессы. Но я быстро её успокоила. У меня глаза в голове. Не как у некоторых. Я видела — ты делала, что принцесса велела. Соррель Редвинг, может, и не выглядит как Чистотела. Но я узнала тебя, как только ты открыла рот.

Соррель издала печальный смешок.

— Конечно. Могла бы знать — ты меня раскусишь. И я буду продолжать использовать морок на службе принцессе. Регале.

— Никогда не сомневалась. — Аурин посмотрела на потайную дверь. — Бедное дитя.

— Иди спать, — сказала Соррель. — Я подожду её.

Матильда последовала за Торьеном вниз по узкому кругу ступеней. Свеча в его руке мерцала. Тени плясали. Сердце трепетало от тревоги.

Я смогу. Я притворюсь. Заставлю его плясать под мою дудку. Он стар и ослеплён. А я — Матильда из Ардрайна.

Войдя в его спальню, она держала голову высоко. Позволила халату раскрыться. Дразняще мелькал изгиб плеча сквозь кружево рубашки. Регал сидел в мягком кресле в ночной сорочке. Ноги в чулках. Голова покрыта ночным колпаком. Он выглядел как посмешище. Но она боялась его. Эти насторожённые глаза несли ум и расчёт в каждом взгляде.

Она присела в реверансе. Халат распахнулся ещё шире.

— Ваша светлость, — произнесла она и подняла взгляд, улыбаясь с чуть приоткрытыми губами. — Вы оказываете мне честь, — промурлыкала она.

Он махнул Торьену выйти. Они остались одни.

— Подойди, дорогая. Посмотри, что я хочу тебе показать. — Он указал на стол рядом.

Она подошла. Посмотрела. На полированном дереве были разложены все её драгоценности. Глаза расширились. Их забрали вместе с ардрайнскими платьями. Она думала — они вернулись в Троссель с Рисом. Вместо этого — здесь.

Он взял одну из вещей. Рубиновое ожерелье. Принадлежало её матери. Кончиком большого пальца он любовно тёр самый крупный камень.

— Прекрасно. Прекрасно. Как женские чувственные губы.

Положил. Взял другую вещь. И гладил её так же. Чувственно. Будто это был предмет его любви.

В растущем изумлении она смотрела, как его пальцы переходили от одной вещи к другой. Ни разу он не спросил её о них. Ни разу не взглянул на неё. Будто он был в собственном мире. Скорее как ребёнок, поглощённый игрой.

Она встала у него за спиной. Начала массировать его плечи и шею мягкими движениями пальцев. Сперва он почти не замечал. Так поглощён был драгоценностями.

Она сказала:

— Я думала, вы отослали всё это обратно в Ардрайн. Потому что ловирской даме не подобает носить яркие камни.

Тогда он повернулся к ней. Погладил её щёку длинными сухими пальцами.

— Я коллекционирую красивые вещи. Я не отдаю их. И не отсылаю туда, откуда они пришли. А ты очень красива, дорогая. Сними одежду. И надень драгоценности.

— Какие?

— Все.

Это могло бы быть весело с таким, как Ардан, — подумала она. Вместо этого — тошнота.

Он пошарил у ворота ночной рубахи. Вытащил ключ, висевший на цепочке. Отпер большой деревянный сундук у кровати. Запустил руку внутрь.

Безотчётный страх. Она начала дрожать. Его дыхание участилось, когда он вытащил содержимое.

Сперва она подумала — полосы горящей ткани. Пламя лизало воздух спиралями красного, оранжевого и золотого. Она отдёрнулась. Пытаясь осмыслить увиденное.

Нет. Не горящее. Перья. Огромные перья. Сено и солома, они почти с неё ростом. Три. Не свободные. Вставлены в золотую рукоять. Гигантский веер. Три плюмажа, что мерцали и дрожали, как живой огонь.

Она была и очарована, и насторожена.

— Это... великолепно. С какой птицы такие перья?

— Живущей на проклятой половине мира. Дар купца Утена Кеслера.

— Они... заколдованы?

Она не знала, что вызвало вопрос. Только то, что цвета горели так ярко.

Он не ответил. Толкнул её плашмя на спину. И начал обмахивать её. Глаза блестели. Улыбка приняла нездешний, далёкий вид. Прохладный воздух овевал тело. Она чувствовала запах пряностей. Дразнящие ароматы. Плюмажи беззвучно двигались в воздухе. И наконец коснулись её кожи.

Волосы на теле встали дыбом. Страх наполнил её. Она смотрела сквозь перья в другой мир. Видела птиц. Изумрудное море. Белые пески. И кровь. Потоки льющейся крови. Слышала звенящий смех детей. Переходящий в раздирающие крики опустошения.

В ужасе она схватилась за веер — оттолкнуть. Регал отдёрнул его прочь.

— Никогда не трогай. Никогда. Ты поняла?

Его гнев обрушился на неё. Она откинулась на подушки. Он звучал как одержимый. Дикий. Она онемело кивнула. Ледяная дрожь покалывала кожу.

Медленно он встал. Отнёс веер обратно к сундуку. Когда дошёл — обернулся. Сказал озадаченно:

— Убери драгоценности. Надень ночную рубашку. Не подобает быть так раздетой и украшенной.

Даже перед мужем? По его же просьбе?

Когда сундук был заперт, он стал больше похож на себя. А она — обратно на кровати, в рубашке. Всё ещё пытаясь убрать страх из глаз. Слабая улыбка.

— Давай произведём наследника Воллендорнов этой ночью, — сказал он, будто ничего странного не случилось. — Это твой долг.

Матильда была в таком состоянии, когда вернулась несколько часов спустя, что Соррель поняла: что-то потрясло её до глубины. Услышав историю, она не могла найти в ней смысла.

Она преувеличивает, конечно. Всё, что я слышала, говорит — Регал Вильмар не безмозглый дурак.

— Говорю тебе, Соррель. Он был будто другой человек. Кто-то, чей рассудок выбили дубиной. А потом, так же внезапно, — снова нормальный. Ну, насколько ловирцы вообще бывают нормальны, — горько добавила Матильда. — Я замужем за слабоумным.

— Может, просто пьян?

Она покачала головой.

— За ужином был совершенно трезв.

— Миледи, всё, что мы когда-либо слышали о Регале Вильмаре, говорит — он проницательный правитель.

— Тогда он, должно быть, околдован. Что-то было... жуткое в тех перьях. Это... это, должно быть, оно. Здесь колдовство. И я не имею в виду колдовство Создателя. Эти плюмажи не из благословенных земель. У нас нет птиц размером с... с корову.

— Не повторяй это никому, — сказала Соррель. — Никому не доверяй свои тайны.

— Конечно нет. Не я здесь слабоумна, — сказала она, зевая.

Соррель укутала её.И через минуту Регала крепко спала.

Глава 30

Проклятье.

Вонь деревни, охваченной Рогатой Смертью. Гнилостный запах людей, гниющих до того, как они умерли. Он въелся в одежду. В волосы. В кожу. Пропитал разум.

Он никогда не сможет стереть эту память.

Дети, умирающие первыми. Их родители — уже мёртвые. Слова. Грязь языка, что лилась из их ртов, будто болезнь выедала каждый клочок приличия прежде, чем убить. Ардан делал что мог, чтобы облегчить их смерть. Драгоценно мало. Каждую крупицу сведений он записывал. В надежде, что в конце это обретёт смысл. Потому что сейчас смысла не было.

Он тащился вверх по единственной улице деревни Дортгрен, на дальнем южном побережье Ловира. От дома Жюйронов. Когда он впервые встретил эту семью, их было трое. Томас Жюйрон. Его жена Йосанда. Их четырнадцатилетний сын Ханнельс.

Томас умер раньше этой ночью. Ханнельс был близок к смерти. У Йосанды болезнь была ещё в ранней стадии. Когда она попросила оставить её одну с сыном, он уважил её желание. Хотя думал: не собирается ли она убить мальчика. Он кивнул ей. Вышел в ночь.

Какое у него право говорить ей, что она должна смотреть, как рога буравят кости черепа Ханнельса? Зная, что срезание их лишь продлевает агонию?

Поднимаясь на холм, к жилью в храме, ужас ночи вытравлял себя в памяти, как кислота в бронзе. Никогда не забыть.

Глубокий вдох. Оценил свежесть запаха после кислого смрада комнаты больного. Туман катился из порта. С ним — соль, водоросли, мокрые рыбные корзины. Птицы кричали в ночи. Чайки.

И кинжал ласкара затрепетал в кармане рясы, как выброшенная на берег рыба.

О, Создатель. Что теперь?

Огляделся.

Сперва — тени в тумане. Потом — люди. Шагали со стороны крохотной рыбацкой гавани. Молча. Мрачно. Лица обмотаны тёмной тканью. Свет их фонарей смягчён влажным воздухом. Должно быть, пришли на лодке. Проскользнули с приливом.

Не рыбаки, это точно. Кинжалу плевать на рыбаков.

Бандиты? Вряд ли. В бедной рыбацкой деревне.

Он остался стоять. Хотел предупредить их — они рискуют жизнью, входя в деревню.

— Благословения Создателя, — сказал он, когда они приблизились.

Их молчание нервировало. Они окружили его. Мечи обнажены. Но прямой угрозы он не чувствовал. Пока.

— Добрые господа, здесь не место задерживаться. Рогатая Смерть бродит в Дортгрене.

Один шагнул вперёд. Как и у других, на его чёрной бархатной шапке красовалось чёрное петушиное перо как кокарда. Знак, который ничего не говорил Ардану.

— Поэтому мы здесь, — сказал он.

На миг Ардану показалось, что он узнал голос. А потом понял — просто знаком акцент университетского образования.

Он поднял свой фонарь — разглядеть. Но человек хорошо обмотал нижнюю часть лица от ночного холода. Инстинкт заставил Ардана остаться в образе. Он пришёл в деревню под видом странствующего помощника клирика. Никто важный.

— Плохая причина, — протянул он с акцентом южных деревень. — Вам лучше не оставаться.

— О, мы не остаёмся. Мы... сборщики налогов. По делу Трона. Кто ты?

Сборщики налогов Регала? Не похожи ни на каких сборщиков. Слишком насторожены. Слишком мрачны. Слишком безлики. Слишком хорошо вооружены.

— Человек Пути. Пришёл из Гроте — помочь умирающим.

Человек ответил не сразу. Лоб прорезала морщина. Взгляд скользнул с лица Ардана на его одежду клирика. Обратно. Потом он тихо сказал:

— Значит, ты как раз тот, кто нам нужен. Конечно, ты знаешь деревню и её трагедию. Сколько хозяйств пострадало?

Говоря, он щёлкнул пальцами одному из своих.

— Запиши это, Брен.

Длинные белые пальцы. Без перчаток даже в ночном холоде.

Один из мужчин шагнул вперёд. Скинул плащ с плеча. Приготовил школьную грифельную доску и мелок.

— Восемь, — сказал Ардан. Старался не замечать абсурда сцены. Клерк, подсчитывающий мёртвых на главной улице деревни посреди ночи. — Тридцать восемь умерших.

— Все похоронены?

— Да.

— Засыпаны известью?

— Да.

— Сколько ещё будет?

Он кивнул на дом Жюйронов.

— Там двое последних. Один при смерти. Четыре дня не было новых случаев. Зараза, вероятно, исчерпала себя.

Снова щелчок пальцев лидера. На этот раз он отправил троих своих людей к дому Жюйронов с фонарём.

— Пройдись со мной. Покажи остальные семь хозяйств. Нужно вычеркнуть их имена из списков переписи.

— В этот час ночи?

Он не верил ни единому слову.

— Лучше в темноте. Чего люди не видят, того не боятся.

Ардан оглядел деревню. Все дома закрыты ставнями от ветра и холода. Ни луча света ни в одной щели. Никого, кто мог бы увидеть, что случится посреди ночи.

В гавани что-то потревожило спящих чаек. Они кричали и каркали. Жуткие звуки, приглушённые и искажённые туманом.

Его пробрала дрожь. Не от тумана. Не от воплей. От холода лидера этих людей. От отсутствия эмоций в его тоне. От жуткого молчания его отряда.

На миг он подумал — не сон ли это. Причудливый кошмар. Не проснётся ли он, с трудом вспоминая хоть что-то.

— Дом Федерхорнов, — сказал он, указывая. — Первый, опустошённый смертью.

Он нахмурился. Ещё двое отделились в том направлении.

— Не смотри так встревоженно, — сказал лидер. — Мне нужно проверить, что дома действительно пусты.

— Мне незачем лгать, — мягко сказал Ардан.

Они шли к пустому трактиру. Где умерли хозяин с семьёй.

— Моё имя — Зандер Тенч, —добавил он. Имя, взятое для этой миссии. — Могу я узнать ваше?

— Что значит имя? Но если хочешь, зови меня Дайер.

Это не его имя. Собственные навыки лжеца помогали ему узнать другого.

Они шли, пока он не указал все пустые дома. Из двух десятков человек, что поднялись из гавани, с Дайером остались только Брен и ещё один.

— Что твои люди хотят внутри этих домов?— спросил он. Зная, что ответу нельзя верить.

Он начинал думать, что они — мародёры. Следующие за слухами о чуме, чтобы своровать что смогут.

— Они могут заразиться, — предупредил он.

Позади — звук ломающегося дерева. Он вздрогнул. Крутанулся. Дверь последнего дома, видимо, была заперта. Один из людей только что разбил её дубиной. Вниз по улице дом Жюйронов вспыхнул пламенем.

Не думая, он рванулся бежать.

Йосанда и Ханнельс сгорят заживо.

Он не успел подумать больше. Не сделал и шага. Дайер схватил его за руку. Развернул к себе. Хватка крепкая. Ардан поднял фонарь — разглядеть. Повязка сползла. Открыла нижнюю часть лица.

Красивый мужчина. Не молод. Сорок или пятьдесят лет. Худое, обветренное лицо. Пронзительные тёмные глаза. Сузились, глядя в его собственные. Озадаченные. Задумчивые.

— Нет, — тихо сказал он. — Им лучше мёртвыми. Ты знаешь.

— Никому не лучше сгореть заживо!

— Они уже мертвы, мой якобы ловирский друг. Мои люди убивают быстро и милосердно.

Якобы? Страх пробежал по телу. Он уронил фонарь. Сунул руку в перчатке в карман — за кинжалом. Проклиная решение оставить меч в храме, где он жил.

Дуб-и-жёлудь, поле-и-лес, спасите меня. Я себя выдал.

— Что же ардрайнский служитель делает здесь, выдавая себя за человека Пути Потока? — тихо спросил Дайер.

Страх рос. Крики чаек становились громче. Сова низко пролетела над головой. Бесшумный взмах крыла. Кончик крыла задел Брена.

Дайер, казалось, не заметил птиц. Его хватка на руке Ардана усилилась.

— Ты ещё один неудачник этой ночью.

— Не понимаю, о чём вы...

— Сожалею, что это необходимо, служитель Рампион. Я не знаю, зачем ты здесь. Зачем притворяешься кем-то другим. Но результат для тебя прискорбен.

Снова длинные белые пальцы дрогнули.

— Эванн. Убей этого незадачливого клирика.

Казнь подписана. И он понятия не имел почему. Кто такой Дайер. Откуда он знает его имя.

Кинжал оказался в его руке. Прижат к рёбрам Дайера. Быстро, как исчезает улыбка. Чендераваси крис. Движение дало лишь короткую отсрочку. Он был окружён вооружёнными людьми. Двое — на расстоянии вытянутой руки. А у него — один кинжал. И разум. Плюс возможное заблуждение: если они думают, что он клирик, они думают, что он не привык к драке.

— Отпустите меня, или этот кинжал войдёт вам в грудь.

Дайер отпустил руку. Поднял ладони в жесте капитуляции. Шаг назад. Брен и его спутник, Эванн, решили, что это приглашение. Приблизились. Мечи обнажены. Бойцы, оба. По стойке видно.

Ещё один дом горел. Ещё один. Туман рассеивался — пламя грело воздух. Искры спиралями вверх, булавочными уколами света. Жители начали выходить. Некоторые уже с вёдрами. Готовые бороться с огнём.

Дайер крикнул им:

— Мрачный Метущий здесь. Убирайтесь обратно.

Мрачный. Дайер. О, милосердный дуб. Джастер упоминал их. Убийцы Регала.

Он сбросил плащ. Начал раскручивать его. Люди, сжимавшие круг, на миг смешались. Ещё одно драгоценное мгновение. Смаковать жизнь. Искать путь бегства. Краем глаза он видел, как жители подчинились крику. Двери захлопнулись. Лампы погасли. Они оставляли остаток деревни гореть. А его — умирать.

Мрачные Метущие. Люди Регала. Лучше ничего не видеть.

Они собирались убить его. Их лидер знал его как ардрайнца. Знал его имя. Узнал...

Нет времени удивляться. Он швырнул плащ на голову Дайера. Побежал. Голый клинок задел рукав, когда он рванулся мимо Эванна. Шаги пожирали улицу. Ноги — на крыльях ужаса.

Мне не сбежать. Меч Эванна — в шаге от спины. Может, повернуть. Застать врасплох. Вонзить кинжал...

Крис вырвался из руки. На один абсурдный миг он подумал, что Эванн выбил его мечом. Но потом услышал — отличительный свист в воздухе. Что было ещё менее вероятно. Оглянулся. Эванн падал. Хватаясь за грудь. Меч вылетел.

Ардан замер. Глядя, как Эванн умирает. Кинжал ласкара в его груди.

И потом — как приливной вал с моря — линия чаек вынырнула из тумана. Взмахи крыльев завихрили туман. Крики рвали воздух. Люди закричали в панике. Птицы атаковали. Вверх и вниз по улице. Сотни крылатых.Клевали. Рвали. Визжали. Не только чайки. Он видел сов и козодоев, ночного ястреба и цапель, даже орла. Некоторые умирали на мечах. Немногие. А птицы всё прибывали. Люди начали падать под натиском когтей и клювов.

Милосердно тьма поглотила детали. Потому что там, где пламя освещало ужас, его тошнило сверх предела.

Святый Создатель. Столько крови.

В ужасе он крикнул:

— Прекратите! Хватит!

И как одна, птицы взмыли в воздух. И исчезли.

Он повернулся. Бежал прочь из деревни. Вверх по склону. Продираясь сквозь кустарник. Раздирая кожу и одежду о ежевику.

Сон. Должно быть, сон.

Но это был не сон.

Он прятался на склоне. Смотрел, как восемь домов сгорают дотла. Как силуэты уносят мёртвых и раненых. К тому времени, как рассвет окрасил небо, деревня была пуста от гостей. В море тёмная форма корабля отходила от гавани. Буксируемая собственной шлюпкой. Паруса ещё висели свободно в утреннем штиле. Ни флага на мачте. Ардан подозревал, что и на носу нет названия.

Морской орёл скользнул над головой. Он поднял взгляд. Птица что-то сжимала в когтях. Он подумал — рыбу. Пока она не бросила.

Предмет полетел вниз. Он смотрел, не двигаясь, как он упал на землю. Едва в шаге. И волнистое лезвие ушло в землю по самую рукоять.

Чёрт.

Соррель всегда могла сказать, когда Вильмар играл со своим веером в присутствии принцессы. Выражение лица Матильды — смесь страха и недоумения — говорило всё. Интриги и козни не страшили принцессу Ардрайна. Но странное поведение Регала оставляло её потрясённой и тревожной.

Одной ночью, спустя почти три месяца после их прибытия, Матильда поднялась по лестнице и устало села на край кровати.

— Он пугает меня. Каждый раз одно и то же. Он забывает, кто я. Кто он. Всё. Соррель, он околдован.

— Может, нам поговорить с кем-то? С леди Фризельдой. Или с одной из фрейлин. Его лакей, Торьен, может что-то знать.

— Его никогда нет в комнате, когда Вильмар достаёт веер из сундука. — Матильда вздрогнула. Натянула одеяло до подбородка. — Я не хочу ничего говорить леди Фризельде или кому-то из них. Они как стая ястребов. Ждут, когда я ошибусь. Чтобы налететь и разорвать. Сплетницы. Ждут момента рассказать Регалу что-нибудь пикантное обо мне. Слишком пристально смотрю на мужчин. Слишком громко смеюсь. Слишком мало молюсь. Вечно что-то во мне им не нравится. Как мне выжить в этой тюрьме?

Соррель села на край кровати.

— Мы с Аурин думаем — пора тебе сказать Регалу, что у тебя не было месячных с тех пор, как мы здесь. Когда он узнает, что ты понесла, — он никому не позволит сказать о тебе дурного слова.

Матильда кивнула.

— Он итак скоро заметит. Но сначала я хочу, чтобы ты увидела веер. Скажи мне, что это. И опасно ли это для меня. Или для ребёнка.

— Создатель. С чего ты взяла, что я могу что-то сказать о такой... экзотической вещи?

— Потому что у тебя колдовство, конечно.

— Это ничего не значит. И как мне открыть сундук? У меня нет ключа.

— Ну, мы знаем, где он.

— Если ты думаешь, что я украду его с шеи Регала, — скажу только, что у миледи каша в мозгах.

Матильда схватила её за руку.

— Его нет у него на шее сейчас. Он заснул, прежде чем повесить обратно. Он лежит на сундуке, где он хранит веер. И более того — он всё ещё спал, когда я поднялась. Я оставила дверь внизу приоткрытой. Мы можем вернуться. Вдвоём.

— Что? Если меня поймают в спальне Регала — завтра утром я буду мертва.

— Но тебя не поймают. У тебя морок. Пожалуйста, Соррель. Ради меня.

Она колебалась. Создатель дал ей колдовство для чего-то. Это ли оно?

О, зубы Создателя. Почему так трудно знать волю божества? Создатель, ты не можешь хоть раз сделать всё простым?

— Я приказываю тебе, — сказала Матильда. В своём самом властном тоне.

Вздох.

— Хорошо. Идём.

Лицо Матильды осветилось.

— Ты пойдёшь?

— Я только что сказала. И ты только что приказала.

— И когда это для тебя что-то значило? Обычно приказ значит, что ты становишься только упрямее.

Соррель изобразила фальшиво-сладкую улыбку. Взяла подсвечник.

— Лучше поторопиться, пока я не передумала.

Они спустились по винтовой лестнице. На нижней ступени Матильда заглянула в щель приоткрытой двери. Сомнений не было: Регал спал. Они обе слышали храп. Комната была тускло освещена свечами и отсветом камина.

Матильда повела. Мягкие туфли беззвучно на деревянном полу. Указала на сундук под окном. Наклонилась к уху Соррель:

— Я пойду к другой стороне кровати. Если проснётся — отвлеку.

Лучше бы ему не просыпаться, — подумала Соррель, стиснув зубы.

Ставя подсвечник на пол у сундука, она заметила остатки ужина на столике. Глаза расширились. Сладости, мёд и сливки. Пирожные. Масляные оладьи. Свиные колбаски. Ни одно из этих блюд не было тем, что предпочитала Матильда. И Регал никогда не ел таких богатых блюд в компании.

Она вскинула бровь на Матильду. Та метнула яростный взгляд. Ткнула пальцем в сундук.

Ключ лежал сверху. Как она и сказала. Сосредоточившись, поправляя морок, Соррель слилась с окружением. Осторожно, без звука, вставила ключ. Попыталась повернуть. Не двигался. Попробовала в другую сторону. Громкий щелчок — заперла сундук.

Чума. Он был не заперт всё это время. Оглянулась на Матильду. Та кусала губу в волнении. Регал всхрапнул. Беспокойно двинулся во сне.

Соррель ждала, пока храп не возобновился. Повернула ключ снова. Снова громкий щелчок. На этот раз — открылся. С бесконечной осторожностью подняла крышку. Та скрипнула. Громко. Оглянулась на спящего.

Матильда поморщилась. Зажала рот рукой. Вильмар перестал храпеть.

Соррель замерла. Даже дыхание остановила. Он, кажется, не просыпался. Бесшумный вдох. Обратно к сундуку.

Подняла подсвечник — заглянуть. Едва не ахнула. Перья заполняли внутренность. Великолепными валами жидкого цвета. На миг она была зачарована. Не могла двинуться. Потом осторожно скользнула пальцами. Взялась за веер.

Рукоять — металлическая на ощупь. Ничего потустороннего. Но плюмажи! Такие яркие, что, казалось, светятся. Такие живые — она могла поклясться, что они дышат. Коснулась кончиками пальцев края одного. И руку закололо до плеча. Тысяча покалывающих, тонких волн.

На долю секунды она была кем-то другим. Где-то ещё. Наполнена страхом. Окружена красотой. Омыта эмоциями — не своими. И воспоминаниями, которых никогда не создавала.

Ужаленная. Смущённая. Уронила веер обратно. Рукоять стукнула о дерево.

Регал проснулся.

Пальцы Соррель мгновенно сжали фитиль свечи. Загасили пламя. Сжали крепко, чтобы остановить запах дыма. Она скорчилась на месте. В ужасе. Крышка сундука всё ещё открыта. Она не могла навести на неё морок.

— Муж мой, — сказала Матильда. — Всё ли хорошо? Вы бормочете во сне. Может быть, я снова нужна вам? Ваша любящая жена всегда готова.

Регал сел. Спустил ноги с кровати. Спиной к Соррель. Матильда встала перед ним. Ладони взяли его лицо.

Соррель, потея несмотря на холод, поставила подсвечник на пол. Медленно, очень медленно, начала закрывать крышку. Пожалуйста, не скрипи на этот раз.

Дюйм за дюймом опускала.

Регал сказал:

— Дважды за ночь, и ты хочешь трижды? Ты хочешь, чтобы я умер в постели от истощения, женщина?

— Моё желание такого искусного любовника бесконечно. Прости, мой повелитель. Я не более чем глупая девушка. И чувствую себя цельной только в твоих объятиях.

Крышка закрылась без звука. Соррель снова вдохнула. Сжала свободную руку на ключе. Ждала.

— Ты похотлива, — сказал Вильмар. Больше забавно, чем сердито.

— Только с тобой, мой сладкий господин. Я могу избавить тебя от большей части усилий. Если ты позволишь. Матильда уже встала на колени. Соррель отшатнулась и отодвинулась глубже в тень.

Закутавшись плотно в морок и отведя лицо от королевской пары, она вытащила ключ. Не запирая. Положила обратно наверх, где нашла. Направилась к двери винтовой лестницы. И поняла — забыла подсвечник.

Заставила себя прокрасться обратно. Взять. Поставить на стол для Матильды.

Я так же незаметна, как стекло тонкого окна. Меня не видят, как маскировочную моль, прижатую к стене. Меня нет. Вы не видите меня...

Тишина означала — каждый шаг медленный и выверенный. Пот тёк со лба в уголки глаз. Каждый раз, ставя ногу на пол, она ждала скрипа половиц. Или шороха платья.

Наконец добралась до лестницы. Скользнула внутрь. Прикрыла дверь. Позволила мороку угаснуть. Миг стояла, привалившись к стене. Приказала колотящемуся сердцу успокоиться.

Ступени — кромешная тьма. Медленно нащупывала путь вверх. Пока не добралась до двери в спальню Регалы.

Когда Матильда вернулась, Соррель мерила шагами пол. В ярости крутанулась к принцессе.

— Никогда больше так со мной не делай.

Глаза Матильды расширились.

— Что ты имеешь в виду? Я только что спасла твою жизнь.

— Я никогда не была в таком ужасе. Или таком унижении. Если Регал когда-нибудь узнает — он... он прикажет изрубить нас обеих на корм собакам.

— Ну, он не узнает. О чём ты тревожишься? Ничего не случилось.

— Ничего? Святый Создатель. Я даже не знаю, с чего начать. Ты пытаешься убить его, да?

— Дуб-и-жёлудь, что ты имеешь в виду?

Широкоглазая невинность Матильды была слишком ядовито-противной. Соррель фыркнула.

— Мы слишком далеко зашли вместе, чтобы ты меня дурачила. Думаешь, я не видела все эти пирожные внизу? Ты поощряешь его есть пищу, слишком жирную для человека со слабым сердцем. Регал недостаточно здоров, чтобы подняться по лестнице без боли и одышки. А ты используешь его, будто он...

— Молодой и полный сил, как Ардан? — Она издала резкий смешок. — Я не просила выходить за старика. Если он не может соответствовать мне шаг за шагом — он всегда может сказать «нет». Если он умрёт от слишком жирной еды и слишком молодой жены — его вина, не моя. В конце концов, это ты предложила мне очаровать его, чтобы получить желаемое. Я буду жить, как хочу. И найду власть любым доступным мне путём. Мужчины в моей жизни до сих пор пытались лишить меня контроля. Я больше этого не потерплю.

— Ардан не был таким. А что насчёт меня? Меня тоже выбросят, когда закончишь со мной? Потому что я знаю слишком много? Потому что я вижу тебя насквозь?

Матильда пожала плечами.

— Мне нравится, что ты рядом. Нравится, что ты знаешь всё, что можно знать. Так же, как я знаю о тебе всё. Мы — две стороны монеты. У кого из нас тёмная сторона? Ты убила человека, который был твоим мужем.

— А почему ты никогда не спрашивала меня — зачем?

— Не нужно. Создатель дал тебе колдовство. Значит, причина была хорошей. И твой муж заслужил смерть. У Создателя есть план для нас с тобой. Вот почему мы встретились.

Это правда? Я привязана к ней на всю жизнь? Она думает только о себе.

— Так скажи мне, — спросила Матильда. — Что ты думаешь о веере Вильмара?

Глубокий вдох. Спокойнее.

— Там колдовство. В плюмажах, не в рукояти. И это не здешнее колдовство. Должно быть, с проклятого полушария. Оно заставило меня увидеть то, чего я никогда не видела.

— Мне бояться его? Оно предназначено навредить мне? Оно злое?

— Не думаю, что оно злое или доброе. Просто сила. Очень сильная. В руках неправильного человека, возможно, может быть использована для зла.

— Не думаю, что Вильмар знает, как его использовать. Он поддался ему.

— Кто дал его?

— Утен Кеслер. Торговец пряностями. Его корабли привезли плюмажи с Летних Морей. Веер сделали как подарок.

— Это тот, с наростом на лице как красная луковица? Я видела его несколько раз. Он приходит к лорду-казначею.

Матильда кивнула.

— Он часто обедает в Большом Зале. За столом Регала. Единственный купец во всём Ловире с такой привилегией.

— Ну, будь уверена — у Кеслера нет колдовства. Если в веере магия — сомневаюсь, что он знает.

Они обменялись тревожным взглядом.

— Будь осторожна, Матильда. Ты играешь с отточенным краем топора, когда играешь с королями.

Матильда пожала плечами.

— Возможно. Но я только что сказала Регалу Вильмару, что ношу его ребёнка. Так что, полагаю, я в безопасности. Ещё немного.

Она забралась в постель. Соррель, вернувшись к роли камеристки, убрала грелку и укутала её.

— Почему ты убила своего мужа? — сонно спросила Матильда.

— Потому что он убил нашего ребёнка.

Долгое молчание. Потом Матильда ответила:

— Думаю, это хорошая причина убить. И думаю, я бы тоже убила за своего ребёнка.

— Будем надеяться, тебе никогда не придётся.

Глава 31

Это всё, — сказала Матильда, когда Аурин закончила заплетать ей волосы. — Иди спать, Аурин. Мне нужно поговорить с Соррель.

Соррель, убиравшая сброшенную одежду Матильды, удивлённо подняла взгляд. Аурин присела в реверансе и исчезла в каморке слуг, где делила кровать с Соррель.

— Я думала, вы устали, миледи, — сказала Соррель.

Матильда сослалась на усталость беременности и рано ушла из Большого Зала тем вечером.

— Неудобно, не устала. Создатель, как я ненавижу носить ребёнка. И ещё два месяца терпеть. — Она неуклюже забралась в постель, поджала ноги под одеяло и сидела, созерцая выпуклость живота с отвращением. — Ты видела, кто сидел по правую руку Регала сегодня вечером?

Соррель критически оглядела сорочку в руке. Решила — пора отдавать прачкам.

— Видела. Мейстер Утен Кеслер.

— Не понимаю, почему его приглашают ко двору так часто. Если только он действительно не околдовал Регала. Торговец — и сидит рядом с Регалом по меньшей мере раз в семидневье.

— Очень богатый торговец, миледи. Его Ловирская Компания Пряностей имеет монополию на торговлю с Летними Морями. Это делает его одним из самых могущественных людей в благословенном полушарии.

— Возможно. Но почтение, которое Регал Вильмар ему оказывает, — странно. В их отношениях есть что-то жуткое. Думаю, другим тоже не по себе. Премьер Мулхафен сидел и ёрзал как школьник, слушая Регала и Кеслера. — Она покачала головой. — Со всеми остальными Регал Вильмар властен и надменен. С Кеслером он... он пресмыкается. Он Регал — и ведёт себя так с купцом? Это... недостойно.

— Думаешь, это связано с веером?

— Вильмар ни перед кем больше так не склоняется, — сказала Матильда. С презрением — она опустила его титул. — Он не замечает премьера. Слушает советников, но не обязательно делает то, что они говорят. Но когда этот отталкивающий Утен Кеслер говорит — он кивает в согласии ещё до конца фразы. Канцлер был почти в истерике из-за того, на что Вильмар согласился вчера. Так волновался, что пришёл ко мне. Просил убедить Вильмара отвергнуть требования Кеслера. Как будто у меня есть влияние на Вильмара. Он обращается со мной как с десятилетним ребёнком.

Соррель молчала. Думала.

Матильда нахмурилась.

— Подарок в виде веера не может дать Кеслеру власть над Регалом, правда?

— Звучит маловероятно. Колдовство так не работает. Разве Ардан не говорил, что если кто-то использует колдовство для обретения власти или богатства — дар исчезает? Не бывает богатых хранителей.

Но как насчёт колдовства с проклятого полушария? Как... заколдованные перья.

— Чего Кеслер хотел сегодня?

— О, что-то об эксклюзивных правах на продажу всех специй, выгружаемых в ловирских портах. Не важно — его компания ввезла или нет.

— Этого не может быть.

— Вильмар согласился.

— Ты говорила с ним об этом?

— Ты что, безмозглая? Конечно нет. Он не только не стал бы слушать — он был бы в ярости.

— Думаю, мудро не вмешиваться. — Она подняла платье, которое складывала. — Думаю, ты больше не сможешь это носить. Слишком узко.

Матильда надулась.

— Это то, с самым красивым кружевом. Создатель, как я буду рада, когда этот проклятый ребёнок родится.

Когда Соррель вошла в их каморку несколькими минутами позже, она ожидала, что Аурин уже спит. Вместо этого та сидела с широко открытыми глазами. Шила.

— Ты же здесь почти ничего не видишь? — спросила она. Слугам разрешали только самые дешёвые сальные свечи. Аурин почти подожгла свой убор, сидя так близко к пламени. — Ты не ложишься?

— Ждала тебя. — Она отложила шитьё. Вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Что случилось?

Что-то было. Она видела.

— Это ребёнок.

— Мне всё кажется нормальным. — Вообще-то, она думала, что у Матильды относительно лёгкая беременность. Пожалуйста, не говори мне обратного.

— Она слишком большая.

Мысли понеслись. Слишком большая. Беременность дальше, чем...

Святый Создатель наверху. Пожалуйста, не говори мне, что это ребёнок Ардана.

А потом: Если кто-то заподозрит, что это не от Регала, мы все умрём.

Дыхание перехватило. Мгновение она не была уверена, бьётся ли сердце. Подняла руку — остановить следующие слова Аурин.

— Подожди. Дай подумать.

В день после того, как Ардан лёг с принцессой, Матильда клялась ей, что приняла все меры предосторожности. Когда Соррель вернулась во дворец после спасения его у храма на Червильских пустошах, Матильда небрежно сказала, что месячные пришли. Этот ребёнок никак не мог быть от Ардана.

Если только Матильда не солгала.

Комната накренилась. Она поспешно села на кровать, пока головокружение не прошло. Отчаянно считала. Если это ребёнок Ардана, она... на три с лишним недели дальше, чем должна быть.

Достаточно, чтобы разница в размере была заметна? Да, конечно.

Могла ли Матильда солгать ей? Конечно. Она лжёт постоянно. Не задумываясь. Соррель знала: ардрайнские придворные дамы знали лучшие способы предотвратить беременность. Но никакой абсолютной гарантии не было, когда дело касалось детей.

Аурин смотрела на неё. Она собралась с мыслями.

— Ты хотела что-то добавить?

— Я думаю — может, там близнецы внутри.

Близнецы? Она не знала — облегчение это или ужас.

— Ну, если так, мы ничего не можем поделать. Это не ужасная катастрофа. Хотя... возможно, не стоит упоминать такую возможность леди Матильде пока. Не будем её тревожить.

Аурин встала. Заломила руки. Шитьё упало на пол незамеченным.

— Ты не понимаешь, — всхлипнула она.

— Тише. Она услышит. — Соррель взяла её за руку. Усадила рядом на кровать. — Успокойся. Чего я не понимаю?

— В Ловире убивают близнецов при рождении.

Соррель уставилась на неё в изумлении.

— Чушь. Конечно нет. Кто тебе рассказал такую глупую историю?

— Моя мать. Она повитуха. Слышит вещи. Некоторые ловирские матери, когда им говорят, что будут близнецы, бегут в Ардрайн рожать. Потому что здесь убивают младенцев-близнецов. Топят, когда родятся.

Соррель потеряла дар речи. Шок сковал молчанием. Наконец прошептала:

— Думаю... думаю, тебе лучше рассказать мне всё, что ты знаешь.

Регала натянула одеяло на голову, когда Аурин раздвинула занавеси вокруг массивной четырёхстворчатой кровати утром. Соррель, дрожа, пожалела, что её собственная постель не окружена занавесями. Влажный ветер, что поднимался по устью Уст по утрам, был ледяным.

Она глянула на Аурин.

— Ну, давай.

Матильда застонала. Раздражённая — её разбудили раньше обычного.

— О чём вы там шепчетесь?

Дурное настроение, размышляла Соррель, было обычным состоянием Матильды теперь, когда она была так тяжело беременна. Она приятно сказала:

— О вашем здоровье, миледи. Аурин не осматривала вас с тех пор, как вы понесли. А она опытная повитуха.

— Что она вообще может сделать, если обнаружит, что что-то не так? — Голос приглушён одеялом. — Напоить меня ещё большей дозой той ужасной тонизирующей воды, которую лекари Регала вечно доставляют к моей двери?

— Пора проверить, хорошо ли протекает беременность, — твёрдо сказала Соррель. И сдёрнула одеяло. — Ложитесь на спину, миледи. И позвольте Аурин делать свою работу.

Принцесса сверкнула глазами. Но Соррель скрестила руки и ответила тем же.

Хотела бы я знать, что её тревожит. Может, не больше, чем обычный страх первого материнства. Знающей, что рожать придётся без знакомых лекарей и без родственниц. Её собственная мать умерла от инфекции после рождения мёртвого ребёнка.

Она имеет полное право чувствовать себя одинокой и напуганной. И всё же Соррель не могла не подозревать, что есть что-то ещё. Желудок скрутило. Возможно, принцесса боится, что Аурин поймёт: беременность дальше, чем должна быть...

Матильда вздохнула. Капитулировала. Перевернулась на спину.

— Ладно. Покончим с этим, чтобы вы заткнулись, суетливые наседки.

Аурин шагнула вперёд. Поправила ночную рубашку и покрывала так, что открытым воздуху остался только живот. Движения точные и практичные. Но Матильда продолжала дуться.

— У тебя ледяные руки, — жаловалась она. — Вот, чувствуешь? Твои холодные пальцы заставили ребёнка толкаться.

Аурин продолжала осмотр. Потом спросила:

— С позволения миледи, я бы хотела послушать сердцебиение ребёнка.

Матильда, пораженно, спросила:

— Как ты можешь это сделать?

— Приложу ухо к вашей коже. С вашего позволения? — Вежливо. Но прежде чем Матильда успела запротестовать, ухо уже лежало на животе принцессы.

Матильда сверкала возмущением. Пальцы впивались в покрывала. Чем дольше Соррель проводила в компании королевских особ, тем больше радовалась, что родилась обычной женщиной. Какой смысл быть принцессой, если твоя жизнь подчинена тем, что подобает твоему возвышенному статусу? Даже если это вредит здоровью.

Когда Аурин выпрямилась, на её лице была беспомощная паника.

— Что? — вскрикнула Матильда, заметив выражение. — Что не так?

Аурин заикалась:

— Н-н-ничего такого, миледи. Ваша светлость. Только... там два ребёнка. Две головы. Два сердцебиения. Это близнецы.

Матильда села прямо на кровати. Прижала одеяло к себе. Переводила взгляд с одной на другую.

— Близнецы? Ты уверена?

— Да, точно. Я помогала принимать близнецов раньше. — Она посмотрела на Соррель. — Говорила, она слишком большая.

Долгое молчание. Матильда хмурилась. Обдумывала новость.

— Ну, разве это не хорошо? — спросила она наконец, робко. — То есть... будет два шанса на наследника трона.

— Пожалуйста, оставь нас, Аурин, — тихо сказала Соррель. — Нам с Регалой нужно побыть одним. Когда её дамы придут, скажи им — её светлость сегодня не появится. Она будет отдыхать в своих покоях. Плохо спала ночью. Попроси горничную, чтобы завтрак принесли для нас обеих.

Аурин, с облегчением, присела в реверансе и вышла. Закрыла дверь.

Матильда спустила ноги с кровати.

— Помоги мне одеться, Соррель. А потом будь добра объяснить: что настолько серьёзно, что ты отдаёшь приказы моей горничной при мне, будто меня не существует.

Тон — холодный, как воздух.

В этот миг Соррель не могла не восхититься Матильдой. Глаза могли быть дикими от страха. Но дрожи в голосе не было — когда она отдавала приказы о том, что надеть. Только когда Соррель завязывала последние шнурки на корсаже, Матильда сказала:

— А теперь объясни, почему ты думаешь, что близнецы — это плохо. Пока убираешь мне волосы. Это твоя работа сегодня — раз ты отослала Аурин.

Она села перед зеркалом. Ждала. Лицо каменное.

Соррель взяла щётку. Начала распутывать колтуны.

— Это то, о чём мы с Аурин думали уже некоторое время. Аурин чувствовала, что вы больше, чем должны быть. С самого начала. Подозревала близнецов. Но мы хотели убедиться, прежде чем сказать вам. Только вы отказывались позволить ей осмотреть вас. Будь вы в Ардрайне, близнецы, несомненно, были бы поводом для праздника. Тем более что Аурин знает: оба живы и здоровы.

— Ну и? Почему она выглядела так, будто увидела безголового призрака? И почему у тебя такое лицо, будто у тебя запор?

— Здесь, в Ловире, всё иначе. Они не любят близнецов.

Матильда встретила её взгляд в зеркале. Руки двинулись — будто разгладить юбку. Но пальцы дрожали. Глаза сверкнули предупреждением.

— Ты явно знаешь больше меня. Советую рассказать всё, что заставляет вас двоих выглядеть так, будто вы идёте на плаху.

Глава 32

Сыт по горло серыми днями и дождём, — думал Ардан. Серые небеса, серое море, серые тучи, унылые серые болота и топи. Стоило ли удивляться, что ловирцы так мрачны?

Даже сейчас, стоя у окна библиотеки Семинарии Высших Исследований и глядя на город, он едва различал дома на другой стороне улицы. Туман вполз в устье Уст в три часа дня. Он сомневался, что тот рассеется до утра.

Он прижался лбом к холодному оконному стеклу. Снова думал о деревне Дортгрен. Память хранила ауру сюрреального сна. Но реальность его наследия была куда острее. Лидер тех людей узнал его. Кто-то, подумал он, с университетских дней. Может, решил убить его, потому что понял — он шпион. Может, просто боялся — без нужды — что Ардан запомнит его. Не сокурсник. Слишком стар.

А птицы?

Я позвал их. Не намеренно. Но в панике он взмолился о помощи. Взывал не к Создателю. К своим шенатским корням. И с его колдовством птицы пришли.

Зубы Создателя. Я сделал орудие убийства из стаи птиц. Они заклевали людей насмерть.

Голубь опустился на подоконник. Склонил голову. Уставился одним круглым тёмным глазом. Постучал клювом в стекло. Затрепыхался — будто хотел войти.

— Пошёл прочь, — резко бросил он.

— Болтаешь с птицами, служитель Зандер?

Он сокрушённо покачал головой, оборачиваясь. Его мрачное настроение чуть приподнялось при виде неё. Когда он впервые появился в семинарии на окраине Устгринда семь месяцев назад, с письмом Верховной в руке, прелат Лоуч назначил служительницу Шанни Иду помогать ему. Невысокая, средних лет женщина, столь же широкая, сколь и рослая, с улыбкой, которая заставляла каждого чувствовать себя особенным. Верховная была права насчёт рыбных имён. Шанни, ида, лоуч — всё названия рыб. А его ардрайнское происхождение замаскировали, назвав Зандером Тенчем. Оба — пресноводные рыбы.

— Служительница Шанни, рад вас видеть.

— Прелат Лоуч сказал, что вы вернулись. Вот я и здесь. — Она махнула рукой на груду бумаг на библиотечном столе. — Вижу, вы ни минуты не теряли. Что узнали в этот раз?

— Что я ненавижу Рогатую Смерть ещё больше. Чума на неё. Ужасный способ умирать.

— Рыбацкая деревня у Утмера?

Он кивнул.

— Дортгрен. Трое уже умерли до моего приезда. Слишком многие последовали за ними в могилу. — Он сглотнул при воспоминании. Дети. Святый Создатель, почему? — Больные все умирают. И всё, что я мог, — смотреть. — В порыве раздражённого бессилия он хлопнул ладонью по столу. — Ничьи молитвы, ни умения целителей с колдовством не имеют ни малейшего значения.

Она сочувственно цокнула языком. Наклонилась поднять лист, слетевший на пол.

Вздохнув, он взял его.

— Простите. — Развернул одну из карт на столе. Прижал углы кинжалом и кошельком. Указал на один из озёрных районов. — Последнее место, что я посетил, — эта деревня. Баржевики. У озера в центре юго-западной сети барж. Двадцать три человека умерли там полгода назад. Владельцы барж, их бурлаки, мужчины, женщины, дети. За месяц до вспышки кто-то из умерших побывал в каждом уголке этой сети. И никто больше не заразился за пределами деревни. Ни одного случая Рогатой Смерти на этих баржевых путях. Так как болезнь переносится? То же самое почти для всех вспышек. Ограничено малой областью. Обычно родственники или соседи.

— Вы не нашли ничего общего?

— Кроме того, что все, у кого она была, умерли? Нет. Кроме...

Она смотрела с надеждой. Будто он мог сотворить чудо.

— Обычные глупые разговоры о дьявольском отродье. Но когда спрашиваю о близнецах — ни у кого нет ничего конкретного. Большинство уверяют: ни в одной пострадавшей семье нет близнецов. И всё же верят. — Он вздохнул. — Я прочесал страну. Искал общность. Что-то, что объяснит эти вспышки. Причину, почему они никогда не распространяются далеко. Почему каждая быстро заканчивается.

— Вот, смотрите на карту. — Он постучал пальцем. — Я отметил каждую из двадцати четырёх вспышек за последние пять лет. Видите что-то общее? Потому что я нет. Деревни и города. Побережье и глубь страны. Поселения на болотах, на северных холмах, в высокогорье на северной границе. Фермеры, рыбаки, дворяне, баржевики, лавочники, торфорезы, шахтёры. Мужчины, женщины, дети, богатые, бедные, грешники и святые, пьяницы и клирики. Хранители здесь, в Ловире, пока имеют иммунитет. Хотя именно хранители пострадали больше всего в единственной вспышке в Ардрайне.

Она наклонилась над картой. Смотрела на его последние пометки. Он видел, как её глаза расширились. Розовые щёки стали пепельными. Она бросила на него пораженный взгляд. Потом тяжело села в ближайший стул. Открыла рот. Передумала.

Он молчал. Тошнота в желудке. И желание, и страх ответов.

Её пухлые щёки двигались от сдерживаемых эмоций.

— Простите, служитель. Думаю, мне нужно сперва поговорить с прелатом.

— Вы увидели закономерность.

— Не... не совсем. Но эти города и деревни... О, Создатель. Они все мне знакомы. — Она неуклюже поднялась. — Я поговорю с прелатом Лоучем.

Вышла без единого слова.

Через полчаса прелат прибыл в библиотеку. Взволнованный. Хмурый. Служительница Шанни пыхтела позади. Дрожала, как дубовый лист на ветру. Лоуч был стар. Худ — с костлявой хрупкостью возраста. Под мышкой он нёс бухгалтерскую книгу. Хлопнул ею перед Арданом.

— В своём письме Верховная сказала, что я должен вам доверять.Поэтому я позволю вам это увидеть. Взгляните, пока я изучаю вашу карту.

Ардан взял книгу. Положил на другой конец стола. Начал перелистывать. Ни названия. Ни указания на значимость содержимого. Каждая страница — столбцы. Левый — даты. Первая запись — пятьдесят лет назад. Последняя — несколько недель. Другие столбцы — имена. Людей. Городов.

Он поднял взгляд на прелата Лоуча. Тот уже выпрямился и смотрел на него.

— Что это за список? — тихо спросил Ардан.

Вместо ответа Лоуч сказал:

— Базальтовый Трон и убийцы Трона, известные как Мрачные Метущие, убивают близнецов в Ловире поколениями. А почему? Потому что верят: один из каждой пары близнецов — слуга Врага.

— Как служитель с верой в силу Создателя, я не могу думать, что в этом есть правда.

— Поэтому многие из нас, ловирских клириков, пытались спасать близнецов пятьдесят лет. Тайно унося одного — или даже обоих — младенцев при рождении. Отдавая другой семье на воспитание.

— Многих мы пропустили, — прошептала Шанни. — Но упор на секретность хранил нас. Мы узнаём о рождении близнецов через избранных повитух. Конечно, ходили слухи...

Лоуч кивнул.

— Список в книге содержит названия городов и деревень, где либо рождались близнецы, либо одного из них помещали в местную семью. Родная семья и принявшая — все перечислены. Даты — дни рождения близнецов. Иными словами, господин Рампион, вы смотрите на все места, как-то связанные с близнецами, не утопленными при рождении. — Он указал на карты Ардана. — Каждый город, который вы отметили как имевший вспышку Рогатой Смерти, есть в этой книге.

В совершенном ужасе Ардан не знал, что сказать. Язвы и чума. На миг он даже не знал, что думать.

— Конечно, — пробормотал Лоуч, — многие деревни из книги не знали чумы. — Пауза без дыхания. — Пока. Уверен, вы понимаете: если эти списки утекут, все замешанные — будь то близнецы, повитухи или семьи — умрут от рук Мрачных Метущих.

Ардан кивнул. Но другое следствие крутило его мысли в водоворот ужаса.

Святый Создатель. Ловирские клирики спасали близнецов, веря в их невиновность. И всё это время...?

Нет. Он не мог так думать. Это не могло быть правдой.

Никто не говорил.

Дьявольское отродье реально?

Нет. Пожалуйста, только не это. Дикое суеверие. Оправдание для убийства младенцев. Смердящая, жалкая ложь, приносившая неисчислимые страдания поколениям.

— Мы думали, что делаем правильное, — сказал прелат сдавленным голосом. — Думали, спасаем младенцев.

— Мы спасали, — сказала Шанни. — Спасали. Только один в каждой паре... — Её голос угас.

Он услышал слова, которые она не сказала: ...дьявольское отродье. А один невиновен. Это объяснило бы деревни без Рогатой Смерти: им достались невинные дети.

Нет. Пожалуйста, пусть это не будет правдой. Пусть не будет правдой, что, спасая невинного младенца, ты должен выпустить дьявольское отродье в мир.

— И тем самым мы убили сколько других невинных людей, выпустив Рогатую Смерть среди них? — спросил Лоуч, вторя его мысли. — Шанни, мы обещали этим добрым, благочестивым людям, что они берут невинное дитя. Но, похоже, в половине случаев мы давали им ребёнка, который вырастет и ужасно убьёт их болезнью. Мы сажали дьявольское отродье в их дома. Мы давали Врагу способ атаковать их в собственных жилищах. — Он посмотрел на Ардана. — Вы хотели знать, как распространяется эта чума? Ну, теперь знаете. Это дело рук дьявольского отродья.

Шанни зажала рот руками. Будто это был единственный способ не закричать от ужаса их ошибки.

Прелат Лоуч посмотрел на книгу.

— Нам нужно сравнить детали в этом — он указал на книгу — с вашими сведениями.

Ардан кивнул. Знал, о чём он просит. Сравнить имена в книге с его списком мёртвых. Узнать, сколько близнецов ещё живы. Понять, насколько чудовищна вся эта каша. Удостовериться...

Он не представлял, как возможно исправить ущерб. И как клирики справятся с виной.

Слёзы уже текли по щекам Шанни.

— Святый Создатель, — спросила она, — что мы наделали?

Нет, — подумал Ардан. — Это не тот вопрос. Вопрос в другом: как остановить Врага? Или, может быть: как узнать, почему это случилось?

В Ардрайне не было проблем с близнецами. Как и в Княжествах. Почему же тогда Ловир?

С опухшими глазами Ардан встретил мрачный взгляд Лоуча. Они обменялись всей информацией, что имели. И всё, что у любого из них теперь было, — лишь новые вопросы.

Это как идти по мокрой навозной жиже фермы. Думаешь, нога стоит твёрдо. Но никогда не стоит. Можешь упасть в любой момент. Оказаться в грязи. Не зная, как ты туда попал.

Они всё ещё сидели за библиотечным столом. Теперь в сумраке. Единственная свеча и угли в камине мало что делали с мрачной тьмой туманной ночи.

— Это больше не только ловирская проблема, — сказал Лоуч. — В конце концов, в Ардрайне теперь тоже Рогатая Чума.

Ярость схватила его при одной мысли.

— Чума на это, Лоуч. Я хочу знать: как младенец может стать злым без выбора? Это издевательство над верой. Если у человека нет выбора от рождения — какого пути в жизни держаться и какую загробную жизнь он будет иметь, — что это за мир?

К его горю, Лоуч начал плакать. Чтобы дать прелату время прийти в себя, он вернулся к книге. Изучал цифры.

Дортгрен. Упомянута бездетная пара Жюйронов. Взяли младенца мужского пола тринадцать лет назад.

Ардан поморщился. Вспомнил. Ханнельс. Он злился. Кричал, что не должен был умереть. Проклинал Создателя...

Дьявольское отродье.

Он обмяк в кресле.

Он вернулся в деревню после того, как Мрачные Метущие уплыли. Тело Ханнельса было в руинах сгоревшего дома. С телом матери. Один из жителей заметил: мальчик в последнее время стал проблемой для родителей. Отказывался помогать отцу. Отказывался входить в местный дубовый храм. Дрался с другими деревенскими парнями.

Но если мальчик был дьявольским отродьем, почему он заразился Рогатой Смертью? Ардан видел рога. Он страдал так же, как все.

— Программа спасения близнецов прекращается, — внезапно сказал Лоуч. Каменно мрачно. — Я свяжусь со всеми повитухами, клириками и хранителями, замешанными в этом. Скажу: наш долг — докладывать Трону о рождении всех близнецов. Если повитухи не утопят близнецов при рождении, закон сделает это за них.

Ардан отвёл взгляд. Не в силах осудить. Не в силах одобрить. Кто он такой, чтобы говорить ловирцам — рискуйте новыми вспышками Рогатой Смерти? Что, если следующая вспышка будет как та, в Ардрайне? Убьёт хранителей? Ударит и по ловирскому сердцу веры?

Дилемма была мерзостью. Ни одно решение не было хорошим. И всегда — мысль, что он что-то упускает. Что-то важное. Часть головоломки, которой ещё нет.

— Что мы будем делать? — спросила Шанни.

Её руки начали трястись, когда она поняла, что означали карты Ардана. И дрожь не уходила.

— То есть... насчёт... насчёт...

Она не могла выговорить слова.

Ардан знал, что она пыталась спросить: что насчёт близнецов, которых они спасли? Тех, что ещё живы? Он глянул на прелата. Лоуч молчал. Поэтому он медленно сказал:

— То, что происходит здесь, в Ловире, — не мне решать.

— Боюсь, это решать мне, — сказал Лоуч. — Мне, премьеру Мулхафену и Верховной.

Когда Ардан взглянул на него, пришла мысль: человек постарел на двадцать лет.

Шанни наконец обрела дар речи:

— Мы должны пойти и убить тех, кого спасли, потому что они могут когда-то в будущем оказаться дьявольским отродьем? В каждой заражённой деревне, где побывал Ардан, близнец умер. Умер вместе с семьёй и соседями. Зачем ему вызывать Рогатую Смерть, если она убьёт и его?

Лоуч обратил на неё опустошённый взгляд.

— Единственное общее для всех вспышек — это близнец.

— Но не во всех деревнях, где был близнец, была Рогатая Смерть, — указал Ардан, махнув на книгу.

— У нас нет доказательств ничего, — всхлипывала Шанни.

— Нужно собрать больше сведений из каждой пострадавшей деревни, — сказал прелат. — Но у нас есть проблема прямо сейчас. Не может ждать. Есть ещё пары близнецов. Оба живы. Могут быть новые смерти в новых местах. Из-за одного из них. Нет способа узнать, кто из близнецов — дьявольское отродье, а кто — невинное дитя. Это ужасная вещь, которую я обдумываю. Я буду глубоко молиться, прежде чем принять решение. Но подозреваю: все выжившие близнецы должны умереть.

Шанни яростно затрясла головой.

— Нет. Вы не можете. Не можете просить нас об этом.

— Я бы не стал просить вас, — мягко ответил Лоуч, — или любого клирика. Я просто скажу людям Регала, где их найти.

Я бы согласился с Шанни до того, как увидел, что может сделать Рогатая Смерть. Теперь я не так уверен...

Она была почти в истерике. Он вмешался:

— Есть одна вещь, которую я заметил из наших сведений. Близнец, замешанный во вспышке, всегда между десятью и восемнадцатью годами. Никогда младше. Никогда старше. Думаю, вам не нужно пока ничего делать с младшими парами близнецов. Или с теми, кто уже мужчины и женщины. У вас есть время исследовать. Время, возможно, найти решение.

— И тогда мы будем уверены? — спросила Шанни. Впервые её голос был неприятно высоким и визгливым. — Как мы можем когда-либо быть уверены, просто глядя на кого-то? Дьявольское отродье он или невинное дитя?

— И как мы можем быть уверены, что одна из этих живущих пар близнецов вот-вот не убьёт свои семьи и соседей? — спросил в свою очередь Лоуч. Голос резкий от боли.

— И, кажется, самих себя, — сухо добавил Ардан.

Что-то они здесь не понимали.

— Корреляция вроде той, что у нас есть, — не доказательство, что кто-то — дьявольское отродье.

— Вы правы, — признал Лоуч. — Нам не нужно ничего делать с совсем маленькими или старшими пока.

Шанни шмыгнула носом. Вытерла его тыльной стороной ладони. Выпрямилась. Превратилась из заплаканной, приземистой женщины в кого-то с тихим достоинством.

— Я всё вспоминаю девочку, которую забрала у матери здесь, в Устгринде. Она была такая хорошенькая. А мать была так благодарна, что я спасаю близнецов, забирая одного из её детей. Она сказала — выбери любого. Потому что не могла сама. Она горько плакала, когда я уходила. Знала, что никогда больше не увидит эту близняшку. Никогда не узнает, кто вырастит её девочку. Или даже её новое имя. Но всегда будет знать, как она выглядит. Потому что оставшийся близнец был идентичен.

Она помолчала, прежде чем продолжить.

— Я везла этого ребёнка через всю страну в Умдорп. Мне пришлось кормить её козьим молоком, чтобы она выжила. Но она никогда не жаловалась. У неё были прелестные карие глаза. И кудрявые каштановые волосы. А та семья в Умдорпе? Они были так благодарны. Годами пытались иметь детей, но безуспешно. — Она снова шмыгнула носом. — И я сказала ложь. Ужасную, зверскую ложь. Как мы всегда делали. Я сказала им: её родители умерли. У неё нет семьи. Никого, кто позаботится о ней. Полюбит её. — Она посмотрела с одного на другого. — Те люди, что брали младенцев? Они никогда не знали, что у них близнец.

Без единого слова она повернулась и вышла.

Ардан и Муррам Лоуч обменялись взглядом. Ни один не сказал ничего. Иногда горе слишком всеобъемлюще для слов.

Но глубоко внутри Ардан подумал: Они не должны были лгать. Это было неправильно. И тут же почувствовал раскаяние. Кто он такой, чтобы критиковать других перед лицом невозможного выбора?

Он знал: пройдёт много времени, прежде чем у него снова будет хороший ночной сон. Некоторые вещи просто слишком тяжело выносить.

Глава 33

Матильда сверкнула на Соррель раздражённым взглядом.

— Что значит — в Ловире не любят близнецов? У них нет близнецов, чтобы не любить. Так я слышала. По какой-то причине ловирские женщины никогда не рожают больше одного ребёнка за раз.

— Боюсь, иногда рожают, — ответила Соррель.Расстроенная. Понимала, что не может этого скрыть.— Но их топят. Потому что думают — один из них дьявольское отродье.

— Чепуха, — фыркнула Матильда. — Ни одна мать на это не согласится. — Она встала. Руки в бока. Живот выпячен вперёд — облегчить ноющую спину.

Создатель, она огромна, — подумала Соррель, глядя на её фигуру.

— Не уверена, что у них есть выбор. Некоторые счастливицы — те, у кого есть средства, кто вовремя понимает, что носит больше одного ребёнка, — бегут в Ардрайн тайно. И рожают совершенно нормальных детей. Но большинство женщин, когда узнают, что у них близнецы, — в ужасе. Видишь ли, они верят, что родят дьявольское отродье. Слугу Врага. Жестокого, злого, порочного убийцу. Поэтому они отдают своих младенцев.

— Отдают? Кому?

— Особому отряду гвардейцев Регала. Их называют Мрачные Метущие.

Матильда уставилась на неё. Молча. Одна бровь скептически поднята.

— Если пытаются скрыть такие роды, — продолжала Соррель, — соседи или повитуха могут донести Метущим. Так слышала Аурин. Хотя другие говорят — Метущие как-то связаны с остановкой распространения Рогатой Смерти.

— Иными словами — одни слухи. — Матильда повернулась к ней в ярости. — Ты меня пугаешь. Это не может быть правдой. Просто суеверия и сплетни.

Она была бледна. Но ярко-красные пятна на каждой щеке говорили о гневе.

— Миледи, я подробно расспросила Аурин.

— Она моя горничная, святые угодники. С чего мне вообще ей верить? И как они объясняют, что ардрайнские близнецы — совершенно нормальные люди? У моей кузины были девочки-близняшки. Им сейчас за тридцать. Они такие же, как все.

— Не знаю.

— Тебе кто-нибудь говорил это, кроме Аурин?

— Нет, но...

— Я отказываюсь давать веру таким разговорам. Позор вам обеим — так порочить Регала. Это измена. И он приказал бы вас обеих убить, если бы услышал ваши слова.

Лиши меня дара речи! Как ей убедить Матильду, что Аурин никогда не солжёт — и не преувеличит — в таком деле?

Глубокий вдох.

— Что, если я пойду в город? Навещу повитуху. Кого-то, кто не связан с королевской семьёй. Скажу ей, что тревожусь о беременности сестры. О размере её живота. Скажу — боюсь, что это близнецы. И правда ли то, что о них говорят?

Матильда жевала губу.

— Хорошо, — сказала она, подумав. — Иди завтра. А теперь оставь меня. — Тон ледяной. — У меня кончилось терпение. Иди скажи моим фрейлинам, что я требую их присутствия. Леди Вонда и леди Лотте, кажется.

Она присела. Вышла из комнаты со вздохом облегчения. Когда Матильда решала быть властной, ей гораздо больше хотелось быть где-то ещё.

Соррель часто покидала замок по мелким поручениям Матильды. Купить ленты на рынке. Или прогуляться в порт — послушать болтовню моряков из Ардрайна. Замковая стража знала её. У неё не было проблем входить и выходить. Лишь бы вернуться до того, как главные ворота закрывались в сумерках. Она старалась использовать морок как можно реже.

В этот раз она рискнула. Не хотела, чтобы знали: камеристка Регалы расспрашивает повитух о близнецах. Покинув замок, она изменила внешность. Пухлая жена горожанина. С заячьей губой — чтобы объяснить странность акцента. В этом облике она спросила у разносчиков на ближайшем уличном рынке, где найти повитуху.

Лёгкая задача. Она ушла с тремя отдельными адресами.

Первая, выслушав о вымышленной сестре, побледнела.

— Близнецы — дьявольское отродье. Работа Врага. Я не буду иметь с этим дела. — Она пригласила Соррель войти. Теперь открыла дверь, показывая, что разговор окончен.

— Но что мне делать? — спросила Соррель, стоя в дверях.

Женщина пожала плечами.

— Я могу осмотреть её. Если она действительно носит близнецов — я должна сообщить Страже Регала.

— И что тогда?

— Не моё дело. Знаю только: если не донесу — могу оказаться в подземельях Регала.

— Близнецов убивают?

— Девочка, я не спрашиваю.

— Вы когда-нибудь видели близнецов снова после родов?

Она фыркнула.

— А ты как думаешь? Оставь меня.

Соррель направилась по второму адресу. Та женщина была ещё менее приветлива.

— Я не принимаю близнецов, — прямо сказала она. И захлопнула дверь перед лицом Соррель.

Третий адрес принадлежал более молодой повитухе. С собственными маленькими детьми. Её реакция была более осторожной.

— Я не искусна в трудных случаях. У вашей сестры может быть просто крупный ребёнок. Думаю, вам стоит пойти к хранительнице храма Вольфгард. Я слышала, она умелая в таких родах.

— Это правда, что близнецов топят при рождении, потому что они дьявольское отродье?

— Близнецы... никогда не выживают. Но я правда думаю — вам стоит пойти к хранительнице. В конце концов, вы даже не знаете, будут ли у вашей сестры близнецы.

Больше она ничего не сказала. Соррель ушла. Вернулась в замок. Более убеждённая, чем когда-либо: Аурин права. Близнецам в Ловире не рады.

Войдя в солар Матильды, она застала Регалу лежащей на дневной кровати в утренней комнате. Капризно жаловалась на усталость. Леди Лотте и леди Вонда, самые молодые фрейлины, слушали без комментариев.

Увидев Соррель, Регала отослала обеих. Потребовала рассказать всё, что она узнала. Получив сведения, она начала мерить шагами комнату. Грудь вздымалась. Пальцы скрючены — будто хотела выцарапать кому-то глаза.

— Ты говоришь мне, что когда эти дети родятся, их у меня отнимут? И утопят? Как нежеланных дворняжек-щенков? — Подбородок дрожал — она боролась со слезами.

— Подозреваю: всё, что рассказала Аурин, — как бы невероятно ни было — правда. Хотя, заметь, вы можете быть исключением. В конце концов, ваши близнецы — также и дети Регала.

— Это возмутительно. Если кто-то думает, что они убьют моих детей, уничтожат внуков короля Ардрайна, — пусть подумают ещё раз.

Соррель моргнула. Разрываясь между восхищением Матильдой и страхом от её, кажется, неспособности понять: это ситуация, где королевское происхождение может не помочь.

— Я вернусь в Ардрайн. Вот и всё, — продолжала Матильда.

О, чума.

— Гм, не уверена, что это так просто. Регал Вильмар сочтёт ваш отъезд... смертельным оскорблением. Не думаю, что он из тех, кто хорошо принимает публичное унижение. Он не позволит вам уехать домой. Я бы была очень осторожна, объясняя ему, почему вы хотите уехать.

— Я вряд ли смогу сохранить это в тайне, — рявкнула она. —Это вопрос рождения наследника. Даже в Ардрайне это значит — несколько придворных лекарей и, вероятно, лорд-камергер. Все будут глазеть на меня, засвидетельствовав роды. Мне придётся терпеть унижение этого отсутствия уединения, когда я наиболее уязвима. Мы никак не сможем скрыть второго ребёнка.

Она крутанулась, встав перед Соррель. Дрожа от ярости.

— Мы должны бежать. Обратно в Ардрайн.

— Как? Выйти из замка однажды. Прогуляться до порта. Попросить капитана корабля отвезти нас в Троссель? — Она проглотила сарказм. Мягче добавила: —Миледи, это не сработает. Простите. Единственное, что я могу предложить: попросите ардрайнского посла навестить вас. Попросите его передать письмо королю Эдвейну. Расскажите, что знаете. Может, если ваш отец надавит на Регала...

Матильда стояла неподвижно. Долго. Думала. Когда она опустилась на скамью у окна, Соррель принесла ей чашку воды. Она взяла. Не пила.

После долгого молчания сказала с тихой горечью:

— Король не поможет мне.

— Вы этого не знаете.

— О, знаю. Ему пришлось бы вернуть мою плату за невесту. Или рисковать открытой войной. А зачем ему? Он послал меня сюда без ожидания когда-либо увидеть снова. Ему не очень важно, сядет ли его внук на этот трон. О, может, он немного гордился бы, что его кровь питает линию будущих монархов в двух странах. Но любой мой ребёнок будет тем, кого он никогда не узнает. Не полюбит. Так какое ему дело, если такой внук умрёт до коронации?

Одна слеза скатилась по каждой щеке.

— Нет. Он проигнорирует любую мою мольбу. Оправдает свои действия тем, что история об убийстве близнецов — слух. Что ни один король не убьёт собственных детей. Он скажет — я женщина, доведённая до истерии беременностью. И скажет это, даже зная, что здесь действительно убивают близнецов.

Она подняла взгляд на Соррель. С удивительным спокойствием.

— Ты уверена, что это правда?

— Не могу быть уверена. Но что-то случается с близнецами. Что-то ужасное.

Одна мысль об этом вызывала тошноту под ложечкой.

— Так что ты предлагаешь мне делать?

— Думаю, нужно узнать больше, прежде чем принимать решения. Вполне возможно, этот закон к вам не относится. Регал отчаянно хочет наследника. Королевские особы обычно освобождены от законов, которым подчиняются другие.

— Я узнаю. Спрошу Регала.

Чёрт.

— Думаете, вы сможете спросить его так, чтобы он не понял, что вы боитесь родить близнецов?

— Конечно, смогу. Я могу всё, что задумаю. И я не позволю убить ни одного моего ребёнка.

— Будьте осторожны. Он не дурак. — Она взяла кувшин, налить себе воды.

— Разве? — спросила Матильда. Слова полны презрения. — Посмотри, как он ведёт себя с этим ужасным купцом Кеслером. Он говорит о том, чтобы дать ему титул. Простому торговцу. А что до монополии его компании на торговлю пряностями — ни одного человека при дворе, кто считал бы это хорошей идеей. Ни для страны, ни для Базальтового Трона. И он сделал это, потому что Кеслер подарил ему какие-то перья?

— Будьте осторожны, миледи.

— Если понадобится, мы убьём Регала Вильмара. Ты и я.

Соррель выронила кувшин. Он разбился об пол. Вода растеклась по деревянным доскам.

— Вы не можете быть серьёзны.

— Это будет лучший исход, чем убийство двух невинных королевских детей. — Глаза Матильды блестели злой решимостью. — И не говори мне, что ты брезглива. Ты убила своего мужа.

Она замолчала. В ужасе.

Цареубийство?

— Первым делом я поговорю с Регалом Вильмаром, — продолжала принцесса. — А потом решим, что делать.

Соррель кивнула. Разрываясь между восхищением этой новой Матильдой — готовой на всё ради спасения нерождённых детей — и страхом, что она сделает что-то порывистое и непродуманное.

— Ваши дамы скоро будут здесь. Проводить вас в Большой Зал на ужин. Позвать Аурин — помочь вам одеться?

Глава 34

Бывают времена, — думал Ардан, — когда я предпочитаю Ловир Ардрайну. Несмотря на его унылую погоду.

Он оглядел суету доков Устгринда. Сравнивал с памятью о недисциплинированном хаосе беспокойной набережной Тросселя.

Ловир был таким упорядоченным местом. Он посмеялся над собой. Признавая, что не часто ценит упорядоченность. Это скучно.

Но в последнее время? Столкнувшись с ужасом ловирской дилеммы близнецов, он бы предпочёл больше скуки и меньше вызовов. И ещё одно он держал при себе. Это грызло его как зубная боль.

В книге Фокса была страница. Список ловирских мест. За ними — имена людей... парами. Двое с одной фамилией. Как у близнецов. Иногда две женщины, иногда двое мужчин, иногда мужчина и женщина. Или, может быть, дети.

Фокс. Он, кажется, везде суёт свои пальцы.

Чума, Филлирель. Я рад, что это ты, а не я должна принимать трудные решения о вере и убийстве близнецов.

Тем утром он сказал прелату Лоучу, что возвращается в Вавал — доложить Верховной. Попрощался со служительницей Шанни Идой. Пошёл в порт — устроиться на плоскодонку вверх по устью Ардмера. Но на причале он заколебался. По причинам, которые не мог определить, он не хотел уезжать. Намёки на незаконченные дела проскальзывали на краях разума. Ускользали от определения, когда он пытался сосредоточиться. Единственное, что он знал наверняка: он хотел остаться в Устгринде.

Этот проклятый крис. Конечно, он был причиной его тревоги.

Чума на тебя, Арди. Почему из всего полушария ты выбрал меня, чтобы бросить свой кинжал?

Он снял комнату в матросской ночлежке. Оделся в самую невзрачную одежду. Вышел бродить по докам. Привычка заставляла отмечать всё: грузы, что грузили и разгружали, названия кораблей, флаги владельцев и портов приписки.

Когда он дошёл до части набережной, откуда открывался вид на замок Устгринд, он остановился. Смотрел. Замок нависал над рекой и городом. Холодный, мрачный бастион. Галки кружили над израненными непогодой стенами. Их тявкающие крики рикошетили от каменной кладки, подхваченные ветром. Он уже знал: в замок попасть можно только через город. Огромные деревянные ворота из брёвен и железа. Охранялись вооружёнными людьми Стражи Регала. Задняя стена цитадели была вровень со скалами ущелья реки Уст. Как раз перед тем, как оно открывалось в широкий воронкообразный залив.

Ардана пробрала дрожь. Тюрьма или дворец? Определённо вид первого. И где-то внутри — Матильда, принцесса Ардрайна. Которая была готова увидеть его мёртвым без колебаний.

Мы все подвели тебя, Матильда. Но Дубом клянусь — ты была безжалостна в своей мести.

С тех пор как он прибыл в Ловир, почти единственное, что он слышал о ней, — она ждёт ребёнка. Ловирцы были в экстазе. Он просто старался об этом не думать. Когда думал — результат был странной смесью стыда, прощения, горя и ярости.

Он гадал: та женщина, Чистотела, с ней во дворце? Или она пошла своим путём? Чистотела — или Соррель? Убийца со своими причинами служить принцессе? Но ведь у неё было колдовство.

И она спасла твою жизнь. Сперва на суде. Потом — у храма на Червильских пустошах. Она проехала через страну несколько дней одна.Одетой как мужчина. Потому что Матильда попросила? Или потому что пожалела его? Он предпочитал не думать и об этом. Предпочитал не задерживаться на своей глупости.

Создатель. У Чистотелы было мужество полудюжины мужчин.

Не думай о прошлом. Оно сделано. У всех нас троих разные дороги. Разные ноши.

Он оторвал взгляд от холодной кучи камня и зубчатых стен. Подумал вместо этого об Арди. Жив и здоров, конечно. Этот человек всё ещё был связан с ним силой чендераваси криса.

Остановившись у края деревянного причала, он вытащил оружие. Рукоять была тёплой на ощупь. Лезвие извивалось, выскальзывая из ножен. Живое. Серебряная змея.

Живое. Сердце перевернулось. Забилось быстрее.

В солнечном свете оно медленно потеряло текучесть. Вернулось обратно в твёрдый металл. Сверкающий золотом. Снова просто кинжал.

Чума, что это? Что питает его?

Чайки поднялись с дощатого настила. Кричали и вопили. Захлёстывали его своей склокой. Своим наглым желанием еды. Своими предупреждениями о нём — нарушителе в их мир. Он зыркнул на них.

Ещё колдовство. Такое же чуждое. Но дарованное Создателем. Ещё то, чего он не понимал. Ещё то, от чего холодела кожа и кишечник превращался в воду.

— О, Создатель, — пробормотал он в искренней молитве, — если уж ты должен был дать мне колдовство, почему это? И если я должен был наткнуться на ласкара, почему на того, у кого заколдованный клинок?

Кинжал скользнул по его ладони. Он едва мог удержать себя на месте. Едва мог не выронить его и не бежать. Зубы стиснуты. Ждал. Крис крутился на ладони, пока не указал в боковой проулок. Замер.

Клинок сказал.

Вздохнув, он подавил искушение бросить его в море. Свернул в проулок. С чувством фаталистической судьбы он знал: это то, чего он ждал. Они с Арди снова сходятся.

Проулок открылся в другой рукав портовой набережной. Украшенное двухэтажное здание доминировало над этим причалом. Вывеска гласила: «Ловирская Компания Торговли Пряностями». Кованый знак, качавшийся на ветру, показывал символы компании для неграмотных: гвоздику и разрезанный мускатный орех. Деревянное здание рядом — контора «Торговой Компании Кеслера».

Он остановился. Думая. Судно было пришвартовано у причала. Ещё не законченный корабль. Недавно спущенный на воду, догадался он. Потом отбуксированный из верфей. Теперь шла внутренняя отделка. Установка реев. Проводка такелажа. Моряки и рабочие кишели на нём. Стучали молотками, пилили, кричали приказы. Во всём этом шумном безумии его не замечали.

Даже он видел различия между галеоном Джастера и этим кораблём. У Джастера было больше пушечных портов. Но разница была и в едва уловимых вариациях формы. В положении мачт.

Флейт, — догадался он. Корабль для долгих путешествий. Большие грузы. Меньший экипаж. Часть нового флота Утена Кеслера. Предназначен для торговли пряностями.

Он искал знак ласкара. Любого ласкара. Но мастеровые и моряки были все светлокожи.

В поисках сведений он покинул причал. Найти таверну. Далеко идти не пришлось. Две кружки пива и горбушка хрустящего хлеба спустя — от корабельного поставщика и его собутыльника он узнал: возвращение «Пряного Дракона» с Пряных Островов сменилось, шесть месяцев спустя, ещё двумя гружёнными пряностями кораблями Кеслера.

Все были сильно поражены корабельным червём. «Пряной Дракон» требовал серьёзного ремонта. Два других в итоге пустили на слом. Три новых флейта построили. Флот из четырёх кораблей, что снова пойдёт к Летним Морям. Под защитой боевого галеона Регала как эскорта.

— Приходится дать ардрайнским каперам попробовать их собственной картечи, — объяснил поставщик.

О предыдущем флоте ничего не было слышно. Ходили слухи — может, потоплен ревнивыми пашалинскими купцами. Или потерян в шторме. Но поставщик отверг это как преждевременное.

— Конечно, корабли опаздывают. Но это может значить лишь то, что они дольше устраивали фактории на Пряных Островах, чем ожидали.

— Фактории? — переспросил Ардан, притворяясь несведущим.

— Здания для людей компании, что остаются на островах торговать.

— Мейстер Утен Кеслер на коне, — сказал трактирщик, подслушав разговор. — Говорят, его сделают лордом, если флот вернётся. Кто когда слышал о лорде — судовладельце? Но если он везёт эти пряности — почему бы и нет?

— Новые корабли скоро отплывут, — сказал поставщик. — Заказы на бочки уже выполняются.

— Я слышал, каперские свидетельства уже розданы, — сказал трактирщик. — Могут грабить и топить любого ардрайнца, какого встретят.

Ардан поморщился. Верховной это не понравится.

«Они мальчишки, — кипела она, когда он рассказал ей о каперских свидетельствах короля Эдвейна для лорда Джастера. — Играют в игры грабежа, когда на кону жизни людей. И на каком основании? Потому что хотят рисовать воображаемые линии на карте и говорить, что целые океаны — их частная площадка для разбоя. Им повезёт, если это не приведёт к открытой войне».

Он гадал: Верховная тревожится, потому что морские пути к проклятому полушарию будут означать потерю прибылей для северных Княжеств? Где кончалась традиционная караванная торговля пашалинцев.

В конце дня, — думал Ардан с усталым цинизмом, — всё из-за денег.

— Скажите, — спросил он трактирщика, — вы когда-нибудь видели здесь, в порту, тех смуглых моряков? Тех, кого называют ласкарами?

— О, да. Один из них учит своему языческому языку корабельных офицеров. Пришёл на «Пряном Драконе», кажется.

Поражённый мыслью, что Арди, ограбив Кеслера, мог потом пойти к нему работать, он вспомнил утро, когда они вломились на склад. Свет был тусклым. Купцы могли не видеть крис. Или не понять, что это, даже если видели. А позже стражник снаружи назвал якобы мёртвого ласкара темнокожим пашалинцем.

Ардан вспомнил жизнерадостное озорство улыбки Арди. Чтоб тебя. Это как раз в его наглом духе.

А потом: Интересно, могу ли я рискнуть пойти к Кеслеру? Даннис Кеслер был единственным, кто видел его как следует. А он был ребёнком. Два года прошло с тех пор, как он вломился на склад. Скорее всего, Даннис яснее всего запомнил бы, что он был клириком. А он больше не клирик. Медальона на шее нет.

Расплатившись, он вышел в проулок. Помедлил. Передумал. Пожал плечами. Вытащил крис.

— Это твой последний шанс, — прорычал он на него. — Отведи меня к Арди. Или я снова тебя выброшу. В самую вонючую помойку,какую найду.

Он положил оружие на ладонь. Лезвие поползло по руке. Указывая. Он позволил вести себя к парадной двери Ловирской Компании Торговли Пряностями.

Сунул крис в ножны. Вошёл. Арди не было видно.

— Моё имя — Рид Херон, — сказал он клерку за столом, сочиняя имя на ходу. — Могу я видеть мейстера Кеслера по делу, касающемуся языка торговли на Пряных Островах? Возможно, я могу быть полезен.

Утен Кеслер заполнял пространство вокруг себя мощью своей личности. Так же как аромат пряности расширяется, заполняя комнату. Он доминировал просто тем, что был собой.

— И вы говорите, прелат Лоуч поручится за вас? — спросил купец. Откинулся в кресле. Сложил пальцы домиком над округлым животом. Жест источал веру в собственное превосходство. Богатство в тяжёлых золотых перстнях на обеих руках кормило бы Ардана годами.

— Да, мейстер. Мы из одной деревни к северу от Рутта, — солгал он. — Прелат знал моего отца. Дал мне работу с бухгалтерскими книгами в семинарии.

С небольшой удачей Кеслер не проверит у Лоуча, пока я не успею предупредить прелата, что переименовал себя.

Лицом к лицу Ардан начал сомневаться в своей дерзости — прийти к Кеслеру. Он слышал слухи. Купец, поддержанный Регалом, правил всей ловирской торговлей. Один щелчок пальцев Кеслера — и враг мог исчезнуть. Он был не только богатейшим человеком Ловира. Он был купцом, который обращался с Регалом как с равным.

— У меня нет нужды в ещё одном клерке. — В проницательных глазах Кеслера не было морщинок смеха. Он не пытался скрыть презрения. — Вы сказали моему главному клерку, что у вас есть знания, которые могут помочь мне?

— Да. Я предлагаю себя не как клерка. Как учителя языка.

— Единственный язык, что интересует меня, — язык Пряных Островов. — Кеслер постучал по шишкообразному наросту на носу. Другой человек стеснялся бы его; он привлекал к нему внимание. Делая его скорее примечательным, чем уродливым.

Умно, — подумал Ардан.

— Из надёжного источника я знаю: у ласкаров не один язык. Много. Но есть один язык, который понимают все прибрежные торговцы и портовые чиновники.

Иска, надеюсь, ты говорил мне правду.

— И этот язык вы, полагаю, знаете? — саркастический тон Кеслера ясно давал понять: он сомневается в утверждении.

— Да, мейстер. Пашалинский.

Долгое молчание. Когда Кеслер заговорил снова, тон стал более нейтральным.

— Это интересно. Кто вам сказал?

— Один матрос-ласкар. Полагаю, он мог лгать. Хотя у него не было причин.

— Значит, вы говорите, что язык, которому мой ласкар учит моих людей, может быть бесполезен? И им следовало бы учить пашалинский?

— Я слышал, ваши первые два флота к Летним Морям брали пашалинских толмачей из Явенки. Вести переговоры о покупке пряностей на островах. Они, несомненно, обманывали ваших людей. У них есть причины хотеть, чтобы вы платили высокую цену.

— По всей вероятности. Поэтому мой ласкар учит моих людей и корабельных офицеров языку Пряных Островов.

— Пряных Островов — или своего собственного острова?

Снова долгое молчание.

Кеслер позвонил в колокольчик на столе. Когда вошёл клерк, он попросил привести «этого ублюдка ласкара».

— Насколько хорош ваш пашалинский? — спросил Кеслер, пока ждали.

— Бегло. Я провёл некоторое время с пашалинскими караванщиками, — добавил он. Заявление столь же туманное, сколь и правдивое.

Мгновением позже Арди вошёл в комнату.

Мало что осталось от человека, которого Ардан впервые увидел на складе. Длинные волосы теперь пострижены до ушей. На ловирский манер. Одет в чёрное облачение клерка. Со съёмным белым воротником и манжетами. Широкий кожаный ремень с дешёвой оловянной пряжкой. Ноги в деревянных башмаках. Он носил этот наряд со странной смесью достоинства и неудобства. Которая, для обострённых чувств Ардана, воняла протестом.

Когда они встретились впервые, Ардан думал, что он немногим больше юнца. Восемнадцать-девятнадцать. Теперь, почти два года спустя, он, казалось, постарел больше, чем эти годы позволяли. Два года в чужой стране. Говорить на чужом языке. Есть чужую еду. Всегда чужак. Экзотический незнакомец, на которого глазеют.

Создатель, это не могло быть легко.

Единственный знак, что он узнал Ардана, — лёгкое сужение глаз. За ним — слабейший изгиб уголка губ. Будто говоря: Ну, я тебя не выдам, если ты не выдашь меня.

— Мейстер? — спросил он с поклоном Кеслеру. — Я к вашим услугам.

И акцент, и произношение улучшились.

Кеслер едва взглянул на него. Смотрел вместо этого на Ардана.

— Эдди, — сказал он, коверкая имя. — Этот человек говорит мне, что пашалинский — язык, используемый торговцами и туземцами на всех островах Летних Морей.

— Да, мейстер.

— То есть это правда?

— Да, мейстер.

— Почему ты мне не сказал?

Неверящий взгляд Кеслера не смутил ласкара. Он ровно сказал:

— Мейстер Кеслер не спрашивал.

— Создатель, храни меня от безмозглых дуралеев. Ты с Пряных Островов?

— Я не знаю этого ответа, мейстер.

— Что значит — не знаешь? Как можно не знать, где ты живёшь?

— Я знаю, где родился, мейстер. Я не знаю, каким именем вы называете мой остров.

— Это нелепо! — Кеслер вскинул руки в раздражении. — Полагаю, это всё, что можно ожидать от невежественного дикаря из какой-то варварской чащи. Как ты называешь свой остров?

— Чендераваси, мейстер, — ответил Арди с невозмутимым спокойствием.

— И на каком языке ты там говоришь?

— Чендераваси, мейстер.

— Чтоб тебя, солодовый червь! Почему ты учишь моих людей своему проклятому языку?

— Потому что вы попросили, мейстер. Вы сказали: «Учи их словам своего островного языка». Вот я и учу. Господин Гробат, фактор, теперь очень хорошо говорит на чендераваси.

Ардан сильно прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Арди, может, и выглядел невинно, как маргаритка, раскрывающаяся навстречу солнцу. Но Ардан знал тонкую дерзость, когда видел её.

— Ты говоришь на пашалинском? — Кеслер, сверкая глазами, рявкнул вопрос Арди.

— Конечно, мейстер.

— Ну так можешь прекратить учить их своему проклятому языку. И учить пашалинскому. Начиная с сегодняшнего дня.

— Как пожелает мейстер Кеслер.

— А теперь убирайся, пока я тебя не вышвырнул.

Арди нырнул в дверь и исчез в мгновение ока.

— А вы, господин Херон. Вы тоже можете их учить. Некоторые из них уже немного знают пашалинский. Из предыдущих плаваний в Явенку и к западным берегам Пашалина. Приходите завтра. Поговорите с клерком Зееманом в приёмной об условиях. Если справитесь — я рассмотрю вас на должность фактора компании в следующем плавании к Пряным Островам.

Он был отпущен. В главной конторе, на пути наружу, он прошёл мимо Арди.

— Я остановился в ночлежке Гоффри на Херринг-стрит, — пробормотал он. Не ждал ответа.

Снаружи, на дощатом настиле, он остановился. Собраться с мыслями.

Фактор компании? Плыть к Летним Морям?

Он улыбнулся при мысли. Это пост, который он не займёт. Он на пути обратно — доложить Верховной. Всё, что ему нужно, — лишний день. Поговорить с Арди. И вернуть этот проклятый кинжал.

Глава 35

Соррель, зажатая в углу приёмной Регалы между молитвенной скамеечкой и подставкой для канделябра, была напугана. Матильда всё ещё пылала яростью на Ловир в целом и Регала в частности. Никакой гарантии, что она сможет удержать свой гнев в узде.

Она слишком раздражительна сейчас. Может, нам следовало подождать ещё... Что, если Регал заподозрит? Что, если она слишком очевидна?

Пот тёк по шее. Она потратила дни, успокаивая Матильду, прежде чем позволить ей взяться за Регала насчёт ловирских близнецов.

— Ты должна обуздать своё волнение, — говорила она. Пока слова не пробились сквозь ярость Матильды и она не стала слушать.

И теперь момент настал. Регал Вильмар, услышав, что его жена нездорова, пришёл один навестить её. Так что Соррель размылась в своём углу. Матильда полулежала на кушетке. Регал сидел рядом. У огня, что с трудом согревал комнату.

Зубы Создателя, будем надеяться, Матильда забудет эту безумную идею убить его.

— Ты должна беречь себя, — говорил Регал Вильмар. — Доктора говорят, ты не позволяешь им осматривать тебя.

Ответ Матильды был чопорен.

— Не подобает мужчинам-лекарям касаться тела королевской женщины. — Она мило улыбнулась, чтобы смягчить укол своих слов. — Моё тело — лишь для моего дорогого мужа. Чтобы видеть и касаться. Я буду хранить его неприкосновенным для него. Пока он не попросит меня снова.

Это было решение Регала — прекратить визиты Матильды в его постель. Из-за заботы о ребёнке.

Соррель закатила глаза. Иногда она не могла поверить, что его так легко обмануть двуличием Матильды.

— Ваша светлость будет рад услышать, — продолжала Матильда, — что повитуха (она имела в виду Аурин) слушала сердцебиение ребёнка. Она говорит — дитя большое и сильное. Достаточно, чтобы быть мальчиком. Подходящим наследником для благородного монарха.

Регал самодовольно кивнул.

— Рад слышать. Но, дорогая, при родах должны быть придворные лекари.

— О, знаю. Леди Фризельда объяснила мне, что лорд-камергер тоже должен присутствовать в родильной комнате. Какая-то глупость — убедиться, что никакого другого ребёнка не подменили моим. Хотя не представляю, как это возможно. И ещё — убедиться, что у меня не близнецы.

Соррель задержала дыхание.

Матильда помолчала. Склонила голову в детской позе.

— Должна признаться, я этого совсем не поняла. — Улыбаясь всем своим обаянием и кокетством, она наклонилась к Регалу Вильмару. Взяла его руку в свои. — Тебе придётся объяснить мне, мой сладкий муж. Чтобы я не сделала неуместного замечания на каком-нибудь придворном приёме. Я Регала. Моё сердце разобьётся, если я принесу стыд или смущение Базальтовому Трону. Потому что я всего лишь ветреная ардрайнская принцесса. Лишённая преимущества быть воспитанной в утончённости ловирского двора. — Ещё пауза. Ещё умоляющая улыбка. — Почему близнецы нежеланны здесь, но не в Ардрайне?

Соррель закрыла глаза. Не в силах смотреть. Неужели Регал купится на такой... такой тошнотворно густой крем лести и лжи?

К её облегчению, когда она открыла глаза, он похлопывал Матильду по руке с отеческой снисходительностью.

— Тебе не нужно тревожить себя такими вещами.

— О, но я должна! Я должна тревожить свою ветреную голову этими трудными предметами. Чтобы знать, что говорить или не говорить, когда кто-нибудь упомянет это при дворе.

Регал нахмурился.

— Они вообще не должны упоминать. Мы не должны говорить о таких вещах публично.

Матильда кивнула. Ничего не сказала.

Регал нарушил долгое молчание.

— Мне больно говорить это. Но, возможно, ты права в одном. Теперь ты ловирская Регала. И это будет делом величайшей важности для моего наследника. Если я умру до того, как мой сын вырастет, ты должна передать знание Закона Бенгорта.

— Регал Бенгорт был первым регалом линии Воллендорнов? Видишь, я выучила историю.

Закон Бенгорта? Соррель никогда о нём не слышала.

— Прежде чем я объясню подробности, я должен взять с тебя клятву о секретности. — Он стянул большое золотое кольцо-печатку с пальца. — Это кольцо Воллендорнов. Оно перейдёт к моему сыну на коронации. — Он положил его на ладонь её руки. Закрыл её пальцы поверх. — Поклянись этим кольцом. И будущим твоих детей, чья кровь продолжит линию Воллендорнов. Поклянись кровью твоего сына, который сядет на Базальтовый Трон. Что ты будешь хранить секретность, которую наша семья поддерживает в отношении соблюдения Закона Бенгорта.

Святый Создатель. Если он узнает, что я здесь, — я мертва. Матильда, не смотри сюда. Даже не думай обо мне.

Матильда сглотнула. Попыталась заговорить. Облизала губы, прежде чем слова вышли.

— Клянусь.

Регал надел кольцо обратно на палец.

— Закон Бенгорта касается наследника, когда он впервые восходит на трон. К нему придёт человек. И попросит его клятвы. Если он откажется дать эту клятву — он умрёт. И любой человек семьи Воллендорнов, стоящий в линии на трон. Иными словами — Воллендорны будут истреблены.

Матильда смотрела на него пусто.

— Не понимаю. Кем?

— Врагом. И его дьявольским отродьем.

На этот раз Матильда лишилась дара речи. Внезапным движением, заставшим её врасплох, он прыгнул на неё. Одна рука вытянута — схватить за горло. Он прижал её к высокой спинке кушетки. Пригвоздил.

Соррель прикусила губу. Вкус крови.

Святый Создатель, я не могу стоять и смотреть, как убивают принцессу Ардрайна. Она отступила от стены. Готовая подойти к Регалу сзади.

— Я предупреждаю тебя сейчас, — говорил он, — только раз. Если я когда-нибудь узнаю, что ты рассказала кому-то то, что я сейчас открою, — я прикажу содрать с тебя кожу заживо. И повесить на виселице. Где птицы выклюют тебе глаза. Закрытый гроб будет похоронен здесь, на королевском кладбище. Такая печаль. Регала умерла такой молодой. От лихорадки. Никогда не говори об этом никому, кроме моего наследника. Ты понимаешь меня, Матильда?

Она пискнула согласие. Глаза дикие от ужаса. Он отпустил её резко. Без видимой заботы о её панике. Или о синяках, что оставил.

Соррель снова прижалась к стене. Бесшумно. Не теряя хватки на мороке.

— Видишь ли, дорогая, — сказал Регал. Тихо, но свирепо. — Закон Бенгорта — это соглашение. Заключённое Бенгортом. И каждым Регалом с тех пор. С Врагом. Враг клянётся каждому Регалу, что Базальтовый Трон будет занят Воллендорном. И что Ловир будет процветать. Есть цена, конечно. Человек, который приходит получить плату за это обещание с каждого Регала, — дьявольское отродье. Он представляет Врага. Прежде чем потребовать эту плату с Регала, он сделает что-то, чтобы показать свою силу. Доказать, кого он представляет.

Матильда смотрела на него. Бледное лицо — без всяких эмоций, кроме страха. Соррель думала — не упадёт ли в обморок.

— Какие... какие силы были показаны тебе?

— Он убил мою любимую гончую. Взглядом заставил её прыгнуть в камин. Где она, воя в агонии, сгорела заживо.

Глаза Матильды расширились. Тело содрогнулось.

Цена, святый Создатель. Спроси его о цене.

— Бенгорт хотел основать династию, — продолжал Вильмар. — Династию Воллендорнов. С собой как первым монархом. Но он был всего лишь безвестным дворянином. Без большой поддержки. Поэтому он заключил сделку с Врагом. Он предложил Врагу власть над некоторыми новорождёнными гражданами Ловира. Над одним из каждой пары близнецов, рождённых на ловирской земле. Если он станет Регалом. Этот близнец, когда вырастет, станет вассалом Врага. Преданным дьявольским отродьем. В обмен Враг не только поможет Бенгорту захватить трон. Но и обеспечит, чтобы его линия продолжалась. В прямом наследовании. До тех пор, пока сделка соблюдается в каждом поколении.

— Я... не понимаю, — заикалась Матильда. — Вы... вы не соблюдаете сделку. Вы убиваете близнецов.

Соррель замерла. Регал не говорил ей этого. Она не должна этого знать. Она ждала, что он поймёт. Сердце колотилось. Но когда он продолжил, он сказал:

— Верно. Какой монарх хочет, чтобы страну терзали ужасы, что может причинить дьявольское отродье? Как эта проклятая Рогатая Смерть. Каждый Регал Воллендорн, чтобы обеспечить своё правление, клянётся соблюдать соглашение Бенгорта. Но Бенгорт не дал гарантии, что мы не будем пытаться убить это дьявольское отродье после рождения.

Матильда выглядела растерянной. Но он продолжал, не замечая.

— Единственный способ быть уверенными, что они никогда не вырастут и не причинят никому вреда, — убить обоих близнецов после рождения. Что мы всегда и стараемся делать. У меня есть отряд верных, преданных людей. Они выполняют эту задачу. Как их отцы до них. И их отцы до них. Насколько уходит назад Королевский Дом Воллендорнов на Базальтовом Троне Ловира. Их называют Мрачные Метущие.

— Это... ужасно, — прошептала Матильда. Глаза широкие. Нижняя губа дрожала. Впервые — никакого притворства. — Вы... убиваете и невинного близнеца тоже?

Держись, Матильда. Не ломайся сейчас.

— Это бремя, которое Регалы Ловира несли веками. И должны нести в будущее. Чтобы хранить наш народ в безопасности. Бремя, которое наш сын должен нести, когда придёт его время. Бремя, которое никогда не должно быть забыто. Никогда не должно пренебрегаться. Единственная причина, почему я говорю это тебе, — это также и твоё бремя. Которое ты должна передать нашему сыну.

— А... разве убийство близнецов не злит Врага? Ну... как будто это жульничество? — Матильда изо всех сил пыталась контролировать дрожь.

Регал Вильмар издал жёсткий, неприятный смех.

— Враг ценит умного противника. И, увы, время от времени мы пропускаем нескольких близнецов. Он обходится теми, когда они входят в свою силу при зрелости. Это они вызывают Рогатую Смерть. Это смертельный танец, который мы ведём. Враг и мы, Регалы Ловира. Иногда впереди мы, иногда Враг. Но что ты должна понять, дорогая, — вот что. Если Регал отречётся от соглашения — он и его линия вымрут. Быстро и ужасно, полагаю. Пока я соблюдаю договор — я знаю, что рано или поздно рожу здорового сына. Пока Враг соблюдает свою сторону — он знает, что получит приток дьявольского отродья.

— Чего я не знаю — проживу ли я достаточно долго, чтобы воспитать сына до взрослости и понимания того, что от него ожидается. Это может лечь на тебя. Я не могу доверять никому другому. Никому. Только у тебя будет личный интерес — ты захочешь увидеть своего сына живым до дня коронации. И ты проследишь, чтобы наш сын понял и соблюдал соглашение на своей коронации. Потому что если нет — он умрёт. И умрёт жестоко. Возможно, и ты тоже — на случай, если ты снова понесла. Если наш сын взойдёт на трон очень юным — тебе придётся действовать как его представителю. Заключить соглашение за него. Пока он не станет достаточно взрослым, чтобы сделать это сам. Ты понимаешь?

Матильда смотрела на него. Загипнотизированная ужасом того, что он говорил.

— Ты... ты хочешь сказать, что если мой сын не согласится с Законом Бенгорта, он умрёт?

— Да. Именно это я имею в виду. Уверен, ты хочешь, чтобы он жил.

Она снова кивнула.

— Конечно, — прошептала она. — Превыше всего.

— Тогда не будет проблем, правда?

Она покачала головой.

— Хорошо. Отдыхай побольше. Ешь хорошо.

Он взял её руку. Поцеловал в ладонь. И вышел из комнаты. Матильда не видела его лица. Но Соррель видела. Выражение — холодное презрение.

Она осталась на месте. Всё ещё в мороке. Боялась, что он вернётся. Или пришлёт кого-то в комнату.

Матильда поднялась на ноги. Шатаясь. Лицо бледное. Шея ещё в красных отпечатках пальцев. Задыхаясь, втягивая воздух в лёгкие, она, пошатываясь, пересекла комнату к двери, которой он воспользовался. Задвинула засов.

Соррель позволила мороку угаснуть. Отошла от стены. Они смотрели друг на друга в шоке.

Матильда заговорила первой. Голос — саднящий от эмоций. Шёпот:

— Враг...я видела Врага в его глазах. Соррель, он тронут Врагом. Такое зло. Мне так страшно. Ты никогда не должна покидать меня. Я не вынесу, если ты уйдёшь.

— Подумаем об этом позже. Сейчас нам нужно решить, что делать с твоими детьми.

— Возможно ли то, что он сказал? Что человек может заключить устное соглашение с Врагом. Такое... такое отвратительное. И если нарушит — умрёт? Вместе с детьми?

Она помедлила.

— Думаю, он верит в это.

Не уверена, что я верю.

— Значит, он убьёт собственных близнецов, чтобы спасти себя.

Парадокс. Регалы Воллендорны заключают сделку, чтобы гарантировать, что они и их сыновья будут править. Если Вильмар должен убить сына-близнеца, то... Голова кружилась от всех следствий и возможностей. Может, близнецы — девочки. Женщины не правят в Ловире.

— Это отвратительно, — сказала наконец Матильда. — И неправильно. Я никогда не позволю ему убить моих детей. Он зол. А мои дети будут жить. Однажды мой сын сядет на трон Ловира. Клянусь.

Но если у тебя будет сын — один из этих близнецов, или другой сын от других родов — и он взойдёт на Базальтовый Трон, ему придётся заключить ту же сделку с Врагом. Или умереть.

Матильда, однако, не думала так далеко вперёд. Она сказала:

— А ты... ты должна использовать свой морок. Убить этого человека. Прежде чем он уничтожит собственное потомство.

Соррель прикусила губу в отчаянии.

— Матильда, невозможно использовать колдовство для зла. А убийство — это зло.

— Ты убила своего мужа.

— Я сделала это не хладнокровно и не с колдовством. Я была вне себя от горя, потому что только что узнала: он убил нашу дочь.

— Ну, а я вне себя при мысли, что он убьёт моих детей.

— Я не сделаю этого. Выбрось эту мысль из головы. Единственный выход — скрыть факт, что у тебя двое детей. Либо Аурин, либо я должна унести первенца. Будем надеяться, что это девочка.

Долгая пауза. Матильда продолжала обдумывать. Наконец прошептала:

— Я рожу одного невинного ребёнка. И одного мерзкого отродья Врага. И мы не будем знать, кто есть кто, пока они не станут гораздо, гораздо старше. О, Соррель, мне так страшно.

Она положила голову на плечо Соррель. Заплакала беззвучно.

Соррель гладила её по спине. Сочувствие было настоящим. Матильда, возможно, впервые в жизни ставила других — своих детей — выше себя.

— Может, это неправда, — сказала она. — Может, всё это суеверие. И почему Враг ничего не делает, чтобы остановить убийство своего дьявольского отродья во младенчестве? Матильда, посмотри на своих кузин в Ардрайне. Ни одна из них не злая.

— Но он сказал — это касается только близнецов, рождённых в Ловире. Неужели нет способа покинуть эту проклятую землю?

— О, Матильда, можешь ли ты рискнуть сказать ему? И... я не уверена, что ты доберёшься до Ардрайна до родов.

— Может... может, мне стоит позволить им умереть. Но я не могу. Не могу. — Матильда зажала рот рукой. Начала рыдать по-настоящему. — С-с-скажи мне, что всё это неправда, — всхлипывала она.

Соррель сказала наконец:

— Я не могу поверить, что ребёнок рождается злым.

Матильда подняла заплаканное лицо.

— Представь дьявольское отродье на Базальтовом Троне. Подумай, какие ужасные вещи могут случиться...

— Если дьявольское отродье не становится вассалом Врага, пока не вырастет, — ничего не случится ближайшие четырнадцать лет. У нас есть время. Чтобы исследовать. Чтобы остановить это.

— Как?

Она приняла решение.

— Я возьму первого близнеца. Девочку или мальчика. К Верховной. Это дело для веры — решать, не для нас.

— Ты правда так думаешь? Мы... мы не сделаем ничего дурного, если спасём обоих моих детей?

— Конечно нет. Мы сделаем это. Ты и я вместе. Аурин должна будет знать. Но никто больше. Она сохранит тайну. И я тоже. Я пойду приведу её. И мы втроём будем говорить об этом, пока не придумаем, как это сделать.

На миг Матильда выглядела испытавшей облегчение.

— Да. Пусть вера позаботится об этом. И мой настоящий ребёнок выживет. Даже если злой умрёт?

Потом её лицо изменилось.

— Но что, если Регал узнает? Что, если тебя поймают? Что, если тот, кого ты оставишь мне, — дьявольское отродье? Что, если тот, кого ты заберёшь, — мальчик, а тот, что останется мне, — девочка? О, Соррель, что я сделала, чтобы заслужить это? Я хочу умереть. И что я буду делать, если тебя здесь не будет? Я просто хочу домой.

И снова она разрыдалась.

— Послушай. Когда мы расскажем эту историю Верховной — вера должна будет что-то сделать. Как может монарх, согласившийся на сделку своей семьи с Врагом, оставаться на Базальтовом Троне? Его низложат. И ты станешь регентом при наследнике.

— О! Тогда я смогу делать, что захочу? — Слёзы исчезли. — Ты уверена, что так будет?

— Да, конечно, — сказала Соррель. Которая не имела ни малейшего понятия об истинности своих слов. И не собиралась указывать на трудность сохранения кого-либо из семьи Воллендорнов в живых, если клятва не соблюдена. — Если у тебя не девочки, конечно. В любом случае, не тревожься о таком далёком будущем. Самая большая наша забота сейчас — как добыть достаточно денег, чтобы безопасно доставить меня в Вавал.

— О, это легко. Ты просто должна украсть немного. Используя морок. В конце концов, это будет ради благого дела, правда?

Создатель, помоги мне. Помоги нам всем.

Глава 36

Комната Ардана на втором этаже ночлежного дома была маленькой и тесной. Пахла дымом, рыбой и разогретым салом. Запахи готовки из кухни внизу пропитывали дерево здания столько лет, что стали его неотъемлемой частью. Он переживал куда худшее в своих бесчисленных путешествиях. И всё же предпочитал ждать Арди в общем зале внизу. Здесь запахи были свежее. Заманчивее.

Он придёт. Я уверен — придёт.

Вокруг разговор был оживлённым. В эти дни доки Устгринда гудели оптимизмом. Процветание шло, как никогда раньше. Если верить чумазым мальчишкам-разносчикам и портовым завсегдатаям. И причина? Монополия Ловирской Компании Торговли Пряностями установлена. Торговое превосходство города гарантировано. Всё благодаря поддержке Регала. Другие города Ловира проиграли. Как и Ардрайн и Княжества. Устгриндцы злорадствовали.

— Скоро станет ещё лучше, — объявил хозяин ночлежки с щербатой улыбкой в сторону Ардана. — Мы будем на коне здесь, в Устгринде. Даже немного блеска на нашем будущем процветании — наследник Базальтового Трона на подходе.

— Может быть девочка, — заметил Ардан. Стараясь не морщиться примысли о Матильде, ценимой за способность к размножению, как племенная кобыла.

Человек подмигнул.

— А, но Регал доказал, что ещё может. И Регала показала, что плодна. Если этот младенец не мальчик — будут другие.

Ардан почувствовал иррациональное желание ударить человека кулаком. Стереть ухмылку с лица.

Когда у двери возникло движение, он был рад, что парень отвлёкся. Можно было сосредоточиться на кружке пива.

Мгновением позже Арди скользнул на пустое место рядом с ним на скамье. Кинжал хлопнулся на доски стола перед ним. Он узнал его сразу. Когда-то он был его.

— Меняю этот хороший стальной на мой крис, — сказал ласкар. — Мой нож.

— Я знаю, что такое крис. И знаю, что твой — чендераваси кинжал.

Арди удивлённо поднял бровь.

— Ага! Ты показывал мой крис другому человеку с островов, да?

— Я хочу ответов, прежде чем верну. Хочу знать, почему ты бросил его в меня. Почему ты вообще был на том складе. Почему украл бамбук. И чего, чёрт возьми, хочет этот крис.

Широкая улыбка осветила лицо юноши.

— Доставляет хлопот, мой клинок, а? — Он постучал по лбу. — Чендераваси крис имеет разум. Волю. Он принадлежит мне. Но его дух? Он съел сакти Чендераваси. Это не моё. Сакти — магия, колдовство, понимаешь? Я не бросал его в тебя, знаешь ли.

— Я видел, как ты бросил.

В Арди было что-то другое. Что-то большее, чем его новая зрелость и возросшее знакомство с языком благословенных земель. Внутреннее свечение. Не то, что он мог видеть. Скорее — чувствовать. Что-то, что он видел в ком-то ещё. Ускользающая память — о ком? Он втащил мысли обратно в настоящее.

— Нет, ты видел неправильно. Я висел на балке снаружи склада. Одна рука только. Крис в другой руке. Я хотел убрать его, чтобы лезть на крышу. Понимаешь? Вместо этого он вылетает из руки. К тебе. Он выбирает. Ты, я — мы просто слуги чендераваси криса. Он играет людьми. Я искал тебя. Но крис не хочет. Поэтому я жду. Думаю — может, однажды он вернётся. И вот — вернулся.

Он фыркнул.

— После, что, почти двух лет?

— Люди нетерпеливы. Не крис. Он ждёт своего времени. Теперь время пришло. Ты и я — мы танцуем его песню.

Ардан молчал. Вспоминал всё, что делал кинжал.

— Теперь видишь, а?

— Кому или чему он служит?

— Чендераваси.

Ардан вздохнул, сдаваясь.

— Сдаюсь. — Он вытащил крис из ножен. Положил рядом со своим.

И снова он выбрал собственный путь. Закрутился через столешницу. Арди поймал его, прежде чем он упал ему на колени.

— Мудрое решение, мейстер. Он знает, где хочет быть.

Ардан догадался, что использование почтительного обращения было ироническим, а не вежливым. Оправданно или нет, Арди источал уверенность человека, знающего себя равным. Он вспомнил, как ласкар тонко издевался над Кеслером.

Что он за человек? Он глянул на него, отметив: хотя он всё ещё одет как клерк, он снова босой.

Арди погладил рукоять криса. Губы изогнулись в улыбке.

— Спасибо, что принёс обратно. Как твоё имя, мейстер?

— Рид Херон.

Крис перевернулся в его руке.

— А. Клинок говорит — ты лжёшь.

— Это имя, которое я использую сейчас. Сойдёт. А ты — Арди?

— Да.

— У тебя есть фамилия?

— Там, откуда я, одного имени достаточно.

Ардан сказал:

— Расскажи мне о крисе. Почему он вообще заинтересовался мной?

Арди пожал плечами.

— Не знаю. Может, он покинул меня, потому что я провалился. — Кончиком пальца он толкал лужицу пролитого на столешнице. Явно не видя её.

— Провалился?

— Провалил моё задание. Я украл бамбук. Но нашёл его пустым.

— Ты хочешь сказать, что крис бросился на меня, потому что ты не смог украсть что-то?

— Да. Нечто драгоценное. Принадлежит моему народу. — Он боролся мгновение. Может, потому что трудно было найти правильные слова. — Ты говоришь на пашалинском, да?

— Да.

— Хорошо. Будем говорить на пашалинском. — Он переключил язык. — Крис был сделан для меня кузнецом Раджи. Выкован специально для этой задачи.

Ардан моргнул. Этими немногими словами Арди перевернул его собственные предубеждения. Ласкар говорил на совершенном, безакцентном пашалинском. Гораздо лучше, чем он сам.

— Подожди, — сказал он на том же языке. — Что... кто такой раджа? Ваш правитель?

— Да. Пашалинцы говорят «султан». Вы бы сказали «регал». Мы говорим «раджа». Очень немногим дают такой крис. Уж точно не таким молодым, как я. Это огромная ответственность.

Ардан боролся с языком. Неприятно напомнило, как заржавел его пашалинский без использования.

— Значит, тебе дали чендераваси крис для этой особой задачи?

— Ты понимаешь слово, которое используешь? Чендераваси?

— Не... не совсем. Ласкар, которого я встретил, сказал что-то о магии. И контроле. «Тот, кто держит чендераваси крис, служит Чендераваси».

Долгое молчание. Ардан ждал, пока Арди обдумывал, что сказать дальше. Наконец он принял решение.

— Чендераваси — это имя моего пулауана.

Когда Ардан посмотрел не понимающе, он перевёл слово на пашалинский. Но Ардан и его не знал. Рискнул предположить.

— Группа островов?

— Да. И это не Пряные Острова.

— И ты водил Кеслера за нос. Ты смелее меня, Арди.

Он ухмыльнулся.

— Острова Чендераваси дальше от Пашалина, чем Пряные Острова. Пашалинские купцы туда не ходят. — Он тревожно огляделся — убедиться, что никто не слушает. Его присутствие вызывало интерес. Много взглядов. Некоторые — с любопытством. Другие хмурились, будто не одобряли его из принципа. Никто не стоял достаточно близко, чтобы подслушать.

— Я не ловирец, знаешь, — сказал Ардан. — Я родился в Ардрайне.

Тайна за тайну.

Это удивило его.

— Ты звучишь как ловирец.

— Это помеха в Устгринде — быть ардрайнцем. Я хорошо имитирую акценты.

— Твой пашалинский акцент — низкого класса. Учил язык у малообразованных пашалинских караванщиков?

И университетских людей из Княжеств. Но он пропустил это.

Арди ухмыльнулся снова. Парень вообще когда-нибудь просто улыбается?

— Итак, — сказал он, теперь ужасно сознавая свой акцент, — вернёмся к крису. Его сделали для тебя, потому что ты должен украсть то, что внутри бамбука?

На этот раз он быстро поправил слово Ардана.

— Не украсть. Забрать обратно то, что принадлежало моему народу с самого начала.

А. Значит, Филлирель была права.

— Бамбук и его содержимое были украдены командой «Пряного Дракона»? — догадался он.

Арди глянул вниз на стол. Мальчишка-разносчик, заметив сигнал Ардана, поставил кружку пива. Ласкар обхватил пальцами ручку. Не пил.

— Да. Когда ловирский корабль пришёл к Чендераваси. Впервые такой корабль вошёл в наши воды. — Он пожал плечами. — Они услышали неосторожные разговоры о чендераваси'мас. И убили, чтобы получить желаемое. Они убили нашего раджу. — Глаза — мрачные от горя. — Те, кто это сделал, умерли на обратном пути.

Удовлетворение в его тоне было ясным.

— Ты был на том корабле? Он убил их? Выбросил тела за борт в штормовую ночь?

— Да. Я последовал за «Пряным Драконом» до Котабанты на острове Серинага. Нанялся на переход до Ловира. Я просил капитана, капитана Лустградера, вернуть чендераваси'мас на наши острова. Он отказался.

— Чендераваси'мас? Ты скажешь мне, что это?

— Конечно. Очевидно, что ты был избран помогать мне вернуть их.

— Очевидно? Мне не очевидно. Я не хочу помогать. С какой стати?

— Чендераваси крис выбрал тебя, — сказал Арди. Будто это объясняло всё. — Я провалился. И с моим провалом мой шанс выполнить эту задачу в одиночку исчез. В тот день на складе Кеслер сказал, что посылает чендераваси'мас Регалу. Дух криса понял это намерение. Он решил, что ты будешь тем, кто вернёт их. Поэтому он покинул мою руку и полетел к тебе.

— Ты сошёл с ума. И что это вообще такое — Ченда... Чендеравасмас?

— Два слова. Чендераваси эмас. Хотя мы обычно, гм, сливаем их вместе. — Арди произнёс слова полностью на этот раз. Потом добавил перевод. — Золото Чендераваси. Золотые плюмажи с птиц Чендераваси.

Он помедлил, переваривая. Потом, недоверчиво, выпалил:

— Перья?

Арди кивнул.

— Три плюмажа. Перья наших хранителей. Чендераваси. Райские птицы. Пашалинцы называют их птицами небес. Ловирцы — птицами рая. Наш пулауан — группа островов — назван в честь птиц.

— Значит... Чендераваси — название цепи островов. Чендераваси — также название вида птиц. Чендераваси'мас — перья птиц чендераваси, что живут на Островах Чендераваси. Достаточно просто понять. — Он вернулся к своему языку, выпалив: — Что безмозгло — так это то, что ты хочешь, чтобы я рисковал жизнью ради каких-то перьев.

Глаза Арди вспыхнули такой яростью, что Ардан отшатнулся. Его рука сомкнулась на рукояти собственного кинжала, всё ещё на столе. Но он не поднял его.

— Я оскорбил тебя, — тихо сказал он. Даже когда тело готовилось к атаке.

Обнажённая ярость ласкара пугала.

— Ты невежественный внешний островитянин. Тебя можно простить, потому что ты никогда не видел Чендераваси. Ты не знаешь наших путей. Но ты мог бы помнить: плюмажи были достаточно ценны, чтобы убедить Регала отдать торговлю пряностями ловирскому купцу, мейстеру Кеслеру.

Ардан чувствовал себя на глубине. Владение Арди пашалинским посрамляло его собственное. Идиоматичное. Беглое. Эрудированное. Тогда как он, Ардан, вынужден был переходить на свой язык каждый раз, когда волновался.

Святый Создатель. Как мы высокомерны в благословенных землях. Предполагаем своё превосходство на таких скудных доказательствах.

Он нахмурился. Вспоминал подслушанный разговор на складе. Проблеск чего-то золотого. Кеслер высоко оценил содержимое бамбука. Перья. Проницательный купец счёл, что их достаточно, чтобы убедить Регала Вильмара сделать то, чего он никогда не делал раньше. И Регал действительно дал ему монополию.

Святые небеса.

Он вспомнил придворных дам в Тросселе. С их уборами из перьев. Чего бы некоторые из этих дам не отдали, чтобы иметь золотые плюмажи в волосах?

Арди сказал, спокойнее:

— Эти перья — вне цены.

— Меня не интересует их денежная стоимость. Я хочу сохранить свою жизнь. И то, что ты говоришь о крисе, — чушь. Если он хотел, чтобы я что-то сделал, — он провалился. Я ничего не украл.

— Время ничего не значит для чендераваси кинжала. Чем старше он становится, тем больше понимания имеет. Но от рождения он обладает силой Чендераваси внутри. Мы зовём его Шри Крис, или Господин Кинжал. И он обладает сакти. Сакти — как ваше колдовство. — Он помолчал. Потом спросил озадаченно: — Почему ты веришь в колдовство, но не в магию Чендераваси?

Он вытащил крис. Положил палец на одну из золотых нитей в лезвии.

— Смотри.

Ардан почти засмеялся. Остановил себя вовремя.

— Эти золотые вкрапления в металле были перьями Чендераваси? — спросил он, подавляя всякое выражение скепсиса. Будто перья переживут нагрев ковки.

Арди кивнул. И приглушённое свечение вокруг него вспыхнуло.

О, Создатель. Колдовство. Вот что он видел в нём. Потому что у него есть их эквивалент колдовства. То же самое, что я теперь чувствую в Филлирель. И в Соррель. И в хранителях. С тех пор как сам стал одним из них.

Его пробрал холод. Пришлось стиснуть руки, чтобы не дрожали.

Чендераваси колдовство сродни колдовству, дарованному Создателем?

Вслух, на своём языке, он сказал:

— Ладно. Я поверю в твою магию криса. Эта проклятая штука следовала за мной повсюду, в конце концов. Но это не меняет моего мнения. Ничто из этого — не моё дело.

— Не думаю, что у тебя есть выбор. Ты был избран из-за своей возможности стать тем, что ты есть сейчас.

Он поднял бровь. Озадаченный. Не уверен, что понял правильно.

— Когда я впервые встретил тебя, ты был обычным человеком. С тех пор ты был одарён сакти. Колдовством. Крис почувствовал твой потенциал. Должно быть. И поэтому он ждал. И подталкивал твоё колдовство на путь, который он избрал. Я не знаю, какое у тебя сакти. Но я чувствую — оно у тебя есть.

Святый Создатель. Птицы. Крис позаботился, чтобы его колдовство было какой-то дурацкой связью с птицами? Он искривил его дар прочь от обычного колдовства? Во что-то, что было нужно ему?

Язва на эту злую шутку. А как же невидимый Хранитель? А Создатель? А Путь Дуба? У них не было права голоса?

Его затошнило так, что хотелось извергнуть всё на пол. Потребовалось усилие проглотить желчь. Рука пошла к щеке. Туда, где должно было быть клеймо.

Его колдовство. Его дурацкое колдовство — ощущение птиц. И этот крис выбрал, каким ему быть...

Птицы. Перья. Память о золотых перьях на столе клерка в складе Кеслера. Золотые полосы в крисе.

Святый Создатель наверху. Какого язвенного ада здесь творится?

— Слушай, — сказал он, пытаясь найти объяснение, имеющее смысл. — Всё, что твой крис делал месяцами, — следовал за мной. Когда я пытался избавиться — всегда возвращался. О, и иногда предупреждал об опасности. Вот и всё. До сегодня. Когда привёл меня в контору Утена Кеслера.

— Возможно, он ждал. Чтобы ты изменился. Вошёл в свою силу. Тогда он привёл тебя обратно ко мне.

— Какую силу? У меня нет силы.

Чувствовать, что птица голодна, — это не обладание силой, чёрт возьми. А потом этот предательский внутренний голос сказал: Да? А как насчёт чаек и сов, что спасли тебя от убийц?

Арди засмеялся. Отпил пива.

— О да, есть. Я чувствую.

— Это нелепо. Что такого особенного в проклятом пере, в конце концов?

— Я могу показать тебе.

— Как?

— У меня есть собственное перо Чендераваси. В моей комнате. Пойдём, покажу.

Ардан встал. Ноги как деревянные. Бросил монеты на стол. Пошёл за Арди наружу.

Жильё ласкара было удобнее, чем он ожидал. И, конечно, стоило больше матросского жалованья. Удивление, должно быть, отразилось на лице. Арди пожал плечами. Улыбнулся.

— Я привёз редкие пряности из дома. Кто догадается искать в грязном матросском мешке такое богатство? Продавал понемногу за небольшое состояние.

— Тебе бы купить сапоги.

Арди — конечно — просто ухмыльнулся. Чудо, если эта проклятая ухмылка однажды не доведёт его до убийства.

— Так где это твоё перо?

Ласкар вытащил кусок бамбука из набивки тюфяка. Осторожно извлёк содержимое.

— Этот плюмаж был подарен мне. На случай, если понадобится.

С этими словами перо — нет, никогда «перо», такое слово было недостаточным — плюмаж раскрылся во всей своей славе, покидая пределы бамбука. Он распушился облаком цвета. Одна из прекраснейших вещей, что Ардан когда-либо видел. Золотой. Длиннее его руки. Нет, не просто золотой: почти жидкий каскад жёлтого. От бледно-лимонного у основания до насыщенного, яркого оранжево-красного на кончике. Оттенки мерцали и танцевали. Хотя воздух был неподвижен. Они светились. Отбрасывали дымку окружающего света.

Он протянул руку погладить бородки. Мягкие, как тёплая вода. Рука приятно покалывала.

Он смотрел на Арди сквозь дымку нежности. Все сомнения исчезли.

— Это за пределами красоты, — сказал он в изумлении.

Он знал, что должен увидеть птицу, что производит такое создание славы. Погладил снова. Мог поклясться — оно вибрировало под рукой. Кончики пальцев заискрились золотом. На один безумный миг ему показалось — оно говорит с ним. Мягкий шёпот сожаления. Как предвестие смерти.

— Оно твоё, — сказал Арди. — Я дарю его тебе.

Он едва заметил ужасную боль в тоне ласкара. Он отбросил все рациональные мысли. Все сомнения. Всю осторожность. Всё, о чём он мог думать, — это что славное создание было его. Нужно только взять. Он мог владеть им. Смотреть на него каждый день.

С нежной заботой он взял его из рук Арди.

— Спасибо, — прошептал он. — Мне никогда не дарили ничего столь... столь великолепного.

Он поднял взгляд на ласкара. Арди улыбался. На его длинных тёмных ресницах дрожали слёзы. Но изгиб его губ сказал Ардану больше. Тихая уверенность в безупречно выполненной задаче.

Сердце сжалось в твёрдый ком в груди. Стало трудно дышать. Он посмотрел вниз на плюмаж. Потом обратно на ласкара.

— Святый Создатель, — прошептал он. — Что ты сделал?

— Не что я сделал, — тихо сказал ласкар. — Что ты сделал. И что ты не можешь отменить.

Ардан сунул перо ему.

— Забери обратно, — сказал он, пересиливая огромное желание прижать это славное мерцание оранжевого и золотого к груди и никогда никому не позволять касаться его снова. — Я не хочу его. Забери обратно.

Арди покачал головой.

— Не могу. Когда я взял его у того, кто подарил мне, я был послан сюда. На другой конец света. Исполнить задачу. И не возвращаться, пока она не будет выполнена. А теперь я передал плюмаж тебе. Он твой, мейстер Рид Херон. И с ним приходит приказ. Ты поможешь мне с этой задачей. Ты поможешь мне найти и украсть чендераваси'мас, что сейчас в руках Регала Ловира. Три плюмажа. А потом отвезёшь все четыре на Пулауан Чендераваси.

Ардана пробрал холод. Он был в тисках магии столь сильной, столь мощной, что она оставляла его беспомощным — отказаться или сопротивляться. Каждый вдох, каждая мысль, каждый инстинкт говорили ему о чудовищности цены, которую он заплатит за предательский миг жадного вожделения. Он продал своё будущее ласкару. И поставил отпечаток пальца на возможность собственной скорой смерти.

Украсть что-то — что угодно — из замка Устгринд? Самоубийственное безумие.

И не было никакой возможности сказать «нет».

— Будь прокляты твои глаза! — Он выплюнул слова сквозь стиснутые зубы. Ярость — столь же бесполезная, сколь и настоящая. — Будь ты проклят до нищеты. Однажды я всажу тебе клинок в сердце за это, ты... ты трюмная мразь.

Глава 37

Странно, как шли дни — казалось бы, нормально. Но ничто не было нормальным. Не совсем. Не для Ардана. Он был под принуждением и знал это. Оно ползало под кожей. Неумолимый зуд, требующий почесать. Оно скручивало кишки, пока его не тошнило. Каждый день он смотрел на стены замка и чувствовал коварную тягу.

Укради меня. Унеси. Верни меня в моё законное место. Отнеси меня домой...

Соленья и гниль. Дом для плюмажа Чендераваси — на другой стороне вздымающегося океана.

Первые дни он отчаянно цеплялся за веру, что сможет преодолеть принуждение. Просто нужно быть сильным. Использовать волю. Этот самообман вскоре разбился о растущее желание — все подавляющую нужду — взобраться на стены замка.

Выхода не было.Не для него.

Он ходил на работу каждый день в Ловирскую Компанию Торговли Пряностями. Учил факторов и моряков каждый день. Видел Арди каждый день. Узнавал больше о Кеслере и его компании каждый день. Чего он не мог — так это уехать.

Он должен был вернуться в Вавал — доложить Верховной. Вместо этого написал ей письмо. Дал Лоучу отослать с его обычными отчётами. На этот раз, однако, он рассказал ей о кинжале. Об Арди. О плюмажах Чендераваси. И о том, как его момент глупой жадности запер его в будущем, которого он не хотел. Он использовал кодовые слова, понятные Верховной. И облёк всё так туманно, что это не принесло бы много вреда, попади письмо не в те руки. Но даже так он не доверил бумаге намерение ограбить Регала. Не настолько он был безмозглым. К тому же лучше, чтобы она узнала об этом после факта.

Через пять или шесть дней после того, как он принял проклятый плюмаж от Арди, он выходил из контор Ловирской Компании Торговли Пряностями, когда понял, что Арди прямо за ним. Оглянулся через плечо. Нахмурился.

Арди изобразил сожалеющее лицо.

— Прости за то, что я с тобой сделал, — сказал он на пашалинском.

— Нет, не прости, — прорычал он.Из принципа перешёл на свой язык, ставя ласкара в невыгодное положение. И тут же почувствовал себя мелочным и ребячливым. — Тебя послали что-то сделать, и ты передал задачу мне. Так что если кого-то повесят — это буду я. Чума на тебя, почему ты не украл эти проклятые перья на борту, прежде чем попал сюда?

Не смутившись, Арди продолжал на пашалинском:

— Довольно трудно прятать краденое на корабле. И ещё труднее покинуть судно с ними. Прости, мейстер Херон, что поймал тебя в сети моих проблем. Но мной манипулировали так же, как и тобой. Сакти Чендераваси такое. Нам нужно поговорить. Пойдём.

Ему хотелось уйти, пока гнев не взял верх. Но Арди попросил следовать за ним. Значит, он не мог поступить иначе.

Будь проклята его шкура.

— Это твоё сакти — злая вещь, — сказал он, догоняя. На этот раз на пашалинском. — Я твой раб. Ты знаешь, что я чувствую?

— Сакти не злое. Так же как твоё колдовство служит твоему народу, моё служит народу моих островов. Я не отдам тебе приказов, которые не служат этой цели.

— А если интересы Чендераваси столкнутся с интересами благословенных земель?

— Ардрайнское колдовство воюет с ловирским колдовством?

Он покачал головой.

— В самообороне, возможно. Ты... — он искал правильное пашалинское слово, — ты уравниваешь своё колдовство с нашим? Ты служишь Создателю?

Арди пожал плечами.

— «Создатель» — всего лишь имя.

Они свернули на пустынный причал. Без грузов и кораблей. Даже пакгауз со стороны суши был наглухо закрыт. Их шаги гремели по доскам. Единственные звуки — ссорящиеся морские птицы да плеск волн о сваи.

— Сядем здесь. Никто не услышит, — сказал он. Снял деревянные башмаки. Сел на край причала, свесив ноги.

На миг Ардану показалось, что он сейчас швырнёт их в судоходный канал. Но со вздохом он положил их рядом.

— Думаю, ты должен принять: то, чего хотят крис и сакти Чендераваси, — то же, чего хотят Путь Дуба и Путь Потока.

— Значит, моя казнь за кражу принесёт миру пользу?

— Тебя бы не выбрали, если бы твои шансы на успех не были высоки.

— Это трюмная гниль. — Он сел на бухту каната. Прислонился спиной к кнехту. Положил руки на согнутые колени.

Рядом две маленькие серо-белые чайки чистили перья. Смотрели на него с интересом. Он нахмурился на них. Они не обратили внимания. Их желудки были полны. Они были довольны. Будь они кошками, — подумал он, — они бы сейчас мурлыкали.

— Я навёл справки, — продолжал он. — Через друзей в духовенстве. Замковая стража проверяет каждого, кто входит за внешнюю стену. Возможно, я смогу проникнуть туда. Под видом торговца. Но потом — ещё один этап проверок. Гораздо строже. Другие стражники. Для всех, кто входит во внутренний двор. Потом — ворота в цитадель. А дальше — кто знает? Хуже: я понятия не имею, где хранятся плюмажи. И не знаю, как узнать.

Арди молчал.

— Это Кеслер дал три плюмажа Регалу?

— Да. Когда люди, убившие райскую птицу, умерли на борту, капитан Лустградер забрал перья из их вещей. Когда корабль причалил, Кеслер увидел их и захватил. Он отдал их Регалу, чтобы завоевать его благосклонность. Не зная, какие последствия это будет иметь. Хотя, возможно, он почувствовал что-то странное, когда отдавал их. Отдать их — вырывает душу.

— Иронично, — сухо сказал Ардан. — Потому что я чувствовал, что продал тебе душу, когда ты отдал свою мне. Интересно, понял ли Кеслер связь между плюмажем и тем, что Регал так легко согласился на все его просьбы о коммерческих и торговых уступках.

— Возможно, теперь понял.

— Эти перья дьявольские. — Ардан подавил желание встряхнуть ласкара, чтобы избавиться от сдерживаемой ярости.

— Их вообще никому не дают, знаешь ли. Я был исключением. Потому что три из них украли. Слушай: сейчас, возможно, Регал не понимает, что с ним происходит. Но однажды он поймёт. И результат может быть плохим. Он может, гм, отдать перья королю Ардрайна. И приказать ему сделать что угодно.

Например, передать казну Ловиру... или отречься в пользу сына Матильды... Или... О, черт возьми, что, если кто-то вроде Валериана Фокса получит плюмажи?

Паника разорвала Ардана. Он уставился на Арди в ужасе. Он был так взбешён собственным положением, что не подумал обо всех возможных последствиях. Глубокий вдох.

— И этими словами ты только что сказал мне, как самому вырваться из-под заклятия.

— Да. Ты можешь передать плюмаж другому. Будешь свободен от меня. А кто-то другой будет верен тебе. Пока не придумает, как поработить кого-то ещё.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Думаю, ты порядочный человек. И ты увидишь, как важно вернуть плюмажи. Чтобы мы могли отвезти их туда, где их место. Ты не сделаешь с другим того, что я сделал с тобой. Ты поможешь мне.

— Ты мог попросить.

— Да. — Мимолётное выражение муки пересекло лицо ласкара. — Мне нужно было быть уверенным...

— Будь прокляты твои глаза. Ты мог передать плюмаж... о, не знаю. Кеслеру. Ты мог приказать ему никогда не посылать больше кораблей к Летним Морям. Ты мог приказать ему никогда не дарить плюмаж никому другому. Или что-то в этом роде.

— И ты думаешь, это решило бы проблему? Передать такую власть человеку вроде Кеслера? Я был бы мёртв в мгновение ока. А он придумал бы сотню способов обойти любые команды, что я дал. Что случилось бы, когда он умер? Он мог оставить плюмаж сыну. С инструкциями, как использовать его силу.

— Ты уверен, что я не использую их силу так?

— У тебя теперь колдовство. А мне говорили — оно даётся только достойным. Ты мог предать меня на складе в день нашей встречи. Но не предал. Я верю — ты захочешь, чтобы эти плюмажи были спасены. И возвращены законным владельцам. Где они больше не принесут вреда.

— И законный владелец — твой раджа?

— Да. И его семья.

— Я, возможно, ценил бы то, что ты делаешь, больше, если бы знал больше. Ты не рассказал мне и десятой доли того, что мне нужно, чтобы понять твой мир. Или твою силу. Или твою историю. Я не знаю, кто ты. Почему тебя выбрали для этой задачи. Почему перья так много значат для твоего народа. Зачем вам возвращать их? Они навредят нам, не твоему народу.

— Плюмажи священны для нас.

Не вся правда, — решил Ардан.

— Кто попросил тебя — заставил тебя — прийти сюда? И почему ты? Тебе едва ли было больше, чем мальчишке, когда ты поднялся по трапу ловирского корабля. В мир, о котором ты ничего не знал.

— Только исполнилось восемнадцать. И я знал больше, чем ты думаешь. Мой народ — не невежественные дикари, живущие в лесу. Я учился в Явенке.

Его словно громом поразило.

— В Пашалине?

— Да. В Явенкской Библиотеке. Я пошёл туда в пятнадцать. Учился три года.

Святый Дуб. Величайший центр учёности из всех, что знал мир, говорили некоторые.

Он почти задохнулся. Многое бы отдал за такую привилегию.

— Я слышал о ней, — сухо сказал он.

— Мой народ — в основном рыбаки, охотники и фермеры, это правда. Но есть также учёные, торговцы, кораблестроители, исследователи. Единственная причина, почему вы не знаете о нас, — мы мирный народ. До сих пор наше сакти Чендераваси хранило нас. Теперь нам угрожают, как никогда.

— Кто?

— Торговцы вашего полушария. Как вы думаете, откуда берутся ваши пряности?

— С Пряных Островов.

— Да. Но весь мускатный орех и мацис — из Чендераваси.

— Весь?

— Весь. Пока корабль «Пряной Дракон» не пришёл к нашим берегам, наш урожай муската отправлялся нашими моряками, на наших лодках, в Котабанту. Это порт на одном из островов Летних Морей. Он не в нашей группе островов. И даже не в той группе, что вы называете Пряными Островами. Там мы все продаём пряности пашалинским купцам. — Он вздохнул. — Беда с вами, людьми благословенного полушария, в том, что вы думаете, будто все острова Летних Морей одинаковы. Вы даже собираете нас в кучу и называете ласкарами. Для нас это слово ничего не значит. Мы — разные острова. С разными языками. Разными обычаями.

— О! Это... очень невежественно с нашей стороны.

Арди вздохнул.

— Полагаю, мы не лучше, если честно. Если бы Рани понимала, что мне придётся пройти весь путь до благословенного полушария. И что это такое непохожее на Пашалин место. Сомневаюсь, что она послала бы меня одного.

— Это действительно выглядит, гм, чрезмерно оптимистично. Посылать простого парня с таким важным заданием на другой конец света. И ты плыл на «Пряном Драконе». На том самом корабле, что ответственен за смерть твоего правителя. Арди, если хочешь моей безоговорочной помощи — расскажи всю историю.

— Тебе не нужно знать всё. Только то, что я был высокомерен и глуп.

На миг Ардану показалось, что это всё, что он услышит. Но потом Арди сказал:

— Я был в Котабанте. Возвращался домой из Явенки. Ждал любую лодку из Чендераваси, что могла бы отвезти меня остаток пути. «Пряной Дракон» был в порту. Они услышали, что единственный источник мускатного ореха — Чендераваси. Один из их факторов узнал, что я из Чендераваси. Предложил бесплатный проезд домой, если я покажу, где острова. Сказал — зачем нам всем платить пашалинским купцам, если можно убрать посредника и торговать напрямую? Я поверил ему. И провёл их к нашим островам.

Он сидел очень тихо. Глядя в сторону устья Уст, где корабли, лодки и ялики резали зыбь волн. Но отсутствующий взгляд говорил о других океанах. Других краях.

Ардан молчал. Боялся порвать нить истории.

— Однажды ночью, в плавании, они напоили меня грогом. Я не привык. Им было смешно. Смеялись надо мной. Я был пьян. И рассказал им — некоторым матросам — о красоте плюмажей Чендераваси. Наутро, когда проснулся, многого не помнил. Не помнил, что рассказал им, где найти Чендераваси. Птиц.

— Мы вошли в бухту нашего главного порта. Едва ли больше, чем рыбацкая деревня по вашим меркам. Но красивая. Тихая. Мой дом. Они купили наш мускат. Хорошо заплатили. Но потом были неприятности. Матросы сошли на берег. Не уважали наши обычаи. Несколько женщин пострадали. Мужчину ударили ножом, когда он протестовал.

— Старейшины были в гневе. Капитан Лустградер извинился. Людям заплатили. Корабль уплыл. Он оставил нескольких факторов. Так они делают; вы знали? Факторы остаются. Строят склады для хранения пряностей. Чтобы в следующий раз, когда корабли вернутся, груз был готов.

— Но мой народ был зол. И боялся, что Раджа тоже будет зол. Потому что они не посоветовались с ним. А теперь на нашей земле жили ловирцы. Они послали человека спросить Раджу, что делать.

— Мой дед — один из старейшин моего острова. Он приказал мне говорить с факторами. Узнать всё, что смогу. Я знал их с корабля, понимаешь. И мог говорить с ними на пашалинском. Факторы сказали: «Пряный Дракон» не пойдёт сразу обратно в Котабанту. Капитан Лустградер хотел поохотиться на диких свиней. Пополнить мясные запасы. Он заходил в бухту, о которой я рассказал матросам. Тогда один из факторов засмеялся. Сказал — не сомневается, что матросы — те, что напоили меня, — пойдут охотиться там за перьями Чендераваси...

— Мне показалось, что я больше никогда не вдохну.

— Я побежал к другу, у которого была лодка. Она отвезла меня к той части острова. И я побежал ещё. И бежал, и бежал. Я опоздал.

Долгое молчание. Ардан ждал. В ужасе от того, что должен был услышать.

— Каждый день, — тихо сказал Арди, — Раджа ходил к лесному пруду. Купаться. Они нашли его там. Одного. И застрелили. За корону из перьев, что он носил. — Он снова посмотрел на Ардана. В глазах — боль. — Это была моя вина.

Его горе ударило Ардана под дых.

— И ты вернулся на «Пряный Дракон»?

— Не сразу. Сперва нужно было сделать крис.

Он вытащил кинжал. Положил на ладонь.

— Рукоять сделана из тела Раджи.

Ардан сглотнул.

— Это кость? Я думал... я думал — рог.

— Тело Раджи Вирамулии — в рукояти. И его кровь — в лезвии. Золото, что ты видишь, — из части регалий, оставленных убийцами. После того, как крис был выкован, я поплыл в Котабанту на торговом коракора. Это чендераваси лодка. Догнал «Пряный Дракон» там. Он загружался другим товаром. Те, кто плыл со мной, просили капитана Лустградера вернуть плюмажи. Когда он отказался — я нанялся членом команды.

Ардан на мгновение растерялся. Зная, что всё ещё не слышит всей правды. Лжи, может, и не было. Но что-то отсутствовало. Раздражало, что они использовали одно слово для своего колдовства, своего острова и своих райских птиц. Он не был уверен, что правильно понял все связи.

Его поражала сама мысль о том что : раджа — это как король, если он правильно понял, — носит регалии, состоящие из плюмажей почти с самого Арди ростом... идёт купаться в лесной пруд? Может, купание было каким-то ритуальным очищением?

Решил не спрашивать.

Арди сказал:

— Я могу не выжить. Но миссия не провалится. Не если Чендераваси хотят её успеха. — Он пожал плечами. — Если нет — тогда ничто не важно.

— Ты убил матросов, ответственных за смерть твоего раджи, да?

— Один исчез на вахте. Другой потерял опору наверху в штормовую ночь. Упал на палубу. Третий умер в ножевой драке на берегу в Каррадаре на обратном пути. — Он пожал плечами. — Моряки умирают постоянно. Украсть плюмажи было невозможно. На корабле нет личного места, чтобы что-то спрятать.

Он подтянул ноги. Сел скрестив ноги, лицом к Ардану.

— Прости. Мне не нравится то, что я с тобой сделал. Ты знаешь — я могу взобраться по стене, как... как домовая ящерица. Это моё сакти. Лазание. Ловкость. Протискиваться в маленькие щели. Я могу провести тебя внутрь замка через стену.

— Если я украду перья, буду ли я под чьим-то ещё заклятием? Кеслера? Регала Вильмара? Потому что они когда-то владели ими?

— Нет. Плюмажи должны быть подарены, чтобы это случилось. Не украдены или найдены.

— Дай-ка убедиться, что я правильно понял. Ты приказываешь мне украсть перья, потому что магия твоего народа, через крис, выбрала меня. Хотя единственное моё преимущество — я могу сойти за ловирца. А ты нет. Затем, если я преуспею, ты не хочешь, чтобы я отдал перья тебе — потому что это дало бы мне власть над тобой. Вместо этого ты хочешь, чтобы я поехал с тобой в Чендераваси. И лично вернул перья — все четыре — вашему новому радже. Я сделаю это, как ты полагаешь, чтобы избавиться от твоей власти надо мной. И чтобы плюмажи не сеяли больше хаос среди благословенных земель, будучи подарены другим.

— Гм, да.

— У меня есть идея получше. Если я украду перья, я отдам тебе все четыре. Мы в расчёте. И я ухожу. Я не буду использовать их силу. Слово шенатского служителя, которым я был.

— Я... я не могу забрать обратно то, что отдал. — Он побледнел. Будто одна мысль вызывала тошноту. — Я подарил его тебе. Перо никогда не останется у меня. Оно просто найдёт путь обратно к тебе.

— Как кинжал.

Он кивнул. Подавленный.

— И я не могу отдать его никому другому, потому что я порядочный человек. Будет ли иметь значение, если я сохраню его навсегда? Или, может, я уничтожу все четыре.

Арди побелел.

— Ты не будешь жить вечно, служитель Херон. А после твоей смерти — что тогда? Эти перья нельзя уничтожить. Их нельзя сжечь. Их сила длится поколениями. Единственный, на кого не подействует их сила порабощать, — законный владелец. Новый Раджа.

— Нам всегда говорили: люди с колдовством не могут использовать его для преступлений.

— То, о чём я прошу тебя, — не преступление. Я прошу исправить ужасную несправедливость, что была совершена.

— Сейчас я не чувствую себя порядочным человеком. Я достаточно зол, чтобы убить тебя. Я ненавижу это отвратительное колдовство.

— Но ты ведь умираешь от желания увидеть мои острова? Пойдём, я куплю тебе эля. Поговорим о Летних Морях.

На один предательский миг он представил острова в изумрудном море. Он смаковал аромат мускатных деревьев. Воображал вкус свежего кокоса, срезанного с пальм, о которых слышал. Матросские байки. Пашалинские истории.

И история, которой он никогда не слышал: о птицах, что должны быть невозможно прекрасны.

Его мечтания длились недолго. Внутри таверны пять минут спустя разговор был весь о вспышке Рогатой Смерти в Устгринде. В одном из ремесленных кварталов вдоль реки Уст...

Ардан слушал с падающим сердцем.

Прямо сейчас всё, чего он хотел, — пойти домой. Беда была в том, что он понятия не имел, где дом. Кроме того, что это не какой-то далёкий остров в Летних Морях.

Глава 38

Ардан стоял у края площади перед единственными воротами замка Устгринд. Временные прилавки утреннего рынка загромождали пространство перед нависающей мрачной громадой замковых стен. Всё выглядело странно неправильным.

Цвет, — подумал он. — Здесь нет цвета. Это было общество, придерживающееся веры, что любовь к цвету по сути святотатство. Доктрина, вдвойне абсурдная, когда очевидно, что столь многое в творении Создателя многоцветно.

Бедная Матильда. С её любовью к красивой одежде, безделушкам и музыке. Внутри этой уродливой кучи камня...

Он попытался выудить искру задержавшейся злости на неё. И нашёл лишь жалость и вину. Любовь ушла — если вообще была настоящей. Даже шрамы блекли. Он пожал плечами. Отбросил воспоминание. Он здесь, чтобы наблюдать. Найти способ проникнуть в замок, не попавшись. Не задерживаться на прошлом.

Замковая Стража держала пространство прямо перед воротами чистым. Их легко было узнать по пикам и чёрным туникам, отделанным тускло-красным. Никто не входил во внешний двор без их тщательного обыска. Их товарищи, патрулировавшие зубцы стен, назывались Замковые Хранители. Другая форма. Некоторые несли аркебузу вместо пики.

Арди и я — всё равно что пара самоубийц-дуралеев, планирующих быть съеденными заживо, — думал он несчастно. Дурацкая идея — вломиться в королевский замок. Похоже, придётся лезть через стену глухой ночью... А дальше что? Бродить как пара слепых кротов в поисках червей?

Он оглядел толпу ещё раз. Готовясь уходить. Что-то заставило его замешкаться.

Невзрачная женщина. Бедно одетая. Пожилая. Петляла в толпе. Сгорбленная. Согнутая над палкой. Хотя несколько раз двигалась удивительно быстро сквозь толпу. Что-то в ней на миг озадачило его.

Он чувствовал её.

Колдовство. У неё было колдовство.

Она ничего не покупала и не продавала. Её движения казались бесцельными. Время от времени она таяла в толпе, как туман, рассеивающийся в воздухе.

Заинтересованный, он подошёл ближе. И увидел гораздо более молодую женщину, чем предполагала её маскировка. Нет, не маскировка. Морок. Тёмные волосы. Длинные тёмные ресницы, обрамлявшие глубокие синие глаза.

Он видел её прежде. Дважды. На борту корабля Джастера. И на дороге к Червильскому храму. Не серая мышь Чистотела. Настоящая женщина. Соррель Редвинг.

Он смотрел, как она подкралась незамеченной за спину богатого купца. Тот торговался с лоточником над какими-то перьями и чернилами. Застигнутый врасплох, Ардан мог только глазеть, как она ловко срезала золотую пуговицу с рукава купца маленьким ножом. И нож, и пуговица исчезли в её одежде. Действие смазано её старушечьим мороком.

Зубы Создателя. Она использует морок, чтобы красть!

Пока он колебался, думая, что делать, она обратила внимание на жену горожанина. Соблазнённая раздутым кошельком, висящим у пояса. Он уставился в шоке, как её рука открыла завязки.

Он слышал много историй о том, как колдовства исчезали, если кто-то пытался использовать их во зло. Никогда не слышал об успешном использовании колдовства для совершения преступления. И вот он здесь. Смотрит, как это происходит.

Вырванный из шокового оцепенения, он протолкался сквозь толпу к ней. Схватил за локоть. Рванул прочь от жены горожанина. Наклонился пробормотать ей в ухо:

— Я знаю, что ты делаешь. Прекрати немедленно, или я позову стражу.

Не подозревавшая до этого, что кто-то проник сквозь её морок, она взвизгнула. Испуганно. Вырвала руку. Повернулась посмотреть на него. Палка упала на землю без внимания. Глаза расширились в растущем узнавании и неверии. В тревоге её морок дрогнул.

Он подобрал палку. Вытолкал её к краю толпы. Где можно было поговорить более уединённо. К тому времени, как он нашёл тихое место, она восстановила самообладание.

— Повесьте меня за шею вертихвостку, — сказала она. — Никак Ардан Рампион.

— Как во всём благословенном мире Чистотела Мартен стала воровкой на уличном рынке? Я думал, ты живёшь избалованной жизнью в королевских покоях.

— Соррель. Соррель Редвинг. Никакого морока. Никакой Чистотелы. Просто я. Соррель.

— Да, знаю. Я идиот. С язвой вместо мозга. И я должен тебе двадцать тысяч униженных извинений за мою идиотию насчёт того, что было мороком. — Он уставился на неё. Пытаясь разобраться, как лучше управиться с её присутствием. И всем, что он знал о ней.

Соррель Редвинг убила своего мужа.

Она слабо улыбнулась.

— А, так ты навёл обо мне справки. Польщена, что тебе было не всё равно.

Он стиснул зубы. Будь она проклята, гарпия. Она всегда умела его разозлить.

— Ты убила своего мужа.

— Да. А ты лёг в постель с принцессой. Хорошая мы пара. Хотя я думала, ты, может, перестал ошиваться вокруг Матильды, как бродячий кот.

Он покраснел. Наполовину от досады, что она думает, будто Матильда — причина, по которой он в Устгринде. Наполовину от смущения. Вокруг текла равнодушная толпа. Жизнь шла. Он не слышал и не видел ничего.

Чума. Он понятия не имел, что сказать.

Когда молчание грозило стать смешным, она сказала:

— Если хочешь, чтобы я передала послание принцессе, — не буду. Не вижу смысла поощрять твою, гм, идиотию.

— Ты... ты... — Он беспомощно махнул рукой на замок. — Какого сладкого жёлудя ты воруешь на улице? Регала тебя выгнала? Как ты можешь использовать дарованное Хранителем колдовство для кражи? Обычная воровка. Позор тебе!

— Нет таких глубин, до которых я не опущусь, — самодовольно согласилась она. — Развратна, это да. Но никогда не обычная.

Его разум кипел вопросами. Но ни один из них не был сейчас главным. Вместо этого он думал: эта встреча — слишком большое совпадение. Соленья и сено, это снова проклятая магия Чендераваси вмешивается, чтобы всё случилось? Ему нужно попасть во дворец. И вот, пожалуйста, — здесь кто-то, кто может помочь. Верховная сказала бы — это работа Создателя. И ему следует иметь больше веры. Но он слишком много видел, чтобы верить в такую простоту.

Он сделал болезненный вдох. С тем контролем, что у него был над собственной жизнью, он мог бы с тем же успехом быть безвёсельной лодкой в отливном течении. Создатель, Чендераваси, Путь Дуба, Враг — или просто странное совпадение... Когда кто-то, одарённый колдовством, мог использовать дар для совершения преступления, он больше не знал, где путь к раю, а где путь к небытию ада.

Он всё ещё не мог осознать своих мыслей, когда она сказала со смертельной серьёзностью:

— Нам нужно поговорить.

Не в силах найти правильных слов, он кивнул.

— Но не здесь. Где-нибудь, где мы можем быть одни.

— Я знаю такое место. Заброшенный храм. Недалеко отсюда.

Он предложил руку. Она скользнула пальцами в сгиб его локтя. Прикосновение было твёрдым. Но тело держало дистанцию. Пока он вёл её прочь с площади, к речной тропе. Он был рад этому. Она была слишком соблазнительна, чтобы он не замечал изгибов фигуры. Или блеска кудрей, выбившихся из чепца. Но главное — её глаза не давали покоя. Такие тёмно-синие. Такие умные. Такие язвительные в своей насмешке над ним.

Она убила своего мужа.

А потом — будто он спорил сам с собой: Должно быть, у неё была причина.

Устгринд не имел городской стены. Он направился прямо через задние улицы к реке. Выше замка по течению. Она шла рядом. Безмятежно спокойная теперь. Весь морок исчез. Никто не назвал бы её хорошенькой. Но он находил, что в её сильных чертах была привлекательная красота. Своя собственная.

— Ты выслушаешь мои извинения? — спросил он.

— Какие именно?

Чтоб её. Ничего она не упрощает. Он продолжал:

— Я обвинил тебя в использовании морока, чтобы скрыть внешность Чистотелы. С целью привлечь мой интерес. Это было грубо, неверно и безмозгло.

— Было.

— Я извиняюсь. Когда я увидел тебя у храма на Червильских пустошах, я должен был понять. Но я... не был собой. Я не мыслил ясно.

— Когда ты голый и синий от холода, несомненно трудно быть рациональным.

Он замолчал. Сбитый с толку. Она смеётся надо мной? Сердится? Он не мог сказать. Он был не в своей тарелке. Пытался ухватить реальность: теневая Чистотела была лишь игрой. Она никогда не была настоящей. Эта Соррель Редвинг — женщина, которую он впервые встретил у продуваемого ветрами храма на пустошах, — была настоящим человеком. И он её не понимал. В ней не было смысла.

Одно он знал точно: она не была мышью. Прячущейся по углам от страха. Она была достаточно смела, чтобы переодеться мужчиной и проехать от Тросселя до Червиля одна. Достаточно смела, чтобы красть на улицах, где наказание — смерть.

Чума. Она была достаточно смела, чтобы убить мужа. Будь осторожен, Ардан.

Ловирские храмы всегда строились вокруг воды, не дубов. Но этот имел печальный вид места, израненного засухой и запустением. Вода, питавшая его, и хранитель умерли вместе. И теперь очарование и колдовство самого храма угасали.

Соррель села на каменное сиденье. Расправила юбки. Он подумал — не для того ли, чтобы он не попытался сесть рядом. Он остался стоять. Хотя было другое сиденье напротив.

— Ты всё ещё служишь принцессе? — спросил он. — Регале.

— Да.

— Тогда почему ты воровала?

— Отчаянно нуждаюсь в деньгах. Почему ещё? Мне никогда не платили монетой за службу.

Его шок, должно быть, был очевиден.

— Регал отослал всех фрейлин Матильды домой. Все её драгоценности отобрали. У неё ничего нет, кроме мелких карманных денег. Её доступ к ардрайнскому послу ограничен. Её новые ловирские дамы шпионят для Вильмара и его придворных фаворитов. Она не может дать мне ничего на продажу без того, чтобы кто-то не заметил пропажи. Поэтому я должна искать деньги, где могу.

— Это... непостижимо. Так обращаться с ардрайнской принцессой?

— О? А обращаться так со служанкой?

Ему нечего было ответить.

— Честно говоря о ловирцах, — сказала она, — если она просит что-то, что они считают разумным, ей дают без вопросов. И не думаю, что с ней обращаются иначе, чем с другими регалами в прошлом. Просто ловирский обычай. Какая нужда регале в деньгах, если ей стоит лишь попросить? Какая нужда в монете такой низкой, как я?

— Она не может попросить содержания у короля Эдвейна?

— Это было бы оскорбительно для Регала. Все её письма читают другие, знаешь ли. — Она вздохнула. — Служитель, здешний двор — не то что дворец в Тросселе. Ей не разрешены посетители, кроме тех, кого выбрали для неё. А они и не мечтают говорить с ней без её дам, которые подслушивают всё. Даже её священники — выбор Регала. Это здесь норма. Я могу приходить и уходить, используя морок. Но у меня нет денег. И нет доступа ни к чему, что я могу законно продать.

— Ты должна была потерять колдовство после того как ты использовала его во зло.

Она пожала плечами.

— Если бы Создатель того хотел, несомненно я бы уже была без него. Я не видела выхода, кроме кражи. Моё решение было — оставить это Создателю. Возможно, твой приход — ответ. — Она оглядела его с ног до головы. — Ты чувствуешь себя ответом на молитву девы?

Она смеялась над ним. Он собирался язвительно ответить, что она никакая не дева. Но прикусил слова. Дубом и жёлудем, как она умеет так легко вывести его из равновесия?

— Зачем тебе деньги? — спросил он так вежливо, как мог. — Ты планируешь бросить Регалу?

— Ах, ты всегда думаешь обо мне худшее. Могу положиться на тебя в этом. — Она отвела взгляд. Выражение — раздражение. — Матильда мне не очень нравится, это правда. Она шантажировала меня, чтобы я осталась. Потому что хотела использовать мой морок. Я осталась, потому что не знала, куда ещё идти. У меня не было ни средств, ни друзей. Соррель Редвинг всегда будут разыскивать за убийство в Ардрайне. Брат моего мужа вряд ли оставит охоту. Он не такой человек. В конце концов я последовала за принцессой в Ловир. Отчасти из жалости. И потому что дала ей обещание в обмен на... — Она остановилась. — Не важно. Да, я планирую оставить её. Но не по причинам, которые ты можешь вообразить.

— Ты понятия не имеешь, что я воображаю.

— Нет? Ты всегда делаешь худшие выводы о моих мотивах. Как ни странно, удивительно трудно уйти от кого-то, кто в таком жалком положении. Однако я намерена это сделать. Скоро. С её благословения. Видишь ли, есть ребёнок, о котором нужно подумать. А ради ребёнка я сделаю многое. Что, полагаю, тебя удивляет. Но это правда.

— Какой ребёнок?

— Матильды, конечно. В отличие от тебя, она доверилась Хранителю храма, даровавшему мне морок. И теперь доверяет мне своего ребёнка. Она всегда мне доверяла. И всегда знала, что я убила мужа.

— Тебе не стыдно?

— Не особенно. Он не был приятным человеком. И собирался убить меня. Как служитель, уверена, ты слышал подобные истории. А тебе не стыдно, что ты спал с той, кого должен был духовно наставлять?

Он почувствовал, как лицо стало алым.

— О, фу, — сказала она. — Мы должны прекратить этот танец. Где каждый пытается наступить другому на ногу. Давай отбросим антипатии. Обсудим настоящую проблему.

— Какую?

— Что мы будем делать с тем, что Матильда родит близнецов? А Вильмар убьёт их при рождении.

Колени внезапно отказались держать его. Медленно он опустился на каменное сиденье напротив. Сбитый с толку. Едва мог думать.

— Это какая-то злая шутка? — спросил он наконец.

— Конечно, ты так подумал бы. Ты, кажется, воображаешь, что вся моя жизнь посвящена тому, чтобы лгать тебе. Полагаю, ты знаешь правду об одной вещи: что ловирцы делают с близнецами при рождении.

— Да, — прошептал он. О нет. Создатель не может быть так жесток... — Я знаю. Слишком хорошо.

— Тогда слушай внимательно. Ардрайнская горничная Матильды, Аурин, помогала своей матери. Та была повитухой дворца Тросселя. Аурин сказала нам, что Матильда родит близнецов. В любой момент в эту луну. Мы не можем быть уверены когда — близнецы часто приходят рано. Регал, конечно, не подозревает, что роды будут двойными. Но он ясно дал понять: исключений из ловирского закона не бывает. Её дети умрут. Оба. Если кто-то при дворе узнает, что их двое.

Он уставился на неё. В ужасе. Пытаясь впитать.

— Ты... уверена, что будут близнецы?

Взгляд, который она ему подарила, был раздражённым.

— В чём угодно можно быть неуверенной. Но не в этом. Я слышала два сердцебиения. И Аурин тоже. Мы строим планы: я заберу первенца. Не важно, девочка или мальчик. И сбегу из замка. Прежде чем кто-то узнает, что он родился.

Ужас перед возможностями выплеснулся в словах. Похищение? Кража королевского дитя? Возможно, наследника Базальтового Трона? Последствия были так чудовищны. Так полны опасности. Он не мог даже мыслить связно.

— Но... что, если второй умрёт? Или если первый — мальчик, а вторая — девочка?

— По ловирскому закону рождение королевского ребёнка должны наблюдать минимум трое придворных чиновников. Очевидно, мы можем позволить им наблюдать только вторые роды.

Пока он впитывал последствия, она продолжала:

— Мы с Матильдой согласны: я должна отвезти ребёнка Верховной. Только вера может справиться с последствиями этого. Но мне нужны деньги. Нужно нанять кормилицу. Два места на плоскодонке до Вавала. Ардан Рампион, мне всё равно, что ты обо мне думаешь. И уверена, твоя привязанность к принцессе уже не та. Но это дитя, рождённое от ардрайнской принцессы. Помоги нам.

— Матильду нужно вернуть в Ардрайн. Где её место. Где её будут любить. И её близнецы выживут.

Она посмотрела на него с жалостью.

— Во-первых, она уже огромна. Не в состоянии путешествовать. Во-вторых, ты правда думаешь, что Регал позволит?

Во рту пересохло. Джастер намекал — Вильмар не остановится перед убийством неугодной жены.

Святый Создатель.

— В-третьих, — продолжала она, неумолимо, — король Эдвейн продал её Ловиру в обмен на то, что он возжелал. Ему нет дела до неё. Но ему было бы дело — если бы Регал Вильмар отказался от договора.

Слова резали. И резали глубоко. Она была права? Вероятно.

Последствия были безмерны.

— Прости, если я звучу глупо. Это... шок.

А она понятия не имеет, какой шок. Дьявольское отродье! И мы никак не можем узнать, который из близнецов им будет. Создатель наверху, что, если дьявольское отродье в итоге сядет на Базальтовый Трон?

Глубокий вдох. Он принял решение.

—Ну, для начала, можешь забыть о кражах ради пропитания. — Он сунул руку в потайной карман. Вытащил один из рубинов Джастера. — Это хороший камень. Я обменяю его на монеты. Достаточно для всех твоих нужд. Ты не должна рисковать собой, воруя. Если тебя поймают — повесят. И близнецы умрут.

Что, возможно, лучше для судьбы мира.

Нет. Не думай так. Никогда не думай так.

Она слабо улыбнулась. Улыбка, которую он не мог истолковать.

— Я приму то, что ты дашь. С благодарностью. И облегчением, что ты наконец-то мне поверил.

— В тот миг, когда я узнал, что Создатель даровал тебе морок, я должен был доверять тебе полностью. Даже сегодня я был слишком скор на обвинения.

— Служитель, который недостаточно доверяет Создателю?

— Уже не служитель. Ты можешь прийти сюда завтра? В то же время?

— Обычно мне не трудно выскользнуть. Ты можешь отвезти меня и ребёнка в Вавал?

Он не знал, что сказать. Не мог даже начать объяснять принуждение, под которым был.

— Нет, — сказал он после долгой паузы. — Не могу.

Её взгляд был ровным. Но он прочёл презрение.

— У меня будут деньги с продажи рубина завтра. И инструкции, куда идти и что делать, чтобы сохранить дитя в безопасности.

Она кивнула.

— Встречу тебя здесь в то же время. Если что-то пойдёт не так — попробую на следующий день. И ещё на следующий. — Она встала. Глядя на него сверху вниз. — Есть кое-что ещё, чего я тебе не сказала. Причина, почему близнецов убивают в Ловире.

Он посмотрел на неё в изумлении.

— Как ты узнала?

— Регал рассказал Матильде, — сказала она. И повторила всё, что подслушала.

Он слушал. Погружаясь в ледяной ужас по мере того, как разворачивалась история. Когда она закончила, он не мог придумать, что сказать.

Она сказала ровно:

— Ты уже знал это.

— Нет. Ну, только часть. Я не знал, что это линия Воллендорнов придумала этот ужас и навязала его собственному народу. Чума — если Регал хоть заподозрит, что ты это знаешь, ты лишишься головы.

— Это наименьшая из твоих забот. Служитель, если всё это правда — один из близнецов Матильды будет дьявольским отродьем. Он может стать Регалом. Или он может быть тем, кого я спасу.

— Да. И перестань называть меня служителем. Я больше не клирик.

— Так мы поступаем правильно?

— Не знаю. Всё, что знаю, — я не могу убивать младенцев. И не могу позволить убить ребёнка леди Матильды. Ты права. Верховная — тот человек, который должен с этим разбираться. Если кто и может понять, как это решить, — она. Я напишу тебе письмо. Возьмёшь с собой. Отдашь ей. И если это утешение — дьявольское отродье не проявит своё зло, пока не станет минимум наполовину взрослым.

Она кивнула. Разглаживая юбки.

— Регал сказал то же. Спасибо, Ардан. За предложение помочь.

Вставая, он сказал:

— Есть... ещё одна вещь, о которой я хотел бы спросить.

— Давай. Только постарайся не оскорбить меня.

Призрак улыбки. Он попытался ответить тем же. Но знал, что попытка бледна.

— Ты слышала о даре купца Утена Кеслера Регалу Вильмару? Три золотых пера с проклятого полушария.

Её глаза расширились от удивления.

— Да. Вообще-то я их видела. Они вставлены в веер.

— Где Регал хранит их?

— Рядом с кроватью. В резном сундуке. Почему ты хочешь знать?

— Не важно. Пойдём, я провожу тебя обратно в город.

Она не двинулась, чтобы взять его руку.

— Почему у меня впечатление, что мы говорим не об обычных перьях?

— Не об обычных. Они с острова в Летних Морях, кажется.

— Но что особенного может быть в перьях?

Он не ответил.

Она склонила голову. Разглядывая его задумчиво.

— Думаю, тебе стоит рассказать мне то, чего ты пока избегаешь. Объяснить, почему ты в Устгринде.

— Что объяснять? Мне пришлось покинуть Ардрайн. Ты знаешь.

— Ты что-то недоговариваешь. Если у тебя нет здесь дел — почему не поехать со мной в Вавал? Мне было бы... легче.

О, Создатель. Если бы я только мог. Если бы. Но Арди никогда не отпустит его в Вавал. Из страха, что флот уплывёт без него.

Каким жалким трусом Соррель, должно быть, считает его. Отвернуться от неё и ребёнка вот так.

И снова он не мог придумать, что сказать.

— Я думала, тебе будет больше дела до судьбы детей Матильды.

— Нет ничего, чего бы я хотел больше, чем сопровождать тебя и ребёнка. Поверь. Просто я не уверен, что буду свободен. Не могу объяснить больше. Прости. Я дам тебе имя того, кто поможет. Женщина-клирик.

— Ты ей доверяешь?

— О да. Спасение близнецов было делом её жизни. Её имя — служительница Шанни Ида. Она работает в Семинарии Высших Исследований. Это на западной стороне Устгринда, на окраине. Я попрошу её найти кормилицу, которая поедет с тобой в Вавал. Не скажу ей точно, кто ты. Или чей ребёнок у тебя.

Он снова предложил руку. На этот раз она взяла.

— Ты меня удивил, — сказала она. — Я думала, ничто не остановит тебя от спасения ребёнка Матильды.

О, святый Создатель. Смысл был недвусмыслен. Сердце болезненно сжалось.

— Чистотела...

— Соррель.

— Соррель. Ты хочешь сказать, этот ребёнок — эти дети — могут быть моими?

— Я думала, ты можешь ответить на это лучше меня.

Он запнулся. Смущённый. Краснеющий. Униженный.

— Леди Матильда сказала — проблем не будет. Не тревожиться. Я знаю — я знал, — у придворных женщин много способов предотвратить нежеланных детей. Она не была застигнута врасплох, знаешь ли.

— О, поверь, я это знала.

— Прости, что смущаю тебя.

—Смущаешь? — Её голос был полон смеха. — Я думала, это ты смущён. Однако, отвечая на твой вопрос, — не знаю. Матильда говорит, что у неё были месячные после встречи с тобой. Но у меня есть сомнения насчёт её честности. Её неосмотрительность с тобой была более чем за три недели до свадьбы. Если она родит скоро — ребёнок вполне может быть твоим. Или это могут быть ранние роды близнецов. Не вижу смысла думать об этом. Если ты тревожишься о моей скромности — не нужно.

Пристыженный. Краснея всё больше с каждой минутой. Он не смотрел на неё. Они шли в молчании.

Не нужно тревожиться? О, но он тревожился. Возможность была мала. Но она была: он мог стать отцом дьявольского отродья.

Только Матильда знала правду. Он — никогда.

Глава 39

— Значит, ты встретил друга, что работает в замке, — сказал Арди, — и не спросил её, как нам безопасно войти и выйти?

Он сидел скрестив ноги на кровати Ардана. Кинжалом Ардана строгал кусок плавника.

— Она едва ли друг. — Ардан мерил шагами комнату. Потом сел на голые доски пола. Не слишком чистые. Но в комнате не было стула. Он считал удачей, что здесь есть кровать.

— О, так ты ей не доверяешь. Что ты сделал даме, что она будет столь негалантна, чтобы предать нас? — заинтересованно спросил Арди.

Создатель, как он ненавидел манеру Арди переиначивать слова. Выкручивать их в другое значение. Вслух он сказал:

— Я ей доверяю. Просто не хочу подвергать её опасности.

Или Матильду.

— И тебе не пришло в голову, что, возможно, встреча с ней — снова сакти Чендераваси даёт о себе знать? — Арди поднял взгляд от строгания. — Совпадения случаются, но было бы глупо считать это одним из них. — Он вперил в Ардана твёрдый взгляд. — Расскажи мне всю историю.

Ардан открыл рот, чтобы сказать, что ничего такого не сделает. И поперхнулся. Это была не просьба. Приказ. Арди смотрел бесстрастно, пока он боролся с принуждением. В конце концов он сумел выдавить сквозь стиснутые зубы:

— Арди, правда, есть вещи, которые тебе мудрее не знать. Не проси меня об этом. Если заставишь — я никогда тебя не прощу. Никогда.

Молчание затянулось. Ардан боролся. Прокусил губу до крови. Кровь потекла по подбородку.

Неужели я не могу сохранить даже свои тайны?

Он сосредоточился на боли. Кусал глубже. Концентрировался. Все мысли — прочь от Соррель. Прочь от Матильды. В укол огня глубоко в губе. Он начал дрожать от усилия.

И в тот миг, когда он уже знал, что придётся выплеснуть слова, которых он не хотел говорить, Арди капитулировал.

— А. Ты прав, а я нет. То, что имеешь власть, не значит, что должен её использовать. Не всю историю, тогда. Расскажи, что можешь. Не больше. Это не уйдёт дальше этой комнаты.

Он снова задышал. Плечи обмякли. Вытер кровь.

— Эта женщина, её зовут Соррель, — служанка Регалы. Я встретил её в Ардрайне. Не хочу впутывать её — это может привести её или Регалу к опасности.

— Но ты доверил бы ей свою жизнь?

После кратчайшего колебания он кивнул.

Арди наклонился к нему. Встретил взгляд Ардана своей жгучей интенсивностью. Обычное добродушие исчезло.

— Мне грустно, что ты попал в гущу этого. И я знаю, как неприятно, когда тебя заставляют что-то делать магией Чендераваси. Я хочу партнёра, не раба. Я хочу поговорить с этой женщиной, Соррель, завтра. Я спрошу её, как лучше всего добраться до спальни Регала. Если у нас не будет этих сведений, мы можем умереть. Если мне придётся наложить на тебя принуждение ради моего дела — я это сделаю.

— Мне не нравится, когда мне угрожают.

— А мне не нравится бить тебя магией. Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Я верю — это и твоя сторона тоже.

— Разве сакти криса всё равно не обеспечит наш успех? — Его сарказм был намеренным. — Мы можем просто положиться на него — пусть манипулирует нашим успехом!

— У криса есть ограничения, как ты хорошо знаешь. Будь он всемогущ, я бы смог украсть плюмажи в день нашей встречи. — Арди вскинул руки ладонями наружу. Жест собственного непонимания. — К тому же здесь есть вещи, что работают против него. Ты должен это знать. В Ловире есть зло. Разве ты не чувствуешь тьму? Не чуешь её запах — как она ползёт по улицам, задерживаясь в тёмных углах? Ты служитель. Должен чувствовать плохую магию, используемую злыми людьми. Как вы называете плохую магию на своём языке?

— Колдовство. Но единственные колдуны, о которых я слышал, были в мифах. Легендах. Историях. Не настоящие.

— В этом городе люди умирали от ужаса, что вы зовёте Рогатой Смертью. Колдовство.

— Нет. Это работа Врага. Враг — антитеза Создателя. Некоторые зовут его Враг-Дьявол.

— Что-то вроде вывернутого наизнанку бога? — Арди покачал головой. Не веря. — Так забавно. Не важно. Когда я встречу этого твоего друга?

Соррель стояла среди деревьев. Смотрела, как Ардан поднимается по тропе к остаткам храма. Он двигался так, как она помнила. С кошачьей гибкостью. Она восхищалась этим ещё во дворце Тросселя. И это волновало её сейчас.

Бесполезно. Мужчина, который тосковал по такой женщине, как Матильда, никогда не будет привлечён Соррель Редвинг.

С холодной решимостью она замедлила участившееся дыхание. Перевела взгляд на его спутника. Смуглый человек. Коренастый. Черноволосый. Одет в обычные ловирские панталоны. Но без чулок и обуви. Его икры — мышцы и сухожилия. Босые ноги ступали по грубой тропе с уверенностью.

Зачарованная, она изучала его. Кожа — глубокий загар, который не могло вызвать никакое тёплое солнце. Она никогда не встречала никого с проклятого полушария. Но знала — он должен быть оттуда.

Когда она снова глянула на Ардана, то заметила: он неважно выглядит. Напряжение в хмуром лбу. И несчастье в глазах. Сердце немного дрогнуло в груди. Оставив больное чувство.

Глупая дурочка. С чего тебе волноваться? После всего, что он сказал и сделал.

Но она волновалась. Всё ещё. Немного. Много. Не так-то легко уйти от человека, которым когда-то восхищалась.

Время. Нужно время, — сказала она себе.И каждый раз, когда он делает тебе больно, ты делаешь ещё один шаг по дороге к выздоровлению. Она криво улыбнулась. Ей понравилась мысль, что её влечение — своего рода болезнь, от которой он её излечивает.

Одно она знала точно: она не хотела возвращаться туда. К той уязвимости. Он того не стоил.

Она встала чуть прямее. Расправила плечи. Когда мужчины подошли ближе, она подняла подбородок выше. И смуглый человек улыбнулся ей.

Скользкий страх пробежал по спине. У него было какое-то колдовство. И он признавал эту связь с ней. Она сцепила руки за спиной, пытаясь унять дрожь.

— Прости, что удивляю тебя кем-то ещё, — сказал Ардан без предисловий, когда они подошли. — Это Арди. Ласкар с острова за Пашалином.

Ласкар неловко поклонился .

— Госпожа.

— Он хочет поговорить с тобой, — сказал Ардан. — Но сначала — деньги для тебя. И письмо. — Он взял её за руку. Отвёл туда, где Арди не мог слышать. — Я не назвал тебя в письме. Решил, безопаснее просто сказать «податель». Это откроет двери в Вавале. Я также сказал служительнице Шанни ждать тебя. Она устроит кормилицу.

— Ардан, — прошептала она, незаметно кивая на ласкара. — Это было мудро?

— Он ничего не знает о ребёнке, не волнуйся. Ему нужна твоя помощь в другом деле. Нам обоим.

Арди осматривал храм, пока они говорили.

— Это святое место, да? — спросил он. Акцент — странная смесь ловирского и чего-то ещё. — Колдовство сильное, как прилив.

— Да, храм, — ответил Ардан. — Его хранитель умер.

Она сказала:

— Ардан говорит, ты хочешь поговорить со мной, господин Арди. Чем я могу помочь?

Его глаза блеснули на неё. Уголок губ дрогнул вверх. Рот приоткрылся, показывая блеск белых зубов.

Она не могла не улыбнуться в ответ. Боже, — подумала она, — он очень привлекательный мужчина.

— Прости. Арди говорить ваш язык не так хорошо.

— Лучше, полагаю, чем я твой.

Он засмеялся. Но смех вскоре умер.

— Я спросить важное. Мы хотим три пера. Перья принадлежать мой народ. С колдовством. Большим колдовством. Неправильный человек использовать колдовство — очень плохо для все. Плохо для ловирский народ, для мой народ.

Это о перьях?

— Что я могу сделать?

— Мы хотеть украсть эти перья, — сказал он просто.

Она опустилась на каменное сиденье. В ужасе.

— Я не буду этого делать! — вскрикнула она.

— Нет, нет, — сказал он встревоженно. — Мы красть. Ардан и я. Но мы не знать дом. Замок.

— Ты безумен. Вы не можете ограбить Регала. Вас поймают задолго до того, как вы доберётесь до цитадели. Не то что войдёте. Вам придётся пересечь и внешний, и внутренний двор, чтобы добраться до главных дверей. Каждые ворота охраняются.

— Именно мои мысли, — сухо сказал Ардан.

— Очень важно, — сказал Арди. — Должны сделать. Или много людей умирать в моя земля. Здесь тоже. Госпожа Соррель помочь.

В ужасе она уставилась на Ардана.

Он кивнул. Признавая правдивость слов Арди.

— Нам нужен план солара Регала. Со всеми входами и выходами. И куда они ведут.

— Но без колдовства морока вы вообще не попадёте в цитадель. Это невозможно. Правда невозможно.

— Оставь это нам, — сказал Ардан. — Просто скажи, какие входы есть в солар Регала Вильмара.

Она хотела протестовать. Но его выражение было непреклонным. Неохотно она капитулировала.

— Есть узкая винтовая лестница между спальней Регала и спальней леди Матильды. Ею пользуются только она и слуга Регала. Её покои этажом выше. Но дверь в его конце всегда заперта с его стороны.

— Мы не будем впутывать ни тебя, ни Регалу Матильду, — твёрдо сказал Ардан. — Какие ещё есть входы?

— Главная лестница. И лестница для слуг. Обе — через двери в концах галерейного прохода. Каждая дверь охраняется пикинёрами из Замковых Хранителей. Те, что носят дурацкую форму со шляпами странной формы.

— Значит, нам придётся миновать этих хранителей и на вход, и на выход.

— Да. Может, они и выглядят глупо, но я вижу, как они тренируются во дворе каждый день. Эти пики не декоративные. А у тех, что патрулируют стены наверху, — аркебузы.

— У меня есть лист пергамента. Можешь дать нам план, который поможет? — Он развернул пергамент на каменном сиденье рядом с ней. Протянул графитовую палочку, обмотанную бечёвкой.

Она взяла со вздохом. Начала рисовать. Описывая то, что рисовала, им обоим. Когда закончила, посмотрела на Ардана. Гадая, заметит ли он страх за него в её глазах.

— Я всё ещё не понимаю, как вы сможете выйти сухими из воды. Даже если вы войдёте — там всегда кто-то есть в покоях Регала. Не важно, в какое время дня.

— А когда лучшее время?

Она подумала.

— Полагаю, ночь, когда Регал принимает городских нотаблей. Регал, придворные и большинство слуг и хранителей будут заняты на первом этаже. Вероятно, до петушиного крика. — Она выпрямилась, встречая взгляд Ардана. — Ты должен это сделать?

Он моргнул. Будто удивлённый, что она потрудилась спросить.

— Да, — сказал он. — Должен.

Он сложил её набросок. Сунул внутрь туники.

— Спасибо за помощь. И передай... передай леди Матильде... — Он помолчал. — Надеюсь и молюсь, чтобы всё прошло хорошо для неё.

— Ардан...

— Да?

Она хотела закричать на него. Сказать, чтобы не был дураком. Рисковать жизнью ради веера из перьев? Потом вспомнила всё, что Матильда говорила о тех перьях. О Кеслере. О Вильмаре.

— Не важно, — сказала она.

— Она храбрая дама, — сказал Арди на пашалинском, когда они расстались с Соррель у ворот замка. — Она боится за тебя.

Ардан посмотрел на него с нескрываемым изумлением.

— У тебя мозги сорочьи. Она меня терпеть не может. И не без причины, добавлю.

— Ах, нет более слепого, чем человек, который уже всё решил. Давай говорить о наших планах. Думаю, мне нужно больше знать о твоём колдовстве.

— Думаю, мне нужно выпить и поесть. Вон там хорошая таверна.

Арди оживился.

— Сыр и свежеиспечённый хлеб. У нас нет ни того, ни другого на Пулауан Чендераваси. Так вкусно.

— Хлеба нет?

Он покачал головой, когда они вошли в таверну.

— И эля тоже нет. Мы пьём рисовое вино. Или вино из кассавы. Не такое хорошее.

Ардан понятия не имел, что такое кассава, и никогда не видел риса. Но не стал развивать тему. Они заказали хлеб, сыр и эль. Когда принесли, Арди снова поднял тему колдовства.

— Это что-то, что поможет нам внутри замка? — спросил он.

— Едва ли.

Стоит ли объяснять? Если нет — Арди может заставить. А эта мысль была ещё хуже.

— Нам нужно работать вместе, — напомнил Арди.

Он вздохнул.

— Похоже, у меня странная связь с птицами. Я знаю, о чём они думают. Вроде как...

Он остановился. Арди смотрел на него так, будто он совершил чудо.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто всё начинает обретать смысл. Почему ты, я имею в виду. Почему ты, а не кто-то другой с колдовством. Продолжай. Что насчёт твоих птиц?

— У меня не было колдовства, когда твой вонюче-проклятый кинжал полетел через склад в меня. — Он помолчал. — Погоди. Ты только что подтвердил то, о чём я гадал? Что твой крис имел какое-то отношение к выбору этого конкретного безмозглого колдовства?

Арди уставился в свою кружку. Открыл рот. Закрыл. Пожал плечами.

Ардан глубоко вдохнул.

— Другим даются разумные колдовства. Исцеление. Усиленные таланты и восприятие, которые полезны. Умение управлять животными, урожаем, рыбой. Что-то полезное. А что получаю я? Понимание пустоголового птичьего щебета. Люди не зря говорят о птичьих мозгах, знаешь ли.

— Возможно, если ты расскажешь, что ты можешь делать со своими птицами...

— Это не мои птицы. Любые птицы. Я вроде как знаю, о чём они думают. Хотя они вообще мало думают. Скорее — знать, что они чувствуют. Злость, жажду, страх, желание гадить или драться. Или просто тосковать по тускло-пёрой пташке на соседнем дереве.

— И это всё?

Он сделал успокаивающий вдох.

— Ну, они, кажется, делают то, что я хочу. Иногда. Не знаю. Это уж точно ничего, что поможет нам войти в покои Регала незамеченными. Ни одна птица мне этого не скажет. И если твой... твой лижущий-ноги крис виноват в том, что у меня именно это колдовство...

— Ну, не знаю, правда ли это, — поспешно сказал Арди, — но думаю, мы могли бы использовать такое колдовство. Так же как моё. И силу моего криса тоже. Помнишь те золотые кусочки в лезвии?

— Хм. Ты сказал, это кусочки перьев Чендераваси.

— Это правда. Я был там, когда делали крис, помнишь. Он приведёт тебя туда, где спрятаны плюмажи. Если ты попросишь.

Во рту Ардана пересохло.

Создатель. Как он ненавидел вещи, которых не понимал. Вещи, которые не мог контролировать.

К тому же чем глубже он увязал в колдовстве, тем ближе чувствовал себя к Путям Дуба и Потока. И тем более далёким казался Создатель.

Глава 40

Штормовой ветер, врывающийся в устье, хлестал дождём по камню внешней замковой стены. Тот же ветер гнал ледяные иглы в лицо Ардана. Темно. Мокро. Холодно. Камни под ногами скользкие от слизи. Лунный свет не пробивал облачный покров.

Подходящая погода для игры в кости со смертью.

Регал принимал посла из одного из Княжеств. Банкет был в разгаре в Большом Зале. Они ждали двенадцать дней такой ночи. Но теперь, когда Ардан смотрел, как Арди начинает подъём по стене с наветренной стороны цитадели в порывистом шторме, он гадал — не совершили ли они катастрофическую ошибку.

Ласкар обвязал один конец узловатой верёвки вокруг пояса. И начал подниматься.

Невозможно. Никто не может взобраться по отвесной стене в такую погоду...

Ардан, твёрдо уперев ноги в узкий скальный выступ у подножия стены, разматывая верёвку сквозь руки в перчатках по мере того, как Арди лез. Его собственная опора на краю обрыва была длиной в сапог. И скользкая. Далеко внизу река прорывалась сквозь скалистое ущелье с рёвом штормовой воды. Он изо всех сил старался не смотреть вниз. Не думать, что будет, если Арди упадёт.

Ветер рвал плащ. Срывал капюшон с головы. Одежда вздувалась, хлеща его мокрыми складками. Ледяная вода текла по шее. Жуткий вой ветра завывал вокруг стен. Такой же тревожный, как колдовство лазания Арди.

— Смотри, какой шершавый камень, — сказал Арди раньше, проводя рукой по кладке. — Солёные ветры источили его. Вытравили дыры в щелях между камнями. Это мои ступени.

И он начал подъём с захватывающей дух уверенностью. Через пять или шесть шагов он даже глянул вниз на Ардана. И помахал.

Ардан смотрел. Почти не в силах дышать. Не видел, как это возможно. Избиваемый дождём и ветром, плохо одетый, Арди дюйм за дюймом продвигался вверх. Ничем, кроме пальцев и босых пальцев ног.

Если ласкар умрёт, он — Ардан — будет свободен. Вместо радости — страх. Тревога грызла живот. Его преследовала мысль о миссии Арди. Настолько важной, что юноша проделал этот одинокий путь. Без друзей. В другую землю, которую он едва ли мог постичь. Не то что вообразить.

Верёвка двигалась сквозь пальцы. Узел за узлом.

Он моряк, — думал он. — Они делают это постоянно. В холоде штормов на качающемся корабле. И он слышал, что некоторые из них тоже падали насмерть. Джастер, теряющий хватку на канате...

Нет. Нельзя думать об этом. Нужно помнить о колдовстве Арди. Нужно помнить — у всего этого есть цель.

Но была ли это достойная цель? Благородное дело?

Ты доверяешь Пути Дуба. Доверяешь Пути Потока. Но что насчёт пути чендераваси кинжала? Что, если колдовство последнего работает, чтобы уничтожить колдовство первых?

Народ архипелага Чендераваси не поклоняется Создателю. Арди боялся вторжения благословенных в его землю. Ардан был так глубоко в мыслях, что чувствовал — он тонет. Прямо сейчас ничто не было бы желаннее, чем обсудить это с Верховной.

Думай о чём-то другом.

Он потерял Арди из виду, когда тот был примерно на полпути. Ночь была слишком темна. Дождь слепил. Он щурился против водяного ветра. Ждал, пока тянулись минуты. Внезапный зигзаг молнии на миг осветил чёрную фигуру. Тянущуюся рукой к зубцам парапета. А потом оставил его ослеплённым. Неспособным ничего видеть.

— Не забудь своих птиц, — были последние слова Арди.

Он подумал о чайках. Больших, с чёрными крыльями и жёлтыми клювами с выступом. Склочных, драчливых. С размахом крыльев с его вытянутые руки. Морские птицы, которых рыбаки звали «пиратами воздуха» — потому что они грабили их сети.

Он вызвал мысль о них. И велел им прийти. И они пришли.

Одна за другой. Четыре в целом. Огромные создания. Выныривали из темноты. Проносились над его головой так близко, что даже на ветру он чувствовал, как взмах их крыльев движет воздух. Они выкрикнули приветствие. И он ощутил их согласие на его лидерство. Он представил их стоящими на парапете. И они развернулись. Поднимаясь вверх.

Как раз в этот миг верёвка дёрнулась. Потом двинулась на несколько шагов вправо. Мгновением позже — три рывка. Сигнал, что Арди добрался до верха благополучно. И верёвка теперь надёжно привязана к зубцам.

Быстро он свернул плащ в заплечный мешок. Его меч и кусок пустого бамбука, что дал Арди, уже торчали сверху. Он закинул мешок на спину. Начал подъём.

Руки двигались вверх, узел за узлом. Колени и ступни сжимали верёвку, продетую между ними. Пенька была скользкой от дождя.

Проклятый идиотизм. Это будет благословенное чудо, если он доберётся до верха. Он обвязал петлю вокруг пояса. Надеясь: если соскользнёт, то хотя бы не упадёт до самой бушующей воды и чёрных скал...

Он начал читать литанию про себя: Я не отпущу. Я не отпущу. Что бы ни было — я не отпущу. Сперва слова были беззвучны. Потом — произносимы под нос. Потом — выкрикнуты в воздух. Где звук уносило воющий ветер.

В тот миг, когда он уже знал, что больше не может держаться, слова, полные смеха, были произнесены ему в ухо:

— Теперь можешь заткнуться.

И Арди втащил его его наверх, через зубцы парапета.

Миг он лежал на деревянном настиле. Глаза закрыты. Дрожал. Когда он всё же посмотрел, было так темно на крыше, что он мог различить лишь силуэт Арди. И не узнал бы его, если бы тот не заговорил.

— Неплохой подъём для сухопутной крысы, — сказал Арди.

Ардан сел. Расстегнул мешок. Вытащил плащ.

— Стража рядом?

— Нет. Ты был прав — никто не хочет стоять под дождём холодной ночью, высматривая мифических противников. А пара воров — это просто немыслимо, да?

Чума. Ему это нравится.

Ардан кивнул на тёмную форму хижины, построенной на самой плоской части крыши. Тонкая полоска света выбивалась из оконного проёма.

— Это караулка?

— Да. Я заглянул. Стражники сгрудились вокруг огня. Четверо.

Они укрылись под настилом. Арди держал плащ над Арданом, пока тот зажигал фонарь, используя крис как огниво для кремня. Когда пропитанный маслом фитиль занялся, он поправил заслонки так, что лишь узкий луч света вырывался наружу.

Ардан сказал:

— Затаись под настилом. Даже если кто выйдет из караулки — тебя не увидят. Если я не вернусь до первого света — скользи вниз по верёвке.

Арди кивнул. Протянул ему свой крис.

— Не забудь своих птиц.

Чайки выстроились вдоль зубцов парапета. Стоически повернувшись к ветру. Втянув головы.

Дубом клянусь. Эти крикуны огромны.

Арди положил руку ему на плечо.

— Да пребудет с тобой защита Чендераваси.

Он помедлил. Гадая, как ответить. Что он имел в виду?Острова? Райских птиц? Магию? Наконец сказал:

— Ты заставил меня. Но если ты говорил правду — тогда это честное дело.

И пошёл прочь.

С картой Соррель, твёрдо закреплённой в уме, он нашёл дверь в угловой башенке. Толкнул тяжёлую деревянную дверь. Внутри — ступени, спускающиеся к кухням. И открывающиеся на каждый этаж . Направив взгляд на ряд чаек, всё ещё сгрудившихся под дождём, он беззвучно позвал их.

Одна за другой они взлетели. Пролетели в дверной проём. Опустились у его ног на каменных плитах лестничной площадки. Четыре летающих оружия. Над которыми у него был зыбкий контроль. Они встряхнули перья. Разбрасывая воду. Начали чиститься.

Он не знал, как контролирует их. Всё, что он делал, — воображал, что хочет, чтобы они сделали.

Они не более свободны, чем я. Арди принуждает меня. А я принуждаю проклятых чаек. Сбитый с толку и встревоженный, он покачал головой. Мне всё равно, что говорит Арди. Мне не нравится эта магия Чендераваси.

Он оставил дверь открытой. При скудном свете свечи спустился. Мимо дверей на первые два этажа. К площадке третьего. Если Соррель дала правильные указания, он только что миновал помещения слуг. И верхний королевский солар, где были покои Матильды.

Её там, конечно, нет. Она внизу. Где-то в Большом Зале. Сидит рядом с Регалом.

У него не было желания видеть её. И эта мысль застала его врасплох. Строка поэзии эхом отозвалась в памяти: «Когда страсть проходит, гляди— даже угли темнеют».

Птицы следовали сзади. Несчастно порхая со ступени на ступень. Они ненавидели тёмный и узкий колодец лестницы. Он чувствовал, как они бунтуют против его воли. Он успокоил их мыслями о еде. И безопасности. И тёплом солнечном свете.

На площадке третьего этажа он остановился. Погладил их одну за другой нежно пальцем. Пока не убедился, что они доверяют ему.

Этот этаж — здесь у Регала были личные комнаты. А также кабинеты. Соррель сказала: по ту сторону закрытой двери обычно двое стражников. Каждый с пикой. Она думала — скорее всего, только один на дежурстве в ночь банкета. Потому что дополнительные люди нужны внизу, на нижних этажах.

Он расставил чаек. Трёх послал на ступени ниже площадки. Блокируя путь вниз. Последнюю птицу поставил на видное место у подножия лестницы, ведущей вверх. Птица оглянулась на него. Склонив голову. Её круглый жёлтый глаз свернул на него злобным взглядом.

Ардан встал так, чтобы быть скрытым дверью, когда она распахнётся. Потушил фонарь. Его трясло. Он сказал себе — потому что промок насквозь и замёрз. Ничего общего с холодом страха.

Он резко постучал по панели рукоятью меча. И, используя волю, а не слова, велел чайке на верхних ступенях хлопать крыльями и злобно кричать.

Как он и ожидал, дверь резко распахнулась. В щели петель он увидел лишь одного молодого человека. Блокирующего путь пикой. Свет осветил площадку и чайку.

— Какого спящего ублюдка...? — пробормотал стражник. Смесь удивления и досады. Не думая, он рванулся в дверной проём. Замахнулся пикой на единственную замеченную птицу.

В тот же миг Ардан послал приказ крикуну. Отправляя его вверх по лестнице. В ночь. Стражник замешкался. Всё ещё на площадке. Если обернётся — обязательно увидит Ардана, не полностью скрытого за дверью.

Ардан приказал трём другим птицам взлететь. И они подчинились. Крича , они полетели прямо на молодого хранителя. Их крики отражались эхом. Отскакивали от стен, как ночные вои ловирских легенд. Узкая лестничная клетка наполнилась хриплыми криками и бьющимися крыльями.

Ужаснувшийся человек попытался замахнуться пикой на первую птицу. Но в тесноте лестничной клетки он ударил о стену на обратном замахе. Одна чайка полоснула его клювом. Раскроила лоб. В ужасе стражник споткнулся. Уронил пику. Кубарем покатился вниз по ступеням.

Ардан хотел оглушить его. Но в этом не было нужды: человек вырубил себя сам.

Быстро он отослал чаек прочь. Их работа на ночь сделана. Он закрыл дверь на крышу. И наполовину прикрыл дверь в галерею. Молясь, чтобы никто не заметил отсутствия стражника на посту.

Он стянул свою верхнюю одежду. Начал делать то же самое с молодым стражником. Бессознательное тело было непослушным. Но наконец он был одет в форму Замкового стражника. Дурацкая шапка со множеством кисточек была мала. Сидела на макушке. Но в остальном одежда подошла.

Стражник был жив. И дышал ровно. С трудом он одел его снова. В свою собственную сброшенную одежду. Потом плотно завернул в свой всё ещё мокрый плащ. Это, — подумал он, — может отсрочить обнаружение, что человек не в своей форме.

Подобрав упавшую пику, он вышел из лестничной клетки в галерею.

Он был в длинном, широком проходе. С комнатами, открывающимися по обе стороны. И навстречу ему шёл другой стражник. Скорее всего, стражник у главной лестницы в дальнем конце галереи. Пришёл посмотреть, почему его напарник отсутствует.

Не давая ему времени подумать, Ардан поставил топорище пики так, чтобы оно затеняло лицо от горящего поблизости факела. И властно рявкнул:

— Назад на пост! Быстро, пока никто не увидел, что ты его покинул.

Человек остановился.

— А что случилось-то?

— У парня понос, и всё. Попросил сменить. — Он ухмыльнулся.

Человек гоготнул. Повернулся на каблуках. Быстро зашагал обратно на пост.

Ардан следовал. Мягко ступая. Надеясь, что парень не оглянется. Он отсчитал двери слева. Пока не дошёл до той, что вела — если сведения Соррель верны — в личные покои Регала.

С вздохом облегчения он нажал на дверную ручку. И проскользнул внутрь.

А потом почувствовал знакомый прилив возбуждения, что сопровождал нужду в скрытности. Чувства обострились. Сердцебиение участилось. Бдительность заострилась. Это, — вот какую опасность он любил. Неизвестное. Вызов.

Даже если Соррель дала правильную дверь, она не знала планировки комнат Регала. Он улыбнулся, закрывая дверь за собой. И огляделся.

Он был в какой-то приёмной. Свечи не зажжены. Но огонь горел в большом камине в одном конце. Вокруг — кресла. Мягко ступая, он пересёк комнату к выходу на другой стороне. Постоял мгновение. Ухо к панели закрытой двери. Всё тихо.

Когда он шагнул внутрь, он оказался в чём-то вроде гардеробной. Сундуков и шкафов точно хватало, чтобы вместить одежду королевской особы. Две двери вели в другие комнаты. Из одной слышался ропот голосов.

— Говорю тебе, я слышала шум, — сказала женщина. Слова обрели ясность, когда она повысила голос. — Пойди посмотри. Может, крыса или что. — Ответ был успокаивающим бормотанием. Потом — низкий мужской смех.

Ардан вытащил крис. Положил на ладонь. Он не знал, что будет делать, если клинок качнётся в сторону занятой комнаты. Но ему повезло. Крис улёгся на руке. Остриё твёрдо указывало на другую дверь.

Он приоткрыл её на щель. Прислушался. Внутри было тихо. Открыл шире. Просунул голову.

Это была спальня Регала. Доминировала огромная кровать с четырьмя столбиками, с замысловатыми драпировками и кистевыми завязками. Открытый огонь горел и здесь. С затейливой металлической решёткой, защищавшей очаг от выкатывающихся поленьев.

И — благодарение Создателю — никого вокруг.

Он снова глянул на кинжал на ладони. Тот указывал на деревянный сундук. Усыпанный подушками. Занимавший пространство под оконной амбразурой. Судя по размеру окна и тому, что оно было застеклено, оно должно было выходить во внутренний двор.

Подойдя к сундуку, крис завибрировал на его ладони. Как лист, дрожащий на ветру.

Он положил кинжал на пол. Присел убрать подушки. Открыть крышку. Заперто. Он сунул руку в карман за отмычками. Механизм был простым. Вскоре крышка была открыта.

Крис крутился, как жук на спине.

На шёлковой ткани лежали плюмажи Чендераваси. Сделанные в веер с золотой рукоятью.

С осторожностью он извлёк веер. Вытащил перья из металлических гнёзд. Вернул рукоять в сундук. Закрыл крышку. Положил подушки обратно.

Что-то в плюмажах наполнило его благоговейным трепетом. Он был рад, что надел перчатки. Не хотел касаться стержней голыми руками. Или осквернять великолепие вьющихся завитков перьев.

Он поместил три плюмажа в бамбук. С осторожностью. Заткнув открытый конец, он выпрямился. Последний взгляд — убедиться, что всё как должно быть. И увидел: он оставил кинжал на полу.

Усмехнувшись при мысли, что сказал бы Арди, если бы он это забыл, он нагнулся поднять.

Как раз перед тем, как его пальцы коснулись рукояти, лезвие двинулось. И дверь позади него открылась.

Ардан упал на пол. Нырнул вниз, чтобы кровать оказалась между ним и открывающейся дверью. Кратчайший проблеск: горничная с грелкой. Смотрит через плечо. Говорит кому-то в соседней комнате.

— Говорю тебе, я слышала такой визг. Что-то странное здесь творится. И тебе лучше выяснить, господин Торьен, пока Регал...

Крис взмыл вверх. Крутясь на лету. И глухо вонзился в стену сбоку от камина. Завибрировал в дереве. Но любой звук потонул в пронзительном визге горничной.

Он поморщился. Она, должно быть, обернулась и увидела, как он летит через комнату.

— Господин Торж! Помогите! Тут какая-то дьявольская тварь летает... — Голос женщины затих, когда она бежала.

Сжимая бамбук крепко, он прыгнул через комнату. Вырвать крис из стены. Сердце колотилось. Возможности проносились в голове... Драться? Бежать? В какую сторону? Это просто слуги? Сколько? Он слышал по крайней мере один мужской голос...

А потом он понял: вопрос, который надо было задать первым. Что крис пытался сказать ему?

Дверь. Дверь на лестницу, о которой упоминала Соррель. Клинок воткнулся в центр замаскированной двери. Отделанной панелями под цвет стены с обеих сторон. Когда он вытащил лезвие, скрытая защёлка тихо щёлкнула. Дверь треснула, открываясь.

Без раздумий он открыл ее. Шагнул внутрь. Узкая каменная лестница вилась и вверх, и вниз.

Спальня Матильды наверху.

Он уже слышал возбуждённый разговор в соседней комнате. Что-то о летучих мышах и жужжащих крыльях. Он захлопнул дверь за собой.

Мгновенно его поглотила абсолютная тьма. Было так темно, что он даже не был уверен — не ослеп ли внезапно.

Глава 41

— Может, тебе станет лучше, если ты сядешь здесь, у огня, — предложила Соррель.

Матильда мерила шагами пол спальни. От двери до окна. Время от времени останавливаясь, чтобы выгнуть спину. Нетерпение, раздражение и неудобство были в каждом шаге и каждой позе.

— Не могу. Что бы я ни делала, мне страшно. Не могу стоять на месте. Не могу спать. Не могу сидеть. Мне невыносимо неудобно. Ненавижу этих детей. Ненавижу их. Может, они оба дьявольское отродье. Может, они убьют меня, когда явятся в мир. Может, они этого и хотели с самого начала.

Соррель обняла её за талию. Улыбнулась успокаивающе.

— Миледи, вы принцесса и регала. И вам нужно показывать ваше положение. На вас не похоже быть истеричной. Мы все знаем — вы гораздо разумнее и храбрее.

Взяв Матильду за руку, она повела её к софе. Но сама отвлеклась. Слишком хорошо сознавая: сочетание банкета в Большом Зале и дождя снаружи означает — Ардан, скорее всего, где-то в замке. Рискует жизнью. В опасности.

Создатель, защити его. И чума на этого человека. Почему мне не всё равно?

Не замечая, Матильда продолжала:

— Это так несправедливо. Почему мне не разрешено быть на банкете? Можно подумать, я больна. А не в... деликатном положении.

Соррель почти закатила глаза. Пару недель назад жалоба Матильды была в том, что она ненавидит сидеть рядом с Регалом на каждом приёме и ужине.

«Ну, помимо их странного представления о том, что сильно беременная женщина выглядит более женственно, если ей удается избегать появления на публике, с вашей точки зрения лучше, чтобы вас не видело слишком много людей», — отметила она. Нам не нужны никакие домыслы о том, превышает ли ваш вес норму на данном этапе».

— Мне скучно. У меня нет друзей. Я не могу делать ничего из того, что любила: ездить верхом, смотреть спектакли, танцевать...

— Ваше заточение кончится быстрее, чем вы заметите.

Матильда повернулась к ней.

— А потом что? — прошептала она. — Ты уедешь. И у меня никого не останется.

Ответов не было. Она могла бы заметить, что её собственный брак был немногим лучше. Но это не помогло бы. По крайней мере у неё была возможность сбежать; у Матильды не будет и этого.

— У вас будет больше власти, когда вы дадите Регалу наследника, — начала она, намереваясь предложить надежду.

И замерла.

Дверь на винтовую лестницу распахнулась без предупреждения. Стражник с пикой шагнул в комнату. Закрыл дверь за собой.

Матильда взвизгнула от шока.

Первое, что заметила Соррель, — его шапка была мала. И волосы мокрые. Мгновением позже, в ужасе, она поняла — это Ардан. Он тяжело дышал. Его обычное хладнокровие отсутствовало. Она вскочила на ноги. Страх стиснул её так сильно, что она не могла говорить.

Почему он воспользовался этой лестницей? Что пошло не так? Святый Создатель, если его поймают здесь — убьют...

По крайней мере она знала, что он, вероятно, проникнет в замок. Матильда не знала. Соррель, решив, что чем меньше знает Регала, тем лучше, ничего не сказала ей о его помощи.

Матильда медленно поднялась. Глазея.

— Ардан? — прошептала она. — Ардан, это правда ты?

Он шагнул вперёд. Остановился.

— Миледи, — сказал он. — Простите за вторжение. — Замолчал. Потеряв слова.

Чума на него. Он всё ещё ослеплён ею. Безмозглый. И ему действительно не хватает ума — подвергать её опасности так. Есть ли у него вообще перья? Он держал странный кусок дерева и пику. И всё.

— Ты собираешься обезглавить нас? — спросила Матильда, глядя на пику.

— Что? Нет, конечно нет. — Он повернулся к Соррель. — Как мне выбраться отсюда незамеченным? Мне нужно обратно на крышу...

— Ты сошёл с ума? Впутывать нас вот так? — спросила она в ярости. — Ты сказал, что не будешь.

— О, ты пришёл помочь мне, — вскричала Матильда. — Ты пришёл спасти меня.

Она бросилась на него. Обвила руками его шею. Уткнулась головой в плечо. Рыдая.

— Здесь так ужасно. Я так ненавижу Вильмара. И он убьёт моих детей.

Ардан, явно в ужасе. С пикой в одной руке и круглой палкой в другой. Послал Соррель умоляющий взгляд поверх головы Матильды.

Её разум заметался. Ардана, должно быть, видели. Или он был в опасности быть увиденным. В любом случае возвращаться по лестнице исключено. Единственный выход — через главные двери солара в галерею.

— Миледи, — сказал Ардан, наконец собравшись с мыслями, чтобы говорить успокаивающе с Матильдой. И высвободиться из её объятий. — Вы жена Регала. Этого не изменить. — Выражение лица —ужас. Он твёрдо снял её руки со своей шеи. — Мы сделаем всё, чтобы спасти и позаботиться о ваших детях. Обоих. Клянусь.

— А я? — всхлипнула Матильда.

— Если кто-то поймает тебя здесь с Арданом, мы все мертвы, — рявкнула Соррель. — Давай займёмся самым важным. Ардан, кто-то видел, как ты вошёл на винтовую лестницу?

— Нет. Но они знают — что-то странное случилось в спальне Регала. И рано или поздно пропажа перьев обнаружится. — Он постучал по дереву, что держал. — Они внутри. Мне нужно добраться до двери башенной лестницы на этом этаже. Незамеченным.

— Невозможно, — ровно сказала она. — Там минимум двое стражников. В галерее.

— Перья? О чём вы говорите? — спросила Матильда. Смотрела с одного на другую. Сбитая с толку. — Ты имеешь в виду перья из веера Регала? Оба моих ребёнка? Откуда ты знаешь, что их двое?

Соррель и Ардан оба проигнорировали её.

— Тогда мне нужно отвлечение, — сказал он. — Мы должны выманить стражников в солар Регалы так, чтобы я мог выскользнуть в пустую галерею. И к лестнице.

— Отвлечение? — спросила Соррель, крепко держась за свою ярость. — Какое отвлечение? Хочешь, чтобы мы подожгли что нибудь?

Матильда сверкнула на неё глазами.

— Ты сошла с ума? Не смей!

— Никто ничего не будет поджигать, — сказал Ардан, пытаясь успокоить её. — Миледи, ваша светлость, лучшее, что вы можете сделать, — лечь в постель. И оставаться там. Потом сможете сказать, что проспали всё. Что бы вы ни услышали — оставайтесь на месте. Мы с Соррель всё уладим. Но нужно быстро.

Соррель уже укладывала Матильду в кровать, прежде чем он закончил. Матильда начала протестовать, но Ардан остановил её пальцем, поднятым к губам.

— Ты не собираешься спасать меня? — спросила она вместо этого.

Он уставился на неё . Потом протянул:

— Нет. Пожалуй, нет.

На этот раз Соррель действительно закатила глаза. Задёргивая занавеси вокруг кровати. Заставляя Матильду отдёрнуть голову или быть окутанной бархатными драпировками.

— Сюда, — сказала она, зло глядя на Ардана.

Она заглянула в приёмную — убедиться, что никого нет. Провела его внутрь. Закрыла дверь за ними. Камин не горел. Только три свечи в держателе давали свет.

— Это главные двери, — сказала она, указывая налево. — По ту сторону — коридор галереи. Поверни направо. Увидишь дверь в башню в конце. Двери на другой стороне галереи принадлежат комнатам фрейлин. Их там нет. Кроме Госпожи Покоев и её горничной. Они остались служить Регале, если я позову.

Он кивнул. Оглядел комнату.

— Если хочешь спрятаться здесь — единственное место за креслом Регалы. — Она указала на высокий стул с крыльями, поставленный близко к стене. Все остальные стулья — прямые спинки. Мало укрытия. — Комната справа — комната отдыха Регалы. Удобнее. С видом во внутренний двор. А та дверь у камина ведёт в Дамский Зал. Где Регала может принимать больше людей.

— Здесь больше никого?

— Не должно быть. Все слуги на дежурстве внизу. Даже Аурин.

Он прошёл мимо неё в комнату отдыха. В темноте. Распахнул створки окна. Дождь прекратился. Но всё снаружи ещё капало.

— Ты не можешь прыгать, — запротестовала она. — Сломаешь ноги. Или убьёшься. И всё равно будешь глубоко внутри замка.

— Знаю.

Он высунулся из окна. Она тревожно оглянулась через плечо. В ужасе, что кто-то придёт просить разрешения Матильды обыскать винтовую лестницу.

— Что ты делаешь? — спросила она. Убеждённая — что-то ужасное случится в любую минуту.

— Думал — снова позвать чаек. Но их нет. Думаю, их до полусмерти напугали. Ты не против галок? Здесь их зовут клушицами.

Она уставилась на него.

Когда он отошёл от окна, она увидела поток птиц. Приближающихся из темноты на беззвучных крыльях.

— Ты шутишь, — пробормотала она.

— Гм, нет.Ты сейчас узнаешь, какое у меня колдовство. — Быстро он изложил свой план.

Когда он закончил, она кивнула в согласии.

— Прости за всё это, — сказал он. Извинение звучало искренне. Но она была не в настроении смягчаться. Он подверг их всех опасности. Ради кражи каких-то перьев.

Птицы начали влетать в окно. Садиться на стулья и мебель.Они ёрошили перья. Трясли хвостами. Сидели, глядя на Ардана злобными серыми глазами,блестевшими в тусклом свете. Хотя они игнорировали её, Соррель подавила дрожь. Тишина была неестественной. Всё в этом было неестественно.

Он взял её за локоть. Проводил к главным двойным входным дверям.

— Теперь, — сказал он. И отвернулся от неё. Спрятался за креслом Регалы.

Она глубоко вдохнула. Положила руку на дверную ручку. Позади клушицы начали шевелиться и клохтать.

Распахнув обе двери разом, она выскочила наружу. Визжа:

— Помогите! Помогите!

Взгляд в обе стороны сказал — им повезло. В каждом конце галереи — лишь по одному стражнику.

— Скорее! — закричала она им. — На нас нападают!

Нырнула обратно в приёмную.

— Только двое, — тихо сказала она Ардану. — Оба с пиками.

Комната отдыха взорвалась какофонией звуков. Клёкот и крик, от которых волосы вставали на затылке. Она снова завизжала. И это не было полностью притворным.

Когда двое мужчин подошли к двери вместе, с пиками наготове, она без слов указала в сторону шума. Даже в страхе она убедилась, что встала так, чтобы, глядя на неё, они смотрели в сторону от Ардана. Один приказал:

— Принеси свечи.

Она сделала, как он просил. Позаботившись погасить все, кроме одной, когда несла канделябр. Войдя в комнату отдыха, она незаметно толкнула дверь за собой ногой. Оба мужчины высунулись из окна. Все птицы исчезли.

— Никаких проблем, госпожа, — сказал один. — Кто-то, должно быть, оставил окно открытым. И эти галки залетели спрятаться от дождя. Все ушли. И немного ущерба, разве что птичий помёт.

— О! И это всё? Я была в настоящей панике. Никогда не слышала такого шума. Вы были поистине храбры. Я слышала, их считают птицами дурного предзнаменования...

— Нет, не говорите так, — перебил второй. — Все создания — творение Создателя, в конце концов. Это был просто шторм.

— Да, конечно, вы правы. — Она болтала бессвязно. Цепляясь за руку одного из стражников. Пока он не был вынужден отцепить её и осторожно опустить в ближайшее кресло.

Ардан смотрел, пока Соррель делала всё, о чём он просил. И больше. Она даже умудрилась погасить две свечи, схватив канделябр, затемняя комнату почти до темноты. В своём свободном, простом домашнем платье, метущем пол, с густыми чёрными волосами, струящимися свободно, она намеренно заставляла тени плясать, пока бежала за двумя стражниками. Она ни разу не посмотрела в его сторону. Не подала знака, что он здесь.

Ему пришлось доверить свою жизнь — и жизнь Матильды — в её руки. И она не дрогнула. Он всё ещё доверял ей. Доверял королевского ребёнка, который, возможно, был его.

Святый Создатель. Как мы оба дошли до этого?

Когда он выскользнул из покоев и побежал по длинной пустой галерее, он думал — увидит ли её когда-нибудь снова. Чтобы поблагодарить.

Он ещё не достиг двери башенной лестницы, когда она распахнулась. Пять или шесть стражников с пиками ворвались внутрь. Бежали к нему.

Он замер. На мгновение шок сковал его. Незаметно он отодвинул левую руку с зажатым в ней бамбуком за спину. Одновременно сжимая пику в правой. Готовый действовать.

— Какие-то проблемы? — крикнул ему офицер стражников, едва замедляя шаг. — Где-то в цитадели нарушитель. Возможно, он поднялся наверх, к покоям Регалы. Один из стражников вырублен до без сознания.

— Ничего не знаю об этом, — спокойно ответил он. — Я пришёл выгнать стаю галок. Какая-то безмозглая горничная оставила окно открытым. Там сейчас пара стражников — разбираются. Может, они что знают.

— Что за чума с птицами этой ночью? Те воздушные пираты атаковали Мелвина на крыше, будто одержимые. Напугали его до полусмерти.

Он уже шёл мимо Ардана, говоря это. Его люди бежали за ним. Обмениваясь встревоженными взглядами. Один озадаченно глянул на Ардана. Явно пытаясь узнать его.

Ардан усмехнулся про себя. Как только стражники зациклятся на птицах, более очевидные вопросы, что им следовало бы задать, отойдут на задний план.

Он поспешил к башне. Пока никто не задался вопросом — кто он такой и почему направляется туда.

Лестница теперь освещалась факелами. Так что он без проблем взбежал на крышу. Молодого стражника, что он оставил на ступенях, уже не было. Как и его плаща.

К его ужасу, крыша была хорошо освещена. Стражники заподозрили что что-то неладно, все вышли из караулки. Патрулировали крышу.

О, чума на них, — подумал он. — Катастрофа. Огляделся — нет ли Арди. Никаких признаков.

Без дальнейших мыслей он принял командование. Надеясь, что никто не усомнится в его власти.

— Ты, там, у входа в башню, — спускайся в солар Регала. Помоги страже найти нарушителя, если он есть. Какого язвенного ада вы, пузатые дуралеи, вообще думаете, что делаете? Освещаете крышу так, что ничего не видно в темноте? И устраиваете маяк для всех птиц с их бабушками, чтобы слететься? У Регалы были галки в гостиной. Тушите факелы, безмозглые.

Как он и надеялся, каждый факел был схвачен и погашен.

Он продолжал орать:

— Вы трое — в линию вдоль стены, что выходит во внутренний двор. Следите за птицами. Или человеком, которого здесь быть не должно. Я возьму сторону утёса.

— Сэр, — сказал один из людей, взволнованно, — когда мы внесли Конрада в караулку, мы обнаружили, что он не в форме.

— Её украли, вы, тупые кролики. В соларе Регала человек, притворяющийся одним из нас. Живей теперь. И смотрите, чтобы вас не застали врасплох.

Люди разбежались исполнять приказ. Он не спеша подошёл туда, где оставил Арди. К его облегчению, ласкар был в безопасности под настилом.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Я ухожу через стену сейчас.

— Они у тебя? — спросил Арди.

— В безопасности, в бамбуке.

Сев верхом на зубец, он схватился за верёвку. Перекинул себя вниз. Он очистил разум от всех мыслей о падении. Или о том, что его заметят. Или что кто-то перережет его спасательный конец.

В конце концов, если уж отправляешься в приключение, лучше всего наслаждаться им.

Обернув верёвку через плечо и вокруг бедра, он начал долгий спуск на землю.

Вечность спустя — так ему казалось — его ноги коснулись скалы. Один глубокий вдох. Потом — условный сигнал Арди. В ответ его мешок полетел вниз. Привязанный к верёвке. Не успел он схватить его, как вся длина верёвки последовала за ним.

К тому времени, как Арди присоединился к нему, счастливо спустившись без помощи, Ардан уложил верёвку в мешок. И бросил плащ и шапку украденной формы в реку. Его трясло. И Арди тоже.

— Я знаю, где мы можем принять горячую ванну, — сказал Ардан, когда они тащились по грязи ущелья за замком.

— В этот час ночи?

— В Ловире бордели запрещены. Поэтому у них есть бани.

— Не думал, что ты когда-либо...

— Не бываю. Но я знаю, где взять ванну. Нам нужно согреться по-быстрому. Это лучший способ, что я знаю. И у них будет сухая одежда. За плату.

Полчаса спустя, отмакая в лохани тёплой мыльной воды, пока банщица массировала ему спину, Ардан наконец позволил себе подумать о Матильде.

Как он мог не разглядеть в ней коварную, эгоистичную женщину, скрывающуюся за этим?

Он не винил её. Но, клянусь святым дубом, он был слеп как крот.

Соррель, возможно, кого-то убила. Но он был уверен: она лучше, чем её госпожа.

Он пожал плечами. Их пути вряд ли пересекутся снова.

Глава 42

Ночь для Соррель не кончилась после ухода Ардана. Стражники ушли, убедившись, что ни одной галки не осталось в комнате. И отпустив несколько шуток об истеричных женщинах, которые не знают, что надо закрывать окна в мокрую и ветреную ночь. Вместо язвительного ответа она мило улыбнулась. Выпроводила их с обильными благодарностями за спасение от птиц.

Вернувшись к Матильде, она застала её сидящей прямо в кровати. Глаза дикие от страха. Она не спросила об Ардане. Вместо этого вцепилась в Соррель.

— Ох, у меня боли. Дети...

Сердце Соррель упало. Слишком рано. Это могло породить слухи о сроке беременности Регалы.

— У тебя и раньше были боли, — заметила она. — И ничем не кончились.

— Сейчас по-другому. Иди приведи Аурин.

— Матильда, пока ничего не произойдет, обещаю тебе. Если я пошлю за Аурин и твоими фрейлинами, они наверняка начнут суетиться, гадая, не грозит ли тебе карантин. Лучше просто подождать ее возвращения.

— Ох. Больно. Как ты можешь быть такой бессердечной. Ты не знаешь, каково это.

Острые воспоминания пронзили её. Боль. Страх. Первый крик Хизер. Её крошечный кулачок, сжавшийся вокруг пальца с удивительной силой. Ликование веры — позже разбитой, — что её ребёнок совершенен. Она закрыла разум для воспоминания.

— Может, лучше походить немного. Если это начало твоих родов — ещё слишком рано ложиться в постель.

Неохотно Матильда выбралась из кровати. Начала мерить шагами комнату. Цепляясь за Соррель время от времени и вырвались стоны.

— Позже, когда боль станет сильнее, тебе придётся заглушать крики, — предупредила Соррель. — Важно, чтобы никто не услышал. Для второго ребёнка можешь кричать сколько хочешь. Но для первого мы не должны встревожить стражников или твоих фрейлин. — Она улыбнулась ободряюще. — Ты покажешь нам всем, что значит быть рождённой от длинной линии храбрых королей и мужественных королев. Сегодня ты покажешь, что значит быть истинно королевской крови.

После этого стоны Матильды стали тише.

Аурин вернулась, смертельно уставшая, за час до рассвета. Подтвердила: Матильда действительно на пути к родам.

— Сегодня ночью, — сказала она. — Всё хорошо. У первого близнеца головка в правильном месте для рождения.

— Сегодня ночью? — спросила Матильда. — Но ночь почти кончилась.

— Она не имеет в виду сейчас, — сказала Соррель. — Может, тебе попробовать поспать?

— Ты хочешь сказать, я буду мучиться весь день? Спать? Я не могу спать так.

Однако, выпив тёплого молока, присланного из кухонь, она действительно проспала несколько часов. Соррель тоже подремала. И видела во сне Ардана. Неприятный, беспокойный сон о человеке, который игнорировал её,предпочитая стаю оранжевых птиц размером с пони. Проснувшись, она лежала, думая о нём.

Почему её так влекло? Может, потому что его гибкая, мускулистая фигура так не вязалась с обычным клириком. Или потому что в нём не было елейной праведности, которую она привыкла связывать с придворными священниками. Или с теми, что бывали в поместье Эрмайнов.

Может, ни то, ни другое, — подумала она криво. — Может, просто потому, что он — полная противоположность Никарда. Ардан никогда бы не отверг ребёнка за то, что она родилась глухой. Скорее он убил бы того, кто швырнул их дочь с лестницы, как ненужный мусор...

Слёзы защипали глаза. И этот ужасный ком вернулся. Тот, что вставал в горле каждый раз, когда она думала о том, как умерла Хизер.

Матильда позвала её.

Это будет долгий день.

Несколько раз приходили люди — увидеть Матильду. Соррель отсылала их, говоря, что Регала спит после неудобной ночи.

По галерее ходили слухи, что вечером в крепости был как минимум один посторонний, и слуги предположили, что это был один из гостей банкета. Однако, когда сержант замковых стражей пришёл извиниться за беспокойство, вызванное галками, стало ясно, что его больше беспокоил человек, которого он не мог опознать, в форме стража. Он подробно расспросил Соррель о случившемся, но она ничего не сказала, чтобы прояснить ситуацию.

Весь день она ждала, что Регал обнаружит пропажу перьев из веера. Но часы тянулись — и ничего. В основном жизнь в замке текла вяло. Обитатели приходили в себя либо от перепитья и переедания, либо от переработки и недосыпа.

Матильда дремала и жаловалась по очереди. Когда приходили схватки, она чередовала клятвы, что Регал никогда не убьёт ни одного её ребёнка, с обетами, что близнецы, которых она вот-вот родит, — дьявольское отродье, намеренны вырвать ей внутренности, и ей всё равно, если их бросят в море при рождении. Потребовался весь такт и уговоры Аурин и Соррель, чтобы удержать её в хорошем состоянии.

По мере того как ярость схваток росла, росло и дурное настроение Матильды.

— Я убью его, — сказала она, сжимая руку Соррель так, что та поморщилась. — Он сказал, что мне не придётся выходить за Вильмара. Он обещал мне.

— Тише, не думай об этом, миледи. Думай о детях.

Она не знала, о ком говорит Матильда. Но тогда это не казалось важным.

Первый ребёнок родился около полуночи. Со слабым криком. Девочка. К огромному облегчению Соррель. Она страшилась мысли, что покинет замок с наследником престола в руках. Она была достаточно напугана предстоящей ночью и без этого.

Матильда удивила её. Проявила мужество, которого она не ожидала. Отказываясь кричать. Яростно кусая скрученное полотенце. Отказываясь показывать боль чем-то, кроме хрипов усилия.

Потом, обливаясь потом, зная, что должна пройти через всё снова, она рыдала и сжимала Соррель в крепкой хватке.

— Он поклялся, Соррель, — говорила она между всхлипами. — Правда. Он сказал — всё будет хорошо. Что, если это его дети? Он злой человек. Святый Создатель, что я наделала?

В ужасе Соррель метнула взгляд туда, где Аурин перевязывала пуповину и заворачивала ребёнка.

— Тише. Ты не знаешь, что говоришь.

— А-а. Почему у меня всё ещё боли? Второй уже идёт?

— Это просто послед, миледи, — сказала Аурин. — Не о чем тревожиться.

Следующие несколько минут были тревожными. У Соррель не было времени думать о словах Матильды. А потом Аурин уже совала крошечный свёрток хнычущего младенца Матильде:

— Она славная. И не слишком маленькая. Вы должны покормить её, миледи.

Матильда решительно отвернула голову.

— Нет. Я отказываюсь. Я не прикоснусь к ней.

— Нет уж, миледи, — сказала Аурин, неумолимо. — Госпожа Соррель, подержите ребёнка у груди миледи. Она должна пососать первое молоко, прежде чем вы уйдёте. Я начну убирать здесь.

— Миледи, как вы назовёте её? — спросила Соррель, держа сосущего новорождённого.

Матильда, уткнувшаяся головой под подушку, сказала приглушённо:

— Называй как хочешь. Мне всё равно. Она дьявольское отродье.

Ты не знаешь этого, — подумала Соррель. — Это просто то, во что ты хочешь верить. Потому что если нет — тогда тот, кто вот-вот родится...

— Бедная кроха, — сказала Аурин, убирая окровавленные простыни. — Это злая земля — обрекать новорождённого такими ужасными словами. По мне, так нет никакого дьявольского отродья. Создатель никогда не был бы так жесток. И позор клирикам, что верят в такое. — Она засуетилась пряча следы родов в их каморке.

— Не смей никому рассказывать, что я сказала о Фоксе, — бросила Матильда Соррель. — Если расскажешь — убью.

— Я не знаю, о чём вы говорите. Миледи, вы должны успокоиться. Всё идёт хорошо. Ребёнок — девочка, так что она никогда не была бы наследницей. Создатель был добр. Смотрите, она заснула. Она такая красивая...

— Я не хочу её больше видеть. Унеси её.

Аурин снова вошла в комнату. Качая головой в печали на Соррель, уловив последние слова.

— Пора идти, госпожа, — сказала она. — Я уберу всё, что может выдать нас здесь, и позову лекарей. Второй может появиться в любое время.

— С леди Матильдой всё будет хорошо? — спросила она шёпотом.

— Почти не порвалась, ребёнок не такой большой. С ней всё будет хорошо, бедняжка.

Соррель посмотрела на крошечную головку, выглядывавшую из шерстяной шали. Нежеланное дитя. Что ж, она могла дать ему любовь. Так же, как любила Хизер перед лицом презрения Никарда.

Она схватила узел с вещами: рекомендательное письмо к Верховной, смену одежды, деньги Ардана, плащ, пелёнки и одну из тёплых шалей, что Матильда приготовила для родов. Скудный набор.

— Миледи, — сказала она, — я буду охранять этого ребёнка ценой своей жизни, обещаю. Я умолю Верховную о помощи. И попрошу благословения Создателя для вас в Великом Храме в Вавале.

Матильда отказалась смотреть на неё. Или прощаться. Соррель коснулась её руки на прощание. И это была жалость, что она чувствовала. Не боль. Не обида. Дочь короля Эдвейна, избалованная и обреченная в юности, не имела особого шанса на счастье во взрослой жизни. Самое большее — её будущее всегда было быть женой монарха, который считал её кровную линию важнее её личности.

Аурин поцеловала макушку ребёнка. Потом вручила Соррель одну зажжённую свечу. Открыла дверь на винтовую лестницу. Когда Соррель шагнула в темноту, повитуха прошептала:

— Пока всё хорошо. Другой младенец жив. Надеюсь, ещё подождёт. Час или два, может. Немного времени Регале отдохнуть.

Она кивнула. Сжала руку женщины. Обе знали: жизнь Аурин тоже будет под угрозой если Соррель поймают.

Хотя это был её излюбленный способ выскальзывать из замка, Соррель никогда не делала этого посреди ночи. Она осторожно спускалась по узким ступеням. Миновала дверь в спальню Регала, где громкий храп говорил о глубоком сне. Продолжила спускаться вниз, на следующий уровень. Где лестница кончалась.

Приоткрыла дверь на щель. Посмотреть, есть ли свет в комнате за ней. Тьма была чуть смягчена свечением углей в камине. Но свечи не горели. Задув свою, она постояла мгновение. Сосредоточилась на создании морока. Бесформенный, бесцветный. Просто тусклое, бесформенное слияние с фоном...

Пожалуйста, маленькая, не плачь.Мы должны проскользнуть мимо дракона.

Ребёнок был достаточно мал, чтобы скрыть его мороком. Но не было способа замаскировать хныканье новорождённого под что-то другое.

Несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Она шагнула в комнату. Закрыла замаскированную дверь за собой.

Занавеси были задёрнуты вокруг кровати. Храп, не такой громкий, как у Регала, говорил, что леди Фризельда спит. Горничная лежала на соломенном тюфяке на полу рядом. Не шевелилась. Соррель прокралась мимо в тишине. Дверь спальни была закрыта. Когда она открыла её, петли скрипнули.

Она замерла. Почти не дыша. Горничная перевернулась. Сонно приподнялась на локте. Уставилась в её сторону. Она не могла не заметить открытую дверь. Соррель чуть двинулась — коснуться двери снова. И та качнулась ещё немного, будто от сквозняка. Визг несмазанных петель был ужасающе громок. Горничная сбросила одеяло. Побрела, ещё в полусне, через комнату в направлении Соррель.

Соррель дала двери последний толчок. Открыв достаточно, чтобы выскользнуть. Мгновением позже горничная притворила дверь и заперла её. Не заметив Соррель.

Она снова задышала. Успокоила колотящееся сердце. Пересекла прихожую к двери для слуг. Что вела в помещения кухонных горничных. Здесь тюфяки на большом деревянном помосте занимали пятеро спящих. Торопясь, она достигла верха узкой, тёмной лестницы. Что вела прямо в кухни. Без света ей пришлось пробираться на ощупь. Ногами и свободной рукой. Что-то шмыгнуло прочь в темноту впереди.

Крысы? Не думай о них. Они не важны. Они не могут донести на тебя... Она хихикнула. Не теряю ли я власть над нервами?

Наконец — последняя ступень.

Она шагнула в пустую посудомойню.

В комнате было ещё тепло от жара трубы соседней кухни. Лунный свет сочился сквозь щели в деревянной ставне. Она заглянула в сморщенное личико, обрамлённое мягкой шерстяной шалью. Коснулась пальцем пухлой щеки. И вспомнила другого ребёнка. Другой такой миг.

Подавив память, она села на мешок с картошкой. Ждать. Нет смысла выходить через дверь наружу. Она вела лишь во внутренний двор.

До рассвета все ворота замка были закрыты.

Хотя она крепко держала свой драгоценный свёрток, она, должно быть, задремала. Потому что следующим, что она услышала, был металлический скрежет — кто-то вычищал золу из кухонных каминов. Ребёнок зашевелился и захныкал в её руках. Тихие звуки. Но они встревожили её. Быстро она встала. Отодвинула засов двери посудомойни.

— Кто здесь?

Дрожащий голос испуганного кухонного мальчика. Какой-то бедняга, выброшенный из постели спозаранку просеивать решётки и закладывать растопку для печей до прихода поваров.

— Просто я, — отозвалась она. — Не тревожься, малец.

Она вышла наружу. Прикрыла дверь за собой. Было ещё темно. Пришлось пробираться на ощупь вдоль стены к воротам для слуг.

Когда она добралась, они были ещё закрыты. Двое сонных стражников на посту. Она держалась далеко позади. Слилась со стеной. Ребёнок начал плакать. Она дала ему кончик пальца сосать. Дитя извивалось мгновение в пелёнках. Потом затихло. Снова уснуло.

Час спустя взошло солнце. Ворота открылись. Но она ждала, пока первые слуги не начали двигаться между двумя дворами. Прежде чем проскользнуть наружу. Пересечь внешний двор. И выйти через главные ворота. Незамеченной. На пробуждающиеся улицы Устгринда.

Это был долгий путь через город к семинарии. Но впервые после замужества она была по-настоящему свободна. И в шаге её была лёгкость.

Скоро я смогу решать свою судьбу. Скоро.

Никто не говорил ей, что делать. Куда идти. Единственная ответственность — ребёнок на руках. Матильда отвергла дитя. Что было не так удивительно. Ардан умыл руки. Что озадачивало куда больше. Что могло быть важнее благополучия ребёнка Матильды?

Она пожала плечами. Вряд ли она когда-нибудь узнает причину. Поэтому она выбросила его из головы. И стала думать о своих возможностях.

Прямо сейчас у неё было больше денег, чем она когда-либо имела для себя за всю жизнь. Больше, чем нужно для найма кормилицы и проезда до Вавала для них двоих с ребёнком. Хватило бы на собственное хозяйство на пару лет. Если бы она захотела. Вместе с ребёнком и его няней.

Как будто у меня ещё одна дочь...

Не другая Хизер. Никто никогда не заменит Хизер. Но другая дочь. Любить и лелеять. Соблазнительная мысль. Сердце забилось быстрее от одной мысли.

Но что, если дитя — действительно дьявольское отродье?

Я должна отвезти её к Верховной. Никаких глупых мечтаний.

Через час ходьбы она проголодалась и хотела пить. Остановилась у лотка — поесть и попить. Запах свежих булочек с болотными ягодами был неотразим. Она купила две. С горячей кружкой ромашкового чая. Женщина за прилавком, укачивавшая младенца, когда она пришла, сразу попросила показать ребёнка.

— Она не моя, — сказала Соррель. И бойко добавила: — Её мать умерла при родах. Я везу её к кормилице в Торновые Луга.

В нужный момент ребёнок заплакал.

— Она уже сосала? — спросила женщина.

— Только первое молоко. До того, как мать истекла кровью.

— О, как печально. Дайте её сюда. У меня полно молока. Хотя она больше глотка пока не возьмёт.

Пока Соррель ела и пила, женщина занималась ребёнком Матильды.

— Как её зовут? — спросила она.

— У неё ещё нет имени, — ответила Соррель, потягивая чай. — Мать не сказала. А отец не интересовался девочкой.

— Ах, это ещё печальнее. Можете оставить её здесь, если хотите. Со мной. Меня здесь зовут матушка Одленда. У меня молока на двоих хватит. Я пятерых родила, хоть трое умерли от лихорадки. Беру младенцев за золотой в луну. Здесь безопаснее, чем в низине Торновых Лугов. Я слышала, там была Рогатая Чума. И ещё — даже пара случаев у портовых причалов. Спаси нас Создатель от ещё одной чумы.

Соррель покачала головой.

— Она семья, — твёрдо сказала она. — Остаётся со мной.

— Тогда она счастливая малышка, что у неё такая хорошая тётя. — Олденда улыбнулась ребёнку. Коснулась щеки тыльной стороной пальцев. — О, посмотрите на дорогушу. Так храбро сосёт.

Как раз в этот миг вдалеке зазвонили колокола. Хотя это был не святой день. Олденда склонила голову, прислушиваясь.

— Интересно, к чему это?

Соррель почувствовала скользкий страх.

— Предупреждение о Рогатой Смерти?

— Да нет, девочка. Разве ты не знаешь — колокола так звонят только к празднику. Для предупреждения и смерти они бьют одну ноту. Ты, должно быть, деревенская, раз не знаешь.

Она кивнула.

— Да.

— Так и думала. Объясняет твой дребезжащий выговор. — Когда всё больше колоколов присоединялось со всего города, она воскликнула: — Конечно! Новый наследник. Сын Регала, должно быть, родился прошлой ночью. Как я не подумала? — Её лицо осветилось. — После всех этих лет, и прошлых жён, наконец-то истинный сын для Базальтового Трона. А я-то думала — нас вот-вот проклянут чумой. А на самом деле Создатель благословил Регала и его невесту.

Значит, второй ребёнок — мальчик. Хорошие новости или плохие? Мысль, что следующий Регал может быть злым человеком, служащим Врагу, пробрала её дрожью.

Святый Создатель. Кто-то должен убедиться, что этого не случится.

Когда она снова двинулась в путь, с довольным младенцем на руках, она обдумывала свою реакцию на предложение Олденды.

Я обещала Матильде. Обещала Ардану. А теперь обещаю тебе... маленькая девочка. Теперь я твоя мать. Я буду заботиться о тебе, сколько ты будешь нуждаться.

Но сначала она отвезёт её к Верховной. На случай, если в легенде о близнецах — дьявольском отродье есть правда.

— Ну?

Вопрос вырвался у Регала Вильмара с интенсивностью спущенной стрелы. Лорд-канцлер Ян Груссблат привык к ярости Регала и отвечал спокойно. На самом деле он внутренне радовался, слыша возвращение части прежнего огня Вильмара. Его слишком долго не хватало.

— Похоже, ардрайнская камеристка Регалы пропала, ваша светлость. Это не может быть совпадением. Должно быть, она была в сговоре с человеком, который украл форму хранителя. Она могла показать ему, как войти в вашу спальню, пока шёл банкет.

Глаза Регала сузились.

— Было ли замешано колдовство?

— Похоже на то. Всё это странное поведение птиц? Оно не могло быть нормальным. Хотя трудно поверить, что кто-то сумел использовать колдовство для кражи. И мои люди узнали кое-что ещё об этой камеристке. Похоже, у неё колдовство морока.

— Морок?

На миг Груссблат задумался — не достигнут ли предел равновесия Регала. Лицо Вильмара потемнело. Зрачки сузились до булавочных уколов.

— Как это возможно? Базальтовый Трон никогда не позволял ведьмам с мороком жить. Мороки не от Создателя.

— Соррель Редвинг была ардрайнкой, сир. Полагаю, она никогда никому здесь не говорила, что умеет. Регала даже не знала, что у неё колдовство. Единственная причина, почему мы знаем сейчас, — Фринстер Аннузель, это замковый аптекарь, сир, с лавкой во внешнем дворе...

— Да-да, знаю, кто она. Продолжай.

— Она сказала нам, что однажды видела, как госпожа Соррель пользовалась мороком, чтобы выскользнуть из замка.

— И ни разу не упомянула? — Регал глубоко вдохнул. — Если бы эта ведьма не была так чертовски полезна, я бы приказал привязать её к колесу. Внушите страх перед Троном госпоже Аннузель, лорд Ян. Хочу, чтобы у неё колени тряслись от страха весь следующий месяц. Понятно? — Он откинулся в кресле. Успокаиваясь. — Что насчёт мужчины? Он тоже был под мороком?

— Не думаю. Его колдовство, вероятно, связано с контролем над птицами. Я попросил премьера Мулхафена выяснить, у кого такая сила.

— Объявите награду. Как эта Редвинг попала в услужение Регалы? Кто за это отвечал?

— Регала говорит: когда она прибыла в Бетани, эта женщина уже была на борту. Она сказала Регале, что всё устроил король Эдвейн. Регала не подумала сомневаться в её присутствии — с чего бы? Женщина, должно быть, навела морок, и никто не видел, как она поднялась на борт в Бетани.

— Ардрайнская шпионка?

— Похоже на то, сир.

— Чума на их пузатого короля. Мы отомстим за это, лорд Ян. Клянусь. Я хочу, чтобы этих воров нашли.Хочу, чтобы город прочесали, пока не найдут. Хочу, чтобы каждый мужчина и женщина с колдовством искали их вместе с Хранителями, и Стражей, и Мрачными Метущими. Днём и ночью.

Груссблат был в шоке.

— Метущие? В городе, средь бела дня? — Он помедлил, ища осторожный способ выразить мысли. — Сир, многое в успехе Метущих — из-за страха, который они вызывают, потому что люди редко их видят. Они тёмные убийцы в ночи...

— Я отдал приказ.

Поражённый, лорд-канцлер выпалил:

— И всё это из-за кражи каких-то перьев, сир?

Регал посмотрел на него взглядом, который, он знал, никогда не забудет.

— Я скажу это лишь раз, лорд Ян. А потом хочу, чтобы вы забыли, что это вообще было сказано. Если вы хоть шепнёте слово об этом разговоре, ваши кости будут греметь рядом с костями всех ваших детей на виселице у перекрёстка. Понятно?

— Сир. — Во рту вдруг пересохло. Язык прилип к нёбу.

— Эти перья пришли с проклятого полушария. Их дал мне Утен Кеслер. Они были заколдованы. Они околдовали меня, понимаете? Эти воры оказали мне услугу, украв плюмажи, потому что невольно сняли с меня это колдовство. Но то, что они взяли только перья, говорит мне — они знают слишком много. И должны умереть.

— Околдовали вас? Кеслер осмелился? Теперь многое обретает смысл. Потоком клянусь, купец, должно быть, безумен.

— Вижу, теперь вы понимаете многое, что вас озадачивало.

— Простите, ваша светлость, но в последнее время вы были не собой. Для меня будет личным удовольствием привести Кеслера к вам в цепях.

— Пока нет. Вообще-то я не хочу, чтобы кто-то знал о краже перьев пока. Меньше всего Кеслер.

— Не уверен, что понимаю.

— Эти перья околдовали меня. Меня, Регала. Подумайте, какой силой они должны обладать. Однажды Кеслер заплатит так, что пожалеет, что вообще жил. Но сначала я хочу, чтобы эти плюмажи вернулись в наши руки. Не попав под их власть снова. Когда найдёте — не приносите обратно сюда. Поместите их в цитадель на острове Бхор. И доложите мне. Мне одному. Не прикасайтесь к ним. Если кто и прикоснётся — проследите, чтобы в толстых перчатках.

— Будет сделано.

— Я хочу, чтобы весь Устгринд обыскали в поисках этих воров. Хочу, чтобы каждую дорогу из города перекрыли. И каждый причал патрулировали. Объявите награду за их поимку. Понятно?

Лорд-канцлер побледнел. По его оценке, в Устгринде было пятьдесят тысяч хозяйств. Он слабо улыбнулся.

— Это уже делается, сир. — И если я найду эту дрянь, я сам сдеру с неё кожу заживо за причинённые хлопоты.

— Ещё одно. Я написал письмо с инструкциями капитану Лустградеру с «Пряных Ветров», командующему флотом Кеслера. А также капитану Рассмону, что командует моим королевским галеоном. Хочу, чтобы эти письма были вручены им в руки до отплытия флота. С устным сообщением. Скажите им, что это от меня. Но никто другой не должен этого слышать. Скажите, чтобы вскрыли печать только после того, как флот покинет порт. В уединении. — Регал улыбнулся. — Поскольку я обычно не прошу лорда-канцлера лично заниматься такими делами, как моя корреспонденция, уверен, вы догадываетесь, как важно, чтобы Кеслер об этом не услышал. Ваш самый доверенный посланник, пожалуйста, лорд Ян.

Лорд-канцлер низко поклонился. По крайней мере, — подумал он, — дни этого мерзкого негодяя Утена Кеслера сочтены.

Когда Соррель подошла к воротам семинарии, путь ей преградили несколько тяжело вооружённых людей. Все одеты в тёмно-серое или чёрное. Ни клочка цвета. Волосы убраны под чёрную бархатную шапку с чёрной петушиной кокардой сбоку. Нижняя часть лица замотана шарфом.

— Входа нет, госпожа, — сказал один, когда она приблизилась. — Семинария закрыта для всех, кроме больных.

Сердце перевернулось.

— Больных?

— Вы не слышали? Большинство клириков мертвы. Рогатая Чума. Регал приказал опечатать семинарию. Войдёте сюда — не выйдете. Лучше покиньте это место.

— Я должна была встретиться со служительницей Шанни Идой, — сказала она, сгущая акцент под деревенских дворцовых горничных.

— Ах, госпожа, мне жаль. Я слышал, она умерла первой.

Нет. О нет. Пожалуйста, скажи, что это не так. Колени подогнулись. Она едва не упала. Отчаяние захлестнуло. Без помощи клирика она понятия не имела, где найти кормилицу, что поедет с ней в Вавал.

Человек скрестил руки на груди. И было что-то в его холодных тёмных глазах, что испугало её. Её руки крепче сжали ребёнка.

— Это у вас младенец? — спросил он. Тон тяжёлый от подозрения.

— Ага, точно, — быстро сказала она. — Бедная кроха подхватила пятнистую корь. И хнычет как укушенный щенок. Я слышала, у служительницы было отличное снадобье от кори...

— Уже нет.

— Не важно. Это просто хныканье. Ничего серьёзного. Жаль служительницу. Хорошая была дама. — Она отвернулась. С больным сердцем. И пошла обратно.

Придётся принять предложение матушки Олденды. Пока она ищет кормилицу, что поедет с ней в Вавал.

Прошло всего около двух часов с тех пор, как она попрощалась с Олдендой. Но приём, что она получила по возвращении, уже не был приятным. Олденда нахмурилась, увидев её. Покачала головой.

— Не думала увидеть тебя снова, девочка. И не уверена, что хочу. Люди Регала заходили сюда, пока ты ходила. Они вообще по всему городу ищут черноволосую девушку с глубокими синими глазами и странной манерой говорить. Ты та, кого они ищут? По имени Соррель?

В ужасе она старалась не показывать страх.

— Это ардрайнское имя, разве нет? Я из Ловира, с севера, — сказала она, будто возмущённая предположением. — С границы, у Западной Денвы. Что она сделала, эта Соррель?

Подозрение не исчезло из глаз Олденды.

— Говорят, она была служанкой в замке. И открыла дверь, чтобы кто-то вошёл в королевские покои .

— Ну, это точно не я. Готова спорить, они не упоминали младенца. Я жила у шурина с сестрой. И до сих пор жила бы, если бы сестра не умерла. И вот моя беда: кормилица, что обещала выкормить ребёнка, умерла от Рогатой Смерти. Я только что узнала. Поэтому и вернулась к вам.

— Ну, мне это больше не интересно. Мне неприятностей не надо. А ты слишком похожа на эту Соррель, как её описали.

— Но ребёнок...

— Не моё дело. Не можешь найти кормилицу — возьми козу. Нет ничего лучше козьего молока для младенца, что потерял мать. А теперь пошла прочь.

С этими словами Олденда повернулась спиной. Пошла обслуживать другого покупателя.

Соррель отвернулась. Отчаяние быстро сменялось безнадёжностью. Если она не найдёт кормилицу до конца дня — ребёнок будет в беде.

Как только она скрылась из виду Олденды, она вернулась к облику Чистотелы. Серая мышь. С жидкими светлыми волосами и серыми глазами.

Ардан. Надо найти Ардана.

Но она понятия не имела, где искать.

Арди, однако...

Смуглый моряк с Летних Морей — едва ли обычное дело. Даже на причалах. Все должны знать, где найти Арди-ласкара.

Она глянула на ребёнка.

Сначала ты. Надо найти, чем тебя покормить.

Глава 43

— Значит, вы желаете быть одним из моих факторов на Пряных Островах?

Мейстер Утен Кеслер поднял одну бровь на Ардана. На этот раз он сидел за своим столом в главной конторе Ловирской Компании Торговли Пряностями. Позиция — стратегически размещённая, чтобы надзирать, но быть вне пределов слышимости писцов, счетоводов и клерков, что так усердно скрипели перьями в своих книгах.

— Знаю, я упоминал это. Но вы меня всё равно удивляете, Херон. Похоже, вы всё-таки глупый человек.

— Простите?

— Человек, который думает, что быть фактором компании в Летних Морях — это быстрый путь к богатству.

— Я не ищу богатства, мейстер. — Он боролся с желанием чихнуть. Воздух в комнате был насыщен ароматом пряностей. Хотя он не видел ни тюков, ни мешков с грузом.

— Приключений, значит? — Презрение человека было очевидным. — Ну, позвольте просветить вас. У меня не меньше тридцати пяти факторов, плывущих в этом флоте. А на деле мне нужна лишь половина. — Он поставил локти на стол. Наклонился вперёд с предвкушающей улыбкой. Напомнив Ардану гончую, которая знает, что её сейчас покормят. — Видите ли, я ожидаю, что половина из них умрёт.

Затем он откинулся назад, наблюдая за эффектом своих слов. Ардан сидел без выражения. По крайней мере, надеялся.

— Конечно, — продолжал Кеслер, когда Ардан ничего не сказал, — те, кто вернутся, будут богатыми людьми. Чтобы заработать это богатство, они должны остаться на пять лет работать на компанию на одном из островов. Те, кто не вернутся? Некоторые умрут от цинги по пути, другие — от лихорадки или кровавого поноса в порту захода. Третьи умрут в тёмном переулке с ножом в кишках. Или им снесёт голову каперским ядром в море. И это ещё до того, как корабль достигнет островов. Так зачем вам идти на такой риск, если не ради мечты о богатстве?

— У меня искреннее желание увидеть Пряные Острова и проклятое полушарие самому, — солгал Ардан. Полусолгал. Чума на Арди и его сакти. Всё, что он правда хотел сделать сейчас, — это отвезти Соррель и ребёнка в Вавал. И убедиться, что не будет наследника дьявольского отродья на Базальтовом Троне.

Вместо этого он должен был отправиться на другой конец света мальчиком на побегушках, доставляющим перья. Он боролся, удерживая на лице выражение почтения.

— Я умею вести книги. У меня отличный почерк. И я скрупулёзно честен. Не страдаю морской болезнью. И в добром здравии.

Кеслер откинулся в кресле. Сплёл пальцы. Сложил их над округлостью живота.

— Сложите эти числа. Четырнадцать, двести восемь, тысяча семьсот шестьдесят пять. Какой ответ?

— Тысяча девятьсот восемьдесят семь.

— Если мера гвоздики стоит шесть гилдинов, вы покупаете четыре меры, потом цена поднимается до восьми гилдинов, прежде чем вы купите ещё. Я дал вам сто гилдинов. Сколько мер вы можете купить?

— Тринадцать. И четыре гилдина останется.

— Кто-нибудь может поручиться за ваше доброе имя?

— Прелат Семинарии Высших Исследований служителей, Муррам Лоуч.

Кеслер нахмурился.

— Ах да, мы наводили о вас справки. И он был высокого мнения. Вы знали, что семинарию с тех пор закрыли на карантин? И большинство семинаристов умерли от Рогатой Чумы? Слухи ходят — Враг теперь нацелился на клириков и хранителей.

Ардан уставился на него. Почувствовал, как кровь отлила от лица.

— Я... не знал. — Шанни. А он сказал Соррель идти туда с первым ребёнком, когда он родится. Во рту пересохло. Дуб-и-жёлудь... что я могу сделать?

— Ну, вы можете получить место, если хотите. Большая часть жалованья будет выплачена по возвращении. Один процент от прибыли с груза, проданного в Устгринде, который вы лично купите на островах и проследили за погрузкой на борт. Ваш аванс сейчас будет достаточен для покупки личных вещей: новой одежды, гамака, обуви, постели и так далее. Вы будете под началом старшего фактора на борту «Пряных Ветров», мейстера Йоннара Культира. О, и я ожидаю, что вы продолжите учить пашалинскому языку офицеров и факторов на протяжении всего плавания. Ясно?

Он нацарапал платёжный ваучер. Протянул Ардану.

Чудесно. Небольшая инвестиция с твоей стороны.И хороший шанс, что я никогда не получу причитающееся, потому что буду мёртв. Ты скупой ублюдок, Кеслер. Вслух он сказал:

— Благодарю, мейстер. Это очень щедро.

— Уладьте свои дела сейчас. Хорошо попользуйтесь женой сегодня ночью, если она у вас есть. Или пощекочите девок. Потому что корабль отплывает с вечерним приливом завтра. Так что у вас немного времени осталось на суше.

Желудок сжался.

— Я думал, дата отплытия ещё через несколько недель.

Кеслер изобразил безрадостную превосходящую улыбку. Нацарапал назначение — показать капитану.

— Я хочу, чтобы флот убрался отсюда как можно скорее. Потому что Рогатая Смерть держит город в тисках. По крайней мере, для тех, у кого нет доступа к пряностям, что отгоняют её. — Он открыл деревянную шкатулку на столе. Вынул помандер размером с яблоко. Утыканный гвоздикой, палочками корицы и ломтиками мускатного ореха. Судя по цвету, его ещё вымачивали в медовой воде с мацисом. — Возьмите это. Пользуйтесь. Повесьте на шею — он защитит вас. Но не вешайте на виду. Они продаются сейчас по пятьдесят гилдинов.

Он не верил, что от него есть хоть какой-то прок против Рогатой Смерти. Но всё равно обильно поблагодарил Кеслера.

— Не стоит благодарности. Теперь, когда вы фактор компании, я не могу позволить вам умереть от чумы, верно? Вернёте мне завтра, когда придёте на посадку. Сегодня были случаи Смерти на причале номер восемь. Это опасно близко. Я отослал жену и детей в деревню несколько дней назад. И сам последую, как только флот отплывёт.

Ардан поднял помандер к носу. Вдохнул славную смесь.

— Это о чём были все колокола раньше? Предупреждение о Рогатой Смерти?

— Нет, что вы. Вообще-то Базальтовый Трон мудро старается приуменьшить положение, чтобы торговля города продолжалась как можно дольше. Колокола звонили в честь рождения наследника мужского пола для Базальтового Трона. А теперь идите. Делайте что должны. Будьте на борту за два часа до заката завтра. Отплываем до захода.

Арди ждал его на улице, когда он вышел из конторы.

— Ну? — спросил он. — Ты получил место? — Он не выглядел встревоженным.

— Да, я плыву с тобой. — Он схватил Арди за руку. Развернул, чтобы тот шёл рядом по деревянному настилу. — Как будто ты когда-то сомневался, — кисло добавил он. — Твоя чёртова магия Чендераваси — был ли вообще шанс, что Кеслер скажет «нет»?

Арди ухмыльнулся.

— Сотри эту лисью улыбку с лица. У меня проблема. Соррель. Ей пришлось бежать из замка. И она пошла бы в семинарию. Но она на карантине. Она не получит помощь, что я устроил. Я должен искать её.

Арди глянул на него с любопытством.

— Думаю, есть что-то, очень длинная история, которой ты мне не рассказал.

— И у меня нет ни времени, ни желания рассказывать прямо сейчас. Я должен быть с ней. Я был бы с ней, если бы не ты и твоё проклятое сакти Чендераваси. Я должен найти её.

Улыбка Арди сменилась хмурым взглядом.

— Мы отплываем с приливом завтра вечером.

— Знаю. — Ярость почти захлестнула его. — Думаешь, я бы обязался на это, если бы ты не скрутил меня в проклятое услужение твоей магии Чендераваси? Ты не оставил мне выбора, кроме как следовать за тобой. — Он сделал успокаивающий вдох. Затолкал вниз ужас своих мыслей. — У Соррель с собой ребёнок. Они обе в опасности. И не будут знать, куда идти за помощью.

— А. Так это младенец, не мать, а?

Ардан поморщился. Чума на этого подонка и его манеру тыкать пальцем в вещи, о которых он не хочет думать.

— У меня нет времени купить то, что мне понадобится в этом проклятом плавании. Ты лучше знаешь, что покупать. Гамак? Одежду? — Он высыпал щедрую горсть гилдинов в ладонь Арди. Потом добавил, глянув на ноги ласкара: — Обувь для меня не бери. И помни — я на хорошую ладонь выше тебя.

Арди кивнул.

— Хорошо. Я возьму всё на борт сегодня. Мне ночевать на корабле.

— Эй, вы двое, стоять.

Они так увлеклись разговором, что почти налетели на человека, стоявшего с подручными, блокируя путь с причального настила. Ардан поднял взгляд. Сердце перевернулось. Оставив дурное предчувствие.

Человек, весь в чёрном. С чёрной бархатной шапкой. Нижняя часть лица замотана. Мог быть одним из тех самых Мрачных Метущих, что он встретил в Дортгрене.

— Да? — спросил он, пытаясь унять стук сердца. Тон — осторожно нейтральный. Но рука задержалась у рукояти меча. И он встал чуть прямее.

— Кто вы и куда направляетесь?

— По чьему приказу спрашиваете?

— По приказу Регала, портовая крыса.

— Я фактор Ловирской Компании Торговли Пряностями. Этот человек — моряк на «Пряных Ветрах». Он идёт на рынок сделать покупки для меня. Я возвращаюсь в жильё укладывать вещи. Корабль отплывает завтра. Если у вас проблемы с этим — предлагаю обратиться к мейстеру Кеслеру. — Он помахал письмом о назначении под носом у человека.

Тот глянул. Махнул ему проходить.

— Не нужно, — сказал он.

Когда они пошли дальше, Арди покосился на Ардана.

— Что это было?

— Если не ошибаюсь, эти ребята — часть мрачной шайки аристократических убийц, называемых Мрачные Метущие. Работают на Регала. Если у них есть хоть малейшее подозрение — они скорее убьют, чем будут говорить. Не уверен. Но есть гадкая мысль — это может быть связано с пропавшими перьями. Язвы и псы, Арди, у меня внутренности скручивает от тревоги за Соррель.

Они покинули район причалов. Направились к рыночным лоткам.Там их остановили несколько человек из Замковой Стражи. В сопровождении клирика.Начальник стражи поднял руку, останавливая их.

— Назовите имена и ваши дела здесь, — приказал он.

Ардан повторил сведения, что давал раньше.

— Служитель говорит — у вас колдовство. Это так?

— Да, — сказал Ардан с улыбкой в сторону клирика. Интересно. Интересно, почему он не видит, что у Арди тоже есть? — И у служителя тоже.

Сердце забилось быстрее. Он понял, почему клирик со стражей.

Святые небеса. Они поняли, что у вора перьев было колдовство. А это значит — Соррель, которая сейчас, должно быть, уже на улицах, будет в опасности, если использует морок.

— Какое у вас колдовское умение? — спросил стражник.

Разум Ардана заметался. Признаваться, что он имеет власть над птицами, точно не стоило. После того, что он устроил в замке.

— Держать вредителей подальше от складов, сэр, — сказал он. — Крыс и тараканов. Ну-ка, опровергни, если сможешь. — О чём вообще речь? Если вы ищете кого-то конкретного, возможно, я могу помочь. Есть описание? Если увижу — могу сообщить.

— Женщина. Чёрные волосы. Тёмно-синие глаза. В белом чепце и вдовьем платье. По всем донесениям, хорошенькая штучка. Вашего возраста или около. Вероятно, в компании молодого человека. Возможно, тоже с колдовством.

— Буду смотреть в оба, — ответил Ардан. Потребовалось усилие сохранять спокойное выражение.

— Она, возможно, использует морок, — сказал клирик.

— И использовала его для кражи из замка, — мрачно сказал стражник. — Преступление, караемое виселицей.

Святый безбожный ад.

Когда они снова остались одни, Ардан сказал:

— Он не заметил, что у тебя колдовство.

Арди засмеялся.

— Он на меня не смотрел. Я для него всего лишь темнокожий ласкар. Проклятое ничтожество. Уж точно никто, у кого могло бы быть колдовство. Или дерзость украсть у Регала.

— Такое часто случается?

— Что?

— Что люди не... не видят тебя.

— Постоянно. Они думают, что Соррель украла перья? Почему они так думают?

— Она в беде. И всё из-за твоей проклятой магии Чендераваси. — Гнев бурлил. — Она пытается убрать опасность от нас и перекинуть на неё. Чума на её манипулятивное колдовство.

— Почему тебе это важно?

— Конечно, важно. Она не заслуживает виселицы за нашу кражу.

— Если бы она осталась в замке, они бы никогда её не заподозрили. И это не кража.

— Перестань быть таким чертовски педантичным. Они повесят того, кого обвинят. А сейчас это Соррель. Хуже — у них будет каждый клирик с колдовством, ищущий её. Потому что они видят сквозь морок. А она не знает, в какой опасности.

— Тебе лучше рассказать мне точно, почему тебе так чешется вбить кулак мне в лицо, — тихо сказал Арди. — Я думал, ты знаешь, как важна моя миссия. Для твоей земли, как и для моей.

Он сдержал порыв впечатать Арди в ближайшую стену.

— Ты говоришь мне, что это для блага нас всех, — пробормотал он. Ярость едва сдерживалась. Он стиснул плечо ласкара. — Но когда я вижу такое — невиновную женщину, направляющуюся в замковые подземелья. Быть пытаемой и убитой за кражу, которой она не совершала, — тогда я догадываюсь, что этот проклятый кинжал манипулирует этим. Защищая нас за её счёт.

— Мы этого не знаем.

— Твоя мерзкая магия Чендераваси — ошибка природы. Она своекорыстна. И её хозяин — твой островной народ, не наши благословенные земли. Каждый раз, помогая тебе, я предаю свою страну. Свою веру. Верховную. Своего короля. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как Соррель обвиняют за моё соучастие в твоих схемах.

Тяжело дыша, он отпустил ласкара. Ярость утекла.

— Это убивает меня, — прошептал он. К своему стыду, он почувствовал, как слёзы собираются в уголках глаз. Разочарование и горе искали выход.

Арди казался невозмутимым.

— Завтра ты сядешь на корабль и поплывёшь со мной, Ардан. И ты меня не убьёшь. Как бы ни хотел.

— Чума на твой язык, трюмная крыса.

— И просто чтобы мы поняли друг друга: если я кажусь жизнерадостным, часто улыбаюсь, — это не потому, что жизнь меня забавляет. Я улыбаюсь, потому что альтернатива — плакать. — Взгляд, который он бросил на Ардана, не содержал и тени веселья. — Я куплю, что тебе нужно.

С этими словами он повернулся на каблуках и ушёл.

Миг Ардан стоял неподвижно посреди улицы. Дрожа. Тщетно пытаясь вырваться из-под принуждения. Он знал в сердце: он будет на борту этого судна. И поплывёт к Летним Морям. Он не мог сопротивляться магии больше, чем мог отрастить крылья и улететь.

Раб.

Ардан нанял лошадь и поехал в семинарию. Ему отказали во входе новые Мрачные Метущие. К счастью, никто из них не был из группы в Дортгрене. Но он всё равно их опасался. И озадаченно: они, казалось, выставляли себя напоказ, а не были тайными убийцами, какими он их представлял.

Один сказал: Шанни Ида и Муррам Лоуч умерли накануне. Его знание долгого, медленного процесса болезни заставило думать — они лгут. Если они заразились Рогатой Чумой и уже мертвы, то это Метущие убили их. И это было бы милосердием.

Он не посмел спросить, не приходил ли кто с младенцем, ища Шанни.

Уставший от тревоги, он вернулся в город. Самая неотложная проблема Соррель — найти кормилицу. Любую кормилицу. Он отправился на те же поиски. К ночи он поговорил с множеством кормилиц и кормящих матерей. Но не нашёл Соррель. Ни следа.

Она исчезла.

Он вернулся в съёмное жильё после темноты. Бросился на койку. Руки за голову. Уставился в провисший потолок.

Я виноват. Я должен был сказать ей, как связаться со мной. Не только через семинарию. Нужно было понять, куда она пойдёт.

И дети. О, святый Создатель.

Часть его желала, чтобы мир разверзся и поглотил его целиком. Они родились на три недели раньше срока. Что делало совершенно возможным: следующий Регал, что сядет на Базальтовый Трон, будет его собственным сыном. Бастардом без капли ловирской крови. Факт, который нарушит Закон Бенгорта. Что должно быть невозможным.

Глава 44

Соррель шла через мостовую, следуя за наводкой на кормилицу. Уверенная, что морок делает её совсем не похожей на Соррель Редвинг. И тут лицом к лицу — трое стражников и хранительница. Последняя указала на неё, выкрикнув:

— У неё колдовство морока!

На долю секунды Соррель уставилась на неё. Мысли толкались и сортировались. Она понятия не имела, откуда они знали искать кого-то с колдовством. Но знали.

Стражники прыгнули к ней в тот же миг, как она повернулась и побежала. Она была обременена ребёнком и узлом с вещами. Они схватят её в двадцать шагов. И она это знала.

Отчаяние заставило действовать без мысли: она сменила внешность на нечто нечеловеческое. И прыгнула на группу школьников, что вот-вот должны были пройти мимо. Высыпавших из часовенной школы с грифельными досками и мелками. Яростный вепрь, с бивнями, ворвался в их группу на задних лапах. С узлом на спине и рыком на уродливой морде. Морок был плохо собран. Тенденция разваливаться и переформировываться. Она теряла хватку на то, как он должен выглядеть. Но он послужил цели. Мальчишки разбежались в двадцать разных направлений. Крича в ужасе и шоке. Ребёнок начал вопить. Тонкий крик добавился к бедламу. Паника распространилась на других на улице.

Она отбросила морок вепря. Переключилась, чтобы присоединиться к мальчишкам. Став одним из них. Бежала за ними. Ребёнок прижат к груди. Узел подпрыгивал на спине.

Хранительница не обманулась. Она указывала, крича:

— Это она, это она!

Стражники, однако, понятия не имели, на какого мальчика она указывает. Замешкались. Выкрикивали противоречивые приказы друг другу. Потом разделились. Никто не последовал за Соррель. Которая свернула за ближайший угол. И не останавливалась, пока не оказалась далеко от этого места. Когда она больше не могла бежать, она опустилась на корточки в тихом углу боковой улицы. Успокаивала себя дрожащими вдохами. Запаниковавший младенец затих, хватая воздух. Соррель качала её и напевала. Пока та не заснула измученным сном.

Дуб-и-жёлудь. Она не могла ходить по улицам как сама. И всё же, вероятно, почти так же рискует, используя морок.

В следующий час её ужаснуло количество людей, видимо мобилизованных просто для её поисков. Не только люди стражи, но и Замковые Хранители. Странные люди в чёрном с замотанными лицами. Люди в ливрее Регала. И даже люди из Ловирской Компании Торговли Пряностями.

Она поддерживала морок, однако. Думая, что не может быть и близко столько же чувствующих колдовство, сколько стражников.

И ирония, кажется, была в том, что охотились не за близнецом. А за пропавшими перьями.

Святый Создатель. Они подняли весь город искать меня из-за плюмажей веера? Если я когда-нибудь встречу Ардана снова — сверну ему шею за то, что впутал меня. Он рисковал моей жизнью, жизнью Матильды и детей ради чего-то, вырванного у птицы на другом конце света?

Мысль была за пределами ужаса.

Дубом клянусь, почему? Её жизнь вышла из-под контроля. Превратилась в кошмар. Она не могла даже искать убежища в храме. Потому что хранитель мог предать её.

Будь ты проклят в ловирское болото, Ардан. Это всё твоя вина.

К ночи она чувствовала себя так, будто её растянули до предела. Каждый необычный звук заставлял вздрагивать. Каждый громкий голос наполнял страхом. И каждый раз, когда младенец хныкал, ей хотелось плакать.

Наводка, за которой она следовала, ни к чему не привела. Бедного безымянного младенца не кормили с тех пор, как Олденда дала грудь этим утром. И дитя не переставало хныкать.

Когда солнце село, Соррель направилась к дому кормилицы, с которой говорила раньше. У женщины была семья. И она точно не хотела ехать в Вавал. Но, возможно, её можно уговорить покормить ребёнка.

Она знала — это риск. Женщина, вероятно, уже слышала о поисках. Но выбора не осталось. Ребёнка нужно кормить. И его хныканье становилось всё чаще и громче.

До дома женщины оставалось десять минут, когда она заметила проулок. Узкий и тёмный. Слева. И где-то глубоко в этой тенистой аллее плакал другой ребёнок.

Повернув голову посмотреть, она остановилась. Уставилась. Звук был тонким и несчастным. Ребёнок постарше, решила она. Сделала несколько нерешительных шагов в сумрак проулка.

Слабое мерцание плясало в тенях на кирпичной стене в конце аллеи. Где-то разожгли огонь. Но пламя скрывалось за углом. Она колебалась. Говоря себе: это не её дело. У неё уже есть ребёнок, о котором нужно заботиться. И ей точно не нужен другой.

И всё же плач был подозрительным. Не столько звуком. Сколько мыслью: ребёнок не должен плакать в проулке в темноте в такой час ночи.

Она всё ещё мялась, думая, что делать, когда голос в нескольких шагах справа произнёс:

— В переплёте, сестра?

Вздрогнув, готовая бежать, она повернулась к говорившему. Оборванно одетый мужчина, средних лет. Стоял в углублении дверного проёма. Дверь давно заложили кирпичом. Но углубление давало хороший наблюдательный пост для того, кто не хочет быть замеченным.

Он на страже, — подумала она.

В нём не было ничего угрожающего. Он не двинулся к ней. Его слова были скорее вопросом, чем угрозой.

— Можно и так сказать, — ответила она.

Он вышел из дверного проёма. С помощью костыля. Но не приблизился. От него пахло грязью, потом и немытой одеждой. У него не было ноги. Заменена деревянным колышком.

— У тебя тут голодный малютка, сдаётся мне.

Она повернулась, намереваясь уйти. Но он остановил её следующими словами:

— Ты та воровка, за которой охотятся, да? Ардрайнская шпионка, ограбившая замок с помощью морока. Весь город говорит о тебе.

Прошло мгновение, прежде чем она собралась с духом снова посмотреть на него. Задыхаясь от отчаяния.

Он сказал мягко:

— Мы все здесь чертовски бедны. Уличная пена. Отродье, живущее на улицах Устгринда. Крадём, чтобы есть. Потому что нам не повезло. Посмотри на меня. Боцман на корабле Регала. Уволен после несчастного случая. Нет ноги. Нет будущего. Мы держимся вместе. Помогаем друг другу. Есть одна вещь, которую мы не делаем. Не наш народ, во всяком случае. Не предаём своих. Слышал, у тебя шенатское имя.

— Соррель Редвинг.

—И у тебя колдовство. А мы уважаем тех, кто одарён колдовством. И не отворачиваемся от детей. С младенцем на руках ты здесь в безопасности.

Отчаявшаяся, измученная и напуганная, она прошептала:

— Она новорождённая. Её мать умерла. Я искала кормилицу.

— Значит, Создатель привёл тебя в нужное место. — Указав в конец аллеи, он сказал: — Иди туда, в конец переулка. Там люди, которые о тебе позаботятся. — Он закашлялся. Хронический кашель больного человека. — Скажи им, Саламандер послал.

Будь она менее отчаянна или более напугана, она бы ушла. Вместо этого сделала, как он предложил. Дойдя до конца аллеи, она увидела, что та резко сворачивает налево. В тупик. Слепые окна выпотрошенных зданий незряче смотрели на кучку людей. Гревших руки у маленького огня на булыжниках. Пёстрая группа, подумала она. Около пятнадцати взрослых. И несколько оборванных детей с перепачканными лицами. Плачущего ребёнка утихомирили.

Когда она подошла к огню, все замолчали.

Она сказала, запинаясь в своей смелости:

— Я слышала плач. Думала — может, кто из вас сможет покормить ребёнка, что у меня. Саламандер сказал прийти. Моё имя Соррель. И люди Регала охотятся за мной.

Молчание затянулось. Пока ей не захотелось закричать на них, чтобы сказали хоть что-то.

Одна из старших женщин встала разглядеть её получше. У неё была чёрная повязка на одном глазу. А одежда больше напоминала содержимое мешка тряпичника, чем что-то, когда-либо сшитое в одеяние. После тщательного осмотра она, видимо, одобрила Соррель. Потому что сказала:

— У Минноу есть молоко. Есть те, кто предлагает награду за выдачу замороженной воровки. Но здесь мы никогда не отворачиваемся от младенца.

Молодая женщина, едва ли старше девушки, сидевшая на груде упавшей кирпичной кладки, встала.

— Я Минноу, — сказала она. И протянула руки, предлагая взять ребёнка. У неё было лицо беспризорницы. Но глаза — старые от опыта. — У тебя нет молока в грудях?

— Она не моя. Её мать умерла.

— Дай её сюда. Как зовут?

— У неё ещё нет имени. — Она передала младенца Минноу. Та отогнула одеяло, открывая лицо.

— О, — сказала девушка. И лицо её смягчилось изумлением. Она распустила одежду, предлагая грудь. — Она новорожденная . Будь благословенна в мире, малютка.

— Её имя — Пайпер. — Это сказала старшая женщина. — Я Биттерлинг. И я читаю воды. А она Пайпер. Рождённая путешествовать далеко по ветрам. Она дитя лета и пряностей.

Она улыбнулась.

— Да, — сказала она. — Так будет её имя. Пайпер.

Впервые после того, как она покинула ворота семинарии, она почувствовала себя в безопасности.

Утром Ардан был на причалах рано. Они уже были переполнены. Только что построенный «Пряные Ветра», полностью загруженный, стоял на якоре посреди устья Уст. Борт о борт с галеоном флота, «Страж». Стареющий каррак «Пряной Дракон» и ещё два новых флейта были пришвартованы у причала. Рабочие ещё наносили последние штрихи на надстройку. Полировали и лакировали. Грузчики грузили бочки и бочонки с едой и водой непрерывным потоком.

Ломовой возчик громко высказал своё возмущение, когда и он, и погонщик мулов попытались придвинуть своих животных поближе к сходням.

— Я первый здесь был, болван.

— А у меня больше товара, дурак.

На миг Ардану показалось, что двое мужчин полезут в драку. Но вмешался корабельный офицер. И цепочка портовых грузчиков быстро сформировалась, чтобы таскать провизию на борт. Момент порядка был недолгим. Нервы сдавали. Возчики дрались за первенство. Клерки компании считали и записывали. Корабельные офицеры оспаривали подсчёты.

Ещё большую суматоху создавали семьи тех, кто вот-вот отплывёт. Они собирались на причале, чтобы урвать последнее прощание с любимыми, которых, в лучшем случае, надеялись увидеть снова примерно через два года. Слёзы лились, дети вопили, пары плакали или спорили.

Наваленный на доке, блокируя свободный доступ к кораблям, лежал весь груз, ещё не погружённый. Одними из первых прибывших тем утром были сельскохозяйственные животные. И поскольку это был в основном палубный груз, их же должны были грузить последними. Ардан видел коз, свиней и овец. Все блеяли и хрюкали. Но именно куры в клетках захлестнули его своим расстроенным бездумьем.

Он застонал.

Ради Создателя, это проклятое птичье колдовство сведёт его с ума. И как во всех чудесах Создателя он вообще найдёт Соррель в этом? Если она здесь. Если она догадалась искать Арди.

Он пробирался с одного конца доков до другого. Проталкиваясь сквозь толпу. Дважды его останавливали. Расспрашивали о его колдовстве. Дважды он избегал настоящего осмотра показывая письмо о назначении.

Худшее из столпотворения было на нескольких подъездных дорогах. Где замковая стража, чиновники Кеслера и люди Мрачных Метущих пытались регулировать вход на причалы. Они хотели допрашивать всех. И чтобы их пропускал клирик или хранитель с колдовством.

Когда Утен Кеслер решил, что они замедляют поток телег туда и обратно, он обрушился на ответственных со всей яростью могущественного человека на сконфуженных подчинённых.

Результатом был бедлам. Но по крайней мере Ардан думал, что женщине с даром морока будет относительно легко проскользнуть в доки. Он всё ещё считал, что лучший шанс найти Соррель — где-то в порту. Если она не ищет Арди, она будет пытаться купить место на плоскодонке до Бораджа.

Однако по мере того, как тянулся день, он становился всё более беспокойным. Потому что её не было видно.

Всеми жёлудями на дубе, где она? Единственная надежда, что она ещё жива, — знание, что Мрачные Метущие и другая стража всё ещё ищут её. Ну, ищут кого-то, во всяком случае. Может, это за ним они охотились...

Около середины дня он уловил проблеск свечения человека с колдовством. Неприглядная семейная группа проталкивалась сквозь толпу. С недостатком манер и обилием вульгарного языка и хриплого смеха. Грязный народ. С нечёсаными волосами. Оборванной одеждой. Грязными босыми ногами. Мужчина с деревянной ногой. Ещё один слепой. И женщина с чёрной повязкой на глазу. Их, казалось, сопровождало бесчисленное множество детей, бегущих во все стороны. И ему показалось, что он увидел мальчишку с ножом, щупающего кошелёк, висящий на поясе мужчины. Но потерял из виду, что случилось. Люди толкались. Толпа прибывала и убывала, как прилив.

Среди них был кто-то с колдовством. Он подумал — одноглазая женщина. Но трудно было сказать из-за постоянного смешения и слияния людей.

Он протолкнулся мимо моряков, загородивших обзор. И обнаружил, что группа ушла. И он больше не мог их видеть. Проехала телега. Потом ещё одна. Заставив его отступить. К тому времени, как он выпутался из грузчиков, кишащих над новыми поставками, он понятия не имел, куда делась банда. Озадаченный, он направился обратно туда, где обычно причаливала бораджская плоскодонка.

Толпа там была разгневана. И на принимающем конце гнева был несчастный клерк из корабельной лавки, продававший места. Плоскодонка должна была прибыть. Но корабля не было. И ни одного не видно, пробивающегося вверх по устью. Конечно, всегда было трудно соблюдать расписание. Любой корабль был во власти ветра. Так что не опоздание судна раздражала толпу.

— Простите, — говорил клерк, крича, чтобы его услышали. — Это как раз то, что мы услышали от рыбака. Плоскодонка не придёт.

— Не придёт сегодня? — крикнул кто-то.

— Не придёт вообще. Капитан не будет рисковать собой или командой здесь из-за Рогатой Смерти.

— Мы хотим покинуть город. Мы тоже не хотим умирать.

— Я получу свои деньги обратно?

— Когда плоскодонка придёт снова?

— Как нам добраться до Горта?

— До Флюге?

— До Бораджа?

Как раз когда казалось, что дело примет дурной оборот, кто-то положил руку на плечо Ардана. Он вздрогнул. Обернулся посмотреть,кто его тронул. Оборванная женщина вцепилась в него. Одежда в грязи. Младенец на руках. Узел на спине. Протянула руку ладонью вверх:

— Подайте медяк, господин. Для младенца.

В ужасе Ардан побледнел от её запаха.

— Соррель? — прошипел он. — Во имя Создателя... Дубом клянусь, ты грязная.

— Ага, господин. Беднякам нечасто удаётся мыться. Особенно тем, кого обвинили в краже. И за кем гонятся убийцы Регала. Что ты сделал? Предал меня Базальтовому Трону, чтобы они не пришли за тобой? — Она шептала. И её сарказм в конце концов пересилил напускной акцент.

— Ты не можешь так думать.

Рядом разгневанный мужчина средних лет швырнул чем-то в клерка. Началась драка. Ардан схватил её за руку. Потянул в заднюю часть толпы.

Она сверкнула глазами, стряхивая его руку.

— Нет, полагаю, нет. Я не такая глупая , как ты.

Он покраснел.

— Думаю, нам лучше убраться отсюда. Эта толпа становится злой. — Он зашагал прочь. Оставив её следовать или нет. Она пошла за ним. Бежала, догоняя.

— Я искал тебя весь день, — сказал он.

— Те люди в чёрном... Прости, но они сказали — твой друг в семинарии мёртв.

— Знаю. Я тоже туда ездил. Но, думаю, ты уже ушла. — Его взгляд упал с её лица на ребёнка в узле, что она несла на руках. — Девочка или мальчик?

— Девочка. Её имя Пайпер.

Они дошли до каменных ступеней, ведущих к доку у воды. Где были привязаны шлюпки с кораблей на якоре. Здесь было тише. Он остановился. Повернулся к ней.

— Она... в порядке? Как ты её кормила?

— Завела друзей среди низов Ловира. Люди всегда говорят — бедные помогают бедным, правда? Это так.

Она глянула через плечо. Кивнула кому-то. Он обернулся посмотреть. И увидел: мужчина и молодая женщина из шайки воров следовали за ними на расстоянии. У женщины был младенец постарше на руках. Мужчина — тот, с деревянной ногой. Он вёл козу на верёвке. Они стояли у ящиков со скотом, ещё не погружённых на один из флейтов. И коза смотрела на других своего рода.

Соррель продолжала:

— Теперь я гордая владелица той козы и кормилки для младенцев. Это такой кувшин с крошечным носиком. Я собиралась сесть на плоскодонку. Вместе с козой. Теперь, похоже, придётся идти в Вавал пешком. С козой.

Он уставился на неё. Открыв рот. Она серьёзно.

— Ты бы это сделала?

Она пожала плечами.

— Что ещё? Вообще-то, не думаю, что пришлось бы идти весь путь. Можно сесть на плоскодонку из Горта.

— О, чума. Я... мне правда жаль, что ты впуталась в это дело с перьями. Понятия не имею, почему они решили, что ты замешана.

— Ну, было это дело с галками... — Она пожала плечами. — И совпадение, что я исчезла примерно в то же время. Не важно. Я вот думаю — может, лучшее, что я могу сделать для всех нас, — оставить этого ребёнка с кормилицей и просто уйти. Если они найдут меня, а значит, и ребёнка, они могут начать спрашивать, откуда он. Если пойдут сплетни в замке о... — Она позволила словам угаснуть.

— Она... в порядке? Матильда?

— Подозреваю, ей сейчас гораздо лучше, чем мне, — рявкнула она.

— Слушай, у меня мало времени. Я должен быть на борту в любую минуту. — Он кивнул на корабли на якоре. Галеон Регала уже поднимал паруса, ловя попутный ветер. Он отплывёт первым. Но остальные не отстанут. На причале рядом с ними последний груз перемещался на палубы двух флейтов. Они отдадут швартовы в любую минуту.

— Я вижу, шлюпка с «Пряных Ветров» идёт сюда, — сказал он. — И подозреваю, один из гребцов — Арди. Убедиться, что я на борту до отплытия. Нам нужно вывезти тебя из города безопасно. Если я найду рыбацкое судно, может, смогу уговорить их отвезти тебя в Борадж.

Она посмотрела на него с надеждой. Но прежде чем она успела что-то сказать, внезапный всплеск в толпе на причале. И кто-то заорал:

— Это она!

Они крутанулись — посмотреть, кто кричит. Клирик. Он указывал на Соррель. И кричал назад нескольким стражникам и чёрному Мрачному Метущему.

Первым среагировал человек с деревянной ногой. Он пнул засов на куриной клетке рядом. Сбил крышку. Опрокинул клетку на бок. Куры, в вихре перьев и кудахчущей истерии, вылетели из своей тюрьмы. Некоторые полетели. Некоторые побежали. Хлопая крыльями и квохча.

Ардан толкнул Соррель за спину. И призвал столько птиц, сколько мог. Не только кур. Атаковать хранителей и человека в чёрном. Другие люди на причале — а толпа зевак, пришедших посмотреть на отплытие, ещё была — визжали и разбегались.

В мгновение ока воздух стал густым от птиц устья: чайки, крачки, бакланы, цапли, даже морской орёл. Последний, по наущению Ардана, спикировал на клирика. Тот бросил один ужаснувшийся взгляд. И прыгнул с причала в воду.

Шайка воров Соррель растаяла.

Единственный, кто, казалось, не был запуган, кто почти не замечал птиц, — Мрачный Метущий.

— Мог бы догадаться, что птицы в Дортгрене были твоих рук дело, — сказал он, вытаскивая меч. Лицо всё ещё замотано. Но Ардан знал — он улыбается. — Колдовство, а? Снова здравствуй, Ардан. На этот раз я с тобой покончу.

Это был человек, называвший себя Дайер.

Ардан уже держал меч в одной руке и кинжал в другой.

— О? Так уверен? — Он слегка согнул колени. Готовый к первому движению. Позади птицы уже обратили стражников в бегство. Он думал — не привести ли их для атаки на Дайера. Но замешкался. Что-то в веселье в глазах человека говорило: он бы насладился таким ходом.

— Отошли своих птиц, — сказал Дайер. — Будем драться. Человек против человека. Умение против умения.

— И как это будет честно? Убийца против клирика? Едва ли равный бой.

— Я навёл о тебе справки. — Они кружили друг друга. Взгляд Дайера не отрывался от Ардана. — И знаешь, что я думаю? Ты шпион Верховной. Мастер меча. Достойный противник. И, конечно, ардрайнский служитель с колдовством.

Ардан всё ещё пытался узнать его. Не близкий знакомый, он был уверен. Но так же уверен — они встречались когда-то в прошлом. В одном из ловирских университетов, когда он был студентом. Грундорп, если он не ошибался. Этот человек, однако, не был студентом. Или наставником.

— Я уже позаботился, чтобы ты не использовал этих птиц против меня, — сказал человек. — У вас, шенатцев, есть слабость... Брен! Ты здесь?

— Да, милорд.

Взгляд Ардана не сместился. Ответ пришёл откуда-то от одного из складов, примыкавших к настилу. Брен. Мрачный Метущий, что вёл записи для Дайера. Записи о том, кто умер от Рогатой Смерти. И кто выжил.

Милорд?

— Брен, скажи моему другу, каковы мои приказы насчёт птиц. Если он пошлёт своих пернатых друзей на меня прямо сейчас.

— Мы должны истребить всех птиц в двадцати милях от Устгринда. Уничтожить каждую цаплиную колонию, каждую чаячью стаю, каждое орлиное гнездо, каждый грачевник, каждый насест. Каждый год, следующие десять лет. Пока не останется птиц...

Дайер, всё ещё глядя на Ардана, добавил:

— Твоя слабость: тебе не всё равно.

Чума на этого мерзкого болвана. Он прав. Ему не всё равно. Внутренне проклиная, он отослал птиц прочь.

Это не слабость, ты, прокажённый червь. Это моя сила. Любовь шенатского служителя к нашему миру.

— Ладно, — сказал он. — Будем драться.

Они столкнулись. Разошлись. Столкнулись снова. Дайер был на голову выше. С большей досягаемостью. И более тяжёлым мечом.

Чума. Это не бой равных. Встреча двух разных стилей. Недостаточно быть быстрым и умным. Атаковать быстро со скорыми отходами. Недостаточно быть легче и быстрее на ногах. Нужно попасть под его защиту. Иначе он меня измотает.

И время было на стороне Дайера. Выпады человека были сильны и опасны. Его парирования — беспощадны.

Правая рука уже болела. Когда он блокировал атаки Дайера, тяжёлые удары отдавали вверх по руке до плеча. Как пытаться бороться с быком.

Он рискнул быстрым выпадом. Проделал дыру в тунике Дайера над рёбрами. Потом незаметно поднял кинжал. Оставил тонкую красную линию поперёк предплечья с нижней стороны.

Булавочные уколы, чёрт возьми. А что, если он одолеет этого типа? Будет обвинён в убийстве. Если вообще продержится так долго. Друзья мерзкого подонка смотрели, как стервятники. Готовые пронзить его, если он выиграет бой.

Язва на эту битву, проигранную до начала.

Ещё выпад Дайера.

Он отступил, уклоняясь. Споткнулся об остатки куриной клетки. Меч Дайера просвистел мимо в рубящем взмахе. Разминувшись с грудью на волосок. Он кувыркнулся прочь. Выхватил краткий взгляд вокруг.

Шлюпка с «Пряных Ветров» уже достигла причала. Арди на корме. Держит лодку, ухватившись за металлическое кольцо на нижней площадке. Двое других моряков убрали вёсла. Но всё ещё сидели. Все трое смотрели на него. Коза стояла на носу. И курица сидела на планшире. Мокрый и взъерошенный клирик вытаскивал себя на ступени площадки. Борясь с тяжестью намокших одежд. На флейте моряки выстроились вдоль поручня смотреть на бой. Некоторые кричали ободрение.

Его быстрый взгляд не нашёл Соррель.

Во имя Создателя, куда она делась? Во рту пересохло. Они не схватили её?

Краем глаза всё, что он видел на настиле, — стражники. Поцарапанные и окровавленные. Перегруппировывались теперь, когда птицы ушли.

Он никак не мог выйти победителем.

Надо бежать. И был только один путь.

Но что с Соррель и ребёнком?

Ничего не приходило в голову. Дайер атаковал снова. На этот раз они вошли в клинч. Качаясь взад-вперёд. Каждый боролся за верх. Ткань на лице Дайера сбилась. И он увидел полное лицо человека при хорошем свете впервые.

И тогда он вспомнил его. Один из патронов университета. Сын дворянина. Ходили слухи — достаточно богат, чтобы купить университет несколько раз. Его отец был лордом... и его имя точно было не Дайер.

Его дополнительный вес победил. Он оттолкнул Ардана. Взмахнув вверх кинжалом в левой руке.

Ардан пошатнулся назад. К стражникам. Бежать некуда. Не избежать злобного укола, что пронзит ему рёбра.

Не было времени чувствовать что-либо: ни ужас, ни сожаление, ни отчаяние. Только внутренний крик отрицания, что взорвался в груди. Который слышал лишь он.

Неееет... не так. Создатель, не так.

А потом — чистое изумление. Не только он всё ещё жив и невредим. Но это Дайер шатался. Дайер, выронивший меч с хрипом боли. Дайер, упавший на землю на четвереньки. С кинжалом в спине, в правом плече.

Чендераваси крис Арди.

Нет времени удивляться. Одним текучим движением он выронил собственный кинжал. Вырвал крис. Пнул Дайера в зад. И рванул к шлюпке.

У подножия ступеней он прыгнул, перелетая клирика, теперь на четвереньках на площадке. Приземлился на планшир. Курица заквохтала. Запаниковала. Улетела обратно на причал. Арди оттолкнул лодку от ступеней багром. И Ардан угрожающе закачался. Руками молотя воздух. Один из моряков втянул его в шлюпку. Как раз спасая от купания.

Он плюхнулся рядом с Арди. Бросил крис на скамью. Убрал меч в ножны. Моряки опустили вёсла в воду. Начали грести к «Пряным Ветрам».

— Ты промазал, — сказал он ласкару. — Надо было достать ублюдка в яремную. — Надеялся, моряки не понимают пашалинского.

Арди пожал плечами.

— В следующий раз.

— Будет следующий раз. Этот тип — проблема. Ты должен мне кинжал, кстати, чёрт возьми. Какого проклятого ада случилось с Соррель? Ты видел, куда она делась? Они её схватили? Она ранена? Что с ребёнком?

— Коза, — пробормотал Арди. — Взгляни на козу.

Он взглянул. И это была не коза Соррель. Это была Соррель. Под мороком. Скрючившаяся на носу лодки. Прижимающая Пайпер к груди.

Глава 45

— Сними – меня – с – этого – корабля.

Ардан поморщился, когда Соррель прорычала на него, подчёркивая каждое слово. Сверкая глазами с него на Арди.

— Я не могу здесь оставаться. Пайпер захочет есть в ближайшее время. А я вряд ли могу подоить воображаемую козу. Или заморозить вопли младенца.

Им удалось поднять Соррель на верхнюю палубу незамеченной. Как козу. Но теперь они остались с проблемой: что делать дальше. Арди не должен был там быть, ничего не делая. И было лишь вопросом времени, когда один из офицеров заметит и возмутится его бездельем. Соррель отбросила козу. Размылась в окружение вместо неё.

Ардан понимал её проблему. Но не знал, как с ней быть. Он даже не знал, как объяснить боцману отсутствие лишней козы, которая, была поднята на борт.

— На «Пряных Ветрах» есть козы, — заметил Арди, перейдя на ардрайнийский, чтобы включить Соррель в разговор. — Две. Привязаны на палубе у кур. Корабельные офицеры пьют молоко. — Он указал. Потом неловко огляделся. — Я скоро пойду наверх, или большие неприятности. Никто не пошлёт лодку на берег сейчас. «Пряные Ветра» скоро отплывают.

Соррель выглядела близкой к слезам.

— Ардан, пожалуйста. Я не могу плыть до самого проклятого полушария. Единственная женщина на корабле. С младенцем, которому всего пара дней.

— Единственный способ ссадить тебя на берег сейчас — сказать капитану, что у нас безбилетник, — сказал он, взволнованно. — Но это значит — быть отвезённым обратно на тот же причал. Прямо в руки хранителей. Или хуже — Мрачных Метущих.

— Ещё большая проблема, — сказал Арди, указывая. — Смотри. Они идут.

Ардан забылся достаточно, чтобы заковыристо выругаться. Пинас отошёл от причала. И уже был на полпути к «Пряным Ветрам». Легко было различить форму Замковых стражников. Вперемешку с людьми в чёрном.

— О,Создатель, — прошептал он. — Они настроены серьёзно. Слушай, Соррель. Есть только один способ спасти нас обоих. И это значит — ты должна остаться на борту, когда корабль поднимет якорь. Мы можем ссадить тебя позже, когда будем идти вниз по устью Ардмера. Но сейчас ты должна остаться. Мы идём к капитану. Но сначала мне нужно кое-что взять из багажа. Стой здесь. Я вернусь через минуту.

— Ардан что делать? — спросил Арди с выражением тревоги.

Он перешёл на пашалинский. Чтобы ласкар понял, что он намерен сделать.

— Я собираюсь подарить капитану моё перо.

— Нет! Нет! Ты не можешь.

Ардан схватил его за руку.

— Покажи, где мой багаж. Прямо сейчас. — Он потащил Арди прочь от Соррель к трапу. Говоря прямо в ухо: — Слушай. Если те люди на лодке убедят капитана Лустградера выдать нас им — а они убедят, — ты не получишь меня для поездки в Чендераваси. Потому что я буду мёртв. Я нужен тебе живым. И это единственный способ сохранить меня живым. — Он подарил Арди неприятную улыбку. — Это, думаю, та вещь, которую ты не можешь заставить меня сделать. Или не сделать. Тот плюмаж, что ты дал мне, — мой. И кому я его подарю — мой выбор. И ты ничего, чёрт возьми, не можешь с этим сделать. Так ведь?

Арди уставился на него. Его отчаяние было комичным.

Когда Ардан вернулся на палубу, корабль был как просыпающийся бегемот. Чем ближе к моменту отплытия, тем больше активности. Соррель, размытая в тень у мачты, была единственным человеком, ничего не делающим.

Арди, следовавший за Арданом по трапу, был встречен рёвом одного из корабельных офицеров, как только его ноги коснулись палубы.

— Эй, ты, шелудивый сын пса. Тащи свой тощий зад наверх, живо.

Он взлетел по вантам.

— Он думает, его драгоценная проклятая магия решит все наши проблемы, — пробормотал Ардан Соррель. — Чума на это, она скорее убьёт нас.

— Я не понимаю, что ты собираешься делать.

Если Соррель пыталась сдержать трепет и обуздать ярость, ей это не удалось.

— Мы ставим всё. Мы не можем спрятать тебя и ребёнка. Не на борту корабля. Даже с мороком. — Его кусок бамбука с пером в руке. Он схватил её за локоть. Подтолкнул к квартердеку на корме. Где капитан Лустградер стоял с несколькими офицерами позади двух рулевых. Следя за активностью наверху, пока паруса разворачивались с рей с хлопком парусины.

Вокруг — все звуки корабля, готового отчалить: стон якорной цепи, втягиваемой через клюз, кряхтенье матросов, тянущих канаты, приказы, повторяемые по всей длине судна как эхо.

Прежде чем подойти к капитану, Ардан втянул Соррель в укрытие одной из палубных пушек. Критически оглядывая её. Оборванная одежда на ней была скорее одеждой бездомного , чем состоятельной женщины.

Он сказал:

— Наведи морок приличной одежды. Женской. Аккуратной. Хорошего качества. Сделай себя властной и чистой.

— На борту может быть кто-то с колдовством, кто видит сквозь морок.

— Я пока никого не видел.

— Ты знаешь, что делаешь, Ардан? Потому что не похоже, — сказала она, поправляя внешность.

— Думаю, моряк сказал бы: зайти в любой порт в шторм лучше, чем разбиться о скалы. Думаю, я делаю единственное, что спасёт нас обоих. — Он помолчал, оглядывая её. — Так лучше. Теперь представимся Лустградеру.

Он прошёл мимо рулевых, таща Соррель за собой. Поклонился капитану.

— Сэр, — сказал он, — фактор Рид Херон докладывает. Обнаружил на борту безбилетника. Даму. — Он указал на Соррель. И прежде чем Лустградер успел среагировать, добавил: — И это вам. Одновременно личный дар и дело значительной срочности, сэр. — Он сунул бамбук ему в руки. И Лустградер взял не думая.

— Капитан, — прервал их мичман, — пинас с левого борта. Замковый Стражник просит разрешения подняться на борт. Под флагом Регала, сэр.

— Прежде чем вы дадите разрешение, сэр, — поспешно сказал Ардан, — пожалуйста, загляните внутрь бамбука.

Лустградер направил громовой хмурый взгляд на Ардана. Потом переключил внимание на мичмана.

— Выясните, кто они и чего хотят. И лучше бы это было срочно, прежде чем они смогут подняться на борт судна, готового к отплытию. — Он посмотрел обратно на Ардана. — Какого проклятого ада здесь делает женщина? — потребовал он. — Как она попала на борт? — Он вставил пальцы в конец бамбука, вытягивая содержимое. — Это то, что я думаю? И эта особа держит ребёнка?

— Плюмаж, сэр, — сказал Ардан, игнорируя последний вопрос. — Данный мне ласкаром. Который я желаю преподнести вам. Он будет ценен для вас на Пряных Островах. Я бы не вытаскивал его здесь, на ветру...

Пальцы капитана сжались вокруг конца ости. И они дрожали. Ардан знал, что он чувствует. Желание. Благодарность. Тоску. И странное чувство неизбежности.

Он хотел вырвать перо у Лустградера. Сказать ему — он не это имел в виду. Оно его, чёрт возьми.

Он прикусил губу, останавливая слова. И почувствовал вкус крови.

— Это... очень любезно. Я принимаю, — сказал Лустградер. Взгляд, который он обратил на Ардана, был раболепным. Почти влюблённым.

Ардана затошнило. Боль поднялась, душа его. Ему хотелось выть от агонии отпускания. От отвратительности порабощения другого.

Вместо этого он сказал:

— Попросите вашего второго принять командование. Важно, чтобы вы занялись пинасом. С безбилетницей разберётесь позже.

Капитан посмотрел на него озадаченно.

— Да, конечно. Вы слышали, мейстер Толбун? Корабль ваш.

Человек, стоявший за капитаном, выглядел шокированным. Но пролепетал:

— Есть, сэр.

Когда Ардан и Лустградер покинули ют, Соррель тащилась позади. Ардан тихо заговорил в ухо капитана:

— Вы избавитесь от этого пинаса. Никто не должен подниматься на борт. Некоторые из них — Мрачные Метущие. Вы знаете, убийцы, что выслеживают и убивают больных Рогатой Чумой.

Лустградер кивнул.

— На борту нет чумы, — сказал он. Будто ему было трудно сосредоточиться. — Я немедленно прекращу эту чепуху.

Ардан был неумолим.

— Женщине и младенцу будет дана каюта в их распоряжение на всё время, что они на борту. Вы не потерпите обсуждения этого среди команды. Просто скажите им, что получили инструкции считать их привилегированными, гм, сверхштатными. Вы понимаете?

— Да, конечно. — Лустградер зашагал прочь без оглядки туда, где мичман кричал вниз на пинас. — Отказать в разрешении, мейстер Бахольд. Если настаивают — стреляйте в них из вашего колесцового пистолета...

Ардан отпустил его. Глубоко вдохнул.

— Не подходи к поручням, — пробормотал он Соррель. — Мы не хотим, чтобы кто-то на пинасе был уверен, что мы на борту.

Она повернулась к нему. Лицо — картина крайнего ужаса.

— Это... было отвратительно. Как ты мог это сделать?

— Достаточно легко. Если это был единственный способ спасти твою жизнь. И мою. И Пайпер. — Он вздохнул. — Думаю, это даже хуже, чем наоборот. Когда я был на принимающем конце.

— Не понимаю.

— Было четыре заколдованных пера. Арди подарил мне одно. Что означало — я должен делать всё, что он попросит. А попросил он украсть другие плюмажи у Регала Вильмара. У меня не было выбора.

Её челюсть отвисла — она начинала понимать.

— И теперь ты сделал это с кем-то другим? — Она отступила на шаг в отвращении. — Ты только что использовал то же колдовство на капитане Лустградере? Жуткую магию с проклятого полушария. Как ты мог?

— Ты предпочла бы вернуться на берег? С Пайпер на руках?

Она уставилась на него.

— Это гнусно, Ардан, и ты знаешь. Как ты можешь не знать, когда это делали с тобой? Как долго это... это колдовство продлится?

— Достаточно долго, чтобы спасти нас, надеюсь. Слушай, хорошо то, что у тебя будет каюта в твоём распоряжении. С Пайпер. Это значит — вы обе будете в безопасности. Позже я расскажу тебе всё, что мы знаем о... обо всём этом. Почему я на борту этого корабля. Всё.

Ардан был на палубе с первым светом. Глядя на небо за побережьем Ардрайна. Злые, наковальнеобразные штормовые тучи хмурились. Обещая штормовое море. Корабль нёсся вниз по устью Ардмера с сильным попутным ветром с северо-востока.

Подняв взгляд, он заметил: грот-паруса были взяты на рифы когда-то ночью. В ожидании плохой погоды.

Соррель, с Пайпер, спящей на руках, подошла и встала рядом у поручней. На ней было настоящее платье на этот раз, а не морок. И она, очевидно, имела возможность вымыться.

— Что случилось с теми лохмотьями? — спросил он.

— Сохранила. Сгодятся на пелёнки, когда будут чистыми. К счастью, у меня была собственная одежда в узле.

— Я прикажу капитану высадить тебя в Ардрайне, — сказал он. — Ему придётся это сделать, если я попрошу. Порт Тил, или Порт Седж, возможно. Надеюсь, сильный ветер не будет проблемой. Ты спала?

— Не много. — Она засмеялась. — Женщина с младенцем редко спит много. Но я чувствовала себя... в безопасности. Корабельный юнга подоил коз для Пайпер. — Она поморщилась. — Я боялась, что меня укачает — такой сильный ветер. Но, похоже, я хороший моряк.

— Пайпер?

— Она в порядке.

— Можно мне подержать её?

Она передала Пайпер ему в руки. И он долго стоял в молчании, глядя на неё. Потом тихо сказал:

— Она могла солгать мне.

Это был не вопрос. И он знал — она поймёт, кого он имеет в виду.

— Она лгала о многом. Лгала королю Эдвейну. Она всё спланировала. — Он поднял взгляд от спящего младенца. — Первая жена Вильмара тоже была из ардрайнской королевской семьи. Было подозрение, что её убили, потому что она не дала ему сына. Матильда могла слышать эту историю.

Он глубоко вдохнул. Чувствуя, что ему нужно больше воздуха, прежде чем продолжать.

— Возможно, она взяла меня в постель, надеясь положить конец её браку. Но, может быть, просто может быть, у неё был второй план, если первый не сработает. Может, она хотела убедиться, что понесла до свадьбы.

— А если бы свадьбу отменили, а она уже носила ребёнка?

— Есть способы избавиться от нежеланного ребёнка на раннем сроке. Может, она думала, что риск стоит того.

Она подумала.

— Ты никогда не узнаешь. Даже если бы она сказала тебе — ты не можешь знать, что правда, а что ложь.

— Нет. Никогда не узнаю. — Он коснулся щеки Пайпер. — Каким пустоголовым дураком ты, должно быть, меня считала.

— Да, считала. — Её честность была брутальной.— Есть кое-что ещё, чего ты не знаешь. По правде, я и сама не уверена, что знаю.

Он посмотрел на неё с любопытством.

— Продолжай.

— Премьер Фокс вызывал принцессу Матильду в Дом Веры несколько раз после твоего ареста. Оба раза она возвращалась заплаканной. Но и странно... спокойной. Позже она продолжала просить увидеться с ним снова. Но он ни разу не согласился. Я не придала значения. Но потом, когда она рожала Пайпер здесь, полубезумная от боли, не имея возможности кричать... она винила кого-то, что он не помог ей. Говорила — он злой человек, обещал, что ей не придётся выходить за Вильмара. Я подумала — может, она имела в виду тебя. После родов она сказала: «Что, если это его дети?» Немного успокоилась после этого. Но не думаю, что она точно помнила, что говорила. Она угрожала мне смертью, если я кому-то расскажу, что она сказала о Фоксе. Но она вообще не упоминала премьера. Поэтому я подумала — она говорила не о тебе. Она имела в виду Фокса.

Он уставился на неё. В шоке.

— Создатель наверху. Ты думаешь, Валериан Фокс делил с ней постель, обещая помочь предотвратить брак, если она согласится?

— Она могла быть в смятении. Ей было больно, она не спала. Но да. Это то, что я думаю.

Он стоял в молчании долгое время. Глядя в лицо спящего ребёнка. Потом тихо сказал:

— Я любил её, знаешь. Или думал, что любил.

— Это не оправдывает твоих действий.

— Нет. Каждый день с тех пор я жалею, что не могу отменить это. Но не могу. — Он отвёл взгляд, не в силах встретить её взгляд. — После этого единственное, за что я держался, цепко, — что мы любили друг друга. Это было моё оправдание. А потом я понял: человек, которым я её считал... не существует на самом деле. Никогда не существовал.

Он наклонился. Коснулся губами головы Пайпер.Молочный, младенческий запах заставил грудь сжаться.

— Это была твоя идея, да? Прийти на мой суд. Защищать меня. Предпринять ту опасную поездку к Червильским пустошам. Твоя идея, не её. Ты хотела всё исправить. Я не заслуживал. Но ты всё равно сделала. Потому что она обидела глупого служителя. Создатель, ты, должно быть, презираешь меня.

Она склонила голову, глядя на него с серьёзным выражением.

— Презираю? Нет. Я презирала лишь одного мужчину. И, поверь, он это заслужил. И умер за это. Ты был просто глупый.

— Пустоголовый — так ты выразилась, кажется.

Она улыбнулась тогда. Игривое дрожание губ.

— Очень сильно.

Пайпер зашевелилась в его руках. И он завернул одеяло чуть плотнее.

— Кажется, я разрушил твою жизнь. И никогда не хотел этого. Мы ещё можем развязать часть узлов. Частично. Ты всё ещё можешь добраться до Вавала с ардрайнского побережья на одной из каботажных лодок. В Вавале Верховная поможет тебе. Ты... тебе она понравится.

— Ты можешь поехать со мной сейчас. Арди больше не может тебя заставить. Так ведь?

— Нет. Не может.

— Тогда сойди на берег со мной. Мы оба пойдём к Верховной.

— Я мог бы это сделать, — признал он. И улыбнулся Пайпер. — Нет ничего, чего бы я хотел больше, чем отвезти проблему к ней и вывалить ей на колени. Сказать: «Ты исправляй. Это дело веры, не моё».

— Но ты колеблешься.

Он решил быть честным с ней. Она заслужила хотя бы это. И рассказ кому-то, возможно, прояснит мои мысли.

— Когда мне даровали колдовство, оно было странным. Никогда не слышал, чтобы кто-то мог говорить с птицами. Ну, вроде как говорить. А потом приходит Арди и рассказывает мне о птичьих перьях, и колдовстве, и райских птицах.

— И?

— Помнишь крис Арди? Который ты видела на корабле Джастера.

Она кивнула.

— Те золотые крапины — части плюмажей райских птиц. Перья, которые не горят при ковке металла.

— Это невозможно, конечно.

Он молчал.

Она сказала:

— О. Видимо нет.

— Куда ни глянь — связь с птицами. Это первая странность, что заставляет меня замешкаться. А потом — что-то глубоко неправильное в Ловире. И оно распространяется на Ардрайн. Рогатая Смерть. Мрачные Метущие.Дьявольское отродье. Убийство близнецов. Нечестивый договор, заключённый регалом так давно... Это вторая вещь. Неправильность.

Почему во всём благословенном мире Дайер запомнил неприметного студента по имени Ардан Рампион? И узнал его пять или шесть лет спустя тёмной ночью в Дортгрене? Об этом тоже нужно было подумать.

— И ты думаешь, ответ на это — на другом конце света?

Он продолжал, неумолимо.

— Я верю, что магия криса Арди манипулировала моей жизнью последний год или больше. Мне нужно узнать, почему. Это третья причина. А четвёртая... четвёртая более туманна. О том, что могут делать плюмажи. Ты сказала — это дьявольски. И ты права. Я хочу убрать их из этого полушария. Вернуть туда, где их место.

Она ждала, что он скажет что-то ещё. Но он молчал. Хмурясь, она сказала:

— Будет ли правильно сказать, что у Кеслера больше нет этой власти над Регалом Вильмаром?

Он кивнул.

— Регал узнает, что его одурачили?

— К этому времени? О да. И узнает, как.

— Тогда, думаю, Регал Вильмар очень хотел бы получить больше таких плюмажей. Для себя.

— А где была одна птица с плюмажами, что могут околдовать, — будут и другие... — Его руки инстинктивно сжались вокруг спящего ребёнка. У тебя нет прав на неё, Ардан, — сказал он себе. — Никаких.

— Тебе нужно плыть к Летним Морям.

Он кивнул.

— Есть последняя причина, Соррель. Кое-что ещё, чего ты не знаешь: я шпион Верховной. Всегда был. С тех пор как был парнишкой в низшей школе университета, учил буквы. Не очень хороший шпион. Далеко не такой хороший, как я думал. Но мой долг — ей. Верховному Престолу. Вере. Всему благословенному полушарию. Это то, что я есть: агент Веры. И это может быть чем-то ещё более важным для всех нас.

Она вздрогнула. И он придвинулся ближе. Ставя спину между ней и ветром. Укрывая младенца между ними.

— Если этот флот совершит налёт на Острова Чендераваси за плюмажами, у них будет мощное оружие , когда они вернутся сюда. Даже если людей предупредить о результате принятия дара — сопротивляться приманке дара плюмажа нелегко. — Он содрогнулся. — Регал, вероятно, даже не понимает, как эта сила может передаваться дальше... Думаю, мой долг — остаться здесь, на борту. Прости, Соррель. Тебе придётся идти к Верховной одной.

Она пожала плечами. Слегка улыбаясь.

— Не важно. Я способная женщина с мороком. Могу проехать через всё благословенное полушарие одна, если захочу.

Он верил ей.

— Расскажи Верховной всё, что знаешь. Всё. Я тоже написал ей. Моё письмо уже в пути.

Она без слов кивнула.

Осторожно он передал Пайпер ей в руки. И смотрел, как она уходит.

Может, так и лучше. Я мог бы слишком привязаться к ней.

Он имел в виду Пайпер. Конечно.

Наверху, на вантах, Арди проверял рифы, сделанные одним из новичков-матросов. Пока он двигался вдоль паруса, проверяя узлы, его кинжал дёрнулся в ножнах.

Он замер. Сердце ёкнуло.

Что теперь?

Всё ещё балансируя на перте, одной рукой крепко держась за рей, он вытащил клинок. Посмотрел на него. Металл был тёмным и злым, грифельно-серым. Бурлящим. Живым. Золотые крапины внутри вспыхивали и проносились, как молния в небе. Только чтобы исчезнуть и появиться в другом месте металла.

Он поднял глаза к штормовым тучам вдоль далёкого побережья Ардрайна. Молния мерцала в клубах. Порывами вокруг него ветер крепчал. Пока канаты и кольца блоков не загремели и не захлопали о мачту.

О, свиное дерьмо.

С таким ветром, дующим с берега, и надвигающимся штормом — никакой возможности высадиться на побережье Ардрайна. И в его уме не было сомнений, кто в этом виноват.

Он засунул крис обратно в ножны. Глянул вниз, туда, где Соррель с младенцем стояли с Арданом.

Слёзы собрались в уголках глаз.

Его вина. Вся его вина.

Ах, Чендераваси... кто тебе нужен теперь? Женщина или дитя?