Пернатый страник

Орёл без гнезда.

Небо было ровным, как занавес — безмятежным, пустым, словно белая комната, в которой нет ничего, кроме неё самой. Потом в этом занавесе появились тени: сперва редкие птицы, затем небольшая стая, а потом и одна фигура, чья тень перекрывала остальные — широкий силуэт крыльев, разрезающий воздух, будто кто-то надрезал холст.

Ветер, посланник больших высот, лениво провёл по перьям: от росы на верхушках до чёрных кончиков, к белому телу, которое в утреннем свете казалось снегом. На самом деле это был Кириус — или просто Кири, как звали его соседи. Кири принадлежал к аракокрам, аракокри принадлежали к разумным расам, разумные расы принадлежали только сами себе.

Облака расступались, открывая цепочку утёсов, выгнутых, будто кариозные зубы великана. На них, каскадом, висели гнёзда и настилы: деревянные мостки, верёвочные лестницы, платформы, где сушили рыбу и где дети учились главным правилам жизни — например, не падать. Несколько домов висели прямо на вертикальной стене, с дверями, которые открывались вовсе не наружу, а в пустоту. Так было удобнее. Или привычнее. Или и то и другое.

Посёлки аракокров построены так, чтобы ветер принимал их как родных — словно это просто ещё одна перина, воткнутая в огромное небо. Если хочешь представить себе дом аракокри, вообрази пещеру, частично высеченную, частично подвешенную: шкуры, сети, вязанки палок; в центре — очаг, где жарят всё пойманное и поют старые песни. На стенах — метки: перья, надрезы, знаки важных переходов. Годы у них отмечают не календарём, а событиями — «тот год, когда ветер был слишком злой, чтобы лететь», «тот год, когда ритуал нарушил закон». Иногда по уступам проходят люди, которые больше напоминают ходячие скалы, чем жителей долин: жизнь здесь делает всех крепче.

В таком гнезде родился и Кири — крупный с первых дней. Его детская неуклюжесть будто сразу сглаживалась силой: крылья росли не постепенно, а с тем особым упрямством, как будто хотели догнать свою взрослую версию. Перья — белые, с чёрными пятнами по краям; глаза — жёлтые, как утренняя искра света. Тёмная птичья чешуя покрывала предплечья, а руки заканчивались четырьмя пальцами с орлиными когтями. Задние лапы были такими же цепкими — точь-в-точь как у тех, кто хватает ничего не подозревающую добычу. Клюв у него был крепкий, с белым шрамом, происхождение которого он никогда толком не объяснял — обычно просто рассеянно почесывал, когда задумчиво зависал над чем-то.

Шрамы на его теле служили не украшением, а дневником: первый бой за еду, перелом, удар о камень, случай, когда ветер вдруг передумал, и посадка пошла не по плану. Кири помнил всё это — каждый раз, когда приходилось доказывать своё место. И делал он это, как правило, вполне традиционным способом: силой.

Ну и, конечно, главное — его крылья. Огромные, растущие из лопаток, они были заметно больше, чем у большинства сородичей. Как, впрочем, и он сам. Но именно крылья выделялись особенно.

Солнце было настолько доброжелательным, что даже скалы, казалось, слегка потянулись и чуть прищурились. Конец весны дал миру ту редкую погоду, в которой все существа — даже самые упрямые — чувствуют себя обязанными быть милыми. Кири любил такие дни тем же способом, которым обычно любят вещи те, кто любит простые вещи: он не слишком долго на них смотрел — он ими пользовался.

Он летел низко над уступами, крыльями слегка прихлопывая по бокам — не от усталости, а как от привычки заявлять о себе. Внизу дети спорили о том, чей камень дальше скользит по ветру; кто-то сушил рыбу; женщина в сетчатом переднике махнула ему рукой так, будто махала ровно столько, чтобы не считать это и прощанием, и приглашением. Кири ответил привычным кивком, пальцами почесал клюв и попытался завести разговор. Попыткам его характера свойственно начинаться с малого: приветствие, лёгкий вопрос, возможно — комплимент рыбе соседки (если комплимент подобает, конечно).Собеседница ответила и того меньшим — если точнее, промолчала.

— Доброе утро! — прокричал он, когда пролетал над платформой, где двое стариков вяжут сети так, будто это вечный и единственный смысл жизни.

Старики дернули щетинистыми бровями, обменялись быстрым взглядом, похожим на краткий совет старейшин, и ответили одновременно — по одному слову на двоих, экономно и аккуратно.

— Утро.

—Доброе.

Это и был весь ответ. Он был как хороший нож, которым никто не хочет порезаться. Для Кири этого было мало; для стариков — более чем достаточно.

На следующей платформе продавец рыбы, который в удачные дни продавал рыбу, а в неудачные — рассказы о рыбе, кивнул так, чтобы не обременять себя беседой. Его голос сжался до точки:

— А.

— Привет, — сказал Кири, — как сеть?

— Хорошо, — ответил продавец. — Улов.

Пролетев немного дальше он опустился на платформу рядом с клочком сушёной рыбы, где юноша подбрасывал влево-вправо крючок, упражняясь в забрасывании. Юноша сделал короткий поклон и издал звук, который мог означать и «привет», и «не мешай», и «я готов к подвохам судьбы». Кири сел, крылья складывая так, чтобы не задеть соседей (вежливость не требует жертв; она требует расстояния).

— Пошли на тот скалистый залив? — предложил Кири, не стесняясь, потому что стеснение — это вещь, которой он не придавал большого значения.

Юноша поджал клюв, подумал секунду и ответил тем же тоном, каким люди обычно отвечают, когда не уверены, стоит ли верить другому:

— М-м... завтра.

Завтра. Это слово в их языке значило всё от «возможно» до «никогда», в зависимости от того, как на него взглянуть. Кири вздохнул — коротко, как птица, которая вдруг вспомнила, что у неё есть дела. Он знал эти ответы; знал их так же хорошо, как знал свои крылья. Быстрое, вежливое уклонение — это не гнев, это дипломатия: люди тут были осторожны с теми, кто мог вызвать ссору. Кири же умел ссориться красиво, он мастерски владел искусством честного удара; с разговорами у него дела шли хуже.

Тем не менее он улыбнулся (если у птицы может быть улыбка, это, по сути, был наклон головы) и улетел дальше.

Кири не то чтобы расстроился — чтобы расстраиваться, нужно сначала удивиться, а он этим давно не баловался. Просто в очередной раз констатировал, что нормальный разговор снова ускользнул, как хитрая рыба, которая делает вид, что сама смотрит тебе прямо в глаза, а потом ныряет в сторону.

Он уже хотел было обдумать, стоит ли сегодня нормально поговорить хотя бы с кем-нибудь — например, с погодой (она обычно не возражала) — но день был слишком хорош, чтобы портить его философскими попытками разобраться в собственной социальности.

На мгновение у него промелькнула мысль: может, стоит вернуться и серьёзно поговорить с тем юношей, что отказался сегодня лететь. Кири знал о себе достаточно, чтобы понять — он и добрый, и интересный в своём роде; возможно, проблема вовсе не в нём, а в парне: у каждого свои заморочки, свои страхи и свои «завтра». Он чуть представил себе, как садится рядом и, не суетясь, объясняет простую вещь — что быть честным и открытым стоит чаще, а сказать "да" стоит не так уж многого. Но солнце было слишком тёплым, ветер — слишком мягким, а мир — слишком прекрасен в этот конкретный конец весны, чтобы поднимать разговоры, которые могут испортить настроение. «Пусть будет потом», — подумал он; «сегодня ничто не должно портить этот день».

И именно в тот самый момент перед ним промчалась самка — белая и рыжая, как неровно вырезанная аппликация, — радостно щебеча; за ней, с глупой, очаровательной решимостью, мчался ухажёр, у которого было ровно два жизненных плана: догнать и продолжать пытаться догнать.

****

У Данрена было всё, что нужно молодому аракокру для счастья:

крылья — работающие,

разум — не перегруженный,

и Илуани — девушка, чьё имя само по себе звучало так, будто её уже кто-то давно любит.

Утро у них получилось таким удачным, что можно было смело записать его в разряд «тех самых»: Данрен успел принести ей запеченое мясо (тёплое!), она успела его обнять (ещё теплее!), а потом они оба успели сделать вид, что вообще-то не собирались так сиять друг на друга, просто солнце удачно встало.

Они ворковали, щебетали, поддразнивали друг друга лёгкими касаниями крыльев — ровно настолько игривыми, чтобы старший совет не счёл это вызывающим. Всё шло идеально ровно, как траектория птицы в учебнике, который никто никогда не открывал.

— Догони! — крикнула Илуани, и понеслась вперёд, резко свернув над узким уступом.

Данрен рванул за ней с тем энтузиазмом, который обычно бывает у юношей, для которых существует только два состояния мира: Она смотрит на меня... Она улетает, надо срочно догнать.

Он смеялся, когда ветер бил ему в лицо, и кричал что-то вроде «подожди!» и «я почти рядом!», хотя, по честному, он ни разу ещё не был «почти рядом» в её скорости. Но попытка — благородное дело, особенно если рядом любовь, а под тобой — пропасть.

Он уже чувствовал — вот, вот сейчас догонит, — когда мир внезапно перестал двигаться. То есть Илуани летела дальше, небо ей лёгкое , а вот он — нет. Данрен даже пару раз хлопнул крыльями сильнее, думая, что просто замедлился, но ничего не изменилось: мир, как назло, остался стоять на месте.

— Чего?.. — только и выдохнул он, прежде чем понял, что кто-то держит его за ногу.

Он обернулся и увидел Кириуса. Кириус стоял на краю платформы так, как стоят существа , которые всю жизнь занимались стоянием: устойчиво, уверенно и с небольшой долей презрения к гравитации. Рука его была на ноге Данрена — не чтобы сломать (сегодня у него не было настроения), а чтобы вежливо и надёжно показать, где у воздуха границы.

— Смотри, куда летишь, — сказал Кириус. — Птенчик недоделанный.

Это было не доброе замечание. Что у них, у аракокров, считаётся «добрым», — вопрос сложный (и в этот момент у Данрена не было ни времени, ни желания копать в энциклопедии доброты). Он открыл клюв, чуть не выпалив «сам смотри!», но вовремя вспомнил, что с некоторыми существами спорить так же разумно, как бросаться в бурю с зонтиком. Замолчал.

Кириус фыркнул — Затем добавил:

— Вы со своей… курицей чуть не испортили мне день.

Это было сказано так, будто «день» — это вещь хрупкая, которую легко расплескать

— Повтори, — сказал Данрен, тем тоном которым юноши обычно говорят когда не уверены сейчас они герои или идиоты.

Кириус повторил, почти дружелюбно с оттенком заботы, как будто подумал что у Данрена проблемы со слухом а не самооценкой.

— Я сказал: вы со своей курицей чуть не испортили мой день.

Данрен среагировал телом быстрее, чем головой — сердце решало, мозг лишь подводил итоги. Нога вылетела сама собой; удар был точным и дерзким, пришёлся в шею.

Результат был пренеприятнейший для самоуверенности Данрена: Кириус даже не вздернул плечом. Перья на загривке поднялись, хохолок встал колючей щеткой, а глаза стали такими холодными, что мороз мог бы взять отпуск.

— И что дальше? —спросил Кири.

На платформе стало тихо. Такая тишина — это то редкое обстоятельство, в котором молодые птенцы узнают старую правду: иногда удар — это лишь упражнение, а ответ — экзамен.

****

Вечер опустился на деревню мягко и нежно — в противовес звукам, которые вырывались из главной палатки-пещеры. Эти звуки были ничем иным, как старейшинским воплем, а старейшинский вопль, как известно, способен распугать не только невиновных, но и закалённых в патрульных вылетах хищников.

Внутри палатки, украшенной серебром, золотом и вкусом того, кто считает, что вкус — это то, что блестит, стояли двое: Старейшина Филан и Кириус.

Филан был стар — настолько, что давний полёт вниз считался бы для него не падением, а возвратом к корням. Он смотрел на Кириуса так, как смотрят существа, у которых закончились аргументы, терпение и нервы, но осталась жажда справедливости. Очень громкой справедливости.

— То есть, — начал он тоном, который обычно предшествует катастрофам, — он ударил тебя НОГОЙ… и за ЭТО ты сломал бедному птенцу крыло?!

Кириус, который, судя по выражению лица, всё ещё находился в относительно не плохом расположении духа, ответил:

— Честно говоря… нет.

Эта фраза подействовала на старейшину так же, как на обычного человека действует внезапная нужда в отчёте о расходах за последние двадцать лет.

— ЧТО — НЕТ?! — взревел он. — Я видел, в каком он состоянии!

— За это я ему перья из хвоста вырвал — сообщил Кириус с любезностью экскурсовода. — А крыло… ну… оно само сломалось. Когда я немного швырнул его в подр—

— ДАЛЬШЕ НЕ НАДО! — рявкнул Филан, прекрасно понимая, что ничего хорошего в конце того предложения находиться не может. — Ты вообще осознаёшь, что делаешь?! Совесть у тебя есть?!

— А у него? — спросил Кириус, вполне серьезно, будто только что сделал шах и ждал мата.

— Он хотя бы не обзывал мою племяшку! — выкрикнул старейшина. — Ты назвал её тупоголовой!

Кириус нахмурился — не от вины, а от того, что его неправильно поняли.

— Я сказал «курицей». Это такая птичка — начал он терпеливо – которую разводят наземные не летающие расы. Все что они делают это ходят и куда-то срут.

— ДА КАКАЯ, К ХВОСТУ ТВОЕМУ, РАЗНИЦА?! — взорвался Филан, демонстрируя древнюю аракокровскую мудрость: когда аргументы не доходят до адресата, повышай высоту (голоса).

Повисла тишина, пыль осела, серебро дрогнуло, а соседние палатки, кажется, сделали вид, что их там нет.

Филан глубоко вздохнул. Так вздыхают существа, которые уже почти понимают, в какой момент в их жизнь тихо и уверенно вошла ошибка.

— Кириус… мальчик мой… — произнёс он устало. — В тебе нужно что-то менять. Желательно раньше, чем закончится терпение у всех остальных. А оно, между прочим, падает быстрее тебя, когда ты не смотришь под крылья.

Кириус серьёзно кивнул — но так, что стало ясно: он расслышал только последнюю часть и решил, что это комплимент.

Филан задумался. Он потер подбородок, будто пытался извлечь из него идею.

— Курицы, говоришь? Хм… А это идея… — протянул он, словно придумывал что-то исключительно для себя.

— Да, это такие — уже было начинал Кириус.

— Как ты смотришь на то, чтобы слетать в дальние края? — продолжил Филан, глаза его сверкнули любопытством. — Посмотришь мир: большие города, другая культура, достойные противники… может, вышибут из тебя эту дурь. Последние слова он сказал шёпотом, чтобы никто не услышал.

— Ой, нет, не хочу… Не умею путешествовать, да и начинать учиться не хочу. А у меня с небольшими компаниями проблемы, а там столько народа… — Кириус почесал клюв, и в этом жесте слышалась вся его растерянность.

— Именно поэтому тебе нужно лететь. — Филан наклонился ближе, голос стал мягче, но твёрд. — Наберешься опыта в обществе, станешь известным пернатым и вернёшься. И выбора я тебе не даю, я старейшина или кто?

Кириус задумался. Он не любил всё это: путешествия, новые города, большие компании… И если быть честным, немного боялся. Но Филана уважал. Старейшина стал ему родней с того момента, как его родители не вернулись с охоты.

— Может, не надо…? — пробормотал он, почти шепотом.

— Надо. — И точка в его голосе прозвучала так громко, что спорить было бы верхом глупости.

Утро оказалось свежим, но уже тёплым — как будто небо решило протянуть в Кириусову жизнь маленькую услугу и дать ему ещё один день без излишней суеты. Он стоял в своей палатке, перед тремя парами штанов, выбирая, какие надеть. Три штуки на целую жизнь — или, по крайней мере, на сегодняшний день. Каждая имела свои плюсы: эти удобные, те крепкие, а третьи — просто потому что ещё не порвались. Он выбрал средние — ни слишком простые, ни слишком торжественные.

Затем он взял своё любимое копьё. Оно было слегка затуплено, как и он сам после сна, но достаточно острое, чтобы ловить рыбу. Несколько раз провёл лезвием по камню, доводя его до совершенства. Рядом висел отцовский лук с колчаном стрел — он проверил их осторожно, почти уважительно. Всё выглядело в порядке, как будто оружие само понимало важность момента.

Деревня лежала перед ним, как картина, которую он видел тысячу раз, но только теперь понял, что в следующий раз она может оказаться другой. Дети уже спорили, кто выше подпрыгнет на ветре, взрослые развешивали сети, а воздух пах чем-то… знакомым. Домом.

Кириус втянул грудь, как будто делал самый важный вдох в своей жизни, и шагнул вперёд — туда, где начиналась пустота.

Пустота приняла его, как и всегда. Только на этот раз — с намеком на перемены.

Песок и ветер.

Аль-Зурма не умела приветствовать.

Вокруг торчали только песчаники — крупные, оранжевые глыбы, нагретые до хруста; под ними не пряталось ничего живого и не собиралось. Растительности не было вовсе: ни стебля, ни корешка, ни даже той ползучей надежды, что обычно держится за жизнь всеми силами.

Песок здесь не ласкал ступни — он бил в лицо острыми зернами, как шлёпки ветра, который знал слишком много плохих слов. Ветер хотел только одного: чтобы путники немедленно передумали и пошли обратно.

Жара налегала так тяжело, что казалось, сам воздух стал злым, густым, как расплавленное стекло. Даже тень в Аль-Зурме выглядела уставшей и недовольной своей работой. Здесь водились только те, кто умеет исчезать быстрее, чем их заметят: змеи, скорпионы и самая терпеливая тварь пустыни — смерть. Всё остальное здесь надолго не задерживалось.

Хазир лежал молча. Он был одним из воинов, сопровождавших одинокий караван, но не жаловался.

Пожалуй, это был его единственный настоящий талант. Он не жаловался, родившись бедняком; не жаловался и в девять лет, когда пришлось самому искать пропитание и ночевать под тем, что можно назвать крышей только с натяжкой. Позже — когда судьба забросила его в армию, — он не жаловался и там. Не жаловался в боях, когда рядом падали товарищи, не жаловался, когда приказы были глупы, а командирам было лень умирать первыми.

Он не жаловался даже тогда, когда его отправили через всю Аль-Зурму — сопровождать какого-то мальчишку, важного, как сказали, но чересчур молчаливого для важности.

И даже сейчас, когда караван окружила шайка каких-то подлецов и их ручная ящерица-переросток рвала воздух рыком, Хазир не жаловался.

Он просто лежал, прижимая ладонь к окровавленному боку, и думал о том, что песок под ним горячее, чем обычно.

Хазир вовсе не впадал в уныние — у него с этим дела всегда шли тяжело и медленно, как с семью лишними килограммами в походном мешке. Мысли его прыгали по привычной программе: падать можно было и больнее, рана от удара саблей обычно ноет дольше, да и за провал теперь вряд ли будут отчёты писать, ну и платить за комнату ему, похоже, и не придётся. Ветер поднимал песок, делая его менее колючим и больше похожим на фон для трагедии, а взгляд Хазира скользил по барханам, пока не зацепился — нет, не за очередной холм, а за белую фигуру, уютно устроившуюся на громадном песчанике где-то в двухстах метрах.

Хазир приподнял голову и усмехнулся — не от радости, а потому что смеяться было дешевле, чем плакать.

— Неужели это Ангерос? — пробормотал он вслух, скорее чтобы проверить, не сошёл ли окончательно с ума. (Ангерос — существо, которое уводит умерших в загробный мир; у костра о таких говорят с тем же задором, с каким другие рассказывают анекдоты про неприятности — и, как правило, никто особо не верит. Хазир тоже не особо верил, но правила приличия в пустыне предписывают держать запас скепсиса при себе.)

— И что он ждёт? — добавил он. — Чтобы кто-то пришёл и добил меня? Посмотрите: ногу на ногу закинул, удобно ему. Ну ладно, жди-жди, я тоже не спешу.

*****

Кириус сидел на песчанике. Три дня он брёл по этой проклятой пустыне — три дня, в течение которых песок успел обидеться на него как минимум дважды, а солнце — как минимум раз. Он был крайне недоволен.

Иногда попадались попутчики, но «настроения общаться не было» — а это обычно означало одно: разговор с большой вероятностью скатится в драку, а драка — худший спутник для аппетита.

Однако еда и вода кончились уже так давно, что Кириусу пришлось честно признать перед самим собой, что он заблудился — и желание поболтать вернулось само собой.

И вот первые встреченные после этого судьбоносного желания люди явно решили не терять времени: они с заметным усердием пытались порубить друг друга на лоскутки.

— И что делать? — Кириус задумчиво почесал клюв.

— Вмешиваться невежливо, мне бы не понравилось… — подумал он. — Наверное, подожду.

Он потянулся, ещё раз оглядывая поле битвы.

— Тем более эти в чёрном почти закончили: их больше, у них эта зубастая штука, — пробормотал он про себя.

****

Ящер трепал одного из стражей каравана за плечо, как щенок новую игрушку.

****

— А у этих, в белом, что? Осталось четыре воина, — прошептал Кириус вслух.

Он посмотрел на «новую игрушку» зверя.

— Три воина, — добавил он, считая в уме.

Его взгляд скользнул к тому, кто лежал на боку, пытаясь принять позу, которая выглядела так, будто тело выбирало между двумя одинаково плохими вариантами.

— Два с половиной воина и какой-то орущий недоросток… — приговорил он. Прищурился. — Или нет… а это, наверное, ребёнок. РЕБЁНОК?!

Слова у него выпали наружу как неожиданная дробь в уравнении.

Тип в чёрном, богато отделанном так, чтобы никто не сомневался, кто здесь главный, неторопливо вытирал нож о край плаща — такой жест, будто чистота стали равнялась чести воина. Восемь его подручных зажимали четырёх защитников — та скользкая арифметика, которую в пустыне любят больше всего: сила, умноженная на отсутствие сопротивления. Он кинул взгляд на «новую игрушку» своего питомца — ящера, довольного и нахрапистого, — затем на того самого раненого, который лежал, сжимая бок, где сабля оставила свой вклад в его истории. Восемь против двух с половиной защитников.

Главарь направился к плачущему мальчишке — не от сострадания, а потому что за работу ему пообещали всё: верблюдов, доспехи и прочие вещи, которые в пустыне называли «заработком». Мальчик заметил его слишком поздно: рука главаря уже была вытянута.

Мир вдруг начал отдаляться — то редкое ощущение, когда реальность решает сменить ракурс. Главарь поднял голову и увидел нечто птицеподобное, что схватило его за плечи…

Он выхватил нож и выкрикнул, как подобает гордым людям в униформе:

— Отпусти меня, глупый индюк!

Но на полпути к земле главарь уже успел пожалеть, что потребовал столь необдуманную вещь.

Шмяк.

Кириус проводил его взглядом до самой земли.

Он подлетел ниже. Вскинув руки, крикнул: — Сдавайтесь и проваливайте!

Но стрелу тут же всадили ему в плечо; ящер зашипел, носом роя песок. Кириус сжал клюв, выдернул стрелу. В небе раздался орлиный крик — и, пикируя на ящера, он проткнул зверю пасть копьём, пригвоздив тварь к песку.

Оставив оружие торчать в земле, Кириус подлетел к ближайшему воину. Тот махнул скимитаром; Кириус перехватил руку, за неё же поднял противника и швырнул его корпусом в следующего, словно метательный снаряд.

Стрела попала ему в спину — но скорее просто подразнила. Следующий напавший попытался атаковать, рассекая пустоту; хлопком крыла Кириус разорвал дистанцию и тут же сократил её. Взмах его когтистой руки — и противник рухнул на песок, хватаясь за горло. Очередная стрела вонзилась в бедро.

Быстро оглядевшись, Кириус нашёл взглядом горе-лучника.

Сократив дистанцию настолько стремительно, насколько позволяла стрела в бедре, он приземлился прямо перед стрелком.

Тот, не придумав ничего лучше, попытался спрятаться за собственным луком, будто это был не инструмент, а плащ-невидимка.

Кириус молча выдернул лук, переломил его пополам, словно сухую ветку, затем выдернул из себя стрелу и всадил её обратно — отправителю.

Воины каравана, которые почти уже смирились со смертью, увидели внезапное, совершенно нелогичное спасение в лице пернатого незнакомца. И этого оказалось достаточно: собрав остатки сил и перехватив инициативу у ошарашенных противников, они вырвали победу.

Когда пыль наконец решила перестать противится гравитации и осела, картина прояснилась.

Один из стражей сидел возле мальчика и одновременно пытался перевязать рану Хазира.

Второй ходил между телами — выжили только двое: один, что стал снарядом в руках Кириуса, и второй, который оказался мышенью для этого снаряда.

Кириус, выдернув копьё из пасти ящера (который, по его мнению, хватался за жизнь куда активнее, чем подобает мёртвому существу) и последнюю стрелу из своей спины, подошёл к первому из связанного дуэта.

— Дай воды, — произнёс он тоном существа, которому уже всё равно, просьба это или ультиматум.

Воин медленно положил ладонь на рукоять меча — так медленно, что казалось: ещё чуть-чуть, и рукоять сама сдастся первой.

Он взглянул на Кириуса и выкрикнул:

— «Ма фи ма’ак! Инта хабис сафик!»

Фраза звучала как нечто среднее между проклятьем, объявлением войны и рецептом очень плохого супа.

Кириус моргнул, будто сам удивился собственной сообразительности. Помассировав висок, он указал сначала на стража, потом на себя, поднял руку с воображаемой флягой и начал демонстративно выливать из неё воду себе в клюв.

Глядя на это театральное представление, воин смущённо опустил глаза и начал ковырять песок носком сапога, явно пытаясь придумать, как сделать вид, что он вовсе не видел происходящего.

Хазир тоже наблюдал за этим безобразием, приподнялся на локте и, без особой надежды, произнёс:

— А на столичном ты разговариваешь?

— Да, — ответил Кириус, как само собой разумеющееся.

Песок и ветер 2.

Кири действительно знал столичный язык. Будущего странника этому языку учила мать, когда она ещё была жива — хотя из тех времён почти ничего не осталось, кроме смутного тепла и запаха лепёшек. Позже его обучал Филан — старик, который умел вбивать знания в голову так ловко, что голова потом ещё весь день гудела.

«Неужели он ещё тогда собирался меня выпнуть?» — подумал Кириус.

«Вернусь — протрясу его старые кости. Даже если сначала придётся их выкопать».

Столичным, несмотря на название, говорили не только в Великой Столице — Зарим-Кхан. Им владел любой уважающий себя пилигрим, включая упрямцев, что забирались в горы — к родине Кириуса. На этом языке можно было сказать что угодно: от мудрости до оскорбления — и звучало всё одинаково торжественно.

От размышлений о языках и сладкой мести Кириуса отвлёк слабый, но упрямый голос раненого.

— Так что… ты хочешь? — спросил воин. — Меня, кстати, Хазиром зовут.

— А что тут непонятного?! — возмутился Кириус, расправив плечи. — Пить дайте!

Хазир облегчённо выдохнул. Он перекинулся парой слов с воином, стоявшим рядом — тот, судя по выражению лица, совсем ничего не понял, — а затем снова обратил взгляд к пернатому незнакомцу.

Раненый — мужчина средних лет с густой короткой бородой — явно пользовался уважением у своих: в его словах чувствовалась уверенность, которую не купишь ни за какие верблюды.

Воин, собравшись с мыслями, быстро отыскал походную сумку, вытащил оттуда флягу и протянул её Кириусу.

Пока пернатый спаситель с видимым энтузиазмом опустошал их запасы воды, Хазир собрал всю волю — с переменным успехом — и всё-таки поднялся на ноги.

— Я так понимаю, ты не какой-нибудь Ангерос? — спросил он, щурясь, будто всё ещё допускал подвох.

— Нет, — ответил Кириус после короткой паузы. — А может, это ты Ангерос? — он, в сущности, понятия не имел, кто такой этот Ангерос, но на всякий случай уточнил: вдруг слово обидное.

Ответ Кириуса слегка расстроил Хазира. Он уже успел прикинуть, сколько хлопот удалось бы избежать, окажись всё происходящее простой загробной формальностью. Но раз Кириус не Ангерос, значит: жив — а вместе с жизнью приходят отчёты, объяснения и, что особенно обидно, плата за жильё.

— Нет, друг мой, я тоже не он. Но если ты не Ангерос, то как тебя зовут?

— Кириус, — представился пернатый.

— Ладно, храбрый Кириус, — сказал Хазир и протянул руку.

Кириус знал этот жест. Он видел, как так здороваются путешественники. Жест ему не особенно нравился — в нём было слишком много доверия к существам без перьев, — но возражать он не стал и осторожно пожал ладонь.

— Нам нужно похоронить погибших и допросить этих шакалов, — продолжил Хазир, кивая в сторону связанных пленников. — Да и тебе не мешало бы перевязать раны.

— Я в полном порядке! — тут же возразил Кириус с таким видом, будто само предположение о ранении было личным оскорблением.

— Ладно… как скажешь. Сначала мы заканчиваем свои дела, ты — свои, а потом поговорим, — ответил Хазир ровно и спокойно.

Следующий час Кириус наблюдал, как воины бормотали что-то на своём языке у импровизированных могил. Потом они вернулись к пленникам; не без помощи холодного оружия начался допрос — тот самый, где сочувствие считается лишним расходником. В это время герой устроился на каком-то коврике, найденном у верблюда каравана, и пытался привести мысли в порядок.

К нему не спеша подошёл мальчик, всё это время прятавшийся за брюхом верблюда. Сев рядом, он уставился на пернатого незнакомца так, будто пытался решить серьёзную логическую задачу: друг он или ещё одна проблема.

— Меня зовут Самир, — сказал он наконец, глуховато, будто проглотил половину слова и всё же решился произнести его.

Кириус недолго думал: встал, подхватил коврик и пересел чуть в сторону, делая вид, будто это вовсе не к нему сказано.

Это задело мальчика: он подпрыгнул, схватил коврик и помчался за ним; плюхнувшись рядом, тот сразу продолжил, как заводной механизм в положении «говорить».

— Нурия сказала, что я очень важный. Я вижу сны, которые сбываются, и я знаю много языков. Меня ведут через всю Аль-Зурму в Храм Зуламира, потому что это О-О-ОЧЕНЬ ВАЖНО! — распалился он.

Кириус ещё раз сместил коврик на место, где песок не сыпался так назойливо, и коротко сказал:

— Отстань. Мне это не интересно.

У мальчика выступили слёзы; затем он внезапно взревел так, что верблюд оторопел от шока.

— Вот почему вы все уходите! — кричал он. — Никто не хочет со мной дружить! Когда я вырасту, стану большим и сильным, как ты, только ещё больше и сильнее, и все будут меня бояться, и все будут со мной дружить, и тебя я найду и…

— Не станешь, — прервал его Кириус, как существо, которое живёт фактами, а не надеждами. Он замолчал, выбирая самую мягкую форму правды, и добавил, уже почти по-учительски: — Я таким родился. Если хочешь, чтобы тебя уважали как охотника, учись пользоваться этим, — он ткнул когтём в темя мальчика, — и этим, — указал на ноги. — Ты не станешь сильнее только потому, что мечтаешь; придётся стать быстрым и проворным. Думаю, из оружия тебе подойдут короткие ножи — они меньше мешают, когда бегаешь.

Мальчик смотрел на него широко раскрытыми глазами, словно перед ним развернули карту жизни с пометкой: «здесь ты станешь героем».

Вечерело. Хазир вытер меч о песок.

С пленниками решили распрощаться — не потому, что им не хотелось говорить, а потому, что их рты, похоже, обладали собственной волей и автоматически закрывались всякий раз, когда речь заходила о вещах, интересующих Хазира.

А интересовало его многое. Кто они такие и чего хотят? Кто их послал? Что означают эти странные амулеты, которые они таскают при себе, словно одинаковые кулоны у девушек, решивших продемонстрировать, что теперь они лучшие подруги? И — особенно — как, чёрт возьми, им удалось приручить детёныша василиска, того самого ящера, который умел кусаться, плеваться ядом и портить настроение всему каравану. Весь прошлый опыт подсказывал: попытки приручить подобных тварей обычно заканчивались кровью — иногда у всех участников сразу.

— Эй, Зариан, разожги костёр, а ты, Лумика, приготовь ужин.

Раздав поручения, Хазир повернулся к мальчику и к его новому приятелю. Воин изрядно удивился: Самир явно шептал что-то Кириусу — так, как шёпчут люди, планирующие захват мира.

— Вы уже познакомились? — спросил он.

— Да! — вскричал Самир. — Кири учит меня, как быть настоящим охотником!

— Он как? — уточнил Хазир. Один взгляд на Кириуса прояснил всё: для Самира он — просто «Кири», а для остальных — по-прежнему Кириус.

— Самир, иди почитай книгу, — велел Хазир. — Нам с Кириусом нужно кое-что обсудить.

Мальчик нехотя поднялся и потопал к костру, хмурясь, словно кто-то украл у него половину хорошего настроения.

— Как ты, наверное, уже знаешь, — начал Хазир ровно, — мы идём в Храм Зуламира. Отсюда — семь дней хода. А что ты делаешь в этих пустошах?

— А тебе какое дело? — сразу отрезал Кириус. — Что нужно — то и делаю.

— Не хочешь — не рассказывай, — смягчил тон Хазир. — Мы и так в долгу и я не хочу тебя обидеть; мне просто любопытно.

Кириус глубоко вздохнул — мысленно промямлил «ладно, расскажу» и РАССКАЗАЛ: о детских мечтах о дорогах и дальних ветрах, о том, что вся деревня его просто обожала, и о том, как старик Филан так не желал отпускать, что временами казалось — он был готов приколоть Кириуса к порогу железным крюком, лишь бы тот никуда не улетел.

Хазир внимательно выслушал и уточнил:

— То есть ты пошёл налегке? Копьё, лук — и всё?

— Ну да, конечно, — ответил Кириус так, будто «конечно» объясняло всё на свете.

— Никаких денег? Никаких припасов?

— Ну да. Зачем охотнику тащить с собой лишнее? Я всегда могу добыть что-то на месте.

Живот Кириуса заурчал — недовольный свидетель практичности такого подхода.

— А когда попадёшь в ближайший город, Ар-Заир — мы туда тоже направляемся; в его окрестностях охотиться и рыбачить можно только по удостоверению. Я так понимаю, у тебя его нет? — спросил Хазир.

Кириус нахмурился. Внезапно ему показалось, что его уже несколько раз назвали «не очень сообразительным», только где именно — ускользало.

— Я не сомневаюсь, ты что-нибудь придумаешь, — сказал Хазир ровно, как человек, у которого созрел план. — Но у меня есть предложение. Мы потеряли нескольких; ещё одно нападение можем не пережить. Как насчёт того, чтобы присоединиться к нам? Взамен поделимся припасами, а я буду платить тебе по пять золотых монет в день.

Кириус почесал клюв.

— Семь, и ни монетой меньше, — буркнул он; не потому что разбирался в ценах, а потому что был непоколебимо уверен: его цена — не пять, и не шесть.

— Ладно, — сказал Хазир, слегка кивая. — Договорились.

Следующие три дня шли по привычной кочевой схеме. Днём Кириус держался на почтительном расстоянии от каравана — не из высокомерия, а потому что смотреть издали удобнее и посуду не бьёшь; вечером они ели, назначали часового и ложились спать. Четвёртый вечер чуть выбился из ряда.

Под светом луны двое фигур в чёрном неуклюже ползли по песку, виляя задом, но были совершенно уверены, что именно так и выглядит профессиональная скрытность. Если бы это зрелище довелось увидеть настоящим ассасинам, многие из них, вероятно, немедленно задумались бы о смене профессии — из чистого стыда.

— Посчитай, — прошептал один, голова его едва выглядывала над гребнем бархана. — Один, два, три…

— А мальчишка где? — спросил второй. — Есть?

— Да, вот он. Помнишь план? Их — в расход, мальчишку — связать.

Они вынули кинжалы — жёсткие, чёрные, и блеск металла в полумраке казался в их руках делом привычным и почти домашним.

— Постой… — проворчал кто-то. — А разве к ним не прилипла какая-то летающая тварь? Где она?

И с неба, как будто сама ночь решила вмешаться в разговор, прозвучал голос — спокойный, издевательский и совершенно не рассчитанный на внезапность:

— Летающая тварь прямо над вами, придурки.

Глас пепла.

Двое мужчин медленно переглянулись, затем медленно подняли глаза вверх — сначала с надеждой, что у них просто массовое помешательство, но, к их глубочайшему сожалению, зрение лишь подтвердило худший вариант. Птицеподобное существо висело на высоте примерно пяти метров над ними и не сводило с них глаз; интерес в его взгляде, как им показалось, был исключительно гастрономический.

— Может, если не двигаться, оно нас не заметит? — прошептал младший из пары.

— Может и не заметило бы, если б ты лишний раз не болтал, — шикнул старший и в тот же миг рванул вперёд.

Едва мужчина успел сделать шаг, как крылатый охотник спикировал с высоты. Задние когти вонзились в спину напарника и пригвоздили его к песку так стремительно, что крик застрял где-то между лёгкими и горлом — в буквальном смысле выдавлен наружу весом чужого тела.

Второй, не теряя ни секунды, сжал в кулаке горсть тёплого песка и швырнул её прямо в лицо птице. Кириус зашипел и машинально принялся тереть глаза крылом. В эту щель тот, кто лежал на песке, сумел провести контратаку: выхватил нож и ударил наотмаш. Лезвие скользнуло по коже, оставив короткую, но болезненную рану на животе.

Кириус несколько раз взмахнул крыльями, не разжимая хватки когтей, и снова опустился вниз. Второй удар оказался финальным — вместе с его жизнью испарились и звуки. Пернатый завертел головой, уточняя пункт в счёте:

— А где второй?

****

Второй никогда не был мастером побегов, но как только появилась возможность, он пустился бежать, бросив напарника прямо на съедение пернатому зверю. «Впрочем, сам виноват, нечего было болтать…», — мелькнула у него мысль; совесть мучила его недолго. Забежав за очередной бархан, он вскочил на одну из двух лошадей, привязанных к сухому корню, и помчался в ночь.

Спустя несколько десятков минут скачек по одному лишь ему известному маршруту беглец наконец осадил лошадь. Та фыркнула с явным укором — ночные галопы редко входили в её планы на жизнь.

Из тени между камней вышел человек в драной мантии. Она когда-то, возможно, была торжественной, но теперь держалась исключительно на воспоминаниях и упрямстве ткани. Незнакомец внимательно оглядел всадника с ног до головы.

— А… это ты, — произнёс он хриплым, песчаным голосом. — Глас Пепла велел передать: он ждёт тебя с новостями, когда закончит наставлять паству.

Неудачливый ассасин кивнул и пошёл дальше. Недалеко от каких-то развалин стоял самодельный постамент, сколоченный из досок и окружённый фигурами в мантиях разной свежести. На постаменте, распахнув руки, вещал ещё один в плаще:

— Они не понимают нас! — орал он, переводя голос в ту часть диапазона, где обычно живут пророки и торговцы. — Они не ведают, что мы — лишь отражение их самих! Мы — не люди; мы — освобождённые от мерской суеты! Они презирают нас, но расплата близка. Грядёт Пепельный Король, и лишь те, кто умеет отпустить прошлое, смогут смотреть в будущее!

Толпа закричала и заволновалась, как стая, которой только что объяснили, что у неё есть миссия и она — важна.

Опершись на посох, Глас кое-как спустился с помоста. Увидев, кто пришёл, он направился к возвратившемуся человеку.

— Получилось? Мальчик у вас? — спросил он коротко, не столько интересуясь, сколько отмечая пункт в списке дел.

Беглец сглотнул.

— Э… не совсем. В общем, всё шло по плану, мы подобрались, уже почти… а потом это… — он неопределённо махнул рукой. — Появилась летающая тварь. Просто взяла и появилась из неоткуда.

— Ты можешь говорить нормально? — Глас резко поднял голову. — Что именно случилось?

— Его съели, — выдавил беглец.

— Кого — его? — спокойно уточнил Глас. Это спокойствие было хуже крика.

— Вильяма. Того самого. Пернатый монстр схватил его. Мы почти добрались до мальчишки, клянусь, но потом он налетел… Я пытался помочь, правда, но… — беглец отвёл взгляд. — В итоге пришлось бежать.

Глас помолчал. Толпа за его спиной всё ещё шумела, не подозревая, что её пророчество только что споткнулось о реальность.

— Ладно, — наконец сказал он. — Иди. Собери тех, кто ещё способен держать нож ровно.

Он забрался на лошадь, отряхивая плащ от пыли.

— А я отправлюсь в город. Детей Пепла там хватает, нужно только правильно их зажечь. Кто знает, — добавил он с кривой улыбкой, — возможно, это поражение даже пойдёт нам на пользу.

— И ещё, — добавил Глас, не оборачиваясь, — он не съел Вильяма. Аракокры разумных не едят.

— Вы уверены? — беглец помедлил. — Он выглядел очень голодным.

— Уверен, — отрезал Глас. — Уж поверь, в животных я разбираюсь.

Глас прищурился, осмотрел пустыню. Кроме песка и пары валунов — ничего. Он хмыкнул и поскакал прочь.

****

— Чуть не заметил… — констатировал Кириус, прижавшись к камню.

Осторожно выглянув и убедившись, что взгляды больше не скользят в его сторону, он расправил крылья и беззвучно взмыл в ночь, взяв курс обратно к каравану.

Светлое будущее и теплое прощание.

Утро в Аль-Зурме — это то короткое окно, когда ещё можно свободно дышать и одновременно видеть дальше, чем на вытянутую руку. Уже скоро солнце возьмёт своё; тогда дышать станет неприятно, а видеть — бесполезно.

Хазир склонился над телом безымянного бедняка. По цвету губ и по застывшей позе он понял, что тот умер не более двух часов назад. Оглядев окрестности, Хазир наткнулся примерно на то, чего и ждал: следы, не похожие на людские. Крупные, словно от крыла, вдавленные в песок; да ещё и белое перо, торчащее между камнями — не то чтобы указывало на виновного прямо, но намекало настойчиво.

— И что здесь произошло? — задумчиво произнёс он вслух.

Один из воинов пожал плечами и, засунув руку в карман, пробормотал: «Nereye kayboldu?» — что примерно переводится как «Куда он пропал?»

Другой, более разговорчивый, бросил в ответ: «Kuluçkada mı oturuyor?» — что, если переводить буквально и без поэтической помощи, означает «Он что, высиживает яйца?»

— Откуда мне знать? — хмуро ответил Хазир. — Смотри на следы и не задавай глупых вопросов.

— Вот он, я его вижу, — Самир, стоявший в стороне, ткнул пальцем в небо.

Белая фигура парила в их сторону, временами опасно заваливаясь вниз, но всякий раз в последний момент выравниваясь. Полёт выглядел так, будто управление происходило скорее по привычке, чем по желанию. До каравана существо всё же дотянуло, но посадка вышла откровенно неудачной: вспахав клювом добрых три метра песка, Кириус кое-как остановился и с трудом поднялся на ноги.

Устало завертев головой, он начал что-то искать вокруг, явно не понимая, где находится.

— Ну как ночь прошла? — поинтересовался Хазир, подходя ближе.

— А? — Кириус моргнул. — Нормально… Так, подождите… где же я его оставил…

— Ничего необычного не случалось? — продолжил Хазир. — Ты не ранен?

— Да всё хорошо, — отмахнулся Кириус. — Кто-нибудь видел моё копьё и лук?.. — И вдруг оживился: — А, вот же они!

— Это хорошо, — кивнул Хазир, скользнув взглядом по окровавленному животу самоуверенной птицы. — А то я уже подумал, что тебя вот этим задели.

Он поднял чёрный клинок, найденный у трупа, и повернул так, чтобы лезвие блеснуло на солнце.

— Отравлено. Я, конечно, не специалист, но похоже на яд гремучника. Он не даёт крови сворачиваться.

— Я же сказал: всё нормально, — упрямо буркнул Кириус. — На меня такое не действует…

Он сделал шаг — и тут же обмяк, рухнув на песок, обняв копьё, словно старого друга.

Хазир тяжело вздохнул.

— М-да, — констатировал он. — Так, мужики, переворачиваем его на живот.

Он посмотрел на Самира:

— Бинты и флягу с водой. Быстро.

****

Забвение медленно отступало, уступая место качающейся, расплывчатой картине: зелень, запах травы, простор — слишком широкий, чтобы быть сном.

— Посмотрите-ка, кто проснулся… Как раз вовремя.

Кириус узнал детский голос.

Потребовалось несколько секунд, чтобы собрать мир в одно целое и понять: он лежит, перекинутый через верблюда. Эта мысль показалась ему настолько неправильной, что он тут же попытался приподняться — и немедленно пожалел об этом.

Боль была всесторонней и принципиальной. Всё, что могло затечь, затекло, а то, что не могло, решило присоединиться из солидарности.

Кириус сполз с верблюда и с глухим стуком рухнул на спину. Почва приняла его без особого энтузиазма, но и без злобы. Солнце в этот раз не пыталось сделать из него жаркое — оно просто грело. Прохлада от земли неожиданно оказалась почти приятной.

Полежав немного и убедившись, что мир не спешит исчезать, Кириус начал медленно возвращать контроль над телом — сначала над дыханием, потом над конечностями, а затем и над гордостью.

— Стойте, — сказал Хазир. — Дайте ему оклематься.

Кириус приподнял корпус и, кое-как усевшись, огляделся.

Картинка почти не отличалась от первого впечатления: дорога тянулась между зарослями колючих растений; вдалеке виднелся лес — маленькая зелёная полоса на фоне неба. Но то, что по-настоящему привлекло взгляд, находилось дальше по дороге: в десяти минутах ходьбы от них возвышалась не просто стена — а СТЕНА, большая и суровая. За ней угадывались крыши, многие крыши, а в самом центре — одна особенно высокая, торчащая, как игла.

Он никогда прежде не видел городов. Рассказы о них рисовали нечто огромное — но не настолько, думал он про себя и невольно улыбнулся.

Обернувшись, он даже обрадовался, что не очнулся час назад: на горизонте ещё виднелся жаркий, мерцающий шлейф Аль-Зурмы.

— Идти можешь? — поинтересовался Хазир.

Кириус молча поднялся и побрёл в сторону стен. Караван, не задерживаясь, продолжил путь.

— Сразу предупрежу, — продолжил Хазир на ходу, — в Ар-Заире свои правила. Копьём особо не размахивай: стража такое не любит.

— Пусть привыкают, — отозвался Кириус. — Не будут нарываться — и я махать не буду.

Хазир вздохнул.

— Я серьёзно. Будь ты человеком, тебя бы, может, и задержали. Остальных здесь не очень любят: разрядят арбалет — и всё.

— Разберусь, — коротко ответил Кириус. — За парнем приглядывай. Я охотник, я сам решу, что и как делать.

— Я просто предупредил… — Хазир на мгновение замялся, потом протянул мешочек. — Вот. Твоя плата. Пятьдесят монет.

Кириус взвесил мешок в ладони, ничего не сказал. Они подошли к воротам.

— Я тут вспомнил… — начал Кириус. — Я же вчера, когда полетел за вторым, там…

— Сейчас ворота пройдём — и расскажешь, — не дал ему договорить Хазир.

Пухлый страж у ворот бросил взгляд на пернатую диковинку и сурово произнёс:

— Правила читали? Вам к дьякону… И не задерживайте людей.

На рампе висело объявление: «Оружие сдавать при въезде. Торговля — по разрешению. Питомцы, ядовитые звери и летающие монстры — к дьякону на проверку». Дьякон, судя по всему, был занят: к его будке тянулась очередь тех, кто решил, что лучше заплатить, чем спорить.

Хазир задумчиво почесал подбородок.

— Ладно, слушай, — сказал он тихо. — Я сейчас зайду с караваном, а ты подожди здесь. Вернусь и проведу тебя мимо дьякона.

— Да ну, не надо, — отмахнулся Кириус. — Я перелечу и всё.

Стражник напрягся.

— Он пошутил, — спокойно сказал Хазир, перехватив напряжённый взгляд стражника. Затем шёпотом добавил: — Если ты так сделаешь, это будет незаконное проникновение. Тебя просто изрешетят. Подожди здесь — я всё улажу.

Кириус фыркнул и отошёл в сторону. Хазир проводил его подозрительным взглядом и начал договариваться о караване. Вскоре ворота распахнулись, и повозки одна за другой скрылись за стенами.

Честно выждав минут пять, Кириус понял, что терпение у него закончилось. К тому же — неужели он не сможет договориться с каким-то дьяконом? «Странное имя — дьякон…», — мелькнуло у него в голове.

Он встал в конец не очень длинной, но чрезвычайно пёстрой очереди. Помимо людей и их животных тут стояли гуманоиды самых разных размеров и оттенков зелёного — от тех, кто напоминал аккуратный холмик и было непонятно, как они пролезут в дверь, до таких, что спокойно уместились бы под верблюдом. Про орков, гномов и дварфов он слышал много; один гном даже когда-то забредал на его родину. Названия остальных рас из очереди Кириусу оставались только в догадках.

Через некоторое время очередь подошла и до пернатого. Он протиснулся в деревянную дверцу и огляделся: обычная комнатка, лавка, пара стульев — ничего, что могло бы впечатлить странника, воспитанного в небе. Напротив, за низкой перегородкой, в кресле устроился лысый, пухлый мужчина. Он откусил последний кусок чего-то, завернутого в бумагу, отложил свёрток и неторопливо посмотрел на существо перед собой.

— Ну-с, продолжим, — пробормотал он, разглядывая Кириуса как образец рынка редкостей. — Какой интересный экземпляр. Где хозяин? Оно ручное? Клюётся?

Кириус хмыкнул; в его голосе промелькнула невежливая наглость, что срабатывала лучше любой дипломатии:

— По выходным, — зло ответил он.

— А, так вы разумный? — оживился лысый. — Впрочем, умение разговаривать ещё не свидетельствует об интеллекте. Не могли бы вы сосчитать до десяти?

Кириус медленно наклонил голову набок — тот самый наклон, который обычно означает либо «интерес», либо «я вскоре вас съем», выбор зависел от точки зрения наблюдателя.

— Ты что, больной? — сухо проговорил он.

Дьякон недовольно поморщился и прошептал, словно это было научное заключение:

— Ага… интеллект ниже среднего.

Кириус прищурился; в его взгляде теплело что-то, что сильно походило на плохое настроение.

— Мужик, будь осторожнее с словами, — заметил он тихо и угрожающе. — Я же тебя и грохнуть могу.

— Приступы неоправданной агрессии… — дьякон откашлялся, подбирая солидный тон, — таких мы в город не пускаем.

Кириус уже вцепился в деревянную решётку, отделявшую его от пухлого чиновника, прикидывая, как её лучше вырвать: когти впивались в древесину, мышцы лопаток напряжённо дрожали под перьями.

Дьякон замолчал, с интересом наблюдая, чем всё это кончится. В углу комнаты стражник медленно положил руку на арбалет. Рука у стража была привычно уверенной: опытные люди держат оружие так, как кто-то держит чашку — не как угрозу, а как аргумент.

В комнате воцарилась тишина — та самая, что всегда бывает перед бурей. И в этой тишине раздался знакомый голос.

— Кириус, вот ты где, — ровно произнёс Хазир. Он кивнул дьякону, как полагалось по протоколу.

— О, вы за этого индивидуума отвечаете? — пробормотал дьякон, оглядывая Кириуса с презрительной заботой. — Боюсь, он совершенно не предназначен для жизни в социуме.

— Уверен, — спокойно ответил Хазир, — произошло недопонимание. — Он кинул через прилавок мешочек с монетами так, будто это было самое логичное объяснение мира.

Кириус всё это время не отрывая взгляда смотрел на дьякона — то ли пытаясь понять мотивы собеседника, то ли выбирая, что откусить первым. Дьякон помедлил, притянул мешочек поближе и повертел его в руках, будто сомневался между жадностью и честью бюрократа.

— Может… — протянул он, — и может… — и, наконец, махнул рукой: — Ладно. Проходите.

— Ты слышал? Пошли, — тихо сказал Хазир и потянул Кириуса за собой.

— Сейчас пойдём, — бросил Кириус, не отрываясь от перегородки, — я его убью и пойдём.

Хазир хотел возразить, но, увидев лицо Кириуса, сменил тактику. Он опустился до шёпота:

— Ладно, убей — только позже. Не впутывай меня в это. Подожди, пока мы покинем город, и убивай кого хочешь.

Хазир потянул его ещё раз, и на этот раз Кириус сдвинулся с места — они двинулись к двери.

Дьякон что-то отметил в листке и недовольно буркнул:

— Слышал, Гари? Ещё один хочет прервать и без того мою непростую жизнь.

Стражник рядом лишь буднично хмыкнул.

Хазир огляделся, внимательно осматривая обстановку.

— Ты мог нас здорово подставить, — сказал он тихо. — Верни десять монет. Ещё повезло, что мужик оказался не жадный.

Не услышав ответа, он посмотрел на Кириуса. Судя по кровожадному взгляду, устремлённому в одну точку, пернатый всё ещё развлекался мыслями о расправе с пухляшом.

Несколько щелчков вывели его из транса.

— А, что?

— Десять монет верни, — строго потребовал Хазир.

— Что?.. Сколько? — возмутился Кириус.

После недолгого спора он всё-таки вернул три монеты — ровно на три больше, чем рассчитывал Хазир, так что тот не стал спорить.

В это время к ним подошла остальная часть каравана, не считая верблюдов.

— Ладно, давай решать, мой пернатый друг: ты с нами или остаёшься? — спросил один из людей.

— Вы уже уходите? — Кириус, наконец, отвёл взгляд. — Мальчика нужно отвести как можно раньше, так что мы закупаемся и идём.

Он огляделся по-настоящему впервые с момента входа в город. Улица навалилась разом: шум людских голосов, крики торговцев, запахи прилавков, пряностей и откровенной нечистоты. На мгновение Кириус почувствовал себя древесной личинкой, выросшей среди и без того немногочисленных деревьев его родины: вокруг было слишком много незнакомых путей, и каждый из них пах по-своему — чаще всего перегноем.

Очередная серия щелчков вернула его в реальность.

— Вы достойные люди, смелые воины, — ровно произнёс Кириус, — но мне кажется: сейчас мне нужно остаться.

— Ну так делай, как считаешь нужным, — пожал плечами солдат.

— Что?! — воскликнул Самир. — Ты не можешь нас кинуть! Кто тогда меня будет учить? А если они снова нападут? Нам нужен ещё как минимум один боец!

— Ну теперь у них есть ты, — сухо заметил Кириус.

— Ты шутишь?! У меня даже оружия нет! — Самир округлил глаза.

Кириус почесал клюв. Немного помедлив, он сунул руку за спину, вытащил своё копьё — то самое, которое в суматохе никто не успел отобрать. Подойдя к Самиру, он отломил кончик вместе с частью древка, сделав удобное острое окончание.

— Держи, — сказал он и протянул: — моё счастливое. Не потеряй.

Глаза мальчика загорелись. Он искренне кивнул.

— Только смотри, не порежься, — добавил Хазир.

Ещё немного поговорив о том, как распределить провиант и какие маршруты предпочтительнее на случай новых неприятностей, они попрощались.

Минут десять постояв в одиночестве, размышляя о том «что теперь», пернатый вдруг вскинул голову и вскрикнул:

— Хвост и перья! Я же так и не рассказал…