Пережеванные эпохой: Виток I. Другие берега

1

Дождь капал на нервы абсолютно всем столичным людям, но злиться на погоду они не желали, так как уже давно привыкли к такой обстановке. Всегда легко определить «приезжих» и коренных жителей. Первые никак не могут смириться с прогнозами синоптиков. Они каждый день обманывают себя, не желая верить в то, что их окружают слякоть, мерзлота и ливень. Последние же, хоть и ненавидят всей душой дождь, никогда открыто не жалуются на погоду, а «приезжим», которые сетуют на нее, отвечают: «Будь добр, не мороси». Дело в том, что коренные уже свыклись с тем фактом, что живут в одном из самых дождливых городов страны. Они родились здесь, выросли, поэтому ненастьем их не напугать.

Павел Рублев же как обычно не мог определиться с тем, кто он. Паша, как человек, родившийся в этом городе, понимал, что такая погода является нормой, но в то же время Петроград всегда казался ему чужим (а переезд это только усугубил), поэтому к вечным ливням он так и не привык.

Рублев одиноко поднимался вверх по пустой правой стороне Средней перспективы. Левая же переполнилась людьми в коричневых комбинезонах «нормативного» типа, спешащими вниз, чтобы спрятаться от дождя и уныло воющего ветра.

Последние хоть и бежали, но все равно не вынимали из рук чаофоны, чтобы продолжать листать умную ленту Fúcóng. Теперь это приложение – их лучший друг, ведь уже давно ясно, что алгоритмы понимают людей лучше, чем люди друг друга.

Павла метало между двумя состояниями: гнев и горечь. Иногда ему даже казалось, что они – его родители. Состояния случайно смешались двадцать шесть лет назад и породили на свет его. Именно поэтому Паша так часто озлобляется и настолько же часто огорчается.

Рыжие кудри Рублева давно стали мокрыми, но он не обращал на это внимания, его это просто не интересовало. Не интересовал Павла и центр города, ведь тот давно стал знакомой декорацией. Раньше для него столица являлась таинственным туманным местом, которое словно наблюдает за людьми. Блеклое днем, а ночью – пестрое. Теперь же это лишь жалкая тень того былого величественного города.

Люди тоже не волновали Павла, ведь они давно стали незнакомыми актерами. Незнакомыми по той причине, что играли они в другой постановке, нежели Паша. Жили в абсолютно другом мире. Его программа не позволяла жить так же, как все, причем в прямом смысле.

Паша прошел мимо множества баров и проверил, на месте ли наручники и ключ. Он тихо репетировал, как актер перед выступлением, повторяя одно и то же еще с того момента, как вышел из метро: «Публикуете… прочий мусор… В поиске… Или что… Остается только один вариант – деньги».

Павла окружали кибернетические голуби с камерами в глазах, серые отреставрированные достопримечательности, серые новостройки посреди серых будней. Ларьки с китайской безвкусной едой, грозные Ши-цза, проекционные пешеходы и бесконечные пропагандистские голограммы:

«Сударь, долой неологизмы! Англицизмы – зло! Заимствованные слова – опухоли русского языка!»

«Помни о дальних врагах, не забывай о предателях внутри» (слова были изображены на фотографии поэта-шпиона Воспетского).

«Techcapella – слово, которого нет».

«С имплантами в приличном обществе тебе делать нечего! Киберпанки – дьявольское отродье!»

Раньше в такие моменты Павел испытывал отвращение, но потом он понял, что тратить нервы на подобное не имеет смысла. Позднее у Паши и вовсе развилась баннерная слепота, как, в принципе, и у остальных. Люди привыкли к пропаганде так же, как к бесконечной рекламе.

Любая агитация теперь является маркетингом, а все государства – коммерческие организации, нацеленные на извлечение прибыли при помощи потребителей. Политики – это товар, а партии – бренд.

Нервы у Рублева были на пределе, поэтому необходимо правильно выбрать цель для ненависти. Такой стало издательство-монополист «ЭКСПБ», которое будто прожигало взглядом Пашу своими жуткими круглыми окнами. Он дошел до места, пройдя последнюю голограмму.

Встретило же его не только здание издательства, но еще и трехглавый орел – герб государства. Когда-то очень давно существовал двуглавый, но потом кому-то из власть имущих пришла следующая идея: одна голова смотрит на Запад, другая – на Восток, третья же глядит прямо, присматривает за народом.

И вновь Павел ощутил неприятие реальности. Это чувство, когда тебя трясет, когда небо будто слишком низкое, когда земля словно уходит из-под ног. Каждую клеточку тела тошнит от громких звуков и ярких цветов.

Ты начинаешь думать, что мир не рад тебе, что лучше сделать нечто иное, отступить от собственного плана. Правда, Паша давно понял, как ему бороться с этим неприятным состоянием: нужно всего лишь на секунду закрыть глаза, вздохнуть, а после затянуться треугольной электронной сигаретой. Это Рублев и сделал, после чего перед ним автоматически открылась дверь издательства.

Его не хотели пускать, но Паша был настолько зол, что мог ворваться даже в Букингемский дворец. Настолько сердит, что даже не обратил внимания на интерьер в издательстве в стиле шинуазри, который обычно его привлекает.

Он пробежал мимо офисных кабинок, где работали редакторы. Мимо кабинок, где сидели переводчики и ломали голову над тем, как перевести иностранную идиому, как подобрать слова, чтобы не использовать англицизмы. Конечно, уже давно во главе всего находится нейросеть. Она все анализирует, создает обложки, редактирует, переводит (иногда даже пишет).

Но создать качественную нейросеть – дорого, поэтому в «ЭКСПБ» все сначала делает искусственный интеллект, а уже потом живые люди, вернувшиеся к работе после бесконечных забастовок, исправляют недочеты за нейросетью (больше половины работы). Последним же, конечно, за это платят копейки.

Увидев неоновую надпись «главный редактор» красного цвета на стене у кабинета, Павел выбил дверь с ноги и сразу же подошел к столу. Он достал наручники, присел у столика, приковав себя, а ключ выбросил в окно.

– Поговорим? – спросил Паша.

***

Дети не шумят. Учительница строго следует программе. Все идет по плану, но обстановка настолько уныла, что засыпают как ученики, так и преподавательница. К сожалению, спать им нельзя, ведь иначе раздастся противный писк из динамиков. Он напугает всех в кабинете, заставит дрожать и ждать, когда же с задержкой холодный голос робота озвучит: «Нарушение».

Белые стены с пятнами, что так и не отмыли. Белый пол с грязными следами от обуви. Белый потолок с еле работающими микрокамерами, заклеенными жвачками. Белые мятые рубашки на учениках. Лишь только серый пиджак с блестками, красовавшийся на учительнице, смог выделиться на таком фоне, хоть это и не задумывалось.

Детям запрещено доставать в школе чаофоны, запрещено пользоваться ими (что очевидно). На входе в учебное заведение у всех учеников забирают девайсы, но многие приносят с собой вторые чаофоны. Небольшая возможность списать и обмануть крутящиеся камеры есть. Это рискованно, но школьники – существа, которые всегда ищут способ поднять уровень адреналина в крови. И все равно получается списать редко, потому что чаще всего камеры замечают подозрительные движения.

Но сколько бы их в школе ни было, вряд ли это решит главную проблему – ученики не умнеют от бесконечного контроля. Они оказываются на улице после уроков, где сразу же ныряют в приложение Fúcóng.

Они оказываются в квартирах, где нет родителей, ведь те на работе. Оказываются в шумных компаниях с «леденцами», оказываются в метавселенной, остаются с кумирами из голограмм или наедине со своими пубертатными демонами. Так школьники и теряют себя, и никакой контроль в стенах школы тут не поможет.

Уже даже учителя в глубине души понимали, что государство борется со следствиями проблем в образовании, а не с причинами. Именно поэтому школа – это не место, где обучающимся комфортно, но даже и не место, где плохо только ученикам. Это место, где плохо школьникам и педагогам.

И если в столице или в Москве царил мнимый порядок, то в регионах часто камеры не работали (оно и понятно, весь капитал периферийных городов стекался в Петроград). Дети знали о поломках, поэтому переставали слушаться преподавателей. В итоге одни пытались угомонить учеников, но их увольняли за «неприемлемое поведение», другие же боялись потерять работу, поэтому терпели издевки маленьких негодяев.

В Петрограде самой худшей школой считалась пятьсот семьдесят первая. Худшая она не потому, что здание разваливалось. Напротив, школа выглядела намного свежее многих других заведений.

Все дело в другом – пятьсот семьдесят первая находилась не в самом благополучном районе, поэтому в ней было очень много трудных детей и подростков. Унижения, драки, крики и жестокость – вот, что такое школа № 571.

Долгое время все игнорировали проблемы этого места, пока не произошла стрельба. Тогда-то и решили оснастить учебное заведение новейшими камерами с системой «нарушение». Если в кабинете кто-то не следовал протоколу, то звучало…

– Нарушение, – прохрипел динамик.

Виктория Сергеевна даже не сразу поняла, что произошло, но она мгновенно обрадовалась тому, что ей больше не нужно следовать скучному тексту из школьной программы. Обрадовались и ученики.

– Боже… – провозгласила Виктория. – Компьютер, какой именно пункт был нарушен?

В ответ раздалось лишь мерзкое шипение.

– Компьютер? – повторила учительница. – Ау. Эй, компьютер, не молчи. Если не ответишь, то это значит, что я поправилась, – молчание продолжалось. – Вот блин…

Ученики еле сдерживали себя, потому что по протоколу смеяться на уроке запрещено.

Виктория Сергеевна нравилась всем. Умникам она симпатизировала тем, что могла преподнести нудный материал интересно. Хулиганы же обожали ее грудь и упругий зад. Учителя обычно делятся на два типа: те, кто работают, потому что больше негде; и те, кто работают из-за любви к предмету. Виктория Сергеевна относилась ко вторым.

Преподавательница вернулась к столу, ведь подумала, что произошла очередная ошибка в системе, но внезапно из динамиков вырвалось:

– Пункт 2.55: Использование электронного устройства в школе. Ученик – Александр Кислов, третья парта, второй ряд.

Вика испугалась из-за неожиданного возвращения голоса робота. Она поправила свои светлые волосы, подошла к ученику и вытянула руку.

– Выключи режим индивидуального экрана и давай сюда чаофон.

– Пожалуйста, не надо. Я сейчас уберу его и больше не буду доставать.

– Ты должен был сдать чаофон еще при входе в школу. Нечего на уроках в социальных сетях сидеть, – грозно ответила Вика, притворившись злой учительницей.

– Но я и не сидел…

Все в классе резко заинтересовались нарушителем.

– А что ты тогда делал?

– Читал поэму.

Виктории следовало просто забрать девайс у неудачливого ученика, но интерес одержал верх над ней, поэтому она спросила:

– И какую же?

– «Люди, которых я ненавижу»… – стыдливо, но в то же время гордо произнес подросток, понимая, что за пределами школы его не просто нарекут занудой, но еще и занудой-диссидентом, что в разы хуже.

– Воспетский – это хорошо, но у нас по программе Хлещев. Лучше бы на уроке «Павла Павловича» читал.

После сказанного Виктория задумалась, стоило ли ей в присутствии учеников хвалить творчество Воспетского.

– Я это сделал… Прочитал еще в том году, – неуверенно ответил ученик. – Пожалуйста, можно оставить его у себя? Я-я больше не буду.

Вика убрала руку, но после этого сразу вспомнила все выговоры, замечания и штрафы за полгода. Она резко выхватила чаофон из рук школьника и строго произнесла:

– Если еще раз увижу его у тебя, то вызову родителей в школу, понял?!

Когда же урок закончился, и 10 «А» начал потихоньку покидать кабинет, Виктория Сергеевна подошла к тому самому ученику и спросила:

– Саш, а какой у вас следующий урок?

– Основы новорусского христианства. И мне н-нельзя опаздывать, иначе Валерия Игоревна опять назовет меня еретиком.

– Да, она это слово любит, – Вика задумалась и почесала голову. – Тогда нужно торопиться, просто я хотела бы с тобой поговорить.

Саша думал, что разговор пройдет в этом же кабинете, но Виктория взяла его за руку и начала быстро вести к лавочке, которая находилась за женским туалетом. Учительница выбрала это место по той причине, что оно являлось слепой зоной.

– Вот твой чаофон, но лучше на уроках его больше не используй. Надеюсь, ты не считаешь меня каким-то чудовищем? Послушай, я проработала в двух школах до этого, но только тут такие строгие правила из-за… Из-за того случая. Я хочу помочь тебе, понимаешь? Я никакая не строгая училка, а просто человек, который хочет дать знаний ученикам. И вот, что я тебе скажу: в тебе есть искра, но в этом месте тебе нужно быть с ней очень осторожным, иначе ее погасят.

– Ее могут погасить не только тут… – уныло проговорил ученик. – И… Спасибо вам за чаофон. Это мой верный друг.

– В смысле? Что ты там говорил про искру?

Саша посмотрел на часы и сделал вид, что торопится.

– Эм, м-мне пора. Помните же про Валерию Игоревну?

– Ладно-ладно, но давай продолжим разговор после уроков, а то ты меня пугаешь, – Вика улыбнулась ученику и сказала напоследок: – Беги на урок, все же «еретик» – страшное слово.

Только Саша собрался уходить, как Виктория добавила:

– Ой, и ты бы мог не говорить никому о том, что я вернула тебе чаофон? А еще лучше никому не говорить, что мне нравится творчество Воспетского.

– О чем вы, Виктория Сергеевна? Мне никто не возвращал чаофон. Да и про поэта-диссидента я ничего не слышал, – с довольной ухмылкой ответил ученик, после чего побежал на «Основы новорусского христианства». Вика же по привычке хотела закричать: «Не бегать по коридору!»

Спустя один урок Саша вернулся в кабинет литературы. Он не мог перестать плакать, стыдился смотреть в глаза учительнице, а речь его больше походила на неумелые попытки неандертальца говорить.

– П-п-простите… П-простите, – вытирая слезы, повторял он. – Я не хотел, не хотел, честно.

В кабинете Виктории Сергеевны снова зазвучали динамики:

– Нарушение.

Только Вика хотела спросить у Саши, что он сделал, как виртуальный помощник добавил:

– Нарушение со стороны учителя: Черненко Виктория Сергеевна.

Вика схватилась за голову.

– Компьютер, какой именно пункт был нарушен?

– Пункт 2.28: Неприемлемое поведение.

– То есть, сейчас ты решил вовремя ответить? – возмутилась Вика. В ответ послышалось лишь шипение.

***

В кабинет ворвалась охрана, но главред сказал, что справится сам, поэтому работники, не возражая, ушли.

– Вы вообще кто? – поинтересовался главный редактор.

– Меня зовут Павел Павлович Рублев, – уверенно произнес литературный бунтарь. – Вы можете знать меня, как того парня, что на протяжении нескольких лет присылает рукопись, до которой вам совсем нет дела. Вы публикуете книги звезд, романы блогеров, подростковые романы от их подражателей, дешевое фэнтези, перевинчивания популярных сюжетов, произведения нейросетей, истории про попаданцев и прочий мусор. В поиске легких денег вы совершенно не обращаете внимания на таких, как я. И знаете, я догадываюсь почему – вы просто видите свои потенциальные книги как мешок с деньгами, а не как предмет искусства. Или что, вы боитесь критики власти в моем романе? Да нет же, вы свободно печатаете либералов, националистов, коммунистов и… блин, даже анархисты у вас есть. Вы делаете это, пока вас не прижмут. А если и прижмут, то в основном достается авторам за «вредное направление», потому что вы составляете удобные договоры и наживаетесь на книгах, которые выгодны власти, а это значит, что закрывать именно ваше издательство бессмысленно.

Получается, что дело тут не в этом… Остается только один вариант – деньги. Вы готовы издать книгу с огромным тиражом, где на каждой странице будет просто огромная буква «А», только если это произведение принесет вам прибыль. Вы называете гением каждого второго, делаете из посредственностей живых классиков. Меня достало это, поэтому я требую либо издания своей книги, либо вразумительного объяснения, почему вы не даете шанс простым новичкам без денег и популярности. И сейчас я говорю не только от своего лица, но еще и от лица всех остальных настоящих писателей, что хотят пробиться, но не могут. Нас всех словно приковали наручниками, а все из-за бесконечных игнорирований и отказов. Но знайте, что совсем скоро мы дадим пощечину общественному вкусу!

Пока Паша истерично проговаривал выученный наизусть монолог, он тщательно успел рассмотреть лицо главного редактора. Его поразила невозмутимость этого человека, словно к нему каждый день врывается какой-то писатель, который приковывает себя наручниками к столу и требует издать его роман.

Сразу после сдержанности Павла удивил пивной живот редактора. Он сильно бросался в глаза, поэтому тяжело было думать о чем-то ином, кроме огромного пуза, пока разговариваешь с этим человеком. На свитере главреда заметны пятна, а на джинсах – потертые места.

Редактор на протяжении всего монолога почесывал усы и неустанно глядел на Пашу уставшими глазами, которые когда-то в прошлом искрились от амбиций. Когда же Рублев закончил, он спросил:

– Вы как, все? Может, еще есть претензии?

– Претензий много, – ответил Павел, после чего поправил круглые очки и сделал пару тяг, – но основные я высказал.

– Во-первых, курить здесь запрещено. Во-вторых, «Павел Павлович Рублев» – это ваше настоящее имя?

Паша убрал электронную сигарету и выдохнул пар. Он сначала подумал, что на этот вопрос бессмысленно отвечать, но после все же сказал:

– Нет, я его выдумал.

– Вот только давайте тут без сарказма, мне его и от остальных писателей достаточно. Задолбали уже… – Павел удивился, ведь в его словах отсутствовал какой-либо сарказм. – Уважаемый, я надеюсь, вы взяли с собой еще один ключ?

– Нет, конечно. Я уже сказал, что не уйду, пока вы не скажете: «Да, Паша, без проблем, мы издадим твой роман, не переживай». Или же, пока вы не объясните, в чем проблема нашего книжного рынка. Можете ответить прямо, даже если это будет грубо. Люблю, когда люди говорят правду.

Главный редактор вздохнул и размял пухлыми пальцами глаза. Вернувшись к рабочему месту, он сел в кресло и попросил электронную сигарету Паши. Последний же заметил на столе собеседника кучу валяющихся скрепок. Причем у редактора имелся органайзер для канцелярии, но, видимо, ему больше импонировал бардак, нежели чистота, ведь помимо скрепок, на столе виднелись смятые бумажки, неработающие ручки, сломанные карандаши и фантики от сосательных конфет.

Главный редактор удивился треугольной форме электронной сигареты, но все равно не отказался от парочки затяжек.

– Так вы же сказали, что курить запрещено, – подметил Рублев и ехидно улыбнулся.

– Но я не уточнил, кому запрещено, а кому – нет, – главред затянулся, сложив губы буквой «о», после чего выдохнул. Кольца из дыма полетели в сторону Паши, но тот решил отмахнуться от них рукой. Один из многих парадоксов в его жизни: Павел любит курить, но ненавидит, когда курят при нем. – Знаешь, что за слово я сейчас назову?

– Я понимаю, что многие писатели обладают пророческим даром, но я к таким не отношусь. Мне больше удается держать палец на пульсе общества. Zeitgeist[1], все дела… Понимаете меня?

Автор поймал на себе осуждающий взгляд редактора.

– Да, ты не провидец, иначе бы не пришел сюда. То слово – выгода. Для современного человека оно приравнялось к чему-то святому. Для меня же это не что-то сокровенное, а просто язык. И, к сожалению, ты его не знаешь. А ведь наш разговор тогда бы легко завязался.

– Я и не хочу его изучать, – сразу же отрезал Павел.

– А зря. Гляди, скоро английский могут окончательно запретить в нашей стране, но никто не запретит «язык выгоды». Вот это по-настоящему интернациональный язык.

Главный редактор снова затянулся и заметил, что Паша сморщил лицо.

– Но ты не волнуйся, сейчас я помогу тебе его выучить. Урок первый. Итак, уже несколько лет нам присылают один и тот же роман какие-то авторы: Рублев, Сирин, Катаев, Ювачев, Пешков и Чейни. Напомни название, пожалуйста.

– «Театр абсурда».

– «Театр абсурда», отлично. Ну вот, там тысяча страниц и сюжет заключается в том, что вселенная – огромный театр, а Земля – это декорация, где актеры пытаются понять, как им играть в этом странном спектакле, ведь постановщик вышел покурить.

Рублев невольно улыбнулся, вспомнив, как задумался об идее, как написал первую главу. Как продумал сюжет, характеры героев, концепцию и финал. Тогда он думал, что наконец-то создал что-то стоящее, новаторское и гениальное.

– Ску-у-у-у-ука! Кому это вообще может быть интересно? Что мы имеем в итоге? Огромный роман от ноунейма, – главред оглянулся, а после этого добавил: – точнее, неизвестного автора. В книге тысяча страниц, так еще и сюжет нудный. Знаешь, сейчас люди и сто страниц прочитать не могут, а ты тысячу предлагаешь. Итого, выгодно ли тебе, если мы издадим роман? Естественно. Выгодно ли нам? Ни в коем случае. А основа нашего языка такая: ты – мне, я – тебе. Вот тебе и первый урок. Знаешь, какой второй?

– Ну?.. – без всякого интереса протянул Паша. Его моральный дух пал, левая рука затекла, а разум переполнился негативом.

– А за второй надо платить! Ха-ха! – впервые за день редактор засмеялся. Он затянулся электронной сигаретой, выдохнул дым в лицо Павла и ехидно улыбнулся, наслаждаясь мучениями писателя.

– А обязательно быть таким «абсолютным злом»? – поинтересовался Рублев.

Главред встал с кресла, начал кашлять и смеяться одновременно. Успокоившись, он серьезно посмотрел на Пашу и кинул в его сторону электронную сигарету. Тот же неряшливо поймал ее, едва ли не уронив, а после сразу же сделал несколько тяг.

– Да я же тебе помочь только пытаюсь. Я был таким же, как ты. Ярым идеалистом, который думал, что сможет победить этот порочный мир. Но потом я понял, что есть одна штука, которая в миллион раз сильнее человека. Которая легко сломает его, заставит играть по своим правилам.

– Это сейчас вы так намеками про государство?

Редактор горько ухмыльнулся.

– Нет, та штука намного влиятельнее. Она и порождает государство, она вообще все порождает. Можешь про это и написать в следующий раз, только добавь в сюжет подростков в тайной школе с суперсилами, которые противостоят системе. А один из героев пусть будет квирэйджером, «другим», робофилом, киберпанком или еще кем-либо. А, стоп… Больше же про них нельзя писать… На всякий случай, у нас таких нет! И вообще, я ничего не говорил, статью 6.21 не нарушал. Но ты подумай о подростках. Я, может быть, тогда и помогу. Выпустим каким-нибудь тысячным тиражом.

– Ой, да пошел ты, – злобно произнес Павел. Лицо главного редактора моментально омрачилось.

– Зря ты так, – ответил он. – Я же хотел за лазером сходить, а ты меня послал явно в другое место, – редактор покинул свой кабинет. – В следующий раз используй псевдоним «Савенко», говнюк незрелый.

Паша не стал ничего отвечать, а лишь потянулся в карман джинсовой куртки, чтобы достать давно устаревший чаофон. К сожалению, доставать оказалось нечего (впервые Павел забыл чаофон из-за спешки). Горе-писатель ругнулся, привстал и ударил стол ногой. Пожалев об этом, Рублев начал размышлять, как можно выбраться из собственной же ловушки.

Он посмотрел на стол и подумал: «Ну ладно. Давай, как мы репетировали».

***

Уже в кабинете директора на преподавательницу посыпалась целая тонна обвинений как со стороны начальства, так и со стороны другой учительницы:

– А я говорила! Я говорила! Говорила, что она плохо влияет на наших учеников. Эта бесстыдная, наглая и богохульная зараза. Предательница, гадкая шваль! Эта она отдала мальчику творение дьявола.

– Валерия Игоревна… – пытался успокоить ее директор.

Вика, скрестив руки, сидела и выслушивала все оскорбления православной женщины. Она успела посчитать каждую морщину на ее дряблом лице, каждую родинку, бородавку, каждое родимое пятнышко. Виктория разглядела вдоль и поперек ее растянутый сарафан. Когда же ей это надоело, она поняла, что терять нечего, поэтому решила начать острить:

– Творение дьявола – это твой сарафан.

– Что?! – возмутилась Валерия Игоревна. – Ах ты, грязная, дерзкая еретичка.

– Валерия Игоревна, давайте будем сохранять… – вновь попытался вмешаться в диалог директор. Его пухлое лицо выражало спокойствие, но неуверенные жесты и дрожащий голос выдавали в директоре неконфликтного человека.

– А новое православие разве вяжется с феминитивами? – спросила Вика и приложила палец к подбородку. – Если нет, то я тогда просто еретик.

– Виктория Сергеевна, перестаньте… – директор подумал, что стоит заговорить с другим участником конфликта, но эта идея не обернулась успехом, ведь его сразу же перебили:

– Не богохульствуй, потаскуха! – закричала на весь кабинет Валерия Игоревна и закашляла.

Ученики, подслушивавшие разговор за дверью, прикрывали руками рты, сдерживая рвущийся оттуда смех. Они переглядывались и тихо проговаривали: «Офигеть, она назвала ее потаскухой».

– Олег Андреевич, – обратилась Вика к директору. У последнего сразу же загорелись глаза из-за того, что его наконец-то заметили. – Вы слышали? Она назвала меня потаскухой. Это вообще приемлемо в школе? Сделайте что-нибудь, вы же тут главный.

Последние слова засели внутри Олега Андреевича. Вдохновленно он искал в себе остатки былого мужества, которого его лишили за годы компромиссной работы. Учителя продолжали спорить, но директор не слышал их, ведь в его голове крутилась непрерывная цепочка: «Я главный. Да, я главный, а это значит, что я главный. Не они главные, а я… Я – главный».

– Я тут главный, – решился заявить о себе Олег Андреевич. Он поправил красный галстук и продолжил: – Валерия Игоревна, хватит оскорблять Викторию Сергеевну. Виктория Сергеевна, хватит провоцировать Валерию Игоревну. Давайте вернемся к тому моменту, почему я вас сюда позвал.

– Сердечно благодарю вас, Олег Андреевич, что дали мне слово. На мой урок опоздал ученик. Он прибежал, споткнулся об порог и проехался по полу. Из его кармана выпал, прости меня, Господи, чаофон. И я задалась вопросом: почему при нем была эта штука? Я начала спрашивать мальчишку, но он изворачивался как уж на сковородке. Ну, а я ему говорю: «Либо рассказываешь, откуда штучка, либо я выгоняю тебя и ставлю два». Так он и покаялся.

«Лучше бы я ему крикнула: "Не бегать"», – задумалась Вика.

– Отлично, – проговорил по завершении истории директор и провел рукой по лысеющей макушке. – Виктория Сергеевна, я думаю, вы в курсе, что эта школа особая из-за своей тяжелой истории. Не все подростки тут дружелюбны, не все желают учиться, поэтому мы и вынуждены прибегать к контролю. Без него трагедии повторятся. А контроль не может быть, если правила не соблюдают даже учителя.

– Даже учителя… – повторила следом учительница новорусского христианства.

– Эм, да. Спасибо, Валерия Игоревна, – сквозь зубы поблагодарил ее Олег Андреевич. – Вы неоднократно уже нарушали правила, Виктория Сергеевна, поэтому вы должны понимать, чем завершится наш разговор…

***

– И чем он завершился? – спросил Саша, когда встретился с Викой в коридоре. – Вас оштрафовали?

– Нет, – ответила она с улыбкой на лице. – Меня уволили.

И тут бывший ученик Вики начал плакать и говорить, что все это из-за него. Он проклинал при ней школу, одноклассников и весь мир в целом.

– А что вы сказали, когда уходили? Что-то крутое? – поинтересовался Сашка.

– Нет, я просто мирно попрощалась, – соврала Виктория. На самом же деле она сказала: «Ой, да пошли вы». Перед этим Вика объясняла директору, что трагедии могут повториться и из-за излишнего контроля. Но когда же увидела полное безразличие на лице бывшего начальника, то и нагрубила.

Вика сказала Саше, что ей еще пару раз придется появиться в школе, что сильно обрадовало мальчика. Он обнял ее и спросил:

– А чем вы теперь займетесь?

– Чем-нибудь полезным, – ответила сразу же Виктория.

***

Чем-нибудь полезным она решила заняться сразу же после вечернего похода в бар. Вика выбрала место «Дух свободы» на улице Довлатова 4, которое раньше называлось «Spirit of freedom» и являлось тематическим заведением.

Когда-то там выступали музыканты, поэты, писатели. Подвыпившие люди уходили в пляс, в гармонию с самими собой, в свои палящие сердца, которые не могли гореть без культуры и творчества.

Правда, позже всем стало понятно, что искусство нерентабельно, поэтому после смены направленности бара уходили клиенты не куда-то, а только от чего-то. Дух свободы же резко испарился. Место превратилось в новомодное заведение с роботами, неоновыми вывесками и футуристичным дизайном, коих в Петрограде и так достаточно. Виктория приходила сюда, только чтобы выпить и вспомнить, как когда-то «Spirit of freedom» являлся пристанищем для всех творческих людей.

Выбрать что-то из меню можно было уже на улице. Напитки и закуски автоматически загорались голубым цветом, если кто-то подходил к боковому укрепленному неодимовому стеклу. У входной двери находились два декоративных цветка, а внутри посетителя сразу же ослепляло холодное свечение, исходящее от различных светодиодных светильников.

За стойкой с синей подсветкой стояло два андроида: один походил на роботизированную руку и был ответственен за алкогольные напитки, другой же обслуживал клиентов.

– Привет, мое имя Bi-bo-D119. Чем могу быть полезен? – спросил он.

Вика посмотрела на зеленого робота овальной формы и подумала: «Как будто у их создателей совсем фантазия кончилась…». Андроид же терпеливо ждал, изредка на его корпусе мигал небольшой кружок.

– Давай «Солнечный свет», – ответила Вика. Она достала круглый чаофон и приложила его к терминалу на голове робота. Оплата прошла успешно, и бывшая учительница стала ждать, когда сделают коктейль.

– Выглядишь так себе, красотка. Как насчет услуги «Внимательно слушающий бармен»? – предложил Bi-bo-D119. – Помогу справиться с любыми проблемами.

Сначала Вике понравилось предложение, но когда она узнала, что эта услуга платная, то весь ее интерес неожиданно куда-то пропал.

Вечер пятницы – день, когда почти любой бар переполняется людьми. В нынешнем «Духе свободы» в основном веселились несовершеннолетние, которые пришли с фото, где им якобы есть восемнадцать. Среди них к стойке пробивался Паша, который про себя боготворил создателя скрепки. Сначала Вика и не обратила никакого внимания на него, ведь тот, только придя в бар, сразу же слился с толпой.

Правда, спустя мгновение ей все же удалось разглядеть среди пьянчуг рыжеволосого парня. Он отличался от всех то ли своей энергетикой, то ли тем, что больше походил на персонажа, нежели на человека. Персонажа, которому необходимо находиться здесь, необходимо пить и выделяться на фоне толпы, даже если он сам этого не хочет.

– Вы только гляньте, как этот парень с рыжей щетиной не похож на всех. О боже, он идет к нам. Такой необычный и загадочный. О да, я доволен, – холодно произнес робот-бармен.

– Чего? – удивленно спросила Вика.

– Мой создатель запрограммировал меня не только для того, чтобы обслуживать людей у стойки. Я еще обязан замечать «клишированные ситуации» в баре. У меня много целей, я многозадачный.

Паша с уверенностью и неким безразличием подошел к стойке.

– А, эм… А…. – но уверенность резко улетучилась, ведь Павел понятия не имел, что можно заказать. – Виски. Да, виски.

После этого он сразу же пожалел, что не уточнил перед оплатой, какой именно виски ему нужен, ведь подадут самый дорогой. Даже роботы нацелены на выгоду.

– Выглядишь так себе, красавчик. Как насчет услуги «Внимательно слушающий бармен»? – спросил андроид. – Помогу справиться с любыми проблемами.

Запястье Паши до сих пор изнывало от боли. Казалось, что его все еще сковывают браслеты. Он подумал, что услуга робота – неплохая идея, но его сразу же переубедила Вика, предупредив писателя о том, что это платно.

– Не-не-не, тогда только виски, – ответил Павел.

– Почему все идет не по алгоритму… – пожаловался робот и сразу же удалился прочь.

– Я тебя понимаю, дружище.

Вика вновь внимательно рассмотрела Пашу. Он казался ей человеком, которого она могла когда-то видеть. Не сдержав в себе эту мысль, Вика спросила:

– А я могла вас когда-нибудь видеть?

– Мир тесен, поэтому я уверен, что да. Но вообще, я неоднократно выступал здесь с… с другом. Ну, когда это еще называлось «Spirit». Как по мне, раньше это место было лучше.

– Тоже приходите сюда из-за приятных воспоминаний? – подсев ближе, поинтересовалась Виктория.

– Что? Нет, – Паша рассмеялся. – Здесь одного робота запрограммировали ругать другого. Только ради этого стоит находиться здесь.

Вика посмотрела на андроидов и заметила, что зеленый кричал на молчаливую роботизированную руку:

– Я тебе все гайки откручу, оболью своим маслом твою системную плату, провода повыдергиваю и засуну в жопу какому-нибудь кожаному. И я бы трахнул твою мать, да жаль только, что ты драный робот, поэтому у тебя нет матери. А если и есть, то твоя мамаша – сраная микроволновка. Боже, если бы у меня были руки, я бы и то лучше справлялся с коктейлями, позорище кибернетики.

– Разве не умора? – спросил Паша и постучал по стойке. – Один создан, чтобы бранить. А другой, чтобы терпеть.

– Как-то это жестоко… А зачем парень, который их создал, сделал это?

– По приколу, – грустно ответил Павел с улыбкой на лице. – Их создатель вообще странный, так еще и киноман. Вы же знаете про функцию замечать клише?

Вика кивнула, после чего парочка на минуту затихла. Вика сделала пару глотков «Солнечного света» из дымящейся плоскодонной колбы и предложила попробовать этот коктейль Павлу. Тот согласился.

Когда же Паша взял стакан, его собеседница обратила внимание на татуировки: синие кружки на костяшках. Образ писателя создавался для Виктории постепенно. Она неспешно замечала малейшие детали, которые сильно влияли на картину в целом. Сначала волосы, потом очки, щетина, одежда (больше всего Вике понравилась черно-белая полосатая футболка). Смотря на внешнюю оболочку Павла, она одновременно видела и его внутренний мир.

– Интересно? – Паша вернул коктейль и заметил, что Вика глядит на его татуировки. – Это не просто так. Синие круги на костяшках оберегают от неудач.

– И что, действительно оберегают?

– Нет.

Вика сняла пиджак, и Павел немного хихикнул. Дело все в том, что за пиджаком находилась красная майка с рисунком черного кота, который пьет бензин. Сверху была надпись: «Единственное, что может спасти смертельно раненного кота, – это глоток бензина».

Слегка рассмеялся же Паша из-за того, что ему показалось забавным то, что за частью классического костюма все это время пряталась дурацкая футболка, а он этого не замечал.

– Вы только гляньте, как эти двое общаются в баре. О да, я доволен, – подметил андроид и принес Пашин виски. Последний поблагодарил робота, поднес небольшую колбу ко рту, сделал глоток и сразу же закашлял, скривившись и сморщив лицо.

– Ненавижу виски… – проговорил Павел. – Да и пить не особо люблю.

– Тогда зачем приходите в бар? Только из-за смешных железяк?

– Ну, вообще я просто должен приходить сюда, должен пить именно виски и загадочно сидеть у стойки.

– Ой, – вырвалось из Вики. – Ничего вы и никому не должны. Вы же не…

– Пустышка? – перебил ее Паша и затянулся электронной сигаретой. – Да нет, я как раз такой.

Виктории сразу стало неловко, она перестала смотреть в глаза писателю, а позже добавила:

– Термин «другие» мне нравится больше.

– Да, мне тоже, – ненадолго Павел выпал из реальности. Он начал вспоминать все те мрачные эпизоды из жизни, что так усердно преследовали его последние годы. Но все же Паше удалось вынырнуть из пучины унылых обрывков памяти. Он улыбнулся Вике и продолжил рассказ: – Теперь вы знаете, что я следую святому правилу: «Вечный спутник российского литератора – это алкоголь».

– Сергей Донатович, покиньте тело этого молодого человека.

И тут глаза Павла стали больше от удивления. Он сначала даже не поверил, что услышал это, поэтому отодвинул стакан с виски, посчитав, что на сегодня достаточно.

– Читающий человек! О господи, спасибо! – радостно провозгласил Паша. – Так вы и вправду не просто так приходите сюда из-за воспоминаний. Еще и такая майка на вас не просто так. Только давайте сразу выясним, к какой категории книголюбов вы относитесь: «Я люблю читать, мне это просто нравится» или «Да, обожаю читать. Мои любимые книги: "1984", "Мастер и Маргарита" и "Цветы для Элджернона"»? Если что, я не считаю эти книги плохими, просто…

– Я все понимаю, – произнесла Вика. – Первый вариант.

Рублев ухмыльнулся, через отвращение допил виски, закурил и, выпуская изо рта кольца, произнес:

– Тогда надо уходить, здесь нам не рады.

– А где рады? – спросила Вика и улыбнулась в ответ.

– Нам рады там, где радостно нам. А здесь не весело. Здесь скучно, уныло. Я знаю интересное местечко, где все наоборот. Там шампанское льется рекой, а музыка проникает прямиком в голову, – наигранно рассказал о месте Павел, после чего поднес указательный палец к виску. – А потом пуф, следует взрыв.

– Звучит дорого.

– Я похож на человека, который ходит по дорогим местам? Вы не забыли, что я писатель?

– Мне почему-то показалось, что ты поэт, – резкий переход на «ты» сначала смутил Пашу, но потом он понял, что незачем продолжать вести разговор официально.

– Слава богу, нет. Все не настолько плохо.

После этого Павел решил узнать, как его собеседница относится к подпольным местам. Та сначала смутилась и занервничала, но потом вспомнила, что больше не работает в школе, поэтому согласилась пойти с Рублевым.

Пара встала, Паша помог надеть Вике сначала пиджак, а после и красное кашемировое пальто. Они уже собрались уходить, как вдруг Виктория увидела робота-бармена и посоветовалась с Павлом:

– Может, оставим ему чаевые?

– В смысле? – не понял Рублев и почесал голову.

– Сейчас мы поедем к нему и займемся сексом, – обратилась Виктория к андроиду. – Он пообещает мне позвонить после, но в итоге даст фальшивый номер, а я возненавижу его и разочаруюсь в любви.

Паша вытаращил глаза и не поверил словам Вики. Сначала он даже не понял, зачем она сказала это. Робот же никак не высказался. Тишина.

Лишь маленький желтый кружочек продолжал мигать на его корпусе. Вечерней спутнице Павла даже стало неловко, что она произнесла все это, но бармен все же развеял ее сомнения и холодно ответил:

– О да, я доволен.

Они выдохнули от облегчения и покинули бар, погрузившись на улице в туман, где виднелись только люди в светящихся дождевиках, агитационные голограммы и яркие вывески баров.

– Погоди, а мы реально сегодня переспим? – поинтересовался Павел и нервно улыбнулся.

– Все зависит от того, как будет продолжаться вечер, но сначала в другой бар. Если честно, сейчас мне больше хочется узнать, кто ты такой. Расскажи о себе, пока мы идем в место, «где нам рады».

Рублев поправил очки и затянулся электронной сигаретой, раздумывая над тем, с чего можно начать. Он пробирался сквозь поток собственных мыслей и старался найти тот самый эпизод из его жизни, который станет вступительным для рассказа. К счастью, таковой Паше найти удалось.

– Ну хорошо, тогда слушай внимательно…

[1] Дух времени (нем.)

0.1 Смерть автора

«Видно, кому-то очень хотелось сделать из меня писателя. Не я выбрал эту женственную, крикливую, мученическую, тяжкую профессию. Она сама меня выбрала. И теперь уже некуда деться».

Сергей Довлатов

Почему-то считается, что все «серьезные» произведения должны начинаться с чьей-то цитаты. Одна девушка очень давно сравнила меня с Довлатовым. Не думаю, что я на сто процентов на него похож, но по каким-то причинам я запомнил тот момент. Именно поэтому я и решил использовать цитату этого автора.

Итак, где-то в глубине души, читатель, ты понимаешь, что я – это ты. И важно не разделять эти понятия. Важно понимать, что этот текст не написан для тебя или меня, ведь все это по итогу станет единой сущностью. Данная рукопись – наш симбиоз. Ведь, чтобы в произведении умер автор, необходимо, чтобы умер и читатель. Но пока что мы не знаем друг друга, а это значит, что нужно знакомиться.

А один мой друг сказал, что самое лучшее знакомство – честное, поэтому начну сразу с раскрытия своей сокровенной тайны.

Я наркоман. Причем я подсел на особый дурман, очень редкий. Да настолько сильно подсел, что и сам начал синтезировать собственный продукт. Больше скажу, я был создан для этого. Да и сам мечтал производить диоксид экзистенциальной кислоты, сатирические порошки и таблетки наивной простоты.

За все то время, что я создавал свои наркотики, я познакомился и с другими химиками. Многие из них уже давно перестали заниматься этим, ведь сейчас все проповедуют здоровый образ жизни. Никто не хочет класть под язык изысканный слог, глотать неожиданные повороты в сюжете, занюхивать философские размышления и колоться остроумными диалогами.

В глубине души я осознаю, что не вылечусь. Двенадцать шагов мне не помогут, я принял решение давно, но все сильно изменилось. Казалось бы, еще рано заканчивать производить, пока есть спрос, но наркотики убивают. Как я упомянул ранее, мое пристрастие особое – это литература.

Да-да, обыкновенная литература. А она убивает не только тех, кто ее потребляет, но и тех, кто ее производит. Меня сгенерировали ради нее, искусственно вырастили. Мое имя – 245 003, и я являюсь писателем, запрограммированным на то, чтобы создать бестселлер, который перевернет общество и окультурит его.

Скажем так, достаточно тяжелая ноша упала на мои и без того хрупкие плечики. Меня создали быть писателем в век глобального «нечтения». Да, вся моя жизнь – одна большая шутка. Надеюсь, хотя бы тебе, читатель, будет смешно.

Долгое время я прожил в какой-то секретной базе. Всегда буду помнить запах той особы сырости, царившей там. Над моей кроватью находилась огромная труба, с которой вечно капало. Именно из-за этого сначала я не мог спать в том месте. Но позже я привык к каплям, падающим на мою голову. Да настолько, что не мог уснуть уже без них.

Трудно сказать, был ли у меня папа. С одной стороны, можно сказать, что да. Но с другой, тяжело назвать этого человека отцом…

Анатолий Георгиевич Эльбров (это его настоящая фамилия, но в документах он всегда значился Соколянским) – лысый клишированный безумный ученый, пародия на пародии, который и из меня тоже создавал штамп. Забавно, что он осознавал, каким ходячим шаблоном являлся, из-за чего всегда старался изменить свой образ, надевая нелепые очки, бандану, а иногда даже смешивая разные стили (например, симбиоз наряда рок-звезды, ученого и Риши). В общем, желал скрыть собственную сущность за деконструкцией. Неизменным в его стиле оставались только красные кеды.

Профессор обучал меня с самого детства. Я еще разговаривать даже не научился, а он уже начал приучать меня к литературе. Казалось бы, по такой логике моим первым словом должна быть «книга», но таковым являлось «панталоны».

Дело все в том, что ученый каждую ночь перед сном читал мне «Улисса». И, видимо, мне очень понравилась тринадцатая глава, где Леопольд Блум «восхищался» панталонами одной дамы.

Профессор не любил, когда я называл его по имени. Ненавидел, когда называл его папой. Единственное, что ему пришлось по нраву – это Проф. Такое прозвище появилось после того, как я назвал его Доком, но тот сказал, что ему больше нравится образ профессора. Так и возник Проф.

Порой мне хотелось подойти и сказать, что я люблю его, но: во-первых, я его не любил, а во-вторых, тогда бы он кинул в меня полное собрание сочинений «Мисс Марпл» Агаты Кристи. А это достаточно больно.

Была у меня и мама. Звали ее Комата – это библиотекарша на базе, которая подсказывала мне, что говорить Профу после прочтения книги. Комата прекрасно понимала, что я всего лишь ребенок, которого нагрузили большими надеждами. Мальчик, что ищет место под солнцем в мире дождя. Логично, что понять самостоятельно Толстого, Сартра и Хайдеггера я в детстве не мог.

Никогда не забуду эту милую женщину азиатской внешности. Благодаря ей я научился, как настоящий писатель, пудрить людям мозги. Уверенно говорить о том, чего сам не понимаю. И хоть ни в каких отношениях с Профом Комата не состояла, но я чувствовал, что между злым ученым и добрым гуманитарием периодически проскакивала какая-то искра.

Но своими настоящими родителями я считаю книги и компьютер. Правда, последний работал очень странно. Проф настроил его таким образом, что я не мог ничего узнать о настоящем, поэтому я путешествовал только в интернете прошлого. Даже когда я познал реальный мир, выйдя в свет, интернет у меня остался все тот же. Таким образом, я рос среди представителей нового времени, но воспитывался временем старым.

Существовало только одно правило касаемо компьютера: нужно долго сидеть перед ним. Проф объяснил это тем, что у писателя не может быть хорошее зрение.

Если же я слишком мало сидел в интернете, то ученый-безумец наказывал меня, показывая современное телевидение. Так я и возненавидел фальшивый мир из голубого экрана, возненавидел современный мир, глупые рекламы, не менее глупые шоу и искусственных людей. Правда, больше всего я боялся смотреть новости. Даже в таком раннем возрасте я понимал, что геополитика в те времена находилась глубоко в заднице.

Особо сильно меня вымораживала программа «Час патриотизма». Навсегда запомню типичное начало любого выпуска:

– Эй, – доносится за кадром. – Который час?

– Час патриотизма, – уверенно отвечает ведущий, смотря в камеру.

Моим подарком на шестилетие стала книга «Три мушкетера». На празднике никого не было, кроме Профа. Даже Комата не смогла прийти из-за занятости. Тогда я и задался вопросом, почему у меня нет друзей.

Почти у всех персонажей в книгах, фильмах и сериалах были компаньоны, а меня ими почему-то обделили. Что ж, Проф ответил на мой вопрос:

– А ты думаешь мы просто так живем в этой дыре? Мне поручили сделать раба с помощью генной инженерии – я его сделал. Мне приказали создать человека, который поднимет культурный уровень населения с помощью великой книги – я его создал. И если ты настолько тупой, то я, если что, говорю про тебя.

– Ну, а почему у меня нет друзей? – спросил я и обнял самого себя.

– А ты знаешь, кто такие писатели? Знаешь, как они появляются? Знаешь? Знаешь?! Да ни хрена ты не знаешь. Смотри, я ученый, поэтому уже рассчитал точную формулу создания писателя. Человек должен быть одиноким, закомплексованным и несчастным. Он то стесняется и прячется от людей, то без основания всех презирает. В его голове постоянно кружат негативные мысли, пожирающие его изнутри, поэтому он часто думает о суициде. Еще писатель должен быть бедным, голодным, злым, эгоистичным, мелочным, бунтарским, оппозиционным, высокомерным, завистливым и мрачным. Даже если он шутит и смеется, то внутри плачет и страдает. Все, что держит настоящего писаку на плаву – это пагубные привычки, творчество и вера в то, что когда-нибудь он прославится. Фух, надеюсь, ничего не забыл.

– То есть, у меня никогда не будет друзей? – дрожащим голосом поинтересовался я.

– Они будут, потом не будут. Ты постоянно будешь подвержен предательству и ненависти, потому что правильный писатель высекается из боли и формируется из страданий. Это самая надежная формула, поверь.

– А как же посыл книг Дюма про дружбу, один за всех и все за одного?..

– Да в жопу этого яблокоеда! – Проф взбесился и начал размахивать руками. – Хочешь друзей? Хочешь веселья и счастья? Тогда помни, что ты всего лишь выполняешь программу. Когда ты добьешься успеха, тогда и будешь счастлив. Ну, если не умрешь. Хочешь писать книгу – живи в книге, будь персонажем. Создай характер, с помощью которого дойдешь до цели.

Эту речь я запомнил навсегда. Я знал, что все мои проблемы решит только бестселлер, только по-настоящему великое произведение. Эта цель подарила мне смысл жить. Я знал, что создан, чтобы творить, чтобы созидать, вдохновлять других людей и дарить им незабываемый опыт от своих книг. Ничто не могло остановить меня.

2

– То есть, ты серьезно думаешь, что ради этого создан?

– Нет, я думал так только раньше, – ответил Павел и пятый раз за минуту поднес ко рту электронную сигарету. – Надеюсь, тебя не раздражает, что я курю? Мне просто жизненно необходим никотин, это мой дефект.

– Все в порядке, – Вика поправила темно-синюю маску Оками с подсветкой и потянулась к коктейлю. – Получается, что сейчас у тебя больше нет мыслей о «творческом предназначении»?

– Есть.

Виктория смутилась и только хотела напомнить Паше про его предыдущее высказывание, но тот моментально понял, к чему все идет:

– Я думал раньше, сейчас же я именно уверен, – и вновь Вика захотела возразить, но, к сожалению, не успела. – И да, я знаю про теорию В-в-оспетского, – неожиданно запнулся Павел, – что «другие» на самом деле не имеют цели, но я настолько «другой», что даже для «других» «другой». Извиняюсь за тавтологию. Я просто хочу сказать, что у меня нет дру… Хм, иного пути, меня вырастили для этого. Как-то попробовал я забыть о творчестве, но ничего не вышло. Поэтому либо смерть, либо бестселлер и счастье.

Вика спросила, где сейчас Проф, на что Паша невнятно пробубнил:

– Он давно умер.

Правда, у Виктории оставался еще один вопрос, ответ на который она всегда хотела узнать:

– А как ты понял, что даже для «других» «другой»? У вас есть что-то вроде теста Войта-Кампфа, что ли?

– Не хочу сейчас об этом говорить, – лицо Павла резко омрачилось и стало каменным.

Парочка уже на протяжении часа сидела в ресторане «Райское солнце». «Райское солнце» – это пафосное место с роскошной барной стойкой, залом в стиле нео-ар-деко, а также огромной круглой лампой, освещающей все помещение, которая символизирует разогретую звезду, что всегда рассеет тьму. Обычно из подобных заведений Павла гнали взашей, но писателю повезло, что когда-то судьба столкнула его с Даниилом Лусом.

Это сноб в очках с зализанными волосами, который благодаря богатым родителям открыл свой бизнес. Даниил всей душой ненавидел действующую власть, больше них он презирал только незрелых социалистов, коих так много развелось в последнее время.

Он считал, что они борются только ради того, чтобы бороться. И отчасти так и было. Очень многие социалисты под влиянием Кра́мшева сражались против президентской монархии назло своим консервативным родителям-либералам из поколения Z.

Вот их типичный разговор:

Родитель: Ты всегда просто бездумно цитируешь видео про неомарксизм

Ребенок: И?

Стоит отметить, что и сам Даниил не являлся на сто процентов идейным человеком. Дело в том, что вся его семья была оппозиционной, а потому иного пути для Лусова не нашлось.

Он постоянно говорил о политике, умел завести речь о ней в любой ситуации. Как-то раз даже Даниилу получилось это сделать во время разговора о мочеиспускании. Его друг жаловался на свою болезнь, а Лусов ответил тому следующим образом: «А знаешь, кто еще неконтролируемо ссыт?» Не гнушался Даниил и нарушать закон Годвина, в такие моменты Гитлером мог стать кто угодно: от бездействующего работяги до политического деляги.

Павла же он считал «светилом будущей литературы». Его произведения про чувства и одиночество Даниил не воспринимал, зато высоко ценил «Театр абсурда» за смелое политическое высказывание. Именно поэтому он всегда радовался появлению Паши в своем ресторане и разрешал ему есть, пить все, что тому захочется.

В «Райском солнце» часто проводились закрытые мероприятия для избранных – оппозиционные маскарады. На один из таких и попали Вика с Павлом. Первой досталась маска волчицы, а последнему – белая маска совы с красным мигающим на лбу иероглифом 福[1].

На входе просили назвать неизменный пароль, который Паша с каждым приходом в «Райское солнце» называл с превеликим удовольствием. «Я – гастион» – именно эта секретная фраза являлась ключом к веселью на маскараде.

За весь вечер Паша многое узнал о Виктории, ведь та всегда любила рассказать о себе.

Девочка из богатой семьи. Богатой до того момента, пока Вике не стукнуло двенадцать, а ее брату – девять (именно тогда бизнес их отца рухнул). Все ее детство прошло среди репетиторов, тренеров и прислуг. Она отлично знала английский, немецкий, умела стрелять из лука. Также она мечтала изучить химию, но с ней дела не пошли. Зато у маленькой Вики прекрасно получалось рисовать. Она даже долгое время ходила в художественную школу, но мама быстро убедила ее, что рисование – это трата времени.

Еще Виктория обожала читать, особое место в ее сердце заняла европейская литература XIX века. Также ей нравилось изучать американскую литературу второй половины XX века: Гинзберг, Керуак, Пинчон, Воннегут, Франзен, Бартельм, Уоллес. Это и послужило стимулом поступить на филологический факультет.

Родители уделяли ей очень много внимания. Они настолько любили ухаживать за ней, что даже пытались опекать Вику, когда она повзрослела. Мама и папа так и не привыкли к тому, что та любопытная и веселая девочка навсегда осталась где-то в прошлом, а на смену ей пришла то ли копия родителей, то ли копия, старающаяся наперекор быть оригиналом.

Виктория чувствовала свою исключительность, но никогда этого не показывала. Показывала она всем как раз только свою альтруистичную сторону. Она потому и решила работать учительницей, хоть родители и упорно отговаривали ее. Вике хотелось помогать людям, наставлять их на правильный путь и позже тихо гордиться проделанной работой.

Как и многие филологи, Виктория грезила о создании собственной книги. Она написала дебютный рассказ на первом курсе (история про один день студентки, который все изменил), нарисовала кучу иллюстраций к нему, но в итоге посчитала работу сырой и неинтересной. Вика решила, что накопит опыта и перейдет сразу к роману.

Она начала читать еще больше книг, анализировать их. Часто переписывала тексты Фаулза, Стендаля и Набокова, пытаясь изучить стили писателей. Еще чаще Вика ходила в «Spirit of freedom», где надеялась пропитаться творческими порывами юных поэтов и прозаиков. Но годы шли, а к работе над романом Виктория так и не преступила.

– Роман не написан, мечты забыты, а сегодня меня еще и уволили, поэтому я теперь официально числюсь неудачницей. Мой же братец-раздолбай эмигрировал два года назад и каким-то образом добился успеха в Ньювест-Йорке. Начал заниматься Techcapella, – продолжала рассказ Вика, не отрывая взгляда от лица Паши. – Он давно зовет меня к себе, но я постоянно отказывалась. Сейчас же думаю отправиться к нему. Может быть, даже останусь там навсегда, здесь мне все надоело. В общем, как-то так.

– Не хочу быть пессимистом, но в последнее время отношения с САА у нас так себе, поэтому удачи попасть туда.

Несмотря на ужасный день, весь вечер Павел не думал ни о чем негативном (а это несвойственно Рублеву), будто его мозг изнутри облепил позитив, перекроивший испорченные нейроны. Он забывал о всех невзгодах и волнениях, словно спрятавшийся Алконост пел в его голове.

Только Рублев захотел рассказать что-то интересное, как во всем зале выключился свет. Паша сразу понял, что всех ожидает представление, когда раздался голос Даниила:

– Господа и дамы, мы тут, – Лусов стоял в центре ресторана и наслаждался тьмой. – Где? Где мы? А, мы тут. Тут, в вечном мраке, в опустошающей пустоте над черным небом, как на флаге. Мы прячемся, потому что нам сказали прятаться. Мы боимся, потому что нам приказали бояться. Но хочет ли кто-то продолжать жалко существовать, нежели гордо жить? Если такие люди здесь есть, то покиньте наше убежище. Ведь вам не по пути с нами! Наш путь тернист, но и пусть! Мы – тени, которые тянутся вверх. Тянутся к солнцу, чтобы восстать, воссиять. Потому что наше спасение – райское солнце!

Неожиданно свет вернулся, огромный круг на потолке продолжил работать. Рублев невольно ухмыльнулся, ведь эту речь еще очень давно он написал Даниилу.

– По отдельности мы ничтожные тени, но вместе – лучики, часть огромного целого, которое недовольно происходящим! Люди работают, а ОНИ их труд едят! Долой лживых империалистов!

Зал заполнился шумом аплодисментов. Все встали и повторили за Даниилом: «Долой! Долой! Долой!». Он же гордо развел руки, а позже наклонился в знак благодарности.

Вика и Павел сильно выбивались из общего потока. В основном на маскараде присутствовали богачи, причем те, что до сих пор коллекционируют книги, слушают такой старый и забытый жанр как рэп, а также спорят о предпосылках «Светловской эпохи». Они много говорят, но мало делают. Воспринимают себя как элиту и любят потолковать о литературе первой половины двадцать первого века: Быков, Акунин и Улицкая. Одна половина закончила ВШЭ, другая – СПБГУ.

Все в строгих костюмах. Холодные цвета, монохромность и минимализм – главное в стиле везунчиков, которые смогли найти место под райским солнцем. И вновь парадокс в жизни Павла: он знал многих богачей, хотя сам являлся бедняком.

Официанты, словно муравьи, слаженно начали подавать шампанское каждому гостю. Важно: официанты были живыми людьми, а не роботами. Даниила тошнило от андроидов, поэтому он намного больше ценил человеческие недостатки, нежели кибернетические достоинства.

Когда дошли до Павла и Вики, они взяли бокалы и решили выпить за что-то особое. Только сформулировать идею для тоста они не могли.

– Эм… – неуверенно протянул Паша. – За твою успешную эмиграцию?

– За эмиграцию, – Вика улыбнулась, после чего чокнулась бокалом с Павлом.

Неспешно и вальяжно к их столику подошел Даниил в коротком кожаном пиджаке и галстуке-кроссовер. Он посмотрел сначала на Викторию, поцеловал ее руку, а после кинул взор на Павла. Из-за этого Лусов начал нервировать Пашу, но потом неловкая минута прервалась:

– Вам все нравится? – спросил Даниил, а Рублев с облегчением сделал тягу. Он выдохнул пар, а затем ответил:

– Да, все просто великолепно.

– Не соизволите ли тогда что-нибудь прочитать нам? Например, отрывок из «Театра абсурда».

Полностью роман Даниил не прочитал. Он застрял где-то на трехсотой странице и заскучал. Книга была поделена на три части:

Глобальные проблемы (в основном политика); Личные проблемы; Решение проблем. И как раз на второй части Лусов потерял интерес к произведению, но он навсегда запомнил отрывок, который ему в первый раз прочитал Павел. Понятное дело, что Даниил увидел там только политику, но на самом деле Паша вкладывал туда гораздо больше смысла.

Владелец ресторана вечно просил Рублева прочитать тот самый момент из романа, но еще с детства Павла метало из стороны в сторону во время выступлений: он мог либо неотразимо рассказывать, либо стесняться и мямлить.

– Я… Я не знаю, – сомневался Паша. – Я же всегда потею, когда рассказываю, поэтому не уверен, что это хорошая идея.

– А сегодня и не ты выступаешь, – Даниил подошел к Павлу ближе и поправил его маску. – Сегодня выступает Сова, это твоя persona[2].

Сказанное вдохновило Рублева. Он провел рукой по маске, будто бы по лицу.

Вика тоже поддержала писателя. Ей дико хотелось узнать, о чем пишет Паша, ведь любой текст писателя – зеркало его души. Это сборник из его мнений, опыта, чувств и мыслей. Да и сам Павел понимал, что во время чтения своих работ раскрывается. По сути дела, он обнажает пред всеми свою натуру. Но проблема в том, что раздеться можно не перед каждым. Нужен правильный человек. Правильное время. Правильное место.

Обычно в тексте Рублев избавляется от всего лишнего. От всего, что обременяет его в обычные дни. И в таком виде подходит к читателю, чтобы поделиться частичкой себя. А далее происходит взаимообмен. Кто бы что ни говорил, но чтение – сложный процесс, ведь на самом деле он далеко не односторонний.

– Ну так что, ты готов? – задал вопрос Даниил.

– Готов, – посмотрев на Вику, ответил Паша.

Лусов возмутился из-за того, что Рублев глянул не на него, но промолчал и сглотнул все обиды, подумав: «Ну, куда уж тут без музы».

Только Даниил взял микрофон и захотел представить выступающего, как Павел залез на стол и начал вещать, смотря на лазерный дисплей чаофона:

– Однажды в меня вселился древний дух. Он никогда не мог говорить, поэтому нуждался в носителе. Но когда это произошло, я точно сказать не могу. Уж больно плавно мы слились. Помню только, как у меня появился второй язык. В итоге с помощью одного я общался с людьми, а другим вещал письменно. После этого я начал мыслить иначе, дух раскрыл мне глаза. Я увидел, что зрители ушли, а мы все еще играем.

Теперь я словно ловлю своим сердцем пулю изо дня в день. Мне адски больно, ведь что-то рвется наружу, но я не ведаю, что именно. Видимо, то, что никто не хочет узреть. То, что во мне некогда посеяли. И сейчас зерно прорастает. Оно, как и я, проделало долгий путь: от незнания к свету, от слабости к вере, от страха к силе. Долгое время мне казалось, что петля обвила мою шею. Но если даже и так, то в этом виновен только я. Ведь чья же еще эта петля? И сейчас я выворачиваю себя наизнанку, чтоб вам было легче. Чтобы вы могли так же.

И я знаю, знал всегда, что смысл потерян внутри. Мне нужен нож, чтобы расковырять правду в себе. Нужен нож, чтобы найти правду в тебе. Вы все думаете, что актер только я, но как же вас ослепила пелена. Посмотрите на все, да это ж абсурд! Толкните свой дом – упадет коробка. Толкните своего соседа – упадет картонка. Поймите, что этот мир – плакат, за которым дыра. И эта дыра ведет в никуда. Мы все застряли в симулякре. Тут копия за копией, картечь за картечью, кровь за кровью, кошмар за кошмаром.

Корявые и кривые фразы, как пить дать, здесь не помогут, нужны острые мысли, острые строки. И я готов таковые подать. Годами я их точил и закалял. Я пронзал ими сердца своих врагов, которые потом становились моими друзьями. Я заряжал своими посылами ружье и попадал ими прямиком в головы обывателей. Я делился оружием и кровом. Делился терпением, ибо знал, что никто не готов. Наш путь – это цель. Наш путь есть качество, а не количество. Наш путь опасен, и мы знаем это. Но лучше слова оружия нет. А значит, мы победим.

Рублев только после последних слов почувствовал, насколько в маске неудобно. Она сползала с него, доставляя еще больше дискомфорта.

Во всем ресторане повисла тишина. Она постепенно убивала в Павле все стремление выступать в будущем, и Даниил знал это. Он взял фиолетовый микрофон с желтыми неоновыми линиями, постучал в него, чтобы проверить, работает ли он вообще. Далее он поднес его ко рту и произнес:

– Со своим неожиданным выступлением вещал Павел Рублев, – правда, Лусову показалось, что чего-то не хватило, поэтому он добавил: – Будущее светило литературы.

– А зачем этот придурок на стол залез? – спросил полный мужчина в маске быка. Павлу неожиданно стало стыдно за самого себя, свои слова, действия. – Можно было обойтись и без вульгарностей.

– И снова провал… – неуверенно пробубнил он и спустился. Глаза Вики сияли, искрились от восторга. Глаза Паши же наоборот потухли. Он пожаловался на маску, из-за которой все его лицо вспотело, и выкинул ее. Маска лежала на полу, а иероглиф на ней перестал мерцать.

– Отличный пер… – Вика по привычке оглянулась и только спустя секунду осознала, где находится, – …форманс. Правда, мне кажется, что такой слог тебе не идет. Ты как будто повторяешь кого-то, но не знаю, кого именно. А в самом представлении отчетливо виднелось твое «я».

– Поэтому оно и не удалось, – затянувшись, проговорил Паша. – Что ты там еще про неудачников говорила? Вот тот самый человек, который официально числится неудачником.

Вика рассмеялась от услышанного, что сильно смутило Павла. Он странно посмотрел на собеседницу и спросил, почему она смеется.

– Ну, – начала объяснять Виктория, – история про двух неудачников. Мне кажется, будь рядом тот робот, он был бы очень доволен. Почему так мало сюжетов про успешных людей?

– Потому что это скучно. Возможно, все люди на самом деле неудачники.

– Даже счастливые и богатые? – спросила Вика и попросила электронную сигарету у Паши.

Последний оглядел людей вокруг и ответил:

– Особенно счастливые и богатые.

Виктория затянулась, после чего удивилась крепости сигареты и закашляла. Она сказала, что «от такой штуки вставляет с одной тяги». Павел же просто развел руками, решив промолчать насчет того, что электронная сигарета никогда не приносила ему удовольствия.

– А можно задать странный вопрос? – спросила Вика после минутного кашля.

– Только такие я и люблю, – Паша забрал у нее электронную сигарету и положил небольшой треугольник в карман. – Ну и что за вопрос?

– Ну, ты же «другой», получается. И вот мне всегда было интересно, а вам часто страшно?

– Да, – ответ моментально вылетел изо рта Павла. – Только не по той причине, о которой ты думаешь. Я, например, не боюсь другофобов, перед ними моя совесть чиста, потому что я ни копейки не взял у государства.

Виктория озадачилась и поинтересовалась, какой же страх у Паши. Тот, ухмыльнувшись, ответил:

– Ну да, так я сразу и скажу. Давай лучше еще выпьем. Garçon[3]! – Павел поднял руку. К столу подошел проходивший мимо официант и спросил, чего Паша и Вика желают. – Можно, пожалуйста, еще шампанского?

– Конечно. Кстати, гарсон – это обидное слово для нас, – подметил официант.

– Тогда я извиняюсь. Надеюсь, из-за этого ты не будешь портить шампанское в стиле Паланика?

«Гарсон» молча удалился, а Паша подумал: «Видимо, будет…». После этого он повернулся к Вике и с безумными глазами предупредил:

– Сразу сообщу, что я просто обожаю отсылки. Какой, блин, писатель не любит к чему-то отсылаться?

– Я филолог, поэтому подобное мне тоже нравится.

Павел осмотрел зал и понял, что один избавился от маски. Всем неудобно, некомфортно, но таковы правила маскарада. Забавно, что однажды Паша спросил Даниила о том, кто главный во время маскарада. Тот ответил: «А главных нет. Есть только звери, которые притворяются людьми, а я, типа, повелитель мух. Здесь правят цинизм, ирония, неопределенность и безоценочность».

Но Рублев все равно не понимал одного: если люди – животные, то почему нужны маски? Правда, обнаружить что-то вразумительное в псевдоинтеллектуальных идеях Лусова всегда не просто. В один момент Паша просто смирился с этим.

Рубашки и платья из флуоресцентной ткани отражали фиолетовый свет, исходящий от светодиодных прожекторов. Люди танцевали до упаду под очередную копию другой копированной песни, сливаясь друг с другом. Слиться с ними решили и Вика с Пашей.

Могучие звери, свободные птицы, немые рыбы, да ничтожные насекомые – они окружили Вику и Павла во время пляса. Сверху все напоминали снежинок, что кружатся, смешиваясь друг с другом. Наступишь на одну – захрустят все. Также все это походило на муравьиный круг смерти. Огромная спираль, где одни продолжают хоровод, а другие – выбывают из игры.

Во время маскарада «я» исчезает. Во время маскарада исчезает добро, исчезает и зло. Навсегда пропадает время, пространство и все то, что связано с привычной реальностью. Остаются только шесть эмоций, пять чувств, четыре темперамента, три вопроса, два глаза и одно сердце.

Паша затерялся в потоке человекоподобных манекенов и осознал, что Даниил неправ. Главный здесь все же есть, ведь главный – это сам маскарад. Он является кукловодом, и многие уже давно увидели нити. Но какой толк от этого открытия, если нити все равно остались?

Ремикс за ремиксом, танец за танцем. Все давно смирились с таким порядком вещей, ведь очень редко можно услышать оригинальную мелодию. Либо переделывание старого, либо «забугорная» Techcapella.

Вика подошла вплотную к Павлу, но того чем-то возмутил ее вид. Он смотрел на Викторию, но не узнавал ее. Когда же Паша понял, в чем дело, то снял с нее маску и выкинул куда подальше. Объяснил он это так:

– Сейчас они нам не нужны. Можно даже покричать.

– Что? – спросила Вика то ли из-за того, что ничего не поняла, то ли из-за того, что громко играла музыка.

– Знаешь чувство, когда хочется просто так закричать на улице, но ты не можешь это сделать, потому что тебя посчитают ненормальным?

– Да.

– Покричим?

Вика улыбнулась, а после завыла, как волк. Паша же начал ухать, словно сова. Крик парочки подхватили и остальные. Когда же все прекратилось, Рублев посмотрел на «крикунью». В его голову закралась лишь одна мысль: «Сегодня все худшее позади».

Но как же маскарад зверей мог обойтись без псов. Танец резко прервался из-за того, что все услышали какой-то шум на улице: тяжелые шаги, будто к ресторану приближались чудовища, сделанные из металла. Все спокойствие испортили ворвавшиеся люди в форме.

– Жандармы! – закричал кто-то.

Мысль «Сегодня все худшее позади» сначала сменилась на «Все худшее впереди», а позднее на обыкновенное «Беги!».

[1] Удача (кит.)

[2] Маска (лат.)

[3] Официант (фр.)

3

Мужчина в темно-синей железной броне подбежал к парню, который медленно опускался на колени, ссылаясь на артроз. К сожалению, жандарм не услышал беднягу и ударил по его коленной чашечке телескопической дубинкой с яркими красными полосками. Тот скорчился от боли и упал на пол.

– Лежать, сука! – яростно закричал силовик.

– Я и так лежу… – жалобно промолвил парень.

Жандарм снова нанес удар дубинкой.

– Тогда лежи молча! – бьющий подумал, что прозвучал не так грозно, поэтому добавил: – Сука.

На весь ресторан зазвучали дроны: «Граждане, оставайтесь на месте! В данном месте проводится антигосударственное мероприятие». Конечно же, никто не прислушался к приказу. Место сразу окрасилось посторонним холодным светом от синих стробоскопов на дронах.

Вика упала, но Паша сразу же помог ей подняться. Он взял ее за руку и повел за собой. Павел знал, что у запасного выхода наверняка стоят другие жандармы, поэтому нужно выбираться иначе. В голове Паши за секунду воссоздалась схема ресторана: гардеробная, зал, кухня, подсобка, сухой склад и туалет. На последнем он и решил остановиться, ведь вспомнил, что там есть окно.

Они оббежали всех силовиков, всех гостей, которые попали в ловушку. Павел увидел у одной двери светящуюся вывеску с изображением женского силуэта и сразу же ворвался внутрь.

Пара прошла в туалетную комнату, залитую красным светом, в кабинках которой прятались другие члены маскарада. Паша подбежал к треугольному окну, но увидел, что оно закрыто.

– Закрыто, оно закрыто, – нервно проговорил Паша.

Вика взялась за ручку и потянула ее вверх. Окно автоматически открылось.

– Ах, да…Точно. Тут же все дорого и богато.

– Вы, писатели, настолько любите драматизировать? – поинтересовалась Виктория, перелезая.

Павел промолчал, но вспомнил, как однажды расплакался из-за того, что не мог найти очки, хотя они были на нем.

Вика успешно приземлилась, но порвала джинсы в области колена. Паша сначала испугался повторять за ней, но потом услышал, как жандармы начали приближаться. Он вздохнул и тоже прыгнул. Оказавшись на земле, Рублев отряхнулся и подумал: «А не так уж и страшно».

Из боевых машин все еще звучало: «Граждане, оставайтесь на месте! В данном месте проводится антигосударственное мероприятие».

Когда парочка выбежала из темного двора, то моментально сбавила ход и слилась с толпой, волочившейся под дождем. На улице их сразу же встретила проекция на земле с надписью: «Лера 555-96-87». Следом за ней шла: «Отдых 555-56-43». И на подобные проекции Вика и Паша наткнулись еще раза три.

«Ох уж эта столица…» – предался мыслям Павел.

Реклама домов терпимости являлась нормой для этого города. Паша даже однажды задумался, что скоро начнут показывать ролики, где какая-нибудь красотка, смотря в камеру, будет говорить: «Мои ноги, как мосты. Нужно только заплатить, чтобы они развелись». Больше подобных голограмм Рублева раздражали только баннеры с депутатами и их «великими» цитатами. Правда, потом он понял, что злиться на это одинаково бессмысленно, как и на рекламу ночных бабочек, ведь для него это идентичные вещи.

Вика и Паша дошли до Сенной площади и направились в метро. Первая решила, что останется на ночь у писателя. Она надеялась на тот самый озвученный прогноз в «Духе свободы», поэтому по пути активно флиртовала с Павлом. Тот все понимал, но отвечал на заигрывания нехотя.

У Виктории давно не было в жизни спонтанностей, а их она обожала. Часто во времена ее юности бывали дни, когда Вика думала: «Ну все, это конец». Но потом рутина поглотила ее, из-за чего авантюризм сошел на нет.

Сошел на нет и секс. Последний раз Вика спала с кем-то два года назад (или даже больше. Работая учительницей, она надолго выпала из реальности). Не сказать, что у нее было много партнеров, но все они чем-то запоминались. Виктория особо выбирала парней. Ей нравились странные, не от мира сего, талантливые люди.

Дольше всех Вика встречалась с музыкантом из ее университета, это был ее последний парень. Тот часто ошивался с ее младшим братом и слушал с ним Techcapella. К сожалению, именно любовь к этому жанру все и погубила. Ведь в мире нет никого более беспомощного, безответственного и безнравственного, чем техкапельщик. После этого Виктория и сделала перерыв, нырнув с головой в работу.

Пара вышла на конечной станции. На улице Паша сразу же поздоровался с родным районом, со старыми зданиями-человейниками времен ноющих двадцатых. Пустынный квартал, блеклый желтый свет от левитирующих фонарей. Темные аллеи, высокие пагоды и бутафорские переулки. Вот оно, мрачное болото, в котором выживал Павел.

Где-то вдалеке шумели кладдроны, спешащие спрятать очередную маленькую смерть в клумбе. И потом этот небольшой гробик, завернутый в изоленту, заберут бледные парни в капюшонах, у которых в ботинке станет чуть тяжелее, но на душе намного легче.

Луна казалась слишком яркой на фоне беззвездного неба. Вика осматривала местность и понимала, что только в таком районе зарождаются настоящие таланты. А еще бандиты, но в какой-то мере это тоже таланты, просто очень узконаправленные.

Как раз последние чаще всего и выползали из своих квартир ночью. Надменные и злобные лица глядели на Викторию из темноты, но Паша успокоил ее, сказав, что знает в этой округе каждого.

Правда, Вике эти слова не помогли. Она все равно испугалась, когда к ним подошел какой-то худой парень в огромной толстовке. Он спросил у парочки, не желают ли они «леденцов», но Рублев мгновенно ответил:

– Палец, я уже сто раз тебе говорил, что меня не интересуют галлюциногенные леденцы.

– А зря. Они атлантические, самые лучшие. Только недавно из портала достали.

Палец узнал Павла издалека по походке. Удивительно, что он всегда страдал от своей дырявой головы, но это касалось только фактов, названий, дат и прочего. Людей он фиксировал в памяти хорошо. Палец оправдывал это так: «Просто их легко можно запомнить с помощью голоса, стиля общения, внешности, походки и все такое. А че такое мысль или воспоминание? У них есть форма? Да ни хрена! Можно, конечно, ее придать, но я не хочу этим заниматься. Понимаешь, память человека слишком ограничена».

Виктория осмотрела наркодельца, но так и не поняла, почему его называют Пальцем. Что ж, бандит доходчиво объяснил ей, показав свои кибернетические импланты на правой руке: все пальцы заменены на искусственные.

Дело все в том, что Палец занимался разгрузкой товаров из САА. Открывался портал, а оттуда вылетали ящики с наркотиками. К сожалению, часто Палец подводил своего босса, поэтому тот за каждую неудачу отрезал ему по пальцу.

Импланты явно недорогие. Их сделали в каком-то мрачном подвале, там же и вживили, поэтому у барыги пошло заражение. Ржавые пальцы идеально сочетались с бледно-желтой и опухшей ладонью.

Когда дилер понял, что ловить нечего, он попрощался с ребятами и пошел искать других клиентов. Паша никогда не понимал его, ведь народ гораздо охотнее покупает наркотики в интернете, нежели на улице. Такие, как Палец, всегда обречены.

Вика и Павел зашли в высочайший двор-колодец и направились к нужной парадной. Когда же они зашли, Вика сразу ужаснулась от грязных зеленых стен с тегами наркосайтов. И ей еще повезло, что в парадной в этот раз не ночевали бездомные или пьяницы. Такое в этом месте происходит очень часто.

Парочка вызвала широкий пневматический лифт, уже там они нажали на виртуальную кнопку и поднялись на предпоследний этаж. Перед тем как войти в квартиру, Павел решил показать вид с крыши. Они поднялись на площадку, куда обычно прилетают дроны, чтобы доставить продукты.

Поправив мокрые от ливня волосы, Вика увидела маленькие, постоянно меняющиеся огоньки вдалеке – это центр города под дождливой пеленой, а за ним длинный мост (относительно недавно построенный), который символически разделяет благоприятные районы от неблагоприятных. Рублев оглядел все это, затянулся и с важным видом огласил следующее:

– Порой мне кажется, что скоро бедные устанут от того, что богатые съедают их, поэтому начнут пожирать тех в ответ. А потом город проглотит их всех и выплюнет обратно, и вновь начнется все тот же процесс, за которым мы наблюдаем сейчас…

Когда же Вика прошла в квартиру Паши, то сразу спросила:

– О, она однокомнатная?

– Это студия.

Павел включил свет и тем самым дал лучше разглядеть Вике тесную квартирку. Первое, что бросилось ей в глаза – это бардак: валяющиеся книги на полу, гора немытой посуды, тонны исписанных бумажек на столе. После беспорядка Вика подметила трубу на скотче, которая находилась сверху кровати.

Паша сразу подбежал и отклеил ее, а также ногой двинул валявшееся на полу «чеховское ружье». Он неловко улыбнулся с немного глуповатым видом и кинул пластиковую трубу на пол. Повезло еще, что гостья не заглянула в шкаф, где у Павла зачем-то валялись три джинсовых куртки, две футболки с черными и белыми горизонтальными полосами и одна пара дырявых красных кед в самом низу.

На столе среди бумаг Виктория обнаружила книгу, которую она всей душой обожала.

– Ничего себе, – удивилась она. – «Павел Павлович».

Рублев сразу забрал у нее потрепанную и старую книгу, положив ее на место.

– Для меня она настольная.

– А я почему-то думала, что у тебя таковая – «Атлант расправил плечи».

– Я что, похож на идиота? – обидевшись, спросил Паша. – Это скорее настольная книга Лусова.

Вика рассмеялась, после чего подошла к Павлу ближе. Она обвила руками его шею и нежно спросила:

– Кстати, что будем делать всю ночь?

В ответ Паша лишь довольно улыбнулся.

***

Утро. Вика еле встала из-за того, что совсем не выспалась. Павел же не засыпал вовсе, он ждал момента, когда девушка уйдет, чтобы снова приклеить трубу.

Заставил встать Викторию только ароматный запах. Паша подошел к ней с кружкой кофе в левой руке и сказал:

– Доброе утро.

– Вы очень странный мужчина, Павел, – сонно проговорила Вика. Она поднялась, потянулась и поправила растрепанные волосы. – Очень странный. Даже для меня…

– Я просто вчера вымотался. Тяжелый день все-таки…

Паша передал кружку Вике, а та сделала пару глотков. Она оценила кофе и села за стол.

– Интересно, а отличается ли утро в другой стране от нашего утра? – задумалась Виктория. – Может быть, все ощущается иначе. Что ж, скоро узнаю.

– Так ты вчера не шутила про эмиграцию? – спросил Павел и поправил пояс на домашнем халате в полоску.

– Не шутила. Я еще давно об этом размышляла, до этого просто не могла оставить учеников.

– О как… – грустно произнес Паша и присел рядом с Викой. – Ну, тогда пожелаю удачи еще раз.

Еще несколько минут Павел не мог ничего сказать. Все слова в его голове казались лишними и неуместными в тот момент. Так еще и умственная вялость после бессонной ночи брала свое.

Правда, Пашу тревожило не это. Его беспокоило скорее то, что еще одна девушка скоро уйдет, и он останется один. Очередной парадокс в жизни Павла Рублева: ему не нужен никто, но в глубине души Паша боится быть отвергнутым.

Виктория допила кофе и начала собираться. Она зашла в ванную, взглянула на свое отражение в заляпанном зеркале и ужаснулась. Вика задумалась: «Боже, мое лицо…»

– Извини, что вот так врываюсь, – вмешался Павел. – Но знаешь, на что это похоже?

– Ну?.. – устало спросила Виктория.

– Это похоже на те описательные моменты из книг от первого лица. Ну знаешь, типа: «Я взглянула в зеркало и увидела бледное лицо с мешками под глазами, потом мой взор пал на растрепанные светлые волосы, яркий макияж, который уже успел испортиться за ночь и так далее», – Пашу рассмешила собственная находка. Того же нельзя было сказать о Вике. – Хм, в общем, ты поняла.

– Мне пора… – она вышла из комнаты, прошла к голубым кедам и начала обуваться.

Лицо Павла сразу омрачилось. Ему всегда тяжело удавалось прощаться с гостями, оставаясь в квартире один на один с самим собой.

– Может, останешься еще на одну чашечку кофе? – неуверенно предложил Рублев.

– Нет, мне и вправду пора. Нужно еще со школой разобраться и так далее, – Павел разочарованно посмотрел на Вику, но та решила взбодрить его, поэтому улыбнулась и сказала: – Эй, может быть, еще увидимся.

– Надеюсь.

После работы в школе она старалась не расстраивать людей, хотя в студенческие годы с легкостью делала больно почти каждому. Годы идут, и от той злой, высокомерной, но беззаботной Вики ничего не осталось. И ночь в квартире Рублева это доказала.

Виктория открыла дверь и только собралась уйти, как Паша добавил:

– Кстати, классно провели ночь, – после этого он по-дурацки ухмыльнулся.

– Да… – согласилась Вика. – Мы классно почитали Набокова.

Ночью она попыталась поцеловать Павла, пока тот листал «Письма к Вере». Но Рублеву стало неловко, будто он подросток на первом свидании. Вика же в глубине души хотела уйти, но боялась, что ранит Павла. Она думала так: «Если ему станет легче от этих чтений, то пусть читает, ничего страшного».

Но вот наступило утро, Вика закрыла дверь, а Рублев вновь остался один. Он вздохнул, после чего сразу же пошел искать выкинутую пластиковую трубу. Та валялась недалеко от кровати.

Паша взял скотч и примотал ее к потолку. Далее он сходил за водой и проверил, работает ли его конструкция. Капелька упала на подушку, заставив Павла улыбаться и визжать от радости, хлопая в ладоши.

Он навзничь лег на кровать и стал мечтать о том, чтобы этот день поскорее прошел. Для Паши дни делились на продуктивные и меланхолично-ленивые. Последние он всей душой ненавидел, поэтому чаще всего в такие моменты просто дрыхнул.

Сначала Павлу мешали уснуть мысли. Он ругал себя, повторяя: «Идиот. Ты просто идиот. Самый идиотский идиот на свете. Ты же знал, чего она хотела, но ты идиот, поэтому поступил по-идиотски. И вот не надо мне тут сказок про то, что ты ее просто оберегал, что это из-за чувств. С Мирой у тебя было так же. И к чему это привело, тупой идиот? Эм, в общем… Ты идиот!»

Но потом Рублев понял, что самобичевание перед сном никогда ни к чему хорошему не приводит. Зачастую это просто ненужный шум в голове, мельтешение мыслей, заставляющее ворочаться на постели.

Паша наложил никотиновый пластырь и закрыл глаза. Все мысли вмиг исчезли, остались только капельки, падающие на голову. Каждая все глубже вводила Павла в транс. Он слышал только:

Кап. Кап. Кап.

02. Времена не выбирают

«Времена не выбирают…» – так написал когда-то Александр Кушнер. Цитата, которая будет актуальна всегда. И я в курсе, дорогой читатель, что ты ничего не знаешь о моем поколении, поэтому я и посвящаю эту главу времени, которое меня вырастило, сделало таким, какой я есть.

Читая про «Ноющие двадцатые», я всегда мечтал о том, чтобы очутиться там. Хотя бы ненадолго, хотя бы одним глазком посмотреть, как это было. Интересное десятилетие: мир пережил пандемию, войны, третью попытку человечества совершить суицид, мятеж и мировой кризис. В общем, чуть ли не каждый день – историческое событие.

Очень часто я доставал Профа с вопросами о ноющих двадцатых, однажды он не выдержал и выпалил: «Слушай, мой бесконечный треп об этом бессмыслен. Знаешь, почему? Потому, что, когда мы жили в это время, мы его не понимали. Ноющие двадцатые осмыслили потом».

И это описание показалось мне самым четким и понятным, ведь все разговоры о том десятилетии и вправду начались после самого десятилетия.

То есть, ноющие двадцатые – это бомба. Все знали, что это. Знали, что она взорвется. Но на вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?» никто не спешил отвечать, ведь к бомбе лишний раз лучше не прикасаться, пока она не самоуничтожится. А люди, кричавшие о том, что могут предотвратить взрыв, являлись всего лишь спекулянтами. На деле же необходимо дождаться заветного момента, а уже потом, разглядывая осколки, изучить ситуацию в полной мере.

То десятилетие – застывшее холодное время. Слепок из множества событий, который заморозили и оставили где-то вдалеке, ведь не знали, что делать. А вернулись к нему уже после того, как он треснул и развалился на несколько частей.

Комата, например, говорила о ноющих двадцатых так: «Проживая самый важный день в своей жизни, ты еще не понимаешь, что он самый важный. Его ценность приходит гораздо позже. С ноющими двадцатыми точно так же».

И вот я взрослею и понимаю, что жить во времена перемен не так весело, как мне представлялось. Ты действительно сначала не можешь все осознать в полной мере. Понимание приходит только потом.

Эх, навсегда запомню, как пропагандисты на федеральных каналах радовались тому, что США распалось на несколько частей из-за мирового кризиса. Но кризис на то и мировой, поэтому на грани распада была и наша страна, но об этом пропагандисты не говорили.

Странно устраивать пир во время чумы, но именно это и происходило. Понятное дело, в детстве я ничего не понимал, поэтому постоянно доставал Профа вопросами. Тот хоть и неохотно, но отвечал на них.

– А что вообще творится в мире?

– Жопа, – объяснил Проф, поправив красные очки в виде пирамиды. Это самые любимые из его странной коллекции. – То есть, все идет по плану.

– По какому плану?

– По тому, который ты проживаешь день изо дня. Ты – часть этого плана. Думаешь, тебя и остальных просто так создали?

Помню, тогда я остолбенел. Мне не верилось в то, что есть еще и остальные. Я спросил у Профа про них, а тот недовольно закатил глаза и сказал: «Да, ты не одинок в своей бесполезности. Когда страны поняли, в какой заднице оказались с этим долбаным кризисом, то решили искусственно вырастить людей, которые поднимут демографию вместе с экономикой».

Тогда-то я и запутался окончательно. Проф увидел это и вздохнул:

– Какой же ты тупой… – устало произнес он. – Смотри, есть такие, как ты. Их называют «другие». И эти «другие» – секретный проект нескольких стран. Вы созданы, чтобы работать и потреблять, а также платить налоги. Дело все в том, что после бесконечных и бессмысленных войн очень много людей подохло. Но сюрприз-сюрприз, чет зумеры боятся брать на себя ответственность, поэтому трахаются только ради удовольствия, а это негативно влияет на демографию. Но вернемся к «другим». Чтобы вы не выросли тунеядцами, вас с рождения программируют на определенную цель. Свою ты уже знаешь, но есть и те, что должны подметать улицы, работать в офисах, школах, магазинах и так далее. Главная цель – незаметно внедрить вас в социум, чтобы потом вы могли… Угадаешь сам?

– Работать и потреблять?

– Молодец, хороший мальчик. Вот такой вот у вас сюжет, – после таких слов я сразу же покраснел. —Теперь ты все понял?

– Не совсем, – смущенно ответил я.

– Ну и хрен с тобой.

Еще в тот день я узнал, что не являюсь таким уж уникальным, как думал. До меня существовал проект «P.V.O.» с похожими целями. Это нейросеть, которая в 2013 году заменила одного реального писателя. Предполагалось, что она будет каждый год выпускать книгу, где главная тема – высмеивание западных ценностей.

К сожалению, эксперимент не удался, из-за чего государство задумалось в будущем создать человека, а не набор алгоритмов. К тому же в семнадцатом году создатель заметил, что нейросеть каким-то странным образом намекала читателям на свое существование.

Что еще можно вспомнить плохого из того времени? Ну, допустим, чуть не произошла вторая Исламская революция. После этого события продажи книги «Манарага» резко подскочили, но хорошо, что в итоге все обошлось. На руинах США появилась САА (Свободная Атлантическая Америка), которая мирно договорилась с Ираком, уничтожив половину городов ракетными ударами.

Очевидно, что САА была намного меньше Соединенных штатов, ведь многие республики отошли другим странам, но Атлантическая Америка смогла наладить отношения с Японией, испытывающей тогда экономический подъем. Благодаря этому она укрепила позиции и смогла вырваться вперед. Мы же еще сильнее сдружились с Китаем.

А еще у нас появилась либеральная партия «Светлая Россия», которую долгое время запрещали, но потом она стала доминирующей, вследствие чего в 2036-м году к власти пришел Светлов Николай Александрович (еще его называют Сыном Неба. Впервые так прозвали Светлова в Китае, а потом «титул» закрепился и у нас). Зумеры боготворили этого человека, потому что тот изменил политику России. Даже появился новый флаг: белый, синий, белый.

Он не дал стране распасться, из-за чего рейтинг Светлова взлетел до небес (прошу прощение, читатель, за каламбур). К тому же он «организовал» экономическую стабильность благодаря резкому росту цен на неонефть.

Правда, потом все равно произошел спад, но все будто ослепли, вечно повторяя: «Да вы вспомните, как было во времена мирового кризиса!» Светлов пошел на второй срок, но предложил некоторые изменения.

Снова поменяли флаг. Теперь он напоминал старую государственную символику Эстонии, но отличался порядком цветов: сначала черный, потом синий, а внизу белый. Когда же Николая Александровича спросили:

– А не противоречат ли нововведения вашим прошлым заявлениям? Ведь именно вы предложили «смыть кровь» с нашего флага.

– Прежде, чем ответить на ваш вопрос, я хочу начать в первую очередь с вопроса другого: тяжело ли мне далось это решение? Конечно! Я даже сомневался, что нужно менять символ чистой русской реки будущего, – ответил Светлов без конкретики. – Но, к огромному сожалению, обстоятельства вынудили меня это сделать.И сейчас я обращаюсь ко всем гражданам нашей необъятной и великой страны и говорю, что наступило смутное время.

Враги, как зарубежные, так и внутренние, хотят уничтожить и раздробить на части Россию, но у них это не получится. В данный момент нам нужен новый символ. Я решил добавить черный цвет по причине того, что это цвет величия. Можно закрасить синий, можно с легкостью закрасить белый, но очень тяжело закрасить цвет черный. И именно это требуется нам сейчас – стойкость, – величественно закончил Светлов.

После этого сменился и герб. Это объяснили так: «Третья голова заботится о народе, следит за беспорядком и помогает бедным, пока две остальные наблюдают за врагами».

Издания, которые критиковали политику Светлова, закрыли или обвинили в шпионаже. Власть развратила когда-то идейного человека (а может, и не идейного, в современном мире это трудно понять). Безнаказанность позволила президенту вводить еще больше изменений. Большинство зумеров не возмущались, повторяя: «А вы что, хотите вернуть мировой кризис?»

Прошло время, и Николай Александрович задумался о «президентской монархии». Именно он предложил этот абсурдный термин. Идея заключалась в том, что народ выбирает президента, но этот президент правит до конца жизни.

Один журналист из шпионской газеты «Правда» спросил:

– А не противоречит ли это либеральному и демократическому курсу партии «Светлая Россия»?

– Противоречит ли это курсу партии? Нет, не противоречит, – спокойно ответил Светлов. – Вы же сами выбираете монарха.

В итоге от либерализма мы перешли к монархии. Контроль усилился, Санкт-Петербург стал столицей, затем после наводнения его переименовали в Петроград, отношения с САА ухудшились из-за дележки капитала, а также вернулся ОКЖ, но главное, что «не вернулся мировой кризис». Как я смотрел на все эти события? Удивленно, мягко говоря, но времена не выбирают…

4

– В них живут и умирают, – произнес Павел, проснувшись в холодном поту. Ему сразу стало интересно, сколько часов он спал, но ответ его огорчил. За весь этот промежуток времени Паша бы успел сделать пятьдесят «зарядок».

Правда, зарядку не в привычном для всех смысле. По виду худощавого Рублева уже можно было догадаться, что он и физические упражнения – понятия из разных вселенных. Нет, для Павла зарядка – это утренний текст на несколько абзацев. Он считал, что навык писать можно легко растерять, поэтому необходимо практиковаться каждый день. То же самое касалось и чтения.

Паша, встав с кровати, потянулся и после этого нажал на красную кнопку, чтобы капли не падали на подушку. Он зевнул, избавился от пластыря, оглянул квартиру и понял, что его ждет очередной меланхолично-ленивый день, который он попытается превратить в продуктивный. Ключевое слово тут – «попытается».

Рублев не стал первым делом чистить зубы или умываться. Вместо этого он достал чаотоп X плюс (немного напоминавший печатную машинку) и положил его на стол. Проведя рукой по тонкому черному прямоугольнику, Павел активировал клавиатуру с фиолетовыми клавишами, а затем загорелся и голограммный экран. Писатель сразу открыл текстовый процессор и увидел перед собой любимый и знакомый для него белый лист.

Еще ничего нет. Нет букв, предложений, абзацев. Все, что появится далее, является важным этапом, ведь именно так тот самый белый лист перерождается в нечто большее. Паша вновь зевнул, после чего закрыл глаза и попытался вспомнить, что ему снилось. Выплыв из подсознания, он начал печатать:

«Очередная зарядка. Сегодня опять приснились былые дни. Давно заметил, что есть люди, которые преследуют прошлое. А есть те, которых прошлое преследует. И я снова нахожусь где-то посередине, ведь для меня прошлое тоже делится на два типа: приятное и страшное.

Первый тип – это все радостные моменты: променады, вечеринки, душевные посиделки и прочее. Второй тип – все то, от чего меня воротит. Перечислять последнее я, честно говоря, не хочу (устану), поэтому обойдемся без этого. И вот я точно знаю, что меня преследует плохое прошлое, но ведь и хорошее часто снится. Или снится оно по той причине, что я его преследую?

В любом случае, главный вопрос дня: сон в литературе – это клише или дань русской классике? С одной стороны, все это давно надоевшие тропы: лес, ночь, псевдопсихология. С другой же стороны, это оммажи к столпам литературы: сон Раскольникова, сон Обломова, Татьяны и так далее.

Пожалуй, каждый ответит на этот вопрос самостоятельно».

«Зарядки» Паша делал динамичными, в отличие от своих настоящих произведений. Там он старался щеголять изысканным слогом и сложными инструкциями, потому что думал, это отличительные черты настоящего творца. Когда же Павлу говорили о том, что он графоман, то он отмахивался от недругов фразой: «Пастернака тоже обвиняли в графомании». Но, к сожалению, Рублев так и не смог создать своего «Доктора Живаго».

После написания текста началось исполнение будничного ритуала: чистка зубов, душ, кофе. И после этого, как вишенка на торте, пролистывание новостей.

«Военный конфликт между Россией и Польшей продолжается. САА ввела санкции…»

«В школе № 571 произошла стрельба. Виновником стал Александр…»

«Уровень безработицы из-за новых поставок роботов из Китая увеличился в…»

«Николай Александрович Светлов сегодня выступит с заявлением…»

«Войны, стрельбы в школах, безнадега и грязная политика. Все как обычно», – цинично подумал Рублев.

Паша очень тщательно подходил к выбору своего информационного пузыря. Всегда нужно правильно надувать этот пузырь, иначе он может с легкостью лопнуть. Рублев понимал, что государственные «Ведомости» отравляют мозг, но в отличие от многих других диссидентов, Павел не молился на издание «Правда» (признано шпионской организацией). Глупо считать, что в мире есть на сто процентов независимое, честное, объективное, но в то же время популярное СМИ. Одни редакции зависят от государства, другие – от аудитории или спонсоров. И изучать всегда нужно обе стороны.

После новостей Паша открыл Fúcóng. Очень долгое время он ненавидел это приложение, но потом Рублев решил дать шанс сервису. Понятное дело, его тоже затянуло.

Социальная сеть раздробила сознание Павла. Он не переставал листать ленту, хоть и понимал, что все давно увидено, услышано, пережевано и выплевано. Уже неоднократно Паша замечал, что эффект от Fúcóng похож на телепортацию сознания.

Есть кнопка, которая позволяет на несколько секунд выпасть из реальности. Просматривая один ролик, читая один пост, человек нажимает на эту кнопку и переносит свое сознание. Иногда это бывает полезно, но зачастую у многих людей все настолько плохо, что кнопка начинает залипать.

Но это не самое худшее. Самым плохим исходом является повторная телепортация. Это момент, когда уже все изучено, но ты все равно снова пускаешь себя по тому же пути, который только что прошел. И из-за слишком частого телепорта сознание теряется, пропадает в очередной цифровой бездне.

К сожалению, Паша забыл про самый главный элемент ритуала – никотин. Именно поэтому у него разболелась голова, и Павел, чтобы не впасть в «забвение», затянулся электронной сигаретой.

***

Тем временем, пока Паша пытался работать, Вика разговаривала по чаофону с мамой и параллельно читала статью про значение Оками, сидя в очках за голограммным экраном.

– А я давно предупреждала тебя, что учителям в этой стране ничего не светит, – вновь предупреждала свою дочь Ольга Владимировна, но та ее не особо слушала. – Не хочешь к нам вернуться?

– Я… Нет. Хочу сказать, что…

Виктория никак не могла сформулировать мысль. Всегда ей казалось, что родители – это не просто люди, которые вырастили и воспитали ее, а настоящие боги.

Особо сильно она боялась матери. Та всегда следила за поведением Вики, но в то же время не делала из нее пай-девочку. Наоборот, мама прививала дочери свои ценности.

Ее любимой цитатой являлась: «Сегодня этот мир тебя, а завтра ты его». На этой фразе и строилась вся ее философия: будь либо яркой победительницей, либо мрачной пустышкой.

Лишь только к двадцати одному Виктория все переосмыслила. До этого она видела себя влиятельной владелицей мира. Причем маленькая Вика представляла, как встанет у какого-нибудь панорамного окна с бокалом вина, как ее мать, и ехидно улыбнется, думая о главном в жизни: деньги, власть, цинизм и хаос.

Но с годами она разочаровалась в этом образе, как и во многих других вещах. Ей показалось, что смысл жизни не в этом. В чем же тогда смысл жизни? Вика ответила для себя на этот вопрос так: «В чем угодно, но только не в этом».

– Я… Нет. Хочу сказать, что… – продолжала Виктория. – Наверное, нужно что-то менять в своей жизни.

– Ты об этом постоянно говоришь, дорогуша, но что-то жизнь твоя так и не меняется, – даже через трубку Вика услышала, как Ольга Владимировна сделала глоток. – Осознай, что с твоими возможностями ты можешь практически все, а ты растрачиваешь свой потенциал на всякую хрень. Перестань жалеть других, вспомни слова Фейербаха: «Падающего толкни». Помни, что сегодня этот мир тебя, а завтра ты его.

Виктория хотела исправить маму, но передумала. Та легко убеждала всех в собственной правоте, даже если ошибалась.

– А что, если я не хочу бороться с миром? – поинтересовалась Вика. – Что, если я хочу бороться с тем, что у меня внутри?

Ольга Владимировна допила вино, наполнила бокал и ответила:

– Ой, давай только без этого метафизического дзен-буддизма. Ты же знаешь, что меня тошнит от подобного.

Вика закончила читать статью и начала рисовать волчицу, в душе смеясь от того, насколько за последнее время смешным стал образ волка в культуре.

А ведь раньше это был архетип, неоднозначный символ, сочетающий в себе как благородство, так и темную силу. В европейских мифах он – кровожадное чудовище, само зло во плоти. В Японской мифологии же все наоборот. Там – это благородный защитник.

Волк являлся для многих народов тотемным животным, а теперь весь фольклор превратился в очередную шутку. Но ведь и после шутки что-то есть? Смех же не вечен. Возможно, вся культура состоит из чередования созидания и деконструкции.

Вика часто рисовала, чтобы успокоиться. Для нее это вызывает эффект, схожий с медитацией. Точно так же и с книгами: она всегда вдумчиво и неспешно читает. Все из-за того, что это единственное, что можно делать медленно в мире, где темп жизни настолько быстрый, что торопятся даже черепахи.

Ее даже не волнует, что уже давно мало кто использует настоящие карандаши, кисти. В основном все художники в нынешнее время либо с приставкой digital (или цифровые, когда речь идет о России), либо они вообще не люди, а нейросети. Сейчас изображения на бумаге – это ретростиль.

Порой Вика рисовала что-то и на уроках, пока ученики занимались упражнением. Когда же кто-то из школьников или других учителей подходил к ней, то она сразу же все убирала и делала вид, что работает с документами.

Ольга Владимировна продолжала что-то рассказывать, но для Вики ее голос превратился в белый шум.

– Повтори, пожалуйста, – попросила она, после чего поправила очки.

– Опять меня не слушаешь? Ну ладно, ты вся в меня. Так вот, я говорила, что даже твой папа хочет, чтобы ты вернулась к нам. Он хоть и одобряет твое стремление к чему-то благородному, но считает, что ты оказалась в тупике.

Папа Вики (Сергей Андреевич) являлся полной противоположностью своей жены. Добрый, веселый, манерный, великодушный мужчина с бородой на лице и залысиной на голове.

Виктории всегда нравилась история, как познакомились ее родители. Это произошло, когда они учились в школе. Папа заметил маму на остановке после уроков и решил с ней познакомиться.

Вся в черном: черная обувь, черная рубашка, черная кожаная куртка. На удивление, несмотря на такой внешний вид, она была очень мила в общении. Да и речь поставлена, нет никаких дурацких запинок или слов-паразитов, что и привлекало Сергея Андреевича.

Первое знакомство переросло в первую любовь, а после в первого ребенка, а именно Вику. Такой красивой и романтичной получилась история.

– Извини, я снова отвлеклась, – сказала Вика, когда перестала думать о знакомстве родителей.

– Какая же ты иногда бестолочь, Викуль, – произнесла Ольга Владимировна, допив второй бокал вина. – Я сказала, что будешь делать дальше?

«Что я буду делать дальше?», – спросила саму себя Вика. Она боялась признаться в том, что хочет улететь в Ньювест-Йорк, ведь навсегда запомнила, с какой волной критики столкнулся ее брат, когда рассказал об эмиграции.

– Ау? Виктория, ты опять о чем-то задумалась?

– Нет, – отозвалась Вика.

– Тогда скажи, что ты будешь делать?

– Я…

– Что.

– Я…

– Ты.

– Я…

– Будешь делать?

Паника. Именно она возникала у Вики каждый раз, когда ее мама спрашивала о будущем. Ведь если раньше она тщательно продумывала свои планы касательно грядущих перспектив, то уже после одиннадцатого класса Виктория поняла, что иногда жизнь от тебя не зависит, как бы кто ни старался.

Вика, даже с отличными баллами, не смогла поступить в тот университет, о котором мечтала (точнее, который ей все школьные годы рекламировала Ольга Владимировна), поэтому она просто приняла тот факт, что жизнь продолжается. Далеко не всегда в этом мире получается следовать своему сценарию, особенно когда у самого мира уже имеется сценарий для тебя.

Виктория закрыла глаза, вздохнула и ответила, что собирается улететь в Ньювест-Йорк. И, конечно же, после этого последовала очевидная фраза: «Ты что, дурочка? Ты же понимаешь, что там ты никому не нужна?»

– Ну вот, начинается… – промолвила Вика, пока ее мать говорила о чужих людях, работе, дорогой недвижимости, киберпанках и квирэйджерах.

Следовала знакомая ей цепочка из фраз про «я же говорила», «когда я предупреждала про филологический, то ты не послушала», «когда я предупреждала про того парня с Techcapella, ты не послушала. И сейчас ты тоже не хочешь слушать, поэтому готовься к худшему».

Резко Вика сдалась. Она устала от обвинений и сказала:

– Ну, это только планы, мам, – спокойно, стараясь не злить мать, объяснила она. – О-о-очень маленькая вероятность того, что я все же отправлюсь в САА. Думаю, я лучше останусь в Петрограде. Да, решено. Я остаюсь, мам.

– Фух, – с облегчением выдохнула Ольга Владимировна. – Викуль, ты больше так меня не пугай, ладно? Совсем уже тут… К киберпанкам с долбаным с их кибервичем собралась. Ты же в курсе, что это вмешательство в божий замысел?

Чего Вика точно не ожидала в момент разговора, так это того, что ей позвонит Павел. Она пообещала маме перезвонить и ответила на звонок.

– Алло? – произнес Рублев. – Меня слышно?

– Паша? Это срочно? Я просто с мамой по телефону разговариваю.

***

Полчаса назад он стоял на балконе и думал о том, почему в Петрограде везде видно «Светлов центр» (бывший «SvetloCentre»). Огромный и длинный небоскреб в восемьдесят этажей, напоминающий Темную Башню из одноименного цикла Кинга.

Затянувшись, Паша вздохнул и понял, что хочет только спать, лениться и деградировать. Но чтобы не поддаться этому, Рублев решил сделать еще кофе.

Когда же Павел закрыл балкон, то увидел сообщение от Лусова: «Позвони мне через Garli». Связавшись с ним, Рублев сразу спросил:

– Как думаешь, сон в литературе – это клише или дань русской классике?

– Смотря, что за сон, – моментально ответил Даниил. – Мне вот однажды приснилось, как Светлов…

– Так, начинается… Ты чего вообще звонишь?

Паша положил круглый чаофон на стол и включил громкую связь. После этого он подошел к кухонному шкафчику и достал жестяную банку с зернами.

– Чего я звоню? Ну, давай без лишних прелюдий я скажу, что хочу предупредить тебя.

– О чем? – задал вопрос Павел, после чего улыбнулся, ведь совсем скоро он насладится ароматным кофе.

– Ко мне приходили жандармы. Они требовали имена, но я никого не сдал. Ну или почти никого, но не волнуйся, про тебя я им не рассказал, – после этих слов Рублев выдохнул. – Но зря ты избавился от маски, а еще зря снял маску со своей подруги. Я же не просто так устраиваю именно маскарады. Жандармы посмотрели записи с камер, а там ваши лица.

У Павла адски закружилась голова, как на чертовом колесе. Его руки стали дрожать, он сразу же взял электронную сигарету, чтобы успокоиться. После этого Рублев сделал пару глотков из кружки, но из-за дрожащих рук облил себя.

– Пиз… – Паша посмотрел на свой заляпанный халат. – Да что ж такое?! – он сделал тягу и вздохнул. – Слушай, а что мне делать?

– Ты взрослый мальчик, поэтому думай сам, но я бы на твоем месте свалил куда-нибудь.

И тут Павел задумался: а почему Лусова никуда не забрали? Ответ прост – взятка. И хоть Даниил всегда негативно высказывался о коррупции, свой поступок он объяснил так: «Ну, есть моменты, когда давать взятку можно». Рублев подумал, что можно так же, но небольшая сумма на счету его быстро переубедила.

Паша всегда боялся подобного момента. Он любил русских людей, русский язык, русское чувство юмора, русскую литературу, но не любил государство. И тут перед ним возникает ситуация: либо он продолжает любить все русское, но в другой стране, либо любит все русское, но возвращается в русскую тюрьму. В последнем месте Павлу не понравилось, поэтому выбор очевиден.

– Я понимаю, что тебе противна мысль эмиграции, – продолжил говорить Лусов. – Но ты же все прекрасно осознавал, когда шел против. Ну, прими тогда последствия. Сейчас будь осторожен. Скорее всего, к тебе скоро придут жандармы. И не факт, что они не попытаются тебе подкинуть что-нибудь, как мне в том году. И кстати, ты предупреди хоть свою подружку об этом.

В голове Паши мелькнула мысль: «Точно!» Он сбросил трубку и сразу позвонил Вике.

– Алло? – произнес Рублев. – Меня слышно?

– Паша? Это срочно? Я просто с мамой по телефону разговариваю.

– Да, это очень срочно! – истерично закричал Павел. – Нам нужно поговорить. Давай встретимся где-нибудь. Например, в «Духе свободы».

Паша начал судорожно собираться. Он осознавал, что уже давно на крючке у жандармов, поэтому делал все оперативно. Рублев взял огромную растягивающуюся сумку и стал кидать туда вещи: рубашки, майки, шапку, кепку, джинсы, шорты, носки, трусы и так далее. Помимо этого, он осторожно положил туда небольшой чемоданчик с выгравированными буквами «VB», где хранилось складное «чеховское ружье». Павел настолько сильно торопился, что даже не взял ни одну книгу с собой.

Выйдя на улицу, он сразу увидел блюстителей закона, выходящих из машины. Рублев мгновенно спрятался и начал следить за ними. Жандармы в громоздкой и тяжелой броне хохотали, идя к парадной Павла. «Возвращаться нужно осторожно… – подумал Паша и дернулся после того, как увидел неподалеку кибернетического голубя. – И перемещаться по городу тоже…» – добавил он, достав из сумки кепку.

Паша всегда находил этих голубей особенно жуткими. С их жужжащими механическими крыльями и светящимися красными глазами. Но у него не было другого выбора, кроме как терпеть их. Павел шел, постоянно оглядываясь, потому что не мог не испытывать чувство беспокойства.

От спешки он даже чуть не провалился в канализационный люк с изображением одноглазого масонского треугольника. Изначально дизайн предполагался другой: на крышках должны были быть лики святых и лицевые стороны монет руаней. Правда, многих возмутило, что прохожие будут топтать символы России, поэтому дизайнеры решили, что лучше топтать символы иные.

Вонючий район с каждой минутой все сильнее и сильнее душил Рублева. Повсюду толкотня, и город будто желал добить Павла пронизывающим до костей холодом. Снова за пасмурным небом не углядеть солнца. Снова за толпами людей не увидеть, что впереди, а за огромными муравейниками – перспектив.

В метро Паша старался прикрыть лицо, проходя перед камерами. Он бы вызвал такси, но денег не так много. Рублев слился с людьми, которые собою оккупировали вагон. Там он как обычно гадал, кто и куда едет. Кто на работу, а кто отдыхать. У кого день хороший, а у кого – плохой. Кто работяга, а кто – тунеядец. Кто похож на смертника, а кто просто устал. Кто горит на работе, а кто готов взорваться здесь и сейчас. Подобный интерес к чужим жизням Паша развил у себя еще в детстве, когда наблюдал из окна за другими людьми и представлял, что он – это они.

В вагоне Павла накрыла паника. Он сидел и, глядя в пустоту, непроизвольно тряс левой ногой. Когда же Рублев вспомнил, что он не один, то сразу же успокоил ногу. И хоть внутри него разгоралась тревога, окружающим это демонстрировать он не намеревался.

Паша давно научился показывать людям «другого себя». Он мог вовремя начать уверенно вести себя, мог показать свой страх, мог притвориться умным, глупым, несчастным или веселым. Павел словно чувствовал, когда судьба дергала за ниточки, желая добиться от него какой-то определенной эмоции или определенного действия.

***

Рублев не запомнил, как добрался до бара. В такие моменты реальность пропадает. Вокруг ничего нет. Остаются только тревожные мысли и постепенно разрушающийся внутренний мир.

В «Духе свободы» было всего несколько человек, поэтому Паше легко удалось найти Вику. Та сидела у стойки и спокойно попивала «Солнечный свет». Фоном в баре шли новости, где на экране показывали темнокожую президентку САА – Джаду Райт. Она находилась на конференции, где все ее внимательно слушали, чего не скажешь о посетителях «Духа свободы».

– Привет, мое имя – Bi-bo-D119. Чем могу быть полезен? – спросил робот, когда заметил Павла.

– Виски, – ответил Рублев, но после решил уточнить. – Только «Black Fairy».

– Будет сделано. Кстати, вы слышали сегодняшнее заявление Николая Светлова?

– Отключить «Разговоры о политике», – моментально отрезал Паша.

– «Разговоры о политике» отключены, – андроид удалился.

Увидев Вику в очках, Павел сильно удивился. Еще в тот вечер она напомнила Рублеву одну знакомую из детства. А в очках Вика будто и вовсе повторяла точь-в-точь внешность призрака прошлого Паши. Это даже немного дезориентировало его, вследствие чего Павел подумал: «Словно двойник, но только со светлыми волосами».

– Эм, так, – вымолвил Рублев, собравшись с мыслями. – Думаю, стоит сразу сказать, что я лечу с тобой.

– Стоп… Почему? – поинтересовалась Виктория.

– Об этом я и хотел поговорить.

После того как Паша все рассказал, Вика сразу обозвала его идиотом и взялась за голову. Павел захотел приободрить свою собеседницу, поэтому неловко хлопнул ее по спине. К сожалению, это не помогло, ведь ситуацию ухудшили новости.

Вика и Паша услышали голос журналиста «Ведомостей» и ужаснулись от его слов:

«Сегодня Николай Александрович Светлов выступил с заявлением. Самое главное, что из него следует, это то, что теперь границы между Россией и САА закрыты».

Теперь за голову взялся и Павел, а робот вовремя принес ему стакан с виски и спросил:

– Я так понимаю, «Разговоры о политике» можно включить?

5

Брата Вики, Тимура, никогда не интересовали новости. Он считал, что во всем том хаосе, что транслируется ежедневно, нет никакого смысла. Кто-то видит одно, кто-то другое, а некоторые вообще не хотят ничего видеть, полагаясь только на чужое мнение.

К политике Тимур тоже относился безразлично, так как считал, что увлечение этой сферой – привилегия для тех, у кого есть время. «Да и потом, – всегда говорил он. – У многих этих взглядов политических нет. Ай, некоторые просто относятся к этому, как к тренду. Чем прогрессивнее взгляды, тем моднее».

Неудивительно, что о закрытии границ Ти ничего не слышал. В тот день он проснулся с девушкой, которую встретил ночью. Тогда он использовал свою давнюю стратегию под названием: «А я, кстати, занимаюсь Techcapella».

Первый пункт следует из названия. Второй состоит в накачивании девушки алкоголем до беспамятства (главное – не переборщить, иначе останется только спящее тело. И спящее – это еще в лучшем случае). Ну и наконец, третий пункт: секс. Схема древнее мира, но Ти всегда считал, что если что-то работает долго, то пусть продолжает работать и дальше.

– Какого хрена?.. – удивилась девушка, когда проснулась в кровати, полной крошек. – Ты кто?

Тимур не ответил, потому что дремал и периодически похрапывал. Девушку такой расклад вещей не устроил, поэтому она толкнула Ти ногой. От такого тот сразу проснулся.

– Какого хрена?.. – сонно произнес он.

– У меня такой же вопрос, – юница сразу спрятала свое обнаженное тело одеялом. Скрыла татуировку дракона на руке, проколотый пупок, подкожный имплант, а также кибернетические соски от Erotech, которые светятся и вибрируют во время возбуждения. Открытыми остались только Buggie на лице и адренокол на шее. – Мы че, вчера…

– Да, потрахались. Кста, мне понравилось, если ты про это. Дай поспать только… У меня сегодня важный день.

Подружка Ти начала одеваться, попутно возмущаясь:

– Ты говорил, что ты богатый техкапельщик, – обманутая бедняжка оглядела комнату Тимура, больше напоминающую каморку. Ее окружили разбросанные вещи, мусор, который Ти забыл вынести, упаковки от «леденцов», использованные одноразовые электронные сигареты, сломанные вапорайзеры и скомканные пачки чипсов. – Но ты точно не богатый…

– Знаешь, – устало сказал Тимур, даже не поднимаясь с кровати. – Еще я однажды говорил, что нас всех контролируют инопланетные обезьяны. Возможно, не всем моим словам стоит доверять. Кста, ты выход сама сможешь найти?

– Да пшел ты.

Ти не стал отвечать, а только подумал: «Никуда я не пойду, лучше еще полежу и посплю». К сожалению, Тимуру помешал звонок от подельника. А на такое он обязан отвечать, даже если умрет.

Buggie вибрировал на тумбочке. Полусонный парняга поднес к голове этот маленький черный квадратик, подключил его к своему слоту и услышал хриплый голос:

– Сегодня в три как обычно на Квинс-бульвар.

Ти зевнул, почесал бороду и потер правой рукой нос. После этого он посмотрел на свою любимую татуировку: горящий шар 8 на левом предплечье с надписью: «Случайность – логика фортуны».

Тимур набил ее в шестнадцать лет. Это было его первое тату, поэтому Ти серьезно подошел к тому, что будет красоваться на его теле. В том магическом шаре он видел все то, что его характеризует: риск, азарт и вера в Фортуну (жизнь дает или отнимает удачу). После того как Тимур сделал эту татуировку и рассказал, что она значит, Вика посмеялась и назвала его вагантом, а тот обиделся, подумав, что его оскорбили. Но на самом деле сестра удивилась тому, насколько ответственно к этому подошел Ти, ведь обычно он ни к чему серьезно не относился. Правда, об этом она ему так и не сказала.

К сожалению, потом Тимур решил, что его тело – не храм, а скорее забор, на котором можно оставлять граффити. Его возмутило, что, когда он вдумчиво отнесся к чему-то, в ответ раздались только смешки. Тогда-то и пошли по-настоящему безрассудные татуировки: кот, который показывает зад в районе пупка, шестиглазый ворон на груди, большой брат-Светлов на левом плече, пара птичек на лопатке, «х» на правой коленке, «й» на левой, «спасибо» на правой ладони (чтобы не говорить это слово постоянно. Ти позаимствовал идею у самого старого и живучего из всех рокеров Оззи Осборна), рукав на правой руке, сплетенные змеи на шее, звездочка на лице, а совсем недавно Тимур набил штрих-код на ягодице.

Больше всего ему нравились внезапные татуировки – те, которые делались в самый неподходящий момент. Они манят своим неожиданным созданием, своей бессмысленностью и перманентностью. Именно это и дарит таким, как Тимур, адреналин.

Утро оказалось коварным. Встав с кровати, Ти сразу же побежал в туалет. Его вырвало прямо на стульчак. После этого он в очередной раз подумал: «Lollitrip лучше бухла, намного лучше». Всю ночь Ти пил один и тот же коктейль: водка, имбирное пиво и лимонный сок. Тем же он угощал и спутницу. Неудивительно, что ночка вышла веселой.

Тимур почистил зубы, привел себя в порядок и взял пиво из холодильника. Холодный напиток помог ему взбодриться, понять, что все не так ужасно, если есть крыша над головой и пиво в руке.

Из гардероба Ти предпочел в тот день: белую майку с надписью «Techcapella – смысл жизни», черные штаны с множеством карманов, зеленые носки, кроссовки от Nike с переливающимися шнурками и любимую коричневую куртку от Meta. Последнее Тимур воспринимал как талисман, всегда приносящий ему удачу.

Свою нижнеблоковую квартиру в районе Уиллетс-Пойнт он ненавидел. Ти был мечтателем, поэтому грезил о Форест-Хиллс-Гарденс. Но еще Ти был реалистом, поэтому даже не рассчитывал на какое-нибудь по-настоящему элитное место в Манхэттене.

На самом деле Тимур давно мог бы найти приличное жилье, но что-то не отпускало его от этих злых улиц. Ну, а еще его банально подводило транжирство. Как только у Ти появлялись деньги, он говорил себе, что будет разумным и начнет копить. Но потом проходило некоторое время, и Тимур пускался во все тяжкие, начиная тратить заработанное на одежду, тюнинг, развлечения и так далее. Когда же деньги заканчивались, Ти оправдывал свои действия, говоря: «Ну, зато было весело».

Криминал Тимур воспринимал не как цель, а как средство. Средство, позволяющее хоть чуточку насладиться жизнью. Лень не позволяла Ти браться за серьезные дела. Также он не хотел становиться жестоким и сумасшедшим гангстером, помешанным на роскоши. Опять-таки, все, что делает Ти – это всего лишь средство.

На улице почти никого не было. Тимур подошел к своей старой желтой колымаге, которую копил на свалке у одного знакомого. Внутри дико воняло, но Ти уже давно привык к спертому воздуху. Он нажал на Buggie, вбил адрес, после чего попытался завести машину.

– Почему мы до сих пор не летаем? Машины должны не ездить, а летать… – произнес Тимур. Машина все еще не заводилась. – Давай, малышка. Ну же, я верю в тебя. Вспомни, сколько раз ты меня выручала. Выручи и сейчас, пожалуйста.

Когда все получилось, Ти ударил по рулю и радостно закричал: «

– Есть!

Он включил любимый плейлист и поехал работать. Заиграла песня «Favourite Emptiness»:

Favoytreemty Ilkde mafavuteenpty

Favoytreemty Ilkde mafavuteenpty Ilyki ma favooyritemtnees ya-ya

Favoytreemty Ilkde mafavuteenpty

Favoytreemty Ilkde mafavuteenpty

Ilyki ma favooyritemtnees ay-ay

Проезжая Железный треугольник, Тимур в сотый раз обматерил ямы и всю обстановку в целом. Примечательно, что именно там он купил квадратного «Желтого монстра».

По пути Ти настукивал ритм песни и параллельно думал:

«В принципе, это просто свалка, а не гетто. Это как задница, но зато задница без прыщей и геморроя. Вон, Эйден вообще в Бронксе гниет, а я еще, блин, ною».

Ти выбирался из противных окраин города, приближаясь к его сердцу. А сердце Ньювест-Йорка – это магистрали, извилистые дороги, горизонтальные небоскребы, синие футуристические поезда на наземных участках метро.

Проезжая по одиннадцатой авеню, Тимур не мог не грустить, обращая внимание на ухоженные дома и необыкновенные декоративные пальмы и сакуры. В его голове вновь мелькнула мысль насчет того, что в этой жизни он явно что-то делает не так. Правда, в такие моменты Ти всегда ободрял себя тем, что исполнил мечту.

Все детство он грезил об Америке. И хоть Тимур попал уже не в «ту» Америку, на которую глядел сквозь голубые экраны, ему все равно приятно стать частью нового мира. Больше всего Ти нравилось то, что в Ньювест-Йорке всем плевать на то, кто ты. Здесь неважно, как ты выглядишь, как думаешь.

Понятное дело, что все это только внешняя оболочка, но именно таким Тимур хотел запомнить Ньювест-Йорк. Огромный город, где ничто и никто не имеет значения.

Ти вырвался из своих раздумий, когда услышал: «Legalization of lollitrip is what we need!» У 420-й кафешки вновь собрались демонстранты. Каждую неделю они находят то, что можно легализовать.

Когда Ти подъехал к месту, то его сразу же встретил знакомый. Тимур лучезарно улыбнулся ему через окно, но темнокожий парень не оценил позитив своего напарника.

– Ты че, опять нажрался вчера? – спросил он. Его глазной имплант снова заел, поэтому парняга начал неконтролируемо моргать.

Ухмылка моментально исчезла с лица Ти.

– Че, так заметно?

Подельник внимательно рассмотрел одутловатое лицо Ти, после чего засмеялся. Глаза Тимура выглядели уставшими и глубоко запавшими. С каждой секундой напарнику становилось все смешнее и смешнее от вида Ти. Тому же это совсем не понравилось:

– Пшел ты, – он вышел из машины и взялся за дверь, чуть не упав. Знакомый начал хохотать еще сильнее. – Придурок ты, Эйден.

– Да ладно тебе, – Эйден протянул руку Тимуру. – Ай, рилакс, Грязный Ти.

Грязным Ти стал еще в детстве, когда при своих друзьях упал в лужу. Тогда все смеялись над ним, но Тимур не возмущался, ведь был рад тому, что на него хоть так обратили внимание.

Эйден провел напарника в одноэтажное здание. Там они спустились в подвал, где амбал у двери спросил:

– Так, вы кто?

– Ты ща прикалываешься? – Ти ничего не понял, поэтому посмеялся, но вышибала никак не отреагировал на это, продолжая грозно смотреть на парней.

– Мне нужно знать, кто вы. Че здесь делаем?

– Идем к твоей маме.

– Я смотрю, ты у нас один из тех парней, что умеет языком работать?

– Агась, – ответил Ти, спрятав руки в карманы. – Это тебе лучше спросить у своей сестры. Ну или у мамки. Мы как раз к ней, поэтому можешь с нами, если не брезгуешь инцестом.

Верзила начал разминать кулаки. Тимур же стоял, не отрывая взгляд от амбала. Раздался хруст костяшек, который напугал Эйдена. Тот спросил Ти:

– Может, пусть О́ни приедет?

После этого опешил уже силач. Одно только упоминание Они наводило страх на многих. Людей пугает неизвестность, а Они – живое (или нет) воплощение неизвестности.

Все прервал человек, открывший дверь:

– Че за дела? Это свои, дубина.

Громила спокойно отошел и позволил ребятам пройти, но Ти продолжал пожирать глазами здоровяка.

– Ну все, Грязный, завязывай крутого из себя строить. Нам еще работать надо, – сказал бокскиппер, спасший парней от драки. Он провел Ти и Эйдена к ящикам. – Вы его простите, он новенький. Знает тут только меня и босса. Кстати, Грязный, сегодня какой-то особо грязный день, не находишь? Типа, грязный в том смысле, что я вышел на улицу и почувствовал, насколько тяжело дышать. У вас такого не было? – ребята промолчали, а бокскипперу стало неловко из-за своего каламбура. Он оглядел ящики и сказал: – Ну, вы знаете, что делать.

После этого парняга ткнул пальцем в живот Ти, добавив:

– А ты, кстати, с каждым месяцем все жирнее и жирнее.

Тимура эта фраза задела, но он не стал как-либо отвечать, ведь давно усвоил простое правило: иногда молчание и вправду является золотом.

Синий свет от люминесцентных ламп падал на ящики, стол с портальной коробкой, попадал свет и на рабочих, отражаясь в их протезах. К слову, только Ти из всей этой компании боялся устанавливать себе что-нибудь кибернетическое, кроме небольшого импланта Buggie. Объяснял он это следующим: «Я и так себя потерял, смысл мне это делать еще и физически?»

Проверяя, на месте ли леденцы, Тимур невольно улыбался, вспоминая каждое путешествие в иной мир благодаря им. Он так бы и вернулся в то леденцовое измерение, но работа есть работа.

Ти проверил три ящика, как и Эйден. Все переглянулись и после кивнули в знак того, что готовы отправлять леденцы.

Бородатый бокскиппер с пластырем на носу взял со стола маленькую черную коробку с синими огоньками и начал крутить ее, будто кубик Рубика. Сделав пару движений, он поставил коробку на место и увидел, что в центре комнаты появился небольшой темный квадратик. С каждой секундой этот квадрат становился все больше и больше, пока не стал полноценным порталом с белыми точками внутри.

Ти всегда пугало, что в такие моменты подозрительно тихо. Раньше ему казалось, что открытие порталов сопровождается каким-нибудь звуком, но реальность в очередной раз разочаровала его.

– И че мы стоим? – спросил бородатый мужчина, поправив красные солнцезащитные очки и передав послание получателям с помощью браслета на руке. – Ящики сами себя не загрузят.

Эйден взял груз и осторожно начал переносить его в портал. Делал он это аккуратно по той причине, что нелегальные порталы от легальных отличались тем, что в них легко можно потеряться. Это не секундный выход из пункта А в пункт Б, а скорее вход в другой мир, в пустоту.

Ящик окончательно вошел в черный квадрат, а спустя минуту на браслете бородача загорелась зеленая точка.

– Первый есть, – холодно произнес он. – Давайте второй.

Ти нелепо улыбнулся окружающим и сказал:

– Ну давай, наркота, отправляйся на любимую Родину.

Он, как и Эйден, неспешно вводил ящик в темный портал, надеясь, что все пройдет успешно. Груз плавно отправился в неизведанное пространство, и Ти выдохнул. Но, к сожалению, в тот день фортуна была не на его стороне.

– Ну что? – спросил Тимур мужчину с браслетом.

– Пока ничего, – далее раздался какой-то звук, и Тимур сразу же обрадовался. – Красный.

Его улыбка мгновенно стерлась с лица. Ти почесал голову и после этого возмутился:

– Ля, я же все правильно делал, че за хрень? Почему красный?

И тут из портала вышли два человека с сумками. Бокскиппер ответил:

– Я думаю, поэтому.

Тимур же остолбенел, увидев свою сестру вместе с каким-то рыжим парнем, держащимся за коленку.

– Всем привет! – поздоровался последний. – Если что, не волнуйтесь. Мы свои.

6

Вика посмотрела на Павла, как на сумасшедшего, когда он озвучил план.

– Ты предлагаешь чуть ли не последние деньги потратить на такую ненадежную авантюру?

– Ну да, – довольно ответил Паша. – А что, есть альтернативы?

– Да нет, в этом и проблема. Просто может произойти все что угодно, особенно в нелегальном портале. Паша, квантовые разрывы – это не шутки, поэтому их сто раз перепроверяют перед тем, как кого-то отправлять. Что, если переместимся не мы, а только наши уродливые копии, плохо восстановленные на другом конце? Вспомни историю про мужчину, который после портала не мог понять, клон он или оригинал. А если нам будут не рады там? Все же не думаю, что в том месте сидят милые дяди, которые не зададутся вопросами при виде нас.

Павел допил виски и сказал:

– Ну, мы тогда скажем что-нибудь из разряда: «Всем привет! Если что, не волнуйтесь. Мы свои».

– А не легче ли заранее их предупредить об этом?

– Не легче, – дал ответ Палец спустя несколько часов, – потому что это невозможно. Поймите, что у меня есть только браслет, как и у них. Любая прямая связь слишком опасна.

Вика осматривала место, в которое их привел Палец, и все еще побаивалась его страшного вида. В комнате, в которой они находились, повсюду висели импланты рук, нелегально доставленные из Японии.

Вика услышала какие-то звуки и увидела в коридоре двух мужчин, несущих парня, чье тело было все в крови. Она спросила у Пальца:

– Что с ним?

– Операция хреново прошла, – ответил тот.

– Он жив? – глаза Вики стали больше от ужаса.

– Давай будем надеяться, что нет, иначе ему же хуже.

Виктории стало не по себе от обстановки, поэтому она судорожно сглотнула слюну и постаралась забыть о том, что увидела. Паша же думал лишь о том, успеет ли он сбежать от жандармов?

На грани эмиграции Павел ощущал, что совсем скоро наступит другая жизнь. Необязательно хорошая, необязательно плохая. Эмиграция чем-то похожа на смерть, ведь никогда не знаешь, что тебя ждет в итоге: лестница в небеса или адский спуск под землю.

Также Паша постоянно думал о том, что так и не обретет счастья в другой стране, ведь вряд ли в Ньювест-Йорке кому-то сдались его рукописи. «Но с другой стороны, – размышлял он, – Проф не уточнял, в какой стране должен быть написан бестселлер. Если я по-настоящему талантлив, по-настоящему гениален, то добьюсь успеха везде, даже в какой-нибудь Уганде».

Павел знал, что будет скучать по хмурым улицам Петрограда, будет скучать по угрюмой, но любимой России в целом. К сожалению, ничего поделать тут нельзя: либо тюрьма, либо побег.

Но Проф словно сверлил его голову, крича в глубине сознания: «Ты нужен здесь, а не там! Нужен тут!» Паша вспоминал «Город Солнца», вспоминал «120 дней Содома» и «Дон Кихот». Все эти книги были написаны в тюрьме. Может, шедевры рождаются в ужасах? Может, лучше не трусить, а остаться и любоваться Родиной, хоть и через решетку?

Например, тюрьма сделала из О. Генри писателя. Что, если все это время творчество Павла являлось всего лишь жалкой пародией на стили великих? Что, если все это время он был всего лишь перхотью на плечах великанов, а настоящий талант закаляется в страхе?

Возможно, талант появляется после кошмара. Возможно, он прорастает из печали. Но единственное, что заставляло Пашу трезво мыслить – это его прошлый опыт. С другой стороны, бывает ли опыт вообще прошлым? Никогда нет гарантий, что история не повторится, пойдя по знакомой спирали.

– Ну что, готов? – спросил Палец, вытянув Павла из раздумий.

– Пора валить, – уверенно ответил тот.

– Кого?

– Ой, давай только без этих тупых приколов.

В Ньювест-Йорк парочка отправлялась фактически с ничем. Только искусственно поддерживающийся энтузиазм внушал веру в лучшее.

В один момент Вика подошла к Паше и предложила поговорить наедине. Уйдя в другую комнату, она сразу же попросила Павла дать ей пощечину, чтобы тот «разбудил» ее.

– Не буду я это делать, – отрезал тот.

Но Вика не останавливалась. Она продолжала умолять Пашу о пощечине, говоря о том, что это всего лишь кошмар.

– Я не бью женщин! – не выдержал Павел. – Ну, только если они не ударят меня…

После этих слов Вика дала Паше звонкую оплеуху и закричала:

– Зачем я вообще тогда заговорила с тобой?! Зачем пошла с тобой на маскарад? Почему осталась у тебя? Почему не проигнорировала на следующий день? Если бы не ты, то мне бы не пришлось сейчас в спешке валить в надежде, что меня не изобьют до смерти жандармы. Все ведь так хорошо было…

Павел вздохнул и погладил левой рукой правую щеку, что уже успела покраснеть.

– Слушай, когда у людей все хорошо, они со мной не разговаривают. Это я могу сказать тебе наверняка, поэтому не надо тут врать. И потом, ты же сама хотела эмигрировать.

– Но не так резко же. Ты прости за эту внезапную истерику, просто по сути дела, скоро я попаду в мир, где нет ничего моего. Я-я растеряна, не знаю, что делать. Все так неожиданно произошло, что я даже обдумать в полной мере все это не могу.

Паша подошел к Вике ближе и обнял ее, а после добавил:

– Как и я. И именно поэтому нам нужно держаться вместе, если не хотим сгинуть. Ты же филолог, вспомни, чему учит почти вся древнерусская литература – единению!

Лицо Виктории сморщилось, ведь ее посетили противные воспоминания времен изучения «Повести временных лет», «Слова о погибели Русской земли» и так далее.

– Никогда не напоминай мне про древнерусскую литературу, – заявила Вика. – Иначе я тебя тогда точно убью.

В ответ Паша лишь мило улыбнулся и спросил:

– А ты друзей предупредила о том, что сбегаешь?

– Последние пять лет я общалась только с учениками, другими учителями и родителями, поэтому предупреждать мне некого.

– Как и мне, – Павел на секунду приуныл, снова вспомнив, «кто такие писатели».

Некоторое время Виктория молчала. Ей все еще хотелось бранить Пашу, но в глубине души она понимала, что это всего лишь трата сил, трата времени и нервов. А в эмиграции все это жизненно необходимо, поэтому, единственное, что можно сделать в такой ситуации, – это глубокий вдох, не менее глубокий выдох. Вика взялась за голову и попросила:

– Можно я немного побуду одна?

Павел кивнул и ушел в ванную. Там, глядя в зеркало, он прощался с прошлой жизнью. Рублев затянулся и задержал во рту дым. Он начал подступать к горлу, рассеиваться в легких и будто оседать во всем теле Паши.

Последний разглядывал свои круглые очки и вспоминал, как в подростковые годы делал тесты на зрение, потом заказывал эти самые очки и удивлялся новому виду на мир, напоминающим эффект рыбьего глаза.

Он осматривал свою щетину, припоминая тот самый день, когда в первый раз побрился. Как порезался и сильно испугался, увидев кровь на щеке.

Павел заметил шрам на руке и понял, что таких шрамов на его теле еще много. Каждый из них – это особый эпизод, отложившийся в его памяти навсегда. Все незначительное на первый взгляд, все забытые детали – это портрет его жизни. И этот портрет формировался именно в этой стране, с этими людьми и этими пейзажами. Необъятные и восхитительные леса, грязные помойки, величественные здания и муравейники, злые, грубые люди и добродушные самаритяне, бесконечные дожди и ясное небо, громкие улицы и мертвые трущобы – все это Россия для Павла, прекрасная страна контрастов. Да, специфические ассоциации, но ведь и сам Паша весьма своеобразный человек.

Все шрамы резко стали историей. Все былые неприятности превратились в пустоту. Все минусы резко стали плюсами. Все плюсы превратились в одно большое приятное воспоминание, которое Павел нехотя вытолкнул из себя. Вытолкнул так же, как дым, что густым облаком поплыл по всей комнате после медленного выдоха.

Сразу же после этого Паша восстановил в памяти слова своего друга-поэта: «И любовь моя уходит навсегда. Вроде виновен только я, но ведь слишком зла судьба…» Только сейчас он понял, что эти слова относились не к девушке.

Внезапно все размышления Павла прервал Палец, смеявшийся рядом, как гиена. Этот хохот разорвал все мысленные цепочки, которые Рублев последнюю минуту осторожно собирал воедино. Он не дал завершить раздумье, что сильно разозлило Павла.

– С березками прощаешься? – спросил Палец, облокотившись о стену.

– Я не пойму, – взбесился Паша. – В современном мире вообще нельзя хоть на минуту побыть искренним, погрустить и немного предаться рефлексиям? Или если это происходит, то в конце обязательна должна быть язвительная шутка, чтоб никто не подумал, что ты всерьез? Нельзя быть открытым, нужно только выстраивать образ, губя собственное «я»? Я буду прощаться с березками столько, сколько захочу. И это не уязвимость, а сила, ясно?

Палец замер, несколько секунд он ничего не мог из себя выдавить.

– Чувак, – позже решился сказать он. – Я же просто шутканул про березки. Зачем так душнить?

– Ну… – и тут Павел осознал, что в очередной раз из него врывался внутренний брюзга. – Ну, а я просто порассуждал о мире. Ничего душного.

У Вики ассоциации с Россией не менее странные – однотипные города. Сначала ее раздражало, что каждый город (за исключением Петрограда и, может быть, Москвы) будто сделан по принципу копирования. Но потом она прониклась этим странным явлением. Ей показалось, что это отражает единство страны, хоть на практике так и не было.

Вика сидела одна и вспоминала каждый город, который успела посетить. И хоть все они были похожи друг на друга, люди везде отличались. Разные мысли, разные культуры, поверья, диалекты и прочее. Вику посетил фальшивый оптимизм, и она подумала: «Возможно, все не так плохо».

В комнату зашел палец и спросил:

– Да твою мать, и ты с березками прощаешься? – от злобы он развел руками. – Я бы маму свою продал ради того, чтобы отправиться в САА, но она сдохла от рака, а вы тут ноете.

Вика вскинула брови, после чего ответила:

– Знаешь, это многое говорит о тебе, Палец.

– Напомню, что ты сама хотела эмигрировать, – произнес Павел, войдя в комнату вслед за Пальцем.

– А я напомню, что не при таких обстоятельствах.

Палец заметил, что парочка вот-вот перегрызет друг другу глотки, поэтому крикнул:

– Ай! – после этого Вика и Паша затихли и обратили на него внимание. – Девочки, вы закончили? Может, вы заткнетесь, заплатите мне и отправитесь уже к хренам отсюда?

Павел достал чаофон и зашел в специальный браузер «Garli». То же самое проделала и Вика. После этого они перевели деньги и одновременно огласили:

– Готово.

Палец взял черную коробочку. Он ждал, когда на его браслете будет мигать красная точка. Когда это произошло, он произнес:

– Сейчас начнется. Помните, что на вас может лететь всякая хрень, с ней не взаимодействуйте. Там либо эта вещь затеряется, либо вы.

Портал медленно и бесшумно образовывался. Напарники Пальца готовились к выгрузке, а Паша и Вика – к отправлению. Из черного квадрата начала выходить коробка с леденцами, парни мгновенно подбежали к порталу и начали вытаскивать ее. После этого на браслете Пальца загорелся зеленый свет в качестве знака «состыковки».

– Давай, крошка, – Вика задержала дыхание и нырнула в квадрат, а за ней и Павел, затянувшись перед этим электронной сигаретой. – Стой! Стой!

Палец взялся за голову и озадаченно посмотрел на подельников.

– Я же сказал им, что нужно по одному? – спросил он. Парни лишь пожали плечами. – Да и хрен с ними. Но надеюсь, что из-за этого не придется кибернетизировать и вторую…

Палец погладил свою левую руку.

Очутившись внутри портала, Вика и Паша потеряли форму, распавшись на семь миллионов частиц. Время неожиданно куда-то пропало, пропало и пространство. Вокруг только черное ничто. Вакуум, засасывающий в себя абсолютно все без разбора. Все протекало то ли слишком быстро, то ли излишне медленно. Вика покинула свое привычное тело и будто со стороны посмотрела на подобие рук, заметив, что они радужно переливаются.

Павел, пролетев сквозь тысячи форм самого себя, заметил десятки глаз на ромбическом плече. Это состояние напомнило ему «забвение». Паша закрыл глаза и расплылся во множестве калейдоскопических событий, происходящих только в его голове. По сути дела, вся реальность в этот момент вырисовывалась только внутри Рублева, так как сама реальность неожиданно исчезла.

Вика же, летя в неизвестность, вспомнила рассказы своего бывшего парня об эффекте от галлюциногенных леденцов. Именно так он и охарактеризовал самое начало, когда резко исчезает твое «я», а на замену ему приходит то, что ранее ты никогда не видел и не чувствовал.

Обоим казалось, что прошло то ли несколько секунд, то ли несколько часов. Может быть, пару минут, а может, вся жизнь успела пролететь за одно мгновение. Но на самом деле в портале ничего не было, нет, не будет. Все лишь проекция накопленного опыта: материя, время, мысли. Это что-то слишком привычное для человека, поэтому даже отсутствие времени он засечет с помощью часов, неизвестное постарается превратить в знакомое, а неописуемое попытается описать множеством слов. Такова его природа.

Если только оказавшись в портале, сознания Вики и Павла раздробились на мелкие кусочки, то ближе к выходу сознания начали заново отстраиваться.

Паша вдали видел какой-то мерцающий и размытый свет. Этот свет напомнил ему о жизни, о том, зачем они нырнули в этот вакуум. К сожалению, об этом же ему напомнила и боль. Коробка, которая до этого больше напоминала спагетти, внезапно приобрела форму и влетела в треугольное колено Павла. Тот же неестественно закричал инфразвуком и заметил, что из его кармана выпала электронная сигарета, рассыпавшаяся на множество таких же микросигарет.

– Нэ-е-э-е-эт!!! – завопил он искаженным голосом.

Нервы, мышцы, кожа, одежда – все начало формироваться. Точно так же и сознание вернулось из значения «мы» в исходное «я». Описать произошедшее они не могли, ведь слова ничтожны бесполезны в сравнении с тем, что пара пережила.

Из портала вышли Паша и Вика. Бокскиппер ответил:

– Я думаю, поэтому.

Вика остолбенела, увидев своего брата вместе с наркодельцами. Павел же сразу взялся за колено и произнес:

– Всем привет! Если что, не волнуйтесь. Мы свои.

Все переглянулись и сразу же достали оружие.

– Облава! – закричал мужчина с бородой.

– Это все потому, что я рыжий? – неуместно пошутил Паша.

Безоружен был только Ти. Он долго прожигал Вику взглядом, пока не спросил:

– Че ты тут делаешь?

– Такой же вопрос и у меня.

– Ну, как тебе сказать… – Тимур задумчиво почесал затылок и неловко ответил: – Я тут работаю.

– Ти! – обратился к напарнику Эйден. – Переведи, что тот ублюдок сказал.

– Мой косяк, мы же в другой стране, – подметил Павел. – I said: «Hey everyone! Don’t worry, we’re your friends».

– Ты уверен, что мы им друзья? – поинтересовалась Вика.

– Нет, конечно, но я хочу их в этом убедить.

Эйден весь вспотел. Он дрожащим голосом сказал:

– Это копы.

– We’re not cops, – попытался успокоить его Паша. – We are from Russia!

К сожалению, это только сильнее напугало Эйдена, поэтому тот предложил застрелить их, но против этого были Ти и бокскиппер. Тимур осмотрел всю команду и объяснил, что эта незнакомка – его сестра. После этого оружие навели и на него.

– То есть, ты крыса? – спросил Эйден, вытирая пот.

– Я не крыса! Я вообще ниче не понимаю. Они не должны были здесь оказаться!

Начался галдеж, который прервал бородатый бокскиппер.

– Надо связать их и все выяснить, – приказал он, а после грозно добавил: – А еще нужно позвонить Они.

Последние слова вызвали страх у Ти, поэтому его подбородок задрожал.

***

Больше часа наркодельцы обсуждали в другой комнате, что делать с незваными гостями, пока связанные Павел, Вика и Тимур ожидали худшего. Брат и сестра выясняли отношения, а Паша молился, что скоро их освободят, и он успеет у кого-нибудь попросить сигарету.

– Все меняются, кроме нашего любимого Тимурки, – недовольно произнесла Вика. – А я, как дурочка, поверила, что у тебя получилось выбиться в люди.

– Знаешь, мне родители как-то не помогали, я тут выживал.

– Ой, это у тебя вечная отговорка. «Это не я плохой, а все остальные». «В этом жестком мире выжить можно, только торгуя наркотой».

– Так по факту! – рассердился Ти. – Или ты хочешь, чтобы я, как ты, чисто из альтруистских побуждений работал и ни хрена не зарабатывал? Я умею делать хорошо только две вещи: делать Techcapella и барыжить. А одно без другого существовать не может.

Паша не пытался вмешаться в конфликт. В его голове крутилась только одна и та же мысль: «Мне нужен никотин, нужен никотин…»

– Во-первых, альтруистических, – ответила Тимуру Вика. – Во-вторых, ты не прав.

– Ай, опять я не прав, но никаких доказательств не будет. И кста, что это за придурок с тобой?

– Он про меня? – спросил Паша, повернувшись к Вике. – Меня зовут Павел Павлович Рублев, приятно познакомиться.

Ти посмотрел сначала на Рублева, потом на свою сестру и озвучил:

– Вы трахаетесь, что ли?

– Нет! – моментально ответила Вика. – Мы встретились недавно в баре, а потом читали Набокова всю ночь. В итоге нам обоим пришлось в спешном порядке покидать страну.

«Письма к Вере», – хотел уточнить Павел, но передумал. Во время чужих ссор он всегда молчал, боясь, что сделает все только хуже. Когда же Паша влезал в конфликт, то понимал, что его опасения все же не на пустом месте.

– Я не пойму одно: почему нельзя было использовать нормальный легальный портал? – задался вопросом Ти.

– А ты новости не читаешь, что ли? – спросила Вика. – Границы закрыты. Все, finito[1].

– Нет, не читаю я новости. Не интересен мне ни ваш Светлов, ни ваш подпольный неомарксист Крамшев, ни наша Джада Уайт… Или Райт? Не помню. И вообще, могла бы написать перед этим… – недовольно произнес Ти и опустил голову. – Предупредила бы хоть.

– Да, чтобы дядя жандарм из третьего отделения обрадовался сообщению: «Мы незаконно покидаем страну при помощи портала, через который переправляют наркотики».

И резко все затихли. Лишь звук шагов прорезал тишину. К связанным медленно подходил мужчина с имплантом из серебра вместо лица. Зрачки отсутствовали, только зеленые устрашающие точки вместо них.

– Скажите, пожалуйста, вам известно, кто я? – спокойно спросил мужчина.

– Угу… – Ти сглотнул слюну. – Мне известно.

– Ну, тогда обращусь только к милой леди и не менее милому джентльмену, – он снял кожаную куртку с шипами и повесил ее на стул. – Мое имя – Ричард. И сейчас я ваш друг, но если вы будете некультурны, невежественны и вульгарны, то с вами заговорит другой человек – Они.

– Мы будем хорошо себя вести, доктор Джекил, – ответил Паша, не чувствуя угрозы. Резко страх покинул его, а голова наводнилась туманными мыслями.

Внешний вид Ричарда вызывал у многих вопросы из-за необычного смешения стилей. Обычно он носил белую рубашку, красную бабочку, подтяжки и клетчатые классические брюки. Но все это контрастировало с кожаной курткой с шипами, берцами и перчаткой на правой руке с надписью «Die».

Вокруг этого человека ходило множество слухов. Некоторые даже говорят, что это и не человек вовсе, а всего лишь сосуд, жалкая оболочка, в которой живет злой дух. Другие заявляют, что Ричард – сумасшедший каннибал. Третьи считают, что Ричард пытался покончить с собой, но его спасли благодаря имплантам. Те же изменили его сознание, создав Они.

Есть и теория, гласящая, что Ричард был обычным человеком, офисным работником с кучей комплексов. Его брат же – полная противоположность: бандит с кучей долгов. Однажды тот попросил Ричарда помочь с одним делом, но подставил его. В результате конкурирующая группировка поймала Ричарда и начала пытать его, желая узнать, куда отправился брат с деньгами.

Они загоняли ему иглы под ногти, избивали до потери сознания, портили рассудок с помощью сломанных Buggie, заставляли переживать тысячу смертей, оставляли порезы лазером, транслировали ему в голову иллюзии, но кульминацией страданий стал кипяток, который вылили Ричарду на лицо.

После этого ему пришлось модернизировать свое тело с помощью имплантов. Но это и породило Они, вторую личность Ричарда, которая расправилась с братом. Также он прибрал к себе бизнес той банды, что его пытала. Разумеется, после того как поубивал всех истязателей.

Еще поговаривают, что иногда Они любит медленно пытать человека, потроша его и изучая все болевые точки, нервы и пределы страданий. В такие моменты он становится ученым, которому интересно только одно – агония жертвы. А после смерти человека Они обмазывает свое искусственное лицо его кровью.

Ричард всегда говорил спокойно, размеренно, порой даже излишне монотонно. Они же то издавал неприятный визг, пробирающий до костей, то срывался на разъяренный бычий рев.

Говорят, что он бессмертен. Будто это технологический сбой, породивший новую личность, которая после смерти Ричарда будет искать нового владельца в сети. И так до бесконечности. Это призрак нового времени. Демон кибернетического мира.

– Итак, как вы тут оказались? – спросил Ричард Вику и Павла.

Виктория боялась хоть что-то вымолвить. Рублев это понял, поэтому сказал все за нее:

– Мы просто прибыли сюда по причине того, что границы закрыли. Мы не шпионы, не копы. Нас уже проверили, никакой прослушки не нашли.

– Мистер Ричард, – вступил в разговор Ти. – Им можно доверять, они не врут.

– Можно доверять? – тихо спросил Ричард, а после покрутил головой. – Можно доверять, тупой осел?! – переспросил Они и начал ходить из стороны в сторону. Точки вместо глаз сменили цвет с зеленого на красный. – Да никому нельзя верить в этом мире, даже, блин, себе! Может быть, прослушка внутри них. Нужно разорвать их, просмотреть каждый орган, каждую кишку! Они, не надо. Нужно вести дела культурно. Да в жопу культурность! Они оказались здесь, а значит, что-то вынюхивают. Не факт, они же сказали, что прибыли сюда только из-за закрытых границ. А ты и дальше им верь, тупорылый! Ты жалкий неудачник и слюнтяй! Будь адекватнее, мы же бизнесмены. Мы наркобароны, а не бизнесмены! Но сейчас нужно быть более дипломатичным. Хочешь дипломатию? Давай с ними поговорим на языке боли!

У Павла закружилась голова, он начал бредить и неконтролируемо смеяться. К нему подошел Они и спросил, что смешного. Тот ответил:

– Вы будете нас пытать? Читать книги Иил Ифферс, что ли? Ха-ха-ха.

– Паша, давай сейчас без отсылок… – тихо посоветовала Вика, дрожа от страха, но для Рублева в тот момент словно не существовало ни ее, ни Ти, ни двуликого наркодельца. Они жили только внутри него. Все это только плод искаженного сознания, потуги бессознательного вырваться наружу. Павлу казалось, что мир вокруг – это всего лишь симуляция.

– Мне нравится ваш подход, молодой человек. Юмор – отличный инструмент для переговоров, – улыбнувшись, подчеркнул Ричард. – Хотите анекдот?

– Почему бы и нет… – заплетающимся языком произнес он.

– Однажды человек вышел из портала и столкнулся с уважаемыми людьми, а потом ему вспороли глотку!!!

Пашу угроза Они рассмешила еще сильнее.

– Забвение, забвение, забвение, – радостно говорил он. – Мне нужен никотин, никотин нужен, мне никотин нужен, никотин нужен мне, нужен никотин мне, – смеясь и плача, повторял Павел. – Я скоро умру, скоро умру, но дайте мне покурить. Пожалуйста, ха-ха, я умоляю вас. Мне страшно, я не хочу забвения. Я тега ега мого така мого. Я тага мого така водо мога…

Последнее, что успел произнести Паша:

– Кое-какая бабочка уже взлетела, – после этого его глаза закатились, сам Рублев начал жутко трястись и издавать неестественные звуки.

Пока все недоумевали и думали, что делать, он медленно погружался в мир забвения, теряя связь с реальностью.

[1] Конец (исп.)

03. Когда я был настоящим

Что такое «забвение»? Это состояние «других», похожее на анабиоз. «Другой» отключается, попадая в транс, а дальше начинаются стадии «забвения».

Сначала идет бред, потом медленно начинает стираться память человека. И если вовремя не вытащить «другого» из забвения, то он умрет. Происходит же забвение из-за дефектов. Все же искусственный человек на то и искусственный, поэтому не может функционировать так же, как остальные.

Лекарство же от забвения у каждого разное. У меня это – никотин. Нужно постоянно курить, чтобы не очутиться на том свете. Но есть и совсем странные случаи. Например, одному моему другу-поэту требовалось два раза в месяц на неделю полностью отдаляться от всех.

У офисных работников популярное лекарство – трудоголизм. У работяг на заводе – алкоголизм. Выявлялось лекарство для каждого «другого», понятное дело, индивидуально. Происходила диагностика, где исследовали генетический код подобных. И уже из этого кода можно понять, что необходимо для другого, чтобы он не умер.

Когда явление забвения изучили более подробно, то некоторые осознанно шли на операцию под названием «С чистого листа». Они попадали в забвение, а в это время специалисты следили за их состоянием, пытаясь вовремя их вытащить после того, как память полностью стиралась. Таким образом, человек начинал новую жизнь, но не умирал.

Разумеется, первые эксперименты проходили неудачно, но потом этот процесс научились контролировать. Но не всем «другим» разрешена эта операция. Легко, когда человека можно вытащить из забвения при помощи спирта или никотина, но вот с трудоголиками такое провернуть не получится.

Забвение у всех произошло не сразу. У меня, например, первый опыт был в семь лет. И поверьте, такое невозможно забыть.

29 декабря – дата, которую я ненавижу. Как нетрудно догадаться, именно тогда я впервые впал в забвение. Помню, в тот день я читал «Когда я был настоящим» Тома Маккарти. Резко буквы начали плыть, а все пространство будто дрожало, как и я. Мозг словно превращался в мягкие часы с полотна Дали. Казалось, что кто-то нажал на кнопку выключения внутри моей черепной коробки.

Мимо проходил Проф и спросил, как у меня дела. Все, что у меня получилось ответить:

– Неасцепеные звея, неосиленная тень… Я, как коблик, уплвю в небса, как осеий мягкий день. Неосиленая теь, нерацепленные звенья… Я, как нееса, улываю в коаблик, как мгкий осений днь. Неразцплные звеня, неосилая тэнь… Я, как коабик, уплауюю в бса, как оень мяконь дня. Нрсцпнне звнь, нслнна тнь… Йа, к раблк, упвю в нба, к-к оснй мгкй дэнь. Еаеые еья, еоиеая еь… Я, а оаик, уыаю ъ ееа, ак оеий яий еь.

Это стихотворение я слышал от Коматы. Она о многом мне рассказывала. Именно Комата объясняла мне литературный мир. Мне, маленькому мальчику, которому только предстоит стать писателем.

Проф успел сказать только: «Нет-нет-нет, только не снова». После этого мои глаза закатились, я начал еще сильнее трястись и кричать.

И внезапно привычный мне мир испарился. Я оказался в белой пустоши, не испытав никакой боли. Безжизненная земля. Воздух, словно давящий на легкие. Свет, будто давящий на глаза. И лишь искусственное безлиственное и белое дерево в центре являлось отголоском той реальности, что я потерял.

Я подошел к дереву и почувствовал, что в нем вся моя жизнь. Капли медленно стекали с него, а в них виднелись все мои воспоминания. Я испытал первобытный страх. Эмоции переполняли меня, глаза ходили туда-сюда от ужаса, что разъедал изнутри.

Единственные звуки в том таинственном мире – звуки капель.

«Кап, кап, кап…» – так уходило мое «я». Неспешно, потихоньку. Это и пугало, ведь жизнь казалась слишком быстрой, а смерть слишком медленной. Но самым страшным являлось осознание того, что я заперт здесь, причем заперт один.

Я пытался кричать, но вместо вопля раздавалось только: «Кап, кап, кап…» И постепенно забвение начало меня поглощать. Я почувствовал, как сливаюсь с пустошью, с тем деревом. Мои воспоминания начали слипаться, превращаться в противную и зловонную жижу. Из-за ужаса я побежал, но как бы я ни старался, скрыться от пустоши мне никак не удавалось.

Правда, в один момент я увидел реку. Она будто звала к себе, поэтому я упал на колени и посмотрел в отражение в воде. Оттуда на меня глядел Проф.

Я захотел сделать пару глотков из этой реки, но меня что-то вытянуло, протащило через все те уровни, что я прошел к забвению.

Проф испуганно смотрел на меня, держа что-то в руках, а я старался насладиться каждым вдохом, жадно поглощая кислород. Казалось, что и он не вечен, поэтому нужно дышать, как можно чаще, пока кислород не закончится.

Когда же я восстановился, то ничего не помнил. Я знал, кто такой Проф, что секретная база – наш дом, но вот вспомнить, кто я, у меня не получалось. Вэтом и заключался парадокс: я помнил практически все, кроме себя самого.

– К-как меня зовут? – дрожащим голосом поинтересовался я.

– 245 003.

– Но это же номер, а какое имя?

Проф задумчиво почесал голову и осознал, что не дал мне нормального имени. Правда, он быстро решил проблему. В своем стиле, разумеется.

– Эм, не знаю. Придумай, мне лень. Как говорится, человек формирует себя сам. Кстати, это твое, – он протянул мне электронную сигарету треугольной формы и сказал, что это отныне будет спасать мою жизнь.

– Что это? – спросил я.

– Сигарета.

– Я читал, что сигареты убивают. Получается, что эта не убивает, а спасает?

– Нет, эта тоже убивает, но не позволяет тебе впасть в то состояние, которое ты только что испытал. Знаешь, как подобное называется?

Я отрицательно покачал головой.

– Парадокс, – с ухмылкой ответил Проф и зачем-то надел белую бандану.

Несколько дней я размышлял над тем, какое должно быть у меня имя. Комата помогала мне с этим, но ее варианты мне не нравились. Правда, однажды она все же подарила мне имя, сама того не желая. Часто перед сном она читала мне книги, которые приказывал изучать Проф. Иногда же Комата читала мне и те, что нравятся ей (в основном произведения Набокова). Возможно, я даже полюбил творчество этого автора именно благодаря ей, ведь настольная книга Коматы – «Защита Лужина». Когда же я повзрослел и понял книги Набокова, то не разделил мнение Коматы. Мне больше нравится «Приглашение на казнь».

Но это все лирическое отступление. Важно то, что однажды я попросил Комату не читать мне скучные романы гениев, которые я не понимал. Вместо этого я захотел послушать какую-нибудь сказку. Комата выполнила мое пожелание, закрыв книгу с буддийскими притчами.

Она рассказала мне про то, что давным-давно жил-был мальчик, который хотел понять мир и стать чем-то большем, чем человек, из-за чего обратился к знаменитому своим высокомерием учителю, который помогал всем за пару монет. Последний сказал: «Если ты, малец, хочешь знать о мире, то вспоминай Имя мое, тогда и будешь понимать все». Ученик послушался и узрел истину, да настолько, что научился ходить по воде, летать и останавливать летящие в него предметы.

Увидев это, учитель решил попробовать так же, но чуть не утонул. Очевидно, что после такого пробовать остальное ему не захотелось. Когда женаставника вытащили из воды, то мальчик спросил: «А почему у вас не получилось? Я помнил о вашем имени, у меня поэтому все и вышло». Учитель же рассмеялся и сказал, что он всего лишь шарлатан. «Я даже подумать не мог, что у тебя все удастся, – ответил тот».

После этого он откашлялся и добавил, что, возможно, все из-за того, что мало помнить об имени, нужно в него еще и верить. «Вот я, – говорил учитель, – знал свое имя, но не верил в него. Вот вроде имя – это просто набор букв. Но некоторых и набор букв может вдохновить, если поверить».

Не знаю, чья это сказка. Скорее всего, Комата ее выдумала, но в детстве она произвела на меня огромное впечатление. Я расплакался, даже не понимая из-за чего. Мне не было грустно, страшно. Тогда я просто подумал, что нужно заплакать – и я заплакал. Комата же крепко обняла меня, подарив неизвестное мне на тот момент чувство. Я расплылся в теплом моменте и подумал: «Даже если бы мне дали имя, то без веры оно ничего бы не значило. Нужно такое имя, в которое я поверю».

Комата погладила меня по голове, а я впервые понял, каково это – не думать. Мысли сами испаряются, когда осознают свою ненужность. А бесполезны мысли только тогда, когда все хорошо. Порой может казаться, что все идеально, и тогда думаешь: «Какой же я счастливый». Но ведь это тоже размышление, причем самое вредное и опасное. То, что убеждает в фальшивом рае на Земле.

Попутно продумыванию имени я читал повесть «Павел Павлович». Главный герой этого произведения пытался выбраться из мира кукол, который он всей душой презирал и ненавидел. И эта концепция сразу понравилась мне.

В потоке сознания Павла Павловича я находил себя. Такого эффекта не было от книг, которые мне приносил Проф. И тогда-то я и понял, что такое искусство. Искусство – это то, что заставляет тебя в чем-то вымышленном видеть себя, верить в иллюзию. Например, в набор букв.

Аналогичная ситуация произошла и с романом «Когда я был настоящим». Из-за забвения я ничего не помнил о сюжете, но когда начал читать книгу заново, то понял, что главный герой – это я. Правда, самым любимым произведением у меня все равно оставалось «Павел Павлович».

Окончательно имя я придумал во время просмотра фильма «Андрей Рублев» Тарковского. Мне показалось очень символичным, что у героя такое же предназначение, что и у меня – творить.

Когда пазл сложился, я заверещал от восторга и покраснел. Проф странно посмотрел на меня, а я гордо произнес:

– Я придумал имя. Меня зовут Павел Павлович Рублев.

Проф прикрыл лицо рукой от стыда, а я довольно затянулся электронной сигаретой и захохотал.