Переворот

Глава 1

ПЕРЕВОРОТ

Роман

Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!

Н. Гоголь

ГЛАВА I

– И что же делать?

– Головы рубить, - ответил непреклонно Олег Глебович, взъеро­шив сильной ладонью свою стриженную "под ёжик" темно-русую с про­седью голову, и взглянул на ослепительную собеседницу жестким взглядом, словно осаживал: “Щебечешь, а речь о серьезном..."

Она настойчиво уточнила:

– Снова Сталин?

– Да, - ответил он неколебимо, втайне удивляясь её бесстраш­ным, бьющим в лоб вопросам, и добавил сурово. - Надеюсь, вы пони­маете, что это менее губительно для страны, чем Ленин с Троцким и Свердловым...

- В обоих случаях рубили лес,- упрямо возразила она. Он перебил:

На первом этапе “их” революции обдуманно был подвергнут уничтожению русский строевой лес. Заповедный. С талин вычищал гниль...Но лес рубят - щепки летят, - обожгла она собеседника не­примиримым глазом. - Щепки - это люди. Миллионы без вины виноватых людей. Помнится, мы в России это не так давно проходили...- С девяносто первого, вот уж восемь лет, мы в России это вновь проходим, а вы, Анастасия Анатольевна, как и большинство в стране, даже не заметили новой масштабной рубки, - и, мельком взглянувв торжествующее лицо хозяина кабинета, Шувалова Ивана Никола­евича, с тоской подумал: "Страшно опасная женщина: взглянет - и жизнь наперекос... " Подумал с тоскою потому, что был накануне встре­чи как бы невзначай предупрежден Иваном Николаевичем, а смысл де­ликатно-иносказательного предупреждения состоял в следующем:"Ты, Олег Глебович, важная птица и друг мне, но эта женщина тебе не пред­назначена: она не для разовых знакомств. Она наша достопримечатель­ность, какой мы, тоже важные птицы, только губернского масштаба, го­рдимся и какую оберегаем по принципу: может, и сам не гам, но и дру­гому не дам."

А он, Олег Глебович, не то чтобы тертый калач в женском вопро­се, но кое-кого повидавший на своем сорокасемилетнем веку, на миг ослепленный сиянием, какое исходило от незнакомки, все-таки не сде­ржался в первую минуту и воскликнул:

- Не ожидал увидеть такую красавицу! И получил в ответ насмешливо- дерзкое:

- А вы приготовились увидеть убогую чухонку? Разве до сих пор вам не приходило в голову, что истинная сила та, какой держится Россия, в провинции?!

- Я говорю о женской красоте...

- Я тоже. Но, по Достоевскому, "судить красоту трудно": не каждому дано. Истинные ценители редки...

Довольный Иван Николаевич заулыбался:

- Анастасия Анатольевна правду - матку режет вне зависимости от должности и звания...

Она возразила:

Правду я говорю тому, кто её способен понять...Вот тебе, Иван Николаевич, образец женской логики. Согласно этой эфемерной логике женщине дозволено и казнить, и миловать, ивыносить окончательный, вердикт, в том числе и по вопросу, умен ты или глуп... У неё заалели щеки, а московский гость во все время довольно долго продолжавшегося разговора держался подчеркнуто сухо и порою резко:

- России объявлена война. Этого не может осознавать только недоумок или враг. "Нашим доброжелателям", и внешним, и внутренним, а в стране действует хорошо организованная и профинансированная пятая колонна, недостаточно развала Союза, их не удовлетворил тот позорный факт, что мы добровольно, в порыве"демократических" чувств отдали треть собственной территории, не за морями-океанами, как это справедливо, в результате национально-освободительных движений происходило с колониальными державами, а часть своей державы, веками входившей в состав России! Двадцать пять процентов русских принуждены вести жизнь изгоев "за границей", то есть там, где их предки, не в одном поколении, родились, выросли, где тяжким трудом создавали те материальные ценности, что составляют основу нацио­нальной экономики этих "иностранных" государств. Но наши "друзья" этим не удовольствовались: аппетит приходит во время еды... Теперь они осуществляют развал их усилиями созданной "демокра­тической " России. Развал территориальный, политический, экономический и социальный. Для них опасна Россия, даже согбенная, на коленях, а потому они желают её распада на "независимые" территориальные образования. Именно поэтому сегодня в Чечне разожжен костер "национально-освободительной" войны, где орудуют бандиты, прикрывающиеся "патриотическими" идеями. Обыденным стало проведение этим же отребьем - они жалкие исполнители, организаторы за границей - террористических актов: рушатся дома, взрываются школы и поезда метро - гибнут десятками и сотнями мирные граждане, страну принуждают жить в апокалипсическом страхе!.. Но и это не все. Одним из печальных следствий навязанных реформ стал тот факт, что русские в России - люди второго сорта. В массе своей они более других в родной стране унижены и оскорблены, но говорить об их бед­ственном положении неприлично: это воспринимается представителями известной нации как проявление крайнего национализма. Зато обозвать русского "свиньей”, пьяницей, лентяем и даже сказать не на кухне полушепотом, а вслух по центральному телевидению в одной из программ, где ведущий известный российский “деятель” культуры, что если русские не вписываются в нынешнюю ситуацию, они должны исчезнуть как нация, и, мол, подобные примеры в истории имели место... В настоящее время в России,- продолжал он методично,- в тюрьмах около миллиона, столько же, думаю, погибло в криминальных разборках, и столько же наверняка погибнет в результате продол­жения так называемой “приватизации"- узаконенного грабежа, происхо­дящего белым днем на глазах остолбеневшего, обобранного до нитки народа, и грабители не в тюрьмах. Нет. В тюрьмах "будущее", молодые, здоровые, сильные, кого соблазнили легкой наживой и презритель­но называют теперь ”отморозками” и "шестерками", кто непосредственно выполнял черную работу: убирал свидетелей, конкурентов, соби­рал дань... Соблазнители юридически с "чистыми" руками. Они лега­лизовались и уже переправили своим хозяевам за рубеж миллионы и миллиарды "зелени", естественно, не забыв о себе. Ну, а прочее "бу­дущее" - это опять-таки молодые и в недалеком прошлом здоровые и сильные, оставленные предусмотрительно на воле, приучены соблазнителями к наркоте, а наркота - это едва ли не самые большие гря­зные деньги, что крутятся в бизнесе. По сведениям, заслуживающим доверие, наркодельцы в России в год зарабатывают около 20 милли­ардов долларов, и около 4 миллионов молодых россиян заражены этой заразой. То же самое с сексом, не менее масштабным бизнесом, какого в России действительно никогда не было, хотя невинная проституция имела место. Тем самым сексом, что порождает беспло­дие как женщин, так и мужчин, потому как сопровождается половой и нравственной заразой. Налицо развращение нации, телесное, и, что опаснее, духовное, и душевное. А если понимать, что русский никогда, хоть через ко­лено ломай, не станет немцем или американцем, что для него во все времена главное - душа, какая ноет и болит, и если ею, душой, с целью нравственного развращения овладевают в национальном мас­штабе соблазнители, - всё, конец, гибель русскому человеку и ги­бель России... А вас, Анастасия Анатольевна, волнует Ленин или Сталин? Держава на краю пропасти!.. Нас, русских, чуть более ста миллионов, россиян - сто сорок пять, столько, сколько было сто лет назад. А российские ученые в начале XX века, исходя из темпов прироста населения при "гнилом" царском режиме, научно обоснова­ли, что к 2000 году россиян будет "тьма": 596 миллионов, а русских соответственно - 400! А теперь башковитые ребята вдалбливают в наши замороченные головы, что "все хорошо, прекрасная маркиза": 145 - это великолепно, а вот через 50 лет россиян - они уже под­считали и приучают к этой мысли! - будет только 70 миллионов, а русских - 50. Такова, мол, демографическая тенденция в развитых странах мира. Правда, американцев, англичан, евреев, немцев и так далее эта тенденция отчего-то касается ласкательно, едва заметно, а вот русских она пришибает до полусмерти: народ вымирает - территория с немереными запасами сырья целехонька - приходи и владей кто хочет! И уже никому в голову не приходит, что российс­кая демографическая ситуация создана искусственно, преднамерен­но и ныне на трех китах держится: обнищании и нравственном упад­ке населения, наркоте и повальной, начиная с малолетнего возрас­та, проституции, называемой сексом. Патриот не станетприучать к мысли, что нас будет 70 миллионов, а все усилия направит на изменение нынешней демографической ситуации. Это означает, во-пе­рвых, установление жесткого контроля над доходами и сверхдохода­ми олигархов, во-вторых, уничтожение бизнеса, основанного на на­ркоте и проституции, и возвращение к духовным ценностям - только и всего. Повторяю: идет третья мировая война, причем народом не осознанная, под наркозом. Наркоз осуществляют оккупированное те­левидение и продавшаяся пресса. Журналистам в столице хорошо пла­тят, и они предают собственный народ во благо соблазнителей-кукловодов, то есть тех, кто теперь в России заказывает музыку...

... Он ей понравился сразу, в первые мгновения, а так как сердце её окаменело давно, должно быть, с той поры пролетели ве­ка, то она боялась теперь одного, что он велеречивыми словами испортит впечатление от мужественной силы, основательности, ка­кие исходили от него, и окажется на поверку жидковатым, слюнявистым, как многие теперь сановные лица противоположного пола, или, что так же худо, проявится в нем грубое, хамское, тупое фельдфебельство...

Она понимала, что ничего путного из этого "понравился" не получится, потому как на флирт (и это было известно в известных кругах) она не идет, а во-вторых, она немалое время, года три, не менее того, должно быть, своей неприступностью, - чем же еще, других особых качеств она за собой не знала, - нравилась Ивану Николаевичу, грозному и своенравному начальнику одного из силовых управлений области, и журналистское знакомство переросло не то чтобы в дружбу, но в афишируемое генералом при определенных обстоятельствах, примерно, нынешних, покровительство с его стороны...

Впрочем, про что речь? Ах, да, понравился!.. Неужели? Он, столичный гость, судя по осторожному отношению к нему неколенопреклоняемого во всяком случае при ней Ивана Николаевича, в генера­льском звании точно и что важнее - в крутой должности, отсюда дер­жавные речи государственника, ясно, до глубинной сути не высказан­ные, и властный непререкаемый тон...

Интуитивно она чувствовала, что он владеет какой-то ошеломля­ющей информацией, но, несмотря на явное расположение к ней, от­сюда обилие речей и показная суровость, он, вероятно, кадровый си­ловик, не раскроется и перед “такой красавицей”...

Подумаешь, и всего делов-то, что известная на областном уров­не журналистка, возбуждающая умы читающей публики зажигательными статьями...

На её плечах издательство "Долгожданное время", принадлежащее Лисину Илье Львовичу. Ну, издательство не издательство, а газета точно. С Ильей Львовичем у неё сложные отношения, особенно затру­днительными они стали в последнее время: плохо, когда никому из мужиков не нравишься, еще хуже, когда нравишься многим... Надо бы одному, но надежному, для какого ты самая ценная награда.А так, что же, Илья Львович подарил ей на днях праздничную но­вогоднюю открытку с собственными стихами:

Я прост, как две копейки,

Но стою миллион,

Хожу без тюбетейки -Красив со всех сторон, И вас люблю безмерно -Вот вам моя рука,Вы служите мне верно, Но чувствую: пока...

Точно чувствует и нежно вытягивает из неё жизненные соки...

Стоп. Она приглашена на чашку генеральского чаю благодаря ду­шевно расположенному к ней Ивану Николаевичу. За подобное пригла­шение иные её коллеги заплатили бы удобными и любезными вопроса­ми типа "Чего изволите?", а не доискивались бы взрывоопасной ис­тины.

Но это иные, вовсе не слабые и бесталанные, а крепко битые и потому "прозревшие". Им, как и всем грешным, и кушать хочется, и приодеться поприличнее, и надо кормить семью при муже, растерявшем в наше волчье время мужские достоинства, если они были, и прист­роить отпрыска на учебу, да мало ли еще что в жизни нормальному человеку надо?..

И ей всё это надо, и тем не менее отчего-то она не может лука­вить там, где невозможно слукавить, не плюнув в собственную душу, и потому задает московскому гостю по наивности детский вопрос, по сути, абсолютно не допустимый:

- А где же вы, силовики, поставленные блюсти государственные интересы, были всё это время? Что делали? Собирали компромат? Как вы допустили приватизацию, к примеру, авиационного завода, самого мощного в стране, какой гибнет теперь из-за бесчисленного количе­ства "хозяев", и, как следствие, гибнет российская авиационная промышленность, уступая мировой рынок Западу. По-женски,"эфемерно" рассуждая, это диверсия, и когда эта диверсия совершилась, где были силовики?

- Ох, беда с искренними женщинами, - улыбнулся ласково Иван Николаевич, а московский гость ответил серьезно:

- Я надеюсь, что вы понимаете, почему так называемым "больше­викам" удался их переворот, впоследствии названный Великой пролетарской, то есть босяцкой революцией. С чего они начинали? С развала силовых структур: армии, жандармерии, сыска, в том числе и политического, и расслоения казачества, то есть тех государст­венных институтов, без каких Россия не смогла отразить натиск как внутренних, так и внешних врагов. Оголтелой, лживой пропагандой, начатой задолго до семнадца­того года, в сознании общества, преимущественно "интеллигентско­го", а по сути психопатического её слоя, формировалось понятие враждебности народу тех самых структур, которыми оборонялась стра­на. То же самое - один к одному - было организовано враждебными России силами в середине восьмидесятых годов, в результате прои­зошло качественное ослабление всех силовых структур, поэтому мы сегодня имеем то, что имеем: развал страны, обнищание народа, его нравственное падение... А каждый весомый экономический шаг, Анастасия Анатольевна, базируется на соответствующей ему полити­ческой воле, и принимаются законы, согласно которым, скажем, авиационный завод, бывший стержнем авиационной российской промышлен­ности, перестает на деле существовать со всеми вытекающими отсюда последствиями: гибелью отечественной гражданской, заметьте, конкурентной на мировом рынке промышленности, экономической ги­белью целого региона, безработицей, обнищанием и вымиранием населения,то есть - припомните! - всенаправлено к нужному демографическому результату: 70 миллионов россиян вместо 145 через 50лет. Нo это еще не все. Далее завод успешно приведут к банкротству, и его приобретет за бесценок западный бизнесмен, и это будет называться инвестированием в российскую промышленность, а на деле: приходи и владей нами, чужеземец. Фактически вы правы,диверсия. Юридически все происходит согласно нынешним российским закона. Я уверен, что соответствующие органы соответствующую истине информацию доводили куда следует не только по данному факту. Может быть, поэтому в период предвыборнойпрезидентской кампании девяносто шестого года силовики были удалены из окружения прези­дента, рядом остались лица с противоположными взглядами, одному из них молвой приписывается знаменательная фраза: "Захочу, и народ обезьяну выберет президентом"... Наша нынешняя жизнь в целом перевернута с ног на голову: речь не только о приватизации, речь об отсутствии государственного подхода к реформам, вместо смысла - злой умысел. То, что совершено в России за последние годы, повторяю, подобно результатам третьей мировой войны: да будет вам известно, что потери от приватизации уже в два с половиной раза превысили потери СССР в Великой Отечественной войне и по сегодняшнему курсу составляют 2 триллиона долларов. Вместо лукавых терминов "перестройка" и "демократизация” российские граждане получили "банановую” республику, где правят олигархи, назна­ченные дирижерами нынешних российских событий... Что такое “Норникель”? Это 40 процентов мирового рынка ме­таллов платиновой группы, 90 процентов никеля и 60 процентов меди России, годовая прибыль около полутора миллиардов долла­ров, а контрольный пакет этого мирового гиганта достался известной группе за 180 млн. долларов государственных средств, получен­ных через частные банки... Или ЮКОС... Приватизирован “Менатепом”- банком, принадлежащим самому импозантному, богатому и политизированному из российских олигархов... всего за 43 миллиона долларов, тогда как рыночная капитализация составля­ла 54 миллиарда долларов!.. Словом, если не свершится чудо...

Анастасия опустила голову: спрашивать было не о чем и неза­чем. Смертная тоска...

Олег Глебович внимательно посмотрел на опущенную голову со­беседницы с светло-русыми пышными волосами и попросил хозяина кабинета:

- Включи телевизор...

Иван Николаевич пожал плечами:

Да у меня...Включи, - настойчиво повторил гость и добавил, явно прио­бодрившись, как будто только что не было невыносимо тяжелого раз­говора. - Может, ты накануне Нового года угостишь нас чем-то покрепче чаю?..На столе появился французский коньяк "Хеннесси", а на экра­не телевизора на фоне разукрашенной елки диктор, неожиданно объя­вивший о выступлении первого российского президента: дрожащий го­лос старика, горькая слеза и покаянное "Простите меня" сделали невозможное - народ в массе своей простил изменника, народные же слуги, как-то высокопоставленные чиновники, федеральные депутаты, ''новые русские”, особливо олигархи, - были не столь жалостливы, хотя, благодаря круто менявшимся взглядам первого российского прези­дента, стали тем, чем стали. Иные крепко попризадумались: новое первое лицо в государстве было мало известно, оттого собственное будущее казалось непредсказуемым...

Оканчивался год 1999, день 31 декабря...

Глава 2

ГЛАВА 2

Виктор Тимофеевич Пашутин узнал о российской ошеломившей мир новости от своего зама.

Николай Константинович, несмотря на исключительность момента, телефонным звонком испросил позволения появиться в кабинете шефа, и, когда сообщил потрясающее известие, хозяин не сдержался:

- Мать твою перемать! Сколько раз я тебе говорил: забудь про партийные выволочки на партийных красных дорожках в партийных кабинетах, хозяева каких сами выстукивали зубами в кабинетах посолиднее. Там ты был рядовым нашей славной партии, хотя и дослужился до поста заведующего промышленным отделом обкома, но, осу­ществляя по должности партийный контроль, не вытряхивал из души три души у начальников социалистического производства, а, можно сказать, опекал по-отечески, чем и заслужил уважение подлинных отцов области, не забывших о тебе в круто изменившееся время. Те­перь мы с гобой не в теории - на деле хозяева, а ты в кабинет не научился за два года без звонка входить...

Включив телевизор и увидев своими глазами сдавшего все пози­ции одряхлевшего старика, Пашутин протянул многозначительное: "Да-а..." и приказал:

-Ну, аналитическая голова, как ни крути, а партия умела рабо­тать с кадрами, выкладывай, что дальше, как жить будем, во благо нам это происшествие или оборони, Господи, и помилуй нас, атеис­тов...

Николай Константинович осторожно присел не в кресло, а на стул и, помяв одну кисть руки другой, сказал, вежливо улыбаясь:

- Здесь, как и в каждом вопросе, свои минусы и плюсы...

Вид у него был благостный, в высшей степени приятный: ни высокомерия профессионального партийного работника, ни тем более наглой спеси нового русского, как ни всматривайся, не прогляды­вались; странной, правда, при этом благостном виде казалась его тяжелая - булыжником - нижняя челюсть, и глаза за стеклами очков непроницаемые.

- Вот и выкладывай плюсы и минусы, - по-хозяйски пристукнул кyлаком Пашутин по столу и снова приправил свою речь матерком, без какого ни в будни, ни в праздники не обходился.

В прошлом он был начальником строительного треста, причем начинал мастером участка, прошел, как говорится, сквозь огни и воды и не понаслышке знал, что и большое, и малое строительство при социализме держалось на отборном мате, приписках, выбивании лимитов, то есть необходимых до зарезу строительных материалов и планируемом в партийных кабинетах энтузиазме масс: к концу ква­ртала, полугодия, а тем более года, не говоря уже о революционных датах, неестественным образом подскакивала результативность труда, и планы партии претворялись в жизнь.

Благостный вид в строительном деле, как кобыле чепчик, и в старое доброе время ценился начальник для рабочих - "свой в дос­ку", для партийных бюрократов - "мужик - молоток".

Такой, примерно, как теперь говорят, имидж и выработал Пашутин за многолетнее директорство, и, когда началась обвальная при­ватизация под девизом: "Хватай мешок - вокзал отходит", заполу­чил в свои руки строительный трест, и понадобились люди, в том числе вышколенные партией бюрократы, типа Канунникова Николая Константиновича, с благостным видом и аналитическим умом.

- Ну, - подтолкнул Пашутин, - чего молчишь?

Николай Константинович поправил очки: он был близорук и, откашлявшись, сказал:

Я могу и ошибаться, но, на мой взгляд, президент ушел не случайно, хотя, учитывая его характер, решение далось всем: и ему, и... окружению тяжело...Ясно, что его подвинули, - перебил Пашутин.Да, - согласился Николай Константинович и добавил много­значительно, - и убедили уйти "свои" - та самая "семья", какая до того усиленно подпирала его...Почему перестала подпирать?Видимо, президент перестал устраивать..."Семью"?Думаю, что кого-то значительно могущественнее тех, кто все эти годы управлял процессами в России... "Семья" ведь гораздо ши­ре одиозных имен, какие на слуху, и ...видимо, там тоже не было еди­нства, во всяком случае кое-кто из очень влиятельных понял...Всё, кранты. Финиш, - снова перебил неугомонный Пашутин.Должно быть, так или почти так. Во всяком случае, кого-то из этой "семейной элиты” все-таки беспокоит в связи со своим бу­дущим будущее страны...Думаешь, есть и такие?Любой вопрос на любом уровне - медаль с лицевой и оборот­ной сторонами. Противовесы сохраняют желанное равновесие.- А что же твои противовесы не сработали в девяносто первом?

На противоположную чашу весов были вброшены более веские аргументы...Какие ж такие аргументы, мать их так!Как это ни наивно звучит, но... народное недовольство, разогреваемое заинтересованными силами: один к одному 17 год... усилиям тех самых сил, какие были заинтересованы в ослаблении, а в конечном итоге развале одной из сильнейших держав мира......пределами, понимали, что ситуация может выйти из-под контроля из- за непредсказуемости русского характера: с одной стороны – повальная нищета, бесправие, коррупция, криминализация, наркозависимость, проституция, а с другой - несметные богатства олигархического ка­питала...- Население раздражает то, что евреи, каких официально в стра­не немногим более двухсот тысяч, на самом деле их, разумеется, гораздо больше, я думаю, миллиона четыре, оказались сплошь удачливыми. Большинство из них, в отличие от чеченцев, карачаевцев, нагайцев, татар, чукчей и так далее, отчего-то тщательно скрывают свою "богоизбранную" национальность, и вместо Рабиновича Моисея Соло­моновича называются, скажем, Рябининым Михаилом Семеновичем или Петровым Ильей Ивановичем... Кстати, именно они, по моим наблюдениям, прикрытые чуждыми для них фамилиями, что, безусловно, подта­чивает самолюбие любого человека, особенно яростно пропагандируют космополитизм и выражают презрение к той стране, где живут, и к русским, коренной национальности, утверждая, что основополагающая черта этой нации - рабская покорность... Но что уж совсем странно, причисляют себя именно к этой, по их мнению, второсорт­ной нации... Таким образом, по всем признакам установилось положе­ние, при каком власть в стране на деле принадлежит, как и в 17 году, Рабиновичу, Эпштейну, Рагинскому, Ципису, Хавину, Бронштейну, Слуцкому... Удивительно, но ведут себя эти "русские евреи" неосмо­трительно: русский, как известно, терпелив до зачину, и ни с ме­чом, ни с калачом не шутит...

- Ну, и что дальше?

- Думаю, скоропалительных решений все-таки не будет. Не будет и плахи с отрубленными головами. Но, учитывая, что новый претендент на власть из силовой структуры, надеюсь, размазывать кисель по та­релке он тоже не станет, и кое-кому из вышеназванного списка придет­ся значительно поумерить властные аппетиты... или выбрать местожи­тельство подальше от коридоров Кремля...

С награбленным?!Осмотрительные и дальновидные из возможного выбирают зло поменьше... Для нас, среднего капитала, важно, что национализации не будет...А пересмотра приватизации?Среднему бизнесу, а он должен стать основой власти, бояться репрессивных мер не следует, но из назначенных миллиардеров, я надеюсь, пострадает не один...Но ведь новое первое лицо тоже назначено все той же "семьей...”- В перспективе это очень мало значит или почти ничего... После того как они выпили: случившееся непременно надо было обмыть, выпили русской водки, а не по заведенному теперь обычаю - виски, шотландской самогонки, причем выпили как следует, что рус­скому здорово, то немцу смерть, Пашутин сказал:

- А знаешь, Константиныч, осточертел мне этот бедлам,брешут его апологеты: не лучше он того самого нищего социализма, где был я всего-навсего директором строительного треста и устраивал ты мне выволочки, и не ты один, но зато я знал, что на старость есть у меня кусок хлеба с маслом, обеспеченный пенсией в 132 рубля, и не пропадут мои дети, и мои старики доживут до смерти по-человечески, и не стыдно мне в глаза своему же рабочему посмотреть, пото­му что, в сущности, я работал и на него...

Ну, а теперь? Твое дело?- Какое мое? Неужели не понятно, что сижу я, как курица на яйцах: не то передавлю в этом бардаке те яйца, пока цыплята выведутся, не то любая сволочь - чиновник или бандит - с моих же яиц, меня же и в шею! Куда ни кинь - всюду клин! Главное, нет финансовой поддержки бизнеса. Банков развелось - туды их! - а взять кредит нельзя: срубишь сук, на каком сидишь... Ей-ей, только ума­лишенный будет брать под 18-20 процентов! Это же не финансовая помощь, а камень на шею. А в царской, следовательно, нищей и такой-сякой России, к твоему сведению, крестьянам для покупки зем­ли банки выдавали кредит под 3-5 процентов годовых! На сколько бы ты думал лет? До 55!.. Вот тебе, пропагандист марксистско-ленинской теории, и нищая Россия! Кстати, крестьянин выплачивал этот кредит, как правило, за 13-15 лет, потому что и налогообложение было другим... А нынешние налоги? Неужели неясно, что их невозможно честным образом заплатить: вылетишь, как черт на метле, в трубу, потому что с каждого рубля гражданин нашей страны платит на­логов 66,6 копейки. Посчитай, что остается! А друзья-чиновники?! Окинь взором - их же развелось, что тараканов, и каждому - дай! А бандиты? Ну, хорошо, у тебя начальник РОВД - надежный товарищ, а то ведь платили бы этим... Представляешь, я, Пашутин, отпахав­ший на стройке тридцать лет, платил бы вонючим козлам, какие мас­терок в руке никогда не держали! Ты посмотри, что вокруг творится? Цены на продукты и на все услуги возросли аж в 60-100 раз, при этом каждый в России, от пенсионера до малого ребенка, лишился всех социальных гарантий: ни бесплатного жилья, ни медицинского обслуживания, ни бесплатного на деле образования, ни путевок в санаторий или пионерлагерь - все в одночасье корова языком слизала! А зарплаты, пенсии и пособия - с гулькин нос. Как жить престарелому человеку хотя бы и на 100 долларов в месяц, из каких половину он от­даст за коммунальные услуги?! Вы заплатите столько же "отцу приватизации", “великому менеджеру”, какой в месяц в компании, прина­длежащей пока государству, а он добьется и её приватизации: Запа­ду так надо, - получает, по слухам, 100 тысяч долларов! Сто тысяч и 100 долла­ров! Зарплата строителя раньше тоже составляла не ахти какие де­ньги: 120-180 рублей, кстати, зарплата директора - не более 300, но он, рабочий, шел на стройку, чтобы получить бесплатное жилье и, отработав 5-7 лет, получал его, а теперь какого... он получит, когда обычная двухкомнатная квартира в провинции стоит 80 тысяч долларов, а зарплата рабочего - я плачу, едва наскребаю -200- 250 долларов. Если он, рабочий, не будет жрать, пить, одеваться, кормить детей, то за 30 лет соберет на квартиру, а если я буду платить ему хотя бы 500 долларов,то поминки по мне конкуренты справят через пару месяцев... Я русский человек, Константиныч, у меня душа в разрыв, когда я вижу, как старуха роется в мусорном баке или когда мои рабочие в полдень разопьют тайком от меня поллитру на троих и вместо закуси утрутся рукавом, а в магазинах жратвы навалом... Для кого? На кой... мне этот капитализм, чтобы 10 - 15 процентов населения жировали, а такие, как я, служили бы фундаментом их благополучия, так что ли?!

- В общем и частностях, положение в стране и страны в мире гораздо хуже, чем мы это себе представляем,- сказал Николай Кон­стантинович задумчиво и добавил осторожно. - Потомуне знаю, какими аргументами надо располагать, чтобы взять в данный момент ответственность на себя...

Глава 3

ГЛАВА 3

Планерка прошла, как всегда, толково: Илья Львович не выно­сил пустопорожних разговоров и вообще тягомотины. Он был краток, часто ироничен, а главное, ясно и четко выражал свои мысли, того же требуя от подчиненных.

Сегодня у него было приподнятое настроение: за год положение фирмы упрочилось настолько, что он ощущал это не только умом, но, как ни странно, и физически, Илья Львович не был теперь "маленьким" человеком. Солидный капитал укрепил достоинство духа и те­лесное здоровье.

Издательство "Долгожданное время", где проводились планерки, было только видимой частью айсберга, все остальное тщательно скрывалось, так тщательно, что иногда своими вопросами о поло­жении дел в одном из дочерних предприятий он приводил в замешате­льство кого-нибудь из своих заместителей.

- "Синай" - это что? - искренне интересовался Илья Львович, словно только что с Луны свалился. - Ах, да, - смеялся довольный остолбенением услужливого докладчика и вдруг задавал такого ро­да неожиданный вопрос, свидетельствовавший о его полной осве­домленности в "Синае", что заместитель временно немел, и это бы­ло великолепно.

Однако "Долгожданное время" Илья Львович любил сердцем, хотя и отвергал умом такое понятие, как любовь. Но здесь, во "Време­ни", была сосредоточена Его элита, то есть те самые вышколенные им работники, что понимали его с полуслова, что точно исполняли его требования, к тому же, что немаловажно, выражали понятия словами, а не меканьем, подобно козам, как принято повсюду в Рос­сии.

И главное, как он думал, они понимали и принимали глубинный смысл жизни: ему, Лисину Илье Львовичу, по судьбе - умен, бла­городен, красив - полагается быть здоровым и богатым, а всё остальное вокруг него, поскольку оно далеко не так умно, благородно и красиво, должно содействовать Его благополучию. Это была акси­ома - она не требовала доказательств.

Не последнюю мелодию в приподнятом настроении играло и то, что здесь, в "Долгожданном времени", он мог, когда хотел, уви­деть ту женщину, какая пока своей оригинальной недоступностью возбуждала его мужское желание. И это было прекрасно, тем более накануне Нового, 2000 года...

Двухтысячный когда-то в детстве казался несбыточным фантастическим видением, и вот этот год явился, и сбылись мечты, о каких воспитанный мальчик из нищего, в сущности, еврейского се­мейства мечтал много лет: у него, как на дрожжах, поднялось из небытия дело, вместе с ним дружная семья, правда, давно не соб­лазняющая, но умная и респектабельная жена, прекрасные подающие блистательные надежды дети, две благородных девочки и юноша, на­дежда семьи на будущее, обучающийся, да, да, в элитнейшем универ­ситете мира - Оксфорде...

Мечты мальчика из Могилева, Лисина Илюши, активного пионера и прилежного ученика, были лет тридцать пять назад значительно скромнее...

...Отпустив немногочисленных участников планерки, - нака­нуне начальствующему составу была выплачена премия, но не каж­дой сестре по серьге, а согласно тому вкладу, что внесен в его копилку - Илья Львович оставил в кабинете трех лиц: главного бухгалтера, Рагинского Григория Иосифовича, аса своего дела, постоянно питающего бизнес Лисина неучтенным налом, без какого от бизнеса остался бы пшик, и двух дам, без каких, увы, в данный период Илья Львович обойтись не мог.

Одна из дам, жгучая брюнетка с синими глазами, какую не заметить нельзя, ценилась Лисиным отнюдь не за яркую внешность. На протяжении нескольких лет он пытался скрыть от любого глаза, да и от неё самоё, что "пламенный мотор" его бизнеса и есть она, Полина Павловна Полянская, с её кремневым характером, аналитическим умом и деловой хваткой. И хотя многое в её поведении было не­приемлемо для него, особенно отсутствие кошачьей мягкости и напускной любезности, - вот уж воистину русская крепость! - Лисин дорожил своим замом в юбке ничуть не меньше, чем главным бухгалтером.

Третье оставленное лицо и составляло его непонятную слабость: это был абсолютно русский характер, непредсказуемый, эксп­рессивный и не поддающийся влиянию. Женщина-загадка, какую он не мог разгадать и какую, - он это давно понял, - "не купить нель­зя, не приручить"... Но и в имени её для него звучала царственная мелодия: Анастасия Строганова...

Итак, по предложению Ильи Львовича они поехали в ресторан: "Не в кабинете же на письменном столе раскладывать закуску,”-справедливо заметил он. Но, хотя поехали по приглашению Ильи Львовича и он дирижировал заказом, как-то неожиданно получилось, что расплатиться пришлось приглашенным: Илья Львович отлучился по надобности, однако по выходе из ресторана он уточнил сумму счета и небрежно заметил: "Свою долю, друзья, я, разумеется, вам верну", и, разумеется, впоследствии это как-то забылось...

Дорогой ресторан блистал роскошной публикой: обнаженные женщины в мехах, бриллиантах и золоте, мужчины в строгих костюмах, ярких галстуках и превосходных штиблетах; звучала интимная музы­ка, мерцал приглушенный свет...

Как прекрасны характерные признаки обеспеченной жизнии как оскорбительна нищета во всех ее проявлениях, не правда ли?! - воскликнул Илья Львович.Да, безусловно, - брызнули синие глаза сарказмом, и Полина Павловна добавила довольно жестко, - особенно, когда неожиданно и не по заслугам выберешься из грязи в князи...Все мы не королевского рода... - обиделся Илья Львович.Речь не о происхождении, - уточнила Полина Павловна, - речь о нравственности, духовности... Вас привлекают внешние признаки довольства - меня беспокоит внутреннее состояние души... этой публики... этих "новых русских"...Зачем они вам? - искренне удивился Илья Львович.- "Все мы народ, - говорил Чехов, - и все, что мы делаем, есть дело народное”. Так вот, или не прав классик, или вся эта публика не народ...

- Они обеспечиваютблагосостояние страны, - убежденно ска­зал Илья Львович.

- В этом я очень сильно сомневаюсь, как вы считаете, Григорий Иосифович? - слукавили синиеглаза: они знали, что Григорий Ио­сифович полжизни отдаст за то, чтобы огладить круглое колено об­ладательницы этихглаз и слюнявым ртом шепнуть на ухо ласковую непристойность...

Григорий Иосифович был похож на породистого одряхлевшего, но все ещё жаждущего жизненных услад льва: у него были крупные чер­ты лица, седовласая, густая шевелюра и полные, всегда влажные губы.

Он обожал Полину Павловну и, скупой от природы, страдая и муча­ясь, все же одаривал изредка синие глаза ценными, по его мнению, дарами, правда, оплаченными из кошелька хозяина, который не до­гадывался об этом: так, к Новому, 2ООО году, он уже преподнес По­лине Павловне серьги с искусственными бриллиантиками, и хотя в ее ушах сияли бриллианты чистой воды, Григория Иосифовича это не смутило, и он о-очень надеялся на сегодняшний поздний вечер...

Так что же, Григорий Иосифович? - воскликнула Полина Пав­ловна с нескрываемой иронией, - Что-то у вас вид сегодня благост­ный?Так что же, Полина Павловна, - загадочно улыбаясь, ответил он, - Новый год стучится в двери, а как известно, в Новый год, в Новый год что ни пожелается, все всегда произойдет, все всегда сбывается... Да вы фантазер, - насмешливо сияли синие глаза, - увлека­етесь миражами.Григорий Иосифович не сдержался, шепнул обольстительнице на ухо;

Вы такосязаемы - какой же это мираж?А что же наша Анастасия? - воскликнула Полина Павловна и спросила с тревогой. - Что ты сегодня как в воду опущенная?Анастасия прерывисто вздохнула, молча взглянула на присутст­вующих: печаль, тоскливая печаль точила её зеленые, загадочные глаза. То была не яркая сияющая сочная зелень изумруда, но колдовская глубинная приглушенная зелень болотной топи... Затянет бездонная топь, увязнешь, пропадешь...

Илья Львович даже повел головою, чтобы стряхнуть с себяклейменую печать этих глаз...

- Анастасия... - взглянув в печальные глаза, ласково сказала Полина Павловна. - Где ты? С кем? Ну, что приключилось? Она любила Анастасию, как старшая сестра любит меньшую, ког­да они обе остаются сиротами. – Ну, что? - переспросила тревожно. - Что?!

А!..- вдруг неожиданно взмахнула тонкой кистью Анастасия. - Гори все синим пламенем!.. Всё - дотла! Раз никто и ни-че-го уже поправить не может и не хочет, раз полшага до пропасти, и земля из-под ног уже сыплется, и ухватиться не за что, и лозины, тонкой лозины - прутика нет!Да что ты, Бог с тобой! - не на шутку обеспокоилась Полина Павловна. - Что произошло?Ничего, - сухо сказала Анастасия, - И вдруг с вызовом бросила.- Ведь с вами ничего не произошло?! А все мы народ, и всё, что мы делаем, - дело народное!.. Кстати, у вас дети, какие, как я предполагаю, согласно вашим планам, будут жить на Mapce, потому что в российском бедламе выжить вскоре будет нельзя!..У меня детей нет... Следовательно... Наливайте, Григорий Иосифо­вич, - приказала она, - полный бокал... вот того... да... сухо­го... красного вина... Я пить буду: я пьяной хочу быть, понимаешь, Полина? Хоть ты понимаешь?!

Полина молча и внимательно глядела Анастасии в глаза, переполненные до краев, как чаша, кричащей тоскою, и тихо сказа­ла ей на ухо:

Тебе выплакаться надо...А я разучилась плакать! - выкрикнула Анастасия. - Я не умею плакать! Я хочу и... не могу! У меня слезы высохли... и душа закаменела... Все! - вновь махнула она рукой и залпом выпила вино...Вас кто-то обидел? - участливо и в то же время нежно по­сматривая на Полину Павловну, сказал Григорий Иосифович.Все нормально... все хорошо... - холодно сказала Анастасия.Действительно, - оптимистично заметил Лисин, - вы, Анастасия, не умеете пользоваться моментом, я бы сказал, тем, чем щедро одарила вас природа: красотой, обаянием, умом... И не на­до, - попросил он, вожделенно глядя на неё, - огорчать нас, ваших друзей... Неужели у вас есть неразрешимые проблемы?!Да что вы, Илья Львович, - и взгляд её, непримиримый, жгу­чий, обжег Лисина, - что вы, какие проблемы?! Я, разумеется, не­ловко пошутила, - и добавила резко. - Налейте, Григорий Иосифович, мне еще, не скупитесь: я свою долю оплачу...Анастасия, - укоризненно сказал Григорий Иосифович, целуя при этом пальчик Полины Павловны, та отдернула руку:Может, нам пора? - спросила Анастасию.Почему? - засмеялась та, блеснув ослепительной улыбкой, а глаза снова сверкнули лезвием отточенного ножа. - И пить будем, и гулять будем, а смерть придет... Не дрогнем, думаю, - добави­ла упрямо.Лисину все это крайне не нравилось, и, раздражало и, чтобы вернуть комфортный душевный покой, он заговорил лениво, не увлекаясь:

- По-моему, все нормально. Ушел президент... Егo, конечно, ушли... Но и это нормально... Время от времени ротация федеральных и региональных кадров должна происходить: получил свое за выполненное задание - и до свидания. Новое первое лицо, правда, неизвестно широкому кругу, но это так и должно быть: элита знает, что делает... Наконец-то созданы условия, при которых ни президент, ни председатель правительства и ни десяток высокопоставленных чиновников, и даже силовиков, не в силах принять действительно значительное решение, потому что все определяющие ре­шения принимает Его величество капитал. И это положение в Рос­сии уже изменить нельзя: крупный бизнес овладел страной, так что и стратегически, и тактически избранное с 92 года направление выдержано правильно - первый президент успешно исполнилроль, а как известно, мавр сделал свое дело - мавр должен уйти...

- И мы, пожалуй, пойдем, Полина, - решительно сказала Анастасия, - и нам пора...

Лисин, у какого тоже выстраивались определенные планы на по­здний вечер, проговорил значительно:

- Непонятное поведение, я бы сказал, простите, Анастасия, неблагодарное, - он помнил о премии, какую утвердил ей накануне.

- А что, я своим каторжным трудом не все счета оплатила?! - с вызовом спросила она.

- Анастасия, - примирительно, по-кошачьи мягко сказал он, - уверяю, я не хочу с вамине только терять деловые отношения, но и... мне кажется, вы должны бы догадаться...

И хотя дамы, откликаясь на настоятельную просьбу мужчин, не­сколько задержались, но предновогоднее застолье не удалось, к тому же ни Лисин и ни Рагинский не были приглашены на позднее интимное чаепитие...

Глава 4

ГЛАВА 4

- И что, дорогая, тебя спровоцировало? Надо было сдержаться: он твой хозяин...

- И лечь с ним в постель...

- Ну... постель желательно отодвинуть на неопределенный срок, иначе он вопьется в тебя клещом и его уже не оторвать...

- А теперь он кто?

- Клоп, напился крови и отвалился...

- Ему мало моего "творческого" горения, он ещё и кровь мою пьет... Я пашу как загнанная лошадь - меня кормят не овсом, нет, а сеном, потом вышвырнут вон, когда я стану клячей... И это называется райской жизнью в рыночной экономике... При социализме было плохо... Теперь хорошо... Весь вопрос в том, кому?

- Это не рыночная экономика, - закурила мягкий “Vogue” Полина Павловна, когда она выпивала, она не могла сдержаться - ку­рила, - эта олигархическая экономика, и её щупальцы повсюду, в регионах тоже. Все под контролем: экономика, власть, средства массовой информации... А миллиарды оттуда, где бьют фонтаны нефти, где добывают золото и бриллианты, платину и никель... Сло­вом, главная задача для нынешних хозяев - обеспечить условия, при каких из России удастся выкачать как можно больше и быстрее. Вдумайся, себестоимость барреля нефти у нас 1,5 доллара, как в Саудовской Аравии, где нефть на поверхности, это означает только одно: в стране бешеными темпами происходит хищническая добыча сырья, берется то, что легко добывается, снимаются сливки - ос­тальное - в отходы производства, в землю! Продают баррель за 20 долларов, а потом в оффшорах перепродают за 25-28, с каждого барреля 5-8 долларов тут же оседает в банках... Узаконенный грабеж среди белого дня! Отсюда за 2-3 года миллиарды долларов при­были. В чьих карманах львиная доля - это вопрос вопросов, каким должны бы заниматься силовики... Впрочем, я думаю, что знаковые сырьевые компании России фактически давно уже принадлежат иностранцам. Но в обнищание страны и мы, рабочие пчелы, вносим свой посильный вклад... К примеру, я - участием в процессе создания фирм, прикрывающих истинное положение с нефтеперерабатывающим комплексом здесь, в нашем регионе. Реальный хозяин, видимо, далеко, за рубе­жом, подставной - Илья Львович, а я в числе других... за кусок хлеба... за норковую шубу... за приличную квартиру... согласно существующим законам способствую ограблению своего соотечествен­ника, русского человека...

Я занимаюсь тем же, чем ты, - угрюмо сказала Анастасия, - только мое прикрытие - слово. А, как известно, слово материально, и оно сильнее, чем любое действие... Своим - заметь! – искренним словом я способствовала становлению "их" долгожданного времени... Сколько зажигательных статей вышло с моим именем, прославляющих "демократический" путь новой России!.. Ужас!.. Вот уж воистину, чем кто соблазнится, тем и других соблазняет... А "им", новым хо­зяевам, “мало кошелька: они пришли по душу русскую...”Но ты запамятовала про прелести социализма. Разве ты не лгала тогда в своих "зажигательных" статьях, прославляя "ум, честь и совесть" эпохи и светлое будущее - коммунизм, когда, извини, порты купить - проблема!Лжи хватало... Нахлебались... Но, знаешь, что ни говори, а верилось: вся эта лживая сказка для народа и во имя его... Не придавливала безысходность завтрашнего дня... А теперь кто не страшится будущего? Какой процент населения? Скажи?! Именно населения... Народа в нашей стране, именем «Россия» больше нет, а нации и подавно... Какой уважающий себя народ и какая нация будут терпеливо сносить все, что происходит?!... Они сидели в мягких, удобных креслах, теплый свет торшера из-под абажура цвета чайной розы, и мелодия таинственной "Лунной сонаты", и терпкое испанское вино...

Не-е-ет!.. Что для истинно русского человека материальное довольство?! Прах и суета! И понимание того, что у савана точно карманов нету! Нет, ровным счетом ни-че-го! Как только русский человек достигнет мало-мальской обеспеченности, и ...заныла ду­ша, и заточили её беспокойство, а потом и печаль, и, смотришь, то ли запил русский человек, то ли загулял, а то и страсть им овла­дела... Сторонний наблюдатель, иноземный, и не поймет, отчего, что за блажь такая, а русский русского поймет: все оттого маета, что до истины душа добирается... и, должно быть, вечно добирать­ся будет, пока этот мир стоит, и именно потому " и свет во тьме светит, и тьма не объяла его", покуда русская душа не устанет до истины добираться...

- И все-таки с тобой сегодня что-то случилось, - сказала Полина Павловна, пригубляя вино.

Анастасия после ресторана не выпила ни капли.

Случилось давно, - вздохнула она. - Сегодня... как говорится в романтических романах, в чашу прожитой жизни капнула, должно быть, предпоследняя весомая капля, и обозначился вопрос, по сути совершенно простой: зачем я живу и что дальше?..Ты свободная женщина, а свобода, увы, обеспечивается тем, презренным металлом, какой ты зарабатываешь профессиональным трудом журналистки...Понимаешь, когда прозреешь, то слепым стать снова невозжно, значит, надо или лгать, или замалчивать правду, что, как из­вестно, тоже ложь... Как работать в "Долгожданном времени", если ты окончательно прозрела?!С кем ты общалась сегодня? С Шуваловым?- Мне позволено было задавать вопросы гостю... изМосквы...

- И что за гость?

- Да так...

Он тебе понравился?Не знаю...По - нра- а - вился... Да нет... Разве сразу...,- Именно сразу. В первую же минуту, говорят психологи. А потом... у легкомысленных все проходит, а с иными мажет случить­ся беда-а... Кстати, а что же Шувалов? Как он реагировал на твое "да нет"?..

- Он и не заметил, небось...

-Я Ивана Николаевича знаю давно... С той поры, как он глав­ным милиционером в нашем районе был... Лет пять вместе работали, пока его в управление ни взяли, вначале замом, а потом уж он гла­вным начальником в области стал, не по должности - по делу, а начинал участковым... Да... Крепкий мужик. Стоумовый: у него - один пишем - сто двадцать два в память врезалось. И глаз - ал­маз. Вряд ли чего-то не заметит... Прост в обращения только с простолюдинами, сирыми да убогими, а важных да богатеньких и то­гда, в славное социалистическое время, на коротком поводке держал и за горло, случалось, брал... Канунников его уважал...

- Кто это?

Бывший наш первый секретарь, потом завотделом обкома работал - в секретари областные пробивался, а тут вам бабушка, и Юрьев день... Канунникова, - неожиданно призналась Полина Павловна, - я любила... - А он?

- Ты же знаешь, если один любит – другой только позволяет себя любить, - с грустью ответила Полина Павловна. Впрочем, - добавила задумчиво, - всем хорош мужик, да ...трусоват: карь­еру боялся испортить... Чиновники в высшем эшелоне все одним миром мазаны: партия приучила. Главное для них - продвижение по служебной лестнице. Какая тут любовь? Налево сходить раз-два - это возможно... не возбраняется... А любовь потребует отречения от чего-то ... скорее всего устоявшегося, привычного... Зачем? И не ведают бедолаги: удушил любовь - и душе - удушье... на всю жизнь, до конца черная отметина... Если это любовь, она не исчезает, со временем только крепнет ... укореняется... По себе знаю... А Канунников... что же? Хоть и осторожен был, но кадры берег - я секретарем по идеологии работала - бывало, скажет: “ Не бери в голову, Полина, если хлеб, молоко, мясо стране даем - значит, и с идеологией в порядке"... А на деле получилось: и мо­лока, и мяса не,стало, и с идеологией обвал...

И давно ты не виделась с ним?- Давно-о... Он с девяностого в обкоме... потом мыкался, а года три, говорят, у Пашутина замом...

Глава 5

ГЛАВА5

Иван Николаевич Шувалов пребывал в дурном настроении. В но­вогоднюю ночь сидел у телевизора, чертыхаясь ежеминутно: визг, хрип, шепот вместо пения - ни мелодии, ни слов, - попса разбав­лена натужным юмором да приукрашена оголенными задницами и гру­дями, а еще под баб размалеванными мужиками - тьфу! Не подлежа­ло сомнению: народ губят нравственно, духовно. На телевидении ша­баш. Сатанинский. Взахлеб. Победный. Протрубили дьявольские гру­бы...

Теща, неповоротливая, в три обхвата, но зато языкатая - жена в неё, и в особенности тесть, Федор Игнатьевич, молчун, служивший до пенсии мастером железнодорожного депо, были с ним, как и в большинстве случаев, заодно. Жена, за последние пять-шесть лет с шибко трансформировавшимися взглядами на жизнь, скакала по всем каналам, боясь пропустить последний писк шоу-бизнеса... Он знал: по управлению ходит анекдот: "Ваня, - шепчет ему, Шувало­ву, супруга, - мог ли ты когда-нибудь мечтать о том, что будешь лежать в постели с генеральшей?!” Ё-моё! А говорят, русский характер приказал долго жить!.. Откуда же это устное народное творчество?! И попробуй рот заткнуть!Кому?! Впрочем, есть кому. Но смерть как надоели пустопорожние перебранки... Надо бы идти спать, а он ждал по мобильнику звонка: сын должен обозначиться в три. На часах три минуты четвертого. Сын, студент 3 курса юридического факультета местного университета, встречал Новый год поблизости, на известной даче, естествен­но, с друзьями... и подругами... И хотя Иван Николаевич, конечно, проверял все мало-мальски заметные связи Андрея, но по опыту знал: всё проконтролировать нельзя, может разом такое выскочить, что мало не покажется. Сын был единственной слабостью, осталь­ное - так он думал - не имело подобного значения в его жизни... Звонок раздался в три ноль семь. Сын схитрил:

Пап, ты мой самый любимый, и я поздравляю тебя с Новым го­дом!.. И всех поздравляю...Ты и со звонком опоздал на семь минут, потому что я люби­мый? - перебил сына отец.Ну, пап...В пять ноль-ноль подойдет дежурная машина - люди на службе: тебя не должны ждать ни минуты...Пап, - расстроился сын, - мне стыдно уходить: все ребята...Я все сказал, - отключил связь Иван Николаевич.Он тебе не родной! - истерично вскрикнула жена, настороженно слушавшая разговор.Тебе лучше знать... - сухо отпарировал Иван Николаевич.Бедный мальчик! - продолжила жена уже с заламыванием рук. - У него не родной отец - отчим!Слушай, - вставая с кресла, сказал с нарочитым спокойствием Иван Николаевич. - Раньше ты была заметно умнее, - и обрати­лся к тестю. – Пойдем-ка, Игнатьич, на кухню, да отварим картошечки в мундире, да почистим селедочку, да выпьем ледяной водочки, да...Ваня, - обидчиво поджала губы теща, - неужто еда на сто­ле тебе так и не глянется?!.Его не устраивает всё, что мы делаем!.. Это просто оскорб­ление!.. - завопила жена.Меня не устраиваешь ты, - снова сдерживаясь, так что желваки заходили под кожей скул, - ответил Иван Николаевич, - И по­ра бы это понять...- Пойдем, Ваня, ... от греха, - обнял Ивана Николаевича за плечи тесть, - бабы,они и есть бабы...

Бабы тоже бывают разными, - уже закусил удила Иван Николаевич.А ты знаешь разных?! - ужалила жена.Это моя, увы, покуда не воплощенная мечта... - съехидничал Иван Николаевич, закрывая за собой дверь.

Когда они выпили, выпили путем да закусили селедочкой, присыпанной кольцами лука, да обжигающей рот картошечкой, Федор Иг­натьевич попросил:

- Давай, Ваня, под баян споем наши песни... русские, что те­перь не по какому телевизору не услышишь... А то жизнь пошла, не приведи, Господи! За что, как говорится, боролись, на то и на­поролись...

А тебя-то чем эта жизнь не устраивает? - хитро прищурива­ясь, спросил Иван Николаевич. - Дом - полная чаша... Зять - генерал... Внук - отличник, первый на курсе, спортсмен, пока с невывихнутыми мозгами... Не курит, не пьет, да и девками особо не ув­лекается... И, главное, Игнатьич, покуда я живой-здравый, ваше будущее “ светло и прекрасно", как говаривал какой-то умник, не припомню, правда, кто именно... Так чего ж тебе не хватает?Покоя душе, - твердо сказал тесть.Зачем тебе покой? " ... И вечный бой, покой нам только снится, сквозь кровь и пыль летит, летит степная кобылица и мнет ковыль”... Так писал Блок. Точно помню.К чему мне этот вечный бой? Я семьдесят семь годов прожили, окромя бою, нечего не видал. Не жизнь - одно сплошное лихоле­тье: до войны крестьян изводили - колхозы организовывали, а по­том, сам знаешь, война... да такая, что вспоминать, окромя ужаса, нечего... Я пол-Европы прошагал в ботинках разбитых, солдат­ских... Меня Бог оборонил, а сколько народу русского положили - страсть! А после войны снова нищета да голод... Спустя годы вро­де разжились - тут этот бардак... Но я тебе... как на духу... тайну раскрою: нас, Лиходеевых, в тридцатом годе чуток не рас­кулачили... за что, до се не пойму...- А!..Так ты всю жизнь скрывал, что враг трудового народа!. нахмурясь, воскликнул Иван Николаевич.

- Так я потому и скрывал, чтоб тебе по службе не навредить.. - шепотом повинился Федор Игнатьевич.

- То-то я гляжу, мне очередное звание задерживают!.. - не сдержался - засмеялся Иван Николаевич, и лицо его, словно те­санное из гранита, суровое - не подступись - осветилось солнцем.

Хороший ты человек, Ваня, - душевно сказал старик.Как ты это понял?По улыбке и понял,- вздохнул старик и признался, - и люблю я тебя не за то, что ты генерал и не за то, что начальник, а так, по душе люблю... как сына родного ... поскольку сирота ты круглый, без родителей возрос - и с пути не сбился...Ладно, ладно, старик, довольно об этом, а то ты из меня слезу выжмешь, а любовь, я уверен, такая штука, что не любит, когда о ней говорят... Любовь чувствовать надо, а говорить - нет! Ни-ни... Про любовь - молчок. Никто кроме нас самих и до­гадываться не должен... кого мы любим и за что... - и попросил. - Давай баян - петь буду... И пробежал пальцами по клавишам, и раскинул меха, и запел душевно:

Когда я на почте служил ямщиком,

Был молод, имел я силенку,

И крепко же, братцы, в селенье одном

Любил я в ту пору девчонку...

Сначала я в девке не чуял беды -

Потом задурил не на шутку.

Куда ни поеду, куда ни пойду,

А к ней загляну на минутку...

...Она не знала, и не могла знать, и не дано ей узнать, как он любит её... любит всем, что есть в нем хорошего и плохого, любит так, что сердце сжимает обручем... Она не знает, что он живет воспоминаниями о редких встречах, где говорится несколько слов, да и то о пустом, она не знает, что повсюду перед ним её глаза, в каких всё тайна и магнетическое притяжение... Она не знает, что в нем самом звучит её певучий голос, часто насмешливый и дерзкий, но для него всегда милый... Она не чувствует его любви, его тоски, его преданности... Вчера ей понравился его высокопос­тавленный товарищ... Он видел, КАК она смотрела на него...

...А сердце болит и щемит у меня,

Как будто с ней век не видался...

И что за причина - понять не могу,

А сердце так ноет тоскливо,

И вдруг словно замер мой конь на бегу

И в сторону смотрит пугливо...

Когда в пять часов пятнадцать минут разобиженный Андрей вошел в кухню, на вид захмелевший отец сказал насмешливо:

- Молодец, сын, все-таки вернулся к отчему порогу... спешил... с отцом и дедом Новый год встретить... Наливай ему, Игнатьич, наркомовскую норму... Давай, давай, старик, сейчас мы проверим, чего он такое, Андрей Шувалов, на самом деле...

Андрей выпил, не торопясь. Отец похвалил:

- Пойдет... - и неожиданно трезво спросил: - Ну и кого ты ос­тавил в одиночестве слезы лить?

А я не оставил, - взъерепенился Андрей и утер, как думал, отцу нос. - За ней не на УАЗике, а на БМВ приехали... -Хм! Кто ж такая? В вашей группе вроде из "новых русских" никого...

А она из другой группы...А что так?Я понравился, - похвалился Андрей.Кто ж такая? - настороженно спросил Иван Николаевич.Лисина Лиза...О! Вот это ты отхватил! - воскликнул с пафосом отец. - Или тебя отхватили... Если это того... Лисина... родственница...Того, того, - раздраженно сказал Андрей. - Он президент компании...Наслышаны мы, какой он компании президент... - сухо перебил отец и добавил с иронией. - Молодец, сынок, дорогой подарок к Новому году преподнес... - и неожиданно по-боевому, трезво под баян выдал:Наверх вы, товарищи, все по местам: Последний парад наступает,

Врагу не сдается наш гордый "Варяг" -

Пощады никто не желает...

... Федор Игнатьевич глядел на разом окаменевшее лицо зятя с тревогой...

Глава 6

Г Л А В А 6

- Что же ты так долго не объявлялась, дорогая пропажа? - сказал Канунников и не сдержался, привлек любимые синие глаза к себе, заглядывая в них с тревогой...

От Полины исходил запах легкого мартовского морозца, и чис­того снега, и еще чего-то неповторимого, манящего, присущего то­лько ей. Стриженная под мальчишку, с иссиня-черным ежиком волос, в норковой голубой шубке, она была для него милее во сто раз, чем восемь-десять лет назад: не застегнутая на все пуговицы, закомплексованная поручениями, заседаниями бюро и грозными постановлениями партийный товарищ, но дама с истинным, а потому сдержанным чувством собственного достоинства во взгляде и жесте, и даже по­вороте головы. Раньше она была тонкая и стройная, теперь погрузнела - вошла в тело, крутого замеса, а оттого для него стала желаннее...

Она легонько отстранилась и сказала насмешливо:

- Если бы пропажа была дорогой, Николай Константинович, ты бы её разыскал до того, как она обнаружилась...

- Эх, Полина, - махнул он тяжелой рукой, - кабы ты знала, что я пережил за все эти безумные годы... Может, кому-то этот пере­ворот дался легко, а мне... родом из глухой деревни... из нищей многодетной семьи... без поддержки, благодаря терпению и настойчивости прошедшему путь от комсомольского инструктора районного масштаба до завотделом обкома партии, верящему в святость идеи... мне... как личную трагедию переживающему развал страны, развал экономики, обнищание народа... мне до сей поры тягостно, и кажется все происходящее дурным сном - очнешься - и... А на самом деле с каждым днем положение страны и её населения все хуже и хуже... И не могу я прильнуть к новой вере, суть какой состоит в следующем: молись желтому дьяволу, ему одному, расталкивая локтями друг друга, дави того, кто оступился или перешел тебе дорогу...

А та вера, что ты поклоняешься, праведная? Тогда почему она рухнула, как колосс на глиняных ногах, и обрушила страну?!Это работа врагов, - упрямо сказал Канунников.Безусловно. Но дом, построенный на песке, все равно рух­нет... То же самое вера, основанная на лживой идее... Начало нынешних бед - в конце XIX века, когда была создана РСДРП - праматерь КПСС - и когда были определены ее главные стратегия и та­ктика, состоявшие в расшатывании и свержении государственного строя России. Кстати, не зря я была секретарем по идеологии и выяснила недавно интересную деталь: верная марксистским идеям, партия была создана в 1898 году девятью делегатами, из них во­семь - члены "Бунда", то есть еврейского рабочего союза... Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, вот тебе праматерь и отцы-осно­ватели... Как говорил Козьма Прутков, "отыщи всему начало, и ты многое поймешь". Но без конца перебирать черепки от разбитых гор­шков - пустое занятие. Патриотически настроенное силы должны про­тивостоять на всех направлениях: политических, экономических, социальных - везде и всюду!Как? - мрачно спросил Канунников.Делом. Как же еще? Не нытьем и пустопорожней болтовней...Спасибо, - вздохнул Канунников, - В общем, ты меня поня­ла...Я поняла...Да вижу, вижу... От тебя так и веет успехом и... опреде­ленностью,У меня серьезных проблем хватает, но ты учил не пасовать перед ними, а решать и потому помог сформировать далеко не слабый характер, понимаешь? Вспомни твой же девиз: под лежачий камень вода не течет. Этот девиз стал моим... Ты, должно быть, знаешь, что я работаю у Лисина...Слышал, слышал... И даже ездишь на собственной “Ауди”, а я на” Жигулях” седьмой модели... Как же я посмел бы разыскивать тебя? Сама понимаешь, не имел права...Права, как известно, завоевывает и женщин тоже, - парировала Полина Павловна и добавила твердо. - Так вот, работа на Ли­сина меня больше не устраивает: я очень надеюсь, что на государственном уровне "мочить" вскоре станут не только террористов, на­конец-то кое у кого спросят: "Откуда, ребята, дровишки" в таком количестве? И хотя я езжу на "Ауди", но мне, прости штамп: за державу обидно... Так вот, я решила порвать с "Долгожданным временем" и... перейти к вам, в ОАО "Славяне"... Пашутин не только берет меня замом, но и предложил определить на ближащее время стратегию и тактику "Славян", то есть представить план развития, теперь это называется "бизнес-план", потому что иные русские изо всех сил"западниками" хотят стать... Пыжутся, в том числе и словесно... Так вот, первый секретарь райкома, я предугадала и поняла ситуацию и твои, в частности, трудности...Канунников снял очки, протер осторожно стекла и спросил с тревогой:

- А ты не боишься, что Лисин примет контрмеры в отношении тебя в связи с уходом? Ведь ты, как я понимаю, очень много зна­ешь из того, что происходило и происходит в его империи...

А что ты предлагаешь? Продолжить ту деятельность, какая, я надеюсь, приведет все-таки патрона к скамейке запасных за тюремной решеткой?! Он патологически жаден, гребет под себя все что ни попадя. Ему мало нефтепереработки - он влез по уши в дерь­мо, отмывает грязные деньги бритоголовых ребят... Но главное, как я понимаю, он зависимое лицо: ему приказали - он должен выполнить. А что ему завтра прикажут, и что он прикажет мне?!Вот именно, что ему прикажут относительно тебя?И все равно, для меня, чем раньше, тем лучше порвать с ним, хотя, ты пойми, все, что я делала у Лисина, делала на законных основаниях... Российские законы разрешают грабить население страны... Таковы за-ко-ны...Речь сейчас не об этом... речь о твоей личной безопаснос­ти... Ты знаешь слишком много...Он не способен на решительные действия: он трус, если только действительно прикажут... Не-ет. Скорее всего он отравит мою жизнь клеветой, ложными слухами... Но, я надеюсь, не все поверят сплетням...- Я за тебя боюсь! - выдохнул Канунников, и лицо его побледнело...

- Я знаю, Николай Константинович, спасибо, дорогой, - сказала нежно Полина Павловна и сама прижалась к его сухой щеке...

Глава 7

Г Л А В А 7

Лисин не понимал, ЧТО происходит, точнее, ПОЧЕМУ происходят те изменения, каких не должно быть, хотя ничего революционного вроде бы и не происходило... Так, сполохи зарниц, и это было особенно опасно, потому как противной стороной избрана, по его мнению, стратегия хитроумная, по русской пословице: не мытьем, так катаньем.

Избрали президента... Ну, и хорошо: кого назначила элита, за того и проголосовало послушное население, мнением какого, как проверено в прошедшие десять-пятнадцать лет, управлять не сложно. Были бы деньги, а они есть. Есть и теперь, да и средства массо­вой информации под рукой,

С новым президентом все те же, что и прежде, лица и в администрации, и в правительстве, за одним исключением... Исключение не слабое, и зовется внароде "силовиками". Изредка высокопоста­вленные силовики позволяют себе заявления и некоторые действия. Меткие. В десятку...

А потому всемогущий в ельцинскую эпоxy "кризисный управляющий”, успешно, вкупе с избранными приватизировавший прежнюю власть, уже вынужден обретаться за рубежами страны. А ведь совсем недавно, в золотое времечко, этот самый "управляющий" за бесценок в 100 миллионов долларов, взя­тых, кстати, взаймы у государства, - блестящая операция! - приобрел нефтяную компанию стоимостью в несколько миллиардов долла­ров... а между делом, как говорят, в Чечне наладил рынок торгов­ли заложниками...

Да разве только это?! Да разве он один?! Рядом с ним, "упра­вляющим" России, - хозяева, естественно, далеко, - плечом к плечу явились из небытия подлинные государственные умы! Им на под­носе, разумеется, за мзду вручили несметные богатства. В этой нищей стране позолоти руку рублем - отдадут простофили миллионы, да еще и с низким поклоном, и холопским словом: примите и владейте нами! Они, избранные, казалось, и овладели величайшей страной мира, обдуманно развалив основные государственные стру­ктуры, какие лавиной инсинуаций, какие взятками... Смешно ска­зать, "око государево", Её величество генеральная прокуратура все эти годы не могла отбиться от активной деятельности новых властителей! Bсе было сделано для того, чтобы нахраписто и без потерь урвать куски пожирнее...

А теперь? Что происходит? Иных, тех, кто все эти годы решал, КАК и ЧТО делать в этой стране, вслед за “управляющим” пи­нком под зад, а тех, кто не обозначал прилюдно своих политичес­ких аппетитов, но кто совсем недавно стоял нерушимо плечом к плечу, вероятно, скрытыми угрозами разъединили напрочь!.. Что­бы каждый за себя?!

Но это провал. Провал всей стратегии... Тактически сделано два неверных колоссальных по значимости шага: первый, не на того поставили, и, второй, "головокружение от успехов" погубило. Надо признать: рано уверовали в этой непредсказуемой стране в окон­чательную победу.

Так что же делать? Что предпринять и предпринимать в даль­нейшем? Ясно одно: предстоит борьба, в какой на этот раз они, те, кто затеял новый переворот в России, мягче говоря, кардинальные изменения, проиграть не имеют права... Все средства хороши для достижения цели...

... На столе у Ильи Львовича заявление Полины Павловны Полянской об уходе по собственному желанию из его фирмы и статья Анастасии Строгановой в его, Лисина, газете. Статья под крича­щим заголовком “Наказы российскому президенту из провинции..."

Статья - фугас. Взрыв уже произошел. Рвануло на весь регион, и до столицы, вероятно, долетели осколки... Заявление - бомба с часовым механизмом. Время взрыва обоз­начено, но ему неизвестно, а часы тикают...

Если сказать, что Лисин был огорчен, значило - ничего не сказать: странным образом события федеральные совпали с его личными неприятностями, но надо было стерпеть и, мало того, ка­заться совершенно спокойным и довольным жизнью: все хорошо, все прекрасно, все замечательно...

Он надеялся, что статья Анастасии - это случайные эмоции прекрасной и в своих заблуждениях привыкшей к успеху, а потому позволяющей себе экстравагантные поступки женщины: ей дозволя­ется - только и всего. И ему следует любовно пожурить её, хотя теперь он испытывал к ней далеко не любовные чувства.

С Полиной Павловной дело обстояло гораздо серьезнее: здесь не эмоции и не случайность. Это рассчитанный удар сильного про­тивника. Что стояло за ним? Происки его врагов или её собствен­ное желание обрести гораздо более весомое положение? Это сле­довало выяснить. Другого он в её действиях не предполагал. Илья Львович решил начать, как ему казалось, с более легкого, с Ана­стасии...

- Милая моя, - сказал Илья Львович, нежно беря Анастасию за руку, - вот уж не ожидал... Ну, согласитесь: статья хромает на обе ноги. Что за детские фантазии? Какие еще наказы новому президенту из провинции? Накануне я ведь определил тезисы этой статьи: стратегия и тактика первого президента и в политике, и в экономике были совершенно правильными, и крупный бизнес ждет от нового первого лица развития и углубления процессов в рамках той же стратегии. А вы в региональной экономической газете к чему призываете? К кардинальным переменам! Высказывание американского журналиста с русской фамилией, какого-то Пола Хлеб­никова приплели: "Эра Ельцина обернулась катастрофой для Рос­сии..." Чушь! Крупный капитал - это локомотив происходящих в России реформ, он истинный партнер Запада, и в первую очередь США... И этот капитал для себя ждет, во-первых, ослабления непо­мерного налогового бремени, во-вторых, сведения на нет вмешате­льства государства в частный бизнес, в-третьих, создания стаби­льного политического климата и, главное, отказа власти от каких бы то ни было силовых мер при решении экономических вопросов. Вам теперь, моя прелесть, ясно? И...какой там еще национальный вопрос стоит на повестке дня? Русские в этой стране беднее осталь­ных? Значит, они того заслуживают. Русские, как правило, пьяницы и бездельники, они не вживаются в настоящее время и могут исче­знуть, и это нормально... Вспомните исторические примеры... Какие цивилизации исчезали из-за неумения приспособиться!..

"Русская история имеет значение всемирной исповеди", - го­ворил Аксаков, а Лев Толстой утверждал, что дело жизни не в том, чтобы быть великим или богатым, а в том, чтобы соблюсти душу, - сказала Анастасия, печально глядя в глаза хозяина.Не знаю и знать не хочу,что говорили Аксаков, Толстой, Дос­тоевский и прочие деградировавшие интеллигентны, знаю одно: Рос­сия – многонациональная имногоконфессиональнаястрана. И преимущество евреев состоит в том, что они умнее, целеустремленнее и энергичнее всех прочих народов, населяющих эту страну и мир тоже. Русские же слабыи малодушны, а потомуименно они в массе бедны и положение их плачевно, а у евреев - блестящие ре­зультаты, в том числе и в этой стране, какую они за уши вытас­кивают из позорного прошлого, именуемого тоталитаризмом коммунистической бюрократии...Созданной по их инициативе, их целеустремленными и энерги­чными действиями в двадцатые годы прошлого века, - бесстрашно вставила Анастасия.Меня мало интересует прошлое, - не заметил её бесстрашия Илья Львович и продолжал с увлечением, - это ленивые русские века­ми занимаются философствующим самоедством, их по-прежнему интересует вопрос "кто виноват?", а предприимчивых евреев - "что де­лать?" - в этом разница.Потому евреев Гавриил Романович Державин, посланный Павлом 1 для изучения бедственного положения крестьян в западных областях России, и называл "продувными бестиями и шельмецами". Только в Белоруссии в конце ХУШ века было более пяти тысяч еврейских шин­ков, где ломался народный характер...Лисин взглянул на Анастасию с интересом: он не ожидал от неё такого знания предмета и с усмешкой спросил:

А русские кабаки не ломали народного характера?Как ни самонадеянно это звучит, но... они не смогли одо­леть великорусской породы... Подумайте, Илья Львович, если бы одолели, то откуда быть такой державе, как Российская империя образца... ну, хотя бы 1913 года? Насколько я помню, в ту пору не американский доллар, а российский золотой рубль был самой твердой валютой?!- И что же помешало империи устоять? Враги, конечно? Евреи? Милая моя, вам, умнице, придется признать: истинной веры у русских в душе не было! Той самой, что скрепляет нацию навеки! Иудеи же крепки верой. Кстати, иудеем может быть и славянин приняв­ший, нашу веру. Только выкрест – предатель. Впрочем, я могу вас успокоить: в России сейчас происходит то, что уже произошло в США, - ассимиляция народностей. И это прекрасно, И так должно быть: все - только граждане одной страны, а в перспективе – мира.

- Без рода и племени?

- Да. Да, Анастасия, да!

- Так оставьте на попечение мира свою семью, откажитесь от детей, матери, отца...

- Не-е-ет. Для иудея, дорогая моя, только жизнь кагалом, жизнь семьи внутри своей конфессии - это закон, предписанный Творцом...

- Понятно, - вздохнула Анастасия, - для "избранного" народа закон семьи, кагала, веры, для всех прочих - жизнь и смерть без имени и отечества.- Ассимиляция - уподобление. Человек без веры, родины, национальности - прозомбированое существо, живое, но обезличенное...

- Вы, Анастасия, истолковываете сказанное мною вовсе не так, как мне хотелось бы. И это огорчает больше, чем та статья, какую, как я предполагал, вы напечатали по неосмотрительности в моей газете. Мне приходится напомнить Вам известную истину: кто платит тот и заказывает музыку, а потому в следующем номере опубликуйте интервью со мной. Предварительное согласование статьи на этот раз обязательно.

Глава 8

Г Л А В А 8

Виктор Тимофеевич Пашутин до сердечной сладостной боли любил срединную Россию: здесь почти пятьдесят годов назад он родился в лесной деревеньке, бегал босоногим по родной земле, вдыхал за­пахи скошенной травы и парного теплого молока, по осени - дубово­го ржавого листа, а зимой чистого, сияющего белизной, схваченного скрипучим морозцем снега...

Он любил пронзительной голубизны летнее небо в лугу и стелю­щийся туман по осени, любовно прикрывающий наготу земли, и яркое слепящее зимнее солнце, заплутавшееся в верхушках сосен...

Он блаженно принимал всякую перемену в природе и не понимал, как можно не любить хотя бы и ненастный день с мелким дождичком, порывом влажного ветра и низким обволакивающим все кругом небом на проселочной дороге, в пути, в думах о завтрашнем дне...

И хоть давно уже, более тридцати лет, жил он в городе, а не привык к камню и асфальту, к толкотне и суете, не полюбил горо­да, не признал своим и не хотел признавать...

И вот наступил наконец в его жизни час, когда решился он в родных местах выстроить жилище, можно сказать, хоромину, но не подобную той, что возводят, надуваясь от спеси "новые русские", опять же каменную, а по старому дедовскому обычаю деревянный дом, теплый, удобный, дышащий сосною, просторный, двухэтажный, с террасой и двумя крыльцами, парадным и задним, с балконом, ра­зумеется, садом и лужайкой перед домом, и скамьями в тенистой беседке...

Так явственно виделся ему этот дом, так свыкся Виктор Тимо­феевич со своей мечтой, так долго жил ею, что вся жизнь теперь, все события её, с суетой и главным, теплились, казалось, только этой мечтою...

И вот как-то сияющим июньским днем выбрался он из производственных дел, а теперь с новым синеоким замом, с Полиной Павлов­ной-то, - дел невпроворот, не дает и вздохнуть, не поймешь, что сей сон означает: не то беда, не то сказочное счастье привалило, - выбрался-таки Пашутин и махнул на "Волге" в родные пенаты.

Водитель Серега, парень свой, деревенский, лицо доверенное и по душе, что тоже немаловажно для человека, сидящего с тобой часами рядом, но живет Серега "на авось": и на этот раз, должно, не доглядел, когда из гаража выезжал, а может, и, правда, на гвоздь уже в пути наскочил, но на лесной дороге - трык! И бал­лон - к чертовой бабке...

Пашутин, поглядел-поглядел на пыхтевшего Серегу, запаску ста­вившего, махнул рукой, мол, догоняй, и пошел налегке. Пошел тро­пинкой, что возле дороги вилась и меж сосен петляла.

Сосны, как на параде, прямоствольны, высоки, торжественно спокойны - запрокинь голову, увидишь: вершины искусной рукой из кружев сплетены. Так и хочется спросить у сосен-то, расскажите, мол, чего на своем веку повидали? А сколь после нас еще уведите? А мы-то, грешные, в суете да сутолоке... И-и-эх!

Пашутин ровным неспешным шагом идет, ан все ж нагнал-таки че­ловека, старуху, лет семидесяти...

- Куда, мать, путь держишь? - спросил, поздоровавшись.

Женщина крепка телом да и на ногу, видать, легка, не сырая да увалистая, а жилистая, проворная, глазу приятная, но на лицо-старуха, и не морщинами, а всем обликом многострадального челове­ка, претерпевшего боль в себе, стойко, без нытья, нутром твердым, что кремень.

Домой, соколик, домой иду, куда ж ещё? Слыхал, небось, про Сосновку нашу? - сказала, тяжело передохнув и перенеся из правой руки в левую плетеный кошель.Слыхал, - сказал Пашутин уклончиво и посмотрел внимательно на старуху. Теперь он узнал её, свою землячку, Марфу Игнатьевну Анисимову, признал без обиды, хотя она в свое время отва­дила его от своей дочери, Маши, какую он любил самозабвенно в юные годы. Перестрела его, юнца, в заулке, сказала строго: "Мала она для тебя - ищи другую... " Он спустя время и нашел другую, прожил с ней более двадцати лет, но о Маше помнил, хотя видел её раза два только, да и то издали...Марфа Игнатьевна, видимо, не узнала Пашутина, да и как узнать, когда он после смерти родителей перестал бывать в родных местах: сердце не забывало, ныло и печалилось об ушедшем от не­го навсегда...

Давай помогу, мать, - предложил Пашутин, потянувшись ру­кой к кошелке.Изволь, - ответила она и добавила уверенно. - Теперь точ­но дойду, а то сердце штой-то зашлось, а мне дойти край надо: скотина не кормлена.Пашутин обеспокоился:

Может, передохнешь? У меня машина. Шофер колесо меняет, довезу...Пройдет. Не впервой...А что ж ты пешком – не на автобусе?Да рази ты поймешь, отчего народ пеши ходит? – сказала она мягко, без укора, как о деле устоявшемся, давнем. – Сытому голодного не разуметь. Ты вот на машине катишь, а я пеши потому, что билет на автобус восемнадцать рубликов только водин ко­нец стоит, а в два - тридцать шесть. Я на эти деньги двое дён проживу, хлебушко куплю, молочка, крупы, соли - без чего уж со­всем невмоготу, а овощ у меня свой, вырастила и себе, и деткам, что в городе живут... Я им и кабанчика выкармливаю, и утей дер­жу... У нас озерко, так они у меня тем озерком все лето и кормя­тся, мал-мал комбикорма добавляю... А ещё кот у меня есть, Ва­ська, мурлычет зимой у печки... и душе покойнее... Но думы всё ж одолевают, все пригадываю, как детям помочь? Воровать не приучена - смальства чужого не возьму, побираться - тоже, а заработать негде... Пошла намедни к "новым русским"... У нас в Сосновке, можно сказать, новый, второй после коллективизации переворот: была деревня, было в ней 142 двора, было и отделение совхоза... Порушили, как в тридцатый год, в одночасье, все разом разворова­ли начальники и отделение наше, а заодно и совхоз в Борках... Осталось в деревне дворов с полсотни, и то в них одни старухи - молодые в город за куском подались... А он, кусок тот, и в горо­де кусается. Правду молвит русская пословица: от трудов правед­ных не заведешь палат каменных... Да... А "новые русские" места наши облюбовали, скупают только что не даром подворья, рушат старые избы: они им ни к чему, строят царские палаты, и один перед другим посреди нашей нищеты теми дворцами выхваляются... Вот и пошла я к новым хозяевам - прежние-то, советские, хоть скрывали свое воровство, а этим - все трын-трава: властей не боятся - они и есть ноне власть. Ну, пришла, едва достучалась, не знала, что замок в воротах секретный... Вышел детина, охран­ник, должно... " Нет ли работы какой для меня?" - спрашиваю. Он "гы-гы-гы”, загоготал и турнул: "Иди отсед подобру - поздорову, полуумная: нам молодых хватает”... Правду сказал, молодых им хватает, сами липнут уж лет с 14, а то и с 12 на шоссейке стоят, руку подымают: мол, возьми, на все готовые. Вишь, как жизнь раз­вернулась: кто нахрапист и смел, тот нас и съел...и душой не дрогнул...По-твоему, раньше народу лучше жилось?Не знаю, как народу жилось. За весь народ не скажу... Он и народ всегда был разный... по-разному и жил... А про себя ска­жу: cвой век, видать, отжила, а хорошего не видала... Родилась я в 1929 году, а в тридцатом нас раскулачили. Мать рассказывала про мытарства наши - врагу не пожелаешь, все испытали: голод, нищен­ство, болезни, из семерых детей только двое, я да Тимошка, брат мой, выжили... А пришла война - власти про народ тут же вспомни­ли, и про врагов народа не забыли: отца моего на фронт сразу отправили, а в сорок третьем и Тимофея взяли, как только восемнад­цать исполнилось. И обоих ни мать, ни я никогда больше не увиде­ли. Как выжили - один Бог знает. После войны мать померла вскоре: надорвалась на колхозной работе, и осталась я одна-одинешенька...Марфа Игнатьевна говорила тихим, ровным голосом, без слезы и надрыва, будто о чужом рассказывала, а сердце Пашутина точила смертная тоска и совестно было старухе в глаза взглянуть: как же он раньше-то мимо такой беды прошел?! Горя не приметил?! А ведь, казалось, любил Машу, Машу Анисимову!.. Что же это за любовь, ес­ли страданье близкого ему трын-трава?! Ведь Марфа Игнатьевна ему не сторонний человек, мало того, что их родовые корни соками од­ной земли вскормлены, но она еще и мать той девочки, что навеки с ним, что самой светлой печалью доныне в сердце остаётся...

- Да... - повторилась между тем Марфа Игнатьевна дрогнувшим голосом, - и осталась я одна-одинешенька... А каково круглой сиротой жить знает только сирота... Но время бежит, на нас не огладывается... Пришла пора и мне замуж выходить... Взял меня парень с виду неказистый, зато душа золотая... Да с чего ему при­гожим быть? Он тоже сирота: вся семья его в голодном тридцать втором вымерла... Тетка двоюродная сжалилась, взяла к себе, а у ней у caмой детей пятеро... Жилось моему Петру не сладко, но он как матерь родную ту тетку почитал, помнил, что не кинула его, сироту... Прожили мы с Петром 27 годков, он бы еще пожил, но подкосила его смерть сына нашего - старуха поперхнулась, но шагу не сбавила, - Алексея... в Афганистане его изранили... в чужой сто­роне... Как узнали мы с Петром, что сын наш в госпитале, в Таш­кенте, - город такой, слыхал, небось, продали корову, и поехал Петр к сыну, а я с дочерьми и хозяйством, осталась ... Так сына живым и не увидала... А Петр успел... но сын плохой уж был, ис­сох весь, исстрадался, и спустя пять ден по приезду отца и по­мер... Двадцати лет не исполнилось ему, сыну-то... - старуха сно­ва поперхнулась... - А хозяин мой с той поры занемог, и через полгода прибрал его, сердешного, Господь... похоронили его вслед за сыном, возле друг дружки лежат... Только сыну военко­мат гранитный памятник обустроил, а Петру-то я - вот горе - все­го-то крест и осилила поставить... Да... И осталась я с дочерьми одна, на копейки свои вдовьи выучила... Младшую, Татьяну, на мед­сестру... в больнице, в городе, работает... в белом халате, в чис­тоте, в тепле, да получает - горе мое горе – полторы тыщи,

то исть по старому рубликов тридцать потому как цены, сам знаешь, взлетели в 40-50, а то и в 80 раз... Вот тебе и полторы тыщи. Как на них выжить? Оттого Татьяна замуж не желает идти и рожать детей тоже, к чему, мол, нищих плодить? Каково мне, ма­тери, переживать такое?! А старшая, Мария, выучилась на швею, работает уж более два­дцати лет на фабрике... Раньше хоть и небольшую, но платили зар­плату исправно, а года уж как четыре продали ту фабрику, видать, прощелыге... Он месяцами денег не платит, и хочет ту фабрику за­крыть, и какую-то игральню, казино что ли, устроить, а работниц уволить...

Умолкла старуха, призадумалась. Пашутин не сдержался и спро­сил разом осевшим голосом:

- А что у дочери твоей, старшей, муж есть, дети? Старуха ответила не сразу:

- Да что ж муж? Слыхал пословицу? Даже стужа да нужа лучше худого мужа... Так и у нас... Правду сказать, никчемный мужичон­ка попался: с лица красив, а нутро гнилое... Ленив... да и вин­цо не пьет, а не единожды за день на хлеб мажет... Я виновата... Строго держала дочерей... И отвадила от Марии, парня одного... нашего же... из Сосновки... А дочери сказала, чтоб не убивалась, мол, он сам от тебя отказался... А ей было тогда пятнадцать лет...Боялась я... чего, сам знаешь... А парень тот с головой... в люди вышел... Бают, сам "новым русским" стал... Но сердце мое хоть и болит за то, давнее, а горе его нонешнее сильнее гло­жет... Язык немеет: внука мово, Павла, сына Марии по весне в Чечню отправили... Видать, на таких, как мы, нищих да бесслове­сных, Россия и держится...

Старуха остановилась, перевела дух, взглянула в помрачневшее лицо Виктора Тимофеевича и сказала жалостливо:

- Ты, милай, пеши не ходи - на машине езди: про жизнь, какая она есть, ничего ведать не будешь, так оно душе покойнее... А народ, что ж народ? Видать, крест ему такой ниспослан в назида­ние другим: кругом одна беда... И страна растерзана, и народ разорен... Ты погляди-ка, хоть и на наше деревенское кладбище - хоронить скоро негде будет - сколь крестов прибавилось за последние-то годы, в какие вы жируете... Извели народ: без войны война...

Глава 9

ГЛАВА 9

Анастасия не любила Москвы, не столицы России, а среднеевропейского города, перенаселенного, кишащего людьми, как невод в путину пойманнойрыбой, с толкотней и гамом, смрадно дышащего oт скопища машин, зараженного алчностью – этой ВИЧ-инфекцией, занесенной на российскую почву, и потому города, внезапно ставшего безжалостным в своем стремлении к немедленному обогащению и всеобъемлющей власти, обожравшегося до степени ожирения, совращенного и совращающе­го всякого, кто попал в его чрево...

В 20- 30-e годы ушедшего столетия этот милый в недалеком прошлом истинно русский православный город большевистской - иноземной, по духу - властью был обдуманно лишен своего неповторимого национального облика - совокупности тех черт, что определяет исключите­льность будь то столицы, провинциального города или селения, как неповторимость града Петра на Неве, или Плеса на Волге, или Кисло­водска на Северном Кавказе, или села Покойного там же...

С московской земли была безжалостно стерты не только православные Храмы, более четырехсот церквей с их сияющими золотыми купо­лами и звонящимизвонницами -Лазарь Моисеевич Коганович предла­гал взорвать и Храм Василия Блаженного на Красной площади, - а от­чего бы и не взорвать, ведь взорвали - не дрогнули! – Храм Христа Спасителя, - но и порушено было бесчисленное множество дворянских и купеческих особняков, дышащих покоем и неповторимой национальной по духу красотой, к слову сказать, нас, нынешнее поколение, славно бы переживших... Слепили взамен безликие многоэтажки... Иные уже снесены, а иные к сносу готовятся...

”Москва златоглавая...” – хрипло вещает про нынешнюю Москву модный, официально ангажированный певец... Увы, была златоглавая... А ныне, правду сказать, современно обустроенная, ухоженная, xoзяйским глазом по-житейски практичного градоначальника опекаемая столица... Могло быть хуже. И было одно время хуже.

Кое-кто непременно заметит, мол, отчего бы и не обустроить на европейский лад столицу, если денежки в Москву рекой текут?! Так-то оно так. Нo по российской привычке разворовать можно было бы и рекой текущее до копейки, как в иных прочих золотоносных, рыбоносных, нефтеносных и так далее регионах дела ведутся...

Так что честь и хвала московским властям, что замыслено, то исделано. Среднеевропейскийгород... про какой язык невымолвит: "Там русский дух, там Русью пахнет..." A вот пpo Лондон вся­кий скажет: столица англичанина, а Пекин - китайца, а Париж француза, а Тбилиси - грузина...

Отчего бы это? А?

... Стоял сентябрь, в первой половине, овеянный нежной, тихой печалью. Лето отходило, умирало смиренно, как обреченный больной, с тоскою оставляя обласканный, согретый мир осенне-зимней нескончаемо-стылой поре...

Не печалься, читатель: все в этом мире проходит – не только лето...

Мелькнет беспощадное время,

И мы, к сожаленью, уйдем, Готово и нам уже стремя, Травою и мы прорастем...

А потому не торопись заполошно, живи и радуйся или печалься прожитым мгновением, но знай: оно неповторимо. И ты в бешеной гонке за властью ли, деньгами, обольщенный тщеславием или по недоразумению гонишь лошадей и мчишь безоглядно... к неотвратимому концу.

... Две провинциалки - Анастасия и Полина Павловна - ехали в Москву. Полина Павловна преподнесла Анастасии царский подарок: она пригласила подругу в Большой театр на открытие сезона, оперу Михаила Ивановича Глинки "Жизнь за царя”, в советское время лукаво переименованную в "Ивана Сусанина”. Это как бы взять и переименовать "Воскресение" Льва Толстого или “Белую гвардию” Михаила Булгакова...

Ну, головушка горькая, привидится же такое? “Жизнь за царя”, самодержца, символа державы?! Другое дело – за явившихся невесть откуда большевиков, то есть прощелыг, с лихостью менявших свое имя, или за революцию - читай "противозаконный переворот"... И кто такой Глинка?! Пусть спасибо скажет, что самого не переименовали в Швондера или Фарфорова... Ясно, что идейно хромал на обе но­ги, а потому не “Жизнь за царя”, а“Иван Сусанин”, и точка.

Впрочем, чему удивляться, да и удивляются единицы, то ли мы видели и слышали, и ещеуслышим и увидим, попривыкли: Санкт- Петербург - Петроград - Ленинград – Петербург, а область - во чудеса! - Ленинградская!.. Или Вятка-Киров, Екатеринодар - Краснодар – (будто бы"красные" город основали во время Гражданской войны). Царицын – Сталинград - Волгоград, Святой Крест - Буденновск - Прикумск - и снова Буденновск (даже разбойное нападение Басаева не вернуло станице истинного названия!).

Это у других народов, в других странах, Боже сохрани, Имя свя­щенно, а мы и Отчизну не раз переименовывали... Делов-то! Дожили до буквенных аббревиатур... Вместо "Россия" более семидесяти лет – то РСФСР, то CCCP...

... Анастасия в Москве бывала, а в Большом – раз в жизни, шестнадцати лет отроду; выпал, как она поначалу думала, счастливый случай. Семья её подруги, Ларисы, обеспеченная по советским меркам: трехкомнатная квартира в доме сталинской постройки, прихожая десяти метров, потолки трехметровой высоты, желтый, как яичный желток, па­ркет, пианино в гостиной, новенький “Москвич” и олицетворение этой обеспеченности и семейной надежности - глава семьи, Сергей Николаевич Щипахин, геолог, начальник геологоразведочной партии, красавец - мужчина, лет тридцати семи; высокий, стройный, с белозубой иронич­ной улыбкой на четко очерченных губах, с карими, слегка прищуренными глазами, что все чаще и пристальнее глядели на неё; так вот эта семья решила отметить шестнадцатилетние дочери, Ларисы, поездкой в Москву, и не просто в Москву, а в Большой театр...

Сборы были долгими, билеты добывались с трудом через москов­ских знакомых, - словом, суеты и разговоров было много, и Анастасия, свой человек в доме подруги, была не просто в курсе этого со­бытия, но и переживала его как непосредственная участница, хотя о приглашении Анастасии речи не шло.

Она была дочерью медсестры - отца своего не помнила: он, рядовой Великой Отечественной, вскоре после рождения дочери умер, хотя не было ему и сорока. Отец страдал болезнью почек, застудив их двадцати лет отроду в безымянных окопах. Перед смертью ослеп, и, по рассказам матери, когда слег, трехлетняя Анастасия сидела в его по­стели, лепеча что-то свое, детское, жалостливое, а незрячий отец пальцами пробегал по её личику, и девочка не пугалась, напротив, поймав ладонь ручонками, не отпускала долго...

Брат Анастасии, Николай, старше сестры семью годами, отца, дол­жно быть, помнил, но в отличие от матери, не говорил с сестрою о нем, да и с матерью тоже не говорил, рос волчонком, матери не слушался - мать с ним нахлебалась... Уже после армии уехал в Сибирь, на строительство ГЭС, потом работал путеукладчиком на легендарном тогда БАМе и жил там, по газетам и радио, героически, а для матери и се­стры непонятно как и непонятно с кем... Раза три присылал денег по тем временам немалых, по 100-I5O рублей. Анастасия писала брату проникновенные письма, но переписки не получалось. Николай отве­чал редкими телеграммами, мол, жив-здоров, чего и вам желаю... На похороны матери ввосемьдесят третьем он прилетел, но был хмур, не­разговорчив и пил много водки. Анастасию, студентку третьего курса филологического факультета местного университета, при встрече об­нял, сказал угрюмо: "Ну что, красавица, может, со мной поедешь? Чест­но говоря, и такого нищего угла, как у вас с матерью, у меня нет: по общежитиям таскаюсь, на одном месте больше полгода не живу, сдаем участок дороги - и вперед, в тайгу... Ну,уж как ни то, а тебя-то, думаю, пристрою..."

Анастасия поняла, что брат любит и жалеет её, и она попросила: "Лучше ты оставайся..." - "Нет, Настена, - назвал он её так, как на­зывала мать, - не смогу здесь жить: привык к жизни другой, кочевой и вольной...” - "А что ж не женишься?" - "Моя невеста еще не выро­сла", - усмехнулся он. - Ты гляди поосторожнее с этим делом: мужикам не доверяйся... Среди них мало надежных..."

Через три дня после похорон Николай уехал. В аэропорту обнял крепко, словно прощение просил...

Анастасия всё вспоминала брата, тянулась сердцем и жалела, что на поведала ему о той беде, главной, какая уже случилась в её жизни, став для неё и горем, и позором, и, как ни странно, мучительной радостью на многие годы...

... А теперь она снова ехала в Москву, в Большой театр, и ей вспомнилась та, первая поездка, когда Сергей Николаевич, отец её подруги Ларисы, в один из вечеров за семейным чаепитием, внимате­льно взглянув в лихорадочно сиявшие глаза Анастасии, - она была приглашена к столу, - сказал неожиданно, что не сможет поехать в столицу: его вызывают к месту работы, и он просит Анастасию пое­хать вместо него... Анастасия была дочерью нищей медсестры, они с матерью жили в тщательно скрываемой нужде, и ни о какой поездке в столицу не мог­ло произноситься и слова, и потому она ответила, опустив глаза:

- Спасибо, Сергей Николаевич, но я не смогу поехать...

Сергей Николаевич, несмотря на строго поджатые тонкие губы же­ны, огненно-рыжей Софьи Григорьевны, сказал мягко, несколько смуща­ясь:

Анастасия, вы не можете отказать мне: я вручаю вам билеты в театр в качестве... личного подарка ко дню вашего рождения и, как приложение к билету, небольшую сумму денег... на дорогу... Я мог бы купить вам конфеты или духи, но, думается, посещение Большого те­атра произведет на вас значительно большее впечатление...Какой ты молодец, папка! - кинулась к отцу Лариса, повисая на его крепких плечах и целуя в сухие выбритые щеки. - Какой молодец! Мне, конечно, интереснее ехать в Москву с Настей, чем с отцом и матерью... Мамочка, может, ты тоже не поедешь?..- Мне кажется, ты заговариваешься, Лорочка, - заметно грассируя, с неудовольствием, но, соблюдая приличный тон, выговорила Со­фья Григорьевна. - Впрочем, виноват Сергей Николаевич: он у нас подвержен излишним эмоциям...

Сергей Николаевич, словно не слыша слов жены, протянул Анаста­сии конверт, она несмело потянулась к этому конверту и, почувствовав на себе полный страстного желания взгляд, испуганно заглянула в Его глаза и поняла, что погибла: её влекло к нему с необъяснимой силой...

Но по прошествии тех безумных, лихорадочных лет она сурово су­дила себя за то, что не смогла удержаться от поступка, какой разом перечеркнул все, чтобыло доброго и чистого в ней и печатью несмываемого позорного клейма отметил судьбу.

Неужели то, что случилось с ней, думала Анастасия, называется любовью?! Нет, этого не может быть, потому что любовь - это свет, это озарение, лучезарность, то, что очищает человеческое существо, все другое - пагубная власть темной силы, какой не сумела противостоять душа, может быть, юная и потому слабая, не способная к борь­бе, может быть, с червоточиной, погубленная лицемерной действительностью...

Она и теперь судила себя страшным самоедским безжалостным су­дом за ошибки своей юности, себя, только себя считая виновницей происшедшего...

Она лгала и притворялась. Она оказывала дурное воздействие на семью своей подруги, на отношение членов этой семьи друг к другу, и хотя действующие лица этой семьи: жена, Софья Григорьевна, явно боявшаяся более всего с потерей мужа утратить материальное благопо­лучие, дочь, Лариса, Лорочка, как называла её мать, уже обосновавшаяся в столице и более всего озабоченная устройством собственного гнезда, главный герой, какого устраивало сложившееся положение, - делали вид или на самом деле так благоразумно считали, что ничего необычного не происходит, что худой мир лучше доброй ссоры, что, может быть, действительно, Сергей Николаевич по доброте своей просто опе­кает несчастную сироту - подругу дочери...Да мало ли что еще они могли думать, лицемеря!..

С течением лет Анастасия все яснее осознавала, что мир её отношений с близкими людьми отравлен ложью и взлелеян наивными мечтами о сильном, мужественном человеке - человеке чести... Но честь и лицемерие несовместимы. Эти понятия взаимоисключающие. Она сотво­рила ложного кумира... Но она прозрела. И неважно, что Софья Гри­горьевна обвиняет её в "неблагодарности",аЛорочка только теперь, когда Анастасия оставила "семью", перестала общаться с нею ; неважно даже и то, что Сергий Николаевич так и не понял, что же случи­лось? После десяти лет устойчивой связи - вдруг разрыв без объя­снения?! Нет, Анастасия - просто непредсказуемая женщина, это не­возможно, надо объясниться... Надо всё выяснить, отчего и почему... А она понимала, отчего и почему окаменело её сердце: живительные соки источились по капле, а на камнях, как известно, если и произрастают, то дикорастущие мелкие, горькие или кислые плоды...

Так-то вот, дорогой читатель! Не совершай судьбоносных ошибок, чтобы не сожалеть о последствиях до конца дней своих...

- И что же ты всю дорогу молчишь? - внимательно взглянув в за­думчивое лицо Анастасии, спросила Полина Павловна. – Самоедством снова занята? Уверяю тебя: за все грехи ты уже заплатила, и прежде всего непонятным для лиц мужского пола пуританским одиночеством... Это при твоих-то возможностях. Оставь самобичевание до мемуарных лет, когда всё - в прошлом, а в настоящем - одни воспоминания. Ты слышишь ли меня?

-Да-да... -бесстрастно ответила Анастасия.

Избалованы вы, мадам, мужским вниманием, а вот ежели бы око­ло никого... Тогда ...И тогда также было бы, - твердо сказала Анастасия.Ну, это вряд ли, - не согласилась Полина и посетовала.- "Форд" от Калядинских двориков на хвосте висит... Только обгоню...Не обгоняй, помни о трех "д": дай дорогу дураку... Да, за рулем не дурак: профессионально ведет машину...Ты номера запомни...Номера блатные. Три семерки, впереди "О" и после цифирей “ОО”. Губерния наша...Все ясно. Поезжай спокойно. Этого водителя... я немного знаю.Да ну?! Что за совпадения?! И кто же он?Щипахин Сергей Николаевич...И давно ты с ним не виделась?Недавно. Но какое это имеет значенье, если конец истории в далеком прошлом?Для тебя...Думаю, и для него,Для него вряд ли. А для тебя точно, как писал незабвенный Иван Алексеевич Бунин:Мне крикнуть хотелось вослед: "Воротись, я сроднился с тобой!"

Но для женщины прошлого нет: Разлюбила - и стал ей чужой...

А для мужчин иначе? Ущемленное самолюбие - и только.Тогда отчего он на хвосте виснет?-Он не виснет, Полина, не переживай, У него все о'кэй: налаженный бизнес, правда, безнравственный, но если вдуматься, какой бизнес нравственен?

Чем же он занимается?Зомбированием населения, то есть выращивает на русской родной ему почве игроманию. Кстати, в содружестве с Лисиным...- 0?! Почему с Лисиным?

- А Софья Григорьевна? Забыла, - она ему родственница, а ночная кукушка, она всегда перекукует, как говорит русская пословица. - Эта огненно-рыжая лиса, у какой задница как старомодный буфет?

- Это не важно, какая у неё задница, гораздо важнее то, что на­чальник геологоразведочной партии, член КПСС, а впоследствии член СПС Сергей Николаевич Щипахин под влиянием Софьи Григорьевны стал на деле русским коллаборационистом, предателем интересов родной нации. Ведь он не может не понимать последствий бизнеса, затеянного с Лисиным, потому что игромания так же уничтожает нравственность, как наркота, алкоголь и прочии "мании"... Но деньги для этих шибко сообразительных ребят не пахнут: абсолютно неучтенный нал в неуч­тенном количестве, практически без налогообложения.Диву даешься! Куда соответствующие инстанции смотрят? Вероятно в свой карман, не иначе. Hа деле то же предательство... По дошедшим до меня сведени­ям, и Лисину, и Щипахину и этого бездонного нала мало: они в своих игорных клубах, а их уже более десятка только в городе - в обла­сти немерено, установили кустарно произведенные автоматы, в каждой программе с нулевым выигрышем... Тогда как предельно допустимой является та программа, в которой заложен хотя бы двадцатипятипроцентный выигрыш!..

-Зачем тебе сведения, из-за каких могут возникнуть серьезные личные неприятности?!

- Ты хочешь, чтобы я тоже стала коллаборационисткой?

-Ну, это слишком громко сказано!

- У тебя, как говорит наш нынешний президент, в подходе к освещению проблемы двойные стандарты: обо мне - громко, а о Лисине с Щипахиным в самый раз...

- Они гребут дурно пахнущие деньги...

И я клюю по зернышку: за умолчание получаю приличную зарпла­ту...Уйди, чтобы не получать и не чувствовать себя виноватой!....Нет уж! Покуда не выясню до конца, не уйду. Там проблема серьезная: отмывание бандитских денег...Вот и пусть выясняют до конца те, кому положено!..Но если они не выясняют, надо же помочь!..Слушай, не будь наивной: там, где Лисин, неважно с Щипахиным или без него, там паутина, там все схвачено, поэтому никто и не выясняет до конца... - Ты хочешь сказать...

То, что сказала. Кстати, Лисин и меня не выпускает из свей цепко сплетеннoй паутины, хотя о нем и его империи я не вымолвила ни слова... И заметь, я ведь теперь под крышей Пашутина - Канунникова, и все-таки мне время от времени звонят и вежливо интересуются, жива ли я, здорова?..Можно найти...Можно. Шестерку, звонившую из автомата. В ответ, если отыще­тся, услышишь, мол, простите, ошибся... Но тревожить станут тогда ча­ще: дрогнула? боишься?!И что делать?Жить. И не вилять хвостом ни при каких обстоятельствах.Спасибо, Полина, за совет. Я, пожалуй, ему и последую...Ох, и хитра: с языка сняла! Я ведь про себя...А я про себя. Видишь, как сошлось: едем в Москву, в Большой театр, и... говорим... о любви... - Но для женщины прошлого нет: Разлюбила - и стал ей чужой...

- Это точно. Но для нынешних нуворишей Бунин с его сентимента­льностью как пятое колесо до возу... Впрочем, они вряд ли о нем слышали и слышать хотят... Что касается "любимой" женщины, если потребуют обстоятельства, не дрогнув, думаю, в асфальт закатают...

Глава 10

Г Л ABA 10

И снова она увидела летящую квадригу и ступила на царственные ступени, и прошла меж державных колонн. Она снова была в главном театре страны – Большом. Но в первое свидание самый значительный театр предстал перед нею, как и следовало, в блистательном вели­колепии: всё яркость и торжественная значительность. Ныне, увы, жалкая печать бедности и печальной обветшалости удручали душу, словно Большой театр вышел к своим гостям в обносках: и облупившиеся ступени, и зашарканность вестибюля, и блеклость зала, где все ещё красовался занавес ушедшего времени с аббревиатурой СССР и символами несуществующей страны - серпом и молотом и пятиконечной звездой, где вместо кресел - стулья в партере, где нищенская потертость алого бархата казалась еще более плачевной в ярком свете по-прежнему великолепной люстры...

К счастью, - и время не властно! - в Большом была та театральная публика, какую Анастасия знала раньше и к какойотносилась с сердечной симпатией: разумные лица, приличествующие торжественному месту сдержанные манеры, негромкий говор и тихий смех, то есть не убийственное ржание, подобное лошадиному, а милая, скромная улыбчивость интеллигентного лица, когда не только не требуется гоготом обращать на себя внимание, но и противно натуре подобная бестактность, к тому же глаз не только не оскорбляли шикарность и вычурная модность одежды, но, напротив, успокаивала её добротная скромность - строгость мужских костюмов и соизмеримая с моментом элегантная нарядность женского платья.

Вокруг - сколько ни всматривайся - не было "шушеры” из "новых русских” в кричащейбезвкусицы моды с непременными мобильниками: их скудные интересы в области искусства и глубокая сущность происходящего в Большом не совпадали... Их, крепко прозомбированных прелестями “дикого капитализма”, влекли рестораны, казино, стриптиз – бары, девочки и мальчики и наркота, в разумных пределах, и алкоголь - в неразумных, то есть все, что оборачивается развращением души и растлением тела. Эти несчастные осатанели в буквальном смысле, уже не сознавая, что они действительно во власти темной силы...

Здесь, в Большом, судя по обрывкам речи, было много иностранцев, но все-таки более всего земляков, и, что особенно обнадеживало, присутствие юных и молодых...

Слава Богу! Не все, а этой поруганной стране загублено: уцелели, должно быть, и национальные корни истинной духовности, и животворящие побеги от них, и молодая поросль... Слава Богу, не всё подда­лось зомбированию, не всё поражено заразой тлетворного духа, унижено, "опущено", истреблено... ”Есть ещё порох в пороховницах". Жив русский дух!..

...И грянуло вступление к опере, мощное, державное, жизнеутвер­ждающее, и слезы благодатные увлажнили сухие до того скорбящие глаза, и всколыхнулось сердце за Русь великую, за народ её, неколенопреклоняемый перед врагом, и с каждым ошеломляющим звуком торжествующего оркестра, и могучего хора, и сольного дивного пения, и переменой живописных реалистических декораций: то крестьянской избой, то Ипатьевского монастыря, а то и Московского Кремля с колоко­льным звоном крепилось верой сердце в великую будущность страны, способной не только стоически перенести скорбные невзгоды, но и победить, и рождалась в изболевшейся душе молитва: “Помоги, Господи, возродить державу, дух её несгибаемый, веру православную укрепи!.."

И казалось всё вокруг: и пространство великого и ныне мощной духовной силой театра, и душа каждого человека наполнялись ликующими звуками торжественной здравицы:

Славься, славься ты, Русь моя,

Славься, великая наша земля,

Врагов, посягнувших на край родной

Громи беспощадно могучей рукой!

Будь жив, будь здрав, весь наш край!..

Ура - а! Ура - а - а! Ура - а - а!!.

- Боже мой! - прошептала Полина со слезами на глазах. – Я, должно быть, впервые за подлые эти годы услышала не тайком сказанные, но во весь голос произнесенные так называемые "националистические" слова и здравицы: Русь, русский, великая держава, православный народ... Те слова, что не услышишь в положительном контексте не по телевизору, не по радио, не тем более в речи политиков...

- Да, - откликнулась опечаленным эхом Анастасия. – Вдумайся, дорогая, в стране русских эти слова и понятия непроизносимы! Это как бы в Швеции необходимо скрывать, что ты швед, а в Англии - англичанин, а в Израиле - еврей... Выкорчевывание русского патриотизма происходит на скорбных наших глазах... Попробуй возвысить свойголос в защиту русского - вмиг заплюют, захаркают, затравят, объявят шовинистом... Но, слава Богу, что здесь, в Большом, все-таки и ныне звучит опера, в какой все пронизано русским духом!

- Да - да... - со слезами на глазах воскликнула Полина - так и хочется взмолиться: "Капля животворящая, подпитай изболевшуюся душу!.."

Когда с просветленными лицами подруги спустились в вестибюль, Анастасию неожиданно окликнул мужской сдержанный, но сильный, уверенный в себе голос. Она обернулась на звук этого знакомого голоса, от какого у нее разом защемило сердце: перед нею стоял Олег Глебович... Всё та же стрижка “под ёжик”, казалось, только седины прибавилось, горбоносое продолговатое лицо, зеленые, как у неё самой, не изумрудные, яркой зелени, но зеленовато- серые, колдовской таинственной загадочности глаза... О - очень хорош в своем столичном великолепии, как и тогда, в первую, единственную встречу в последний день уходящего 1999... Неужели прошло с той поры почти девять месяцев - целаявечность? - и не было ни одного одинокого вечера, а по преимуществу они были одинокими, чтобы она не вспоминала о нем, не тосковала, не передумала фантастические в своей нереальности думы... А он – и это очевидно – абсолютно недосягаем... Она ощущала себя нищей провинциалкой, какой подали милостыню не в ответ на её просьбу, - просьбы, разумеется, не случилось бы, - а из жалости к ней... И потому она дерзко отозвалась:

- Вы, должно быть, ошиблись... Я не припоминаю вас...

Тут же ретировавшаяся Полина успела одернуть подругу, зацепив за край блузы. А он сказал со спокойной твердостью:

- Heт, я не ошибся, и вы это знаете... Впрочем, если вы забыли меня, что, конечно, огорчительно, то в ответ скажу: все дело в том, что вас забыть невозможно...

- И потому вы надеялись на случайную встречу? – сказала она с вызовом. - Пpoшy вас, оставьте пустые речи для пустоголовых...

Он улыбнулся с неожиданной покорностью:

- Я уверен, что встреч случайных не бывает: все расписано в судьбе...

- Ну, что же, - не скрывая иронии, ответила она, поведя темной бровью, - лет через двадцать, может быть, увидимся вновь...

- Я был в длительной командировке, - сказал он серьезно.

Лицо Анастасии вспыхнуло: глупая баба - стыд и позор! Он занят делом. Ему не до неё. А она капризничает, как психопатка, и к тому же обнаружила сокровенную тайну - желание видеть его... Если он позабыт, то её поведение должно быть иным...

- Ну, и как, - спросила она с нарочитой бесстрастностью, - всё удачно?

- Если честно то не совсем... Главного сделать не удалось...

Она догадалась:

Вы были в Чечне?Да, и там тоже... - И снова поедете?Вероятно, да...- Не доверяйтесь в поездках никому! Будьте осторожны!.. - выдох­нула она, и глаза её - "Вот уж воистину, - подумалось ему, - зеркало души...” – наполнились отчаянной тревогой. - Спасибо, Анастасия, - ответил он серьезно. - Я не забывал вас и не забуду. С первой встречи я полюбил вас, и вы должны это знать. Я обязательно приеду или позвоню... если буду жив. Здесь, в театре, моя семья. Но мне не хочется знакомить вас с женой... Там другое... И она никогда не скажет мне, как вы... Простите, - и он крепко пожал ей руку...

Глава 11

Г Л А В А 11

Когда Виктор Тимофеевич Пашутин объявил о желании приобрести "Голубую реку", проще говоря, дышащую на ладан швейную фабрику, Полина Павловна удивилась, что за прыть? Каннунников дипломатично под­сказал: любимая женщина, точнее, первая любовь...

- О - о! – еще более удивилась Полина Павловна: Пашутин в её представлении медведь, вылезший из дремучей берлоги, бурый медведь... Какая любовь?! И р-раз щелчок по носу любимому: “Вот что значит настоящий мужчина: ищите женщину - первопричина поступка... И фабрику к её ногам!.."

Да нет, - усомнился и успокоил сам себя Канунников, - фабрику, разумеется, настоящий мужчина возьмет себе, а...А что же любимой? - смеясь в глаза ему, воскликнула Полина Павловна.Моральная поддержка... Что тоже много значит... На порядок выше зарплата... Может быть, и пpезенты...Значит, презенты могут все-таки быть? - смеялась Полина Павловна. – Ох, Канунников, и за что я тебя люблю, не разумею сама! Ведь стопроцентный жмот, заплесневелый бюрократ, чеховский Беликов: " как бы чего не вышло...” И я пашу на тебя и ныне, как в райкоме много лет назад!.. Эхма!.. Николай Константинович, потирая руки, смущенно улыбнулся:

- Да разве речь об отношении к тебе, Полина! Это о подходе к другой женщине...

- В теории у тебя по-разному, а на практике одно и то же... -Нет – нет, Полина, не обижайся... Не за что...

Это точно: зарплата моя на порядок выше, чем была... Ты, должно быть предлагал? Нет, - честно сказал Николай Константинович. – Это Пашутин,- и добавил скорехонько, - но я сразу согласился...Полина Павлова рассмеялась:

- Канунников, я мужиков-жмотов ненавижу...

- Но ведь зарплата хорошая? Полина Павловна все смеялась:

- Твоя искренность наповал убивает... А знаешь, меня приглашают

в "Кристалл", да и Лисин просит вернуться на более значимую долж­ность...

- Полина - целуя её руку и смущаясь от проявленной им нежности, уговаривал Канунников, - ты ведь не оставишь нас теперь, когда дела при твоем содействии на подъеме?

- Кому тебя оставлять?! Ведь пропадешь, зачахнешь, засохнешь на корню! На “Ауди” пересел? А позабыл, как на семерке жигулевской ездил?

- Да-да... - соглашался Канунников с удовольствием.- Однако, Полина, серьезно говоря, если шеф ставит задачу, для нас не важна причина, - надо выполнять...

- Надо- то надо, но мороки с этим делом о-го-го! Во-первых , неясно, кому это заведение принадлежит, во-вторых, так ли круты ребята, что на виду, или это дутая подстава, сколько будут стоить чиновники и те, кто поможет тебе,да-да, тебе, Николай Константинович, надавить на “крутых ...” Но при всем при том молодец Пашутин: фабрика должна работать и выпускать мужские сорочки, получше, чем от Версаче... И выходит, что относительно борделя и казино кое-кто напрасно размечтался, потому что, Канунников, хоть и мазануло нас дегтем нынешнее поганое время, но живы ещепатриоты, каким за державу обидно... Они непременно сдюжат: натура кремневая, да и за границей, как иным прочим, им делать нечего...

... Виктор Тимофеевич увидел Машу Анисимову в цехе за шитьем на плохонькой швейной машинке, увидел и обрадовался так, словно не минуло более двадцати лет разлуки: худенькая, ловкая, в белом платочке... Единственная для него женщина с испугом взглянула блестящими карими глазами...

"Не узнала", - подумалось Виктору Тимофеевичу, но Maша пос­ле смены, когда её пригласили в директорский кабинет, сказала сдержанно, что помнит его, хотя он и сильно переменился..."По­старел"?"- уточнил Пашутин. - "Да, и постарели тоже, - не слукави­ла она и добавила грустно, - но прежнее в облике осталось..."

Они были в кабинете одни: Виктор Тимофеевич - в кресле за письменным столом, Маша - на краешке стула напротив...

-Прости, - сказал грубовато Пашутин, - но я не могу называть тебя на вы, не обидишься?

Отчего же? Таким, как я, обижаться не пристало: вы хозяин, я работница, - смиренно отозвалась она.Маша! - порывисто поднялся он с кресла и грузный, нелов­кий, - таким ощущал себя - опустился перед нею колени. - Прости меня ради Бога, за все прости!Да что вы! - вскочила испуганно она. - Что вы! Да разве это можно? Разве это мыслимо? Что вы? За что меня обижаете? - промолвила со слезами в голосе.Неужели просьбою о прощении можно обидеть? - тяжело при­вставая с колен, угрюмо спросил Пашутин.За что вы меня? За что? - хрупкая, маленькая, сама виноватая, твердила она, и печальные глаза заволоклись слезою.За все, что произошло с тобой... без меня... - хрипло, тяжело, с неохотой ответил он.Да что же без вас?.. Вы другую полюбили...Да какой там полюбил! - вскричал он так, что она затряслась, испуганная. - Я тебя любил и люблю до ныне...Ну, не полюбили... значит, быть тому по судьбе, - словно не слыша последних его слов, заговорила скороговоркой, успокаивая. - Что уж об этом... к чему? Жизнь прожита...Да какая жизнь, Маша?! - обнял он, прижал к груди. - Нам еще жить да жить!..- А я жить не хочу, - высвобождаясь из его крепких рук, с неожиданной твердостью выговорила она и тихо пояснила. – Сынок мой, Павлик, без вести в Чечне пропал.. А вы, - добавила с укором,- про любовьтолкуете... Зачем, не пойму?- вздохнула тяжко.- Что фабрику выкупили, за то благодарим, ото всех работниц говорю: без куска не оставили... А прочее... нам ни к чему... Да вряд ли вы поймете, про что я... Простите... - и бочком в двери вышла

... Канунников выслушал Пашутина, как и следовало ожидать, с наружным нерушимым спокойствием, потирая руки, уточнил:

- Итак, вы, Виктор Тимофеевич, твердо решили помочь нашей новой работнице... фамилию, простите запамятовал... Анисимовой... кажется...

Пашутин набычился:

- Японский городовой! - он с недавнего времени не выражался нецензурно и сам удивился, что сдержался и в данную взрывоопасную минуту. - Что тень на плетень наводишь, да еще и в ясный день?! Ты знаешь, что это за работница и что для меня означает её беда... Это моя беда, понял?! Моя! И я ни перед какими затратами не остано­влюсь, чтобы найти парня и вернуть матери!..

Канунников снял очки, протер стекла:

- Мне кажется, Виктор Тимофеевич, вы плохо представляете, какими могут быть эти затраты...

- Твоей заячьей доли, разумеется, не трону, но своей львиной не пожалею... - грозно пообещал Пашутин.

Канунников надел очки, буднично подытожил:

-Это означает крах фирмы...

-Дороже человеческой жизни и душевного покоя ничего на этом свете нет, запомни!

Виктор Тимофеевич, я хочу вас остеречь от поспешных, малоэффективных шагов...Давай остерегай, но помни время против нас...- Простите, но первое, что следует выяснить, жив ли сын Анисимовой?..

Пашутин застонал:

Так твою растак, - не сдержался и... на полную катушку. - Вот на месте и выясним. Надеюсь, в Чечню со мной поедешь?Это не вопрос. Вопрос в другом, кто там, в зоне боевых действий, пойдет с нами на контакт?- Мы возьмем с собой Машу... то есть мать солдата, пропавшего без вести...

Подвергать женщину опасности? Мне кажется, довольно сына...Что же ты предлагаешь?! Сидеть на заднице и... от страху?!Канунников помолчал и, как и полагалось ему, сдержанно сказал:

- Предлагаю обратиться здесь, на месте, за помощью в силовые струк­туры. По своим каналам они сделают то, что мы не сможем в Чечне и за большие деньги...

- У меня зародилось подозрение, что ты голодал не только в де­тстве, но и недоедаешь сейчас: у тебя на уме одни деньги!.. – вскипел Пашутин, но, однако, добавил. - А предложение дельное. Кому кланяться?

- С Шуваловым я в Сосновском районе работал...

- Давай, секретарь райкома! Время не терпит... ... Иван Николаевич встретил радушно:

- Здравия желаю "новым русским"...

- Заботы старые, Иван Николаевич, - душевно откликнулся Пашутин.

Шувалов разом понравился: свой мужик, от той же, что и сам Пашутин, родной земли... И генерал, и начальник управления, а свой. Доступен, прост в общении, без напускной важности - точно: в про­стоте правда...

А что же относительно забот помалкиваете? – поинтересовался хитро Иван Николаевич.Да вот напросились с одной, - осторожно отозвался Канунников и толково объяснил, в чем дело.А если нам выехать на место? - не сдержался, встрял Пашутин.Опасно и, думаю, бесполезно. Счастливый случай не исключается, но это, как говорится, для кино... На деле, как вы понимаете, все сложнее. Обстановка серьезная: идет не объявленная война за терри­тории от Каспия до Черного моря, включая, разумеется, и моря. За­дача наших мнимых "друзей" и явных врагов - выдавить Россию с тех мест, где её присутствие исчисляется не одним веком... На наших гла­зах совершаетсяпередел мира, и прежде всего на пространстве бывшего Советского Союза, а теперь и России... и потому непрестан­но гибнут русские ребята... И будут гибнуть, - сурово закончил Шувалов, - пока Россия не обретет прежней силы и прежнего влияния на решение глобальных мировых проблем.- Но мы ждать не можем, - заерзал Пашутин на стуле. - Женщина исстрадалась... мать пропавшего без вести... Она у нас работает. И мы...

Иван Николаевич едва приметно улыбнулся:

Да всё понятно... Если не мы, так кто же? - и добавил серьезно. - Вот что, мужики, по своим каналам, я думаю, вопрос проработаю... Но задача не из простых...Может, теперь уже деньги на выкуп? - с готовностью предложил Пашутин, а Канунников поморщился.Тогда ты, Виктор Тимофеевич, не по адресу обратился, - нахмурился Иван Николаевич, но, глядя в страдающие добрые глаза Пашутина, добавил мягче. - Я понимаю, у тебя беда, но, по имеющимся у меня сведениям, ты мужик порядочный, отчего жe в других не предполагаешь этого качества?!- Да Боже сохрани! – рванулся Пашутин. - Я ж про тех оглоедов, кто людей продает...

- Мы их ку-у-пим, тех, кто наших продает, но купим по-русски, - выругался зло Иван Николаевич и добавил, - потому как я предпочитаю действовать согласно высказыванию русского поэта:

Коль любить, так без рассудку, Коль грозить, так не на шутку, Коль ругнуть, так сгоряча, Коль рубнуть,так уж с плеча...

А на прощанье как бы между прочим сказал:

- Тут мы по долгу службы одной известной компанией заинтересо­вались, - и хитро добавил, - уж и не знаю, слышала вы о ней или нет, - председателем Совета директоров значится некто Лисин, -так вот там, в компании этой, какая весь регион, подозреваю, не только экономически прибрала к рукам, кое-что нас своей наглостью серь­езно удивило... И хотя глава компании, несомненно, с головой, шельмец высочайшего класса и "крыша"у него столичная, но и мы не лыком шиты, а потому, думаю, капитально потревожим и главу, и исполнителей: слава Богу, времена другие... Но, странное дело, Полину Павловну Полянскую “Славяне” из дурно пахнущего "Долгожданного времени” вытащили, а известную журналистку Строганову оставили на съедение?.. Что ж вам издание газеты не по силам? Три девятиэтажки под крышу подвели, комплекс спортивный на подходе, птицефабри­ка доходы немалые приносит, земли в "Пригородном" хозяйстве арендуете, да и само захиревшее хозяйство вот-вот под крыло возьмете, опять же фабрика швейная - дела идут, и, что важно, все на виду, прозрачно... А рассказать об этом народу не хотите, чтоб знал народ-то, что не одни оглоеды вокруг, не только вывозом капитала занимаются, да отмыванием черного нала, да, как теперь это "культурно" называется, "мимизацией” налогов... Политикой вам, мужики, заниматься пора, чтобы и в регионе власть была в тех руках, кто рабо­чие места создает, кто рухнувшую экономику из реформаторских руин поднимает и у кого, что самое важное, хозяева не за границей... Так что Анастасия Строганова вам как раз ко двору, да и ей, умнице, русской красавице, помочь надо. Если не мы, так кто же?

Глава 12

Г Л А В А 12

... Останавливать Лисина, чтобы спасти регион от разорения, надо было на годы раньше, но Иван Николаевич помнит, как годами ра­ньше он вылез не по чину и московскому высокопоставленному гостю рубанул с плеча, мол, когда же за новоявленных спасителей Отечества возьмемся - "реформаторов" - грабят страну!!

Московский гость поморщился, поскучнел лицом и... молча отве­рнулся, а Иван Николаевич едва усидел на своем месте: и не в одном важном кабинете ему о ту бойкую пору пытались объяснить, что класс "новоявленных спасителей” Отечества надо оберегать, лелеять и помогать им в осуществлении скорейшей приватизации, все равно - прикрытым или абсолютно нескрываемым наглым грабежом...

Теперь подступила пора иная. Хорошо, конечно, что иная, но власть в регионе прежняя, та самая, что осуществляла приватизацию. Она, как говаривали в старину, на "кормлении" у тех самых “реформаторов"... А как известно, когда деньги вложены, они должны paботать. Но у “Долгожданного времени" есть и московские покровители, числом поменее, ценою подороже... Вот и возьми ежа без рукавиц. Рукавицы нужны надежные. Иначе и дело загубишь, и сам пропадешь, но, если не мы, так кто же, любил повторять Иван Николаевич.

...Олег Глебович понимал Шувалова с полуслова и любил тоже по­вторять: "Никто нас, братец, не сможет вышибить из седла...” и пото­му на Старой площади они побывали вместе...

Олег Глебович представил Шувалова кое-кому. Кое с кем и поговорили, и это “кое”оказалось, несмотря на внешнее “джентельменство” и явную моложавость, мужиком русским, толковым, не скрывающим,как ни странно для нашего времени, своей патриотической позиции. Петров, так назовем высокопоставленную личность со Старой площади, выслушал Шувалова, не морщась и не скучнея лицом, напротив, со вниманием и явным пониманием существа проблемы. Мало того, он обнадежил со­беседников тем, что в стране грядут важные перемены по всем напра­влениям, и главное направление состоит в отстранении олигархов от власти как на федеральном, так и региональном уровнях.

- “Демос”, как известно, народ, поэтому и власть должна предста­влять народ и отстаивать его интересы, но не интересы "назначенных" известной семьей олигархов, к тому же управляемых из-за рубе­жа... И вы, Иван Николаевич, - строго закончил Петров, поблескивая стеклами очков, - явно опаздываете с нужными мерами...

"Вот тебе раз - с больной головы на здоровую”,- вздохнул Шува­лов, а Петров, словно прочел его мысли, сказал дружески:

- Вперед, Иван Николаевич! И, может быть, не всегда прямо - лбом в стену, но... вперед! - и, протянув визитную карточку, добавил. - Регион за вами. Звоните. Федеральной власти необходимы на местах не запятнавшие себя профессионалы, отстаивающие интересы России...

...Обедали на Чистых прудах, в ресторане "Белый лебедь". За широким окном шел крупный, тихий, ласковый снег, как в сказке... Покой и благость на Чистых прудах...

Они выпили не по одной, но разговор не клеился: деловой - не к месту, а по душам - оборвалась нить... Шувалов спросил:

Когда вылетаешь?Hа днях, - ответил Олег Глебович и добавил. – Прозондирую - сразу сообщу... Лишь бы парень был жив...Ты виделся с ней,- не сдержался Шувалов, сказал с угрюмой укоризной.Ну, ты же знаешь...Я тебе этого никогда не прощу...Я люблю её, Иван, больше своей жизни... Не по одной женщине так не страдал... Как уезжать от неё? Сколько командировок было - ни разу сердце не рвалось... С ума сошел... И даже перед тобой, Ваня, не чувствую себя виноватым: люблю и всё!У Шувалова закаменело внутри:

- Нe прощаю и не прощу до самой смерти, - неколебимо, очень тихо повторил он. - Так и запомни: не про-ща-ю. -И добавил по-прежнему угрюмо.– А там будь осторожен... Не доверяй никому. Все.

…Такая смертная тоска на сердце... Такая тоска... Он и не знал, что она так много для него значит. Много ли? Пожалуй, все-о... Теперь с потерей для него этой женщины, даже призрачной надежды, что жила в сердце, утеряно главное: вкус к происходящему, к самой жизни, это как бы за праздничным столом вкушать пресную пищу... Что имеет смысл? Профессиональные успехи, продвижение по службе? Но и это - он знал в душе - для неё, для неё!.. Материальное благополучие? Да, для семьи, конечно, но и для неё... чтобы он когда-нибудь удивил несравненную эту женщину действительно драгоценным подарком... Что остаётся ему? Сын. Любящий Лисину Лизу, дочь того отца, какого он, Шувалов, будет преследовать... И если с Лисиным, пойдёт как задумано... Ну, что же, сын любит... Он должен и это пережить... И переживет, если характером в отца.

...Андрей последние дни был хмур и неразговорчив, вечерами, оставаясь дома, сидел в своей комнате за компьютером.

Шувалов переступил порог - жена бросилась к нему:

- С Андреем что-то случилось...

Ну, ты же знаешь что, - ответил Иван Николаевич насмешливо. - Он влюблен, а влюбленные подвержены перемене настроения...Тебе это не интересно?!Было интересно. Но интерес заметно поубавился после того, как сын не внял предостережениям отца...Но он любит! - истерично вскричала жена.- Кто против? - с олимпийским спокойствием возразил Иван Николаевич.

Ты должен...Запомни: я никому и ничего не должен. Мой сын - взрослый че­ловек. Я сделал для него все, что мог. В его годы в Чечне ребята гибнут, защищая Родину, переносят тяготы, какие...невозможно пе­режить!..- Я не хочу об этом слышать!

- Напрасно, - сказал Иван Николаевич, тяжело опускаясь в крес­ло... - Если ты хотя бы раз увидела...

- Что будет с Андреем?- перебила жена. Шувалов нарочито спокойно ответил:

- Что будет? Женится... Уедет в Израиль...

- Что – о?! Почему в Израиль?!

- Как почему? Я думаю, для тебя не тайна - весь город в сплетнях,- что будущий тесть Андрея арестован, ведется следствие... Как понимаешь, без должного основания арестовать человека невозможно, Лисина тем более: шуму на весь мир, это уже те, на кого он работал, постараются... Нo по секрету тебе доложу, - усмехнулся Иван Николаевич,-Лисина ждут серьезные неприятности и места отдаленные... Думаю, что жена предполагаемого родственника вряд ли, подобно декабристкам, последует за ним: другой менталитет. Скорее всего она с детьми отправится туда, где их ждут, в места обетованные, к родным берегам... И Андрей, как я предполагаю, вслед за любимой ...

- Ты можешь что-нибудь сделать?..

Для будущего свата? Конечно. И я стараюсь: он сядет и сядет капитально. В его деле только налоговые преступления тянут на де­сять лет.Из своей комнаты вышел Андрей, с вымученной улыбкой на лице, спросил:

Вы обо мне?Андрюша! - вскричала жена со слезами в голосе, - мальчик мой милый!..Шувалов встал:

- Приготовь мне, пожалуйста, чаю,- сказал, обращаясь к жене.

- Андрюша! - повторила жена с той же плаксивой интонацией.

- Я попросил приготовить чаю! - заорал Шувалов так, что кошка вскочила с дивана и опрометью кинулась в коридор. Когда жена вышла, добавил,- животное чувствует и понимает, а близкие люди лишены и чувства, и разума...

-Прости, папа, - сказал Андрей тихо.-Ты был прав...

- Кто у тебя просил помощи?

- Роза Абрамовна...

- А Лиза?

- Лиза утверждает, что она беременна... Андрей опустил голову.

Шувалов подошел сыну, сдавил плечо:

- Радуйся, сынок! Ребенок - это хорошо! Возьмем ребенка. Окрестим. Воспитаем в нашей вере...

- Пап... она врет... Я точно знаю... Врет, чтобы спасти своего отца и... погубить тебя... просто потому, что твоя судьба её мало интересует... - А тебя?

Пап, зачем ты так?- Андрей вздохнул. – Это хорошо, что они ошиблись – не на того поставили, понимаешь? Иван Николаевич молча прошелся по комнате. Это действительно хорошо, что... они “не на того поставили”, хотя репутация его в глазах общественности, конечно, пострадала, но лучше всего, что ради стратегического замысла, он верно рассчиталпрактические ходы, не давил на сына, как бы пустив происходящее на самотек, в то же время контролируя ситуацию жёстко...

Глава 13

ГЛАВА 13

- Что спасет Россию? - спросила Анастасия и удивилась своей бестактной решительности: во-первых, задала главный вопрос с мес­та в карьер, а во-вторых, она понимала, что даже у него, хитроумного мудреца, одного из немногих современных писателей, чье слово гудит набатом в смутном, лютом времени однозначного ответа нет.

- Ничего не спасет, - сердито ответил он и спросил сурово. - Откуда силе взяться, если духовность в упадке?"Монетезировали” народ , привязали лукавыми обещаниями к доллару, нравственность русскую опоганили... В чем силы черпать?!

- Были времена и похуже... - возразила она.

- Какие? - взглянул он на неё сурово всевидящим своим оком и с тоской подумал: умна, красива, глаза особенно хороши необыкновен­ной выразительностью... Как жаль, что он стар и болен...

- Татаро-монгольское нашествие... Поляки в Кремле... Немцы в Сталинграде...- упорствовала она.

Он помягчел, осекся под воздействием её магнетизирующего обаяния и, размышляя, согласился:

- Да, эти времена для Руси, и России, и для страны с большевистским названием – СССР, что ли? – были нелегкими... Но в первом случае Русь выстрадала понимание объединения и усиления - на это ушло около трехсот лет. Во втором - распри относительно власти коснулись боярской верхушки и безнарядных людишек, каких в смут­ные времена всегда хватало, но сам народ был силен и верою, и правдою и потому объединился ради высшего интереса -государственного; народ понимал то, что сегодня утратил: только в сильной державе для русского человекавозможно душевно успокоительная жизнь... В третьем случае сложнее... Большевистский самозванец Сталин был державником и далеко не глупым человеком, и, может быть, один понимал, что за так называемую "советскую” власть народ воевать не станет... Только ему присущим чутьем уловив священность момента, обра­тился с покаянной речью к народу православным обращением "братья и сестры..." Эта речь его по своей сути может быть выражена молитвенными для русского человека, идущими из сердца словами: "Помогите Христа ради..." Русский за такую мольбу и жизнь, и последнюю руба­ху отдаст... А сейчас что? – спросил, как и поначалу, сурово и сам ответил. - Окаянство... Как в семнадцатом году... греховный переворот в жизни страны и каждого человека...

- При коммунистах лучше было... - с осуждением сказала Анастасия.

- Если хлеб вздорожал в 70 раз, проезд – в 100 и более, коммунальные услуги - тоже в разы, а подачки престарелым гражданам в виде пенсий выдаются, как нищим, по две - три тысячи рублей... в старых ценах - от сорока до семидесяти... Это тем, кто каторжными трудами в послевоенные годы возродил Россию из пепла, а потом создалрастаскиваемое ныне космополитами и невесть какими русскими проходимцами достояние страны?!. А средняя зарплата? За вычетом нескрываемых доходов новоявленных капиталистов, членов прaвительства, чиновников идепутатов всех мастей, а также жителей Москвы, это средняя зарплата граждан России едва превышает официальный прожиточный минимум - минимум для нищего... А? – спросил, словно от неё хотел услышать ответ на собственные думы.

- Не хлебом единым жив человек. - уперлась Анастасия: мудрец истязал её душу ранящими смертельно словами.

- Верно, - усмехнулся он хитро, понимая её состояние: она нравилась ему и своим упорством - всё в ней нравилось более и более, и у него появилось желание, какого давно не было в общении с людьми, растолковать именно ей, внушить то, что понял, наконец, он сам, что стало плодом размышлений всей жизни, - и он продолжил. - Действительно, толпе подавай хлеба и зрелищ, а потому в России теперь вместо произведений Астафьева, Белова, Распутина, Солженицына, Вашего покорного слуги взахлеб пропагандируют бездарное детективное чтиво, где русским словом и не пахнет, где текст для космополита без родины и языка, или бесстыдство с похабщиной, нецензурщиной, извращениями, прежде всего ума... Как не краснеет бумага, не пойму?!...На сцене МХАТа ставятся спектакли, где “герои” изъясняются нецензурной бранью... МХАТ и нецензурщина!.. Каково?!. Обалдели что ли? Так пожалуйте в сумасшедший дом: там не поймут, но посмеются... Или... известный неприличностью режиссер ставит спектакль, в каком идеализируется "любовь" мужчины ... к козе, извините, плот­ская и духовная... Критики в восторге: новизна, неординарность режиссерского решения, талантливая игра исполнителя главной роли - фигляра, чуть не ежедневно развлекающего зрителя с экранов телеви­зоров юмором эпохи неандертальцев: "Люся-а... я в вытрезвителе..." Горько признать, но надо, - вздохнул старик, - телевидение сокрушило духовность, нравственность русского человека - деньги отработаны... Западный мир давно повязан американским образом жизни, на­ступила очередь русского мира... Что видит россиянин в ящике? Пo американскому образцу с утра до вечера глаза вразбежку и мозги набекрень: мордобой, изувеченные жестокостью и скудоумием хари “недочеловеков" и развращающий блуд - для детей по полной программе в дневное время! - вверх ногами в вниз головой, и мужеложство, и лесбиянство, и прочее бесстыдство... У русского человека жестокости и блуда в крови никогда не было!.. Русской душе свойственны добродушие и... чистая любовь, хотя бы и тайная, грешная, как правило, у каждого русского мужика, она есть... Лю- бовь... Но главная задача нынешнего телевидения России - вытравливание патриотического отношения русского челове­ка к родной стране и родному народу! Врагам России на её просторах нужен "зомби", легко управляемый...

- Неужели во властных структурах нет понимания того, что прои­сходит?! - вскричала Анастасия. - Нет патриотов, страдающих за родную страну и её народ?! Ведь это так просто: ввести на всех каналах телевидения общественные советы или цензуру, осуществляемую хотя бы и чиновниками?! Известно, что в Штатахпосле 11 сен­тября были запрещены телевизионные программы агрессивного толка, а недавно известный российский тележурналист, работавший когда-то в Америке на одном из телеканалов, делился воспоминаниями о том, как его вышвырнули из программы, когда он, по мнению хозяев, не то и не так сказал в прямом эфире...

- Эх, Анастасия Анатольевна, - вздохнул мудрец. – Всякий на­род заслуживает ту власть, какую имеет, слыхали? Или еще проще: каково молоко, таковы и сливки. А молоко в теперешнем его виде, надо признать, никудышнее: по слову Астафьева, "прошедший век смолол русскую нацию". Смо-лол. Оттого что великое государство - всегда лакомый кусок. Есть ли вина народа в случившемся? Думаю, да. Бухарин, к примеру, известный "любимчик" большевистской партии, назвал русских “нацией Обломовых – растяп, бездельников, азиатов...” Кто в таком случае основал и обустроил Российскую империю, не пойму, разве что космополиты?! Бухарин видел то в русских, что хотел видеть, а я бы общенациональными чертами русских назвал удивительное до­бродушие... безграничную доверчивость – прямо – таки детскую, - отсутствие капли настороженности и грана злопамятной ненависти, поразительное долготерпение, но и в то же время слепую безрассудность в минуту отчаяния... Вас, Анастасия Анатольевна, интересует, есть ли в нынешних властных структурах подлинные патриоты? Думаю, что есть. Но кому теперь реально принадлежит власть в России? Отвечаю не я, а писатель, какого, извините, не читал, Эдуард Тополь, по наци­ональности еврей, в статье, опубликованной в известной газете “Аргументы и факты”. Если бы нечто подобное сказал я, меня тут же обвинили бы в антисемитизме. Цитирую на память Тополя: “... впервые за тысячу лет с момента поселения евреев в России мы получили реальную власть..." Это неверно в том смысле, что... они получили реальную власть в России дважды за ушедшее столетие: во-первых, в 1917 году, как известно, в политбюро, готовившее октябрьский переворот, вошли Ульянов-Бланк (Ленин), Радомысльский( Зиновьев), Розенфельд (Каменев), Бронштейн (Троцкий), Бриллиант (Сокольников), Джугашвили (Сталин) и Бубнов. И после октябрьского переворота власть фактически в руках еврейского правительства и её триумвирата: Ленина, Свердлова, Троцкого...Ленин предпочитал иметь дело с “ умниками”, а по его мнению, "русский умник почти всегда или еврей, или человек с примесью еврейской крови”. Кстати, это высказывание никогда не ставилось вождю в вину и не рассматривалось как русофобское. Напротив, предупреждение, сделанное задолго до семнадцатого года Достоевским, не раз объявлялось антисемитским, тогда как писатель всего лишь пророчески заметил: “... верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже и стремится дать человечеству свой облик и суть". Что в данном высказывании антисемитского не понимаю? То, что евреи получили власть в России в начале прошлого века, подтверждает высказывание Уинстона Черчилля, который уже в 1919 году констатировал: "... Это революционное течение среди евреев возникло не сейчас... Теперь эта банда проходимцев из подполья Европы и Америки схватила за шиворот русский народ и стала владыкой громадной страны...” Так утверждал Черчилль!.. Далеко не защитник интересов России!.. Но этой "банде" не удалось осуществить своих замыслов: мировая революция, космополитическая трескотня по поводу интернационализма не захватили нацию: нация была еще жива. Сработало, слава Богу, наблюдение Тургенева: “...русских хоть в семи водах мой, а русской сути из них не вымыть...” Можно ли надеяться, что и теперь, когда за столетие второй раз в России совершается переворот, “русская суть" не вымоется?! Не знаю. Действительно ли, “ сломал век нацию” или только надломил, и все-таки возможно возрождение и нации, и подлинно патриотической власти?! Или это последние времена для России?! ...Вдумайтесь, посмела бы Мадлен Олбрайт, бывший госсекретарь США, лет двадцать назад сказать, что нет справедливости там, где такой землей, как Сибирь, владеет только одна страна?! Или после развала СССР единственной супердержаве, США, дозволительно всё?! В том числе и передел мира по их усмотрению? Ясно одно: идет третья мировая война, и началась она "бархатно" с России... Образование, созданное большевиками, - СССР - расшатывалось вражескими антироссийскими силами и пресловутой пятой колонной изнутри многие годы... В результате этих усилий и, безусловно, экономических, политических и прочих провалов партократической власти Союз рухнул. Рухнул и биполярный мир, а потому единственная супердержава. США, в какой, кстати, проживает около шести миллионов евреев, столько же сколько в Израиле, объявляет зоной своих интересов весь мир и, как видим из высказываний Олбрайт, Россию в том числе... Не случайно американский посол потребовал разъяснений от правительства России по поводу ареста известного нефтяного олигарха, безусловно, прак­тически работавшего на соответствующие монополии США. Всё очень просто: нефть необходима промышленности США – свою они благоразумно оставляют про запас, - в зоне Персидского залива её на сегод­няшний день достаточно, в том числе нефти иракской, но она, иракская нефть, контролировалась Хусейном, тот объявляется врагом Америки и злоумышленником мира - война в Ираке. Гибнут тысячи людей, и американских солдат тоже, - ничего, цель оправдывает средства: речь ведь об интересах монополистического капитала США, а в этом случае и с демократией все в порядке. В условиях оккупации инспирируются выборы - и никто на Западе и не пикнул относительно разыгранного фарса, а назначение губернаторов в России вызвало беспокойство в “демократических" кругах... Каково? Выборы американского прези­дента, проведенные с ковбойской наглостью, также встречены с одо­брением. Ну, что сказать? По русской пословице, им плюй в глаза - они: божья роса... Заглянем в будущее. В казахском сектореКаспийского моря обнаружено нефтяное месторождение в 7-9 миллиардов тонн, кстати, все запасы США - 3 миллиарда... Транспортировка казахской нефти к пор­там персидского залива через Иран кратчайшая - Иран уже объявлен "зоной зла": на пороге мировых событий, простодушно предполагаю, война с Ираном и наращивание мер по вытеснению России из Каспийского региона. Основа терроризма, безусловно, экономическая и поли­тическая. И дураку ясно: идеологические бредни - это прикрытие. Кстати, неплохо бы напомнить, кто вскармливал талибов, Усама Бен Ладена и против кого замышлялись их действия? Отчего так активизировались исламские фундаменталисты в последнее время на территории России? Вопрос вопросов. Кто подбрасывает поленья в костер? Чьи замыслы исполняются? Кому в первую очередь выгодно дальнейшее ослабление России? Почему в пору активизации террористов западные "демократические" средства информации без всяких намеков четко и ясно формулируют провокационно- политический тезис: Россия должна оставить Северный Кавказ, так как её силовые структуры не в состо­янии контролировать там ситуацию. На Северный Кавказ следует вве­сти международные коалиционные - читай, "американские" - силы... Каково бесстыдство? Нe закулисно, не тайно, а при свете ясного дня обсуждается вопрос о введении на территорию суверенной страны окку­пационных сил!... А почему бы и нет?! Если после II сентября 2001 года США, воспользовавшись моментом, оккупировали Афганистан, Среднюю Азию, "розовыми" и "апельсиновыми" революциями контролируют ситу­ации в Грузии и Украине... Но сильнее всего, Анастасия Анатольевна, больнее русского гражданина должны озадачивать не замыслы и дей­ствия врагов: они понятны, а бессилие властей! Вы только осмыслите: какой год силовики на Кавказе, числом тьма, не могут... разыскать главарей бандитов, чьи имена у малых детей на слуху... И вольному - воля! Они обнаглели, что хотят, то и творят и в Москве, и в Буденновске, и в Беслане... Отчего этот разбой стал возможен в стране? Ответ один: коррупция точит власть, как шашель древесину... Кому-то в самой России бесчинства бандитов на руку...

- А что же президент?

- Или его подставляют, или... "темна вода во облацех..." Темна - а... Но надо признать, смотрится он достойно... Может быть, впервые за многие годы русскому человеку не стыдно за первое лицо государства... Хотя жесткой, державной, последовательной политики в его действиях явно недостает... В государстве хозяйничает пятая колонна, влияние на власть её огромно, потому и благоденствуют оли­гархи.. чиновники расплодились как тараканы, да и caма власть ожирела до отрыжки... Большая часть народа развращена нищетой, меньшая - богатством... Русские в своем отечестве - граждане второго сорта, их сильнее других заедает нагольная бедность, оттого что они "не шельмецы и не продувные бестии..." Увы, нарастает вырождение нации через пьянство, наркозависимость, проституцию, размывание нравственно­сти... И, действительно, поверишь, что лет через пятьдесят на просторы России нагрянут "иных времен татары и монголы..."

Ей стало жалко его, страдающего, больного старика, и стыдно сво­их безжалостных вопросов, и она задала последний, чтобы, казалось, успокоить его:

- Отчего все, что происходит, по-прежнему не оставляет вас в покое, ведь вы для своего народа все, что могли, сделали, и ваше царственное слово бессмертно?

Он задумался, потом буднично заговорил:

- Художнику кисти... звука... слова... жизненно необходимо ска - зать. Он чувствует чужую боль как собственную и способен уловить взрывоопасное мгновение интуитивно. Он вне толпы. Kaк правило, внутренне одинок и сторонним человеком, да и близким нередко не понят. Он предсказатель будущего, если гений, или толкователь настоящего и прошлого. Он ясновидец. С ним трудно: от его глаза не скрыться. И в то же время он вечно в сомнении и даже малодушии.Оh знает, что "ничего не знает" и не понимает, что происходит не только в мире, но и в собственной души... И все-таки истинный художник предупредит врага: "Эй, вы, осторожней с Россией...”

Глава 14

ГЛАВА 14

Она открыла двери и обомлела: перед ней стоял Щипахин. К губам его приклеилась угодливая улыбка, но глаза настороженно оглядывали не только Анастасию, а и то, что было за её спиной.

- Ты одна? - спросил он выпытывающе.

- Да-а...- протянула она в замешательстве.

- А почему открываешь, не интересуясь, кто за дверью? - спросил с беспокойством.

- А кого мне бояться?

- Время опасное...

- Опасным сделали его такие, как ты, не осознавшие до сего времени главной библейской мудрости: все, кто сеет на земле смуту, братоубийство и смерть, будут прокляты Богом...

- Беда с тобой: нисколько не изменилась - правду - в лоб...

Я – то при чем?

- Ты потому и явился спустя десять лет, что "при чем". И на­прасно явился. Я ведь сказала тебе тогда: не могу я лгать и притворяться...

- Войти все – таки можно?

- Зачем?

- Я пришел остеречь тебя, - сказал он, и на губах его появилась та же сладковатая приклеенная улыбка.

Она усмехнулась: он был словно побит молью, казалось, труха вот-вот посыплется с него. Он униженно до­бавил:

- Ради того, что было...

Она не рассердилась, напротив, сказалабесстрастно, как о деле давнем и позабытом:

- А что было? Начальствующий член KПCC, к тому же глава об­разцового семейства, правда, как выяснилось позже... глава, едва попискивающий из-под башмака жены, совратил романтическую девицу, как совращал или обольщал до того и после... Но девица возроптала: ей открылось то, что скрывалось за романтическими бреднями, а оболь­ститель поразился: какая неблагодарность! Ведь он был её благодетель многие годы!.. И как она посмела, не объяснившись, покинуть его?!.

- Какая ты жестокая!.. - сказал он, видимо, искренне. - Моя дочь Лариса погибает... и погибнет... если ты не поможешь...

Ей подумалось: хитрый лис... Он рассчитал правильно. Главное - непрестанно терзать её душу... Ну, что же, за все приходится платить. И за каждый опрометчивый шаг в том числе...

- Что случилось? - спросила она сухо, когда он по-сиротски приютился в кресле.

- Беда, Анастасия, - сказал он взахлеб, - беда!..

- С кем?

- С моей семьей... и с тобой тоже: мы по-прежнему в одной упряжке...

-Слушай, зачем ты напускаешь туману, зачем виляешь хвостом? Неужели за десять прошедших без меня лет ты под влиянием жены изменился так, что в тебе ничего не осталось от прошлого, от мужчины с русским характером, идущего напролом, а там будь что будет!..

- Мне стыдно, что я русский... Ты пойми, - начал он снова взах­леб, - в целом это нация рабов, недоумков, за редким исключением... как ты...

Она перебила спокойно:

- Кто-то из умников, не помню кто, сказал: мужчина всегда такой, каким делает его рядом идущая с ним по жизни женщина... С тобой произошла основательная метаморфоза... Не переживай: в душе ты давно уже не русский... и потому не стыдись бывших соплеменников... Они, действительно, до обидного простофили: в своей стране не только терпят таких, как ты, но и позволяют им властвовать над собой... Впрочем, в вашей главной книге "Кицур Шулхан Арух", изданной в Москве для современного еврейского читателя, только еврей и назван "человеком", неевреи - "экскрементами...”

- Ты не поняла меня...

- Не только я не понимаю: ненавидите Россию, презираете русских... а... впрочем, в ваших действиях все логично... кровососущие так и поступают...

- Ты не поняла меня, - заговорил он снова торопливо, и слюни мелкими брызгами полетели у него изо рта...

- Что с Ларисой? - оборвала она его на этот раз жестко.

Он сник. Худые плечи его опустились. Глаза не бегали: их заволо­кло горе.

- Она... колется... Анастасия не поняла:

- Чем? - спросила и смолкла от ужаса: вопрос был ей ответом. - Что я могу сделать? - сказала она через мгновение.

- Нужны большие деньги... на лечение... Лорочка сейчас в Московской клинике... С нею мать... Я езжу туда два раза в неделю... А муж оставил её, да и чего ждать от русской свиньи? - сказал, и поперхнулся Щипахин, и снова взахлеб, со слюнями. – Он, подлец, обращался... в сыскную фирму... за Лорочкой следили и записывали на пленку... её развлечения... Знаешь, там есть интересные моменты!..

- С любовником, что ли?

- Если бы... - улыбнулся блудливо Щипахин.- С молодыми мужчинами... почти мальчиками... Это у неё от меня, - добавил поспешно. - Гены... проклятая кровь...

- И она... после того как обнаружилось... стала колоться?

- Не-ет... задолго до этого... Муж дважды лечил её в Австрии... и ведь были положительные результаты!.. А теперь... Нe придумаю, что делать... Зять в Англии... внук тоже там в колледже... Я под следствием... Ты пойми, дорогая, я потому и связался с Лисиным: мне нужны деньги... День - ги... На лечение моей дочери! Милая моя! - неожиданно бухнулся он на колени и пополз к ней. - Ты все можешь. Я недооценил тебя: ты великая женщина. Тебе покровительствует сам Шувалов! Спаси нашу несчастную семью... и тебе сторицей окупится... Как это говорится? Где? Не помню, но точно окупится...

- Встань! - холодно сказала Анастасия. – Встань. Деньги, думаю, ты найдешь, да тебе искать их не надо: они припрятаны твоей супругой надежно. Хотя, разумеется, вы понимаете, что практичнее оплачивать... созданную ситуацию... чужими... деньгами, зятя, например...

- Зять отказался, Анастасия... отказался... и не поможет и центом: уперся ... баран!..

- Довольно! - прикрикнула Анастасия. - Уходи!..

- Нет! - с неожиданной, твердостью ответил он. – Нет. Ты еще не все знаешь, а мы знаем все!

- Мы?Это кто? Не те ли мордовороты, грязные деньги которых вы с Лисиным отмывали через игровые автоматы? А ты был главным связующим звеном между фирмой и этими клиентами...

- Вот ты и выдала себя... Откуда тебе это известно? А мы знаем, откуда: тебе удалось изъять базу данных из компьютера Григория Иосифовича Рагинского, какого все обольщала твоя подруга, Полина Павловна... Не зря обольщала... Может, он отдал ей дискету? Впрочем, это вряд ли... Не мог же он доносить сам на себя?.. Мы проанализирова­ли: это сделала ты. Всё правды ищешь... А он растяпа... И уже сидит: его вчера взяли. А у тебя данные с именами, фамилиями, цифрами... Ты должна вернуть мне дискету немедленно... Иначе... Анастасия, мне больно думать об этом: с тобой поработают... И, как следует, поработают...

- Вон отсюда! – закричала Анастасия. – Во-он!

Глава 15

ГЛАВА 15

...Здесь его называли "товарищ генерал", без упоминания имени-отчества и, естественно, фамилии, хотя знаков отличия на его камуфляжной форме не было, но как бы ни называли и те, кто входили с ним непосредственно в контакт, и те, кто добывали для него или о нем ин­формацию... знали, чего он стоит...

Его уважали и свои ,и чужие. Первые - за простоту в отношениях и в то же время жесткий профессионализм, не шибко удобный, зато в деле отзывавшийся удачей, вторые, как ни странно, - за то же самое.

Но на этот раз ему не везло. Как всегда, группа его, цепко сработавшихся спецназовцев, "отрабатывала” крупную фигуру: по "мелочи” его люди не работали. Это был араб из Иордании, наглый, коварный и осторожный, осточертевший хитроумными и внезапными ходами, отрабатывавший хозяйскую “зелень” на полную катушку... И банда чужеземца была сколочена прочно - вклиниться удалось только одному, но этот один молчал... Почему?! Неужели с ним случалась беда, как с русским мальчиков, какого просил найти Шувалов... Он нашел... Пленного русского израненного солдата по приказу араба, поставив на колени, прирезали, как барана, вонзив лезвие ножа в тщедушное худенькое горло: мальчик не предал, как его ни принуждали, ни своей веры, ни своего Отечества... И эту лютую смерть подручные араба засняли на пленку... И эту пленку генерал должен передать Шувалову... А тот пока­зать матери солдата?!.

Промышляющего смертью, чужеземца нужно взять. И отсечь голову, за растерзанного Мальчика в том числе. Иначе, как жить? Неужели с "его" чеченцем произошло то же самое? Почему молчит?.. Аслан служил ему верно. Именно ему, генералу. Три года назад генерал спас личным поручительством старшего брага Аслана, Алу, участвовавшего в нападении на дагестанский аул... Горцы - народ горячий. Кровная месть - дело святое... Если бы генерал ни оказался случайно в нужное время в нужном месте... Впрочем, он был уверен: всякая случайность закономерна... Как и встреча с той женщиной, о какой болит ду­ша... Он знал, с кем бы он ни был, даже и с приглянувшейся на одино­кий вечер незнакомкой, и что бы ни делал, даже, как и теперь, "вел" проклятого араба, ему не заслониться от той, единственной, о какой нестерпимо щемит душа...

А между тем нудно текли часы и сливались в сутки – араб был неуловим. Только что он выполз, как змея, легко и артистично из оцепления в горном ауле, и тут же во славу хитроумного хода оскалился дерзко очередной бандитской вылазкой...

Араб посмеивался в густую смоляную бороду над русским генера­лом. Бандит торжествовал, и генерал перестал спать даже и по два-три часа в сутки, а это был yже дурной признак... И та женщина уже не снилась ему, и это было печальнее всего, потому, что он хотел её видеть, если не наяву, так во сне...

...К концу седьмых суток к нему на допрос привели, судя по изъятым документам, турка. Генерал внимательно оглядел пленного, с турками ему приходилось иметь дело, сказал буднично по-турецки несколько слов присутствующему на допросе спецназовцу в звании капита­на , какой ни бельмеса не понимал ни по-турецки, ни по- арабски, ни по-чеченски, да и по-русски обходился сотней, слов, зато в деле цены ему не было, этому безъязыкому капитану, он и"турка" добыл, так вот ему по-турецки генерал и сказал:"Подозреваю, что это такой же турок, как я китаец",- на что капитан ответил глубокомысленным молчанием, а генерал уже по-русски добавил:"К стенке его: без переводчика толку не будет”, после чего "турок" - наши глазом не успели моргнуть - пал на колени:

- Господин начальник, - вылизывал он подобострастными, черными, что уголь,глазами генерала и на приличном русском язык, хотя и с горским акцентом, умолял. - Я все скажу - только не стреляй!.. Ради аллаха!..

- Ты шибко верующий? - удивился генерал. -Да... - важно ответил "турок"...

- Ваххабит? - уточнил генерал.

- Нет!.. - замотал тот головой. - Но мне деньги нужны... Понимаешь... две жены... дети... много детей... Мать... А работы нет...

- И ты пошел убивать...

- Меня заставили...

- Эту бодягу, - "турок" не понял, впился глазами в генерала, тот усмехнулся, - это вранье припаси для легковерных... Таких, как ты, араб или режет, как баранов, или они идут к нему по доброй воле и исполняют все, что он велит... Ты ингуш? - точно определил генерал.

Турок подобострастно закивал головой...

- А для чего в турка превратился?

- Сам понимаешь, начальник... Если меня убьют... семья... чтобы не пострадала...

- Единственная спасительная для него фраза, - сказал капитану генерал.- Не все человеческое погибло... - и спросил ингуша внезапно. - Резал наших?

- Клянусь аллахом, нет! - вскочил с колен пленный. Поморщившемуся капитану генерал заметил:

- Ты ему хоть в лоб дай - все равно каждое слово будет закре­плять клятвой...

- Дать в лоб? – спросил капитан.

Пленный подобострастно выкатил глаза:

- Клянусь аллахом, все скажу!

- Да что ты знаешь, - махнул генерал рукой.

- Всё - о, - выдохнул ингуш.

- Сколько дней в банде?

- Двадцать второй...

- Со стажем, - усмехнулся генерал. - Ну, и сколько авансом получил?

- Сто долларов, - прицокнул тот языком. - Еще столько в кон­це месяца дадут.

- Где ж они?

- Отдашь?

- Спрашиваешь, - усмехнулся генерал.

Ингуш достал из - за пазухи тряпицу: в полиэтиленовой обертке покоилась сторублевая долларовая зелень. Генерал кивнул капитану, тот выпростал из цепких рук пленного пакетик, развернул:

- Фальшивка, - сказал твердо. Генерал тоже взглянул:

- Араб обманул тебя...

- Нет- нет, - застонал тот и зачастил на родном языке. Потом выкрикнул, - Шайтан ему имя!

- Сколько вас и куда направлялись? - спросил генерал сурово.

- Пять, господин начальник - выкинул для верности пятерню.

- Пять. Сбор у водокачки... в полночь... Знаешь, через семь километров водокачку? Там наш начальник скажет... что делать...

- Время возвращения на базу?

- Перед грозными очами Рамадана - это и правая, и левая рука араба - должны быть в шесть утра...

- Сколько на базе людей?

- Мал-мал осталось ... Другие ушли вперед... Много-о, много-о ушли вперед...

- Араб ушел с ними?

Ингуш испуганно замотал головой, сказал шепотом:

- Где был... там и остался ...Точно говорю... Аслана сам пытает... Генерала ему очень нужно...

- Какого генерала?

Ингуш в ответ пожал плечами.

- Ну, что, капитан, все ясно? - прервал допрос генерал и, взглянув на часы, добавил. - В запасе 92 минуты: как только одного из них, - генерал кивнул на ингуша, - не будет на месте в условленный срок, на базу пойдет сообщение и... араб тут же улизнет. Сам знаешь, малыми силами он обороняться не будет: кишка тонка. За "турка" отвечаешь го­ловой. Через четверть часа с ним и разведгруппой – вперед!

...Кутру наши взяли араба, вернее, то, что от него осталось: тело, прошитое автоматной очередью. Капитан постарался. Для него главным было - не взять араба живым. У капитана за годы работы в Чечне вырабо­талось железное правило: жалеть только товарищей - врагов безжалостно уничтожать... К утру нашли иАслана. Араб задержался, пытая вер­ного чеченца. Он перебил ему обе ноги. Ингуш не солгал. Подозрительный араб перестал доверять Аслану и мучил его несколько суток пытками, надеясь, что тот не выдержит и развяжет свой язык. Жадному арабу был нужен Генерал: тогда его личный счет в одном из западных банков увеличился бы на миллион долларов...

А капитан погиб... Погибли и ещё двое спецназовцев. По военным сводкам это выглядело малой потерей, но на голове генерала после удачно проведенной операции больше не чернел ни один темный волос, хотя он остался жив и невредим, видимо, оберегаемый верным ангелом- хранителем...

Глава 16

Г ЛАВА 16

Писала женщина. Почерк крупный, круглый, разборчивый. Из письма было ясно: писавшая любит брата, оттого послание многословно, с рас­плывшимися пятнами чернил. И все больше о нем, о брате. Какой он хо­роший и несчастный, но его надо спасать: он попал, под влияние другой, дурной женщины, "пропащей” пьяницы... Та, другая, спаивает его. И он погибнет, если на помощь не придет и сестра: ей, Марине, одной не совладать с той “потерявшей облик" бабой, характеру не хватает, а еще у неё родился сынок, Максимка, и ему три месяца... А Николай... Он совестливый и добрый, когда трезвый... Если сестра приедет, он выправится, а пьет Николай оттого, что работы никакой нет, и денег нет, и живут они в насквозь продуваемом хлипком бараке, бывает, что и во­лосы к утру примерзают к подушке, а Николаю совестно перед Мариной и страдает он за сына, Максимку, вдруг не переживет в бараке зиму... Это его сын...

...Ищите в этой жизни единственную для вас женщину. Не ту, с какой можно жить, а ту, без какой невозможно прожить: она, любящая вас и только вас, возьмет на себя ваши заботы, беды и горести, разделит их, и жизненная ноша не станет казаться вам неподъемной; эта женщина, как никто, будет гордиться каждым вашим успешным шагом и же­лать всей душою удачи, и удача - ведь этого жаждет женщина! - не­пременно озарит вашу жизнь успехом, какого вы никогда не знали, по­тому что любящая женщина будет с вами рядом... Ищите женщину и обретете новый мир, совершенно иной, освещенный сиянием её любви... Ищите женщину!

Полина Павловна, прочитав письмо, сказала:

- Надо ехать немедленно, и брата, и Марину с Максимкой с позабытой стройки коммунизма перевозить сюда... И будет у нас племянник, один на двоих... Представляешь, каким мы его воспитаем!.. Так. Решено. Едем вместе: одной тебе не справиться с "потерявшей облик" бабой, а вместе отобьемся...

- Нет, Полина, - решительно запротестовала Анастасия, - это мое дело... и потом, сама понимаешь, поездка немалых денег стоит и, честно говоря... В общем, нет.

- Слу-шай, - укоризненно сказала Полина, - кто не способен при­нять помощь, тот и сам не поможет... Насчет денег успокойся: я хочу посмотреть, на что мои средства налогоплательщика тратились и что там, на БАМе, теперь... Поселок Тоннельный, говоришь? Вот и поглядим на поселок и его жителей, прокладывавших дорогу в светлое будущее, а сегодня лишенных, как я понимаю, куска хлеба, вернее, возможности его заработать... Помнишь, сколько шуму было... лет двадцать назад? А в проклятое самодержавное прошлое при никудышнем правителе Ни­колае II без лозунгов и песен проложили через всю Россию Трансси­бирскую магистраль, обустроили... и никто из "большевиков” и проче­го революционного отребья и не заметил... Всего и делов: связали Европу с Азией...

Полина Павловна действовала с присущей ей решительностью: на следующий день билеты на самолет лежали в её сумочке. В Москву еха­ли электричкой.

- Слушай, - заметила Полина Павловна, когда они проехали треть пути, около часу по времени. - Видишь, какая ты у нас раскрасавица: с тебя глаз не сводит вон тот молодой человек, я бы сказала, прили­чной наружности...

- Ты знаешь, - откликнулась Анастасия, не взглянув в сторону молодого человека, - что-то тяжело у меня на душе, и Олег так ни разу и не позвонил...

- У нас про что речь? Я тебе про молодого человека, - кстати, куда он делся? - а ты про Олега...

- Так ни разу и не позвонил, - снова печальным эхом откликну­лась Анастасия и добавила грустно. - Я была в монастыре... молилась за него... и ко мне неожиданно подошла монахиня и сурово сказала: "Претерпевший же до конца - спасется..."

- К чему это она? - рассердилась Полина... - Хватит тебе терпеть. Пусть другие попробуют...

- Ко мне приходил Щипахин... с угрозами... поэтому я не хотела, чтобы ты ехала со мной...

Полина Павловна выслушала рассказ о странном визите молча. По­том спросила:

- Ты передала дискету куда следует?

- Полина, как ты могла подумать?! - чуть не плача воскликнула Анастасия. - Как ты только могла такое обо мне подумать?! Разве я способна на воровство?! Влезть в чужой компьютер?! Это, по-твоему, для меня возможно?! Есть соответствующие органы: это их и пра­во, и обязанность...

- Но Щипахин решил, что данные у тебя?

- Нет, Полина, думаю, что нет. Щипахин хорошо знает, что я не способна на подлость...

- Тогда что же?

- Думаю, он подставляет меня продуманно тем, с кем связан... Это его хитроумный план защиты, скорее всего разработанный совместно с Софьей Григорьевной. Чего не присоветует верная супруга для собственного спасения и спасения мужа, тем более она наконец-таки отомстит сопернице?! Но своим посещением Щипахин надеялся разжа­лобить меня, а не только прикрыться мною, не зря же упоминал имя Шувалова...

- А ты звонила Шувалову?

- Конечно, нет.

- Ненормальная!.. Вызвать огонь на себя и помалкивать?! Ты понимаешь, что могут предпринять те, кому эта сволочь, Щипахин, сдал тебя?! Сиди в кресле - и ни шагу без меня... Я в тамбур – звонить Канунникову...

Когда Полина Павловна вернулась, Анастасия, как и велела Полина, сидела в кресле, только привалившись к окну с опущенной на грудь го­ловой. Со стороны казалось, что она дремлет, только на шубе её, в ле­вом боку, расплылось бурое большое пятно...

Никто в то раннее утро из полусонных пассажиров не обратил вни­мания на то, что когда яркая, солидная дама вышла в тамбур, к её со­седке подсел молодой человек, довольно приятной наружности и что-то говорил красавице, а та отвечала ему неохотно... Через минуту моло­дой человек вышел из вагона в противоположный конец... Это произошло в аккурат перед единственной остановкой, какую совершал экспресс...

Эпилог

Э П И Л О Г

На третьи сутки после похорон Полина Павловна с Канунниковым вылетели на БАМ, в поселок Тоннельный. Добирались не только самолетом, но и поездом, и КамАЗом. В Тоннельном все было, как в пись­ме: бараки, сшитые на скорую руку лет двадцать назад - чего хоти­те? Временное жилье, - такого же фасона школа в две комнатенки, медпункт, схожий с собачьей конурой, и приземистый магазин, раньше сельповский, теперь - "частный", со шныряющими белым днем под но­гами крысами и обилием на полках самого ходового товара "Сибирской водки"...

Вокруг - глазом ни окинуть - темно-зеленый океан гудит, волна за волной накатывает, волна волну гонит, и аж дух захватывает от мощной, кажется, вечной величавости, какая всегда была и будет, одно слово - тайга...

- Ты погляди, - говорила Полина Павловна Канунникову, - на виду, не скрытое от людей, не за каменными горами ,не за тридевятыми дола­ми, не в иноземном государстве, а на земле, добытой для потомков рус­скими первопроходцами, вот оно, черпай пригоршнями - каждому достанется- несметное богатство ,только приложи сметливость да трудо­любивые руки, а поди ж ты - работы нет! Дела нет! Жизнь едва на ла­дан дышит... Зато дармоедов и в столице, и по губернским городам - тьма тьмущая! Думы думают, и законы выдумывают, как страну обуст­роить, а на самом деле все помыслы и заботы о своей ненасытной ут­робе!.. Рассуди, как это возможно, чтобы посреди сокровищ несметных русский человек нищенствовал, спивался и погибал?! В шею их, только о себе и помышляющих, воровитых и нечестивых, в шею! Тогда жизнь наладится...

- Здесь, как ни трудно, дело заводить надо... - неожиданно сказал Канунников. - На первый случай – деревообрабатывающий комбат.

- Да ну? - обрадовалась Полина – Мо-ло-дец!.. Ты заметил, милый друг, мое благотворное влияние на тебя?..

Канунников печально улыбнулся, но подтвердил серьезно:

- Сюда возвращаться надо. И в скором времени...

... Они вывезли и Марину с Максимкой, и Николая. Он на тот момент мало чего соображал и сообразил, казалось, только, когда припал к могильному холмику...

Полина на первых порах плотно опекала переселенцев, но в скором времени перестала "кормить рыбой", приучая главу молодого семейства добывать "рыбу" самому и со временем, наблюдая за Николаем, все более обнадеживалась:толк будет. И её задача - вернуть тоскующего по родным местам Николая. Вернуть в Тоннельный, в только что нача­тое там дело...

На кладбище к подруге Полина приходит одна... Так плачет, так голосит по-бабьи, что невозможно поверить: это она, по слову стороннего наблюдателя, сильная и деловая женщина... А на памятнике – прекрасное лицо с живыми, в душу смотрящими глазами и слова любимого писателя:” Все преграды, все заставы божеские и человеческие рухнули ...”

А Иван Николаевич Шувалов начал новое дело, “артемовское”. Все материалы по "лисинскому” его ребята успешно подытожили. Радует Шувалова и сын Андрей успехами в учебе и... спортивными достижениями. Иногда Иван Николаевич берет в руки баян и с тоской самому се­бе рассказывает:

Когда я на почте служил ямщиком, Был молод, имел я силенку,

И крепко же, братцы, в селенье одном Любил я в ту пору девчонку...

Олег Глебович готовится к новой командировке. Друзья видятся в редкую минуту, но, когда видятся, Шувалов, наполняя первый стакан вод­кой, тяжелеет лицом и говорит сурово: "За неё..." Олег Глебович тоже выпивает до капли и севшим голосом глухо добавляет: “Прости, Анастасия”...

А Виктор Тимофеевич Пашутин, несмотря назаботы, связанные с раз­вернувшимся в Сибири делом, выстроил-таки в Сосновкехоромину, как задумывал из спелых бревен, двухэтажную, с террасой и двумя крыльца­ми и живет в ней... c Машей Анисимовой. И так любит её, так любит, что и не высказать. Его жена, поначалу бунтовавшая, смирилась, оставшись, разумеется, на полном пансионе мужа. Виктор Тимофеевич не то, что жену не забывает - двадцать шесть лет совместно прожито, - но и дочь, и малую внучку...

А Маша смерть сына одолела бедой: тяжелой болезнью Пашутина. Тот, как увидел чудовищное на кассете, едва жив остался... Маше ту кас­сету не показали, мол, погиб солдат в бою, и только урну с прахом доставили...

A Марфа Игнатьевна - русская старуха из Сосновки - известие о смерти внука переживает молча. Узнала и онемела.Живет в своем до­му. В хоромину к дочери ни шагу. Кот Васька с нею да десяток курей с горластым петухом...

... Вот так она, наша жизнь, порою складывается. Не у всех, разумеется, но случается, что и так по сегодняшнему полоумному времени...

А что дальше, думаю, увидим, читатель. “Не пужайся",- как говарива­ли деды – прадеды, а там поглядим, что оно, как? Крепись. Русский - то человек духом кре-е-пкий...