Переводчик

Глава 1

«Жил я славно в первой трети Двадцать лет на белом свете — по учению, Жил безбедно, и при деле, Плыл куда глаза глядели — по течению.

Затрещит ли в повороте, Заскрипит в водовороте — я не слушаю, То разуюсь, то обуюсь, На себя в воде любуюсь — брагу кушаю.

И пока так наслаждался, Пал туман и оказался в гиблом месте я, И огромная старуха Хохотнула прямо в ухо, злая бестия.

Я кричу — не слышу крика, Не вяжу от страха лыка, вижу плохо я, На ветру меня качает… «Кто здесь?» Слышу — отвечает: «Я, Нелёгкая!»

В. Высоцкий

Маленькие дети! Ни за что на свете Не ходите в Африку, В Африку гулять! В Африке акулы, В Африке гориллы, В Африке большие Злые крокодилы Будут вас кусать, Бить и обижать, - Не ходите, дети, В Африку гулять.

К. Чуковский

В день выпуска в Москве стояла тридцатиградусная жара. Мы – свежеиспеченные лейтенанты в новеньких, с иголочки парадках, выстроились на плацу в ожидании начальства.

Начальство, как ему и положено, запаздывало. Народ начал нетерпеливо гудеть, подобно растревоженному улью, кое-где над фуражками стали подниматься сигаретные дымки.

– Сейчас же прекратить курение в строю, вашу мать! – зашикали начальники курсов, высматривая нарушителей дисциплины.

Минут, через десять, наконец-то, заявилось руководство во главе с начальником ВИИЯ генерал-полковником Петровым, которого за глаза все называли «дедом».

Дед был брав и статен – даром, что за плечами почти полвека службы и три войны: на груди пышно колосился урожай орденов во главе с геройской звездой. Его сопровождали заместители, главный политрук, и какой-то почетный хрен из Минобороны. Поднялись на трибуну.

«Равняйсь! Смирно! Равнение на… знамя!»

Красное полотнище с золотой звездой быстренько протащили перед строем.

Начальник, очевидно, сам страдающий от жары, не стал злоупотреблять вниманием бывших питомцев – коротко пробурчал напутственное слово и сошел с трибуны.

Началось вручение дипломов и коробочек с выпускными значками. Дело шло споро – подход, доклад, вручение корочек, отдание чести и обратно в строй.

Потом новорожденные летёхи традиционно промаршировали по плацу под «Прощание славянки» и торжественная часть закончилась.

С объятиями и поцелуями налетела толпа родных и близких.

К этому времени, моя рубашка под парадным кителем стала насквозь мокрой. Но меня никто и не обнимал. Я, между прочим, круглая сирота. Или круглый?.. не знаю, как правильно. А девушка? Со Светланой мы расстались, накануне.

* * *

В институтской общаге, которую по непонятной причине, претенциозно именовали «Хилтоном», мы с облегчением скинули, душные мундиры, и как были в труселях, принялись обмывать лейтенантские звездочки. Настроение у всех было приподнятое.

Пять лет учебы и муштры осталось позади…

Катись колбаской, Танковый проезд, по Волочаевской улице! Прощай нудная зубрежка арабской тарабарщины! Идите в жопу классики марксизма-ленинизма, вместе с со строевой подготовкой, парадными расчётами и караулами! Прощай, единственное увольнение в неделю и то, когда без троек. Не услышим мы больше сакраментальное: «Рота, подъем! Всем построиться на утреннюю зарядку! Форма одежды – голый торс!»

Отныне мы свободны и наш восторг ничем не омрачить! Будущее виделось исключительно в розовом цвете. И неважно, кого куда распределили: главное – загранка! А там на месте разберемся…

Мы выпили еще по чуть-чуть, и завязали – на вечер снят зал в ресторане «Прага», поэтому заранее накидываться крайне нежелательно. К тому же, надо еще успеть пообщаться с родителями, прифасониться. В общем – времени, в обрез.

Все разошлись, а я остался. Мне идти некуда. Стоял у открытого окна, курил и бездумно пялился на Танковый проезд.

Тут, бы радоваться, но вот какая штука… С распределением моим уже все, вроде, было решено, на днях должен отчалить по прежнему месту службы в страну пирамид – ОАР. В распоряжение главного военного советника, генерал-полковника Катышкина. А вчера вызывают в канцелярию и вручают предписание: лейтенанту Кошкину Максиму Юрьевичу, явиться такого-то (завтра), с 12 до 14, в распоряжение войсковой части такой-то, по адресу…

Глянул адрес… да это же соседи наши по территории – корпус какого-то там отдела ГРУ ГШ. На кой черт я им понадобился? Неужто работу предложат?

Не, наши выпускники многие на них работают. Так-то лучше в том же Каире при военном атташе отираться, чем мотаться по батальонам в песке, грязи и говне, или не дай бог, дивизионам ПВО – евреи их в первую очередь долбят.

Ничего так и не решив, выпил водки. Иттись оно все конем – завтра будем думать… однако ж, нажраться не получится.

* * *

Праздничный стол, по меркам «Праги», был, не слишком богат – на сколько средств хватило. Но взамен, какая помпезная красота вокруг! Колонны из уральского змеевика, украшенные позолоченной лепниной, стулья под старину, опять же зеленые с золотом, такой же пол под ногами. Под потолком огромные хрустальные люстры, богатые столовые приборы на белоснежной скатерти. Этот набор пошлой роскоши дополняли, шныряющие туда-сюда официанты в бабочках и ливреях.

После первых пышных тостов захмелевшие выпускники ударились в воспоминания. Слова: «а помнишь» слышались отовсюду. Кто-то на понтах, начал тарахтеть по-арабски.

– Мужики, а за начальника курса еще не пили! – раздался чей-то подхалимский выкрик. – Наливай!

– «Папе» Захарову! Ура-а-а!

Подполковник Захаров единственный, пришел в «Прагу» в офицерской форме. Остальные гуляли по гражданке – мало ли вдруг. Как бывает – переберешь с водочкой, учудишь безобразия, и вместо заграницы полетишь белым лебедем в Туркестанский Военный Округ.

Тыкаясь пузом об стол, а задницей об стул, Захаров неуклюже поднялся.

– Спасибо, ребята! Хотел бы на прощанье, что вам сказать… – дальше последовало наставительное бурчание минут на пять. Поймав, наконец, паузу в этом затянувшемся монологе, все бурно зааплодировали, всем было хорошо и радостно. Но «папа» поднял руку с рюмкой, давая понять, что еще не закончил. – Сейчас вы все равны, – сообщил он собравшимся, – но пройдет время, и кто-то станет ровнее, а кто-то, напротив. Не забывайте про локоть товарища, протягивайте, так сказать, длань помощи. За вас, друзья, поднимаю я этот бокал! – сказав, закинул в рот водку, сел на место и за все оставшееся время, больше не произнес ни звука. За это ему аплодировали с ещё большим энтузиазмом.

Тем временем в соседнем зале, начал лабать ресторанный оркестр. Под его громкое звучание, «Хиль» местного разлива затянул: «Потолок ледяной, дверь скрипучая…» Это казалось несколько нелепым, учитывая жару за окном, но всем было плевать, главное задорно. Поскольку девиц в нашей компании не было, поддатые лейтенанты, желающие потанцевать, потянулись на звук. Банкет плавно переходил в следующую фазу…

* * *

На другой день, ровно в тринадцать ноль-ноль, побритый поглаженный и мучительно трезвый, я явился по указанному адресу. На проходной, строгий дежурный взял мое предписание, сверился со списком и позвонил кому-то по внутреннему телефону.

Минут через пять в вестибюль спустилась хмурая девица с короткой прической и погонами старшего лейтенанта, почему-то в форме войск связи, посмотрела на меня, как на шпиона и потребовала удостоверение. Я предъявил, она недоверчиво изучила и, очевидно, не найдя ничего подозрительного, расписалась в журнале посетителей и велела следовать за собой. Я послушно проследовал, поочередно переводя взгляд с русого затылка на, стянутую офицерским ремнем, тонкую талию и далее на аккуратные обводы бедер. Да и крепкие ножки, выглядывающие из-под юбки хаки, у нее, тоже были ничего.

Поднявшись на третий этаж и миновав еще один пост охраны, мы прошли коридором мимо десятка дверей. Девушка уверенно толкнула последнюю одиннадцатую дверь с номером 301. Кроме номера, никаких пояснительных надписей на табличке не имелось.

За дверью оказалась приёмная. Большая и пустая, если не считать письменного стола сбоку, возле окна и маленького книжного шкафа.

Напротив той двери, в которую мы вошли, вторая – вовсе без всякой подписи. Подойдя к ней, старлей-девица, аккуратно постучала, и приоткрыв, доложила:

– Товарищ полковник, Кошкин явился.

– Являются, Ниночка, черти во сне, – ответили ей добродушным басом, – давай его сюда.

Обернувшись ко мне, она кивнула, заходи, мол.

Полковник, значит.

Зайдя, я хотел было, щелкнуть каблуками, вытянуться и доложить по форме, но вместо этого немножко офигел. За совершенно пустым столом сидел широкоплечий крепыш, лет сорока, с коротким ежиком рыжеватых волос, треугольным лицом и круглыми оттопыренными ушами, одетый в цветастую рубаху-гавайку с короткими рукавами. И довершали картину глаза – небесно-василькового цвета.

Всяких полковников я повидал на своем веку, но такого легкомысленного вида, встречать не приходилось. Он приподнялся из-за стола.

– Ну, чего стоишь, как сосватанный, лейтенант Кошкин? Проходи не стесняйся, знакомиться будем. – протянул руку, – Михаил Юрьевич меня зовут, как Лермонтова. Тезки мы, значиться, с тобой в некотором роде.

Я приблизился и аккуратно пожал его твердую ладонь.

– Бери стул, присаживайся, – милостиво разрешил он, – разговор у нас с тобой будет. Ниночка, – обратился, к застывшей в дверях секретарше, – будь добра, набери Бориса Арнольдовича и пусть прихватит материалы по шифру 0301. И чаю нам сообрази с лейтенантом.

Ниночка беззвучно испарилась.

Михаил Юрьевич открыл ящик стола, достал оттуда листок с машинописным текстом, протянул мне.

– Вот, подпиши, пока суть да дело.

Взяв листок, я пробежал его глазами. Ну, конечно, «подписка о неразглашении», а чего я ожидал от этой конторы.

«…сведения, составляющие государственную тайну… предупрежден… за разглашение сведений… предусмотрена ответственность в соответствии со статьям уголовного кодекса…»

Все ясно – измена Родине – наказание: расстрел, через повешение. Даже дочитывать не стал, расписался и вернул листок.

Полковник лениво убрал листок обратно в стол и поднял на меня свои бирюзовые рентгены.

– Имя: Оккель Марк Генрихович, вам о чем-нибудь говорит?

Я аж вздрогнул. Дядя Марк… вот чего не ожидал, того не ожидал.

– Да, конечно, это мой родной дядя… по матери.

* * *

Мои родители умерли, когда мне было три года. Как мне сказали – погибли в автокатастрофе. А меня усыновил родной мамин брат – дядя Марк. В его семье и прошло мое детство. Мы жили в Ленинграде вчетвером: дядя Марк, его жена тетя Софья и её дочь, моя сводная сестра и ровесница Сашка.

Дядька, работал в каком-то закрытом ящике большим начальником, и был очень обеспеченным человеком. Жили мы в отдельной четырехкомнатной квартире в центре, имелась также, большая дача и машина «волга».

На досуге дядя увлекался холодным оружием – у него имелась приличная коллекция. Тетка была специалистом по древним и мертвым языкам – в доме хранилась огромная библиотека.

Все школьные каникулы мы с Сашкой проводили на даче. Там постоянно что-то происходило, жизнь была наполнена какими-то бесконечными приключениями и переживаниями. Тетушку очень мало волновали расцарапанные колени, растрепанные волосы и руки в цыпках – можно было делать почти все, что хочешь – лазить по деревьям, нырять головой вниз с моста, ночевать в лесу «как индейцы» и заниматься еще сотней похожих, важных дел. Каникулы пролетали точно один день – яркий, пестрый, выпадающий из повседневной реальности. Хотелось, чтобы это состояние вечного праздника и приключений не заканчивалось никогда.

Но детство, как и все в жизни, увы, кончается. Сначала пропал дядя Марк. Ушел осенью в лес и не вернулся. Был грандиозный шухер, его долго искали и милиция, и комитетчики. Мне кажется, они думали, что дядя сбежал заграницу. Нас всех трясли, как груши, но потом вдруг отстали. Не лишили ни квартиры, ни машины, ни дачи.

Тетка Софья, почему-то, отнеслась ко всему случившемуся очень спокойно. Я хорошо запомнил один случай из той поры. Тетя с Сашкой сидели на кухне поздно вечером и о чем-то разговаривали. Когда я по естественной надобности проходил мимо, тетя произнесла странную фразу: "Я всю жизнь провела у запертых дверей. Устала ждать и на что-то надеяться. Все… может, и был у меня в жизни единственный шанс, но я не сумела им воспользоваться. Попросту, испугалась…" Потом они увидели меня и замолчали. На следующий день, тетя смущенно попросила не обращать внимания на женскую болтовню, что-то говорила про успокоительные лекарства, что прописали ей врачи. Я пообещал не обращать, но осадок в душе остался. Знала она явно больше, чем говорила.

Жить, конечно, мы стали беднее, пришлось продать машину.

Прошла зима, мы с Сашкой окончили школу. Выпускные, потом вступительные экзамены в Педагогический им. Герцена, на факультет иностранных языков. Мы поступили вдвоем и успели отучиться зимнюю сессию… а потом пропала Сашка.

Сказать, что это было горе, значит ничего не сказать. Для меня, буквально, небо рухнуло на землю!

Я говорил: сестра? Но, это не совсем так. Вернее, совсем не так.

Лет в шестнадцать мы уже целовались и тискались по углам, а в семнадцать стали жить, как мужчина с женщиной, разумеется, в тайне от тёти Софьи. Я был влюблен в Сашку, а она в меня. И это вам никакой не инцест, ведь мы не были родственниками по крови.

Вне себя, от свалившегося на мою голову несчастья, учебу я забросил. Пил, курил какую-то дрянь и будучи благополучно отчисленным из института, по весне оказался в рядах непобедимой и легендарной Советской армии.

Очень был удивлен, когда после полугода службы, меня вызвали в штаб бригады, где серьезный дядя с погонами майора танковых войск, сообщил, что у Военного института иностранных языков имеется квота на поступление из рядов СА, и они ищут смышлёных абитуриентов. В связи с этим, согласен ли я подать заявление на поступление?

Согласен, не согласен… тупой вопрос. То ли оставшиеся полтора года, копать окопы, то ли в Москве изучать иностранные языки, к которым, я опять же, имею большую склонность.

Естественно, я согласился и через три месяца был вызван в абитуру. Благополучно сдал экзамены и был определен на Восточный факультет. В это время, как, впрочем, и до сих пор, на Ближнем Востоке во всю шла война, и чтобы обеспечить наше в ней участие, примерно две трети курсантов Восточного факультета изучали, в качестве основного, арабский язык. Кинули на него и меня.

Готовили нас сурово. На первом курсе было только два предмета – профильный язык и история КПСС. Арабским нас долбили по восемь часов в день, и еще пару часов вечером самоподготовки. Некоторые такого темпа не выдерживали и ломались. Их отчисляли, одного из института увезли прямиком в дурку.

Я упрямый, выдержал.

После исчезновения Сашки, тетка Софья ко мне резко охладела, возможно она догадывалась, о наших с Сашкой отношениях, но так или иначе, ни разу ко мне не приехала, на письма и звонки не отвечала.

После первого курса меня отправили в годичную командировку в Египет. И уже там я узнал, что тетя скоропостижно скончалась.

Поскольку, формально она была мне никто, на похороны в Ленинград меня не отпустили. Так и не удалось мне с ней попрощаться – ни с живой, ни с мертвой. И так я стал уже окончательно, круглым сиротой.

* * *

Дверь без стука открылась и в кабинет, как-то боком протиснулся новый персонаж. Был он низенький и толстенький, с обширной лысиной и козлиной «курчатовской» бородкой. Одет несмотря на жару, в удушливый костюм и галстук. В руках держал кожаную папку.

– Знакомься, лейтенант, это Виктор Павлович. Он у нас гражданский специалист.

Да уж, – подумалось мне, – из всех ГРУшников в этом помещении, только у Ниночки приличный военный вид.

Виктор Павлович свалил свою ношу на стол и прежде, чем поздороваться, достал платок, протер потную лысину и ладони, и только тогда протянул руку сперва мне, а потом полковнику. Как и следовало ожидать, ладонь у него была вялая и влажная.

– Пока с архива поднялся, упарился весь… – пожаловался он, сквозь частое дыхание.

– Что ж ты Витя вырядился, как на симпозиум? – усмехнулся Михаил Юрьевич, – жарко ведь.

Глава 2

– В архиве-то прохладно, сам знаешь – микроклимат. Да, и фасон, понимаешь, надо держать перед сотрудниками. Это тебе, башибузуку, все дозволено! Вон, как вырядился… ещё бы в плавках на службу пришел… Как тебя Ниночка терпит?

Тут, кстати, вошла референт с подносом, на котором стояли две чашки чаю, вазочка с рафинадом и блюдце с сушками.

– А вам Виктор Палыч, чаю принести?

– Что ты, милая! – замахал руками тот, – и без того сейчас мозги расплавятся! Чего-нибудь бы холодненького, если можно.

Кивнув, она удалилась.

– Ну-с… – толстяк, окинул меня оценивающим взглядом, – вон, ты у нас какой вымахал Максим Кошкин… лейтенант!

– В смысле, у вас? – не понял я.

– Не обращай внимания, – вмешался Михаил Юрьевич. – Палыч, хорош языком чесать, доставай бумагу.

– Ну, бумагу, так бумагу, – он открыл кожаную папку, достал из неё папку бумажную, с надписью дело №793В, шифр 03/01. Развязал тесемки и достал оттуда какой-то листок. Положил на стол и толкнул в мою сторону. Я поймал его, прихлопнув ладонью.

– Что это?

– Разворачивай и читай, – сказал полковник.

Бумажка оказалась свернутым вчетверо, ветхим, потертым на сгибах листком формата А-4, исписанным рукописным текстом. Я вчитался… обалдеть!

– Вслух читай, – скомандовал Михаил Юрьевич.

«Макс, мальчик мой! – стал читать я. – Если ты читаешь эти строки, значит, обстоятельства сложились так, что без твоей помощи не обойтись. Я не хотел привлекать тебя к нашему делу, по крайней мере, на текущем этапе – ты еще слишком молод и неопытен. Но раз письмо у тебя, значит обратиться больше не к кому. Писалось оно давно, на самый крайний случай. Тебе надо будет доставить одну вещь. Если будешь следовать моим указаниям, большого труда, это не составит. По крайней мере, я на это надеюсь!

Обязательно сохрани эту вещь и принеси мне! От этого очень многое зависит.

Удачи тебе!

Твой дядя Марк».

Я поднял взгляд. Они смотрели на меня глазами по полтиннику, словно приведение увидели.

– Что?

– На каком языке, это написано? – наконец, спросил Палыч.

– На русском, – я удивился, чего они дурака-то валяют.

– На русском… – повторил за мной Михаил Юрьевич. Они переглянулись, словно не веря моим словам.

– Ну да, на русском… чего я врать, что ли буду? Вот, сами посмотрите!

– Мы смотрели… – кивнул полковник. – И не только мы. Палыч, глянь, чего там.

Толстяк забрал у меня бумагу, некоторое время вглядывался в неё, а потом начал читать, смешно шевеля губами:

– Yo ung kegna o adre yreou aer adgin tsehe nlies ti mneas tath circtancumses hvea deopedvel iucnsh awtayhat ynooucant… и тому подобная ересь, язык сломать можно. Но это хотя бы латиница. А ты Миша, что видишь? – он отдал листок полковнику.

– Иероглифы какие-то… – брезгливо поморщился Михаил Юрьевич. – Не знаю… японские, китайские?

В кабинет зашла Ниночка, принесла запотевшую бутылку «Нарзана» и бумажный стаканчик.

– Ты святая! – воскликнул Палыч, отдирая пробку с пшикнувшей бутылки. Налил полный стакан и приник, громко булькая горлом.

Ниночка мимолетно улыбнулась, собираясь переместиться за пределы кабинета.

– Погодь, – сказал полковник и протянул ей листок, – вот прочти вслух, а то товарищ лейтенант нам не верит.

Референт послушно взяла бумагу.

– Разъе… зае… заху… – глаза у неё округлились, – фу, какая гадость… товарищ полковник, разрешите, я не буду это читать, здесь сплошные матюки!

Мужчины расхохотались.

– Разрешаю, – отсмеявшись, сказал Михаил Юрьевич. – Убедился? – сказал он мне, когда Ниночка покинула кабинет. – Каждый кто читает, видит что-то свое, но во всех случаях, полную белиберду. Только ты смог увидеть осмысленный текст. Почерк, кстати, узнал?

– Кажется дяди Марка, – я ничего не понимал в этой комедии положений, – у него был такой, характерный округлый… девчоночий.

– Кажется… – Палыч достал из папки еще один документ. – Ну-ка сравни.

Я прочитал, там была какая-то аналитическая записка, что-то про состав сплавов, какие-то эвтектики, фазовые переходы… ничего непонятно. Но почерк был похож.

– Да, – сказал я, закончив сличать, – одной рукой написано. Это дядя Марк?

– Я не знаю, что у тебя, – пожал плечам Палыч, – но вот эту записку, точно он писал.

– Ну, что ж, – подвел итог полковник, – раз ты смог прочитать письмо от Марка, значит, ты тот, кто нам нужен.

– Зачем нужен?

– Как зачем, доставить своему дяде, нужную ему вещь.

– Подождите… – я совсем запутался. – Так он жив?

– А кто его хоронил? – ответил вопросом на вопрос Михаил Юрьевич, – судя по всему, жив-здоров твой дядя. Который, кстати, никакой тебе не дядя. Ну, не меняйся в лице. Фантастику любишь?

* * *

Фантастику, конечно, я любил. Книг у нас было море. В детстве зачитывался Жюль Верном и Уэллсом. Казанцева читал с Ефремовым, а потом и братья Стругацкие подоспели.

Но то, что я узнал в следующие полчаса, взорвало мне мозг по-настоящему.

Марк с Софьей, никакие нам не родственники.

Я был взят из Дома малютки – после войны сирот хватало. Отобран по спецпрограмме, как и Сашка.

Это известие, само по себе обрушило мою картину мира. Но, оказалось, что это только цветочки. Последовали и ягодки.

Во-первых, наши псевдородственники – не люди. Вернее, люди, но из другого мира. Параллельного мира. Во-вторых, они сбежали оттуда, ну как испанцы к нам после их Гражданской. И наконец, в-третьих…

– Знаешь, что такое магия? – поинтересовался у меня Виктор Павлович.

Конечно, я знал… теоретически. И Марк, и Софья были помешаны на всяких амулетах, оберегах и обрядах. Комната Софьи смахивала на запасник, какого-нибудь этнографического музея: вся увешана и уставлена, странными экзотическими вещами. На стенах жуткие расписные маски, бубны с колокольцами. Полки шкафов забиты фигурками божков, идолов, таинственных зверей. Рядками стояли рукописные и старинной печати книги с обложками из кожи.

Кабинет же Марка напоминал оружейную палату в миниатюре. Каких там колющих и режущих предметов только не было. И все не просто так, а с подковыркой – исписаны какими-то символами и рунами. Все имело свою историю и свой смысл. Кстати, после исчезновения дяди, оружейную коллекцию у нас изъяли.

– В том мире, из которого они пришли, имелась магия, – продолжал, меж тем Палыч, – настоящая, без дураков, с чудесами и волшебными существами. Не знаю, каким образом им удалось доказать руководству свою полезность, да и не нашего ума дело, но руководство прониклось и разрешило им остаться жить и даже заниматься своей антинаучной деятельностью. Вас, например, воспитывать… Вот, чему они вас учили?

Я пожал плечами. Да ничему особенному не учили. Рассказывали какие-то сказки, проводили какие-то процедуры, которые, конечно, при некотором старании, можно принять за обряды, но все с шутками, прибаутками. Фехтовать, из лука стрелять, ножи кидать – любой ребятне в кайф.

Еще дядя Марк был хорошим кузнецом. На даче у нас имелась настоящая кузница. Он часто собирал соседских мальчишек и показывал им приемы обращения с молотом, технику кузнечной сварки, проковки и закалки стальных полос. Когда я бывал в деревне, всегда крутился вокруг него, с удовольствием и гордостью выполняя мелкие поручения. Позже, когда подрос, дядя Марк доверил мне малый молот, уже не боясь, что мелкий пацан отобьет себе пальцы или обожжется раскаленным железом. Еще позже, в пятнадцатилетнем возрасте, я научился самостоятельно изготавливать мелкие предметы, типа, ножей, наконечников для стрел, а также различные декоративные завитушки. Весь дом был полон этими поделками.

И, кстати… а может и не кстати, но ни я ни Сашка никогда ничем не болели, даже насморка паршивого ни разу не случилось. Совпадение? Не думаю. И ещё… я, конечно, об этом не сказал, но наша взаимная сексуальная озабоченность, проявившаяся со столь раннего возраста, это вообще нормально? Мы подходили друг к другу, как ключик к замочку. Вокруг столько симпатичных девочек, а мне никогда никого не хотелось, только её, хотя не сказать, что она прям, красавица. Насколько я знаю, это чувство было обоюдным. По-настоящему я это понял, только, когда она пропала.

– А, кстати, – вдруг сообразил я (вот же тормоз), – куда исчезла Сашка… в смысле, Александра?

– Ну, насколько нам известно, последовала за Марком. Судя по всему, вас готовили к роли курьеров. Она основной, а ты запасной.

– А почему она мне ничего не сказала?

– А что она должна была тебе сказать? Дорогой братец, я убываю в параллельный мир. Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть! Александра Марковна Оккель была привлечена, для выполнения особо важного задания. Естественно, с неё была взята подписка и ничего рассказать тебе, она не могла. Ну ладно, с ней дело прошлое, поговорим о тебе. Ты согласен выполнить просьбу дяди и приказ Партии и Правительства? По глазам вижу, что согласен. Если уж девчонка-студентка не забоялась… а ты же советский офицер! Родина сказала: надо! Офицер, что ответил?

– Есть, – буркнул я, скрывая радость, за Сашкой я бы прыгнул к черту в пекло!

– От, молодец! – хлопнул меня по плечу полковник. – Так и надо, без раздумий! Герой! За что тебе «За боевые заслуги дали»?

– Да… – отмахнулся я, – какое там геройство… Ехали по шоссе, а тут налет. Ракета в грузовик. Водителя насмерть, советника майора Петрова, контузило. А я в кузове был. Вылетел удачно, только поцарапался. Потом советника пять километров по пустыне тащил до дивизионного пункта. Я только спросить хотел, а что нести-то надо?

– А вот, что дадут, то и понесешь. Давай-ка сейчас, кое-какие бумаги заполним…

* * *

В салоне «Ил-18», летевшего по маршруту Москва-Каир, случайных людей не было. В основном солидные дяди в новеньких костюмах и при галстуках одинаковой расцветки и фасона, сразу видно, что со складов минобороны – военные советники. Группа возвращающихся из отпуска работяг с Асуанской плотины, украдкой, но споро накидывались водочкой. Тихо и непонятно общались друг с другом четверо молодых узбеков. Это коллеги переводчики с ускоренных курсов. Арабский они знают, через пень-корягу, поэтому их никто не хочет брать, но почему-то все время присылают.

Женщины имелись в основном, бальзаковского возраста – жены специалистов. По их возбужденно-радостному тарахтению чувствовалось, что они впервые в жизни летят за границу. Их манили сфинксы и пирамиды, но главным образом лавки и магазины, с роскошным ассортиментом всевозможных товаров.

Мы с полковником Серегиным завершали этот унылый список пассажиров.

Фамилию Михаила Юрьевича я узнал, когда подписывал многочисленные бумаги.

Мерно гудели двигатели. Я посмотрел в иллюминатор, на ярко голубое небо и закрыл шторку. До Каира еще лететь и лететь.

Мысль о том, что Сашка жива и скоро я возможно её увижу, грела душу. Говорят, что близнецы чувствуют друг друга на расстоянии. Мы не только не близнецы, трудно найти более разных людей. У неё пепельные волосы, а я брюнет. Она худенькая, как балерина, а я здоровый бык, КМС по академической гребле. Она холерик, я сангвиник. В нас нет ничего похожего и тем не менее мы две половинки одного целого. Мы чувствовали эмоции и мысли друг друга. И вот я узнал, что это неспроста и не само – так нас запрограммировали Марк и Софья. Проклятые вивисекторы слили два наших «я» в одно «мы». Когда Сашка исчезла, у меня было такое ощущение, словно мне ампутировали половину души. Так я и ходил таким душевным инвалидом-ампутантом. Утратив задор, просто тянул лямку.

Неужели я скоро верну свою утраченную половинку?

* * *

Каир встретил жгучей жарой, но привычный к ней город жил обычной жизнью. По улицам все также сновали старые облезлые автомобили, беспрерывно сигналящие друг на друга и на пешеходов, пересекающих дорогу, где им вздумается. Правила движения соблюдали разве что неторопливые ослики, везущие тележки c фруктами и овощами. Под тентами открытых кофеен, среди раскидистых акаций по-прежнему сидели старики в турецких фесках с газетами в руках, курили кальян и пили кофе.

О войне напоминали лишь зенитки на плоских крышах некоторых зданий. Как ни странно, среди прохожих, военных было совсем немного.

– Ну, вот и приехали. – сказал, вытирая платком пот, референт военного атташе майор Белов, когда наш «газик», с трудом пробившись сквозь толчею машин и людей, припарковался у отеля «Victoria». – Давай, лейтенант, устраивайся, – он кивнул в сторону входа, – заявка на тебя у них, есть. – А мы с полковником в посольство.

В холле гостиницы с прошлогоднего моего визита ничего не поменялось. Тот же душный полумрак, в котором притаились мягкие кресла с потертой обивкой и хромые журнальные столики. Все также балаболил, древний как говно мамонта, телевизор, перекрикивая шелест лопастей, вращающихся над головой вентиляторов.

Оформление много времени не заняло. Свободных одноместных номеров не было и мне дали двухместный на третьем этаже. Быстро приняв душ, я распаковал чемодан, переоделся и спустился в бар. Жутко хотелось пить.

– О, мистер Максим, – протянул мне руку бармен. – Как дела, товарищ? Надолго к нам в этот раз?

– Салам, Фарид! – удивился я, цепкости его памяти. Наверняка, этот служитель Бахуса работает на мухаборат. – Налей-ка мне, пива дружище, да похолоднее!

* * *

«Шифрограмма.

Лэнгли, резиденту ЦРУ в Тель-Авиве. Срочно, секретно. По появившейся у Центра, весьма достоверной информации, русскими, в ближайшее время, будет предпринята попытка заброски на Эрейну курьера с неким артефактом, предназначенным для установления двусторонней связи с имеющейся там агентурой огненных сарканов, что резко усилит возможности Советов по добыче тиллита. Для предотвращения передачи, задействуйте ваши связи среди туземных племен хэкку и др.

P.S. Курьера также необходимо устранить»

* * *

Солнце скрылось за горами, окрасив вершины в красное и розовое. На виляющей среди валунов тропе, стало холодно и сумрачно.

Первым, на мелком косматом медведе, ехал шаман-посланник, покачиваясь в такт косолапой трусце. Его голые пятки едва не касались земли, на рогах мохнатой шапки бренчали бубенчики, разгоняя горных духов, а сам он нудно подвывал: Куси-но-у-у, Куси-но-у-у… Чуть отстав от него, степенно следовал Верховный улим народа хэкку, князь Усинака, восседающий на гракхе, псоглавой хэккской лошадке. На голове улима топорщилась шапка-эбосу из меха горного кота, плечи покрывал плащ из вороньих перьев. За ними на целую крайну растянулась разномастная колонна воинов на гракхах и сархусах – ездовых птицах.

Обогнув очередной утес, голова колонны втянулась в открытые ворота со столбами-идолами. Дорогу пересекала мелкая горная речушка. Мост давно развалился, да он и не был нужен – в самом глубоком месте вода не достала бы гракхе и до брюха. Улим, обогнав шамана, как и положено, первым достиг каменистого бережка. Погрузив морду в прохладную воду, гракха стала шумно лакать, отфыркиваясь и дрожа от нетерпения. По обоим берегам реки торчали из земли идолы народа хэкку. Зверолицые, рогатые и птицеголовые истуканы свирепо таращились на путников горелыми дырами глаз. Подтягивающиеся воины заезжали в речку, и, не сходя с седел, умывались и пили с ладоней. Вместе с ними утоляло жажду ездовое зверье: звеня удилами, шумно хлебали гракхи, птицы клекотали и, запрокидывали головы, глотая студеную воду.

Дождавшись пока его ездовая напьется, улим тронул поводья и неспешным шагом переправился на другой берег.

В раскинувшейся перед ним долине, среди шумящих на ветру сосен, стоял шаманский городок.

По утоптанной земле священной рощи улим медленно приближался к высокому земляному валу, увенчанному частоколом и сторожевыми вышками. За частоколом виднелись острые двухярусные крыши монастырских дунганов, из которых торчали многочисленные шесты с флагами из птичьих перьев, пучками лент, пушистыми хвостами и разнообразными черепами.

Пустив своего медведя в галоп, шаман-посланник с топотом умчался к городским воротам, торопясь известить о прибытии гостей. Ворота открылись ему навстречу, а из-за стен города вдруг вспорхнула стая черных птиц. Всевозможных размеров, клекоча и хлопая крыльями, они взмыли в воздух, и расселись всюду: на крышах, на башнях на частоколе и на соснах. Сидели и глядели на приближающееся войско. Одни размером с ворону, другие с крупную собаку. Конечно, это не были птицы – если присмотреться из птичьего, у них только длинные носы похожие на клювы и крылья, в остальном же это скорее маленькие человечки со злобными лицами, ручками и ножками, снабженными изогнутыми острыми когтями. Из одежды на них имелись лишь квадратные шапочки, а те, что покрупней, держали в ручонках посохи с кольцами.

«Ангу – небесные собаки, демоны гор. И эти здесь… – с нарастающей неприязнью думал Усинака, остановив гракху у моста, переброшенного через ров с водой, – что же затеял, старый колдун?» Отряд постепенно собирался за его спиной, улим ждал, и, щурясь на закат, рассматривал городок.

Звенели кузнечики, тянули свою песнь из заросшего ряской рва лягушки, по-птичьи перекликались ангу. В проеме ворот появился все тот же посланник, и, не произнося ни слова, приглашающе махнул рукой.

Глава 3

Великий шаман умел многое, а еще большее умение ему приписывала молва. Болтали даже, что он поднимался в небесный чертог и, как с равными, беседовал с четырьмя богами. Он мог призывать и изгонять демонов; повелевать духами; знал, как вернуть ушедшего в мир предков смертного; превращал людей в зверей и наоборот. Он предугадывал будущее и все знал о прошлом. Он жил так долго, что никто точно не знал, сколько ему лет. Все уже забыли, как его зовут и звали просто «ханкуль», что у хэкку значит: отец.

Перед Усинакой стоял высокий старик с худым безжизненным лицом. Давно облысевшую голову колдуна венчала корона из священного железа – тусклая полоска металла со сквозной резьбой. С нее на глаза спускались черные лоскуты материи – защита от духов. Длинный до пола балахон из пятнистой оленьей шкуры украшали медные бляхи с тайными рунами и маски божеств. Разноцветными лентами к одежде были привязаны десятки, деревянных, костяных и каменных фигурок; с шеи свисали гирлянды медвежьих и волчьих клыков и когтей. На правой руке белели костяные браслеты с именами четырех Небесных Царей.

– Входи, – сказал ханкуль, нерешительно остановившемуся в дверях князю.

Сомнения Усинаки объяснялись поверьем, что колдун видит людей насквозь, будто открытую книгу читает их мысли и чувства. А мысли у князя были неподходящие, он искренне не желал предстоящего разговора и участия в том, что ему предложит старик. Деваться, однако ж, было некуда – в роду хэкку, жрец исконно первее князя.

Морщась от тяжелого аромата пряных трав, улим разглядывал аскетичное убранство жилища Великого шамана. Старый дунган был сложен из дикого камня. Крыша подпиралась четырьмя огромными, бревнами, почерневшими от времени и дыма. Окон тут не было, лишь отверстие дымохода в центре крыши, но и в него свет почти не проникал из-за второго яруса.

В центре огромного помещения – дом огня, очаг – яма, выложенная камнем, полная горящих углей. За очагом, напротив входа, трон шамана – огромный выкорчеванный пень, воткнутый в землю стволовой частью и раскорячившийся чудовищными корнями во все стороны кроме одной, где и было вырезано седалище. Дальше у задней стены лежал, грубо отесанный плоский камень, заляпанный кровью – дом духов, алтарь – коснуться его кому-нибудь кроме хозяина, страшное преступление. Несколько полок над алтарем были плотно заставлены масками духов, и амулетами в виде фигурок людей, животных и богов. Некоторые сработаны весьма искусно, а другие, грубо вырезанные чурки. Кроме очага, других источников света не имелось, в помещении царил полумрак, в котором смутно виднелся большой стол заваленный не разбери-чем; покрытый шкурами топчан, служивший ханкулю постелью, да кривые полки вдоль стен, со столпившимися на них глиняными горшками и туесками с зельями, и травами. Пол в дунгане был земляным лишь дорожка к очагу выложена медными и серебряными блюдами с резьбой и чеканкой. Над самым входом торчали огромные рога, кто их носил при жизни, Усинака не знал.

– Зачем звал, колдун? – спросил он внезапно осипшим голосом.

Шаман не успел ответить, как вдруг, откуда-то из тени возникла фигура с головы до пола, закутанная в черный плащ. Странное создание: человек с длинным птичьим носом. Его макушку венчала квадратная шапочка, выдающая принадлежность к горным колдунам, а в руках он держал посох, унизанный кольцами. Существо склонило голову, а полы его плаща хлопнули за спиной, оказавшись огромными крыльями.

– Мир тебе, о, храбрый Усинака! – голос его соответствовал внешности, был хриплый и каркающий.

– Это наш друг Содзо-бо, – представил его ханкуль, – царь ангу с Курамских гор.

С каких пор демоны стали нашими друзьями? – хотелось спросить Усинаке, но он не спросил – дерзить колдунам себе дороже, даже если ты верховный улим.

– Ты спрашивал, зачем я тебя позвал? – ханкуль, кряхтя, уселся на свой трон, и повозился, устраиваясь поудобней. Другим сесть он не предложил, да и некуда было, – вот зачем…

И он рассказал.

Несмотря на будничный тон сказанного, смысл его щелкнул словно кнут. Чего-то похожего Усинака и ожидал в самых мрачных предчувствиях. Несмотря на жар от очага, его сердце словно сжала ледяная рука.

– Но это же война всех со всеми. Ты хочешь войны, старик?

Быть может, вопрос прозвучал излишне резко, но шаман не обратил на это внимания, раскуривая длинную трубку, украшенную перьями

– Я давно уже не имею собственных желаний, – назидательно молвил он, наконец. – Я лишь уши, слышащие волю богов и голос, сообщающий ее вам. И было сказано: огненные сарканы не должны покинуть мест своего заточения во внутреннем кольце Хром-Минеса, ибо, вырвавшись на свободу, они снова захотят стать владыками Эрейны.

– Ты, конечно, лучше разбираешься в желаниях богов, но… зачем нам одновременно сориться ещё и с мунгирами? Им не нужны наши горы, а нам их долины. Чего нам делить?

– Сами горы, может и не нужны, – прокаркал царь ангу, – но, нужно вот это, – он протянул руку когтистой ладонью вверх и Усинака узрел в ней кусок тусклого белого металла. – Они называют это, тиллит, что значит металл, хранящий магию. Они не умеют призывать духов, и всю магию берут из мест силы, а переносить ее можно лишь при помощи этого металла.

– Так давайте отдадим этот металл, раз он им так нужен, нам он все равно без надобности! Это лучше, чем лить реки крови! Мунгиры сильны и многочисленны, в войне погибнут тысячи. Белый народ их восполнит, а у нас на место погибших некому будет встать.

– Выслушай меня до конца, князь – терпеливо произнес шаман. – Понимаю, ты заботишься о жизнях нашего народа, и моя печаль о том же. Но напрасно ты думаешь, что у нас есть выбор. Мы с мунгирами, словно день и ночь – не можем жить вместе. Цветной народ всегда исчезает с приходом белого, как утренний туман с рассветом. Но, даже если и захотим, сдаться и уйти мы не сможем. Мунгиры странствуют далеко от могил своих отцов, и делают это без всякой скорби, а их вера записана в толстых говорящих книгах, которые они всюду таскают с собой, чтобы не забыть. Для нас же прах предков является святыней, места упокоения окружены уважением, а наша вера является наследием предков, видением шаманов, хранится в сердце народа и накрепко связана с нашей землей. Без нее мы ничто!

– Но как же мы будем с ними воевать? – продолжал упрямиться Усинака. Холод от сердца перетек в кончики пальцев, и он нервным движением протянул ладони к очагу. – Кроме гордости надо иметь силу. Аккети было куда больше нас, а они проиграли все битвы и все их крепости разрушены. Ведь у мунгиров есть трубы, плюющие огнем, которые не остановит ни одна стена. А их маги…

– Самые сильные их колдуны пали в Битве Магов в Кольце Хром-Минеса, – перебил его ханкуль, – а те, кто остались, заперлись в своих башнях, продают амулеты и больше не вмешиваются в мирские дела. Помочь мунгирам они не захотят. А наши друзья ангу нам помогут. Пойдем я покажу тебе наше новое войско.

* * *

– Бесовщина, какая-то… «живая карта», вы что, это серьезно? – военный атташе посольства СССР в Каире, а заодно резидент ГРУ, генерал Румянцев, откинулся в кресле и закурил сигару.

Серегин пожал плечами, мол, не его компетенция, обращайтесь за разъяснением в вышестоящие инстанции.

– Ну, хорошо, – генерал навис над картой Синайского полуострова, – где предполагается переброска.

– Где-то в районе «святой Екатерины», – Серегин ткнул пальцем в топографическую отметку, – точней сказать можно будет только на месте. «Живая карта».

– Ага… ничего не понимаю… – Румянцев сверлил полковника глазами, но тот оставался невозмутим, лишь развел руками – сведения высшей секретности, пояснять не уполномочен.

– Ладно, – стал размышлять вслух Румянцев, – вертолетом сейчас опасно… евреи вздрючены после одиннадцатого июня… могут сбить. Поедете по шоссе до Рас-Гариба, оттуда на лодке морем. Детали уточним походу. Согласую с египтянами, их агентура вас встретит на Синае. Свободны, полковник. Далее согласуйте через Белова.

* * *

«Газ-69» был не тентованный, а-ля кабриолет. В машине нас трое: шофер египтянин по имени Махмет и мы с Серегиным. Мне досталось место сзади, рядом с кучей каких-то шмоток. В багажном отделении лежала упакованная резиновая лодка и небольшой мотор к ней.

Выехали рано утром, до наступления жары. По знакомой, мне с прошлой командировки, дороге Каир-Суэц ехали часа два. Миновав Суэц, свернули на юг. Слева открылся простор Суэцкого залива.

Стоял полный штиль и цвет воды, изумрудный у берега, с удалением менялся на бирюзовый. На восточном берегу залива на фоне безоблачного неба были четко видны силуэты Синайских гор.

Сразу же за Суэцем дорога прижималась к изгибистому берегу грядой отвесных скал. Махмет в обычном арабском стиле, несся, как подорванный и приходилось то и дело напоминать ему, чтоб сбавил прыть – доехать хотелось живыми.

Горы справа имели цвет «охры» и тянулись сплошной стеной, иногда опасно нависая над дорогой. Кое-где эту стену разрезали узкие ущелья с окатанными булыжниками на дне – в зимнее время по ним периодически проносятся мощные дождевые потоки.

После городка Сохны горы отступили от берега, и шоссе несколько спрямилось: ехать стало поспокойней. А там и вовсе, скалистая гряда круто свернула на запад и нашему взгляду открылась широкая плоская равнина. Впереди, торчала конусообразная двухступенчатая башня, с похожим на минарет куполом. Спросили Махмета: что это? Оказалось – маяк.

Когда подъехали ближе, увидели, что домики возле маяка в полуразрушенном состоянии. Махмет пояснил, что здесь состоялся тот самый легендарный израильский танковый десант осени шестьдесят девятого года. Это и была Зафарана. Жители её покинули и теперь здесь никого нет кроме пограничников, использующих неработающий маяк в качестве дозорной вышки.

В этом месте шоссе разветвлялось, его правая ветка уходила на восток к Нилу.

Перед последним броском к Рас-Гарибу мы решили сделать короткую остановку, чтобы размять задницу, отбитую жесткими сидениями «газика», отлить и перекусить.

* * *

Отдых был недолгим и спустя полчаса «газик» уже мчался мимо рыбачьих судов, бороздящих спокойные воды залива, дальше на юг. Справа от дороги вырисовывался колышущийся в горячем мареве, высокий силуэт. По карте я определил, это самая высокая гора в здешней местности – Гебель-Гариб. Длинная гряда с тремя выступающими вершинами издали походила на караван лежащих верблюдов.

Уже на подъезде к Рас-Гарибу, в ноздри проник, всё усиливающийся, запах нефти. Десятки вышек и насосов-качалок выстроились на берегу залива. Нефть – причина того, что двадцать лет назад здесь на пустынном берегу возник поселок нефтяников «Petroleum Company». Со временем он разросся до, приличных размеров городка, с населением в десять тысяч жителей.

Проехав по широким асфальтированным улицам, почему-то лишенных тротуаров, мы добрались до центральной площади, по которой шлялись козы и собаки, а также праздное местное население в национальных одеждах. Там располагалась скромная гостиница, в которой у нас был забронирован номер.

Впрочем, задерживаться здесь мы не собирались, намереваясь переправиться на Синай этой же ночью. Так, перекусить да поспать пару-тройку часов.

На случай встречи с израильтянами, у Серегина имелись документы на имя Шарля Дюбуа, канадского археолога из Квебека, малость заплутавшего в горах. Мне же, в этом случае предстояло сыграть роль его переводчика поляка Кшыштофа Бзыдшка. Сильных подозрений, такая легенда вызвать не должна – на арабов мы не похожи, а археологов в этих библейских местах всегда хватало, даже во время войны. Впрочем, встреча с патрулем была маловероятна. Евреи по ночам предпочитали сидеть на базах, а не шляться по безлюдному берегу. Если египетские диверсанты и приплывут, то лишь для того, чтобы охотиться на патрули. Ну, а в горах их и вовсе нет.

* * *

Небольшой причал для рыбацких лодок, на литых металлических опорах, шагнул в море словно половинка моста. Абы откуда здесь в море не стартуешь – мины. Побережье минировали разные люди и в разное время. Схемы минирования давно потеряны, и теперь никто толком не знает, где опасные места.

В два часа ночи мы отчалили. Серегин завел мотор, довольно, кстати, тихий и резиновая лодка помчалась к противоположному берегу, скользя прямо по лунной дорожке.

До берега оставалось километра два, когда полковник выключил мотор и достав бинокль, принялся выглядывать, что-то на том берегу.

– О! – сказал, он наконец, – вижу!

– Что там? – поинтересовался я.

– Смотри, – он сунул мне бинокль, – Вон, туда…

Я глянул в указанном направлении. Там, на берегу, почти напротив нас, маячил огонек, кто-то призывно раскачивал фонариком.

– Гребем туда, – скомандовал полковник, и я с наслаждением взялся за весла. Давненько не греб, аж соскучился. Лодка рванула, как бы не сильно тише, чем на моторном ходу. Серегин аж присвистнул от взятого мной темпа. Через двадцать минут резиновое днище мягко ткнулось в песок.

* * *

Проводник-бедуин по имени Абдулла, худой и длинный как хлыст, ждал нас, у самой кромки скал. Споренько, мы спустили из лодки воздух, похватали вещи и рысцой устремились в горы.

Ночь провели, трясясь от холода, в заброшенном, прилепившемся к скале домике недалеко от берега. В темное время суток по горам лазят только самоубийцы. Пили для сугреву коньяк и много курили. Под утро сверились с «живой картой», тем самым листком с посланием от дяди Марка, только вместо букв, теперь он являл примитивную карту с координатами. Читать её, по-прежнему мог только я, остальные видели бессмысленную «каляку-маляку».

Координаты наложили на обычную штабную карту Египетского генштаба, показали проводнику. Оказалось, он вполне себе разбирается в картографии. Сказал, что бывал в тех местах и удивился – чего мы хотим там найти? По его словам, там нет ничего интересного кроме камней.

Да, если б мы знали?

– Я вот, чего не могу понять, – Серегин почесал рыжий затылок, – почему «точка» здесь в Синае? Столько мороки – добираться. Нет, чтоб в Союзе.

– Как почему? – удивился я его недогадливости. – Здесь же место Силы. Недаром Моисей с евреями сорок лет по кругу тут слонялся.

– Место Силы… – недоверчиво проворчал полковник. – А у нас, нет что ли таких мест?

– Не знаю, – пожал я плечами, – есть, наверно… может сейчас они не активны?

* * *

Эта местность с её горами и пустыней, кажется перенесенной на Землю с другой планеты. Зимой, в период грозовых дождей, наступает настоящее наводнение, по ущельям несутся стены воды. Громыхающие потоки волокут каменные глыбы, тащат песок и щебень, мчат клубы колючих кустов. За миллионы лет вода такого натворила – намыла песчаные террасы – светлые плато, на которых стоят ноздреватые как сыр скалы самых причудливых форм и расцветок. А между ними навалены горы всевозможных камней, от почти круглых шаров, до почти правильных кирпичиков.

По словам проводника, идти было недалеко – километров десять, должны обернуться до ночи. Я лишь усмехнулся – обернуться… мне, скорей всего это не грозит.

Вышли налегке. С собой взяли только воду и еду. Да еще Серегин тащил кофр, а в кофре, я знал, был тубус. А в тубусе, как смерть Кощеева лежал «предмет», ради которого все и затевалось. Мне было страшно интересно, что же это за супер-пупер артефакт такой? Но полковник только плечами жал, и морщил лоб, тубус опечатан, да и вообще, это не его компетенция, мол, сам узнаешь, когда и, если время придет.

* * *

Часов пять мы пробирались через абсолютно пустынную местность. Миновали заброшенную деревню бедуинов и Абдулла сказал, что уже рядом.

Глава 4

– Вот, – показал Абдулла на проход в скалах, – здесь.

Это было даже не ущелье, а расщелина. Сам идти туда, он наотрез отказался, бормоча, что-то про злых духов, порождений самого Иблиса. Мол, если кафирам так надо, пусть сами и лезут к шайтану в гости, а правоверным там делать нечего. Он три раза плюнул в сторону ущелья и ритуально омыл ладонями лицо, показывая, что снимает с себя всякую ответственность.

Действительно, скалы возле прохода были испещрены грубыми рисунками, изображающими, каких-то рогатых чертей с песьими мордами и прочих неподдающихся описанию жутких чувырл.

Мы с Серегиным, советские офицеры – материалисты, атеисты и адепты научного коммунизма, в чертей, конечно, не верили. Хотя, на душе, конечно, кошки заскребли, когда ступили на тропу, с обеих сторон стиснутую отвесными, метров двадцать, не меньше, скалами.

Ступив, достали из планшета заветный листок. Теперь я увидел на нём только два слова: «Зеркальный коридор». Я прочитал их полковнику. Тот недоверчиво хмыкнул и огляделся, словно хотел найти тут зеркала. Мне показалось, он заметно нервничает – по лицу катился пот, а взгляд голубых глаз, прежде всегда спокойный, стал каким-то бегающим.

По мере нашего продвижения, ущелье становилось всё уже, а скалы все выше. Наконец, расстояние между высокими, более чем стометровой высоты, отвесными скалами из красного песчаника стало не больше метра. Голубое небо виднелось лишь через узкий просвет. Луч солнца никогда не заглядывал сюда. Ни кустика, ни травинки меж камней.

– Слушай, – вдруг сказал Серегин, останавливаясь, – я дальше не могу идти… у меня эта… клаустрофобия развилась.

Я глянул, бравый полковник ГРУ действительно выглядел неважно, на нём буквально, лица не было.

– Все время кажется, что эти стены сейчас схлопнутся и раздавят нас, как тараканов. Ты уж извини…

– Хорошо, – согласился я, – давайте кофр и возвращайтесь, дальше я сам.

Серегин с суетливой готовностью, ранее ему не свойственной, вручил мне кофр и планшет с «живым» письмом.

– А ты как, нормально? – спросил, для проформы. – А… ну, да… ты же этот… спелеолог.

Видимо, это тоже было в моем деле.

Ну да, у всех свои страхи. Я, например, боюсь высоты, а пещеры, штольни и прочие дырки в земле – наоборот, люблю. Школьником лазил по теплотрассам и подвалам, а став курсантом, уже по настоящим пещерам и прочим нерукотворным узкостям.

– Ладно, – сказал Серегин, – жду тебя на выходе один час. Но ты все-таки сильно не геройствуй… если станет совсем туго, возвращайся, а то застрянешь в этой щели, как потом вытаскивать?

Я пожал плечами.

– Ладно, не буду… может пистолет дадите? – я знал, что он везде таскает с собой «Беретту», и сейчас взял.

– Извини, браток, не могу, – он развел руками, – да и нельзя туда с огнестрелом, дядя твой так говорил.

Ну, нельзя, так нельзя. На этом прощание наше закончилось. Вот тебе и: «парня в горы тяни, рискни…» Он пошел назад, а я двинул дальше.

Нормальный человек в пещеру не полезет, а если полезет, то в туристическую, благоустроенную, а не такую, где рискуешь сорваться в колодец или застрять в шкуродере. А я – лазил! В одиночку! Без принуждения, добровольно – тот ещё придурок!

«Работа наша такая, забота наша простая – жила бы страна родная и нету других забот…»

Я шел, уговаривая себя: ну должна же она когда-то кончиться, эта чертова расщелина.

«Пока я ходить умею, пока глядеть я умею… Пока дышать я умею, я буду идти вперед!..»

Расщелина в какой-то момент стала щелью, не больше полуметра, но я продолжал движение, таща за собой кофр.

«Не думай, что всё пропели, что бури все отгремели, пока я дышать умею, я буду идти вперед…»

Ну, давай, любопытный мудило, – говорил внутренний голос, – с детства же мечтал, найти на свою жопу приключений, а тут такая возможность – не ссы, лезь! Я в тебя верю, отважный ты придурок! Сашка там, ждет тебя!

«Готовься к великой цели, а слава тебя найдёт… И снег и ветер, и звезд ночной полет. Меня мое сердце в тревожную даль зовет…» Б…дь, чё ко мне прицепилась, эта песенка? Я заметил, что воздух вокруг, словно сгустился, стал плотным, как вода и этот густой сквознячок, ощутимо подталкивает меня в спину.

Поверхность стен внезапно приобрела стеклянную гладкость и заблестела. Охваченный нешуточным беспокойством, от творящейся вокруг мистической мерехлюндии, я решил плюнул на все загадки разом и возвращаться. Но ни тут-то было – меня тянуло вперед, и я ничего не мог с этим поделать. Пытался упираться руками и ногами, но стены, вместе с гладкостью, стали ещё и невероятно скользкими, словно стекло, смоченное мыльной водой. Через пару минут я уже не чувствовал ни верха, ни низа, разогнавшись мчался, как какой-нибудь бобслеист по своему желобу. Вокруг искрились тысячи, миллионы граней, переливаясь многократно преломленным светом.

Зеркальный коридор, твою ж мать!

Внезапно стало светлее, стены разошлись, и я завис в пространстве.

Нет, не завис… впереди была зеркальная поверхность и меня неудержимо влекло к ней… Я увидел свое отражение – офигевший лейтенант Кошкин, несся мне навстречу. Стремительным домкратом, я нырнул сам в себя…

***

Вспышка света заставила меня моргать и яростно протирать слезящиеся глаза.

Вернее, никакой вспышки не было, просто из сизого полумрака я попал прямо в солнечный день.

Ипать – стрелять! – молвил, нервно озираясь. – Какого тут творится?..

Зеркальный коридор или как его там, выкинул меня в неглубокую пещерку, скорее даже грот, пробитый в крутом горном склоне. Шершавая красновато-желтая выветренная стена, чуть покрытая пылью, не имела никакого намека на проход. На единственной сколько-нибудь широкой щели издевательски красовалась паутина – тонкая серебристая сеточка колыхалась от ветра.

Пути назад не было.

Закинув кофр на плечо, я вышел из пещерки, бестолково потоптался на краю узкого карниза, прошелся вправо-влево – всюду почти отвесный склон, кое-где поросший невысоким кустарником. Посмотрел вверх – до вершины метров сто.

Надо бы забраться, осмотреться на местности в какие кушары меня занесло.

Сказано – сделано, цепляясь за кусты, вскарабкался по обломкам камней на вершину холма. Постоял, осматриваясь.

Вокруг опять были горы, но не те мертвые, пустынные, а темно-синие, с белыми нитями водопадов, кое-где затянутые легкой дымкой облаков. В небе, широко раскинув крылья, парили какие-то большие птицы. Кристально чистый воздух, жгучее солнце и прохладный ветер высокогорья.

Черт, куда меня занесло? В сказки про параллельный мир, я до сих пор не верил, не позволяла марксистко-ленинская идеология. Альпы? Кавказ? Саяны?

Я развернулся и подошел к краю обрыва – слева была видна скала в форме змеиной головы. Она, казалось, нависала над неширокой долиной. А внизу, у подножья, колыхалось зеленое море леса, щедро выплескиваясь высоко на склоны. До ближайших деревьев было недалеко – метров триста, разлапистые невысокие сосны, казалось, из последних сил цеплялись за склон холма, стараясь не свалиться вниз. Ни намека на дорогу или тропинку. Слева и справа, сколько хватало взгляда, тянулась гряда таких же холмов. Взгляда, впрочем, хватало недалеко – долина изгибалась, скрываясь за горными кручами. В ширину она была не больше километра. Скорей не долина, а большое ущелье.

Вдоволь "налюбовавшись" на окрестности, я спустился вниз. Это оказалось значительно сложнее, чем карабкаться наверх.

Какое, интересно, тут время года… я внимательнее присмотрелся к деревьям – сосны стояли зеленые, как им и положено, а вот лиственные деревья еще только-только успели одеться в нежнейшую зелень. Под деревьями же словно разлили яркую киноварь, охру, кобальт – вовсю цвели первоцветы – весна. Весна, а не лето!

Ладно, сиди, не сиди, а решать что-то надо. Вернее, чего решать, посмотрим дальнейшие инструкции.

Извлек из командирского планшета сложенный листок, в очередной раз развернул и увидел карту. Масштаб – один к десяти тысячам. Начерчено от руки, но аккуратно. Кривые концентрические окружности горизонталей – горы, между ними лес, извивистая полоска реки на южном крае. А где же комментарии? Перевернув листок другой стороной, я вместо корявой строчки про зеркальный коридор, увидел целое послание, написанное знакомым круглым почерком.

"Максим, мальчик мой!

У тебя в руках карта. Найди на ней деревню Корчу, иди туда. Там разыщи Леку-колдуна. Это будет несложно – личность его в округе известна многим. Найдешь – он узнает тебя сам. Снабдит всем необходимым и даст кого-нибудь в проводники. Далее следуй до двора старого Махи, что на Оравской дороге. Маха имеет инструкции на твой счет. Он переправит тебя за внутреннее Кольцо Хром-Минеса и найдет провожатых из старателей – они ему многим обязаны. С ними ты доберешься почти что до самого места назначения. Там мы сможем связаться с тобой и снабдить дальнейшими инструкциями. Теперь ты можешь вскрыть посылку и извлечь «предмет».

Обязательно его сохрани.

Непременно, сохрани и принеси! От этого очень многое зависит в нашей судьбе.

Удачи тебе!

Твой дядя Марк".

Ну что ж, поглядим, что там такое нам поручено доставить. Я чувствовал себя красным дипкурьером из одноименного фильма.

Обычный черный пластиковый тубус, в которых носят рисунки и чертежи. Длинный, наверное, метр с лишним. Сбоку прицеплен черный же ремешок, чтоб носить на плече. Только вот опечатан он был двумя пломбами: свинцовой и сургучной.

Я отковырял сургучную и сорвал свинцовую, крышка футляра снялась туго, с характерным звуком открываемой бутылки. Перевернул тубус вверх дном и мне на колени выпало, нечто заботливо завернутое в холстину.

Осторожно расковырял обмотку с одного края. На свет показалось нечто, узкое, длинное, блестящее черным лаком. Интересно, это то, о чем я подумал?

Развернул холстину. Ох, ты ж мать! В моих руках был, вложенный в ножны, клинок.

Меч. Холодное, млять, оружие!

Я вытянул клинок из ножен. Покрутил в руке, любуясь всполохами огней, пробегающих по молочной поверхности. Не узнать этот меч было невозможно. Много лет он провисел на стене в дядином кабинете на почетном месте, прямо над письменным столом.

Так называемая, «радужная сталь» использованная для изготовления клинка, к сплаву железа с углеродом никакого отношения не имела. Оружие при узком тонком лезвии, по весу превосходило стальные аналоги раза в полтора. А уж по прочности… Дядя Марк, не раз, хвастаясь перед гостями, сгибал его чуть ли не колесом, и рубил зажатую в тиски стальную арматуру, демонстрируя потом при помощи лупы, отсутствие любых зазубрин на зеркальной поверхности.

На вопрос, из чего сие чудо выковано, только щурился хитро, как Ленин и грозил пальцем, ссылаясь на секретность.

После исчезновения дяди Марка, этот меч, как и всю остальную оружейную коллекцию у нас реквизировали и вот теперь спустя много лет, он вновь оказался у меня в руках. Чудны дела твои, господи!

Я сидел и припоминал, что иногда дядя заводил с нами странные разговоры, словно очень иносказательно пытался передать какую-то информацию. Одни его «сказки» чего стоили! Сашка – сама выдумщица и фантазерка, верила всему, что он рассказывал, и слушала, открыв рот. Я же воспринимал эти рассказы скептически, зато к практическим занятиям относился с энтузиазмом. К примеру, как правильно седлать лошадь, основам фехтования, стрельбе из лука и пращи, и тому подобным, интересным каждому мальчишке, вещам.

Дядя исповедовал теорию, согласно которой совершенному бойцу оружие не нужно – он сам оружие. Но делал из нее неожиданный вывод: поскольку, таких – один на миллион, гораздо актуальней иметь совершенное оружие, которое сделает выдающимся любого бойца. Интересно, что понятие "совершенное" распространялось только на холодное оружие. Огнестрельное он презирал, заявляя, что оно будет совершенно бесполезным, когда дойдет до настоящего дела. Этого я никогда не понимал. Нет, мне нравились мечи и кинжалы, но чего они будут стоить против самого обычного "калаша"?

***

Ну, что ж, воспоминания-воспоминаниями, но надо идти. Перевернув листок, я вгляделся в карту. От моего нынешнего местоположения, обозначенного жирным крестиком, до деревни, километров десять не больше. Но это по прямой, а в горах не бывает прямых дорог. Добраться же желательно засветло, еще ведь надо найти какого-то Леку-колдуна, может тогда что-то прояснится.

Интересно, как меня воспримут местные жители? Явится к ним этакий молодец, в полевом пустынном камуфляже, неизвестной принадлежности и без знаков различия. На ногах желтые армейские ботинки натовского образца, на голове желтый же берет, а на спине самурайский меч в черных лакированных ножнах. Интересное сочетание.

Ну, вот там и разберемся. Приняв решение, почувствовал себя гораздо уверенней. Есть цель, ее надо достичь. Это по-военному – просто и понятно. Последний раз кинул взгляд на транзитный грот. Кофр решил оставить, чтоб не тащить лишнюю тяжесть. Закинул перевязь с мечом за спину, и пошёл к обрыву.

Цепляясь за кусты и ветви деревьев, иногда даже на четвереньках или на "пятой точке" сумел благополучно выбраться на более пологий склон. Дальше уже можно было идти относительно спокойно, если не считать за серьезные препятствия лесную чащу и громадные осколки скал. Встречались и более значительные преграды. Ровная, вроде бы, земля, буквально под ногами разверзалась узкими щелями-оврагами перебраться через которые, без специального снаряжения, было невозможно. Приходилось разворачиваться, возвращаться назад и идти в обход.

После трехчасового марш-броска по пересеченной местности, я основательно выдохся, а деревня все не показывалась. Хотя карта говорила, что двигаюсь в нужном направлении, утешало это мало –болели натруженные ноги, голова раскалывалась от жары и усталости, во рту пересохло, а перед глазами все кружилось и плыло в зелено-золотом мареве. Солнце торчало над самой головой и нещадно жгло, легкая, точно цыплячий пух, зелень на деревьях не давала желанной тени. Прохладный ветер от ледников не добирался до дна долины.

Наконец, выбрался к шумливому горному ручейку. Вода тонкой струйкой прыгала с высокого обрыва, и с шумом разбивалась на камнях, рассыпаясь во все стороны радужными брызгами. Я долго ловил в ладони эту невесомую водную пыль, кое-как смочил горло и обтер лицо. Стало чуть легче. Желания идти дальше не было совершенно никакого. Хотелось посидеть около водопадика – отдохнуть хоть пару часиков. Я поднял глаза к небу. Нет, оставаться не вариант – солнце явственно пошло на вторую половину дня, разворачиваясь за горы. Ночевать в незнакомом лесу – ну его к лешему!

С трудом, оторвав зад от такого удобного плоского камня, я двинулся дальше, напевая для бодрости: "И снег и ветер, и звезд ночной полет. Тебя мое сердце в тревожную даль зовет!"

Преодолев очередной, бессчетный подъем, я оказался на более-менее открытом месте и с этой «смотровой площадки» еще раз обозрел окрестности. Сердце радостно встрепенулось – на востоке, там, куда лежал мой путь, поднимались несколько столбов дыма. Сильный ветер сносил их в сторону, и они стелились над самым лесом, отчего и не были видны снизу. Предположив, что дыма без огня не бывает, а там, где огонь там и люди, я поспешил вниз.

Тем не менее пришлось тащиться по лесу еще с час, прежде чем под ногами, пошла наконец, ровная земля. Я прибавил ходу, и, миновав густые кусты, неожиданно вышел на невысокий уступ.

Примерно в метре, начиналась, расчищенная от деревьев, полоса земли, а дальше шло вскопанное поле. Черная земля парила на солнце, а за полем, огороженные плетеным забором, стояли невысокие строения – то ли сараи, то ли бани. Была видна и часть дороги – с заросшего лесом склона холма, спускалась наезженная колея. Она выводила прямо к воротам. Вернее, это раньше их можно было назвать воротами, а сейчас, одна створка была сорвана и валялась на земле, а вторая криво висела на одной петле.Я остановился, высматривая, где лучше спуститься и добраться до дороги. В этот момент рухнула стена одного из сараев, в свою очередь, проломив плетень, и на поле выбралось чудовище.

Глава 5

Монстр обвел взглядом поле, издал торжествующий рык. Повинуясь инстинкту, я рухнул как подкошенный, и задом, задом, отполз в кусты, где и притаился. Ипать-колотить, что за страшилище такое? Хорошо, что подойти не успел… В общем, жизнь становилась разнообразно-безобразной, зато увлекательной и полной новых смыслов.

Деревня догорала. Жарким, почти невидимым в свете солнца, огнем. Только струи горячего воздуха заставляли плясать хлопья пепла, да снопы искр, взлетали в небо, когда рушилась еще одна хижина. Никто даже не пытался тушить пожар.

Похоже, деревушка была покинута людьми, еще до того, как загорелся первый дом. Хорошо бы так! Потому что теперь здесь хозяйничали другие.

Это были не звери, в смысле, не животные, но и не люди, конечно. Нечто среднее между вставшим на задние лапы медведем и огромной, донельзя лохматой обезьяной. Хотя морда все же не обезьянья – хищная клыкастая, больше смахивала на медвежью, только короче. Зломогучие нелюди, с непропорционально широкими плечами и длинными мощными руками, двигались довольно проворно для своих размеров.

Они с непонятным упорством, шарили по дворам, вытаскивая, из еще не охваченных пламенем домов, немудрящий скарб. Не ради поживы, или какой-нибудь корысти, а просто для того, чтобы тут же на улице все разломать и разорвать. Мне была видна только часть деревни – несколько стоящих около леса домов, дальше единственная деревенская улица ныряла под горку и взбиралась уже на противоположный холм. Но и того, что видел, было достаточно – летали перья из вспоротых подушек, валялись осколки разбитой посуды, обломки лавок и столов. Непонятно было, к чему этот бессмысленный и беспощадный труд, и без того ведь все сгорит? Потрясенный, я наблюдал, как один из громил-мародеров, ловко ухватив, метавшуюся по двору курицу, разорвал ее за ноги пополам, но жрать не стал, просто отшвырнул в сторону еще дергающиеся обрывки.

"Как тузик грелку" – всплыла в голове старая фраза. Фраза из моего мира. Куда меня к шайтанам занесло? Ведь предупреждал Абдулла!

Раздался оглушительный треск – увлекшиеся дуроломы сломали очередной сарай. Издали хоровой хрюкающе-рычащий рев и двинули прочь, через огород, топча грядки и с ходу опрокинув забор.

По мере того, как объектов для разрушения становилось все меньше, погромщики теряли интерес к своему чудовищному труду, а может просто устали и бессмысленно кружили по разоренной деревне.

Пара косматых уродов зачарованно наблюдала за огнем, быстро пожиравшим рядом стоящие дома. Мне даже стало интересно, хватит ли им тупости, подойти поближе и ухитриться сгореть вместе с остатками жилищ. С грохотом, взметнув тучу искр и клубы черного дыма, обрушилась крыша одного из домов. Монстры, отпрянув от волны жара, переглянулись и резво, словно кто-то их позвал, направились к окраине поселка. Прямо туда, где я, прятался в кустах.

Бляха-муха, неужели засекли? Все природное и первобытное во мне, настойчиво требовало дать деру. Но в моей голове случайно встретились и объединились две мысли. Во-первых, если пошевелюсь, заметят точно, а во-вторых, скорей всего, они не по мою душу. Идут ко мне, но смотрят явно, куда поверх.

И точно. На взгорке за околицей села появился всадник. Еще секунду назад там никого не было – выскочил, как черт из табакерки.

Я четко видел его тонкий темный силуэт на фоне пожара. Торопливый огонь уже добрался до другого края деревеньки и хозяйничал теперь на склоне противоположного холма, расползаясь как, чудовищная язва.

Как всякий военный, я не чужд милосердия и даже почувствовал мимолетное желание, предупредить дурака, чтоб драпал отсюда без оглядки, пока не разорвали на лоскутки на тряпочки, как ту курицу, но чувство самосохранения внутри вопило благим матом: остановись, замри – это враг!

Я не знал, почему так решил, но послушался. Еще сильнее вжался в нагретые солнцем камни. Что-то не так в этом, невесть откуда взявшемся, всаднике. Через секунду стало понятно. Зверь, на котором тот сидел, лишь на первый, невнимательный взгляд, напоминал коня. Туловище и шея лошадиные, морда, вроде бы тоже, но вот стройные мускулистые ноги заканчивались не копытом, а тремя чешуйчатыми пальцами, похожими на птичьи. Я с омерзением наблюдал, как этот «конь», подняв ногу к самой морде, начал выкусывать между когтистых пальцев. Оскаленная передняя губа показала, что зубки у него тоже не лошадиные. Клыки – сантиметра четыре. К слову сказать, никакой сбруи – узды или поводьев на «коняшке» не было. Лишь тонкий повод, легко завязанный вокруг шеи. И сидел всадник без седла, согнув в коленях ноги и высоко упершись пятками в бока животного. Он поднял руку, поднеся к губам странный инструмент, напоминавший своим видом, скрученную в узел флейту. Щеки наездника надулись, впору было ожидать от корявого «горна», какого-то особо мерзкого звука, вроде того, которым в училище объявляли побудку. Но было тихо, только трещал в отдалении огонь, дожирая дома-близнецы. Ультразвук что ли? Всадник убрал свой «горн» в сумку на поясе и спрыгнул с "коня". Освобожденная тварюга радостно всхрапнув, встряхнулась всем телом словно вышедшая из воды собака.

Монстры приближались, бодро топая косолапыми раскоряками через небольшое поле. В их облике не было ничего угрожающего. Кажется, даже улыбались, если только у кого-то достанет проницательности ассоциировать с улыбкой жуткий оскал на хищных мордах. Я увидел, что из нижней, скрытой части деревушки, спешат к окраине другие страхолюдины.

Так вот оно что… вот кто их хозяин, мать его три раза за ногу!

Всадник, подбоченившись ожидал свое жутковатое войско. Его рыжая короткая борода и такие же рыжие волосы смотрелись нелепо в сочетании с орехово-смуглой кожей. Свободная, наглухо застегнутая одежда, небрежно сплетенная из каких-то водорослей или длинных листьев, скрадывала очертания фигуры. На фоне своего отряда зверолюдных громил, невысокий всадник выглядел еще более миниатюрным, чем был на самом деле. На его спине висел небольшой лук, наполовину выглядывающий из чехла, к которому, в свою очередь, был прикреплен колчан со стрелами. Некую противоречивость лаконичному наряду воина придавал, шутовского вида, зеленый колпак с тремя бубенчиками, завернутый снизу, и лихо заломленный на правое ухо.

Всаднику, очевидно, прискучило ждать, пока его подчиненные неспешно добредут на своих коротких кривых ногах, он что-то выкрикнул пронзительным гортанным голосом. Интонации были довольно сердитые, и монстры, перестав изображать из себя людей, припустили к нему на всех четырех. Так получилось гораздо скорей, и через минуту вся банда была в сборе, выстроившись перед своим командиром в одну неровную линию. Всего оказалось восемнадцать рыл. Я пересчитал их зачем-то, два раза подряд, очевидно воображая себя разведчиком во вражеском тылу.

Рыжий прошелся вдоль своих бойцов, отдавая какие-то распоряжения. Те, держались подобострастно, даже, казалось, старались вытянуться по стойке "смирно", при его приближении. Тем временем, ездовая животина, заприметив какое-то движение у себя под ногами, ловким, прямо-таки кошачьим движением, подхватила с земли какого-то мелкого зверка и махом откусила ему верещащую башку, затем, в два укуса, доела остальное. Встряхнула, уже по лошадиному, головой, и недовольно принюхалась, раздувая ноздри. Хорошо, ветер дул со стороны деревни – кто знает, какой остроты нюх у гадской зверюги.

Всадник вернулся к своей "лошади" и одним ловким движением вскочил ей на спину. Выкрикнул еще какой-то приказ, и его дуболомы, неуклюже построившись в кривую колону по двое, двинулись прочь от деревни, в сторону лесистых холмов. Командир, легко обогнав свой отряд, скрылся в лесу первым. Постепенно ветви сомкнулись и за громилами. И только тогда, перевернувшись на спину, я смог вздохнуть полной грудью. Небо над головой было высокое и безмятежное, с легкими беспечными облаками. Весна, солнышко, птички поют. Идиллическая картинка резко контрастировала с горьким запахом пожара. Без сомнения сгоревшее селение и было той самой деревней Корчей. Где же теперь искать этого Леку-колдуна?

* * *

Ну и что теперь?

Я мучительно размышлял, поглядывая на черные остовы домов. После ухода мохнарылых бандитов прошло не меньше часа. Дело близилось к вечеру, и пора было уже что-то предпринять.

Зайти что ли в деревню? Может, что полезное узнаю. Да и перекусить не мешало бы – с утра маковой росинки во рту не было. Не могли же ублюдочные уроды совсем все перепортить.

Наконец, решившись, выбрался из своего убежища, и отправился в догорающий поселок.

Я шел по пустой улице, настороженно осматриваясь, тревожно оборачиваясь, когда что-то рушилось в еще горящих домах. Отсутствие следов боя и мертвых тел говорило о том, что сопротивления монстры здесь не встретили. Очевидно, местных жителей успел кто-то предупредить, и они, не рискуя связываться с чудищами-страшилищами, бежали. Но скарб и скотину прихватить при этом не забыли.

В нескольких дворах, в которые я успел заглянуть, ничего полезного не нашлось. Лишь хаос и разрушение. Всюду валялись обломки грубой мебели, обрывки каких-то тряпок, битая посуда.

Интересно, где местные брали воду? Должен же быть какой-нибудь колодец, или скважина? И где бы найти пожрать? Электричества, судя по отсутствию столбов с проводами, здесь отродясь не водилось, логично предположить, что селяне хранили продукты на льду в подполе. Хоть что-то должно было после них остаться? Хоть картошка, чтоб в костре запечь. Или чего они тут возделывают?

Я несколько раз спускался в погреба, обшаривал клети и ледники – пусто, ни крошки, ни зернышка, ни сала кусочка. Зимние запасы, должно быть, съели, а то немногое что осталось, прихватили с собой.

Колодец, все же, нашелся, прямо на перекрестке улиц. Вот только толку от него не было никакого. Мохнатые дуболомы, в тупой своей усердности, разломали его крышу и ворот с ведром. Все это плавало теперь внизу, и добраться до воды не представлялось возможным. Да по-любому, я не рискнул бы пить эту воду, мало ли чего еще туда могли сбросить. Нагадить, просто по приколу – с них станется.

Еще через полчаса поисков, когда я уже во всю проклинал местных прижимистых куркулей, наконец, повезло. В чудом уцелевшей сараюшке, нашлась деревянная кадушка с водой. Судя по привязанному к кадушке ковшу, а также отсутствию плесени и запаха, вода была питьевой, и я, наконец, смог утолить жажду. Давясь и обливаясь, торопливо выпил глубокий ковш прохладной вкусной воды. Второй пил, не спеша, с чувством, с толком, прислушиваясь к ощущениям. Начал, было, третий, но понял, что уже не могу. Заполнившая желудок вода несколько притупила голод, но было понятно, что это ненадолго. Тщательно обшарив сараюшку, я, под ворохом соломы, нашел клеть, наполненную какими-то зернами. Должно быть, посевной материал. Попробовал их жевать. Зерна оказались жесткими и безвкусными, но я все равно сжевал несколько горстей, запивая водой из ковша.

Солнце пунцовым шаром зацепилось за край холмов, пора задуматься о ночлеге. Ну, как задуматься, выбрать один вариант из двух: остаться в деревне или уйти в лес. Разумеется, ночевка в уютной сараюшке, рядом с водой и зерном выглядела предпочтительней, чем в лесу под открытым небом. К тому же, судя по наступающей прохладе, ночи здесь, в это время года, еще довольно холодные, а с одеждой у меня не очень.

Оглядев свои владения, критическим взором, я решил, что из старой соломы можно соорудить шикарное ложе, там в углу. Ей же, соломой, и укрыться. А пока светло, побродить по пожарищу, может еще чего полезного удастся отыскать. Вышел за околицу. Оглянулся, запоминая место своего предполагаемого ночлега. Хозяйский дом совсем догорел. Открытого огня уже не видать, дымятся одни головешки. Это хорошо, значит можно не опасаться проснуться ночью в горящем сарае.

* * *

Быстро сгущались сумерки. Всю мою добычу, составили какие-то мелкие корнеплоды. Я нашел их в дырявом мешке на краю одного из огородов. Очевидно, они предназначались для посадки, но процесс был прерван, и сеятели сбежали, забыв мешок.

Корнеплоды были мелкими и неказистыми на вид, к тому же успели прорасти длинными зелеными ростками. Они, казалось, ухмылялись своими корявыми мордочками – наешься ты нами, как же, хрена лысого! Но голод не тетка, и, закинув за спину мешок, я поспешил к своему сараю, намереваясь как можно быстрей запечь их в углях пожарища. Наверняка ведь еще не успели остыть.

На полпути к цели, какой-то странный звук заставил меня остановиться и прислушаться. Может, показалось? Нет, звук раздался снова, потом еще. В повисшей над поселком, мертвой тишине, слышно было далеко. Я положил мешок с корнеплодами на землю. Покрутил головой, определяя направление, и, сжимая в мигом вспотевшей ладони, рукоять меча, крадучись пошел в сторону источника звуков. Пройдя по узкой тропинке между плетнями, заросшими чем-то вьющимся, проник в открытую калитку. Осмотрелся. Все как везде. Очередной сгоревший дом, разоренный двор. Вот только в отличие от остальных дворов, здесь есть кто-то живой. Вон в тех кустах, возле сгоревшей баньки. Стараясь не шуметь, я подкрался и осторожно раздвинул ветки.

Какой-то пушистый зверек, размером с лису, жрал что-то из опрокинутой кадушки, сопя и похрюкивая при этом. Спугнутый моим неожиданным появлением, мохнатый ворюга подпрыгнул как распрямившаяся пружина и, возмущенно тявкнув, молниеносно скрылся за углом.

– Эй, ты кто? – спросили меня сзади.

Настала моя очередь подпрыгнуть, хватаясь за меч.

Развернувшись, я выдохнул и бросил наполовину вытащенный клинок обратно в ножны.

– Припадочный что ли? – испуганно отпрянувшее от меня существо, оказалось девицей, неопределенного возраста.

Некоторое время мы пялились друг на друга. Не знаю почему, но при взгляде на неё у меня возникла четкая ассоциация с маленькой разбойницей из мультика про Снежную королеву. Одета незнакомка была в робу до колен, сшитую из кусочков тканей разных цветов и короткий кожушок с меховой оторочкой. Из-за бесформенной одежды, растрёпанных волос и чумазой мордочки, непонятно было сколько ей лет, то ли четырнадцать, то ли все восемнадцать. Но выглядела она воинственно, руки держала перед собой, ладонями вперед, а еще на лице у нее были шрамы.

– Надеюсь, я не испугал прекрасную даму? – прервал я затянувшееся молчание.

– Чего? – похоже деваха оказалась не готова к такому изысканному обращению. – Ты кто такой? – повторила она вопрос.

– Я? Ну… – замялся я. А действительно, кто я? Вот девка, похоже, из местных. – Я, это… в общем, прохожий. Проходил мимо, а тут…

– Проходил? – недоверчиво переспросила девчонка.

– Ну да! – я старался говорить как можно более добрым голосом. – А ты давно здесь?

Девчонка, словно не слыша вопроса, молча сопела и таращилась на меня.

– Как тебя звать? – снова спросил я. Теперь я сумел, как следует разглядеть свою юную визави – несмотря, на испачканное копотью лицо и шрамы, девица оказалась, довольно симпатичной, курносенькой, глазастенькой и губастенькой, как мулатка. Её карие глаза сверлили меня недоверчивыми буравчиками.

Наконец, она шмыгнула носом, утерла лицо рукавом, и, отвернувшись от меня, глухо произнесла:

– Тиша, я.

– Тиша, значит? Красивое имя! Ладно, Тиша, вижу, ты успокоилась, теперь можно поговорить. Повторяю вопрос: давно ты тут?

– Я и так была спокойная, – буркнул она, – солнце на четверть от земли опустилось, когда я пришла. А тут такое… А ты?.. – она опять уперла в меня взгляд, – давно?

Я кивнул:

– Давно.

– Ты видел их?

– Кого "их"? – уточнил я.

– Ну, тех… кто это сделал… хэкку. Видел?

Стремясь завоевать доверие Тишы, я подробно рассказал ей, все что видел, с момента своего прихода в поселок.

* * *

Умывшись из кадушки, и расчесав волосы деревянным гребнем, Тиша резко похорошела. Даже шрамы не портили её юное личико, хоть и придавали ему какую-то суровость – настоящая маленькая разбойница. И даже нож у нее был – не девчачий такой, тесак.

В котомке у неё оказались пирожки. С мясом и какой-то травой. Рапа – пояснил девушка. Ну, рапа, так рапа – мне было без разницы, главное, что вкусно и сытно. Тем более, что мешок с корнеплодами пришлось выкинуть. Тиша сказала, что люди их не едят, так как от них случается сильное расстройство живота и пучит. А выращивают их для ханей. Хани их любят, и жрут в любом количестве. Хани, как я для себя понял, это что-то вроде свиней. И растят их с той же целью.

– А тебя, как зовут? – жуя пирожок, вдруг поинтересовалась Тиша, и пояснила свой вопрос. – Вид у тебя, больно, ненашенский. Откель ты тут взялся? С караваном что ли пришел?

– С караваном, с караваном, – покивал я, девчонка сама давала подсказку. – Отошел на минутку и заблудился в лесах. Деньги и документы остались у экскурсовода… – бля, чё за дичь я несу? Еще подумает, что ненормальный да сбежит, а попутчик в незнакомом краю, ой как нужен.

– Да, извините, барышня, забыл представиться. Зовут меня Максим, – я церемонно кивнул. – А прибыл я… – но Тиша не дала мне договорить. Она выпучила глаза и испугано прикрыла ладошкой рот.

– Макш… – повторила за мной, – кшим… Не бывает у людей таких имен! Такие имена только у демонов бывают! А ты, – она мельком смерила меня взглядом, – на демона не сильно-то похож… хоть и одет странно.

– Много ты знаешь, прекрасная селянка, что бывает, а что нет. – возмутился я, а сам подумал, что в местном языке буквосочетание «кс» не в почете и обнаружил, что сам шепелявлю, когда пытаюсь произнести свое имя.

– Можно, я буду тебя звать Мак? – попросила Тиша.

– Ладно, – махнул я рукой, – хоть горшком зови, только в печку не ставь.

Она опять выпучила глаза.

– Зачем в печку? Зачем горш-шком? Скажи, может ты, все-таки демон?

– Тьфу, ты! – плюнул я с досады, – заладила!.. Не демон я, поняла?

– Поняла, – кивнула девушка, – тогда буду звать тебя Мак.

– Ну, зови, – не стал с ней больше спорить, а сам подумал: судя по шкодной ухмылочке, эта пигалица надо мной просто прикалывается.

***

Мы запили пирожки, холодной водой из кадки, и я понял, что ни фига не наелся. Да и не мудрено – три жалких пирожка после целого дня беготни и суеты. Живот, раздосадованный таким циничным обманом, даже не думал прекращать голодное бурчание. Ко всему прочему, становилось все прохладней. Тиша деловито и щедро припорошила крышку клети соломой, чтоб было мягче, достала из котомки, что-то вроде пуховой шали и улеглась, укрывшись ею и сунув котомку под голову. Поворочалась пару минут и затихла, до меня донеслось спокойное дыхание.

Во, народ! Ни флага, ни родины. Всю деревню сожгли, а она дрыхнет себе, как суслик, и хоть бы что!

Ко мне же сон никак не шел, несмотря на жуткую усталость и переживания сегодняшнего дня. А может как раз из-за них. К тому же ныли стертые ноги, саднили, сбитые во время лазанья по кручам, локти и ладони. Да и просто стало холодно.

Б-р-р! Аж дрожь пробирает! Как же согреться? Хорошо Тише под шалью, а у меня одна форменка, да и та уже изорвалась, пока лазил по горам да по лесу. Может выйти покурить? Ах да – зажигалки нет. Может в развалинах остались тлеющие угольки? Лезть туда неохота и так грязный, а там и вовсе измажешься сажей, как черт, и помыться негде. Эх, в ванну бы сейчас залезть, горячую. Все, курить хочу, не могу!

Я поднялся, и с завистью посмотрев, на сопящую во сне девчонку, вышел во двор.

Ночь была ясная, ни облачка. Полчища звезд заполонили небо. Я постоял с задранной головой, ежась от прохладного ветерка. Блин, ни одного знакомого созвездия. Я неплохо знал карту звездного неба. Во всяком случае, родного северного полушария. Южного, похуже. Луна здесь тоже имелась – большой почти полный диск висел прямо над крышей сарая. Вот только был он сине-зеленого цвета. Словно её взяли, да окунули в банку с купоросом. И эта купоросная Луна разом, словно гильотина, отрубила все надежды.

А пошло оно всё на х…й! Я, зло сплюнул и вернулся в сарай. Зарылся в солому, согрелся и незаметно уснул.

Глава 6

Проснувшись, я сперва не мог понять в чем дело. Кто это подпирает меня сзади, такой теплый и мягкий? Чье дыхание ворошит мне волосы на затылке. Лишь спустя несколько секунд до меня дошло – это ж Тиша! Заползла в мою постель… нет, это, пожалуй, громко сказано… в мою лежку, прижалась всем тельцем и задрыхла. А в следующую секунду я обнаружил свою ладонь на её бедре, ласково сжимающую упругую ягодицу. Что удивительно, Тиша никак не реагировала, на «эротический массаж», сопела в две дырки, как ни в чем не бывало. Я отдернул руку, как от горячего утюга и только это движение её разбудило.

– Холодно было… – сонно пробормотала она и повернувшись на другой бок, опять отключилась.

Теперь ко мне прижималась её маленькая попка, а спиной я ощущал острые лопатки. Одно другого не лучше, женщины у меня не было уже больше месяца и самопроизвольно восставшая плоть, грозила порвать штаны.

Но смех, смехом, а делать-то, что-то надо, а то чиканешься тут, прислушиваясь к спокойному Тишиному дыханию, под похотливые мысли. Могу ведь и не сдержаться. Вот же, говнище, как бы себя отвлечь? Эх, водки бы выпить! И подумать о чем-нибудь прекрасном… Впрочем, о прекрасном можно думать и без водки. Я решил вышибить клин клином и стал думать о Сашке. Но не как о любовнице, а как о сестре, как о человеке пусть и женском, друге и товарище по играх и учебе, с которым я провел все детство. Я ведь её снова чувствовал, пусть она была где-то далеко, но по крайней мере, в одном со мной мире, а это значит, что я её обязательно найду, рано или поздно. А раз так, то, как можно думать о сексе с кем-то еще? Тем более, что никакое женское существо с Сашкой в плотской любви и не сравнится, в чем я успел убедиться за время нашей разлуки. Под эти благостные мысли, я расслабился, заключил Тишу в нежно-братские объятия и, согреваемый её теплом, уснул сном младенца.

* * *

– Ну, ты и дрыхнуть! – сказала девушка, убирая руку, которой трясла меня за плечо.

Протерев кулаками глаза, я помотал головой, отгоняя сонную одурь. Мне вспомнились мои ночные сомнения, сразу стало холодно, и вдобавок неудержимо захотелось по нужде. Я вскочил на ноги и запрыгал на одном месте, колотя себя руками по бокам, чтоб хоть чуть-чуть согреться, а заодно и стряхнуть налипшую солому.

– Давно встала? – спросил, удивленно глазеющую на меня Тишу, и, не дожидаясь ответа, устремился мимо неё к выходу. Та, секунду промедлив, бросилась следом.

Посреди двора, горел небольшой костерок, на нем уже булькал котелок с каким-то варевом.

– Костер развела? Молодца! – похвалил я на ходу. – Хозяйственная мамзель!

Тиша семенила за мной, как хвостик.

– Да я уже всю деревню обежала! – гордо сообщила она. – Харчей кое-каких собрала!

– Харчи – это замечательно! – одобрил я. – Со вчерашнего утра жрать хочу! Ты это… – повернулся я, к по пятам следующей за мной девчонке, – мне тут надо… в общем…

– Чо? – искренне заинтересовалась Тиша.

– Отлить… чо.

– А я-то думала… – скорчила она презрительную гримаску, – куда он так понесся? Писай, не стесняйся… стручков я ваших, не видела? У меня, между прочим, три брата. Два старших, один младший! Я, кстати, тоже хочу… от холода обильно сикается…

Не успел я удивиться, как раскованная селянка спустила свои рейтузы и присела возле забора среди больших лопухов. Закатила глаза и блаженно выдохнув, пустила звонкую струйку.

От невинного журчания её ручейка, спала, неуместная в этих заповедных местах, пелена цивилизационного стыда, и я с наслаждением помочился на изумрудную, в лучах восходящего солнца, листву.

– Стесняется он, – сказала Тиша, натягивая рейтузы, голос девчонки был полон ехидства, – а когда полночи в меня своим хозяйством упирался, не стеснялся?

– Э-э… – промычал я, не зная, что сказать. Твою ж мать… вот же конфуз… видимо Сашка ко мне явилась во сне в отнюдь не платоническом образе.

– Ладно не извиняйся, – разрешила девушка, – сама ж к тебе залезла.

* * *

– Я люблю тебя жизнь… я люблю тебя снова и снова… – воодушевленно напевал я, когда мы возвращались к месту ночлега. – А сестер у тебя сколько?

– Нисколько. Одна я.

– И что, вы так все вместе по нужде ходите?

– Ну так… когда маленькие были и ходили… ночью приспичит, одной-то боязно на двор. Аюшка лесная в темноте за задницу схватит… соберемся и вместе идем.

– А на горшок?

– Чего?

– Ничего, – махнул я рукой, – вопросов больше не имею.

Мне стало ясно, почему она так просто забралась ко мне в постель. Холодно стало человеку, чего б ему не погреться возле другого человека? Ну и что, что он другого пола и едва знаком?

Ладно, буду и я тебе братом.

***

В котелке, Тиша варила кашу из шуфы, так называлось хранящееся в клети зерно. Когда я привел себя в порядок и подошел к костру, девчонка уже сняла котелок с огня и водрузила на чурбак, судя по изрубленной поверхности, предназначавшийся для колки дров. Я наклонился над котелком, от его содержимого отчетливо несло мокрым веником. Рядом с котелком, Тиша расстелила тряпицу сомнительной чистоты, на которой разложила пару черствых лепешек и несколько кусков вяленого мяса.

– Где взяла? – поинтересовался я.

– Есть места, – неопределенно сообщила она, и уселась прямо на землю, скрестив ноги по-турецки. В руках девчонки появилась большая деревянная ложка. Зачерпнув каши, осторожно попробовала. Почмокала губами, лицом изобразила райское наслаждение.

Я пристроился напротив. Взял лепешку. Осторожно откусил. Сухарь. Твердый как кирпич. Пресный, как маца.

Тиша, уловив вопросительный взгляд, пошарила в своем мешке, и извлекла оттуда еще одну ложку. Протянула мне, и больше ни на что не отвлекаясь, стала, за обе щеки, уплетать кашу.

Приняв ложку, я скептически осмотрел ее, плюнул и протер наиболее чистым краем рубахи. Попробовал кашу, скривился – вкус был адекватен запаху. В голове отчетливо всплыло выражение – "березовая каша", хотя на земле это сочетание слов, имело совсем другой смысл. Вкус у варева практически отсутствовал, и еще оно было абсолютно не соленым. В общем – никакущим. Вяленое же мясо оказалось жестким, как подметка, а его волокна отчаянно застревали в зубах. Но голод не тетка. Следующие пять минут прошли в молчании. Только ложки стучали о котелок.

– Слушай Тиша, а ты-то, почему не с родными? – домучивая свой кусок мяса, спросил я её. – Как ты тут оказалась?

– Мои на хуторе в предгорье живут, – девица довольно рыгнула и отвалилась от котелка. – Уф, кажется, наелась! Меня дед на десяток дней к ним отправил… тетке Фише рожать пришло, а я в помощь. От братьев в этом деле толку нет.

– Так может, тебе обратно к ним вернуться?

– Не-е! – Тиша облизала ложку и сунула ее в мешок. – Их уж там и след простыл. Они как сигнальный дым увидели у Северного перевала, так сразу все поняли, не в первый ж раз. Тут же поскидали все свое барахло в возок да в лес к теткиному мужу – он у нее на заимках сидит – пасечник. Там есть, где укрыться.

– А ты, почему не с ними? – удивился я.

– А чего мне с ними делать? Я здесь с дедом живу, – Тиша, деловито как пацан, принялась ковыряться в зубах щепкой. – Интересно, почему Проклятым именно сейчас приспичило с гор спуститься? – задумчиво сказала она.

– Кому?

– Ну, хэкку. Аккети их так называют – Вечнопроклятые. Что ты так уставился? Ты еще скажи, что кто такие аккети не знаешь?

– Знаю, конечно! Понимаешь… – я мучительно придумывал объяснение своей несостоятельности в общеизвестных вопросах. – Да не смотри ты на меня, как на идиота! Я ж тебе говорю – прибыл издалека. По дороге упал с коня… стукнулся головой, вот память и отшибло.

– Совсем что ли? – удивилась Тиша.

– Нет, не совсем… что-то помню, а что-то не помню.

Девчонку, казалось, такое объяснение удовлетворило.

– Да… – продолжила она, – что с заставой на Северном перевале произошло, и подумать страшно. А тех чудищ, что ты описал, я не знаю… прежде таких не было. Видать новых оборотней "рыжие" вывели. Они мастаки на всякие мерзкие штучки. Сами-то недомерки, соплей перешибить можно, а вот слуги их… Ты же гракху видел?

– Кого? – не понял я.

– Ну, эта… "лошадка", на которой "ржавый" приехал. Они по обе стороны Кипящего озера живут, и на нашей, и в Незнаемых землях. Наши-то, они тихие, мирные, рыбешку ловят, лягушек всяких, ящериц. Ростом мне по пояс. Я их в зверинце видела, в Лине, когда мы с дедом на ярмарку ездили. А из своих гракх, Проклятые таких чудищ вывели!.. Ну, ты видел. Для них человечина – лучшее мясо!

– А чего им надо, хэкку этим?.. – я задумался, подбирая слова. – Зачем они на людей нападают?

– Зачем? – Тиша посмотрела на меня, как на умалишенного. – Они же ВРАГИ!!! – она немного подумала и добавила. – Раньше здесь была ихняя с аккети земля. Потом пришли наши и вышибли их за Зыбучие горы.

– Понятно, – сказал я, чтоб что-нибудь сказать и резюмировал. – В таком случае, задерживаться нам тут не стоит, а то еще какая-нибудь шайка-лейка заявится. Так ты говоришь, по Оравской дороге люди пошли?

– По ней самой.

– Дорога хорошая, – сказал я наугад.

– Лучшая в наших краях! – важно подтвердила девчонка.

– А там двор старого Махи стоит еще? – с напускным безразличием поинтересовался я.

– Куда ж ему деться-то? Отец всегда к нему ездит шкурки пихов продавать. Маха за них больше цену дает, чем в Лине, вот отец и ездит. И чава у Махи лучшая во всей округе. Отец как поедет, так три дня там пьет без просыпу… – она еще что-то говорила, но я не слушал, ко мне в голову постучалась одна мысль… такая простая в своей очевидности. Как я раньше не допер?

– Слушай Тиша… значит, ты говоришь: с дедом живешь? А как деда зовут?

– Ну наконец-то, догадался спросить, – с её лица разом слетело благодушное выражение, а взгляд стал хищно-пронзительным – передо мной опять была маленькая разбойница, – а я думала: совсем дурачок. Косички он тут мне вертит… с коня упал… знаю, откуда ты упал!

– Что ты знаешь? – растерялся я, так внезапна была эта перемена образа.

– Ты макурт. Посланник. Дед говорил, что ты должен прийти. Чего вытаращился? Лека его зовут. Лека-колдун!

* * *

Через полчаса мы покинули деревню, и двинулись по проселку в сторону противоположную той, откуда я пришел.

Тиша рассказала мне, что Лека поручил ей встречать посланника. Почему не сам? Стар он уже, по лесам, да по горам бегать. Сказал: будет ждать нас у Махи.

Почему сразу не сказала? Потому и не сказала, что макурты бывают разные – есть друзья, а есть враги. Надо было убедиться, что я – друг. Как убедилась? Очень просто. Забралась ко мне в постель, чтоб усилить сон (она умеет это делать) а потом, пока я дрых залезла в мой планшет и нашла «живое письмо». Его прочитать может любой, но не любой поймет его смысл – она может, дед научил.

– И что ты там вычитала? – поинтересовался я.

– Что ты друг! – по тону было видно, что она искренне удивляется моей тупости.

– А если бы выяснилось обратное? – уныло спросил я, уже догадываясь каким будет ответ. Подтверждая мои догадки, маленькая разбойница хищно усмехнулась и похлопала себя по бедру, где висели ножны с тесаком.

Вот такой вот пердюмонокль. Выходит, сегодня утром, я мог и не проснуться.

* * *

Шли мы ходко, почти не останавливаясь, и к полудню достигли выхода из долины – каменные стены расступились в стороны, и мы оказались на краю обрыва. Прямо под ногами расстилалась вторая долина – пошире первой. По ее дну текла горная река. Подгорица – как назвала ее Тиша. Но, чтобы к ней спуститься пришлось петлять по горному серпантину, между высоких гранитных утесов. Так что и на речку, и на «нижнюю» долину я успел налюбоваться за два часа предостаточно, и все под разными ракурсами. Примерно в километре к югу, земля опять вздыбилась горным хребтом. Две гряды образовывали неширокое ущелье куда ныряли и речка и дорога. Туда же свернули и мы.

Пройдя километра два, решили сделать небольшой привал. Спустились к реке. В этом месте ее устье несколько расширялось, образовывая несколько мелких заливчиков и проток. Вода там была гораздо теплей чем в самой реке, и я предложил искупаться.

Тиша сунула нос в отворот своего балахона, поморщилась и согласилась.

– Только ты на меня не пялься, – попросила она.

Я усмехнулся, мы ж вроде решили отринуть стыд.

– Стесняешься, что ли? – присев на бережок, я стал расшнуровывать ботинки.

– Вот еще, – скривилась девчонка. – Мы с братьями всегда вместе мылись. Кто на меня одну баню топить станет…

– А чего тогда?

– Просто, я уродина, – пояснила она без всякого кокетства, – на меня неприятно смотреть. Мать так и говорит: выродок царей небесных – это у нелюдей такие божки. Понял? Отвернись!

Я саркастически хмыкнул – иногда диву даешься от женских комплексов насчет собственной внешности. Раз просят, сделал вид, что отвернулся, но, когда перестала шуршать одежда, стал, конечно, подглядывать в полглаза. Любопытно ж. Оставшись в чем мать родила, Тиша подбежала к берегу и, заранее завизжав, прыгнула в воду. Брызги долетели до меня. За эти несколько секунд никакого уродства у неё не заметил – ни третьей сиськи, ни хвоста. Просто худая, жилистая девчонка с маленькой грудью и узкими бедрами – «спортсменка-комсомолка». Про таких говорят: пацанка. Видимо в этой местности красавицами считаются обладательницы пышных телес.

В отличие от «скромной» барышни, трусов снимать я не стал. Пройдя по насыпи, чинно вошел в воду. Глубина оказалась по пояс. Усевшись на дно, я долго плескался, фыркая от холода и шумно сопя, словно большой тюлень, с наслаждением смывая с себя грязь и пот.

Тиша закончила водные процедуры за пару минут. Когда я, наконец, выбрался на берег, то увидел, что девчонка привязывает к длинной палке свой ножик. Соорудив, таким образом, некое подобие копья, она направилась к воде. Река в этом месте образовала небольшой порог. Тиша, подоткнув свой балахончик до середины бедер, ловко прыгая, с камня на камень, добралась почти до середины реки. Я стоял, обсыхая и греясь на солнышке с удовольствием наблюдая за мельканием её гладких мускулистых ножек. Она присела на корточки и, отведя назад руку с импровизированным копьем, стала пристально вглядываться в воду. Неуловимое движение, и на острие копья уже бьется, большая серебристая рыбина. Тиша издала торжествующий клич первобытной охотницы, и, сняв добычу с лезвия, швырнула на берег. Я подошел, присел рядом. Золотистая в черных пятнышках, смахивающая на форель рыбина, извивалась, била хвостом по речной гальке, судорожно разевая, полный острых зубов, рот. Я поймал ее за хвост, приподнял – килограмма два наверно будет. Молодец, пацанка!

С реки раздался недовольный вскрик – на этот раз охотница промахнулась.

Пока я полоскал свои вещи в реке, девчонка умудрилась поймать еще пару рыбин, после чего вернулась на берег. Удовлетворенно присвистнула, оценивая улов. Посмотрела на меня вопросительно.

– Сейчас запечем или?..

– Ушица бы знатная получилась, – сказал я, мечтательно, – жаль только, нет у нас ни картошки, ни лука, ни хлеба… А до двора Махи далеко еще?

– Да где там далеко, через осьмушку дневного перехода уже. И точно! Чем полусырой рыбой давиться, отдадим ее Махе, он одну себе заберет, а две нам пожарит… с тюрлей. М-м!.. – Тиша с предвкушением закатила глаза. – Вкуснотища!

– С тюрлей, так с тюрлей, – согласился я, внутренне торжествуя – от указанной в дядиной записке цели, меня отделяло всего ничего.

* * *

Спорым шагом мы прошли еще около пяти километров. Впереди Тиша, помахивающая своим копьем, с нанизанным на него уловом. В трех шагах сзади я, с мечом на правом плече и Тишиным мешком на левом.

Девчонка беспрерывно болтала, то рассказывая о своем нехитром житье-бытье, то приставая с расспросами: из каких я краев, да как у нас там живется на том свете? Я что-то рассказывал, а больше отмалчивался, не очень-то и вникая, в её расспросы.

Впереди показался скальный выступ, далеко вдающийся в ущелье. Дорога огибала его, спускаясь к самому берегу реки.

– Ну вот, – удовлетворенно сообщила Тиша, – за этим поворотом и будет Махин двор. Покушаем там, отдохнем… – она завернула за выступ скалы, и внезапно остановилась. Так неожиданно, что я чуть не налетел на нее.

В двухстах метрах впереди, горелыми остатками досок чернело пожарище. Кое-где еще поднимался дымок. Ветер дул нам в спину, иначе бы уже давно знали то, что теперь говорили нам глаза.

– Этот, что ли Двор?

Тиша молча кивнула.

Твою же мать!.. – подумал я по-русски, – да что за говнище творится? Вот только что думал, что отвоевал у судьбы небольшой плацдарм и дальше пойдет дело, а вот хрен тебе – на этом плацдарме насрано ещё гуще, чем прежде. Вот же судьба – злодейка!

Подошли поближе. Забор, окружавший Двор, кое-где уцелел, а вот ворота были вынесены начисто. Тиша показала на землю – пепел, устилавший всю территорию усадьбы, был испещрен огромными трехпалыми птичьими следами. Также во множестве были отпечатки громадных косолапых ступней.

– Получается, мы за хэкку топали все время, – девчонка, ожесточенно скребла затылок. – Ты ж, мухурда стоеловая! Что ж теперь делать, а? – она жалобно посмотрела на меня. – Как же нам теперь быть?

Я был мрачнее тучи. Только что оборвалась последняя ниточка, дававшая надежду. Куда теперь, что делать? Ничего неясно… все как в тумане!

– Слышь Тиша, а дальше по дороге что?

– Дальше развилка, – девчонка горестно махнула рукой вперед, – еще через осьмушку дневного перехода, там Подгорица впадает в Сожу. Оравская дорога идет прямо, через Каменный Брод в Кумес – крепость на перевале Чирак-Таш, а Узменская дорога на полдень сворачивает вдоль Сожи, до Узмени. Там начинается Таккетия – вотчина господаря Арланда Ардзундского.

Я оценивающе оглядел пожарище. Судя по тому, что кое-где угли уже успели остыть, хэкку были здесь еще утром.

– Как думаешь, в какую сторону они пошли?

Она пожала плечами:

– Кто ж их знает, Проклятых? Только Кумес им не взять. Там ущелье совсем узкое, стеной перегорожено, кругом скалы отвесные. А в крепости дружина крепкая и даже магики есть. Нет, – она покачала головой, – не взять им крепость на перевале!

Я молча размышлял. Двор Махи разорен, но где он сам? Ушел дальше по Оравской дороге? А вдруг не ушел, затихарился, где-нибудь поблизости? Может, его следует поискать?

Тиша горестно вздыхала, мешая думать:

– Грешно, конечно, так говорить… но надеялась я, что Проклятые в сторону Лина ушли… Еще и дед куда-то делся… Уходить надо обратно.

– Куда обратно-то?

– К нам на хутор, больше некуда. Будем там сидеть, деда ждать.

– Да? Соображаешь, что говоришь? А если следующая банда за нами уже идет? Ты что думаешь – хэкку такие тупые, что решили одним отрядом всю страну захватить?

Но Тиша, похоже, ничего не думала, она впала в ступор, уселась в пыльную траву возле обочины дороги и, обхватив голову руками, раскачивалась из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос.

Я обошел остатки усадьбы, поднялся на небольшой взгорок и оттуда осмотрел окрестности. Внизу искрилась, шумела Подгорица, точно змея, извиваясь в своем узком русле. Через нее, на ту сторону ущелья был перекинут небольшой мостик. Простой, без всяких перил. К нему со стороны усадьбы вела, почти незаметная в прорастающей новой траве, дорожка, даже скорей тропинка. "А если… – подумалось мне, – если Маха туда ушел? Для чего-то же эта тропинка нужна?

– Эй, Тиша, – повернулся я к девчонке, и показал рукой в сторону холма, где на фоне светлых скал мелькали черные силуэты каких-то птиц, – что там может быть? Над чем птицы могут кружить?

– Птицы к добру не кружат! – буркнула она.

– Думаю, надо туда сходить… – предложил я, – забраться на холм, глянуть на окрестности. Пойдем? Вдруг людей там встретим, узнаем что-нибудь!

– Да незачем туда идти! – очевидно, из принципа уперлась Тиша. – Откуда там люди? Может там какая-нибудь дохлятина валяется, вот воронье и кружит.

– Ладно, – не стал я с ней спорить, время терять, – не хочешь идти, обожди здесь. Я быстро сгоняю и вернусь.

– Ага, обрадовался! – стервозным тоном заявила девчонка. – Избавиться от меня решил? Он там будет шляться, а я тут одна. Пошли давай, чего расселся! – закончила она свою логическую конструкцию.

Глава 7

До места добирались минут двадцать. Дорожка, не пожелав подниматься на холм, зазмеилась в обход. Тут мы и нашли сапог.

Сапог был скомкан, будто кто-то его топтал, долго и тщательно. Мятое голенище разорвано, а потертая подошва уныло глядела в небеса. Тиша напряглась так, словно не сапог увидела, а какого-то хищного зверя. Потянула меня за локоть.

– Это добром не кончится, точно тебе говорю! Пошли скорей отсюда!

– Да ладно, – я осторожно высвободил руку, – чего испугалась-то? Прогара старого?

Пугаться, однако, было чего. Хозяин сапога нашелся неподалеку, шагов через пятьдесят. Он лежал в кустах под обрывчиком. Над ним кружились мухи, а при нашем приближении, недовольно каркая, поднялись в воздух небольшие черные птицы. Вороны? Да хрен знает, я не орнитолог, может и вороны.

Мужчина лежал в неестественной позе, будто какая-то неодолимая сила скрутила его перед смертью. Голова запрокинута назад, беззащитно белело горло, торчала вверх, темно-рыжая борода. Нет, она была не рыжая, просто заляпана кровью. Вместо лица, кровавое месиво из костей и плоти. Руки и ноги бедолаги были вывернуты под неестественным углом – как у человека быть не должно. Метрах в десяти дальше, на дороге валялся перевернутый возок с дерюжным верхом, и мертвой же лошадью в оглоблях. Повсюду раскиданы разбитые и разорванные вещи. Знакомая по Корче картина.

Стараясь не приближаться, я обошел возок. Там, уткнувшись лицом в землю, лежала женщина. Длинные русые косы были разметаны по земле, волосы перемешаны с песком и глиной, одна рука вытянута, а другая под головой, словно женщина уснула, уткнувшись в согнутый локоть. Похоже, её убили в стороне и за ноги притащили к возку. Полоса примятой травы, тянулась из-за холма. Длинная холщовая юбка задралась, открывая полные белые ноги и округлые ягодицы. Меня передернуло от смешанного чувства отвращения и стыда. Словно стал невольным свидетелем некоего мерзкого надругательства над мертвой, от которого она не могла защититься. Подошел, одернул на убитой юбку, и только после этого перевернул на спину.

Лицо покойной было на удивление умиротворенным. Обычное широкое простое лицо с россыпью веснушек по щекам. Сквозь неплотно прикрытые веки видны белки глаз.

Нет, она не пыталась убежать. Даже испугаться не успела. Ее убили внезапно, и смерть была быстрой.

– Хэкку… – прошептала, незаметно подошедшая, Тиша, и показала на маленькую стрелку, торчащую из запекшейся кровью ранки на шее женщины. – Стрела отравленная… пойдем отсюда, а?

– Ты их знаешь? Не из твоей деревни?

– Это Рута, – все также шепотом, сказала девчонка, – служанка старого Махи. Ну, служанка и… жили они вместе. А тот, без лица, и есть сам Маха. Слышь Мак, тикать отсюда надо, пока не поздно! Тикать… – она испугано озиралась по сторонам.

Я поднялся на ноги – беспокойство Тиши передалось и мне.

Пара особо нетерпеливых ворон уселась на колесо перевернутого возка и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, посматривали на нас. Должно быть, прикидывали – будем ли мы жрать покойников или нет, а если будем, то много ли сожрем, останется ли им?

Вдруг обе птицы, как по команде, захлопали крыльями и взлетели. Да и остальные их товарки, бродившие неподалеку, с шумом и криком взмыли в воздух и порскнули в разные стороны.

В следующий миг все изменилось.

С обрывчика, возле мертвого мужика, совершенно бесшумно, как в кошмарном сне, спрыгнула на землю огромная черная фигура. Развернулась к нам. Я моментально узнал одного из тех уродов, что разнесли в щепки Корчу.

В пору было взбзднуть, но страх пришел не сразу. Сперва, меня поразило, что появилось страшилище совершенно неожиданно. Даже чуткие птицы встревожились лишь в последний момент! Только что его не было и вот уже стоит перед нами – скалит пасть, с огромными клыками, смотрит на нас, как на добычу.

Эта немая сцена длилась несколько секунд, за которые я успел разглядеть монстра. Несмотря на короткие ноги, тот был высоченного роста – на две головы выше меня, а Тиша, оказавшаяся впереди и вовсе ему по пояс. Но самым странным было другое: на плече у чудища сидела… я сперва решил – ворона. Но это оказалась не ворона и вообще не птица. Из птичьего, у твари имелись только длинный клювообразный нос и крылья, в остальном же она напоминала маленького человечка со сморщенной рожицей. Голову карлика украшала квадратная шапочка, а в ручонках он сжимал посох с кольцами.

Через миг тишина кончилась – Тиша завизжала так, что, кажется, даже монстр вздрогнул. В следующую секунду девчонка пронеслась мимо меня, и, петляя, как заяц, скрылась за склоном холма.

Резко сменила дислокацию, отметил я про себя, пятясь от чудища и не решаясь повернуться к нему спиной. Мохнарылый, не торопясь, двинулся за мной. Бегство Тиши он игнорировал, возможно посчитав, что деться маленькой суетливой тварюшке все равно будет некуда.

Все, тянуть дольше нельзя, резво развернувшись, я поспешил следом за девчонкой. Вернее сказать, понесся как умалишённый. Споткнулся на кочке, и несколько шагов бежал, чуть ли не на четвереньках, касаясь руками земли.

Это меня и спасло.

Голова ушла с траектории полета, окованного железом, деревянного ящика. Ящик упал далеко впереди и рассыпался на части. Во все стороны разлетелись столярные инструменты. А если б попал, то так бы разлетелись мои мозги. Проносясь среди орудий производства, я, не теряя темпа, подхватил топор. За спиной слышалось грозное сопение и мерзкие вопли крылатого карлика. А ведь догонит, – подумалось мне, – падлюка, сука, падла!

Я с ходу взлетел на кручу холма, цепляясь левой рукой за торчащие из земли корни, и развернувшись, метнул топор прямо в набегающего монстра. Кинул, почти, не целясь, и тут же помчался дальше, вверх по склону. По злобному рыку понял, что попал. Мелькнула надежда – вдруг попал серьезно? Но, обернувшись, увидел вполне себе целого гада, поспешающего следом.

Да, чтоб ты треснул поперек!

Расстояние между нами сокращалось с каждой секундой. Все, мне кранты! Не убежать! От рывка по пересеченной местности и хлынувшего в кровь адреналина, дыхание совершенно запалилось, а сердце суматошно колотилось в груди. Оглянувшись в очередной раз, я обо что-то споткнулся и полетел кувырком, покатился как колбаска по Малой Спасской, остановившись лишь у подножия внезапно выросшей передо мной стены. Мигом вскочив на ноги, оценил препятствие: не стена, но очень крутой подъем. Взобраться на него вполне возможно. Вот только тварь за спиной, не станет дожидаться, пока я буду корячиться на склоне. Сдернет за ногу, и…

Я обернулся. Монстр был уже в десяти шагах. Он тоже остановился, словно просто хотел поиграть с человечком в пятнашки, а теперь недоумевал, чего это партнер вдруг тормозит.

Я глядел в его маленькие, налитые кровью глазки. Дальше, что делать? В этом медведе с полтонны весу. Одним ударом лапы он сломает любую человеческую кость или оторвет башку со всеми несвоевременными мыслями.

– Мак! – крикнули сверху, – хорош зевать, меч хватай, дурья башка!

Мы все втроем одновременно подняли голову. С вершины кручи высовывалась Тиша, отчаянно жестикулируя и тараща глаза.

Этой пары секунд мне хватило чтоб, вырвать клинок из ножен. Почему-то я разом успокоился. Куда-то схлынули и суматошные жесты, и мельтешащие мысли – все стало просто и ясно! Весь мир сузился до небольшого пятачка земли, на котором я и мои противники.

Повел рукой. Солнечный луч упал на клинок, и его поверхность знакомо заиграла разноцветными узорами, словно была из перламутра.

Шансы мои незначительны – уж больно могуч мохнатый великан. Как атаковать? Просто ткнуть в сердце, когда враг приблизится на дистанцию удара? Да если и попадешь, и нанесешь смертельную рану, клинок скорей всего застрянет в грудине, а мохнарылая образина перед смертью еще десять раз успеет убить.

Но монстр не торопился нападать, а просто следовал за мной, сохраняя дистанцию. Возбужденно клекотал крылатый уродец на плече – командует он им что ли? Мне показалось, что все изменилось, когда я достал меч. Нет, они не испугались – они им заинтересовались.

Держа клинок перед собой, я, боком-боком пошел в сторону, туда, где начинался пролесок. В частом березняке широченному монстру будет не развернуться. Тиша сверху улюлюкала и обзывала чудовище всякими обидными словами, отвлекая внимание на себя. Я понимал, что возможностей моих ровно на один удар, не больше. Не попаду, потеряю и клинок, и жизнь. Только бы успеть добраться до деревьев. Они разгадали нехитрый маневр. Карлик направил в мою сторону свой посох и что-то проверещал. Неведомая, но неодолимая сила толкнула меня в грудь и прижала к склону холма. Я почувствовал, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Монстр осклабился и довольно рыкнул, словно говоря – ну вот ты и отбегался человечек.

– Получи, тварь! – взвизгнула сверху Тиша, и самодельное копье, слетев с кручи, сшибло мелкого крылатого гаденыша с плеча монстра, проткнув его насквозь.

Обездвиживающая меня сила тут же исчезла.

Медведеобезьян прыгнул вперед, в секунду оказавшись рядом. Но, отшатнувшись за деревцо, я сумел уклониться от удара его левой лапы. Зато дерево переломилось словно спичка. Страшилище взревело от боли и досады, а я, проскочив у него под мышкой, в отчаянном прыжке всадил лезвие в открывшуюся шею. Рев оборвался, словно кто-то выключил звук.

Попал, попал, стрелять-колотить! – мелькнула в голове счастливая мысль, и тут я огреб такой удар в спину, что кубарем покатился по земле, в финале треснувшись обо что-то башкой. Свет в глазах, вспыхнул и погас.

* * *

– Мак, ты живой? – голос Тиши пробивался откуда-то извне, словно из-за ватной стены. – Мак, ты живой?

– Да живой он, не гунди! – к тонкому голосу девчонки, добавился чей-то незнакомый бас. – Не видишь, что ли? Глаза открывает.

Я и вправду открыл глаза. Все плыло. Проморгался и синее полотнище, постепенно превратилось в небо с белыми барашками облаков, а два темных пятна, в лица склонившихся надо мной людей. Одно было знакомое, девчачье, с улыбкой до ушей. Другое чужое – мужик лет сорока – короткая цыганистая борода, курчавые смолистые волосы. Карие, почти черные глаза внимательно смотрели на меня. Некоторое время мы молча пялились друг на друга, затем черная борода треснула в улыбке, обнажая крупные ровные зубы.

– А ловко вы, уважаемый, волота завалили. Я уж думал, мне тут век куковать. Забрался на гору осмотреться, а тут эта ксаламасная тварюга пожаловала. Чего ему тут надо было? Ходит вокруг, да ходит. Верно, ждал кого-то… вот и дождался… Храброго рыцаря!

Храброго рыцаря? Это про меня? Я вспомнил, как улепетывал от страшилища, и стало стыдно – тоже мне бравое сердце. Хотя… тут у любого поджилки затрясутся. А кто-то и в штаны навалит. Так что, я еще ничего.

– Где?.. – спросил слабым голосом.

– Оборотень? – понял вопрос мужик. – Да вон лежит, вражина, кучей навозной!

Я приподнял голову и посмотрел в направлении его руки. Монстр громоздился черным холмом у самой границы пролеска, там, где мы и расстались.

– Мертвый?

– Дохлее не бывает! – Тиша опять разулыбалась, и добавила восхищенным голосом. – Мак, как ты его! Одним ударом!

– А где?..

– Меч? – догадалась девчонка. – Так в нем же и застрял. Я как с горки слезла, он еще ворочался. Долго ворочался… живучая гадина… Только недавно затих. А тут и этот горе-вояка из кустов вылез.

– Цыц, соплячка! – возмутился мужик. – Ты имеешь дело с дружинником вольного города Лина!

Тиша презрительно сощурилась.

– Что ж ты по кустам прятался, дружинник, когда мы с благородным рыцарем, чудищ воевали? Штаны-то сухие?

Мужик засопел, но сдержался.

Я медленно осознавал себя, оказывается нет ничего лучше, как в ситуации неминуемой гибели, внезапно остаться в живых и понять, что жизнь-то оказывается, прекрасна сама по себе. Вот дышишь ты и уже хорошо. Хочешь жрать и одновременно то, что рифмуется со словом жрать, и это тоже хорошо! Как там пела Эдита Пьеха с акцентом: это здёорово, это здёорово… это очень, очень хорошо!

Назвавшийся дружинником мужик, пошел к трупу чудовища. Обошел его кругом, попинал, проверяя реакцию.

– Ловко вы его, сударь! – донесся его голос. – Прямо под черепушку сабельку засадили! То-то одного раза хватило, – мужик, пыхтя, попытался извлечь оружие из шеи монстра. С первого раза не получилось, и он, поплевав на руки, ухватился за рукоятку и, упершись ногой в тело чудовища, вырвал меч.

– Он, видать, гадина, пока возился, еще глубже клинок себе загнал! Еще бы! Туша такая! Как он его не сломал? Помыть бы надо, – продолжал мужик, крутя меч в руках, – а то клятая кровь, хуже кислой воды железо разъедает. И воняет… – он поморщился, – ну чистый деготь! Помыть обязательно надо! И вытереть насухо, не дай небо, ржа пойдет…

Пока он так бормотал, я, наконец, поднялся. Тиша сунулась, помогать, но я остановил её движением ладони. Постоял, прислушиваясь к ощущениям – голова еще гудела, но в целом состояние было нормальным – кажется, обошлось без сотрясения. К чему, интересно, я приложился? Девчонка, поняв вопрос в моих глазах, показала рукой на одинокий пенек на краю полянки.

– Когда ты ему меч засадил в шею, эта тварюка, как давай лапами махать, чисто мельница ветряная. Видать предсмертное одержание на него нашло. Случайно тебя зацепил…

Мужик подошел к нам, протянул Тише меч, рукоятью вперед.

– Держи. Позаботься о хозяине.

Девчонка насупилась:

– Он мне не хозяин! Мы от века свободные! – но меч взяла, и пошла к возку.

– От, нахальная шлендра! – усмехнулся мужик ей в след. – Видать тятька крапивой мало драл.

Я, наконец, смог его, как следует разглядеть. Честно сказать, на дружинника он походил мало. Во всяком случае, какими я их себе представлял. Не было на самозванном "дружиннике" никаких доспехов, да и оружия не имелось, кроме длинного ножа на поясе, да какой-то, суставчатой трубки за спиной, похожей на длинную флейту.

– А вы, из каких краев, любезный сударь, будете? – поинтересовался мужик. – Одежка у вас ненашинская.

– Из дальних краев… – неопределенно ответил я, чтоб не развивать щекотливую тему.

– А ты сам-то?.. – вовремя встряла, вернувшаяся от возка, Тиша. – Откуда у тебя аккетская обувка, а? – она придирчиво рассматривала чоботы на мужике. – И трубка ихняя…

Я тоже посмотрел на обувь пришельца – обычные, вроде, короткие сапоги, разве что пестроваты – сшиты из кожи трех цветов.

– Уж больно ты глазаста, малахольная, как я погляжу! – усмехнулся "дружинник". – Смотри, как бы глазоньки-то не повылезли! – и, повернувшись ко мне, сказал уже серьезным тоном. – Из отряда я… господина капитана Эда – мастера над городской стражей вольного города Лина. Сам господин капитан к Северному перевалу пошли, а мне велели по тракту разведать, далеко ли "рыжие" успели пробраться. А звать меня Хома. Родом я из Оравицы! А обувка эта… так у нас в дружине, почитай, четверть наемников из аккети. У них и выменял. Целую монету серебра отдал! Но они того и стоят, наши-то, криворукие сапожники отродясь таких не сошьют. Ну, а трубка духовая… – он ласково погладил деревяшку за спиной, – Трубка и самоводные колючки, мне как лазутчику положены!

– Что ж ты не стрелял своими колючками? – удивилась Тиша, – сидел тут булки мял.

– Как это не стрелял? Стрелял! – Хома, разочарованно развел руками. – Почитай с десяток колючек выпустил… еще до вашего прихода. Все мимо цели! Ничего понять не мог – самоводная колючка, аккетским шаманом зачарованная, за полсотни шагов вороне в глаз попадает. А теперь-то вижу, всё из-за этой нелюди, – дружинник поднял за крыло дохлого птице-человечка, – она, тварь поганая, магию отводила.

– Кто это? – спросил я, морщась от головной боли.

– Это ангу, – ответила за дружинника Тиша, – нелюдь, из племени горных колдунов, – девчонка возилась с большим кожаным мехом, притащенным от возка, – вот бы не подумала, что они с хэкку подружатся.

– Это ты верно, малая, скумекала! – одобрил Хома её манипуляции. – Кровь проклятую, только чавой и можно смыть! Да и нам с вами, любезный сударь, не помешает, после боя принять чарку.

По поляне распространялся отчетливый запах сивухи.

Никак самогон? – удивился я.

– Старый Маха хорошую чаву делал! – солидно подтвердила Тиша. – Крепкую! Отец всегда к нему на праздники за ней ездил, – она щедро плеснула жидкостью из меха на какую-то тряпку и потерла ей, покрытый вязкой коричневой кровью монстра, клинок.

– Тиша, – обратился я к ней, – спасибо, милая, ты мне жизнь спасла!

Она расплылась в улыбке, польщенная похвалой.

– Ладно, чего там… если б ты оборотня не завалил, мне бы тоже не жить… так что – квиты!

Через пару минут, очистившееся лезвие меча вновь заиграло переливами радуги. Тиша восхищенно покрутила его в руке, любуясь всполохами огней, перетекающими по молочно белой поверхности клинка.

– Ну и ну! – Хома крякнул и пожал плечами. – Сроду таких чудных сабелек не видал. Это где ж такие куют? А, сударь?

Я не ответил, а он не настаивал, опять стал препирался с Тишей:

– Хорош, говорю, чаву переводить! Что ты все льешь, дурында мелкая? И так уже сияет, как яйца ыхырга!

– А надо, чтоб как аюшкина задница! – с насмешкой отвечала нахальная девица. – Понял, пьяница?

– Да скажите вы этой недотыкомке, сударь!.. – горячился Хома, – чтоб перестала полезный продукт изводить!

Наконец, он завладел мехом, в руке его появилось, что-то вроде пиалы, в которую он нацедил мутноватой, опалесцирующей жидкости. Понюхал, изображая лицом райское блаженство, протянул мне:

– Попробуйте, сударь! Отличнейшая вещь! Это вам не Узменская квасня! Такую, только к северу от Хром-Минеса гонят.

Я взял пиалу, принюхался. Сквозь сивушный запах плохо очищенного самогона, отчетливо проступали какие-то незнакомые тона, то ли экзотических цветов, то ли плодов. Пожалуй, и в самом деле надо накатить, а то что-то нервы ни к черту? Правда не ясно, как организм воспримет местного «дона Бурдона»… ну да чего там, нам военным переводчикам не привыкать, чего мы только не пьём в спецкомандировках.

Хома ласково и ободряюще смотрел на меня снизу вверх.

– Пейте, любезный сударь, пейте! После такой славной драки и свидания с пеньком, только чава и может в разум привести.

Была, не была! Я решительно опрокинул содержимое пиалы в рот.

Сперва не почувствовал ничего, словно воду выпил. И лишь спустя несколько секунд, рот и пищевод, и, даже, кажется, желудок наполнились огнем, который, в свою очередь, сменило ощущение удовлетворения и расслабленности. Я стоял, растерянно хлопая глазами, по щекам бежали невольные слезы, а Хома услужливо протягивал, невесть откуда взявшийся, сухарь.

Тиша смотрела на нас неодобрительно, с извечным женским презрением к алкашам.

Все вместе мы вернулись к возку. По дороге Хома успел выдуть ещё пару пиал чавы, и заметно повеселел. Начал даже отпускать сальные шуточки по поводу мертвой тетки. Понимания у нас он не встретил и принялся ковыряться в разбросанных вещах.

– Похоронить бы их надо, – задумчиво сказал я.

– Не хоронят тут, – возразила Тиша, – разроют покойничков… зачем ходячих мертвяков плодить, здесь и так всякой нечисти навалом. А вот сжечь – это можно.

– Да где ж столько дров набраться? – усомнился я.

– Хватит дров! – успокоила меня девчонка, кивая на возок. – Разберем и хватит. Скажи только этому, – она кивнула на мародерничающего дружинника, – чтоб помог.

Говорить не пришлось. Хома, под мои пристальным взглядом, бросил свое малопочтенное занятие и присоединился к нам в сооружении погребального костра.

Быстро закончили все приготовления к кремации. В стороне от дороги сложили небольшую поленницу из дров. На пару с Хомой разобрали «с ноги» возок. Я сомневался, что такого количества дров хватит, но помалкивал.

Тиша еще раз осмотрела импровизированный помост, зачем-то пересчитала несколько раз ряды дров в поленнице, посмотрела на солнце, и обернулась к нам – можно, мол, укладывать покойничков.

Можно, так можно. Вдвоем, с натужно сопящим Хомой, мы подтащили мертвых на место сожжения. Девчонка с загадочным видом, обошла по кругу будущий костер, бормоча себе под нос какую-то бессмыслицу. Потом отошла от помоста и присела на корточки. Сложив ладони лодочкой, шепнула пару слов. И тут я увидел, как между её ладоней зажегся огонек. Тиша убрала руки и в воздухе остался висеть, небольшой светящийся оранжевым, шарик. Девчонка подула на него, и огонек, плавно качнувшись, поплыл в сторону погребального костра. И, как только коснулся первого поленца, полыхнуло разом, охватив и все дрова, и мертвые тела на них.

Я от неожиданности, даже в сторону отшатнулся – от ни хрена себе, «Прометей» в рейтузах! Так мог вспыхнуть бензин, или какая-нибудь другая горючая жидкость. Вот только не было здесь бензина.

– А ты, девка, колдовать можешь? – в голосе Хомы прозвучало удивление, смешанное с испугом. – Или у тебя, где талисман припрятан, что-то я не углядел?

– Нет никакого талисмана, жопин ты дядя!

– И кто же тебя, козу деревенскую, выучил? Или не знаешь, что за такую науку бывает? – в голосе Хомы появилась въедливость.

– Огненная наука – наследство мое! А от наследства отказываться – себе дороже! – Тиша, не обращая больше внимания на дружинника, уселась на землю, и стала, не отрываясь, смотреть на огонь. Она шептала какие-то молитвы или заговоры – губы беззвучно шевелились. А тела на костре, да и дрова под ними даже не сгорали, а будто истаивали в яростном пламени. Ни дыма, ни запаха не было. Только волны жара шли одни за другой, напрочь сжигая весь сор и сухие листья, что остались внутри круга, обозначенного маленькой кудесницей. Но ни один лист на дереве не шевельнулся, ни одна травинка не затлелась за пределами этой границы.

Стало жарко. Отойдя от костра шагов на десять, чтоб не так палило, я уселся на плоский камень под самым обрывом. Откинувшись спиной на крутой склон, прикрыл глаза и задумался.

Да, попал я под замес. Как же теперь быть? Лека-колдун пропал, труп старого Махи догорает на костре. Ублюдочные выродки хэкку спутали все планы, приспичило же им устроить войнушку именно сейчас. Тиша говорила, что последний раз они так покуражились лет восемь назад. И вот теперь. Надо же какое неприятное совпадение! А совпадение ли?

Вполголоса переругивались Тиша и Хома, трещал огонь, заливались птицы, шумел ветер. На миг представилось, что сейчас к этим звукам добавиться другой – работающего двигателя, или пролетающего самолета. Даже голова закружилась от такого предположения! Нет, видать, подобных «чудес» здесь не предусмотрено.

Глава 8

…Открыл глаза, и вздрогнул от неожиданности. Перед мной на корточках сидел Хома, ухмыляясь во всю бороду:

– Никак задремали, сударь любезный?

Как подкрался, хрен бородатый, я и не слыхал, правда, что ли задремал?

– Я вот, что хотел спросить, сударь…

– Давай проще, – зевнув, перебил я его. – Зови меня Мак! Понял?

– Понял, суда… Мак. Я вот, что хотел у вас спросить. Как дальше действовать намечаете? Куда, то есть, путь держать собираетесь?

– Куда? – я задумался. А действительно, куда?

– Наверно, вы пришли сюда, для того, чтоб с холма на дорогу посмотреть?

– Ну, допустим, так.

– А я уже смотрел! – с гордостью заявил дружинник. – Долго смотрел!

– И чего высмотрел?

– Плохо там! – Хома ожесточенно почесал шею под бородой. – Очень плохо! Нельзя вперед идти! Проклятые со своим зверьем, как-то сумели через Зыбучие камни пробраться. Перевалили через Северную гряду, да и оседлали развилку. И было это два дня назад.

– Как два дня? – поразился я. – Мы ж с Тишей, почитай, от самой деревни, за ними следом шли.

– Э-э, нет, су… Мак! Те, кто с Северного перевала – это уже вторая их банда! Сегодня утром прошли. Я несколько дней уж тут сижу. – Хома назидательно поднял заскорузлый палец. – Орда, я вам доложу, несметная! Никогда столько проклятого отродья за раз не видал! Ох, боюсь не сдюжит Кумес… а может уже не сдюжил.

– Ты что такое несешь дурацкий дядя?! – вмешалась в разговор, незаметно подошедшая Тиша. – Как же не сдюжит? Там же дружина и магики! Чтоб у тебя чирей на языке вскочил, за такие слова!

– Цыц, дура! – беззлобно огрызнулся Хома, и снова повернулся ко мне. – А дружина… Видел я эту дружину… Приняли хэкку, дружину эту. Вы сударь Мак, видали когда-нибудь, как люди орешки грызут, а скорлупки сплевывают? Так там, у развилки, все людьми усеяно, как теми скорлупками! Если и не вся дружина городская лежит, то большая часть, точно! Я так думаю!.. – он сделал эффектную паузу, поочередно обводя нас, хитрым взглядом. – Думаю, план у Проклятых такой был: те, кто первыми пришли к развилке, те затаились. А другие стали тревожить заставу на Северном перевале. Ну, там всполошились, и давай, гонцов за помощью рассылать, дескать, хэкку большими силами хотят на них напасть. К нам в Лин тоже один такой приезжал, мол, спасите-помогите! Но господин капитан Эд, не дурак – он сперва разведку выслал. Он-то свое дело знает! А вот Кумесский комадор, похоже, купился, и кинулся на подмогу… да прямиком в засаду к проклятым и угодил! Хорошо, если не всех перебили. Теперь, думаю "ржавым" прямая дорога на Узмень. И что на них такое нашло? – дружинник недоуменно развел руками. – Не пойму! Столько лет сидели спокойно… ну разве что по мелочи шалили, а тут вдруг… – он замолк, сделав горестное лицо.

Некоторое время мы молчали, хмуро поглядывая, то друг на друга, то на дорогу на правом берегу Подгорицы, ставшую смертельно опасной.

– Но ведь дыма-то нет! – сообразила вдруг Тиша. – Со стороны Кумеса, нет дыма! А если б проклятые его б захватили, они точно бы все пожгли! Что на это скажешь, ханьский дядя?

Дружинник досадливо развел руками, как это он не сообразил такую простую вещь.

– Ну, может и не взяли Кумес. – начал он, раздражаясь. – Да я и не говорил, что взяли, ксаламандра ты, штыроголовая! Я только говорю, что нельзя туда идти! Хоть сударь-рыцарь и ловко с сабелькой управляется, против десятка оборотней ему не сдюжить! Лопни все это небо! А ты дурында деревенская, можешь валить в свою Ивицу, если хочешь побыстрее хвост занести! Будешь как старый Маха… Я ведь ему говорил два дня назад, когда мимо проходил… Бросай, говорю все, и смазывай пятки салом, пока не поздно! Так нет, куркулина, добра ему жалко! Вот и дождался, лопни все это небо!

– Ну, и что ты предлагаешь? – поинтересовалась Тиша. – Ладно, вперед нельзя… а куда тогда? Назад в Лин? А если там уже идет следующий отряд нелюдей? Что ты на это выразишь, борода многомудрая?

– А я и не предлагал назад идти! – буркнул дружинник. – У меня вообще, приказ господина капитана – здесь сидеть и его ждать! А он, зря приказы не отдает! Вот у вас приказа нет, вы можете идти! Только не говорите потом, что Хома вас не предупреждал! Я и Махе говорил…

– Стоп, стоп! – замахал я руками, останавливая этот словесный понос. – И сколько его ждать, твоего капитана? Вдруг он, вообще не придет?

Хома ошалело посмотрел на меня, похоже у него в голове не укладывался такой расклад.

– Как, это не придет? Куда ж он денется?

– Ну, может, назад вернулся, в этот… как его?.. в Лин. Мало ли. Ты же сам говоришь, что пройти невозможно.

Хома посопел немного, обдумывая мои слова, затем изрек:

– Я так думаю!.. Надо здесь оставаться, пока заваруха на убыль не пойдет…

– Хорошенькое дело! – встряла Тиша. – Может она всю десятицу не кончится! А жрать, то есть, кушать, что станешь, бестолочь глупоглазая?!

Нет, положительно, эти двое сразу стали, как кошка с собакой.

– Тебе уши отрежу и съем! – осклабился дружинник. – Одно на завтрак, а другое на обед. Они у тебя большие!

Девчонка невольно прижала ладони, к своим аккуратным ушкам, но потом, опомнившись, отдернула их.

– Свои побереги! – заявила задиристо. – И бороду, чтоб я тебе ее не подрезала!

– Хватит вам! – меня начали раздражать их постоянные препирательства. – Давайте ближе к делу!

– Я и говорю… – Хома смотрел на меня ласково, как на ребенка. – Здесь надо остаться! Проклятые сюда не полезут, что им тут делать. Здесь же тупик! – он махнул рукой куда-то за холм. – Там дальше Подгорица под самой скалой течет. Идти некуда!

– А куда же, тогда Маха шел? – поинтересовалась Тиша.

– Во-от! – дружинник торжественно поднял указательный палец. – Чую, схрон у него тут! Недаром у него кроме чавы, никаких продуктов с собой не было! Значит в этом схроне и харчи имеются, и все что нужно! Надо нам только поискать его. И сиди здесь хоть десятицу, хоть две.

Я промолчал, но про себя подумал, что предложение Хомы меня вполне устраивает. Идти все равно некуда, а вот схрон Махи попробовать поискать стоит, вдруг там отыщутся какие-нибудь указания на мой счет. Правда если хэкку все-таки решат сюда заглянуть, то бежать будет некуда. Разве что забраться на скалистую гряду, которая стеной поднималась к югу. Однако при взгляде на эти отвесные скалы, желание лезть на них пропадало категорически.

Наше толковище закончилась тем, что Хома собрался пойти и поискать предполагаемый схрон, следопыт он или кто, а Тиша выказала желание сбегать на тот берег, чтобы забрать свой улов, оставленный на траве возле пожарища, ведь голод никто не отменял.

Я же остался сидеть возле остатков костра. Некоторое время следил за девчонкой – та спорым шагом спешила к мостику. Затем, от нечего делать, стал регулировать ремешок ножен.

Тиша, меж тем, достигла остатков постоялого двора. Я видел, как она, деловито пошарив в траве, нашла, связанную веревкой, рыбу. Повернулась и победно потрясла своим уловом, что-то крикнула, из-за дальности, слов было не разобрать. Затем закинула вязанку на плечо и пошла к скальному выступу, откуда мы вышли пару часов назад, видимо решив, на всякий случай, глянуть на дорогу.

Я закончил с ремешком. Подергал – вроде, держит крепко.

Сколько, интересно знать, времени? Поднял глаза – облака, скрывающие солнце, разбежались, и светило вновь засияло в ярко-синем небе. В отличие от купоросной луны, здешнее "Солнце" ничем не отличалось от земного. Оно уже довольно сильно склонилось к западу, но припекало еще вполне. Неплохо бы еще разок искупнуться в речке, да и напиться не мешало бы. Хмель, от выпитой чавы, уже выветрился, но во рту остался довольно мерзкий привкус.

А, в самом деле, пока еще жарко можно искупаться. Интересно, мыло они уже изобрели? Надо выспросить у местных, насчет моющих средств, невозможно ж ходить таким грязным. Чем в средние века, на Земле пользовались? Кажется золой. В ней, вроде как, содержится много карбонатов. Я посмотрел на остатки погребального костра. "Нет уж, брать оттуда золу, ну его нафиг. Ладно, пока так обойдусь, в крайнем случае, песочком потрусь.

Тиша выскочила из-за выступа и, как ошпаренная, понеслась к реке. Даже отсюда было видно, что глаза у неё выпучены, а волосы, кажется, встали дыбом. Вязанка рыб, свисающая с плеча, колотила по ногам мешая бежать, и была отшвырнута в сторону.

Что ж она там такого узрела, что даже улов свой бросила? Похоже, я знаю ответ… и ответ этот, мне очень ненравится. Неприятно засосало под ложечкой, жаром ударило в лицо.

– Рыжие, рыжие!.. – подтверждая мою догадку, еще издали закричала Тиша, после чего зажала себе рот ладошкой и испуганно оглянулась.

Ну вот, накаркали! Я стал оглядываться в поисках укрытия.

– Рыжие! – выдохнул Тиша, подбегая. – Там! – она остановилась, тяжело переводя дыхание. – Там!

– Далеко?

– Там! – все повторяла девчонка.

– Далеко, я тебя спрашиваю?

– Я за выступ зашла, а они из-за горы выходят… с полкрайны, наверно, если бегом бежать.

– С полкрайны… – повторил я за ней. Из общения с местными, успел узнать, что крайна – здешняя единица времени (а заодно и расстояния), что-то около десяти земных минут, и у каждой свой оттенок цвета, в зависимости от времени суток.

– Да! – подтвердила Тиша. – Сейчас уже покажутся.

– Они тебя видели?

– Откуда, я знаю? – она пожала плечами и вытерла со лба, обильно струящийся пот. – Я как их заметила, сразу стреканула оттуда… Может и видели.

Вдруг, как подкошенная, рухнула на землю.

– Вон они!

Я тут же последовал её примеру и упал за ближайшую кочку. Прямо на какой-то острый сучок, незамедлительно впившийся в живот. Обложив сучок матом, повозился, устраиваясь, и, наконец, осторожно выглянул.

Между выступом и остатками постоялого двора уже во всю сновали странные существа – таких, я еще не видел. На первый взгляд, они походили на крупных собак – заросшие пегой шерстью, тонкие тела на четырех лапах, сзади длинный хвост. Но это только на первый взгляд. Передвигались они, явно не по-собачьи. Лапы раскорячены в стороны и странно согнуты в суставах, двигаются быстро-быстро – словно, твари парят над самой землей.

– Гончие! – шепотом, словно её могли услышать, сообщила Тиша. – Они как ящерицы, только шерстью заросшие. От них не убежишь!

– Было бы еще куда бежать, – констатировал я и без того очевидную вещь.

Из-за скалы, тем временем выходила следующая партия монстров – хорошо мне знакомые, обезьяно-медведи. В отличие от гончих, они двигались, пусть и корявым, но строем. Ряд за рядом, ряд за рядом вытекали из-за выступа. Блиа, да их тут целая рота! Ага, вот и хозяева пожаловали. Рыжие всадники в потешных колпаках, на своих страшноватых "лошадках". Десять, двадцать… пятьдесят… восемьдесят. Все. Следующий отряд лесных великанов – еще около двухсот рыл. За ними с десяток всадников, но не на гракхах, а на каких-то огромных птицах смутно напоминающих страусов, но гораздо мощней и хищней. Длинные, голенастые ноги, череп со страшным, крючковатым клювом, длиной с хорошую лошадиную голову. Несмотря на то, что находились в двух метрах над землей, всадники хэкку, вели себя уверенно, оживленно переговаривались и жестикулировали. У птичьих наездников кроме луков, в качестве оружия имелись еще длинные, тонкие копья.

– Это сархусы, – продолжала комментировать Тиша. – Дед говорил, что они за Проклятыми лесами живут и травой питаются. Рыжие, и из них чудищ сделали. Такая тварь одним ударом лошадь убивает, а про человека и говорить нечего.

– Сколько же у них этих чудищ-страшилищ?

– Да кто ж их знает, что ни год, всё новые появляются.

Меж тем, последний отряд хэкку остановился у развалин постоялого двора. Всадники ловко спрыгнули со спин своих птиц и стали привязывать их к остаткам изгороди, доставали что-то из притороченных к толстым шеям сумок.

– Никак жрать собрались?.. – предположила Тиша. – Вот же проклятое семя, другого места не нашли!

Я молчал, вспомнив про брошенную рыбу. Блинский бог, хоть бы не заметили!

Но они заметили. Один из воинов отправился к реке, видимо, для того чтобы набрать в мех воды и буквально споткнулся об Тишин улов. Некоторое время недоуменно рассматривал рыбу, а затем гортанным криком позвал остальных. Сам же вытянул из-за спины лук, настороженно осматриваясь вокруг. Подошли его товарищи, сгрудились вокруг находки, загалдели, очевидно, споря, откуда здесь могла взяться свежевыловленная рыба. Затем повернулись к реке, и посмотрели прямо в нашу сторону. Остро захотелось сжаться, слиться с землей, заползти в какую-нибудь нору, чтобы не нашли.

– Проклятые небеса!.. – прошептала Тиша, – неужто сюда пойдут?

– Угораздило ж тебя! Нет, чтоб в реку бросить!

Девчонка только голову вжала в плечи, очевидно осознав, какую глупость только что совершила, и чем это для нас может кончиться.

Хэкку, тем временем, пришли к какому-то решению. Одного оставили на берегу, остальные же вернулись к своим птицам, чтоб продолжить приготовление к трапезе. Оставшийся, извлек откуда-то, уже знакомый, завязанный в узел, горн и, приложив к губам, надул щеки. Горн, как и тогда в деревне, не издал ни единого звука. Воин, не смущаясь этим, убрал корявый инструмент обратно в складки одежды и, подбоченившись, стал ждать результата. Я заметил, как четверка мохнатых ящериц, отделилась от ушедшей далеко вперед стаи и понеслась обратно к пожарищу.

– Твари проклятые!.. – Тиша быстро пятилась, не поднимаясь с четверенек. – Твари… Гадины! Бежать надо, Мак! Бежать! Рыжий сейчас гончих по нашему следу пустит…

– Да куда ж, тут бежать-то? – я, так же на четвереньках, устремился вслед за ней. – Если хэкку наш костер найдут, да лошадь дохлую, да трупы своих, они ж все тут прочешут мелкой гребенкой!

– Может этот… Хома… может он нашел схрон. Хотел же Маха где-то спрятаться, – убедившись, что с другого берега Подгорицы её уже не видно, девчонка поднялась с коленок и, согнувшись в три погибели, побежала вдоль склона, прямо по дорожке. Я, молча, устремился за ней.

В таком полусогнутом виде, мы бежали минут пять. Когда холм надежно скрыл нас от реки, выпрямились во весь рост и, соответственно, ускорились. Внезапно, Тиша впереди, подпрыгнула и, хватаясь за ветви и корни деревьев, буквально взлетела вверх по склону – Маугли, да и только!

– Гляну, – деловито пояснила она сверху, – что там нелюди делают, – девчонка, на удивление, не потеряла присутствия духа. Она полезла куда-то еще выше и скрылась из виду. Я стоял, хватая ртом воздух, как рыба об лед, повторить Тишины кульбиты мне было не под силу. Оставалось ждать.

Прошло минут десять. Ну, куда она там запропастилась? Ответом на мой безмолвный вопрос, стал нарастающий треск ветвей, и Тиша, еще быстрей, чем взбиралась на склон, съехала с него на пятой точке, ловко тормозя, при помощи свисающих всюду ветвей деревьев.

– Гончие уж возле кострища! На счастье, у дохлятины задержались – они ж вечно голодные, а то б уже здесь были. Но рыжий сархуса оседлал. Самое большее, через пару крайн, их достигнет, дальше погонит. Что делать-то будем, а Мак?

– Что делать, что делать… бежать, сама ж говоришь. – я лихорадочно соображал. Пара крайн? Минут двадцать, полчаса? А в голове ни одной здравой мысли.

Дорожка, огибающая холм, шла прямо вдоль берега бурной реки. За противоположной стороной холма, отвесная стена из серого известняка. Под боком, крутой, поросший непролазным кустарником, склон. По нему если взбираться, то только на карачках.

– Куда эта дорога идет? – я оглянулся вокруг, ища глазами Тишин заплечный мешок, девчонка сбросила его перед тем, как карабкаться на кручу.

– Да не дорога это… так… раньше здесь рудник был… что-то там добывали, возили… когда нелюди еще тут обитали. Но давно все забросили… еще до того, как наши посельники пришли, – Тиша заглядывала мне в лицо, топталась на месте, чувствовалось, что ей не терпится задать стрекача.

Я еще раз огляделся. В Подгорицу в этом месте впадал бурный, горный ручей. И дорога, какой бы заброшенной не казалась, уводила вдоль этого ручья, постепенно превращаясь в еле заметную тропку. Но, куда-то же ехал ныне покойный Маха. Ведь надеялся же, не только сам спрятаться, но и лошадь с возком укрыть. Значит места там довольно много. Вот только, где это там?

– Хэкку, про рудник могут знать?

Тиша пожала плечами, вытаскивая из кустов свою котомку.

– Кто ж их проклятых ведает?

– Ладно, давай сюда сумку! – я, размахнулся, и зашвырнул мешок повыше на дерево, стараясь, чтобы он зацепился за ветки. С третьего раза получилось, и мешок застрял в нескольких метрах от земли, в развилке ветвей. Тут только Тиша очнулась.

– Ты что делаешь? Там же вещи… Как я буду…

– Целее будешь! Хрен с ними с вещами, быстро за мной! – не теряя больше драгоценных секунд, я ухватил обалдевшую девчонку за шиворот, и, подтащив к ручью, спихнул в воду. Сам прыгнул следом и пошел по руслу, таща её за собой. Ноги оскальзывались на круглых окатышах, стыли и немели. Злые стремительные потоки поддавали под колени, пытаясь сбить, утащить за собой в ледяную бутылочно-зеленую круговерть. Тиша судорожно цеплялась за руку и семенила следом.

Кое-как, преодолев метров двести вверх по ручью, и обогнув холм, мы добрались до каменистого откоса, поднимающегося прямо из воды. Дальше за ним, дорога вообще исчезала, оставалась только узкая тропка, временами скатывающаяся в воду, временами жмущаяся к самым осыпям холма. А круча над головой вздымалась, градусов, под сорок пять. Хочешь, не хочешь, а подниматься нужно именно здесь.

Под конец путешествия по ручью, поскользнувшаяся Тиша, все же навернулась в воду, скрывшись с головой. Пока я вытаскивал её на берег, сам вымок до нитки. Девчонка не особенно зашиблась о камни, только стала похожа на мокрого кутенка, от холода лязгала зубами. Я чувствовал себя не лучше – мокрый по уши, ноги ныли от ледяной воды.

Ничего, сейчас согреемся! Дальше вверх, по почти отвесному склону, сквозь заросли колючих кустов, перевитых ползучей повителью. В голове всплыло слово – шибляк. Кажется, так назывались подобные заросли в Крыму.

Крым, бля… теперь это не для меня. Это другим осталось – отпуск, пляж, теплое море. А мне – бег по пересеченной местности с бандой монстров за спиной.

Сухая каменистая почва крошилась и осыпалась под ладонями и коленями. Густо заросший склон сменялся каменистыми проплешинами, засыпанными острым щебнем. Бежать приходилось не напрямик, а петляя из стороны в сторону, наискосок, иначе скатишься вниз. Пот заливал глаза. Когда нам было холодно?

Преодолев очередную полосу препятствий из колючих кустов, мы двинулись по карнизу, вокруг вершины холма. Тропинка, или то, что от нее осталось, змеилась далеко внизу. Высоко забрались – метров тридцать, наверно. В этом месте холм образовывал практически отвесную стену. Навернёшься – костей не соберешь. Карниз забирался выше и выше, становясь все уже, пока не превратился в "полку", как называют такие места спелеологи – слегка пологий уступ, шириной не более чем в три ладони. Стараясь не смотреть вниз, прижимаясь к нагретому солнцем камню, шаг за шагом мы двигались вперед. Чтоб обогнуть последний выступ, скалу пришлось, буквально обнимать, прижимаясь щекой к покрывавшим ее лишайникам. И только для того, чтобы увидеть, что ведущий нас карниз, обрывался возле крутолобой вершинки – дальше пути не было.

– Подлюка, сука, падла! Попали! Назад, что ли возвращаться? Вот засада, так засада… по самые помидоры нас судьба нахлобучила!

– Мак! – дернула сзади за рубаху Тиша.

– Ну?

– Наверх надо лезть. Больше некуда! Назад пойдем – время потеряем. С тварями проклятых наперегонки не побегаешь! – девчонка прищурилась, ожидая ответа, вид у неё был не по возрасту рассудительным.

– Да как же на нее, подлюку, влезешь? – усомнился я, разглядывая стену перед нами. Ее гладкая, отполированная ветром и водой поверхность, лишь кое-где изукрашенная вязью тонких трещин, казалась совершенно неприступной.

– Я влезу! – Тиша уже уселась на землю и снимала с себя чуни. – Тут недалеко лезть-то… ты меня только подсади, – она связала чуни тесемками и повесила их на шею.

– Ты-то может, и заберешься… а я, уж точно не смогу.

– У меня веревка есть! – девчонка бесстыже задрала подол, демонстрируя обмотанную вокруг талии бечевку. – Я ее там к чему-нибудь привяжу, и тебе конец сброшу. По нему и залезешь.

Рассуждать дальше смысла не было, и стоя спиной к скале, я подсадил Тишу, подставив сперва руки, а потом и плечи. Она некоторое время топталась у меня на плечах, а затем, видимо нащупав опоры для рук, быстро полезла вверх. Отступив от скалы, я проводил её взглядом. Действительно, с высоты моего роста, до вершины было всего-то метр-полтора. Юркая точно ящерица юная скалолазка, цепляясь за невидимые выступы, преодолела это расстояние меньше, чем за минуту. Вот её круглый задик перевалил через край стены, и через мгновение на этом месте уже появилась озабоченная мордашка.

– Мак! Подожди, я сейчас! – голова скрылась.

Подожду, конечно, куда денусь…

Обернувшись к реке, я заметил парящую на одной со мной высоте крупную птицу, похожую на орла. Хорошо было видно, как птица, повернув голову, рассматривает меня, удивляясь, наверное: что за тип забрался на горную кручу?

– Хорошо тебе с крыльями! – сказал я ей. Прошел несколько десятков шагов обратно по карнизу, и осторожно выглянул из-за выступа. Нет, пока что ни одной твари на склоне не появилось. Должно быть, уловка с Тишиным мешком и прогулкой по руслу ручья сработала, сбила монстров со следа.

– Мак! – услышал я испуганный голос девчонки. – Мак, ты где?

Увидев меня, она выдохнула с облегчением:

– Я уж подумала, что со стены свалился! Держи конец!

Закопошилась где-то наверху, и ко мне спустилась веревка. Подергал, вроде держит. Теперь осторожно. Пока забирался, казалось, в спину уперлись тысячи враждебных жадных взглядов. Только бы веревка выдержала!

Веревка выдержала. Перевалившись через край, я с облегчением вздохнул и растянулся на раскаленном камне рядом с Тишей.

– Вон они!

Я посмотрел в направлении, которое показывала моя спутница. Среди сплошного нагромождения камней и колючих кустов далеко внизу просвечивал тот пятачок, где мы забрались в ручей. Лихие гончие, азартно кружили под деревом, высоко подпрыгивали, пытаясь схватить повисший в развилке Тишин мешок. Наблюдать за ними было бы забавно, если бы они пришли не по наши души.

Глава 9

– Вещей жалко! – сокрушенно вздохнула Тиша. – Как я без них теперь буду?

– Зато задержали тварей! Если б они вокруг тебя сейчас скакали, лучше бы было?

В какой-то момент, бестиям удалось-таки стащить мешок с ветвей, и теперь вся банда азартно драла его содержимое, вырывая друг у друга особо аппетитные куски. Неизвестно, сколько бы они так забавлялись, но тут из-за выступа показался их хозяин на своей птичке-невеличке. Даже отсюда, с высоты девятиэтажного дома, страус-переросток выглядел устрашающе – совершенно лысая, обтянутая красноватой кожей голова, огромный, тяжелый клюв, голая шея, в складках и наростах кожи, точно у индюка. И траурно-черное оперение. Хотя на перья, это было мало похоже – тонкие, точно волосяные нити покрывали всю нижнюю часть шеи и туловище сархуса (наверно, правильнее было назвать его "страхусом"). Этот траурный покров колыхался и шевелился от малейшего движения птицы или от дуновения ветра, точно длинные черные водоросли в полосе прибоя.Даже с такого расстояния, эта тварь вызывала омерзение.

Рыжий восстановил порядок, в очередной раз, дунув в свою дудку. Копошащаяся куча моментально распалась. Гончие разбежались в стороны, и начали нарезать расширяющиеся круги, очевидно, пытаясь унюхать следы.

Рыжий всадник снова «протрубил» – и одна из гончих, понеслась к берегу реки. Буквально на бегу, внешний вид твари преображался – исчезла, словно втянулась в тело, вся «шерсть», череп уплощился, став больше похожим на морду аллигатора, лапы еще шире раскорячились по сторонам. Вот уже белесое брюхо проскребло по прибрежным камням, и, почти без брызг, в воду скользнуло гибкое тело рептилии. Остальные уродцы, подбадриваемые беззвучными сигналами хозяина, разбежались кто куда. Две гончих скрылись из виду, очевидно, углубившись в заросли, а вот одна… Почти вплотную прижимая морду к земле, она устремилась прямо по берегу ручья. Ну, вот, – подумал я, – через минуту-другую гадина достигнет места нашего выхода из воды и учует следы. Судя по всему, повторить наш путь, она сможет намного быстрее. Разве что на стену не заберется… хотя, кто их мутантов знает? И тут по дну сознания, тенью прошла страшная мысль: а есть ли куда спускаться на другой стороне? Не в западне ли мы?

– Уходим? – почему-то шепотом спросила Тиша.

Не отвечая, я на четвереньках перебежал площадку, глянул вниз. Наша вершинка нависала над крутым склоном, чуть поросшим колючим кустарником.

Ну что ж, бог не выдаст, свинья не съест. Или тут правильнее будет – ханя не съест? Перекинув веревку, я махнул рукой Тише, мол, спускайся, я страхую. Девчонка, не заставила себя уговаривать – снова повесила мокасины на шею, и, держась за веревку, стала сползать вниз. Ниже, дальше. Секунды растягивались как резиновые. Внезапно она остановилась и, подняв голову, глянула мне в глаза.

В звенящей тишине явственно прозвучал её шепот:

– Мак, тут есть, где стоять. Все нормально, спускайся.

* * *

Теперь стало видно, то, что скрывал холм. Своей кручей, он запирал узкое ущелье, уходящее куда-то вглубь скал. Дальнейший наш путь, напоминал прежний, отличаясь лишь тем, что теперь он шел под уклон. Мы перебегали от камня к камню, от куста к кусту, временами поглядывая в сторону реки – не вынырнет ли где гончая.

После очередной короткой перебежке вдоль небольшой каменистой проплешины, вдруг увидели на ее противоположной стороне Хому.

Бравый дружинник, расселся на валуне, и неспешно переобувался, что-то насвистывая себе под нос. Тиша, недолго думая, запустила в него камушком. Попала. Хома, как ужаленный, вскочил на ноги, и завертел головой, сжимая в руке свой сапог.

– Дядь, дядь, давай сюда! – страшным шепотом позвала его Тиша.

– Ты ополоумела, что ли, ыхыргова отрыжка, так пугать людей! – спросил Хома через всю поляну.

– Тише, дядь, – девчонка, на удивление, не стала грубить в ответ, – там ржавые, со своими тварями… нас ищут! Тикать нужно! Ты схрон сыскал?

Даже с такого расстояния было видно, как побледнело под плотным загаром лицо Хомы. Не обувшись, припадая босой ногой на острых камнях, он ринулся к нам в кусты.

– Ты чего несешь, ксаломассова дщерь? Лопни все это небо! – Хома уцепил девчонку за плечо и тряхнул. – Сударь, ваша желторотая, случаем, черепушкой о камушки не приложилась?

– Увы! – я развел руками. – Что правда, то правда… там полно разной нечисти по наши души.

– Да что же это? Да как же?.. Чего они сюда полезли-то? Они, что, вас видели? – Хома быстро натянул на ногу сапог.

– Увидели или унюхали… сейчас неважно, – я не стал объяснять ему причину всех несчастий, опасаясь вызвать новую волну вражды между своими спутниками, – надо где-то спрятаться. Ты что-нибудь нашел? Тиша говорила, тут рядом старые рудники? Может там?

– Там… – Хома задумчиво почесал бороду. – Может он там и есть, схрон тот… да только не подойти, не подъехать к этим штольням никак! Все завалено, засыпано. Если, где какие-нибудь крепежи и остались –, то дунь – обвалятся!

– Хорошо… вернее, плохо. А за штольнями что?

– Да ничего, – дружинник пожал плечами. – Тупик. Этот… ручей сверху из скал бьет. Стена – голову задерешь вверх глянуть – шапка валится. На нее не взобраться ни в жизнь. Если только взлететь.

– Но ведь куда-то этот Маха шел? И лошадь за собой вел и возок?

– Вел, шел... Да… – Хома, в сердцах, сплюнул. – Лопни все это небо! Я у него в башке не сидел, не знаю. Может он с глузду сдвинул на старости лет, вот и попер на рожон!

– Думайте, господа и дамы, думайте! Хома, ты тут несколько дней уже сидишь, должен все окрестности знать. Есть что-то, ну, тропинка, ущелье какое-нибудь… хоть что-то, куда мы могли бы уйти?

– Нету, ничегошеньки нету! Обрыв, вода и осыпи колючками заросли́.

– До тупика сколько?

– Да пару крайн.

– А ты, как тут оказался?

– Там от штолен тропинка есть чуть в сторону. Вот, я и решил поверху пройти, посмотреть, не видать ли чего окрест.

– Все, пошли! – я поднялся, зачем-то отряхнул штаны, словно они от этого могли стать чище.

– Куда? – одновременно спросили спутники.

– Туда! Вперед! Если вы тут собираетесь сидеть и ждать, пока вас сожрут – ваше право. Но я, лично, на это не подписывался!

Я зашагал вниз склону. Оглянувшись на ходу, увидел, что Тиша вприпрыжку кинулась следом.

– Хома, не отставай! Да поглядывайте по сторонам.

Дружинник снова сплюнул и пошел за ними, недовольно бормоча, что-то себе под нос.

Склон постепенно сужался, прижимаясь к отвесной стене, растительность становилась все суше и цапучее – сплошные шипы и колючки. Под ногами хрустела каменная крошка, стена слева, выглядела так, словно была сложена неведомым великаном из огромных каменных глыб – вот они каменоломни. Ручей на дне ущелья то появлялся, то исчезал под обрывом, иногда лихо прыгая с невысоких уступов, иногда изгибаясь и петляя между глыб известняка. В спокойное время, я засмотрелся бы на такую красоту, но теперь взгляд равнодушно скользил по окрестностям. Только вперед, неизвестно к чему, но вперед! Узкий карниз постепенно начал спускаться вниз, как будто придавленный отвесной стеной.

– Мак! – окликнул сзади Хома. – Ты смотри осторожнее, там впереди тоже обрыв!

Обрыв я и сам уже увидел. Вернее, это был не обрыв, а довольно крутой склон. Все, приехали – прямо под ногами круглая чаша ущелья, обточенная тремя водопадами, высоко над головой бьющими из скал. На самом дне этой природной чаши получилось крохотное озерцо, вода в котором пенилась, бурлила, клокотала, устремлялась затем в узкое русло горного ручья. В стенах круглого ущелья, кое-где виднелись темные провалы шахт. Но расположены они были намного выше человеческого роста, а никакого намека на лестницы даже не наблюдалось. И, как злая насмешка судьбы, поперек всего ущелья – почти что от стены до стены, висела яркая арка радуги. С одной стороны, у озерца был небольшой пляж. Не пляж, конечно, а сухой бережок, с парой деревцев на нем. И на каменистой крошке этого бережка явно были видны следы от тележных колес. След, прерывистый, но четкий уводил к небольшой расщелине между скал.

– Хома, смотри!.. – я не мог сдержать чувств, – ездил сюда Маха, и не один раз! Видишь колею?

– Да видел я… – с досадой махнул рукой дружинник. – Прошел по ним… вон там, чуть ниже, даже видно, где бок возка о камни ободрали – краска и щепки на них свежие. Отсюда не видать, я подходил, смотрел. Вот только в щели этой – три ступеньки вверх – человеку запрыгивать придется и все – дальше стена!

– А лошадь по тем ступенькам поднимется?

– Лошадь, ежели приученная по горам ходить – поднимется. Возок не пройдет, конечно, но его ведь и разгрузить можно!

– Значит, идем туда.

– Зачем?! – заупрямился дружинник. – Я же говорю, нет там ничего! Может, Маха просто хотел на бережке отсидеться… может, у него никакого схрона и не было?

– Ну, ты же сам говорил… – начал я.

– Эге… – сказала сзади Тиша, и ухватила меня за рубашку.

– И точно, сударь, гляньте-ка, нас уже поджидают! – Хома показал рукой на озерце. Там, в кипучей воде, кругами ходила гончая. Изредка над поверхностью высовывалась голова, клацали зубы, и тварь снова скрывалась под водой.

Вот так. Пока мы думали, что гадина плещется себе в реке, она, оказывается, поднялась по ручью. Словно знала, где нас ждать. И нет сомнения, что ее товарки уже идут по следам беглецов и минут через пять-десять нарисуются у нас за спиной.

– Что ж делать-то? – голос Хомы заметно осип от страха.

Я его понимал – умирать никому не охота, и мне в том числе…

– В общем, так, – я старался, чтобы голос звучал, как можно решительней, – назад дороги нет, это ясно?

Спутники молча кивнули.

– Пока что тварь нас не видит. А когда увидит, ей несколько минут понадобится, чтобы свой сухопутный вид принять. Так что, до щели в стене добежать успеем.

– Успеем… – возмутился дружинник. – И что с того? Там нам, как раз кишочки по камушкам размотают. Даже бегать, далеко не придется! Или вы снова на сабельку свою рассчитываете? Так особо не надейтесь… это вам с первого разу повезло.

– Короче, – я рубанул рукой воздух, отгоняя сомнения, – нужно идти пока тварь одна. Когда прибудут остальные, нам ничего не светит, уж точно! Я понимаю, что риск есть, но сидя здесь мы ничего не выигрываем. Точнее сказать – все проигрываем. Поэтому… в общем, я иду! Кто хочет, может остаться здесь.

– Мак, ты чего! – возмутилась Тиша. – Если этот трус боится, пусть он и остается! А я с тобой!

Слышно было, как Хома плюнул с досады, какие, мол, глупые и упрямые достались ему спутники. Но потом сзади послышалось его недовольное сопение. Видимо боязнь, остаться одному, пересилила страх перед жуткой тварью в озере.

Склон под нами был не совсем ровным – выступы, карнизы, выбоины в камнях. По ним, точно по ступеням лестницы, мы и преодолели эту сотню метров. Обломки камней справа, прикрыли нас от озерца.

Присев за камнями и оглядевшись, мы, не разгибаясь, кинулись к той узкой расщелине, куда вели следы от возка. Бежать внаклонку пришлось еще метров двести. Сверху это расстояние не выглядело таким большим. Опять присели за кустами. Отдышались. Еще один рывок до следующих камней. До входа в ущелье осталось метров пятьдесят, когда Тиша, оглянувшись, ойкнула – выродок крокодильего племени, оказывается, уже спешил к нам. Бежал, превращаясь на ходу, обратно, в полуволка-полуящерицу. Удлинялись чешуи, превращаясь в иглы – короткие по бокам и стоящие гребнем по хребту, как у дикобраза. Морда принимала прежние очертания. Сверкнули загнутые клыки. Лапы подобрались под брюхо, туловище приподнялось над землей. При этом скорость бега бестии, стремительно нарастала. Времени мне хватило лишь на то, чтобы выхватить меч из ножен.

Тварь, резко затормозила, словно вид оружия, что-то ей напомнил. А может, просто подумала, что человечкам теперь некуда деться и можно подождать подмоги. Во всяком случае, теперь она не спешила. Не торопясь, двигалась к нам, волоча игольчатый хвост, и чуть раскачиваясь, из стороны в сторону, при каждом шаге. Размерами бестия не превосходила крупного волка. Она не рычала, а скорее стонала – низко, гортанно. Иногда этот стон переходил в шипение, а потом снова возвращался к горловому звучанию.

Интересно, что страха опять не было, единственное, чего я опасался в этот момент – чтоб ноги не поскользнулись на сыпучем щебне. Упадешь и конец, встать уже не успеешь!

Гончая все-таки атаковала. Я едва успел отследить ее стремительный рывок. Если бы мы стояли на жесткой земле, а не на сыпучих камнях, бросок, скорей всего, достиг бы цели. А так, она, попросту, не долетела до меня. И я успел рубануть. Скорее инстинктивно, чем надеясь на удачу. Попал! Лезвие точно по маслу, прошло сквозь плоть монстра. От неожиданности, я чуть не улетел головой вперед, еле удержавшись на ногах. Тварь, с разрубленной надвое мордой, шарахнулась назад, отскочила на несколько шагов. Шип-стон стал выше, слышнее, из раны текла-пузырилась какая-то коричневая жидкость. Но… бестия, оказывается, и не думала издыхать – рана, буквально на глазах затягивалась, срасталась, заполнялась новой плотью. На время регенерации гончая замерла на месте, как будто вслушиваясь в то, что происходит сейчас с ней.

Я получил короткую передышку. Еще десяток шагов к расщелине. И опять все внимание на ползучей твари, которая зарастила свою рану и снова двинулась за мной. Возможно, чуть ловчее, чем раньше. Словно, вместе с регенерацией, она как-то сумела перестроить свой организм, чтобы легче двигаться по камням. До расщелины осталось метров десять. Еще один выпад гончей, еще один взмах мечем. Неймется, получи! Но на этот раз клинок лишь скользнул по морде, обнажив всю челюсть с левой стороны. И опять гадина отскочила. Я понял – она опасается второго удара. Очевидно, ее можно убить, только изрубив на куски. Снова короткая заминка, опять нарастает свежая плоть. И еще несколько шагов по рассыпающемуся каменному крошеву. Вход в ущелье еще ближе.

Я не особо представлял, что буду делать дальше, просто пятился и пятился, отступая от твари. Сколько там еще осталось – метр, два, три?

– Мак, в сторону! – услышал я свистящий Тишин шепот и, шарахнувшись вправо, успел заметить пролетевший мимо оранжевый шарик. Секунду спустя шарик достиг занимавшейся самоисцелением гончей, и она вспыхнула как факел, завизжала, закрутилась на месте. Воспользовавшись моментом, я подскочил к ней, и от души рубанул мечом, разрубив поганку пополам. А потом для верности еще и башку отчекрыжил, внутренне удивляясь легкости с какой клинок рассекал плоть.

Тут меня ухватили за рубаху, и, буквально, втянули в ущелье.

Вовремя – к ущелью уже спешили новые твари.

Непонятно как, но Тиша с Хомой ухитрились спихнуть вперед валун, почти перегородивший узкий проход. Навалившись все втроем, мы закрыли его окончательно. Гончая на противоположной стороне обижено завыла, и я увидел, как она выгибается дугой, подтягивая задние ноги к передним и горбатя спину. Хома повис у меня на плечах, увлекая на землю. Едва успели. Сухо тренькнуло, отдавшись очередью сочных чмоков за спиной.

– Бежим! – шепот у дружинника, был свистящий, испуганный. – Только ради неба, не поднимайся, гадина отравленные колючки мечет!

Не вставая с четверенек, под яростный вой гончих, мы резво помчались вглубь коридора, опасаясь получить в задницы следующую партию, этих самых, отравленных колючек.

Расщелина, поначалу узкая, местами не шире метра, постепенно расширялась, превращаясь в просторную галерею. В самом ее конце, действительно, был порог из трех ступеней. Хотя ступенями назвать их было сложно, каждая по полметра высотой, словно какой-то великан, уложил, одну на другую, три каменных плиты, а затем сдвинул их, как колоду карт. Тиша уже торчала наверху, бестолково заламывая руки. По её сумасшедшему взгляду я понял, что девчонка не понимает, для чего мы сюда приперлись, загнали себя в ловушку, из которой, уж точно, никакого выхода нет. За спиной грохнуло – кажется, монстрам удалось сдвинуть валун в сторону.

По инерции мы взлетели по ступеням и остановились – дальше бежать было некуда.

Я слышал, приближающиеся рыдающие стоны – еще невидимые твари карабкались через камни.

Ну, что ж, товарищ лейтенант, остается только геройски погибнуть, перед этим дав блядским звероящерам последний и решительный бой. «Врагу не сдается наш гордый "Варяг"! Пощады, никто не желает!»

Стоп! Вот же дверь!

От удивления, я чуть не сел на задницу – прямо напротив лестницы была дверь. Самая обычная, из тесаных досок, окованная железными полосами, с массивной ручкой-кольцом. Даже, не замаскированная в камнях. Даже, не заросшая плющом или чем-нибудь наподобие. Как я ее раньше не заметил?

– Лопни все это небо… – начал, было, дружинник и осекся, он тоже увидел эту треклятую дверь.

– Быстро думай, как открыть! – я напряженно вглядывался в коридор, ожидая появления гостей. И они появились. Три хищных силуэта, один за другим возникли в полутьме коридора. Ага, теперь вся свора в сборе! Вот же нелепо будет помереть рядом с закрытой дверью, в шаге от спасения. Глупее не придумаешь!

Твари пытались прибавить ходу, но лезли все сразу и мешали друг другу в тесноте коридора. Воистину, тупость – их единственная слабая сторона.

Хома за спиной возился, шумно пыхтя, чем-то гремел и бренчал. Слышно было, как Тиша монотонно бормочет. Молится что ли? Или колдует?

– Тиша, девочка… – повернулся я к ней, – поджарь их как в прошлый раз, а я добавлю!

– Я пробую, – голос у маленькой колдуньи срывался от безысходности, – не получается… силы кончились…

– Давай Хома! Давай родной! На тебя вся надежда!

За спиной раздался легкий скрип. Неужели…

– Сударь Мак, и ты, шлында, бегом сюда!

Дважды просить не пришлось. Погрозив гончим, напоследок, мечом, я заскочил в открытую дверь, мимо, вжавшегося в косяк, дружинника. Обернулся. Хома отважно выглядывал из приоткрытой двери, а в правой руке у него, что-то раскачивалось на цепочке. Я вгляделся – "что-то" оказалось шариком, только чуть сплющенным с двух сторон. Дымчато-туманная бусина на медной цепочке.

– Ты чего, медлишь, мудило?! Закрывай дверь, скорей!

Дружинник обернулся и осклабился:

– Сейчас, сударь мой, сейчас! Подарочек, вот только отправлю, нашим подружкам! Берёг, но раз такое дело… Ну-кась, отскочь подальше, будет жарко! – и, метнул свою бусину вниз, под ноги тварям.

В следующий миг, он, отпихнув меня в проход, сам забился следом, и захлопнув за собой дверь, заложил массивный засов.

Мы оказались в царстве сумрака. Слабый свет еле пробивался сквозь, плотно пригнанные доски двери. В наступившей тишине стало слышно чье-то запаленное дыхание. С некоторым удивлением понял, что это я дышу, как загнанная лошадь, что пальцы свело судорогой на рукояти меча, ноги трясутся и подгибаются. Слишком много за сегодняшний день… Тиша опустилась на землю возле стены, обхватила голову руками положив локти на колени, и сидела не шевелясь.

И тут тишина кончилась. Твари заколотились и завыли за дверью, в ярости от того, что добыча ускользнула из-под самого их поганого носа. Массивные, тесаные доски, железные полосы на двери стонали и гнулись. Возможно, подумалось мне, эта дверь вовсе не так прочна, как кажется, и гончим вполне по силам разобрать ее на доски. Лишь вопрос времени, когда это произойдет. Хома пучил глаза, как срущий пекинес и что-то считал про себя, старательно загибая пальцы. Когда пальцы закончились на обеих руках – за дверью вдруг вспыхнул яркий белый свет. Он все усиливался и усиливался, как будто неведомые осветители включали один за другим софиты.

– Ого… – удивленно сказал дружинник, словно сам не ожидал такого эффекта.

Твари за дверью зашлись страшным воем, полным ярости и боли. Я зажал руками уши, не в силах выдержать этот адский концерт. Но вой быстро перешел в визг, внезапно оборвавшийся на самой высокой ноте, и все стихло. Свет погас. Стало темно, как в шахте.

Глава 10

– Ксаламассова матерь! – Хома, последовав примеру Тиши, уселся прямо на землю. – Что ж там такое случилось? Лопни все это небо! Не зря я шьеннский золотой выложил! Магики из Высоких Башен свое дело знают! «Кипящий туман» – это сила!

– Это что, дядь, за кипящий туман такой? – к ожившей Тише вернулось любопытство.

– Интересно, пигалица? И мне интересно… Думал, просто пыхнет, отпугнет тварей, но чтоб такое… – он, недоверчиво посопев, отвалил засов, и попытался отворить дверь. Та двигалась туго, преодолевая явное сопротивление.

В лицо дохнуло густым, банным паром. Как из хорошей русской парилки или, наоборот, турецкого хамама. Пар-туман клубился в коридоре, тугими плотными бурунами. А под дверью, брюхом кверху лежала гончая – обесцвеченная, как будто выцветшая кожа, бельма ослепших глаз, иглы выпали из спины и рассыпались рядом по земле. Страшилище сварилось заживо, как в скороварке. Под ступенями крыльца лежали и две её товарки. В той же степени готовности.

Туман, вернее банный пар, быстро остывая, уже не обжигал легкие при каждом вздохе. Он уходил в небо, растекался каплями по каменным стенам. Хома возился возле двери. Дохлую гончую он успел спихнуть с порога, и теперь рассматривал какую-то штуковину, прибитую к двери, примерно, в полутора метрах от пола. Штуковина представляла собой конструкцию из десятков тонких проволочек, сложным образом переплетенных между собой.

– Что это за макраме? – поинтересовался я.

– Амулет охранный… потому-то мы дверь поначалу и не видели! Точно такой, у Махи покойного, на сермяге был нашит, только размером поменьше. Я еще взять хотел, да поостерегся! С покойничков амулетки снимать – себе дороже станет!.. Я вот чего понять не могу…

– Что ты опять понять не можешь, баранья башка? – встряла, как всегда нетерпеливая, Тиша.

– Сударь!.. – взрыкнул дружинник. – Уймите же эту перхоть лобковую, чтоб не перебивала старших, а то я за себя не ручаюсь!

– И вправду, Тиша, можешь немножко помолчать? – мне было интересно дослушать размышления Хомы. Уязвленным таким предательством старшего товарища, почти брата, девчонка спустилась с каменного крыльца, и сделала вид, что изучает, сваренную вкрутую, гончую. Её тощая спина выражала презрение и полнейшее равнодушие к беседе.

– Так вот, – продолжил дружинник, – это понятно: охранный амулет из двух половинок состоит – одна у хозяина, другая на двери. Половинки сближаются – он гаснет. Удаляются друг от друга – опять зажигается. Непонятно другое! – Хома назидательно поднял заскорузлый указательный палец. – У нас второй половинки-то не было! Почему он погас! Ась?

– Ты меня спрашиваешь? – удивился я. – Да я, вообще, ничего не знаю, про эти ваши амулеты. Ты мне лучше скажи, как ты дверь открыл? Она ж, вроде, заперта была…

Дружинник расплылся в улыбке.

– Это-то, как раз просто! – он потряс перед моим носом связкой ключей. – Надо было только нужный выбрать.

– Дак, эти ж ключи у Махи на поясе висели! – ахнула Тиша, к тому времени уже уставшая изображать равнодушие. – И кошель там еще был… я думала, куда он делся?..

– Но-но, сопля зеленая! – ухмыльнулся дружинник. – Если б не Хома из Лина, твари уже бы тобой закусили! Тебя бы им и на пол зуба не хватило!

– Ах ты, жулик Линский! – возмутилась девчонка. – Ну-ка, давай по-честному денежки делить! На всех троих равные доли! Мак, скажи ему…

– Да тихо вы! – поморщился я. – Давайте лучше думать, что дальше делать будем?! Хэкку-то ведь никуда не делись, значит в любую минуту снова пожаловать могут. Или у тебя, – я глянул на Хому, – еще с десяток подобных звездюлин имеются?

– Не-е… я на этот-то весь год копил! Да и простому дружиннику больше одной такой амулетки не полагается! Магики за этим зорко следят!

– С рыжими, такие штуки два раза подряд не проходят, – буркнула Тиша, – теперь сюда шаман ихний заявится, как пить дать!

– Это точно! – неожиданно согласился с ней Хома. – Проклятое семя на одну удочку два раза не ловится! Да и амулетка моя на неразумных тварей была рассчитана. Хэккский шаман, враз бы заклятие отбил… да еще б на нас завернул.

– Тикать отсюда надо! – заключила девчонка.

– Тикать… – задумчиво повторил я за ней. – Так ты, Хома, говоришь, что этот амулет самопроизвольно выключился? А его нельзя обратно включить? Ну, чтоб опять дверь замаскировать…

Дружинник развел руками.

– Вторая-то половинка у Махи осталась! Как же его теперь зажжешь? Если только магик какой сильный тут был… Да и то сомневаюсь, – он щелкнул ногтем по сплетению проволочек. – Уж больно вещица старая, таких, я и не видел прежде. Чую старый Маха нечист был на руку, видать таскали ему старатели всякую дрянь магическую с внутреннего кольца.

– Ты, дядь, про внутреннее кольцо Хром-Минеса что ли? – удивилась Тиша. – Да неужто ж туда кто-то ходит?

– Хех… – хмыкнул Щепа, – лихие головы, во все времена не переводились!

– Ладно, – вмешался я, – теряем время! Ты как думаешь, пещера большая? Где-нибудь еще выход из нее есть? Сможем мы по ней куда-нибудь добраться?

– Добраться? – Хома с сомнением сплюнул. – Без огня, без припасов, без плана? Разве что, к ыхыргам в гости в преисподнюю доберемся! Хотя, Махин склад должен где-нибудь поблизости быть. Его поискать можно… свет бы нам, лопни все это небо!

– Вы возок Махи разбирали, были там факела или что-нибудь наподобие?

– Кажись нет… – Хома нерешительно посмотрел на девчонку. А ты, мелкая, не видала чего такого?

Тиша пожала плечиками.

– Не помню… не было, вроде…

– Ну, раз не видели, значица и не было их! – заключил я. – Не стал бы он их прятать в тюках да ящиках. А значит они здесь! Давайте поищем, должны быть где-то недалеко от входа.

* * *

Светильник мы нашли почти сразу. Каменная плошка, наполненная какой-то маслянистой жидкостью с плавающим в ней фитильком, стояла в нише, выдолбленной прямо в стене, там, куда еще достигал свет из дверного проема. Вокруг ниши были вырезаны строчки каких-то непонятных каракулей.

– Тьфу, ты!.. нелюди закорючек своих накарябали… – Хома опасливо дотронулся до лба, и сплюнул себе за спину, что у местных означало, что-то вроде "чур меня", – но плошку взял.

– А чем разжечь-то ее? – спросила Тиша.

– Как так? – удивился я, – ты ж можешь.

– Не-е, – замотала она головой, – я теперь до завтра искорки из себя не выжму…

– Смотри сюда, малахольная! – в голосе Хомы сквозило нескрываемое самодовольство. Порывшись в своем мешке, он извлек оттуда нечто, представляющее собой примитивную конструкцию из нескольких палочек с колесиком между ними. Поднес ее к фитилю и повернул колесико. Раздался звонкий щелчок, но ничего не произошло. Хома еще раз повернул, снова щелкнуло, еще раз и опять ничего.

– Ниче не понимаю, – бормотал он, – я ж эту огницу в лавке при подворье магиков брал… там же без обмана… обещали, что на десятицу десятиц хватит заряда.

– Сдулась твоя амулетка, дядя, – голос Тишы был полон печального ехидства. Хома так расстроился, что даже не ответил.

– А что должно было случиться? – поинтересовался я.

– Как что? – дружинник досадливо сплюнул. – Искра должна была слететь отсюда, – он показал пальцем на конец самой длинной палочки. – Кручу колесо, искра слетает, фитиль загорается… – он опять крутнул колесико.

– Что-то не загорается…

– Во именно, лопни все это небо! Нет искры, хоть тресни! Что ж такое-то? Все же работало! – он вдруг замолчал и прислушался. – Лопни… Никак, гости к нам?

В этот момент и я уловил какие-то посторонние звуки, которых раньше не было. Словно, где-то вдали, курлыкала стая голубей.

– Сархусы! – страшным шепотом сказала Тиша. – Затворяйте дверь скорее! Бежим!

Мы торопливо притянули к косяку тяжелую дверь и заложили засов. Переглянулись – в наступившей темноте, лица были едва различимы.

Ну что? – подумалось мне, – в который уже раз за сегодня придется полагаться на русский "авось"? Хотя какой он тут русский?

Сняв с плеча ножны с мечом, я решительно шагнул в темноту. Услышал, как мои спутники, потоптавшись несколько секунд у двери двинулись следом.

– Дверь сломают, – уныло бормотал Хома, – догонят! Точно ведь догонят…

– Да не каркай, ты! – злилась Тиша на его нытьё. – Может еще не найдут дверь!

– Как же не найдут, – продолжал нудеть дружинник, – держи карман!..

Я и сам понимал, что шансов на спасение не то, чтобы мало, их совсем нет. Когда-то ведь дурацкое везение, сопутствующее нам весь день, должно закончиться. Но, может еще не сейчас? В любом случае, хоронить себя заранее, смысла нет. Так что, вперед и с песней!

– И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди! А, Тиша, тебе тревожно в грудях?

– Какие там груди? – не преминул вставить Хома, – так две фигушки…

– Молчи, членоносый! – огрызнулась девчонка, – у меня-то ещё все вырастет, а твой кукиш между ног, как был с мизинец, таким и останется!

Так духоподъемно общаясь, мы осторожно пробирались в темноте. Первым я, на манер слепого, тычущий перед собой ножнами в вытянутой руке. Следом, цепляющаяся за мою рубашку и поминутно наступающая на пятки, Тиша. И замыкал шествие, шумно сопящий и клянущий весь белый свет, а заодно и тьму, дружинник.

Он, часто и с сожалением, оборачивался назад, силясь различить в кромешной темноте, давно уже незаметное пятнышко дверного проема. И хотя там за дверью была верная смерть, тьма впереди страшила не меньше.

***

Хома не мог знать, что сразу после их ухода, ожил амулет на двери. Переплетенные проволочки зашевелились, словно клубок змей. Вокруг сухо затрещал воздух. На несколько мгновений возник призрачный, ничего не освещающий свет, и все стихло.

Когда посланная на разведку гончая, промчавшись сквозь ущелье, достигла порога трех ступеней, ее встретила лишь глухая стена и трое дохлых сородичей. С вожделением, покосившись на них, гончая одним махом взлетела по ступеням и закрутилась на пяточке, принюхиваясь к людским следам, которые, странным образом, больше никуда не вели. Посчитав свой долг выполненным, гончая спустила вниз и, довольна урча, принялась за ближайшую вареную родственницу – вот оно, счастье.

* * *

Что-то засвистело, застрекотало и пронеслось перед самым лицом, обдав смрадным ветерком. Я шарахнулся назад, сбил Тишу и сам не удержался на ногах. Сверху тут же добавился, споткнувшийся об нас дружинник. Некоторое время мы не могли распутаться и только шевелились этакой кучей-малой. Снизу придушенно пищала, придавленная девица. Сверху поминал ксаламассовых ыхыргов, и прочую местную нечисть, Хома. А посредине, по-русски матерился я. Наконец, этот человеческий хот-дог распался, и нам удалось расползтись в разные стороны.

– Ну, ты даешь, Мак! – Тиша, кряхтела, как маленькая старушонка, потирая ушибленные ребра. – Чуть не задавил!.. и этот, еще ханин боров навалился!

Хома, не отвечая, сосредоточенно сопел.

– Ксаломассово отродье! – наконец, сказал он откуда-то из темноты. – Эйюхи, лопни все это небо!

– Чего? – не понял я. – Какие эюхи?

– Эйюхи! – поправил меня дружинник, – нечисть летучая.

– Они опасны?

– Да кто ж их знает… все от места зависит. Если место проклятое – там все опасно. Я назад иду, а вы как хотите! – невпопад добавил он после короткой паузы.

– Куда назад? – удивился я. – Ты что, об камушек приложился когда падал? Там же эти… хэкку.

– Может и нет их… – упрямо бурчал Хома, – может, ушли уже… а здесь точно сгинем… без света, без еды, без питья… лопни всё это небо… – голос его стал удаляться. Судя по шуршанию, дружинник, не вставая с карачек, начал движение в обратную сторону.

– Стой, мудило грешное! – крикнул я ему. Но дружинник не отозвался, он не знал таких слов.

– Эй ты, жопоголовый!.. – начала было Тиша, но её звонкий голос, отразившись от стен и потолка пещеры, дал такое эхо, что девчонка испугано замолчала, зажав сама себе рот рукой.

Некоторое время мы прислушивались, как эйюхи, свиристя и хлопая крыльями, летают где-то высоко над головой. Видать вверху много пустого пространства, раз они там так распорхались. Возможно, это что-то вроде земных летучих мышей.

– Слушай Тиша… а эти эйюхи… они ж должны куда-то вылетать на охоту… не могут же они все время в пещере сидеть. Значит, где-то есть другой выход, как думаешь?

– Не знаю, – пробормотала девочка, – Мак, может, тоже к двери пойдем?

– Эх, Тиша… – вздохнул я, – мы, когда упали и валялись… – помедлил немного и подвел итог мрачным раздумьям. – В общем, я теперь не знаю в какой стороне дверь. А ты? – не получив ответа, я замолчал, прислушиваясь к ощущениям.

Ощущения были самые пакостные – темнота и тишина, нарушаемая только нашим собственным дыханием и отдаленными звуками, издаваемыми перелетающими с места на место невидимыми мерзкими тварями. Судя по всему, эйюхов было немало. А если они сейчас накинутся всей стаей? Неприятная это была мысль, очень неприятная. Вдруг я почувствовал легкое движение воздуха. Показалось? Нет, по ногам тянуло слабым, еле заметным сквознячком.

– Тиша, ты чувствуешь? Тянет по полу… Значит, выход точно где-то есть!

– А вдруг это Про́клятые, дверь сломали? – испугалась девчонка.

– Тем более, возвращаться не стоит, надо идти навстречу сквозняку. Если даже, хэкку открыли дверь, они увидят, что пещера большая и не пойдут туда, – говоря эти слова, я сам в них не верил, но твердо знал, что надо сказать, что-то ободряющее. Кроме того, я понимал, если ничего не предпринимать, а сидеть и предаваться панике – точно пропадешь ни за хрен собачий.

– Эгей! – раздалось вдруг в отдалении. – Эй, вы где? – и мы увидели впереди едва заметное пятно света.

* * *

– Я пока полз, – увлеченно рассказывал Хома, – дай, думаю, огницу еще раз испробую. Щелкнул – искры так и посыпались, что твоя молния. Я от портянки-то лоскут оторвал, зажег его и бегом к выходу… светильник-то мы, дурьи головы, там оставили!

– А как ты узнал в какую сторону надо бежать? – поинтересовался я, – не видно ж ни бельмеса.

– Хома из Лина, недаром следопыт! – гордо сказал дружинник, – я направления никогда не потеряю. Так вот, бегу и удивляюсь – тихо! Чего, думаю, нелюди дверь-то не ломают? Подбегаю. Глядь – а двери-то и нету – стена глухая на том месте!

– Так может ты, когда бежал, свернул куда-нибудь?

– Да что же я совсем без головы? – обиделся Хома. – Светильник-то вот он!

– Да может они тут в каждом углу, светильники эти. А ниша там была с письменами?

Дружинник поскреб затылок.

– А вот насчет дырки той, я это… забыл глянуть на радостях. Но точно знаю – там я был! Это охранный амулет опять зажегся! Вот и не увидел я дверь. И хэкку с той стороны тоже не увидели. Не по зубам им оказалась магия Прирожденных!

– Чья? – удивилась Тиша, – ты чо, дядя, в сказки про Прирожденных веришь?

Дружинник не удостоил её ответом, всем своим видом показывая, что спорить с сопливой недотыкомкой, ниже его достоинства.

– Ладно, – подвел я итог, – свет у нас теперь есть, а пути назад – нет. Значит, идем вперед. Первая задача: найти склад Махи.

***

Под ногами, шуршала гладкая галька. Поначалу узкий ход, заметно расширился, теперь это был скорее грот. Потолка пещеры и вовсе не было видно – слабый свет, не достигал его. Там на грани видимости, мерзко копошились, верещали и хлопали крыльями эйюхи. Они и в самом деле походили на летучих мышей, только выглядели еще более отвратно и, кажется, имели вторую пару крыльев. Стены покрывали причудливые разноцветные натеки отходов их жизнедеятельности, проще сказать – гуана. Полно его было и под ногами. Впрочем, не смотря на свой отвратный вид, твари оказались безобидными, и внимания на них уже никто не обращал.

Похоже, когда-то давно здесь текла довольно бурная подземная река. Потом она иссякла или кто-то отвернул ее русло, и теперь в пещере было абсолютно сухо. Выбрав место почище, я провел ладонью по стене. Ни малейших признаков конденсата. Значит, воды нигде поблизости нет. Это хорошо, но одновременно и плохо. Хорошо, потому что можно не бояться, что дорогу перекроет какой-нибудь водопад или сифон. А плохо, потому что, все ж таки неизвестно, сколько нам тут еще бродить, как бы от жажды коньки не отбросить.

Минут через десять пути, из темноты выступила преграждающая дорогу стена. Грот закончился, дальше пути не было.

– Сожри меня ыхырг! – дружинник, встав на цыпочки вытянул вверх руку со светильником, пытаясь рассмотреть, что там наверху.

– Колодец там, скорей всего, – сказал я ему, – вверх уходит. Видать по нему эйюхи наружу и выбираются.

Хома крякнул с досады.

– У нас-то крыльев нет! – подумал немножко и добавил, – у Махи их тоже не было… значит прошли мы где-то развилку, возвращаться надо, – он присел на корточки, держа светильник у самой земли и что-то внимательно стал высматривать.

– Чего там? – поинтересовался я.

Не отвечая, Хома, согнувшись в три погибели, прошел назад, тщательно изучая дорогу перед собой. Снова присел.

– Лопни все это небо! Нет его следов тут! – пояснил он, – Маха, старый очар, здесь не ходил!

– Ты уверен?

– Еще бы не уверен! Развилку проскочили. Айда назад. Внимательно на стены смотрите! Ни одной щелки не пропустите – где-то тут его логово!

***

Проход нашелся случайно. Вроде бы были мы в этом месте уже не раз. И смотрели туда все трое. А вот поди ж ты…

– Вот он! – заорал Хома, показывая куда-то за мою спину. Обернувшись, я заметил темное пятно, верхняя граница которого была не более чем в полуметре от пола.

– Живем! – дружинник заметно повеселел. – Там его кладовые! Идем, – опустившись на четвереньки, он приготовился лезть в проход.

– Постой, – я удержал его за рукав, – Ты уверен? А почему мы его раньше не видели?

– А вот почему! Смотри, сударь Мак! – Хома аккуратно освободил руку и показал на что-то справа от прохода. Это "что-то" оказалось таким же гнездом из проволочек, какое висело и на двери в пещеру.

* * *

Свет вспыхнул внезапно. Еще несколько секунд назад, мы, чертыхаясь, ползли через узость, ведомые лишь неверным трепыхающимся огоньком плошки-светильника, а как только началось расширение, свет и зажегся. Впечатление – словно закончился сеанс в кинотеатре. Мы стояли, растерянно вертя головами, разглядывая роскошное убранство огромного зала. Посмотреть было на что: с пола к потолку вздымались бело-голубые ажурные колонны. Навстречу им свисали грандиозные люстры, образованные причудливо изогнутыми сталактитами, щедро усыпанные розочками кристаллов кальцита. Размерами и величием, зал был похож на окаменевший лес. Ветви этого леса, словно каплями воды, искрились гранями кристаллов. Красно-синие тона каменных кружев перетекали друг в друга рождая феерию красок.

Я невольно засмотрелся, забыв даже о невесть откуда взявшемся освещении.

– Вот! – потянул меня за рукав Хома, показывая на посыпанную белым щебнем дорожку, извивающуюся между сталагмитовых колонн. – Здесь он ходил! Пошли.

– А свет-то, откуда взялся? – запоздало удивилась Тиша.

– Амулетка какая-то, наверно, – в непривычно-мягкой манере, ответил ей дружинник, – на движение наведенная. Пойдемте скорее, пока заряд из нее не вышел! – и зашагал по дорожке, характерными жестами призывая следовать за собой.

Вдоль стены стояло несколько столов, уставленных странными предметами. На одном были статуэтки, с различной степенью реалистичности, изображающие людей, животных, каких-то устрашающего вида божков и других уж и вовсе неведомых существ. Они были отлиты из металла, вырезаны из дерева, а некоторые и вовсе, примитивно вылеплены из глины.

Другой стол служил прибежищем для сплетенных из проволочек, различной формы, а то и вовсе бесформенных фигур, наподобие тех проволочных гнезд, что висели на входе в грот и пещеру.

Третий, занимали деревянные и каменные доски, испещренные незнакомыми письменами или рунами.