Пересвет

Глава 1

И сказал господь: — Эй, ключари, Отворите ворота в сад. Даю команду От зари до зари В рай пропускать десант.

Михаил Анчаров

Всадники на лохматых конях бросились в речку, и высоко разбрызгивая воду, выскочили на другой берег. Шестеро или семеро из них помчались по неширокой луговине, у воды осталось около десятка. Они разворачивали коней, что-то кричали и махали руками. Пересвет видел их напуганные лица.

Он начал прикидывать, что со своей полусотней мог бы запросто перемахнуть речку и пойти в угон банде явно струсивших татар. Его бойцы, разгорячённые недавней схваткой, нетерпеливо поглядывали на него, ожидая команды. И как будто прочитав его мысли, татарин в ярко-синем колпаке горестно завопил и начал понукать своего коня. Но тот крутился на месте, не желая скакать к спасительному лесочку. Остальные татары тоже завопили, загалдели и явно испуганные стычкой с московскими всадниками, ринулись подальше.

Пересвет не выдержал, и оскалившись, уже вскинул руку, чтоб дать команду на погоню, как услышал спокойный голос Осляби.

— Молодец, брат, удержался, — сказал он.

С Пересвета будто свалился морок, он оглянулся. К его полусотне подъехали парни караула Осляби. Они начали кричать татарам обидные слова. Видя, что никто их преследовать не собирается, те перешли на шаг и засмеялись. Татарин в синем колпаке сплюнул и поскакал догонять своих.

— Заманить тебя хотели, — Ослябя, привстав на стременах, огляделся. — Вон, смотри, луговина справа вниз идёт, в кусты. Ну-ка, Кошкомой, дай туда стрелу, — обернулся он к одному из своих всадников.

Тот быстро натянул лук и задрав его к небу, пустил стрелу. Заметившие это татары что-то предупреждающе закричали. Стрела скользнула в кусты и через несколько секунд оттуда начали выезжать всадники. Один держал перед собой небольшой кожаный щит и раскачивая рукой, выдёргивал застрявшую в нём посылочку от Кошкомоя.

— Заманили бы к лесочку и сзади окружили, видишь, в овражке прятались, — Ослябя повернул коня. — Ладно, поехали, князь ждёт. От Деметрея гонцы приехали. Он дней через пять на Непрядве стан разобьёт. Разгонит всех куликов там. Зря только соколов взяли мы с собой.

— Каких куликов? — Пересвет махнул своим рукой, те разворачивались, уже не глядя на татар.

— Там, на берегах Непрядвы, сейчас куликов немеряно, — сказал Ослябя. — На юга полетят, в стаи сбиваются. Поля куликовы просто, травы не видать.

Пересвет замолчал, что-то его насторожило. Сзади болтали всадники, его полусотни и караульщики. Уже начали хохотать над чем-то.

— Поле куликово, — медленно сказал Пересвет и машинально погладил приклад дробовика, торчавшего из кожаного кабура с правой стороны седла. — Куликово поле. Пересвет и Челубей. Мама дорогая, это же про меня!

Он прищурился, что-то вспоминая, и начал загибать пальцы. Поморщился и дёрнул за рукав Ослябю, ехавшего рядом.

— Когда половина года была? Первое сентября? — спросил Пересвет. — Ещё Андрея Стратилата праздновали.

— Так третьего дня, — ответил Ослябя. — А год от сотворения мира нынче шесть тысяч восемьсот восемьдесят восьмой. И завтра год, как ты вылез из кустов на Волге и облобызал епископа Дионисия, аккурат в день Агафона-проповедника.

— А где поле это, где кулики-то? — Пересвет тяжко выдохнул, вытащил пачку сигарет и закурил. Про облобызание Дионисия он внимания не обратил, Родя постоянно его подкалывал той внезапной встречей.

— Да тут повсюду, — Ослябя махнул рукой. — Ты же сам видал, везде птица жирует, наедается перед отлётом. Что ни поле, то и куликово.

Лошадь под Александром Светловым всхрапнула, дёрнулась, потянулась к пучку травы. Он не стал мешать, лихорадочно размышляя. Если он и есть тот самый Пересвет, то его непременно убьют на Куликовом поле, причём в самом начале. В учебниках так написано.

За суматохой многих событий последних дней этот факт как-то и не всплывал у него в мыслях.

Ещё весной в Москву прибыли гонцы от царя Мамая. Властелин Орды приказывал князю Дмитрию московскому собрать войско к летнему солнцевороту. Также гонцы сказали, что поедут в Литву, к Ягайле. Мамай просил его о помощи, обещал отдать земли по Днепру. Рыжий царь татар и булгар готовился к бою — хан Токтамыш шёл войной на Орду.

Мамай опасался встречаться с ним в степях: где-то там рядом, в мареве южных пустынь маячили гулямы — непобедимые воины Тамерлана, союзника хана. Властелин Орды решил заманить Токтамыша на север, где в лесах и оврагах можно было раздробить его войско и разбить по частям. А Хромой Тимур, помогавший Токтамышу, вряд ли послал бы так далеко своих хмурых гулямов.

Князь Дмитрий, третий год метавшийся между московскими боярами, князьями и купцами, тянувшими его к Мамаю и епископами, толкавшими князя на объединение всех русских земель своей властью под покровом православной веры, не знал, что делать.

Купцы и бояре, разбогатевшие на торговле с Генуей, шептали, что им и Москвы хватит, главное, что деньги рекой льются, а Мамай за них постоит, ведь и ему генуэзцы немало золота приносят. А Сергий из Троицы, Герасим с Коломны и хитроумный болгарин Киприан, ставший митрополитом всея Руси, уговаривали отбросить ордынцев и заняться сбором земель православных — Смоленска, Волыни, Подолии, Галиции и других. У иерархов была своя цель. Золото их не интересовало. Они хотели создать православную державу подобно Византии, которая сейчас гибла под натиском османов и католиков-генуэзцев. Патриарх из Константинополя их поддерживал, как мог.

Если ослушаться Мамая, тот вместе с Ягайлой разорит Москву, а если с Токтамышем начнёт тут биться, так и вовсе выжгут всё. Если послушаться рыжего царя, то власть Орды останется, только людишек зря в боях положат, а мамаевы беки так же тиранить продолжат. А от Токтамыша проку никакого. Победит Мамая, спалит Москву и только. Куда ни кинь, всюду клин.

И хотя давно уже тайно Дмитрий сносится с Токтамышем, толку пока мало от этого. Голову ломали и бояре московские и епископы. Выход нашёл митрополит Киприан. Он посоветовал ещё раз отправить тайных гонцов к Токтамышу.

— Пусть они посоветуют ему не идти на Мамая сюда, на север, — сказал Киприан князю Дмитрию. — Пусть он идёт на Днепр, к порогам, где у Мамая главная ставка. Если Токтамыш тамошний улус захватит, у Мамая своей земли нисколько не останется. Царь это поймёт и уберётся отсюда.

А властелин Орды уже с начала июня собирал свои тумены на берегах реки Воронеж. Часть из них он направил на север, за Оку — здесь уже стояли всадники Деметрея и Котлубана. И хотя считались они московскими союзниками, хлопот от них было не меньше, чем от прямых врагов. Уже и Ягайло объявил сбор войска — у него были свои интересы; дела кипели бурно на Руси.

И Токтамыш уж начал подниматься от Астрахани. Вот тогда Дмитрий и внял совету Киприана. Князь Боброк срочно был услан в Нижний Новгород, с ним в свите были и Ослябя с Пересветом. На Москве сказали, что Волынец поехал договариваться с тестем Дмитрия московского о походе, на самом деле в один из дней встретился тот с темником Едигеем в мордовских лесах.

Пересвет тогда почуял в нём мощного воина. Лицо тёмное, навеки выгоревшее под солнцем азиатских пустынь, глаза чуть прищурены, молчалив, но и пошутить любит. Выслушал он предложение Боброка, кивнул и засмеялся.

— Хан Токтамыш не забудет московской подмоги, — сказал весело Едигей. — А за Дмитрия я и перед Тамерланом слово замолвлю. Пусть спокойно живёт Дмитрий.

Через месяц дошли до Мамая вести, что страшный враг его Токтамыш всеми силами идёт на Крым, на Днепр. Тогда и он сам туда кинулся. Но Деметрею и Котлубану вместе с московским войском велел пока на месте остаться; надо было точно ему убедиться, что Токтамыш на север не пойдёт. Ягайлу тоже попросил повременить.

И вот вроде стронулись татарские всадники, надо идти в сторону Крыма, там битва будет.

— Боярин! — окликнули Пересвета его бойцы. — Дёрни коня, он всю траву тут сожрёт, ехать пора.

Очнулся Пересвет от думок своих, хлопнул легко лошадь плёткой, поехал дальше.

«Учебники давно говорят, что восьмого сентября на поле Куликовом Пересвет будет драться с Челубеем и оба помрут, — размышлял он. — А Пересвет во всем княжестве Московском это я. Других нету. И друг у меня, брат названный Ослябя. Всё сходится. А если сходится, то значит, что через пять дней меня убьют. Вот ничего себе! И как быть? То есть забросило меня сюда не просто так, а в соответствии с курсом истории, утверждённом министерством образования Российской Федерации. Нужен Пересвет, вот он, пожалуйста. А меня спросили? Я вообще умирать не хочу, у меня жена недавно родила. Что же делать? Как вообще вести себя человеку, если он точно знает дату смерти своей? Такого ведь не бывает. Но миллионы людей сотни лет в России, да и не только, знают, что Пересвет погибнет восьмого сентября 1380 года, то есть через несколько дней. И это я! Обалдеть просто! Надо что-то делать».

Александр Светлов, он же Пересвет, опять бездумно погладил приклад дробовика, попавшего вместе с ним в дикие времена, и поторопил коня. Вечером, после всех дел, спокойно обдумает, как избежать почётной гибели и возможно, внести этим значительные изменения в учебники истории средних школ России.

Тройная звезда внезапно ударила по премьер-байзону Хиксу потоком ярко-жёлтых сфер. Они моментально прожгли сравнительно небольшой, диаметром всего лишь с пару миллионов километров туннель в авангардном, самом сгущённом месте атакующей оболочки. Тут же байзон ослабил натиск, прекратив разрушение звёзд. Жгучие сферы не могли его остановить, его вообще ничто не могло остановить, но работа по возврату вещества в матричный строй замедлилась.

- Дайреки близко, - решил Хикс. – Ловушку мне устроили. Но просчитались.

Запеленав летящие сферы в гравитационный рукав, он быстро проверил уровень его надёжности и вновь ударил сам. Атакующий поток свился в гигантский моток и завертевшись, принялся с невообразимой скоростью вытягивать звёздное вещество. Вскоре с тройной звездой было покончено. Мерцающий алыми искрами клубок, занявший треть светового года, вместил в себя весь изуродованный дайреками кусок матрицы. А где же они сами?!

Пространство, утратив тройную звезду со всем сопутствующим мусором – десятками исковерканных планет и триллионами обломков поменьше, очистилось. Но даже следа от дайреков не нашлось. Раскинутые на сотни парсеков поисковые модуляторы байзона не нащупали ни одной изменённой частицы.

- Хитро придумали, - Хикс выставил на границах своей мантии сторожевые сегменты и занялся мерцающим клубком, вместившим в себя когда-то колоссальную систему трёх звёзд. Сейчас, оставленная дайреками, она попала в поле матричных усилий. Алые искры постепенно гасли, клубок темнел, истаивал и гас. Надо проконтролировать, чтобы уже возрождающиеся струны не сбились с алгоритма. Полыхнула багровым вспышка, процесс стал необратим. Сейчас дайрекам делать здесь нечего.

Работа сделана; фотонные разряды гасли, уткнувшись в частичные преграды; выбросов вещества, так много и страшно коверкавших материальный каркас, не произошло.

Сигнал тревоги поступил буквально в следующий миг после окончания работы, как только Хикс удостоверился, что матричное поле восстановлено и никаких звёзд и прочего мусора здесь больше нет.

Всех байзонов жёлтого радиуса срочно приглашали в Пятизвёздье. Хикс не любил там бывать. Три голубых гиганта, мрачная шайба – сплющенный газовый фотонник и неощутимый сгусток кси-лучей, рвущихся из оков магнитного поля. Пять звёзд, летящих вместе, напоминали ему о скомканном здесь матричном поле, которое никто не собирался исправлять.

Гран-байзон Меланд не сглаживал Пятизвёздье, оставляя его примером работы, которую надо было делать постоянно, и которая никогда не кончалась.

- Отмечена возросшая активность дайреков, - сообщил защитникам матричного поля Меланд. – Они усердно оперируют сразу в десяти секторах, причём два из них суперустремлённые. Зафиксированы попытки стяжки пяти галактик, и четырёх мегаскоплений звёзд. Хикс! – он обратился к премьер-байзону: - По анализу излучений в трёх мегаскоплениях действует дайрек Джеллада. В прошлый раз ты успешно распылил его, так что займись им снова.

Хитроразумный Джеллада оперировал далеко, пришлось для быстроты пути задействовать узловые плетения матричного поля, что было не совсем безопасно. Успешно проскочив большую часть пути, Хикс решил всё-таки поостеречься, не рисковать и перешёл на обычный способ передвижения – поисковый маршрут стандартного образца. Премьер-байзон вовремя ускользнул с матричных волокон, взбудораженные фотоны уже закручивались в огромные колышущиеся спирали, похожие на клочья блестящего тумана. Вскоре меж ними протянулись лилово-жёлтые полосы: они застыли, остановив и вращение фотонных скоплений. Засияла серебристая дымка, обнажив трепещущим светом оторванные узлы матрицы и Хикс заторопился. Он знал, что сейчас будет неприятное для него продолжение. Выбросив защитные стабилизаторы, байзон расползся как можно шире, растянувшись аж на сотню парсеков – так уменьшалась возможная площадь поражения.

Лилово-жёлтые канаты вспыхнули алым, разбрызгивая багровые искры, каждая величиной не меньше светового года. Хикс поморщился - сам того не желая, он оказался создателем новой галактики. Придётся зачищать после расправы с Джелладой, пока она свеженькая.

Фотоны метались, сливаясь в одно огромное кольцо, переливающееся бледной зеленью - цвета ослабевшей матрицы. Хикс замер, исполинские багровые искры, летевшие в его сторону, были не так страшны для байзона, как удар схлопывающегося кольца. Сейчас удача Хикса зависела, в какой плоскости оно, беспорядочно крутящееся, развалится под давлением матричного сопротивления.

Вот он, миг создания галактики! Кольцо остановилось, стянулось в небольшой шар бледного золота и вдруг, после фиолетовых вспышек полилось пурпурное сияние. Хикс успокоился, плоскость расширения оказалась в стороне. Первая энергия нарождающихся звёзд понеслась во все стороны, вытесняя из только что появившегося, невзрачного пространства остатки матричного поля. Часть из них врезалась в защитные стабилизаторы, выставленные байзоном – здесь родятся сиреневые огромные, но крайне недолговечные гигантские звёзды.

- Опять галактику создал! - Хикс был недоволен. – Поторопился. Ладно, появилась она без дайреков, так что справлюсь с ней на обратном пути.

Надо было поторапливаться, появление галактики явно зафиксировал не только гран-байзон, но и дайреки. Они сейчас знают, что к ним кто-то торопится. Ждут и готовятся. И это хорошо; вдруг Хикс замедлил ход. Создание галактики может ему помочь ему расправиться с Джелладой и его коллегами. Они готовят ему ловушку, а угодят в неё сами!

Старые дела и носорог

Светлова пнули по ноге, приказали подниматься и повели на расстрел. Одного палача Светлов знал, тот приносил ему еду, и непременно плевал в чашку, перед тем как поставить на пол. Звали его Вадик. Второй был незнаком, молчаливый бугай с тарантинкой на левой руке.

- Скоро меня прикончат, - билась мысль, слабость охватывала ноги, кровь бросалась в лицо, связанные за спиной руки потели. – Одна очередь, потом Вадик подойдёт ближе, метров на пять и бросив автомат к плечу, прицельно раздробит мне голову. Это, наверное, справедливо. Ведь я тоже расстреливал ихних. А сейчас расстреляют меня.

Рассвет выползал из-за лесополосы, длинные тени тополей протянулись по перепаханному снарядами картофельному полю. Солнце выкатывалось на востоке, там, где родной дом, новые ветки метро и проблемы с отоплением. Светлов вспомнил, что хотел этим летом поменять вентиля на батареях в квартире.

- Хоть на этом сэкономлю, - подумал он. Пустота, вдруг выросшая в животе, бросилась вверх, и его затошнило. Согнувшись, он сплёвывал слизь и пену на ходу. Из-за связанных рук его перекосило и он упал.

- Вставай, паскуда! – Вадик пнул в бок и зашипел от боли, угодив пальцем ноги по кости. – Вот скотина! И тут пакостит!

Молчаливый бугай спокойно ждал, когда Светлов начнёт ерзать, чтобы подняться. Потом он наступил ему на шею и сказал: «Поваляйся пока, друже, я перекурю».

Отойдя на пару шагов, они с Вадиком начали дымить.

- Курить охота, а это вредно, - Светлов дёрнулся в судорогах. – Дали бы попить, сволочи!

Он подогнул ноги, чтоб встать на колени и подняться. Кто-то ударил его в спину и крикнул: - Лежать!

- Я не хочу умирать! – этот вопль родился где-то внутри Светлова, он непроизвольно открыл рот, но пересохшая глотка не выпустила слова, только хрип выскочил наружу. А в душе Светлова разразилась буря. Он уже не помнил себя, его начало корёжить. Отчаяние и страх рвались из него, никаких слов не было, только ураган злобы бушевал внутри. Стиснув зубы, Светлов крутнулся на земле и вскочил, развернулся к палачам и хрипло, так, что засаднило горло, заорал: - Стреляйте, сволочи!

Оскалившись, он бросился на Вадика, одним прыжком достигнув того, и головой ударил по скуле. Небывалая раньше никогда, колоссальная, чистейшая радость полилась из Светлова. Увидев спокойные глаза бугая, скинувшего автомат на руки, он подпрыгнул и …

Глава 2

Холод сухим морозным полотенцем стегнул его по лицу. Воздух пропал, Светлов засипел, пытаясь сделать вдох и проснулся. И тут же что-то огромное, тяжёлое метнулось в темноте, захрустели кусты у речки, раздался хруст и тонкий визг — так рвутся древесные волокна, когда ломается и падает сломанное дерево.

— Медведь! — подумал Светлов и схватил наощупь — где-то тут лежал! — диодный фонарь-лампу. Врубил на полную. Луч, белый, ослепляющий, заметался по полянке. Чёрные тени, чёрные силуэты. И вдруг ярко-красный глаз, огромный глаз! И ещё один!

Носорог! В профиль пока, но уже повернул морду и опускает её, разворачиваясь для атаки. Не думая ни о чём, на автомате, Светлов крутнулся, вскочил, не глядя нащупал ружьё, вот оно, на рюкзаке и схватив его одной рукой, зажал приклад подмышкой, взвёл курки и выпалил дуплетом в сторону носорога. Два факела вылетели с ужасающим грохотом из стволов, пугая дикое животное.

Зверюга взревела и бросилась в темноту. Поведя лучом по сторонам, наконец-то выдохнувший Светлов вдруг увидел человека. Правее места, где только что был носорог, стоял мужик с топором в руке. Видимо, он был ошарашен происходящим. Светлов хмыкнул — носорог ломился где-то уже далеко в лесу, только деревья валились с треском.

— Эй, — позвал он мужика и обомлел. Это был Вадик. Тот самый, из расстрельной команды, что шесть лет назад вывел его прогуляться на рассвете.

— Вадик! С.ка! — Светлов бросил фонарь и нагнулся за патронташем. Три секунды, стволы готовы, фонарь вновь в руке. Луч побежал по поляне, остановился на Вадике. И тот, придя в себя, дико заорал и не дав прицелиться, выпустил топор и бросился в лес. Затрещали кусты, заплескалась вода в речке.

— Падла! — два выстрела, один за другим, послал ему вслед Светлов. Перезарядил ружье, погасил фонарь и сел на туристскую пенку, где только что спал. Посидел бездумно, помотал головой, прислушался. Уже вдалеке трещал лес, сносимый испуганным и видимо, очень рассерженным носорогом, а в стороне, там, где речка, уже чуть слышно плескалась вода, это улепётывал Вадик.

Светлов закурил, даже не пряча огонёк. После такого переполоха, что был недавно, рядом никого не осталось. Наверняка все лесные жители разбежались кто куда от страха.

— Я ведь не сошёл с ума? — пробормотал Светлов, глубоко вдыхая горячий успокаивающий табачный дым. Сигарета улетела в три затяжки, он прикурил ещё одну.

Носорог, осенью, в Нижегородской области. И странный какой-то. Хотя Светлов никогда не видывал этого зверя, но полагал, что он метра три высотой, а этот был гигант, типа слона, длинноногий, и весь как в броне. Да и чёрт с ним, сбежал из зоопарка губернатора или ещё какого деляги. Удивительнее всего — откуда взялся Вадик? Может, он пастухом у носорога работает? Да нет, чушь, ручных носорогов не бывает. Он слишком мощный, чтобы быть ручным. Вадик, Вадик, ты же за мной пришёл, с топором, сука. Точно! Вчера, в деревенском магазинчике, где брал хлеб, видел же мельком лицо, чем-то знакомое, внимания не обратил. А это Вадик и был.

От курева пересохло горло. Наощупь отыскал термос, тот лежал у изголовья, хлебнул чайку, и снова хотел закурить, но нахмурился. Глаза за пару минут привыкли к темноте, и увидел — а поляна-то отсвечивает белым в свете редких звёзд. Снег выпал ночью, хотя метеосайты вроде обещали ясную и тёплую погоду на этой неделе.

— Снег меньшее из ночных зол, — хмыкнул Светлов, перезарядил ружьё, так, на всякий случай, улёгся на пенку, поправил рюкзак-подушку, закурил и открыв глаза, смотрел вверх, в небо, которого не было видно.

Утром, осмотрев поляну, он подобрал топор, старой, советской ещё работы с клеймом завода «Труд» на лезвии. Видать, Вадик упёр у кого-то здесь, не с собой же привёз. Нашлась и куча отходов жизнедеятельности перепуганного носорога. То-то он налегке и стриганул по лесу, не догнать. Светлов невольно покрутил головой, нет, Вадик не наследил, он же в штанах был, так с собой и унёс, наверное.

Топор он воткнул пока в берёзу, под которой ночевал, собрал лагерь, допил в два глотка остатки ещё тёплого чая из термоса и решил позавтракать на берегу Волги. Идти до неё вдоль лесной речки километров пять, как раз аппетит разгуляется. Собрал вещи, внимательно осмотрелся, не забыл ли чего, рюкзак за спину, ружьё на грудь — вдруг носорог опять прибежит, и пошагал по бережку.

Уже отойдя пару километров, вспомнил, что забыл топор, и попустился им. Ну, кто найдёт, тому и пригодится.

Странные ночные дела озадачили Светлова. Он опять припомнил свой расстрел, когда в прыжке летел к татуированному бугаю и вдруг обрушился на пол своей квартиры. В комнате пахло нежилым, в батареях вдруг забулькала вода — опрессовка, машинально отметил Светлов. Недолго думая, прошёл на кухню и вытащив из ящика стола нож, распилил им верёвку на руках за спиной. Потом он долго курил на балконе, глядя на суетливую московскую жизнь, сходил в «Пятёрочку», взял водки, шпроты и солёных огурцов.

Спать лёг вроде не таким уж и пьяным, а голова утром трещала. Выпил аспирину, наконец-то принял душ и не зная, что делать, позвонил своим, туда, на войну.

— Саня, короче, факт такой, — услышал он в телефоне после своего рассказа. — Вы пошли в разведку всемером, вернулся ты один и сразу в Москве оказался. Почти две недели ни слуху, ни духу. Ты больше не приезжай к нам, Саня.

Шесть лет после этого Светлов пытался забыть это происшествие. И вроде всё стало зарастать в памяти, даже подумывал жениться. На охоту стал ходить, как Ленин, чтобы успокаиваться. И на тебе! Носорог и Вадик. В Нижегородской области. Как всё это объяснить? И даже не кому-то, а просто самому себе? Да никак. Будь что будет, но надо быть внимательным.

Выйдя на берег Волги, Светлов хмыкнул. Он думал, что здесь, на Горьковском водохранилище, река будет гораздо шире. А она так себе, не очень впечатляет.

— Тут, наверное, дно глубокое, и потому берега узкие, — решил Светлов. — Впрочем, ерунда всё это.

Собрав палок и щепок, запалил костёр, приладил к нему котелок, и слопал банку сайры в масле. Заварил чайку, бросив туда сорванные по дороге листья дикой чёрной смородины и растянувшись на песке, закурил.

Парусник он заметил, когда уже собирался топать дальше, по берегу вниз по течению, в село, куда, наверняка ходил автобус из райцентра. Хотел уточнить, глянул в смартфон, да интернета почему-то не было, видно, далеко вышки стоят, да и ладно.

Большущая лодка под серым парусом, больше похожая на баржу, плыла недалеко от берега. Над бортами торчали головы, сзади стоял мужик в лохматой шапке и держался за бревно, одним концом уходившее в воду.

— Реконструкторы, — понял Светлов. — Взрослые люди, всё в солдатиков играют.

— Эй! — крикнул он и помахал рукой. — Подвезите до села.

Он давно усвоил, что когда просишь, лучше не давать оппоненту шанса отказать, поэтому не нужно спрашивать, вроде «Не подвезёте?». Здесь уже заложено отрицание и потому надо говорить утвердительно, как бы давая команду, без всяких вопросительных ноток в голосе. Но без хамства.

Мужик в лохматой шапке склонился, потом выпрямился, толкнул от себя бревно и парусник легко, даже не кренясь, пошёл к берегу. Зашипел песок под чёрными досками бортов, и на берег спрыгнули трое. Невысокие, но крепенькие. Один простоволосый, повыше других, со шрамом на правой щеке, за поясом длинный нож в железных ножнах. Двое в каких-то вязаных колпаках, в руках дубинки, рожи тупые, самые бандитские. Одеты в рогожу — именно это слово появилось в голове Светлова, хотя, что оно точно означает, он не знал. Широкие штаны из грубых ниток, такая же рубаха, сверху изодранные меховые полушубки. А на ногах лапти.

Светлов прямо остолбенел. Лапти. Эти реконструкторы вовсе чокнулись.

— Ты чьих будешь, боярин? — улыбаясь щербато, спросил его тот, что с ножом. А те, что с дубинками, встали у Светлова по бокам, на расстоянии верного удара.

— Точно, рехнулись, хоббиты, — подумал он. — Всё, как дети, в игрушки балуются.

— Я сам по себе, — сказал Светлов, и добавил, положа руку на ружьё: — Но военнообязанный!

Щербатый усмехнулся.

— С нами поедешь? — спросил он и цыкнул.

Из-за борта высунулся бородатый старик в синей чеплажке на голове.

— Долго вы там? — недовольно крикнул он. — Узнали, кто это?

— Говорит, что сам по себе, никому не служит, — ответил щербатый. — Рожа наглая, нам подходит.

— Пусть залезает, — распорядился старик. — Торопиться надо.

Вскоре парусник покатился по Волге, а на опустевший берег не спеша вылез из кустов Вадик, и сморщившись, посмотрел ему вслед.

На барже воняло всем, что только может вонять. Тухлая рыба, потные ноги, чеснок, всё это сдабривалось каким-то сладким, знакомым, но давно забытым ароматом. Даже свежий речной осенний ветерок не мог продуть эту вонищу.

— Ну и запашина тут, — замахал рукой перед носом Светлов. — А вы, господин Гэндальф, сделали бы что-нибудь, облегчили дыхание. Трах-тиби-дох, например.

Бородатый старик в длинной чёрной рясе, подпоясанный верёвкой и — обалдеть — тоже в лаптях, недоумённо глянул на него. Усмехающийся щербатый махнул рукой, показывая, где сесть Светлову и пояснил: — Это не Гельфан, а владыка Дионисий.

— Родя, сядь рядом, — кивнул ему старик. — А ты, как тебя кличут-то?

— Александр Сергеевич, — с достоинством ответил Светлов, ожидая глупой шутки про Пушкина, но не дождался.

— Грек? — Родион глянул на старика.

— Вряд ли, — тот пожал плечами. — Веры какой держишься?

Светлов хмыкнул — вовсе обалдели реконструкторы, так в роль вошли, что и пинком к нормальной жизни не вернёшь — молча вытащил из-за пазухи восьмиконечный серебряный крест, привезённый когда-то с Афона и перекрестился.

— Греческой веры, — засопел старик. — Откуда здесь?

— Из Москвы.

— Когда выехал, давно?

— Да дней пять уж.

Родион захохотал, старик поморщился. Вытащил чётки и начал ими клацать, о чём-то размышляя.

— Ты на змее что ли, прилетел? — Родион взмахнул руками. — Мы вторую неделю из Москвы идём, а он..

Тут старик пнул его, чтоб не болтал лишнего. Все замолчали. Мужики, сидевшие и лежавшие в барже, равнодушно посмотрели на Светлова и занялись своими делами. Старик Дионисий оставил чётки на запястье, склонился к Светлову.

— Ты, значит, московский боярин, а чей, не скажешь? — спросил он, прищурясь.

— На Москве один боярин — господин Собянин, — хмыкнул Светлов. — А я на отдыхе, устал немного. Вы то сами с кем-то воюете? С гоблинами, или опять же, с этими, как их, Саруман-то делал.

Ему стало смешно, и чтобы не засмеяться, а то рожи тут суровые, ещё дубинкой треснут, полез за сигаретами. По пути зацепил смартфон. Вытащил. Загорелся экран. Дионисий вытаращил глаза.

— Нету интернету, — поцокал языком Светлов. — А у вас есть интернет? Ловит здесь?

К ним сунулся Родион. Глянув на экран с картинкой и цифрами, он хмыкнул.

— Это новгородские штучки, наверно, — вытер под носом Родя. — И как рыбу этим ловить?

— Никак, — Светлову вдруг стало скучно с балбесами. Он сел повыше, чтоб видеть берег и воду, закурил. Бросив окурок за борт, повернулся, и увидел ошарашенные лица старика и Роди.

— Очень интересный ты человек, — Дионисий качнул головой. — Расскажи про жизнь свою. И где ты дымить научился? В Царьграде, что ли, бывал?

— Вы сами то кто? — спросил Светлов и зевнул. Солнышко припекало, надышался речным воздухом, подремать захотелось. Прикрывая рот, он немного закинул голову назад и замер.

Над Волгой летел дракон. Змеиная, только огромная башка, длинные широкие крылья, шипастый короткий хвост (для противовеса башке, бездумно мелькнуло в голове).

— Это, — Светлов захрипел, в горле пересохло. Он откашлялся. — Это кто там летит? Это я вижу, а вы видите?

Дионисий прикрыл глаза от солнца, а Родион, прищурясь, лихо засвистел. Мужики завертели головами, потом увидели дракона, начали махать ему руками. Светлов дёрнулся, спохватился, вытащил смартфон, и заснял видео на минуту — летящий дракон, с увеличением и без.

— На ютубе или тиктоке миллионы просмотров соберу, — решил он, подумал, и заснял ещё и реконструкторов.

— Это кто был? — Светлов убрал смартфон и уставился на Родиона.

— Змей летучий, — ответил тот. — Не видал, что ли?

— Видал, — кивнул Светлов. — Только что видал.

Он решил больше не спрашивать про дракона. Надо немного успокоиться. Скорее всего это галлюцинации. А он сам скорее всего спит или, или в сумасшедшем доме. На войне его, наверное, контузило и сейчас одолевают видения. Фантастическое перемещение в Москву, правда, шесть лет нормальной жизни, но у психов ведь всё это может уместиться в минуту. Палач Вадик, носорог. Это можно объяснить, но дракон! Дракона объяснить нельзя! Его не бывает или бывает? Нет, не бывает. Возможно, сейчас какое-то возбуждение мозга, вот и видятся ему не пойми кто и не пойми зачем.

— А если, допустим, уколоть себя? — подумал Светлов. — Вроде так отличают сущее от глюков? Дай-ка я себе руку прижгу сигаретой. Если станет больно, возможно, я в нормальном бытии. Надо определяться, а то с ума можно спрыгнуть. Хотя, если я и так чокнутый, то дважды психом стану или вылечусь? Дурдом! Ладно, надо прикурить.

Светлов приподнялся, чтоб вытащить из кармана пачку сигарет, поймал на себе взгляд Родиона, тот среагировал на движение. И тут страшная резкая обжигающая боль вспыхнула в правом ухе, аж дыхание спёрло, брызнули слёзы.

Захрипев, Светлов открыл рот — воздуха хватануть и увидел торчащую в борту баржи стрелу с птичьими перьями. Она ещё качалась. Она и хлестанула его по уху.

— Уходи на воду! — дико заорал, обернувшись на рулевого, Родион. — Хрисанф, Кошкомой, Ванько! Стреляйте!

Откинувшись на борт и забыв про боль в ухе, Светлов увидел в один миг, как дёргается рулевой, пытаясь выдернуть стрелу, пришпилившую руку к бревну, как сидевшие и лежавшие мужики вскочили, хватают мечи, короткие копья, луки, стрелы, как владыка Гэндальф свернулся клубком на дне барки, а Родион бросил на него мешок и кожаную куртку, прикрывая сверху.

Вскочив, Светлов увидел, как от близкого, метров тридцать до него — берега, к ним несётся лодка. Два лучника, упёршись коленями, сыплют стрелами с носа, пара гребцов так машет вёслами, что те гнутся. Ещё трое лучников на корме, тоже валят стрелами без продыху.

— Тук, тук, тук! — стучат стрелы по бортам и щитам. Иногда удар мягкий, это попало в кого-то. По берегу бежит банда каких-то разгильдяев, размахивают дубинами, мечами, копьями. Пятеро или четверо лучников, стоя боком, также пускают стрелы в корабль владыки.

Секунда, и Светлов очухался. Выхватил из чехла ружьё, зарядил, кинул к плечу. Первый выстрел по лодке — бах! Лучники, что были впереди, бросили луки, схватились за лица. Один гребец изогнулся, вскочил и дёрнувшись, упал за борт. Лодку развернуло. Второй выстрел по лучникам на берегу. Тут разлёт дроби побольше, зацепило троих.

Сразу же перезарядил и опять первый выстрел по лодке, и все лучники валяются на дне. И второй по оборванцам на берегу. Банда сразу отстала. А судно круто пошло к середине, рулевой высвободил руку, наконец-то.

— Точно, грек, — Родион вытер лицо и захохотал. — Греческим огнём шуганул разбойников!

Вслед за ним засмеялись и остальные. Только вылезший из-под мешка владыка, прищурясь, остро глянул на Светлова, и ничего не сказал.

Один из мужиков бросил верёвку с крюком в сторону лодки. Кошка зацепилась за борт, лодку потащили к паруснику. Там вскочили трое, по ним сразу ударили из луков, и те свалились в реку. Ещё один скользнул выдрой через борт и стрела, мелькнув над ним, только булькнула, пробив волну.

Глава 3

К вечеру начал подниматься туман, рулевой что-то крикнул и один из мужиков, Светлов запомнил его — Кошкомой, тот, что всадил стрелу в шею одному из бандитов в лодке, пробрался к владыке.

— Воилко говорит, что лучше на островах заночевать, а то монастырь проскочить можем в тумане и сумерках, — сказал он, поёживаясь. Вечерняя прохлада уже поднималась с реки.

— Давай, пусть чалится где хочет, — махнул рукой Дионисий. Старика знобило. Он закутался в свой плащ и набросил на ноги пустой мешок. — Весь день плывём, уж голова зачугунела. Хоть горячего поедим.

К Светлову с расспросами никто не лез и он отошёл в сторону от табора. Развёл костерок у воды, подвесил котелок и улёгся рядом на пенке.

— Что с народом не гужуешься? — подошёл к нему Родион.

— Как старик? Трясёт его? — спросил Светлов.

— Ага, как бы не застудился.

— Сейчас я ему снадобье сделаю, только как выпьет, надо сразу тепло закутаться и лежать.

— Ладно, — качнул головой Родион и усмехнувшись, ушёл к табору.

Заварив чаю с листом смородины, Светлов крикнул, чтоб ему принесли кружку. Хрисанф притащил большущую, на литр, не меньше, кривобокую, из бересты. Светлов налил в неё чаю, плеснул из фляжечки бальзама на травах, того самого, сорок пять градусов который, и сам отнёс владыке.

Тот сидел, укутанный в плащ, и набросив сверху шубу.

— Пей, великий Дионисий, но маленькими глотками, и пока горячее, — сказал Светлов. — Потом ложись за ветром и постарайся уснуть.

Владыка тяжело глянул на него, но кружку взял, понюхал и сделал глоток.

— Как огонь по жилкам побежал, — удивлённо сказал он и отпил ещё. — Да ты ведун, а не боярин, поди ка?

— Я боярин, — уверенно сказал Светлов. — Пей и ложись.

Он вернулся к своему костерку, подогрел у него банку тушёнки и быстро срубал. Углядел гладко обкатанное рекой брёвнышко, сел на него и закурил.

— Ты непонятный какой-то, — возник рядом Родион. — Вроде всё греческое у тебя, и оружье, и дым пускаешь, и имя. А змею удивился.

— Давно не видел, думал, поубивали их всех, — буркнул Светлов.

— А то, конечно, — кивнул Родион. — Пакостили раньше, пока князь Егорий не прикончил пару выводков.

— Какой Егорий? — повернулся к нему Светлов.

— Это который Москву построил, — Родион высморкался и вытер под носом рукавом полушубка. — Не слыхал?

Светлов отбросил окурок в реку, тот зашипел и белым пятнышком застыл на спокойной воде. Вытащил из кармана монетки, нашёл полтинник — вчера в магазине дали на сдачу много мелочи.

— Этот? — он показал реверс.

Родион прищурился, было темновато, только пляшущие отсветы костерка давали свет, наклонился ближе к огню.

— Ух ты! — поразился он. — Это в Царьграде деньги с князем Егорием бьют?

— Забирай, — сказал Светлов. — Может, пригодится где.

Родион сунул денежку в карман. Посидели ещё, помолчали.

— Как там владыка, не удивился, что я ему чаю дал? — спросил Светлов. — Не побоялся, что отрава? Смелый старичок.

— Он людишек насквозь видит, — хмыкнул Родион и подбросил веток в костерок. — А ты не вредный.

Светлов поёжился, как то обидно, чего это он не вредный.

— Меня злить не надо, — сурово сказал он.

Родион захохотал.

— Ты когда змея увидал, рожа такая глупая была, — он вытер глаза и высморкался. — Сразу видно, что немного дурачина. Такой травить не станет. Владыка толк в народе знает.

Светлов только шумно выдохнул, ну что тут сказать. Заскрипел песок, кто-то шагал к ним. Стало уже темно, а туман всё не редел. Зашлёпала вода, гость забрёл в реку.

— Кто там бродит, сюда иди! — крикнул Родион, огляделся, встал и подтащив пару брёвнышек, что натаскала Волга сюда, сунул их в костёр.

— Владыка уснул, дружина дремлет, — из тьмы вышел рулевой, левая рука обмотана грязной тряпкой, в правой берестяная кружка. — Дай, думаю, пойду к боярам, языки хоть почешем.

Брёвнышки разгорелись ровным пламенем, от них шёл жар, лицо горело, а спина мёрзла. Обычное дело на биваке.

— Ты, боярин, как тебя, кличут-то? — рулевой без спросу плеснул из котелка в кружку чаю. — Александр? Древнее имя, божественное.

Родион поднял брови, сморщил нос и улыбаясь глазами, так, чтобы рулевой, его Воилко звали, не видел. А Светлов ничему не удивлялся. После носорога, летучего змея и подозрений, что он сумасшедший, трудно удивляться.

— Ты, боярин Александр, бывал ли в стране египетской? — Воилко отхлебнул чаю, поморщился, тот уже остыл; подвинул тихонько котелок к огню.

— Да, ездил пару раз, — честно сказал Светлов. Он мотался лет восемь назад в Египет, да как и все, пирамиды там, верблюды, Красное море.

— А где святой Макарий жил, побывал?

— Нет, — помотал головой Светлов. — Не пришлось. А зачем он тебе?

Родион, сидя сбоку, захватил лицо ладонью, глаза его смеялись.

— Да я всё спрашиваю, интересно мне, он же, Макарий-то, всего в двадцати поприщах от рая жил, — Воилко снова отлил чаю в кружку. — А там наши новгородцы бывали. Прабабушки моей, царствие ей небесное, брат Моислав и сын его, дядя мой Яков.

— А почему бывали? — Светлов вытащил из огня веточку, прикурил от неё. — Не понравилось там, гм, в другое место их отправили?

Он то имел в виду ад, а Воилко, отпив чаю, вдруг сказал, что они вернулись в Новгород.

— Из рая? — уточнил Светлов, решив ничему не удивляться.

— Ага, — кивнул Воилко. — Они ж по торговым делам на тёплые моря ходили, а у рая ворота открыты были, они и зашли, рядом же всё.

— Да что болтаешь! — вдруг не выдержал и захохотал Родион. — Их ваш епископ Василий посылал туда, чтобы они у Еноха узнали, когда он с пророком Ильёй явится. А ты всё одно — мимо плыли, да зашли! Кто их пустит туда, торговых-то мужиков!? У них золотая пайза от Василия была, потому на воротах и не остановили их.

Хотя Светлов уже и примирился с тем, что он сумасшедший или погряз в глюках, такой разговор он понять вовсе не мог. Да и вбитое в душу многих его предков понимание рая как места потустороннего, куда дают билет в один конец, противилось беседе.

— А куда змей полетел? — он перебил разговор, чувствуя тяжесть в голове.

— К черемисам, — Родион махнул рукой. — Там у них пещеры, ямы всякие, они со змеями дружно живут. - А черемисы, это кто? — Светлов вдруг понял, что он ничего не понимает. И тут же обрадовался. Ведь чокнутые всё понимают! Им всё ясно, а ему нет. Может, он нормальный.

— Отчаянный народ, — Родион отобрал кружку у рулевого и тоже плеснул чайку. — Никого не боятся, режутся со всеми, храбрые. Бывал я у них, еле ноги унёс.

— Это когда ветряного человека встретил? — засопел Воилко, поморщился, неосторожно тронув раненую руку. Увидел банку из-под тушёнки, поднял, осмотрел, поставил к себе поближе.

— Ага, — Родион поставил кружку на песок. — Не видал, Александр, ветряных-то людей?

Ветряной человек

В стойбище Емгурчея готовились к тою, праздновать конец зимы. Парнишки-рабы, пригнанные в том году из набега на московские деревни, таскали кизяки и ветки для костров. Родька, самый дерзкий из них, за что и подшили ему пятки конской рубленой щетиной пару месяцев назад — чтоб не бегал больше — косолапил, таща за собой барана за рога. Стойбище Емгурчея большое, больше всех в Балынь-степи, пять сотен мужиков, а баб и детишек никто не считал.

Кто-то пнул Родьку так, что он через барана перелетел, еле успел руки выставить, а то бы головой треснулся о землю. Поднялся, а там Агашимола стоит, сын Емгурчеев, вредный парень, постарше Родьки и всё время заусенит его, то пнёт, то лягнёт и ржёт всё время.

— Куда барана тащишь, баран? — завизжал он и сразу же захохотал. — А чего ты ходишь, ноги как колесо? Ты, наверное, всё время на лошади сидишь, на брюхатой, вот ноги кривые стали!

Родька за поясом нож нащупал, без него в степи никуда, всегда с собой. Так бы и зарезал надменного Агашимолу, да за это его быстро лошадьми порвут. Хотя и относятся к рабам как к соплеменникам здесь, не обижают, но за сына мурзы не пожалуют.

Баран, видать, напуганный стычкой и криками Агашимолы, вдруг дёрнулся с места, как ужаленный и понёсся в степь. Родька быстро закосолапил за ним. Надо притащить скорее, раньше варить начнут, раньше поесть можно будет. Мерзкий Агашимола увязался следом, бежит, подпинывает. Сбился с бега Родька, оступился, на всю ступню наступил и взвыл от боли страшной. Рубленая конская щетина, что напихали ему в пятки, так врезалась в живое мясо, что аж в голове помутилось на миг. Упал Родька, уткнулся лицом в сухую траву и холодную ещё землю, слёзы из глаз ручьями потекли.

— Эй, баран, за бараном беги! — визжит Агашимола и ржёт.

Утихла боль в пятке, поднялся Родька, недобро глянул на сына мурзы, положил руку на нож, сразу заткнулся Агашимола.

— Ты храбрый батыр, — говорит. — Ладно, помогу тебе барана поймать. Не надо меня резать.

А баран на степную гривку поднялся, копытом землю торкает, да траву жуёт. Подошли к нему парни, ухватился за рога Родька, и тут Агашимола ему на ногу наступил, да ещё навалился, чтоб крепче было. Снова щетина вонзилась сотнями иголок — Родька не думая, выхватил нож, да Агашимола толкнул его так, что опять через барана тот перелетел. Уцепился левой рукой за шкуру, в правой нож, сам ревёт и визжит: «Зарежу, курва поганая!»

Поднялся, сел, ждёт, когда боль в пятке успокоится. Барана за шкуру придерживает Родька, Агашимола шагах в двадцати стоит, хохочет.

До стойбища недалеко, с гривки спуститься, да пройти шагов двести. Думает Родя, как бы зарезать гада этого, сына Емгурчеева, да сбежать. Эх, не выйдет, поймают быстро.

— Уйди, змеюка! — захрипел Родька. — Уйди, не дай согрешить.

На краю стойбища уже пылали костры, на них подвесили котлы — баранину варить. Кто-то, Родька не разглядел, замахал ему руками, дескать, иди скорее сюда. Вдруг со правой стороны от стойбища показался всадник. Парни руки приложили ко лбам, вглядываясь.

— Это Халепай вернулся, — сказал Агашимола. — Ездил к невесте своей в стойбище к Атакаю. Ну, — он повернулся к Роде. — Пошли, смотри, барана не упусти. Не стану больше тебе мешать, а то отец увидит, камчой отпорет.

Пятка ещё горела огнём, но не так сильно, как вначале. Родя стащил войлочный сапог на кожаной подошве, бережно положил ступню на холодную землю, пусть остынет. Барана, чтоб не ушёл далеко, крепко придержал. «Подождут», — подумал Родька: — «Да и Агашимола сейчас уйдёт».

Тот сделал несколько шагов вниз, обернулся, поморщился от ветра, что дул прямо в лицо.

— Пошли, — сказал он.

И тут Родька увидел, что Халепай, вокруг которого собралась толпа послушать новостей, вдруг замахал руками, завертелся на месте и дико закричал. Те, кто были рядом с ним, отшатнулись, а кое-кто начал падать и биться в корчах. А Халепай крутился и широко надувая щёки, дул во все стороны и плевался, продолжая крутиться.

Родя оторопел, и даже не понимая, что происходит, страшно закричал, сразу охрипнув: — Чёрная смерть! Чёрная смерть!

Бросившийся было к соплеменникам Агашимола так резко остановился, что чуть не упал. А люди уже падали, из рта и глаз полилась кровь. Кто-то побежал, но тут же упал, скорчился, только ноги задёргались. Над стойбищем поднялся вой.

Схватив барана за загривок, Родя сунул нож за пояс, сапог в зубы и косолапя, быстро пошёл вверх по гривке, навстречу свежему ветру, который не пустит сюда, к нему, беспощадную заразу, прикочевавшую с Халепаем из стойбища его невесты.

Упав на гребне, Родька уложил рядом барана, и смотрел, как вымирает стойбище. Только несколько человек смогли уйти от Халепая. Тот, моментально исхудав, не опуская рук, грохнулся ничком на землю. Спина его поднялась в последнем вздохе, да так и замерла. Стоявший в оцепенении Агашимола сделал шаг к стойбищу, потом замотал головой, так, что с неё слетел малахай из чернобурой лисы и не поднимая его, побрёл к Роде.

— Чёрная смерть! — осипшим голосом сказал он. — Я один остался.

— Нет, это я один остался! — крикнул Родька и подскочив, полоснул его ножом по лицу, метил по шее, да промахнулся. Агашимола отпрыгнул, завыл, захватил лицо руками и побежал в степь. Родя дёрнулся было за ним, да старый враг мчался, как зимний буран, не догнать. Не спеша уже, Родька натянул войлочный сапог, осмотрелся, сходил за брошенным малахаем, бросил взгляд на разом омертвевшее стойбище и ковыляя, побрёл на закат, там, где он знал, текла Волга. Барана Родя тащил за собой. Конечно, надо бы в стойбище зайти, да ведь там и останешься. В поясе кресало, за поясом нож, мясо рядом само идёт. Прожить можно. Жалко только, Агашимолу не зарезал, да ладно, пусть пока живёт, бог даст, свидимся.

Попаданец, не простой

Пока Родион вспоминал детство своё, Воилко понюхал банку от тушёнки, вопросительно глянул на Светлова, дескать, можно забрать? Тот кивнул, забирай, не жалко. Воилко отошёл к Волге — историю Роди он знал давно, слушать не стал — и начал водой с песком отмывать банку от жира.

— А как ты сейчас ходишь? — Светлов посмотрел на ноги Родиона. — Щетина-то где?

— А я до озера соляного добрался, — сказал тот. — Там растравил себе пятки солью, кожу разъело, ох и орал я от боли. Ладно, барана уже прирезал, дровишек набрал. Так и жил там, наверное, целый месяц. Пока язвы пошли, потом щетина лезла, да сам её выколупывал, пока всё зажило. Баранины солёной наелся вдоволь тогда. А потом по берегу побежал на Москву, да к черемисам угодил. С ними хорошо жил, они меня в бояре к своему князю Сабтору поставили, я молодой, крепкий, да и чужой, заговоры плести не стану. Два года охранял его, выучился боевому делу хорошенько, там два татарина ещё в боярах были, они лютые до войны, гоняли меня, и на сабле, и стрелами, и копьём владеть обучили.

— А чего ушёл-то от них?

— Агашимола треклятый выжил, оказывается, — развёл руками Родион. — Приехали татары от хана какого-то. Они тогда в орде каждый год менялись, и всё им поддержку надо было. Черемисов уговаривали с ними против другого хана идти. И Агашимола с ними. Не знаю, что уж он наобещал князю Сабтору, только мне татарин, что в боярах был, успел сказать, что бежать надо. Агашимола, мол, голову твою у князя выпросил. И я тут же на коня, сабля на боку, копьё в руке, золото в поясе, кусок баранины да хлеба каравай в тороке. Гикнул и умчался. До Печерского монастыря, куда сейчас плывём, добрался, а тут владыка Дионисий. Он меня знал, когда к черемисам наезжал. Всё к себе звал, я упрямился. А тут приехал. Он меня боярином и взял. Нас у него двое всего, бояр-то, между прочим. Никита в монастыре уже, раньше нас выехал из Москвы. Так я с владыкой уж лет десять.

— Ты его охраняешь, и значит, боярин? — уточнил Светлов.

Родион хмыкнул, а присевший уже на брёвнышко Воилко хотел что-то сказать, но Родя похлопал его по колену, дескать, молчи.

— Князь или владыка берёт себе умелых людей в охрану, — пояснил он. — Раньше они дружиной звались, а потом от татар переняли название, стали старших дружинников боярами звать, это ближняя охрана. А они уж командуют остальными, их потому назвали детками боярскими. Дескать, подрастёте, выучитесь, сами боярами станете.

— Понятно, — почесал нос Светлов и зевнул. — Спать-то будем сегодня?

— Давай, на самом деле ложиться, — поднялся Воилко. — Завтра в монастыре отоспимся днём, а то уж заполночь давно, а мы всё болтаем.

Он с Родионом ушёл, а Светлов прилёг на пенку и глядя на догорающий костёр, подумал, что с ним произошло, видимо то, о чём мечтают балбесы в России. Те самые несчастные, которые всё время хотят жить лучше, но делать для этого ничего не делают. Они сочиняют сказки о попаданцах. Те в прошлом всё переделывают, выигрывают все войны, в теле Сталина обитают, или Петра Первого или ещё кого. И все живут счастливо и никто не работает, только с красавицами таскаются.

— Чисто русское занятие, маниловщина, — засыпая, думал Светлов. — Всё жизнь хотят изменить, страдают, всё стонут и плачут. Все в попаданцы стремятся, уж там то дадут жару. Лучше бы на выборы ходили, голосовать, дебилы.

Ещё у него мелькнула мысль, что он попал в прошлое не простое, а магическое, если драконы тут летают.

— Я магический попаданец, — улыбнулся, уже во сне Светлов. — Обалдеть, докатился Саня до такой хрени! Знали бы балбесы, ох позавидовали бы! А мне бы обратно вернуться. Повезло, что в Сталина не попал, а то бы повесился на Спасской башне.

Глава 4

Чёрный ураган

Поисковые модуляторы премьер-байзона прощупывали пространство на тысячи парсеков. Один поисковик отреагировал на следы излучения, которое не смог опознать. Тут же Хикс перебросил туда аналитические структуры, начавшие сопоставлять частицы неизвестного излучения с теми, что были идентифицированы. Проверка миллиардов образцов результата не принесла. Это значило опасность. По правилам, сейчас Хикс обязан остановить поиск и сообщить гран-байзону о неизвестных явлениях и ждать ответа. Возможно, появление этих частиц связано с дайреками или с мутацией матричного поля.

Но можно поступить иначе. Захватить несколько частиц, законтурировать их в облаке разнонаправленных потоков матричной энергии. Для этого придётся, конечно, потратить свой потенциал, что уменьшит атакующую мощь в случае схватки с дайреками. Однако, если провести только поиск, не ввязываясь в битву, опасаться нечего. Когда гран-байзон доберётся до частиц, боевой потенциал восстановится. К Меланду ушёл сигнал, а Хикс продолжил розыск врага.

Вот и мегаскопления звёзд, о которых информировал гран-байзон. Плотность перерождённого матричного вещества небывало высокая, Хикс не встречал такого. Разноцветная стена из миллиардов миллиардов звёзд изгибалась, вибрировала, поток излучения от них был так плотен, что поисковые модуляторы начали быстро перегружаться информацией.

Движение пришлось замедлить, формируя дополнительные аналитические структуры. Синие, алые, фиолетовые, жёлтые, багряные, ультрамариновые, белые — звёзды сияли, порождая мощную фотонную волну. Она сбивала настройки, и Хикс решил, что для наведения порядка понадобится пара миллионов байзонов его уровня. Очевидно, что здесь никогда не проходила зачистка пространства, матрица явно изодрана и перековеркана.

Поисковые модуляторы обнаружили тысячи следов частиц, которые они не могли идентифицировать, Хикс контурировал их, информировал гран-байзона и двигался дальше. Его ничто не могло остановить в охоте на Джелладу.

Фронтальные звёзды уже остались позади, премьер-байзон был внутри колоссальной, бесконечной, сияющей стены. Кроме светил, пространство было густо забито пылевыми потоками, тёмными сгустками энергии, свирепо рвавшейся из магнитных скреп, сплетениями напряжений. Планеты — каменные, ледяные, газовые. Нетронутый заповедник, можно тренировочный полигон обустраивать для байзонов.

Сторожевой сегмент с дальней стороны потока байзона подал изломанный сигнал. Хикс не смог его разобрать и отнёс происшествие на сбой, вызванный огромной нагрузкой. Но тут же такие сигналы миллионами посыпались со всех сторон. Анализ сведений дал вывод, что сторожевые сегменты ведут сражение с неизвестным противником. Однако байзонам могли противостоять только дайреки, но их присутствия зафиксировано не было!

Премьер-байзон и являлся потому премьером, что был готов к разным неожиданным ситуациям, даже совершенно непонятным.

Между тем, количество сигналов возрастало и Хикс активизировал защитные слои. Однако, хотя сторожевые сегменты начали выходить из строя, никаких признаков атаки не было. Решив, что дайреки укрываются за некой защитой, которую пока невозможно распознать, премьер-байзон ударил четвертью своей мощи по направлению к десятку белых и оранжевых звёзд, крутившихся в розетте Клемперера. Такое положение крайне неустойчиво и естественным образом никогда не возникает. Явно поработали дайреки.

Два луча концентрированной энергии вспыхнули зеленью и мгновенно пропахав миллионы звёздных сфер, окрасили их в сотни различных оттенков. На миг этот участок звёздной стены заполыхал багровым цветом, плавно стёкшим в малиновый и расцвёл янтарными протуберанцами. Они медленно распались, превращаясь в бледно-жёлтые гигантские облака. Растекаясь, те прореживались возобновившимися потоками фотонов и развалились на колышущиеся обрывки.

Для Хикса это была обычная картина и он отметил только, что посланные им лучи вдруг обнажили необычный узор матричного поля, сложенного не спиралью, а прямоугольными кубами.

Его удар по месту, где, возможно, укрывался дайрек, привёл к неожиданным последствиям. Сигналы от поисковых модуляторов перестали поступать, а сторожевые сегменты вдруг разом вышли из строя, передавая явно неверную информацию о поражении самого байзона, причём о начале стадии распыления.

Миллиарды звёздных ветров уже унесли цветные туманы атаки Хикса, а он сам вдруг понял, что угодил в простую ловушку, рассчитанную на примитив. Хикс, будучи премьер-байзоном, поневоле и противника своего, возможно это был Джеллада, считал врагом высокого уровня. А сейчас его заманили в капкан, правда, в очень необычном месте. Но он потому и стал премьер-байзоном, что мог принимать верные решения быстрее многих своих коллег.

Боевая сеть дайреков — очень давно не применявшееся оружие, так как его легко нейтрализовать, сработала в это раз удачно. Удар Хикса обернулся против него самого, вся энергия, обращённая сетью, посекла едва ли треть байзона. Если оставаться здесь и вступить в противоборство, ресурсов может и не хватить. Безусловно, с боевой сетью он справится, но если рядом окажется дайрек, даже только что возрождённый, он легко распылит Хикса. Оставив всё, что было повреждено, премьер-байзон помчался прочь из стены звёзд, ближе к матричному полю, там, где, вероятно, уже появился Меланд.

Оставляя за собой гигантский, растекающийся на десятки парсеков изумрудный сияющий шлейф, Хикс, используя не только свою энергию, но попутный звёздный ветер, выскочил в пустоту. Шафранными пятнами отблескивали остатки боевой сети, выскочившие следом, но они были уже не страшны. Вдруг на том месте, откуда поспешно бежал грозный премьер-байзон, вспыхнул огромный дымчато белый шар. По нему прокатились васильковые полосы, он раскрылся и выбросил чёрную тучу блистающих многогранников. Те лопались, врезаясь в звёзды и звёзды взрывались вместе с ними.

— Это нарушилось то самое, странное матричное поле, — понял Хикс. — Мощная была боевая сеть, но премьер-байзона такой не взять.

Убедившись, что ему не угрожает опасность от бушующего среди миллиардов звёзд чёрного урагана, Хикс занялся восстановлением — частичным возрождением.

Агашимола

Владыка Дионисий спал долго, после чая с бальзамом. Ну его никто и не будил. Позавтракали, Светлов чай с паштетом куриным, а дружина пшенной кулеш. Воилко снова банку пустую, что от паштета, забрал, отмыл и в мешок свой кинул.

Уже ближе к полудню отчалили. Светлов оглядывался по сторонам. В Нижнем Новгороде он бывал, но местность не узнавал, видно, далеко ещё до города. Какая-то река впадает в Волгу, на высоком берегу крепость. Да это нижегородский кремль! А река — Ока!

Мостов нет, воздушной переправы тоже, на берегу лачуги какие-то. Все надежды Светлова, что он не попаданец, растаяли. Попаданец, да ещё какой! Парусник катился под берегом, Воилко отмахивал своим бревном, владыка что-то бормотал, мужики выглядывали из-за бортов и копались в своих мешках. Кремль остался сзади справа, там причалены большие суда и лодки, недалеко от них барка Дионисия прокатилась. Домишки пошли. Вот изгородь, за ней постройки. Воилко налегает на бревно, барка поворачивает к берегу, шуршит песок под днищем. Кто-то из дружины прыгает с борта, в руках верёвка, он наматывает её на бревно, торчащее из земли.

Владыку на руках снесли на берег. И тут к нему подбежал, спрыгнув прямо в воду, рулевой, и что-то нашептал. Дионисий остановился, покрутил головой, махнул всем, ну-ка, все ко мне. Один Светлов не поторопился, ему то что, он свободный попаданец, никому не подчиняется.

Дионисий инструктаж окончил, и упираясь посохом в сырую землю, зашагал к постройкам. Между тем, с барки весь скарб быстренько скидали на берег, остались только Родя, Воилко и ещё двое, те самые, что с Родионом Светлова встретили. Они головами повертели и побежали куда-то по берегу.

— Иди к владыке, — сказал Родион. — Он тебе место определит. Сейчас с архимандритом поговорит. Поклажу свою забери. Про меня никому не говори.

— А чего такое? — удивился Светлов.

— Я Агашимолу видел, — хмуро сказал Воилко. — Суда у княжьего причала стоят. Так он там на нас смотрел. Родю надо укрыть.

— А зачем бояться его? — Светлов ухмыльнулся. — Можно ведь и чик-чик ему сделать.

Родион качнул головой.

— Нельзя сейчас с татарами ссориться, — ответил он. — Агашимола меня искать станет, он барку владыки наверняка узнал. А не узнал, так подскажут. Чтоб мирно всё было, дождёмся, пока не уйдут татары.

Заплескали вёсла у берега, глухо ткнулась в борт барки лодка-душегубка. Родя, пригибаясь, быстро и мягко, как кошка, сиганул в неё. Лёг на дно. Парни оттолкнулись, налегли на вёсла. Душегубка по гладкой волне полетела к островам.

— Ты не торопись, — Воилко обернулся к Светлову. — Хочешь, здесь ночуй. А то в избах душно, угореть можно даже без печки. На берегу тоже, смотри, грязь какая.

Да, глинистый берег был истоптан лошадьми и коровами так, что даже травинки не росло. Ямки, бугры. Лучше в самом деле на борту заночевать.

Послышались громкие крики, улюлюканье, свист. У ворот, сбитых из нескольких жердей, гарцевали всадники. Один размахивал плетью над головой воротника, ещё трое хохотали, глядя на это.

— Видать, Агашимола пожаловал, — негромко сказал Воилко. — Конного его не пустят сюда, всё-таки монастырь, с владыкой татарам ссориться вовсе не с руки.

Светлов нахмурился. Непонятно, и с татарами ругаться нельзя, и им ссориться тоже не стоит. Увидев его недоумевающий взгляд, рулевой пожал плечами: — Худой мир лучше доброй ссоры.

Всадники спешились, бросили поводья воротнику, быстро зашагали к бревенчатым избам, которые, как понял Светлов, и были монастырём. Приглядевшись, он увидал и невысокую деревянную церкву, а рядом с ней, на взгорке, колокольную площадку.

Облокотившись на борт, Светлов закурил, поплёвывая в реку, оглянулся, выискивая лодку с Родионом. Но возле островов плавало с десяток лодок, и понять, где там боярин Дионисия, было невозможно.

Воилко копался на корме, прибирая своё рулевое имущество, Светлов только повернулся к нему и хотел спросить, не пора им перекусить, как по барке сильно ударили. На берегу стояли давешние всадники.

Один из них, со шрамом на всё лицо, отбросил палку, которой ударил по барке.

«Агашимола, вероятнее всего», — подумал Светлов. — «А на татарина не похож. Вообще они на татар не похожи».

Четверо крепких, довольно высоких мужиков в длинных кафтанах с вышивкой, на боку сабли, кожаные сапоги высокие, выше колен, шапки меховые. Рожи наглые. Все светловолосые, один совсем рыжий. Что-то бормочут непонятно, и ржут, тыкая пальцами в Агашимолу. Тот багровый от злости или пьяный, косой шрам только белее молока, чуть ли не сияет на лице.

— Чё хотел?! — угрожающе спросил, чуть свесившись с борта, Светлов. — Проблемы ищешь, чувак?!

Главное в таких ситуациях — интонация. Слова не важны, сурово надо наехать, дать понять, что тут покруче. Но интонация не сработала. Татары захохотали. Один даже затрясся от смеха.

— Меня зовут Агашимола, — медленно сказал мужик со шрамом. — Я пришёл за своим рабом. И я убью его.

— Ты чё, крутой самый? — Светлов закурил и пустил дым в его сторону. — Мы в свободной стране. Дух Джона Брауна стучит в наших сердцах, а пепел Клааса бьётся рядом. Свободен, мальчик Лёша из страны Какаду!

Дух с пеплом всплыли совсем неожиданно, но кстати, непонятное обычно пугает или путает. Татары посмотрели на Агашимолу. Ему было всё равно, он просто сплюнул.

— Скажи мне, где Родион, и я уйду. Или я убью тебя тоже.

— А ты чё, бессмертный, что ли? — тоже сплюнул Светлов, и вдруг попёр из него Джек Лондон, и пока не забыл, выдал: — Вали отсюда, уноси свой лай от нашего, нашего...

Он обернулся, Воилко стоял рядом, чуть прищурясь глядел на гостей.

— Как называется наша лодка? — тихонько спросил Светлов.

— Лодья, лодья ушкуйка, — чуть помедлив, сказал Воилко.

— Уноси свой лай от нашей ушкуйной ладьи, балбес! — чётко сказал Светлов и укрывая руки за бортом, вытащил из чехла свою двустволку и зарядил её. Разговоры это хорошо, но дуплет в упор лучшее лекарство от упёртых.

Агашимола побагровел так, что лицо стало черным. Он ухватился за саблю, но сразу двое его приятелей схватили за руки.

— Эй, боярин! — крикнул тот, что стоял в стороне. — Мы послы великого хана. Нас трогать нельзя, ты знаешь. Агашимола может с тобой подраться. Но ему нельзя, он посол.

Тот как раз тяжело выдохнул и убрал руку от сабли. Лицо у него начало светлеть.

— Тогда до свидания, добрые люди, — Светлов положил двустволочку на свой рюкзак. — Приятно было познакомиться, приходите ещё.

Татары снова начали хохотать, а тот, что стоял в стороне, усмехнулся.

— Поимка раба это личное дело, и Агашимола может спросить его и с тебя, — сказал он. — Но если ты его убьёшь, значит, ты убьёшь посла.

— Ты похмеляться не пробовал? — спросил Светлов. — Я твой базар путаный разбирать не собираюсь. Чего хочешь? - Агашимола может драться с тобой, но только без оружия, и ты без оружия, — сказал татарин. — Он может тебя убить, потому что ты не посол, а он посол. А если убьёшь, вам всем плохо будет! Токтамыш снимет со всех шкуры.

Светлов задумался на секунду, непонятно было, чего этот Агашимола к нему привязался. А, ему надо злобу сорвать, потому что Родю не нашёл.

— Слышь, послы, — он сцепил пальцы в замок и начал их разминать. — Пусть Агашимола при всех сейчас скажет, что он вызывает меня на драку.

Татары закивали, соглашаясь. Между тем, на берег подтягивались зрители. Были тут бойцы из дружины владыки, Хрисанфа с Кошкомоем увидал Светлов. Ещё знакомые лица, были и другие. Почти у всех в руках толстые палки. Татары быстро переговорили меж собой и Агашимола, презрительно взглянув на собравшуюся толпу, повернулся к ладье.

Светлов уже врубил видеозапись на смартфоне. Зарядки оставалось чуть-чуть.

— Боярин, твоего имени не знаю, хочу бороться с тобой, — сказал Агашимола. — Сейчас я не как посол, а как казак с тобой говорю. Иди сюда, я тебе шею сломаю.

— Сейчас! — крикнул Светлов. — Сейчас приду, никуда не уходи только, подожди.

На берегу все захохотали, Агашимола только хмыкнул и всё. Он снял кафтан, вытащил из-за пояса саблю и кинжал, отдал их одному из своих, расстегнул ворот у рубахи и начал разминаться.

Досадуя, что батарея садится, Светлов вытащил павербанк, соединил его со смартфоном, разрядил двустволку, убрал её в чехол. Скинул куртку, свитер, остался в тельняшке, полувоенных штанах и берцах.

Толпа ждала. Светлов попрыгал по изрытой земле; да, глубокие ямки от лошадиных и коровьих копыт мешают нормально двигаться, ну да ладно, у противника подошвы мягче, ему хуже придётся. А какие правила таких драк, интересно?

Он увидел, как Агашимола надел на правую руку увесистый кастет. Светлов быстро оглянулся, никто не возмущался — ага, с правилами понятно.

— Начнём, брателло, — Светлов, долго не думая, зарядил ногой по левому бедру противника. Отскочил, так как в ответ Агашимола быстро кинул вперёд левую руку и чуть не ухватил его. Шустрый мужичок!

Закружились, следя друг за другом. Светлов приближался к татарам, стоявшим кучкой, как вдруг заметил, что рядом прошли трое с палками и очень недобро посмотрели на татар. Те ухмыльнулись.

Агашимола подпрыгнул и выбросил правую ногу вперёд, целясь в голову врага. Отлетевшая грязь с сапога ударила по лицу увернувшегося Светлова. Только татарин приземлился, как снова получил удар по левому бедру. Сейчас немного проняло, шатнулся.

— Отойдите, дайте смотреть, — сказал один из татар тем, что с палками рядом встали. — Не будем мы резать боярина, не будем.

Не вникая в те разговоры, Светлов кружил, чуть расставив руки. Противник силён. Ростом чуть пониже, но так же широк в плечах и ловок. Попробовать ножницы?

Оттолкнувшись левой ногой, Светлов махнул правой, обозначая удар в голову. Тут же Агашимола чуть отшатнулся и потащил, защищая лицо, левую руку вверх, правая при этом немного опустилась.

— Не знает приёма, — молнией мелькнула мысль у Светлова и сильно отмахнув правой ногой назад, он ударил левой. Всё это заняло от силы полсекунды. Те, кто глядел, увидели лишь прыжок неизвестного боярина, как качнулся Агашимола и как нога в суровом берце пропахала ему правую щеку. Эх, не вышел нокаут, подосадовал Светлов, чуть промазал! Приземлившись на ноги, он быстро отскочил назад. Народ засвистел и затопал, татары стояли невозмутимо.

Только Светлов выпрямил ноги, как уже пришедший в себя Агашимола бросился на него. Мгновения не хватало Светлову, чтоб перенаправить усилия в мышцах на шаг в сторону. На его счастье, Агашимола не стал его таранить, а то бы точно свалил, а выскочив на дистанцию уверенного удара, мощно размахнулся и ударил справа.

Кастет летел к лицу, Светлов качнулся вправо, уклоняясь и нагибаясь. Успел! Одетый в железо кулак Агашимолы зацепил только ухо, а Светлов уже нырнул под удар, подвернулся, как когда-то учили, ухватил руку, и подстроившись под движение врага, крутнулся — и Агашимола взлетел вверх тормашками и хлопнулся на землю.

Вскочить ему Светлов не дал, крепко держа вывернутую кисть. Агашимола лежал на животе, правая рука заведена вверх, прямая и напряжённая. Пошевелиться невозможно.

Не давая никому опомниться, Светлов сильнее закрутил кисть противника, скручивая и всю руку. Агашимола заорал от боли, видимо, потеряв контроль над собой. По его правой руке прошёл лёгкий треск, Светлов не слышал его, а ощутил.

«Вывих или связочку порвал, а больше пока ничего не надо», — решил он и отпустил захват.

Татары увели перекосившегося Агашимолу, народ разошёлся. Светлов залез обратно в ладью и предложил Воилко перекусить. У него осталась пара банок тушёнки, чего их беречь: сварили кулеш. Заодно спросил, зачем тому пустые банки? Воилко, нахваливая мягкое ароматное мясо, показал берестяную кружку. В неё он вставил банку от тушёнки.

— Не протекёт сейчас, — сказал рулевой.

— Логично, — согласился Светлов и спросил: — А чего татары на татар не похожи? Они, может, и не татары?

— Да ты же слыхал, они по татарски говорили, — удивился Воилко. — Значит, татары и есть. Да и знаем, что татары они, в степи живут, стада пасут.

— Так вроде они узкоглазые должны быть, чернявые, — как мог, изобразил Светлов.

— А, так ты про джунгар говоришь, — кивнул Воилко. — Да их давно уж не видать. Воюют с Тимуром или ещё с кем, наверно.

— Понятно, — хмыкнул Светлов.

Глава 5

Вадик и банда

Вадика били не сильно, но больно, думали, соглядатай. Правда, быстро прекратили, потому что он закричал, что раненым может помочь. Главарь шайки, напавшей на ладью с Дионисием, махнул рукой, дескать, отойдите.

— Потом замучаем, если не понравится, — сказал невысокий, но очень плечистый, чуть ссутуленный главарь. Его звали Рыдай.

— Иди сюда, добрый человек, — подозвал он Вадика. — Так ты лечить можешь?

Тот кивнул, морщась и трогая распухшее от ударов лицо.

— Помоги, — Рыдай мотнул головой в сторону сидевших под берегом раненых. Тех было трое, дробь Светлова угодила по лицам, у одного дробинка шарахнула по большому пальцу и тот опух.

Через час возни, когда Вадик вскипячённой и затем остуженной водой промыл раны и даже смог с помощью ножа и щепок вытащить несколько дробинок, его позвали к главарю.

— Молодец, вижу, что понимаешь, — Рыдай глянул Вадику в глаза. — Ты кто такой?

— Я за своим врагом следил, он на паруснике этом плыл, — сказал Вадик. — Мне надо его убить. Можете и вы его убить, я не против. Это он по вам стрелял.

— Да, слыхал я про греческий огонь, а сейчас и увидал, — кивнул Рыдай. — Хорошая штука оказалась. Умеешь пользоваться?

— А то, — Вадик развёл руками.

Больше его ни о чём не расспрашивали. Разбойникам было не до него. Рыдай велел отабориться и с двумя товарищами отошёл в сторону, посовещаться.

Уже потом, когда все похлебали кулеша и попили горячей воды с заваренными листьями малины, главарь осмотрел свою шайку и встал.

— Ну что, орлы-молодцы, товарищи мои славные! — громко сказал он, покачивая головой. — Злата-серебра хочется ещё? Карманы набить, да сладко в Новгороде пожить-погулять? Или в Царьград махнуть? Не испугались?

Разбойники засмеялись.

— Наше дело такое, пить да гулять, да богатую мошну потрошить, — прохрипел один из них. — А что голову снесут, так это хоть как непременно.

Остальные загудели, видно, говорить были не мастера. Больше ножами да палицами орудовать. Рыдай велел всем отдыхать, а Вадику кивнул, дескать, иди сюда.

— Как тебя зовут и откуда ты, мне неинтересно, — сказал он. — Всё равно наврёшь, а как проверить? Пойдёшь с нами? Парень ты крепкий, врачевать умеешь. Долю дам, не обижу. А если не согласен, прямо сейчас утоплю!

Вадик кхекнул, вытер отчего-то вдруг вспотевший лоб и кивнул.

— Согласен с вами, но только помогите мне этого мужика, с ружьём, прикончить, — сказал он.

— Попадётся, так прибьём, — Рыдай исподлобья глянул на него. — Ты его просто кончить хочешь или помучить?

— Убить и всё!

— Ну пока мы за твоим приятелем гоняться не будем, — сказал Рыдай. — Дело важнецкое у нас есть. Про него товарищи мои знают, и тебе всё равно расскажут. Чтобы ты понимал, я сам скажу, какое дело у нас.

Вытащив пачку сигарет, Вадик закурил. Рыдай выпучил глаза и захохотал. Подошли ещё разбойники и тыкая пальцами в дымящую сигарету, ржали, как жеребцы перед случкой.

— Видал я в Царьграде таких, тоже дым курили, — вытирая глаза, сказал разбойник Косторук. — Целое облако напустят, потом кошели срезают. Так ты грек, получается.

Посмеявшись, разбойники улеглись на песок и раскинувшись, захрапели.

— В Нижнем Новгороде сейчас гостит москвич Микула Вельяминов, зять княжеский, — Рыдай искоса посмотрел на Вадика. — Я ему одну ценную вещь когда-то отдал, сейчас забрать надо.

— Он не хочет вернуть?

— Не знает, что нужно её отдать, — Рыдай поцокал языком. — Но если заберём, то большое дело сделаем. Лучше всего, если он сам отдаст. Посмотрим.

— А что за вещь? — спросил Вадик. — Дорогая?

— Очень, — Рыдай вздохнул. — Пояс золотой княжеский.

Он чуть прищурясь, глянул в глаза Вадику, но ничего там не увидел. Для Рыдая этот поход в Нижний Новгород оказался самой большой ставкой в жизни. И если всё получится, то будут и слава, и богатство, и власть, и уделы с деревеньками. Если нет, то в лучшем случае станет дынями торговать в Астрахани. Сейчас Рыдая потряхивало от волнения, он и Вадику рассказал — неожиданно для себя — о поясе, чтобы хоть немного снять с себя неимоверное напряжение, которое давило с самого начала похода в Нижний Новгород. Выслушав, Вадик вытащил сигареты и решив экономить газ в зажигалке, подошёл к костру и прикурив от головёшки, улёгся на песок отдохнуть.

Рыдай усмехнулся, глядя на него, засунул руки подмышки и прикрыл глаза.

— Ты, Иван Васильевич, много помощи мне окажешь, если пояс князя Егория, победителя змеев, добудешь, — вспомнил он разговор с тверским князем Михаилом. — Твой отец хотел его для своих внуков сберечь, да время подошло такое, что ждать нельзя. Я тебе тайно денег дам, шайку свою опять собери и гайда! С этим поясом мне к Токтамышу явиться надо, он ярлык великого князя у Дмитрия в Москве заберёт и мне даст. Тогда вся Русь наша будет!

Золотой пояс императора Византии и римский клинок победы

Патриарх Константинопольский Лев Стипп с удовольствием развалился в низком мягком кресле. Пощупав боковую подушку, он тоном знатока произнёс: «Конский волос, причём арабских лошадей».

Отставив в сторону чашу с вином, Иоанн Комнин, император Византии, пару раз кивнул, соглашаясь с иерархом. Он не знал, чем набито кресло, но при заносчивом патриархе нельзя это показывать — начнёт при случае ввёртывать в разговор, дескать, если уж император в креслах не разбирается, как ему Византией управлять.

— Как дела, владыка? — спросил Иоанн. — С ересями разобрался?

— Сожгли рукописи, четыре воза, — махнул рукой Лев. — В прошлом году больше было. Меньше писать стали еретики, обленились. Я принёс эдикт, так, посмотреть, да чтоб ты поправил, как полагаешь.

— Какой эдикт?

— О запрете колдовства, магических сеансов и гаданий при дворе императора.

— Ах да, — поморщился Иоанн. — Бабы придворные совсем с ума сошли, волшебников, магов тащат отовсюду. Сдурели. Ладно бы дома у себя или на виллах, нет, прутся во дворец, здесь им удобнее. Воровать этим шарлатанам удобней, стащили уже бронзовые перила наборные. Давай, посмотрю.

Прочитав эдикт и внеся своей рукой правки, император отдал бумагу патриарху. Тот удовлетворенно кивнул, увидев, что везде смертная казнь заменена на высылку из столицы и взыскание расходов на очищение двора от злокозненных чар. Причём, деньги от этого шли в доход церкви.

— И ещё, сестра твоя Ольга замуж выходит за князя русов, Георгия, — сказал патриарх. — Я подарки освящал намедни и подумал, надо этим дикарям сакральное что-то преподнести. Не просто золото и бирюзу, мечи и шелка, а что-то такое, чтоб они берегли и считали самым дорогим.

Император наморщился. Патриарх был человек толковый, но склонный к возвышенным разговорам, причём, начинал он всегда далеко от сути. А Иоанн, боец и солдат, не любил многословия, предпочитая ему краткие советы или команды, заранее обдуманные и выверенные.

— Перестань! — император махнул рукой. — Говори быстро, что ещё. А то уйду.

— Князю Георгию надо преподнести дар, — сказал патриарх. — Особенный. Чтоб он молился ему, почитал. Чтоб силу Византия чуял через него. У меня сейчас епископ Фёдор из Киева, помощник митрополита Микифория. Я при нём отдельно молитву прочту над подарком этим, а ты сам лично вручишь посланнику к русам. Торжественно, красиво надо всё сделать и сказать, что, дескать, кто императорским святым даром владеет, тот и дети его вечно править станут в своей Руси, или как там княжество называется.

Император встал и повёл плечами. Русы были хорошими воинами и лучше, чтоб они были на стороне Византии. А такой подарок, многозначительный, мог и на самом деле помочь. Люди склонны верить всякой сверкающей чепухе больше, чем своим глазам.

— Отлично! — Иоанн кивнул. — Я даже знаю, что им подарю. Мне из Дамаска прислали чудовищно безвкусную вещь, которую и надеть противно, но варварам северных лесов понравится. Они же, как сороки, так и тянутся на блеск фальшивых сущностей.

Через пять месяцев, в киевском соборе святой Софии после венчания великого князя Юрия с византийской принцессой Ольгой патрикий Фока, глава императорского посольства, вручил супругу роскошный золотой пояс, украшенный сотнями неистово сверкающих драгоценных камней.

— Благословен этот дар басилевса Иоанна, освящённый патриархом нашим, — склоняясь перед Юрием, сказал Фока. — Свет империи сияет над тем, кто им обладает и над детьми его. Да правят они вечно!

Тоска и зависть вспыхнули в глазах князей, бывших в соборе. Все они Рюриковичи и все имели право на великокняжеский престол, но Юрий всех сильнее и могущественней. Княжич Андрей, сын первой жены Юрия, бросил быстрый взгляд на принцессу Царьграда. Та надменно, не смотря по сторонам, прямая, как архиерейская свеча, стояла, не двигаясь, у алтаря.

— Для своих выродков приготовила пояс, — подумал Андрей, прославившийся потом постройкой соборов во Владимире, похищением иконы Богородицы, которую сейчас целовали отец и мачеха и возведением боголюбовского замка. — Ничего, всё равно моя сила будет, и пояс императоров Византии на себя надену!

Но хитрая принцесса провела пасынка. Пояс достался любимому её сыну Всеволоду, тому великому князю, чья дружина могла вёслами реки выплескать. Владел византийским подарком и его сын Ярослав. А когда тесть Ярослава князь рязанский Игорь Глебович подарил ему на свадьбе меч императора Священной Римской империи Генриха Чёрного, поняли все, что Русь наследница двух империй.

— У нашего пращура святого князя черниговского Святослава Ярославича жена была императорского рода, Ода из Штадена, — говорил утром, похмеляясь, рязанский князь Ярославу. — Там лихая родня, били всех подряд. А меч этот, как сказано и записано в книгах наших, римский папа Виктор вручил этому Генриху. Хранился он в тайнике святого престола со времён императора Рима Александра Севера. На ножнах имя его написано. Так что, владей Русью, владей Западом и Востоком, дорогой мой зятюшка и внуков мне побольше наплоди. Фрося девка в самом соку, так что ночами то не спи.

Ярослав же разделил дары. Меч отдал старшему сыну Александру, как боевитому и отважному, а пояс достался второму сыну Андрею. И пошли от того беды на Руси, Батухан Киев спалил, да и Москву, да и много горя было.

Меч императора Севера где-то сгинул, а пояс хранился у потомков Андреевых. Так и было, пока один из них, князь нижегородский Дмитрий Константинович, не подарил его своему зятю на свадьбе. Юный князь московский Дмитрий Иванович женился на Евдокии, такой же молоденькой княжне.

— Быть тебе и детям твоим, а моим внукам, правителями на Руси, — сказал тесть. — Меч ещё отыщется и никто уж нашу власть не пошатнёт.

Однако той же ночью пропал золотой пояс. И сыскать его не могли, и пошли разговоры, что не хочет он даваться в руки Дмитрия Ивановича.

Украл пояс тысяцкий Вельяминов. Он считал князя московского молодым да бестолковым, за которого попы всё решали. И к тому же мечта у него была свой род на престол возвести. Вельяминов хотел старшего сына женить на старшей дочери нижегородского князя, да Иван заупрямился, дерзостей наговорил, отказался. Второй сын Микула женился на той девице — Марии, и породнился этим сразу и с московским князем и с нижегородским.

— А внуки мои сами князьями станут, — лелеял мечту Вельяминов. Берёг он пояс, а когда невестка — жена Микулы начала детей рожать, он ей открылся. Самое время, когда у бабы дети появляются. Ничего дороже их нету для неё и только о том, как хорошую жизнь им обеспечить, они и думают. Выслушала Мария Дмитриевна свёкра своего, покивала, пояс византийский приняла, да убрала далеко.

А тысяцкий Вельяминов не выдержал, да когда со старшим сыном Иваном пировал в одной из своих усадеб, похвалился, что внуки у него князьями будут. Иван рукой тогда махнул. А отца вскоре зарезали, кто — так и не дознались.

Только Мария Дмитриевна, жена его сына Микулы, заказала по свёкру богатую память и долго по монастырям ездила, грехи какие то замаливала.

А сейчас Иван Вельяминов, главарь шайки, которого все Рыдаем звали за жестокость и лютость, пробирался лесами в Нижний Новгород, где его брат в гостях у тестя пировал. Пояс он должен был для князя тверского добыть. Тот полагал, что с ним проще будет ярлык на великое княжение у Токтамыша получить.

Идти Светлову никуда не хотелось. Бедные избы, грязь, на реке мелькают лодки. Какое-то убогое прошлое, даже фоткать нечего. Кстати, смартфон зарядился, павербанка ещё на пол-раза хватит и можно будет забыть о гаджетах. Фотки, может, сохранятся. Эх, попал!

С берега нанесло какой-то вонью, где-то что-то сгнило и смердело. Сморщившись, Светлов закурил. Около лодьи зашуршали шаги. Подошли два монаха, Светлов уж знал, что если в чёрных ермолках, то монахи, хотя по одежде истинные бродяги. Воилко сказал ему, что в монахи идут смерды, кому неохота на земле горбатиться. Здесь сытые, в тепле, только работай в огородах, да по хозяйству.

— Привет, боговые! — крикнул им рулевой. — Чего пришли, стражу держать будете?

— Ага, — кивнул один нечёсаной башкой, из-под ермолки выбивались длинные грязные засаленные волосы. — На обход вышли. Отец настоятель велел лодью сторожить, чтоб не украли чего с неё.

Светлов бросил окурок в воду — монахи проводили взглядом полёт дымящегося чебона — и решил обдумать, как ему быть. Но тут Воилко, копавшийся в своих мешках, почесал затылок.

— Александр, приглядишь тут, ладно? — спросил он. — Мне надо сбегать, верёвки найти. А то эти изгнили.

— Валяй, беги, — Светлов растянулся на скамье, кинув под себя пенку. Решил подремать, а потом подумать, чем заняться. Вообще, удивительно, сколько читал о попаданцах, с ними приключения всякие, причём, даже синяков не остаётся после всех сражений. А у него ухо опухло, как стрела ударила вчера, левый бок побаливает — Агашимола всё таки достал слегка. И прохладно, и воняет постоянно. А, ещё красавица должна быть, и денег он как-то получит много, станет богачом. Все попаданцы так попадают.

— Неправильно со мной, — мрачно решил Светлов. — Курево ещё кончится, что делать?

— Боярин, боярин! — завопил кто-то за бортом. Оказалось, парнишка молодой, в лаптях, как и все (Светлов уж знал, что сапоги есть у многих, но их берегут, и потому в лаптях бродят).

— Князь тебя зовёт, и владыка, поспешай скореича, — протараторил парнишка. Монахи-сторожа глядели на него, открыв рты.

— Хайло закройте, а то муха залетит! — засмеялся парнишка и снова Светлову: — Иди, не бойся, князь весёлый, владыка хочет тебя показать ему.

Парнишка сплюнул под ногам монахам и умчался.

— Это кто такой был? — спросил Светлов.

— Федька, бегунец княжий, — ответил один из монахов и почесал голову. — Шустрый какой.

— А ты иди, не мешкай, — сказал другой монах. — Князь ждать не любит, возьмёт, да выпорет.

Разобрав двустволку, Светлов сунул её в чехол — с собой ружьё взять. Патроны, нож, сигареты, зажигалка. Всё.

— Эй, парни, вы тут присматривайте, — сказал он сторожам. — Если чего пропадёт, утоплю. У меня ярлык на это есть.

Монахи снова открыли рты.

Светлов спрыгнул с борта, закинул чехол за спину и зашагал к воротам монастыря.

Только он затерялся среди заборов и сараев, как вернулся Воилко. Он забросил моток верёвок в лодью и подошёл к сторожам, те палили костерок на берегу.

— А где боярин? — спросил он.

— Ушёл к князю, его позвали, — ответили ему.

— Один ушёл? — насторожился Воилко. Монахи кивнули.

— Зачем вы его отпустили?! Идолища тупые! — заорал рулевой. — Его же татары сейчас кончат!

Он метнулся к лодье, зашипел от боли, ударившись раненой рукой о борт, достал свою палицу и помчался к монастырским избам.

Сторожа переглянулись.

— Если татары боярина убьют, его барахло ничейным будет, я слыхал, он один, сам по себе, — сказал один. — Надо прибрать, пока никто не взял.

Второй кивнул и они полезли в лодью.

Светлов плутал среди изб, обходя лужи и мусор, как вдруг правая нога ступила в что-то мягкое.

— Нет, — сказал Светлов, не глядя вниз. — Нет, не надо! Только не оно!

Но это было оно — свежее дерьмо.

— А-а-а! — заорал Светлов так, что несколько прохожих бросились к заборам и там прилегли, вжав головы в плечи, а народ на берегу, у судов, посмотрел в его сторону.

— Ну почему, почему, как только начинаешь идти по России, сразу влазишь в дерьмо!? — орал Светлов. Он вытирал правую берцу о жухлую траву, и морщился, так как растревоженное дерьмо испустило свой поганый аромат.

— Нет, надо успокоиться, это нервный срыв, — забормотал Светлов. — Я устал, переволновался, — но тут же не сдержался и снова заорал: — Дерьмо, всё дерьмо! Почему в России дерьмо!

— Стоп, стоп, — он медленно выдохнул. — Зачем орать? Я же не либерал. И потому всё это классно. Это же нормально.

Отойдя немного, Светлов подумал, что такое ядрёное дерьмо может пропитать его берцу и тогда от него всегда будет вонять. Надо вымыть, спуститься к Волге. И кстати, надо узнать, куда ему идти? Где князь-то живёт?

— Эй, добрый человек, — раздувая ноздри и очень желая дать кому-нибудь по башке, обратился он к одному из тех, что забился под забор. — А где мне князя найти? Дело к нему срочное есть.

Мужичонка в рваном полушубке, рогожных штанах и лаптях махнул рукой.

— Где? — сморщился Светлов.

— В Кремле князь, — просипел мужичонка.

— А, ну логично, — кивнул Светлов. — А то пошёл и дороги не спросил. Где князь, там и Кремль. Точнее, где Кремль, там и князь!

Он быстрым шагом направился к реке, торопясь поскорее помыть берцы. Ему казалось, что остатки дерьма активно впитываются в них.

Среди услышавших вопль Светлова был и рыжий татарин, приходивший утром с Агашимолой. Зоркие глаза степняка сразу углядели обидчика ханского посла.

— Эй, Касим, Шахрух! — он бросился к шатру, где жили посланники Токтамыша. — Наглый урус идёт, айда его резать!

Лежавший на ковре Агашимола начал подниматься, но рыжий положил ему руку на грудь: — Лежи, казак, мы сами его кончим.

Агашимола застонал, еле сел, баюкая правую руку. Её хоть и вправил знахарь, но она опухла и болела.

Глава 6

Послы, схватив сабли, и крикнув с собой слуг, помчались резать уруса, пусть будет другим наука, как беглых рабов укрывать. Да и потешится можно всласть, крови пустить врагу, что может быть веселее!

— Я руку ему отрублю! — ухмыльнулся Шахрух. Касим даже не глянул на него, он знал, что сам отрубит урусу обе руки.

Вбежав на пригорок, татары закрутились на месте, врага не было.

— Куда он пошёл? — припрыгнул к мужичонке в рваном полушубке Шахрух; тот, едва поднявшись, снова упал на землю и выставил перед собой ладони.

— Спрашивал, где князь живёт, — быстро ответил он.

Рыжий татарин, осторожный и внимательный, уточнил, как был одет тот, кто искал дорогу в Кремль.

— Да, это он, — кивнул рыжий. И они побежали в сторону нижегородского кремля.

А Светлов в это время торопился к Волге, он как раз обошёл кривую сарайку без крыши, а татары пробежали у неё с другой стороны.

Нарвав по дороге жухлой травы, Светлов намочил её в реке и начал оттирать берцы. Склонившись как можно ниже, он принюхался, вроде не пахнет, ладно, надо бежать, а то уж неудобно, опаздывать не стоит. Первый раз в Кремль то позвали.

— Стой, боярин! — вдруг раздался чей-то голос. Светлов покрутил головой, оп-па, это же Агашимола! Тот вышел из шатра, и сейчас, глядел оскалившись, на врага.

— Потом поговорим, дружище, — крикнул ему Светлов. — Извини, в Кремле ждут. Сам понимаешь, князь пригласил на пряники.

— Не бойся меня! — презрительно сплюнул Агашимола. — Только трус убегает от врага.

Светлов остановился.

— Достал ты меня, гражданин посол, — он быстро подошёл к нему. Хотя после войны прошло шесть лет, усвоенные там привычки остались. Одна из них — врага не жалеть, врага добивать всегда. Делаем поправку на то, что он посол и ...

Агашимола, получив чёткий концентрированный удар основанием ладони в грудь, влетел обратно в шатёр. Упав на повреждённую руку, от приступа острой боли потерял сознание и застыл, скрючившись, на ковре.

— Всё-таки я попаданец, — думал Светлов, взбираясь в гору до Кремля. — Бац-бац, всё круто, со всеми разбираюсь. Прямо балдею от себя. И настроение поднялось заодно.

Неподалёку послышались вопли и крики, он приостановился и глянул, что там. Толпа народу, ермолки, татарские колпаки, палки мелькают. Драка какая то. Некогда смотреть что там, надо обойти стороной. И Светлов оббежал стычку за избами и наконец-то выскочил к стенам нижегородской цитадели.

Некомат, бывший купец, ждал разбойников возле устья небольшой речки. Те пришли к вечеру, запалили костры, отаборились.

— Что узнал? — спросил Рыдай Некомата. Старый приятель только сплюнул.

— Братец твой с женой собираются в Москву, вот-вот поедут, — сказал он. — Может, и сегодня уже поезд собрали.

Рыдай закусил нижнюю губу. Одно дело прийти домой к брату, даже если за твою голову награда от московского князя, и совсем другое повстречать его в лесу. Лесной разговор от городского сильно разнится.

— Придётся в Москву за ним идти, да перехватить где-нибудь, у Владимира, что ли? — оскалил зубы Рыдай. — Да и золотой пояс-то с ним, или нет?!

— Не знаю, — пожал плечами Некомат. — Но без него нам в Твери делать нечего. До зимы надо добыть его или убираться в Астрахань. Шайку тогда распускать придётся, денег-то для них нет.

Разбойники громко болтали, сожрав кулеш, ругались, кто-то чистил сабли, кто осматривал луки, стрелы, короткие копья. С Волги тянуло холодом. Некомат углядел Вадика, тот жался у огня и курил.

— Это кто? — спросил бывший купец. — Вон, курит ртом.

— Прибился по дороге, думал, соглядатай, оказался лекарем, дураковатый слегка, — махнул рукой Рыдай. — Что в Нижнем делается? Расскажи.

Некомат хмыкнул. Послы от Токтамыша идут в Царьград, хотят с императором против генуэзцев договор обсудить. Те греков уже за силу не считают, с венецианцами моря делят и хотят по Волге выйти на Немецкое море, всю торговлю себе взять, новгородцев с Ганзой подвинуть. Токтамыша они не признают, с Мамаем дружат, тот им обещал разрешить беспошлинно продавать везде во всей Орде. По Дону послам спокойно не пройти, генуэзцы дорогу держат там, ждут оказии, с кем бы проскочить. По степи верхом не идут послы, долго, потому на лодьях плывут. Купцов много в Нижнем Новгороде, торопятся до льда уйти в Царьград, или в Астрахань, или в Новгород, или в Крым. Князь в раздумьях, то ли за Токтамыша встать, то ли за Мамая. С рязанским князем Олегом хочет советоваться. Тот хитрый лис. Литовцы в Нижнем ошиваются, зачем, непонятно, дикий народ, их полсотни верховых пришли месяц назад, пьют да гуляют. Вроде бежали от Ягайлы. Князь уже троих выпорол за бесчинства.

— Хорошо, — Рыдай встал, отряхнул штаны. — Пойдём, друг, поедим разбойного варева. Завтра на московскую дорогу пойдём, брата моего ждать.

Стукнула за спиной дверь, это слуга вышел из горницы. Светлов, чуть нахмурясь, огляделся. У окна за столом сидели владыка Гендальф, пардон, Дионисий, и мужик в шитом золотом кафтане, или как такая одежда называется. Пусть кафтаном будет. Справа, тоже у окна, сидят ещё двое, склонились над столиком, фигурки какие-то двигают. Шахматисты, видать.

— Добрый вечер, — культурно поздоровался Светлов. — Кто тут князь? Говорят, просил меня зайти.

Шахматисты подняли головы, глянули на него сурово, мужик в кафтане захохотал, как пьяный конь, Дионисий даже отпрянул и перекрестился от испуга.

— Иди сюда, боярин, — сказал мужик, отсмеявшись. — Ко мне тебя звали.

Он подошёл к Светлову, оглядел, повернулся к Дионисию и кивнул. Владыка хмыкнул.

— Микула! — позвал князь, один из шахматистов поднялся, быстрый, лёгкий, подошёл.

— Тащи шлем, посмотрим боярина, — велел князь.

Светлов глянул на Дионисия, на князя; те молчали. Второй шахматист, невысокий крепыш, как будто литый из чугуна, исподлобья смотрел на Светлова.

Шлем оказался размером с небольшое ведро, только сверху круглый. Князь велел надеть его. Пожав плечами, Светлов снял свою камуфляжную кепку и надел.

И сразу же дала знать о себе давняя, полученная на войне, контузия. Обычно она не проявлялась, только иногда, при смене погоды, жутко болела голова. А тут в ушах загудело, аж с подсвистом. Наморщившись, Светлов снял шлем и помотал головой.

— В ушах шумит? — спросил князь, глядя в глаза.

— Ага, невозможно, — кивнул Светлов. — Видно, от железа гул идёт.

Князь засмеялся, махнул рукой Микуле, тот забрал шлем.

— Понятно всё с этим боярином, — князь уселся рядом с Дионисием. — Ошеломлённый он. Получил когда-то крепко по башке. Способ проверенный: кого крепко ошеломят, тот шлемы железные на голове носить не может, в ушах гудёж идёт. Вот и не помнит почти ничего. Будешь такого брать? А то я к себе его возьму.

Он вдруг засмеялся.

— Агашимоле руку попортил! — вытирая слёзы, сказал князь. — Самому отчаянному казаку Токтамыша. А если бы тот послом не был, так и закопали бы уже татарина.

Дионисий посмотрел на Светлова и рукой поманил к себе.

— Пойдёшь ко мне в бояры? — глухо спросил он.

Пару секунд помешкав, Светлов кивнул. Он хотел спросить про соцпакет, отпуск чтоб летом, сверхурочные, но владыка будто мысли прочёл.

— Не обижу, вон, спросишь потом у Никиты, что и как, — Дионисий кивнул в сторону чугунного крепыша. Тот даже не моргнул.

— Повторяй за мной, — владыка кхекнул и выпрямил спину. — Клянусь служить верно, слушаться меня и того, на кого укажу.

— А от тех клятв, что раньше были на тебе, я освобождаю, — сказал князь. — Всё. Сейчас ты боярин владыки Дионисия.

— Иди, — владыка махнул рукой. — Ждите меня в монастыре с Никитой.

Крепыш встал, поправил саблю за поясом, кивнул Дионисию, князю, надел меховую шапку и пару раз махнул ладонью Светлову, дескать, пошли.

— На самом деле простоватый какой-то, — ухмыльнулся князь, глядя им вслед. — Но крепкий парень и держит себя гордо. Уходил, так и не поклонился даже.

— Научится, — дёрнул уголком рта Дионисий. — Давай-ка о делах наших говорить. Надо мне в Царьград быстрее попасть, пока Митяй там трётся. Утвердит его патриарх митрополитом всея Руси, ох, и тяжко нам будет от зятя твоего, московского князя Дмитрия. Ты бы отослал сейчас отсюда Микулу. Они же свояки с Дмитрием, на сёстрах женаты, дочках твоих. Всё ему легче будет, когда тот его допрашивать начнёт. А что знает, пусть говорит.

Князь кивнул и повернувшись к Микуле, велел тому выйти.

— А сейчас давай думать, как нам дальше быть, — негромко сказал Дионисий. — Дела-то на Москве печальные, вовсе даже печальные.

Война за Москву

Великий князь литовский Ольгерд хитёр, жесток и силён. Отрезал от Северной Руси Киев и Волынь, Смоленск себе забрал и на Москву зарится. Жена его, дочь великого князя тверского, обиду на Москву забыть не может и мужа науськивает. Ольгерд же возомнил себя воистину непобедимым, когда в клочья разнёс татарское войско на Синих Водах; бежали тогда, теряя шаровары, бесстрашные мурзы и пара десятков уцелевших бойцов. К Чёрному морю вышла Литва, земель и народу у язычника Ольгерда стало не меньше, чем у королей христианской Европы.

Но Москва не давалась покорителю степных народов. Трижды ходил яростными походами Ольгерд на упрямый город князя Дмитрия, пока, наконец, не разгромило московское войско в страшном бою и отчаянных литвинов и гордых тверичей.

Тогда Ольгерд решил покорить Дмитрия не силой, но умом. Москвой правил митрополит Алексий, а князь делал то, что владыка велит. И хотя был Алексий митрополит всея Руси, но из-за московских дел ни в Смоленске, ни в Киеве, ни в литовских городах, где христиане, не бывал.

Написал Ольгерд письмо патриарху в Царьград, дескать, ветшает и рушится вера православная без окормления владыки. Да и стар, дескать, уже Алексий, надо ему замену подыскать, молодого да церковным делам приверженного. Чтобы не как московский владыка, не только о княжеских заботах думал, но и о пастве не забывал. Приложил и переписку свою с Алексием, где просил того вернуться в Киев, мать городов русских и оттуда русскими христианами править. Алексий же отказался.

Послал Ольгерд в Царьград епископа Киприана, денег дал ему немало: патриархи с давних пор русское золото принимают с большой охотой. В Царьграде долго думали. При живом митрополите всея Руси ещё одного ставить? Неслыханное дело, да и на будущее опасное — смуту так посеять можно на долгие годы.

Опять же Москва деньги исправно шлёт на всякие патриаршьи нужды. Прямо закручинились в Царьграде. И Ольгерду отказывать не стоит, воистину великий князь, может и обидеться, и к папистам переметнуться, хотя и сам язычник, но в Литве уж крепко вера православная стоит.

Но византийская хитрость всё превозмогла. Патриарх рукоположил Киприана митрополитом Киевским, Литовским и Русским. И так решили на соборе, что как Алексий умрёт, Киприан вместо него на Москве станет. В Киеве, где сотня домов осталась, делать то нечего.

Скончался Алексий и Киприан тут же в Москву ринулся. Но князь Дмитрий уже знал, кого митрополитом хочет и это был не Киприан. Оскорбившись, что тот без его ведома в Москву приехал, приказал ограбить всех, кто с ним приехал и вышвырнуть за пределы московские. Скандал был громкий. Киприан обиделся, но Дмитрию его слёзы, как вода. Да и Ольгерда уже нет, а его щенка — Ягайлы, никто особо ещё не боялся.

Направил князь московский в Царьград своего друга Митяя, дал свиту, денег немало — митрополитом чтоб его назначили. Но попы против того были. Привыкли они на Москве при Алексии править, и надоели своими советами князю Дмитрию Ивановичу хуже комаров занудных. Вот епископ Суздальский и Нижегородский Дионисий и сговорился с игуменом Радонежским Сергием и епископом коломенским Герасимом, чтоб отпор дать князю с его хотелками. А когда те не рискнули противиться, сам повинился для вида. А через месяц после отправки Митяя сам, ночью, сбежал из Москвы, где его князь Дмитрий под домашним арестом держал, и через Ярославль добрался в Нижний Новгород.

— Митяя из Царьграда выпускать не надо, — сказал Дионисий князю нижегородскому Дмитрию, когда они остались одни. — Если он митрополитом вернётся на Москву, вовсе на зятя твоего влиять никак не сможем. Оперится он, силу почует.

— Осторожно надо всё делать, — хмыкнул князь. — Больно много на Москве нынче завязано. И торговля вся из Чёрного моря с Немецким морем через неё да Новгород идёт. Тут и Генуя, и Венеция, и греки, и Мамай, и Токтамыш, и Арапша-царевич, что возле Сарая кочует — опасный он боец, ох опасный. Да и Литву забывать не стоит. Ты-то что надумал? Зачем с Москвы сбежал?

— Я сам решил митрополитом быть, — Дионисий побарабанил пальцами по столу. — И тебе интерес от того будет.

Князь прищурился, но промолчал.

— Я с татарами в Царьград пойду, с посольством Токтамыша, — владыка глубоко вздохнул. — Тем самым дам понять, что русская епархия против Мамая и Генуи. Император с патриархом только рады тому будут. От генуэзцев уже стонут они. Те под их окнами плавают, да голые зады им кажут, никого уже не боятся.

Резко выдохнув, князь поднялся и заложив руки за спину, принялся прохаживаться по горнице. Он много лет оставался в стороне от всех свар, что кипели меж Москвой, Тверью, Литвой, Ордой, Царьградом и купеческими союзами. Судьба Византии его не интересовала, далеко греки. А вот чью сторону взять — Токтамыша или Мамая с Арапшей-царевичем, надо уже решать. И промахнуться нельзя, спалят суровые татары Нижний Новгород, если поставит не на того. И купцы, купцы, что по Волге сотнями ходят с товаром — нельзя их отпугивать отсюда. Генуэзцы это будут, новгородцы или с Ганзы кто, он всем рад, деньга от них немалая идёт.

— Ну, станешь ты митрополитом на Руси, мне какая радость от того? — князь уселся на скамью. — Говори, что надумал.

— Я здесь останусь, — склонился к нему Дионисий. — Буду кафедру митрополита в Нижнем Новгороде держать. Отсюда и власть над всей Русью пойдёт, и ты князь, великим станешь. Чую я, что конец Мамаю приходит, Токтамыша надо держаться. А сгинет Мамай, генуэзцы присмиреют. Пусть там, в Царьграде, что хотят, то и делают, здесь они нос задирать не станут. Пусть торгуют.

— А зять мой, князь московский Дмитрий? — спросил тихонько князь. — С ним что?

Поморщился Дионисий, повёл плечами, затекли они, долго уже сидит владыка с князем.

— Ему деваться некуда, — сказал он, почесав шею под бородой. — Токтамыш всяко на следующий год на Мамая двинет. Дмитрию и так, и так воевать придётся. Хоть за одного, хоть за другого. Ты в стороне отсидишься. Дмитрий ослабнет после войны, митрополит сюда приедет, что князю московскому делать? Только на поклон к тебе, к тестю родному идти. Дочка твоя, жена Дмитрия, очень он её любит, прямо глаз не сводит, и детей своих тоже. Согласится, ничего не сделает, согласится, чтобы митрополит в Нижнем Новгороде был. Я с послами Токтамыша уже переговорил, завтра с утра пойдём вниз, к Царьграду. Со мной Никита-боярин, да пара слуг. Больше никого не возьму. Ты же, князь, пока ни с кем не ссорься.

— Подожди, — князь скрестил руки на груди. — Киприан-то ведь уже митрополит? А патриарх Митяя обязательно митрополитом поставит, если тот раньше тебя приедет. Это получится, что на Руси уже двое владык будет. И ты ещё — третий! Вы так епископов, да и притч в сомнение введёте. Кто из вас истинный митрополит? Кому вера?

— Киприан значится митрополитом Киевским, Малыя Руси и Литовским, — засопел Дионисий. — Он вроде и на Руси всей, но и нет его. А Митяя не пущу доехать до Москвы. Татар подговорю, скажу, что он сторону Мамая держит.

— А сам то как патриарха уговоришь? — спросил князь. — У него, поди ка, голова кругом от ваших делов. Или злата да мехов ему много повезёшь?

Дионисий замотал головой.

— Ничего не повезу, нету у меня ничего, — сказал он. — Условие поставлю, что после меня он Киприана одного назначит, так воля патриаршья сбудется. И самое главное...

Владыка поднялся, прошёлся по горнице, поглядывая на князя: сказать, не сказать ему весть тайную. Решился. — Ересь пошла по Руси, — шепнул Дионисий. — Из Новгорода. Ересь хуже арианской.

Князь хмыкнул. В ересях он не разбирался. Одна ересь была опасной — если кто с престола его убрать хотел, остальное не интересовало.

— Стригольники объявились, — Дионисий смотрел в окно. — Если они возобладают, не останется на Руси митрополитов, и князей. Только стригольники править всем будут. Вот патриарху про них и расскажу. Он Русь терять не захочет, сколько денег от нас гребёт! Даст мне грамоту на истребление стригольной ереси и стану я митрополитом.

— Ужинать пора, — поднялся князь. — А ты, как поешь, ложись, отдыхай. Если завтра пойдёшь, сил надо накопить, дорога трудная, да и холодает уже.

Владыка и князь вышли из горницы, на окна наваливалась мокрая серость — наступал вечер. Они не знали, что часть плана Дионисия уже исполнилась благодаря жадности тех, кого послал к грекам князь московский Дмитрий Иванович.

Тем же вечером на рейде Царьграда, с борта московской лодьи сбросили в море мешок. Внутри лежал зарезанный Митяй и два тяжёлых камня.

— Договорились, — смуглый генуэзец с переломанным носом, выпятил челюсть. — Мы избавились от него, а вы поможете нам основаться в Москве и Новгороде. И вот вам деньги для патриарха, чтобы не тянул с решением.

Два угрюмых московских епископа кивнули и затеялись тянуть жребий. Митяй для них был пустым местом, и князя они не боялись, кафедра митрополита застила им всё. Жребий был брошен. Через три дня патриарх подписал все документы и благословил нового митрополита Киевского и всея Руси — бывшего переяславского епископа Пимена. А болтавшийся тут же, в Царьграде, Киприан получил переименованный чин — митрополита Литвы и Малороссии. Оба они, разными путями, срочно направились в Москву. А навстречу им двигался Дионисий.

Глава 7

Чугунный Никита с десятком воинов, и Светлов, быстро шагали к монастырю.

— Отчаянный ты, — сказал Никита. — Без оружия, один пришёл. Могли бы и прирезать. Хорошо, монахи прибежали за тебя заступиться, с татарами схватились.

Светлов уже знал, что Воилко с дружинниками и монахами подрался с татарами, которые искали наглого боярина.

— Ничего, обвыкнешь, начнёшь вспоминать, что и как и где было, — Никита хлопнул его по плечу, будто бетонной плитой придавил. Силища жуткая у него.

Решили, что ночевать Светлов будет на лодье, вместе с Воилко и парой дружинников. Татары не должны были более сунуться, им забот хватало — завтра отходили они на Царьград. Очень обрадовались, что Дионисий с ними плывёт. Тогда они могли его дружиной показаться генуэзцам на донских заставах.

У лодьи, на берегу, сидели два связанных монаха-сторожа. Воилко, вернувшись из драки, застал их за делёжкой светловского добра.

Недолго думая, Никита, как боярин епископа Суздальского и Нижегородского, приговорил их к порке розгами.

— Каждому по пять десятков всыпать! — сказал он.

— Это он придумал, — запротестовал один из воров. — Я только помогал.

Никита глянул на него.

— Тебе пять десятков, а ему семь, — сказал он. — До утра в холодной, пороть после обедни. Я спать пошёл, завтра вставать рано. Бывай, Александр.

Дружина Дионисия, узнав, что они остаются здесь, начала безудержно пировать. К Светлову и его компании припёрлись пьяные бабы. Визжали и хотели утащить новоявленного боярина куда-то в темноту. Их прогоняли, хлопая по задницам бадогами. Бабы хохотали и задирали грязные юбки. Как стая гиен в темноте, они бродили около костра и хрипло зазывали к себе, их отпугивали ругательствами.

— Откуда они тут? — спросил Светлов. — Это же монастырь.

— Они сами монашенки, — ответил Воилко. — Рядом женский монастырь. Они постоянно здесь шляются, а уж детишек сколько нарожали, никто и не считает. Смердам отдают, здесь-то нельзя малых держать. Владыка Дионисий, когда тут был, строгость соблюдал, уехал в Москву два года назад и распустились все.

Один из тех дружинников, что Никита оставил, склонился к Светлову и негромко попросился уйти ненадолго с напарником. Что-то забрать им потребовалось в монастыре. Светлов махнул рукой, идите.

Вскоре из темноты послышались бабий хохот и визг. Воилко переглянулся со Светловым и не сговариваясь, полезли в лодью — спать.

«Я какой-то расслабленный, — думал, устроившись на спальнике, Светлов. — Даже не переживаю. Все заботы улетели. Боярин. Телохранитель. Квартиру служебную дадут, девок в услужение. Как отличается жизнь! Телевизора нет, интернета нет. Никто не врёт. Напроказил — отвечай. Завтра выпорют этих дураков, и никуда они не пойдут, ни в прокуратуру, что их вшивые права нарушены, ни к омбудсменам всяким, в соцсетях не будут скулить. Конечно, стоматологов нету, например, но прожить можно. Спокойствие какое, просто замечательно. И долго я тут пробуду? Что за сила меня таскает?»

В темноте раздавались бабьи вопли и хохот. Со стороны монастырских изб доносились песни, ругань, глухие удары.

«Гуляет народ, — подумал Светлов. — Ни о чём особо не парятся. Бабы просто и ясно дают понять, что они дают. Во как прёт из них желание размножения, дикий, необузданный инстинкт. Не то что в наше время, бабы на понтах, а сами не понимают, что чем больше траха, тем меньше феминизма. И совсем уж непонятно, в ком больше животного начала, в бабах двадцать первого века или этого времени. Но, интересно другое. Сейчас они детей отдают смердам и нисколько их материнские чувства не волнуют, а в наше время бабы у своих детишек готовы задницы вылизывать, хоть тем уже по двадцать-тридцать лет. Хотя чего тут думать, дуры они, что тогда, что сейчас. Спать надо».

Уже засыпая, он вспомнил, что хотел, вернувшись с охоты, оплатить коммуналку. Сейчас когда это сделает? Долги будут расти, и в конце концов его двушку на Соколе продадут. Ну и ладно, зато он попаданец.

Воилко устроился на корме, возле своего рулевого бревна, закутался в дерюгу, укрылся шубой с толстым мехом и вскоре захрапел. Вопли на берегу потихоньку затихали.

— Засыпаю, — мелькнула мысль у Светлова. — Интересно, что звуки сначала пропадают, отдаляются, видно, мозг первыми уши отключает.

Он уже полностью расслабился и начал глубоко и медленно дышать, проваливаясь в глубокий сон, как вдруг с ним поздоровались.

— Привет, Светлов, — сказал кто-то.

— Привет! — ответил он, понимая, что начался сон.

— Я дайрек, дайрек Джеллада, — продолжил голос. — Это я выдернул тебя с войны в Москву, а потом сюда определил. Знаю, для людей очень важны эмоциональные моменты, основанные на чувстве самосохранения. Поэтому, чтобы наши отношения были не злобные, я прошу прощения за свои поступки.

— Точно сплю, — понял Светлов. — Вот ты балбес, Джеллада! А зачем ты меня сюда закинул? Я был нормальный мужик, небольшим бизнесом занимался, может, женился бы. А ты меня в поганые попаданцы определил. Это же несерьёзно. Ладно, прощаю тебя.

Светлов прикалывался, это же сон. К тому же он чувствовал себя очень легко, как будто парил в воздухе, только ничего не было видно, темнота всюду. Это потому что глаза закрыты, понял он.

— А почему меня? — спросил Светлов. — Народу миллиарды на Земле живёт, а всяких любителей попадать куда-то миллионы. Взял бы, да и забросил кого-нибудь из них. Им хорошо было бы. Сбылась мечта идиотов и так далее.

— Я услышал твой зов, когда ты был на войне. И он полностью скрыл меня от байзонов, — ответил голос. — Неизвестные, неведомые у нас потоки частиц позволили мне спастись самому.

— Это как? — удивился Светлов.

— Ты с«аккумулировал свои эмоции, выбросив из себя всю химическую энергию. Этот поток удивительным, непонятным мне способом достиг меня, — пояснил голос. — Вы, люди, уже знаете, что любая частица хранит в себе память о всех встреченных ею частицах. И так, постепенно, рождаются пути, скопления информации, сведений, энергии. И ты смог каким-то образом выстроить свою выброшенную энергию так, что она пронзила миллиарды парсеков и достигла меня. Но самое поразительное, что состав твоей энергии и моей полностью идентичен, за исключением расходных частей.

— Ничего себе ты лапти тут плетёшь, — усмехнулся Светлов. — То есть я, получается, на расстреле, послал какой-то энергетический вопль, а ты его уловил? И что, как ты за миллиарды парсеков примчался и спас меня? Это же миллиарды миллиардов лет должны пройти.

Светлову стало хорошо, он любил болтать на такие темы, ощущая себя умным человеком. Не зря до сих пор «Науку и жизнь» покупал в киоске.

— Это ваше понятие времени, — голос запнулся. — Я никогда такого раньше не встречал. Но разобравшись с вашими представлениями о мире, стало понятно. Вы считаете себя смертными, и потому перенесли период жизни в одной фиксированной оболочке на всё.

— А ты бессмертный, что ли?

— По вашему, получается, что так, бессмертный, — ответил Джеллада. — Меня много раз распыляли, я много раз возрождался, причём, не знаю, сколько раз это было. И потому время нам не нужно и никто никогда этим не интересовался. Но полагаю, что сейчас я нашёл источник своего появления. Это ты.

— Здравствуй, сыночек! — Светлову стало смешно, очень хороший сон снится сегодня. — Это потому, что энергия наша совпала?

— Да, — дайрек помолчал и добавил: — У вас, в вашем мире, за звёздной стеной, даже матрица отличается от нашей. Надо об этом думать, собираться всем вместе и думать.

— А чего ты, сыночка, молчал шесть лет? — спросил Светлов. — И почему ты меня сначала в моём времени переместил, а сейчас на сотни лет в прошлое загнал?

— Благодаря тебе я укрылся от байзонов, и был вынужден выхватить тебя с войны, чтоб твоя оболочка не распалась, так как твоя энергия, даже, когда ты спокоен, прикрывает меня. А потом твой поток энергии, я полагаю, перехватили байзоны. Они идентифицировали его и пошли по следу, предполагая, что найдут меня. Мне пришёл сигнал от тревожных эмплозивов и я воспользовался вашей уникальной возможностью — придуманным вами временем. Сначала я унёсся очень далеко, но там не было людей, только разные животные. Пришлось возвращаться обратно. Я засёк примерно такой же состав излучения, похожее на твоё, у одного из местных людей и выбросил тебя тут. Перемещение шло так, чтобы не беспокоить тебя, я захватил пласт земли примерно километр в диаметре, с тобой в центре и поменял его с таким же куском здесь.

— Так вот откуда носорог! А что за человек с похожим излучением?

— Его зовут Родя. Он сейчас на острове спит, неподалёку. Я решил, что вместе вы поладите.

— Понятно, а что ты сейчас вылез? Отлегло от задницы?

— У меня нет задницы, а! Понял. У вас очень разнообразный способ общения, слова то одно значат, то другое, то вообще ничего, — сказал Джеллада. — Да, в твоём времени нельзя было дёргаться, была опасность нечаянно навести байзонов. А здесь безопасно, мои сторожевые модуляторы стерегут движение, просеивают и анализируют сигналы на расстоянии примерно тридцати миллионов парсеков от вашей звёздной системы. Но если возникнет опасность, я тут спрячусь, то есть всякая моя активность прекратится, причём, на неизвестный срок. Стану невидимым для своих врагов.

— Понятно, — сказал Светлов. — А ты можешь, если сейчас спокойно, вернуться в моё время и заплатить там за квартиру, электричество, ну, коммуналку всякую. А то у нас есть судебные приставы, такие демоны, распылят покруче ваших байзонов. Отморозки, короче, полные.

— Так ты и сам можешь заплатить, — ответил Джеллада.

Светлов оказался в своей квартире. Он крутнулся и понял, что висит в воздухе, взглянул в окно, за которым бурлила московская ночь и не увидел своего отражения в стёклах.

— Саня-вурдалак, — усмехнулся он. — Ладно.

Сразу поставил смартфон на зарядку, а видео с пролетающим змеем и с плавания на лодье выложил в тикток и на ютуб. Фотки расшарил в фейсбуке, инстаграме и вконтактике. Включил компьютер, начал заходить по адресам коммунальщиков. Глянул баланс на карте, приуныл, денег маловато.

— Эй, сыночек, ты здесь? — позвал он Джелладу. — Как бы мне денег добавить?

— Ты сам и возьми, — ответил тот.

Светлов на миг задумался, забил в поиске адрес казначейства. Прикинул, где это и через секунду был уже там, в подвале, в деньгохранилище. Скинул куртку, накидал в неё пачки купюр, и понёсся над Москвой.

— Вот не хакер я, — мелькнула мысль. — А то бы ободрал все банки через интернет, хотя наличка будет надёжнее.

Найдя в закрытом уже торговом центре банкомат своего банка, Светлов вытащил из бумажника свою карточку, вставил её и начал класть деньги на свой счёт. Загудевший банкомат активизировал сигнализацию, прибежали охранники. Но они увидели только надпись на экране «Ваше общение завершено. Приятного отдыха». Осмотрев залы, и никого не найдя, охранники махнули рукой, списав тревогу на неисправный банкомат.

Светлов же накидал денег коммунальщикам на пять лет вперёд. Глянул соцсети, там уже был грандиозный срач в комментах. Больше всего пёрло экспертов по летающим змеям, НЛО и знатоков оружия. Одеты дружинники на лодье были неправильно, змей летать не должен, фотошоп кривой, в общем, как обычно, дебилы — короли соцсетей — отрывались по полной, компенсируя злыми комментами свою неполноценность. Светлов, мельком глянув тамошнюю писанину, захохотал во весь голос — реальные кретины ведь, и никто из них не лечится.

— А вернуться я не могу сюда? — спросил он, вылетев на балкон.

— Пока нет.

— Жалко, хотя и не очень, — вздохнул Светлов. — А могу я что-нибудь с собой взять туда, в то время?

— Конечно, — ответил Джеллада. — Объём перемещения неограничен. Куда там класть перемещённые вещи?

— Да ты интеллигент, — засмеялся Светлов. — Класть. Ложить! Куда ложить?! Ладно, начнём. Для начала берём контейнер на двадцать футов. Джеллада, давай так. Ты поставь там, на берегу, у лодьи этот контейнер, а я отсюда буду вещи в него кидать, а ты аккуратно складывай. Нормально так будет?

— Нормально, — согласился космический скиталец. — Буду ложить аккуратно. Да ты и сам уложишь, когда привыкнешь.

— Отличный сон! — возликовал Светлов. — Я всемогущий! Начнём с курева. Эх, список бы составить, да ладно. Полетели, полетели!

Склад магазина. Вот они, коробки с сигаретами, «555». Натаскаю их, как Макс Фрай. Только тот из-под подушки доставал, а тут блоками!

Мерчендайзеры и грузчики обалдели. На их глазах пропадали коробки.

Взяв в руки первую, Светлов замешкался, но тут же увидел стоящий рядом контейнер, утащенный им с товарного двора. Тот стоял на берегу, возле лодьи, немного боком к воде. Светлов поставил его параллельно Волге и закинул в двери штук десять коробок — на много лет хватит!

Консервы, тушёнка, сгущёнка, баночки со специями, упаковки лаврового листа, коробки с коньяком и водкой. Вообще классный сон! Десяток банок с маслинами, с каперсами, что ещё тут есть? Виски, джин, ликёры, о! Наборы посуды, так, на всякий случай, казанов пару штук, опа! пакетики с семенами, вырастим чего-нибудь. Тушёнка говяжья, куриная, свиная, ветчина консервированная. Ну что ещё взять из двадцать первого века в средневековье бедному попаданцу?

Светлов вылетел в торговый зал. Покупатели отскочили от полок, с тех исчезали упаковки с печеньем и сушками, баночки с вареньем, пачки с сухим супом. Отдел канцтоваров, что здесь? Скотч! Величайшее достижение человечества, на котором вся людская цивилизация держится. Сотни кружков скотча, блокноты, пачки бумаги, ручки капиллярные, гелевые, фломастеры, краски — рисовать буду местные виды или продам. Конфеты и шоколад! Всё в контейнер!

— Жратвы набрал на дивизию, — засмеялся Светлов. — А, стоп! Зажигалки!

Десятки упаковок зажигалок, коробки спичек, всё полетело в контейнер, смутно маячивший рядом. Кассирша завизжала, глядя, как внезапно опустели полки рядом с ней.

Часовой магазин, уже закрытый. Где они, вот лежат — Командирские, Амфибии, механические. Сотню можно взять. Отличный сон, как игра-бродилка. Так и ждёшь, что аптечка выскочит с дополнительным здоровьем. Кстати. За пару минут Светлов опустошил аптеку неподалёку. Сонный провизор даже не заметил, что сидит в пустом помещении.

— Оружие! — осенило Светлова. Охотничий магазин, место силы для понимающих мужиков. Здесь они вертят в руках смертоносные предметы, ощущают себя властелинами судеб диких зверей, да и не только. Глаза разбегаются. Так, на первом этаже инструменты. Всё электрическое, не нужно. А вот — топоры, молотки, ножовки, гвозди, проволока, несколько мотков провода в изоляции, наборы молотков, всё в контейнер. Хватит, что он, на шабашке строительной, что ли? Ну так, для дела пригодится, сам себе ответил.

Из охотничьего магазина полетели в контейнер берцы побольше размерами, камуфляж, зимние костюмы, рыбацкие тёплые сапоги, ножи. Ножи. Все подряд, красавцы. А это что? Стенд, на нём сабли, шашки, палицы красивые, кольчуги даже есть, обалдеть. Всё с собой и со склада ещё прихватить. Ага, бинокли, зрительные трубы, фонари, проверить, нет батареек, где они, вот, упаковки. Всё брать. Компасы, котелки, кружки железные, ложки. Лодка резиновая, дайте две, пожалуйста, готово! Вот лошара, а патроны к своей двустволке? Где у нас тут нужный калибр? Пачки, пачки, пачки патронов, всё летит в контейнер. Надо бы ещё вертикалку взять. Есть!

А что это я!? Надо оружия огнестрельного побольше набрать! Светлов глянул на стеклянную витрину, приметил СКС — лучше не бывает оружия. Патроны к нему, где? А, вот они. Пачки за пачками в контейнер. Рядом травматы. Взять пару Макаровых, патроны к ним. О, чехлы, рюкзаки! Всё, что в зале было, забрал. Нырнул на склад, выгреб все патроны, и к ружьям, и к СКС. А сам-то карабин? Вот он, красавец. Только Светлов взял его в руки, как открыл глаза.

Прохладно всё-таки на реке. Светлов потянулся, замечательный какой сон приснился, вот бы такая пруха была у всех попаданцев. Эти придурки бы танков натаскали, пулемётов. Кстати, надо было к военным заглянуть, за автоматами. Да ладно. Он поёрзал, согреваясь, сон уже проходил, полез в карман куртки за сигаретами, что-то холодное рядом, железное. Чиркнул зажигалкой — СКС!

Раскрыв рот, Светлов секунду глядел на него, и затем, даже не совсем понимая, что делает, выскочил из лодьи. Лунный свет показал ему огромный контейнер на берегу. Из дверей торчали коробки, ремни, куртки.

— Так это был не сон, — Светлов прислонился спиной к лодье. — Круто. Очень круто. Спасибо, Джеллада. Ты вообще молодец. Джеллада? Ты здесь?

Ответа не было. Видимо, бизоны или как их там, враги его появились в сотне парсеков отсюда. Ну и ладно.

Выкурив сигарету, Светлов вытащил из своего рюкзака диодную лампу, включил, и принялся рассматривать добычу. Покачав головой, начал аккуратно впихивать всё в контейнер.

— Потом разберу, — решил он. — А пока надо убрать всё, а то монахи эти, ворьё, поротые задницы, утащат и не перекрестятся!

— Вспоминаешь потихоньку, — рядом появился Воилко.

— Что вспоминаю? — не понял Светлов.

— Как змея вызывать, к примеру. Это же он всё принёс. Я видал, как тени на берегу клубились. Кто же такую тяжесть поднимет? Только змей и поднимет.

Светлов махнул рукой.

— Пусть змей будет, главное, чтоб добро не растащили, — сказал он.

Заперев двери контейнера лязгающими рычагами, Светлов вернулся на лодью.

— Ну, дружище, сейчас мы с тобой богачи, — сказал он Воилко. — Давай поспим, доберём, что не доспали, утром разберёмся.

Полусидя-полулёжа в лодье, Светлов подумал, что он самый крутой попаданец, какие только были. Только лоханулся с оружием крепко. Два ружья, да карабин, хорошо, хоть патронов сотни к ним. Ладно, по большому счёту, поимел бы с десяток зажигалок и то было бы супер. А тут целый склад всякого имущества и жратвы. И бухла. Он прижал к себе СКС и погладил холодный ствол — как там в ЛитРПГ говорят — комплектик сто баллов! Одно плохо, не успел поговорить с Джелладой, столько вопросов к нему, ну да ладно, может, ещё увидимся.

Глава 8

Извивающийся меж частиц, тоньше атома, жгучий луч проскочил незамеченным мимо всех сторожевых систем премьер-байзона Хикса и вонзившись в депо модуляторной базы, принялся крушить её.

— Дайреки ждали меня, а я не ожидал такого мощного напора, — Хикс завертел круговерть отражающей сферы, скручивая атакующий луч в плотную спираль. Сейчас идентификацию сделать, чьё это оружие, есть! Это Джеллада запустил хитрого распылителя! Его следы на луче, и, — где он? Частицы, примчавшиеся пока неизвестно откуда, начали распадаться, это сигнал Джелладе, что его атака окончена. Укроется ведь сейчас, надо фиксировать направление удара, ответный импульс пошёл петлять, разыскивая источник луча, одного из самых примитивных орудий дайреков. И ведь также, как с предыдущей ловушкой, ничего опасного в этом нет, если вовремя зафиксировать, поставить нужные блоки. Луч сгинул, но депо было разрушено и реакция распыления от него захватила другие системы премьер-байзона.

Пришлось уже отрабатывать защиту на полную мощность, и уходить подальше от звёздной стены, вдруг ещё какой сюрприз от дайреков прилетит. И тут же матричное поле рядом с Хиксом взбудоражилось. Один из обозначившихся узлов лопнул и премьер-байзон потерял контакт с поисковым импульсом, значит, Джеллада снова укрылся!

Мобилизовав все свои, уже изрядно потрёпанные ресурсы, Хикс помчался от звёздной стены в сторону привычного пространства. На месте лопнувшего узла расцвели гигантские фиолетовые протуберанцы, они свивались в колышущиеся столбы, разваливались, сталкивались, извергая при этом миллиарды огромных белых искр. Каждая из них могла распылить Хикса.

Оставив за собой десятки парсеков, премьер-байзон остановился. Извержение матрицы оканчивалось. Жёлтые, синие, золотые смерчи утихали, образуя скопления звёздного вещества. Вырастала новая галактика, уже пятая или шестая, созданная Хиксом за время его погони за Джелладой. Результаты поразительно разгромные. А вот в его сторону устремился колеблющийся рой зеленоватых, отблескивающих серебром обломков матричного поля. Отразить их Хикс уже был не в состоянии, и если они сблизятся с ним, распыление неизбежно. Премьер-байзон в спешке передавал всю информацию гран-байзону, а опасные отблески уже были неподалёку и очевидно, что Хикс болтается точно на их пути. Вот и окончился ещё один цикл охоты на дайреков.

Что-то скрутило премьер-байзона в узкий стержень и стремительно вынесло с дороги опасного роя. Серебряные отблески, качнувшиеся было в сторону Хикса, будто наткнулись на преграду и начали откатываться в сторону, уходя всё дальше и затухая по пути.

— Мы успели вовремя, — гран-байзон Меланд тестировал системы Хикса. — Тебя почти распылили, остались лишь основные блоки, даже защиты никакой. Придётся восстанавливаться. Но твои данные бесценны.

Гран-байзон прибыл к звёздной стене не один. Он привёл десяток байзонов первого уровня и ещё одного премьера. Тот помогал в тестировании и уже выкачивал энергию из своего накопителя для Хикса.

— Судя по ситуации, дайреки укрылись за этой стеной, — Меланд послал одного байзона вперёд, наказав не делать ничего, пропускать потоки и вихри, не изменяя их, обходить узлы матрицы и звёзды. Только непрестанно сообщать, что обнаружено. И есть ли отличия от привычного пространства.

Взбудораженное было матричное поле успокоилось, потерявшее свои цвета протовещество крутилось тёмными торами, порой отбрасывая в сторону россыпи тускло-сиреневой плазмы. Уйдя подальше, в пустоту, Меланд организовал для изодранного Хикса восстанавливающий кокон. Здесь он вернёт себе прежнюю силу и возможности. Чтобы не оставаться в опасном, не изученном месте, Меланд поручил трём байзонам доставить Хикса в район Пятизвездья, на основную базу. Но выполнить поручение гран-байзона они не успели.

Внезапно прервалась связь с разведчиком, ушедшим к стене. И тут же, сразу же, из ниоткуда, из пустоты на Меланда обрушилась колоссальная волна энергии. Гран-байзон успел исполнить векторный маневр, и вся мощь удара пришлась на на байзонов первого уровня. Их разметало на десятки парсеков, и Хикс, вместе с другим премьером, очутившиеся в стороне от атаки, разом потеряли контакт с одним из них — тот оказался молниеносно распылён.

За волной, опустошившей пространство на сотни квадролет, вылетели из тьмы прерывистые потоки бирюзовых лучей. Они нащупывали байзонов, но те знали, как справиться с этим. Гигантскими оранжевыми покрывалами раскрылись защитные поля Меланда и целого премьер-байзона. Атакующие лучи увязли и стали гаснуть, рассыпаясь синими точками. Тут же, по команде Меланда, оставшиеся байзоны сфокусировали поисковые системы и вскоре источник нападения был выявлен. Пару дайреков скрутили всей своей мощью и разнеся их энергетические основы, моментально распылили. После анализа частотных потоков уничтоженных противников Меланд подытожил, что Джеллады, считавшегося одним из самых опасных дайреков, среди них не было.

Не задерживаясь более рядом со звёздной стеной, все байзоны эвакуировались вглубь своих, давно знакомых, хорошо изученных и безопасных матричных полей.

Лодьи с епископом Дионисием и татарскими послами прошли вниз по Волге как только рассвело. Светлов вроде рассмотрел чугунного Никиту и рыжего приятеля Агашимолы, они облокотились на борт и о чём-то говорили. Воилко, приложив ладонь ко лбу, вслух критически оценивал работу рулевых. Четыре лодьи, полные народу, прокатились быстро, набирая ход под раскрытыми парусами.

— Дней через восемь будут на переволоке, — сказал Воилко Светлову. — Дня четыре будут тащить лодьи на брёвнах к Дону. А там уж скатятся до моря. Лишь бы генуэзские заставы проскочить. Ну да, наш владыка всем глаза отведёт, примут за дружину его и послов Токтамыша. А сейчас готовь костёр, боярин, будем островную уху кушать.

— Какую уху? — не понял Светлов.

— Да Родион сейчас примчится, — впервые за последние дни улыбнулся Воилко. — Он уток да осетров привезёт, не зря же на островах болтался. Вот из них уху и сварим. Хотя осетры для смердов хороши, большая да жирная рыба, водная свинья да и только. Я больше судаков да сушёных лещей уважаю.

Родион приплыл вскорости, и вправду, навёз битой птицы да рыбы. С ним были Кошкомой и Данилка-Шерсть. Развели костёр, повесили над ним котлы, принялись варить уху.

Светлов отозвал в сторонку Родю и Воилко, показал им СКС, выполнил несколько упражнений, типа, «на плечо» и «штыком коли», «прикладом бей». Посетовал, что штыка нет, колоть нечем. Стрельбу показать решил потом, когда патроны в контейнере отыщет. А пока, положив карабин в лодью, открыл железные дверцы, вытащил с краю пару рюкзаков, добрался до ножей. Достал несколько штук, саблю ещё еле достал, придавило её вещами и консервами.

Рюкзаки отдал Роде и Воилко, те оценили подарки, сказали, что удобно сидят на спине. Ножи в ножнах, с ними не знали, как быть. Вроде такие за голенищами таскают, а тут как быть? Пояса широкие, ушко от ножен не вздеть на них. Воилко догадался, сказал, что это для гасников. Светлов сморщил лицо, не понимая, оказалось, гасник — это верёвка или шнурок для подпояски. Вот на них Родя с рулевым ножи и подвесили. Саблю — с красивой чеканной серебряной гардой и ручкой из чёрного дерева — похвалили. Родя попробовал острие ногтем и восхищённо поджал нижнюю губу.

Примчался княжий бегунец, всё тот же Федька.

— Боярина Александра требует князь! — звонко прокричал он. Бросил взгляд на лодку, подскочил к ней, схватил осетра, что хвост через борт перевесил и бежать. — Вот сопляк! — ухмыльнулся Кошкомой. Остальные заулыбались.

От монастырских изб потянулся народ. Трое дружинников пали на берегу на колени и сунули головы в холодную воду, похмелье выгоняли. Постепенно к лодье собралась вся дружина. Родя велел троим идти со Светловым. Тот подвесил саблю на поясной патронташ на левом боку, нож-красавчик из булатной стали и ручкой карельской берёзы на правый, бросил чехол с ружьём за спину и наказав оставить ему ухи, заторопился в Кремль.

Вернулся Светлов уже к вечеру, озабоченный. Воилко менял сырую и грязную повязку на руке (надо обработать ему рану, подумалось), Родя дрых на берегу. Отпустив дружинников, что ходили с ним, Светлов разбудил боярина-напарника.

— Уходить нам надо, — сказал он. — Князь велел уйти дружине владыки Дионисия. Хоть, говорит, в Москву, хоть в Новгород.

— Понятно, — Родя потянулся и передёрнул плечами. — Не хочет, чтоб Дмитрий московский обвинил его в пособничестве Дионисию.

— Четыре дня на сборы дал, — Светлов почесал щёку и глянул на котёл с ухой. — Сказал ещё, что завтра литвины какие-то на Москву пойдут, их Микула, второй его зять поведёт, вместе со своими людьми, на службу московскому князю литвинов надо определить.

— За четыре дня соберёмся, литвины пусть раньше нас идут, — Родя задумался. — Мы в Москву не пойдём, чего там делать. В монастырь, к Сергию, что за Радонежем. Сергий за нас заступится перед князем, если тот зло на Дионисия захочет сорвать.

— В монахи, что ли? — удивился Светлов. — Я и молиться не умею, а огороды окучивать или там пропалывать с детства не люблю.

— Да ну, какие монахи! — сморщился Родя. — Мы с тобой бояре, работать совсем не будем. Сергий заступится, а там, в Радонеже, князь Владимир, родственник московскому князю, лихой рубака. К нему наймёмся пока. Ты не влезай в эти дела, пока башка у тебя всего не вспомнила. Не пропадём.

Тут к ним подошёл Воилко. Узнав, что дружина Дионисия вскоре уйдёт, только вздохнул. Он-то сейчас останется здесь до весны, если никому срочно никуда плыть не понадобится.

— Хотя могу лодью продать, да с вами уйти, — хмыкнул Воилко. — Сегодня купец деньги хорошие давал. Одному скучно в Нижнем Новгороде, зимой тут делов, только пьянствовать да баб дёргать. Ты сказал ему? — он повернулся к Роде.

Тот хлопнул себя по бокам — забыл! И быстро залез в лодью.

— Держи, Александр! — он выскочил, держа в руке СКС. — Ты говорил, что колоть нечем, а так копьецо-то отличное, удобное. Я с кузнецом монастырским полдня делал. Хорошее оружие вышло.

Раскрыв рот, Светлов даже не мог его закрыть от удивления, только стоял и часто дышал. Самый классный карабин в мире, на который он возлагал столько надежд, был испорчен. В ствол ему вогнали железку, видимо, раскалённую и обжали стволом, тоже, скорее всего, грели его и, конечно, испортили. Зато железка острая.

Взяв СКС, Светлов ощутил желание ткнуть кого-нибудь этим самым крутым копьём в нынешнем мире. Так-то это хорошо, когда оружие вызывает такое желание, значит, оно хорошее, но карабин-то не копьё!

— Мужики, вы чего натворили? — Светлов внимательно осмотрел ствол. Можно и обрез сделать, но пилки по металлу он точно не брал. Это фиаско, причём в самом неприличном своём воплощении.

— Джеллада! — неожиданно даже для себя заорал Светлов. — Джеллада!

Он хотел пожаловаться дайреку, что дикие русские люди испоганили самое убойное оружие эпохи, и вообще, хотелось выть.

— Змею молится, — понятливо кивнул Родя.

— Конечно, благодарит, — согласился Воилко.

— Мужики, — вытер мокроту под носом Светлов. — Мужики, если бы вы знали, что вы сделали!

— Ну, мы же не дураки, — довольно усмехнулся Родя, решив, что напарник его благодарит. — Сделали всё по уму. Сейчас воюй, не хочу!

— Спасибо! — подёргав острую железку, торчащую из ствола, Светлов опустил голову: — Вот такие дела, сыночек Джеллада. Сломали папкино ружьё колхозники. Ну ладно, есть два охотничьих и много патронов. Не пропадём.

— А где твой нож? — востроглазый Воилко улыбнулся. — Князь отнял? Он любит ножи. Сабли да буздыганы не жалует, а как нож хороший увидит, руки трясутся. Я забыл тебе про это сказать.

Аккуратно приставив СКС к борту лодьи, Светлов кивнул. И вправду, князь нижегородский и внимания на роскошную саблю не обратил, а к ножу сразу руки протянул. И так посмотрел на боярина, что стало ясно — приглянулся ему клинок. Без всяких слов пришлось снять нож и отдать князю.

— Для вас, э, гм, — не зная, как обратиться к нижегородскому властелину, запнулся Светлов, и махнул про себя рукой. — Вам, товарищ князь, ваше, так сказать, высокопревосходительство, подарок от меня. Ибо, ибо, хм, хороший подарок. Вот.

Князь Дмитрий Константинович принял подарок, не вынимая клинок, внимательно рассмотрел кожаный чехол, где только сейчас рассмотрел Светлов, была светлая вставка с тиснёной надписью «Ворсменский завод кованых ножей».

— Красиво нарисовано, — князь погладил чехол. — Кожа мягкая, хорошо выделана, барсучья, наверно.

Он плавно вытащил клинок, при этом выпала бумажка. Подняв её, князь наморщился.

— Тут вроде бы что-то написано, боярин, — сказал он. — Глянь-ка. Бумажка оказалась артикулом, Светлов быстро пробежал глазами: «нож „Косуля“ сталь М390, рукоять карельская береза и черный граб, латунь. Артикул 7390-16652. Сделано в России, город Ворсма, Нижегородская область».

— Да ерунда всякая, — сказал, хмыкнув, Светлов. — Написано, что сделано в Китае. Сейчас всё там...

И он осёкся. Что-то не патриотично получается. А что сказать? Нижегородская область, это же здесь, так не годится говорить, так-так-так.

— Извините, ваше высоко, гм-хм, благородие, написано, что сделано в Горьковской области, пардон, княжестве, — доложил Светлов.

Князь кивнул, вроде, знает где это. Ну и хорошо.

— Дарить ножи нельзя, потому дам я тебе за него одну денгу, — сказал Дмитрий Константинович. — Ну, как положено. А за чехол к нему...

Он покачал лезвие, провёл им по руке, волоски посыпались вниз, сдул их.

— За чехол три гривны дам, — князь посмотрел на Светлова. — По рукам?

— Вещь старинная, цены немалой, — вдруг вспомнились рассуждения Маньки-Облигации из «Места встречи изменить нельзя». — Хотя вам лучше знать, ваше, ваше, товарищ князь.

— Кем ты меня зовёшь всё время? — засмеялся Дмитрий Константинович. — Пьяный, что ли, с утра? Зови по имени-отчеству, а то, нашёл товарища. Ладно, уговорил меня, даю шесть татарских гривен за чехол. Доволен?

— Так точно! — отрапортовал Светлов.

— Вот и хорошо, — князь убрал клинок в чехол. — А сейчас поедем за Оку, покажешь мне, как ты греческий огонь пускаешь. Мне Дионисий похвалился.

Поэтому и вернулся Светлов уже к вечеру, десять патронов сжёг, паля из двустволки своей. Князю понравилось, и он ещё шесть гривен дал. Но на ружьё не позарился, рукой махнул, баловство, против хорошего стрелка из лука не противник.

— Завтра тогда и начнём собираться, — зевнул Родя. — Воилко, поехали с нами, лодью новую срубишь за зиму, мы поможем.

Рулевой почесал затылок.

— Надо подумать, — сказал он. — А пока давай повечеряем. Утка варёная хороша получилась.

Глянув на искалеченный СКС, вздохнул Светлов и пошёл к костру, есть варёную утку. Да и руку пора кормщику осмотреть, да перебинтовать.

Под утро заморосил дождь и сонный Светлов долго матерился, пока искал в рюкзаке непромокаемую накидку. Вытащил и спать расхотелось. Поднял голову над бортом лодьи и в мутном осеннем полумраке рассвета увидел небольшую толпу возле своего контейнера.

Светлов откашлялся, сплюнул, глотнул холодного чаю с коньяком из фляги и закурил.

— Боярин проснулся! — загудела толпа. — Боярин, продай нам товар свой китайский. Две цены дадим!

Рожи у покупателей были самые ненадёжные, и связываться с ними Светлов не торопился. Какие тут правила торговли, кто его знает, может, лицензию надо от князя. Вообще, торговое дело хитрое. В своё время Светлов барыжил сухими строительными смесями. Но один раз поссорился не с тем, с кем надо, и бизнес окончился на этом. Ладно, хоть штрафы не выписали, вовремя с рынка стройматериалов убежал.

— Отцы! — Светлов натянул на голову камуфляжную бейсболку козырьком вперёд, чтоб дождь в лицо не брызгал. — Все торговые дела завтра с утра. Сегодня выходной. Отдыхайте!

Народ запереглядывался и зашептался.

— И ничего товар не китайский, — запоздало обиделся Светлов. — Всё белой сборки, отечественный производитель, импортозаменитель высшего класса. Как положено по нацпроекту.

Купеческий народ загомонил, отошли к избам монастыря, сели под навесами. Скоро там закурились дымки костерков, торговый люд начал завтракать. Далеко не уходили, ждали, вдруг боярин начнёт продажи пораньше.

На корме лодьи завозился Воилко. Кряхтя, вылез из-под просмолённой рогожи и чихнул.

— Пошли в избу! — крикнул ему Светлов. — Холодно тут спать.

— Там кровососов полно, — снова чихнул Воилко. — Потом не вытрясешь из одёжи их.

От монастырских построек к ним быстрым шагом, порой вприпрыжку, прибежал Родя.

— Айда завтракать, да собираться надо, — ухватившись левой рукой за борт, он легко забросил себя в лодью. — Сегодня поезд снарядим, да на Москву. Бог даст, за две седмицы доберёмся. Хотя дожди пошли, убродно ехать будет.

Глава 9

— Слушай, Родя, а как мне с добром своим быть? — Светлов мотнул головой на свой контейнер. На нём, мытая дождём, блестела в первых лучах солнца надпись фирмы-владелицы «Leocean».

— Да, я и забыл, здесь то не оставишь. Тогда ещё дольше пойдём, дней двадцать, наверное, — Родя почесал затылок. — Дождаться бы зимы, по снегу то за седмицу до Москвы можно добраться, да князь не даст нам сидеть. Ладно, пойдём завтракать, я потом найму лошадей да телеги. Торопиться надо не торопясь. За пару дней управимся. Погрузим, увяжем, да и тронемся.

— А с барыгами что делать? — Светлов глянул на купцов. Те уже что-то попивали из деревянных баклаг, хохотали и поглядывали на контейнер.

Родя задумался.

— Сначала с возами решим, а потом навес из рогож сделаем, и решай, что надо, а что и продать можно, — сказал он. — Но я бы не торопился. То, что у тебя змей приятель, это, конечно, хорошо. Но думаю, что он тебе таскать добро такими сундуками каждый день не станет.

На берегу занялся костерок, это Воилко развёл огонь. Дождик уже кончился, за Волгой в хмуром небе солнце пробилось сквозь тучи. Вроде бы день обещал быть погожим. Закурив ещё одну сигарету, Светлов спрыгнул на берег и потянулся. Посмотрел на контейнер, на лодью, на убогий городишко на прибрежных кручах, на торговцев, неспешно обсуждающих свои дела и стало ему немного не по себе.

«Почему никто ничему не удивляется? — подумал Светлов. — Вот змей там, ладно, это местная фауна, а невиданный огромный сундук, ружьё, сигареты, бейсболка! Почему им вообще наплевать на это? Вот русский народ, всё по барабану. Спроси любого, он ответит — ну и чё?! Да ничё. Может, им не в диковинку всё это, может, тут попаданцы одни кучкуются. Хотя, вряд ли. Просто всем пофик. Что русского человека не касается, того вроде и нету. Хоть саммит большой двадцатки здесь проводи, хоть трамвай, ракету и атомную бомбу покажи. Скажут — ну и чё?! Зевнут, перекрестятся, да пойдут по своим делам. А я? А я считаю, что это правильно».

Тут Светлов и сам зевнул, передёрнул плечами, глянул на Воилко. У того уже закипало какое-то варево в подвешенном над огнём чугунном котелке.

— Разберёмся, — махнул рукой Светлов и отойдя в сторонку, справил малую нужду прямо в Волгу.

Князь нижегородский Дмитрий Константинович стоял на крепостной стене, провожая взглядом поезд своего зятя Микулы. Четыре крытые повозки качаются на ямах, плеская колёсами грязь из мутных луж на жухлую траву. В одной дочь Мария с внучкой на мягких подушках сидят. Рядом с повозками всадники едут не спеша. Дружина Микулы — бойцов двадцать и полсотни литвинов. В Москву, на службу к великому князю. Пусть едут.

Дочь Мария в этот раз наконец привезла драгоценный византийский пояс Юрия Долгорукого. Схоронил его Дмитрий Константинович вместе с мечом римских императоров надёжно. Пригодятся потомкам его, что править будут. Сундук с драгоценностями, и пояс там же, стоит в каменном тайнике Портомойной башни кремля нижегородского. Меч, с которым ещё предок его славный Александр Невский выходил на битву, вместе с мечом святого Бориса укутаны в вощёную бумагу, закручены в смолёные рогожи и в глухой каменной нише той же Портомойной башни заложены. Придёт время, вспыхнут стальные клинки над Русью, а пока пусть хранятся в надёжном месте.

Вслед за княжеским поездом поехала и дружина беглого епископа Дионисия. Сам то он, наверное, уже к переволоку подходит. Ну, чтобы там у Дионисия ни выгорело в Царьграде, ему, князю нижегородскому, всё на руку.

А богатый караван у дружины-то. Пять фур, в каждой по две лошади, и два десятка телег. На каждой по возчику, сама дружина на конях. Ну-ка, посчитать, сколько бойцов себе набрал Дионисий. Один, два, так, тридцать один. И бояре у него справные. Никита, что с ним в Царьград ушёл, Родион, враг Агашимолы и Александр, башковитый, со змеем дружит. Видать, язык ихний знает. То-то змей и натащил ему дерьма всякого, а золота и серебра не дал. Коробки, одежда языческая какая-то, только ножи хороши у него. Князь Дмитрий Константинович вытащил из ножен подаренный клинок, повертел, улыбнулся и повернувшись, пошёл в палаты, думать, как прибыль с купцов побольше взять, да чтоб они не обижались на него. Трудно это, а что делать, деньги завсегда князьям нужны.

Пустые фуры и телеги сгрудили на берегу Оки, распрягли лошадей, стали ждать лодьи. Родя со Светловым зафрахтовали три судна, да и ещё и Воилко помог. Загрузили на них всё добро из контейнера, и сейчас на левый берег Оки перевозят. Светлов прищурясь, посмотрел в сторону Волги. Ага, из-за мыса выходили, маша вёслами, зафрахтованные суда.

— А лошадей-то как повезём? — Светлов повернулся к Роде. — И телеги? Парома нету ведь.

— Не суетись, Александр, — боярин махнул рукой в сторону устья Оки.

По правому берегу шли бурлаки, таща небольшой плот. На нём застыли трое мужиков: крепко держа рулевое бревно, следили, чтоб не выскочить на берег.

— Сейчас лошадей и телеги переправим на тот берег, с лодей всё выгрузим, уложим на фуры и завтра с утра тронемся, — сказал Родя.

— Не очень быстро, зато основательно, — хмыкнул Светлов. — А чего Микула тут со своими не переправился?

— Они дальше поедут, выше по течению, там Ока поуже будет, — Родя прищурясь, глянул вслед княжему поезду, тот уже скрывался за изгибом берега. — Княжна Мария воды боится. Там, правда, подъезды неудобные на обоих берегах. Да бабе то всё равно, не ей же корячиться. Ладно, у них своё, у нас своё.

Ни ветра, ни дождя сегодня не было и переправа прошла быстро, всего-то часов за шесть. Время засекал Светлов по своим «Командирским». Уже к вечеру разложили всё его добро по фурам и телегам, крепко увязали, накрыли смолёными рогожами (тут Светлов крепко отругал себя, что не догадался взять несколько рулонов плёнки). Разожгли костры, сварили кулеш и завалились спать под телегами, вдруг ночью дождь пойдёт.

Сразу после разговора с Некоматом атаман Рыдай послал дозорных под Нижний Новгород. В день, когда из города уходили поезд Микулы Вельяминова и дружина Дионисия, они заспались.

Вадик проснулся от жгучего желания облегчиться. Выполз из шалаша, крытого еловыми ветками, качаясь, отошёл подальше от лагеря делать утреннее дело. С похмелья трещала голова, во рту стоял привкус кислятины и гнилой рыбы.

Помотав головой, Вадик глянул на правый берег Оки и застыл на миг. Там готовилась переправа, собралась толпа народу, на досчатый паром осторожно заводили лошадей, а к этому берегу ходко шли лодьи, отмахивая каждая десятком вёсел.

Разбудив остальных дозорных, Вадик сбегал к родничку и вдоволь нахлебался студёной воды, аж вспотел. Старший дозора Пустосвят прищурясь, глядел на правый берег. Там командовал всадник на белом высоком, видно, индийском жеребце. Красный походный кафтан с короткими рукавами, на голове колпак с загнутой книзу верхушкой. Лица не разобрать. Толпа, что сгрудилась на берегу, явно не смерды. Все в высоких шапках или меховых низких папахах. Кафтаны жёлтые, лазоревые или зелёные, красные. На поясах мечи, палицы, за спиной у многих саадаки с луками и стрелами. Явно дружинники.

— Богато, богато, — пробормотал Пустосвят. Он увидел лодьи, набитые тюками и сразу напрочь забыл, что ему говорил Рыдай. Никакой Микула, княжеский зять, его больше не интересовал. Добыча сама шла в руки разбойникам. Давно уже не было такого богатого поезда.

Лодьи уже подходили к берегу, медлить было нельзя, разбойников могли заметить.

— Собрались? — обернулся к дозорным Пустосвят. Те кивнули. Хоть и с похмелья, но привыкли быстро готовиться в путь.

— Побежали к атаману, — велел Пустосвят и обернувшись, ещё раз глянул на подплывающие лодьи. Те были нагружены тюками так, что гребцам оставалось только для размаха место, даже не пройти было.

«Ограбим их, — думал старший дозорный. — Рыдай хорошую добычу нашёл, хватит всем, раздуваним и на зиму в Астрахань по Волге убежим, пока лёд не встал. Ой, повезло нам, ой повезло, деньги сами в руки суются. Не дадим им пропасть».

Пятёрка дозорных быстро скрылась в лесу и узкими, путаными звериными тропинками разбойники побежали к становищу своей шайки.

Татарские кони, невысокие, но злые на работу, растаскивали телеги и фуры. Данилка-Шерсть выстраивал походный строй.

Взяв седло, Светлов шагал к своему коню и думал, что всё-таки жизнь готовила его быть попаданцем. Иначе с чего он занимался современным пятиборьем? И фехтует, и стреляет, и на лошадях скакать умеет. Всё это неспроста. Но тут же Светлов отогнал эти мысли, они явно тащили его в паранойю. Спокойней, Саша, спокойнее.

— Ты молиться то не станешь перед походом? — подъехал на своём роскошном белом коне Родя. — Мужики смотрят, как то ты ведёшь себя по язычески. Крест вроде носишь, а не молишься. Образок то есть?

Как будто споткнувшись, Светлов остановился. Ну как тут не поверить в своё хоть и непонятное, но явно высокое предназначение. Он бросил седло на телегу, стоявшую рядом, из тайного внутреннего карманчика куртки вытащил иконку, что дала ему мама, когда он ещё в армию уходил. На ладони показал её Роде. Тот прищурился, глянул и усмехнулся.

— Давай седлайся, молись, да тронемся, — сказал он. — Осенний день сырой да короткий, а нам вёрст двадцать надо пройти, не меньше.

Родя ускакал в голову каравана. Светлов посмотрел по сторонам, кое-кто уже сидел верхом, покачиваясь в сёдлах, остальные держали в руках образки и что-то шептали. Молились.

Поднеся свою иконку поближе к глазам, Светлов впервые за много лет прочёл, что там написано. Оказался его образок изображением Дмитрия Солунского. Сказав ему несколько слов, Светлов убрал иконку обратно и пошёл к своему коню.

Ещё когда завтракали, он обратил внимание на странный вкус воды из речки, что впадала тут в Оку. Чай, заваренный им в котелке, отдавал железистым привкусом. Родя хмыкнул и пояснил, что воду в Оке надо брать, а в притоке вода кислая.

— Железом даже пахнет, — сказал он. — Бывает, обсохнут берега, а на них ржа лежит. Вот речку Ржавкой и прозвали. Даже рыба в ней не живёт.

Светлов вспомнил об этом, когда уже уселся в седло. Низ берцев, в которых он заходил в речку набрать воды, обметало красноватым налётом.

Караван тронулся. Вперёд, по разбитой грунтовке, ускакали дозорные. Часть дружины ехала, немного опережая повозки, остальные держались позади, по два-три всадника в ряд. Парни негромко болтали меж собой, кто-то хохотал и просил кого-то угомониться.

— А то со смеху помру! — весело хрипел он.

Светлов ехал у последней телеги. Здесь лежала половина патронов, двустволка и несчастный СКС, несколько травматов с боеприпасами — самый основной боевой запас. Слева на боку болталась сабля, за спиной вертикалка, оба ствола заряжены, запасные патроны в патронташе на поясе.

— «Надо будет кабур для ружья сделать, — подумал Светлов. — Как у американских ковбойцев, справа у седла. Тут, видимо, только на лошадях и придётся ездить, так что удобно будет».

К нему подъехал Родя. Ещё вчера он рассказал, как пойдёт их поезд. Первая большая стоянка будет в Гороховце, где Васильевский монастырь. Потом двинут во Владимир, в Рождественский монастырь. Там придётся задержаться и съездить налегке в Троицкую лавру, к игумену Сергию, обговорить, нужны ли они там или во Владимире остаться придётся.

— Сергий с Дионисием хотят всю Русь объединить под православным крестом, и князем московским, — говорил Родя. — А князь всего боится, на него со всех сторон лезут. То Тверь, то Рязань, то Литва, то Орда. Многие бояре московские да купцы кроме барыша ничего не видят, им и дела нет до других мест.

— Да уж, только Москва в интересе, — поддакнул Светлов. — Замкадыши никому не интересны.

Родя пропустил эти слова мимо ушей, он раздумывал, как ему поступать в лавре и на Москве. Пока Дионисия нет, самому придётся много решать.

— Многие князья, что на Москве живут, вроде и согласны с Сергием, да опасаются, — продолжил Родя. — И так еле держимся. То чума, то война, и всё Москва терпит. Да ладно, поживём — увидим. Ты, Александр, пока не вспомнишь толком о себе, никуда не лезь. Человек ты вроде не говняный, но будь начеку. Даже здесь, на дружине много не болтай. Дела очень важные скоро начнутся.

Сотник литвы раздумывал, как бы ему со своими сорвиголовами отстать от поезда Микулы Вельяминова. С вечера литвины решили разграбить добро, что повезли на телегах бояре монастырские. И тут им сам Микула и помог.

К сотнику подлетел посыльный от него и велел срочно скакать в голову поезда.

— Слушай, Дунай, — Микула посопел носом. — Просьба к тебе, езжай со своими парнями подальше от поезда. А то понимаешь, жёнушка моя ворчит. То вы шумите, то орёте, дочку маленькую пугаете. Версты на четыре сзади езжайте и таборитесь тоже подальше. Хорошо?

Грубить и ссориться с литвинами Микула не хотел и потому не стал орать и подбочениваться. Были у него на них свои виды, и потому даже предложил Дунаю как приедут в Москву и доложатся великому князю, стать потом на постой в его деревне. Лишних полсотни сабель, хоть и диких, не помешают.

Услышав просьбу, сотник понимающе кивнул, хотя сразу обрадовался, но виду, конечно, не показал. Вчера, после переправы через Оку, он с дружками уже прикидывал, где лучше подстеречь монастырских.

— Они на Гороховец потянут, — сказал пожилой литвин, отломавший в походах и набегах с князьями Ольгердом и Кейстутом не один десяток лет. — Бояре Дионисия, к монастырю пойдут.

— А что там, на телегах-то? — спросил хмурый Лешак. Он всегда прикидывал, стоит дело труда или нет. Сотник Дунай ценил Лешака за всегдашнее спокойствие, быстрый разум и умение развалить врага одним ударом сабли до седла.

— Может, дрянь какая? — продолжил Лешак. — Говорили, что змей боярину принёс дерьма всякого, а ни золота, ни серебра не дал.

— А вот возьмём, да и посмотрим, — сказал Дунай. — Их почти вполовину меньше, чем нас. Если дрянь, так и бросим в лесу или купцам променяем на вино. Ну и повеселиться тоже можно. К тому же сами знаете, кто московского пришибёт, тому два греха прощается.

Лешак усмехнулся. Вот так, без добычи, а просто подраться он любил. Остальные тоже согласились.

Сейчас же просьба Микулы подотстать от поезда была как раз на руку. Пожилой литвин в этих местах бывал. Он и взялся выбрать место для засады. Остальные литовские всадники обрадовались, узнав о плане грабежа. И сотник Дунай повёл своё войско на перехват каравана Роди и Светлова.

Они, конечно, не знали о том, что к ним навстречу торопится Рыдай со своей шайкой. Старший брат Микулы хотел поговорить с ним, или, если не получится добром, силой забрать княжеский пояс.

Место для встречи монастырских бояр и литвины, и разбойники выбрали одно и тоже — там, где тележный тракт скатывался с горушки и уходил в пологий овраг. Если перегородить спуски в него, можно из луков спокойно расстрелять всех, кто на дне оврага. Пожилой литвин как то сам попал тут в засаду; оттуда унёс его могучий конь, а разбойники не раз грабили здесь проезжих купцов. Овраг потому так и звался — Бедовая Яма.

Ничего не подозревающие Родя со Светловым вели свой караван в лесах по левому берегу Оки, а где-то впереди их ждала засада.

Четыре сотни суровых венецианцев, закованных в броню, пришли к Дворцу дожей и потребовали освободить адмирала Пиззани. Они поклялись, что если старый адмирал не будет немедленно выпущен из под стражи, они подвесят с десяток надменных обитателей Дворца дожей за пальцы над каналом Доброго Якова.

— И они будут висеть там, пока Генуя не провалится в преисподнюю! — прокричал с дворцового крыльца неистовый кондотьер Луччано.

И все четыреста венецианцев ударили несколько раз древками алебард по брусчатой площади. Через два часа Витторио Пиззани привезли из дома стражи на улице Терпеливых Варваров. Он спросонья не мог понять, зачем его тащат во Дворец дожей и только увидев четыре сотни бойцов, догадался, что его арест закончился.

Никто не знал и не думал, что этот бунт в осаждённой и с моря, и с суши Венеции, когда дож Андреа Контарини велел освободить старого адмирала, отзовётся неожиданным поворотом дел в далёкой Москве. И только великий книжник митрополит Киприан, сведущий не только в интригах Царьграда, но в политике бывших провинций Византии, узнав впоследствии о событиях в городе святого Марка, вздохнёт полной грудью, и радостно перекрестится, глядя на купола Успенского собора.

Могущественная Генуя, заключив союз с бесстрашными мадьярами, летом 1379 года осадила величественный город на сваях в морском заливе. Венецианцы долго и упорно сражались. Но их флот был разбит, а крепость Кьяджа пала.

Пять тысяч мадьяр и три тысячи жадных к добыче падуанцев блокировали побережье, генуэзские хищные галеры не давали пройти никому в город святого Марка. Казалось, что ещё немного, и Венеция падёт, и только Генуя тогда будет властвовать на Средиземном море. И только купцы Светлейшей Республики смогут торговать здесь, и в варварских странах Черноморья.

Однако, после того как Витторио Пиззано вышел на свободу, начался закат всевластной Генуи. Двухлетная война за Венецию завершилась разгромом генуэзского флота, и они уже не могли диктовать безвозбранно свою волю на берегах морей и рек. Союзники покинули Геную, получив свой кус добычи, и теперь единственным шансом для побеждённых оставалось укрепить власть рыжего царя Мамая. Вместе с ним они надеялись взять под свой контроль торговые пути, шедшие с востока через Каспий, Азовское и Чёрное море, а также Волгу, Дон и Днепр. Тогда бы они могли отсечь от большого пирога не только обнаглевших венецианцев, но и заносчивую Ганзу. Больше им не на кого было полагаться. Узнав о подготовке Мамая к схватке с Токтамышем, генуэзцы отправили к нему на помощь большой отряд кондотьеров — арбалетчиков и копьеносцев. Весной 1380 года, через месяц после того, как на Дону прошёл лёд, они стали лагерем в бывшей ханской ставке упокоенной царицы Тайдулы, на берегу реки Упы, там, где в неё впадает речка Тулица. Эти бойцы были последним шансом Светлейшей Республики Генуи.

Глава 10

А пока генуэзцы с мадьярами без устали резали венецианцев, а те отчаянно сопротивлялись, в сентябре 1379 года, попаданец Александр Светлов, ставший боярином епископа Дионисия, ехал с его дружиной в Васильевский монастырь Гороховца. После выхода из Нижнего Новгорода дождей не было, пришло тёплое и приветливое бабье лето.

Рано утром, когда только всадники начали разминать коней, старший по обозу Данилка-Шерсть подскакал к Роде и глубоко выдохнув, вытер под носом.

— Так что беда, боярин, — сказал он. — У двух телег и фуры колёса лопнули. Надо денёк будет постоять, чинить возы то надо.

Ехавший рядом Светлов машинально глянул на часы — около восьми утра. Можно будет ещё поспать, значит.

— Надо, так постоим, — ответил дружиннику Родя и кивнул, давая понять, что тот может заниматься делами. Данилка-Шерсть развернул коня и шагом поехал к телегам.

— Дозорных назначу, поедим, и поспим. Так ведь? — Родя глянул на Светлова. — Или поездим, посмотрим, что тут в лесу есть? Может, кабана завалим или зубра. Ты как, согласен?

После упоминания зубра спать сразу расхотелось. Такая добыча, мало кто из охотников мог взять зверя из всемирной Красной книги.

— Я только за, — возбудился Светлов.

Из дружины с ними собрались четверо — Хрисанф, Кошкомой, Север-Лютый и Мясоед. У всех только копья, да у Кошкомоя лук со стрелами, никогда не расстаётся с ними. Он ещё носил зелёный колпак, так что Светлов порой мучился, вспоминая, на кого же так похож этот лучник.

Родя выставил дозорных, поручил досмотр за табором Данилке-Шерсти и охотники двинулись в лес. Свежатинки хотелось всем попробовать, да осенью и зверь жирный, нагулянный. Север-Лютый с Мясоедом ехали впереди, внимательно посматривая на землю и деревья. Остановившись около кривого вяза, Север махнул рукой.

— Смотрите, — он уставил пальцы на дерево. — Видите, шерсть на коре. Это зубр тёрся. Только шибко старый, шерстинки серые, поседел, видать, зверюга.

Покрутив головой, Светлов увидел поломанные кусты, обломанные ветки. Это говорило, что здесь бродил большой обитатель леса.

— Только следов не вижу, — склонился с седла Север-Лютый. — Видать, земля тут плотная, не продавить копытами.

Охотники поехали дальше. Мясоед с Севером оторвались от них метров на двести и мелькали впереди за деревьями. Вдруг они остановились и слезли с лошадей. Мясоед обернулся и начал махать рукой, давай знак, что тише двигаться. Охотники спешились. Хрисанф взял четверых коней и остался на месте. А Светлов, Родя и Кошкомой бесшумно пошли к дозорным.

Их коней держал Север-Лютый, что-то тихонько наговаривая в лошадиные уши. А Мясоед лежал на опушке и полуобернувшись, рукой подзывал охотников к себе.

Те пригнулись и пройдя шагов двадцать, заметили, как Мясоед яростно дёргает рукой вниз. Пришлось лечь, и стараясь не шуметь, они подползли к наблюдателю.

— Кабаны, — выдохнул тот.

Метрах в пятидесяти-семидесяти, под двумя огромными дубами, растущими на поляне, топталось кабанье семейство. Жёлуди жрут. Светлов аккуратно кинул ружьё на руку. Оба ствола снаряжены, в обоих пули, должно хватить на кабана. Краем глаза он уловил движение. Это Кошкомой с Родей уходили влево, туда, где кусты подлеска подходили ближе к дубам. Мясоед посмотрел им вслед, потом глянул на Светлова, на ружьё и заскучав, принялся рассматривать кабанов, ждать, когда настоящие охотники покажут мастерство.

Светлов прикинул, что Кошкомой из лука станет бить того зверя, что ближе к нему. Кабан на рану упорный, и если в сердце или лёгкое не попасть, уйти может. Или атакует обидчика, что гораздо чаще бывает.

Через несколько минут Светлов увидел, как бывший метрах в тридцати слева от них Кошкомой приподнялся и начал натягивать тетиву. Он сразу приник к ружью, тоже готовясь выстрелить. Ветер дул от кабанов и они увлеклись желудями, активно мотая хвостиками — это говорило, что никакой опасности звери не чуют.

Едва слышно свистнула стрела и один из кабанчиков-годков мотнулся и замер. В тот же миг пальнул и Светлов, выцеливая кабаниху. Грохот, пламя. Пуля снесла зверя с копыт. Но кабаниха вскочила и тут же снова легла. В шкуре у неё выросло сразу две стрелы. Ай да Кошкомой, не бьёт, а мечет! Стадо захрюкало и понеслось в лес, так, что палые листья взлетали под копытами выше голов.

Мясоед вскочил и бросился вперёд. Сзади заржали напуганные громом выстрела лошади. Родя с Кошкомоем тоже выскочили из кустов, у всех в руках копья. Переломив вертикалку, Светлов снова зарядил нарезной ствол и побежал за товарищами.

Оба кабана лежали без движения. В каждом по две стрелы. Из кабанихи, из пулевой раны текла ярко-красная кровь.

— Хорошо попал, — Кошкомой вынул нож и начал спускать кровь со зверя. Годовалым кабанчиком занялся Мясоед. На опушке леса показались коноводы — Хрисанф и Север. Но подойти к добытчикам они не успели.

В конце поляны, метрах в двухстах от дубов, с шумом раздвигая кусты и молодые деревца, из леса вышел носорог. Охотники на миг оцепенели.

Огромный, обросший серой шерстью зверь покачал головой и не спеша двинулся к людям. Лошади вдруг заржали, одна начала вставать на дыбы.

— Ах ты мой хороший, — пробормотал Кошкомой и быстро наложил стрелу на тетиву.

Родя послал Мясоеда к коноводам, помочь удержать испуганный лошадей, а сам сунул в голенище нож и взял в руки копьё.

— Вот ты скотина, что ты всё ходишь за мной! — закричал Светлов и целясь повыше, чтоб не зацепить зверя, дал по нему из двенадцатого калибра. Грохот и пламя были больше, чем при выстреле из нарезного ствола. Носорог буквально подпрыгнул и шустро развернувшись, бросился в лес. Треск, шум, топанье. Закружились вспугнутые суматохой птицы.

— Ты знакомый с ним? — повернулся Родя к Светлову. Тот кивнул, и снова зарядил ружьё, подобрав пустую гильзу.

Родя только усмехнулся и махнул рукой коноводам, чтоб вели лошадей поближе. Кабанятину уложили в тороки и не спеша поехали к табору. Кошкомой сначала сокрушался, что боярин не дал ему добыть диковинного зверя, потом начал приставать с вопросами, как лучше всего брать носорога.

— Он случайно здесь, — вздохнув, ответил Светлов. — Очень всего боится и ему нужен хороший друг.

Кошкомой задумался.

Литовский разъезд рыскал по лесу возле дороги, спускающейся в Бедовую Яму. Конники осмотрели всё в округе вёрст на пять, но никого не заметили. Следов на дороге, ещё не просохшей от вчерашнего дождика, тоже не было. Значит, монастырский обоз здесь ещё не проходил.

Старшиной разъезда был тот самый пожилой литвин Козырко, что уже не раз бывал тут. Он запретил своим всадникам выезжать на дорогу, чтоб не оставлять следов. Убедившись, что лес пустой, Козырко отвёл разъезд шагов на пятьсот от Бедовой Ямы и отправил двоих с докладом к сотнику Дунаю.

— Пусть торопятся, надо успеть до вечера выставиться в засаду, — прохрипел он и откашлялся. — Если обоз днём не прошёл, значит, они завтра придут. К Бедовой Яме никто к ночи не приходит.

На всякий случай запретил своим литвинам разжечь костёр и загнал обоих оставшихся на деревья — наблюдать.

Солнце уже перевалило полдень и катилось на запад, когда Козырко вдруг услышал какой-то шум в лесу, причём не там, откуда должен был подойти обоз.

— Кто-то рубится! — крикнул ему сверху дозорный. — Не вижу кто, но телеги, всадники. Это наши с кем-то бьются!

И тут же все трое вскочили на коней и помчались в сторону побоища.

Примерно в версте от Бедовой Ямы, на поляне среди желтеющих лип рубились литвины с неизвестным врагом. Штук восемь телег стояли брошенные, тут и там. Дико ржали раненые кони, стонали валявшиеся на земле бойцы — кого мечом ударили, кого копьём ткнули, а те, кому всерьёз досталось, лежали молча.

Сотник Дунай, свесившись с коня, рубил саблей крест-накрест ползающего по траве мужика, тот орал дурноматом и всё хотел ухватить валяющееся копьё. Два всадника помчались навстречу и обменялись сабельными ударами. Проскочили рядом, один замешкался с разворотом и противник, привстав на стременах, развалил того до седла.

«Лешак рубит!», — узнал приятеля Козырко и махнув своим — вперёд! бросился в свалку. Краем глаза он заметил, как брошенная кем-то сулица вышибла из седла мужика в богатом кафтане. Тот слетел наземь и быстро залез под телегу.

Засвистали стрелы. Лучники, опомнившись от неожиданной сшибки, отскочили на края поляны и начали выцеливать чужих.

Козырко наметил себе лихого пешего с копьём и дал коню шпоры. Тем временем этот пеший быстро увернулся от наскочившего на него конного литвина и снизу ковырнул того в живот копьём. Литвин скрючился и пал головой на лошадиную гриву, выронив меч. Прячась за его конём, пеший неожиданно выскочил перед двумя бойцами, лупившими друг друга мечами. Клинки звенели, но попасть по врагу никто не мог. И тут пеший подпрыгнул и двумя руками с размаху вонзил копьё литовскому коннику в спину, пробив толстую кожаную куртку.

Ещё раз пришпорив коня, Козырко занёс саблю и хотел уже снести башку ловкому копейщику, но тут ему в левую руку ударила стрела, разодрав рукав и кожу. Невольно пожилой литвин дёрнулся, конь завернулся, а когда Козырко бросил взгляд, выискивая копейщика, того уже не было видно.

Битва развалилась на десятки поединков. Оскалившись в боевом угаре, Козырко решал, кому помочь, как вдруг заметил того самого, в богатом кафтане, что прыгнул под телегу. Он уже залез на неё и каким то дрыном отбивался от двух литвинов. Те крутились на конях и никак не могли достать врага мечами.

— Козырко! — кто-то рявкнул над ухом, и не успевший помочь своим пожилой литвин обернулся. Рядом был сотник Дунай.

— Это не те! — сипло выдохнул тот. — Рвань какая-то.

Выругавшись, сотник понёсся по поляне, пытаясь собрать своих. Козырко подскакал к Лешаку; этот бугай нашёл противника по вкусу, такого же здоровенного. Они от души лупили друг друга кривыми саблями, но каждый раз успевали подставить клинок. От мощных ударов приседали кони, но богатыри крепко держали их в узде.

— Всё, хватит! — заорал Козырко. Он крикнул поединщику Лешака: — Вы монастырские? В Гороховец идёте?

Тот, зарычав от натуги, с размаху хотел ударить Лешака по голове, но литвин отвёл удар.

— Мы с Рыдаем, идём обоз грабить, — запыхиваясь, ответил поединщик, внимательно наблюдая за врагом.

— Хватит, хватит! — Козырко дёрнул коня Лешака за узду. — Мы уходим. Скорее, а то те уйдут.

— Никуда вы не уйдёте! — заорал разбойник. — Все здесь ляжете! Рыдай! Рыдай!

На поляне грянуло: «Рыдай! Рыдай!»

В ответ им раздался боевой клич литвинов: «Погоня! Погоня!»

Бойцы разбрелись по сторонам, готовясь ещё раз сойтись в сшибке, ярость, злоба, желание порвать врага уже полностью затмили всё остальное.

— Держи стрелков! — крикнул сотник Дунай Лешаку, который сумел таки свалить противника наземь и собирался затоптать его конём.

Лучники бегали, выбирая место посвободней, чтоб в своих не угодить. И тут с треском на поляну вывалилась неведомая скотина. Толстый, лохматый зверь с огромным рогом впереди. Кто-то из лучников среагировал и послал в него стрелу. Зверюга жутко заревела, замотала головой и бросилась на людей.

На этом битва была окончена. Носорог гонял всех, мечи и копья его не брали, точнее, не успевали ими ударить. Испуганные лошади унесли всадников, оставшиеся пешие, видя, что лохматую громаду не свалить, бросились в лес.

Оставшись один, носорог пофыркал, поковырял лежащие на поляне тела и тяжёлой трусцой убежал в липовую рощу, по пути сшибая тонкие деревья.

Литвины собрались в паре-тройке вёрст от места побоища, почти все пораненные, в изорванных кожаных куртках, лошади под ними тяжело дышали, от них шёл парок.

— Коням дать отдохнуть! Слезайте! — велел сотник Дунай. Он по дороге нарвал листьев, что были позеленее и разжевал их в кашицу. Сейчас понемногу сплёвывал её на ладонь и замазывал рану на лице; разбойничья сулица разодрала щёку и лоб.

— Козырко, — сотник повернулся к пожилому литвину. — Выставь караулы из тех, кто целый. Нам здесь, видать, ночевать придётся.

От полусотни осталось два с небольшим десятка. Может, кто раненый лежит, или отстал или заблудился в незнакомом лесу. Немного подумав, сотник Дунай сказал Лешаку взять с собой двух-трёх лучников, выбрать коней получше и вернуться на липовую поляну. Надо поискать там своих раненых, подобрать оружие, забрать коней и покопаться в телегах. Может, что-то подходящее отыщется. Хотя уже было ясно, что обоз оказался не монастырский, а не пойми чей.

И тут сотник Дунай покрутил головой. Он видел, ещё на поляне, как один из его полусотни — Магерай, коренастый, длиннорукий, неимоверной силы литвин, выгнал, тыкая копьём, какого-то мужика из-под телеги. Хотел его заколоть, но прибежала неведомая зверина и Магерай, как и все, помчался прочь, но мужика он схватил за волосы и тот, придерживаясь за стремя, огромными прыжками нёсся рядом. Сейчас пленник сидел, уже привязанный к узловатому, торчащему из земли корню тополя и тупо смотрел перед собой.

Сотник расседлал коня, спутал ему передние ноги и пустил пастись. Сам же, придерживая рукой на лбу ползущую вниз листвяную кашицу, подошёл к пленному.

— Это кто был? — Дунай слегка пнул того по руке. — Откуда вы взялись?

Он уже решил допросить, да и прирезать пленника, если, конечно, Магерай не решит иначе. Его добыча, что хочет, то и делает. Сам же Магерай лежал на правом боку и хмуро глядел, как ему толстыми шерстяными нитками зашивают дыру от меча пониже рёбер. Удар пробил кожаную куртку и выворотил мясо, но литвину повезло, кости уцелели.

— Меня зовут Вадик, — второй раз за неделю представился пленный. — Это была банда Рыдая, они шли на встречу с Микулой. Рыдаю что-то надо было от него, волшебный ремень какой-то, что ли.

На счастье Вадика, да и многих других, он точно не запомнил, о чём говорил Рыдай на берегу Волги, не до этого было. Иначе, за пояс княжеский поднялся бы немалый сыск.

— Какому Микуле? — насторожился Дунай. У него были виды на этого боярина, хотел со своими на службу к нему наняться.

— Который из Нижнего Новгорода поехал на Москву, точнее, в Москву, — Вадик сплюнул кровью, это его приложили об тополь, когда связывали.

Магерай, завидев, что сотник говорит с пленником, что-то прохрипел и провёл рукой по горлу. Заклекотал булькающим смехом и махнул рукой, вроде как делай с ним что хочешь.

А сотник Дунай начал раздумывать, как быть. Пленника надо было везти с собой. Он бы рассказал Микуле, что какая-то банда за ним охотится. За такое дело и прямо сказать боярину — бери на службу, видишь, какие мы справные!

— Дай ему попить, — велел сотник шедшему от родничка литвину и повысив голос, громко сказал, указывая на пленника: — Никому его не трогать. Бакшиш получим неплохой за него.

Литвины своему сотнику верили. Вадик напился и прилёг, как смог. Все эти приключения уже изрядно его утомили. Он хотел сходить в душ, выпить полторашку пивка, выкурить пару сигарет и завалиться спать, чтоб работал телевизор и там бубнили какие-нибудь рожи. А вместо этого Вадик лежит в каком-то лесу, где все хотят его убить.

Дорога пошла вниз, деревья вдруг разошлись, показалось большое поле, разделённое оврагом с пологими краями.

— Вот она, Бедовая Яма, — Родион поторопил коня, легонько хлопнув его сложенной плетью.

Светлов поехал за ним, отводя в сторону ветки, бьющие по лицу. Рядом проезжали телеги, потихоньку спускаясь в овраг. Возчики осаживали лошадей, чтоб те не ускоряли шаг.

Глава 11

На поле, среди облетевших уже кустиков смородины и шипшина, ждали парни из передовой заставы. Родя и Светлов ехали к ним.

— Впереди спокойно, дорога нетронутая вёрст на шесть после Бедовой Ямы, — сказал старший дозорный. — Проехали, тишина везде. Тут, видать, давно уж никто не езживал.

Он повернулся к одному из своих парней, мотнул головой в сторону бояр, дескать, говори.

— Мы с Демьяном попросились по лесным тропкам проехать, в сторону от дороги, — затараторил тот. — Я заячьи следы приметил, дай, думаю, заполюю его. Здесь лес-то заячий, всё капустой ихней заросло, пасись, не хочу.

Родион слушал внимательно. В дружине народ был толковый, и знали, что говорить.

— А тут смотрим, лошадь бредёт, ухо отрублено и рана-то свежая, — продолжил парень. — И осёдланная лошадь-то. Мы про зайцев забыли, стали стеречься. Лошади ухо промыли да замотали, привязали её, поводьями спутали и по следу её пошли.

Парень передохнул, старший дозорный, видно, уже слышавший рассказ, внимательно поглядывал по сторонам.

— Вышли на поляну, а там побоище, — Светлов немного напрягся. — Три телеги поломанных, мертвяков с десяток валяется, лошадей дохлых парочка. И все обобранные уже. Демьян одного мертвяка опознал.

Рыжий всадник в лазоревом кафтане сипло, в нос сказал, что видал его, мертвяка этого, в Нижнем Новгороде. Это из тех литвинов, что с Микулой, зятем княжеским, на Москву пошли.

— Я ему ещё по морде пьяному два раза свистнул, — вытер под носом Демьян. — Чтоб, значит, опаску имел.

— Это он тебе по морде дал пару разов, — не утерпел его напарник и захохотал.

— Ну и ладно, — хмыкнул Демьян. — Зато я опаску имею, а он валяется голышом в лесу. Вот лисы-то ему всё пооткусывают.

Обоз уж весь скрылся в Бедовой Яме. После оврага, через пару вёрст, надо будет отабориться. Не стоит по лесу ездить, когда странные дела тут происходят.

Дозорные показали Родиону лошадь, ту самую, без уха. Седло истёртое, тороки пустые, поводья и узда много раз чиненые.

— Это не литвинов кобыла, — сказал один из дозорных. — Они хоть воры и пьяницы, но за лошадьми блюдут. У них и оружие всегда под приглядом и кони. А такую сбрую уж выбросить пора.

Оглядевшись, Родя гикнул и помчался по полю, за ним поскакал Светлов, а дальше и дозорные последовали. Пробившись сквозь кусты, выбрались на дорогу и пошли рысью за обозом.

Через пару-тройку часов, когда и табор уже разбили, и осмотрели место побоища, Родион сказал Светлову, что им, наверно, повезло, что они вчерашний день провели в починке сломанных телег.

— Литвины кого-то ждали тут, и наткнулись на бедный обоз, но там не смерды ехали, — Родя вытащил подаренный нож и принялся стругать сломанную веточку. — Тоже бойцы неплохие, дали отпор. По следам и покойникам видно, что скорее всего вчера они сцепились. Раненых нет, значит, вернулись за ними и подобрали. И всё мало-мальски ценное забрали.

Светлов курил и только кивал.

— Сколько до Гороховца ещё осталось? -спросил он.

— Завтра, бог даст, так придём, — Родя встал. — Айда вечерять.

Светлов арендовал у старшины обоза котёл литров на тридцать, и заварил индийского чайку с бергамотом из своих запасов. Всем припёршимся на чудный аромат выдавал ещё по паре кусочков рафинада. Народу понравилось, добавки просили. А Родион выдул две поллитровые кружки — Светлов ему подогнал железную, туристическую. Обмотав ручку берестой, Родя с удовольствием гонял чаёк, вытирая пот со лба и щёк.

Когда табор стал затихать, пришёл Данилка-Шерсть и сообщил, что дозоры выставлены, по месту сориентировались, до Гороховца около двадцати вёрст.

— Так что с утра выйти, к полудню придём, — сказал старший по обозу.

Бояре кивнули, одобряя, и Светлов выдал Данилке-Шерсть пять кусков рафинада.

— Александр, у тебя имя боевое есть? — спросил Родион, когда они остались одни, сидя у небольшого костерка. — Я к тому, что может, наткнёмся на разбойников или татей каких, или шайку татарскую, как в бою то тебя кликать? Александр, долго это выговаривать.

Светлов тут же, как будто ждал вопроса, выдал: — Пересвет!

Это был его позывной на той войне, шесть лет назад.

Родя кивнул.

— А меня в бою кличут Ослябя, — сказал он.

В небольшом овражке на берегу Оки, где густые кусты укрывали становище разбойников от чужих взглядов и беспокойного осеннего ветра с реки, Рыдай дуванил казну. Шайка его разбегалась. После внезапного боя с литвинами уцелевшие разбойники заявили атаману, что надо искать место на зиму.

— До весны дел не будет! — сплюнул Пустосвят. — Упустили такой обоз! Поганые литвины, откуда только взялись!

Рыдай и сам понимал, что сейчас с шайкой деваться ему некуда. Лучше всего разбежаться до весны, а там снова собраться для лихих дел. Поэтому пришлось делить казну, которую удалось богатой нынче собрать, видать, благодаря только святым Михаилу да Николаю, которым усердно молился по ночам атаман.

С Рыдаем решили остаться трое из шайки — Косторук, Пустосвят и Роспута, тот самый здоровяк, что лихо рубился с Лешаком на липовой поляне. Ну, и Некомат с ними. Остались шестнадцать разбойников, из них пятеро ранены так, что ходить не могут. Их решили в монастырь гороховецкий поместить. А монахам за уход телеги отдать с лошадьми. Кони нужны были только Рыдаю с компанией, им хватило шестерых лошадей. Остальные разбойники уходили пешком в Нижний Новгород. Или там зазимуют, или скатятся по Волге до Сарая с Астраканью на лодьях купеческих. Им кони ни к чему.

Деньги Рыдай отдал всем поровну, даже себе атаманскую долю не взял.

— Погуляли мы с вами браты, всему народу на изумление и на страх, — сказал он и сняв шапку, перекрестился. — Жду вас весной, как земля от снега просохнет, в Городце увидимся.

Все перекрестились, обнялись, почеломкались, кроме Некомата. И ушли разбойники в Нижний Новгород. Остались Рыдай с тремя людьми, и раненые на телегах. Решили заночевать здесь, а утром на Гороховец идти.

Некомат посмотрел раны у болезных, одному поменял повязку — вроде никто не лихорадил — и пока варился кулеш, сквозь кусты пролез на берег Оки. Чуть прищурясь, он смотрел вслед уходящим разбойникам. Один из них — Медяк, нёс тайное письмо в Крым, письмо для Теодоро ди Гуаско, властелину тех мест.

Сам Некомат трудился на благо генуэского банка Святого Георгия, и ди Гуаско был его связью, первым банкиром на Руси. Разбойник Медяк получил от Некомата пять увесистых червонцев, и ещё столько же ему дали бы в Крыму.

В письме Некомат сообщал, что дела Мамая хуже некуда, но неплохо сделать вид, что надо помочь ему и потому следует прислать поближе к московскому князю достойных кондотьеров.

«Об этом надо донести Мамаю, — писал Некомат. — Что Светлейшая Республика Генуя поддерживает его и шлёт воинов для помощи в борьбе с врагами. Имя Токтамыша называть не стоит, чтоб никто не услышал и ему не передал, всегда много ушей рядом, и пусть что хотят, то и думают. Но Мамаю на самом деле помогать не стоит. Он свою войну уже проиграл. Кондотьерам же надлежит захватить Москву. Мамай с Токтамышем воевать начнут, когда летом травы будет хватать для лошадей. Князя Дмитрия Мамай к себе призовёт, сражаться за него. Вот тогда кондотьеры и возьмут Москву. Нас поддержат литовский князь Ягайло и тверской князь Михаил. Генуя получит удобную крепость на реке, где товары везут с востока и Немецкого моря, сюда же меха с Каменного пояса поступают. А куда кондотьерам идти, то мой человек с прозвищем Медяк знает. Я обещал ему от вас пять червонцев за то, что письмо доставит. Дайте ему восемь, он для вас луну с неба снимет».

Разбойники уже скрылись за мысом, ветер с Оки начал задувать сильнее. Некомат поёжился, глянул на реку. У самого берега лежал труп. Это литвин, которого Некомат во время лесного боя оглушил ударом дрына по голове. Тот рухнул с коня и напоролся на свой же меч. Едва живого, литвина привезли сюда и когда он очнулся, быстро допросили. Узнав, что литвины шли с поездом его брата Микулы, Рыдай решил, что младший брат хочет с ним покончить.

— Да пусть его черти возьмут, — сказал он Некомату. — Как только узнал, пёс, что я навстречу иду? Наслал на меня своих литвинов. А княжий пояс всё равно возьму у него, на Москву пойду. Ты со мной или в Орду?

— С тобой, — кивнул Некомат. — Надо власть в Москве в свои руки брать.

Литвин вскоре умер и его сбросили с берега. Если звери за зиму не обглодают, весной большая вода унесёт покойника, а налимы своего не упустят.

Запахнув кафтан, который так понравился пожилому литвину Козырко, Некомат полез обратно, к огню и кулешу. Если получится так, как он задумал, быть ему главой банка Святого Георгия в Москве, а Рыдай станет командовать туземной стражей. Лишь бы Теодоро ди Гуаско не подвёл. Ему надо успеть связаться с Генуей, чтоб в Италии набрали кондотьеров и до весны переправить в Крым. А там Медяк их уведёт к бывшему становищу Тайдулы. Оттуда и на Москву ринутся. И всем будет хорошо, кроме князя Дмитрия и царя татарского, рыжего Мамая. Ну, всегда кому то везёт меньше других. В этот раз им неудача светит.

Игумен Сергий снял ермолку и пригладил волосы. Подошёл к узкому оконцу, глянул — на монастырь густо валил снег.

— Отец Киприан, — хрипловато заговорил Сергий. — Нынче день священномученика Киприана, так в честь своих именин холоду решил напустить?

Он засмеялся. Сидевшие за столом митрополит Киприан и Герасим, епископ коломенский, заулыбались. Стоявший возле открытого сундука с книгами Стефан даже не обернулся, занят был, готовился ехать в дикую Пермь к зырянам да вогулам.

— Ну, братия, пора и попотчевать, — Сергий вернулся к столу, надел ермолку и глянул на отцов русской церкви. — Или о делах сначала потолкуем? Нынче пятница, день то постный, так что с пищей торопиться ни к чему. Отец Киприан, говори, что задумал.

Митрополит невольно оглянулся, ибо план его был грандиозен и на Руси никогда такого ещё не бывало. Он откашлялся.

— Мы уже советовались с вами, отцы, как нам приумножить княжество московское, — вполголоса заговорил он. — Отнять у Ягайлы Киев с городками, Смоленск, Чернигов, да и саму Литву взять. Всё можно сделать, но князья не хотят мириться. Всё старшинства ищут, что Ягайло, что Михаил тверской, что Олег рязанский. Только церковь наша православная сможет всех объединить.

— Об этом рассуждали мы много, — Герасим отпил воды из деревянного, сложенного из дощечек струганных стакана. — Так князья, как кто силу набирает, так к себе и тащат митрополита или своего хотят завести. После Алексия-то вон какая смута была, да и сейчас ещё идёт. Ты, Киприан митрополит, Пимен митрополит, да ещё и Дионисий приедет из Царьграда, тоже митрополит. Или патриарх Митяя того же рукоположит. Кому бояре да князья верить станут? Разброд один и в церкви нашей.

У стены кельи что-то шумнуло. Святые отцы оглянулись, это Стефан уронил толстую книгу и сейчас аккуратно поднимал её с пола, стараясь не слишком измять страницы. Сергий покачал головой, он любил книги и жалел их. Киприан, слывший великим книжником, сам любил писать, и потому нахмурился. Но замечаний делать не стали, Стефан готовился к тяжкому походу и портить ему настрой придирками не стоило.

В оконце ударило снегом. Начало октября, а уже завалило поля. Что за притча такая на Руси, который год летом дожди, а зима на полгода приходит. У франков да германцев, говорят, голод великий так и не спадает уж несколько лет. Гневается на людей господь, за грехи их гневается. Сергий перекрестился.

— Я думаю, что надо князя московского Дмитрия возвысить, — неспешно продолжил Киприан.

— Он и так великий князь, — сказал Герасим, перебирая чётки. — Что же его, царём что ли, по татарскому обычаю объявить?

Киприан замотал головой.

— Надо рукописи написать, в которых указать, откуда есть что пошло на святой Руси, — сказал он. — И потихоньку подвести к тому, что именно Дмитрий Иванович самый государь и есть. И чтоб ему все и подчинялись.

Сергий с Герасимом молчали, обдумывая сказанное. Люди они умнейшие, так что идею сразу уловили.

— Летопись надо делать, — кашлянул игумен. — Летопись со времён дальних.

— Хорошее дело, — Герасим положил чётки на стол. — Надо подумать, что там написать. С чего начинать?

— Со времён библейских, — сказал Киприан. — Потом сразу на Русь перейти. Князь нужен давнишной, такого, кто бы не помнил никогда его. И от него весь род княжеский пустить до Дмитрия Ивановича. Чем древней семья, тем больше чести.

— А какого князя нам указать? — Герасим облизал губы. — Надо язычника, чтоб до Владимира ещё.

— Имя надо придумать ему, — согласился Сергий. — Редкое и не наше.

В дверь кельи дважды стукнули.

— Кто там?! — недовольно крикнул Сергий. — Заходи!

Пригибаясь в низком проёме, в келью зашли двое, крепкие, высокие, глаза спокойные. Один в красных сапогах, кафтане синем и шапке бобровой, щербатый и со шрамом, второй в чёрных сапожках на завязках, штанах и коротком кафтане, цвета зелёного с коричневым, в зубах белая палочка дымит.

— Здравствуйте, — первый снял бобровую шапку, склонил голову и перекрестился, взглянув на икону в углу кельи. — Мы бояре Дионисия суздальского, письмо от него привезли игумену Сергию.

— Как имя первого русского князя!? — внезапно спросил его Киприан.

— Рюрик! — почти сразу ответил второй боярин. — Рюриковичи, в палатах живут.

Святые отцы переглянулись.

— Письмо давай, — сказал Сергий и протянул руку. — А сами отдохните, потом поговорим.

Бояре поклонились и вышли, оставив запах травяного дыма. Стефан поморщился.

— Хорошее имя, Рюрик, — Киприан глянул на Сергия и Герасима. — Как вам?

— Так и будет, — кивнул епископ. А игумен помедлил чуть и тоже кивнул.

— Ну вот, нежданно-негаданно большое дело начали, — сказал Сергий. — А сейчас всё-таки надо попотчевать. Полба с маслом льняным нынче у нас.

— Вот и слава богу, — перекрестился Киприан. — Всё еда.

— Тогда вечером, после трапезы ещё соберёмся и поговорим, — сказал Сергий. — Надо подумать, где летопись найдётся. Здесь нельзя, на Москве тоже. Заподозрит кто-нибудь ещё.

— В Нижнем Новгороде, — засопел носом Герасим. — Там монах есть, грамотей и шибко даровитый. Да и пока Дионисия нет, никто про Нижний и не подумает. Монах Лаврентий, он ныне здесь, я утром его видал.

— Так и решим, — Сергий поднялся, прошёлся и ещё раз сказал, утверждая: — Так и решим.

Он развернулся, открыл толчком дверь и крикнул в коридор: — Полбу несите! И взвар шиповника.

Герасим, перебирая чётки, внимательно взглянул на Киприана. Тот улыбнулся, развёл руками.

— А иначе никак, — сказал он.

— Иначе никак, — согласился епископ и повернувшись к иконостасу, где стояла икона Петровской Божьей Матери царьградского списка, перекрестился. — Святитель Пётр, собиратель земли Русской, благослови нас на благое дело.

Между прочих дел Дионисий указал в письме Сергию, что пока его не будет, дружину свою он поручает ему.

«Дабы не баловались, держи их в строгости, пусть в дозоры ходят или с войском княжеским отправь воевать кого или в караулы на литовскую границу», — писал беглый епископ.

А Сергию тридцать битых жизнью и матёрых мужиков были вовсе ни к чему в лавре. Ещё начнут пировать, да монахов смущать гулянками своими. И потому игумен перепоручил их Киприану, благо что тот, после всех тайных разговоров и составления планов, решил вернуться в Москву. Взял он с собой только бояр — Ослябю да Пересвета, с ними ещё шестерых. Остальных отправили в Суздаль зимовать.

Глава 12

— Там в Спасо-Преображенском монастыре игумен Евфимий, он им потачку не даст, — говорил Ослябя, накинув капюшон подаренной непромокаемой куртки. — Хорошую одежду тебе змей приволок, между прочим. Вот только железо это зря таскаешь, толку никакого. Отдай кузнецам для дела. Лук со стрелами куда надёжнее.

Пересвет хмуро взглянул на него, похлопал по прикладу свою вертикалочку, лежащую в кожаном кабуре, притороченном к седлу, и ничего не сказал. «Она ещё себя покажет, — подумал он. — Подумаешь, не попал в гуся».

Несколько дней в лавре бояре Дионисия провели на охоте. И каждый раз лучники, детки боярские которые, реально доказывали превосходство древнего оружия над огнестрельным стволом. Наиболее позорной оказалась стрельба по гусям. Запоздалый косяк тянул над рекой, и Кошкомой с Хрисанфом предложили Пересвету сбить птичку.

Дробь явно не доставала, и Светлов ударил из нарезного ствола. Три патрона сжёг без толку. Родион скорбно покачал головой и подмигнул своим парням. Каждый пустил по две стрелы и три гуся рухнули на поле у лавры, ещё один, с трудом махая крыльями, дотянул до леса и там упал за деревьями.

До Москвы ехали не спеша. Киприан понадеялся на выпавший снег и первые морозы, но на следующий день после выезда из лавры пришла оттепель, дороги развезло. Санки митрополита хорошо скользили по грязи, но постоянно застревали в рытвинах. До столицы ехали пять дней.

— На электричке с Ярославского час с небольшим до лавры, — думал Пересвет, качаясь в седле. — А тут. Задница уже как не своя, тяжело верхом то ездить так долго. Зато полезно для здоровья, свежий воздух и вообще.

Ночевали по пути в деревенских избах. Пересвета там мутило. Топились дома по чёрному, пахло дымом, потолки низкие, закопчённые. Спать душно, пахнет богато всякой антисанитарией. Смерды спали на печи, да на лавках, мылись редко. И насекомые. Клопы, тараканы и блохи, блохи — эти мелкие прыгуны сотнями бросались на ноги и без устали жрали человека, буквально заживо.

У Пересвета в рюкзаке нашёлся баллончик спрея от насекомых, давно уж там лежал. Первая же струя, вылетевшая из него, произвела грандиозное впечатление на всех. Кровососы сотнями валились замертво, а смерды просили боярина облить их с ног до головы, чтобы избавиться от клопов и блох.

— Как они так живут? — изумлялся Пересвет, разговаривая с Ослябей. — Ведь скотство сплошное! Один плюс — ипотеки нет.

— Смердам хорошо живётся, — хмыкал приятель. — Спит, жрёт, с бабой своей развлекается, землю пашет и доволен. А татары угонят на продажу, так ему ещё лучше. Там тепло, а в прислугу попадёт, так вовсе замечательно, кормят-поят, живи не хочу. Они же сами порой убегают в Крым, да ещё куда. А ипотека — это кто?

— Кабала вечная, без права выкупиться.

— Понятно, — кивнул Ослябя. — Ну, это кто как сам захочет. Кто в кабалу ползёт, а кто свободно живёт. Сам человек решает.

Жить Пересвету с Ослябей определили в Чудовом монастыре, там, где и митрополит свой флаг держал, как говорится. Кремль старинный, белокаменный. Таких зданий чудесных Пересвет в Москве и не видывал.

— Вот как строили предки-то наши, — он целый день бродил по кремлёвским закоулкам, рассматривая давно уже в его времени снесённые церкви, монастыри, княжеские хоромы. Терем Дмитрия Ивановича был сложен из неохватных брёвен, могучий и очень впечатляющий. Внутрь Пересвета не пустили угрюмые стражники. Узнав, что он из свиты митрополита, посоветовали без дела не шататься.

— А то враз тебя бастрыганам спровадим, а у тех разговор короткий, а кнут длинный, — оценивающе разглядывая боярина, сказал хмурый детина, почёсывая шею.

Пересвет спорить не стал и ушёл.

Заставив баб-монашек выскоблить полы до белого и отмыть стены в отведённой им с Ослябей комнате, он ещё попрыскал своей отравой из баллончика по углам.

— Невозможно ведь быть тут! — возмутился Ослябя, морщась и зажимая нос.

— Поехали, погуляем, — предложил Пересвет. — Мне практиковаться надо в верховой езде. Заодно и город посмотрим.

Одна из проблем, которую пока не мог решить московский попаданец, была в отсутствии трусов и носков. Сыночек его, космический рейнджер Джеллада, помог набраться всяким барахлом, а вот о таких обычных вещах как-то Пересвет и не подумал. Здесь же, в белокаменной Москве, трусы никто не носил — он узнал об этом от Родиона, — и носков тоже не знали. Портянки были в моде. Очень удобно и практично. Да, одежда тут крутая, шерсть, лён и немного шёлка. Коттона вообще не видать. Сейчас Пересвет под берцы намотал бархатные портянки, купил в Гороховце у купцов, приехавших на богомолье. Тепло и престижно. По совету Осляби, между прочим, тот сам такие носил.

— В караулы или на стычку пойдём, или в полях куда, так шерстяные мотать будем, — сказал он. — А так, пофорсить, да и перед князьями, да боярами, бархат или атлас на ногах носить. Не всегда хорошо, зато богачество своё можно показать. Ты-то, когда товар от змея распродашь, главным богатеем на Москве станешь.

Если с портянками всё было ясно, то как быть с трусами, Пересвет ещё не решил. Подумывал льняные пошить, это же просто.

«А чего я маюсь?», — подумал он. — «Сошью юбочку до колен и буду так ходить. Удобно и практично, очень гигиенично. А потом можно будет и бизнес открыть, магазины нижнего белья, например. Титешники для баб пошить, хм, золотое дно. Надо обдумать бизнес-проект. А капитал возьму от продажи того, что есть. Нормально я придумал. Родю в долю и понеслась коммерция! Поскорей бы снег ложился».

За вещами и продуктами, оставленными во Владимире, решили ехать зимой, так удобней. Зимники, они покруче любого асфальта будут.

На Москва-реке ни одного моста, только пара лодок рыбацких болтается. Лёд стал было, да растаял, но сегодня подмораживало, и появились забереги.

Боярские кони цокали коваными копытами по замёрзшим комышкам на дороге, разбивали льдинки в лужах. Первые снега сошли в оттепель, но сегодня, может, и задует метель; первые снежинки уже носило ветром. Ослябя предложил повечерять в подорожной избе на краю Москвы.

— Курей там жарят замечательно, — он высморкался и вытер под носом. — И рыба не тухлая, ну, не воняет. Или воняет, но не очень.

Пересвет любитель вкусной рыбы, но во всех встреченных кабаках рыба жутко воняла. Ему поясняли, что ледников ещё нет, а потому она солёная. «Сиговый засол» — вспомнил Пересвет ужасное блюдо и понял, откуда он пошёл на Руси. Свежую рыбу ловить пока было некогда и сейчас Ослябя обнадежил, что наконец-то после Нижнего боярин покушает прилично.

Пересвет крутил головой. Москва оказалась деревней. Белокаменные стены кончились, и на то место, что позже назовут Красной площадью, выходили стены деревянные.

— Мавзолея нет, странно, — бормотал Пересвет. — ГУМ пропал, брусчатки нет. И тишина.

В самом деле, осенний московский вечер поражал своей благостью. Только поскрипывала сбруя, посапывали кони, да иногда шуршали непродуваемые зелёные куртки на боярах. Никаких улиц и в помине было. Бревенчатые дома, обнесёнными глухими заборами, разбросаны как попало. Кое-где торчат пепелища — остатки чёрных срубов.

— Часто Москва горит? — спросил Пересвет Ослябю.

— Всегда — ответил тот.

Край города был почти сразу за деревянной церковью, стоявшей, как прикинул Пересвет, в его времени, в Зарядье. Возле неё спускалось к Москва-реке кладбище с косыми крестами, аккурат где ныне подземный концертный зал. Церковь деревянная, маленькая, купола из гнутых досок.

— Варваринская церковь? — кивнул на неё Пересвет.

— Ага, — Ослябя одобрительно глянул на него, дескать, память возвращается понемногу.

Подорожная изба оказалась огромным сараем рядом с небольшой речкой. Опознать её Пересвет не смог. Во дворе здесь стояли телеги, пустые и с товаром, закрытым рогожами. Кони под боярами учуяли лошадей и пошли быстрее.

Внутри оказалось не так уж и плохо.

«Отель «Три звезды», — решил Пересвет. — «По классификации господина Мамая, князей трахтельбержских и торговой конторы купцов Балалайкиных. Кухню оценим по Мишлену. Ого, здесь жареных курей подают. Это уже две звезды Мишлена, как минимум. Отличное место!»

Несколько столов, рядом лавки, пахнет горелым мясом. Темновато внутри, горит с десяток лучин, воткнутых в светцы. Обычный кабак. Бояре уселись за стол возле стены, Пересвет закурил.

За двумя соседними столами хрипели друг другу что-то важное ватаги пьянорожих мужиков с бессмысленными глазами. Ещё за одним сидели какие-то явные подлецы, внимательно всех осматривая, как лисицы вынюхивая добычу, видно, оценивая, поживятся они сегодня чем или нет.

Кто-то заорал в углу и тяжело упал на посыпанный соломой пол. Крики, бульканье в жбанах, свинья, целиком жарящаяся на вертеле в очаге, кабацкая вонища, всё это вызвало у Пересвета знакомые ассоциации. Он даже повернул голову к двери.

«Сейчас зайдёт барон Пампа дон Бау, — вспомнил он. — Вертолёт, я не могу явиться к баронессе голым, не знаю, чей он там отец, но дети его сегодня осиротеют».

Тут им подали цельного запечённого осетра, хозяин заверил, что днём лично вытащил его из Москва-реки. Рыба не пахла гнилью, и приготовленная с травами, зашла с радостью. Пришло время держать слово перед самим собой, подумал Пересвет, ибо, время пришло, и его не прогонишь.

Он вытащил из-за пазухи бутылку вискарика, а из кармана небольшую железную стопку.

— Начнём, Родион, — Пересвет набулькал стопку до краёв. — Первый раз с тобой нормально сидим. Давай набубенимся сегодня. Пей до дна.

Приятель разом хлопнул виски, закашлялся, хекнул и заулыбался.

— От змея глистогонка-то? — спросил он.

Пересвет кивнул.

— Надо будет ещё взять у него, — Ослябя отсёк ножом осетриный хвост и принялся жевать. — Прямо радость такая. Давай наливай!

После рыбы были две жареные курицы — размером с цыплят, кувшин с кислым взваром, кусок варёной говядины, вторая бутылка виски и пара зайцев на вертелах.

А потом за стол к боярам подсел невидный раньше человек, в сером кафтане, войлочном грязном колпаке и лаптях с обмотками.

— Здорово, Родион, — внезапно чистым и звонким голосом сказал он. — Прямо господь нас свёл с тобою, дело есть важнецкое.

Ослябя наморщил лоб, склонил голову на плечо, рассматривая мужика. Потом хмыкнул, тряхнув головой.

— Это Поспелко, — Ослябя посмотрел на Пересвета и мотнул пальцем в сторону гостя. — Родня кормщику нашему Воилко.

— Кузен? — церемонно приподнял брови Пересвет.

— Да, кузнец, — кивнул Ослябя. — В Новгороде у него кузня своя. Зимой с товаром в Москву ездит, — он повернулся к Поспелко: — Держи, пей, Пересвет глистогонку знатную от змея получил!

Новгородец чиниться не стал, замахнул стопку виски, ошарашенно помотал головой, прислушался и с улыбкой погладил живот.

— Хороша отрава, — он икнул. — А какой змей принёс?

Ослябя внимательно глянул на приятеля. Пересвет вздохнул и посмотрел на ополовиненную вторую бутылку Glenmorangie.

— А зовут змея Байрактар! — сказал Пересвет. — Древнее имя племени ящеров, динозавров и, и, и крокодилов!

— Ага, родня они, — кивнул Поспелко. — Змеи и коркодилы.

Пересвет наморщил лоб. Ослябя, видя, что приятель чего-то не понял, резко выдохнул, концентрируясь.

— У них в Новгороде живут в реке коркодилы, — сказал он медленно и очень словоразборчиво. Поспелко снова кивнул.

— Наливай, — махнул рукой ошарашенный Пересвет. — За попаданцев, фэнтези, Гэндальфа и победу русского оружия! И коркодилов со змеями. Спасибо тебе, Джеллада!

И они снова выпили, потом Пересвет уточнил, большой ли зоопарк в Новгороде, и есть ли там слон, как, например, в Новосибирске. Поспелко и Ослябя наморщили лбы и ничего не сказали по существу. Виски кончилось, но поскольку сидели очень хорошо, Ослябя позвал хозяина и тот притащил огромный жбан браги. Вонь шла от неё жуткая, и учуяв эту запашину, все кабацкие гости сторожко приподняли головы, как голодные волки, когда услышали добычу.

«Говорил папа, не пей пиво после водки, — подумал Пересвет. — Эх! А мы водку и не пили, да и тут не пиво. Воняет, конечно, атас, протрезветь можно. Принцип „сиговый засол“ преобладает, видать, на Москве сегодня. Ну, за справедливость!»

Тост он произнёс уже вслух, зачерпнул берестяной кружкой мутной бражки и одним махом выпил. Ничего так, приятная жидкость.

После второй кружки Пересвет впервые в жизни увидел, как двоится в глазах. Людей в кабаке стало гораздо больше. Но выход очевиден. Боярин закрыл ладонью один глаз и всё стало нормально.

Поспелко снял с головы войлочный колпак и огляделся, потом переклонился через стол к боярам и зашептал: «Скоро будут большие дела. С Новгорода правда идёт, и вся Москва подчинится, и огонь небесный падёт на стяжающих».

Ослябя пристально на него посмотрел, погрозил пальцем и сказал, что Поспелко сегодня едет с ними, а завтра они начнут борьбу с хищниками рода человеческого. Новгородец обрадовался и прыгнул плясать. К нему скакнули пьяные рожи от других столов.

Задудели, завыли откуда-то взявшиеся дудки, застучали, загрохотали, затрещали деревянные ложки по столам и ладоням, завопили любители народных танцев. Пересвет видел, как по кабаку носились чёрные тени, мотаясь по сторонам, гикая, хлопая себя по ногам, бокам и голове, приседая и выпрыгивая под потолок. Ослябя хохотал, потом шепнул приятелю, что надо собираться.

На улице свежий воздух приятной прохладой окутал Пересвета, он глубоко вздохнул и тут ему стало плохо. Но вскоре похорошело, он покурил, попросил у конюха воды испить. И вроде пришёл в себя. Ослябя тем временем выволок из кабака Поспелко, тот совсем уж не вязал лыка и только скорбно икал, непонимающе глядя в ночь. Конюх с Ослябей усадили новгородца на его лошадь, дали в руки поводья и тот сразу начал приходить в себя. Поехали в Кремль, хватит куролесить, надо и поспать.

Бояре дрыхли на огромных матрасах, набитых сеном. Пересвет начал просыпаться от того, что его дёргали за ногу. Это вчерашний новгородец взбудоражился. Он сидел на полу, прислонившись к стене и наклоняясь, тормошил Пересвета.

— Чё тебе надо? — боярин с трудом сел. Матрасы лежали на полу, сено в них хрустело, было душно и плохо.

— Прикажи бражки принести, — Поспелко качнулся и застонал. — Ядом нас поили вчера, истинно говорю, ядом. Как приезжаю в Москву, так меня и травят в этой избе!

Сморщившись, Пересвет припомнил вчерашнюю бражку и его едва не стошнило. Ну уж нет. Голова трещала, даже думать было больно, а надо.

Где там его сумки, ага, в углу свалены. На подоконнике стоял котелок с кипячёной водой, вчера ещё побеспокоился. Зачерпнуть кружкой, бросить таблетку аспирина, что пузырьками растворяется. Уф! Сейчас надо подождать.

— Иди сюда, плясун, — махнул боярин новгородцу. Заставил того выпить шипучий раствор. Вторую растворил, и сам приложился к берестянке.Через несколько минут полегчало обоим.

Заворочался, шурша сеном в своём матрасе, Ослябя. И ему кружку аспириновой настойки подали.

Тяжело выдохнув, Пересвет спохватился. Он убрал деревянный заслон с окна и в келью, где квартировали бояре, ворвался свежий, морозный воздух. Все закашлялись, но стало ещё лучше и Пересвет наконец-то закурил.

Ослябя поморщился, помахал рукой, разгоняя дым и вышел из кельи. За ним увязались остальные, во двор, по делам насущным и неотложным.

Глубоко вдыхая холодный кремлёвский воздух, Ослябя глянул на новгородца.

— Ну-ка, Поспелко, говори, чего ты в Москву припёрся? — Родион похлопал того по плечу. — Какие там враги, чего опять в Новогороде мутят? И где товар твой? Неужели без ничего верхом приехал?

Поспелко вытаращил глаза и хлопнул себя по голове.

— Оставил всё в проезжей избе! — завопил он. — Сопрут, а там ведь ...

Новгородец захватил рот ладонью и съёжился. Ослябя махнул рукой, равнодушно отвернувшись.

— Сейчас в баню пойдём, — сказал он после завтрака. — Попаримся, дурь выгоним, да и съездим в подорожную избу.

Взяв с собой двоих из дружины, бояре с Поспелко поехали туда, где вчера веселились. После бани хорошо по свежему воздуху прогуляться. И Москва красивее стала, и люди вроде улыбаются.

Глава 13

Отыскали в подорожной избе возчика от Поспелко, тот отыскал телегу с товаром и поехали в Чудов монастырь. Местные монахи ещё не знали, чего ждать от митрополита Киприана и потому терпели всё, что его свита вытворяет. Мало того, что сами заняли три кельи, да ещё и на их лошадей овёс и сено потребны, так ещё новгородцев притащили. А те самые зловредные христиане, потому что церковную пошлину Москве отказываются платить.

С собой Пересвет прихватил бутылок десять всяких напитков, и когда Ослябя сказал, что надо будет немного подпоить Поспелко, вытащил водку. Коньяк и виски было жалко.

Водка новгородцу понравилась, и сидя за обедом, он начал постепенно выкладывать, зачем приехал в Москву.

— Никому про то говорить нельзя, — забубнил он уже после второй стопки. — Митрополит хочет денег с нас много взять, а деньги божий дар, его отдавать нельзя.

Ослябя удивлённо поднял брови.

— Ты умный какой-то стал, — сказал он. — Кто тебя этому научил?

— Есть у нас божьи стрижи, стригольники, — Поспелко глянул на Пересвета и тот налил ему ещё стопочку. — Они так говорят. Надо, говорят, пример брать с немецких городов, каждый там сам по себе и только городскому епископу денежную подать даёт. А у вас, говорят, неправильно.

Он замахнул стопку, посидел, послушал, как водочка катится и ухватив капустный лист из чашки с рассолом, захрумкал им, капая рассолом на стол.

— А то ты почто в Москву приехал? — не унимался Ослябя.

— Мне поручили наши божьи стриги митрополита Киприана извести, — важно сказал Поспелко. — А я знаю, где меч князя великого Александра Ярославича спрятан, а против него никто не устоит, даже книжник Киприан. Нету от него никакой защиты никому.

Пересвет нахмурился, Александр Ярославович, кто-то знакомый, князь. Где-то слышал раньше это имя.

Ослябя постучал пальцами по столу и взял кусок вареной говядины. Отщипывая от него волоконца, он макал их в соль и закидывал в рот. Поспелко перешёл к пареной репе, та ещё была тёплой и новгородец с удовольствием откусывал куски.

— Меч-то где сейчас? — спросил Ослябя.

— На возу лежит, в самом низе, — махнул рукой Поспелко и снова взглянул на Пересвета. Тот налил.

— Сейчас поем, возьму меч и пойду к митрополиту, — новгородец вытер губы и высморкался под стол: — Проткну книжника и поеду домой.

— А кто ещё про меч знает? — Ослябя макнул очередное мясное волоконце в соль, но есть не стал, замер, ответа ожидая.

— Никто, — Поспелко улыбнулся. — Кто про него узнает, если он у нас в сундуке сто лет лежит? Тятя мне сказал, Яков Моиславич, ему дедушка. А его отец вместе с князем Александром Ярославичем со шведами да немцами бился, а потом к татарам ездили. И когда князь помирал, меч у него и забрал. Хотел сыну его отдать, да тот слаб показался. Ну и положил в сундук. Меч-то непростой, татарские кузнецы ковали, там рисунок ихний, как раз митрополиту хватит, и даже книги ему не помогут.

Водки для Поспелко оказалось достаточно. Уже после пятой стопки он уронил голову на стол и заснул. Бояре оттащили его в угол, где Поспелко нынче спал, на драные шкуры неведомых зверей, выданные вчера брезгливым монахом-завхозом. Вышли во двор, и и вместе со своими парнями да возчиком принялись аккуратно перебирать поклажу на возу.

— Вот он, — Ослябя вытащил что-то длинное, перемотанное тряпками и обвязанное верёвкой. Распутал всё. Точно — меч, в ножнах, ободранные немного, но всё равно красивые. Серебро, жемчуг, ещё какие то камешки — красные такие, сияют. Родион немного потащил меч из ножен, показался рисунок на лезвии.

— Вы обратно всё сложите, — велел Ослябя дружинникам. — Вот вам за труд непосильный каждому по деньге, — он повернулся к возчику: — Куда Поспелко собрался ехать, где выгружаться?

— Так у свата моего, у Якуба Зуболомицы, — почесав затылок, сказал тот. — Мы там всегда и стоим. А чего?

— Ничего, — ответил Ослябя. — Вот туда и езжай. А Поспелко вечером приедет, как проспится.

Отойдя в сторонку, Родион негромко сказал Пересвету, чтоб тот пока погулял по Москве, а ему надо к митрополиту сходить.

— Все в Москву лезут, — усмехнулся он. — И Ганза туда же, со своими еретиками немецкими. Хотят Новгород с Москвой рассорить. Ладно, покатайся, пока солнышко светит, а вечером обговорим, как быть. Ох, чую, придётся саблями помахать, и в Москве, и в Новгороде.

Решил Пересвет, он же московский попаданец Александр Светлов, проехаться по Кремлю, да рядышком, поглазеть на усадьбы княжеские да боярские. Может, и ему десять соток выделят под индивидуальное жилищное строительство. Тоже ведь нацпроекты свои тут есть, как без них то.

Нежаркое солнышко ещё не собиралось катиться в литовскую сторону, светило на избы московские и дворцы деревянные. Сновал посадский народ, иногда проскакивал всадник, не спеша проехали двое бояр в высоких бобровых шапках, покосились недоумённо на Пересвета в его тёплой куртке да зимней бейсболке с логотипом Нью-Йорка.

Он же, внимательно глядя на встречных, аккуратно поправил саблю на боку, вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил и поехал не спеша.

Вдруг откуда-то слева, там, где будет Исторический музей, а сейчас просто покрытый голыми кустами склон, кто-то закричал, как будто сто рублей потерял. А это немалые сейчас деньги то.

Пересвет выпустил дым, повернул голову в сторону воплей, и дёрнул поводья, направляя туда своего коня. Потом он много думал об этом. Любопытство, судьба, от которой не уйдёшь, так и не понятно, почему тогда поехал на эти крики. А может, колдовство, хотя и сжигают за него баб, но всё таки, всё таки...

Князь Карачевский Святослав прогуливался по галерее второго этажа терема свояка, князя Серпуховского Владимира. Он размышлял, стоит ли выдавать свою единственную дочку Иулианию за князя Оболенского. Из троих Оболенских, живших ныне в Москве, один Семён не был женат.

— «Соседи наши, из Тарусы, — думал Святослав. — Правда, от княжества их немного осталось, так, каждому по два оврага да один бурелом на всех. Но опять же они в Москве хорошо устроились. У князя Дмитрия в уважении, да и торгуют, слыхал я, хорошо с низовскими купцами. Золота у них много. Да, надо за Семёна выдать. Эх, Ульянка-то своенравная, как бы не заартачилась. Может, уломаем».

Вообще князь Святослав со всем семейством приехал в Москву не дочку замуж выдавать. Свояк, князь Владимир Андреевич, он же двоюродный брат великого князя московского Дмитрия, прислал с оказией письмо, что дескать, как снег ляжет, езжай ко мне в гости. И тут оказалось, что замятня очередная между Москвой и Литвой зреет. А Святослав литовскому великому князю Ягайле вроде как родня, его жена Федора старшая сестра литовского князя, и если там заварушка какая, так он должен с дружиной своей и боярами на подмогу Литве идти. Но если в Москве в это время, у такой же родни оказался, так как ему воевать-то? Так что можно и отсидеться, без всяких ругачек потом.

И тут, пока два дня роздыху себе дали свояки от пирушек, Святославу мысль и пришла дочку женить. Москва богатеет, Оболенские уж и ездить к себе в деревню перестали. Он и сам так, вроде как родня у князя Дмитрия, и Ягайла ему шурином приходится, так надо и со служивыми князьями ещё зародниться.

Сказал вчера сёстрам-княгиням про это. И Федора, и Елена, жена Владимира Андреевича, задумались. Ульянке уже почти семнадцать годов, надо и о семье размышлять, хватит в девках скакать.

Хотя дочка у Святослава боевая выросла, саблей научилась лихо махать, а из лука стреляет без промаха. Конечно, кровь то у неё самая отчаянная. Прадед по отцу святой князь Михаил Черниговский, а у того деды самые залихватские рубаки по всей Руси были, походами на Царьград ходили, жгли галеры и парусники на всех морях, города с землёй равняли. По матери, дочери великого князя литовского Ольгерда, внучка она грозного Гедимина, а тот свой род числил от норвежского дикого короля Эрика Кровавой Секиры и жены его, могучей волшебницы Гуннхильды. Ольгерд как-то показывал Святославу древние книги, где о пращуре его было сказано, что никого не жалел в бою, стонали и кровью рыдали от него побережья Немецкого моря. А про Гуннхильд безвестный летописец написал, что она умна, красива и умеет колдовать. А ещё у неё есть копьё с широким наконечником, и перед смертельным ударом оно издаёт тонкий звон.

Тут Святослав засопел носом, припомнив, как с сыновьями и дочерью ездили на охоту по первому снегу и Ульянка издалека застрелила зайца. Вроде у неё тоже стрела звенела тихонечко, не так, как обычно тетива. Может, от старой Гуннхильды ей умение это передалось? Так она и колдуньей ещё станет. Нет, нет, надо замуж выдавать. И побыстрее. Княгини вроде бы Семёна Оболенского одобрили, князь Владимир только посмеялся, сказал, что для его племянницы отчаянной муж нужен с характером как скала, иначе не справится.

— Вот сегодня вечером и попрошу Семёна приехать, — решил Святослав. — Поговорим, может, и он не против будет. А замуж выйдет, некогда колдовать то станет, да с саблей по полям носиться.

Спустившись по снежной дороге, Пересвет увидел несколько коттеджей. Вспомнил, что их сейчас называют терема. Высокие, экологичные — из хорошего дерева, за тыном из заструганных вверху брёвен.

Возле одной такой усадьбы гарцевали всадники. Подъехав ближе, Пересвет понял, что они увлечённо наблюдают за чем то во дворе. А там снова кто то завизжал и послышался звон, будто сабли ударились.

Любопытствуя, Пересвет вытянул голову и остановившись у тына, попытался разглядеть происходящее.

— Драка, что ли? — пробормотал он, вытягивая шею.

И тут совсем рядом с ним раздался звонкий крик.

— А ну долой отсюда! Или всех перестреляю!

Всадники отпрянули и пригнув головы, отскакали шагов на двести.

— Эй ты! — Пересвет закрутил головой и увидел, как на крыше амбара или овинника, как они там называются, сидит, скрестив ноги, весьма сердитая румяная девушка. Шубка розовый атлас, оторочена светлым мехом, шапочка тоже типа норковой. А у руках у девушки лук с натянутой стрелой.

И что-то позванивает. Тонко так, как далёкий колокольчик.

— Ульянка, слазь! — загремел кто то во дворе, невидимый Пересвету. — Не позорь меня! Выпорю!

— Как бы тебя кто не выпорол! — раздался женский голос. — Ульянушка, перестань меня пугать, спускайся. Ты и так нашему гостю голову едва не срубила, ладно, он защитился. Спускайся, может, ещё приглянется князь то.

— Не люб он мне! — закричала девушка. — Пусть уезжает вместе со всей роднёй своею!

Пересвет чуть отъехал, чтобы получше её разглядеть. Конь под ним прядал ушами, не стоял спокойно, волновался, видать, чуял что-то.

— А тебе что непонятно?! — девушка направила стрелу на Пересвета. — Вместе с Семёном вашим уезжайте от греха подальше!

Звон колокольчика стал погромче, но Пересвет не обратил на это внимания. Он улыбнулся, снял тёплую бейсболку и держа её наотлёт, чуть склонил голову.

— Добрый вечер, красавица, — сказал боярин. — Зачем же так волноваться? Разрешите познакомиться, Александр Пересвет, нахожусь на службе у многих отцов церкви нашей.

Он ещё ниже склонил голову, уперевшись подбородком о грудь и тут что-то ударило по бейсболке, чуть не вырвав её из руки. Пересвет увидел в ней дыру. Глянул на девушку. Та ладошкой придерживала ещё бьющуюся тетиву и смотрела хмуро.

— Прекрасный выстрел, мадмуазель, — боярин просунул палец в дырку бейсболки. — Отличный лук, надеюсь, он не очень тяжёлый для ваших красивых ручек?

Пересвету вдруг стало смешно. Какие то разборки с женихами, а ему классную бейсболку продырявили. Хоть языком почесать, да, а девчонка то симпатичная. Может, в гости напроситься, пусть шапочку ему зашьёт. Попробовать, так сказать, московской жизни изнутри, и самому.

— А вы что делаете сегодня вечером? — улыбнувшись душевно, спросил Пересвет. — У вас такая прекрасная шубка, соболиная опушка на ней и шапочке, лучшие на Москве, наверно? Можно только позавидовать вашему великолепному вкусу, ах, какие прелестные серёжки у вас, с жемчугами, но они не могут превозмочь вашей красоты. А какие у вас глазки, как две стрелы Амура, они пронзили моё сердце, как бейсболку, насквозь!

Тут Пересвет склонил голову, поднял, и улыбнулся девушке. Та внимательно его слушала и вдруг крикнула кому-то во дворе: «Я за этого боярина замуж пойду! Оболенские не нужны, пусть домой едут».

— «Вот это я попал!» — только и успел подумать Пересвет, как сзади раздался свист и крики.

Он развернул коня. Всадники, стоявшие поодаль, волновались; один из них крутился, выворачиваясь из рук приятелей и родни. Это ему удалось, он сразу пустил коня в карьер, выхватив саблю, очевидно, желая зарубить Пересвета, так как понёсся к нему, что-то выкрикивая.

Боярин, не раздумывая, погнал коня навстречу. Скорее всего, это был отвергнутый жених, но разбираться некогда. Даже не картинками, а сполохами видений пролетели воспоминания, как дурачились на тренировках по пятиборью. Верхом атаковали друг дружку, лупя по фехтовальным маскам шпагами. Пересвет тогда прочёл «Тихий Дон» и приём Гришки Мелехова пришёлся ему по душе. Несколько раз помогал победить не ожидавших такого хода соперников.

И сейчас попробуем.

Кони неслись навстречу, подводя своих всадников к удару правой рукой.

— «Эх, лошадь необучена!», — мелькнуло в голове. Но не подвела.

Когда до разъярённого противника осталось десятка полтора метров, Пересвет мягко увёл коня вправо и зашёл к визави с другой стороны. Тот успел только вытаращить глаза, соображая, как ему рубить на левую сторону. Стоявшие всадники, уже поняв, что будет, ринулись на подмогу, понимая, что не успевают, но хоть отомстить.

Пересвет перекинул саблю из правой руки в левую, оказался с незащищённой стороны противника. Тот разворачивался в седле, поднимался на стременах, надеясь хотя бы не допустить смертельного удара, а там его выручат. Но боярин и не собирался его убивать.

Он ударил противника по голове плашмя, у того сорвало синий, шитый золотыми нитками колпак. Противник закачался и выронив саблю, упал на гриву коня. Пересвет же развернулся и примирительно замахал руками налетающим всадникам. Один из них, ощерясь и не обращая внимания на мирные жесты, занёс над головой саблю. И тут тихонько пропел колокольчик и стрела ударила в широкий рукав кафтана атакующего. Видно, зацепила и руку, так как сабля покачнулась.

— Стой князь! — вопили остальные всадники. Пересвет отъехал подальше и оглянулся. На крыше сарая, за тыном, стояла девушка-краса и держала лук со стрелой. Всадники окружили обоих пострадавших, а кто-то крикнул Пересвету, чтоб уезжал, пока цел.

Боярин не стал просить два раза, послал воздушный поцелуй своей принцессе в соболях, и весьма воодушевлённый, поехал обратно в сторону библиотеки имени Ленина. Решил объехать Кремль кругом. И влип.

Буквально минут через пять, когда Пересвет стоял на замёрзших берегах Неглинки, высматривая, где её лучше переехать, около него остановились три всадника.

— Боярин, — сказал один из них, почёсывая шею нагайкой. — А поехали с нами?

— Чьих будете? — спросил Пересвет и закурил.

— От Бастрыгана мы, — уточнил другой всадник, баюкая в руках железный шарик на верёвочке. Верёвочка была с петлёй, что захлёстывалась на запястье правой руки всадника.

— Простите, у вас кистень? — вежливо уточнил у него Пересвет.

— К сожалению, боярин, ошибся ты, — усмехнулся всадник. — Кистень с ручкой, и подвес чаще всего цепной, а это гасило.

— Удобная вещь, гармонирует с вами, — сказал Пересвет: — А Бастрыган, кто это, простите?

— Так познакомишься, — третий всадник передёрнул плечами. — Поехали уже, холодает. А у нас тепло, дров то не жалеют.

— Далеко ехать? — уточнил боярин.

— В Кремле, недалеко тут, — мотнул нагайкой первый всадник. — В Татарской башне.

Пересвет бросил окурок на лёд Неглинки и повернул коня.

Глава 14

Бастрыган оказался боярином князя Дмитрия, надзирал за строительством рва, что тянули от Неглинки к Москва-реке. Попутно он же присматривал за поимкой разбойников, лазутчиков всяких, и князь поручил ему выспрашивать этих татей обо всём интересном. В этом Бастрыгану помогали специалисты по дыбе, горячему железу и другому разнообразному инструментарию.

Его дети боярские привезли Пересвета в Татарскую башню, где и правда полыхал огонь в углу огромного подвала. Поодаль, на лавке, застелённой медвежьей шкурой, сидел, опершись на стол, одноглазый грузный мужик в красном кафтане и потирал лысую свою голову.

— Здравствуй, боярин! — улыбнулся он Пересвету. — Давай знакомиться, я, значит, князя великого Дмитрия боярин Осип Бастрыган, а ты, говорят, митрополиту Киприану служишь?

— Тепло тут у вас, — Пересвет подошёл к столу, присел на лавку рядом с Бастрыганом: — Да, с Киприаном нынче работаем, типа, в аренду нас сдали.

Княжий боярин сочувствующе покачал головой, вздохнул.

— А вот работают тут, у меня, — он махнул рукой. Из тёмных углов вышли два мужика в тулупах на голое тело, лаптях и грязных латаных штанах.

— Железо калят на огне, да тех, кто упрямится, гладят железом то этим, — пояснил Бастрыган. — Или вот на дыбу повесят, да и кнутом, кнутом!

Пересвет посмотрел на княжьего боярина.

— Тебе от меня-то чего надо? — спросил он.

— Так видали тебя со стригольником в кабаке недавно, — сказал Бастрыган и тяжко вздохнул. — Замышляете, значит, против митрополита нашего, а князь его очень полюбил.

Он кивнул мужикам в тулупах и те пошли греметь железными палками, крючьями, да щипцами всякими, прилаживая их на огонь. Заскрипели канаты на дыбе, орудие приводили в рабочее состояние.

— Ну, — Бастрыган тронул Пересвета за руку. — Поговорим, или как? Боярин, не молчи. Спать охота, а тут ногти рвать на ночь глядя. О чём со стригольником новгородским вчера говорили? — он повернул голову к огню, где копошились палачи и коротко крикнул: — Михей!

Тот развернулся, держа в руках щипцы, раскалёнными до алого на концах.

— Готово! — прохрипел он.

— Иди сюда, — крикнул ему Бастрыган и вздохнул.

Пересвет удивлённо хмыкнул. И тут в подвал вошёл Вадик, держа в руках охапку дров. Он, не глядя на Пересвета, вывалил дрова у огня, отряхнул свою куртку и отойдя от жарких языков пламени, уселся на чурбак, стоявший у стены.

— Вот спасибо тебе, Осип, — выдохнул Пересвет. — Вот сейчас то мы и поговорим.

И тут его как кто дёрнул. А что он предъявит Вадику? Дела, которых ещё не было, и кто в них разберётся? Вот убьёт он его сейчас и что? Как объяснить это местным, тому же Бастрыгану или Ослябе? Конечно, убивают и здесь, но обоснованно, беспредела нет. За всё свой спрос.

Пересвет набрал воздуха в лёгкие, задержал на пару секунд дыхание и шумно выдохнул.

— Какого, говоришь, Осип, стригольника тебе надо? — успокоившись, спросил он и махнул Михею, дескать, отдохни пока, надо будет позовём. Палач остановился, на раскалённых шипцах мерцали багровые искорки.

— Эхе-хе, беда-бедович, — покачал головой Бастрыган. — И как с тобой говорить-то? Прямо беда. Привели тебя ко мне не пуганого, не пытанного. Ты и не боишься ничего, и ведь неправду скажешь. Прямо не знаю, как и быть.

Он поднялся, и сильно хромая на правую ногу, отошёл в угол. Донеслось журчание, видать, боярин справлял малую нужду. Тут Вадик среагировал на движение босса и глянул на Пересвета, равнодушно глянул. Узнал, напрягся, приоткрыл рот и облизал губы. Потом откинулся головой на стену и закрыл глаза.

— Кузнец новогородский Поспелко, — тяжко сел рядом Бастрыган. — Видали вас в кабаке. И сейчас заметили тебя мои люди. А ты, оказывается, у Киприана в боярах. Значит, заговор удумали. Где Поспелко?

Он прищурил единственный глаз и пристально посмотрел в лицо Пересвету.

— Нет, тяжко с тобой, тяжко, надо тебя размягчить, на дыбу для начала, — Бастрыган поцокал языком. — И с тобой ещё кто то был, в кабаке-то проезжей избы? Вот вас трое, шайка уже получается.

Вадик открыл глаза и не двигаясь, смотрел на Пересвета. Ждал.

— Со мной был Родион, боярин епископа Дионисия, как и я, — спокойно начал говорить Пересвет. — Он в Царьград уехал, а нас к Сергию в лавру отправил, в Сергиев Посад. А тот нас к Киприану приставил, для охраны.

— Родион, боярин Дионисия? — хмыкнул Бастрыган и крикнул в темноту подвала: — Захарко, поди сюда!

Вышел один из тех всадников, что привезли сюда Пересвета. Боярин подумал, сколько же народу скрывается тут во тьме? Подвал огромный, наверно.

— Родиона Ослябю знаешь, боярина беглого епископа Дионисия? — сурово спросил Бастрыган.

Захарко помотал головой и пожал плечами.

Бастрыган задумался, а Пересвет закурил. Внимательно наблюдающий Вадик потянул носом: соскучился по табаку, скотина.

— Да, Ослябя, Ослябя! — размышляя, громко сказал Бастрыган и налил себе в глиняную кружку из глиняного же кувшина чего-то мутного.

— А здесь Ослябя! — вдруг раздался знакомый голос.

Родион, как и все местные обитатели, вышел из темноты и подошёл к столу.

— Здоров будь, Осип Бастрыган! — сказал он. — Как нога, зажила?

— Да, всё срослось, но хромой я только стал, — улыбнулся ему княжий боярин. — А где Поспелко?

— Он в Чудовом монастыре, под стражей, — Ослябя оглянулся на пылающий огонь. — Тепло здесь, — он потянулся, осмотрел Пересвета и сказал Бастрыгану: — Чего он целый то? Даже не прижёг нигде, шкуру не попортил.

И захохотал. Вслед засмеялся и одноглазый Осип, забыв выпить бурды из кружки.

— Остывает, — басом произнёс Михей и помахал щипцами. — По новой калить их али как?

— Сейчас посмотрим, отдохни пока, присядь, — велел Бастрыган.

— Поспелко завтра Киприан допросит, — сказал Ослябя. — Он уж знает про стригольников. Слыхал ещё в Царьграде про них, но что они удумали, не ведал. Вот завтра и расскажет ему Поспелко. А мы пойдём?

— Погоди, погоди, — Бастрыган улыбнулся. — Мне допрос с него всё равно снять надо. Человек неизвестный, боярин вдруг. Как он на Москве оказался, откуда приехал. Может, и без дыбы да железа и не обойтись никак. Так что пусть уж заночует здесь. У меня клопов тут нету. Боятся тут квартировать.

Они с Ослябей снова посмеялись. Пересвет посматривал то на одного, то на другого и молчал. А что сказать?

— Тут такое дело, Осип, — Родион опёрся рукой на стол. — Киприан это Киприан. Но боярин этот, — он кивнул на Пересвета: — Он вроде как в зятья идёт.

— Свадьба собирается? — Бастрыган ласково улыбнулся. — Совет да любовь. Дело молодое. Всегда хорошо.

Ослябя усмехнулся.

— Ульяна, дочка князя Святослава Карачевского, сегодня решила замуж за него идти, — сказал он.

— Это которая нынче князей Оболенских со двора вышарила?

— Она самая, — кивнул Ослябя. — А отцу её уж донесли, что бастрыганы суженого забрали в Татарскую башню. Князь то сюда собрался, с дружинниками. Ладно, я уговорил его подождать.

— Хм, — сказал Бастрыган и задумался на пару секунд, потом вскинул голову: — Эта Ульяна-то племянница князя Владимира, брата двоюродного великого князя Дмитрия, что ли?

Родион кивнул.

— У неё ещё стрелы звенят, когда она из лука стреляет, и куда захочет, туда они и летят? — продолжил княжий боярин.

Родион снова кивнул.

— Ну, тогда пусть дома ночует, — засопел носом Бастрыган. — Да и завтра пусть не приходит. Свадьба всё таки на носу.

Он поднялся и похлопал Пересвета по плечу.

— Давай, жениться надо, девка хороша, — сказал княжий боярин. — Но если вдруг чего не сложится у вас, заходи, поговорим.

Пересвет улыбнулся ему и бросил взгляд на Вадика. Тот уткнулся лицом в ладони. Сам не очень понимая зачем, Пересвет бросил на стол полупустую пачку сигарет.

— До свидания, товарищи! — громко сказал он присутствующим палачам.

— Конечно, конечно, — заулыбался Бастрыган. — Свидимся ещё, боярин. Приглянулся ты мне. Таких на дыбе вешать одно удовольствие. Заходи.

Над Москвой сияло звёздное небо, морозный воздух щипал уши.

— Что ты про свадьбу говорил? — Пересвет остановился, полез в карман за сигаретами, вспомнил, что оставил для Вадика: — Эй, Родя, какая свадьба? Зять какой то.

— Это всё уже решено, — улыбнулся Ослябя, нахлобучивая капюшон подаренной куртки. — Завтра поедем свататься.

— А меня спрашивать не надо? — Пересвет дёрнул его за рукав. — Алё, товарищ, это что такое происходит?

— Пошли спать, а то бастрыганы заберут, — Ослябя быстро зашагал к монастырю.

Хмыкая, Пересвет пошёл за ним. А что ещё делать, только хмыкать и остаётся. Хотя, девчонка симпатичная, даже красивая. И голосок приятный. Надо на мать её посмотреть, обычно же дочери все в них идут, и внешностью и характером.

К палаццо Дукале на улице Томазо Реджио подъехала карета с гербом Дориа — чёрным ястребом с короной. От стены к ней быстро подошёл лакей и распахнул дверцу. Высокий мужчина с суровым лицом вышел из кареты, поправил висевшую на боку короткую шпагу и зашёл во дворец.

Дож Генуи Николо Гуарко в этот вечер собрал вождей всех торговых кланов. Он зачитал им письмо, полученное от Некомата из страны варваров. Обсуждали его недолго.

Своих воинов Генуя никак не могла послать для разбирательств в татарских делах. Продолжалась изнурительная и тяжкая борьба с Венецией. К тому же в Италии не утихала полыхающая уже второй год война между двумя римскими папами. И Урбан VI, отважный психопат, и Климент VII, бывший граф Женевский, лихой рубака и изысканный рыцарь, никак не могли поделить власть. Из-за этого по всей стране бродили остатки шаек французских и немецких наёмников. Их понемногу добивали городские ополчения, однако, все опасались, что бандиты могут объединиться.

— Я пригласил на наш совет Альберико де Барбиано, — сказал дож Генуи. — Его люди разбили в Риме бретонских разбойников, и порубили на части германских бандитов, которых привёл сюда граф Женевский.

Де Барбиано сидел в простенке меж окон, скрестив руки на груди. С шеи свисало золотое, украшенное разноцветными камнями распятие. Вожди кланов посмотрели на него, на дожа, никто не вымолвил ни слова.

— Альберико командует отрядом Святого Георгия, и может помочь нам, — сказал Николо Гуарко. — Он готов собрать несколько сотен храбрых молодцов и отправить их на север. Конечно, это потребует расходов, но выгоду вы все понимаете.

Чезаре Дориа встал, и чуть прищурясь, глянул на первого кондотьера Италии. Он знал цену отваги наёмников, купленной за деньги. Но Дориа и помнил кровавую рубку под стенами Рима, когда отряд Святого Георгия вырезал две тысячи свирепых бретонцев.

— Наша семья оплатит перевозку и провизию для трёхсот бойцов, — сказал он и посмотрел на дожа. Тот оглядел остальных вождей. Немного помолчав, они начали говорить. Все одобрили план Гуарко. Кто-то спросил де Барбиано, не хочет ли он со своими солдатами помочь Генуе в борьбе с Венецией. Но дож ответил, что кондотьеры не хотят сражаться с итальянцами.

После того, как были названы суммы, выделенные торговыми кланами, выяснилось, что денег на экспедицию к северным варварам хватает с избытком.

— Кто поведёт отряд? — спросил Чезаре Дориа. — Сам ли храбрый Альберико или его капитаны?

— Я останусь здесь, — впервые за вечер заговорил кондотьер хриплым голосом. — Италию нужно охранять от французов и германцев. Отряд к варварам поведёт капитан Муцио Аттендоло по прозвищу Сфорцо (Силач). Воины будут готовы через два месяца.

Альберико де Барбиано встал, длинный меч его, висевший на поясе, звякнул о мраморный пол. Кондотьер кивнул, прощаясь, и вышел.

— Вопрос с Ганзой мы решили, — откинулся на прямую спинку своего деревянного кресла Николо Гуарко. — Сейчас же, синьоры, надо обсудить, как поступать с османами. Их султан Мурад очень коварный человек и умелый воин.

Дож посмотрел на Дориа. Тот обещал приготовить какой-то план.

Из комнаты выгнали всех слуг, снаружи у дверей поставили стражу. И только убедившись, что кроме предводителей торговых кланов, никого нет, Дориа начал вполголоса говорить.

— На востоке, там где Китай, Индия, Персия, есть могущественный владыка по имени Темур, — сказал он и провёл взглядом по коллегам. Почти все они пожали плечами. О каком-то царе диких народов никто не знал. В тех краях сотни лет резались все, кому не лень.

— Этот Темур завоевал много земель и мечтает покорить Индию, — продолжил Дориа. — Надо направить его в другую сторону, чтобы он атаковал османов. Тогда Мурад оставит в покое Константинополь и проливы станут свободными. Пока же император Андроник передал нам остров Тенедос, вышвырнув оттуда венецианцев. Но он действует по указаниям Мурада. А тот вскоре поймёт, что гораздо выгоднее самому владеть тамошними морскими путями, чем пускать нас. И чтобы у него не было времени на выяснение, что происходит в проливах, надо занять его войной с Темуром. Для этого мы пообещаем этому царю диких народов очень выгодные условия торговли. Главное при этом то, что Генуя завладеет проливами из Средиземного в Русское море. Не будет османов, Темур уйдёт в Индию, и мы станем королями всей торговли.

Один из торговцев погладил свою рыжую бороду.

— Получается, что кондотьеры отряда Святого Георгия возьмут под присмотр реки с севера, чтобы не пускать купцов из Ганзы в южные моря? — уточнил он.

Дож кивнул.

— И если османов разобьют, то вся торговля в тех краях отойдёт к нам? — рыжебородый глянул на Дориа. Тот на миг прикрыл глаза, давая понять, что вопрошающий рассуждает верно.

— У нас должно хватить золота на эти предприятия, — сказал рыжебородый. — И если всё удастся, мы вернём себе во много раз больше. Я согласен.

Остальные торговцы поддержали план Дориа. Генуя двинулась на восток и север, желая диктовать свою волю живущим там народам, не спрашивая никого, согласны ли с таким решением.

Надвигался 1380 год, год, когда в Европе произошли многие события, навсегда изменившие историю мира.

В монастыре Пересвет с Ослябей попили чайку вприкуску с ржаным хлебом и легли спать. В келье было тепло, Родиона разморило, и он почти сразу засопел.

Взбудораженный арестом и знакомством с девушкой, которая ещё и княжна, и вообще красавица, Пересвет не мог заснуть.

Он тихонько встал, натянул берцы, накинул куртку и вышел в коридор, откуда спустился во двор монастыря.

Закурив, Пересвет вдруг начал думать о Вадике. И снова старая ярость вскипела в душе. Это не годится, надо размышлять с холодной головой. Надо думать, как поступать. Что же делать? Убить его, отомстить за своих? Вадик обычный палач. Хотя, он же не убил его, хотя и привёл под автоматом к месту расстрела.

Ладно, Вадик и всё, что с ним связано, осталось в том мире. А что здесь? Опасен ли он? Возможно, да.

Тогда надо его убить. Но ведь так просто это не сделать, нужны основания, доказательства его вины. Какой вины? Можно всё наврать, придумать. Но ведь это подлость, подлость, от которой самому станет плохо.

Вот проблема — найти доказательства вины человека, который как минимум дважды хотел убить его! А если Вадик сейчас сам решает, как убить его? И значит, чтобы спасти себя, надо стать негодяем, точно таким же, как и он?

Что за чертовщина в башке! Да что же делать-то?!

Надо искать какой то выход, надо решать эту проблему. Конечно, проще всего убить Вадика, но как то выглядеть при этом благородно, или из-за угла ночью зарезать.

Походив по двору, Пересвет выкурил ещё две сигареты, но так ничего и не решил.

«Надо идти спать, — подумал он. — И завтра ещё раз всё обдумать».

Вернувшись в келью, Пересвет попил холодного квасу на чёрных сухарях, лёг и вдруг ситуация повернулась другой стороной. Ведь там, на войне, его считают предателем. И только Вадик может подтвердить, что это не так. Значит, его наоборот, надо беречь, вдруг получится с Джелладой решить тему возврата в своё время. А как Вадику объяснить, что они не враги, не надо его опасаться? Ладно, что нибудь придумается.

Пересвет начал засыпать, мысли успокоились, вроде эта проблема нашла решение, но осталось лёгкое ощущение, что он вроде струсил, отказавшись от идеи убить Вадика. Как то недостойно вроде с его стороны.

«Да ну всё к чёрту! — мелькнуло в голове. — Надо выспаться, завтра свататься идти. Ещё решить надо с утра, хочу я жениться или нет. Совсем ты, Саня, запутался. Ладно, разберёмся, спи, балбес».

Глава 15

Утром Пересвет набрал на монастырской кухне кипятку и заварил в двух кружках чаю. Незнакомый приятный аромат немного разгонял старую, застоявшуюся вонь, но монахи, варившие кашу из полбы, хмуро поглядывали на боярина. Давали понять, что не стоит тут запахи свои пускать. Когда Пересвет вышел, один из монахов чихнул и сказал, что интересно бы попробовать варево боярское. Коллеги посмотрели на него, как на человека с плохой репутацией и он начал усердно креститься и бормотать молитвы, искупая вину соблазнённого неведомым запахом.

— Много тебе змей сушёнок этих принёс? — спросил Ослябя, потягивая чаёк.

— Каких сушёнок? — не понял Пересвет. Родион пошурудил рукой в коробке с чайными пакетиками.

— Хватит пока, — Пересвет попробовал кашу — пресная, подсолил и начал хлебать её деревянной ложкой.

— Варяги-то хлеба не дали тебе? — Ослябя допил чай, вытер пот со лба: — Схожу ещё за горячей-то водой, сушёнку ведь можно ещё раз в кипяток кинуть?

— Кидай, кидай, экономить их надо, когда ещё змей прилетит, — Пересвет глотал безвкусную кашу, морщился и вдруг поднял голову: — Какие варяги? Где они?

Уже стоявший в дверях Ослябя повернул голову.

— Так варят они, на кухне, варяги и есть, — сказал он и вышел.

Пересвет только помотал головой.

Вчерашние дела уже подзабылись и бояре собирались идти к Киприану, как в коридоре послышались твёрдые уверенные шаги, не похожие на монашеское шарканье. Что то звякнуло, загремело, чей то тихий голос сказал — здесь они живут, туточки.

Дверь в келью распахнулась и в неё зашёл невысокий крепыш в сапогах со шпорами, богатой одежде. Взгляд у него был весёлый и удалой.

— От князя Карачевского боярин Иван Щербак! — представился он. — Кто из вас в зятья к нам идёт? Поехали со мной, надо обговорить, когда свадьба, где молодые жить будут, да как им жизнь строить да наживать добра всякого. Князь с княгиней ожидают. А княжна Иулиания Святославовна велела без жениха не возвращаться, иначе голову мне срубит!

И Щербак захохотал, чуть закинув голову назад. За его спиной мелькнул монах, явно недовольный и постояльцами, и теми, кто в гости к ним ходит.

— Ты князю-то передай, что мы к митрополиту сейчас вызваны, — усмехнулся Ослябя. — Его блаженство вечером к великому князю собирается, если нас с собой не возьмёт, то жених непременно приедет.

Щербак почесал затылок, сдвинув наперёд бархатную синею шапку свою, кинул взгляд на Пересвета, потом высунул голову в коридор и громко позвал кого-то. Затопали, засопели, прибежали.

— Езжайте на двор, — велел кому-то Щербак. — Передайте, что жених у митрополита, а потом, может, к великому князю Дмитрию поедет. А я тут останусь, стеречь его стану, чтоб никто не увёл! Поняли?

Кто-то что-то пробурчал и почти сразу снова затопали ноги в быстром беге.

— Я вас здесь обожду, — сказал Иван Щербак, прошёл в келью, оглянулся, поднял берестяную крышку с кувшина с квасом, сунул туда нос, смачно понюхал (соплей напустил, мелькнуло в голове у Пересвета), повертел в руках пачку сигарет, и уселся на лавку.

— Вы идите, — зевнул Щербак. — Я посплю тут, домой-то ехать нельзя, княжна и вправду может башку снести.

Он захохотал.

— Я не пугаю тебя, — Щербак потянулся, всё ещё улыбаясь. — Но девка боевая, в обиду не даст ни себя, ни мужика своего.

Тут засмеялся и Ослябя. Пересвет только лишь помотал головой, закурил и тоже начал хохотать. Видимо, день сегодня будет весёлый.

Баню можно было топить хоть каждый день, так как дров по указу великого князя для нужд боярина Бастрыгана выделяли изрядно. Впервые за почти три месяца Вадик мылся от души. Он отчистил куртку, постирал штаны, бельё, сложил всё пока в предбаннике, и с удовольствием уже третий раз парился.

Для мытья палачи ему дали чугунок с какой-то мыльной на ощупь жидкостью, сказали, что это щёлок. Оказалось лучше любого шампуня. С кожи будто сняли килограммы грязного груза, да и волосы промылись лучше не бывает.

Выйдя в предбанник, Вадик обтёрся льняной утиркой и накинул через голову шерстяную, до пят рубаху. Михей дал на время.

Приоткрыв дверь, Вадик закурил. Те полпачки сигарет, что вчера оставил на столе Пересвет, он забрал себе. Не зря же боярин на него глянул оценивающе. Сначала убить хотел, по глазам ясно стало. А потом передумал, вот и хорошо. Можно хоть об этом не беспокоиться. Да и вдруг решит приятелем стать; где он сигареты берёт, интересно. Да ещё с акцизной маркой — в этом средневековье.

Что то он, видимо, хочет. Ну, посмотрим, может и выгода какая прилетит.

Вадик вспомнил, как уже почти простился с жизнью в плену у дикой литвы. Совсем народ безбашенный. Отморозки двести процентов. Один хотел в него стрелы пускать, другой уши отрезать. Ладно, главный у них батька Дунай спас его от проблем.

Привёз в Москву, правда, не похож этот городишко на грязных берегах быстрой реки на столицу. Но местные так говорят. Кремль какой то белый весь, а по телевизору вроде красные стены и башни, кстати, и звёзд на них нету. Видно, не поставили ещё.

Привёз его Дунай к богачу, боярину Микуле. Ему Вадик без утайки всё рассказал, о чём Рыдай говорил. Только напутал немного, якобы Рыдай волшебный меч ищет, а тот у Микулы и хранится. Боярин только головой покачал. Велел к Бастрыгану отвести, чтоб о разбойниках подробно рассказал. А там, в пытошных подвалах Вадик сразу признался, что во всём виноват и попросился на службу к Бастрыгану. Тот хохотал сначала, а узнав, что клиент умеет читать и писать, правда, в буквах путается, всё таки взял к себе.

«Это мне очень повезло, — подумал Вадик. — Потому что я головой могу соображать. Ничего, ничего, и боярином стану. Может, ещё и Бастрыгана самого заменю. Дело то нехитрое, с людей кожу драть, да калёными щипцами рёбра ломать».

Он затушил окурок, собрал сырую одежду и обувшись в выданные лапти — казённую обувь, побежал в подвал: там у вечно горящего огня всё можно будет просушить. Потом обед — баранина варёная с репой и бражка. Жить можно, бывало и хуже. К тому же небольшой, но начальник, товарищ палача московского. Не каждому такая должность по зубам. А Вадик справится. Жалко только, карандашей и фломастеров нет, про кисти с красками и говорить нечего — здесь такие пейзажи, и какие типажи! На холст бы их. Ну, может, что и придумается.

Заяц выскочил на лёд озера, его занесло на скользком, развернуло, но он нашёл опору, быстро и сильно толкнулся лапами и понёсся в сторону берега, густо заросшего ракитником. Выскочившие следом за ним пёстрые гончие заскользили, одна упала, закрутившись. Остальные псы, не переставая гулко лаять, прыгали через неё и мчались в погоню за улепётывающим зайцем.

Он исчез среди ветвей ракитника, а через несколько секунд туда, в густые заросли, ворвалась собачья свора. Раздался дружный вой и среди кустов замелькали собаки, отыскивая добычу

— Обманул косой княжеских псов, — хмурый Куно фон Хаттенштайн похлопывал сложенной плетью по ладони. — Зубров надо бы взять, давно не охотились.

Гродненский князь Витовт исподлобья взглянул на него. Крестоносцы жили в Троках третий день, явно ожидая кого то. И хмурый Куно, маршал тевтонских рыцарей, и горделивый, порывистый Винрих фон Книпроде, великий магистр. Каждое утро они с Витовтом, и его двоюродными братьями Ягайлой и Лунгвеном ездили на охоту. Вчера заполевали четырёх оленей, а сегодня зайцы не давались, уходили от гончих князя Кейстута.

— Зубры в такую погоду в самую глушь забиваются, — сказал Витовт, глядя, как Ягайло с Лунгвеном верхом несутся к лесу, видимо, гоня зайца. Рядом с ними и опережая коней, мчится свора гончих.

Над Трокайским замком взвился треугольный вымпел и послышался далёкий трубный призыв.

— Отец просит всех вернуться, — Витовт сунул пальцы в рот и дико засвистал, так что маршал Куно и даже стоявший поодаль великий магистр со своими рыцарями вздрогнули.

Ягайла и Лунгвен осадили коней, посмотрели на замок и махнув Витовту, помчались к воротам. Слуги бросились искать собак.

— Поедем и мы, — фон Книпроде повернулся и тут же подъехали сани, устланные поверх сена медвежьей шкурой. Он уселся поудобнее, махнул маршалу Куно, дескать, иди сюда. Тот сел рядом. Возница оглянулся — седоки в санях — присвистнул и пара соловых так рванула с места, что немцы запрокинулись, а с головы великого магистра слетела горностаевая шапка. Один из рыцарей бросился, поднял её и что то крикнул вслед вознице по немецки.

Витовт ухмыльнулся, лихо, одним движением взлетел в седло и не оглядываясь на оставшихся, карьером, так что снег полетел из-под копыт вороного выше деревьев, помчался к Трокайскому замку. Видимо, приехал тот, кого ждали тевтонские рыцари и князь Кейстут.

Обедали жареной олениной и квашеной капустой. На огромном столе из толстых досок мясо навалено грудами, солёные огурцы и черемша в огромных мисках. Пареные репа и морковь, в жбанах пиво, в кувшинах вино, в одной руке нож, в другой кость с мясом. Объедки летят за спину, к стенам, где ждут своей доли охотничьи псы Кейстута — гончие, борзые, огромные меделяны, вдвоём легко рвавшие медведя, и лохматые, похожие на небольших зубров, злобные татарские пастушьи собаки.

Витовт налил себе полную кружку осеннего пива, отпил, пиво уже начало кислеть, но так даже покрепче будет. Он рыгнул, захватил жменю капусты, и приподняв левой рукой усы, пихнул капусту в рот. Напротив сидел недавно приехавший тевтонский рыцарь Конрад фон Валленрод, его представили как комтура замка Шлохау.

Великий магистр о чём то переговорил с ним до обеда, Витовт заметил, как фон Книпроде задал один вопрос и Валленрод кивнул и улыбнулся.

— Завтра предлагаю уважаемым гостям охоту на тура, — Кейстут легко порвал хрящ, соединявший две кости с мясом. Князь посмотрел на одну, на другую, глянул на собак, ждущих подачки и с хохотом швырнул им обе. Вытер руки о штаны и велел налить себе пива.

Фон Книпроде откашлялся и отпил немного вина из глиняной кружки.

— Великий князь, — сказал он, глядя на Кейстута и сразу же переведя глаза на Ягайлу. По завещанию Ольгерда, именно он, восемнадцатилетний парень, правил сейчас Литвой. Хотя власть и была в руках его дяди Кейстута, шла постоянная глухая борьба между ним и матерью Ягайлы — Иулианией Тверской.

— Мы хотим жить с вами мирно, — продолжил великий магистр. — Потому и приехали к вам, но к сожалению, заставили себя ждать из-за небольших препятствий, которые сейчас устранены.

Он снова отпил вина.

Литовские князья слушали внимательно. Тевтонские рыцари были опасные враги, но и соперники им достались не слабые. Литвины успешно резали и конных, и пеших воинов христовых, не давая даже помолиться перед смертью. Что задумали немцы? И те, и другие были воины опытные и знали цену слов и поступков.

— Мы предлагаем заключить мир, лет на десять, — сказал фон Книпроде. — Ничего не трогать и не менять эти годы. Но у нас есть просьба. Купцы Ганзейского союза хотят сквозь ваши земли выйти на Москву. Обещают исправно платить подати. А вы бы на своей земле их в обиду никому не давали.

Витовт глянул на отца, Кейстут держал в руке надкушенный солёный огурец, с которого капал мутный сок. Ягайла прищурился и посмотрел на старшего брата Лунгвена, тот повернулся к нему, потом в сторону Кейстута.

— Пойдём, племянник, — сказал трокайский князь Ягайле. Они поднялись и вышли из-за стола. Кейстут качнул головой Витовту и Лунгвену, типа, продолжайте общаться с гостями.

За хозяином потянулись было псы, но тот цыкнул на них и те улеглись у стен.

— Говорят, ты во Франции был не так давно? — прервал тишину Витовт, обращаясь к Валленроду. — Как поживает великий рыцарь Бертран Дюгеклен? Успешно воюет с англичанами? После смерти Чёрного принца вряд ли у него остались достойные враги?

— Увы, Дюгеклен пал в бою, — Валленрод икнул, полез пальцем ковыряться в зубах, и подцепил застрявшее мясо. Вытер руку об штаны и продолжил: — Я как раз уезжал от короля Карла, когда пришло это известие.

Маршал Куно фон Хаттенштайн хмыкнул, но ничего не сказал.

В залу вернулись Кейстут с Ягайлой, за ними пришли музыканты с дудками и трещотками; обед продолжился, но уже с песнями, плясками и воплями. Гуляли до ночи, потом слуги растащили всех упившихся в матинушку и литвинов, и немцев по их комнатам, — отсыпаться.

Свадьбу гуляли после Рождества. Пересвет так устал, что мечтал лишь о паре спокойных дней. Князь Святослав дотошно пытал его, как жить собирается. Сначала ему не понравилось, что зять какой-то бедный, да ещё на башку отшибленный. Но во время Филиппова поста по санному пути пришёл обоз со всеми богатствами Александра Светлова.

— Змеево дерьмо всякое, — сплюнул было князь Святослав, но увидав товар, потёр руки. Продали несколько казанов, пару палиц, сабли с золотой и серебряной насечкой. Всё уходило влёт. Денег набралось достаточно, чтобы терем прикупить. После постройки белокаменного Кремля бояре много домов в нём понаставили. Главной при этом была княжна Иулиания, или Юлечка, как ласково называл её Пересвет, и в самом деле влюбившийся в отчаянную девушку.

Больше всего ей приглянулись терема, что продавали бояре Фёдор Кошка и Иван Собака. Как всегда бывает, девушка страдала, никак не могла не определиться, но всё-таки остановилась на тереме от Собаки. Юля решила, что раз уж этот боярин Кремль построил, то и дом неплохой у него. Отдали ему мешок серебра и две бутылки рома. Фёдору Кошке за беспокойство тоже пришлось подарить литр коньяку.

Матушка Юлькина оказалась нормальной тёщей, но будущего зятя постоянно проверяла. Всё какие то приметы на нём отрабатывала. Мебель в их тереме по своему поставила.

«Феншуй вечен, — думал Пересвет. — Пускай забавятся, женщинам это в радость».

Пришлось ещё прислугу нанимать. Кухарки, конюхи, ещё кто то. Амбары всякие, это просто жуть.

На свадьбу ещё полмешка серебра ушло. Ослябя только хохотал, у него казна епископа Дионисия была, так деньги с жалованья боярского на год вперёд пришлось у него получить. И опять торговля была, чтобы после свадьбы жить было на что. Ножи уходили на ура. Сабли почти все продались. Продукты диковинные спросом не пользовались, но водка всем по вкусу пришлась. Почти всю вылакали, хотя её Пересвет продавал по высокой цене.

Ломал голову, что невесте подарить. Вспомнил про охотничий арбалет, что прихватил тогда ночью из магазина. Юлька от восторга визжала, хотя боярыни да княгини за столом свадебным губки поджимали, дескать, не женское это дело. Но часики в золотом браслете, что Саша Светлов своей любимой преподнёс, вызвали фурор. Они тикали и стрелочки бегали меж камешков самоцветных на циферблате.

Тестю Пересвет вручил нарядный шестопёр и светодиодный фонарик, тёще любимой коробку шоколадных конфет, бутылку мартини и зимний рыбацкий костюм. Княгиня как залезла в него на свадьбе, так и таскалась везде. Штаны на лямках одевать, правда, не стала. Решила подарить кому при случае, а куртку прямо не снимала. Тёплая, мягкая, удобная, по делам носить во дворе, лучше всяких тяжёлых шуб или душегреек. Братьям Юлькиным досталось по ножу, а князю Владимиру Андреевичу Пересвет отдал пять коробок с чайными пакетиками и пять упаковок рафинада — очень чай понравился князю, как распробовал его. Его супруге две бутылочки ликёра презентовал.

Приданое за Юлькой дали богатое. Но всё успокоилось только дня через четыре, когда свадьбу наконец-то отгуляли. Много было смешного и забавного, и жестокого, но по тем временам вполне интересного. Князья и бояре соревновались, чьи холопы, катясь на пузе с берега, лёд башкой лучше проломят, например. Это называлось «реку резать». С медведями дрались без оружия, и, к удивлению Пересвета, никто не проиграл. Повеселились, в общем, на славу.

Первую ночь он едва не проспал, устал очень, но показал молодой жене, что и как, и несколько раз, чтобы лучше помнилось. Лежа на огромной перине, Пересвет поставил на грудь себе берестяную пепельницу, что скрутил сам, и не спеша курил, пуская дым в потолок из толстенных плах. Юлька притихла подмышкой, чуть слышно посапывая. Хорошо вот так мужику покурить, после всех приятных дел. Потом чайку холодного сладкого хлебануть, пепельницу с окурком подальше убрать, чтоб не воняло, встать, пузо почесать, в окошко поглядеть, зевнуть и обратно в постель, под пуховую перину. Обнять жену, да и поспать как следует.

Глава 16

И как раз получается под Новый Год, который тут никто не отмечал, Пересвет свиделся с Вадиком. Тот важный стал, всё таки в палачах московских ходил. А разговор с ним короткий вышел.

— Ты ко мне не лезешь, и я тебя не трогаю, — сказал Пересвет. — Если курево надо, приходи, продам. Живи как живётся.

Вадик кивнул, а чего не понять-то? Всё ясно. Сидеть надо на попе ровно, без приключений, а то место хорошее, держаться надо. А боярина он знать не знает, разные у них дорожки. О том, что Пересвет его хочет как алиби своё предъявить своим товарищам, Вадик, конечно, не догадывался.

С утра Юлишна унеслась по хозяйским делам, а домовладелец и эксплуататор собственных холопов Александр Светлов думал пойти на зимнюю рыбалку, благо, что снастей хватало. На лесенке, что вела в горницу, кто то уверенно затопал, дверь распахнулась, по полу потянуло холодом. Ослябя пришёл. Он на свадьбе был дружком жениха и к удивлению Пересвета, оказалось, что почти все гости его хорошо знают и очень уважают.

— Я тебе подарочек принёс, — сказал Родион и положил на стол длинный свёрток.

Пересвет развёл руками, дескать, что ты, ещё подарки дарить? Но отложил в сторону лески и крючки, подошёл к столу.

— Слышал хозяйку твою во дворе, чихвостит кого то, шустрая, — Ослябя сел на лавку. — Сегодня отдыхай, а завтра уж на службу пора. Киприан велел с утра быть у него.

Закрутившись со свадьбой, Пересвет и забыл, что он человек служивый, боярин епископа в безвозмездной аренде у Сергия, переданный в субаренду митрополиту.

— Точно! Во сколько надо подойти? — спросил он. Пересвет научил Ослябю пользоваться часами, и тот, сначала насмехавшийся над змеевой диковинкой, вскоре оценил удобства механического, с автоподзаводкой., гаджета.

Вот и сейчас Родион глянул на свои «Командирские».

— Часикам к девяти подъезжай, — сказал он. — Одень кафтан какой-нибудь, чтоб не шуршал, саблю возьми. Грохотуху свою не бери. И не ешь гороху с капустой, чтоб не бздеть. Думаю, поедем к великому князю. Владыко нас для почёта берёт. Так что можешь одеться покрасивее.

— Понял, — кивнул молодой муж. — Ты есть хочешь? У нас пирожки сегодня с солёной крапивой, да подовый пирог с телятиной. Или дождёшься обеда? Я борщ сделаю, с грибами сушёными. Да ещё судаков в сметане потушат.

— Ты варягом заделался? — начал смеяться Ослябя. — Полный дом баб, а боярин себе обед варит. Не дай бог, Москва узнает, просмеют ведь тебя.

Пересвет замахал руками, что ты, что ты! Сказал, что только показывает, как надо варить, так как многих блюд тут не знают. А он помнит их, вот и временно шеф-поваром у себя в доме заделался.

Ослябя понимающе кивнул и забожился, что никому не скажет, и захохотал. Пересвет только рукой махнул. Тут в горницу прибежала Юлька. Она обрадовалась, увидев гостя, начала ему рассказывать о домашних хлопотах, потом стала уговаривать остаться на обед. Никому слова не давала вставить. На лестнице кто то задышал тяжело, запыханно. Кухарь, помощник домашнего варяга, притащил чугунок с кипятком.

— Чаю попьём, — сказала княжна. — Убегалась я нонче, а чай вкусно попить с устатку.

Черпаком кипяток по кружкам, туда пакетики, сахар, забренчали серебряные ложечки, мешая чаёк.

— Ой, а это что? — Юлька только сейчас заметила подарок Осляби, замотанный мешковиной. Она положила на него сверху пухленькую свою ручку и вдруг раздался лёгкий звон.

Бояре переглянулись.

— Знаешь, что там? — Ослябя засопел и отпил из кружки горяченького.

— Если б знала, так не спрашивала бы, — Юлька снова тронула свёрток, но ничего не случилось.

— Открой подарок, дружище, — Родион слегка качнул головой, глядя на Пересвета.

Тот спохватился, начал аккуратно разворачивать. Оказалось — меч, причём тот самый, судя по ножнам, что привёз новгородец Поспелко для убийства митрополита.

— А это же этого, — Пересвет посмотрел на Ослябю.

— Я его выкупил, — ответил тот и уточнил: — Поспелко в монастырской тюрьме сидит, товар его распродан, выручка у меня. Весной Воилко вернётся с Волги, отдадим ему и родственника слабоумного, и деньги все. Пока он кузнецким делом на пользу монастыря работает. Лучше, чем с еретиками своими таскаться, дурью маяться.

Ножны старые, потасканные, кожаные, с нашитыми серебряными бляшками и полосками. Пересвет потянул клинок. На лезвии сверкнули битые знаки. Присмотрелся, да это вроде руны. Юлька глянула на мужа, тот кивнул, она погладила клинок, и снова раздался лёгкий мягкий звон.

— Не зря про тебя говорят, что королева Гуннхильда в тебе показывает себя, — хмыкнул Ослябя и улыбнулся. — Сама небось знаешь.

Юлька гордо замолчала, водила пальчиками по рунам, клинок молчал.

— Владыко Киприан человек книжный, он прочёл, что тут написано, — Родион посмотрел на Пересвета. — Имя меча написано. Зовут его Ехидна. Это древнего змея так звали давным-давно. Жрал всех подряд, пока его самого не прикончили. Отчаянное имя. Я подумал, ты со змеем дружишь, значит меч с таким именем тебе в самый раз. А звенел он не зря, — Ослябя повернул голову к Юле: — Меч Ехидна сделали для Эрика, короля норвежского, мужа Гуннхильды. То есть родня твоя, княгиня.

Юлька вспыхнула и меч тревожно зазвенел. Тут же от стены донёсся серебряный тихонький перезвон. Это стрелы в колчане княгини уловили тревогу хозяйки.

— Давайте чай пить, — сказала она и перевела дух. — А то переполошим народ.

Задвинув меч в ножны, Пересвет положил его на лавку под стеной, где висели женины лук со стрелами, арбалет, его сабля и ружья.

— Чай попьём и пообедаем, — сказал Ослябя улыбаясь. — Потом я по делам поеду, а вы отдыхайте. Ночь для молодых быстро летит, а Александру рано вставать завтра. На службу пора.

Юлька покраснела, потом засмеялась и быстро допив остывший уже чай, убежала на кухню торопить с обедом. Пересвет извинился и ушёл туда же, присмотреть за борщом да судаками. Ослябя поднял крышку чугунка и заварил ещё кружечку чаю. Размешивая сахар, он смотрел на Юлькин лук и слегка прикусывая губы, о чём то размышлял.

На Обрезание Господне князь Семён Оболенский с братом Андреем и парой своих дружинников пошли к церкве высматривать колдуна. Обида на выскочку-боярина, которого предпочла дочка князя Святослава, жгла сердце. Можно было бы его потихоньку зарезать, не первый и не последний на нож московский попал бы. Но счастливый соперник был в родне, хоть и дальней, у великого князя. Ссориться с Дмитрием Ивановичем не хотелось. Да и боярин Родион Ослябя не спустил бы такой обиды, да ещё вернуться вскоре может второй боярин Дионисия — чугунный Никита. Тот весь род под корень вырезать может. Опасные люди, злые на кровь. Старший брат Оболенских похмыкал, размышляя, и сказал, что надо порчу навести на Пересвета, а для начала разлад сделать у того с женой.

— Как они разлаются, он душой ослабнет, — сказал Иван Константинович Оболенский, отец будущего знаменитого русского полководца Василия Косого. Он же сам, как и братья, был отчаянным рубакой и верно служил Москве.

— Нам зачем с князем-то великим лаяться? — Иван хмыкнул. — А так, ну поругались они, где такого не бывает, в какой семье? А потом занемог, да и помер. У них вежливец-то был на свадьбе?

Семён пожал плечами, Андрей почесал затылок.

— Венчал их Герасим Коломенский, — припомнил он, морща лоб. — А насчёт вежливца не знаю.

— Ладно, это пусть колдун-порчельник разбирается, — махнул рукой Иван. — пойдёте к церкве на праздник, следите, как заметите, сразу за ним и прижмите.

Семён с Адреем переглянулись.

— А как мы его заметим-то? — удивлённо спросил Семён. — Да и как прижать потом? Он же стёклы пустит на нас и всё.

Иван покрутил головой.

— Говорила мама, царствие ей небесное, что вы оба-два балбесы ерусалимские, так и есть! — он взял со стола кувшин и отпил с него квасу.

— А ты-то умный такой, прямо всё знаешь! — заехидничал Семён. — Откуда про порчельника знаешь?

— Знаю и знаю, — Иван повернулся к божнице и трижды перекрестился, бормоча, чтоб господь его простил.

— Давай же, говори, — Андрей недовольно покосился на Семёна. — По башке получил от наглого боярина, зарубить-то не мог его. Так сейчас греховодить ещё из-за тебя.

Семён хотел что то сказать, но Андрей щёлкнул его по лбу. Младший брат потёр место удара и обиженно посмотрел на Ивана.

— Колдунов можно в праздник выведать, — стал пояснять тот. — Им туда путь заказан, сразу ломать начнёт и корежить. Но ради страха иудейска, они по большим праздникам подходят, и заглядывают в церковь. Без господа им жить нельзя, чуют прощение его великое. Так что увидите кого, мужика или бабу, что толчётся у церквы, а внутрь не идёт, только глаза в дверь пучит, он и есть.

Иван снова отпил квасу.

— Как заметили его, сразу начинайте про себя молитву читать, не прерывайтесь, — продолжил старший Оболенский. — Отойдёт он от церквы подальше, вы его за руки возьмите и скажите «Крест под пятой, стой-ка, постой. Апостол Фома, добавь ума, ума да званья, божьего почитанья». И пока он вашу просьбу не уважит, ничего не сделает вам. А если заплатить ему богато, золотом, то и вовсе бояться нечего будет.

Сказав это, Иван выдохнул, встал, подошёл к божнице, опустился на колени и начал молиться.

— Видать, немало грехов у братца, — вполголоса сказал Семён.

Андрей погрозил ему кулаком.

— Запомнил слова чародейские? — спросил он. Братец кивнул.

— Ну, пойдём тогда, завтра праздник Обрезанья Господнего, — Андрей бросил взгляд на молящегося Ивана. — С утра, затемно пойдём, и пару дружинников возьмём с собой. Мало ли что.

— А куда пойдём-то? — Семён встал и попил квасу из кувшина, тоже посмотрев на старшего брата.

— В Георгиевскую церкву, что на коровьей площади поставили в том году. Церква новая, всем поглазеть интересно, и колдунам тоже. А потом его прижмём. Золото готовь, на расплату за порчу. Пошли.

Семён с Андреем, стараясь не шуметь, вышли из горницы, оставив старшего брата молиться в одиночестве.

С Татарской башни далеко видать за Москва-рекой. Леса без конца, только деревенька на берегу. Ни Суриковского училище нет, куда Вадик мечтал поступить когда-то, ни Донского монастыря.

«Дикие места, — покуривая, думал он. — То ли дело Киев, хотя говорят, что там пепелище после набегов всяких. Ничего. Отстроится».

С утра Вадик наколол и натаскал дров в подвал, палач Михей сказал, что до вечера можно и погулять, но не напиваться, работа вроде будет. Для начала залез на башню, интересно ведь поглядеть, какая Москва. Деревня, конечно.

«Надо сигарет прикупить у Светлова, обещал продать, — решил Вадик. — Схожу к нему сейчас».

Взяв с собой кусок хлеба, он вышел из Кремля, задумав обойти его кругом, а потом уже зайти к Светлову. Его терем был неподалёку от обители палачей, метрах в трёхстах.

Свою куртку, джинсы и кроссовки Вадик хранил в мешке под своими нарами. На первую зарплату купил шерстяные штаны, заячий тулуп и заячью шапку. С чёрмной бородой он в таком виде походил на колхозника с далёкой деревни.

«А я товарищ палача! — Вадик посмеялся про себя. — Если что не нравится, давайте в подвал пройдём, кипяток, железо, клещи, всё к вашим услугам. Не ожидали такого от колхозника?»

Ему очень нравилось, что под такой убогой внешностью скрывается могущественный помощник великого человека — боярина Осипа Бастрыгана.

Шагая над берегом реки по широкой, натоптанной снежной дорожке, Вадик увидел впереди несколько мужиков. Те стояли и глазели на кремлёвские стены. Махали руками, бурно что то обсуждая.

Вадик пригляделся и вспотел. Это были разбойники из шайки Рыдая. Здоровенного бандита звали Роспута. Ещё двое, это Косторук и Пустосвят. Значит, и главарь где то здесь, в Москве. И этот, с хитрыми равнодушными глазами, Некромант, что ли. Ох, надо Бастрыгану доложить. Боярин знает о Рыдае, давно ловит, а тут такая возможность.

Остановившись, Вадик сделал вид, что портянка на ноге ослабла и сползла. Удобно и тепло их с валенками носить, но привычка к ним нужна.

Только он наклонился, как сзади его подопнули, так, что отлетел в сторону реки, чуть под берег не свалился. Мимо решительно прошли двое. И их узнал Вадик. Лешак с Козырко, литвины сотника Дуная. На упавшего смерда они даже не посмотрели.

— Эй ты! Подожди! — закричал Лешак. — Давай дело своё окончим.

Роспута повернулся, пару секунд соображал, потом заржал диким жеребцом и скрестив руки на груди, быстр потёр плечи.

— Давай, иди сюда! — крикнул он в ответ.

Вадик присел под кустами, наблюдая. Он хотел и бежать за бастрыганами, и думал, а вдруг драка интересная будет? Не хотелось пропустить.

«Успеем поймать, — решил он. — С Москвы никто не убежит, точнее, из Москвы, да, так правильно».

Роспута и Лешак вытащили свои сабли и начали не спеша сближаться. Оба высокие, могучие, сторожкие и очень опасные. Зазвенели клинки, противники начали прощупывать друг друга.

Лешак замахнулся и тут же Роспута ткнул его саблей в живот. Но не смог пробить толстую кожаную безрукавку, только надорвал. Однако от толчка Лешак невольно отступил на два-три шага и даже быстро завздыхал, видать, удар был сильный. Роспута бросился вперёд, добивать, и крест-накрест принялся рубить литвина. Но Лешак уже пришёл в себя и отбивал удары.

Козырко посматривал на разбойников, явно выбирая удобный момент для нападения. Те положили руки на свои сабли, не собираясь подставляться.

Роспута отпрянул назад, лезвие мелькнуло очень близко, едва не отрубив ему нос. Вадик всё гадал, кто победит. Ему нравился и Лешак, спокойный, уверенный и Роспута, напористый, с ухмылочкой.

И тут послышался топот. Вадик оглянулся. По снежной дорожке ехали пятеро. Впереди Пересвет и его приятель Ослябя, за ними дружинники.

— А кардинал Ришелье дуэли запретил, — громко сказал Пересвет и высморкался.

— В Москве драться на мечах нельзя, — Ослябя остановил коня. — Да я тебя знаю, — он глянул на Лешака. — Ты литвин, Микуле Вельяминову служишь. А это кто?

— Мы прохожие, по делам шли, — смиренно ответил Пустосвят, дёргая разгорячившегося Роспуту за руку. — Вот, напал на нас человек, а кто это, и зачем, не ведаем. Мы ничего, мы не в обиде. Мы пойдём куда шли, боярин.

Ослябя пытливо глянул на разбойников, потом посмотрел на Лешака с Козырко. Те опустили глаза, похмыкали, прибрали оружие.

— До встречи, — сказал Лешак Роспуте, бросил взгляд на бояр, и подтолкнул Козырко, дескать, двигай, давай.

— А вы бы, бояре, взяли нас к себе на службу, — Пустосвят исподлобья глянул на Ослябю. — Народ мы хоть и проворный, но разумный. Цену за себя честную возьмём.

Родион переглянулся с Пересветом. Тот ухмыльнулся и склонившись к приятелю, что то зашептал ему. Бывшие тут же Север-Лютый, Демьян и Хрисанф равнодушно смотрели на разбойников. Прикажут — в капусту их порубят, стрелами, как ежей, утыкают; прикажут — в дружине вместе будут. А там время покажет, что за люди.

— Приходите завтра утром к Чудову монастырю, — сказал Ослябя. — Меня спросите, если охота будет. А будете саблями на Москве махать, к Бастрыгану отправлю.

Бояре со свитой поехали дальше, разбойники, покрутив головами, и не видя литвинов, с которыми точно бы ещё раз схлестнулись, не спеша потопали вдоль Кремлёвской стены. А за ними, как дичь скрадывая, тихо потащился Вадик. Он уже составил план и полагал, что если всё срастётся, быть ему на хорошем счету у Бастрыгана.

На схватку у стены бояре нарвались случайно, Пересвет решил прогуляться после совещания у великого князя. Он был удивлён и даже потрясён теми делами, что крутились возле Москвы. На свежем воздухе хоть голова прояснится.

После того, как разогнали драку, Ослябя приотстал: он негромко говорил о чём то с дружинниками, видимо, обсуждая разбойников, что, возможно, придут завтра.

Глава 17

Пересвет вспомнил, как они с Киприаном зашли в палату на втором этаже огромного терема Дмитрия Ивановича. Как раз кончилась заутреня, которую служил митрополит в небольшой княжеской церкви. В палату они и зашли вдвоём с Дмитрием Ивановичем. Ослябя с Пересветом, стоявшие у дверей, двинулись за Киприаном. К удивлению Светлова, Дмитрий Иванович был знаком с Родионом. Великий князь похлопал его по плечу.

— Где твой беглый епископ? — спросил Дмитрий Иванович. — Одной ногой в гробу стоит, а всё бегает по рекам, да полям, да в чужой земле. Кто со стариком уехал, Никита что ли?

Ослябя кивнул.

— Убережёт Дионисия, — хмыкнул великий князь. — Бастрыган должок тебе отдал?

Он кивнул Пересвету, не дожидаясь ответа от Родиона, прошёл к столу, на котором горели несколько толстых свечей — в январе темно по утрам. Там уселся в торце, рядом Киприан. Ослябя потянул приятеля за собой, в сторонку. Сели на лавку в углу.

И почти сразу по лесенке забухали шаги. Начали собираться ближние князья да бояре. Родион негромко говорил Александру, кто пришёл на совет.

Пригнувшись в дверях, в палату зашли двое. Среднего роста, крепкие, чем то похожи на чугунного Никиту, такие же — не своротишь.

— Князья Белозерские, — сказал Ослябя. — Отец, башка седая, Фёдор Романович и сын его Иван. Суровый народ. Наш Никита им родственник, не помню уж как.

Хромой Бастрыган прошёл к столу. Увидев Родиона с Пересветом, улыбнулся, помахал рукой. За ним пошли в разных кафтанах — синих, пурпурных, зелёных, в шубах, кунтушах, шапки то высокие, то меховые или суконные колпаки со свисшей набок верхушкой. Пересвет отметил, что все мужики суровые, глаза тяжёлые, такие не отступят, не сбегут. Привыкли командовать, могут хоть кого в бараний рог скрутить.

— Князь Семён Перемышльский, — тихонько говорил Ослябя. — А это Микула Вельяминов, Михаил Бренко, Дмитрий Волынец, а тех знаешь.

Точно, Пересвет увидал знакомых. Это и князь Владимир Андреевич, и бояре Фёдор Кошка, Иван Собака («риелторы местные пришли» — мелькнуло в голове Александра), Фёдор Свибло. Были и князья Оболенские, хмуро покосились на удачливого жениха, только Семён даже не взглянул, сидел недвижно, спина прямая, глаза полуприкрыты, как и не замечал Пересвета.

— Иван Ондреич Хромой, — говорил Ослябя. — Это Воронцовы, Иван да Семён, да Тимофей, Иван Квашня, Александр Азатый. Вот братья Свибло — Иван Бутурля, Андрей Слизень, да Михаил Челядня. А это князья Тарусские Фёдор и Мстислав Юрьевичи. Вроде все.

Усаживались кто за стол, на широкие лавки, кто на лавки же у стен. Слуги принесли кувшины с квасом да узварами и вышли. В палате стоял лёгкий гомон, все о чём то вполголоса говорили. Пересвет спросил Ослябю про должок Бастрыгана.

— Два года назад мы с ним в войске пошли с татарами биться, — тихонько сказал тот. — Да побили нас. Бастрыган воин справный. Бился упрямо. Вчетвером на него наскочили татары. Мы с Данилкой-Шерстью, Хрисанфом, ещё кто то был, уж побежали. Смотрю, Бастрыган, лицо в крови, еле стоит, а мечом машет. Мы татар от него отбили, на ихнюю лошадь Осипа закинули и увезли. Я с ним и до того в походы ходил, надёжный он. Это сейчас биться ему несподручно, так великий князь его на сыск поставил. Ладно, тихо сиди.

Дмитрий Иванович поднял голову, Киприан что то продолжал ему тихонько говорить, великий князь кивнул, дескать, после ещё обсудим твою тему.

— Владимир Андреевич, — увидел он двоюродного брата. — Иди сюда, садись поближе.

Высокий, чуть сутуловатый князь Серпуховской, стоявший у окна и внимательно слушавший кого то из бояр, обернулся, и подойдя к Дмитрию Ивановичу, сел у него по правую руку. Слева от великого князя был митрополит Киприан.

— Как там гость твой поживает, князь Владимир? — Дмитрий Иванович улыбнулся. — Ему, говорят, зять холодный глаз от змея подарил. Видал, мелькает свет на дворе у тебя по ночам. Что он с ним делает то?

— В нужный чулан ходит, дорогу освещает, — начал говорить Владимир Андреевич, но тут весёлым смехом грохнули все, кто был в палате.

— Светит, чтоб в яму не упасть, в нужнике то? — прохрипел, смеясь, один из князей Тарусских и начал вытирать слёзы.

— Видно, глаза подводят под старость то лет, — подхватил мужскую насмешку один из бояр, в роскошном лазоревом кунтуше.

Закусив губу, Пересвет решил, что если ещё кто нибудь посмеётся над его тестем, встанет и по морде влупит, несмотря на присутствие великого князя. Но тот, видимо, посматривал на него.

— Хватит ржать, князья-бояре, — звучно сказал Дмитрий Иванович. — Здесь зять у Святослава, да и свояк тут же. Накостыляют вам по шеям, чтоб не насмешничали. Зять то Агашимоле чуть башку не своротил.

Сидевшие в палате запереглядывались, ища грозного зятя князя Карачевского. Потом немного порассматривали угрюмого Пересвета, успокоились, стали великого князя слушать.

— Время тревожное для Москвы, — начал Дмитрий Иванович. — В Орде шатания. Царь Мамай ждёт Токтамыша, кто из них победит, тот и к нам пожалует за ясаком. Ну, об этом мы ещё подумаем, до весны они с места не стронутся, а пока ничего не изменишь. Другая забота появилась. Говори, Бастрыган.

Одноглазый представитель тайной службы вытер лицо, откашлялся.

— Великая княгиня литовская Иулиания, что вдовой осталась после Ольгерда, хитрое дело задумала, — Осип снова кашлянул. — Все знают, терпеть она Москву не может.

Все знали, что много лет грызня шла за великое княжение между Москвой и Тверью. Страшный хан Узбек был судьёй в этой тяжбе и приговоры суровые выносил. По его указу казнили в Орде князей тверских. Это и Михаил Ярославич, дед Иулиании литовской, и Дмитрий Грозные Очи, её дядя, и Александр Михайлович, отец Иулиании, и брат её Фёдор. В гибели родни своей великая княгиня винила московских князей, и не раз по её наущению Ольгерд ходил войной на восточного соседа. Сейчас же, после его смерти, главным в Литве стал Ягайла, его любимый сын, Иулиания же вертела молодым парнем как хотела. Тот перечить матери и не смел вовсе. Это было известно всем присутствующим в палате у великого князя.

— Иулиания подговорила Ягайлу замириться с рыцарями тевтонцами на десять лет, — продолжил Бастрыган. — Он с ними воевать не станет, а они Мазовию с Пруссией усмирят как раз. Но взамен рыцари взяли с него слово, что Ягайла ганзейских купцов пропустит на Москву.

— Так пусть идут! — крикнул боярин, сидевший у стены и внимательно слушавший Бастрыгана, так, что аж рот у него приоткрылся.

— Иван Воронцов, — шепнул Пересвету Ослябя.

— Пусть идут, — Воронцов поднялся. — Чем больше купцов, тем денег на Москве больше. Это же хорошо.

Он посмотрел на великого князя. Тот покачал головой, типа, подожди, послушай, что ещё скажут.

— Ягайла, как от немцев безопасно стало, тут же пошёл братьев своих шпынять, Ольгердовичей, — опять кашлянул Бастрыган. — Жмёт их, земли отбирает. А уделы то у них совсем рядом с нами. А нам Витовт, сын Кейстута, брата покойного Ольгерда, сообщение прислал, что летом Ягайла походом собирается на Москву. А Ганза у него уже право выкупила на свою только торговлю здесь. Они уж всё тут поделили. Ягайла гарнизон свой тут держать станет, да и деньги от купцов получать. А нам только в Тьмутаракань бежать.

— Так пусть Ганза с нами общается, а не с Ягайлой! — возмутился Воронцов.

— По другому не пускает он купцов ганзейских, — сказал Бастрыган. — Они пока только через Новгород товары возят, да так им долго и недешёво. Новгородцам палец дай, они руку откусят. С Литвы путь выгоднее в Хвалынское море, быстрее, но надо Москву подвинуть. Вот такое дело.

— Что надумаете, князья-бояре, как нам с Ягайлой быть? — Дмитрий Иванович оглядел свою думу.

— Острастку надо дать ему! — усмехнулся старший князь Тарусский. — Отец его по зубам получал не раз под Москвой, пришла пора и сыну тумаков отвешать.

Князья и бояре — кто усмехнулся, кто нахмурился: все помнили и знали, как литвины упорны и злы в бою. Да и чтобы напасть на Ягайлу, весомый повод нужен. Иначе его родня, с которой он в ссоре, и поддержать может пустоголового.

Дмитрий Иванович оглядел думу, никто больше не высказывался, то ли мозговали, то ли ждали, что он скажет. Тянуть великий князь не стал.

— Старшие братья Ягайлы — Андрей и Дмитрий не хотят под ним ходить, — Дмитрий Иванович засопел и похлопал по подлокотникам. — И потому уже завтра начнём собирать поход на Трубчевск. Всё княжество Брянское под нас уйдёт.

Он поднял голову и снова посмотрел на князей-бояр московских.

— Войско поведёт Владимир Андреевич и Дмитрий Боброк, — сказал великий князь. — По дороге к ним и Андрей Ольгердович присоединится. Надо сделать так, чтобы разговоров много об этом походе случилось. А нам под шумок войско готовить надо, лето жаркое впереди. Вот припасы для него в Москву и свезём по зимним дорогам-то.

— Так от Брянска и Трубчевска и до Киева рукой подать, — хитро улыбнулся невысокий, быстрый в движениях боярин. По носу и правой щеке у него тянулся рваный шрам. Пересвет быстро глянул на него, а Родион, склонившись, шепнул:

— Иван Хромой, великий воин и боярин.

Но тут вскочил сидевший у окна и всё время думское неторопливо чесавший голову — то лоб, то затылок, то под светлой бородой — крепкий высокий (Пересвет припомнил — Иван Бутурля).

— А почто нам Киев нужен?! — спросил он и оглядел князей-бояр. — Нам Киев и вовсе не нужен. Там князь Владимир Ольгердович сидит, он и так в сторону Москвы дышит. А с войском придём, обидится. Пусть сидит. И на Киев идти не надо сейчас. Будет время, будет и Киев.

— Нам войско далеко от Москвы уводить нельзя, — кивнул Дмитрий Иванович. — Ягайле укорот дадим, и хватит пока.

Потом обсуждали, как с Новгородом быть. Киприан выступил, сказал, что епископ Герасим туда поедет, много чего стоит с новгородцами обговорить. Их тоже Ягайла да немцы забижать начали.

Говорили до обеда, а потом разошлись. Проводив митрополита в монастырь, Ослябя и Пересвет отправились прогуляться, и повстречались с драчунами под кремлёвской стеной. Вадика Александр Светлов не заметил.

С колдуном-порчельником Оболенским удалось договориться быстро. Семён заприметил угрюмого, седого мужика в драном зипуне. Тот тёрся возле церкви, не решаясь войти внутрь. Делал вид, что ждёт кого то, заглядывал внутрь, на святые иконы, отходил и снова возвращался.

— Грехи не пускают, — сквозь зубы пробормотал Андрей, которому Семён указал взглядом на колдуна. — Давай его прижмём.

На такое дело они собрались вдвоём, никому не доверили. Слугам знать ни к чему, что князей кто то обидеть смог. На всякий случай кольчуги под шубы надели, вдруг колдун надумает ножом пырнуть. С этим отродьем надо быть настороже.

Дождавшись, когда порчельник сойдёт с церковного крыльца и пойдёт к воротам, братья быстро зашагали к нему, подходя так, чтобы встать по бокам. Иван ещё предупредил, что нельзя давать ему выйти на улицу, там слова заговорные могут ослабеть.

Андрей поравнялся с угрюмым и плечом толканул его в сторону Семёна, а тот крепко ухватил колдуна за правую руку и быстро, склонившись к уху, пробормотал: «Крест под пятой, стой-ка, постой. Апостол Фома, добавь ума, ума да званья, божьего почитанья».

Мужик только рванулся было в сторону, как сразу обмяк, только лицо свело жуткой гримасой. Глянув на него, ухмыльнулся Андрей и вытащив руку из кармана шубу, показал быстро две золотые монеты. Порчельник так и прикипел к ним взглядом.

— Чего надо, князья благоверные? — хрипло спросил он и обтёр красной от мороза ладонью бородатое лицо.

— Придёшь с первыми звёздами к холопьим воротам нашим, и всё узнаешь, — негромко сказал Андрей. Семён, чуть прищурясь, надменно и оценивающе глядел на колдуна.

— Как тебя зовут? — спросил князь.

— Ерошка, — вдруг закашлялся колдун, харкнул жёлтым в сугроб у дверей и высморкался туда же. Глубоко вздохнул и добавил: — Ерошка, божья вошка.

— Ждём тебя, Ерошка, — брезгливо изогнул губы Андрей. — Не придёшь, без золота останешься.

Он хотел ещё припугнуть его, но вовремя вспомнил наказ брата не портить тому настрой. Порча могла соскочить на кого угодно, когда колдун злой.

Князья быстро вышли на улицу, лихо заметнулись в сёдла и помчались прочь. Кони на галопе швыряли грязный снег копытами в прохожих. Колдун Ерошка поглядел им вслед, ухмыльнулся и чуть хромая, пошёл в ту же сторону, что и Оболенские. Надо было погулять до намеченного времени. Вечерять не стоило и думать. На сытое брюхо никого не изурочить, а то, что князья хотели именно этого, Ерошка не сомневался. Одно сейчас бродило в голове, как потом укрыться, когда колдовство исполнено будет. Явно же против большого человека Оболенские замыслили. А у того свои заступники найдутся. Так можно и удавку на шею от заказчиков получить, коли те захотят следы убрать. Или к бастрыганам в подпол Татарской башни угодить. Ерошка там бывал, очень не понравилось. Он ещё раз высморкался и побрёл по кривым московским улочкам, ожидая, когда солнце уползёт за синий окоём.

На берегу пахло гнилью, — ветер два дня назад принёс с Босфора сорванные штормом водоросли. Огромные бурые кучи расползлись у подножья широких каменных ступеней, ведущих к Царьграду. Зимнее солнце жгло немилосердно, выжигая из выброшенных на берег водорослей зловоние, качающееся над Золотым Рогом.

Касим молча дёрнул за рукав Агашимолу, и мотнул головой вверх, предлагая убраться от гнилых куч. Говорить не хотелось, казалось, стоит только открыть рот, как он наполнится струящейся с берега залива вонью. Татары легко взбежали к крепостной стене. Здесь тянул свежий бриз и пахло солёной водой.

— Надо умыться, — Касим тронул щеку пальцем. — Будто лицом ткнулся в эту нечисть.

Агашимола поднёс к носу руку и понюхал, ему показалось, что и одежда провоняла.

— Пойдём в баню, — сказал он. — И пусть нам кафтаны постирают, и штаны.

Посланники Токтамыша четвёртый день болтались по Царьграду. Их лодьи успели зайти в Золотой Рог до первого зимнего шторма, чему татары были очень рады, увидев на следующий день, как огромные волны разнесли в щепки несколько генуэзских и венецианских кораблей, спешивших укрыться в заливе. Глава посольства — Шахрух, на погоду внимания не обращал. Он с утра до вечера носился по местным чиновникам, выясняя, как встретиться с императором Иоанном. Но тому было не до посланцев степного хана.

В Царьграде на каждом шагу встречались следы прошлогодних боёв, когда Иоанн бился со своим сыном Андроником за древний город императоров. Пылала, не угасая, распря меж Генуей и Венецией. Герой войны за Кьяджо проходимец и отчаянный адмирал Карло Дзено год назад сумел вытащить Иоанна из старинной тюрьмы Анемас. При поддержке венецианцев император начал сражение в городе, но Андроник не сдавался и решающее сражение у форума Константина Великого не принесло никому победы.

Иоанн с двумя младшими сыновьями был готов отдать Венеции что угодно за помощь, но тем самим было не до него. И даже остров Тенедос, из-за которого Республика святого Марка упорно дралась с Генуей, она отдала австрийскому герцогу. Силы венецианцев были истощены. И тогда старому императору помог турецкий султан. Он велел Андронику исчезнуть из Царьграда, так как до сих пор не мог простить ему участие в мятеже против него. Тогда старший сын султана решил свергнуть отца, и вместе с Андроником начал войну против него. Но матёрый и очень опытный в военных делах Мурад переиграл обоих наследников — своего и византийского. Старший сын султана был ослеплён и казнён, Андроник же пострадал меньше. Его отец император Иоанн выжег ему только один глаз. Несколько лет Мурад игрался с когда-то всемогущими повелителями ромеев. Он то ставил императором Андроника, то Иоанна. Наконец, Мурад остановил свой выбор на старом императоре. Андроник бежал в Галату, район на левом берегу Золотого Рога, где хозяйничали генуэзцы. А Иоанн принёс вассальную клятву султану Мураду, обещая полное ему повиновение.

Посланцы Токтамыша ещё только разбирались во всех тонкостях восточной политики. Но они были люди наторелые во всяких хитросплетениях и знали, что торопиться не надо.

— Кисмет, — пожал плечами Агашимола, когда в первый вечер по приезду Шахрух поделился новостями. Это османское слово прикипело к ним ещё в Крыму, когда они готовились переплыть Русское море.

Сейчас Агашимола и Касим смотрели через Золотой Рог на Галату, гнездо бесстрашных от жадности генуэзцев. Сегодня утром там причалили с десяток кораблей, с которых на берег сошли десятки мужчин. На рабов они не были похожи, хотя и тащили на себе тюки.

— А ведь Галата к войне собирается, — сказал тогда Касим. Это была важная новость и сейчас они ждали Шахруха, чтобы рассказать об этом. А в Галату начали прибывать наёмники. Отсюда их должны были перебросить в Крым, а оттуда в бывшую ставку ханши Тайдулы. План Генуи по захвату московского княжества начал действовать.

Вечером Шахрух только кивнул, услышав новость о воинах, прибывших в Галату.

— Пусть едут куда хотят, Токтамыш скоро со всеми договорится, — мотнул он наголо бритой головой. — Я к императору больше не пойду, поговорил с его людьми, он больше ничего здесь не решает.

— А что нам дальше делать? — спросил Касим. — Хан велел всё разузнать, чтоб никто не ударил по нам, когда Мамая кончать станем.

Послы сидели за низким столиком, уставленным кувшинами с вином и жареной свининой. Тут же горкой лежали спелые огромные гранаты. Наливали вино по чаркам и пили, вытирая висячие усы.

— Сейчас придёт от венецианцев человек, — сказал Шахрух. — Встретил его во дворце, крутится там, договаривается о чём-то.

И тут же, будто услышал, в комнату послов вошёл высокий, с длинными чёрными волосами мужчина. Глаза спокойные, весёлые, шея не гнётся, поворачивается сразу всем телом — Агашимола увидал шрам на затылке, видать, бывалый человек.

Глава 18

— Меня зовут Джованни Раверти, я присматриваю за делами нашей республики здесь, у греков, — венецианец сел на невысокую скамью рядом с Касимом, лёгким движением тела быстро подвинув того. Взглянул на озадаченное лицо татарина и засмеялся.

— Давайте выпьем вина и поговорим, — предложил он.

Тут засмеялись все, смелый пришелец понравился послам. Вино пили неразбавленным, как и полагалось варварам. Джованни сказал, что ему тоже так больше нравится. Опорожнив три кувшина, всем стало весело, начали рассказывать смешные истории про византийцев. Венецианец крикнул прислугу постоялого дома, велел нажарить куриц или голубей. Агашимола потребовал ещё вина. Он считал себя крепким на этот напиток, но глядя, как быстро опрокидывает чарки Джованни, даже позавидовал ему.

— Вот сейчас можно и перекусить, — сказал венецианец, когда уже пятый кувшин опустел, а вместо кусков жареной свинины на полу валялись чисто обгрызенные кости. Послам это показалось очень смешным и они дружно захохотали.

Принесли на трёх бронзовых подносах кучи жареных кур. Притащили несколько кувшинов вина. Хозяин постоялого дома уже подсчитал, сколько он получит от гостей за эту пирушку, и на сколько примерно их обманет. Заглядывая иногда в комнату, где шло веселье, он поглядывал на разгорячённые лица, а сабли и прочее оружие, лежавшие в углу, его не страшили.

— Закрой за собой дверь! — крикнул Джованни слуге, притащившему стопку горячих лепёшек. Потом он разлил по чаркам вино и предложил снова выпить.

— Вы зря ходите к императору, — сказал венецианец. — Он решает только те вопросы, что приходят сегодня. На завтра или послезавтра он не глядит, некогда ему. А если вы денег ему не привезли, то вас никогда не примут.

— А что же нам делать? — Шахрух взял цельную курицу и принялся её грызть, отрывая крылья и ноги.

— Нашей республике нет дела до тех дел, что происходят в степях у скифов, — пояснил Джованни. — Мы хотим закрепиться здесь, в Константинополе. Это Генуя лезет куда-то далеко. Сейчас мы разобьём её там, у себя дома, а потом придём сюда. Но дальше наш путь проляжет не в Русское море, а в тёплые страны — Сирию, Йемен и другие. До ваших дел нам никакого интереса нет.

Послы молчали, внимательно слушая Джованни Раверти.

— Конечно, Генуя наш враг, но заметьте, я не прошу вас помочь нам или вредить Генуе, — венецианец снова налил вина по чаркам. — Когда мы обоснуемся здесь уверенно, то они сами уйдут отсюда. И делайте что хотите. Нас Орда не интересует.

Шахрух кивнул. Он не доверял никому, даже своему хану Токтамышу, но то, что говорил Джованни, совпадало и с той информацией, что он уже получил здесь.

— Скажу вам по секрету, — представитель Республики святого Марка склонился над столом, и заговорил шёпотом: — Если ваш хан, который является другом Тимура, вздумает вместе с ним вдруг пощипать османов на персидской границе, мы не будем против. Тесновато в Константинополе, и мы тут, и генуэзцы и османы. Хорошо, от крестоносцев избавились.

Пирушка шла до полуночи, после обмена мнениями пригласили цимбалистов, танцовщиц, вино лилось рекой. Послы даже не заметили, когда ушёл венецианец. Утром Шахрух, Касим и Агашимола, завтракая варёной говядиной, вполголоса обсуждали вчерашний разговор.

— Здесь у каждого своя выгода, — сказал Касим. — И сейчас никому дела нет до Орды. Думаю, что те воины, что приплыли в Галату, готовятся к войне с венецианцами.

Остальные кивнули. Шахрух почесал бритый свой череп.

— Надо будет встретиться как-то с генуэзцами, — решил он. — И обязательно с османами. Но про наш разговор с Джованни никому ни слова. О том, что Венеция хочет сама здесь властвовать, султану знать не обязательно. Да и нас это пока не касается.

Через пару дней они переплыли пролив и заявились к визирю султана, сидевшему в Хрисополе. Принесли подарки, познакомились с суровыми, но также как и они, очень склонными к неразбавленному вину османами и четыре дня пировали на огромной террасе дворца. Когда-то здесь сидел экзарх императора Византии, а сейчас его место занял визирь самого великого Мурада. Зимой османам делать было нечего, и внезапно появившиеся послы Токтамыша стали поводом для веселья.

— Почему сразу к нам не пришли? — спросил в первый день визирь, невысокий, но жилистый крепыш с хитрыми глазами. — Мы владеем Босфором и скоро станем повелителями всей Византии!

— Ветер так пригнал, — уклончиво ответил Шахрух. — Шторм был сильный и нам пришлось укрыться в Золотом Роге.

Визирь кивнул, принимая пояснение. Приличия соблюдены, и можно говорить уже по существу. Война в далёких степях двух ханов не волновала султана Мурада, он был устремлён на запад, покорять франков. Но хромой Тимур, покоривший пол-мира, был совсем рядом. Много золота ушло на то, чтобы верные слуги великого сына племени барласов уговорили того посмотреть в сторону Индии. Но Тимур опасался османов. На границе с ними постоянно шли стычки. Сейчас эмир Мавераннахра и прочих земель беспощадно резался с сербедарами, и по сведениям визиря Хрисополя, бывшего ещё тайным надзирателем за делами на востоке султаната, Тимур собирался брать их столицу — Герат.

— Ваш хан Токтамыш друг великого эмира? — уточнил визирь. Послы кивнули. Они знали, что Токтамыш всячески хочет уйти от опеки Тимура, но пока не завоёвана Орда, не захвачен трон Джучи, об этом говорить рано.

— Передайте ему, что султан Мурад тоже друг повелителя восточного мира, — улыбнулся визирь. — И мы рады, что законный повелитель скоро вернёт себе место, которые его предки занимали по праву.

— Нас интересует, не собирается ли великий султан навестить Тавриду? — вежливо спросил Шахрух. — Вдруг ему захочется полюбоваться тамошними красотами.

Визирь засмеялся.

— Нет, великий султан не хочет побывать в прекрасной Тавриде, — ответил он. — Наш повелитель желает осмотреть сербские и болгарские земли.

— Мы можем передать великолепному Токтамышу, что здесь у него друзья? — вкрадчиво вошёл в беседу Агашимола. — И ему нечего опасаться никаких неожиданностей с юга?

— Так и передайте, — медленно кивнул визирь. — И можете сказать ему, а при случае и самому великому эмиру Тимуру, что прекрасные долины, реки и горы Индии ждут своих властелинов. Султан же Мурад никак не претендует на эти замечательные страны.

Поговорив о высокой политике, османы и послы Токтамыша принялись пробовать вино и кушать жареную рыбу, жареную свинину, варёную говядину, варёную баранину, отведывать солёные арбузы и вяленый виноград.

— Между прочим, — склонился к Шахруху визирь. — Генуэзцы собираются в Крым. Недавно к ним на кораблях привезли воинов. С арбалетами. Они собираются идти куда-то на север, там, где есть много снега и гнездятся летучие змеи.

Шахрух легонько покивал. Он и сам пребывал в раздумьях, зачем генуэзцы привезли сюда солдат. Большой войны им в Константинополе не устроить, те же османы не дадут. А остров Тенедос, из-за которого Генуя рубилась с Венецией, далеко отсюда, рядом с Троей. Так что скорее всего прибывшие воины стремятся к Москве. Но зимние шторма пока не дадут им дороги. А послы Токтамыша сейчас вернутся домой не через море, а караваном уйдут через Трапезунд и владения Тимура в родные степи. Успеют ещё предупредить хана.

За четыре дня беспрерывной пьянки визирь с приближёнными и татарские послы совсем потеряли людской облик. Зато повеселились на славу. Стреляли из луков по рабам, которых заставили бегать на площади перед дворцом. Агашимола на ногах не стоял, его держали двое слуг, но глаз держал верно — все пять стрел вонзились в грудь увёртливых мишеней. Восхищённый такой стрельбой визирь подарил ему кубок с чеканным лицом какого-то грека. Рубили связки тростника. Жалея клинки, рабов рубить не стали, чтоб о кости не тупить лезвия. Персидская кривая сабля Касима со свистом половинила тростник, связанный в обхват руками. Нахмурившийся визирь глядел, как его воины отставали в рубке от татар. Качаясь, он встал, сходил куда-то и принёс великолепную саблю с обоюдоострой елманью. Перед ним на козлах положили связку тростника, такую же, как давали Касиму, но визирь потребовал бросить ещё стеблей.

Все были знатоками рубки, жизнь и татар и османов проходила в постоянных боях и походах. Молча ждали. Визирь встал на маленькую скамеечку, так, чтобы сабля в опущенной руке свисала свободно вниз. Прикрыл глаза, пошевелил плечами и вдруг с глубоким выдохом, аж хрип вырвался, рубанул с размаха, с оттяжкой. Сабля как травинку распластала тростниковую вязанку и улетела бы, вырвавшись из руки, да темляк удержал.

Потрясённый Шахрух приказал слугам принести булаву, купленную им в Нижнем Новгороде у ганзейских купцов — небольшую, но увесистую, с цветными каменьями, с ручкой, обёрнутой шершавой рыбьей кожей. Немецкая работа. Визирь засмеялся, подарок ему понравился.

Так и веселились — танцовщицы, цимбалы, барабаны, вино и мясо.

Через неделю после приезда в Хрисополь послы Токтамыша, отдохнувшие, помывшиеся в греческих термах, с богатыми подарками в тороках, выехали на восток. Полная луна зашла на рассвете, озаряя благодатным светом кипарисы и тополя, и уплывая за стройные сумрачные здания на другом берегу Босфора. Послы дремали в сёдлах, покачиваясь на ходу. Вслед им смотрел визирь султана Мурада.

— Ещё одно слово привезут они Тимуру, — бормотал он тихонько сам с собой. — Ещё раз скажут, что Индия ему нужна больше всего.

Вечером Ерошка не стал ждать звёзд на небе — его затянули серые снеговые тучи, а лишь сумерки поползли по московским улицам, застучал в холопьи ворота усадьбы Оболенских. Его ждали, молчаливый смерд с перекошенным лицом провёл в его небольшую баньку за сараями. А где ещё колдуну на Москве место? Только в бане; там люди рождаются, духи полночные собираются, веют отсюда тихие ветра призрачных желаний и повелений волхвов и кудесников.

Ерошка пригнулся — притолока низенькая — вошёл в предбанник; запахло сырым берёзовым духом, потухшими углями, горьковатым дымом. Пошарил в темноте рукой на вышке: здесь обычно клали лучины и растопку. На несколько мгновений Ерошка замер, ощущая, что происходит рядом. Не люди его интересовали с их мелкими недовольствами и хотелками, колдун слушал мир. Обычно никто не вмешивался в дела порчельников, полагая, что это суета и бесплодная суматоха. Но оберечься не мешало. Вдруг кто по следу Ерошки идёт: много за ним делов, а всем известно — убей колдуна и все его наветы развеются, растают, как дым под махом урагана. Настороже всегда он. А сейчас, когда снова колдовать, да порчу наводить, сил может не хватить на оборону. Тихо-тихо замер Ерошка; нет, никого нет, не почуял он.

Тут и снег захрустел под шагами, князья идут, золото ему несут. Ударил колдун огнивом персидской работы, сразу жёлто-красным шариком вспыхнул кончик лучины. Тут и Оболенские в предбанник зашли, один за другим. Глянул на них Ерошка, прикрыл пламя ладонью и молча, опять пригнувшись, как нырнул, зашёл быстро в низенькую дверь, что в баню.

Лучина, склонившись чуть вниз, тихо и ровно горела, воткнутая в светец. Пламя колыхалось, выхватывая то холодные, чуть прищуренные глаза Андрея, то нервный взгляд Семёна, то спокойное, готовое к тяжкой работе лицо порчельника.

— Золото положите на лавку, — сказал Ерошка. — Кто вам дорогу перешёл? Имя можно не говорить, только намекните.

Князья невольно переглянулись. В самом деле колдун-то великий попался им, даже имя не надо ему, сам всё узнает. Но Ерошка нарочно так сказал. Он полагал, что князья Оболенские смогут защитить его от кого угодно, кроме великого князя да его родни или ещё каких верхних людей. Но на них и колдовать бы не посмели сами Оболенские.

Зазвякали монеты золотые, татарские денги и венецианские дукаты. Рукой во тьме пощупал их Ерошка, решил, что достаточно.

— Если есть одежда какая от, от.., — он замялся, но Семён быстро сказал: — Приблудыш! Да, есть от него немного.

Он вытащил из кошеля серую тряпицу, развернул, там лежал кусок плотной ткани. Ерошка взял её, поднёс к лучине, помял пальцами. Андрей посмотрел на него, потом на брата.

— Это она ему шапку прострелила когда, вырвало кусок, — прикусил губу Семён. Андрей отвёл от него взгляд.

Тщательно разглядывая непонятную, вроде плетёного войлока, ткань, Ерошка совсем прищурил глаза и осторожно коснулся её пальцем. В неверном свете лучины блеснул волос. Сразу же колдун положил его обратно, а ткань свернул клубочком.

— Лучше и не надо, больше не надо ничего, — пробормотал он и посмотрел на князей: — Что с ним, с приблудышем сделать?

— Чтоб она его выгнала! — сразу дёрнулся вперёд Семён. — Но её не трогай, — он тяжело задышал и начал разболокать шею, ослабляя тугой башлык, видать, сдавило горло бешеной кровью.

— Есть такой способ, — Ерошка ловко, одной рукой вытащил из-за пазухи небольшую квадратную деревянную шкатулочку и прибрал в неё кусок вырванной стрелой ткани. Запалил ещё одну лучину и воткнул меж брёвен. Стало светлее, так, что показалась каменка и отдушина в стене, заткнутая тряпкой.

— Как только они строится начнут, петушиные головы им в печную трубу замуровать, — сказал колдун. — Мужик при это начнёт чахнуть, силу свою потеряет, ума потихоньку начнёт лишаться.

Семён оскалился, видать, представил себе картину, как его соперник ума лишается.

— Нет, не годится, — отрезвил его брат. — Они дом новый купили, так что трубу нескоро новую ставить будут.

Посопев, Ерошка сгрёб монеты с лавки и бесшумно сунул куда-то в шубу свою.

— Кошку надо было меж них на свадьбе то бросить, — прохрипел он. — Самое верное. Месяца бы не прожили.

Князья молчали.

— Можно домой ко мне зазвать его, я б в него порчей то плюнул, — продолжил Ерошка. — Но ведь не пойдёт, наверно.

Тут в душу колдуна впервые заползли сомнения. Если враг Семёна женился на его любимой, то явно не простой это мужик. Тоже князь или боярин. А кто такой это может быть? Вдруг он вспомнил, как видел богатый поезд, князь Карачевский дочку взамуж отдавал. Чудной какой-то жених был, болтали, что со змеем дружится. Если это он, то бояться и вовсе нечего. Прислушался к себе и миру ещё раз Ерошка, никаких кругов на тёмной воде не видно и не слышно.

— Изурочу я его, — сказал он. — Нашлю порчу, что болеть станет, не помрёт, но скрутит его как веретено шерсть с кудели.

Колдун захихикал. Семён глубоко вздохнул и шумно выдохнул.

— Вы, князья, в предбанник выйдите, — Ерошка кашлянул и засопел. — Глядеть глядите, а никому не говорите. Молчите, что ни увидите, всё молчите. Если пламя в баньку ударит, сразу бегите и не оглядывайтесь. Кто первый тот огонь увидит, на того беда свалится!

Последний страх Ерошка только что придумал и решил запомнить. Пламя на баньку — кого хочешь можно так запугать, да ещё чтоб не смотреть на пламя.

Приподнявшись, он дождался, когда Оболенские выйдут и начал поджигать лучины и втыкать их в стенки. Стало очень светло, пламя моталось, тень колдуна принялась то быстро, то еле-еле ползать по бане, на потолке бледными чешуйками заблистала глянцевая сажа. Князья глядели во все глаза. Семён хотел было прирезать порчельника после того, как он работу гнусную свою сделает, но Иван заранее его предупредил, что так нельзя. Если колдуна убить, то все наветы и злобные труды его пропадут. Так что приходилось мириться с тем, что порчельник узнал про его страсть; ну, может, не догадается, кто она.

Неведомо откуда Ерошка вытащил лохматую котомку и достав из неё красную свечу, зажёг её от лучины. Достал тряпку из отдушины и поставил в дыру красную эту свечу.

Глава 19

Сделал Ерошка шаг назад, огляделся, покачивая всклокоченной башкой. Вдруг замер Семён, увидев мутные и равнодушные глаза колдуна. Точно такой же взгляд он помнил с Орды, когда татарский палач казнил трёх воров. Он бил их ногой в грудь, там, где сердце. И глазу у него были такие же — тусклые и безразличные. Двоих воров тогда палач прикончил одним ударом ноги, а третьего, с тупым лицом, он ударил не смертельно. Стоявший на коленях, тот тяжко закинулся назад, но поняв, что живой, выпрямился и лицо его стало удивлённым. Прищурившийся палач внимательно смотрел за ним и заметив изумление жертвы, захохотал и мощно пнув приговорённого в сердце, покончил с ним.

— Анчутка! — рявкнул вдруг Ерошка, подождал чуток и медленно повёл головой. Семён услышал лёгкое постукивание на вышке. Он разогнулся и заглянул туда. Несмотря на тьму, князь увидал небольшого трясущегося старика со спутанной бородой. Он сидел, обхватив плечи руками, а железные когти на пальцах стучали по изнанке крыши.

— Банник! — громче и очень недовольно сказал Ерошка. Старик моментально спрыгнул с вышки в предбанник и юркнув рядом с Андреем, подбежал к порчельнику. При свете лучин и красной свечи, взглянув на которую Семён хотел перекреститься — банник оказался невысоким, по пояс колдуну, волосатым, весь облепленный мокрыми березовыми и дубовыми листьями дедом. Он очень боялся порчельника и стоял возле него, подёргиваясь от страха.

— Воды полкотла и каменку затопи, — велел Ерошка. — И старуху свою прищеми, пусть не воет.

Семён закрутил головой, выискивая банную хозяйку, но Андрей ткнул его кулаком в бок, дескать, уймись и заткнись. Скользкий банник проскочил меж князей и не успели те глазом моргнуть, как в каменке полыхали берёзовые поленья, а в котле начала пузыриться вода. Ерошка вытаскивал из котомки тряпичные мешочки, стянутые поверху разноцветными нитками. Распускал узлы, принюхивался и угрюмо что-то бормотал под нос. От этих монотонных непонятных слов липкий ужас лез под лёгкую шубу Семёна, Андрей же подёргивал носом и невольно провёл рукой по поясу, на котором висел нож с клинком в полторы пяди длиной. Он днём освятил его в церкви, думал князь, что если колдун вдруг ошалеет, кинется на них, то вобьёт ему нож то под рёбра. Хотя больше Андрей надеялся на золото. Знал, что какой бы всемогущий колдун ни был, воровать им дьявол способности не дал. Только то, что добровольно отдают, то и могли они принять. А Ерошка верно учуял, что золота много ему Семён отсыпет: — лишь бы угодить невезучему в любви князю Оболенскому.

Деревянным ковшом черпнул кипятка Ерошка и поставил его на лавку. Из мешочков своих, замызганных, истрёпанных начал щепотками сыпать в парящую воду сухие былинки и лёгкие порошки. Пахнуло гнилью, зловоние поползло по баньке, князья, стоящие за порогом, наморщили носы, а вскоре и вовсе лица закрыли.

— Маманова трава, пропадинная кость, сердце брось да кровь положь! — набирая силу голосом, затряс башкой Ерошка. — Ноготь могильный, неси свет бессильный. Мойло, тойло, свурка турка!

Колдун разошёлся. Он видел, что всё у него получается, идёт как и подобает, и решил потрясти князей одной выходкой. Делал так редко — шкура потом чесалась. Но надеясь на большой золотой куш, решился Ерошка.

Достал он из котомки ступку и толкушку, смастерённых из медвежьего дерева чуть ли не самим Бортеем-лихолазом. Сыпнул в них воробьиного семени, озёпной травы, сушёных по весне лыкожралов и быстро размолок в труху. Ладони свёл в горсть, зачерпнул дважды кипятка в котле и долил в ковш. Туда вывалил труху из ступки, запахло прелой листвой. Уселся возле ковша Ерошка, ссутулился, замолк — услышал тут на вышке тонкий писк Семён, невольно глянул туда, старуха в серой кацавейке рот себе зажимает там, рядом банник замер, — а колдун вдруг заныл, заныл, руки в стороны растопырил.

От ужаса и небывалого страха князья, хоть и воины бывалые, и не боялись никого и ничего, едва в штаны не навалили. Ерошка заныл и резко, как срубаный саблей боец, поник, а из глаз у него выплыло сиреневое облачко. Оно завертелось и обратилось в маленького Ерошку. Андрей попятился и ударился спиной о стенку. Очнувшийся от стука Семён подхватил его, не дал упасть. Оба, раскрыв рты, глядели, как мягко, будто выпотрошенный, валится на пол колдун, а сиреневый Ерошка, захохотав, нырнул в ковш с чудным настоем.

В баньке стало очень тихо. Внезапно лопнула головёшка в каменке, Оболенские вздрогнули и наконец-то перевели дух. Семён хотел что-то сказать, но Андрей поднёс палец к губам: дело ещё не кончилось, на колдовстве молчать надо. Снова началась тишина, такая, при которой в ушах звенит. Вдруг сквозь неё донеслось лёгкое потрескивание лучин, Семён покосился на красную свечу. Та горела ровным чистым пламенем, и нисколько не оплыла, не уменьшилась. Князь только глубоко вздохнул.

Вытянув шею, Андрей пытался рассмотреть, что происходит в ковше, куда нырнул маленький Ерошка. Оттуда перестал идти пар, а вода носилась мелкими волнами, будто ковш трясли. Расслабившись, князь убрал руку от ножа и тут раздался дикий крик, от которого Оболенские на миг закостенели.

Чей-то очень знакомый Семёну женский голос завопил: «Руби его, руби!». И сразу же послышался жуткий звон, резкий короткий свист. Вода из ковша выплеснулась, окрасившись в багряный цвет, и застыв на пару мгновений изогнутой змеёй, обрушилась на лавку. Сиреневый Ерошка выскочил из ковша, за ним мелькнула золотая молния. Оторопевшие князья увидели, что это стрела — она пробила маленькому Ерошке левое плечо, воткнулась в потолок, выбив облачко сажи и быстро истаяла.

Вопящий колдунок крутнулся по баньке, обдав князей зловонием, и с размаху ударился о голову лежащего тела. Неподвижный порчельник дёрнулся раз, другой, распрямился, по груди его текла кровь. Глаза Ерошки ожили, в них метался ужас. Захватив пробитое плечо рукой, он страшно выругался. А из ковша вдруг мелькнула алая молния и шарахнула в сторону Ерошки, но промахнулась, прожгла дыру в стенке и канула в снегу. Завизжал испуганно колдун. Потом схватил один из мешочков, вытряс из него сухой цвет неведомой травы, зажал в кулаке и окунул в котёл в горячей ещё водой. Сморщившись от боли, Ерошка закинул голову назад, зашипел и немного выждав, потащил руку обратно. Мокрым цветом неведомой травы он облепил рану на плече, несколько раз глубоко вздохнул и посмотрел на застывших князей.

— Мне бежать надо из Москвы, подальше, к северным волхвам, там она меня не найдёт, — прохрипел он. — Если отыщет, то и на вас выйдет. Помогите мне бежать, денег дайте и коня. А то она всех убьёт!

— Почему так вышло? — дёрнулся вперёд разозлившийся и ничуть не испуганный Семён. — Что произошло?!

— Баба эта колдунья великая, — отдыхиваясь и кривя лицо от боли, сказал Ерошка. — Сама силу свою не знает. Чуть не прострелила меня насквозь. А мужик у неё, на которого порчу хотел навести, у него меч заговорённый. Сразу меня почуял. Ладно, мужик сам толком про него не знал, но у мужика и самого сила есть непонятная. Очень опасные это люди. Меня, порчельника, чуть не разорвали.

Он поднялся и покачиваясь, начал быстро закидывать свои мешочки в котомку. Огляделся, выхватил из дыры красную неугасимую свечу, поднёс к губам и быстро втянул в себя маленький огонёк — пламя угасло, но фитиль даже не задымил.

— Деньги и коня, — повторил Ерошка. — Баньку завтра с утра освятите, ковш спалите в каменке. Да, анчутку с хозяйкой, что на вышке сейчас трясутся, в амбар свой поселите, пусть с домовыми живут. Всё с утра делайте, до полудня надо успеть. Иначе баба эта всё разнюхает.

Колдун врал. Чтобы отыскать, откуда его душа зловредная явилась в хоромы Пересвета и Юлии, надо было затратить немало времени. Но точно зная, что если его найдут, то пытки одноглазого Бастрыгана ему щекоткой покажутся, Ерошка торопился бежать с Москвы.

— Идём, — коротко велел ему Андрей и дёрнув за рукав Семёна, вышел из баньки. Свежий морозный воздух защипал разгорячённое лицо, ударил со лба дурной пот. Утеревшись снегом, Андрей дождался колдуна. Потом вышел Семён: лицо растерянное, глаза грустные. Брат велел ему кликнуть банных и указать им, где амбар.

Вскоре со двора Оболенских вылетел всадник на неприметном гнедом коне, за спиной моталась котомка, где, завёрнутые в грязную холстину, лежали два десятка испанских дублонов, битых при жестоком короле Хайме, трижды отлучённым от церкви римским папой. Ерошка не знал о нём ничего, но деньги проклятого короля чуть ли не сами прыгнули ему в ладонь.

Андрей велел слугам прямо сейчас забить дверь в холопью баньку, чтоб до утра в неё никто не сунулся. А сам уселся с Семёном в своей горнице, что окном выходила на Варфоломеевский спуск, молча напились романейского вина и прямо тут, на лавках, и уснули.

Ближе к вечеру к Светловым заехал Родион. Он готовил свою маленькую дружину к походу на Трубчевск и крутился с утра до вечера. Так как боёв не ожидалось, и военная сила была показной для наглеющего Ягайлы, главным было не ударить в грязь лицом перед другими боярами и князьями, снаряжавшими свои дружины. Пересвет об этом не думал, у него были семейные заботы — хотел флагшток поставить, чтоб московский стяг по утрам поднимать над Кремлём. Ещё что-то думал сделать, но княгиня Юлия Карачевская всё время отвлекала. То одно ей надо, то другое.

— Добрый вам вечер, господа московские, — зашёл в тёплую горницу Родион. Юлишна что-то вязала, а Пересвет рисовал в своих альбомах систему знамён для княжеского войска. Обрадовались гостю, чай поставили, хозяин бутылочку ликёра карельского вытащил с тайного места. Булки с мёдом подали. Заодно и слегка поужинали. День выдался постный и потому на стол подали рыбную кашу из тельного судаков, осетрины, окуней да вандышей, крошенных с пшённой кашей. Пироги были ещё самые простецкие — с вязигой, лососиной, рыжиками да капустой. Запивали квасом медвяным, а потом уже и попили чаю по второму кругу с левашными лепёшками из малины, смородины и земляники.

— Ты, Александр, как, готов в поход идти? — спросил Родион, отдуваясь от горячего чаю.

— Конечно, — кивнул тот. — Сабля есть, меч старинный есть, конь, да не один, тоже имеется. Копьё вот ещё, что вы мне в Нижнем Новгороде изладили.

— А доспехи где?

Пересвет помолчал и почесал затылок. Перед свадьбой он распродал все кольчуги, притащенные Джелладой, и теперь, в самом деле, надеть было нечего.

— Может, у папы моего возьмём? — сказала Юля, наливая ещё кружечку чаю и на глазок плеснув в неё ароматного ликёра. — Или у братьев спрошу. Есть, наверное, не очень нужные. А то покупать, так дорого выйдет.

Александр Светлов гордо вскинул голову. Ещё чего, будет он обноски за кем-то там донашивать! Ослябя усмехнулся, Юля помолчала и спросила его, сколько сейчас стоит воинский доспех на боярина.

— Кольчугу ему невместно брать, — сказал Родион. — Всё-таки боярин митрополита и родня князей Карачевских, да и самого князя великого. Пластинчатый доспех нужен. Свейский или с Испании. Можно флорентийский взять.

— А сколько он стоить будет? — повторила Юлишна. Ослябя ответил, и она замолчала, подперев личико пухлым кулачком, начала что-то обдумывать.

Александр подвинул поближе к Родиону глиняную чашку с маленькими пирожками.

— Капустные, — сказал он. — Во фритюре.

Ослябя чуть склонил голову, и глянул на него, не понимая, в чём пирожки. Пересвет шумно выдохнул.

— Ну пряженые то есть, — пояснил он. Родион понимающе кивнул и только протянул руку за пирожком, как вдруг по горнице прошёл тонкий звон. Все насторожились. Юля вскочила и подбежала к стене, где на деревянных колышках висел колчан со стрелами. Они-то и звенели, причём меняли тональность, как будто музыка играла, только очень уж тревожная. Из висевшего тут же мешочка Юля быстро вытащила смотанную клубочком тетиву и принялась натягивать её на лук. Ничего не понимающий Пересвет бросился помогать.

Сдёрнув колчан, боярыня Пересветова, княгиня Карачевская, отбежала в угол с образами, и встала под ними. Вытащив саблю из ножен, лежавших на лавке вместе с курткой, Ослябя встал рядом. Только Пересвет замешкался. Он хотел то метнуться за ружьём, да оно было через две горницы, то искал что-то подходящее здесь. Вдруг решился и крикнув: «Я щас!» — убежал.

Звон стрел нарастал, они не бились в колчане друг о друга, а звенели каждая сама по себе. Одну стрелу Юля положила на тетиву и та послушно замолчала, как будто давно этого ждала. Какой-то непонятный слабенький ветерок прошёлся по горнице, Ослябя, не поворачивая головы, осмотрелся, верча глазами по сторонам. Окно заперто на зиму, дверь в коридор плотно закрыта. Разве что из той двери тянет, куда Пересвет ускочил?

И тут вернулся Александр. В одной руке вертикалка, в другой ножны с Ехидной.

— Шипит и брякает, — объяснился Пересвет.

Он приставил ружье к стене и только потащил меч из ножен, как вдруг что-то булькнуло, так, как ухает пьяный водяной на болоте. Ослябя напрягся. В углу горницы, на приземистой табуретке стояла небольшая кадушка с водой. Вот в ней и булькнуло.

Юля внимательно всмотрелась в кадушку и в пол-боя натянула тетиву. Родион бесшумно ступая, отошёл немного в сторону, так, чтобы рубить было сподручней, если кто появится со стороны кадушки. А Пересвет стоял и недоумённо глядел на свой меч: лезвие отливало багряным, алый свет будто вытекал с основания клинка и плавно, лёгкими волнами катился к острию.

— Красной каши захотел, — буркнула Юля.

Пересвет сунул Ехидну в ножны, и там сразу забрякало. Но он потянулся за ружьём и не успел. Кадушка вдруг дрогнула, вода заходила по ней бурунами. И тут Юлишна дико завизжала: «Саша! Плескай воду из кадушки вверх, к потолку!!! Руби его, руби!!»

Тут же бросился Пересвет, схватил кадушку обеими руками за бока и дал водой в потолок, как велела жена. И вот к такому он был не готов. В широком прозрачном рукаве почему-то очень медленно летящей воды боярин увидел сиреневое свечение, а в нём маленького бородатого человечка. А кадушка, став очень скользкой, вдруг выскочила из рук и зависла.

— Видос надо снять! — откуда-то из глубин подсознания выплеснулась мысль. Пересвет зашарил в кармане — брал сегодня смартфон с собой, снимал кулачный бой на Москва-реке, батарея должна быть ещё живой — вытащил его, без паники побил пальцами, красный кружок, съёмка идёт.

О том, что происходит и почему, он даже и не думал. Привык, что дома ничего не угрожает. Пересвет снимал, как человечек руками раздвинул воду, скользнул наружу и заметив Александра и Родиона, растерялся. Не знал, кто жертва. Но Юля не стала ждать, пока Ерошка разберётся. Раз — звон золотой стрелы и та пробила колдуну плечо и пропала во всё ещё летящем вверх потоке воды, два — ещё одна стрела с радостным звоном мелькнула под самым подбородком Ерошки, проредив тому бороду. Страшно свистнула сабля Осляби, перерубив водный рукав, что всё тянулся из зависшей в воздухе кадушки. На экране смартфона Пересвет видел, как жутко исказилось от боли лицо сиреневого человечка, когда золотая стрела пробила ему плечо, и тут же кадушка рухнула на пол, постучала, кружась, и встала ровно, а сверху в неё слилась вода. И Ерошка канул в ней.

Сам даже не понимая, что делает, Пересвет сунул смартфон в карман, бросился к мечу и выхватив того из ножен, опустил клинок в спокойную уже воду. Багрянец молнией стёк туда и откуда-то донёсся жалобный крик. Ехидна успокоилась.

— Колдун? — повернулся к Юле Родион.

— Порчельник, — кивнула та.

Пересвет вытащил меч из кадушки.

— Это водяной гномик был? — спросил он. Любимая жена, а чуть позже и лучший друг засмеялись.

— Вы мне скажите, что случилось? — Пересвет закурил и спохватившись, вытащил смартфон и без звука поглядел недавнюю запись. Впечатляло. Правда, батарейка уже садилась напрочь и павербанки были опустошены.

Глава 20

— Изурочить хотели кого-то, — протяжно и очень задумчиво сказала Юля. — Меня или тебя. Родю здесь явно не поджидали бы. Эх, при луне да звёздах колдунская сила прикроет подлеца, только с рассветом, при солнышке, на след можно встать.

Она подошла к кадушке, посмотрела на воду и поболтала в ней золотой своей стрелой. Никакого звона.

— Кончилось всё колдовство, — усмехнулся Родион. — Смылся порчельник, воду я ему подрубил, Александр в хвост Ехидну воткнул, а Юля на стрелу заговорённую пронизала.

— Придётся охранную молитву творить, — вслух подумала Юля. — Звать попа, чтоб святой водой прогнал нечистиков. Остались от колдуна ошмётки. Если не выжечь их, то напакостят.

Александру Светлову всё-таки было тяжело привыкать к таким событиям. Хотя, чего раздумывать? Есть проблема, и есть алгоритм, следуя которому её можно разрешить.

— И какой протокол применим тут? — поглядел на жену, а затем на Родиона Пересвет. — Мне надо чётко понимать порядок действий, чтоб не ошибиться.

— Я думала, твой Ехидна не оживёт от тебя, — вдруг сказала Юля. — Он со стрелами моими хорошо живёт.

Ослябя и Пересвет посмотрели на неё, не совсем понимая, о чём это княгиня говорит.

— Саша как-то меч оставил под колчаном, вот тут, на лавке, — махнула рукой Юля. — Слышу в ночи тонкий звон, хотя я спокойная, и вижу алый отблеск с горницы. Заглянула, а тут Ехидна тихонько брякается в ножнах, а камень на рукоятке налился красным, как комар крови напился.

— Вспоминают Гуннхильду да Эйрика, — пожал плечами Родион. — Через столько лет вместе сошлись.

Он потёр шрам на щеке.

— Ладно, пришлю тебе с заутра панцырь свой, по плечам вроде схожи с тобой, — Родион покрутил головой, оглядывая горницу. — Вам сейчас надо пропарить здесь хорошенько всю нечисть эту. Попа сами найдёте?

Юля пожала плечами.

— Отыщем, — сказала она. — У мамы спрошу, она, может, знает, или тётки. Меня больше занимает, кто нанял порчельника. Ведь они золота много берут. Богатый кто-то тебя невзлюбил, Сашенька. Или меня. Ну, отбились в первый раз, сейчас наш черёд ножиком пупок у кого-нибудь пощекотать.

Светлов даже чуть остолбенел, слушая любимую. Откуда она слов таких понабралась? Прямо атаманша. Родя только чуть прищурил смеющиеся глаза. Хлопнув друга по плечу, он махнул рукой княгине и ушёл.

— У тебя когда войско идёт на Трубчевск? — спросила Юлишна.

— Дык через два дня, — Пересвет вздохнул, взял ружьё: — Пойдём спать. Завтра затемно, пораньше, смотаюсь к Бастрыгану, пусть тоже ищет, кто колдуна навёл.

— Это дела семейные, про них говорить сторонним людям нельзя, — покачала головой жёнушка. — Сами решать будем. Ты лучше бумаги свои, вот эти, чистые которые, да краски в палочках отвези ему.

— Зачем? — удивился Пересвет.

— Да у него новый заплечник появился, рисует красиво, — сказала Юлишна. — Может, иконы нам сделает или нас изобразит.

Она засмеялась.

— А с порчельником сами решим, — махнула рукой. — Если до утра из Москвы не сбежал, к полудню изловим. А сбежал, так больше не появится. Но кто такой, уж к вечеру знать будем. Порчельников в Москве на пальцах сосчитать можно, Бастрыган проредил их в том году. Сжёг пару десятков, остальные убегли. Отыщем.

Оглядев горницу, она недовольно поджала губки — непорядок навели с этим колдовством. Ладно, до прихода священника ничего лучше не трогать, потом и приберутся девки. Юлишна взяла мужа под руку, зевнула по-котёночьи и повела его в спальню, отдыхать после битвы.

Уже почти легли спать, как Пересвет вспомнил. В домотканых подштанниках — трусы так и не пошил — пришлёпал в горницу, где сидели недавно. Положил меч Ехидну под колчан с золотыми стрелами. Заодно и тетиву снял с лука, подумал, что неплохо было синтетическую тетиву, чтоб не растягивалась так сильно, и не промокала. Да где такую раздобыть? Джеллада запропал, может, его распылили на атомы в неведомых войнах космоса. Или заблудился сыночка в галактиках да пространственно-временных континуумах.

В окна светила луна, снежные шапочки на опорных брёвнах забора мерцали белыми звёздочками, иногда переливаясь нежно-голубым оттенком. Саша покурил, увидел, как по двору, закутанный в длинную толстую шубу, не спеша бредёт караульный. Добрался до чурбака у забора, огляделся и уткнувшись носом в пушистый воротник, задремал. Пересвет усмехнулся, загасил окурок в деревянном блюдце, отхлебнул холодного уже чаю и ушлёпал к жене, под тёплый бочок. Завтра к войне надо готовиться, панцырь примерять, да поп ещё придёт, зло гонять. В пустой горнице медленно разгорался алый камень на мече, золотые стрелы тускло засветились в ответ.

Всех байзонов собрать вместе невозможно — пограничные стычки, восстановления после поражений, дальние, за миллиарды парсеков, разведывательные рейды: везде жёсткая и вечная работа. Но сейчас гран-байзон Меланд постарался пригласить в Пятизвёздье кого только можно: упрямых и жестоких бойцов белого радиуса, хитроумных изысканных байзонов оранжевого разлёта, коварных и могучих одиночек жёлтого радиуса. Следовало обсудить события, в которых оказался замешан Хикс. Премьер-байзон столкнулся с неведомой ранее звёздной стеной. Там даже ритм и строй галактик был иным, нежели в привычной байзонам вселенной.

— Дайреки уже освоились в том краю, — подытожил Меланд своё сообщение. — Сейчас необходимо решить, как нам проломить гиперскопления. Причём делать надо срочно. Есть опасения, что матричное поле известных нам галактик начнёт переформировываться под чуждый образец. Дайреки тогда задавят нас своей мощью.

Выслушивая мнения байзонов, Меланд периодически сканировал сторожевые системы. Несмотря на то, что активных действий сейчас не велось, следовало быть настороже. Триллионы датчиков и тревожных нитей колыхались в огромнейшем, раскинувшемся на миллиарды кубических парсеков пространстве контролируемого космоса. Порой патрульная сеть присылала беспокойные сигналы: это где-то байзоны приводили в порядок исковерканные галактики или схватывались с одиночными дайреками. Но таких сообщений было немного.

— Кстати, — Меланд вмешался в обсуждение, перебив байзона оранжевого радиуса. — Я сейчас обратил внимание, что нападения с дайреками, атаки на нас и удары по ним сократились во много раз. Давайте гипотезы, почему так?

Но никто так ничего и не предложил. Вероятнее всего, как предполагалось сначала, дайреки ушли за звёздную стену. Сейчас они выстроят мощный рубеж, пробиться сквозь который будет нелегко, а потом нанесут оттуда удар. Так уже случалось, и не раз, в вечной и бесконечной битве байзонов и дайреков. Вот только матричное поле галактик всегда оставалось неизменным, а не как в этот раз.

Меланд напомнил, чтобы в случае обнаружения таких необъяснимых явлений сразу же ставили его в известность. Враг силён и умён, а вселенные, где они всегда сражались, были бесконечно разнообразны. Надо только приспособиться к ним, понять суть явлений, чтобы сохранить их в первозданности. Байзоны хранители покоя, дайреки смутьяны и возмутители порядка. Это главный путь.

Могучие, неведомые никому силы несли Пятизвёздье, байзонов, галактики, вселенные, звёздные стены в никогда не кончающихся просторах космоса. Тончайшие, не толще атома ниобия, лепестки тревожных датчиков протянулись сторожевыми ищейками на невообразимые, порой схожие с траекториями нейтрино расстояния. Иногда по ним пробегала дрожь рутинных сообщений. Меланд уже хотел распрощаться с коллегами, но не успел.

Сторожевые модуляторы откликнулись на вторжение, когда их сигналы стали уже бесполезны. Несколько байзонов, включая даже премьеров, распались в тончайшую звёздную пыль и моментально развеялись, унесённые могучими силами космоса. Сам гран-байзон ощутил, что его буквально рвут на части; но он был чрезвычайно силён и потому, собрав остатки энергии, нанёс ответный удар. Возле Пятизвёздья, которое сейчас казалось маленькой точкой в схватке, кипела колоссальная, никогда ранее не бывалая битва. Дайреки, подкравшиеся незаметно и возникшие из ниоткуда, распылили множество врагов, но тех было очень много и уцелевшие быстро пришли в себя, и нанесли ответные удары. Огромные кипящие потоки фотонов, шириной в миллионы световых лет, затопили эту часть Вселенной. Звёзды лопались, не выдержав свирепого напора колоссальной энергии. Сиреневые полотнища отражённых частиц, возникших от столкновения множества энергоударов, медленно колыхаясь, уплывали, гонимые звёздными ураганами. Они закрывали собой десятки галактик. Возмущение их матричных полей было так велико, что они разваливались в крутящихся, длиной в сотни парсеков, вихрях. Белые, ультрамариновые, алые зигзаги пронизывали битву, превращая сражающихся в ничто.

Едва лишь получив отпор, дайреки начали исчезать. Их вполне удовлетворил разгром, после которого байзоны не скоро придут в себя, а может быть, и вовсе оставят свои нападки. Но они не скрывались в том неведомом, откуда появились так внезапно, а утягивались в сторону той самой звёздной стены, что остановила Хикса. Никто их преследовал. Меланд, давно уже выставивший там свои модуляторные посты, получил от них сообщения, что стена колышется и звёзды в ней вибрируют, издавая гулкий звон и слепящий писк. Но дайреки, не опасаясь этого, проходили в неё и скрывались от всякого контроля.

Джеллада не поторопился уйти, он искал Хикса. Премьер-байзон всё равно бы отправился по его следам, и дайрек хотел убедиться, что его личный враг распылён. Но тут оказалось, что Джеллада остался один и тут же его охватили байзоны. Деваться ему было некуда, он сам себя загнал в ловушку.

Так как Джеллада был одним из самых мощных и надоедливых дайреков, Меланд дал команду немедленно его уничтожить. Только лишь недавно обретший боевую форму Хикс рванулся к Джелладе; тот почуял его приближение и отчаянно, изо всех своих возможностей концентрируясь, нанёс предупреждающий контрудар. Щит байзонов, который они мгновенно выставили, вспыхнул мерцающей синевой, видный за миллионы парсеков: он отразил ужасающий выпад Джеллады. Искры от столкновения — огромные, каждая, как гигантская звезда, сотнями тысяч разлетелись во все стороны. Джеллада концентрировался для следующего удара, пытаясь ухватить для этого энергию ещё льющихся потоков расплавленных галактик. Но тут байзоны нанесли свой, совместный ответный удар. Защита дайрека заполыхала жёлто-зелёным мерцанием, взвилась высочайшая, протянувшаяся на сотни световых лет корона перехвата. Это Джеллада делал что мог, но существовать ему оставалось буквально секунды. Против армии байзонов никто не смог бы устоять.

Но тут вдруг вспыхнуло широчайшее, покрывшее собой десятки парсеков, золотое лезвие. Оно буквально вспороло всех байзонов, оказавшихся на пути и раскинуло по сторонам. Не теряясь, Джеллада бросился в освободившееся пространство, уходя от западни. Только премьер-байзон Хикс, не посторонившийся при виде новой неведомой опасности, бросился за ним и уже мобилизовался для последней сокрушающей атаки. И прикрывая Джелладу, откуда-то взялся гигантский багровый всплеск. Хикс с размаху врезался в него, и тут же исчез, поглощённый неизвестно чем. Премьер-байзона раскидало по всей Вселенной, как и много раз до этого.

Джеллада пропал, пограничные счётчики засекли его уходящим за звёздную стену.

Гран-байзон приказал всем, кто уцелел, собраться вместе и запретив активную боевую деятельность, повёл их в старую обитель, там, где когда-то рождались звёзды. Странная битва окончилась полным разгромом. Сейчас байзоны надолго оставили в покое галактики и дайреков, их осталось слишком мало, и приходилось ждать, пока не восстановятся распылённые в Пятизвёздье их коллеги.

С утра пораньше Дионисий, закряхтев, еле спустил ноги с деревянного лежака — отлежал бока старик. У себя в Суздале епископ привык спать на мягкой перине, а здесь, в монастыре, где когда-то суровые акимиты день и ночь возносили молитвы небу на пяти языках, такого не принято. Ладно, Дионисию, как старику, позволили на лежак постелить четыре шерстяных одеяла. Хоть помягче, чем на досках. Приплывший с епископом из Москвы служка помог Дионисию добрести до нужного чулана, затем принёс лохань с тёплой водой — умыться. Ополоснувшись, тот начал молиться. Как и положено по канонам Григория Паламы, епископ говорил с богом с закрытыми глазами, не думая ни о чём, кроме молитвы.

Правда, сейчас паламиты не в моде здесь, в Царьграде. Патриарха Филофея, что вознёс их, давно нет. Дионисий встал с колен, перекрестился на икону святого Георгия, подошёл к небольшому окну в толстой каменной стене. Зима, холодный ветер гуляет по Византии. Вчера только перестало штормить, успокоилось море. А дела в патриархии накаляются, несмотря на холодные ветра.

— Неси кашу! — крикнул Дионисий. За дверью зашуршали шаги, служка побежал на монастырскую кухню. Московских гостей здесь кормят хорошо — эти гости с севера денег привозят больше всех, потому и обхаживают их.

Задумался епископ, что же делать ему? Патриарх Макарий, с которым на днях беседовал, сказал, что на Москве непонятно что происходит. Там уже проворный и ушлый Киприан, поставленный тем же Филофеем митрополитом Киевским, Русским и Литовским. Пимен, тот, что внёс себя в послание князя Дмитрия и его поставили митрополитом Киевским и всея Руси.

— С тобой-то как быть? — Макарий, укутанный в накидку из горностаев, глядел на Дионисия тяжело, сырое его, прозрачно-бледное лицо свисало вниз. Заболел патриарх, но службы не пропускал, хотя к новому императору не ходил, тот запретил его пускать. Макарий поддержал недавно сына-смутьяна — Андроника. И до сих пор поминал того в церковных служениях. Андроник был в бегах, вернувшийся на трон Иоанн велел изловить мятежного сына, но тот скрывался, вроде в Галате у генуэзцев. Упрямый же Макарий продолжал возносить ему многие лета, невзирая на очевидное уже недовольство императора. Патриарх считал Иоанна виновным в том, что принял латинскую веру, хотел вновь нашествия франков в Царьград и османам помогал.

— Извертелся вовсе Иоанн, — бурчал Макарий. — Сам не знает, кому служить, кому прислуживать.

Также он перестал в службах поминать патриарха Филофея, потому что тот был сторонником Иоанна, да и не нравились Макарию поклонники Григория Паламы.

Дионисий не спеша, серебряной ложкой, где по черенку струилась арабская вязь, кушал толокняную кашу и размышлял. Надо так подойти к патриарху, чтоб утвердил его митрополитом на Москве. Есть у него что сказать Макарию. Такое, что рукоположит патриарх и ещё благословит на благое дело.

Зашёл чугунный Никита, глаза прищурены, поклонился. Дионисий махнул ему, дескать, садись, в ногах правды нет. Тот присел на узкую скамью, из толстых, в руку, плах сколоченную. Та заскрипела под ним.

— Два дня затворником жили, ваша милость, — сказал Никита и повёл своими круглыми плечами. Дионисию показалось, что стукнет он ими о стену и рассыплется монастырь, до того сила пёрла из боярина.

— Богу молился о князе Дмитрии да Московском княжестве, — сухо ответил епископ и вдруг повернул голову к глядящему исподлобья Никите: — Да ты никак известия какие принёс?

Он отодвинул чашку с кашей, взял тёплый ещё стаканчик с подогретой на кухне водой — больше ничего не пил Дионисий, отхлебнул с него и вопросительно посмотрел на боярина.

— Утром ладья пришла с Воспоро, — Никита чуть откинулся назад. — С неё от купца нижегородского сюда посыльный сразу прибежал. Велел на словах передать от Герасима из Коломны, что князь Дмитрий Пимена не принял митрополитом, гневался за смерть Митяя, чуть не зарубил мечом и велел его сослать в Чухлому. Грамоту подделал, якобы кричал Дмитрий, деньги у генуэзцев взял, те с князя их просили. Одного, без служек отправил. Кричал тому вслед, чтоб подох. Сейчас Киприан там исполняет чин митрополита. Герасим велел передать, что кто-то о тебе, ваша милость, обмолвился, так князь Дмитрий едва не пришиб его.

У Дионисия задрожала рука, он поставил стаканчик, чтоб не уронить и задумался. Дело то проще оказывается, внял господь его молитвам. Есть сейчас что Макарию сказать. Да ещё добавить можно кое-чего.

Глава 21

— Это не всё, — Никита глядел на владыку немигающими глазами, ровно ястреб: — Позавчера епископы царьградские по указу императора Иоанна низложили Макария и в тюрьму его запечатали. Говорят, еретиком тот был.

Епископ аж качнулся. Боярин, быстро, как лесной кот, бросился к нему и поддержал.

— Сейчас новый патриарх, вчера решилось дело, — Никита отвёл руки и вернулся на скамью. — Нил сейчас патриарх. Настоятелем был монастыря какого-то. Говорят, император велел его поставить, потому как Нил почтительно к Филофею относится.

Застучал пальцами по столу Дионисий. Два дня затворничал, а тут такие дела свершились.

— Всё у тебя? — спросил он Никиту. Тот кивнул.

— Иди тогда, — епископ отпил из стаканчика. — Вели, чтоб готовились к патриарху ехать.

Боярин ушёл, а Дионисий задумался. Несколько лет назад Киприана, как бродягу, князь Дмитрий из Москвы изгнал, а сейчас к себе приблизил. Вспомнил Дионисий, как разъярённый Киприан, вернувшись в Киев, под крыло князя Владимира Ольгердовича, наложил анафему вселенскую на Дмитрия Ивановича. Семь священников семь раз Иудин псалтирь читали. Передавали потом Дионисию и Сергию, что Киприан всё сделал, как надо. И священники ризы надели наизнанку и обувь на ногах с правой на левую поменяли и семь чёрных свечей смоляным дымом в Десятинной церкви чадили. Наслал тогда Киприан на московского князя отлучение вечное и предал в руки дьявола самого Дмитрия и всё его имущество. Анафема иудина ужасна, после неё человек личиной как вурдалак становится. Чернеет, тело пухнет, безумие овладевает адское.

Но на Дмитрия Ивановича анафема не действовала. А сейчас Киприан рядом с ним. Да, неведомы пути божьи, никто не знает, как будет наперёд.

Уже к вечеру Дионисий получил от патриарха Нила благословение на борьбу со стригольниками. Повелел тот огнём ересь выжечь.

— Митрополитом тебя ставить пока не стану, — рассудительно сказал Нил, давний знакомец Дионисия. — Сначала потребно разобраться с Киприаном да Пименом. Смута не нужна на Руси. А сделаем мы небывалое.

Велел Нил принести полиставрион — из тяжёлого золотого шёлка одежду до пят, с капюшоном. Вся вышита крестами нитью серебряной.

— Такую фелонь только мне, патриарху, дозволено носить, — сказал Нил. А у Дионисия от изумления и дыхание чуть не встало. Знал он цену полиставриону. И все архиреи знали. Было веков пять назад, даровал патриарх одеяние такое святому одному столпнику, да не взял тот. Больше и не было таких случаев. Считай, Дионисий сейчас самый близкий к патриарху архиерей во всём патриархате Царьградском.

— Возвожу тебя в чин архиепископа, — Нил велел помощникам своим сразу же грамоту изготовить: — А ещё знаю, что нелады у тебя с московским князем. Он человек суровый, может и не посмотреть на чин и полиставрион. Потому даю тебе права патриаршего экзарха, чтоб имел ты святую возможность выжигать стригольников и прочую ересь. На посланника моего князь Москвы и слова не скажет. А ты, Дионисий, присматривай. За Киприаном, за Пименом. Если что с ними случится, как вдруг с Митяем произошло, езжай сюда.

Не дожидаясь весны, по зимним дорогам помчал Дионисий в Москву. Перед собой велел отправить два списка с иконы, писанной самим апостолом Лукой — Божьей Матери Одигитрии, хранительницы Царьграда, и ещё частицу креста, на котором был Спаситель распят. Чуть позже очень сильно пожалеет Дионисий, что не повёз святыни с собой. А то бы уберегли они его в дороге. Задержал архиепископа князь киевский Владимир Ольгердович. Обижен он был на Дмитрия московского, что выгнал тот в своё время Киприана, как бродягу. В отместку за это и Дионисия поселил в Киеве, да так и не выпустил до самой смерти. На девяностом году жизни отдал проворный патриарший экзарх душу богу, и схоронили его в киевских пещерах.

Узнав от этом, отслужил по нему патриарх Нил поминальную молитву, всё-таки его посланник.

— Бог рассуждает так, а нам неведомо, — сказал он как-то вечером императору. — Всё на благо нам. Нельзя русских митрополитами ставить, чтобы не обособились, верно патриарх Филофей говорил, и постановил синод, что только рождённых в Константинополе возводить в чин смотрителей Руси надо. Сейчас там Киприан, хоть и болгарин, но грек по воспитанию и учёбе. Нельзя допускать, чтоб Русь, и другие митрополии сами по себе жили. Пусть на Константинополь молятся.

Император Иоанн только кивнул. Слушал он рассеянно, дел хватало, а что там в далёкой Москве творится, его вовсе не интересовало. Патриарх Нил говорил ещё что-то о стригольниках, но Иоанн даже не понял, кто они и чем занимаются. Османы и генузцы больше всего тревожили властелина Византии, от былого величия которой осталось совсем уж немного.

Очень жалел Вадик, что нет у него автомобиля с тонированными стёклами, как в американских детективах. Сидел бы там, наблюдал за разбойниками спокойненько. А тут иди крадучись, да переживай, как бы не заметили. Увидят, что тащится за ними мужичок, да и кишки наружу пустят.

Но разбойники шагали не оглядываясь, не боялись в Москве никого. Уже и Кремля не видать, а они всё идут, только снег поскрипывает под сапогами. Хорошо, хоть укрыться можно на улицах московских, думал Вадик, держась от объектов слежки шагах в пятидесяти. Заборы везде кривые, сугробы у них огромные лежат, брёвна кучей навалены у ворот — это, видать, по зимним дорогам дрова из лесу возят сейчас. Да и темнеть уж начало, не разглядят разбойники, кто за ними крадётся.

Высоченный Роспута вдруг остановился, потянулся и решительно двинулся к огромной избе. В окнах свет мелькает, дверь открылась, вышел мужик шатаясь, мотнуло его и прямо в сугроб. Там и замер. Роспута одной рукой схватил его за драную шубу и обратно в избу закинул. Сам следом зашёл.

Вадик не останавливаясь, а закутав лицо в воротник, медленно шагал к остальным разбойникам.

— Да его к шутам! — сказал кто-то из них. — Не хочу в кабак. Спать охота.

— Девка его ждёт, — захохотал другой, это Косторук, Вадик его узнал, несмотря на сумерки.

— Пошли домой, — негромко велел Некомат.

Вадик сделал вид, что идёт к двери кабацкой, а сам приостановился, глядя вслед уходящим разбойникам. Те постепенно растворялись в синеватой дымке морозного вечера. И только Вадик решил, что пора опять двигать за ними, как дверь распахнулась и со всего маха ударила его голове. Неудачливый соглядатай откинулся назад, в испятнанный жёлтыми разводами сугроб. Из кабака выскочили трое и тут же, не отходя далеко, начали махать руками, засверкали ножи.

От греха подальше Вадик моментально вскочил и напуганным зайцем бросился бежать обратно. Сзади кто-то взвыл страшным воплем, послышались крики: «Лови паскуду, не дай уйти!». За спиной заскрипел снег, послышались хриплые крики, кто-то тонко завыл. Отбежав метров двести, Вадик оглянулся. За ним никто не гнался. А у входа в кабак в морозной полутьме шла лютая возня.

— Придурки лагерные! — сплюнул Вадик. За разбойниками идти смысла не было, они давно потерялись в московских переулках. Надо возвращаться обратно, в допросный комбинат, и всё-таки доложить Бастрыгану, что видел.

«Скажу, что Пересвет с Ослябей на службу к себе собрались разбойников брать, — решил он. — Я ведь на государство работаю сейчас, вот и просто обязан, как честный гражданин доложить об этом куда следует!»

В городе поднималась метель и Вадик, укутавшись в свою шубейку, побрёл вдоль заборов в Кремль, хватит, нагулялся сегодня. А Пересвет пусть не обижается на него, он человек маленький. Хотя, может и получится ему нагадить. А может, и нет. Но активность на службе палаческой ему в плюс зачтётся, это обязательно.

В Татарской башне тепло, аж домой ехать не хочется. Работа на сегодня окончена, никого пытать не пришлось, только брёвна пересчитать Бастрыган ходил засветло, что для рва привезли. Смерды привезли из-за Москва-реки два десятка, а надо две сотни. Ну, как раз к тёплому времени и натаскают по зимним дорогам. Летом-то из леса вывозить брёвна непросто; по кочкам да грязи тащить на телегах несподручно. Углядел Бастрыган среди лиственниц, что заказывал, три сосновых ствола. Обматерил смердов, те покаялись. Ну, выбрасывать не стал конечно, их тоже купил, но по меньшей цене. Пойдут на мебель для пытошной, а то дыба уж поизносилась, да и стол палаческий надо менять, весь изщербили топорами да железными щипцами. Ладно, ехать надо, митрополит Киприан просил наведаться вечером нынче. О стригольниках хотел поговорить.

Где-то в темноте хлопнула дверь, кто-то заколотил валенками, пробираясь на свет. Наверно, этот паренёк смышлёный, что от литвы отдали, старательный. Оглядевшись, Бастрыган приподнялся, хромая, обошёл стол, накинул на себя шубу, напялил шапку заячью и хотел уж было крикнуть возчика своего, как к нему подбежал Вадик.

— Боярин, видел я разбойников, что схватили меня, — быстро выпалил он. — С ними был Некромант, и ещё трое. Они подрались с литвой около Кремля, а потом в переулки ушли. Роспута, самый здоровенный из них, в кабаке сидит, на Аршинной улице. Там ещё церковь рядом, с косым забором.

— А остальные где? — быстро спросил Бастрыган.

— У входа в кабак драка началась, я пока обходил, Некромант с другими ушёл куда-то. Не приметил я.

— Ну-ка, сбегай к сторожам, пусть сюда четверо идут, да позови ещё троих из верховой стражи, — велел боярин.

Он сразу сложил все сведения в голове. Некомат всегда рядом с Рыдаем ходит, значит и беглый сын тясяцкого здесь, на Москве таскается. Великий князь каждую неделю спрашивает, изловили его или нет. Ну, сейчас и посмотрим. Про Роспуту Бастрыган давно слыхал, крепкий, да туповатый он. Ничего, взять его только надо, а на дыбе всё расскажет, здесь все разговорчивые становятся.

Вскоре забухали шаги, бегом сторожа торопились. Но перед ними Вадик прибежал, и наспех сказал, что разбойники виделись с Пересветом и Ослябей. Те их звали к себе на службу. Бастрыган отправил всех за Роспутой, а сам задумался. Может и зять княжеский Пересвет тоже замешан в этих делах? Родиона он давно знал и тот точно не полезет в изменнические дела. А вот с Пересветом не всё ещё ясно. Ошеломлённый он, но кое-что припоминает. Может, он тоже не простой человек. Никто его до сих пор на Москве не признал. Хотя Пересвет дома и Кремль вроде знает.

Бастрыган опять крикнул возчика. Позвал к себе ночного палача, велел всех, кого доставят сюда с облавы, заковать в цепи, не давать ни есть ни пить, и закрыть в каменных закутках. Подумал, что Роспута пьяный может быть, как бы не застудился. Приказал всех приковать к железному брусу, что возле печки к стене вбит. Огляделся, не забыл ли чего, опять напялил шапку заячью и поехал к митрополиту.

Сенная девка Аглашка, стоя за спиной Марии Дмитриевны, неспешно расчесывала ей густые волосы: тяжёлые пряди отсверкивали в свете трёх свечей чистой медью. Боярыня собиралась ложиться спать, а сейчас, позёвывая, вполуха слушала бездумный, как это водится у простолюдинок, говорок прислуги.

— Стряпуха осенью кошку прикормила, а та возьми да окотись, — бормотала Аглашка, взвешивая тяжёлые волосы госпожи на ладони и медленно проводя по ним деревянным гребнем. — Куда сейчас котят девать, никто и не знает. Что за дикая такая кошка, зимой родила. Отнесли на сеновал, там и живут они.

Мария повернула голову, ей послышались шаги. Муж — Микула, сегодня засиделся с дядей своим Тимофеем. Говорили о походах, что этим летом начнутся. Поминали чуму, что полоскала в кровавой купели весь известный мир. Вроде стихнет в одном царстве, тут же появляется в другом. И конца краю ей не видать.Тимофей вспоминал, как скончался отец великого князя Симеон. Марии скучно с ними, оглядела стол — вроде хватит боярам угощения, — да и ушла в спальную горницу.

А Микула, на днях видевшийся с ганзейскими и новгородскими купцами, рассказал, что Якун, каган норвежский, узнав, что за Немецким морем все города и монастыри в мрачной тени чёрных флагов чумы, повелел вырезать всех иудеев. «Они Христа продали, они и христиан дьяволу в залог внесли, а платить нечем, вот чуму и наслали, проклятые!», — якобы сказал Якун и повелел вычистить от иудеев всю страну свою, а на дорогах и портах выставить заставы, чтоб не пускать никого.

Тимофей рассказал, что ему монахи с Афона говорили. Дескать, кого чума отравить до смерти не может, на того падучую наводит. И такой народ пляшет и скачет, хоть день, хоть два, пока весь изнемогнет и на землю без памяти упадёт.

Закончив сплетничать, дядя с племянником помянули Ивана, старшего брата Микулы. Связавшись с тверским князем, начал тот злоумышлять против Москвы.

— Поймают, так башку отрубят, — вздохнул Микула. Брата он любил, но помогать ему не собирался. Иван бездумный был, однако к родне приветлив и не жаден.

— Уехал бы он куда к франкам или к Якуну тому же, — сказал Тимофей Васильевич. — Да и жил там. И нам бы спокойней, и ему, и князю Дмитрию. Ещё Некомат, купец беспутый, с ним шатается. Эх, Ванька, Ванька, не тем ты в жизни занялся. Ну да, голова у него своя, ей лучше знать, где прилечь.

Он налил по серебряным стаканчикам ставленного мёду, выпили, да мочёной ягодой морошкой закусили. Помолчали.

Аглашка же вдруг ойкнула, Мария встревожилась.

— Что там у тебя? — недовольно спросила она. — Чего ойкаешь, заполошная?

— Я и забыла сказать, — чуть понизив голос, чуть не шёпотом ответила девка. — У нас возле двора весь день, прямо с утра, мужик какой-то вьётся. На вора не похож, тот бы таился, а этот похаживает взад-вперёд. Всё посматривает на ворота. А когда те открывались, так уходил в сторонку. Выглядывает он кого-то.

— А кого он высматривать-то может? — заинтересовалась Мария Дмитриевна. — Девку может, облюбовал какую?

— Да он уж в годах, — захихикала Аглашка. — По бороде седина вьётся. Мы с Парашкой, да Тайкой всего его разглядели. Через щелки в заборе подсматривали за ним. Хотели мужикам сказать с дружины, а потом глядим, он ходит просто. Одет небогато, бородой до глаз зарос. Точно ждал кого-то.

Мария Дмитриевна зевнула. Побродяжки её не интересовали, тем более с седой бородой.

— Мы подумали, он к стряпухе нашей свататься пришёл, — Аглашка не унималась. — Она вдовая же. Мужики поглядывают, молодая ещё, в теле.

— Может и так, — боярыня встала и ещё зевнула. — Ведь не за котятами он пришёл. Ладно, иди.

Но тут дверь тихонько отворилась и в спаленку проскочила Тайка; принесла серебряную, с резными узорами кружечку с кисленьким квасом — ночью Марии Дмитриевне попить, если захочется.

— Ой, что я скажу сейчас, — выпучив глазки, тихонько забормотала Тайка.

— Что мужик с улицы к стряпухе залез? — усмехнулась боярыня. — Или котят с сеновала украл?

— Это Иван Васильевич, — прошептала Тайка и перекрестилась на икону в углу горницы, под которой чуть теплилась лампада.

Боярыня и Аглашка посмотрели на Тайку, ожидая продолжения. Та же глядела на них, искренне не понимая, чего те дожидаются. Всё ведь ясно.

— Какой ещё Иван Васильевич? — не выдержала боярыня. — Говори толком, бестолковая.

— Да мужа вашего старший брат, — выдохнула Тайка.

Хмыкнув, Мария Дмитриевна решительно взяла у неё стаканчик с квасом и велела девкам убираться. Беглый деверь её нисколько не интересовал. Может, к Микуле за деньгами прибежал. Не в первый раз. Родня всё-таки, хотя и побродяжная. И не зная что говорил только что Тимофей племяннику Микуле, подумала, что голова у Ивана своя есть, ей лучше знать, где прилечь.

Глава 22

Отпив немного квасу, боярыня задула свечи и завалилась на мягкую перину, под толстое пуховое одеяло. Горький дымок от потушенных фитилей немножко пощекотал носик и пропал, растворившись во тьме горницы. Мария Дмитриевна заснула, бесшумно дыша.

— Стой Федька! — на караульщика дыхнул паром изо рта мужик, что бродил рядом с усадьбой Вельяминовых весь день. Как только ворота стали закрываться, выпустив сани с Тимофеем Васильевичем — тот плотно закинулся медвежьей полостью и не глядел по сторонам — мужик сразу бросился во двор.

Угрюмый Федька и не таких нахалов выдывал, рука сразу ухватила запорный брус, чтоб по хребтине мужика огреть, но замер караульщик и ничего не сказал. Он узнал Ивана Вельяминова, старшего брата Микулы. Любил его Федька, помнил ещё мальцом, и хотя покачивал осуждающе головой, услышав об очередных разбойных делах Ивана, но плохого бы ему не сделал.

— Далеко не уходи, — шепнул тот караульщику. — Я скоро обратно уйду.

Он метнулся по двору, взбежал по лестнице на высокое, крытое двускатной крышей крыльцо, оглянулся и проворно, как ловчий кот, проскочил в двери. К сенях темно, но Иван с детства всё тут знает. Десяток мелких шагов, повёл рукой, деревянная ручка на двери, чуть ниже, чем думал. На себя дёрнул, вошёл, сразу в нос ударил густой запах кислого войлока — это валенки сушат на печке, пахло ещё пирогами.

— Кто тут толкается ишшо? — недовольно спросил женский голос. — Дунька, ты опять двери не заперла, опять женихов приваживаешь?

— Мама, это я, — негромко сказал Иван.

Охнула старуха в темноте. Беспутый сын откинул заслонку на печи: там угли до утра шаяли, труба-то не закрывалась до конца, чтоб не угорели дворовые. Взял с подтопка пару лучин, зажёг.

Мать в полушубке накинутом на худые плечи и шерстяном татарском платке, увидев старшего сына, обняла его и заплакала.

— Тише, мама, — бормотал Иван, держа в одной руке горящую лучину, второй обхватив мать за плечи.

— Ваня, иди к князю Дмитрию, повинись, — она посмотрела снизу вверх, вытирая слёзы. Платок сполз на плечи.

— Там видно будет, — погладил Иван её седые волосы. — У меня к Микуле дело важное очень.

Он поцеловал мать в лоб и подсвечивая себе лучиной, ушёл во внутренние горницы. Мать левой рукой крепко сжала края платка на груди, а правой быстро и мелко крестила непутёвого сына в спину, бормоча оберегающую молитву. Когда огонёк лучины скрылся из виду, она еле-еле, держась за стены, добрела в свою горницу, села на кровать и заплакала. Она не заметила, как за сыном бесшумно скользнула чья-то тень.

Микула только привстал за столом, решая, выпить или нет ещё одну кружечку ставленного мёда, как за дверью пробухали шаги и в полутёмную горницу быстро вошёл Иван. Удивлённый младший брат даже ничего не сказал; просто замер.

— Много с тобой говорить не стану, — Иван плюнул на пальцы и затушил лучину, что принёс, бросил на пол.

— Садись, что ты! — очнулся Микула. — Угостись, это мы с дядей Тимофеем посидели немного. Погоди, сейчас из варягов кого позову, еды притащат да попить чего. Мы с тобой года два или три не видались!

— Брат, подожди! — Иван легонько взял его за плечи и усадил на лавку. Бросил взгляд по горнице. Всё тут оставалось, как при отце. Вон иконы знакомые в красном углу, так же лампадка пред ними тлеет. Хоть и пара свечей всего горит в горнице, но видны в полутьме полки со створками на стене. Там отец держал свои стаканчики да кружечки серебрянные да золотые. В стол воткнут нож его любимый, с ним он за стол только и садился, с наборной ручкой разноцветного стекла. По весу золотом отец за него китайским купцам заплатил: Иван помнил, хотя и вовсе маленький был тогда.

— Отдай мне пояс княжеский, — решив не ходить кругами, твёрдо сказал он Микуле. — Тебе он ни к чему, а нашему роду поможет.

Младший брат выпучил глаза и чуть откинулся назад, ничего не понимая.

— Я за тобой от самого Нижнего гонюсь, — Иван присел рядом с ним. — Ты же за ним ездил, поди-ка?

— Что ты, Ваня, какой пояс? — Микула вытаращил глаза. — Что это такое?

В полуоткрытых дверях лёгкой пеленой мелькнула тихая беззвучная тень. Братья её не заметили.

— Ладно, Микула, не стану я сейчас тебе говорить всего, — Иван встал. — Завтра вечером в Новгородском переулке жду тебя. Дом Афиногена Палкина. Много надо мне тебе сказать, брат.

Он встал.

— Останься, Ваня, посидим! — опомнился наконец младший брат. — Куда ты? Ночуй здесь. Я тебя не выдам. Вельяминовы через родную кровь не перешагнут! Слуги все верные. Матушку повидай, она каждый день о тебе плачет.

— Да видел уже, — улыбнулся Иван. — Идти мне надо. Ты же не один сейчас здесь живёшь. У жены твоей свои люди. Да и сестра у неё замужем за великим князем Дмитрием. А он меня отловить хочет, да за грехи мои сгноить.

— Пойдём завтра к нему, покайся, он простит! — разволновавшись, Микула вскочил. — Чего тебе бегать по Руси, Литве да Орде?! Давай, Ваня, пойдём вместе!

Ничего не сказал Иван-Рыдай, крепко обнял брата, поцеловал в щеку, как в детстве, и ещё раз сказал: «Завтра после заката, Новгородский переулок, дом Афиногена Палкина» и быстро вышел.

Расстроенный Микула сел на лавку, на ресницах повисли слезинки. Смахнув их, он налил себе мёду, быстро выпил, встал и тяжело вздохнув, подошёл к окну. При свете звёзд Микула увидал, как затворяются ворота — брат ушёл из отчего дома. Вернувшись к столу, он выпил ещё мёду, опять вздохнул, вытер мокрые щёки рушником, задул свечи и медленно пошёл в спальную горницу, к жене.

Открыв дверь, напустил чуть прохлады Микула и Мария сразу забормотала, что ей холодно. Ополоснув лицо в медном тазу, что в углу на лавке стоял, супруг при бледном свете из окошка нашёл на полке отвар, прополоскал рот, скинул с себя одёжу и оставшись в шёлковом белье, завалился в пуховые перины к горячей жене.

Та пофыркала чуть, недовольная, что холоду напустил, после обняла и начал засыпать.

— С кем там ещё говорил? — сквозь густую дрёму спросила Маша. — Вроде дядя уехал, а кто ещё приходил?

— Да Ваня, брат, — вздохнул Микула. — Даже не посидел, велел завтра в Новгородский переулок, в дом Афанасия Палкина прийти.

— Не связывался бы с ним, — заворочалась Маша, устраиваясь поудобнее. — Вор он и разбойник. Срубят ему голову. Зачем прийти-то надо?

— Да какой-то пояс княжеский Ваня ищет, — Микула зевнул. Хмельное уж расплывалось по нему, мягко опрокидывая в сон: — Говорит, от самого Нижнего за мной шёл. Ну да, завтра скажет.

Руки его, обнимавшие жену, ослабли, Микула уснул, как в яму провалился. И не видел, как разом очнулась от сна Маша и полежав чуток в раздумьях, одним движением, бесшумным и проворным горностаем выскользнула из постели. Глянув на спящего мужа, она тихонечко вышла из спальни и разбудила Тайку. Та разметалась на шубах, брошенных на двух огромных сундуках возле тёплого печного хода, отложенного белёным кирпичом. Разбудила её, дала прийти в себя. Наклонилась и что-то шептала. Тайка, уже проснувшись, хмыкнула и понятливо кивнув, напялила на себя душегрейку и чуть слышно шлёпая босыми пятками, ссыпалась в подклети, где спала прислуга.

Вскоре стоявшая у окна Мария Дмитриевна увидела, как со двора выехал верховой. За поясом у него торчала дубинка для лихих людей. На улице, за воротами, всадник послал коня намётом и вмиг пропал в московской ночи. Вернувшаяся Тайка доложила хозяйке, что всё исполнила, как надо. Вздохнув и перекрестившись. Маша велела девке спать, и сама вернулась в спальню.

Микула раскинулся на жаркой постели и беззвучно дышал, только живот поднимался чуть заметно. Жена постояла рядом, перекрестила мужа, вытерла слезинки с глаз и легла сама. Спала Маша плохо, поплакала даже, ей было жалко Микулу. Но дети дороже любого мужа. Под утро она забылась, и подушка, мокрая от слёз, высохла к рассвету.

Поспелко сидел скучный. Его держали в монастыре, не давали брагу, не давали мяса, только вода и хлеб с отрубями. Подумывали ещё епитимью наложить — на месяц по сто поклонов бить лбом каждый день, но пока, до решения митрополита, игумен монастырский решил воздержаться.

Киприан наконец-то добрался до Поспелко, окончив ряд важных дел. На беседу со стригольником у него была пара часов. Чтобы «расшевелить» еретика новгородского, пригласил Бастрыгана. Тот мог просто молчать, его репутация порой воздействовала похлеще вымоченного в молоке кнута.

— Говори, рассказывай, раб божий, как от церкви святой оттолкнуться захотели?! — сурово спросил Киприан и нахмурил косматые брови.

Скучный Поспелко начал ёрзать по скамье. Он сидел в углу, как раз напротив божницы и иногда искоса поглядывал на суровые лики святых, по которым бегали отблески огня лампады. Ему казалось, что с икон на него смотрят очень осуждающе. Однако, набравшись смелости, Поспелко глубоко вздохнул и хрипловато ответил:

— Никуда мы не отталкивались. Просто так решили, что не за что мзду священникам платить. Бог наши молитвы и сам услышит, без всяких денег.

Заворочался в полутьме Бастрыган. Он зевнул и пристально поглядел на Поспелко. У того аж спина вспотела. Ещё когда вели сюда, монахи переговаривались, дескать, Бастрыган придёт, шкуру с еретика хочет содрать, да на кремлёвской стене повесить, чтоб другим неповадно было.

Киприан постукивал пальцами по мягкой скатерти на столе. Сейчас он уже полностью отрешился от других забот и размышлял только о стригольниках. Немного упустил митрополит время, чтобы заняться ими. А хитроумный Дионисий поручение получил от патриарха на искоренение этой ереси. Сейчас кто первый с ней справится, тому Царьград и благодарен будет. Ладно, верные люди предупредили Киприана о миссии Дионисия. Послал он человека в Киев, где шустрого епископа в гостях задержал князь тамошний. Вот пусть и сидит там. Ещё верные люди прислали Киприану письмо от новгородцев папе римскому. Пока смута была в Царьграде, никто его толком и не читал, а друг Киприанов увидел, да и сразу в Москву отослал. В письме сказано было, что нет разницы для Христа между греком и римлянином, все, дескать, единую суть имеют. Еретики новгородские отправили не туда свое послание, ошиблись, привыкли в Царьград всё слать, вот и письмо крамольное туда же отвезли.

Если Киприан стригольников да униатов этих прижмёт, великую славу получит. И тогда уже не Пимен самозванец, ни Дионисий его с места митрополита не столкнут.

— Говори, еретик! — стукнул кулаком по столу Киприан. — В молчанку хочешь поиграть, так язык-то развяжем!

Вздохнув, Поспелко искоса глянул на Бастрыгана. Тот сидел не шевелясь и это ещё больше пугало новгородца. Он толком и не знал, о чём говорить. Вроде, когда шумели дома, так всё понятно было — попы и епископы много себе берут, хорошо живут, а сейчас как про это сказать?

— Ну, — протянул Поспелко и почесал лоб. — Оно конечно, нехорошо.

— Может, на дыбу его? — Киприан повернулся к Бастрыгану. Тот кивнул, дескать, отчего бы и не вздёрнуть молодца, повисел бы, размяк, да и сознался, что было и не было.

Правильно всё поняв, вдруг вспотевший Поспелко затараторил:

— Меня послали митрополита, то есть вас, проткнуть мечом волшебным, — быстро проговорил он.

Бастрыган поморщился, Киприан тоже.

— Не болтай ерунды, — строго сказал митрополит. — Много вас? Кто у вас верховодит? Почему епископ новгородский вам не мешает? Отчего вдруг решили земле кланяться, а не иконам? Кто не велит в церковь ходить?

Поспелко вытаращил глаза. Он ничего такого и не знал.

— Так это, — новгородец вытер под носом. — Мы завсегда в церкву ходим и богу молимся. А это Карп всё воду мутил, так его в Волхов башкой вниз скинули.

— Вам кто велел отложиться от церкви нашей? — чуть наклонился к нему Киприан.

— А, так это немцы! — облегчённо сказал Поспелко. — Купцы из Ганзы. Они и говорят, дескать, молиться надо своему богу, а не тому, что в Царьград деньги да меха возите. Так тратиться меньше будем. Они-то там, в своих городах ганзейских, давно уж сами по себе хотят.

Тут Бастрыган прищурил глаз и стал слушать внимательно. Одно дело, когда митрополит попросил помочь при допросе еретика, это их возня, церковная. И другой поворот, когда иностранцы в торговлю государственную вмешиваются. Тут убытками великому князю пахнет.

— Говорили они, дескать, объединимся все вместе, — тараторил Поспелко. — И никто не указ будет нам.

После он развёл руками и сказал, что больше ничего не знает. Его увели обратно в келью, под присмотр.

Бастрыган поднялся, шумно засопел и ещё о чём-то размышляя, посмотрел на митрополита.

— Думаю я, что ганзейцы хотят Новгород под себя прибрать, — сказал он. — Вот и стригольников этих, божьих стриг придумали.

— Надо бы княжескому войску наведаться туда, — Киприан глянул на него и тоже встал. — Деньги немалые с Новгорода идут. Потеряем их, плохо будет.

— Не потеряем, — пробасил Бастрыган, напялил шапку на голову и пошёл к дверям. Обернулся:

— Ты этого дурака пока не выпускай никуда из монастыря, пусть работает, да ни с кем не видится. Пока недосуг в Новгород идти. Может, письма им какие напишете?

Помолчав немного, Киприан кивнул.

— Попрошу Стефана, епископа, — он прикусил нижнюю губу. — Он горазд писать да обличать. Пусть угрозы им шлёт. Пока суть да дело, успокоятся, подумают, а там и войско усмирять их подойдёт.

— Это верно, — Бастрыган засопел и вышел.

Роспута и глазом не повёл на драку, что кипела за кабацкими дверями. Он опасался только одного человека — своего атамана Рыдая, который мог так закрутить любое дело, что и без сабли или палицы всё как-то решалось именно так надо. Такого искусства Роспута постичь не мог и потому всей душой уважал Рыдая. А прочих разбойник даже не воспринимал как соперников в чём-либо. Он не обращал внимания ни на кого, а делал, что хотел. Но в Москве атаман велел ему поберечься, здесь и стража ходит суровая, и бастрыганы со спины могут башку гасилом проломить. Народ тут лютый, с ним похитрее надо.

Не спеша, с двух раз выпив кувшин вонькой браги, Роспута огляделся. За столами, в тусклом свете лучин сидели мужики и кто пил, кто ел. Наносило откуда-то гнилью, да кислятиной. У стены напротив, на чёрной соломе валялись упившиеся вдрабадан посетители. Шустрые кабацкие парни уже обшарили тех, стащив всё мало-мальско ценное. Было бы лето, сняли бы и штаны с рубахами и чоботы стянули. Года два назад в кабаке, что рядом с Чёрной церквой, так и сделали кабатчики, да и выставили на мороз троих забулдыг. Те замёрзли голышом. Великий князь после того велел кабатчиков плетьми бить, чтоб мясо от костей кусками летело. И в рассол от рыбы, что в бочках был, засунули их. Один только выжил, и то ополоумел. А кабак Дмитрий Иванович велел на дрова раскатать. С той поры и опасаются пьяниц на мороз выставлять, своя шкура дороже.

По ногам потянуло холодом, это с дверей дует. Те драчуны никак не успокоятся, никак не прирежут друг друга. Это дело не запретное, но если стража увидит, могут и поколотить, или в башню кинут, пока не выкупятся. Роспуте принесли жареные бараньи потроха, начинённые горохом да морковью. И ещё кувшин браги. Только разбойник начал жевать, как за дверями раздались крики, слышно, важный кто-то подошёл, гонять принялся драчунов. Что-то треснуло там, захекал кто-то, будто вдохнуть не может. Отметил Роспута, что кого-то под воздуся так треснули, что согнуло напополам и отдышаться трудно. Знакомое дело.

Дверь захлопнулась, огоньки лучин мелко закланялись сквозняку. На миг замолчали пьяницы за столами и вновь принялись пить да есть, да бубнить.

— Может, угостишь, косматая твоя башка?! — кто-то уселся за стол Роспуты и тут же утащил с его деревянного подноса очень аппетитный кусок потрохов.

Глава 23

Разбойник очень щепетильно относился к еде, и очень не любил, когда ему мешают кушать. Не поднимая головы, он повёл глазами от стола в сторону скорого покойника. А это оказался литвин Лешак, с которым ему уже два раза не удалось подраться до конца. Рядом сидел товарищ его — Козырко.

Роспута вдруг, даже совсем неожиданно для себя, кликнул кабацкого и велел притащить мяса жареного, яиц варёных, да браги кувшина четыре. Где-то в душе он почему-то обрадовался встрече. Редко могучий разбойник встречал таких же как он, крепких бойцов, и сейчас почуял родное, богатырское.

— Когда драться то будем? — спросил разбойник литвина.

— Да мне уж неохота, — буркнул Лешак и заковырялся толстым пальцем во рту, хрящ встрял меж зубов. — Лучше пожрать. А то с утра не ели толком. На службу идём к боярину московскому. А ты чего?

— Так тоже сегодня звали, помнишь, у Кремля то когда дрались.

Выплюнув под ноги хрящ, Лешак кивнул и присосался к кувшину. Одним махом его ополовинил, рыгнул, напустив кислятины за столом и захохотал. А за ним заржал и Роспута.

В кабаке потеплело, как двери закрыли, начал сгущаться тот самый нездоровый туманец, что бывает в таких сырых местах. Он уже размазывал свет лучин, ярко горевших в стенах и кабатчик за стойкой, почуявший духоту, крикнул одному из своих, чтоб приоткрыл двери, воздуха свежего напустить.

Но те вдруг распахнулись сами от сильного и резкого удара.

Ночью Светлову опять приснился пропавший ещё осенью непутёвый сыночек Джеллада. Точнее, тот начал разговор с благодарности:

— Спасибо, выручил меня, точнее, твоя жена помогла, — прозвучало в голове Александра. — Меня чуть не порвали байзоны, но удар был мощный. Давно подозревал, что есть между нами какая-то непонятная связь и вот — подтверждение.

Светлов увидел яркие цветные всполохи в бескрайней чёрной пустоте и взрывающиеся звёзды.

— Да, красиво, — он улыбнулся. — Рад, что у тебя всё хорошо. Слушай, можешь мне притащить репелленты всякие? А то здесь насекомых просто прорва. Я бы сам взял, да просыпаться неохота. Что-то вымотался сегодня с колдунами.

— А ты с кем это разговариваешь? — вклинилась в разговор Юлишна. — Так это тот самый змей пожаловал. А это и не змей вовсе.

— Спи, Юлька, — пробурчал Светлов. — Это сон.

— Какой сон, Саша! — жена толкнула его в бок. — Вот он!

Пересвет открыл глаза. Он не увидел спальни, с Юлишной будто парили они над Москвой. Заснеженный город лежал недвижно. Только по одной из узких улочек неслись всадники, Александр разглядел в одном из огородов мужика с колом, отбивающегося от собаки. Да ещё кое-где горели костры, у которых грелись обходчики ночной стражи.

— А где ты кого видишь? — Светлов вроде как сел, но кровати не чуял. А вот Юлька рядом, её обнял, нормально. Полез к ней под рубашку, шлёпнула по руке и зашипела:

— Чего при чужом глазе-то?!

— Да где он? — огляделся Александр.

— Вот, вот он!

Но Светлов никого не видел. Только услышал знакомый голос дайрека:

— Жена твоя много умеет и знает. Наверно, побольше моего. Вы, красавица, где учились?

— Это неважно, — не дав ответить, заревновал Светлов. — Где пропадал, сыночка ненаглядный?

— Какой ты лохматый, — протянула Юлишна, глядя в ночное небо. — Весь изодранный, что ли?

— Воевал немного, — скромно ответил Джеллада, а Светлов закрутил головой, никого, кроме жены, он не наблюдал.

— Долго тебя не было, — сказал Пересвет, неохотно принимая мысль, что проснулся. — Полгода, а то и больше. Я вот женился, скоро детишек настругаем.

Юлька больно толкнула его в бок своим острым локотком. Супруг сморщился и затих.

— Я тогда был вынужден уйти, дела срочные появились, — пояснил Джеллада. — Но смастерил что-то вроде ваших атомных часов. И сейчас тебе скажу точно, сколько меня не было.

Александр зевнул. Спать хотелось ужасно, а где-то глубоко в голове бились какие-то мысли.

— Так, с нашей прошлой встречи, когда ты контейнер на берегу товаром набивал, прошло шесть миллиардов восемьсот тридцать два земных года, два месяца и два дня, — сказал дайрек. — Ты меня тогда заинтересовал временем, сейчас не знаю, как это пояснить. У нас никто даже не понял, о чём речь, а ваши учёные тоже не знают. Я уже все труды изучил на эту тему.

— А ты стрелу мою видал? — вдруг спросила Юлишна

— Да, и очень благодарен, — ответил дайрек. — Потом была ещё волна, это от него она пришла.

Пересвет снисходительно, чтобы жена увидела, кивнул. Сам он ничего не понял.

— Александр, — Джеллада чуть помолчал: — А ведь я нашёл, кто мы такие.

— Вы мои потомки, сам говорил, — сказал Светлов. — Что тут непонятного. Вот, Юлечка, смотри, какой внучек у нас будет.

Жена захихикала.

— Прочёл у ваших учёных, что мы это какая-то тёмная энергия или тёмная субстанция, основа Вселенной, — Александру почудилась некая торжественность в интонациях дайрека. — А ты мой прародитель. И вы, мать-защитница Караульных миров, тоже.

— Ой, да хватит уже, — поморщился Светлов. И тут он вспомнил: — Давай смотаемся ко мне. Надо батареек набрать, курева, бухла всякого.

— Бумагу и палочки рисовальные для парня бастрыганского, — вмешалась Юлишна.

— Конечно, — ответил Джеллада.

В этот раз грабёж московских магазинов происходил более обдуманно. Светлов набрал целый контейнер виски, коньяка, ликёров, бальзамов и прочего. Конечно, не бесплатно, предварительно он наведался в казначейство, откуда и вытащил кучу налички для расплаты. Заодно Пересвет проверил, как дела с коммуналкой за его квартиру, закинул туда ещё кучу денег, чтоб надолго хватило. Его жильё показалось ему весьма небольшим и даже скучноватым после кремлёвского терема.

Чтение комментов к своим постам в соцсетях вызвало у него приступ победительного смеха. Как только его там не называли! Чтобы набросать побольше на вентилятор и потроллить народ, Светлов выложил почти все свои видосы и фото. Юлишна как зачарованная следила за тем, что он делает, потом выпорхнула на балкон и застыла, поражённая яркой, никогда не спящей Москвой.

Муженёк, взбодрившийся лёгкой войнушкой в инете, вышел за ней и предложил прогуляться по магазинам. После алкашных лавок их занесло в огромный супермаркет неподалёку от МЦК. Здесь Саня хотел затариться одеждой и обувью, немного взять для себя, семейных и друзей, а большую часть продать. Но Юлишна, ведомая неведомым чутьём, сунулась в женские отделы и Пересвет пропал. Пришлось ему дважды мотаться в казначейство, чтобы покрыть расходы магазинов. Утром продавцы придут, а пусто! Только деньги на прилавке.

Три огромных морских контейнера были забиты под завязку всякой женской одеждой. На свою беду Пересвет спросил жёнушку про нижнее бельё — нравятся ли ей фасоны двадцать первого века? Под эти дела ушёл ещё один контейнер.

Когда Юлька грабила парфюмерный магазин — Саня велел торопиться, и не принюхиваться и не рассматривать ничего особенно, так как в любой момент их могло выбросить обратно — у неё горели глаза, как у матёрого пирата. Кремы, мази, шампуни, какие-то баночки и пакетики, всё летело в ещё один контейнер.

Буквально силком Пересвет вытащил жёнушку оттуда. Они полетели грабить продовольственный супермаркет. Одних спичек взяли двадцать коробок, крупы, консервы и прочее, прочее. Сигареты обязательно! Потом бомбанули канцелярский магазин. Вспомнив о каком-то художнике, что пишет лики, вынесли пару магазинов с товарами для живописи. Рамки, холсты, краски, фломастеры, кисти, и Пересвет вспомнил — растворителей ухватили пару коробок.

Двор своего терема уставили контейнерами уж в два ряда, но Юлишна не растерялась, начала втыкать их на княжеском дворе Владимира Андреевича, где родители гостили. Сказала, что за хранение отдаст родне часть товара.

Уже когда утомились, Пересвет вспомнил про оружейный магазин. Из хозтоваров набрал гвоздей, молотков, топоров, да ножовок. Канаты, верёвки, блоки и подобное тоже ушло. Юлишна летала очарованная арбалетами и спортивными луками. Всё, что увидела, забрала с собой.

Опять ножи, сабли, булавы, фонарики и лампы с запасом батареек. Патроны к своему ружью. И конечно СКС — вторая попытка. Хотел было Пересвет смотаться к военным, хапнуть оружие посерьёзнее, взять беспилотники, автоматы, да вспомнил о репеллентах и забыл. В туристическом магазине набрал несколько коробок всяких видов, там же газовые печки с баллонами, одежду рыбацкую да охотничью, бродни, бахилы, тёплые сапоги. Ателье рядом — ниток всяких километры с иголками.

— Вот дурак я! — сплюнул Пересвет и схватив Юльку, которая собралась поглядеть на Кремль, нагрянул в ювелирный магазин. Прошлись они там ураганом, да не в одном. И только вывалили награбленные, хотя и оплаченные сокровища в большой своей горнице, как Джеллада снова пропал.

В начале 1380 года невидимые пока ураганы собирались над русскими равнинами. На северо-западе крестоносцы, заключившие мир с молоденьким Ягайлом, уже готовились острыми копьями пробить дорогу немецким купцам на юг, к богатым странам. В Новгороде и Пскове народ бунтовал, подстрекаемый стригольниками, которых науськивали тайные люди от Ганзы, не жалея золота. Наёмники из Генуи уже готовились к выходу из Галаты. Они хотели ещё зимой добраться в Крым, откуда в несколько переходов дойти до подмосковных мест. Их ждали там посланцы отчаянного Мамая. Лихой казак без страха ходил в кровавые атаки и никого не боялся в схватках, но уступал в мастерстве хитрых игрищ и сплетений разума, когда одними словами невидимые мудрецы могли обрушить целое царство. Темник Едигей пировал с послами Токтамыша, потихоньку убеждая тех не торопиться. Пусть их повелитель — истинный хан, сойдётся в бою с узурпатором Мамаем. Может, никто из них не победит, но ослабнут оба. И тогда придёт время иных властелинов. У послов трещала голова, и от вина, что пили без меры, и от соблазнительных речей Едигея. А тот подумывал уже отойти от Тамерлана и самому главенствовать в Золотой Орде. Токтамыш, последний рыцарь степей, склонялся к тому, чтобы захватить ещё зимой Галицкое княжество, где сейчас делили меж собой русские земли мадьяры, поляки и литва. Но сначала он хотел разбить Мамая. К Токтамышу несли сведения с севера, что этот бунтарь собирает войско недалеко от Москвы. И в союзниках у него будут генуэзцы, московиты, рязанцы и литва. Не знал ещё Токтамыш, что Ягайла тайно помогает Твери установить власть над Москвой, а до Мамая ему дела нет, хотя на словах и обещал помочь. А когда тверичи сделают своё, Литва получит все западные княжества Руси. Генуэзцев не интересовали желания Мамая, они уже списали его со своих счетов в банке Святого Георгия, пронырливые фрязины сами хотели установить в Москве свои порядки. Всё невидимо кипело, как в котле под толстой крышкой, до поры не показываясь.

И в этот миг Дмитрий Иванович, великий князь Московский, внезапно для всех обрушился на владения братьев литовского князя. Войско дружно вышло на Трубчевск. Ягайло, уже сговорившийся с крестоносцами, испугался, узнав о зимнем походе московитов. Он сидел в своём замке и не знал, что делать. Кейстут и Витовт уехали к себе, пожав плечами на прощенье, сказав, что нужно подождать тёплых дней и тогда уж что-то делать. Об их тайных разговорах с Боброком, посланцем великого князя Дмитрия, Ягайло никогда не узнал. Сейчас же он бессильно слушал новости о том, как Северская Русь, где правили его братья Андрей и Дмитрий, переходила под руку Москвы.

С Москва-реки лёгкая позёмка наносила снежок к воротам кремлёвским. Стражник, отставив копьё к стенке, берёзовой метлой чистил тропку. По Красной площади на двух санях ехали Ослябя и Пересвет. Войско под командой князя Серпуховского ушло ещё вчера, но друзья перебрали с коньяком, очнулись уже к закату и Светлова не пустила Юлишна.

— Утром поедете, — сказала она, отобрав полупустую бутылку у мужа. Родион молчал, улыбаясь. Так же он молча он сполз с лавки и свернувшись калачиком, уснул — под него засунули шубу и сверху прикрыли ещё одной.

Проспавшись, друзья узнали, что их детки боярские, то бишь Данилко-Шерсть и Север-Лютый уехали с войском. Взяли они с собой боевых коней своих командиров, сани с продуктами, припасами и доспехами.

Дружину митрополичью в Москве оставили в этот раз. Родиона с Пересветом тоже не ждали при войске. Но те решили сходить в поход, давно было пора встряхнуться от сидений московских, протрястись в зимних лесах, проветриться; поэтому взяли с собой двоих бойцов да и погнали.

На третий день друзья ещё не догнали войско, да они и не торопились. На двоих была коробка виски, так что оправдываясь перед самим собой сбереженьем лошадей, Пересвет и Родион частенько останавливались и разводя костерок, на котором грели мясные консервы, предавались размышлениям и заодно употреблениям горячительного.

Перед отъездом тесть Светлова, старый князь, опробовав змеиной глистогонки, тихонько намекнул зятю, что неплохо бы землицей своей обзавестись.

— В княжествах верховских порядка нет, — Святослав Титыч лихо опрокинул рюмку французского коньячку, прислушался и ласково выдохнул. — Ишь, дерьмо змеево, а как к человеку расположено! Ну так слушай, Саня и ты, Родя, тоже слушай. Войны там большой не будет. Это для близиру Ольгердовичи пошумят, да под Москву уйдут. Ягайло им, братец тупоумный, хуже ёжика в заднице. Связался с немцами, глядишь, и к ляхам уйдёт. А там кроме дури, ничего и нет.

Он покрутил толстыми пальцами рюмку тонкого стекла. Пересвет в этот раз ухватил несколько хрустальных наборов легендарного дядьковского завода. Солидно, дорого богато и красиво.

— Бемское стекло, — княжий зять многозначительно поджал нижнюю губу. — За пять сотен цехинов можно продать сервиз хрустальный.

Родион с уважением посмотрел на рюмки, поблёскивающие от горящих свечей.

— Землю себе присмотрите в тех краях, — сказал Святослав Титыч и понюхав горлышко бутылки, плеснул себе коньяку: — Там сейчас все прыгают, не знают кому кланяться, то ли Москве, то ли Литве, то ли Рязани, где пироги с глазами, их едят, а они глядят. Или на Орду оглядываются. И рады будут за те же пять сотен цехинов полкняжества отдать.

И сразу выпил. Глистогонка змеиная с лёгким приятным вкусом очень нравилась старому князю. Пересвет притащил ещё пару самогонных аппаратов, обещал наладить выпуск домашнего напитка после похода. Они пока в ящиках неразобранные хранились.

— Так что парни, давайте, купляйте землю, и я с женой своей в соседях буду, — подытожил Святослав Титыч. — Да что ты ждёшь? Наливай, а то уйду!

Он пристукнул пустой рюмкой и Пересвет, у которого уже подплывало в глазах, собрался и разлил ещё по одной.

Утром четвёртого дня друзья заехали в Любуцк. Родион твёрдо сказал, что пить больше не будет, потому что не будет и всё. Пересвет с ним согласился. Решили найти баню, помыться, попариться как следует и ехать дальше. Войско надо догонять. Остановились у тиуна, державшего порядок в городке от местного князя Семёна Юрьевича. Тот вот только, вчера буквально, проводил с войском московским двух княжичей — Фёдора и Мстислава. И снова гости.

Незнакомцы, хотя и одетые богато и видом суровые, тиуну Борису не понравились. Дух от них, назвавшихся боярами митрополитскими, шёл очень уж тяжёлый.

— Вы бы дышали на сторону, — кривясь, сказал Борис. — Вонища, как из помойки. Баню я велю протопить, и заночевать пущу, но утром попрошу за княжим войском уехать.

В просторной баньке от стен пахло дымом и сажей. Плошка с жиром, где плавал горящий фитиль, свет давала тусклый, но опасную каменку и огромный чугунок с кипятком разглядеть было можно. Друзья парились долго, выгоняя многодневный запой. Помылись щёлоком, ополоснулись. Пересвет ещё предлагал после парилки в снег прыгнуть: Родион глянул на него, как на умалишённого.

— Исконный обычай у русских, — вздохнул Светлов. — В снег-то прыгать.

— Вот пусть они и прыгают, — ответил Родион.

Глава 24

Заранее вытащив из саней чистую одежду, бояре потом хлебали чай в горнице Бориса. Сам тиун, разглядев, что гости и в самом деле не проходимцы, а люди солидные, тоже присел с ними за стол. Его угостили чайком. Горьковатый вкус понравился ему. А с рафинадом вышло ещё вкуснее.

— А чего вы такого нажрались в дороге-то? — спросил Борис. — Браги что ли? На морозе она ведь крепость теряет.

Пересвет сходил к саням, вытащил из полупустой коробки кругленькую бутылку Glenfiddich. Тиун восторженно рассматривал её, и бережно покрутил в руках.

— Мне купцы из Москвы говорили, что какому-то боярину змей глистогонку таскает, — сказал он. — В стеклянных кувшинах таких. Показали одну, но там прозрачная была.

Родион сел в угол, опёрся спиной на стену, а ноги положил на лавку. Отдыхал, потягивая чаёк и закусывая пирогами, что тиун велее притащить. От густой кулебяки на окунях и налиме жир капал на стол, пирог с редькой бодрил не хуже водки, а следующий, с рубленой говядиной, мягко давил в животе, как бы намекая, что и поспать можно.

Не жадничая, Пересвет налил тиуну грамм пятьдесят вискарика. Тот отхлебнул и прислушался. Заулыбался.

— Кровушка-то как заиграла, — повеселел он. — Полезное питье у вас, бояре.

— Только меру надо знать, — прошамкал Родион, доедая мясной пирог. — А то сдуреть можно.

— Так во всем мера нужна, — согласился Борис и придвинул серебряный стаканчик Пересвету: — Плесни-ка ещё немного.

За окнами начало темнеть. Синие тени поползли по сугробам огородов. Ещё раз сходил Пересвет к саням, притащил светодиодную лампу. В горнице стало так светло, как никогда не бывало, даже при самом солнечном летнем дне.

И почти сразу кто-то загрохотал в ворота, да так, что засов начал трястись. Ночной караульщик, уставившийся было на ярко вспыхнувшее окно, аж подпрыгнул от испуга и заметавшись по двору, прыгнул за поленницу и затаился.

Звёздное небо над Москвой горело серебряным светом полуночи. Быстрым шагом, не обращая внимания на рыхлый, истоптанный снег, в котором тонули ноги чуть не по колено, Рыдай спешил к себе. Если завтра Микула приедет, то надо его уговорить любой ценой отдать ему княжий пояс. Тогда много застарелых трудностей разрешится. Лишь бы приехал братец.

Свернув в проулок, откуда не так давно выскочил Вадик, атаман пошёл медленнее. За поворотом слышались отчаянные дикие крики, удары и даже сабельный звон. Эту музыку Рыдай ни с какой иной бы не спутал. Осторожно подойдя поближе, он сошёл с тропки и прижавшись к забору, выглянул. Около кабака шла грандиозная драка. В дверях стоял Роспута и крестил саблей подступающих к нему стражников. Те, как люди служивые, про честный бой и не слыхали. Выломав из забора толстые колотые доски, они швырялись ими в разбойника, надеясь сбить того с ног. Один из стражников, угодивший то ли под удар Роспуты, то ли его шарахнули доской — отползал в сугробах подальше от схватки.

Тут же крутилась пара верховых. Один держал наготове сулицу, выжидая момента, чтоб швырнуть в разбойника. Вот он привстал на стременах, замахнулся и швырнул короткое копьё. С расстояния в десяток шагов верховой не промахнулся. Но в это же время стражник в драном медвежьем тулупе запустил в Роспуту очередной доской. Та аккуратно торкнула разбойника в грудь и его унесло внутрь кабака, сулица влетела следом. Из пьяной избы донёсся хриплый вопль. Стражники только подбежали к дверям, как там появился такой же здоровенный как Роспута мужик с обломком доски в руках. Ею он начал колотить бастрыганов так, что те опять отхлынули.

— Это ещё кто? — поразился Рыдай, но присмотревшись, опознал в полуночном бойце литвина, того, что рубился с Роспутой в лесу.

— Подружились богатыри, — ухмыльнулся он. Только он решил напасть на стражников сзади, чтоб дать возможность уйти своему товарищу и литвину, как услышал мягкий топот и громкое фырканье. По улице неслись всадники, явно бастрыганского полка. Не раздумывая, осторожный Рыдай бросился навзничь, в сугроб, пусть примут за пьянчужку, что сбежал от драки. Ножны с саблей успел сунуть под себя.

Верховые пронеслись мимо и вскоре Рыдай услышал команды: «Стрела готов!». Ясно, что сейчас расстреляют литвина. Разбойничий атаман приподнял голову — никого не видать рядом — и побежал обратно. Сейчас там всех перевяжут, от лучников не уйти. А в кабаке зажмут досками да столами, никакие сабли не спасут. Рыдай помчался к своей избе окольными путями. Если Роспуту схватят, то пока он проспится, пока будет кочевряжится, то дня два-три уйдёт. За это время и Микула к нему успеет прийти, и смыться разбойники поспеют. Ещё на бегу Рыдай прикинул, куда им сейчас лучше укрыться, да так, чтобы Роспута не знал. Бастрыган ему язык развяжет, он в этом не сомневался.

Покрутившись по заснеженным переулкам, Рыдай убежал далеко от места драки. «Видать, буянил шибко Роспута, стражу кто-то вызвал, — думал, отдыхиваясь от бега и тяжко ступая по убродному снегу. — С московскими бастрыгами шутки плохи. Замордуют. Эх, пропал Роспута! И литвина повяжут».

Но друзья-противники, протрезвев от схватки, успели завалить двери кабацкие битыми столами и выскочили в огород. Пьяницы, сидевшие в зале, и не пикнули. Молчали, иногда только икая и спокойно лежали себе на полу, среди грязной соломы. Пока стража ломала завал, разбойник с литвинами пронеслись мимо помоек, заскочили на поленницу рубленых дров, влезли с неё на крышу нужного сарая и попрыгали в соседний огород. Снегу там по пояс, но беглецы все мужики здоровенные, протащились там как лоси на гону. Перемахнули ещё один забор, оказались на улице. Никого нет, только вьётся узкая тропка меж сугробов.

Роспута огляделся, заметил в ночном небе сияющие под звёздами купола Троицкого собора, что возле Красной площади и покрутив башкой, повёл литвинов за собой.

— Сейчас придём, согреемся, — весело крикнул он. — Хорошо подрались, мне аж легче на душе.

Идти было зябко, шубы свои и зипуны оставили они в кабаке, а в кафтанах да шапках ветерок ночной покою не давал. Где-то сзади послышались крики, заржала лошадь, потом всё стихло.

Вот и дом, где квартировала разбойничья шайка. Оглядевшись, Роспута юркнул в щель между крытым крыльцом и забором, повозился там. Высунул башку и махнул рукой, дескать, идите сюда.

— Тут у нас дыра, — бормотал Роспута. — Пригнитесь, низко.

Дождавшись, пока литвины залезут, он прикрыл лаз доской. В кромешной тьме наощупь они полезли дальше. Но вскоре Роспута откинул крышку и вся компания вывалилась в большую тёмную комнату. Пахнуло от печки дымом и теплом, кто-то завозился в углу и заматерился вполголоса.

— Тихо, тихо, это я, — негромко сказал Роспута. — От бастрыганов сбежал, да ещё литвинов с собой приволок. Сейчас брагу допьём и спать ляжем.

Некомат, всегда спавший очень чутко, приподнял голову. Он ещё с улицы услышал Роспуту. Бестолковый ещё и друзей приволок. И бастрыганы где-то рыщут, ищут его. Надо до утра не поспать, поберечься. Не вставая с пола, Некомат нащупал свой мешок, саблю, придвинул к себе. Стараясь не брякаться и шуметь, он прошёл к печке, стянул с неё портянки, намотал, и сунул ноги в толстые свои сапоги.

— Ты куда? — сонно бормотнул Пустосвят.

— Да разбудил меня Роспута, — недовольно ответил Некомат. — Пойду до ветру схожу, да самовар, может, поставлю.

Пустосвят засопел, а Косторук даже и не проснулся, сопел себе безмятежно, ничего не опасаясь.

В кухонном закутке за печкой Роспута уже запалил лучину, отыскал корчагу с брагой и черпал оттуда берестяным ковшиком. По всей избе пополз кислый запах перебродившего сусла. Литвины крякали, отведав пойла и вытирали мокрые губы.

Некомат глянул на них, отказался от браги и только хотел выйти в сени, чтоб пройти в огород по нужде, как остановился. Мутное чувство тревоги, много раз спасавшее его, заставило генуэзца вернуться. Забрав мешок с добром, он взял в руки саблю, сунул за пояс кинжал, подумал, не забыл ли чего, опустился на колени, пошарил под лавкой. Вот и кошель с монетами. Всё, ничего не оставил, сейчас можно и по маленькой нужде выйти. Спохватившись, Некомат нащупал на печке шапку свою волчью и башлык.

Тихо, без шороха и бряка, поднялся Косторук.

— Ты куда? — негромко присунулся он к Некомату.

— В огород, по маленькой, — ответил тот. — Тревожно что-то, вот и забрал своё, чую беду. Вдруг бастрыганы нагрянут. Роспута от них сбежал с литвинами.

Молча и быстро, кукушка бы пару раз скуковать не успела, Косторук оделся и собрался. Верил он чутью разбойничему, и своему и чужому. Бесшумно взял оружие, мешок с добром, и лёгкой тенью проплыл в сени, а оттуда в огород. Возле сарая, где похрапывала корова, Косторук с Некоматом облегчились и осмотрелись. От звёзд светло как днём.

— Почудилось тебе, — кашлянув, сказал Косторук. — Тихо везде.

Рыдай уже подходил к дому, ещё два проулка, поворот и всё. Иногда он останавливался и прислушивался. Где-то далеко кто-то покрикивал, наверно, ночной обход бродил, но в переулки те не совались, так, пройдутся у богатых домов да и обратно в караулку.

Бастрыганы долго не копались, нашли следы разбойничьи. Один из стражников присел и внимательно рассмотрел сбитый снег сбоку от тропки.

— Это саблей они начеркали, — сказал он, поднимаясь. — За ними пойдём.

Верховые ехали сзади, стражники шагали не торопясь, вглядываясь в следы на развилках переулков. Вот здесь свернули разбойники, вот ещё поворот впереди. Выскочив на неширокую улицу, они лоб в лоб столкнулись с Рыдаем.

Тот оторопел, но только на миг. Развернувшись, разбойник бросился бежать.

— Пусти! — бешено закричали верховые, протискиваясь меж пеших стражников. А Рыдай уже добежал к дому и стукнув по доскам крыльца, отчаянно завопил: «Караул!». Прыгнув в сторону, он намерился бежать дальше, но и с другой стороны вдруг показались всадники. Пешая стража прижалась к заборам, верховые понеслись к добыче. Рыдай не раздумывая, отбросил доску лаза и нырнул под крыльцо. Учёные бастрыганы тут же полезли через забор, чтоб окружить избу, не дать уйти огородами.

Услышавшие шум и крики Некомат с Косторуком летучими мышами — беззвучно взлетели над забором и ринулись к соседнему дому. Перескочив через изгородь, они снова помчались по сугробам, уходя от погони. Откуда-то выскочил здоровенный пёс и ухватил Косторука за подол зипуна. Одним движением, чуть замедлившись, тот выхватил саблю и рубанул пса по голове. Завизжав, собака юркнула за сарай и оттуда подняла лай.

На границе степи и широких дубрав, прямо на Муравском шляхе раскинул свою зимнюю ставку Котлубан-солтан. Рядом, в дневном переходе отаборился его младший брат Деметрей-оглан. Осенью, на сытых конях князья Подолии пришли сюда со своими туменами, повинуясь воле рыжего царя Мамая. Тот опасался, что упрямый хан Токтамыш зимой бросится на север, чтобы подобрать под своё владычество Залесские земли, обложив данью московского князя Дмитрия. Потом бы приятель ужасного Хромого Тимура мог напугать молодого литовского властелина и переманить того на свою сторону. После этого Мамай бы оказался окружен с юга, востока и севера, да и потерял дань с Москвы.

Потому и велел рыжий царь идти сюда Котлубану с Деметреем. Токтамыш знал, что московский Дмитрий колеблется, и может как с Мамаем в один ряд стать, так и против. А три тысячи всадников с Подолии помогли бы ему определиться, против кого обнажить мечи.

Сейчас Токтамыш бродил в южных степях, нацелившись на Сарай, столицы Золотой Орды. Он пока раздумывал, на север ему идти, где Мамай намеревался усилить свои тумены войском московитов, рязанцев и возможно, литвы или же окончательно зачистить степи от мамаевских воинов.

По требованию Мамая, ещё в октябре, лишь встали снежные шляхи, привезли из Москвы и Рязани несколько тысяч четвертей овса для лошадей корпусов Котлубана и Деметрея. Когда ударили морозы посильнее, подольские татары зарезали баранов, приведённых с собой. Замёрзшие туши их висели с северной стороны каждой юрты. Бойцы забавлялись охотой на туров и оленей, четверых охотников порвал медведь, которого случайно подняли из берлоги; многие просто спали и ели, ожидая, когда пройдёт зима. Иногда наезжали в деревни — повеселиться с местными девушками. Конечно, без драк не обходилось. Так и зимовали.

— Думаю, Токтамыш не пойдёт сюда, — раздумчиво сказал Котлубан, седой, и чуть сгорбленный старший брат, взглянув на Деметрея. Тот валялся на кошме и почёсывался, блох тут было видимо-невидимо. Для себя Котлубан, сын Бахта-бея, султана Воспоро, велел построить деревянный сарай, просторный, с высоким потолком, крытый пучками сухого камыша.

— До весны доживём, увидим, — откликнулся Деметрей. Проворно крутнувшись, он встал на ноги и посмотрел в угол. Там уже третий день дымил тандыр — огромный, сбитый из глины. Ее пришлось копать на берегу речки, отбивать смёрзшиеся куски, потом оттаивать возле костров. С постройкой справились за неделю, и сейчас Котлубан размышлял, может, сделать ещё с десяток тандыров. И бойцам есть чем заняться, и свежий хлеб будет, не в костре печёный, а то баранина уже приелась — и жареная, и варёная.

В сарай зашли Малват, старший сотник и с ним ещё трое воинов. Они посмотрели на чуть дымящий тандыр и перевели взгляд на братьев.

— Готово, — сказал Малват. — Нашли следы.

Оперевшись на плохо ошкуренную бревенчатую стену, и покряхтывая, Котлубан поднялся. Снял с деревянного колышка висевшие на нём лук с колчаном, сунул за простой без украшений пояс кинжал в ножнах и напялил на голову лисий малахай. Деметрей уже собрался, и выходил из сарая. У входа стояли лошади, помахивая хвостами.

Малват ехал впереди, показывая дорогу, за ним Котлубан с Деметреем и ещё пятеро воинов. У всех только луки, стрелы, кинжалы, да пара последних всадников везла по небольшой охапке сулиц. Старый солтан, сев в седло, забыл свои хвори и недуги, и ехал, чуть покачиваясь в ритме лошадиного хода. Верхом Котлубан чувствовал себя гораздо лучше, чем на земле.

В ставке кое-где у юрт горели костры. На них висели котлы, где варилась баранина и другая добыча. В лесу, где ветер не так силён, устроили загоны для лошадей. Каждый день их проминали подольские всадники. Корма для них много, пусть нагуливают силу, это если бы тебеньковали постоянно, то и не трогали бы их. Овёс им, конечно, давали не каждый день. Приходилось и по степи лошадям бродить, выбивая траву из-под снега. А без этого нельзя. Пришедшие с войском верблюды, хоть и не прихотливы, но тебеньковать из-за отсутствия копыт не могли. Кормились они на разрытых от снега лошадьми полянах.

Всадники проехали тысячи две шагов и Малват поднял руку, всматриваясь в небольшую дубраву. Возле той маячил конный воин. Заметив подъехавших, замахал обеими руками.

— Там они, — ухмыльнулся Малват. — Погнали!

Кабаны, спокойно отлёживавшиеся среди занесённых снегом кустов, насторожились. Со всех сторон послышались гортанные крики, железный звон и гулкие удары по стволам дубов. Мохнаточёрный, подёрнутый седоватой шерстью вожак вскочил и помотал огромной башкой, пытаясь определить, что за опасность приближается к ним. А шум слышался всё ближе. Остальные звери тоже поднялись и крутились на месте. Только в одной стороне было тихо, именно оттуда пришли сюда кабаны из большой дубравы вчера утром. Недолго покрутившись, вожак помчал туда. Он бы атаковал любого врага, но пока никого не видел, а по опыту своей яростной жизни кабан помнил, что лучше не дожидаться противника, вдруг он окажется сильнее. Весь выводок понёсся за ним, кто покрупнее впереди, а мелкие в хвосте, чтоб не проламываться им сквозь огромные сугробы.

Глава 25

Выскочивший из-за дубов вожак выбрасывал по сторонам и вверх пушистые облака снега, пробивая путь. Он не заметил стоявших поодаль охотников и понёсся прямо между ними. От Котлубана до Деметрея было шагов тридцать, вскинув луки, они всадили кабану по стреле под лопатки. Широкие острые наконечники пробили шкуру и прорезав мышцы, остались торчать в спине зверя. Почуяв боль, кабан резко остановился и тут же в него вонзились ещё три стрелы. Одна, пущенная Котлубаном, угодила в грудь и прошла сквозь требуху, зацепив сердце. Кабан зарычал, бросился на солтана, но сделав лишь пару шагов, упал на бок и затих.

Выводок заметался и на него обрушились стрелы и сулицы конвоя. Оскалив зубы, Малват метал без устали из лука, поросята и кабанихи дико визжали, прыгая по снегу. Из большого, на полтора десятка голов, выводку, прорваться из дубравы не удалось никому. Снег перемешался с кровью, красное отливало чёрным на белом. Конвойцы свежевали добычу, лошади фыркали, учуяв свежую убоину, которую грузили в тороки. Но всех кабанов так не увезёшь. Воины нарубили веток, быстро сделав волокуши и закрепили на них ободранные туши. На ветке близкого дуба сидела ворона. Дождавшись, когда охотничий поезд уйдёт в сторону ставки, она громко закаркала, взлетела и усевшись на брошенные шкуры, принялась склёвывать с них мясо. Услышав зов, вскоре на место охоты явилось множество лесных жителей — горностаи, ласки, куницы, птичьи стайки. Пировали до темноты, благо еды хватало на всех, охотники оставили не только шкуры, но и внутренности. Когда стемнело, на запах крови пришла волчья стая. Они пробыли тут до утра и ушли на днёвку перед рассветом. После волков остались только кровяные пятна на истоптанном снегу.

Одну тушу Котлубан забрал себе, остальное велел отдать, кто захочет взять. Деметрей уже давно говорил ему, что у него есть парень с Красной реки, обещавший сделать умопомрачительное блюдо, самое любимое у свирепых горцев Мавераннахра. Сейчас варяг уже готовился его делать.

Разлёгшиеся на кошмах Котлубан и Деметрей посматривали, как тот ловко острым поблескивающим ножом разрезал кабанятину и кусками складывал её в огромный котёл, пересыпая солью, сушёными травами, тоненькими веточками и привезёнными откуда-то с севера пахучими лапками какого-то кустарника. Потом варяг умял всё руками, закрыл крышкой и повернулся к военачальникам:

— Полежит так немного и буду готовить. А пока тандыр начну делать.

Солтан глянул на младшего брата и покривился, его немного растрясло на охоте. Седьмой десяток шёл Котлубану, начала побаливать спина и колени порой похрустывали.

— Деметрей, как сам думаешь, стоит нам Мамая слушать или пора уже уходить от него? — спросил он негромко, так, чтобы не слышали парни у тандыра.

— Нам от Мамая ни жарко ни холодно, — ответил Деметрей, чуть прикрыв глаза. — А Токтамыш в наши края не пойдёт. На Подолье и в Крыму нас не тронут.

Оба помолчали, вспомнив битву на Синих Водах двадцать лет назад, когда беспощадный князь Ольгерд, пришедший с севера, развеял их тумены. Но это было давно и хотя часть Дикого поля и считалась отошедшей Литве, но там по-прежнему властвовали быстрые всадники в лисьих малахаях.

— Я думаю вот чего, — Котлубан подвинулся ближе к брату. — Как весна землю прогреет, надо будет нам на Москву напасть, ограбить и по Муравскому шляху уйти к себе. Мамай за нами не пойдёт, ему Токтамыш не даёт покоя, а московиты пусть кровью умоются. А литва их добьёт, у них давние расчёты неоплаченные.

— Согласен я с тобой, — хмыкнул Деметрей. — Только надо как следует тут вычистить всё. Добычу много, не увезти. Если московский князь Дмитрий не спохватится, то литва придёт сюда, из Твери нагрянут. Опять же из Рязани и с Волги князья войско приведут. Они испугаются и начнут кусать нас.

— Да, надо быстро всё спроворить, — согласился старший брат. — Поэтому Хаджи-бея надо дождаться. Он пусть свои отряды пустит в сторону Литвы и Твери, чтоб нападения ждали, а мы Москву возьмём. Потом Токтамышу послов направим, дескать, друзей у Мамая повоевали всех, помогли тебе.

За ковром, закрывавшим проём из сарая на поляну, кто-то громко крикнул, послышалось звяканье удил, ржание лошадей. Братья повернулись на шум. Ковёр загнулся, пропуская Малвата.

— Солтан, к тебе из Воспоро люди приехали, — он пожал плечами. — Зачем, не говорят.

Котлубан сел и махнул рукой, дескать, веди. Деметрей встал, оправился и сунул за пояс саблю в золотых ножнах, пусть видят генуэзцы начальника.

В сарай зашли трое, сняли шубы, бросив у стены и улыбнулись. Котлубан и Деметрей узнали их. Это были генуэзцы из военных, живших в Воспоро. Раньше им приходилось встречаться. Старший у них Каласко, с ним два десятника.

— Извини, без подарков, — сказал Каласко, проходя ближе.

— Садитесь, — махнул рукой Котлубан. Деметрей, положив руку на саблю, начал прохаживаться за спиной подошедших гостей, сурово поглядывая на них.

— Очень срочно пришлось ехать, — пояснил генуэзец. — Без подарков поэтому. Но если договоримся, к общей пользе, конечно, подарков будет несчитано. В золотых монетах.

Братья внимательно посмотрели на гостей. Золотые монеты они очень любили. А у генуэзцев можно было их получить. Хотя Котлубан-солтан и считался наместником Мамая в Крыму, но близко он к городам купеческим не лез. Рыжий царь строго-настрого запретил это делать. Там крутились большие деньги и выгода Мамаю шла немалая.

— Весной, как только лёд пройдёт, сюда поднимутся по Дону наши солдаты, — сказал негромко Каласко и оглянулся на тех, кто копошился у тандыра. Деметрей повернул голову туда же и громко приказал им выйти из сарая.

— Мы шлём сюда воинов по просьбе царя Мамая, — Каласко шумно выдохнул и помедлил. Деметрей и Котлубан с неподвижными лицами молча глядели на него.

— Но его дело в прошлом, — продолжил генуэзец. — Токтамыш и Темур прикончат его. Константинополь в наших руках скоро будет. Там командуют османы, но нам мешать они не станут, выгоду большую от нашей торговли имеют. Сейчас идёт война с Венецией, но с ними тоже скоро будет покончено. Наш флот уже полностью захватил их порт, мадьяры окружили их и скоро Венеции не будет. Тогда только мы будем торговать по всем морям.

Хмыкнув, Деметрей посмотрел на старшего брата. Пока они не понимали, к чему клонит неожиданный гость. Но если уж тот примчался по зимним заснеженным степям сквозь метели и холод, значит, дело у него важное. Пусть выговорится.

— Мы не знали, что вы здесь с войском стоите, — вытер вдруг вспотевший лоб Каласко. — Это немного поменяло наши планы. От Николо Гуарко, дожа республики святого Георгия пришло послание. Это ответ на наше сообщение, что два уважаемых солтана находятся здесь со своими армиями. Гуарко велел передать вам, что предлагает отойти от Мамая и взять нашу сторону.

Он помолчал, десятники, сидевшие позади него, даже не шевелились. Их миссия была крайне опасной. Повеление из Генуи было ясным и простым — предложить Котлубану и Деметрею, внезапно появившимся возле Москвы, предать Мамая. Но татарские солтаны были непредсказуемы. Они могли как согласиться, так и связать посланников республики святого Георгия и отвезти на лютую казнь к рыжему царю. Сейчас много решалось, и прибывшие понимали, что их жизни могут быть перемолоты в интересах очень большой игры.

— Наши солдаты должны захватить Москву, — продолжил Каласко, а Деметрей чуть прищурился, услышав это.

— Это даст нам возможность открыть путь на север, к Немецкому морю, — сказал генуэзец. — Нам не нужна война ради какого-то города. Однако стало известно, что сюда очень активно лезут купцы из Ганзы, и они уже договорились о поддержке со стороны крестоносцев и Ягайлы. Так что получается, что кто первый захватит Москву, тот и станет торговый путь держать. Наш дож поручил мне передать вам, что если вы поможете нам это сделать, вы получите очень богатое вознаграждение. Кроме того, Мамая уничтожит Токтамыш и все дела в Воспоро и прочих городах Тавриды мы станем вести с вами. Подумайте над нашим предложением.

Тяжело вздохнув и чуть поморщась, Котлубан-солтан встал, но уже не опираясь на стену — нельзя показывать свою слабость, пусть даже и возможным союзникам.

— Отдохните, — он махнул рукой к стене, где были навалены ковры и кошмы. — Скоро мы будем пировать и тогда и накормим вас, вы же голодные.

— Генуэзцы всегда голодны, — кивнул Деметрей.

Почуяв нехороший намёк, десятники, мужики не робкие, положили руки на сабли.

— Отдыхайте, а мы подумаем, — закачал головой Котлубан и повернулся к брату. — Пойдём, Деметрей-оглан, посмотрим, чем наши воины занимаются.

Они вышли, а генуэзцы молча переглянулись, встали и подойдя к коврам, прилегли. Говорить было не о чем, надо было ждать решения хозяев ставки. Или они соглашаются и тогда всё идёт как задумано, или они против, и тогда их головы покатятся, и поход на Москву потеряет смысл. Сквозь тумены Котлубана и Деметрея генуэзским наёмникам не пробиться.

Братья шли молча, оба думали, что делать. Их мысли совпали с предложением гостей, но надо было сделать так, чтобы извлечь как можно больше выгоды для себя.

— Если поможем им, то Литва, Тверь и прочие не сунутся, — сказал наконец Деметрей. — Они знают, что началась делёжка торговых путей. И просто станут выжидать, ища свой интерес.

— Скажем им об этом через два дня, — Котлубан откашлялся и сплюнул. — Нельзя давать виду, что нам примерно тоже самое и надо. Пусть думают, пусть поднимают нам цену. Одно уже ясно, что Мамаю конец.

— Да, торопиться не надо, — кивнул Деметрей. — Ещё лучше, если мы завтра утром уедем ко мне и оставим их здесь. Пусть волнуются, ждут своей участи.

— Это хорошо, — согласился Котлубан. — Так и сделаем. И надо послать гонца к Хаджи-бею. Его тумен пусть идёт весной по берегу Дона, рядом с их кораблями. Генуэзцы должны увидеть нашу силу, чтобы не вздумали потом обмануть.

Ставка на Муравском шляхе окутывалась синими зимними сумерками, когда братья вернулись в сарай. Там уже хлопотал варяг с помощниками. А генуэзцы спали.

— Что там? — Котлубан глянул на парней, оживлённо крутящихся у тандыра и посмотрел на Деметрея. Тот дёрнул за рукав своего варяга, обещавшего чудесное блюдо, и хмуро уставился на него.

— Оглан, скоро будет готово! — весело сказал тот. — Начинаем!

Братья отошли к стене, уселись на кошмы и посматривая то на тандырщиков, то на спящих рядом с другой стеной генуэзцев, вполголоса продолжили обсуждать ситуацию.

— Мамай погибнет, — прикусил нижнюю губу Котлубан. — Токтамыш сюда не сунется сразу. Ему надо будет других ханов отловить и казнить, чтоб никто ему не мешался. Нам никто не указ станет.

— Воинов мало, — проворчал Деметрей. — Не сможем смотреть и за Крымом, и за Москвой. Думаю, Москву ограбить вместе с генуэзцами, и уйти отсюда к себе. А эти, — он посмотрел на спящих гостей. — Эти пусть сами тут разбираются. Без Мамая им в Крыму непросто будет. А там мы падишахи. Мимо не пройдут.

— Если северным купцам помочь? — подумал вслух Котлубан. — Этих отдать им, и с Ганзой подружиться.

Деметрей сморщился.

— У них уже есть воины, крестоносцы, — он почесал шею, будто почуяв, что через два года скользнёт по ней острое лезвие меча воина Христова. — Мы им не нужны.

— Да, ты прав, — согласился старший брат.

Они замолчали и смотрели на возню у тандыра. Его растопили так, что горячий воздух мягкими волнами покатился по сараю и стало даже жарко. Серый дым, где порой мелькали багровые искорки, из тандыра шёл вверх, расплывался, упираясь в крышу и растекался поверху, не спеша просачиваясь сквозь пучки камыша. А парни доставали куски мяса, варяг с Красной реки цеплял их на железные прутья, так, чтобы они свисали вниз.

Кто-то подкатил пустой бочонок, главный тандырщик залез на него. Ему стали подавать мясо на прутьях, а он аккуратно опускал их вниз, в дышащую неимоверным жаром печь, где поверху углей носились огненные зигзаги, и казалось, что угомонившееся пламя тандыра тихонько дышит.

Когда все пруты с кабанятиной оказались внутри, варяг густо наложил сверху веток с иголками, накинул сверху тяжёлую кошму и принялся облеплять её мокрой глиной. Окончив работу, он улыбнулся и сказал, глядя на братьев: «Скоро всё готово будет».

Генуэзцы проснулись как раз, когда мясо начали доставать из тандыра. Аккуратно сбили налепленную сверху глину, не спеша убрали кошму, сбросили обгорелые ветки — один из десятников-генуэзцев повёл носом и сказал: «Можжевельник» — и принялись доставать железные прутья с мясом. От него мгновенно раскатился по всему сараю волшебный аромат и братья, которые уже давно хотели есть, расслабленно улыбнулись. Но не стоит показывать свой голод. Только слабые люди, глупые и продажные, набрасываются на еду, не обращая ни на кого внимания. Такие есть везде, и сразу можно определить ненадёжного человека. Если для него набить живот едой важней всего, то и продаст он очень быстро и обманет, и гордости и достоинства у него нет.

Котлубан-солтан и Деметрей-оглан молча дождались, пока мясо не выложат на подносы толстой кожи и не поднесут к ним. Хотя запах мяса, смешанного с хвоей и горьковатым дымком, просто манил к себе, будто волшебством, Котлубан взмахнув рукой, пригласил сесть к угощению генуэзцев. Те, хоть и явно не ели ничего весь день, тоже знали толк к поведении, и раньше хозяев к парящему ароматному мясу не прикасались.

Только когда Деметрей отрезал им каждому по здоровенному куску, генуэзцы поблагодарили его и начали не торопясь отведывать угощение. За ними за еду принялись и братья. Прожевав пару кусков мягкого, чудесно пахнущего мяса, Котлубан поднял голову и сказал варягу: «Ты очень хорошо готовишь. Ты молодец».

— Он казак, — Деметрей грыз ребро, счищая с него зубами всё, даже самые маленькие волоконца мяса.

В стенах сарая дымно полыхали факелы, пляшущий свет их озарял хозяев и гостей, грызущих печёное мясо и запивающих его кислым вином из кувшинов. Еда была такой вкусной, что кабана слопали буквально всего. Вытерев руки о кошму, братья встали, чуть покачиваясь, потому что набитые мясом и вином животы тащили их вниз.

— Мы подумаем над вашими словами, — сказал Котлубан-солтан Каласко. — А вы погостите у нас. Живите здесь.

Он подозвал к себе слугу и велел кормить и поить гостей, чем они пожелают. Потом солтан и оглан вышли, уселись на коней и в сопровождении конвоя из десятка всадников ускакали в ставку Деметрея.

Палачи ещё спали, когда деревянная, сколоченная из толстенных струганых досок дверь в подземелье распахнулась. Жуткий скрип давно не мазаных петель разбудил Вадика.

— Эй, охламоны, идите сюда! — закричал кто-то от входа. — Я к вам не пойду, воняет шибко тут!

Опустив ноги с нар, Вадик потянулся. Ночь не спали, допрашивали ночного бандита, что взяли с боем. Тот узнал Вадика, но ничего не сказал, решил, видать, что у каждого своя судьба. Сейчас пленный тать спал в зарешеченной клетушке, постанывая от боли. Его по приказу Бастрыгана слегка погладили калёным железом. Потом ожоги протёрли крапивным настоем, помазали гусиным жиром и завязали тряпками. Сегодня днём ждали князя Дмитрия. Он сам хотел поговорить с Рыдаем. Вадим случайно услыхал, что разбойничий главарь был сам человек немаленький в Москве. Его отец тут кем-то вроде мэра работал. А брат и вовсе родственник великому князю, на сёстрах женаты.

— Вы за ним присматривайте, — уходя под утро, велел своим палачам Бастрыган. — Чтоб чего не сделал с собой, и кормите его хорошенько. Деньги на столе оставил, купите вина, мяса ему. Пусть трескает. Хоть изменник, но надо из него всё выведать. Без меня пальцем не трогать.

Совсем немного поспал Вадик и надо же, принесло кого-то, да такого крикливого. Он огляделся, в полутьме никто не шевелился. Усталые палачи спали мёртвым сном. Видно, Вадик один такой нервный. Ладно, надо сходить, узнать, кто там. Может, от князя посыльный.

Сунув ноги в лапти и зевая, Вадик потопал от нар, где вповалку спали его коллеги, к двери. Там стоял молодой парень, и кидал в рот тёмные комочки, ногой придерживая мешок.

— Чё орёшь?! — сурово спросил Вадик. — По башке хочешь?

Он уже уяснил, что нравы здесь очень простые и если не желаешь невзначай или умышленно получить оплеуху, общаться надо дерзко. Но только с ровней, а то и выпороть могут.

— Где тут у вас парень, что рисует на стенках углём всяких людей? — спросил парень и снова закинул в рот пару комочков.

Глава 26

Вадик хмыкнул. Рисовал он, очень любил это дело и даже мечтал в академию художеств поступить. Недавно нашёл кусок стены в подвале, сравнительно ровный, покрыл его раствором извести: когда высохло, разгладил и начал рисовать углями. Бастрыгана изобразил, палачей, а потом, по памяти девушек, что по Кремлю бегали, всадников, башни и терема. В одном цвете не очень ярко получалось, но всё-таки неплохо вышло. Всем понравилось. Бастрыган даже хохотал, потом велел ему саблю на боку пририсовать. Разболтали о художнике по городу и даже приходили смотреть на его мазню.

— Ну я это, — сплюнул Вадик. — А чего трескаешь?

— Сушенки морковные, — ответил парень и ткнул мешок ногой: — Это тебе княгиня велела отдать.

— Что за сушенки? — спросил Вадик.

Парень отсыпал ему горсть вяленой моркови, порезанной кубиками, развернулся и ушёл. Вадик попробовал угощение, ничего так, сладенько. Развязав горловину мешка, он обомлел. Там лежали альбомы, пачки бумаги, наборы красок, фломастеров, ручек и карандашей.

Забыв про сон, и забыв про открытую дверь, Вадик притащил мешок к главному столу, где обычно сидел Бастрыган, запалил в светцах пару лучин и набрав в деревянную плошку воды из кадки, открыл акварель. Перед глазами у него встал синий вчерашний вечер, тускло сияющие в мягком лунном свете купола кремлёвских соборов, глубокие тени под стеной, мерцающий от факелов снег на поленницах. На плотном ватмане альбомных листов начали появляться цветные картинки.

— Вставать всем! — заревел грозный голос от дверей. — Всё нараспашку, на карауле никого нет! Плетей захотели, бездельники!

Вадик этого не слышал, перед глазами мягко плыли ярко-белые облака на пронзительно синем небе, крутящаяся меж башен стая ворон, ночная метель, обвивающая пушистыми снежинками костёр стражи, всадники в боевой сбруе, вороные кони, косящие недоверчивыми глазами, яркий багрянец неведомого цветка за узорами замёрзшего окна.

— Ты что тут расселся?! — рёв был уже рядом и Вадика дёрнули за плечо. — А это что за мазня?!

Медленно выплывая из чародейских видений, художник смотрел на разъярённого Бастрыгана невидящими глазами.

— Погоди, Осип, — сказал кто-то. — Посвети-ка мне.

Очнувшись, Вадик увидал рядом Бастрыгана и великого князя Дмитрия. Тот протянул руку к разбросанным на столе листам из альбома.

— Осторожно, — прошептал Вадик. Бастрыган сурово взглянул на него и сжал в руке плеть. Но вспомнив о просьбе князя, взял из стенной ниши лучины и запалил сразу три. Дмитрий Иванович указательным пальцем подвигал поближе листы с картинками, наклонился, рассматривая.

— Заплечник твой мастер большой, — сказал он, выпрямившись и глянув на боярина. — Мне как раз Сергий из Троицы отписался, просил найти рисовальщиков. Отдашь его?

Бастрыган задумался и не заметил, что часть прогоревшей лучины отвалилась и упала на картинку с метелью. Та сразу съёжилась и прогорела. Вадик только выдохнул.

— Ладно, ещё нарисуешь, — проворчал боярин и повернулся к князю: — Ближе к весне отдам, пока народу у меня не хватает.

Дмитрий Иванович кивнул, потом коротко махнул ладонью, показывая Вадику, дескать, освободи стол. Торопливо вскочив, тот начал убирать свои богатства в мешок.

Князь и боярин уселись за стол. Палачи уже суетились, один из них отвесил Вадику лёгкую затрещину, не мешайся, мол. Тот утащился на нары, прибрал мешок и вспомнив о своих обязанностях, начал растапливать печурку, где калили железные щипцы и прочий инструмент для общения с татями.

Долго ждать не пришлось, разбудили и вывели Рыдая. Тот стоял, чуть покачиваясь и морщась от ноющих ожогов.

— Скажи, Иван Васильевич, — князь пристально, не мигая, смотрел на него. — Какие у тебя дела с Михаилом Тверским? Давно тебя не видал, сколько прошло годов-то?

Рыдай молчал, глядя в темноту за Дмитрием.

— Так пять годов и минуло, — кашлянул Бастрыган. — Помнишь, на стене тверской он прыгал, из самострела болтами кидался.

Чуть скосив на него взгляд, Рыдай дёрнул уголком рта, но промолчал.

— Донесли мне, что пояс мой ты ищешь? — твёрдо заговорил великий князь. — На кой-ляд он тебе понадобился? Аж в Москву за ним прибежал, не побоялся.

Как зачарованный, Вадик смотрел на допрос. Плавно качались тени от дрожащих факелов в стенах, что запалили палачи. Красные отсветы мелькали на лицах князя, боярина и Рыдая. Казалось, чёрные демоны, притаившиеся в углах, брызгают на них кровью. Даже не понимая чётко, что делает, Вадик бросился к мешку, вытащил альбом, карандаши, фломастеры и начал быстрыми экономными движениями набрасывать абрисы подвала, людей, багровых бликов.

Бастрыган заметил его, нахмурился. А князь усмехнулся, глядя на молчащего Рыдая. Встал, опираясь на стол и шаркая соболиной шубой по лавке, выбрался на свободное место. Он хотел подойти ближе к разбойнику, как вдруг заметил Вадика, стоявшего на одном колене и быстро набрасывающего что-то в альбоме. Дмитрий подошёл ближе, заглянул и восхищённо присвистнул.

— Осип, глянь! — повернулся он к боярину. — Вот пусть чем занимается заплечник твой. Ну здорово получается.

Хромая, Бастрыган подошёл ближе, и посмотрел зарисовки, хмыкнул и осклабился:

— Я такой что ли, а Дмитрий Иванович вовсе похож. Иван Васильевич только что-то невесёлый. Ладно, будет время, так рисуй. Мне шибко понравилось.

Как только они отошли, Вадик будто провалился в зыбкую явь. Он даже не очень задумывался, что и как нарисовать, рука получала указы откуда-то из неконтролируемой части мозга и как сама по себе выводила линии, сплетая их в лица, колыхание огня, упрямые складки у рта связанного Вельяминова. Картинка лилась будто без участия художника. Вот сбоку от разбойника показался палач, чуть приоткрыв рот, он нагнулся, чтоб не заслонить Рыдая от князя и снизу вверх глянул на того — на щёку лёг багрянец от огня из печи.

Вадик не знал, чем кончился допрос и что на нём звучало, какие слова. Он остановился лишь когда Бастрыган с князем ушли, а Рыдая, так ничего и не сказавшего, увели обратно в зарешеченную клетушку.

В ту ночь, когда Джеллада вытащил Сашу Пересвета с женой на грабёж московских магазинов, в чистом небе Москвы спокойно сияли звёзды. Караульщики на кремлёвских башнях поглядывали со стен, иногда зевая и кутаясь в высокие меховые воротники бараньих шуб. Город спал, только кое-где поднимались чёрные дымки из труб — видать, хозяйки ещё не спали, пекли пироги на продажу или протапливали, выгоняя холод из избы. Кое-где раздавались пьяные вопли, проносились порой наряды ночной стражи. Обычная московская ночь.

От Фроловской башни по стене шагать убродно, намело снега до полколена. Караульщик ногой сбивал его вниз, в каменные прорези. На него поглядывал стражник с соседней Портомойной башни, он не собирался никуда выходить, в шубе и валенках тепло, зачем ползать, скоро и смена будет.

Вдруг все караульщики насторожились, услышав тихий посвист, будто стрела мелькнула рядом. Он повторился, раз, другой, третий. Ночные стражники на стенах закрутили головами, на всякий случай укрывшись за каменными столбами, отойдя от прорезей. Но ничто не пролетало рядом, не стучали стрелы по белому камню Кремля, никто не кричал, и караульщики стали высматривать, что такое посвистывает. Вдруг на миг потускнели маковки церквей. И обомлели караульщики.

Вокруг Москвы кружился огромный стриж, то подымаясь выше при взмахе длинными чёрными крыльями, то как по горочке скользя, чуть скользя вниз. Он облетел город несколько раз: свист крыльев в морозном воздухе пугал караульщиков больше, чем самая невиданная птица. Каждый ждал, что вот-вот, взмахнёт стриж посильнее, да швырнёт на стены огромные стрелы, да ещё с огнём.

Но не дождались. Откуда-то из-за спин караульщиков, откуда-то из тёмных кремлёвских дворов прянул небольшой, сияющий золотом сокол. Подлетев к стрижу, он крикнул ему что-то и уселся на шею огромной птице. Караульщики обомлели. Стриж в два маха унёсся на север, в сторону Новгорода, и ночные стражники, замерев, вдруг заметили, что на спине сидят и другие птицы, отблескивающие синим, белым, золотым в свете ярких зимних звёзд.

Об этом явлении митрополит Киприан узнал только через месяц, когда вернулся из Троицы. Там он с Сергием и Герасимом коломенским разбирали первые страницы книг, что писал монах из Нижнего Новгорода. Летопись о походе князя Игоря понравилась всем. Стали изучать написанную от большой души рукопись об истории Руси, и она им как-то не очень приглянулась. Герасим сразу отверг название «Русь».

— Что это за слово такое? — возмутился он. — Русины на Волыни да в Галиции живут. Нам-то как быть, на Москве?

Судили и думали долго. Потом решили, что по-другому и не назвать. Оставили название «Русская земля», и главным местом всех событий определили Киев. Сергий напомнил, что истинные русы как раз в Галиции и есть. Но Киприан парировал тем, что князь тамошний Даниил передался в своё время католикам, взял руку папы римского и потому не стоит его возвеличивать, а без этого не обойтись. Архипастыри согласились, и решили Киев оставить главным городом Руси. Рукописи одобрили и дали добро на продолжение истории.

А огромный стриж, пролетевший над Москвой, сразу заставил Киприана позабыть о книжных делах. Тут было всё гораздо серьёзней. Митрополит знал много, знал и такое, что мало кому доступно. Недаром он написал монаху в Нижний Новгород, чтобы тот о крещении Руси сообщал понемногу. Древние боги славян не сгинули и не утопил их в Днепре князь Владимир. Спали они где-то, изгнанные со всех капищ языческих праведным огнём и острым мечом христианских воинов. И сейчас пробудились. Киприан даже затрясся от волнения. Хотел он грибами тушёными поужинать, да от таких вестей и кусок в горло не полез. Только половину кувшина узвара на сушёных ягодах выпил чуть ли не одним глотком. Успокоился немного, и взяв бумагу, начал писать о случившемся в Троицу. Надо было определить единую позицию для разговора с великим князем. Но упустил Киприан то, что вытащило славянских богов. Даже не подумал об этом. А зря.

Этой зимой привели к литовской княгине Иулиании финского колдуна, поймали его в лесах на берегу Немецкого моря. Давно она искала такого.

— Ты мне вот скажи, рыбьи твои глаза, — чуть не по-змеиному зашипев, произнесла Иулиания. — Сможешь на Москву глад и мор наслать? Чтоб подох там и Дмитрий и всё его племя?

Финн испуганно глядел на княгиню.

— Мне это не под силу, сдохну раньше от натуги, — честно ответил он. — Да и там свои знающие есть. Отведут беду. Они и так настороже после неурожаев.

Иулиания откинулась на спинку деревянного стула и чуть прикрыла глаза. Это по её просьбе наворожили тяжкие года на Москву литовские жрецы. И уже чуть-чуть бы, да и подохло бы там гнилое наследие Даниловичей, но проклятый Бастрыган как-то смог разрушить чары. Да и сами жрецы вдруг померли. Один от горячки, второй сгинул, третий сам себе нож в сердце воткнул.

— Может, совет какой дашь? — княгиня уставилась на финна, не ожидая толкового ответа от рыбоглазого.

— Да, могу, — неожиданно сказал тот.

Иулиания даже усмехнулась от неожиданности. Ей позарез было надо досадить Москве. Сын её любимый Ягайло, ещё не знал, куда склониться ему. Дядья тащили его к Дмитрию московскому, а Иулиания была против того. Не слушая никаких доводов, она хотела только мстить потомкам неблагодарного князя Даниила. Вырастили, вынянчили того тверские князья, а его род погибель всей родне Иулиании принёс. Такое не забыть и не простить. Она кивнула колдуну — говори.

— У наших земель рядом Новгород стоит, — откашлявшись, сказал финн. Княгиня слушала, не перебивая, ещё не понимая, причём тут Новгород. Формально он под властью Москвы, но даже архиепископа там сами выбирают, только денег малость дают жадным москвичам. Ну, пусть говорит рыбоглазый.

А тот, немного раздумывая перед каждым словом, рассказал Иулиании о стригольниках, поклонниках Стрибога, которым надоели поборы церковные, да указания от них. Решили честно жить, хотя за всем этим просто жадность таилась, да и чего ждать от горожан, которые только торговать мастера.

— Я могу встряхнуть старых ваших богов и они вернутся, — колдун исподлобья посмотрел на княгиню. — Почуют, что их ищут в Новгороде, туда устремятся. Вот город и забунтует совсем и напрочь. И отвалятся они от Москвы.

— А дальше что? — Иулиания впилась глазами в финна. — Что потом будет?

— Разруха будет, — тот ухмыльнулся. — Они уже посылали в Москву чтоб убить митрополита, да не получилось. А тут весь город войной пойдёт за честную веру за старых добрых богов.

Княгиня опять прикрыла глаза. Добрыми тех богов назвать нельзя. До сих пор Перкунасу молятся литвины, крови немало в капищах у священных дубов льётся. Ну да, московской крови ей не жалко. А если правда война у Новгорода с Дмитрием начнётся, то поистреплются они. А там Мамай или Токтамыш где-то бродят, они, пожалуй и спалят Москву, найдут за что. И Тверь снова великим княжеством станет, и Новгород под себя возьмёт и Москву, да и с Ягайлом дружно жить станут. Сыну легче справиться с дядьями будет. Дело финн сказал, верное дело.

— Давай! — Иулиания открыла глаза. — Если Стрибог вернётся в Новгород, озолочу, дам две коровы, лошадей и жену хорошую.

Колдун кивнул и вышел, ушёл в свой сарай в замке литовском. Пусть насылает порчу на дружбу новгородскую с Москвой. Стригольники какие-то, кто такие? И не слыхала раньше о них Иулиания.

Впрочем, это мало её интересовало. Больше княгиня переживала за любимчика своего Ягайлу. С помощью матери он вроде смог и обвести вокруг пальца и дядьёв своих, что люто ненавидели Иулианию, по крайней мере, она сама так считала, не в силах простить им дружеских отношений с Москвой. И с крестоносцами договорился так, что купцам ганзейским пропуск будет в Русское море. Всё было хорошо, и вдруг гонец принёс новость, что великий князь Дмитрий пошёл в поход на Трубчевск. Ягайло перепугался. И так он еле-еле выворотил со своих вотчин сводного брата Андрея, сына первой жены Ольгерда, и собирался и второго такого — Дмитрия, прогнать, как москвичи его опередили. И поход на Москву уже срывался, который он вместе с крестоносцами замыслил. Сейчас к Дмитрию московскому отходили земли южнее, под самым брюхом коренной Литвы.

Иулиания долго сидела, думала, молилась. Наконец решила с помощью финского колдуна хоть что-то сделать противное москвичам. А не получится, так придётся тогда и мириться с великим князем Дмитрием.

Утром она рассказала о своих планах Ягайле. Тот даже спорить не стал, во всём с матерью согласился. А когда ушёл от неё, то у себя в горнице встал на колени перед иконой Киевской богоматери и дал клятву, что никогда не простит Москве этого и будет мстить им всю свою жизнь. Ягайло знал то, что Иулиании известно не было. К нему приезжал тайный гонец от Мамая. Рыжий царь посулил литовскому князю Москву отдать, если тот ему поможет в схватке с Токтамышем. Тот было согласился, думая, что обманом заставит Дмитрия Ольгердовича присоединиться к войску Мамая. И тогда и слово своё сдержит, и воинов сохранит. А у сводного брата пусть гибнут, слабее станет, и не дёрнется никуда из-под его руки. Но тот сам его обманул, отдав свои вотчины Москве. Ягайле оставалось только дружить с крестоносцами, да надеяться на то, что новгородцы, уверовав в Стрибога, уйдут от Дмитрия московского. Вот и молился он неистово, выпрашивая поддержки у богоматери.

Глава 27

В гости пожаловал князь Семён Юрьевич. Было у него какое-то заделье к своему тиуну, но поражённый светом диодной лампы, он про него забыл. Скинув медвежью шубу, он прошёлся по горнице.

— Прямо как лик ангела сияет, — весело сказал князь. — Это откуда у тебя такое? Из Царьграда купцы привезли?

Тиун засмеялся и мотнул головой в сторону Пересвета и Осляби.

— Змей притащил боярину, и глистогонку вон добрую, — он начал разливать виски. — Попробуй.

Минут через двадцать Пересвету пришлось идти за ещё одной бутылкой. Постояв у саней, он почесал затылок, вспомнив старую мудрость «Пошли дурака за одной бутылкой, он одну и принесёт». Взял две.

Гулянка затянулась далеко за полночь, Родя и Александр половинили, им уже хватало, а тиун с князем налегали, похваливая.

— Вам, бояре, землицы не надобно ли? — спросил Семён Юрьевич. — Могу уступить недорого, построитесь, рядом будете, за глистогонкой стану к вам наезжать.

Пересвет вспомнил наказ тестя, тот как раз советовал прикупить себе землицы «под дачу», и согласился. Князь, что очень удивило Александра, как-то сразу протрезвел и начал конкретный разговор. Мигнул Борису и тот приволок чертёж земель вокруг Любуцка, стали искать подходящий участочек.

— Ты смотри, без оврагов давай, — Родион тоже подсел к столу. — Я тоже, может, прикуплю.

— Чем тебе овраги-то не нравятся? — пожал плечами тиун. — Земля и есть земля. С оврагами её ещё и больше получается.

— Знаем мы, что к чему, — Родион посмотрел на чертёж. — Слыхал я, тут змеи у вас гнездились. Вот построишь усадьбу, а там рядом он. Сожрёт скотину за неделю.

Семён Юрьевич замахал обеими руками:

— Что ты, какие змеи! Никого у нас давным-давно нет.

Родион с Пересветом недоверчиво поглядели на него. Ясно уже, что князь мужчина ушлый и прокинет при случае с большим удовольствием. Александр уже заметил, что народ тут, несмотря на вековую отсталость и тяжкий гнёт татаро-монгольского ига, довольно разворотлив. И копейку на деньгу зашибить при случае никогда не откажется.

— У нас же литва недалеко, — пояснил тиун. — Смоленск, Киев, Чернигов, везде нынче литва, Ольгерд-то отвоевал у Мамая земли немеряно.

— Ну и что? — не понимая, насупился Родион.

Тиун вместе с Семёном Юрьевичем дружно захохотали, прямо до слёз.

— Вы там в Москве, совсем не знаете ничего, — прохрюкал тиун и махнул рукой: — Давай, разливай! И про младшего Гедиминовича не слыхали?

— Расскажи им, Борис, — велел князь, вытирая щёки. — Пусть не боятся змеев. Я потом узнаю на Москве, отчего там народ такой пуганый.

Под крестом князя-чародея

Тиуна в те годы звали Едвидом, и командовал он полоцкой сотней у князя Ольгерда. Лихие времена стояли тогда в Литве. Ляхи, мадьяры, крестоносцы, все они торопились на восток, захватить полупустынные земли, обезлюдевшие после походов Батыя и других монгольских всадников. Но и Ольгерд не давал спуску никому.

Сотня Едвида подошла к речке Синюхе вечером. Войско Ольгерда уже стояло биваком, горели костры, бойцы жарили мясо подстреленных по дороге оленей и кабанов, в углях запекали зайцев, варили полбяную кашу. В пяти-шести стрелищах от них маячили конные разъезды татарской орды.

— Где князь? — чуть склонившись с седла, спросил Едвид оборванца литвина, тащившего котёл с водой.

— Вот там, — махнул тот рукой. — Гляди хоругвь его. Вон она, болтается на ветру.

Повернувшись к своим, сотник махнул рукой, дескать, давайте за мной и легонько тронул коня каблуками. Костры горели по всему берегу, возле некоторых сидели всего по одному или паре воинов. Уловка старая, но помогает, враг считает, что возле каждого костра человек по семь-десять, а на самом деле меньше.

Татары тоже не дураки, хотя три брата — подольские беи, давно уже не сталкивались ни с Москвой, ни с Литвой, ни с ляхами. Может, и забыли о военных хитростях.

Хоругвь княжеская вкопана на бугре крепко, на три-четыре локтя. Огромное квадратное полотнище палевого цвета свисает вниз, обшитое чёрной бахромой. Ниже бугра горит костёр, булькает котёл, парит варёным мясом. Сам князь лежит на своём плаще, подбитом горностями снутри, руки за голову закинул, глаза закрыл, то ли спит, то ли думает.

Услышал шум конницы, поднялся.

— Едвид! — Ольгерд усмехнулся. — Зачем всех своих сюда притащил, моего котла не хватит, у тебя парни прожорливые.

— Прикажи где встать нам, — сотник одним движением слетел с коня и подошёл к князю, глядя в глаза, а те усталые, видать, много думает и мало спит Ольгерд.

— Иди на правую руку, там, где княжич Константин Чарторыйский стоит, — велел князь и показал рукой куда. — Сегодня ночью будь настороже, поставь караульных, татары везде ползают, кабы не утащили.

Едвид усмехнулся и повернувшись к своим угрюмым всадникам, крикнул, чтоб тащили сюда. Из задних рядов, спешившись, два воина привели связанного татарина, в одном драном халате, босиком, без колпака.

— Схватили по дороге, — сказал сотник. — Наткнулись на разъезд, шестерых порубили, ещё четверых на стрелы взяли, а под этим лошадь убили, решили тебе притащить.

— Бросьте его тут, — кивнул Ольгерд на бугор. — Поговорим после. Едвид, ты опытный рубака, помоги княжичу, он молод, горяч, хотя дело знает. Давай, скачи, Перкунас нам поможет.

Тут взгляд князя упал на прапор сотни, прибывшей из Полоцка. Стальной полумесяц в навершии, на поперечной рее узкое алое полотнище с тремя косицами, а в нём полоцкий шестиконечный крест. Ольгерд, хоть и сам крещён был в православие, но в боях верил больше Перкунасу: старый бог, проверенный в битвах, подходил для войны больше, чем миролюбивый Христос. Но и прапор князя-чародея Всеслава тоже годился. В своё время полоцкий властелин сиживал на киевском великом престоле, а сейчас пора Ольгерда пришла. Он невольно бросил взгляд на свою хоругвь, тяжёлое её полотно обвивало толстое древко, но можно было разглядеть на нём конного мечника в золотой короне — герб Литвы.

— Мы и без крестов неплохо рубим, — подумал Ольгерд. — Хотя надо, как у полочан сделать, древко ещё поперёк, чтоб не закручивало знамя. Ладно, завтра подумаю об этом. Перед боем хоругвь не меняют.

Сотня Едвида ушла, оставив после себя парящие катыши конского навоза. Варяги, суетясь у костра, не обращали на них внимания. Князь подозвал к себе молодого смолянина, знавшего по татарски. Велел ему расспросить пленника, кто вышел против него, сколько бойцов, обычные военные вопросы. Потом бросить его под кусты, на попечение варягам.

Перед самым рассветом над полем у Синюхи поднялся туман, капельки росы густо усеяли кольчуги смолян и полочан, толстые кожаные куртки литвинов. Воины обтирали лошадей досуха, потом клали сверху мягкие шерстяные потники, седлали. Костры уже не жгли, некогда было кашеварить, погрызли мясо со вчерашних вареных и жареных костей, запили водой из речки.

Раскрасневшись от волнения, Константин Чарторыйский ничего есть не стал. На своём буланом с яблоками жеребце он носился возле своего отряда, с трудом сдерживаясь, чтобы не командовать. Но помнил наказ дяди Ольгерда — «бойцы у тебя опытные, не суетись, сами всё знают, только поставь их так, как я сказал». Сотня Едвида отошла в тыл самострельщикам, те снаряжали свои арбалеты, проверяя, всё ли исправно. Перед ними выстраивались в два ряда копейщики, прикрытые по флангам мечниками.

Рассвело и остатки тумана истаяли. Едвид укрыл свою сотню в небольшом овраге, поросшем по краям тальником, кустами турецкой калины и кислянкой — с её веток густо свисали гроздья багряных ягод. Проверил, как выскакивать отсюда. После велел спешиться, дать коням роздых и ждать. Сам верхом ушёл поближе к Константину. Тот увидел его, подскакал и отрывисто дыша, сказал:

— Готовы вроде. Где же татары?

— Ну они не задержатся, — усмехнулся Едвид. — Рано встают на войну.

Приподнявшись на стременах, сотник оглядел поле. Слева от них тянулись прерывистые ряды пеших бойцов, загибаясь к середине, там, где на бугре тяжело хлопала по ветру княжеская хоругвь. Ольгерд построил свои войска большой подковой, хотя это сразу и не бросалось в глаза. Свою конницу он оставил на концах этой подковы. И ещё Едвид разглядел в рощице на берегу Синюхи всадников.

— Осторожно Ольгерд воюют, с умом, — пробормотал он. Вертевшийся рядом Константин вдруг вскрикнул:

— Вот они! Вот они! Идут!

Сотник едва успел поймать буланого жеребца за узду, так как княжич собрался нестись куда-то. На ухо нашептал ему сотник, чтобы не будоражил воинов, им сейчас командиры не нужны, они знают, что делать.

Чёрная татарская лава понеслась по полю, копыта коней рвали землю, вверх летела вырванная трава. Разом донёсся страшный дикий вопль, Константин замер.

— Готовсь! — закричали десятники самострельщикам. Те принялись быстро накручивать тетиву арбалетов. Копейщики опустили копья, мечники достали клинки и держали их в опущенных руках, чуть опираясь ими в землю, чтоб ладони не уставали.

Впереди нёсся тумен Котлубана — Едвид узнал бунчуки крымского беклярбека; за ним, держа отступ в два-три стрелища — Хаджи-бей со своими хищными воинами, привыкшими к быстрым набегам на ляхов. Вот орда вошла в разрыв подковы, и даже не повернули обратно, прикидываясь испуганными. Видать, решили напролом снести Ольгерда, нацелились сразу на хоругвь, возле которой на вороном коне в пластинчатом доспехе сидел князь.

Внезапно затих вой, по рядам бешено мчащей лавы покатились волны, сотник напрягся. Татары клали стрелы на луки и сразу кидали их в противника. Небо почернело, будто сумерки загустили воздух.

— Щиты! — покатились по рядам команды десятников.

Строй атакующих немного сбился, но Едвид заметил, что татары действуют несогласно. Видать, беи не сказали, куда стрелять сначала и стрелы понеслись по всем сторонам. Вместо смертельно опасной тучи, которая должна была упасть на одно место, лучники били и по центру и по флангам. Стрелы мягко втыкались в землю, звонко стучали по деревянным щитам, кое-где в рядах сгибались раненые, отползая назад или прыгая на одной ноге. Вдруг заметил Едвид, что нёсшийся сзади орды тумен Деметрея-оглана сворачивает налево, прямо на отряд Константина Чарторыйского. Медлить нельзя! Повернувшись в седле, сотник вскинул пальцы в рот и засвистал. Краем глаза заметил чёрный промельк совсем рядом и выхватив саблю, одним движением отбил летящую на него стрелу. Ещё одна цокнула в шишак княжича и застряла в оплечье.

— Самострелы! — заревел Едвид. Его сотня уже вымахивала из овражка и разворачивалась в лаву. Конница в обороне не стоит и потому только навстречу татарам! Не дожидаясь, когда все бойцы встанут в строй, он повёл своих всадников к бешеным воинам Деметрея. Те уже не стреляли, заметив нежданного противника. Хитрый оглан хотел смять пехоту на фланге и потом зайти с тыла Ольгерду. На другую сторону он не пошёл, увидев там конников, а здесь не заметил, да и не было их ещё вчера.

Железные десятники самострельщиков держали паузу. Вот на самом крае полёта болтов первые всадники — в толстых халатах, железных шапочках, вьются на пиках бунчуки из волчьих хвостов. Загикали, завопили бесстрашные воины Деметрея. Прошла команда, дёрнулись отдачей самострельщики, и снова быстро тянут свои тетивы, посылая болт за болтом в чёрную стену.

По крику княжича расступились копейщики и мечники, вымахнули меж них всадники под прапором князя-чародея. Скрежетнули сабли, вылетая из ножен, опустились лёгкие пики вровень с конскими головами, кони пошли диким махом, выбивая пыль из земли. Не первый раз водил сотню в атаку Едвид, все знали — идти локоть к локтю, так удар сильнее и страшнее. Чуть подустали татарские кони, свежие полоцкие всадники ударили дружно, рассекли тумен Деметрея. Пики с обеих сторон бились о кольчуги и вязли в толстых халатах, сабли звенели, щербатя клинки о стальные шлемы: слышались истошные вопли и рваные крики рубящих; валятся под копыта сбитые и порубанные. Раненые кони встают на дыбы, падают, едва успевают всадники ноги из стремян выдернуть, а некоторые так и лежат, не двигаясь, придавленные бьющимися лошадьми. Как только кончился разбег, встали конники, сразу повёл свою сотню назад Едвид, открывая обзор самострельщикам. Те уже ждали. Болты вновь понеслись к татарам, потерявшим натиск. Ближе к хоругви стоял отряд ещё одного княжича — старшего племянника Ольгерда — Александра. Отброшенные нападавшие потекли вдоль его рядов, и тут самострельщики не оплошали. У всадников Деметрея нет наскока, чтоб продавить ряды копейщиков, а те их сбрасывают наземь, доставая длинными остриями. Упавших добивают мечники.

Вернувшись за пехоту, Едвид осмотрел поле боя. На другом полукруге подковы и нет никого, все татары ушли в центр, где упорно режутся с ними смоляне. Только воины тумена Деметрея хотят уйти обратно, да запутался строй, клубятся всадники недалеко, мечут стрелы, а им болтами отвечают.

— Давай вперёд! — крикнул сотник Константину. — Зажимай их!

Покатились команды по отряду, пехота двинулась неспешно, и другой фланг зашевелился, начали смыкаться. Воины Хаджи-бея и Котлубана услышали вопли сзади, обернулись, поняли, что ловушка захлопывается, развернули коней, помчали обратно.

Снова Едвид выстроил сотню и повёл на бегущих татар, много их повыскакивало из стального круга. Бросают бунчуки, пики, уходят налегке бешеным намётом. За ними понеслась конница Ольгерда из рощицы на берегу, с другого фланга тоже погнались всадники. Едвид помчался, опережая многих. Гнать бегущих — вот главная работа конницы, знай руби себе по спинам, головам, да подтыкай как хочешь пикой. На огромном сивом жеребце нёсся впереди сотника богато одетый татарин: оглядывается, скалится, в руке сабля. Догоняет его Едвид на своём рыжем иноходце, заходит к тому с левой стороны. Вот замахнулся, да крутнулся татарин, ловко отбил удар. Но из-за этого чуть замедлил ход его жеребец и догнавший его с другой стороны княжич рассёк ему шею, тот и повалился на землю.

Долго гнали татар всадники Ольгерда, рубили и в плен не брали. Ближе к полудню остановились, и не спеша двинулись обратно, по пути обшаривая убитых, да сгоняя в кучу уцелевших врагов.

— Я самого Котлубана зарубил! — подскакал к Едвиду Константин Чарторыйский. — Видал?!

— Замечательный удар у тебя, — ответил молодому княжичу сотник. — Не дай случай подвернуться под такой.

Едвид видел, что Котлубан-солтан ушёл на своём аргамаке, также как и Деметрей с Хаджи-беем, не кони, а птицы у них. Но смолчал. Довольный Константин помчал скорее к старшему брату, похвастаться, тот поумнее был, сам в погоню не ушёл, за отрядом смотрел.

Вечером Ольгерд пировал всё там же, на бугре у своей хоругви. Раненых собрали, изладили для них шалашы да навесы, хлопотали с ними костоправы, и знающие толк в ранах воины. Княжичи, сотники сидели кругом, пили вино из кожаных баклаг, закусывая жареным на скорую руку мясом. Красное вино текло по бородатым лицам, капало на руки; кровь из непрожаренных как следует ломтей кабанятины и оленины мешалась с вином: падая вниз, они пятнали траву чёрным. Едвид пришёл чуть ли не позже остальных, раненых обиходить надо своих, разобрать, кто жив, кто где, добычу в один дуван собрать, утром поделить на всех. Его князь выглядел издалека, захохотал, встал и быстро подойдя, сунул в руку рог в золотой оправе.

— Пей, Едвид! — прорычал хмельной Ольгерд. — Ты сегодня вовремя ударил по Деметрею. Смял его, а потом тумен самострельщики добили. Может, и вправду полоцкий крест чародея Всеслава помог? А?

Он развернулся и подошёл к своей хоругви. Видно, подсмотрев прапор у Едвида, князь приказал сделать сверху поперечный рей, и полотнище больше не свивалось вниз. Под слабым ветерком с речки Синюхи колыхался мечник на коне, держа в левой руке багровый полукруглый щит.

— Иди сюда! — махнул Ольгерд кому-то. Кто-то из прислуги быстро подбежал.

— На щите сделайте полоцкий крест! — велел князь. — Золотой нитью вышейте! Чтоб к утру было готово!

Глава 28

Через год после битвы на Синих Водах Едвид со своей сотней был послан Ольгердом на Волынь. Там ляхи одолевали его брата, князя луцкого Любарта.

-Помощи просит младший, — сказал Ольгерд Едвиду. — Ты шляхтич умелый, порубай ляхов от души, Литва всегда за русскую землю горой стояла.

Конница вылилась в междуречье Вислы и Сана, войско раскинулось на несколько вёрст. Правое крыло вёл свирепый князь Кейстут, рядом с ним скакал будущий властелин Литвы Витовт. На левом краю войска поднял над отрядами свой прапор князь Юрий, сын Наримунта, внук великого Гедимина. Ляхи, стакнувшиеся с мадьярами, недавно отобрали у него замки на севере Галиции и посадили своих надменных панов. Литвины ненавидели люто и ляхов и их хозяина угорского короля Лайоша. И сейчас шли вместе с Любартом мстить за набеги и разбои великие, что учиняли бандиты с запада.

Едвид шёл со своей сотней сразу за хоругвями Любарта. Его воины уже набрали добычи в ляшских городах и местечках, а что не взяли, то пожгли. Богатые обозы почти каждый день тянулись на восток, на Волынь, Киев, Чернигов.

Сандомирское воеводство занялось огнём от края до края, чёрный дым стелился над землёй. Литвины и русины запускали красного петуха везде, куда заносило этих бесстрашных конников. Вереницы пленных тащились на Русь, к Днепру. Князь Ольгердпокупал рабов-ляхов задёшево, раздавал их своей дружине, да продавал на Москву.

Впереди войска Любарта рассыпались дозорами конные разъезды. Они и принесли к вечеру известие, что впереди стоят ляшские и мадьярские воеводы.

— Там не чисто, князь, — хрипел один из дозорных. — Видали мы чёрную хоругвь позади на холмах. Это колдуны угорские с войском пришли. Как бы не было беды от них.

Любарт переглянулся с Кейстутом. Оба князя ни года без войны не жили, и не боялись ни колдунов, ни папы римского, ни креста, ни посоха. Их племянник Юрий равнодушно слушал разговор. Он доверял своим отчаянным дядьям, как отцу, погибшему от тевтонского меча в битве на ковенских болотах.

— Иди, отдыхай, — велел хриплому дозорному Любарт, а сам подозвал поближе Юрия и вместе с Кейстутом они принялись шептаться.

Вечером войско литовских князей разожгло костры, потянулись в сумеречное небо чёрные хвосты дымов, на вертелах жарили мясо, в котлах варили кулеш. Конные разъезды неспешно ездили по полю. Ляхи с мадьярами всматривались в стан противника, литвины и русины такжесторожко наблюдали за врагом.

Как ни смотрели люди Кейстута, так и не увидали они чёрную, без рисунковхоругвь, о которой днём сообщил дозорный. Но Любарт, которому донесли об этом, только кивнул. Мадьярские колдуны притаились: были они послабее тех же финнов, но напакостить могли не хуже — кровь-то у них одна.

Незаметно, как только упали сумерки, начали отходить подальше от врагов литвины. Сначала ушли те, кто сзади расположился, потом и другие. Осталось десятков шесть-семь воинов. Они поддерживали огонь в кострах, не давая шибко заполыхать пламени, да ещё столько же разъезжали на лошадях, иногда покрикивая, чтоб ляхи думали, что войско на месте.

Только просиял звёздный горизонт, зажглись Стожары и подручный Кейстута, чьё имя никогда не называли, одетый в кожаную хламиду, уставился на Полуночную звезду. Протянул к ней руки и что-то невнятно забормотал. Шагах в двадцати от него кругом стояли, повернувшись к колдуну спиной, воины личной сотни Кейстута — было велено никого не подпускать и близкок нему.

Безымянный опустил руки, уселся на землю и вытащил из своей котомки стебель с цветами. Поводил над ним ладонями, наклонился и глубоко вдохнул душистый запах. Задержал дыхание и выдохнул. Стоявшие воины краем глаз заметили, как озарилась полянка багровым светом. Колдун глядел на полыхающие багрянцем цветы руты и быстро говорил непонятные слова. Достал с десяток дубовых веточек, которые вдруг дали по листочку, и бережно, чуть дыша, положил рядом с пламенеющими цветами руты.

Закрутился на поляне ветерок, воины почуяли прохладу спинами. И тут со стороны ляшского войска послышался вой и гул. Те, кто не спал в княжьем лагере, повернули головы на запад. Тёмные полотнища подымались там и закрывали звёзды.

— Летят! — закричал кто-то.

Стоявший неподалёку от безымянного Кейстут спокойно перевёл взгляд на колдуна. Тот не торопился, из цветов руты вздымался в небо алый медленный вихрь. Дубовые веточки почернели, а листочки на них налились красным светом.

— Князь! — неожиданно звонко крикнул безымянный, Кейстут быстро подошёл к нему. Колдун дал ему дубовые веточки и встряхнул никогда не стриженой головой так, что длинные спутанные волосы закрыли ему лицо до самой груди.

— Змеи летят! — кричали в стане Любарта, показывая на огромные крылья, закрывавшие звёзды. Всё ближе и ближе они подлетали к литвинам. Но тут алый вихрь с поляны вознёсся высоко-высоко, разделился на десятки красных дрожащих языков и те быстро стали окутывать мадьярских посланников.

Всадники, держа в руках ярко пылающие дубовые ветви, понеслись в сторону врагов. Багровый свет освещал неуклюже падающих змеев. Любарт захохотал и толкнул племянника, дескать, вперёд, руби нечисть! Юрий как очнулся от завораживающего алого вихря, с которого во все стороны летели, угасая во тьме, раскалённые искры.

Факельщики гарцевали рядом с упавшими змеями. Те махали прожжёнными крыльями, пытаясь взлететь, но порхавшие над ними языки красного вихря не давали им подняться. К нечисти подлетали конные и рубили её нещадно.Тут же суетились пешие, норовя воткнуть в горло змеям острые пики. Любарт и Кейстут запретили своим отрядам вмешиваться, чтоб не было смятенной толпы. Только князь Юрий забавлялся, хотя змеи легко не давались. Одного пешего сильно шарахнули коротким хвостом, так, что тот отлетел шагов на двадцать и грохнувшись башкой о землю, застыл недвижим. Умудрялась нечисть и пропарывать бока лошадям. Но главное своё оружие — огонь из лужёной глотки, змеи не могли выплюнуть. Колдовское пламя безымянного жреца Перкунаса оказалось сильнее.

Вдруг дунул ветер, ещё сильнее, ещё сильнее. Он нёсся из темноты со стороны ляшского войска. Алый вихрь заколебался, его багровые языки заметались. А звёзды моментально прикрылись огромной тучей, из которой хлынул проливной дождь. Но вода с небес лилась только там, где воины добивали змеев. А тем уже ничего не могло помочь. И хотя безымянный жрец лежал без сил, распластавшись на мокрой траве, и алый вихрь давно снесло потоками дождя и растворило в холодной воде, змеи не смогли подняться. Только их чёрная кровь текла по земле.

Сотня Едвида ударила ещё до рассвета, как только начало светать. Ляшская хоругвь не успела сесть на коней, её порубали почти всю. За Едвидом в прорыв ушли отряды Любарта. Не трогая закованных в броню мадьярских конников, уже готовых к бою, хотя и не выстроившихся в боевой порядок, они добрались до обозов ляшских воевод. В спину литвинам и русинам светило жаркое солнце, катившееся с востока, а перед ними пылали телеги и шатры. Мадьяры затрубили, но атаковать им было некого — вёрткие всадники на лёгких конях уже пронеслись обратно, оставив после себя порушенный лагерь.

И тут же справа ударили по ляхам отряды Кейстута. Они взяли на пики без толку метавшихся пехотинцев и дальше пошла рубка в угон. Князь сам вёл своих бойцов и увлёкшись схваткой, далеко прогнал обезумевших от страха ляхов.

Всё-таки воеводам удалось построить войско, в центре стояли стальные мадьярские хоругви, по бокам у них теснились остатки пехоты и три разрозненных полка лёгкой кавалерии. Они дружно двинулись на литву. Князь Любарт послал своих воинов навстречу. Уже склонили тяжёлые копья мадьяры, готовясь нанизать одетых в кожаные куртки литовских всадников, как те вдруг разделились и не принимая бой, врезались в ляшские дружины.

Мадьяры, не встретив противника, остановились, их воевода дал команду ударить и вправо и влево. При этом стальная хоругвь разорвалась с тыла и туда ударили возвращавшиеся всадники Кейстута. Разгром был ужасен. Все воеводы были убиты, захвачены все знамёна, уйти удалось немногим, но за ними никто и не гнался. Сандомирское воеводство было в рукахкнязя Любарта и его брата Кейстута. Добычу взяли богатую. Две недели шли вереницы телег и огромных возов на восток. А междуречье Вислы и Сана горело, здесь вместо городов и местечек остался один только пепел.

На месте битвы литвины, упившись вина из бочек ляшских воевод, жгли костры и жарили на них змеёвое мясо. А кое-кто начал рубить его на колбасу. Коптили и варили её тут же. Мадьярских колдунов взяли живыми, безымянный жрец Перкунаса только глянул на них и отвернулся. А те выпученными глазами смотрели, как дикие литвины пороли огромные змеевы туши на колбасу.

Князь Семён Юрьевич хохотал, упал на стол, только мясистый затылок трясся. Пересвет хмыкнул и подвинул ближе глиняную чашу с кусками мяса.

— Так это змей, что ли? — спросил он Бориса. Тот ухмыльнулся.

— Нет, боярин. Тех змеев мы давно слопали, это зубр. Но с тех пор змеи тут не показываются. Одно дело, когда их все боятся, и другое, когда их начинают ловить кому не лень, чтоб на колбасу пустить. И сами ляхи, что в плен взяли, попробовали, им понравилось. И тоже на колбасу стали их пускать. Разругались после этого с мадьярами, да нам и хорошо. А меня потом Любарт сюда отправил, он в родне с нашим князем. Так здесь и живу тиуном, а сотня моя, кто на землю сел, кто уехал в Литву, кто на Москву.

Пересвет с Родионом уже не пили, и даже не половинили. Хватит, решили они. Александр зевнул и вдруг сам не ожидая, запел:

— Мне приснился шум дождя,

— И шаги твои в тумане.

— Все я помню, в небо уходя,

— И сказал всему — «До свиданья!»

Родя глянул на него, удивлённо подняв брови, а хозяева, вытаращив глаза, выслушали и захмыкали:

— Помирать собрался? Так глистогонку-то нам отдай, с собой не бери на небеса-то!

Александр только усмехнулся и зевнул. Глянув на Родиона, он мотнул головой, типа, пошли уже спать. Пить не охота, так в койку пора. Зато тиун с князем ни в чём себе не отказывали. Виски уходило у них просто влёт.

— Ты не хлебай как воду, — Родион усмехнулся, глядя на Семёна Юрьевича, налившего себе полную кружку. — Утром болеть будешь, это же не брага и не меды ставленные, глистогонка штука серьёзная.

— Учить меня будут ещё! — распалился князь, и взглянул на тиуна. Тот, всегда серьёзный и осторожный, уже дремал в углу на лавке. Презрительно хмыкнув, Семён Юрьевич в три глотка выпил кружку, улыбнулся, кашлянул и закачался. Он глянул на Пересвета:

— Ну-ка, давай ещё песню какую, а то пьём как нехристи, не веселимся, только змеев всяких поминаем.

Тот чиниться не стал, тем более в расслабленный разум откуда-то пришли старые полузабытые стихи ещё с той, далёкой уже войны:

— Чёрная рубашка, шёлковый берет

— Времени, пожалуй, на любовь и нет

— Жёсткою рукою гладишь бархат щёк

— Ну, прощай, родная, в ад пошёл отсчёт

— К вечеру в окопе или на броне

— Ехать, ехать, ехать по своей войне.

— Шумная граната, ласковый привет

— Красная рубаха, шёлковый берет

Князь, положив голову на кулак, засопел носом. Выпрямился, нахмурился и набулькав себе ещё чуть-чуть, хлобыстнул разом.

— Душевно, — сказал он. — А вот я такую присказку помню.

Наморщив лоб, Семён Юрьевич покачал лохматой головой и быстро протараторил:

— В бане помылся

— Христу помолился

— Водки выпил ковшик

— Да и спать завалился

Тут князя понесло, замотало, он ухватился обеими руками в стол и выпучил глаза, ловя равновесие. Потом тяжко выдохнул Семён Юрьевич и открыв рот, покусал себе нижнюю губу.

— Как башку-то обносит! — пробормотал он и взглянув на дверь, закричал: — Эй, кто там есть, иди сюда!

Неспешно вошёл в горницу прислужник, морщась от яркого света. И даже не поклонился князю, а тот и не заметил.

— Завтра с утра крошева подай и хряпу, так, чтобы продрало! — велел хозяин здешних земель.

Прислужник вздохнул, кивнул и вышел. А князь потянулся рукой к бутылке и поник. Голова упала в блюдо с пареной морковью, глаза закрылись и он засопел. Рука его ещё тянулась к бутылке, но не смогла осилить буквально пары сантиметров. Пальцы согнулись, и бессильно легли на стол.

— Пойдём спать? — Родион глянул на Александра. Тот кивнул и они ушли в отведённые им горницы.

Заснул Пересвет нескоро. За дощатой стеной храпел по богатырски Ослябя, в лунном свете из окна было видно, как бегают по стенам и подоконнику перепуганные тараканы. Александр хотел было сходить за репеллентом, да лень стало. Он закурил, стряхивая пепел в медный подсвечник, стоявший рядом, на столе. Вдруг вспомнилось, как женихался с Юлькой. После скоротечного её решения и явления весёлого боярина Щербака прошло времени немного. Он вместе с Родионом и свитой из дружины заявился домой к родителям невесты. Мамаша всё губы поджимала, но Пересвет сделал ей пару неслыханных на Москве комплиментов, что, дескать и город засиял, как они приехала сюда, и счастье-то его обволокло всего, как только увидел драгоценную тёщу. Она и растаяла.Отец посуровее был, но решил, что Ослябя, человек известный, с дурным не придёт. Юлька сидела тут же и молчала. Ей при сватовстве вообще было не положено являться жениху. Но она уж такую силу над родителями забрала, что ей и не перечили. А Пересвет всё на неё поглядывал и радовался, как такая красавица на него, простого боярина, внимание обратила. Попили они тогда сушенок воньких, как тёщенька назвала чай в пакетиках с добавками всякими. Но понравился он ей. Тесть предпочёл коньячок, напиток это неспешный и серьёзному разговору в самый раз.

Обсуждали приданое невесты. Пересвет хотел уж лихо рукой махнуть, дескать, мы и сами не голодранцы, даРодион его вовремя одёрнул.

— Суть не в нарядах и прочих тряпках, а то, что князья своё богачество тебе показывают, — пояснил Ослябя потом. — Так что сиди и не рыпайся, а только радуйся.

Опись приданого составили на трёх листах. Сунулся было Пересвет прочесть, что там, да почти ничего не разобрал. А пока сидели, как-то так получилось, что они с Юлькой всё ближе и ближе друг к дружке подобрались. И вовсе уж рядом сидели, как она головку свою ему на плечо положила, а он её приобнял. Князь нахмурился, хотел что-то сказать громко, да княгиня его в бок как толкнула — не лезь, дескать, к молодым. А сама смотрит на них и слёзы вытирает. Пересвет же с Юлькой замерли, да так всё прочее сватовство и просидели с закрытыми глазами, пришлось дело Ослябе вести. Вздохнул только Родион, да никуда не деться, надо другу помогать. Потом втихую от него с князем и бутылочку коньяка до донышка распили. А Пересвет и не заметил, уходил, как в тумане, а Юлька убежала, в подушку от счастья пореветь.

Эх, и хорошо! Александр погасил окурок, положил на стол и повернувшись к стене, закрыл глаза. Храп Осляби, напугавший тараканов, потому что от него заборка дощатая тряслась, ему не мешал. Так, с улыбкой и заснул. Решил выспаться Пересвет, ведь завтра на войну ехать, войско они всяко догонят, если больше не станут бухать. Подвиги всякие совершит. Но вместо битвы снилась ему любимая Юлечка. Но почему-то личико озабоченное было, на руках ребёночек, она его в коляску положила. Стоп, стоп, озаботился во сне Александр. Коляска откуда? Они не забирали её. Да и одета Юлечка странно — серый, в тёмных разводах камуфляж. Пересвет всмотрелся. Что такое? Где это она? В будущем что ли её сон показывает? За спиной жены на каменной стене несколько мониторов, там картинки крутятся. А под экранами автомат, прислонённый к блестящим валунам. Вот это да! Во сне покрутил головой Пересвет, кругом стены каменные, гладкие, высоченные, метров по пятнадцать-двадцать, а на них огромные сидят орлы, нахохлились и на Юльку смотрят. И непростые птицы, когти золотом отливают. Что за сон?! Пересвет хотел сам себя разбудить, потому что почуял, как сердце начало колотиться сильнее, но вдруг Юлька оказалась дома, в горнице, лежит в огромной их кровати, в изголовье лампа светит, взятая из хозмага. Жёнушка листает журнал, яркие там картинки, на них красавицы в разных нарядах. Юлечка внимательно их разглядывает. Успокоился Пересвет, не стал из сна выныривать, решил, что сначала лабуда примерещилась.