Перестановка

пролог

Фронт, 17:41

Бетонная крошка хрустела под берцами, как битое стекло. Седой ступал медленно, перекатываясь с пятки на носок — привычка, вбитая годами. Под ногами могли быть мины, растяжки, неразорвавшиеся «подарки». Но смотреть нужно было не вниз.

Вверх.

Современная война давно ушла под землю: окопы, блиндажи, ходы сообщения на десятки километров. А наверху, в руинах, ты был гол как сокол.

Вокруг темнели остовы посёлка, которого уже нет на картах: обгорелые коробки домов, скрученная арматура, воронки с мутной водой. Ветер гонял пепел по улице и шелестел обрывками рубероида. Где-то далеко глухо хлопнуло. Ещё раз. Артиллерия — но не близко и не по ним.

Посёлок стоял на той стороне, откуда была родня: двоюродный брат по матери, тётка в Сумах. Седой старался не думать, чьи это стены. Получалось плохо.

За спиной болтался АК, а в руках Седой сжимал помповый дробовик, двенадцатый калибр, с крупной дробью. Лучшей защиты от «пчёл» он не знал: пучок сносил винты, крошил корпус, и дрон безобидно шлёпался в грязь. Полтора десятка сбитых «птичек» на счету. Просто работа.

Из-под закатанного рукава на левом предплечье белел старый шрам от ожога, гладкий, как воск. На поясе в потёртых ножнах висела финка. Ею он давно не резал ничего, кроме консервов, но снять не мог: рука сама тянулась проверить, на месте ли.

Он остановился у остова «Уазика», пробитого осколками. Присел, просунул ствол в салон и осмотрел. Пусто, если не считать обугленного трупа на заднем сиденье. Седой отвернулся. Трупы он давно перестал считать. Считал только патроны.

— Седой, — прошипели сзади.

Он обернулся. Ухо — молодой, худой, с вечно испуганными глазами. Позывной получил за привычку слушать всё вокруг и за то, что левое ухо Седого после контузии почти не работало: Ухо шептал ему в правое всё, что слышал сам. Стоял у стены, вжавшись в кирпичи. Автомат в руке, рюкзак с боеприпасами, лицо грязное, губы потрескались.

— Чего? — Седой говорил тихо, по привычке.

— Тихо как-то, — Ухо передёрнул плечами. — Слишком. Даже птиц не слышно. Ни ворон, ни хера. Только ветер этот, блядь.

Седой прислушался. Ветер, скрип, далёкий хлопок. И под всем этим — странная, ватная тишина, словно мир затаил дыхание. На самой границе слуха тонко зазвенело: будто кто-то очень далеко провёл ногтем по струне, натянутой сквозь весь мир. Воздух стал густым, как перед ударом молнии, только без электричества. Давило на барабанные перепонки, будто он сделался тяжелее самого себя.

— Нормально, — сказал Седой, отгоняя странное чувство. — Двигаемся.

Они пошли вдоль забора, мимо воронки, в которой плавала дохлая собака. Седой смотрел вверх. Небо было серым и низким, с рваными облаками. Где-то там, в этой серости, могли висеть «птички» — ждать и смотреть.

— Седой, — снова Ухо, и голос сорвался на фальцет. — Слышишь?!

Он услышал. Сначала далёкий тонкий свист, потом злое, нарастающее жужжание. Седой вскинул голову.

Дрон.

Он вынырнул из-за крыши — маленький, чёрный, с четырьмя винтами и камерой-«глазом» на подвесе. Завис на секунду, оценивая, и рванул вниз.

— Ходу! — заорал Ухо и первым сорвался с места.

Седой побежал следом, тяжело, в полной выкладке, чувствуя, как воздух за спиной противно зудит. Дрон увязался не за Ухом, а за ним. У полуобгорелого тополя Седой резко развернулся, вскинул дробовик и выстрелил. Раз. Два.

Дробь ушла в небо. Дроновод был не новичок: увёл «птицу» с линии огня и зашёл сбоку. Дрон завис в трёх метрах над Седым, и чёрный «глаз» уставился прямо на него. Машина дёрнулась носом вверх-вниз, будто кивнула: всё, отбегался.

«Вот и всё», — подумал Седой. Ноги стали ватными. Он знал, что будет дальше: свист, грохот, тьма.

Где-то в полукилометре, в душном блиндаже, за пультом усмехнулся дроновод — молодой парень в наушниках, с красными от недосыпа глазами. Он вёл этот бой третий день. На счету шесть подтверждённых, седьмой был перед ним на экране. Зло оскалившись, он двинул стик вниз и нажал кнопку подрыва.

Ничего. Ни вспышки, ни сигнала.

— Чё за… — пробормотал он, решив, что это лаг или помехи.

Он ещё не знал, что физика уже умерла.

Машина с противным свистом рванула вперёд и пошла на цель.

Седой прыгнул в сторону — инстинктивно, без мысли: тело само бросилось вбок. Он вскинул ствол и нажал на спуск, мысленно прощаясь с жизнью. Ждал свиста, грохота, разрыва.

Дрон с тошнотворным «вжик» больно врезался ему в спину, ударил в броник, чиркнул по лопатке. Седой упал на колени, вжал голову в плечи, зажмурился, ожидая, что осколки сейчас разорвут шею.

Секунда. Вторая.

Тишина. Только ветер гонял пепел.

Седой медленно, со скрипом разжал челюсти, открыл глаза и скосил взгляд назад. Дрон лежал в грязи: пробитый дробью, с оторванным винтом, с разбитым «глазом». Кусок пластида с торчащими проводами, примотанный к корпусу скотчем, отвалился при ударе и валялся рядом.

Он не взорвался.

Седой нервно, на грани срыва засмеялся. Адреналин бил в виски. Он передёрнул помпу — патрон выскочил целым, с ровной вмятиной от бойка на капсюле. Седой даже не посмотрел на него. Бросил дробовик на ремень, перехватил автомат, передёрнул затвор — привычно — навёл ствол на лежащий дрон и изо всех сил нажал на спуск.

Щёлк.

Седой замер. Проверил предохранитель, нажал снова.

Щёлк.

— Да блядь! — хрипло вырвалось у него. Он передёрнул затвор, выбросил патрон, дослал новый. Нажал.

Щёлк.

— Ухо! — заорал он, не оборачиваясь, срывая голос. — Твою мать, автомат заклинило! Осечка!

Сзади лязгнул затвор. Потом ещё раз и ещё, резко, панически.

— Седой… — голос Уха дрогнул, и в этой дрожи было больше животного ужаса, чем за все три дня под обстрелами. — Седой, у меня тоже.

Пауза.

— И граната, — прошептал он, и Седой услышал, как тот садится на землю. — Чеку выдернул… а запал молчит.

Седой смотрел на свой автомат, на дрон, на гранату в руках Уха и понимал: война, которую он знал, закончилась. Началась другая.

— Ухо. — Он выпрямился и вытер лицо ладонью. — Собирайся. У меня сестра с пацаном в пригороде. Пацану двадцать два, а всё пацан. Надо вывезти, пока не началось.

— Какое, на хер, «вывезти»? — Ухо смотрел на гранату, как на живую. — У нас связь пропала. Нас же…

— Я обещал.

Он сказал это тихо, и Ухо, вместо того чтобы спорить, сунул гранату в карман.

* * *

Трасса М4.

Пробка стояла мёртвая. Красные стопы тянулись до горизонта, кто-то курил в окно, кто-то листал ленту. Обычная пятница, обычное дерьмо.

Соседняя полоса, та, что уходила на развязку, ещё шла. Медленно, но шла: «КамАЗ», за ним две легковушки, «Газель» с мигающей жёлтой мигалкой. Кто-то в пробке проводил их взглядом, кто-то позавидовал.

А потом всё остановилось.

Не заглохло по одному. Именно остановилось. Все. Разом. Бензин в баках остался бензином, но гореть разучился. Как будто кто-то переписал закон, по которому мир жил двести лет, и сделал это за одну секунду.

И в этой тишине соседняя полоса поехала дальше — по инерции, на скорости, которой больше нечем было управлять. «КамАЗ» вильнул, снёс разделитель, и его развернуло поперёк. Легковушки влетели в него одна за другой: хруст, визг металла, мат. «Газель» вынесло вправо, она боком содрала отбойник и пошла кувыркаться; кабину смяло в гармошку, бак пробило, бензин хлынул на раскалённый коллектор — и огонь не рванул шаром, а лениво. Пахло палёной резиной, бензином и чем-то сладковатым, мясным. Это горел водитель.

А те, кто стоял в пробке, смотрели. И ничего не могли сделать. Потому что их машины тоже уже не ехали.

Над трассой, на высоте десяти тысяч футов, умирал Боинг.

Боинг-777, 17:43

В кабине было тихо: не гудели двигатели, только свистел воздух за бортом и трещала рация. Оба двигателя — ноль тяги. Топливо шло, насосы качали, но в камерах сгорания было пусто: керосин просто не горел.

— Вспомогательную! — рявкнул командир. — Запускай!

— Не идёт! Турбина не раскручивается! Нет горения, командир!

Высотомер крутился вниз. Десять тысяч футов, триста тонн металла, скорость восемьсот. Они падали.

— Диспетчер, Mayday, Mayday. Боинг-семь-семь-семь. Оба двигателя отказали. Внизу город.

В рации треснул чужой, ломаный голос: «Борт семь-семь… у нас всё встало. Все борта…» Связь умерла. Самолёт шёл вниз быстро и бесшумно. Триста тонн композитов и стали врезались в жилые кварталы на скорости восемьсот километров в час. Взрыва не было: керосин не рванул. Но кинетика сделала своё. Дома складывались как карточные, асфальт пошёл волнами, а потом с неба посыпался дождь из кусков мяса, пластика и горящих обрывков фюзеляжа.

Больница, 17:45

В реанимации пахло хлоркой и кровью. Хирург Толик, тридцать два, потный, с дрожащими руками, резал брюшную полость. Аппендицит, третий за смену. Завтра у него был первый за месяц выходной, и он собирался на рыбалку с сыном — тот обещал поймать «самого большого».

Свет мигнул и погас. Включился аварийный. Аппарат ИВЛ пискнул и замолчал, мониторы потухли.

— Генератор! — рявкнул Толик, не отрываясь от раны. Кровь текла быстро, слишком быстро.

— Не заводится! — заорала из коридора медсестра. — Дизель не идёт! Солярка не горит!

Толик поднял голову. На столе лежала женщина лет сорока, под наркозом. Она не знала, что через двадцать минут встанут все аппараты ИВЛ в отделении. Он этого тоже ещё не знал.

— Зажим! — сказал он, и голос его был ватным. — Давай зажим, сука, пока свет есть!

Он работал руками, на ощупь, по памяти. Монитора не было, сатурации не было, было только тело под руками и кровь. Через восемь минут он понял, что кровь не останавливается, а ещё через минуту — что не останавливается не потому, что он плохо работает. Он всё делал правильно. Просто её больше не было.

Он опустил руки и посмотрел на часы. Обычные часы, механические, подарок отца. Они шли.

Улица, 18:50

Он шёл пешком. Вокруг стояли машины, мигали аварийки, люди сидели на капотах. Кто-то плакал, кто-то яростно тряс телефон. Сети не было. Глобальная сдохла; где-то ещё работали обрывки, местные сети, оптика в паре кварталов, — но здесь не было и их.

В воздухе висел запах гари и чего-то чужого, и сам воздух стал густым, как кисель. Вдруг заболели зубы — тупо, сильно, будто их сверлили без наркоза. Из носа капнуло тёплым. Он вытер каплю пальцем. Кровь.

Он поднял голову. Небо было серым и низким, сквозь облака пробивалась Луна. А рядом, чуть в стороне, висела ещё одна — поменьше, грязно-рыжая.

Он смотрел на две луны, виски раскалывало, и вдруг оказалось, что он не помнит, куда шёл.

Мир не сломался. Он переехал, а они остались.

Глава 1

Паяльник остывал. От жала тянулась тонкая струйка дыма, пахло канифолью и сгоревшим оловом. За годы вечеров этот запах так въелся, что Роман давно его не замечал — как не замечают собственное дыхание.

На столе лежала плата от промышленной стиралки. Он прозвонил цепь в третий раз, и результат был тот же. Конденсаторы не вздуты, диоды целы, дорожки не тронуты, а плата всё равно не оживала. Тогда он заподозрил прибор: разобрал тестер, вытряхнул пыль и дохлого комара на газету. Батарейка целая, щупы звонятся. Проверил снова — и снова ничего.

— Да блядь, — сказал он негромко, просто чтобы нарушить тишину.

Пальцы сами потянулись ко лбу и закрутили прядь чёлки. Он всегда так делал, когда думал.

Слева стояла кофейная банка, а в ней двадцать фиолетовых цилиндриков 18650 с перемычками, приваренными контактной сваркой к торцам. Заказал месяц назад на Озоне, ждал две недели, получил в прошлый вторник. Он собирал батарею на семь ампер-часов для болгарки: старая сдохла в августе, новая стоила как чугунный мост, а своими руками выходило и дешевле, и лучше. Ячейки брал отдельно, комплектные сборки не любил. Проверил каждую — ровные три и семь. Хороший будет аккум.

Справа ждала очереди разобранная циркулярка, с края стола свисали шлейфы проводов. Инструмент на полке, приборы на столе, платы в ряд. Рабочее место.

Над столом стояло радио — старое, советское, в деревянном корпусе. Он включал его фоном: «Европа Плюс», новости, музыка. Радио бормотало под руку и не мешало. Сейчас оно только шипело, тихо и ровно, как сквозняк в трубе.

Роман покрутил колёсико: шипение, помехи, снова шипение. Весь диапазон от края до края — ни одного голоса, только шорох, будто кто-то водил микрофоном по наждачной бумаге. Он снял радио с полки и поднёс к окну, и шипение стало громче и плотнее.

— Странно, — сказал он.

Взял телефон. Значок сети — три палочки — дрогнул и пропал. Не «поиск сети» и не «только экстренные вызовы», а просто пустота. Он набрал мать. Вместо гудков в трубке стоял низкий ровный гул, словно где-то далеко ревел огромный зверь. Сбросил, набрал снова, и опять тот же гул.

Отложил телефон и повернулся к окну.

За окном стемнело. Не по-осеннему, а разом, будто кто-то прикрутил яркость на мониторе. Когда это случилось, Роман не заметил: над столом он вообще мало что замечал.

Он встал и подошёл к стеклу. У соседнего подъезда стояла тёмная машина с тонированными стёклами. Мотор работал, Роман слышал. Потом машина дёрнулась, и мотор оборвался на полуноте.

И тут мир выдохнул.

Воздух стал густым. Ни грохота, ни толчка: через комнату, через стол, через него самого прошла волна, и воздух сделался плотным, как вода, когда заходишь по грудь. На плечи словно уронили мешок мокрого песка. Роман попробовал вдохнуть: воздух входил с трудом и выходил неохотно.

Настольная лампа мигнула и погасла. Через секунду включилась снова, но свет стал жёлтым, больным, как в подъезде старого дома.

Потом пропали звуки.

Первым смолк холодильник на кухне. Он гудел так привычно, что его замечали только в тишине. Следом ушла улица: шум машин, лай во дворе, хлопанье двери. Тишина легла на квартиру плотно, как вата в ушах. Это было не просто отсутствие звука, это было отсутствие мира. Роман слышал, как стучит в висках, как скрипит стул, как шуршит рукав по столешнице. Собственное дыхание казалось слишком громким, почти неприличным.

Что-то капнуло на губу. Он провёл ладонью: красное, тёмное, густое. Кровь из носа.

Он поднял голову. Небо было серым и низким, сквозь рваные облака проглядывали звёзды. Для них было слишком рано — ещё не ночь, — а они уже проступили и стояли не там, где должны. Ковша не было. Не было полярной, которую Роман нашёл бы с закрытыми глазами. Созвездия были чужие и мерцали с неправильной частотой, как сигнал с помехами.

А рядом с обычной бледной Луной висела вторая. Меньше и тусклее, грязно-рыжая, как старый синяк.

Роман глядел на неё, пока не заныла шея.

Потом вернулся звук. Сначала сирена, далёкая, потом ближе, потом ещё ближе, и вот уже с разных сторон. Хлопки, удары, визг тормозов тысяч машин. Что-то шипело, как порванный компрессорный шланг. Закричала женщина, высоко, на одной ноте, и оборвалась на полуслове. Потом треск, будто ломалось что-то большое. Стекло? Металл?

Он отшатнулся от окна, задёрнул шторы и включил телевизор. Старый, аналоговый, на комнатной антенне, он годами стоял в мастерской вместо тумбы. Экран мигнул и засветился.

Без звука. Камера тряслась, снимала с рук: улица, чёрный дым, обломки. Люди бежали. Кто-то лежал и не двигался. Потом кадр дёрнулся и выхватил молодого парня, пристёгнутого к самолётному креслу. Кресло, судя по всему, вылетело из того самого Boeing. У парня не было обеих рук и одной ноги. Он был ещё жив. Смотрел прямо в камеру.

Роман выключил.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Он стоял и смотрел на погасший экран, на своё отражение в нём — тёмное, с кровью под носом. Вытер нос ладонью. Кровь была густая, уже подсохла.

Потом посмотрел на окно. Шторы задёрнуты. За ними — город, который больше не гудит.

Он включил снова. За спиной скрипнула половица. Роман не обернулся.

Теперь был звук. Диктор — молодой, с нервным лицом — говорил быстро и сбивался, и в глазах у него было не «я читаю текст», а «я сам не верю»:

— …второй борт над Атлантикой… третий… в районе Владивостока… — Он глотнул воздуха. — …поезда метро в тоннелях, пассажиры заблокированы, на связь не выходят… — Помехи. — …в Новосибирске… в Екатеринбурге… — Снова помехи. — …судно в порту, команда… — Он замолчал, посмотрел куда-то в сторону, потом снова в камеру. — Мы не знаем, сколько. Мы не успеваем считать.

Роман стоял и слушал, и в голове у него было пусто, как в пробитой шине.

— …то, что уже назвали Перестановкой… по всей стране массовые отключения… на трассах массовые ДТП, автомобили теряют управление, отказывают тормозные системы… просим оставаться дома, не выходить на улицу…

У Романа встали дыбом волосы на затылке. Он смотрел в экран широко открытыми глазами и не заметил, что у двери стоит и смотрит туда же его двадцатилетний сын.

Диктор замолчал. Долго, слишком долго. Потом поднял глаза в камеру. Глаза пустые, как у рыбы на льду.

— Мы не знаем, что происходит, — сказал он тихо. — Просто оставайтесь дома. Пожалуйста.

Экран погас.

— Что за херня? — сказал Руслан.

Двадцать лет, а выглядел старше: широкие плечи, упрямый подбородок, отцовская привычка хмуриться. Только левое веко с детства было тяжёлым — мышца, которая его поднимает, работала вполсилы. Когда Руслан уставал, веко опускалось ниже, и глаз казался сонным. Сейчас он был почти закрыт. Он с детства звал отца то «Пепе», то «папундрик», то ещё чего выдумает, — привычка, от которой Роман не стал его отучать.

— Пап, у меня в голове… — Он замолчал и прижал ладонь к виску. — Будто кто-то ковыряется. Не больно. Просто там что-то есть. Ритм. Я почти вижу, но не могу ухватить. Мысль появляется и тут же ускользает. Хватаю — рассыпается. Я же всегда соображал быстро, пап, а сейчас словно кто-то переключает каналы, и я не успеваю.

Он тяжело опустился на стул, как мужик, а не как пацан. Обхватил голову, потряс ею, будто хотел что-то вытряхнуть. Не вытряхнулось.

— Кажется, я схожу с ума, — сказал он.

Роман подошёл к окну, отодвинул сына от стекла.

— Не смотри.

Но Руслан уже увидел.

Набережная была видна из окна: полоса асфальта вдоль реки, погасшие фонари, толпа человек в пятьдесят. Они выходили из домов поодиночке, как на сигнал, и останавливались, задрав головы. Никто не кричал: те, кто пришёл первыми, просто стояли, и к ним, не сговариваясь, подтягивались остальные.

Мужик в халате поднимал над головой мёртвый телефон. Женщина прижимала к себе девочку лет шести и закрывала ей глаза ладонью, а девочка выворачивалась и всё равно смотрела. А парнишка лет шестнадцати, в наушниках без проводов, всё тыкал в мёртвый телефон: смахнёт вверх, глянет на луну, на людей, снова в экран. Взгляд у него дёргался каждые пару секунд и ни на чём не задерживался.

А над рекой висели две луны, бледная и рыжая, и ни одной из них не было дела до людей. Со стороны МКАДа тянуло дымом, густым, чёрным и жирным даже на вид.

— Пап. — Голос Руслана дрожал, но не от страха, а от чего-то похожего на благоговение. — Пап, что это?

— Не знаю.

— Это не наши звёзды. Я знаю карту, в детстве смотрел в телескоп. Это не Орион и не Ковш. Это… — Он сглотнул. — Пап, где мы?

Роман молчал.

— Пап. — Руслан повернулся к нему. Глаза расширены, зрачки дрожат. — Где мы?

— Дома, — сказал Роман. — Пока дома.

Елена стояла в дверях кухни. Голос у неё был тихий, но натянутый, как струна, которую подтянули до предела: сейчас либо запоёт, либо лопнет и хлестнёт по лицу.

— Ты чувствуешь? — спросила она.

— Что именно? — Он не обернулся.

— Не знаю, как назвать. Давит. В подъезде все разом сжались — не мысли даже, а само давление, как перед дракой. Я стою здесь, а меня будто к стене прижимает. — Она обхватила себя руками, хотя в комнате было душно.

Роман наконец повернулся. Лицо у неё было бледное, зрачки расширились так, что глаз почти не осталось. На верхней губе блестела капелька крови.

— У тебя кровь, — сказал он.

Она провела языком по губе.

— Чувствую. У всех, наверное.

Он хотел сказать, что это бред. Закрыл глаза, прислушался — и поймал за ухом тихий ровный гул, как от далёкого мотора. Открыл глаза: свои руки, кровь у неё на губе. Промолчал.

Снова подошёл к окну, приоткрыл штору и глянул вниз.

У подъезда на асфальте лежал мужик в трениках — тот самый, что вечно курил у двери и смотрел в небо. Теперь он не глядел никуда: лежал лицом вниз, раскинув руки. Рядом валялась сумка, пакет порвался, и по асфальту раскатились яблоки. Одно уже раздавили ногой. Мимо, не обращая на него внимания, куда-то бежали люди, стоял гомон.

На углу, у газона, стоял другой, лет сорока, в пижамных штанах и босиком. Он держал в руках телефон и тыкал в экран пальцем. Снова и снова.

— Не работает, — сказал он в воздух. — Не работает. Не работает.

Повторял ровно, без выражения, как человек, у которого что-то сломалось в голове и теперь заело на одной мысли.

Роман следил за ним, пока тот не сел на бордюр, обхватил голову и завыл. Не закричал, а именно завыл, по-собачьи, протяжно, а потом стих, и Роман отвернулся.

— Собираемся, — сказал он. — Вода, еда, тёплые вещи, документы, аптечка.

— Зачем? — Елена не двинулась с места.

— Мы уходим.

— Куда? — Она повысила голос. — Куда, Роман? Это наш дом! У меня мать в Твери! Мы не знаем, что там и что здесь. Ты хочешь выйти в это? — Она ткнула пальцем в окно. — В это?

— Да. — Он смотрел на неё ровно. — Потому что если мы останемся, мы умрём. Или хуже.

— Хуже? — Она усмехнулась криво, без тепла. — Что может быть хуже?

— Не знаю. — Он помолчал. — Я нихуя не знаю! — вспылил он и тут же сказал тише: — Но узнаю.

Она не отвечала, и тишина затянулась. В её глазах было всё сразу: злость, страх, упрямство и что-то ещё, что не хотело сдаваться.

— Если мы умрём, — сказала она негромко, — это ты виноват.

— Знаю.

— Если с Русланом что-то случится…

— Не договаривай. Я понял с первого раза.

Она отвернулась, достала из кладовки туристический рюкзак, прошла на кухню и молча бросила его на стол.

Потом подошла к окну и замерла.

— Я не потому что ты сказал, — сказала она тихо. — Я слышу.

Роман обернулся.

— Что?

— Не знаю. — Она прижала ладонь к стеклу. — Как будто кто-то набирает воздух. Медленно. И вот-вот выдохнет — на нас.

Она помолчала.

— Это не страх, Ром. Я знаю, как выглядит страх. Это другое. Как перед грозой, когда ещё солнце, а уже надо уходить. Только гроза будет не с дождём.

Роман подошёл и встал рядом. За окном было тихо, слишком тихо, и в этой тишине он вдруг услышал то же, что она: не звук, а давление, как перед ударом. Гул за ухом стал на полтона выше.

— Хорошо, — сказал он. — Уходим.

Роман остался у окна. Сирены выли не переставая, со всех сторон. Потом одна, самая близкая, оборвалась на середине ноты. Это не авария, подумал он. Такое не чинят.

В дверь позвонили.

Он замер и посмотрел на Елену. Она стояла в дверях кухни, бледная.

— Кто это? — прошептала она.

— Пока не ясно.

— Не открывай, — шепнула она.

Руслан прошёл мимо в комнату, но у самого косяка задержался возле матери. Роман, стоя спиной, расслышал только обрывок: «…только папе не говори». Елена отступила за угол коридора.

Роман подошёл к стене, где висела полка с ножами, и снял «Вектор» — удобный боевой нож с чёрной рукоятью. Спрятал клинок вдоль бедра.

— Ты чувствуешь, кто за дверью? — спросил он.

Елена закрыла глаза, сосредоточилась и покачала головой.

— Не пойму. Шум. Один человек. Боится. И… злится. На себя. Как будто не понимает, что делает.

Роман заглянул в глазок.

Сошлось. Один. Боится. Злится на себя.

Роман опустил руку от глазка и на секунду замер.

С чего это у неё?

Он знал свою жену двадцать три года. Она не чувствовала ничего такого. А теперь — слышит за дверью, что человек боится и злится на себя. Не угадывает. Именно слышит. Как он слышит гул за ухом.

Он не знал, что с этим делать. Не знал, опасно ли это. Знал только, что это важно.

Роман открыл, но не настежь, а на цепочку.

На площадке стоял дядя Гриша. Один. Лет пятидесяти, в куртке поверх домашней футболки, в тапках на босу ногу. Лицо серое, глаза красные. Не пьяный — Роман знал его достаточно, чтобы понять.

— Чего надо?

— Роман. — Гриша смотрел на него. — Ты видел?

— Видел.

— Что это?

— Без понятия.

— А кто знает? — Он повысил голос. — А? Кто, блядь, знает? Я смотрю в телефон — нихуя! Смотрю в телевизор — там баба с перекошенным ебалом говорит «оставайтесь дома». Выхожу на балкон — там две луны, сука! Две, блядь, луны!

Он замолчал и тяжело задышал. Вытер лицо ладонью.

— Прости, — сказал он вполголоса. — Я не на тебя. Я вообще не знаю, на кого.

— Я понимаю, — сказал Роман.

— У меня жена. Дочь. Внук. — Гриша смотрел на свои тапки. — Внуку семь лет. Он плачет, спрашивает, почему луна не одна. А я не знаю, что сказать.

Роман молчал.

— Что делать-то? — Гриша поднял глаза. — Ты скажи. Ты же умный, ты платы эти чинишь. Ты должен понимать.

— Не понимаю, — сказал Роман. — Правда. Просто будь осторожен. Запасись продуктами.

Гриша помолчал. Потом медленно кивнул, будто ждал другого ответа, но принял этот.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он повернулся и пошёл к лестнице, но на площадке остановился и обернулся.

— Ты уходишь? Из города?

— Да.

— Куда?

— В деревню. К матери. Там колодец, погреб, печка.

Гриша помолчал.

— Возьми меня.

Роман не ответил.

— Я не буду обузой. — Гриша шагнул ближе. — Я в армии служил, срочную. Автомат помню, руки помнят. Я не боюсь. Я просто… — Он проглотил ком. — Я не знаю, что делать. Скажи, и я сделаю. Просто скажи.

Роман взвешивал.

— У меня жена, сын, — сказал он ровно. — Я не могу тащить ещё одного. Тем более с внуком и женщиной. Не сейчас.

Гриша кивнул, медленно.

— Понял. Понял.

Он пошёл вниз, шаги стихли.

Роман закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Посмотрел на нож в руке. В лезвии отражалось его лицо, кривое и тёмное.

Елена вышла из-за угла и сказала:

— Я бы не открыла, — сказала она.

Роман промолчал.

— Собирайся, — сказал он наконец.

* * *

Сборы заняли два часа.

Роман вывалил на кровать всё, что считал нужным: воду в канистрах и бутылках, консервы, сухари, сухпайки, аптечку, спички, документы в водонепроницаемом пакете, наличные из ящика. Сверху он положил отцовский карманный приёмник на пальчиковых батарейках, а банку с ячейками 18650 сунул в боковой карман рюкзака.

Последней он набрал ванну. Кран хрипел, вода шла жёлтая, потом рыжая, потом кран кашлянул воздухом и затих. Набралось литров двадцать; половину он перелил в канистры, остальное оставил, хотя понимал: не вернутся. За стеной плескалась вода и женский голос торопил кого-то: «Скорее, пока течёт». Потом хлопнула дверь, и по лестнице кто-то побежал с вёдрами. Поздно, подумал Роман. Он вышел из ванной и по привычке выключил свет.

Фонарей нашлось два, оба на батарейках, которых хватало часов на десять. Третий Роман собрал за три минуты: ячейка, прищепка, светодиод из налобника. Он вспыхнул ровным белым светом — чище и ярче, чем настольная лампа, которая всё ещё горела над платами жёлтым больным пятном. Роман посмотрел на лампу, на светодиод и сделал второй такой же для Руслана.

— Ты аккумулятор свой берешь, а тёплые носки нет? — спросила Елена, заглянув в рюкзак.

— Носки не светят.

— Зато греют.

— Положи, — сказал он. — Я не спорю.

Она положила три пары, и он сделал вид, что не заметил. Длинный провод от розетки дурил, короткий от ячейки работал. Почему, он решил подумать потом.

У полки с лекарствами он задержался. Там стояла литровая бутылка медицинского спирта — восемь лет её держали только для ран. Роман повертел бутылку и поставил обратно. Елена, не говоря ни слова, забрала её, обернула полотенцем и сунула на дно рюкзака.

Потом, уже в дверях кухни, она достала из кармана и покрутила в пальцах белый осколок: ручка от маминой чашки, которая разбилась ещё в августе. Выбросить не поднялась рука. Елена спрятала осколок в карман джинсов, к ключам от квартиры, которая им больше не принадлежала.

Из-под стекла на полке она вытащила фотографию: её мать в саду, смеётся, держит яблоко. Роман видел, как она смотрит на снимок, и ничего не сказал.

— Мать в Твери, — сказала Елена, не поднимая глаз от рюкзака. — Это дальше, чем твоя.

— Дальше.

— И там город. — Она запихнула в сумку свитер, скомкала, достала, свернула аккуратнее. — А в Калинове колодец, огород, и панели твои. Солнечные.

— Значит, сначала Калиново.

— Сначала Калиново, — повторила она, как подтверждение, и застегнула молнию.

Роман открыл сейф. Код на механическом замке, три щелчка, которые пальцы давно знали сами. Внутри лежало заточенное, настоящее оружие: шашка, сабля, меч. Восемь лет назад он бросил пить, вечера опустели, и он пришёл в школу исторического фехтования, вслед за ножами. Мужики его возраста в стёганых поддоспешниках гоняли друг друга по паркету, со стороны это выглядело странной игрой, но Роман разбирал движение как схему: где опора, где рычаг, куда уходит вес. Не думал, что пригодится. Просто заполнял пустоту.

Он выбрал фальшион: однолезвийный клинок сантиметров в семьдесят, широкий к острию, с тяжёлым обухом. Меч слишком длинный для города, где за каждым углом дверной проём. Сабля гнутая, под кавалерию, шашка под рубку с плеча, палаш для строя и коня. Фальшион рубит как топор и держится одной рукой. Такие клинки на тренировках называли «уличными». Он вынул его из ножен и проверил баланс: тяжёлый, холодный, настоящий.

Сыну он выбрал тяжёлый охотничий нож, жене поменьше, на всякий случай. Елена косилась на оружие с отвращением.

— Это обязательно?

— Да. — Он протянул ей нож в чехле. Она взяла механически, не глядя. — Лена. Если машины встали, город превратится в стаю голодных волков. У волков будут ножи, арматура и дубинки. Фальшион даёт дистанцию, нож — ближний бой.

— Говоришь так, будто готовился.

Он ответил ей холодным взглядом.

— Может, и готовился. Только не думал, что пригодится.

Она отвернулась и больше ничего не сказала.

А Роман подумал, что жена слишком хорошо его знает. Он и правда готовился: перечитал всё, что нашёл про выживание. Теперь оно случилось, и от этого было тошно.

* * *

Через два часа они вышли из подъезда.

Соседи стояли на площадке и молча наблюдали. Роман провёл семью мимо, не поднимая глаз. Баба Люда что-то сказала в спину. Он не расслышал.

На лестнице пахло гарью, мокрой медью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Лампочка мигала, бросая дёрганые тени на облупленные стены. У сорок второй квартиры стояла пожилая женщина в халате, с сумкой на колёсиках. Потом медленно повернула голову к ним.

— Вы чувствуете? — спросила она. — Как давит?

Роман не ответил и провёл своих мимо.

На третьем этаже, у самой стены, лежала баба Зина. Всегда с сумкой, всегда с новостями. Теперь скрючилась, одна рука под головой, другая на груди. Пакет с продуктами рассыпался: молоко растеклось, хлеб вывалился из упаковки.

Роман присел и проверил пульс на шее. Кожа была холодной, пульса не нашлось.

— Пап? — дрогнул голос Руслана.

Он выпрямился. Закрывать ей глаза не стал и пошёл дальше.

Елена плакала беззвучно, прижав ладонь ко рту. Руслан уставился в стену. Роман взял жену за руку и потянул.

На первом этаже, у выхода в подвал, зашуршало: рыжая дворняга, которую кормили пенсионерки. Она не побежала. Сидела на нижней ступеньке и смотрела не на них, а сквозь. Роман пнул её, несильно. Только тогда она очнулась и шмыгнула в темноту.

Он толкнул тяжёлую подъездную дверь.

На улице воздух был тёплым, густым и странным, как перед грозой, только без грозы. Роман сразу огляделся, положив руку на рукоять ножа.

На перекрёстке горела машина. Не взорвалась, просто горела — медленно и лениво, будто огонь тоже не понимал, что происходит. Бензин тлел, не горел.Роман видел это уже второй раз. Первый — тёмная машина у соседнего подъезда. Теперь вот. Что-то изменилось. Спирт в аптечке горел нормально, дрова — нормально. А бензин — как будто стал другим. Не тем бензином, что был вчера.

Вокруг стояли человек десять, а на земле лежали ещё двое: один не двигался, второй пытался отползти, и над ними стоял мужик с монтировкой.

К нему, держа пистолет двумя руками, шёл человек в чёрной форме охранника.

— Брось! Брось, стреляю!

Мужик с монтировкой не бросил. Охранник нажал на спуск. Вместо выстрела щёлкнул капсюль, как детская хлопушка, и из ствола поднялась струйка дыма. Пуля осталась в патроне — он даже не дёрнулся. Охранник нажал ещё раз, потом ещё. Каждый раз то же самое: щелчок, дым, и ничего.

Мужик с монтировкой посмотрел на пистолет, потом на охранника. Зло усмехнулся и пошёл на него.

Роман отвернулся раньше, чем монтировка опустилась.

— Сука, — сказал он тихо, сквозь зубы. — Сука, сука, сука.

Слово выходило само, как выдох. В голове не к месту всплыл дядя Гриша: «Автомат помню, руки помнят». Автомат, значит, не поможет. Ни Грише, ни кому.

— Пап, — сказал Руслан ровным, взрослым голосом. — Нам туда не надо. Можно обойти дворами.

— Сам вижу.

Но Роман не двигался.

Елена схватила его за рукав и дёрнула.

— Роман. Пожалуйста.

Он посмотрел на неё: бледное лицо, дрожащие губы, а в глазах не страх, а хуже — понимание.

— Идём, — сказал он негромко. — Быстро, но не бегом.

Перекрёсток обошли дворами: через арку, через тёмный переулок, где пахло мочой и мокрым картоном. Роман шёл первым, Елена цеплялась за куртку, Руслан замыкал, и свет его фонаря падал только под ноги.

На выезде из двора стояла «Лада», поперёк, с открытой дверью. За рулём женщина, голова на руле, глаза открыты, не двигается. На заднем сиденье ребёнок, мальчик лет пяти. Живой. Он плакал тихо, уже без слёз, просто издавал звук, как сломанный механизм.

Роман прошёл мимо.

— Пап, — сказал Руслан. Голос сорвался. — Там ребёнок.

— Вижу.

— Мы не можем его оставить!

— Можем. — Роман не обернулся. — Мы не можем помочь всем. Остановимся — умрём сами.

— Но он же маленький!

— Руслан. — Роман остановился и повернулся. — Посмотри на меня.

Руслан посмотрел. Оба глаза расширены.

— Хочешь помочь? Возьми и неси. Через два дня будем решать, кому пить. Ты готов?

Руслан молчал.

— Я нет, — сказал Роман. Голос вышел ровным, но внутри что-то сжалось. — Поэтому идём мимо.

— А если он умрёт?

— Умрёт. — Роман посмотрел на сына. — И мы тоже умрём, если остановимся.

— Это несправедливо.

— Нет. — Роман отвернулся. — Справедливо — это когда все живы. А сейчас не так. Идём.

Руслан не двинулся. Стоял и смотрел на машину, на ребёнка. Потом догнал отца и пошёл рядом молча.

Через квартал стояла «Камри». Мужчина за рулём откинулся на спинку, голова запрокинута, кожа серая — как будто уснул, только слишком ровно. Рядом на тротуаре лежала женщина, лицом вниз, сумка в стороне. Дальше автобус с открытыми дверями, внутри тела, кто где.

А на перекрёстке стояла пробка. Настоящая, в четыре ряда, с зажжёнными стопами, которые уже никто не выключит. И в этой пробке было по-разному. В одной машине водитель уронил голову на руль. В другой пассажир сидел, прижав ладонь к груди, — сердце. В третьей лобовое было выбито изнутри, и на асфальте лежал человек, который успел выйти и не успел отойти. У кого-то дымился капот. Кто-то просто сидел и смотрел прямо перед собой, и было непонятно, живой он или уже нет.

На тротуаре лежали голуби. Десятки, все в одну сторону, как будто летели и упали. Роман перешагнул через них.

Дальше, у детской площадки, сидел на качелях мальчик лет десяти. Он не качался. Просто сидел, держась за цепи, и смотрел в землю. Живой или нет, Роман не понял. Проверять не стал.

Он прошёл мимо, стиснув зубы.

Елена отвернулась и шла, уставившись под ноги. Руслан глядел и считал. Тихо, одними губами, как считают ступеньки в тёмном подъезде: «Камри» с водителем, один. Женщина на тротуаре, два. Автобус, внутри не меньше шести. Роман знал, что ему лучше не мешать: сын так держался. Сам он держался другим счётом, фехтовальным, с юности: раз, два, три, поворот, дыхание не сбивай. Счёт включался в голове сам, когда нужно было удержаться.

Иногда им попадались люди, по одному и группами. Они тоже куда-то шли, нагруженные и осторожные, и по ним было видно, что они боятся. Расходились широкой дугой, не здороваясь.

На набережную вышли, когда небо начало темнеть по-настоящему. Толпа, что днём стояла здесь, разошлась. Остались брошенные машины и чей-то детский самокат у парапета. Река была чёрной, в ней отражались две луны, большая и поменьше, рыжая. Вода стояла неподвижно, как стекло.

На том берегу по мосту шла колонна. Человек двести, может, триста: сумки, коляски, чемоданы, которые громыхали по асфальту, потому что больше греметь было нечему. Роман начал считать головы и на второй сотне сбился.

Роман сел на парапет и достал бутылку. Вода была тёплой.

— Привал пять минут. Потом дальше.

Елена села рядом и прижалась к его плечу. Руслан остался стоять, глядя на реку.

Роман достал отцовский приёмник, выдвинул антенну, поставил на парапет. Включил, и тот зашипел. Он медленно повёл колёсико по средним волнам, и у самого края шкалы прорезался голос — мужской, ровный, с интонациями, которые Роман помнил с детства: так читали сводки.

— …передаём сообщение штаба по чрезвычайным ситуациям. Просим граждан сохранять спокойствие. Оставаться по месту проживания. Власти принимают меры к восстановлению порядка. В районе Истринского водохранилища разворачивается лагерь для временного размещения. Сбор организованных групп — у станций метро, выход пешим порядком в сопровождении сотрудников. Просим не поддаваться панике и не распространять непроверенную информацию. Сообщение повторяется…

— Лагерь, — сказала Елена. — Там хоть будет еда. Врачи.

Голос на минуту пропал в шуме, потом вернулся, и Роман успел уловить продолжение:

— …при обращении за помощью просим сообщать сотрудникам, если у вас или ваших близких наблюдаются шум в ушах, головная боль, носовые кровотечения, необычная чувствительность к свету и звукам. Таким гражданам будет оказана помощь в первую очередь…

Роман выключил бы приёмник сразу, но рука не двинулась. Он взглянул на сына. Руслан стоял у парапета спиной к ним, прижав пальцы к виску. Колонна на мосту сворачивала, обходя завал из покореженных машин.

— Там будут тысячи людей, одна кухня, один сортир на пятьсот человек и вонь, от которой тошнит на подходе. Палатки по десять человек, в которых спят плечом к плечу, по очереди. И ни одного врача.

— Ты этого не знаешь.

— Не знаю. Но обычно так и бывает. И почему их так интересует, у кого шумит в ушах? Зачем им это знать?

Голос читал по кругу, один и тот же текст. Роман хотел уже выключить, но шкалу повело, и сквозь шипение пробился другой голос. Живой, торопливый, мужской, с хрипотцой.

— …всем, кто слышит. Говорит радиолюбитель Джем, Подмосковье. Повторяю: это не подтверждено, я передаю то, что ловлю на частоте. Правительство третий час не выходит на связь. По моим данным, президент и ближайшее окружение перебрались в бункер. В каком-то из областных центров переворот, убили мэра и его заместителя, город в руках… не знаю чьих. Не знаю, ребята. Это всё, что у меня есть. Если слышите кого-то ещё — отвечайте…

Роман выключил приёмник.

— Про луны ни слова, — сказал Руслан.

Он стоял у парапета, не оборачиваясь.

— Не знают, что сказать, — сказал Роман.

— Или знают и не говорят.

— Может быть.

За ухом по-прежнему тихо гудело. Он никому об этом не сказал.

Он смотрел на сына. Тот всё ещё стоял спиной, прижимая пальцы к виску, — так он делал, когда гул становился громче. Роман вспомнил, как диктор сделал паузу перед «таким гражданам будет оказана помощь в первую очередь». Помощь. В первую очередь. Он не знал, что это значит, но знал, что это плохо.

— Так что, в Калиново? К бабке? — спросил Руслан и поправил лямки рюкзака.

— Да. Сто километров. С нашей скоростью — неделя, не меньше. Воды на троих дня на четыре. — Роман помолчал. — В лагерь мы не идём.

Руслан обернулся.

— Из-за этого? — спросил он. — Пепе, у меня шумит.

— Слышал. У меня тоже немного.

— И?

— Поэтому и не идём.

Елена отвернулась. Спорить не стала, но он видел, как она положила ладонь на карман, где лежал осколок.

Мать он вспомнил только сейчас. Когда он звонил ей по воскресеньям, она каждый раз говорила одно и то же: «У нас тихо, Ромка». Он слышал в этом одиночество и давил в себе раздражение. Она никогда не жаловалась ни на давление, ни на головную боль, ни на магнитные бури, от которых у соседей ломило кости. Сегодня у всех шумит, подумал он. А у неё, наверное, тихо. У неё всегда тихо. Почему эта мысль оказалась важнее воды и дороги, он не знал. Всплыл двор: колодец с цепью, который выкопал отец, яблоня у забора и мать на крыльце с полотенцем на плече. Лет тридцать назад она так встречала его с поезда и ни о чём не спрашивала. Два года назад он сам привёз ей три солнечные панели, аккумулятор и инвертор, прикрутил к крыше сарая и полдня объяснял, как это работает. Мать кивала и говорила, что от керосинки лампочка светит не хуже.

Руки у Романа тряслись, мелко и часто, как при ознобе. Он сжал кулаки, разжал, но это не помогло. К горлу подступила тошнота, он проглотил ком раз, другой.

Он встал, подошёл к воде, открутил крышку бутылки и умылся из ладоней. Потом опустил взгляд. На него смотрел мужик сорока шести лет: морщины, шрам от паяльника на большом пальце, кровь под носом. Глаза пустые, как у того диктора.

— Соберись, — сказал он ему. — Сдохнешь — они не дойдут.

Отражение не ответило. Роман поднял с асфальта камешек и бросил на середину реки. Круги пошли медленно, как по густому маслу, и на полпути встали, превратились в тонкие кольца на гладкой воде. Щепка у берега лежала на том же месте.

Течения не было.

— Ром, — тихо позвала Елена. Она стояла, запрокинув голову. — Ты чувствуешь? Не так… по-другому. Рыжая. Она ярче, чем была, когда мы вышли. Или мне кажется?

Он поднял глаза. Рыжий диск висел над рекой, и край его казался резче, чем час назад, словно кто-то подкрутил фокус.

— Не кажется, — сказал Роман. — Я чувствую. Что-то меняется.

Гул за ухом стал на полтона выше.

— Идём, Ром, — сказала Елена тише.

Он ещё секунду глядел на воду. Река, которая текла здесь всю его жизнь, больше никуда не текла.

Позади, у парапета, Руслан беззвучно шевелил губами. Роман хотел спросить, что он бормочет, и не спросил. Он боялся ответа.