Пересказ за кружкой чая (Sep 2019)

Грустный чай

«Человек всегда гордится тем, что начертал где-то свое имя, хотя бы на коре дерева».

А. Дюма-сын

«Блажен, кто рядом славных дел

Свой век украсил быстротечный».

А. К. Толстой

«И ты преходящ, будь же именем вечен:

Чье имя бессмертно, тот сам бесконечен».

Ю. Баласагуни

Посвящается всем своим.

Вслушивайтесь в каждое слово.

Лица поколений, покойтесь с миром.

Грустный мой чай – единственный товарищ за рабочим столом, сидя за которым я написываю свои литры метафор, они сочатся из карандаша рогом изобилия, а я их заложник и освободитель, метафоры становятся свободными и открытыми для других. Суть этого – передача сокровеннейшего от души к душе, от ангела к ангелу, от страждущего меня к вам, мои дорогие читатели. Все, что я усердно писал в прошлом, с каждым разом, с каждой новой книгой, романчиком или рассказом, становилось все обширнее, величественнее, словно даже не столько расширяясь, сколько углубляясь внутрь самого меня. И я был рад, я выращивал свой писательский талантик в тихой теплице разума, ежедневно освещая ее лучами новых идей. Гордиться я не смел, не смел признавать себя сколько-нибудь значимой персоной в прозе, в жизни, в любви. Самое большое, что я мог – возомнить себя частью поколения поколений – гигантского скопища моих ровесников – или возомнить себя фигурой, что стоит выше некоторых, в то же время находясь также и ниже некоторых фигур этого самого чудесного поколения. Спрашивая себя о том, был ли смысл, я всегда отвечал положительно, ведь импровизация прозы за печатной машинкой с ночным грустным чаем по левую руку, кипами бумаг по правую, ведь полет мысли в коробке черепа, ведь радость от правильно подобранной пары слов – все это чудесно, обворожительно и не заменимо ничем. Не заменимо ни женщинами, ни алкоголем, ни препаратами, ни чем-либо еще, кроме, конечно, чистой мудрости и медитации. Но об этом позже. А пока Джей Никто рассказывает свою историю.

Как правило, издательства требовали сочинений максимально коммерческих, что для меня всегда означало требование сочинений скучных. Ведь лишь то, что нельзя продать, испокон веков имело наибольшую ценность, не так ли, живая речь, не обремененная ничьим вмешательством посредством рамок и ограничений, не закованная в цепи цензуры со стороны издательства и в цепи самоограничения с моей стороны, лишь такая речь привлекала меня больше всего. Тем не менее, помимо такого именно, прошедшего издательско-коммерческий фильтр, сборника рассказов, обрамленного общей канвой, я выпустил также несколько романов по сто страниц и миллион слов каждый, не попадающих в пресловутые рамки коммерции. Эти издания предназначались сугубо для друзей, если всех моих бесчисленных приятелей можно таковыми назвать. Хорошо, отныне здесь мы будем называть их, всех наших героев, друзьями, ведь все они называют другом меня.

Писательство в наше время – дело сложное и занятное одновременно, думал я, снова наполняя кружку чаем в своей комнате в Тоффе. Сложное, занятное, но и прибыльное. Тогда, по весне одного из годов моей жизни, выручив некоторую сумму от продажи своих книг, тогда еще детских в смысле несформированности стиля и всего прочего, я собрал пожитки в рюкзак, как делал всегда, когда в моей жизни наступал следующий период духовного роста, и, открыв дверь квартиры, в которой жил около полугода, шагнул за порог на улицы Коуда с совершенно новой мыслью.

Обычно я выходил из квартиры с целью купить чего-нибудь покушать и зашвырнуть только что купленные сосиски или пельмени в холодильник. Или же я выходил навстречу новой вечеринке, прилежно приготовляемой поколением поколений. А иногда я перешагивал порог и без мыслей вовсе – просто озаренно бродил по ровным и кривым улочкам в поисках новых интересностей, наблюдал все, что происходило вокруг, стараясь полностью обратиться в слух к новым вспышкам, которые витали тут и там, как например:

– Подайте, добрые люди! – так просил редкий бродяга у метро или на ступеньках торгового центра, пока я прошмыгивал мимо, иногда все же решаясь опустить монетку в бумажный стаканчик бедного, заляпанного в чем попало, нищего, он такой бедный сидит в своем уличном уюте и ждет, что кто-то подаст ему, а люди проходят злыми лицами мимо, никому нет дела, даже мне, я лишь гуляю в поисках вдохновения для литературных художеств.

В тот день, помню, я покинул обитель своего недолговременного пребывания с новой мыслью, мыслью о том, что было бы неплохо отправиться с моим рюкзаком в Пайл, город моей молодости, где жили родители, разношерстные родственники, друзья и знакомые. Ни с того ни с сего я бы не стал запрыгивать в поезд до Пайла, тем более, что время в пути составляло чуть более двух суток, поэтому я решил обойти некоторых друзей в Коуде, в городе моей зрелости, решив, что было бы неплохо, чтобы кто-нибудь мне в новом путешествии составил компанию. Поэтому, перешагнув порог квартиры и оставив своих, теперь уже бывших, сожителей, которые, наверное, были рады избавиться от лишнего тела в узких комнатках, я пошел шляться по друзьям.

Вечеринка у Тара

Друзья мои, как и все люди на нашей маленькой планете, существа превосходные, скроенные Кое-кем с любовью и мудростью, любящие подолгу сидеть на полуночных кухнях в обсуждении мира и спорах о смешном. Поколение поколений – гигантские лица людей, которым посвящена данная книга, кто-то моложе меня на пару лет, кто-то на пару лет старше, кто-то замечает мудрость в повседневности, а кто-то видит экстаз простого существования – так или иначе, все по-своему интересны и могут вам многое донести за чашкой чая или виски, если, конечно, вы будете на одной волне. До того момента, пока я окончательно не поселился в Тоффе из-за своего крепчающего маразма семидесяти лет, я был странником по постоянной железнодорожной дуге между Пайлом и Коудом, иногда заезжая и в Редд, город моего детства.

– И нравятся тебе эти перелеты и переезды? – спрашивали меня вокруг, а кому не понравится скакать в поезде на кочках, слушать стук колес и попивать томатный сок, пока на повороте весь вагон ведет влево, наслаждаться бродящими коровами на чисто-зеленых полях за окном или горами и сопками там, вдали, ах, чудесно.

Хотя об этом позже, а пока, возрождая в памяти прекрасные деньки в университете, я припоминаю много всего интересного, что произошло за те четыре года, в течение которых я учился на переводчика, глазел на девчонок, изучал дивности окружающего повсюду мира, любил всех людей и их движения, пробовал на вкус различные вечеринки, как, например, та вечеринка, что устроил Тар как-то зимой. На вечеринке этой оказалось все поколение, которое нам удалось собрать в одном месте, в просторной квартире бабушки Тара, которая куда-то уехала и оставила квартиру пустовать, ну, а нам только того и надо было, вы же понимаете. Я говорю:

– Как? – имея в виду вопрос всем о том, как им вечер.

– Неплохо.

– Да, а кто со мной завтра на озеро? – вопрос слева.

– Это, конечно, хорошо, но послушайте, а кого вообще заботит эта реформа? – рассуждения справа. – Все уже давно знают, что государство усиливает за нами контроль, – глоток, – мы уже давно все под колпаком, увеличивается только его толщина.

– Следят?

– Еще как, переписки наши читают, телефоны слушают, а вот вопрос в том лишь, зачем все это? – и так далее и тому подобное.

Собралась целая куча народу, время за полночь, все веселятся как только могут, цедят вино на кухне, слушают музыку в гостиной, курят что-то странное на балконе, а я, как старый добрый биограф вселенной, все это наблюдаю, рассматриваю, хохочу, хмурюсь и записываю. Я видел даже гигантское крыло золотых перьев, под которым прятались все мы, думая, что Кое-кто оттуда, с Небес, нас не видит или закрывает на нас глаза, хоть на самом деле все это не было ни правдой, ни неправдой, разве нет, золотое крыло было одновременно и крылом небесным.

В спальной в попытках уснуть лежала Люсиль.

– Чего не со всеми?

– Не охота, хочу спать, – мягко ответила Люсиль, махнув короткой челкой. – Завтра на работу.

По всей квартире что-то грохотало, Люсиль слышала это сквозь стены, когда я залез под одеяло и прижался к ней поближе, чтобы, поделившись с ней своим милым теплом, помочь ей поскорее уснуть, чтобы она выспалась и была готова к утренней свежей работе. Заодно я хотел помочь уснуть и себе, ведь в этих объятьях я нырнул носом между кроватью и спиной Люсиль, уткнувшись в теплое женское пространство простыни и приятно пахнущей духами футболки. Не знаю, когда уснула Люсиль и уснула ли она вообще – а ведь грохот был то что надо, поколение умеет напиваться – но я провалился в сон сразу.

Утро

Утром у всех, конечно, немного побаливает голова, больное поколение на кухне травит байки о былых успехах и неудачах:

– Ну, или вот был у меня случай, – рассказывает Джеймс, – мы на чердаке у Тара какой-то ящик нашли и думаем: может, с крыши его сбросить? Вроде весело будет. И вот ночь, тишина, тихий смех, а тут с двадцать первого этажа летит идиотский ящик с этаким свистом… и прямиком на машину чью-то… Хруст металла, грохот страшный, мы хохочем и вниз по лестнице бежим, – Джеймс собирается с мыслями, но вдруг видит сонного меня. – Джей проснулся, ага, – это мне, я вхожу на кухню и наливаю себе по-утреннему холодной водички, чтобы подготовиться к пробуждению. – Встал наконец, только Тар еще спит. А мы тут уже два часа сидим, истории рассказываем, – я смотрю на часы на стене: полдень, через двадцать часов мне в университет, – может, и ты нам чего-нибудь расскажешь?

Я оглядываю это смешное собрание, в углу неслышно звенят пустые бутылки, уставшие от сегодняшней жидкости, в раковине смыв заткнут каким-то мусором, на диване и паре стульев разлеглись человек пятнадцать, а за окном красотища, раскрывается весь Коуд, снег ровно ложится небесным Укладчиком Снега на грязь, которая постепенно маскируется белоснежностью, в тостере свежие кусочки хлеба вот-вот приготовятся, будет вкусно, но всем точно не хватит – Тар созвал целую кучу народа, это он умеет.

– Вам история с вечеринки нужна? – я спрашиваю и не жду ответа. – Вот однажды на квартиру к нам вызвали полицейских, – все притихли в ожидании продолжительной и интересной истории, – на следующее утро мы оплатили штраф за громкую музыку, и все закончилось хорошо. Конец.

Все рассмеялись от такого неожиданного завершения многообещающей истории, а я допил стакан и пошел осматривать следы вчерашнего погрома. В гостиной нет живого места: подушки, перемешанные с бутылками, банками и журналами сомнительного содержания. Тар, как хозяин квартиры, спит до обеда, чтобы ушли все, кто хотел, и остались лишь желающие помочь в уборке этого места. Утро это – комок приятности в моей памяти, веющий свежестью, в том моменте прошлого стягивались все судьбы моих знакомых, чьи нити жизней после того утра в разные стороны начал растягивать невидимый кукловод, по своему желанию зачем-то нас отдаляя. Я помню, как ощутил блаженство отдохновения, когда убирался на этой квартире с Таром и Джеймсом на пару, когда разгребал завалы ночного безумия и ковырял все комнаты в поисках мусора – красота, она здесь, рядом, открой глаза, эти окна души, на цветах, которые дарили твоей матери возле роддома, и не закрывай свои окна в мир до последних цветов, которые окажутся на твоей грустной могиле.

Обед с Рэем

Ох, это просто мои воспоминания или история мира и того, что в нем произошло. Теперь вернемся к началу. Я пошел шляться по друзьям в холодном Коуде, первым делом навестив Рэя, который сразу же у меня спросил, я только руку отпустил после рукопожатия:

– А тебе в зимней куртке не холодно?

Это был самый конец марта, температура в Коуде почти дошла до восьми градусов тепла днем, но мне этого было мало, пока весь снег полностью не растает, я теплую куртку снимать не собирался, как не собирался забывать свой оплот духовности в сердце. И духовность эта меня подтолкнула вдруг к тому ответу вопросом на вопрос:

– А тебе без мыслей о высоком не холодно?

Да, вообще-то, не был он и бездуховным, это шуткой, наверное, было. Рэй – веселый парень, который смеется от любого моего слова, да даже если я только начинаю что-то говорить, он уже ухохатывается в предвкушении очередной шутки. И вот со смехом мы заходим в ресторан.

– Автостоп – это неплохо, – соглашаюсь я за едой, – но я-то хочу в Пайл на поезде поехать, тут-то нужно и людей собрать, а то скучно будет ехать.

– А ты книжку читай да в окно поглядывай, – в этом, конечно, Рэй прав, но я не отступаю от идеи, которая заключалась тогда в сборе большой компании, которая бы оккупировала целый вагон, а потом бы мы все бороздили улицы Пайла в поиск чего-нибудь забавного, уж это мы умели.

Груды блюд пролегают в пространстве между мной и Рэем, горы из макарон и лава из соусов, поджаристые котлетки как бывшие куски мяса, страдающие своей долей в нашей странной жизни, разнообразные закуски, до которых еще нужно было добраться, компоты, чтобы было чем запивать, немного, правда, с горчинкой, но это ничего – было вкусно, было сытно. Потом мы просто вышли, поделив цену всего чека пополам, и направились вниз по улице.

– Автостоп – это неплохо, – честно говорю я, а с друзьями я абсолютно честен, поэтому, когда кто-то говорит, что я где-то кому-то наврал, это заставляет меня серьезно задуматься о том, где же я допустил промашку, где же сказал не то, что ожидали люди. Люди всегда ожидают чего-то не того, а я стараюсь на фоне призрачных общих стараний не выглядеть лгуном. Я стараюсь быть честным настолько, насколько честным был Родни, проглотив как-то таблетку интересного препарата.

– Джей, ты, конечно, человек приятный, мудрый, – говорил мне тогда Родни. – Мне кажется, что ты уже достиг реализации в жизни, вот что я думаю.

– Почти достиг, – ответил я тогда, посмеиваясь. После двух моих слов следует большая тирада Родни о моей мудрости, интересности, знаменитости и состоятельности в жизни. Конечно, не все это могло быть правдой, но Родни был искренен, он был максимально честен, а это что-то да значило, это было прекрасно, как работает наш организм, да так, что неизвестные ранее двери становятся открытыми благодаря веществам или чему-то еще – тогда я подумал о том, что двери эти, наверное, можно открывать самому, медитируя или созерцая особые кусочки жизней.

– А вот теперь слушай, Родни: ты выпил эту свою таблетку и…

– Да, – перебивает Родни, – а почему ты не выпил?

– А как же я буду биографом вселенной? – и продолжаю: – Ты выпил таблетку, теперь это состояние зафиксируй и поймешь, что в нем можно находиться всегда и без всяких препаратов, – это я тогда о медитации говорил, она и вправду творит чудеса, если сесть с прямой спиной и постараться.

Зажигалка Марка

Из того ресторана с грудами блюд мы направились вниз по улице и встретили Марка, я не видел его долгое время, он совсем зарос, борода, длинные волосы. Мы разговариваем с Марком некоторое время, пока он не убеждается в том, что мы его не отпустим, достает папиросы, закуривает и показывает мне зажигалку:

– Твоя зажигалка, Джей.

– Моя?

– Ты оставил ее на квартире новогодней вечеринки пару лет назад, я ее заправил, почистил, смотри, как новенькая!

Я рассмеялся:

– И ты с ней все это время ходишь?

Я припомнил тот Новый год, простите меня за ностальгию, тот безумный Новый год в Редде, городе моего детства, когда я курсировал между квартирами по всему городу в странной агонии всеобщего празднования и кутежа, я рассекал по различным вечеринкам, перепрыгивая из беседы в беседу, пребывая в образе внезапного гостя из Коуда, хоть и приехал лишь навестить бабушку на Рождество. Каждый наливал мне что-то свое на таких вот вакханалиях алкоголя и препаратов, мы обжевывали сотню тем в разговорах поздней ночи, делились сокровенным и не очень, выбегали нырять в сугробы или орали на случайных прохожих, вытирали лужи на кухне и смеялись над грязным туалетом, пока кто-то кряхтел в спальнях. Я все это в один миг тогда вспомнил, увидев зажигалку, а через мгновение Марк спросил:

– Заберешь ее?

– Зажигалку? Да зачем она мне теперь? – я улыбнулся. – Пусть будет тебе сувенир из Редда, – а Марк тоже сменял города как я, переехал из Редда в Коуд, Марк живет тут, выучился в университете на направлении со сложным названием и теперь отдыхает в миру, как и я сутками отдыхал в лесных дебрях пригорода Коуда, ставил себе палатку где-нибудь на поляне, варил себе милый завтрак и впадал во вдумчивые сны на свежем воздухе елей. Я тогда был маньяком путешествий, исхаживал тысячи полей без цели, гулял так много, что мои часы с фосфором ночью светились ярко от впитанного за день солнечного света, медитировал на открытых пространствах страны, рассматривал реки и озера, разглядывал людей, думал миллионы мыслей, а затем приходил домой и писал книги, думая, что это поможет мне уложить широкий лесной опыт в узкие черные строчки на бумаге. Может, это и помогало мне оттачивать слог и становиться литературным художником – а может, это все мое самомнение и мне просто нравилось стучать по клавишам и следить за бегущими буквами.

Когда деньги от книг заканчивались, а новых не предвиделось, я шел жить в лес, сутками читал умные мысли и постился, нефильтрованная реальность, вот она, и как прекрасен выбор места для установки лагеря, словно расчерчиваешь собственный кусочек земли обетованной, предполагая, где будет удобнее лежать, а где будет лучше стекать вода, если вдруг случится пойти дождю, это сладкое осознание, что на ночь весь лес твой, не стоит никуда спешить, лишь песенки напевай да будь добрым:

– Встану утро-ом, на рассве-ете… пусть меня-я разбудит ве-етер… прогуляюсь до кусто-ов… сделаю пару дело-ов…

Рюкзак цепляется за ветки, но очень скоро находит хорошую полянку, я наскоро ставлю палатку, то и дело отмахиваясь от надоедливых комаров, они так и лезут, залетают в рот, и большая радость после такого испытания залезть в чистую свежую палатку, хоть поначалу в ней с непривычки и жарко, я немного отдыхаю, набираюсь сил и иду за дровами, ищи хворост, но не напевай песни – комары залетают в рот, а ведь раньше сбор хвороста был привычным занятием, никакого тебе электричества, подсобрал дровишек на ночь – и в палатку, медитировать тихий вечер перед ревущей ночью, за стенами палатки клокочет птичка, потом развести костер, только аккуратно – помню, как я чуть не устроил пожар, когда развел костер посреди сухих еловых иголок, целый лес елового напалма, а я в центре.

Везде здесь туалет, а где бутылка с водой, там и умывальник, простота как она есть. Закат в лесу – верхушки елей окрашивается разными тонами: сверху самый яркий, искрящий зеленый, снизу почти коричневый, а солнца уже и не видно за деревьями, все это под аккомпанемент птичек со всех сторон света и шум реки неподалеку, и сладкий сон под навесом дружелюбной палатки под звуки последних дотрескивающих углей, тем более, что одиночество – это не так уж и плохо.

Обратно – подъем на рассвете и электричка:

– На вашей остановке платформа на шесть вагонов, а вы в восьмом, – говорит мне кондуктор. – Высота будет метра полтора.

– Спрыгну, – улыбаюсь я и сижу себе дальше в восьмом вагоне, но машинист, наверное, подумал, что никто не станет выпрыгивать из вагона на гравий, что за чушь, поэтому двери последних двух вагонов не открыл, из-за чего мне пришлось выйти на следующей станции, возвращаться пешком на ту станцию, что нужна, чтобы прийти домой к Олди в гости и высушиться, ведь во время сворачивания палатки меня исхлестал дождь, недельный бродяга, а Олди еле разлепляет глаза и заваривает зеленый чай с жасмином.

Ах, то было прекрасное время моих перебежек с рюкзаком за плечами, мое целенаправленное странствие в промежутках между учебой и разнообразными встречами с интересными людьми, а люди были интереснейшие, полные мудрости, напора и ментальной отваги, способные к порождению прекрасных мыслей в своих черепах. Люди были интересны только тем, что каждый из себя что-то строил, каждый владел только своими мыслями и делился ими со мной, как, например, Олди за зеленым чаем:

– Джей, я вот вчера вдруг ясно увидел, что внутри меня – вечная, нетленная душа, а тело – лишь эфемерность времени.

– Я вам об этом все время говорил! – отвечал я, зная, что мир – это сон, а сам я странный мальчик, которому бьют по плечу, когда он сидит посреди вечеринки и пишет свой роман, пьяный, смешной роман, хоть и весь мир – это сон.

К Санни

Я не вожу машины, а когда мы едем на вечеринку посреди раскачивающегося музыкального безумия, я ловлю глотки воздуха атмосферы моста через реку Коуда, мы пересекаем эту темную линию, серьезный для пересечения фронт на пути к вечеринке, в людях алкоголь налаживает общение, они готовы говорить без устали или делать то, что хотят сделать. Они эволюционируют с целью понять и увидеть что-то новое, но просаживают свои дни в алкогольных коктейлях томатного сока, делятся душами на кухонных собраниях, строят теории, курят, сыпят пепел в подземных туалетах, проверяют улицы на наличие полицейских и отдыхают.

– Да, – говорит Эмбер, – и прошлая власть этого не дала, и новая не даст, – все разговоры сводятся к политике, так всегда.

– Тогда что?

– Я не знаю, – и делает глоток из рюмки, а затем поворачивается к окну и лупит в него чересчур внимательно, выискивает, кого бы там окрикнуть, а то на табуретке засиделся, скучновато.

– Анархия, – добавляет кто-то.

А через некоторое время после всех этих забавных посиделок я, как вы видели ранее, перед тем, как поехать в Пайл, поздним мартом вышел прогуляться с Рэем, встретив там Марка, а позже и всю компанию, там Марк пошел по своим делам, Рэй отправился к своим бывшим одногруппникам, а я прогуляться решил аж до самой Санни, к которой не заходил с прошлой осени, она, должно быть, сидела себе дома в своей узкой квартирке и мечтала разнообразное, когда я к ней вдруг нагрянул:

– Привет, Санни, как делишки?

Я знал, что уж она-то любила меня той беззаботной любовью, какой редко любит хоть одна девушка в наше время, я беззаветно предан Санни по вечерам за эту любовь в ее грустной обители одиночества, именно тут мы можем быть друг другу понятны, можем быть друзьями и мелочными любовниками в тепле ночной радости превосходного постельного белья, там были неожиданные радости спален, в которых я вдруг подумал задержаться в Коуде еще на немного.

Подумал я, что стоит остаться в Коуде еще на чуть-чуть, и подумал это, когда Санни уже уснула, а я бродил по пустой квартире, коллекционировал в уме образы лунных лучей на редкой мебели, слушал редкие машины вниз по улице, нюхал ночной воздух и тихо себе медитировал на балконе. Санни сладко спала, чистое, голое и прекрасное тельце бархатной кожи под единственным укрытием, коим было тонкое покрывальце. Я укрыл ее потеплее, еще немного помедитировал, сидя на подушке, слушая переплетение тонких дыханий, своего и Санни, а после и сам лег видеть чудесные сны.

Грусть Санни

Тем утром я проснулся тогда, когда Санни позвала меня кушать свежеприготовленный завтрак на бедной кухоньке, за окном – безумный рабочий город, пропахший трудом, я за яичницей и думающий, в гостиной я рад хорошо начавшемуся дню и понят сегодня Кое-кем в Небесах, Он глядит сверху вниз на безумства в безучастии портного над уже полностью порванным тряпьем.

– Как спалось? – спрашивает Санни, она ведь чего-то ждет сегодня, ведь я пришел вчера именно к ней, остался в ее верных объятьях на целую ночь, она верит в мой умеренный любовный пыл, а я верю в ее, мир – чудесный механизм, когда все шестеренки стоят на местах, а ты возлегаешь в центре и наслаждаешься картиной свободы осознания своей безнаказанности, и все, что остается – лишь совесть, что есть карма, что одно и то же, что есть моя веселая жизнь без долгов, обид и смелости.

– Помнишь тот особняк, где мы познакомились? – спрашивает Санни, и, конечно, я помню тот майский коттедж в пригороде Коуда два года назад, я тогда менял работу за работой после окончания университета, решил передохнуть, чувствуя, что попадаюсь-таки на удочку капитализма, пришел на тот коттедж, такой простой и непростой, где за вход нужно было заплатить определенную сумму, безлимитные алкогольные напитки, современная музыка, девочки различных видов и мальчики различных типов.

Я помню, как подошел к Санни, проделав длинный путь через танцпол:

– Привет, я Джей.

– Джей Никто?

– А мы виделись раньше?

– Я Санни… Мне кто-то о тебе рассказывал, – и она протягивает мне свою мягкую ручку, которую я с удовольствием жму, а после предлагаю Санни выпить за барной стойкой, распихав в стороны народ, алкоголь бесплатный – все ведь внесли депозит. – Я учусь на дизайнера, – продолжая своим крохотным голоском, Санни почти нашептывает мне все о себе, хоть музыка и громкая, я с умилением слушаю, – буду разрабатывать дизайн разнообразных помещений, – она сладко это проговаривает. – А ты чем будешь заниматься?

– Когда?

– Ну, всегда, – Санни смеется и смотрит мне прямо в глаза, словно по уши в меня влюбилась, или словно я ей очень понравился, или словно я такой славный малый, а она такая славненькая девочка, и всем нам совсем не много лет, и все мы живем ради таких вот самозабвенных взглядов в чужие глаза, на чужие губы в чужих загородных домах, предварительно предусмотрительно сделав маски для лиц, маникюр и нанеся макияж.

– Буду через линзу глаз наслаждаться мирком, в котором все мы живем. Красота, а?

– Неплохо, – а уже это слово Санни говорит нежно и точно с безграничной ко мне любовью, я полулежу рядом с ней на диване, вокруг раскрытые алкоголем рты поколения поколений, отовсюду взирающие довольные глаза.

А за окном в это время – дождь, в один из похожих вечеров я лицезрел пересекающиеся тени и дрожь мира перед лужами недавнего дождика под шлагбаумом запретных территорий, я длинным шарфом подметал улицы у вывесок гулкого неона, а после выплескивал все увиденное на бумагу, выплескивал даже злобные перемигивания исподлобья, рассматривающие тебя в упор в подземных ресторанах, расписывал все это карандашными строчками, чтобы потом все это опубликовали посмертно, и я насладился наслаждением читателей оттуда, сверху, с Небес.

Да, за окном идет дождь, а мы с Санни в теплом двухэтажном доме и болтаем свободно, будто давно знакомы, хоть и встретились впервые лишь пару часов назад.

– Самая распространенная ошибка – неправильно выбранная доза для приятного времяпрепровождения, – я почти то же самое говорю Санни, только другими словами, простыми, перекрикивая музыку, ведь кто-то решил повысить громкость, я говорю эти свои слова и показываю на танцующего Рэя, имея в виду его во фразе про дозу и догадываясь, что это он сам и выкрутил ручку громкости на максимум, Санни смотрит на Рэя и смеется – так забавно он отплясывает, приняв интересный препарат.

Еще я вижу Родни за окном, он ныряет в бассейн, резко уходит под воду и с широкой улыбкой выныривает, а ведь льет дождь, хоть и теплый. Я поворачиваюсь к Санни, и она одновременно, оторвавшись от дерганья Рэя, поворачивается ко мне, мы встречаемся друг с другом глазами и всевсе понимаем.

На кухне у Санни я все это наше знакомство в одну секунду вспоминаю и отвечаю:

– Помню, конечно.

Она улыбается, кивает, потряхивая пепельными локонами, и вдруг совершенно неожиданно спрашивает:

– А куда все это ушло, Джей?

– В смысле?

– Ну, вечериночки, разные встречи и кухонные молчания, смешные разговоры и…

– Но ведь все здесь, у тебя под носом, просто мы стали взрослее и трезвее, разве не видишь?

Но она, понял я, уже совсем опечалилась, потеряла ту веселую нить, что вела ее еще год назад. Санни за секунду заметно погрустнела, и я, даже не зная, как вернуть ей вкус к жизни, тихо помешивал нежно заваренный ею кофеек, пока, наконец, не придумал кое-что:

– Ладно, – Санни медленно подняла голову и приготовилась слушать, – ты не можешь жить без веселья, так? – Санни моргнула. – Тогда я его тебе устрою. Соберем наших дикарей поколения и где-нибудь повеселимся, устраивает? – я придумал такую вот психотерапию на ходу, решив, что поездку в Пайл все равно отложил, а пока можно повеселиться.

Ревность

Собрать всех – это трудная задача. Первым делом мы с Санни навестили Рэя.

– Вы снова вместе? – со странной искренней надеждой спросил нас Рэй, когда мы без приглашения материализовались у него на пороге.

– Не-ет, – отвечает Санни, – это было бы слишком.

Я спрашиваю себя, почему она вдруг так сказала. Наш роман, имевший место пару лет назад, не был таким уж плохим, мы прогуливались с Санни мимо одинаковых людей в парикмахерских, мимо внимательно изучающих щелкателей семечек в спортивных костюмах на чистых тротуарах у ларьков с шаурмой, мимо уборщиков торговых центров, общающихся на своем собственном языке, мимо девочек в смешных толстовках с книжкой под мышкой под луной в средневековых облаках, а облака ведь были все эти века одними и теми же. Иногда я покупал книги в небольшом магазинчике, где кассиром была девушка неземной красоты с розовыми волосами, глаза ее были бесконечно глубоки, она поглядывала ими на меня, но я отводил взгляд, давая понять, что у меня есть любовь прекрасной Санни, еще крепче сжимая ее руку в своей.

– Ты меня любишь, ведь правда? – спрашивала Санни, когда мы сидели на лавочке у Кофейни, нежились на солнце, обнимались – но не целовались, я не любил это делать у всех на виду – пока кто-то рядом с нами рассказывал забавные истории.

– Приятная южная страна, там все гостеприимные и дружелюбные, на проезд не хватает – так за тебя заплатят, а если в баре с хозяином заведения подружишься, так он тебя накормит, а потом вы друзьями навек станете, такой вот менталитет…

– Любишь?

Тогда у меня была Санни, но позже что-то случилось. Я не поддавался зову моды, в то время как Санни скупала все новомодное. Я слушал ее глупые рассказы, которые с каждым днем становились все скучнее. И когда Санни видела мои несуразные встречи глазами с девочками в магазинах одежды с грабительскими ценами, мы все сильнее отдалялись. –

Эти девочки твои, чего ты на них пялишься? – спрашивала Санни, иногда мягко, иногда нет.

– Это моя подруга.

– И все? Только подруга?

Позже я обрел свой буддийский идеал в вообще каком-либо отсутствии постоянных девушек, подружки мои перешли в сферу постоянной дружбы, а редкие встречи с ними не означают ничего в долгосрочной перспективе. Раз в сто лет я заглядывал и к Санни за порцией непередаваемой медитации в изголовье кровати любви.

Кофейня

– Мы с Санни собираем народ в надежде на новые воспоминания о старом, – говорю я, когда Рэй запускает нас к себе, мы пьем чай на кухне, Санни закинула ноги в теплых носочках на стол, сопит, прихлебывая кипяток.

– Идея неплохая, – говорит Рэй, – да только разве всех собрать?

– Мы попытаемся, делать-то все равно нечего, а Санни хочет вспомнить то самое чувство воссоединения всей компании.

Я знал, что клоакой встреч, сосредоточием поколения поколений была Кофейня, в которой работала наша общая знакомая, Азалия, тонюсенькая девочка в смешных очках. Удостоверившись в том, что Рэй поддерживает нашу идею о всеобщей вечеринке, мы с Санни отправились в Кофейню, а там Родни – ну уж точно средоточие – прихлебывает латте. Родни – это забавный парень, который спрашивает сразу, как я вхожу:

– Джей, ты же в Пайл собирался уехать? Мне Рэй сказал.

– Я отложил поездку, собираю для Санни вечеринку…

Я обрисовываю Родни ситуацию, Санни стоит и улыбается, подтверждая тем самым, что все это правда – гигантские облака с огромной скоростью прошмыгивали по небу, когда мы в Кофейне поколения общались о разном:

– Папиросы есть?

– Папиросы? Ты на меня посмотри, – кто-то смеется.

– И ем я эту куриную котлету, а она только наполовину из курицы…

– Если бы у меня были тонкие ногти!

– Приезжай ко мне в среду утром, – и так далее.

– Будешь кофе? – это у меня спрашивает Азалия.

– Мне кофе нельзя, поднимется давление, – говорю я, намекая на то, что у меня нет денег на такие забавы, как латте с двумя ложками сахара. У выхода из Кофейни, в пепельнице, лежит еще дотлевающая свое папироса, ее запах, запах подпаленного табака, поднимает во мне бурю воспоминаний различного характера, от темных спален в Пайле до одиноких самолетов с длинными белыми хвостами через целое небо в Коуде. И стою я так, вдыхая противный душок затухающей папиросы, у самого выхода, а за спиной ватага поколения, которое я так люблю и без речей которого жить было бы совсем не весело. А дымок все вьется, напоминает о чем-то непреодолимо старом и приятном, я даже сейчас чувствую тот аромат только что брошенной папироски, которая лежит себе в пепельнице и напоминает таким вот странникам, как я, о чем-то далеком.

Люсиль

Я оставляю Санни в Кофейне и бегу к Люсиль, чтобы и ее позвать на странную всеобщую Вечеринку, которую я решил вдруг созвать для того, чтоб Санни не грустила, а она в это время опрашивала людей в Кофейне, чтобы узнать, кто пойдет на нашу встречу старых лиц, а еще – где эта встреча вообще состоится.

Люсиль дома, гладит себе хорошенькие рубашки на работу на завтра и слушает тихие приятные песенки, когда я врываюсь к ней. Я говорю:

– Как? – имея в виду вопрос Люсиль о том, как ее дела.

За окном – ослепительно сверкающие на крышах антенны, которые пичкают уши свежими новостями, и не важно, честны эти новости или нет. Целый курящий город подворотен, а Люсиль тут такая стоит и аккуратно складывает чистенькие рубашки в общую кучу одежды, пока я себе на кухне делаю бутерброд.

– Дела как дела, – отвечает Люсиль, опершись на стул на кухне. – А у тебя как?

– Организовываем гигантскую встречу, Вечеринку где-нибудь, когда-нибудь в следующем месяце. А потом покачу в Пайл.

– В Пайл, – Люсиль хмыкает и садится на стул. – А кто там будет?

– На Вечеринке? Все.

Она едва заметно улыбается, мне кажется, что Люсиль что-то тревожит, что-то грустно сковывает ее жесты, сдерживает улыбку.

– Что-то не так? – спрашиваю с надеждой, что она расскажет.

А она внимательно смотрит на меня, что же это за всеобъемлющая хандра, касающаяся каждого, как дневной дождь, ах, как однажды в бытность мою студентом я сидел в жаре посреди какого-то городского парка в Коуде и ждал Йена, который должен был приехать из Тоффа в гости, всего лишь проездом в Редд, домой, самолет из Коуда на следующий день, ласточки мечутся по пространству над головой в приступе радости окончания весны, это, кажется был июль, но, помню, Йена с его укладкой коротких волос все не было, пот, ноги на солнце, и тепло растекается вокруг, где-то около полудня показался Йен, вышел с сияющими ботинками на обозрение парка, сын моды и всего такого, куча денег и побрякушек по всем карманам, тонкие ноги, экспресс-укладка, одежда из необычных дорогих магазинов, радости от частых покупок ненужного на деньги отца с немецкими корнями, который по всей стране держит конторы и возится со своим бизнесом, также иногда запуская руки в бухгалтерии местных администраций, сладкая жизнь – если, конечно, она существует – мы с Йеном гуляли под его истории на этой извечной жаре, истории о всяких штуках, в каждой из которых прослеживалась та самая хандра, от которой каждый лечился по-разному: Люсиль общением, Санни вечеринками, а немецкий Йен свежими покупками, каждый посвоему, хоть хандра – она и в Африке та же, распростертая тень над поколением поколений, захватывающая каждого по своему только желанию, и каждый потом грустит, хотя стоило бы радоваться, радоваться жизни, такой мимолетной, а в мимолетности этой мы убеждаемся почти сразу после рождения, взять, к примеру, даже тот прыжок Артура из окна в Редде в те времена, когда я там еще учился в школе – неразделенная любовь, наркотики, проблемы в семье или случайность – разницы нет, да и Артура больше нет, но почему-то мы не ценим настоящее мгновение и позволяем хандре овладевать нами, ответа нет, а Люсиль, она кидается мне на плечо – не плачет, нет – она кладет голову мне на плечо и вздыхает:

– Я не знаю… Да, что-то не так, – короткая челка Люсиль сметает пылинки с моего плеча.

– Но что?

Я помню, как Люсиль точно так же лежала на моем плече в тяжелые дни усталости учебы в университете, когда у нее что-то не выходило, и всегда из этой ямы тоски я вытаскивал ее с помощью общения. Толпа поколения поколений с ее бесконечной болтовней, шутками, выдумками и идейками способна излечить человека, пускай и ненадолго, кто бы что там ни говорил о том, что наше поколение безлико, алчно и склонно к постепенному декадансу.

– Пойдем.

Билеты

Знакомые писатели, рассуждаю я сейчас в кресле зрелости с кружкой чая в Тоффе, мои собратья по перу в современном мире, пишут детские и серьезные произведения, упиваясь своим талантом. В такие моменты, в моменты осознания современного литературного пространства, этой прозаической, эпической и драматической сцены, я вспоминаю старую добрую притчу о мудреце-художнике.

Художник этот как-то решил изобразить всю красоту мира на одном своем холсте. Он долго думал, как же это все устроить, и, в конце концов, решил нарисовать безупречно красивый цветок, который бы символизировал безупречно красивый мир. Но как только художник окунул кисточку в краску и провел первую линию, на холст тут же сел жук, вляпался в краску и застрял там. Художник попытался сдуть жука, смахнуть его, но тот приклеился свежей краской намертво. Так художник, ставший мудрецом, понял, что ничего на холсте, на бумаге или где-либо еще выражать не нужно, стоит лишь наслаждаться тем, что происходит вокруг, не пытаясь это фиксировать.

Я же наперекор этой притче фиксирую все вокруг, ведь это та самая передача сокровеннейшего, о которой я упоминал в самом начале, та самая радость от правильно подобранных слов, тотальный полет мысли в коробке черепа, литературное художество, все это имеет смысл, я очень на это надеюсь. А опубликовать это стоит лишь посмертно, чтобы каждый потом вдруг, открыв книгу, лицезрел то, каким было поколение в мое время, и каким оно стало, а может, ничего и не поменяется, может, ничего и не поменялось за столько лет, может, и писать об этом не нужно, стоит лишь наблюдать расслабленно за протекающими перед глазами событиями – так или иначе, я пишу, читайте, слушайте о том, что происходит прямо под носом и даже еще дальше.

В конце того марта в безвременности я оставляю Люсиль с Джеймсом в Кофейне и еду на вокзал за билетом в Пайл. А на вокзале – смешные путешественники, с которыми я хотел бы познакомиться, они спят на горе сумок рядом с задрипанными работниками металлургической машины, прыгают в поезда и едут туда, куда глаза глядят, просто путешествуют без цели и средств к существованию – такая уж судьба, они сами выбрали. Подумав немного в очереди у кассы, я решил взять билеты таким образом, чтобы поехать сразу после Вечеринки, предполагая, что случится она в конце апреля.

– Увы, на эти числа билетов не осталось.

– А на какое число есть?

Я взял билеты на первое мая – великий праздник старой власти – ехать предстояло только через месяц. В общественном туалете вокзала перерыв, поэтому я терпеливо жду в зале со всеми путешественниками, огромное помещение для бродяг времени, с которыми я болтаю, ибо жду торжественного открытия через десять минут.

– Месяц на попутках, – говорит парень с гигантским свернутым матрасом на гигантском рюкзаке, – смешное занятие, но мне нравится.

– Ага, я, помню, весь день простоял с поднятой рукой, так никакой попутки и не поймал, – отвечает на это дед, сидящий тут же, рядом, обросший своей ежовой щетиной, видно, громадный бродяга, не чета всем вокруг, забавно, но пора ехать обратно, в центр, в Кофейню.

К Мире

А в Кофейне никого нет. Как говорит Азалия, заваривая новый кофе за кассой, все в доме у Миры, еще незнакомой мне на тот момент девочки, которая милосердно пригласила всех из Кофейни к себе в гости, пока я катался до вокзала.

– Какой адрес?

Азалия дает мне адрес, хоть я и не понимаю, откуда она его взяла, дом Миры тут, неподалеку, там, думаю я, что-то веселое, пересекаю аккуратно перекрестки и огибаю пешеходов, пока не нахожу домик в тихом районе.

И сколько же раз я убеждался, что нельзя человека называть плохим, все люди хороши, но по-своему. За всеми нами наблюдает Коекто постарше, и Он улыбается, когда мы понимаем, что судить никого не нужно. Не нужно судить даже Миру, пригласившую в свой бедный дом толпу дикарей, ведь она не предполагала ничего плохого, да ведь даже ничего плохого тогда и не произошло. Все мирно курили папиросы и любили вечер, я выбирал и ставил музыку, мы обсуждали чужие сценарии для фильмов будущего, наш сегодняшний фотограф, сверкающий вспышкой Кен с фотоаппаратом в ручищах, стоял со мной у открытого окна и рассуждал, выдумывая теории, точки зрения и темы разговоров, а я все в шутку спорил и уводил его от сути, пока Кен, наконец, не выдержал моего юморного гротеска. Он рассмеялся и потопал на кухню, а там – ну, вы знаете, разговоры.

– Я выручил с книг кое-какие деньги и решил отправиться в Пайл, чтобы спустить деньги в общении и путешествиях, – я стоял посреди кухни. – Кто со мной? Я взял билеты на начало мая, места там, наверное, еще есть.

Согласилась поехать куча народу, пришлось нам выдумывать разные поезда, чтобы каждый смог приехать в Пайл примерно в одно время с другими, а мне было до лампочки, удовлетворение доставило бы само путешествие.

– А еще мы собираем кучу людей на Вечеринку, которая будет иметь место где-то здесь и когда-то в апреле, – и тут я выложил свою идею, все зааплодировали глазами, а я пошел любоваться ночной улицей из окна.

На балконе

– Зачем ты медитируешь, Джей? – спрашивает у меня Олди, он заглянул на балкон, а там в ночной медитации тихонько сидел я, ловил вибрации ночи и коллекционировал отзвучия пустотных звуков – той ревущей тишины, которая разливается всегда ночью по всему городу, остается только сидеть на балконе – а за спиной кричат, веселятся и вечеринка – и ловить неуловимое, чтобы передать непередаваемое ощущение.

– Это основа моей религиозной практики, Олди, – я встаю и разминаю косточки.

Олди тогда, я помню, хмыкнул и тихонько спросил:

– А думаешь для Кое-кого там, в Небесах, это важно?

– Ему все важно, даже моя крохотная медитация для Него важна и приятна.

Поколение поколений, прекрасное в своих претензиях на новые качества мудрости, новые мысли и идеи, поколение, которое один мой друг после прочтения одной моей книги опознал как безликое, алчное и бездушное.

– Да, таких сотни, но сколько совестливых, вдумчивых и мудрых? – спросил тогда этот друг.

– Но разве я писал об алчности и бездушности нашего поколения? Оно прекрасно в новейших полетах мысли и забавных выдумках, разве нет?

– Ну, читается совсем не так.

Я лишь передаю что-то кому-то, кто это читает, я биограф вселенной с карандашом в руках, и мои строки – это бред, который каждый может понять по-своему, вот о чем я думаю, разминая косточки на балконе дома Миры перед лицом будущей Вечеринки и последующей поездки в Пайл, в то время как Олди поджигает сигару и затапливает дымом четыре кубометра балкона. Я прихожу на кухню, немного любуюсь поколением, тащусь в спальню, а там с книжкой лежит Мира, я с ней сегодня даже не поболтал, мы шапочно познакомились в самом начале вечера, а после я хозяйку дома совсем не видел.

Знакомство

– Ты тут весь вечер сидела?

– О, привет, э-э…

– Джей.

– Да, Джей, – Мира улыбнулась, привстала, отложила книгу и подвинулась, выделяя мне место на узкой кровати. Темненькая лампа на прикроватной тумбочке еле светила, лицо Миры я видел слабо, но даже при таком освещении оно источало детскую красоту, какой-то слабой линией очерчивающую тонкие черты лица и волосы, кое-где лежащие в беспорядке.

– Чего расскажешь?

Глубоко в голове я задавался вопросом о том, что же я должен был ей рассказать. И о том, что я должен рассказать вам. В книге можно быть хоть кем-то, можно писать не обо всем, что происходит вокруг, а иногда даже добавлять кое-чего лишнего. При первой встрече с человеком можно поступить точно так же. Вы же видите интересности каждого человека, имеющего свои собственные проблемы и радости, которыми все они, люди, готовы при первой же возможности поделиться, по первой же просьбе рассказать о своей жизни, а иначе никак эту жизнь не проживешь, если не будешь подмечать каждую ее сладкую деталь и рассказывать о ней другим. Поэтому-то я и рассказываю Мире о своей милой, как и у каждого в этом милом мире, жизни, о детстве в Редде, о школе в Пайле, об университете в Коуде, о закавыках будней, заканчивая так:

– И теперь я сижу тут и рассказываю Мире о мире и жизни в нем.

Мира смеется, щуря глазки, а потом говорит:

– Эх, как же хорошо, что ты своей жизнью наслаждаешься, – Мира мрачнеет и продолжает: – Я учусь на неинтересной специальности, иногда по ночам в ресторане подрабатываю – не хочу от родителей зависеть, хоть и живу в их доме – еще иногда хожу по барам с друзьями или в кино, книжки разные читаю, но вот чего-то не хватает.

– Духовности?

– Ага, вечная проблема, – Мира лезет рукой под мою рубашку, а я хочу поговорить еще, объяснить ей, что все дело в ее отношении к происходящему, что, если изменить это отношение, изменится и ситуация, я хочу говорить с ней всю ночь о всякой дури, измусоливать темы до самого рассвета, признаваться друг другу во всем, а с первым лучом солнца заснуть на чужой груди, но тогда все пошло совсем не так, как я хотел, хоть я и насладился ночью в полной мере.

Досуг

Досуг – понятие растяжимое. Кто-то понимает его как свежую прогулку после дневного дождичка в четверг, ведь так прекрасно простое наслаждение мудростью солнечных лучей после учебы или работы. А ктото под досугом понимает пивные кружки и взрывы смеха вечером в субботу. Что же можно сказать о широте круга занятий в скучной больнице, гостем которой я пару раз бывал, так там досуг и вовсе сводится к паре неинтересных вещей: короткий и зачастую безвкусный обед, оканчивающийся морсом, который, по словам Рэя, в больнице пахнет землей, обед переходит в долго тянущийся тихий час, в который больные не могут придумать ничего получше сна в попытках укоротить время до ужина. Кто-то играет в карты, кто-то слоняется по коридорам с высокими белыми потолками, кто-то, прилипнув к окну, смотрит на пустую улицу.

– У тебя что?

– Почка болит. А у тебя?

– Кишечник, – вот такой вот больничный диалог, ни на йоту интересней.

Вы видите, как может быть скучен досуг. В какой же контраст входит досуг больничный с ярким досугом нашего поколения, я наблюдал это своими глазами на нашей Вечеринке в конце апреля, а также и до этого, когда мы с Энн летали по торговому центру и покупали всякую всячину.

– Подожди меня здесь, – говорит Энн, – я примерю.

Пока Энн примеряла на себя штанишки и туфли, я шарил по прилавкам и находил что-то интересное для себя, так что, когда Энн заканчивала позировать перед зеркалом в примерочной и выходила, мы менялись с ней местами, и так до бесконечности. Или же мы делали совместные фотографии, думая друг другу о том, что таким образом сможем захватить мгновение и запереть его на пленке, ведь жизнь – она только тогда жизнь, когда ты успеваешь ловить ее моменты, а потом смеешься над фото, как после проявки это делает Кен.

Иногда досугом нашим были прогулки по зоопарку, и там мы поколением старались ловить моменты, выглядывали через ограждения на причудливых животных, которые шныряли по вольерам в разные стороны, кушали травку и справляли свою непринужденную нужду у всех на виду, а мы смеялись, и кушали свою еду, и просили Кое-кого продлить наши дни здесь, за чудесным земным досугом.

Да, досуг, приятный и освежающий, как прохладная кофейня в жаркий летний вечер, когда палящее в очки солнце обычно забирает последние силы, и тело просит об отдыхе, тут-то кофейня с ее длинными зеркалами и остывшим латте и приходит на помощь, милые ее официантки с услужливым и дорогим меню, стеллажи забиты необычными вещицами с одиноким ценником на каждом товаре, лицо владельца кофейни сверкает оптимизмом наивной уверенности в правильно выбранном деле, и тело расслабляется здесь, на ниве отдыха, или когда все уходят по своим делишкам, а я тут сижу совсем один и кажется, что что-то важное во всем мире упускается из виду, все будто вышли на Вселенскую Вечеринку или Великую Встречу, а я сижу, зашиваю брюки под скорбной своей лампой и думаю о том, что до этого здесь была разорвана штанина, однако, пока я об этом забывал и ходил по улицам, улыбаясь всем, никакой дырки не существовало, такой вот солипсизм, я бродил в брюках Шредингера, и дырка появлялась или исчезала в зависимости от того, обращал я на нее внимание или нет, а в то время все поколение кудато уходило, да, все были в разных местах, но факт был фактом, дома я один, а значит за стенами что-то происходит, а меня там нет, я тут брюки зашиваю, а там – досуг, растяжимое понятие.

Стиль

Проснувшись в доме Миры в то апрельское утро, я первым делом выглянул из окна, а дом, надо сказать, стоял на задворках спального района, шесть утра, редки машины, стремящиеся к делам по шоссе, за спиной спящие люди, в легких сладкий утренний воздух, из окна я вижу сильные слова, написанные краской на забытых между домами стенах – а спал я часа четыре, не больше.

Мира лежит без макияжа, она выглядит беззащитной, она будто лишилась одного слоя кожи, помогавшего ей от всех обороняться, пропал и пафос вчерашнего вечера, который, хоть она и скрывала его при моем появлении, окружал Миру повсюду защитным слоем. Теперь Мира сопит тут совсем без защиты.

– Почему ты пишешь о вечеринках, Джей? – спрашивал меня вчера Олди.

– Я пишу о красоте, разливающейся вокруг.

– И люди будут это читать?

– Это стиль, как, допустим, одежда, которую делает Родни. Есть одежда, стильная внешним видом, новыми украшениями или экстравагантными решениями. А есть одежда, стильная только тем, что ее делает человек, с которым ты знаком лично, которого ты встречал в своей жизни. Понимаешь, вещи становятся стильными лишь потому, что их делает именно этот человек. Так же и с моими книгами.

А мир за окном расцветает, весна, почки раскрываются чудесными свежими ветвями, муравьи бегают, точь-в-точь как люди, пространство взаимообновляет себя, девушки в красивых штанах и мальчики в красивых кепках, до которых мне даже дела нет, лишь яркость мира на центральной площади жизни. Велосипеды, площадь смеется в лицо наступающему будущему, думая, что смерть не коснется нашего поколения – безумная растрата времени. В таких вот мыслях мы все и витаем, зависая на центральной площади, я это из окна дома Миры вижу.

– Неплохо повеселились вчера, – сообщает Кен, все это и так понимают, – наснимал полную пленку.

Друзья

Друзья – поколение красоты вокруг, я вижу его, когда в середине апреля обычного года моей жизни все любуются проезжающим по мосту метро, оно подмигивает подсвеченными вагонами, заставляя всех любоваться этим зрелищем в ночи, когда ленивая свечка одиноко катится с людьми в охапке по стучащим грохотом рельсам, а ты лишь наблюдаешь, будучи не вправе вмешиваться в чужие жизни – а ведь быть простым наблюдателем не так уж и плохо – поэтому мы и глядим на протянувшуюся под мостом реку, там частные моторные лодки, огни пристани и зазывал, ночь дарила тепло, хоть тогда и был холодноватый апрель.

Я пошел гулять с Мирой, оставив поколение у моста, пусть они там любуются миром и друг другом, а я буду любоваться Мирой, мы отсоединяемся от общей толпы и бредем куда глаза глядят, лишь бы куда-то идти. По барам – любители выпить, по ресторанам – любители поесть, а на улицах в такое время остаются лишь любители жизни. Мы проходим мимо курящей толпы, бледные их папиросные огоньки и странные запахи, а Мира спрашивает:

– А после Вечеринки ты правда соберешь свой рюкзачище и поедешь в Пайл? – немного даже с грустью, а я тогда еще не был полностью уверен в своей поездке, хоть теперь, сидя за рабочим столом с перманентно обновляющейся кружкой чая, я и понимаю, что поездка в Пайл тогда удалась и прошла на ура, помогла оторваться от суеты большого города, сделать паузу, навестить родных и расслабиться на некоторое время.

– Наверное, – ответил я тогда Мире, подумав, что рюкзак соберется и правда большой. – Только как я с этим рюкзаком потащусь?

Мира тогда в ответ лишь немного подтянула губки вверх, не хотела, наверное, чтобы я уезжал, а на следующий день мы большой компанией решили отведать барбекю в парке, где весь город гулял на выходных. Погода нам явно не улыбалась, температура не поднялась даже до пятнадцати градусов, мы взяли барбекю, сели за столик среди деревьев, и вдруг после этого Небесный Писатель наших жизней улыбнулся с Небес, да так, что потеплело и внутри, и снаружи, ветер утих и вышло прекрасное солнце, мы мирно кормили грязных уток в теплом пруду парка под веселым солнцем после вкусного мяса.

Поэзия души

Углубление в поэзию своей души прекрасно, и постепенное старение по отношению ко всему только помогает в этом, с каждым годом я все сильнее вслушивался в звуки этой поэзии и наблюдал рост красоты вокруг. Я даже однажды купил маленькую печатную машинку втридорога, которую увез потом в Тофф, а купил я ее лишь для того, чтобы сидеть воспаряющим духом в звуках печатания ночи под тусклой настольной лампой с кружкой остывшего чая, записывая прыгающими под пальцами клавишами то, что говорил тот или иной человек поколения вокруг меня в то или иное время, чтобы через книгу дать шанс другим на досуге поразмыслить об этих великих мыслях из уст простых ангелов и насладиться той самой красотой вокруг, что щедро сочится из простых дел и старой доброй поэзии души.

Да, Кое-кто с любовью и любопытством исполняет все наши желания, какими бы великими или низкими они ни были, я уверен в этом. Сейчас, перебирая в уме воспоминания, я только нахожу все новые и новые подтверждения повседневным чудесам. Я следил за своей кармой, и она открывала мне новые тайны и преподносила сюрпризы почти каждый день.

Даже тогда, когда однажды я тащился через весь город с рюкзаком, полным бесплатных книг, а спина моя молила об отдыхе, я не падал духом и улыбался, наблюдая прекрасный город, выстроенный для нас предками. Даже тогда, когда я видел неряшливую святость, исходящую от друзей, даже тогда я понимал, что каждый прекрасен по-своему, каждый может быть понят другим, потому что каждый живет честно. Каждый из поколения достоин уважения, даже Санни, ради которой я устраивал Вечеринку, Санни, которая грустит без веселья, как, думаю я, и каждый из нас. Никто не ищет пути обратно в эмоциональную глушь, все хотят общаться, любить, страдать, наслаждаться и не оставаться в одиночестве до конца дней своих.

В Тоффе

В Тоффе много машин и проблем, на балконе на виду у всех я делаю барбекю и вслушиваюсь в мелодии, выдуваемые саксофонистом, что живет на этаж ниже, мясо поднимает вверх ароматы небольшим дымком. В этом моменте я сейчас и живу – Тофф, город моей старости, у меня маразм и внутри мне девяносто, здесь город новых воспоминаний о старом, город сожалений, раскаяния и тоски о прошлом, которая проникает в книги. В Тоффе я снимаю крохотную квартирку, грустный мой чай – единственный товарищ за рабочим столом, сидя за которым я написываю свои литры метафор, которые сочатся из карандаша рогом изобилия. Я припоминаю каждую деталь трех моих отдельных жизней с наивными ангелами в Редде, Пайле и Коуде, и воспоминаниями этими я согреваю себе душу.

Внизу стонет саксофон, на балконе барбекю, а за ним чудесный город со смертельно опасными сверхскоростными автострадами, такими же опасными красивыми девушками и развлечениями всех мастей, хоть теперь я уже и стар для всего этого. Когда я иду по улице, в голове проносится столько всего, что и записать все это не успеваешь – одни обрывки, плавающие перед печатной машинкой, которые ты кропотливо складываешь в длинные предложения – успевай только менять чернильную ленту у машинки да подливать чай, биограф бедной вселенной.

Все это так – дикость и безнаказанность оставлена позади, друзья поисчезали по разным местам, мы стали взрослее и трезвее, кто-то уехал за границу, кто-то, наоборот, отправился вглубь страны, некоторые мои товарищи все еще сидят в Коуде, дожидаясь, что я приеду к ним, хоть я уже и не буду счастлив с ними увидеться, может, и буду рад, но не получу того удовлетворения, что витало в описываемое мной время.

В Тоффе я тоже иногда хожу на вечеринки, чувствуя себя стариком среди нестареющего поколения поколений. Поколение не стареет, оно постоянно обновляется – уходят одни лица, появляются новые, кто-то взрослеет, а кто-то молодеет. На кухне крики, веселье, пьют в честь кого-то, молчаливые девочки, после пары тостов все становятся на пару сантиметров ближе, град обсценной лексики, потом еще ближе, пока это все не доходит до той стадии, когда все разделяются на группки и общаются тут и там, и все это в одной комнате, пересекающиеся разговоры, в детской комнате планируется оргия, которой никогда не будет, на кухне лежат одиночки, а в гостиной лежу я со свежей книжкой и злым котом, который только шипит и не хочет сидеть на руках.

– А чего такие скучные сидите? – спрашивает человек-ядро всей компании, которому необходимо веселье каждую минуту. – Давайте придумаем чего…

Люди тут – еще вчера все они были детьми, а сегодня на вечеринке просят у меня деньги на алкоголь, сигареты и препараты, и я даю – не проблема, деньги есть – пусть они сами запирают себя в клетку капиталистического рабства, а я сплю в гостиной с тиком часов, укутавшись в полотенце, сегодня же утром приеду на метро к себе в квартирку и буду стоять у окна, пожевывая пустой мундштук и любуясь тихим городом далеких гудков спозаранку перед скворчащим барбекю, а на столе будут стоять чай и печатная машинка, а внутри, в ней, будет рассказываться та самая история о Коуде, Вечеринке, о всех, о моей поездке в Пайл и Редд.

Механизация жизни

А тогда мы мирно кормили грязных уток в теплом пруду парка под веселым солнцем после вкусного мяса и смеялись друг над другом, придумывали что-то забавное, чтобы понравится этому дню, такими были наши ленивые будни. Зелень пробивается, трава и деревья зеленеют, и каждый здесь делает деньги как может, Родни, к примеру, шьет одежду для поколения, это забавно, Родни одевает свое поколение физически, а я для вас, дорогие читатели, одеваю поколение духовно, показываю, так сказать, его начинку, чтобы вы смогли ею насладиться, чтобы вы поняли, что не только хлебом, одеждой и зрелищами живы все вокруг, но еще и кое-чем более глубоким, и это, я надеюсь, вы поймете к концу моей бесконечной летописи.

Да, работа человека накладывает большой отпечаток на его личность. Родни повсюду подмечает идеи для новой футболки или сумки, выдумывает новые аксессуары, его стиль в одежде, стиль Джеймса в музыке, он ведь пишет свои ноты для пианино, стиль Олди в странных мыслях, мой стиль – в книгах, ваш – в чтении, ведь каждому нужен собственный источник стиля и вдохновения, собственный живительный родник в душе, к которому можно время от времени прикладываться и испивать духа святого.

А жизнь – она потому и жизнь, что жива, а механизация жизни – ее омертвение. Жизнь по распорядку – ужас прошлой политической системы. Выигрывая в эффективности существования, живущие в соответствии с точным планом проигрывают в красоте и радости, ведь если дни похожи один на другой, а ничего нового не предвидится, человеку все сильнее хочется выйти из комнаты в окно. Наш же лозунг – это отсутствие распорядков, наш чистый план дня – постижение естественного существования в его полной мере.

В пригород

Из окна чьей-то квартиры – лениво протянувшийся до самого горизонта Коуд, в руках кофе с молоком или томатный сок, сгорбившись я умываюсь под малюсеньким краником на кухне, а после дальше разглядываю город с его кинотеатрами, барами и торговыми центрами, пока меня не отвлекает щелчок тостера со свежими кусочкам хлеба. В ванной кто-то моется, в гостиной ставят мягкую музыку, своей короткой челкой Люсиль рассказывает, что работает официанткой в ресторане, а днем аккуратненько гладит свои хрупкие рубашки, чтобы этой же ночью их надеть, а ведь Люсиль училась вместе со мной на переводчика, посмотрите, где мы теперь. Коллеги-официанты в ресторане, где работает Люсиль, по ее словам, обкрадывали пьяных и ничего не соображавших посетителей.

– Я так не могу, они забирают куда больше денег, чем посетителю нужно заплатить, а посетитель-то пьяный, ничего не понимает, – лепечет Люсиль.

– Ну, ты-то за кармой следишь, это хорошо.

В шутку помолившись перед едой и плотно пообедав, мы вдруг сели на электричку и начали скольжение по железным палкам через бесконечные просторы нашей страны, от которых нас отделяли только редкие заборы, в далекий пригород Коуда.

– Куда мы едем?

– Делать барбекю.

– А кто взял мясо?

– Будем жарить тебя.

Мяса никто не взял. Недостроенные дома среди бархатных лесов, мягкие поля травы и кустарниковые поросли, добрые березки и сосны, а после – гигантское озеро среди людских построек, разукрашивающее и подчеркивающее небо, грязные станции быстрых электричек, и на каждой такой станции люди входят и выходят, а после отправления вагоны страшно трясутся, ведомые старым локомотивом, странные люди с долгой щетиной – соседи по вагону, иногда заходят музыканты ради одной песни для добровольных пожертвований, середина апреля, солнце ослепляет сквозь широкое окно, электровоз довозит нас к нашей остановке, мы вытряхиваемся на недружелюбный гравий, секунда прогулок, а обратно – сонный вечер, мы просто гуляли по лесам и домам, а теперь стучим железными колесами обратно в Коуд.

– И зачем мы приезжали в этот пригород?

– А слышали анекдот про быстрого Гонзалеса? – спрашивает Эмбер, все мотают головой, и он, конечно, рассказывает.

На мосту поезд шумит, сгоревшие фасады и ночные придорожные огни заправок, неон часов остановок в лесу, снова гигантское озеро, странные лодки, вдруг перила станций электричек, груженые вагоны или вагоны в отставке на вокзалах судеб, полуночные остановки в раздумьях главного машиниста, заборы и заборы вдоль дороги, унылое, интересное и забавное перемещение до глубокого пригорода и обратно без цели лишь для того, чтобы насладиться путешествием, которое всем хорошо запомнится, а когда мы приезжаем, на улице апрельская ночь, Эмбер забивает первоклассным табаком свою трубку под луной, одинокие угольки, дым свободен, он летит, куда он хочет, а все летят по домам, чтобы выспаться, но лично я иду с Энн в бар слушать джаз, будет музыка высокого искусства импровизации, я подумал тогда, что наслажусь по полной, и не ошибся.

Джаз

На сцене – джазовое трио, первые струны зазвенели, редкие гости заинтересовано повернулись, а Энн заметила:

– Это очень медовая песня, – а песня все развивалась, гитары, саксофоны, все дрожит, все на общем бите.

Знакомые трио в первых рядах улыбались музыкантам – а они всем – и играли дальше свои риффы, гитарист качал головой в такт ударнику, виски, басист умело вел свою партию, саксофон развевал воздух в разные стороны безумными нотами, нежные кисточки по барабанам, глинтвейн, тут скользящие по гитаре, играющие струнами руки, передача молодости старыми гитарными кистями, гроздья мелодий, задние ряды – китайские туристы с переводчиком, сомнительные знакомые в углах – музыка из центра, ряды метафор из звукоусилителей, я водил в воздухе произвольные фигуры джазового экстаза от удачных импровизаций музыкантов, их контрольные переглядывания и вдохи, они не перебарщивали с высокими нотами, держались на грани, они соревновались между собой в выворачивании всех нот в четырех тактах наизнанку, по очереди импровизируя своими гитарками и одним саксофоном перед аплодисментами всех сидящих, играя забавные вещички знаменитых композиторов, свободные в аранжировках произведения, свободные, как то, что я вам сейчас пишу, свободные, как дым над водой и огонь в небесах у Кое-кого в запазухе, легкие риффы рифм забытых исполнителей, виски, трио, бит всеобъемлющ. Я говорю:

– Как? – имея в виду вопрос Энн о том, нравится ли ей выступление.

– Еще виски со льдом, – громко протягивает Энн сквозь гул сегодняшнего оркестра.

После музыки – теплый вечер с резким дождем, капли которого переливались голубым, купаясь в неоне вывесок бара, мы с Энн любовались ударами капель об асфальт, звоном бокалов за спиной, пока дождь совсем скоро не перестал лить, лишь с крыш покапывало изредка, оставалось идти ночевать к Энн, спать на полу у камина и вспоминать перемигивания сегодняшних потных музыкантов.

Бродяга Жан

Пока Джей Никто развлекался в баре, рассматривая слухом мелодии, Бродяга аккуратно упаковал свой рюкзак – плотно, чтобы ничего не вывалилось по дороге, чтобы ни одна торчащая деталь ни за что не зацепилась – и стал ждать. Из-за склона должен был вот-вот появиться поезд – он только что вышел с грузового вокзала, огни которого сияли через весь склон в небо, и должен был проходить через эти пути. Бродяга рассчитывал запрыгнуть на товарняк, когда мимо пройдут первые пять вагонов – там уже ни одного человека, в потемках залезающего на состав, видно не будет, и можно будет спокойно спрятаться между вагонами, улегшись на платформе, и пролежать так до самого утра, когда поезд будет останавливаться в первом утреннем городе.

Бродяга запрыгнул между седьмым и восьмым вагоном, но сделал это с трудом – сказывался возраст, хоть хватка, обретенная в многолетних странствиях, и помогала преодолевать препятствия бродяжьей жизни, иногда возраст пробивался наверх, сообщая о себе неудачным прыжком или приземлением. Бродяга побывал везде, где только мог побывать, в каждой стране, в каждом городе, в каждом уголке мира. Бродяга изучал мир – ему не нужен был багаж тех знаний, которым его научили в деревне дома и в захолустном французском университете – он хотел узнать все сам, на личном опыте убедиться в правоте законов физики, как, например, тот, когда падаешь с горы, если плохо закрепишь страховку, убедиться в правоте законов экономики, как, например, тот, когда не хватает денег на самый дешевый отель. Бродяга постигал мир собственными усилиями, раскрывая его в своей голове.

Начав с Африки, последовав примеру давнего друга, Бродяга Жан начал свой путь семьдесят лет назад. Постоянные пешие переходы между населенными пунктами разных частей мира помогали сохранять здоровье в порядке, помогали не терять сноровку и постоянно быть начеку. Кое-где удавалось подработать на корабле, кое-где на стройке, но надолго Бродяга нигде и никогда не задерживался, не в силах терпеть одно и то же место долгое время. Однажды Бродяга даже попал в тюрьму, попал туда только за то, что был бродягой. После этого он уже не мог спать в четырех стенах, все время боясь снова оказаться за решеткой. С тех пор Жан засыпал только под звездами, только в долгом пути через лес, через горы или пустыни.

Мир вокруг постоянно менялся, менялись страны – отмирали старые и появлялись новые – тут и там гремели революции, войны или конфликты враждующих между собой политиков, которым не было дела до количества погибших солдат. Бродяга шел мимо всего этого, не обращая внимания на грустные линии жизни остальных людей. Бродяга просто шел, так же просто, как текла где-то река или пел соловей.

Шерлок

Люди одинаковые, люди – они везде люди, Тофф это или Коуд, желтые машины, смешные одежды, простые прогулки. В Тоффе не бывает дождя, кучи машин и цветных штанов, купола и высотки, здесь сухо и жарко, но я люблю долгие дожди Коуда, его влажность и лужи, не высыхающие неделю. В Тоффе, как я говорил, у меня маленькая квартирка с видом на город до горизонта, я вижу чудесный заход солнца, но не вижу не менее чудесного рассвета из-за расположения балкона, я пожевываю пустой мундштук для сигарет, это помогает сосредоточиться на Коуде того апреля, который я вам описываю, я наслаждаюсь деньгами с книг, хоть материальное наслаждение и не идет ни в какое сравнение с душевным, я часто гуляю один, наблюдая коляски с внимательными детьми внутри и велосипедистов с громкими звонками, торговцев несчастными фруктами, сапожников, супермаркеты с бесконечным выбором одного и того же, бродяг в общественный туалетах, которые умываются под раковиной с ее подмигивающими трещинами, отголоски разговоров метро, витающие в воздухе над толпой, ожидающей поезда, парочки нежатся на скамейке, голуби чистят перышки, а я жмурюсь от солнца и выбираю переулки наугад, одновременно припоминая апрель того прелестного года – я как Шерлок своей же души.

Или Шерлок чужих душ – не знаю, что видите вы, читатели, при первом взгляде на незнакомого вам человека, но лично я вижу гигантский след, тянущийся от всех точек поведения этого человека вглубь, в прошлое, к моменту появления этого самого поведения. На улице я вижу, как от папиросы незнакомца идет долгий след в прошлое к тому моменту, когда он закурил впервые, и все это в итоге привело к нашей встрече глазами. В метро я вижу след прошлого на всех элементах мимики и жестов незнакомки – эту милую улыбку она неведомо для себя долго вырабатывала, а этот жест она подцепила у любимой актрисы из фильма. Люди привыкли видеть только то, что они хотят, поэтому и не замечают всех тонкостей, встречаясь с человеком в первый раз. Я оттачиваю зрение, чтобы потом было, о чем писать – хоть выходило не сразу, в детстве я не видел совершенно ничего, ничего даже из того, что происходит прямо перед носом.

А метро – разнообразные люди, о каждом из которых можно написать отдельную книгу, каждого можно долго-долго описывать, как, например, ту даму, что сидела и подозрительно всех оглядывала в нашем темном вагоне. Или вот странный парень в черных очках на макушке, всем своим видом говорящий, что что-то у него сегодня не задалось. Или девчушка, которая сидела напротив нашей компании, девчушка, говорящая глазами, что хотела бы веселья, подобного нашему, ведь мы тут горланим на весь вагон, а у этой девочки как-то все грустно в жизни, она хочет к нам присоединиться, но не может – а мы все едем.

Мы поехали в большой торговый центр, чтобы купить всякой всячины для предстоящей Вечеринки. Мир после вчерашнего джаза и дождя, выходные, но у природы, как известно, нет дней недели, хоть сейчас и согревает солнце, а странный мальчик в своей радости срывает одуванчики. Гигантский торговый центр – бери, что хочешь, наслаждайся призрачным выбором и толкай тележку вперед, озирайся по сторонам в поисках красивых людей и интересных товаров, набивай полную тележку печенья, сухариков, мяса, газировки, алкоголя и думай о том, что еще может пригодиться на Вечеринке, снова глазей по сторонам и лови взглядом ценники.

Большая вечеринка

И вот она – Вечеринка, конец апреля, загородный домик Кена и веселье, поколение поколений, сгруженное целиком в одну кучу. Кен в комнатке с плохим освещением проявляет старые фотографии, на только что проявленном фото – дом Миры и веселье у нее под носом, но сейчас домик Кена, комнаты с кучей диванов, бильярд для не умеющих играть, салюты в городе, которые можно было наблюдать с порога домика, коробки с пивом тут и там, шампанское и кое-что покрепче на столах, бассейн без воды, камин, на котором все делают неумелые барбекю, все раздавленные за деревянным столом, какой-то африканец ставит пластинки, угли кальянов почти дотлевают, на улице люди курят, кричат и смеются, бассейн внутри решают заполнить, Энн треплет Олди по щеке, все загружаются в бассейн, я слушаю безумные разговоры, стаканов вокруг все больше, они везде, на спящих людях и на бильярдном столе, девушки в шубках, голые парни и такие же голые девушки, которых я не знаю, тут ведь все поколение, подсветка неона в темноте, где лишь темные танцы и музыка, бутылки на кухне, на диванах усталые, я кого-то вылавливаю и немного болтаю или задаю вопросы:

– Санни, нарисуешь мне обложку для новой книги? – а Санни рада, кусочек веселья в ее жизни, устроил для нее Вечеринку, теперь я с чистой совестью могу уезжать.

Тут весело, правда, разливной алкоголь, вафли лежат на столе, все лица поколения здесь, барбекю с водкой на свежем воздухе, я тут, пожевывая пустой мундштук, мармеладные девушки города моей зрелости, у большинства из которых мокрые майки, Рэй со своим смехом рассказывает истории рядом с мешками с углем у летнего барбекю:

– Ага, и парень этот совсем не промах: как ударит того нахала и всего делов!

Кто-то делится с окружающими секретами правильного розжига каминчика на улице для барбекю, костеришко схватывается, и дело идет, дрова и уголь из пакета, мясо насаживают и кладут на огонь, скоро будет вкусно. Девушки в темных комнатках делятся с парнями всем сокровенным, надеясь в этой полуночной исповеди открыть чужому человеку душу и избавиться от мусора, ее захламляющего. Веранда в качестве пункта, на котором останавливаются путешественники этой вечеринки, заядлые весельчаки и забавные люди, которые зашли просто так – ведь калитка нашего коттеджа не заперта и двор с громкой музыкой выставлен на всеобщее обозрение – во дворе заборы, на самом конце горизонта виднеются красненькие огоньки и дым фабрик за чертой города, теплица с растениями и облака на фоне темного неба, это завораживает, но лишь на миг, на веранде играют в нетрезвый теннис. Кен с фотоаппаратом в ручищах, дурацкая его привычка фотографировать все и вся, говорит о будущей своей карьере режиссера, я ему иногда в шутку пишу сценарии, он все улавливает на пленку, чтобы потом мы показывали эти вакханалии своим потомкам и говорили:

– Вот тут я кувыркаюсь в стол, – как говорил Кен о проявленных недавно фотографиях, а рядом с дурацкими разговорами – Мира в своей детской красоте и макияже, который защищает ее беззащитную от всех напастей вечера, все это на фоне чудовищных всплесков бассейна внутри дома.

Даже Родни со своей одеждой не молчит, он обсуждает веяния моды, которые должны царить в индустрии одежды совсем скоро, или прыгает по всему дому в поисках приключений, Люсиль со своими историями о работе в ресторане рядом с Энн, все это рядом с Эмбером, он тут дымит своей трубкой на Марка, заросшего волосами, говорящего тонкой Азалии, что что-то в этом мире не так. Музыку включает Джеймс, мастер нот, а рядом Олди со своими мыслями, все говорит и говорит, а я все пишу и пишу в суровых дебрях моего чернильного голоса.

Внутри купаются в бассейне, Эмбер смеется и кричит:

– У Энн купальник не расстегивается! – и его неудачная попытка увенчивается шутливой оплеухой Энн, видите, дорогие читатели, в этом широком тесном загородном домике Кена были все мы, а утром вдруг – машина скорой помощи, когда эта Вечеринка заканчивается – странники по пыльной дороге, не такая уж и грандиозная встреча, но все же – остаются считанные дни до моего отъезда в Пайл.

С Кеном

Но прежде мы с Кеном поехали на экзотичный немой фильм, в автобусе по пути водитель судорожно выглядывал всех входящих в салон, чтобы никто не уклонился от уплаты проезда – дотошность и скользящие за окном деревца. А потом – безумный импровизатор-пианист и немое кино с немецкими вставками диалогов, сюжет капиталистического хаоса в кинотеатре за городом, чудесные безумные ноты и скачущие по клавишам знающие пальцы. Неплохой фильм, потом автобус обратно – обдуваемые из окна лица с волосами и радость от надвигающегося будущего, крики зазывал в полутьме спящего, уставшего города.

– Передаем за проезд.

Футбольный матч прямо за окном домика Кена – и никакого телевидения не нужно, ребята играют в свои игры на большом песчаном поле на опушке, рядом урна дымится свежими окурками, деревья леса вокруг очищают воздух, а ветер посвистывает в ветвях. Немой немецкий фильм был неплох, но у Кена затекли ноги – это все его рост, ноги не умещаются в то небольшое пространство в кинозале между сидением и спинкой сидения спереди, ведь все рассчитано для среднестатистических людей, людей среднего роста и среднестатистического круга интересов, как же уместиться в таком узком месте человеку, чьи интересы куда более шире этого пространства в кинозале, начинающему режиссеру Кену там было никак не уместиться.

– А еще вот такой сценарий, – делюсь я с Кеном своими идеями, заодно заваривая вкусный чай из далекой китайской провинции и рассматривая из окна заборы с бесчисленными объявлениями, – слушай: полицейскому почти каждую ночь снятся кошмары с убийствами, это его проклятье и дар, с помощью него он сразу же находит место убийства и труп, так каждый день, пока однажды не оказывается, что ночью этот полицейских сам всех убивал.

– Что-то похожее уже было…

– Полицейский этот в розыске, но сам-то в свои убийства не верит, поэтому начинает собственное расследование и выходит на музыканта из местной группы. Именно музыкант оказывается маньяком, но и он об этом не знает, ведь убивал всех под действием наркотиков.

– Слишком много ничего не подозревающих…

– Как и в нашей жизни. Так вот потом эти двое, полицейский и музыкант, начинают убивать вообще всех, веря, что они имеют на это право. Прирожденные убийцы. А животное начало – по-настоящему то, что требуется сейчас.

– Ужас.

Варвары, которых я наблюдал с самого детства, ставили искусство, а под ним я понимаю также и религию, и философию, ниже всех материальных занятий, считая, что то, что инстинктивно воспринимается возвышенным, таковым не является. Считая такой поступок самообманом, я взывал к чувству высокого в сердцах окружающих, если они закрывались от потоков повседневного искусства. Ведь ничто не излечит так, как катарсис, будь он художественный, религиозный или случайный.

– Или прекрасное чтение стихов, – вставляет Олди, – или тот безупречный рассказ, который мы читали, помнишь, на той неделе, или тот фильм, или…

Именно поэтому мы ходили в кино с тесными креслами, именно поэтому мы лечили себя музыкой и живописью, именно поэтому мы с Джеймсом писали свою музыку – разнообразные нотки и ноктюрны для пианино – и делились ею с окружающими, и поэтому мы читали друг другу стихи мертвых поэтов на пьяных кухнях поколения, все вокруг имело целью одно – искусство во имя Небесного Писателя, искусство во имя Первого Композитора и Истинного Художника.

Скорости развития

Еще тысяча новых героев ожидала меня впереди, дорогие читатели, а в моей истории апрель подходил к концу, и дата, указанная на моих билетах в Пайл, оказывалась все ближе, деньги, заработанные с книг, даже не начинали заканчиваться, а я в это время пытался сделать так, чтобы в конце концов деньги не поглотили мою душу, и, если, посиживая сейчас в Тоффе, я не ошибаюсь, мне это удалось.

Тофф – небо затянуто, но дождя не будет, лишь солнце не сможет пробиться сквозь дымку, а так ничего и не изменится. В такие теплые сухие дни я думаю об ушедших героях поколения – ведь есть люди времени, а есть люди, опередившие время, люди, которые внутренне старше всех нас на лет десять, знающие и понимающие все вокруг раньше других, в следствие чего куда раньше стареющие. Иногда это и вправду принимает серьезный оборот, как, например, история с Илли, моей одноклассницей из Редда.

Илли не была обычным ребенком, когда мы только учились правописанию или арифметике, она уже поглощала знания, оставленные предыдущими поколениями в книгах и пластинках, впитывая в себе то, что впитывать было ей не по годам. Теперь Илли отдыхает в лечебнице Редда, пытаясь вернуться к чистому состоянию, когда мир подходит постепенно, когда время идет так, как нужно. Илли слушала природу слишком быстро, она слишком молниеносно ловила любые знаки извне, а это не могло не сказаться на организме, тот начал сдавать, и родственники Илли решили, что в лечебнице ей помогут. Кучи препаратов, одни для успокоения, другие для замедления, третьи для понимания, в общем, все у этих врачей было схвачено, только вот Илли никак не могла прийти в норму, она просто лежала в палате, знающая все, осознающая все, но постигшая все это слишком рано – к этому мы еще вернемся, это пример отрицательный.

Пример положительный – с другой стороны, опережение времени может сказываться на лицах поколения и самым чудесным образом. Взять, к примеру, одежду Родни или ту же музыку Джеймса, все это опережает время, помогает предвосхищать события, удивлять людей и открывать новые дверцы в душе. Однако, если каждый, если все поколение будет опережать свое время, в настоящем не останется никого, кроме одинокого меня на подушке для медитаций.

Калейдоскоп событий

– А давайте все вместе пойдем на пляж, – кричит Азалия, река Коуда, тут и рассказы внутриконтинентального наркомана о поэзии жизни, долгий спуск и шум трассы моста по-над водой, запах свежих веток и случайные люди, идущие с берега, ведь уже вечер, и всем нужно домой, всем, только не нам, только не заблудшим путникам сердец, и мой чернильный голос перед вами освещает путь, птички проснулись, букашки осмелели и садятся на руку, а река все так же медленно течет, подгоняемая ветром, никуда не спешит, мелкий дождик моросит по поверхности реки, получая, наверное, удовольствие от смачивания и без того мокрой поверхности, перфекционизм, фривольные катера, вода в движении под мостом, за исключением одной парочки пляж пуст, ватага поколения врывается на праздник вечера, а облака беззвучно поддакивают, не в силах не соглашаться с тем, что диктуется самой человеческой природой, природой, говорящей развлекаться и ведущей всех к следующему приключению, а я в душе уже прощаюсь с поколением здесь, в Коуде, и готовлюсь ко встрече того же самого поколения в Пайле, но иногда мысли прерывает проезжающий по мосту поезд, мост трещит и стучит, вот-вот обвалится, состав из четырех вагонов со сверхъестественным светом, в которых люди едут по своим личным делам, о которых мы с вами никогда не узнаем, и самолет тут летает так низко, потому что уже скоро ему заходить на посадку, аккуратно выруливая на полосу, и завершать доставку людей и багажа из Тоффа в Коуд, никому не нужные листы все тех же чернил, стиль уже сформирован, а следить за миром становится для души полезнее всего.

Чтобы отвлечь меня от всего этого, подходит ангел по имени Рэй и спрашивает что-то, а я выдумываю ему ответы:

– Просто медитируй, любуйся закатами и наслаждайся жизнью… а потом сделай жизнь цельной медитацией, преврати сознание в стену, не читай книг, слишком много книг отупляют, а ты прочитал достаточно… Пусть тебя ведет дух, а не эго, просветление, а не тяга материального… И следи за кармой.

Рэй улыбается и возвращается в толпу, чтобы окунуться в свежие сплетни после смешного совета как жить, а я вижу первого пловца, смельчака конца апреля, хоть сейчас и двадцать градусов, а на берегу есть табличка о запрете купаться, парень проплывает под мостом с новым поездом, красные огоньки бакенов, смешные своим стремлением предостеречь и оградить, и вот она – трагедия, которую не замечает никто, кроме меня и еще пары человек – пловец начинает тонуть, а тут даже нет для этого причин, тонуть под новым пролетающим самолетом, друзья этого пловца кричат что-то на берегу, свистят, парень тужится, морщится, плюется водой, собирает все силы, кое-как дотягивает до берега и бросается на песок, чтобы отдышаться, пузо набок, вокруг бегают друзья – сегодня он выжил, поэтому завтра стоит быть мудрее, а вот тут прибрежному пауку нет до нас и наших трагедий дела, он тихо плетет свою крохотную паутинку в стороне от всех, колесо обозрения на том берегу сияет уже почти ночным неоном, но солнце никак не зайдет за горизонт – все оттягивает удовольствие смены с луной, волны накатывают, и тут из-за поворота выруливает пузатая баржа смешного вида, командир на ней зачем-то гудит, а рыбак в конце пляжа машет этой барже, одинокий рыбак, над которым здесь некоторые смеются, вопрошая о том, что же он ловит, а он-то себе ловит, будьте спокойны, все в порядке.

– Дождик начинается, – замечает Азалия.

Ах, калейдоскоп событий, а затем обратный путь по свежей после дождя дороге с зажигающимися как по команде фонарями, куски облаков освещаются далекими молниями, и вот теплый кров у Родни, где все ищут новое приключение.

На поезд

Размалеванные девицы метро с книжками под мышкой хотя бы пытаются думать, это радует, как радует свежий дождик в четверг – это воспоминания, в Тоффе нет дождя – чудесно наблюдать, как на протяженной местности дождь меняет свой темп так, как ему хочется, в такие моменты я сижу у кого-нибудь дома – у Кена или Санни, да, у всех свой теплый очаг – и думаю, как было бы хорошо, если можно было бы не ходить в туалет, не есть и не пить, а сидеть и целеустремленно строчить себе бесконечную гонзо-книгу, быть пастухом бытия и записывать все сочащееся из мира.

Так или иначе, первого мая поезд мой отправляется. На перроне – Рэй и Джеймс, за ними еще кто-то, Тар перепроверяет сумки, у каждого по тяжелому рюкзаку, а я с этаким маленьким рюкзачком, путешествую налегке – да, в самый последний момент передумал брать свой огромный походный рюкзак и взял небольшой рюкзачок, в котором лежало совсем мало вещиц – небольшая печатная машинка, рубашки, средства гигиены, бананы, хлеб, а впереди меня уже ждали родители, родственники, друзья и просто знакомые, которые не прочь поболтать за чашкой кофе или за скамейкой в центральном парке – но книга эта не о моей родне, она о поколении, которое говорит:

– Вот и все, поездочка, она самая.

Некоторые стоят тут со странной болью в голове – острые тычки в затылке каждые пять минут – это они спят неправильно, ложатся слишком поздно и встают к обеду, это не нравится организму, из-за этого и боли в голове тычками, а я ведь тоже часто злоупотреблял неправильным сном, это все наши вечеринки, я пытался ловить на них нотки вдохновения от общения с людьми, а потом и вовсе от наблюдения всего происходившего вокруг.

Кондуктор проверяет документы – мало ли, вдруг какой-нибудь заяц решил отправиться на восток бесплатно, а таких хватает, я думаю. И вот мой паспорт тоже в чужих руках, все в порядке, я внутри, вереница поколения тянется по всему вагону, и мне кажется, что за два дня пути наши соседи по вагону устанут от пересудов всех, кто поехал со мной в Пайл. Тут сплошь старушки, тихий вагончик, полупустой – пока не садятся солдаты, об этом дальше – за окном очень тепло, а у нас внутри вентиляция, чуть ли не холодно – в путь, друзья.

Художества Жана

К тому моменту, когда Джей Никто со своей компанией молодых разгильдяев сел на поезд до Пайла, Бродяга уже был там. Ранним майским утром он вышел из леса, в котором провел эту ночь под мелкими звездочками, дошел до центра города и стал думать о том, что ему делать дальше. Вариантов было множество – от прогулки по параллельным улочкам Пайла с целью посозерцать невиданные ранее ежедневные чудеса до бросания камней, найденных по дороге, в реку с моста. Раньше занятий у Бродяги было куда меньше. Он безуспешно рисовал картины.

Картина не выходила, что-то все время было не так, что-то всегда мешало зацепить нотку вдохновения и перенести ее на холст. Экс, небольшой французский город, лежал у ног Жана, маленький кусочек цивилизации посреди бескрайних полей плодородной южной Франции. Жан извел кучу красок, но никак не мог зацепить того, что сам определял как «музыку окружающего пространства» или как «нотки, витающие в воздухе и дающие вдохновение перед пустым холстом». Поль, верный советник Жана, на такие пространные выражения лишь неопределенно качал головой, поэтому все, что оставалось Жану – искать эту «музыку» самому.

– Не выходит, понимаешь?

– Понимаю, – Поль понимал.

– Но ведь ты это умеешь? Расскажи, как это делается?

– Я умею? – теперь Поль не понимал.

– Но ведь я видел твои картины.

Жан прожил в Эксе двенадцать лет. Прогуливаясь по улицам, он окидывал взглядом готические церкви, фонтаны и бульвары, пытаясь поймать музыку этого древнего города, его невидимую, неслышимую мелодию. «Поль», – думал Жан, – «он чувствует музыку Экса, мелодию его обитателей, и переносит свое чувство на холст. Почему же не выходит у меня?»

В свободное от живописи время Жан работал в лавке сапожника, получая за каждую пару залатанных сапог установленную плату. Сапожник Сандро понимал безобидное рвение Жана к чистой живописи, поэтому-то Жан и приходил в лавку по своему желанию. Приходил, брал в руки сапоги со стойки, ставил новые подметки, аккуратно их закреплял, брал новую пару – и так до той поры, пока не уставал. Сандро проверял работу, считал что-то, запрокинув голову, и отдавал Жану честно заработанное. Пригоршня сантимов – и Жан снова шел стоять перед пустым холстом.

– Эх, погубит паренька эта его страсть к мазне, – качал головой Сандро.

Сам он был итальянцем, родился, когда Италия вдруг стала королевством под управлением Наполеона, работал в лавке отца, который тоже менял на сапогах подметки. Приехав во Францию, чтобы найти здесь лучшую жизнь – ведь в Италии в это время шли войны за объединение – Сандро открыл в Эксе лавку и стал ежедневно чинить сапоги здешних жителей, иногда приглашая некоторых из них учиться этому простому, по мнению Сандро, делу.

Экс-ан-Прованс был тихим городком, идеальным для таких художников, как Жан, художников, которые могли проводить у холста долгие часы в надежде на внезапную искру вдохновения, иногда лишь перекусывая булочкой или отдыхая, лежа на траве. Жан почти каждый день взбирался на холмы за городом, устанавливал мольберт, доставал краски и искал нотку музыки Экса, рассуждая, что она, наверное, появится из воздуха и затопит все вокруг своей красотой.

– Я чувствую, она здесь, – говорил сам себе Жан, имея в виду ту самую музыку.

Иногда какие-никакие картины все же получались, тогда Жан продавал их одному из редких ценителей искусства в Эксе.

– Это прекрасно, – говорили покупатели, платили большие деньги и вешали холст в позолоченной рамке в своей гостиной.

Но та картина, о которой мы сейчас говорим, великое творение, к которому стремился Жан, не выходила, что-то все время было не так. Экс лежал у ног Жана, но музыка города на ум не шла. Все, что выходило – неуверенные мазки, прерывающиеся линии да пустое ожидание в надежде на чудо. Поль на такие мучения живописи лишь неопределенно качал головой, поэтому Жан и дальше портил холсты неудачными попытками да поглядывал на картины Поля.

Взросление

Как тогда в марте я говорил Санни, мы стали взрослее и трезвее. Дурь прошла, хмель за долгие годы почти выветрился. Нам всем уже много лет, и мы живем в разных местах – разбросанное поколение поколений. Только сейчас, пройдя через круг веществ, вечеринок и валяний дурака, мы понимаем, как хороша чистая жизнь и как самонадеянно мы пытались ее, и без того здоровую, лечить.

Старики нам не учителя, кто-то так говорил и был прав. Предыдущее поколение училось на своих ошибках, мы учимся на своих, в этом и есть индивидуальность наших, таких разных миров, в этом заключено закономерное развитие наших жизней. Старики вряд ли научат чему-то ценному, их никто не слушает, все ищут личные грабли, и каждый тестирует их самостоятельно.

Я тоже редко слушал своих стариков, но в тот чудесный май я ехал домой к родителям, чтобы пожить у них в благодарности за жизнь и за то, что они поддерживали меня всем, когда у меня еще не было ничего, когда книги еще не окупали мою дорогую и роскошную жизнь – роскошную, конечно, в смысле окружающей красоты – когда мне еще нужна была та помощь. Меня ждала мама, тонкая в чувствовании двух своих сыновей, ждал отец, простой и мудрый, о котором я давно мечтал написать книгу – а в последствии даже ее и написал, называлась она заковыристо, но это того стоило, читать можно было начинать с любой главы, в этом была прелесть той книги об отце-мудреце – ждал и брат также, брат, часто не до конца понимаемый мной, понапрасну обидчивый, ждали многочисленные родственники, да даже странные друзья и знакомые – и те ждали нас, а мы мчались в поезде навстречу ветру, через хлипкие мосты, через машины дальнобойщиков с интересными музыкальными предпочтениями, через поваленные деревья, через столбы, через далекие дома.

Вечеринки и путешествия – единственное, о чем поколение теперь будет читать, теперь, когда никто почти не любит книги о старых временах, об ушедших героях, а гонзо – это то, с помощью чего стоит писать обо всем этом, обо всем, что вокруг крутится с безумной скоростью прямо за спиной. Гонзо – это тот стиль прозы, когда пишущий книгу становится не просто ее участником – это не простая автобиография – а участником активным, чуть ли не единственным переживающим всего, что происходит в книге. Автор, как и любой читатель гонзо-литературы, одновременно участник и наблюдатель, переживающий и переживаемое. Это – из пустого в порожнее красивыми словами. Это – описание мира через призму глаз. Это – чудовищная трансформация экзистенциального опыта в чернильные строки. Гонзо – спонтанная проза, поток сознания, нет цели, один лишь путь и передача этого пути на бумаге.

Скорость

Выезжаем из Коуда, за окном вагона – бродяги в переходах, просящие правой рукой, чтобы им помогли люди добрые, а странствующие монахи наших дней – быстрые доставщики еды в желтых одеяниях с желтыми рюкзаками на тощих спинах, религия нашего времени – скорость, скорость доставки еды и всего прочего, скорость получения информации и отсутствие хоть какой-то энтропии, скорость общения, отношений и любви, скорость жизни и, как следствие, снижение ее качества – вот наша новая мировая идея, количество взамен качеству, скорость вместо размеренного удовольствия – и это в новом-то веке.

Мы это знаем. Миф скорости, миф нулевой энтропии, когда все предсказано и предзаказано, никакой милости, как та, когда мы отдавали девочкам пиджаки в школе, когда там было холодно. Это было давно, времена меняются, у нас теперь пластиковый мир, царство скорости и веществ, время, когда доступно все.

– А где достать то или это? – часто спрашивал Артур еще в Редде у лиц поколения, богини забегаловок тут же давали Артуру номер, и тот во всю прыть бежал к телефонной будке звонить.

А ведь телефонные разговоры помогают проснуться, хоть здесь это и ни к чему, пустая болтовня или заумные разговоры, я обычно так и просыпался после тяжелой ночки – доползал до телефона и висел на проводе, обжевывая все детали.

В поезде

Кое-кто за облаками проявляет себя каждый день. Подглядывает за нами. Дарит библии через одиночных проповедников на перекрестках. Улыбается улыбкой ребенка. Просит показать доброту рукой нищего. И ничего страшного, все хорошо, пусть даже йод разлился в аптечке прямо в рюкзаке – запах то что надо – пока я выходил на короткой остановке освежить голову, ничего страшного, я тихо спал в поезде и молил Самого Мудрого о чистом благословении, Йен называл это законами физики – Небесная Физика.

Сухой кашель ночного сна на нижней полке, откуда я вижу пространство под столом и думаю о маме, а вернее о ее рецептах вкусных блюд, мама готовит – это бесплатно и с любовью, не в пример всем ресторанам, в каждом из которых запущен свой собственный конвейер приготовления синтетики – ох, а что за окном, ночь, дымящие фабрики с грязными рабочими, утро, цветущие заброшенные дома, бесконечные леса и чередующиеся столбы, день, автомойки странных поселков с угольными шахтами, высокие башни давно убитых заводов, пока на одной из сменяющихся остановок к нам вдруг не заходят солдаты, целая рота новобранцев занимает все койки подчистую, топча, гогоча, лопоча, обращаясь к товарищу майору с любым неважным делом – я вспоминаю свой год в армии два-три года назад, так же отдавал долг стране в странном подчинении стоящим по званию выше, в странных заданиях, в чистке обуви и уборке помещений, на стрельбищах и в окопах – школа жизни и тому подобное.

– Продай часы, – попросил меня один рядовой, когда я шел в туалет рано утром.

– Часы? Зачем?

– Я же в армию иду. Как буду время знать?

Но все же часы мои – подарок отца, дело серьезное, и я отказался, а может, этот солдат так никогда и не узнал время в этой своей армии, такая уж была судьба у парня, кажется – а я все боялся, как бы он эти часы у меня не стянул – настолько жалобными были глаза, а я ведь даже цену не спросил, какую бы он мне предложил.

Вагон

А вообще это все не имело значения, изменить отношение к ситуации и ситуация вслед за этим изменится – вот чему я учил всех вокруг, а сам за это время понял, что можно изначально не создавать никакого отношения к ситуации, чтобы в голове ее не существовало, тогда и не будет такого события, которое смогло бы задеть частичку души внутри – все станет идеально прекрасным, все будет изначально хорошо, никакого оценочного восприятия и всей этой грязи, пока Кое-кто в Небесах смотрит на нас взглядом портного на порванное тряпье сквозь чудесную железнодорожную ночь сквозь затопленные до крыш деревни и стучащие в обратную сторону гофрированные вагоны.

Я не хотел создавать никакого образа Пайла в голове, чтобы потом этот образ не разбился о скалы бушующей реальности, и все же Пайл веял издалека чем-то добрым, теплым, чистым и родным, веял свободой встреч с ребятами и девчушками, которые уже давно, конечно, таковыми не были, как не были еще мужчинами и женщинами, в то время все мое поколение вдруг замирало в переходном периоде двадцати пяти лет, почему-то еще не думая ни о семье, ни о прекращении кутежей, ни о посадке деревьев или строительстве домов – совсем только понемногу, неуверенно выветривалась дурь.

А ведь уже пора было обо всем этом думать, посмотрите на Рэя, кондуктор делает ему выговор – словно он мальчонка какой – за то, что он просто подержал в руках папиросу, курить не собирался, кондуктор не верит, посмотрите на Рэя сейчас, разве он переживает третий десяток, на вид он молод, почти девственен именно в то время, и непонимающе пялится на кондуктора, и почти вина в глазах – за окном вкрапления светлой листвы березок в темно-зеленых лесах до горизонта – а Рэй тут подтверждает, что наше поколение ой как молодо.

Я в вагоне за библиотекаря, так как единственный взял книги – их всего четыре, одна скучная, одна в подарок маме, две на два дня пути, теперь делюсь книгами с новобранцами в зеленой одежде и с воняющими носками, рядовым скучно вот так просто лежать на койке до определения в новую военную часть, пусть пока почитают – там у них скоро будут ранние подъемы и странные приказы стоящих по чину выше, это долг стране, годик службы за защиту прав и обязанностей – пусть читают, а я пока буду заглядываться на необъятные красоты за окном, худенькие сосны, поля – пока проезжающий поезд на минуту не загородит зрелище.

Второй день – станция под названием Зима, ух и теплая, я там вышел глянуть наш огромный клокочущий состав, тянущий сам себя на восток, к океану, сбросит нас в Пайле и двинет себе дальше по маршруту к большой воде.

В Пайле

А тут делать нечего – кати себе все вперед, считай часы до приезда, леса не оканчиваются ничем кроме лесов, ничем кроме тяжких поселков, после которых думаешь о своей доле на земле и такой:

– А так ли плоха моя доля? А так ли хороша доля деревенских? Вон мужик вышел из дома, выпас скота у него, всякие другие дела, хоть время пять утра, у нас, городских, в это время все еще спят, а ему-то какое дело, он скачет себе довольный, сельский мужик, топчет травку на поле и седлает коня – пора в долины.

Порой так и думаешь, и сравниваешь чужие доли, сравниваешь чужие жизни, пока нечего делать, тут и взаправду нечего делать, читать одну бедную книжку да есть от скуки, отгонять случайно залетевшую муху, считать столбы, рассказывать бородатые анекдоты и давать названия горам, пока, наконец, не показывается первый домик пайловского пригорода, а затем пятиэтажки самого Пайла, заборы и заборы, потом вдруг в окно въезжает вокзал, вот тут-то уже нас и встречают, сейчас каждый разъедется по квартиркам, в которые удалось заселиться, или кто-то, может, как я, поедет к родителям, тетям, бабушкам, в общем, где удалось поселиться всем нам, там мы и будем жить, встречаясь друг с другом каждый день, пока у одного из нас не появятся другие дела – и так у всех по очереди, пока все вдруг не исчезнут. Я не знал, сколько пробуду здесь, в Пайле, в этом и была изюминка моего путешествия – внезапно смотаться в Пайл, заскочить в Редд, и все это без малейшего плана на занятия или время, без малейшей настройки или выравнивания – прямая поездка, которая бы сама себя выдумывала и рассказывала по дороге, в процессе, а я взял бы да и пересказал эту поездку за кружкой чая – таков был план.

День в Пайле – мы приехали, и что я сразу ловлю глазами, так это пустоту безлюдья вокруг, пустой город, это из-за контраста с Коудом, я думаю. Дома мама готовит мне чудесный любезный тортик, пока я дарю ей привезенную мудрую книгу, мама накрывает гигантский стол и садится слушать мои истории о жизни, мы ведь не виделись два года, только созванивались, мама сидит здесь, с любовью и радостью, а отец пока на работе, поехал из города по заданиям своей интересной, наверное, работы, котик шляется под ногами, мешает наступить на него, пока я наливаю водичку, чтобы выпить перед прогулкой, обнял маму, обменялся с ней нежностями, такими, как, например, рассказы о моих неудачах в написании коммерческих романов и удачах в погружении в жизнь поколения, это да, после вышел на улицу – надо ведь оценить Пайл в первый день пребывания здесь, облака соглашаются своим синеватым маревом, когда я выезжаю с Джеймсом за табаком, ему нужно купить новый свеженький кисет первоклассного табака, кажется, вот мы и двигаем, погодка отличная, прохладненько и чисто хорошо, гулять да гулять по пустым улочкам, чего еще надо.

Уличные разговоры

Выхожу из табачной лавки с Джеймсом, и кого же я тут вижу, кучка во главе с Лисой – чудесной девочкой с лесами в сердце, с которой мы знакомы давно с Редда – не поджидают ли меня, у них поход на семь святых километров до какого-то дома, высотка, с крыши которой будет виден весь Пайл, я верю в это и верю также, что смогу дойти, сумерки сгущаются, рассказы пайловских студентов об учебе здесь, их экзамены в мае и июне – настоящие студенты, если вы понимаете, о чем я, чернеющие мешки под глазами и прочее – горящие огни тут и там, когда пересекаем низенький мост, тепло так, что я иногда снимаю футболку, и водители оборачиваются в страхе и смехе, контуры одного и того же леса всю мою жизнь на фоне темного неба и почти полной луны, так всю жизнь.

Холодает, мы приходим-таки к высотному дому, но Рэй тащит меня осматривать достопримечательности округи, мы на миг теряем компанию и шляемся по далекому незнакомому району, собирая блики редких автомобилей на зрачке, немного похолоднее, да, футболку уже не снять, тут обрадованные нами небесности облаков, обнародованные нами же на бумаге, дорогу все перебегают, строго держась за руки, когда мы плутаем между домами, а потом возвращаемся, анархия, ночь, круг людей мимо проезжающих мимо, темные облака, а у неба вдруг странная подсветка ночного режима, высокие дома, мы переговариваемся о бреде – я ведь за этим и пришел – и бороздим ночь.

– Я переезжаю в Коуд, будем гулять с тобой, Джей, – говорит Лиса, добрая девочка, которая тоже, как и я, обожала леса и все такое, любила старую музыку и вкусно пахнущий табак, понимала все вокруг лучше других – в плане духовного познания – но не спешила ни с кем делиться, лишь иногда присылая мне письма с осознанием чудесности мира, а в свободное время гуляя по окрестностям.

В Пайле Энн ждало бы разочарование – бутики бедны на товар, совсем нет того выбора, что есть в Коуде, но и не беда, зато тут светящиеся неоном кофейни и стойки с мороженым, запасные выходы для тайного курения, кутерьма тех же подворотен, японские магазинчики, милые лишь своей простотой небольшого города, зато здесь отовсюду рукой подать до всего, дома далекой старины, сочащиеся новшествами, тут кучи встреч, можно запросто дойти от одной точки города до другой – что до Редда, там и вовсе два шага было бы, в Редде я буду скоро, а пока сладости жизни в Пайле – какой хороший следующий денек, на главной площади Пайла сидят ребята – совсем уже взрослые – куча-мала всей ребятни, прыгающей по скамейкам, Тар, Джеймс, Рэй – а это и не важно, не важно, кто здесь, эти имена пусты, суть здесь в поколении, которое смешивается к вечеру в едином вальсе, приезжают на троллейбусах – и те, кто в Пайле проездом, и те, кто живут здесь давно – все смешиваются, в парке жарко, обсуждают вещи, кто-то говорит:

– У меня брали кровь из вены, вот такенная игла, куча крови натекла, – а через секунду думает еще что-то новое: – Погода такая, жара, будто семнадцатый век.

Да, тонкий пайловский ветерок не помогает, это точно.

– Семнадцатый век? Это как понять?

– Ну, так и понимай, погода-то жаркая, я только жаловаться и умею.

– Что-то какие-то все не очень, – заявляет Джеймс.

– Это как?

– Почему у нас не легализуют траву? – кто-то задается вопросом. – У всех легализовали, а у нас нет. Вместо этого алкоголь и сигареты.

– После травы алкоголь кажется сущей отравой, – говорит еще кто-то. – И все исследования подтверждают…

– Это рычаги, – отвечаю я. – Легальные наркотики для управления обществом. А трава… Больше людей будет против легализации, чем за нее – наш менталитет и ненависть к тому, что ассоциируется с наркоманами.

Золотые купола отсвечивают солнце обратно, а Лиса рассказывает:

– Эти вечеринки уже надоели, я днем все дела переделаю, сижу, скучаю, делать нечего вечером, приходится на вечеринку идти.

– Совсем занятий нет?

– Ну, на вечеринках весело ведь, – говорит Мари, живет себе в Пайле и работает секретарем, иногда мечтая поехать в путешествие, в Тофф, например, – а чтоб еще веселее сделать наши встречи, мы придумали забавную игру, этакая рулетка. Наливаем по рюмке всем сидящим, а в каждую рюмку что-то интересное добавляем – слабительное там или снотворное, или еще чего-нибудь, вот это весело, никто не знает, кому что попадется.

Или спустя минуту что-то говорит Макар – любитель простых разговоров, катает на машине от Коуда до Пайла и Редда, ибо делать нечего, перед тирадой отпивает из коробки с томатным соком, заявил в начале этого вечера на площади, что лицо у меня постарело за то время, что мы не виделись, это около года, а теперь Макар стоит тут и объясняет все Мари:

– И вот после всех пертурбаций моей жизни я понял – есть лишь материальный мир, деньги – это хорошо, даже Кое-кто в Небесах, он совсем не на небе, а здесь, материальный… кто-то мне об этом говорил, не помню... И любовь – это потоки химии в голове, и дети – это случайности и неаккуратности, и все это…

– Ужас! – тихо говорит Мари. – Нельзя же так… все рассматривать.

– Может, я и ошибаюсь, – Макар разводит руками и улыбается, Мари неловко улыбается в ответ.

– Пустота в душе после твоих слов. Неужто все это, все мы – лишь случайность?

– Черт его знает, мне без разницы.

Незнакомка

Что до меня, то я давно ловил экстаз от простого мирового чувствования той вселенской тайной Идеи, витавшей вокруг, провозглашавшей, что все просто и чисто с начала времен, что все хорошо и никому не стоит напрягаться ради того или этого, стоит лишь открыться миру, тому самому вечно правильному механизму – все шестеренки на местах, вы помните, дорогие читатели, все схвачено и просветлено, напрягаться не надо – наслаждаться масштабом Идеи, наслаждаться любовью окружающего, наслаждаться простым прекрасным закатом на берегу теплой южной реки – камни впиваются в нежности ног, когда мы загораем на реке, ведь в Пайле всегда солнечно, каждый день лета здесь можно проводить у реки, у костра, у битых стекол, у кустарников, у песка и горячих камней, у пустых банок и бутылок, взяв машину, за рулем Макар – ветер из окна рвется в лицо, развевая волосы, потряхивая краешек футболки, вея свободой, Макар воинственно колошматит по приборной панели, что-то сообщая самому себе под нос, наверное, замечания для других водителей, двигает рычаг переключения скоростей туда и обратно, играет в гонки с быстрыми машинами на дороге, если нет машин полицейских, в этой скорости тысячи невинных насекомых гибнут на бампере, а мы мчим, неистово и с громадной силой, заключенной в пальцах, сжимающих руль, в ногах, давящих на педали – и приехав на каменистый берег, посиживая перед историями, отдыхай, птички вжикают в разные стороны и рассекают тягучий воздух напополам, толпы пьяных мужиков в одних плавательных трусах по обе стороны бегущей из бесконечности реки и шлепающие по мелководью дети, а река течет, ей плевать, плещется и отдыхает в бесконечном движении, она отливается блеском на безумных перекатах заточенных камней чистых волн, уносящих мусор, который тут же все и кидают.

А когда вдруг заходило солнце, становилось по-хорошему чудесно от теплоты, которая витала вокруг и без всяких солнц – или вдруг леса Пайла, такие забавные, с кучей шишек и высокой травы, обрюзглые сосны с обвисшими ветвями, коллекционирующие долгие дни в пригородах, где ничего интересного попросту не происходит, лишь шлепки плевков, когда кто-то здесь случайно проходит, глаза начинают болеть от сходящихся друг с другом деревьев в любой из четырех сторон, пока, наконец, мы не приходим к кому-нибудь домой, чтобы я повстречал Незнакомку.

Девушки – мгновения радости от соприкосновения с чудесами простых дней, ведь девушки – они везде девушки, милые и прекрасные создания с планеты Венера для грубых созданий с планеты Марс, скроенные с мудростью – вы помните – я находил красоты чужих тел по всей стране, на пустынных остановках Редда и у портовых складов Коуда, рядом с небоскребами Тоффа и пыльными дворами Пайла, для красоты не важен город, она есть везде, и все было прекрасно, ведь я ловил взгляды девушек на себе – это поднимало настроение, это помогало и дальше любить мир, и дальше на него глазеть, чтобы на тебя глазели в ответ.

Как, например, однажды я встретил на одной из вечеринок поколения безымянную девушку, незнакомку вечера, которая наблюдала за мной, ловила мои взгляды и движения, мою походку и движения ног, мой высокий рост, тенью отдающийся на стены длинного коридора, в котором посередине висело зеркало, я тогда подошел посмотреться в него, и сзади подошла Незнакомка, все так же томно поглядывая на меня, делая вид, что сама она просто расчесывает волосы и не имеет совершенно никакого отношения к моим наблюдениям, просто почесывает волосы, якобы приводя их в порядок, проводит от пробора до кончиков, ложащихся на плечи, красивые волосы, ровные, гладкие и при этом отдающие пышностью, раскрывающие свою пышность лишь в зеркале, лишь под прицелом расчески.

Я еще на секунду задерживаю свой взгляд на Незнакомке, желая встретиться глазами, жду этой встречи, Незнакомка поднимает на меня глаза, смотрит так, словно тоже ждала этой встречи, хватит, проходит секунда, и я этой встречей удовлетворен – иду на кухню, нужно допивать все, что там осталось, как странно, на кухне пусто, совсем никого, кажется, все сейчас в гостиной, от которой меня отделяет коридорная дверь – и дверь эта теперь словно всемирная заслонка, теперь от всей квартиры остался маленький кусочек – тот длинный коридор и грязная кухня, все остальное отрезано, отделено от жилой площади, и с Незнакомкой мы теперь здесь одни.

Я отворачиваюсь к окну с бокалом в руках, отпиваю, любуюсь светом фонарей, но слышу, что девушка закончила расчесывать свои волосы, села на кухне на стул за моей спиной, положила расческу на стол, руки сложила на коленях, чтобы подтянуть подальше вниз короткую юбочку и поудобнее усесться, чтобы облокотиться на стул и тихо сказать:

– Мне нальешь?

Я поворачиваюсь, медленно перевожу взгляд с Незнакомки на стол, беру в руки бутылку и подливаю, дотрагиваюсь своим бокалом до ее бокала и выпиваю до дна, внимательно, не спуская взгляда с Незнакомки, она не спускает взгляда с меня, пока я не говорю:

– Где все?

Незнакомка пожимает плечами, но я этого уже не вижу, потому что снова смотрю в дурацкое окно, там сыро и мерзко, здесь, внутри, тепло, тихо, я слышу приглушенные голоса, доносящиеся из гостиной, и знаю, что они специально оставили меня с ней, подлость это или жест доброй воли, не важно, важно только, что…

– Шутят свои шутки в гостиной, – говорит Незнакомка.

Важно только то, что на всем оставшемся кусочке квартиры мы вдвоем, и пора торить тропу до спальной комнаты, до темного угла любой квартиры, будь это Коуд или Пайл, Редд или чертов Тофф, все одно, и красота везде одна и та же, готовая к тому, чтобы ею насладились по полной, вот только за окном тихо опускается на землю дождик, касается земли и шепотком желает спокойной ночи.

Окно гостиной непрекращающихся разговоров не гаснет до самого утра, когда уже и свет не нужен, ведь поднимается солнце, и пока за окном исполинского размера проблемы атакуют жителей Земли, мы наслаждаемся друг другом, нас не заботят войны, чужие смерти, громадные катаклизмы, разборки политиков и ссоры государственных вождей, об этом можно или даже нужно забыть – это пусто, если вы понимаете, о чем я, ведь здесь у нас показывают стиль, можно найти смысл на дне стакана – только для этого нужно выпить, такие вот желтые очки, а на столе лежат деньги, сладких снов.

Медитация творит чудеса – на той вечеринке, когда все улеглись или сделали вид, что улеглись, даже моя Незнакомка, я нашел себе скорбную подушку и сел на балконе смотреть на луну. Глаза прикрыты – непередаваемый стон вечности в ушах, затмевающая взор тьма и умиротворение в центре, и зачем-то едут машины – кто во двор, а кто дальше по улице, редкий неон и радиомаяки на конце улицы. В медитации можно воспроизвести эффект любого вещества, любого препарата, если хорошенько постараться, об этом я уже говорил Родни. Но той ночью мне было хорошо в простом и чистом сознании без всякой химической грязи.

Бродяга

Фермерского вида старики в шляпах и парусиновых рубашках с торчащими из сумок рукоятками топоров на прогнивших сидениях старых автобусов упущенных мечт и старых ожиданий, едут, ага, в руках тряпка или деньги, пакет или мешок с покупками, у всех в глазах простота и немного скорбь, все видно даже за очками. Тетрисные дома, где мальчик пинает мяч сам с собой, дома с длиннющими взбирательными лестницами до крыши, чтобы чинить, в случае чего, антенны мирового телевидения, и ошивающаяся у баров молодежь, праздная и немного праздничная – головы высоко запрокинуты в винном питии, и недоверчивые выгуливатели собак – разве не видите вы всей той красоты, а если видите, почему жизнь не показывается вам сладкой – и все это, пока за мной не увязывается вдруг бродяга, который рассказывает свою историю, мне одному, это сразу после той вечеринки, как я иду домой:

– Слушай… Пиво купишь? – смотрит многозначительно и рассказывает свою историю. – Я путешествую по миру, все вокруг обошел по сотне раз.

– Правда? – я, конечно же, не верю.

– Правда. Родился во Франции…

– А где же акцент?

– Я столько уже языков выучил, что никакого акцента ни в одном языке не осталось.

Я сдерживаю смех, а бродяга все продолжает.

– Родился во Франции, хотел быть художником, да что-то не задалось, потом через Средиземное море отправился в широкий мир… Сегодня у меня день рождения… сто лет.

Мы доходим до бара, немного выбираем, и я беру бродяге этому его бродяжий портвейн.

– Ты вот молодой, ага, я таким же в твоем возрасте был…

– Каким?

– Ну… таким, – он открывает бутылку, делает глоток, чмокает. – А ты умный, да?

– Не особо.

– Ну, зря, что молодой, но я друзей издалека чувствую, – бьет по плечу, – хоть у меня их уже не много осталось, – протягивает руку, а я хочу поскорее избавиться от бродяжьих мыслей, от его лысины и длинной бороды, тяну руку, рука жмется, бродяга вдруг видит на лавочке девушек и подходит к ним со смазливыми речами, я иду дальше и вижу впереди полицейского – а ведь это распитие алкоголя в неположенном месте – оставляю бедного бродягу с его судьбой, мысленно пожелав хорошего вечера, и телепаюсь себе до дома через открытые форточки шикарных ресторанов, по пути купив булочку в сочно пахнущей хлебушком пекарне, чтоб было не так скучно идти. Дома кот ждет у порога, услышав, что я поднимаюсь, мама и папа на работе, делают деньги для семьи, брат читает книжки по своей интереснейшей специальности, ведь поступает в этом году в университет – у нас с ним разница в шесть лет, но сейчас рассказ не об этом, он совсем не о семье, не о папе, маме и брате, наш рассказ сейчас, дорогие читатели, идет о временах мятущихся и о поколении поколений – а мне тогда надо было распаковать печатную машинку и сесть писать роман – детский тогда еще роман с различными псевдонимами героев, детский в том смысле, что стиль не был отточен и сформирован до конца, если сейчас, конечно, его можно назвать сформированным.

Пока в Коуде учился на переводчика, я также подрабатывал в различных газетенках, этакий маленький журналист, оттачивающий слог на газетных колонках – писать о том, что видишь – мне выдавали задания, как, например, поехать на какую-то конференцию и о ней написать статью, и я ехал, ловил все, что можно было поймать интересного на таких конференциях, писал о качестве участников и количестве выступлений, отдавал в издательство гонзо-статью, приправленную заковыристым слогом, и мне исправно платили, и я исправно писал – хорошее упражнение в литературных художествах, я развлекался в начале третьего десятка лет, такое было студенческое веселье.

Жан и Грей

Допивая портвейн, который купил Джей Никто, и прячась от полиции в кустах, Жан вспоминал всю ту историю, в которую не поверил Джей. С Полем Сезанном Жан познакомился в конце пятидесятых в университете Экса. Там они оба изучали юриспруденцию – Жан с рвением и удовольствием, Поль – лишь из-за желания отца. Разговорившись с Жаном, Поль пригласил его в городской музей – он интересовался живописью, любил разглядывать картины давно умерших художников, параллельно с этим занимаясь в местной школе рисования. Отец оборудовал Полю домашнюю мастерскую, где тот мог изображать на холсте музыку Экс-ан-Прованса, рисовать человеческие страсти в мрачных тонах.

– У моего отца много денег, – говорил Поль, показывая свою студию Жану, – он все тут оборудовал.

– Но ведь дело не в том, что снаружи, а в том, что внутри, – отвечал на это Жан.

– В каком смысле?

– Искусство ведь идет изнутри, потом уже захватывая все снаружи.

Поль так не считал. Он был странным импрессионистом и изображал все, что видел вокруг, совсем не думая о том, что у него там внутри. В отличие от Жана, Поль не стремился передать свое ощущение на картине, он бездумно показывал то, что видел своими глазами, давая шанс зрителям картин подумать самим.

– Я простой иллюстратор жизни, – говорил об этом Поль. – Я не хочу, как ты это делаешь, Жан, искать какую-то «музыку». Мое искусство начинается из эмоции, внешней эмоции, не внутренней, и я отдаю эту эмоцию холсту.

На картинах Поля Жан мог лицезреть гениальность изображения пустых людей, стены по краям были изображены так реалистично, что от созерцания порой захватывало дух. Уверенные, словно отрезающие все остальное, мазки, изображающие свет, перемежались с потоками тени на заднем фоне. В девушках Поль видел налитые яблоки и именно так их и рисовал. Бури лиственности захватывались громадами гор, а ярчайшие краски фруктов тонули в белоснежных скатертях. Иногда, рассматривая картины Сезанна, Жан даже завидовал таланту Поля, так все было мастерски изображено, так все захватывало взгляд.

Через несколько лет Поль уехал, оставив Жана без друзей в пустынном городке. Один лишь Сандро был собеседником неудавшегося художника. Жан рассказывал сапожнику о том, что уже больше десяти лет живет здесь, портит холсты, которые покупает на деньги Сандро, честно заработанные починкой сапог, или на деньги от нечастых продаж картин и думает, что рано или поздно красота все-таки покажет себя в неожиданном откровении.

– Ты никогда не думал о том, что от тебя родители хотели совсем не этого? – однажды спросил Сандро, когда они вместе сидели с прохудившимися сапогами в руках и орудовали инструментами.

Родители от Жана не хотели совершенно ничего, он хорошо это помнил. Родившись через несколько лет после отречения короля Карла, попав в прекрасную республику, где правит верная идеям равенства аристократия, Жан оказался в семье в глухой деревне, где никому не было до него дела. Три дочери и пять сыновей – каждый новый ребенок желал, чтобы все внимание было направлено исключительно на него. Самый молодой из детей, Жан, казалось бы, заслуживал этого, но все, что делали родители – наняли воспитателя, чтобы тот учил Жана языкам и различным наукам. Дети разъехались по стране, каждый в поисках собственного поприща, на котором можно было бы сделать состояние под конец столетия, а родители целыми днями пропадали на работе, занимаясь в конторе скучными бумагами. Жана нехотя отдали на учебу за пределами дома, отправив в Экс-ан-Прованс, в университет, который с радостью принял способного ученика. Иногда родители отправляли деньги, но в письмах оставались сухими – наверное, такому их научила контора. Жан понял, что по жизни ему суждено идти только одному.

– Родители ничего от меня не хотели, – ответил тогда Жан. – Я сам себе всю жизнь придумал.

Но в Эксе Жану чего-то не хватало, и, в конце концов, не найдя этого «чего-то», спустя шестнадцать лет на одном месте, он уехал. Решил, что так будет для него лучше, а мир сам себя раскроет в дороге. Тем более, что Сезанн, если верить его редким письмам Жану, давно покинув Экс, путешествует по Франции и кое-как пытается жить, наслаждаясь дорогой. У Жана были кое-какие сбережения, ведь он откладывал деньги, получаемые с ремонта сапог и продажи картин.

Скопив небольшую сумму, Жан отправился в Марсель, гигантский город и крупнейший порт страны, откуда со всего мира стекались тысячи иностранцев и так же растекались по этому же самому миру. Этому способствовало также и недавнее открытие Суэцкого канала, соединяющего теперь Индийский океан и Средиземное море. Жан собрал свои немногочисленные пожитки, попрощался с Сандро и мысленно с Эксом и отправился в путь. В Марселе Жан планировал снять комнатку и хорошенько подумать о том, что ему делать дальше. Открывались большие перспективы – хочешь, рисуй море на пристани, а хочешь, отправься в Африку и рисуй море с южной его стороны.

Через семьдесят лет странствий Бродягу Жана вдруг занесло в Тофф – он несколько раз обошел земной шар вокруг, ни разу не побывав в родной стране Джея. Никто и всей его компании, и теперь решил изучить и этот чудесный край, в котором люди пытаются жить, что получается у них совсем неплохо. А после того, как Бродяга побывал в Тоффе, в Коуде и в Пайле, отпраздновав там свой сотый день рождения, он отправился еще дальше – в неизвестность.

Свобода

Свобода подразумевает ответственность – мама уже не кричит из окна, что нужно заходить домой, если мы долго гуляем, а отец не наказывает, если вдруг найдет в кармане сигареты – все стали свободными и получили вместе с этим ответственность, гигантский новый груз на плечи. А ведь следить за своей свободой – это не так-то просто. Почему многие из нас не ложатся спать вовремя: это приступ вдохновения, желание показаться взрослым или просто нежелание засыпать – вариантов множество, но так или иначе от нарушения ритма страдает организм. Почему многие из нас пьют и курят: опять желание показаться взрослым или нежелание бросать, может, иногда присутствует некий стильный ореол – и снова страдает физическое тело.

Кто-то подумает: наверное, поколение забывает о теле, так как думает о душе. Не тут-то было, поколение почти не думает о духовном, забывая об источнике своих жизней. Редко поколение задумывается о непреходящем, хоть и не так редко, как могло бы – есть еще надежда, есть вера в моем сердце, ведь с каждым новым поколением мир расцветает, с каждой новой идеей неокрепшего ума мир продвигается к своему сладкому окончанию.

Свобода дает право делать все так, как хочется – никто не видит, что вы поджигаете очередную палочку смерти, засыпаете на рассвете с бутылкой или проглатываете новую дозу запретного и манящего вещества – но, может быть, в этой свободе кроется и проклятие. Стремитесь к духовному, дорогие читатели, развивайте свое поколение и ведите его навстречу следующему, помогайте миру стать лучше через синтез эпох и идей, станьте собственным катализатором мира прямо сейчас.

Каждое поколение рассыпает новые семена, которые дают всходы как раз, когда подрастает поколение следующее. Мы пожинаем плоды предков, тем не менее учась все-таки на своих ошибках. Суть материального успеха как раз в том, чтобы, познав плоды семян стариков, посадить свои, новые, улучшенные семена, для потомков – после этого уже можно идти к успеху духовному, но о тропинке к нему догадывайтесь сами.

Судьбы лиц поколения

Через несколько часов, закрутив папиросу, Джеймс дает всем ее понюхать, проносит перед чужими носами, Рэй с улыбкой нюхает, плотный аромат купленного недавно табака из плотного кисета чувствуется издалека, Мари и Макар, Тар, кто-то зачем-то, поколение поколений, о котором почти все в этом романе, сидит рядом со мной, и я чувствую удовлетворение созерцанием мирового пространства под ногами, когда делать совершенно нечего, ведь в мире все уже сделано так, как надо. Я говорю:

– Как? – имея в виду вопрос Джеймсу о том, нравится ли ему новый табак, Джеймс кивает мне утвердительно.

– А хочешь поехать в Тофф, Джей? – спрашивает Мари, две ровные прелестные косички по бокам сползают на плечи.

– А что там делать?

– А что ты делаешь здесь? И что будешь делать в Редде?

Это верно, стоит смотаться и в Тофф, подумал я тогда, глянуть на гигантский город, в котором не бывает дождя, прогуляться по старинным мостовым, ощутить дуновение старых дряблых времен – тем более скоро начнется лето, лето в Пайле тяжелое, жаркое, тело превращается в липкий шар – а тут вот как выходит: либо всю неделю быть грязным, так я хожу в поход, например, либо же мыться каждый час, если я живу в городе – что ж, приходится мыться каждый час – в Редде лето почти такое же – поэтому-то мы и решили после того, как я вернусь из Редда, поехать в Тофф, купил билеты, я и Мари – странное путешествие, подводящее к логичному завершению, ведь выходит этакая замкнутость, закругленность, заключенность на самом себе – сижу сейчас в Тоффе, старик за печатной машинкой, и пишу о старых годах, а ведь, приехав тогда в Тофф, я и не думал, что через несколько лет всерьез там поселюсь, сниму квартирку с видом на простирающийся город и буду лежать на скорбной своей кровати в воспоминаниях – но это уже другая история, сейчас я еду в Редд, собрал ну совсем маленький рюкзачок, оставив все вещи дома у родителей, ведь ехать одну короткую ночку – сяду на поезд вечерком, а утром уже буду на вокзале Редда, тихий переезд на юг, совсем немного, гусеницы поездов и стоящие на путях улыбающиеся молодые краснолицые железнодорожники, поленницы диких поселков, рыбаки, мосты над парой речушек, грузы лесопилок, одиноко стоящие деревья, как на детских топографических картах, внимательные стада коров, отражения луны в чистых волнах, и вот он, Редд, здесь мой детский сад и первая школа, пустынный город моего детства, заросший листвой – один из самых зеленых городов, которые я видел, хоть кто-то и доказывал мне, что в Пайле атмосфера приятнее из-за леса – а загвоздка в том, что пайловский лес находится вокруг города, а лес Редда из его деревьев – внутри, такие дела – тут меня встречает бабушка, у которой я и поселяюсь, милые блинчики спозаранку после поезда и долгие истории, вспоминаю это с улыбкой на глазах за скорбной чашкой чая сами знаете где, ночное чаепитие с печатной машинкой, полночь, внутри мне почти сто лет, у меня уже, наверное, маразм, а я тут дорогим читателям сам читаю мораль – ни черта нет, ни родных, ни семьи, зато куча денег и написанных книг, которые по одному экземпляру каждого выпуска стопками отдыхают в шкафах, а еще вечера прозы Тоффа, на которых я читаю свои произведения, в которых рассказываю об уже мертвом поколении, грусть старика, ну и что с того, Кое-кто постарше сверху все видит – в моих строчках прошлого поколение живо, ой как живо, правда, кто-то бегает и без устали говорит, кто-то водит безумные машины, а кому-то суждено лежать, как Илли в лечебнице Редда – я пришел ее проведать посреди недели в этом маленьком городе – а кто-то говорил, что и неделю здесь жить – это долго, говорят, делать тут нечего, ноль занятий, но я ищу спасение досуга в общении – нужно с Илли обжевать все, что можно, ей ведь там скучно, наверное, лежит, кушает таблетки и приводит свою душу в норму.

– Как ты здесь?

– Ничего, лежу, читаю книжки… А вообще… не хочу здесь находиться, родители меня заставили лечь, я уже и сбегала, неделя пьянства – вернулась к тому состоянию, что было до лечебницы. Теперь заново восстанавливаюсь.

И эх – какая печальная история, но ничего тут не попишешь, оставляю Илли после миллионочасовой беседы и иду продолжать путешествие, а ему нет конца – дорога расстилается все вперед прямо под ногами, остается только топтать, торить тут уже нечего. Не то, чтобы я верю в судьбу, предопределенность и все такое, просто я рад любому событию, любому стечению обстоятельств, так, будто все предопределено, правда это или нет, все работает – мои розовые очки, которыми я гляжу на мир, реально помогают, я радуюсь всем мелочам и только так до сих пор остаюсь в живых – ведь кое-кто живет без розовых очков и не выдерживает давления мира – как, например, Артур, который выпрыгнул из окна Редда большое количество лет назад.

Мы с Артуром частенько гуляли по главной аллее Редда, пока я еще тут учился в школе, тихие закоулки, ничем не нарушаемое спокойствие, чувствование глупого пространства, радость и самонаслаждение внутри Кое-кого, город, утопающий в зелени, тут поэтому и дышится легче, особенно если ночью прольет дождик, розовое небо с боязливыми собаками вечерком перед этим, непрерывная шутка, выглядывающая из-за облаков, небесный театр, представление в виде заоблачной луны.

– Курить самокрутки – это ритуал? – иной раз спрашивал Артур.

– Конечно, да, – отвечал я. – Когда люди сигареты курят, они же не осознают, что делают. А так выходит, что это как медитация, полное сосредоточение на текущем моменте и тотальное осознание.

Любовь

В глазах завсегдатаев баров – похоть, я стою с бумажником и стаканом томатного сока у барной стойки, Артур выбирает что-то с большим содержанием спирта, на улице проявляют смысл старых песен через гитару, полицейские тут же караулят наши песни, миллион строф близлежащего бара, пока ночной город сияет неоном домов и яркостью автомобилей, а одинокая девочка в очках ждет кого-то на ночной трассе, мертвые высотки посреди всех этих картин, альпийские травы рядом, а из трубы на горизонте медленно вырастает облако, великое приключение в неизвестном, скромное обаяние буржуазии улиц, мы не смотрим на девушек слишком долго, чтобы не влюбиться, и они поступают точно так же.

Через некоторое время Артур влюбился-таки в одну девчушку, загляделся на нее, она некоторое время назад отправляла свои голые фото в попытках стать для кого-то любимой – прошлое этой девушки Артура не смутило, грязная карма в подвалах мира взрослых людей.

– Вы прекрасны, – говорил ей Артур, и она действительно была прекрасна, она сама это знала, каждая девушка по-своему прекрасна, безупречна этакой необъяснимостью, богиня и все такое, хоть я и помню, что крепко привязаться к кому-то означает целенаправленно сделать дырку в своей душе – в своем сердце, если угодно – Артур так и поступил, может, и не целенаправленно, но совсем скоро он провалился в любовь с головой, а девушка эта, наоборот, все сильнее из любви выныривала – как результат, Артур подсел на таблетки от депрессии, которая развивалась из неразделенной любви, девушка переставала ее дарить и потихоньку отдалялась, а потом одним теплым вечером Артур сидел на подоконнике в своей квартире да и вывалился, бедняга, ничего почти не соображая после приема своих таблеток.

Да, проблема многих не в том, что они не могут найти то, что им нравится, а в том, что они не могут полюбить то, что у них уже есть, а тем, кто просил меня научить чистой жизни, я смеялся в лицо – это ведь было так просто, жить и радоваться тому, что происходит вокруг, а потом вдруг оказывалось, что смеяться в лицо никому не надо было, нужно было все же разжевать элементарные правила жизни, перемять мысли об истинах, раз Артур не нашел ни одной – ни единой, понимаете, дорогие читатели – зацепки, соломинки, которая удержала бы его от прыжка – дело тут еще и в таблетках, наверное, но, так или иначе, ищите смыслы жить, друзья, ведь каждый – часть небесного плана, даже один из моих знакомых, который продает запретную радость в пакетиках, или самая тихая девочка на лавочке в конце парка, да вообще все – это великое творение, попробуйте поспорить, что вы – не чудо.

Редд

Церковь Редда – храм христианства и науки Иисуса, великий крест, на котором иисус стал Иисусом, упирающиеся в небо золотые крестики и купола под ними, внутри – старушки в платках, тихие шепотки молитв и молчаливые иконы, наблюдающие, где бы я ни стоял, а, помню, раньше у Кое-кого, наблюдающего с Небес, я просил в церквях много всего, в том числе и нормальный смысл жизни, чтобы было, зачем жить, просил и просветление, и удовлетворение от правильно выбранного направления жизненной реки, теперь же мне оставалось только благодарить за все подряд да радоваться, таким хорошим все вокруг стало, лишь поклон Иисусу за дарованный людям путь.

В Редде на машине рассекает по узким улицам Йен, он ловит меня, случайно проезжая мимо, пока я иду с церкви после лечебницы, гудок, это машина, которую Йену подарил отец, просто так, даже не на день рождения, мир скользит по стеклам машины, размазываясь в единую кашу, тихие поездки:

– У нас такая солянка на вечеринке была… солянки… всегда, – за рулем Йен смотрит строго вперед. – Вчера все собрались… Да и вообще… всегда собираются несовместимые личности… обсуждают вещи… просто смехотворные… Умора.

– Кто был-то?

– Говорю же… все.

Толпа, за которой можно просто волочиться, не думая ни о чем – ни о этаже, на который нас поднимает лифт, ни о количестве человек на квартире, ни о будущих проблемах, ни о тянущихся из прошлого долгах – ни о чем, кроме того, что действительно важно, а важно сейчас – просто волочиться и наблюдать мир.

– А как собираются вечеринки? Или большие ночные прогулки? – спрашиваю я у Рамы, этот парень поступил в университет в Тоффе, доживает перед отъездом последние деньки в Редде – город первых пеленок и первых шагов, первых ошибок, первой любви и песен, первых побед и поражений, пахнущий кучей деревьев и всего лишь парой возможностей, ведь заняться тут почти нечем.

– Они спонтанны, максимально случайны. Когда хочешь собрать вечеринку, обычно ничего хорошего не выходит – если нет хорошего организатора, который бы все устроил. А вот спонтанность – это наш конек, бывает, что случайно соберутся такие лица, о которых и подумать не мог – а они тут как тут, общаются со всеми и смеются.

Мир – единая светящаяся точка, когда я гуляю под окнами своего первого в жизни дома, ведь все становится зацикленным, кругом внутри мира, и твоя жизнь – точка, капля на поверхности океана мировой жизни. Потом вдруг я запрыгиваю в тесную машину поколения, и мы выезжаем за город, чтобы кое-кто искупался в котловане, а кто-то просто постоял рядом, попил квас, да мы бы повернули обратно – но не все так быстро и просто, как кажется, пара строк, ага, но в них-то куча приключений и маленьких забавностей, как, например, та, что мы рассекали под родные мелодии, разносящиеся из магнитолы, за окном – стекло опущено до конца – висели автобусы отдельных облаков, за каждым из которых солнце на чуть-чуть пряталось, и, если дорога ровная, можно ехать бесконечно сквозь плоские колосья полей, пока не начнется небольшой водоем с грязной водой и кучей пузатых семьянинов, которые пускают своими сосисочными кострами дым над берегом, потом прекрасный закат с лучами в разные стороны под облаками и гигантским золотым лучиком на волнующейся воде, немного искупаться и, эх, снова Редд, через бездорожье – а кто не ощущал восхищения перед дорогой, тот самый ветер в лицо и мчащиеся поля – лучше и быть не может.

– Дайте собаку потеребить, – говорит Крис, хрупкая девочка, с которой я учился тут в школе.

– Да чего там теребить, это же штука маленькая, – отвечает кто-то, а собака и правда маленькая, кто-то привел ее сюда, все вокруг чешут ей за ушком, кто-то дымит мне папиросой в лицо, кто-то вспоминает школьные истории, а я улыбаюсь направо и налево, такой вот способ существовать, и удивительный фокус, который заключается в том, чтобы найти нашу компанию, которая как снежный ком становится с каждой минутой все больше, а фокус таков, что можно пройтись по небольшому городку и неизбежно подцепить нашу толпу в течение десяти минут простой прогулки, так это все и происходит, Рама спрашивает:

– Ты в Тофф едешь? Потом расскажешь, как там, я через пару месяцев поеду на первый курс.

– Хорошо, – отвечаю.

В баре мы вспоминаем старые времена, ну, как я говорил, забавные школьные ситуации, как мы пытались учиться здесь, пока еще не понимая, что учение – свет, кидались бумажками на уроках, портили дверные ручки особо ненавидимых нами учителей, ходили по крышам, бегали по дворам, пока, наконец, поколение поколений в итоге не оформилось в то, что вы видите сейчас, зайдя в один темный бар в Редде.

Города

Пустота, она везде одна – мосты над рекой Коуда и тихие улочки Редда, грязные дворы Пайла и неоновые небоскребы Тоффа, куча лиц, некоторые женаты, парочка еще и с детьми, кто-то тут, кто-то там, но все еще более-менее встречались между собой и общались – это тогда, теперь же всех разбросало по земному шару, Йен, например, у отца в Германии, а Джеймс в Чехии, Люсиль все там же, в Коуде, Макар так же катает на своей машине, а Лиса гуляет по лесам страны, представляете, теперь у кого-то уже внуки, а кто-то пропал или умер, такие вот дела – хоть сейчас мы говорим о том золотом времени, когда никто не знал о бушующем будущем впереди, промежуток между двадцатью и тридцатью годами, сладкое неведение, посиделки на ночных скамейках Редда, когда в ту короткую неделю я выходил с полным животом от бабули, мы, помню, оценивали стоимость товаров здесь и сравнивали ее со стоимостью в больших супермаркетах Коуда, удивляясь разнице – иногда гремел гром, зеленый город редко орошался дождем – но все же лучше редко, чем никогда, как в Тоффе – раскаты по всему горизонту, пока мы, наконец, не тонем, а под утро все резко высыхает, так что остается простая черная грязь, липкая для обуви, а еще влажная и вязкая.

– Мне тут не очень нравится, Редд скучный – говорит кто-то, пока мы собираем народ на вечеринку к Крис, как раз собираются тучи для дождика.

– Ну, это от отношения к городу зависит, ага, – а мы закупили все подряд, отворили дверь квартиры Крис и расположились, составив стулья возле тяжкого стола, ах, та прощальная вечеринка – я ведь после этого в Редд так и не вернулся, последняя ночь города детства – жуткая пьянка, если говорить честно о том, что творилось вокруг меня, бычки, запускаемые Рамой из окон сквозь дождь, и разговоры о правильных тостах, как, например:

– Высоко-высоко в горах жил-был один пастух, – и так далее, Йен тут рассказывает о моде, о дорогих ее вещах, о простых и милых сердцу событиях, в спальной спят особо уставшие, полные потные комнаты духоты, тихие посвистывания балкона, попытки понравиться девушкам, а особенно хозяйке, Крис, тут тонкие рюмки, рассоединение по парочкам, ненадежный сон и грязный унитаз, а унитаз на таких посиделках – это всегда точка отсчета, когда ты закрываешь за собой дверь туалета по причине сами знаете каких дел, мир за спиной замирает, и можно сделать кое-какие выводы, пораскинуть, так сказать, мозгами, чтобы уследить за своей кармой на вечеринке, один на один с унитазом, пока поскрипывает дверь, рассуждения о том, стоит ли возвращаться в гостиную и продолжать этот ужас или нужно просто пойти и лечь на последнее свободное спальное место, оказавшееся рядом с каким-то парнем, у его сегодняшней кровати для подстраховки лежит тазик, а лечь рядом с парнем – вопрос деликатный, но спальных мест нет, хоть я и закидываю последнюю удочку на сон на диване в гостиной, свет там потушен, но едва я захожу, приходит понимание, что больше всего хозяйке сегодня понравился Рама – они там в одиночестве хрустящего дивана, Крис выбрала не меня, сожаление, но не стоит мешать – поэтому я возвращаюсь в спальную, сплю свои хрупкие четыре часика, пока не приходит время уходить и досыпать оставшиеся пять часов у бабушки – Редд, идти минут десять, только взять кофеина в круглосуточной аптеке, если он есть.

Вечеринка – это целая жизнь

А потом снова переезд – словно задвигается очередная шторка, протяженные степи, автобусные облака, красивые люди по соседству в вагоне, опять в Пайл, насладившись Реддом, тут меня встречает дацан – храм буддизма и науки Будды, великое дерево, под которым будда стал Буддой, я с поездки решил забежать, внутри – мутный денек в плане облаков, шуршащий кузнечиками лесок вдоль ограды и тихие разговоры прихожан неподалеку, здание в центре всех буддийских штучек и построек – это главное здание здесь, там над полом возвышается статуя Будды, он сидит, глаза полуприкрыты, как у меня почти всегда, медитирует свои пустотности, поклон ему за дарованный людям путь и дальше за приключениями, как, например, кормление диких коз на окраине Пайла или пресловутые вечеринки.

А ведь вечеринка – это целая жизнь, рождение здесь – это переступание порога, проникновение в неизвестный мир пока еще тихих разговоров перед началом веселья, вот ты становишься ближе ко всем, а все становятся ближе к тебе, алкоголь выводит всех на один уровень, а кто-то и без него уже на одном уровне со всеми – это зрелость, далее следуют частые перекуры на балконах, долгие тосты и затяжные разговоры, от которых не отделаться, да даже если повезет в этой жизни на вечеринке, то можно найти свою любовь – так же как и в жизни, шансы найти настоящую любовь невелики, ах, девушки вечеринок – тип девушек, не требующих долгих ухаживаний, ведь все просто и быстро прямо здесь и сейчас, а все, что происходит на вечеринках, только на них и остается, и когда в обед следующего дня все расходятся по домам нормально отсыпаться, это символизирует смерть той короткой жизни, такова она и есть.

В описываемое время почти все закончили свои университеты, почти все устроились на работы, мы ходим в бары по пятницам и гулять по воскресеньям – мы в моменте перехода к зрелой жизни, это наш распорядок, только вот я его ломаю своими путешествиями и рассказами туда и сюда, как тогда отметила Мари, ободряю того, кому тяжело или грустно, своими дурацкими советами, ага, лечу всех, кроме себя, летаю между компаний, а сам почти одинок, ловлю чужие взгляды на себе, но сам никому взглядов не кидаю, и есть ли смысл жить, и есть ли он, спросили бы вы, дорогие читатели, а я вам уже двадцать тысяч слов написал, чтобы вы сообразили, что смысл здесь один – радоваться, но радоваться не в простом наслаждении или глупом получении удовольствия, а в наблюдении окружающего, ласкающего глаза, мира, вот здесь и находится покой, отстраненность, легкость, красота, тишина и мой путь.

Тяни, пиши

Я слушаю верные ноты из магнитолы автомобиля, музыка поколения – вы ее можете слышать сейчас из любого дома, из любой квартиры, где молодежь слушает что-то свое, только не включайте радио, там передают совсем не то, одно замызганное старье, которое из нашего поколения не слушает никто, почти никто, хотя красива-то любая музыка, а особенно музыка сердца, которую можно слышать даже в полной тишине, этот гул ушей в медитации или просто в простаивании вечера перед звездами, ведь внутрь – это единственный путь наружу, подумайте, или как тогда я спрашивал у окружающих, так ли это, и узнавал, в чем красота:

– Красота в простоте мгновений, – отвечали люди.

– В твоих поступках.

– В вине.

– В солнечных лучах и улыбках дорогих тебе людей.

Давно это было, такой вот опрос, тихий и милый, после которого Тар мне сказал:

– Все нормально, Джей, тяни, пиши.

– Тянуть что?

– Тяни самокрутки… А, вообще-то, тяни свои метафоры из воздуха, как ты умеешь, – а тогда я этого почти не умел, хоть и кивнул, давая себе понять, что все впереди, тогда подумал, что буду упрочнять свою прозу на новой печатной машинке – ее купили мне родители на первом курсе университета, прекрасная была пора, до сих пор с тоской вспоминаю то чувство сидения на плечах у родителей, отсутствие постоянного заработка – ведь нужно было в то время находить знания, а не деньги – и получение денег по почте, хоть мама и говорила, что следует вырастить своих детей и выучить их всему, круговорот людей, хоть я и не понимал этого и чувствовал себя обузой, а теперь я понимаю, что все всегда было на своих местах, что все было так, как нужно – без малейшего намека на неверность.

Я припоминаю это в машине поколения – середина мая и большое озеро в пригороде Пайла, на котором мы с поколением ночуем, здесь вокруг безупречная природа – серьезно, никаких упреков, природа была бы той же самой и без людей, они лишь все портят и пишут на старинных камнях гадости – тут тихо, не считая сверчков, вековая паутина между тысячелетними утесами, испуганные кузнечики с собственными мелодиями, взбудораженные бабочки и мотыльки, а пока мы здесь, в пригороде, куча вечеринок в городе – странная и неправильная причина для сожаления – но до города нам по ужасной трассе ехать часа два, поэтому мы вздыхаем и наслаждаемся у озера друг другом, отдыхаем, веселимся немного, кидаемся песком, разжигаем костры, жарим мясо, кидаемся в воду, пытаясь не утонуть, набираем по ошибке воду в нос, а вечером мне почему-то вдруг грустно в отсутствии любящего тепла, без комочка любви в кроватке рядом нет ощущения благополучия и порядка, все тихо и смертно, никаких объятий и нестройных поцелуев, ночь комаров и отдыха от городов на деревянной базе отдыха в старом добром лесу, который всем навевает только чистоту.

Проснуться, сварить кашу в котелке у домика, который мы арендовали здесь на несколько дней, затем искупаться в озере, чтобы получить заряд свежести на весь день, помедитировать на берегу поодаль от толпы, прогуляться по лесу, который приезжие замусорили так, что страшно подумать о том, что творится у них в головах – пакеты, банки и бутылки у тропинки, наблюдающие лес, чужие и не знакомые здесь никому, не умеющие нормально разлагаться, портящие экологию, тихо лежат, брошенные беззаботными умельцами, которым ничего не скажешь поперек их собственных мыслей, а лес – это паутина на лбу, это сухой валежник, скрипящий подошвами, это пересвистывания птичек и воспоминания о собственных одиноких лесных прогулках, идеалистические прыжки к свободе и холмам святого безмолвия и святого уединения, пешеходная свобода, у бродяги двое часов, на одном запястье луна, на другом солнце, оба ремешка сделаны из неба – постигать великую природу, только обычно намного глубже в дебри.

Смерть

Поколение поколений, брошенное, растерзанное временем, как же беспокойны его лица, я ложусь спать в домике последним, оглядев посапывающие груды тел, пожелав всем приятных снов, растянувшись на незанятой кровати, покрадывая редкие спокойные сны перед отъездом.

– Джей, а ты собираешься машину себе покупать? – спрашивает на озере Макар, это он привез нас сюда на своей.

– Не-а, я не резиновый бродяга, а кожаный.

– Это как?

– Ну, я на ногах путешествую, ведь из окна машины много не увидишь, – я ведь так и не купил машину, всю жизнь на верных двух ногах, брожу, как бродил по берегу и тогда на том гигантском озере, закаты тонули в северо-западных волнах и расплывались по линии берега на той стороне, глубокие, горячие прибрежные пески, в которых тонут ноги, можно помедитировать на бревнах, которые лежат зачем-то тут и там – но и без трагедии нигде нельзя обойтись, ведь без туч мы бы не знали о том, что такое солнце, так и без трагедий не прожить нам в познании счастья, что интересно, трагедия снова на воде, на этом нашем озере человек из компании соседнего домика с базы отдыха выходит на лодке почти в центр озера, на борту – этот человек и его девушка, человек отталкивается от борта и ныряет в теплую водичку, наверное, в теплую, я сижу на берегу, сужу и не знаю наверняка, рядом со мной на раскладном стульчике посиживает с биноклем дедуля, он лупит шестнадцатью линзами разных размеров, собранных в одну, на нырнувшего парня, а парень этот не выныривает ни через минуту, ни через полчаса, девушка его немного гребет сторону берега, пока не выбивается из сил, ее цепляет спасательная шлюпка, ринувшаяся с берега, один из спасателей кое-как пересаживается в лодку к девушке, два тихих бугорочка по воде приближаются к берегу – такие вот дела, девушка плачет весь день, парня больше нет, он сделал полный цикл и скоро начнет новую жизнь бессмертной души, полицейские составляют протокол, думают, а вдруг это девушка столкнула несчастного паренька в воду, но дед, стоявший с биноклем, дает показания, все на своих местах, только тяжкое горе в соседнем домике на тихой базе отдыха – нет больше человека, и никто им не скажет, что такова была его карма – если по-простому, закон причины и следствия, или сохранения энергии, если вы любите физику – а пока пора спать, все укладываются, ведь завтра с утра надо собирать вещички и ехать, а поверх этого еще и приближалась дата купленных в Тофф билетов, пора было и мне подготавливаться, сейчас только доехать до Пайла, подсобрать вещи у родителей, которые я у них дома раскидал по углам, забраться через несколько дней в поезд с Мари и покатить в большущий город рекламных вывесок, город, в котором не бывает дождей, но и солнце в Тоффе не печет так, как печет здесь – а пока прощание с Пайлом, пусть Макар вывезет нас с этого озера, и мы снова очутимся на горячей мостовой, предвосхищая новое общение, новую прогулку или вечеринку.

Манифест дороги

Но никакой горячей мостовой – с утра на озере пошел ливень, затапливая палатки тех, кто выбрал ненадежный тонкий тент взамен домикам, мы же свернули все наши пожитки, попеременно уворачиваясь от капель, собирающих всю грязь с крыш, пока катятся по шиферу, тонкие струйки с козырька выхода из домика, пока все мы загружаемся в машину, летим сквозь ливень в Пайл, который к моменту нашего прибытия уже весь мокрый до нитки, в дороге – лысые щели в лесах и пренебрежительные взгляды водителей наперерез в мокрых автомобилях, тонущие деревья и динозавровые хребты, утопающие в молочном тумане дождя, манифест дороги – ехать, как манифест счастья – жить, это подтверждают встреченные утки в озерцах вдоль трассы, так вот, немного отдышаться у кого-нибудь дома и двинуть на вечеринку, а еще лучше, если эта вечеринка случится прямо тут.

Резкие взрослые, выходящие из управления судебных приставов и хватающие с прилавков водку – сквозь все это мы проходим по дороге к новой вечеринке, которую, конечно же, организовал Тар – ох, сколько же их много, этих встреч, огни на конце улицы из балкона и крики внутри квартиры, прокуренные окна, тысячи куч людей, засаленные пальцы держателей рюмок водки, девочки падают в разные стороны по краям коридора, пока все вокруг обсуждают текущие стычки уличных банд Пайла, городские бои под полом, решающие исход дел наверху – и так далее, до пяти утра, трясучка дополнений алкоголя и веществ у лиц поколения, обсуждения того, что кто-то должен кому-то за прошлые долги кого-то кому-то, адские ливни перебранок, тихие сопения соглашений, крики, будящие соседей за очень тонкой стеной, а за окном мотыльки метаются в попытке попасть за стекло уличного фонаря, и чего стоят только облака ночного неба, мутные молочные облака темнот северных полей, фонарики темного разлива вина, превращенного вдруг из воды и развращенного, приготовить в духовке шарлотку, а на плите яичницу, выпить стакан томатного сока – первый спад после пика вечеринки происходит в тот момент, когда ты впервые смотришь на часы, когда происходящее вокруг скатывается в первую за весь вечер скуку, и нужно думать что-то следующее – лежанки на полатях кроватей теней грустных гостиных с разговорами о веселых изменах бывших парней и девушек с меланхоличными и ироничными вставками, разговор льется, пакетики с чаем в кружках грязного отребья отчаянья в смысле чая, куски пиццы повсюду, которую покусали и бросили, как иногда делают и с людьми, чистые кружки тут и там только что воды, надо выйти прогуляться, чтобы проводить девушку, которая хочет ночевать у себя дома, а не в грязном Здесь, а потом вдруг Тар говорит, что у него завтра смена в ресторане, завтра вдруг работа, полусонный Макар нехотя заводит машину, и мы мчим отвозить ту девушку и Тара по домам, чтобы тот выспался к завтрашней атаке покупателей на кассе приема заказов различных вкусностей и пряностей, едем по трассе – а я взялся провожать всех этих друзей в одних тапочках на переднем сидении – каруселим разнообразные мили под автострадными фонарями снабжения светом дальнобойщиков, Макар беден, он хочет спать и трет глаза перед красными светофорами, ночь гудит дымом и шелестит развевающимися одеждами, будто это не ветер из приоткрытого окна, а магнитола в приборной панели, играющая мелодии, поддувает на нас, вспархивающие из кустов птички пытаются нас догнать, но все тщетно – человеческий прогресс с его автомобилями во всей красе, подсвеченные своей светоотражательной способностью знаки, помогающие ориентироваться, пока мы высаживаем Тара после высадки девушки и возвращаемся в квартиру всеобщего веселья, когда где-то в середине возвратной поездки под воздействием серьезного ветра из окна машины я обличаю окружающих людей, совершенно всех, в их доброте, красоте и личной – ведь у каждого своя – беззаботности, о которой почти никто не знает, это вдруг мне самому подтвердилось с Небес и тут же самоуничтожилось, чтобы я не уяснил весь мир до конца, а так же и продолжал его изучать, а изучать тут было еще много всего – закутки квартиры тихи, когда мы приезжаем, протереть немного столы, потом немного поспать и высыпать кучей на островок мирного города в девять утра, поблагодарив хозяина квартиры за гостеприимство и мысленно извинившись перед соседями за ночной шум, выспаться удалось не у всех, я вспоминаю ночь – там все те же краски, людям очень жарко, но холодно в сердцах их, лишь один был цепкий, хваткий вопрос посреди безумия:

– Ты вообще злишься на кого-нибудь? – спрашивает Тар в центре безумия перед самым первым спадом после пика вечеринки. – Всегда такой спокойный и расслабленный.

– Так ведь выходит, что, если начинаешь на кого-то злиться, обижаться, например, это означает, что тот человек тобой управляет, получается, ты идешь на поводу у другого человека, отдаешь ему свою энергию, которой не так уж и много.

Кухня

Кухня – философский уголок в два часа ночи, тут такие идеи витают, о которых в трезвом уме вы бы и не подумали, каждый здесь уверен в своей гениальности и в правильности своих мыслей, делится скрипучими деталями прошлого с другими сидельцами, которые потому слушают внимательно, что пьяные.

Я никогда не мог понять тех людей, которые могли не общаться с кем-то или избегать встречи – ведь что должен сделать человек, чтобы другой не стал с ним общаться, это абсурд, не достойный места в нашем мире, где в разговоре можно найти подход к каждому и каждого сделать если не другом, то хотя бы близким знакомым. Поэтому я старался всех помирить, всех передружить между собой и каждого сделать близким к другому.

– Смотрите, – я обращаю внимание всех, кто тут курит на балконе, на красоты светлеющей картины за окном, шелковистости трав, высящийся из-за магазина дом и первые машины. – После такого книги и охота писать.

Раскидал по разным встречам и поездкам деньги от продажи старых книг, деньги, с которыми приехал из Коуда, теперь средства отложены только на поездку в Тофф, выжидающая в поисках клиентов стеклянная цивилизация бетона улиц мегаполиса встреч глазами.

Картинка

Впрочем, хватит о вечеринках, я иду с Джеймсом в торговый центр в глубине Пайла, центр, где в укромном закутке стоит пианино, добротный инструмент, оставленный прошлой властью, теперь же власть наша, Джеймс открывает белые и черные клавиши, кладет на них руки и разыгрывает свое представление – ноты идут наверх, пока я отстукиваю такты для Джеймса, просто рукой по крышке пианино, ноты идут вниз, а если смотреть на клавиши пианино, то справа налево, этакие прожилки из нот, если представлять мелодию пирогом, так видно с закрытыми глазами, что самый низ со всем сахаром – это левая рука Джеймса и басовые клавиши, верх пирога – это правая рука и отвлеченные, почти саксофонные, импровизации ушлых пальцев по черным и белым клавишам туда и обратно в полете измышлений без разума, одной лишь душой, выплеснутой на инструмент, а посыпка на музыкальном пироге – это мое неловкое постукивание, создающие ритмический скелет у наших изобретений в закутке торгового центра.

Если бы я рассказал об этом Рэю, то он бы просто посмеялся – может, из-за того, что он любит смеяться, может, из-за того, что все это очень глупо, а, может, наоборот, слишком мудро, так или иначе, смех Рэя растекался бы по улице, и все люди оборачивались бы нам вслед. Я об этом думаю в машине Макара, мы с ним катаемся по разным местам Пайла, мне завтра на поезд, и я думаю о том, что тогда в Коуде сказал Мире, что соберу огромный рюкзак, а в итоге поехал со смехотворно маленьким, наверное, прошла та пора моих странствий с гигантским вещевым мешком за спиной, сбоку болталась палатка, с другого бока – спальный мешок, внутри рюкзака – тысячи необходимых вещей, теперь же маленький рюкзак с печатной машинкой и зубной щеткой, всего-то делов. Я говорю:

– Как? – имея в виду вопрос Макару об обстановке в городе.

– Раньше тут всех можно было встретить, – Макар, в отличие от Йена, ведет машину громко, ныряет по улицам неторопливо, но при этом не забывает ускоряться там, где можно, или даже находить другие машины для соревнований в скорости. – Сейчас кто-то уехал, кто-то не гуляет, тихо совсем… Кто-то уезжает и места меняет. А ведь каждое новое место – это как картинка.

– Картинка? – я поглядываю на людей, которые с ужасно большой скоростью прошмыгивают за опущенным стеклом, будто на спектакле смещаются сцены с актерами.

– Сначала тебя удивляет, кажется очень приятным и близким, – резкий, но мягкий поворот влево, – а потом уже совсем не то… картинка блекнет. Я поэтому и катаюсь между городами, картинки меняю, чтоб не уставать… А вообще-то я ищу свое место под солнцем.

Каждый ищет свое место под солнцем, каждый видит в своей жизни пока что только щепотку мудрости, но настанет время, и мир будет лучиться красотой.

Через страну

Мари стоит на перроне и задается вопросом:

– Дже-ей, почему мы предпочли поезд самолету?

– Я не знаю, – честно, но придумываю отговорки. – На поезде я хоть могу ноги вытянуть… с моим-то ростом. Да и можно любоваться на красоты за окном.

Я совсем не лучший выбор, если говорить о парне Мари – а может и не парень, так, простой спутник. Немного приятный, но вечно мятущийся неудачник с постоянно меняющимся курсом в океане жизни, ребенок, не умеющий правильно делиться любовью или любить на протяжении долгого периода.

Жизнь полна совпадений, о которых иногда задумываешься – а ведь это и не совпадения вовсе, может, такой милый Небесный План, по которому все мы идем. Свобода воли есть – Кое-кто сверху предполагает, но отнюдь не располагает, в этом вся соль жизни – выбирай все, что хочешь, только следи за кармой, чтобы ни одно из твоих действий в прошлом не вылилось во что-то тяжелое в будущем, живи в настоящем с полным осознанием силы, которой обладаешь – это сила, которая может творить и разрушать одновременно.

Это относилось и к Мари, я не был для нее лучшим выбором, но была во мне та сила, которая могла сделать любой выбор лучшим среди остальных, я мог стать для Мари хорошим парнем, оставалось только выбрать это, примириться с самим собой и воплощать план счастья Мари за пазухой у меня, чтобы еще один комочек здесь, на Земле, сделать ближе к целительному всеобщему вселенскому счастью.

А пока следовало мчать через страну по той же железной дороге, по которой я ехал из Коуда в Пайл, в обратную сторону, только теперь от Коуда мы бы повернули немного севернее, ведь пунктом назначения был Тофф, в котором я последний раз был в раннем детстве, совсем малыш, ничего не запомнил, кроме высоких домов, скоростных машин и отсутствия дождя – в Тоффе не бывает такого жаркого лета, которое обычно запирает нас в клетки домов в Пайле или Редде, поэтому я приготовился к приятному отдыху – считал деревья у путей, за окном, ну, вы знаете – красоты родной страны, как же здесь можно не быть патриотом, хотя бы патриотом лесов, которые спускаются к широкой реке и разливаются по всему ее берегу, спички елок и чудесные туманы утреннего молока.

Родители сказали, что пока я у них гостил, я совсем не набрал вес, они ведь ожидали, что я наращу себе огромный живот и буду с ним слоняться по их квартире, сидеть в кресле перед телевизором, поглаживая свой жир, и слушать новостные сюжеты. Вместо этого я все свое время в Пайле убил на встречи с друзьями, ночевал в квартире родителей через день, там одиноко ждали мои вещи, кушал иногда с мамой и папой – милые мои родители – но, если сложить все мои звонки из Тоффа в Пайл, выйдет так, что пока меня здесь не было, я общался чаще по телефону, чем во время приезда, ведь я просто гулял с друзьями и знакомыми, тратил время с ними, находясь в поисках мудрости поколения, которая была где-то рядом.

Каждое празднование Нового года, конечно, ознаменовывалось весельем сборища родни и загадыванием желаний под бой курантов, означающий наступление нового года и всяческую само собой разумеющуюся мишуру наподобие всеобъемлющего обновления мира и наступления новой эры для новых дел. На протяжении, наверное, восьми лет в детстве моим единственным загадываемым под бой курантов желанием было желание появления в моей жизни девушки. Все вокруг ходили с девочками – хотя все, что мои ровесники могли делать в то молодое время, это лишь обниматься и целоваться, да и то целоваться как-то неловко, по-детски, но разговор не об этом – у одного меня единственными друзьями были лист бумаги и карандаш, с помощью которого производились наброски совершенно дурацких произведений искусства. А мне хотелось иметь рядом понимающего человека, понимающего меня и с духовной стороны, и со стороны любовной страсти. И вот, спустя несколько лет, девушки повалили толпами, сами приглашали на свидания и прочие разности – все загаданные в прошлом желания разом, да еще и с лихвой, исполнились, куча согласных тел свалилась мне на голову – и это в тот момент, когда всяческие девушки мне уже были не нужны, когда я уже встал на путь духовного самоосознания. С тех пор прелестные создания с планеты Венера, которые любили меня со взаимностью, появлялись везде, где бы я ни был – Пайл или Коуд, без хвастовства – немного помаявшись в отношениях, я стал избирателен и в итоге пришел к тому, о чем уже говорил – и тот мой буддийский идеал в отсутствии постоянных девушек, и подружки, перешедшие в сферу постоянной дружбы, и тому подобное.

Мари лежала на нижней полке в поезде и скрупулезно сопела свои сны, зажмурив глазки, которые обычно голубые до безумия, пока я думал обо всей этой дури с девушками. Единственное, чего я тогда хотел – это не расстроить Мари, не разбить ее ожидательные мысли, мысли в ожидании хорошего времяпрепровождения со мной в Тоффе, и пусть это будет недолго, пусть будет несмело и нехитро, пусть это просто будет, буду раскладывать жизнь вперед под руку с Мари – едем.

Тофф

А в Пайле тихо, все молчат, а точнее, я никого не слышу, потому что меня там нет, а в Пайле продажи автозапчастей под тучами неудовольствия тех, кто не любит дождь, что до меня, я его ой как люблю, люблю выйти в орошенный только что город, чтобы находить девушек красивых, но с лошадиными ногами, или рассматривать выходящих из клиники людей, режущих свою собственную жизнь на столе психологических хирургов, такие они, люди, их алкогольные сны, которые повторяются всю ночь из-за того, что они алкогольные, показывают одно и то же в бреде пьяного забытья – это когда люди напиваются друг с другом и ложатся спать, хоть незыблемые правила верховной жизни всегда вокруг – а мы скачем по кочкам через гигантские озера тысячеликой страны навстречу городу, где не идет дождь, по пути нас сопровождают бездонные леса, скалы, завихрения тумана диких горных прожилок витали, зависали в воздухе, никуда не двигаясь, но все равно летели невидимо навстречу неизбежному концу, который у тумана – да и у всех нас – подразумевает растворение в тихом воздухе жизни.

Через пять дней езды за окном начали появляться несмелые домики пригорода Тоффа, маленькие магазинчики и дороги ровного бетона, да еще высокие дома прежней власти, ведь элементы мира двигаются по свободным траекториям, постоянно пересекаясь в собственных задачах броуновского движения. Путешествовать мне иногда бывало страшно, слякоть палатки под ливнем или поскрипывания одиночества в степи – но для тех красот, что открываются в пути, и не жалко было все это терпеть. Сейчас же я был без палатки, без спального мешка, с небольшим рюкзаком, под руку с Мари, в грязном городе небоскребов.

Ах, неумолимая Мари все пять дней рассказывала мне чудесные истории мира, иногда смешные, иногда грустные, все о ее прошлом, когда Мари протекала сквозь дни в Пайле с отсутствием изменчивости и интереса к происходящему – работа секретаря и бездельные выходные. Я надеялся, что эта быстрая поездка будет коротким, но красивым вкраплением в жизни Мари, вкраплением, которое заставит ее осознать, что законы мироздания безупречны и хороши для каждого. Мы выходим из поезда, загружаем всякие сумочки Мари и мой рюкзак в далеком отеле и идем гулять, в конце салона любого автобуса можно увидеть одиноко стоящую девушку, которая грустно смотрит в окно и ничего не ждет, мы видим таких тысячи, пока гуляем по скверам и паркам мимо молодых родителей с внезапной коляской или мимо бабушек с их перемалыванием косточек всем вокруг, наблюдаем тихие мировые поскрипывания, шуршания внутри машины, когда нас подвозит Макар.

– Ты откуда здесь? – спрашиваю я у него, когда мы случайно встречаемся в главном парке Тоффа.

– Катаю по стране, сейчас в Тоффе, потом отправлюсь в Европу, там намного лучше, чем здесь. Ищу приятную жизнь… свое место под солнцем.

Тофф веет непередаваемым ощущением безвыходной замкнутости на том, что я никогда здесь не был, никогда здесь не рождался и упустил тысячи жизней, которые были прожиты за меня другими людьми, которые стоят на остановках в ожиданиях общественного транспорта под фонарные вечера и спасительные свечки трамваев, ведь я никогда здесь не вырастал и никогда не буду, потому что это не мой город, не мои улицы, лишь незнакомый и невыразимый кусок будущего в том плане, что город развит, дома высоки, а люди воспитаны – и все же это непередаваемое чувство здесь, оно сравнимо лишь с ощущением упущенности того, чего никогда и не было, мелькающего перед носом и даже еще дальше, простой пересказ как сама жизнь, тишина и простота.

Реальность

Нефильтрованная реальность, чистый лес какого-то далекого санатория, в который меня потащила Мари.

– Это ведь чистый лес, я так давно мечтала в таком отдохнуть, стать с лесом одним целым, погрузиться в него с головой, – говорила она, ей и правда этого не хватало, я же к тому моменту уже был с лесом на равных, можно сказать, взаимно любил его и уже не боялся ночных поскрипываний верхушек деревьев, а ведь раньше подпрыгивал в палатке при любом шорохе.

Поэтому мы спокойно отправились отдохнуть от большого города в маленьком санатории, я спускал на путевки и деревья свои последние деньги, деревья, которые в этой части страны выше в два раза, последние деньги перед финалом в Коуде, а деревья так и летят за окном, Макар взялся нас отвезти, внутри санатория и вокруг – кусочки леса, у каждого из которых есть свой хозяин, любящий и оберегающий каждую травинку, кусочные камни и пологие склоны от рьяных мусорщиков, и не важно, кто этот хозяин – лесничий или медведь.

За оградой санатория – небольшой каменистый пляжик, на котором гуляют детки, пара рыбаков по обе стороны реки, на том берегу возвышаются над всеми горы с каменистыми выступами по всей длине хребта, там будто ни души, лишь иногда с одной ветки вспорхнет птичка – и снова тишина, тишина и запах реки, немного противный, но в то же время растворяющий любого, кто пройдет мимо, в атмосфере неторопливости течения к следующему повороту берега, к следующему косогору – и так до самого Тоффа.

Да, этот воздух, мы жарим барбекю с Мари, потом кушаем это сочное мясо, нежимся в траве, обнимаемся на покрывале из шишек и иголок – а утром, что бы вы думали, река та же самая, воздух тот же, Мари рядом улыбается во сне, когда я растягиваюсь в тесной двухместной кровати, которая явно была рассчитана на лилипутов, а из окна тут видно, как опадают листья березы, Макар обещал забрать из санатория нас сегодня в обед, но мы знаем, что он опоздает – какие-нибудь новые делишки, важные и не очень – останется их порешать в Тоффе, поэтому мы не спешим собирать вещи, гуляем по траве, сидим на берегу.

– Как жаль, что скоро все закончится, – говорит Мари, – ты поедешь в Коуд, я в Пайл, все снова будут на своих местах… и никакого веселья.

Я ничего не отвечаю, тихо сижу и прижимаю Мари к себе, давая понять ей и себе, что такова закономерность, каждый в броуновском движении жизни мчится друг другу навстречу, но, едва встретив кого-то, тут же его отталкивает, отлетая в другую сторону, чтобы снова кого-то встретить и подальше оттолкнуть – так все устроено, и слезы лить здесь ни к чему.

Сидя на корточках можно наблюдать за кропотливым опылением цветочков – пчелы выполняют свою работу, и пока они ползают по цветку, крылья сложены один к другому, чтобы не мешать, облетают по очереди каждый цветок на ветке, на кусте, на полянку, во всем лесу, который ложится разными тенями из-за облаков, в санатории пусто, никого нет, ведь это будний день, все сейчас в суете города по горло, город, в котором, когда мы по ухабам и камням приезжаем, видно, что люди радуются жизни здесь, одеваются красиво, встречаются в красивых местах, делятся друг другом друг с другом – здесь только мне оставалось тянуть последние деньки с Мари.

Рай и ад

Когда Джей Никто отправился в Тофф, Бродяга Жан был уже далеко на востоке. Он шел по длинной трассе, а навстречу ему мчался гигантский грузовик. Дальнобойщик за рулем ухмыльнулся, повел машину вправо, направив ее прямо на Жана. Через секунду тот оказался в цветущем саду. Посреди сада стоял трон, а на нем Кто-то сидел. Сидящий на троне сиял, как драгоценные камни, от трона исходили молнии, а перед троном горели семь факелов.

– Где же все? – спросил Бродяга, не найдя, что сказать получше.

Сидящий на троне переливался всеми возможными образами как калейдоскоп, за секунду Он менялся от красивого юноши до седовласого старика, не переставая излучать ослепляющий свет.

– Мы одни, – голос Его звучал и громко, и в то же время нежно, это не был ни мужской, ни женский голос, единственной его характеристикой была доброта.

Свет встал с трона и положил руку на плечо Жану, предложив прогуляться по саду.

– Христианство было право? – спросил он, вспоминая все религии, которые успел найти на планете за сто лет своей жизни.

– В чем именно?

– Перерождения нет? Вот и кончилась моя жизнь, и я стою здесь с Тобой.

– Нет правых и неправых. Все блаженны. Перерождение и правда есть.

– Почему же о нем не сказано в Библии?

– Если люди не в силах что-то принять, Я не даю этого. Кто как понимает, тот так и принимает. Через некоторое время ты снова родишься, но уже в новом теле, и забудешь об этом разговоре.

– Зачем же мы говорим с Тобой? – Бродяга посмотрел в глаза переливающемуся существу, глаза которого лучились любящей силой.

– Мне нужно узнать, готов ты или нет.

– К чему? – Жан начинал понимать.

– К освобождению и переходу в Вечный Мир. В Нирвану, если хочешь.

– Но ведь Ты всемогущ, Ты и так знаешь, готов я или нет!

– Все люди сотворены по Моему подобию. Один из признаков этого – свободная воля. Адам и Ева тоже ей обладали.

– У них было право покинуть Рай?

– Конечно… если только есть такое понятие, как Рай. Земля – это и есть Рай. И у тебя есть право, как войти в Мой Дом, так и остаться жить в материальном мире.

– Но я хочу жить с Тобой!

– А ты готов? – юноша, ставший тут же стариком, в то же время превращаясь в женщину, усмехнулся, прищурился и посмотрел на Бродягу.

Взгляд этот проник в его сердце, Жан вспомнил все свои прегрешения и честно ответил:

– Я не готов.

– Еще одна жизнь среди миллионов грешников, – шутливо констатировал луч света.

– Как же мне очиститься?

– Все просто. Ты помнишь, во всех религиях, что есть искажения Моего истинного Учения, заповедь одна.

– Любить, – прошептал Жан.

– Точно! Любить всех, как Я люблю всех, ведь все мы суть одно, все мы часть единого целого. И создал Я всех лишь из любви и для любви.

Бродяга Жан задумался:

– Ты говоришь, что любишь всех, но посылаешь людям страдания.

– Я думал, ты давно уяснил это механизм.

– Какой?

– Дело в том, что есть такое понятие, как карма. Поступки прошлых жизней накладывают отпечаток на настоящую.

– Это я знаю.

– Отсюда и инвалиды с рождения. А когда несколько кармических грешников собираются вместе…

– Случайно? – перебил Бродяга.

– Случайность – это инструмент, которым Я уравновешиваю вселенную. Когда грешники собираются вместе, хоть они об этом и не подозревают, случаются ураганы, цунами, землетрясения. Люди не знают, что в прошлой жизни они грешили, но все же они родились людьми, а значит у них есть шанс излечиться от грехов.

– Души умерших, допустим, при наводнении, летят прямиком в Вечный Мир?

– Не всегда, одной смерти зачастую бывает недостаточно. Тогда душа живет другие жизни, чтобы полностью очиститься. Если осталось немного, то такие катаклизмы уже не понадобятся, пусть лишь честно ходят в церковь по воскресеньям.

– Все это очень сложно для понимания.

Бродяга и лучезарное существо гуляли по саду, а Жан задавал вопросы. Ответы были добры, терпение лучилось во все стороны.

– Почему Ты предстаешь для всех в разных образах?

– Все в мире зависит от отношения к предмету. Ты осознаешь Мою абсолютность, поэтому маски Мои для тебя меняются ежесекундно. Но вот к Моей истинной сущности не готов никто.

– А что насчет Иисуса?

– А как ты думаешь, кто это?

– Это Ты?

– В своем мире Я могу принять любой образ, от Христа и Будды до бродяги, который просит у успешных людей милостынь.

– Зачем же Тебе наряжаться бродягой?

– Проверить человека и посмотреть, готов ли он.

Они еще долго говорили, а потом Жан задал последний вопрос:

– Я могу запомнить этот разговор?

– Ты действительно хочешь сойти с ума? Проповедовать на улице голышом? Молиться без остановки и нарушить естественный цикл перерождения?

Бродяга задумался, а Свет продолжал:

– Я вижу, ты действительно этого хочешь. Хорошо, добро пожаловать обратно!

– Куда?

Но ответа не последовало. Бродяга оглянулся, сад начал медленно меркнуть, яркое лицо все так же меняло свои очертания, неподвижной оставалась лишь Его добрая улыбка. Жана вдруг окружили белые стены, грудью он чувствовал легкие покалывания, а светлое лицо становилось все напряженнее. Бродяга сделал резкий вдох.

– Пеленки! – закричал кто-то в стороне.

Над новым человеком склонилось напряженное лицо врача, пытающегося улыбнуться:

– Добро пожаловать!

Катарсис

После всех страстей и очередных путешествий я вернулся в Коуд – это было в начале лета, у меня тогда почти не осталось денег, поэтому на первое время я устроился газету, чтобы хоть как-то прожить, а заодно начиная писать очередную книгу, поселившись у Люсиль – в общем, проявил первые активности по отношению к тому, чтобы упрочиться в городе. Через некоторое время я начал снимать там постоянную квартирку у хорошенькой старушки, перестав, наконец, жить то тут, то там у друзей, перестав донимать их внезапными визитами, потом завел собаку самой доброй породы, с которой выходил по утрам на пробежки, выдрессировал ее, пропутешествовал с ней еще раз в Пайл и еще раз в Тофф, пожил еще немного в лесах, написал еще бóльшую кучу книг, о которой уже говорил, позже переехал в Тофф, как раз после смерти собаки, таким образом в начале пятого десятка осев в квартире с видом на весь большой город. Крепчающий маразм сотни лет, в Тоффе много машин и проблем, я вслушиваюсь в мелодии, выдуваемые саксофонистом, что живет на этаж ниже, грустный мой чай – единственный товарищ за рабочим столом, сидя за которым я пересказываю вам все, что было и что еще будет.

На своем балконе я иногда готовлю барбекю, пью кофе по утрам и чай по ночам за печатной машинкой, гуляю в одиночестве по Тоффу, растеряв всех друзей и пишу не тлеющее во времени, вспоминая все, что было, но ушло. Мир всегда будет тем же, о котором я вам тут вбиваю в голову, остается только его понять, этот мир, расслабиться и насладиться. Поколение поколений всегда будет здесь – постоянно обновляющееся, никогда не стоящее на месте – а писатели поколений всегда будут о них писать, никогда не дойдя до общей для всех точки, доходя лишь до личного заключения или финального умозаключения. Что до меня, чай мой закончился, скоро из-за крыш выглянет солнце, и начнётся новый день, а значит история наша подошла к концу, и я, наконец, могу поставить последнюю точку.