Перерождение затворника: я начну жизнь с чистого листа в другом мире

Глава 0: Пролог

Дождь в Саппоро всегда пах мокрым асфальтом, дешёвым табаком из переулков и бензиновой гарью.

Я ненавидел выходить из дома. Каждый шаг за порог родительской квартиры отзывался привычной тяжестью под рёбрами — рефлекс, въевшийся в тело ещё четырнадцать лет назад, когда я впервые повернул защёлку в своей комнате и решил больше никогда не возвращаться в среднюю школу.

Недавно мне исполнилось тридцать. Конечно, о каких-то празднованиях и речи не шло. У меня не было ни друзей, ни знакомых, ни работы. С девушками я за всю свою никчёмную жизнь не встречался ни разу. Единственный человек, которого я когда-то наивно считал другом, остался там, в далёких коридорах средней школы.

В те школьные годы я учился лучше всех в классе. Моя успеваемость стабильно держалась на верхней строчке, я регулярно забирал первые места по всем контрольным и проверочным тестам. Не сказать, что у меня была какая-то великая цель или бешеная мотивация зубрить учебники. Просто мне нравилось быть первым. Нравилось видеть свою фамилию на верхушке распечатанного списка на доске объявлений.

Вот только в японской школе за это не уважают. За это распинают.

— Фу-у-у! Такие занудные ботаники, как ты, до конца жизни девственниками останутся! — с визгливым смехом бросала мне староста с первой парты под дружный хохот всего класса.

Подростки бывают невероятно жестоки к тем, кто хоть на миллиметр выбивается из общей массы. Но я до последнего не верил, что попаду в их ряды.

— Да успокойтесь вы! Зачем вы над ним издеваетесь? Он же никому ничего плохого не сделал! — раздавался тогда звонкий, возмущённый голос девочки, сидевшей через ряд от меня.

Её звали Аой Судзуки. Мы подружились за пару месяцев до этого: вместе делали домашние задания, оставались после уроков разбирать сложную математику, делились конспектами. Я искренне старался помочь ей подтянуть оценки, сидел над её тетрадями до ряби в глазах, терпеливо объясняя каждую формулу.

— Ой-ой, поглядите, защитница нашлась! — глумились заводилы класса. — Может, ты ещё скажешь, что втрескалась в этого зубрилу?

— Мы просто друзья! И вести себя так подло — мерзко! — упрямо выпаливала она, сжимая кулачки.

Девчонка, которая громче всех травила меня, презрительно задирала нос:

— Ясно. Всё с тобой понятно, Судзуки. Значит, реально втрескалась. Ну и сиди с этим уродом до конца жизни!

Они уходили с хохотом, бросая в спину скомканные бумажки, а я сидел за партой, уткнувшись в учебник, и моё глупое сердце готово было выпрыгнуть из груди. В тот момент я всерьёз думал, что встретил самого чистого, светлого и смелого человека на свете. Мне казалось, что ради неё я готов решать любые задачи мира. Жаль только, что всё это было лишь дешёвым, циничным спектаклем.

Спустя три месяца упорной учёбы Судзуки вырвалась на второе место по всей параллели на промежуточных экзаменах. А на следующий день она тихо подошла к моему столу и украдкой сунула в руку сложенную записку:

«Жду тебя за школой возле спортзала. Нам нужно поговорить».

За эти три месяца я успел по уши влюбиться. Для меня это была первая, ослепляющая любовь. Прочитав записку, я пулей вылетел во двор, перепрыгивая ступени лестницы. В голове крутились дурацкие фантазии: а вдруг она тоже ко мне неравнодушна? Вдруг она хочет признаться?

За углом спортзала, у сетчатого забора, действительно стояла Судзуки. Она стояла ко мне спиной, и её школьная юбка слегка покачивалась на ветру.

— Судзуки! — радостно окликнул я её, запыхавшись от бега.

Она не спеша повернулась. На лице играла всё та же мягкая, прекрасная улыбка. Но стоило мне сделать к ней пару шагов, как из-за угла за её спиной вышли те самые девчонки, что изводили меня на переменах. А рядом с ними стоял парень из параллели — местный хулиган, который однажды уже выбил у меня бенто прямо в коридоре.

Я сделал шаг назад. Позади меня, отрезая путь к школьному двору, стоял второй амбал — его дружок.

— Ч-что происходит?.. Судзуки?! — сдавленно выдавил я, не понимая, куда деваться.

И тут её лицо переменилось. Она запрокинула голову и громко, надрывно расхохоталась:

— Ха-ха-ха-ха! Господи, ты бы видел свою рожу!

— Что?..

— А ты что ожидал здесь увидеть, тупица? — кривя губы, процедила она.

— Я… ну, я думал, ты хотела о чём-то серьёзном поговорить… — едва слышно пробормотал я.

— О серьёзном? С тобой?! Боже, ты что, до сих пор не понял? Я просто использовала тебя!

Она заливалась смехом, а остальные поддакивали и улюлюкали:

— Родоки пообещали купить мне новый смартфон, если я сдам тесты на отлично! Вот я и подлизалась к главному ботанику класса!

— Чёртов неудачник, — осклабился парень за её спиной, шагнув вперёд и по-хозяйски приобняв её за талию. — Знаешь, как паршиво было отпускать свою девчонку к такому убожеству каждый вечер?

Он притянул Судзуки к себе и смачно, с вызовом поцеловал её прямо у меня на глазах. А я стоял парализованный, и смотрел, как человека, которого я полюбил, засасывает подонок.

В ту же секунду сзади прилетел тяжёлый удар ногой в поясницу.

Я рухнул лицом в землю, содрав кожу на щеке и ладонях. Следом посыпались удары: по рёбрам, по почкам, по затылку. Они били методично, пока сверху из открытых окон здания не раздались испуганные крики учителей.

Нападавшим, разумеется, ничего не было. Директор по заведённой традиции замял конфликт, чтобы не портить статистику школы, выдав всё за «нелепую мальчишескую потасовку». На следующий день они продолжили издеваться надо мной. И на следующий тоже. Меня пинали у шкафчиков, плевали в обувь, смывали тетради в унитаз. Пока однажды утром я просто не смог встать с постели.

Я подошёл к двери своей комнаты, повернул замок и заперся изнутри.

Первые месяцы родители отчаянно пытались пробиться ко мне. Отец, вечно замученный офисной работой, брал отгулы и приходил домой пораньше, подолгу стоя под дверью и тихо умоляя меня выйти поговорить. Мама плакала на кухне, обзванивала инстанции, раз двадцать вызывала на дом психологов. Но я в ответ лишь забивался под одеяло, затыкал уши и со всей дури швырял в запертую дверь книгами и будильниками, требуя оставить меня в покое.

Я стал классическим хикикомори. Всё моё существование свелось к душной комнате, свету монитора, бесконечным сетевым играм, манге и ранобэ. Я выходил в коридор глубокой ночью, как привидение: быстро сходить в туалет, набрать в чайник воды и раз в неделю сполоснуться под холодным душем.

Со временем родители смирились. Они перестали звать меня и стучать. Но их забота не угасла, и именно это добивало меня сильнее всего. Каждое утро отец перед уходом на службу подходил к моей двери, тихо вздыхал и говорил в пустоту: «Хорошего дня». Мать трижды в день бесшумно оставляла под дверью поднос с горячей домашней едой.

А каждый год в день моего рождения под дверью появлялся маленький бисквитный тортик с одной свечкой. Даже когда мне стукнуло двадцать. И двадцать пять. И тридцать.

У меня не было к ним зла или обиды. Напротив — меня душил чудовищный, неподъёмный стыд. Я видел, какими измотанными они стали, как поседели их волосы, и прекрасно понимал, что сижу паразитом на их шее. Я хотел выйти, упасть на колени, расплакаться и попросить прощения за всё. Но парализующий страх перед миром и перед собственным ничтожеством намертво приковывал меня к стулу. Я снова выбирал молчание.

Но сегодня был вторник. Особый день, ради которого я раз в полгода заставлял себя выползти наружу: в продажу поступил свежий том моей любимой манги и дисковое переиздание старой jRPG, которую я предзаказал ещё весной.

В магазине я торопливо забрал коробку с игрой, разглядывая обложку с детским, давно забытым восторгом. Пожалуй, только эти виртуальные миры ещё держали меня на плаву, давая иллюзию, что я существую.

Расплатившись мелочью, я натянул капюшон толстовки по самый нос, прижал шуршащий пакет к груди и быстро зашагал в сторону жилого квартала. Накрапывал промозглый осенний дождь. Капли хлестали по лицу, под ногами блестел серый асфальт. Я спешил срезать путь через старый подземный переход у технического спуска. В голове крутилась одна мысль: поскорее закрыться в своей комнате, заварить дешёвый рамен, вставить диск в приставку и снова вычеркнуть себя из реальности.

На лестничном пролёте нога соскользнула.

Подошва сношенного кроссовка не удержалась на скользком, стёртом рифлёном железе верхней ступени. Мир резко накренился.

Я не успел даже вскрикнуть. Сильнейший удар затылком о бетонный угол. Тело кубарем покатилось вниз по крутым металлическим ребрам, пересчитывая каждую ступеньку.

Всё замерло. Пакет с мангой и диском отлетел в грязную лужу.

Внутри разлился могильный холод. Я лежал на мокрых плитах, глядя в серое небо сквозь решётку водостока, и не мог пошевелить даже пальцем.

— По-мо-ги-те… — с хрипом вытолкнул я воздух, но со стороны это звучало лишь как булькающее сипение. — Кто-нибудь…

Никого. Я сам выбрал этот глухой пешеходный туннель, где годами никто не ходил.

«Надо было идти другой дорогой…» — пронеслась внутри запоздалая мысль.

Холодные струи дождя хлестали по моим открытым, стекленеющим глазам. Звон в ушах нарастал, заглушая звуки города, превращаясь в далёкий протяжный гул. Зрение заволокло мутью.

Неужели всё?.. Вот так просто? Столько лет гнить за дверью, чтобы сдохнуть в собственной крови под дождём?.. Простите меня… мама, папа…

Сознание затухло. Наступила абсолютная, плотная темнота.

Но эта тьма длилась недолго. Звон в ушах внезапно разорвало яростным рёвом. Это был не шум Саппоро — это выла настоящая, ледяная метель.

Темнота перед глазами сменилась ослепительной вспышкой.

Воздух ворвался в легкие едким запахом крови. Я попытался закричать от невыносимой, раскалённой боли в груди, но вместо крика тридцатилетнего мужика из горла вырвался надрывный, беспомощный писк:

— Уа-а-а-а!.. А-а-а!..

Что со мной?! Почему я не чувствую рук?!

Чьи-то огромные грубые пальцы бесцеремонно сгребли тельце. Мутная пелена перед глазами медленно рассеивалась: тусклый свет коптящей масляной плошки, низкие бревенчатые балки, покрытые вековой паутиной и чёрной копотью.

Раздался металлический лязг. Тупое, тронутое ржавчиной лезвие перерубило пуповину.

— Дышит! Живой, старик, гляди, живой парнишка! — раздался хриплый старческий голос. Речь не имела ничего общего с японским, но странным, пугающим образом смысл каждого звука отпечатывался прямо в моём восприятии.

Где я?! Кто эти люди?!

— Держи его крепче, Марта, заворачивай живо, стынет ведь! — просипел рядом второй голос, перемежающийся глубоким, мокрым кашлем. Мужская сухощавая рука с потемневшими ногтями протянула кусок тряпья. — Алан! Слышишь меня, парень?! Алан, сын у тебя!

Меня торопливо замотали во что-то колючее и жёсткое. Старческие руки повернули меня в сторону низкого деревянного помоста у земляного пола.

И там, в полумраке, я увидел её.

Молодая женщина. Её лицо было серым, безжизненным. Тёмные влажные пряди прилипли ко лбу, ввалившиеся щеки, а губы были искусаны. Под её бёдрами на грубой холщовой простыне расплылось чудовищное, почти чёрное пятно крови. Грудь женщины не двигалась.

К ней тяжело шагнул высокий силуэт. Мужчина с широкими, будто вырубленными из скалы плечами.

— Эльза?.. — его голос дрогнул.

Он рухнул на колени прямо в грязь перед топчаном. Его дрожащие пальцы, покрытые чёрным налётом, осторожно коснулись щеки женщины:

— Эльза… открой глаза. Пожалуйста… Ну же, посмотри на меня…

— Всё, Алан. Ушла она, — старик с окровавленным ножом в руке тяжело опустил ладонь на его напряжённое плечо. — Слишком много крови потеряла. Мы ничего не могли сделать.

Мужчина не шелохнулся. Казалось, он сам превратился в каменную глыбу.

Старуха, державшая меня на руках, тяжело, натужно вздохнула. Её палец шершаво мазнул по моему лбу:

— Крепись. Ещё один рот на твою шею, — прошептала она. — Дай бог, хоть этот дотянет… Не как наш.

Холод пробил моё тело до костей. Я не погиб окончательно. Моя жалкая прошлая жизнь за запертой дверью оборвалась на ступенях перехода, но меня не встретили богини, не перенесли в мраморный дворец с золотыми люстрами и читерскими способностями, как обещали сотни томов манги.

В этот момент из тёмного угла комнаты донеслись неровные шаги. В тусклый круг света несмело вышла маленькая девочка в застиранном бесформенном балахоне. Она смотрела на суету взрослых своими большими, блестящими в полутьме глазами, совершенно не понимая, что происходит.

Подойдя к неподвижному телу женщины, девочка протянула худенькую ручонку и слабо дёрнула край заляпанной простыни:

— Мама?..

Мужчина вздрогнул, резко отнял руку от лица женщины и взял малышку на руки, прижимая к своей груди:

— Фрида… нет, милая, не трогай. Мама… мама просто спит, — тихо выдавил он, гладя её по взъерошенным волосам и пряча мокрое от слёз лицо в её плече.

Я смотрел на эту картину сквозь слезящиеся глаза и всей душой надеялся лишь на одно: что всё это — просто затянувшиеся галлюцинации перед смертью.

Глава 1: Запах солнца

С момента моего перерождения прошло уже двенадцать лет.

Я всё-таки попал в другой мир. Поначалу казалось, что всё это — лишь затянувшиеся предсмертные галлюцинации после того падения, но время шло. Это была новая реальность, и она оказалась отнюдь не такой радужной, как писали в исэкай-манге.

Впрочем, сказать, что мне совсем не повезло, я не мог. За эти годы я понял: есть те, кому приходится куда страшнее. Рабы, которых навечно заковали в цепи и обязали с утра до ночи долбить камень. Я же родился в нищей семье, ютящейся в бараках подземного городка, но формально оставался свободным.

Мужчину, делившего со мной крышу, звали Алан — он был моим отцом. Женщина, умершая вскоре после моих первых вздохов, звалась Эльзой. Были ещё двое стариков — Марта и Бруно. Именно они помогали мне выучить местный язык и немного рассказывали о государстве Нордверк, частью которого мы являлись. Их единственный сын погиб в шахте двадцатилетним, поэтому ко мне они относились почти как к родному внуку. Сейчас они едва сводили концы с концами — возраст уже не позволял им спускаться в шахту.

А ещё у меня была сестра, Фрида. Она была старше меня на два года, но с пяти лет угасала от болезни, которую здесь называли «Серым застоем». Беззащитная и слабая. Отец горбатился в шахте вдвое больше, лишь бы наскрести монет на настойку, способную хоть ненадолго заглушить её каждодневные муки. Но местные знахари в один голос твердили: до восемнадцати она вряд ли дотянет.

В этом мире существовала и магия. Правда, я почти ничего о ней не знал — рассказывали лишь, как шахтная стража пускает в ход искры и вспышки, чтобы на месте убивать непокорных рабов.

На этой же шахте батрачил отец. Место, где мы жили, называлось Русте — промозглый подземный присёлок бедноты у самого основания штреков.

Сегодня мне исполнилось двенадцать. Возраст, когда я обязан взять кирку, чтобы снять часть груза с плеч отца. Именно туда я сейчас и направлялся.

Подземелье никогда не отличалось красотой — вокруг стоял лишь серый, влажный мрак, пропитанный гарью. Миновав пару поворотов, я вышел к самой шахте. Огромный рукотворный провал, гудящий сотнями ударов железа о камень. Здесь трудились все: и жители, и рабы. Я оказался здесь впервые и понятия не имел, к кому обращаться, поэтому решил подойти к ближайшему стражнику.

— З-здравствуйте… — неуверенно выдавил я, стараясь не поднимать взгляда на громилу в латах.

— Чё надо? — пророкотал он сверху вниз.

— А я… спросить хотел. Где здесь можно на работу наняться?

Я робко приподнял голову.

— Тц-ц, — с насмешливой ухмылкой цыкнул тот. — Сопляк, у тебя хоть силёнок-то хватит?

Я и вправду выглядел щуплым заморышем на фоне взрослых рудокопов. Но выбора у меня не оставалось: нужно было кормить сестру, помогать отцу и старикам. В этой жизни они были мне семьей.

— Д-да, хватит… полагаю.

— Ну-ну, — хмыкнул караульный. — Ладно, так и быть, пошли, сопляк.

Он провёл меня к десятнику. На вид это был высокий, жилистый мужик в тяжёлом, лоснящемся от машинного масла кожаном фартуке. На его поясе позвякивала толстая связка железных жетонов.

— Гюнтер, тут щегол какой-то припёрся. Говорит, работа нужна.

Гюнтер просверлил меня оценивающим взглядом, словно скотину на ярмарке. Неудивительно — в прошлой жизни я слишком часто встречал точно такие же глаза.

— И куда же ты собрался, мелочь? — скривил губы Гюнтер.

— Ну… куда скажете, — тихо ответил я.

— Могу предложить два варианта. Первый — долбить породу кайлом. За это дам три медных в день.

Три медных? Всего три? Отец приносит по шесть…

— Либо, раз уж ты такой тощий, пущу тебя в ползучие штреки. За них положу десять монет.

Ползучие штреки? Звучит жутко. Но десять медных — это огромные деньги здесь. За тринадцать можно взять недельный запас настойки для Фриды, а за один медяк дают целую буханку…

— А что… нужно делать в этих штреках?

— Узкие расщелины, куда взрослый не протиснется. А ты мелкий, проскользнёшь как червь.

— И что там делать?

— Руду ковырять, что ж ещё. Ну так как, согласен?

Если застрять в каменной щели глубоко под землёй, меня вряд ли станут вытаскивать — бросят подыхать прямо в норе. Вот почему они платят аж десять медных. Стоит ли так рисковать?..

— А можно… через день? — несмело предложил я. — Один день с киркой, а второй — в штреках?

Брови Гюнтера поползли вверх, лицо комично перекосило:

— Через день?

— Да. Через день.

— Ишь ты, с гонором, — усмехнулся он. — Ладно. Сегодня бери кирку и чеши, часовой покажет куда. Но сперва запишем. Имя?

— Эрих. Эрих Айзен.

Гюнтер выудил из поясной сумки помятый пергамент, макнул перо в чернильницу и черканул пару строк. Затем снял с пояса жестяную бляху и с силой прижал её к бумаге, оставив продавленный след.

— Держи. Пока работаешь у меня, жетон при тебе. Будешь показывать его караульным на входе и выходе.

Он сунул мне в руку шершавый, тронутый ржавчиной кругляш. На нём был выбит знак шахты — две перекрещенные линии в форме косого креста — и выдавлен личный номер: 761.

— Проваливай. Стража введёт в курс дела.

Ну вот и всё. Начинается моя трудовая повинность в этом теле

Стражник отвёл меня к инструментальному навесу. Другой сверил жетон с амбарной книгой и с глухим стуком бросил передо мной старое, зазубренное кайло.

— Сломаешь — вычту пять медяков из расчёта.

Пять медных?! Да эта рухлядь старше деда Бруно! Она же рассыплется от хорошего удара

Спорить было бессмысленно. Я подобрал тяжеленное орудие и поплёлся к сектору, куда ткнул пальцем здоровяк.

— Всё, что выдолбишь, тащишь на пункт сдачи. Особенно магическую руду. Найдёшь какую странную безделушку в породе — тоже не вздумай прятать. За утайку разговор короткий: встанешь к стенке вместо провинившегося раба. То есть сдохнешь.

— Х-хорошо, я всё понял…

Перспектива расстаться с жизнью из-за случайно закатившегося камешка заставила похолодеть затылок.

Дойдя до указанной расселины, я замер от изумления.

Это же… дворфы? Точно как в играх из моей прошлой жизни!

Широкоплечие, коренастые существа с окладистыми, заплетёнными в косы бородами методично крошили породу. Я робко шагнул ближе:

— З-здравствуйте!

Один из них медленно повернул голову, глядя на меня с неприкрытой настороженностью:

— Здравствуй, человечий детёныш.

— А вы ведь… дворфы, верно?

— А сам-то не видишь? — буркнул второй, не переставая махать кайлом.

— Вижу, просто… я не знал, что здесь работают дворфы.

При слове «работают» первый глухо, горько усмехнулся:

— Работают? Ты слепой, парень? Мы рабы. В Нордверке любой нелюдь, переступивший границу, автоматически становится рабом.

— Простите… — стушевался я. — Я не знал. Мне только двенадцать, и я всю жизнь прожил в бараках.

— Нордверк держит первенство по добыче магической руды, — устало проговорил второй дворф, опершись волосатыми руками на черенок инструмента. — И все рабы-подземники сгоняются в шахты.

— А… как вы попали в рабство? Если не секрет.

Низкорослые крепыши переглянулись.

— Ты и впрямь ничего не смыслишь в том, что творится наверху?

Я молча покачал головой.

— Тридцать лет назад отгремела Великая война… — глухо заговорил первый. — Война против демонов. Тогда пять народов заключили союз: людские Нордверк и Хубертия, эльфийская Элдрия, наше Граухольм и земли зверолюдей — Роквелл. Мы встали плечом к плечу, чтобы империя Эштерланд не поглотила материк. Десять лет лилась кровь. Демоны владели запретными искусствами — тайной магией. Разрушительной силой, способной распарывать любые барьеры и обращать в ничто благословения жрецов. Они стёрли бы нас всех. Но мы выстояли. Ценой миллионов жизней союз сломал хребет Эштерланду и уничтожил отродий.

Он сплюнул под ноги серую слюну и сжал кулаки так, что побелели костяшки:

— А когда все закончилось, люди ударили в спину. Обескровленные расы не смогли ответить. Людей было банально больше, маги Нордверка превосходили всех в разрушении, а их мечники уступали лишь нашим хирдам. Эльфийских мудрецов заперли в цитаделях, заставив обучать имперских жрецов. А нас, дворфов согнали в шахты. Со зверолюдьми обошлись ещё хуже — для людей они просто скверна, подлежащая истреблению.

Я слушал, и внутри поднимался знакомый холод. Эта история до боли напоминала мои школьные годы: как одна девочка годами льстила мне и пользовалась моей помощью в учёбе, а добившись оценок, первой примкнула к шайке ублюдков, травивших меня на переменах. Человеческая натура везде одинакова.

— Теперь понимаешь, почему мы здесь? — хрипло бросил дворф.

— Теперь… да.

— Чего встали, отродья?! Живо за работу! — рявкнул надсмотрщик, щёлкнув утяжелённым хлыстом по каменной стене.

Дворфы молча, привычно склонили головы и вернулись к породе.

Я перехватил неподъёмную кирку двумя руками, замахнулся и со всей силы вогнал остриё в породу.

Тюк-к-к!

От стены откололся невзрачный сизый осколок с тусклыми прожилками магической руды. Руки обожгло мерзкой дрожью отдачи.

Тяжело… Если долбить так до ночи, завтра я попросту не разогну спину

Я выдохнул сквозь зубы и ударил снова.

Тюк-к-к!

Ещё один обломок упал на землю.

Смена тянулась целую вечность. Когда объявили отбой, я сдал инструмент и горстку добытого камня — вышло куда меньше, чем у взрослых работяг. Получив свои первые три медных гроша, я первым делом побежал к лавке за хлебом. Хлеб как всегда, был чёрствым, как подошва, но это была единственная доступная еда. Ещё за медяк можно было взять миску водянистой овощной бурды, пригодной разве что для того, чтобы не скрутило желудок. О мясе здесь даже не мечтали — для нас это была сказка из другого мира.

За двенадцать лет в этом теле я ничего не добился. Даже со своим сознанием тридцатилетнего мужика. Разве что говорить стал чуточку смелее: в прошлой жизни я годами не выходил из комнаты и почти не видел родителей, а здесь отец, хоть и молчаливый, держал нас на плаву, а теплота Марты, Бруно и хрупкая улыбка Фриды возвращали мне человеческий облик.

Я не имею права спустить эту жизнь в унитаз, как предыдущую. Пусть этот мир жесток — это моё испытание. Я должен вытащить нас из этого места

В голове крепла отчаянная мысль: нужно учиться магии. Физически моё детское тело слабо, но магия не требует горы мышц. Я свободный человек, за книги меня не казнят на месте — нужно лишь понять, с чего начать.

Вернувшись в нашу лачугу, я сразу глянул на очаг. Старая печь давно остыла, а Фрида дрожала под тонким тряпьём на топчане.

— Чёрт… дрова кончились.

Обычно за ними на поверхность поднимался отец, но сегодня была моя очередь. И в груди шевельнулось робкое предвкушение

Я смогу увидеть небо. Впервые за двенадцать лет…

Выход из Русте был один — наглухо перекрытый шлюз под присмотром тяжеловооружённой стражи. Караульные тщательно проверяли шеи: у каждого раба на загривке калёным железом был выжжен личный номер, так что раба отличали мгновенно.

— Стоять! — гаркнул стражник, перегораживая проход алебардой. Он бесцеремонно дёрнул ворот моей рубахи, проверяя кожу. — Куда намылился?

— За дровами для очага, господин, — опустив глаза в землю, пробормотал я.

— Проваливай.

За решёткой начиналась крутая каменная винтовая лестница. Подъём занял минут пять, и с каждой ступенью затхлый подвальный смрад уступал место чему-то колючему, свежему и влажному.

А потом передо мной распахнулся свет.

Я зажмурился от рези в глазах. Настоящее солнце. Стражник внизу говорил, что по часам уже вечереет, но светило стояло высоко, похоже, магические часы в шахте давно сбились, ведь снизу никто не мог свериться с небом.

У меня перехватило дыхание.

Бескрайнее, пронзительно-синее небо с пушистыми белыми облаками. Сочные зелёные луга, уходящие за горизонт. Далёкие, подпирающие небосвод синеватые хребты гор и густые шапки лесов. Воздух пах травой, сосновой смолой и простором. Всё это было настолько живым, настолько знакомым по детству в старом мире, что к горлу подошёл ком. Свобода. Настоящая, не знающая потолков свобода.

Стряхнув оцепенение, я зашагал по наезженной дорожке к ближайшему лесу. Дороги я не знал, поэтому каждые десять шагов носком сапога чертил на обочине стрелку, чтобы не заблудиться на обратном пути.

Отыскав засохшую сосну, я снял с плеча ржавый домашний топор и принялся рубить.

Тук-к-к…

После целого дня с кайлом мышцы ныли нестерпимо. Руки дрожали, лезвие то и дело соскальзывало.

Тук-к-к!

Ствол наконец со стоном наклонился и рухнул в траву.

Пользуясь знаниями взрослого человека, я быстро обрубил сучья и расколол ствол на чурки. Но вот дотащить их до спуска оказалось сущим адом: тележки не было, сил почти не осталось, и мне пришлось таскать их в несколько заходов, обливаясь едким потом.

В бараке я буквально рухнул на свой настил. Кроватью это убожество назвать язык не поворачивался: три нестроганые доски на булыжниках да мешок с овсяной шелухой, противно шуршащий при каждом вздохе.

— Эрих?.. — раздался из полумрака слабый, ломкий голосок сестры.

Усталость как рукой сняло. Я подорвался на ноги и подбежал к её топчану:

— Я здесь, Фрида. Что такое?

— Можешь… затопить? Холодно очень…

Идиот. Натаскал дров, а печь так и стоит пустая!

— Сейчас, потерпи минуту.

Фрида всегда болела, и с девяти лет я старался облегчить её жизнь, как мог: топил печь, носил воду и еду, помогал дойти до уборной. Отец сутками пропадал в шахте, у Марты с Бруно болели суставы — позаботиться о ней было некому. В прошлой жизни я был никчёмным затворником, но ухаживать за беспомощным человеком научился быстро.

Я сбросил в топку сухие поленья, сунул под них горсть высушенного пещерного трутовика и пару смолистых щепок. Достал из ниши два сколотых кремня. Несколько резких, точных ударов камень о камень — сноп желтоватых искр брызнул в труху. Серая пыль занялась жаром, я осторожно подул, раздувая уголёк, и смолистая древесина с весёлым треском вспыхнула, охватывая дрова. По каморке поползло благословенное тепло.

— Вот и всё, Фрида. Сейчас согреешься.

— Спасибо тебе большое… — едва слышно прошептала она, закрывая глаза.

Я вернулся на свой жёсткий настил и осторожно лёг, уставившись в потолок.

Завтра — ползучие штреки. Смертельно опасно. Но десять медных монет стоят этого риска

Я прикрыл веки, слушая треск огня в печи:

Я найду способ выучить магию. Вылечу Фриду. Соберу снаряжение, стану авантюристом, заработаю столько золота, сколько этот городишко в глаза не видел… И тогда мы навсегда оставим эту тьму позади