Перерождение в тело Баузера

Глава 1. Пробуждение

Планета Баузер встретила гулом ликующих купов и багровым светом закатных солнц. Джуниор, весь сияющий от гордости, тащил отца за лапу через толпу, мимо салютующих Гумб и вытянувшихся по струнке Кузнечиков.

— Пап, пап, смотри! — тараторил он, почти подпрыгивая. — Помнишь, как ты рассказывал мне сказку на ночь, ту, про планету, которую мы построим вместе? Я всё сделал! Всё, прямо как ты говорил!

Они поднялись по спиральной лестнице на вершину исполинской башни. Там, в центре гигантского гироскопического механизма, парила клетка — а в ней, обмякшая, едва держащаяся на ногах, светилась через силу Розалина. Её волосы, обычно похожие на серебристый шлейф кометы, потускнели. Вокруг клетки гудели энергетические кольца, впитывающие в себя её сияние каплю за каплей — и с каждой каплей исполинская пушка под ней наливалась жутким синим светом.

— Думсдей-машина готова, папа. Полностью. Как только эта звёздная дамочка иссякнет — мы сможем стереть с лица вселенной любого, кто посмеет с нами не считаться. Начнём с Грибного королевства. Пусть Марио смотрит, как всё горит.

Баузер замер.

Он смотрел на клетку. На гаснущую, будто свеча на ветру, Розалину. На восторженное, обожающее лицо сына, ожидающего одобрения — того самого одобрения, ради которого Джуниор разрушил замок, похитил принцессу космоса и построил оружие, способное сжечь мироздание.

Что-то внутри него — то немногое, что ещё оставалось от настоящего Баузера, — не выдержало. Не ярость, не гордость, не жажда мести — а простая, невыносимая тяжесть выбора между чудовищем, которым его хотел видеть весь мир, и монстром, которым его хотел видеть собственный сын.

Темнота хлынула резко, полностью, будто кто-то одним движением вырубил свет в целой вселенной.

А потом — жар. Не тот, что от вспотевшей спины в летний день, а настоящий, нутряной, будто кровь превратилась в лаву. Голову сдавило, а следом хлынули чужие воспоминания — годы одиночества, годы, когда его звали чудовищем, тварью, монстром, и один вихрастый мальчишка, который несмотря ни на что продолжал звать его папой.

Он закричал — и звук, вырвавшийся из его глотки, был низким, рычащим, отдающимся в грудной клетке рёвом, от которого вздрогнула вся площадка.

— Папа?

Он открыл глаза — точнее, глаз, потому что зрение стало непривычно широким, будто он смотрел на мир сразу с двух точек. Первое, что он увидел — когти. Огромные, зелёные, судорожно сжимающиеся перед лицом.

«Это... мои руки?»

Он медленно повернул голову. Перед ним, всё ещё ожидая одобрения, стоял Джуниор — и позади него, в клетке, угасала пленница, чья жизнь утекала в жерло орудия конца света.

Воспоминания подсказали ему всё: кто он теперь, кто этот мальчишка, что происходит и что должно произойти дальше по «плану». Стать монстром. Снова. Ради сына.

Он посмотрел на свои когти. На гаснущий свет Розалины. На сына.

И решил, что плана не будет.

— Джуниор, — прорычал он тихо, но так, что в голосе не осталось и намёка на прежний восторг заговорщика, — выключи машину. Немедленно.

Мальчишка растерянно моргнул.

— Что? Пап, ты чего, всё же готово, мы...

— Выключи, — повторил он, — и сядь. Нам надо поговорить.

Джуниор, всё ещё не понимая, что происходит, неуверенно потянулся к рычагу и медленно опустил его. Гул колец начал стихать. Розалина за решёткой судорожно вдохнула, будто выныривая из-под воды.

Баузер сел — тяжело, со скрипом старого трона, — и посмотрел сыну прямо в глаза.

— Скажи мне, Джуниор. Ты знаешь разницу между злодеем и монстром?

Глава 2. Разговор

Джуниор сел напротив — медленно, неуверенно, как садится тот, кто впервые в жизни видит отца таким. Позади него в клетке Розалина, обмякнув от истощения, всё же подняла голову, вслушиваясь.

— Я не понимаю, — сказал Джуниор тихо. — Ты же сам говорил... планета, пушка, всё это — твоя идея была. Ты рассказывал мне на ночь, как мы вместе построим империю, что нас будут бояться...

— Говорил. — Баузер тяжело выдохнул, и из ноздрей вырвались две струйки дыма. — И это была ошибка. Не потому, что я боялся власти или боли, которую могу причинить. А потому что я забыл объяснить тебе кое-что важное. Сядь ровно и слушай внимательно, потому что я скажу это один раз.

Джуниор выпрямился, всё ещё насупленный, но послушный.

— Злодей, — начал Баузер, — это тот, кто хочет власти, победы, признания — и готов ради этого драться, разрушать, красть короны и замки. Злодей соперничает. Злодей играет. У злодея есть враг, есть цель, есть даже своя гордость — не обижать слабых, не нападать исподтишка, драться в открытую. Злодей может проиграть сотню раз подряд и вернуться в сто первый — но он всегда знает, где граница. Он никогда не переступит её, потому что тогда перестанет быть тем, кем является.

Он поднял когтистую лапу и медленно, почти нежно, указал на клетку у них за спиной.

— А монстр — это тот, кто эту границу стёр. Монстру плевать, слабый перед ним или сильный, повинен он или нет, ребёнок это или взрослый. Монстр не соперничает — он истребляет, потому что для него нет разницы между врагом и случайной жертвой. Монстр использует чужую боль как топливо и даже не замечает этого, потому что для него это не человек, не живое существо со своей жизнью — а просто ресурс. Батарейка.

Голос его дрогнул, впервые за весь разговор, и он посмотрел сыну прямо в глаза.

— Вот эта женщина в клетке, Джуниор. Она не солдат Марио. Она не враг тебе. Она — мать. У неё дети — эти самые звёздочки, которых ты чуть не раздавил вместе с её домом. И мы с тобой собирались выпить её досуха, как банку газировки, чтобы получить игрушку побольше. Это не злодейство. Злодейство я ещё могу тебе простить — сам таким был всю жизнь. Это было бы монстром. Настоящим. Без остатка морали, без границы, без стыда.

Джуниор молчал. Его пальцы, обычно такие уверенные и резкие, теперь мяли край собственной мантии.

— Но ты же... ты же говорил, что сила — это всё, что имеет значение. Что тот, кто сильнее, диктует правила.

— Говорил. — Баузер прикрыл глаза на секунду. — И вот что я тебе скажу теперь, вместо этого: сила без границы — это не сила. Это просто разрушение, которое рано или поздно сожрёт и того, кто его начал. Я хочу, чтобы мой сын был тем, кого боятся уважая — злодеем, с которым дерутся честно, а не тем, от кого прячут детей, потому что он не отличает бой от бойни.

Он протянул лапу — не требовательно, а спокойно, впервые за долгое время не как король, отдающий приказ, а просто как отец.

— Так что мы сейчас пойдём, откроем эту клетку, и ты своими руками её освободишь. А потом мы с тобой решим, что делать дальше — но уже не по той сказке, что я рассказывал тебе в детстве. По новой.

Джуниор долго смотрел на протянутую лапу отца. Потом перевёл взгляд на клетку, на едва живую Розалину, следящую за ними полными недоверия глазами.

— А если я не соглашусь? — тихо спросил он.

Глава 3. Разбитое стекло

Джуниор не успел ответить. Баузер уже поднялся с трона — тяжело, неторопливо, каждым движением давая понять, что вопрос сына был риторическим, а решение — уже принято.

Он подошёл к клетке. Магический механизм гудел совсем тихо теперь, когда рычаг был опущен, но кольца всё ещё держали форму, а рунная вязь на поверхности исполинского стеклянного купола продолжала мерцать бледно-голубым — остаточное свечение украденной силы, ещё не готовое отпустить добычу.

Розалина подняла голову. В её глазах, потускневших от истощения, мелькнуло что-то среднее между страхом и недоверием — она слишком хорошо помнила, чьи это были руки минуту назад.

— Не дёргайся, — глухо сказал Баузер, не оборачиваясь на сына, застывшего за спиной. — Будет громко.

Он положил обе лапы на стекло.

Поначалу ничего не происходило — только тёплая вибрация под ладонями, гудение рун, пытающихся прочитать прикосновение и понять, враг перед ними или хозяин. Баузер напряг плечи. Кости под чешуёй заскрипели, панцирь на спине глухо звякнул, а когти медленно, но верно впились в гладкую поверхность.

Он сжал руки.

Стекло отозвалось тонким, почти музыкальным звоном — предвестником трещины. Руны замигали чаще, потом невпопад, будто сбоящая техника, силясь компенсировать нагрузку, которую никогда не были рассчитаны выдерживать. Голубое свечение брызнуло искрами, побежало рябью по всей сфере.

— Пап... — тихо позвал Джуниор, делая шаг назад.

Баузер не ответил. Он навалился всем весом, и по стеклу побежала первая трещина — тонкая, извилистая, похожая на молнию, застывшую в стекле. За ней вторая. Руны заискрили в последний раз, будто вскрикнув, и разом погасли одна за другой — механизм терял защиту быстрее, чем успевал её латать.

Раздался финальный, оглушительный треск — и купол разлетелся сотнями сверкающих осколков, брызнувших во все стороны короткой звёздной вспышкой.

Розалина вздрогнула, прикрывая лицо рукой, — но ни один осколок её не коснулся: будто сама магия, разрушаясь, из последних сил отвела удар от той, кого держала в плену.

Баузер шагнул сквозь оседающую пыль и остатки искр. Огромная тень нависла над хрупкой фигурой принцессы космоса, всё ещё скованной по рукам массивными наручниками — теми самыми, что светились тем же гаснущим голубым сиянием.

Розалина инстинктивно отпрянула, вжавшись спиной в остатки постамента.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал он тихо, и в голосе, всё ещё чужом и низком, прозвучало нечто, чего эта комната явно не привыкла слышать. — Дай руки.

Она замерла на секунду, вглядываясь в его лицо — ищущая там прежнюю жестокость и не находящая её. Потом медленно, будто сама не веря себе, протянула скованные запястья.

Баузер взял наручники в лапы — осторожно, почти бережно, несмотря на всю их тяжесть, — и сжал.

Металл застонал, магические печати на нём вспыхнули последний раз и погасли навсегда. С тихим щелчком оба браслета раскрылись и с глухим стуком упали на пол.

Розалина медленно опустила освобождённые руки — и с губ её сорвался вздох, полный облегчения, смешанного с недоверием к тому, что это вообще произошло.

— Спасибо, — прошептала она едва слышно, всё ещё не сводя настороженного взгляда с исполинской фигуры перед собой. — Но... почему?

Баузер обернулся к сыну, который так и стоял поодаль, среди осколков разбитого купола, — растерянный, будто у него самого только что что-то разбилось внутри.

— Потому что, — сказал он, — я хочу, чтобы мой сын увидел, чем заканчивается история, где отец выбирает силу вместо совести. И чтобы выбрал по-другому.

******

От Автора:

Ребята пожалуйста поставьте лайки и оставляйте комментарии чтобы я знал что это история вам нравится.

Вам не сложно а мне будет приятно.

Глава 4. Извинение

Розалина покачнулась, едва встав на ноги, — истощение давало о себе знать сильнее, чем она сама, похоже, ожидала. Баузер успел подхватить её прежде, чем колени окончательно подогнулись, — осторожно, одной лапой под спину, другой поддерживая под локоть, будто держал не пленницу, только что готовую стать топливом для оружия конца света, а хрупкую гостью в собственном замке.

— Аккуратнее, — проворчал он. — Магия ещё не восстановилась, тело слушается через раз. Знаю по себе.

Он довёл её через комнату, мимо осколков разбитого купола, к массивному дивану в углу — тому самому, на котором сам он, по старой привычке, обычно валялся с пультом и миской чипсов. Розалина опустилась на подушки с тихим выдохом, кутаясь в остатки собственного сияния, будто в плащ.

— Сиди, отдыхай, — сказал он уже мягче. — Никто тебя больше не тронет. Даю слово.

Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, — но кивнула и откинулась на спинку, впервые за долгое время позволив себе просто закрыть глаза на секунду.

Баузер выпрямился и повернулся к сыну.

Джуниор так и стоял там же, среди осколков, — маленький, растерянный, будто вся его недавняя гордость улетучилась вместе с рассыпавшимся куполом. Он не поднимал взгляда.

— Джуниор.

Тот вздрогнул и наконец посмотрел на отца.

— Подойди к ней, — сказал Баузер, кивнув в сторону дивана, — и извинись. По-настоящему. Не то бормотание сквозь зубы, которое ты обычно выдаёшь Кемеку, когда он тебя ловит на шалости, — а нормальные слова, глядя ей в глаза.

— Пап, но я... — начал было Джуниор, но осёкся под тяжёлым взглядом отца.

— Ты похитил её из дома, — продолжил Баузер ровно, — напугал её детей, чуть не убил её саму ради железки, которая должна была стереть с лица земли всех, кто нам не нравится. Это не тот случай, когда можно отделаться "ну извини". Иди.

Джуниор медлил ещё секунду, переминаясь с ноги на ногу, — а потом, опустив плечи, побрёл через комнату к дивану, оставляя за собой хруст осколков под сапогами.

Он остановился перед Розалиной, которая открыла глаза и молча смотрела на него — без ненависти, но и без прощения, просто выжидающе.

— Я... — начал он и замолчал, комкая в руках край мантии.

Глава 5. Выговор

Джуниор так и не поднял глаз. Смотрел куда-то в пол, на собственные сапоги, будто там, среди пыли и осколков, был написан текст, который он никак не мог заставить себя произнести.

— Мне жаль, — выдавил он наконец, и голос дрогнул, ломаясь на середине слова, как у подростка, каким он, в сущности, и был. — Правда жаль. Я... я не думал о тебе. Вообще. Ты была просто... частью плана. Куском механизма, который нужен был, чтобы вернуть папу и построить всё, о чём я мечтал с детства. Я не думал, что ты чувствуешь боль. Не думал, что у тебя есть дети, дом, своя жизнь. Ты была просто... — он замялся, — просто способом получить то, что я хотел.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— И это самое ужасное. Что я вообще не думал. Мне так жаль, — повторил он тише, почти шёпотом, — я знаю, что "жаль" ничего не исправит. Знаю, что ты имеешь полное право меня ненавидеть.

Он всё ещё не мог посмотреть ей в глаза — взгляд метался между её коленями, стеной за спиной, разбитыми осколками на полу, где угодно, только не на её лице.

Розалина молчала несколько долгих секунд, изучая эту сгорбленную, кающуюся фигуру перед собой. А потом медленно поднялась с дивана — всё ещё слегка пошатываясь, но уже твёрже, чем минуту назад, — и её голос, когда она наконец заговорила, был совсем не таким мягким и сказочным, каким его привыкли слышать Лумы перед сном.

— Ты не думал, — повторила она, и в интонации звякнуло что-то ледяное. — Нет, ты думал. Ты думал ровно настолько, чтобы построить гироскоп, рассчитать частоту откачки энергии и спроектировать наручники, которые гасят магию. Это требует ума, Джуниор. Немалого. Ты просто решил, что моя жизнь не стоит того, чтобы включать её в расчёты.

Джуниор сжался ещё сильнее.

Розалина перевела взгляд на Баузера — и тот, надо отдать ему должное, взгляда не отвёл.

— А ты, — процедила она, — ты хуже. Ты взрослый. Король. У тебя было достаточно времени в жизни, чтобы понять разницу между "я хочу власти" и "я готов выпить досуха женщину с детьми ради красивого фейерверка". И вместо того чтобы остановить его в тот день, когда он впервые нарисовал эту пушку на салфетке, ты рассказывал ему сказки про то, какое это будет прекрасное будущее для вас двоих.

Она сделала шаг вперёд, всё ещё немного нетвёрдо, но неотвратимо, как надвигающаяся комета.

— Вы оба сидели тут — отец и сын — и обсуждали, как из живого существа сделать батарейку. И ладно ещё Джуниор, он вырос на этих сказках, не знал ничего другого. Но ты? — Она смерила Баузера взглядом с головы до ног. — Ты откуда знаешь, что монстр — это плохо, если сам полжизни им был?

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающих обломков рун на полу.

Глава 6. Причина

Баузер выдержал её взгляд. Не отвёл глаз, не съёжился, не попытался смягчить удар оправданием — просто стоял, тяжёлый и неподвижный, как гора, которую наконец спросили, почему она вообще выросла именно здесь.

— Ты права, — сказал он наконец, и в голосе не было ни капли того рыка, что звучал минуту назад в разговоре с сыном. Только усталость — древняя, въевшаяся в кости усталость существа, которое слишком долго было тем, кем его назначили быть. — Я монстр. И буду им, пока звёзды не погаснут — это клеймо не смывается извинениями, я не настолько наивен, чтобы думать иначе.

Он сделал шаг к окну, туда, где раскинувшаяся под красными закатными солнцами Планета Баузер сверкала шпилями и минаретами, построенными в его же честь.

— Но у меня есть разница, которой нет у большинства монстров, — продолжил он, не оборачиваясь. — Причина. Меня не растили любящим. Меня растили оружием — с рождения, с первого крика. Каждый, кого я встречал за пределами своего замка, видел во мне либо угрозу, которую нужно уничтожить, либо шутку, над которой можно смеяться. Меня били первым, задолго до того как я поднял лапу в ответ. Мир решил, кем я буду, ещё до того, как я успел решить это сам.

Он повернулся, и в его глазах — жёлтых, звериных — блеснуло что-то тяжёлое, почти человеческое.

— И когда мир бьёт тебя достаточно долго, ты в какой-то момент перестаёшь спрашивать «за что» и начинаешь просто отвечать тем же. Мир причинил мне боль — я вернул её сторицей. Это не оправдание, Розалина. Я не прошу простить меня за это. Я просто говорю — я знаю, откуда взялся мой монстр. Я видел, как он рождался, шаг за шагом, удар за ударом.

Он снова посмотрел на сына, застывшего рядом с диваном.

— А вот его монстр родился не так. Его никто не бил. Его не унижали, не бросали, не заставляли доказывать, что он достоин хотя бы дышать одним воздухом с остальными. Его монстра родил я — своими сказками на ночь, своей злостью, которую я, вместо того чтобы оставить при себе, налил ему в уши, как яд в колыбель. И вот в этом я виноват целиком и полностью. Без единого смягчающего обстоятельства.

Он снова перевёл взгляд на Розалину.

— Так что да. Я монстр. Но я хотя бы знаю цену этому слову. И не хочу, чтобы он платил её тоже — за грехи, которые не он придумал.

Глава 7. Одолжение

Розалина не смягчилась. Если что, слова Баузера только подлили масла в тлеющий внутри неё огонь — та беспомощная, выжженная досуха ярость, которая копилась всё время, пока она висела в клетке и смотрела, как её собственный свет утекает в чужую пушку.

— Причина, — повторила она с горечью, будто это слово было ядом на языке. — У тебя есть причина. Знаешь, что было моей причиной последние несколько часов, Баузер? Мысль о том, что мои дети остались одни, а я угасаю в стеклянной банке, потому что кому-то нужна была батарейка побольше. Мне плевать, кто и как тебя воспитал. Мне плевать, сколько боли причинил тебе мир. Если бы у меня сейчас была хоть капля силы — хоть одна искра того, что вы у меня выкачали, — я бы не тратила её на разговоры. Я бы использовала её, чтобы стереть тебя с этой планеты. Здесь и сейчас.

Она стояла, выпрямившись, дрожащая от слабости, но не от страха, — и в её глазах, обычно тёплых, как свет далёких звёзд, сейчас плескалось что-то куда более холодное.

Баузер молчал секунду. А потом на его морде проступило что-то отдалённо похожее на усмешку — не издевательскую, а какую-то усталую, почти понимающую.

— Что ж, — сказал он тихо, — раз ты этого хочешь — я тебе помогу.

Он шагнул к ней прежде, чем она успела отпрянуть, и, прежде чем она успела среагировать, поднял когтистую лапу и коснулся кончиком пальца её лба — легко, почти невесомо, будто дотрагивался до чего-то хрупкого, что боялся сломать.

Розалина замерла, ожидая удара, боли, чего угодно — но вместо этого почувствовала тепло. Глубокое, густое, льющееся прямо в неё через эту единственную точку соприкосновения.

Баузер закрыл глаза, сосредоточившись, и по его телу пробежала дрожь — тёмно-зелёная чешуя на миг налилась изнутри слабым багровым свечением, будто под кожей заструилась раскалённая лава. Собственная мана, накопленная годами, годами силы, вытравленной злостью и болью, потекла из него — через палец, через лоб, прямо в опустошённое, выжженное ядро Розалины.

Она вздрогнула, когда почувствовала, как что-то — чужое, тяжёлое, обжигающе горячее — начало заполнять ту пустоту, что оставила после себя откачанная Думсдей-машиной сила. Это было непохоже на её собственную магию — не мягкий свет звёзд, а тёмный, густой, почти первобытный жар, — но это было настоящее, живое, восстанавливающее.

— Не сдерживайся, — тихо сказал Баузер, не открывая глаз, продолжая вливать в неё поток. — Если хочешь ударить меня со всей силы — я хочу, чтобы у тебя действительно была эта сила. Иначе какой в этом смысл?

Джуниор, застывший в стороне, смотрел на эту сцену широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова.

Глава 8. Удар

Сила хлынула в Розалину волной — той самой, что была вырвана из неё каплями, а теперь вернулась разом, через край, смешавшись с чужой, тёмной, непривычной энергией Баузера. Она почувствовала, как звенит в венах, как искры пробегают по кончикам пальцев, как что-то внутри неё, пустое и выжженное ещё минуту назад, вновь наливается светом.

Баузер отступил на шаг, опуская руку, и палец, которым он касался её лба, всё ещё слабо мерцал остаточным теплом.

— Ну как, — начал он, — лучше…

Договорить он не успел.

Розалина не думала. Не взвешивала, не рассчитывала удар, не собиралась изящно, как подобает хранительнице космоса, — она просто размахнулась и вложила в кулак всё, что в ней бурлило: собственную ярость, унижение клетки, страх за детей, и вдобавок — свежую, чужую, огромную силу, которую он сам ей только что подарил.

Кулак, окутанный вспышкой звёздного света, врезался Баузеру точно в челюсть.

Звук был такой, будто взорвалась целая галактика в отдельно взятой комнате — грохот, треск, звон осыпающихся камней. Стена позади него, та самая, что ещё недавно была частью тронного зала, разлетелась в облаке пыли и обломков, обнажив зияющую дыру с видом на закатное небо планеты.

Джуниор вскрикнул, отшатнувшись, прикрыв голову руками от разлетевшихся осколков камня.

Но сам Баузер даже не сдвинулся с места.

Его массивные лапы так и остались стоять там же, где стояли, вдавленные в пол собственным весом, — только голова дёрнулась в сторону от удара, чешуйчатая щека проехалась по воздуху, и через секунду он медленно, со скрипом шейных позвонков, повернул лицо обратно.

На месте удара уже наливался тёмный, почти лиловый синяк, а из рассечённой губы стекала тонкая струйка крови.

Он несколько раз моргнул, будто приходя в себя после неожиданно яркой вспышки, а потом медленно поднял лапу и потрогал челюсть, поморщившись.

— Ауч, — сказал он наконец, с абсолютно искренним, чуть удивлённым выражением на морде. — А вот это было действительно больно.

Пыль от рухнувшей стены медленно оседала вокруг них, а сквозь пробитую дыру в комнату влетел прохладный вечерний ветер с планеты, шевеля обрывки некогда роскошных портьер.

Глава 9. Осознание

Пыль всё ещё оседала медленными хлопьями, кружась в лучах закатного света, льющегося теперь прямо в комнату сквозь свежепробитую дыру в стене. Где-то далеко внизу, среди улиц Планеты Баузер, слышались испуганные вскрики миньонов, не понимающих, что за грохот сотряс тронный зал их короля, — но здесь, в комнате, царила звенящая, почти осязаемая тишина.

Розалина стояла, всё ещё сжимая кулак, которым только что нанесла удар, — и постепенно, волна за волной, до неё начинало доходить, что именно произошло.

Сначала она почувствовала лёгкое покалывание в костяшках пальцев — не боль, нет, скорее странное эхо той силы, что прошла через её руку долей секунды назад. Она медленно опустила взгляд на собственную ладонь, всё ещё окружённую едва заметным сиянием, тающим, как утренняя роса под солнцем. Пальцы слегка подрагивали — не от слабости, как раньше, когда её магия была выпита досуха, а от избытка энергии, которая всё ещё бурлила внутри, требуя выхода.

Она подняла глаза и увидела дыру в стене.

Огромную, зияющую пробоину в камне толщиной в добрый метр — том самом камне, из которого были сложены стены крепости, способной выдерживать осады целых армий. Края пролома были неровными, оплавленными по краям от магического импульса, а куски каменной кладки, разбросанные по полу за пределами комнаты, всё ещё дымились мелкой пылью.

«Это... я сделала?»

Мысль ударила её с той же силой, что и собственный кулак секунду назад. Она снова посмотрела на свою руку, потом на пролом, потом — наконец — на Баузера, который так и стоял на прежнем месте, потирая челюсть, с всё той же полуудивлённой гримасой на морде, будто до сих пор не до конца верил, что ему настолько прилетело.

Розалина почувствовала, как земля будто качнулась у неё под ногами — не физически, а где-то внутри, в самом понимании происходящего.

Она никогда — ни разу за все годы своего существования, за все битвы с Дигга-Ногом и прочими монстрами космоса, — не бывала настолько зла. Настолько выжжена изнутри собственной беспомощностью, что готова была бы буквально пробить стену чужим лицом. И вот сейчас, впервые, у неё было достаточно силы, чтобы этот гнев обрёл физическую форму — и форма эта оказалась разрушительной настолько, что стена крепости, простоявшей, вероятно, не один десяток лет, разлетелась, как печенье.

Её собственная сила. Не украденная, не выкачанная через омерзительный механизм, а её родная магия, только что вернувшаяся домой, — оказалась способна на это.

Розалина медленно опустила руку, и в её движениях впервые за весь разговор прорвалась неуверенность — не перед Баузером, а перед самой собой.

— Я... — начала она, и голос предательски дрогнул. — Я не рассчитывала, что будет настолько...

Она замолчала, не находя слов. Потому что дело было не только в силе удара. Дело было в том, что она хотела этого. По-настоящему хотела причинить боль — не просто дать сдачи, не просто отстоять себя, а ударить со всей яростью, скопившейся за часы унижения в клетке, вложить в этот единственный удар всё, что копилось внутри, пока её собственный свет по капле вытекал в жерло чужого оружия. И теперь, стоя посреди облака пыли, глядя на пробитую стену, она вдруг увидела саму себя со стороны — и увиденное её напугало.

Она перевела взгляд на свою ладонь ещё раз, потом сжала и разжала пальцы, будто проверяя, что рука всё ещё принадлежит ей, а не какой-то чужой, разъярённой версии, вырвавшейся наружу на одну секунду.

— Я никогда... — прошептала она, ни к кому конкретно не обращаясь, — я никогда не била никого так. Даже в самых тяжёлых битвах. Даже когда защищала Люм от Дигга-Нога, я никогда не вкладывала в удар настолько... настолько личное.

Джуниор, всё ещё жавшийся у стены с осыпавшейся штукатуркой на плечах, смотрел на неё широко раскрытыми глазами — страх на его лице сменился чем-то похожим на благоговейный ужас, смешанный с растерянностью подростка, который только что понял, что взрослые вокруг него куда опаснее, чем ему казалось всю жизнь.

Розалина медленно опустилась на ближайший уцелевший край постамента, вдруг ощутив, как дрожат колени — не от слабости на этот раз, а от переизбытка эмоций, которые она только что выплеснула наружу разом, без остатка. Её пальцы, лежащие на коленях, всё ещё слегка подрагивали.

— Мне... — она подняла взгляд на Баузера, и в этом взгляде теперь было куда больше растерянности, чем ярости. — Мне казалось, что если я ударю, станет легче. Что вся эта боль, весь этот страх за детей, всё унижение — уйдёт вместе с ударом. А вместо этого я чувствую себя ещё хуже. Потому что теперь я знаю, что была способна на такое. И что, будь у меня чуть больше времени и чуть больше злости, — я могла бы ударить не в стену.

Она замолчала, глядя на свои руки так, будто видела их впервые.

Баузер, всё ещё потирая распухающую челюсть, медленно опустился на одно колено — неожиданно осторожное движение для существа его размеров, — так, чтобы оказаться примерно на одном уровне с сидящей на постаменте Розалиной. Кровь из рассечённой губы уже почти перестала течь, размазанная тёмным пятном по подбородку.

— Хорошо, — сказал он тихо, и в голосе не было ни капли обиды, ни намёка на желание ответить силой на силу. — Значит, мы оба сегодня узнали о себе что-то новое. Ты узнала, что способна на ярость, которая может пробивать стены. А я узнал, что после стольких лет боёв ещё способен удивляться, насколько сильно кто-то может врезать. Это... — он на секунду задумался, подбирая слово, — это, наверное, честный обмен.

Розалина подняла на него взгляд, всё ещё немного ошарашенный.

— Ты специально дал мне столько силы, — сказала она медленно, будто только сейчас складывая мозаику до конца. — Ты знал, что произойдёт что-то подобное. Знал, что я не сдержусь.

— Знал, — подтвердил он просто, без тени раскаяния. — Ты сказала, что убила бы меня, будь у тебя сила. Я решил, что раз уж мы заговорили о честности сегодня, — глупо было бы врать тебе, изображая заботу, а потом дать тебе лишь крупицу энергии, чтобы ты не смогла до конца выплеснуть то, что накопилось. Это было бы просто ещё одним способом контролировать тебя. А я не хочу быть тем, кто продолжает решать за тебя, сколько тебе можно чувствовать и сколько — нет.

Он тронул челюсть ещё раз, поморщившись от свежей вспышки боли.

— К тому же, — добавил он с тенью мрачноватого юмора, — по-моему, я это заслужил. Может, не лично этим кулаком и не в эту секунду — но за всю сумму того, что натворил за свою жизнь, один хороший удар в челюсть от разъярённой хранительницы космоса — не такая уж высокая цена.

Розалина долго молчала, вглядываясь в его лицо — теперь уже без прежней ледяной ненависти, но и без полного прощения, где-то на зыбкой границе между тем и другим.

— Это не отменяет того, что вы сделали, — сказала она наконец, но голос звучал уже не так, как минуту назад — острые края смягчились, уступив место чему-то более усталому и человечному. — Ни твою жизнь монстра, ни его похищение. Но… — она сделала паузу, — то, что ты только что сделал — отдал мне силу, зная, что я могу ей воспользоваться против тебя, и не отступил, когда я ей воспользовалась — это не то, что делают монстры. Монстры пытаются контролировать всё вокруг себя, включая тех, кого обидели. А ты просто… встал и позволил ударить себя.

Джуниор, до сих пор молчавший у стены, вдруг тихо произнёс, будто обращаясь больше к самому себе, чем к кому-либо ещё:

— Я никогда не видел, чтобы папа кому-то это позволял. Вообще никому. Даже Марио.

Баузер повернул к нему голову, и на мгновение — очень короткое, едва уловимое — на его морде промелькнуло что-то похожее на смущение.

— Есть вещи, — сказал он, поднимаясь на ноги и отряхивая каменную крошку с колена, — которые взрослый должен уметь выдержать, если хочет, чтобы его слова вообще что-нибудь значили. Одно дело — говорить сыну о том, что такое цена ошибок. Совсем другое — самому эту цену заплатить, когда придёт время. Иначе все мои разговоры о разнице между злодеем и монстром — просто пустой звук.

За разбитой стеной, где закатный свет уже начинал уступать место темнеющему звёздному небу, послышался далёкий гул — тревожные сигналы, которые начинали разноситься по всей Планете Баузер, поднятые встревоженной стражей, увидевшей, как рушится часть их главной крепости.

*******

От автора:

Если найдете ошибки то пожалуйста подскажите где именно я сам после написания главы даю ИИ исправить опечатки и всякие мелочи но иногда оно заменяет некоторые слова на английский.

Спасибо за внимание.

Глава 10. Экран наблюдения

В комнате повисла напряжённая тишина, готовая вот-вот перерасти во что-то тяжёлое и неловкое — Джуниор всё ещё переминался у стены, Розалина сидела на постаменте, обхватив себя руками, будто до сих пор не могла до конца поверить в собственную силу удара, а Баузер стоял, потирая распухающую челюсть и явно прикидывая, как перевести разговор в менее взрывоопасное русло.

И тут его осенило.

— Так, — сказал он вдруг, с интонацией человека, которому только что пришла в голову гениальная, по его собственному мнению, идея, — раз уж мы все тут собрались, устроили разгром половины тронного зала и выяснили отношения — предлагаю немного разрядить обстановку.

Розалина подняла на него настороженный взгляд, явно не понимая, куда он клонит.

— У меня, — продолжил Баузер, направляясь к сохранившейся части стены, где среди обугленных гобеленов пряталась приборная панель, — благодаря стараниям моего сына, — он бросил короткий, но многозначительный взгляд на Джуниора, — есть доступ практически к любой точке слежения в этой части галактики. Включая твою Обсерваторию.

Розалина резко выпрямилась, вся её усталость и растерянность мигом улетучились, уступив место острой, материнской тревоге.

— Мою Обсерваторию? Ты следил за моим домом?!

— Не следил, — примирительно поднял лапы Баузер, — а Кемек установил парочку камер, когда мы планировали операцию по твоему похищению. Чисто из тактических соображений — знать, сколько там защитников, какая охрана и всё такое. Но раз уж они там висят без дела…

Он щёлкнул несколькими рычагами на панели, и стена рядом с проломом — та немногая часть, что уцелела после недавнего разрушительного удара, — вдруг замерцала и превратилась в огромный светящийся экран, будто гигантское волшебное зеркало.

— Давай просто проверим, как там твои детишки без мамы, — сказал он с почти заботливой интонацией, которая плохо вязалась с его обликом короля-монстра. — Уверен, они прекрасно справляются.

Розалина вскочила на ноги — быстрее, чем позволяла её ещё не до конца восстановившаяся сила, — и подошла ближе к экрану, вглядываясь с плохо скрываемым беспокойством.

Изображение сфокусировалось, показывая интерьер главного зала Обсерватории — того самого уютного, всегда безукоризненно опрятного дома, полного мягкого звёздного света и аккуратных стеллажей с древними фолиантами о космосе, которые Розалина собирала веками.

Первое, что бросилось в глаза — книги. Точнее, их полное отсутствие на полках.

Сотни, если не тысячи древних томов о происхождении звёзд, о картографии далёких галактик, о природе комет — все они были разбросаны по полу, свисали с люстры, несколько штук явно использовались как ступеньки для того, чтобы забраться на верхнюю полку, а один особенно толстый фолиант, судя по всему, служил кому-то из малышей подушкой прямо посреди зала.

— О нет, — прошептала Розалина, прижав ладонь ко рту.

Но это было только начало.

В самом центре некогда безупречно чистого зала, там, где раньше стоял её любимый телескоп для наблюдения за юными звёздами, теперь возвышалось нечто, что при большом желании можно было назвать ареной. Малыши-Лумы — маленькие, круглые, звёздчатые создания с огромными сияющими глазами — соорудили из перевёрнутых кресел, снятых с петель дверей и груды подушек нечто вроде колизея в миниатюре, обнесённого баррикадой из подушек и одеял.

И в этом самодельном колизее прямо сейчас разворачивалось полномасштабное сражение.

Несколько Лум, вооружившись — судя по всему — печными лопатками, взятыми на кухне, и старыми метлами, яростно фехтовали друг с другом, гоняясь по кругу арены под восторженные вопли остальных, устроившихся зрителями по периметру. Один особенно азартный малыш явно только что "выбил" соперника из круга, использовав вместо меча позаимствованную из чьей-то комнаты диванную подушку, — и теперь победно кружился, подняв трофей над головой, пока побеждённый театрально "умирал", картинно раскинувшись на полу.

— Они дерутся, — простонала Розалина, — они дерутся моими кухонными лопатками!

— Технически, — заметил Баузер с плохо скрываемым весельем в голосе, — они просто исследуют боевые техники в безопасной, контролируемой среде. Я в их возрасте делал то же самое, только вместо лопаток у меня был настоящий молот.

Розалина одарила его убийственным взглядом, но тут же снова обратила внимание на экран, потому что изображение переключилось на следующую камеру — и то, что она увидела там, заставило её издать звук, среднее между стоном отчаяния и полузадушенным всхлипом.

Это был её личный кабинет.

Тот самый кабинет, куда она обычно уходила, чтобы в тишине изучать звёздные карты, планировать маршруты для странствующих комет и вести записи о новорождённых Лумах. Тот самый кабинет, который она считала своим единственным по-настоящему личным пространством во всей Обсерватории.

Теперь это была руина.

Полки были опустошены, ящики стола выдвинуты и перевёрнуты, а на полу, среди рассыпанных звёздной пыли для чернил и обрывков пергамента, лежало то, что раньше было её главной гордостью — огромной, тщательно нарисованной от руки картой известной вселенной, над которой она работала не одно десятилетие.

Точнее, лежали её обрывки. Точнее даже не обрывки, а нечто совсем иное.

— Это же… — Розалина прищурилась, вглядываясь в экран, будто отказываясь верить собственным глазам, — это же моя карта космоса? Они что… они сделали из неё…

Она не ошиблась. Карта, разрезанная и сложенная с изобретательностью, которая сделала бы честь настоящему инженеру, была превращена в исполинский, хоть и слегка кривобокий бумажный самолётик, размером едва ли не с самих Лум. И прямо сейчас двое малышей, оседлав это творение с двух сторон, отчаянно взмахивая руками для равновесия, летали на нём кругами по залу, используя магию левитации, которую, судя по всему, переняли у своей опекунши куда лучше, чем она рассчитывала.

— Аккуратный узел на созвездии Огненного Кита, — с деланной серьёзностью прокомментировал Баузер, разглядывая самолётик через плечо Розалины. — Отличная аэродинамика для картографического документа, между прочим.

— Это заняло у меня сто двадцать лет! — воскликнула Розалина срывающимся голосом. — Сто двадцать лет наблюдений, сверок, экспедиций к самым дальним рубежам изведанного космоса — и они превратили это в… в самолётик!

Джуниор, забыв на секунду о собственном стыде, тоже подошёл ближе к экрану, привлечённый разворачивающейся картиной, и, не удержавшись, тихо фыркнул от смеха — но тут же испуганно замолчал под тяжёлым взглядом Розалины.

Но зрелище на этом не закончилось. Камера, будто специально дразня несчастную хозяйку дома, показала последний, финальный штрих этого домашнего апокалипсиса.

В углу кабинета, там, где раньше стоял небольшой, тщательно запертый на магический замок сундучок — тот самый, в котором Розалина хранила своё маленькое, тайное лакомство, — теперь этот сундучок валялся открытым, с сорванной крышкой, явно вскрытый чьей-то не по годам развитой магией.

А вокруг него, рассевшись прямо на полу в тесный кружок, сидела добрая дюжина Лум, самозабвенно уплетающих содержимое — те самые особые звёздные печенья, которые Розалина пекла редко, по особым случаям, и которые тщательно прятала от детей именно потому, что знала: стоит им узнать о существовании этого лакомства, и мира в доме больше не будет.

Печенья, которые она, помнится, откладывала для себя на самые трудные дни. Печенья, спрятанные под тройным слоем магической защиты именно от этих самых маленьких проглотов.

Один особенно довольный малыш, набив щёки крошками так, что стал похож на маленький пушистый шар, победно поднял в воздух последнее оставшееся печенье, будто трофей, и все остальные тут же радостно загалдели, устроив вокруг него настоящий хоровод.

Розалина медленно опустилась обратно на постамент, закрыв лицо руками, — и из-под ладоней донёсся звук, который сложно было однозначно определить: не то смех, не то рыдание, не то нечто среднее между ними, рождённое чистым, беспримесным изнеможением матери, чьи дети только что продемонстрировали ей, на что они способны, стоит оставить их без присмотра хотя бы на несколько часов.

— Я готовила эти печенья три дня, — простонала она глухо, сквозь пальцы. — Три дня, экономя редчайшие звёздные специи, которые не растут нигде, кроме одной-единственной галактики за пределами известной карты. Точнее — за пределами того, что было моей картой.

Баузер, наблюдая за этой сценой, с трудом сдерживал приступ хохота, который явно рвался наружу, — его широкие плечи подрагивали, а на морде играла едва сдерживаемая ухмылка.

— Знаешь, — сказал он, стараясь звучать максимально серьёзно, хотя голос всё же подрагивал от с трудом сдерживаемого смеха, — по-моему, это неплохой урок для тебя на будущее. В следующий раз, когда соберёшься кого-то усыновлять пачками, — начинай с малого. Скажем, одного-двух детей за раз, а не сразу флот маленьких звёздных ураганов.

— Не смешно, — буркнула Розалина, но уголок её губ, вопреки собственной воле, слегка дрогнул, выдавая, что где-то глубоко внутри, под слоем усталости и материнской тревоги, ей всё же самую малость смешно.

Джуниор, осмелев от того, что напряжение в комнате наконец начало спадать, тоже позволил себе полноценно рассмеяться, глядя на то, как малыши на экране продолжали делить последнее печенье, устроив вокруг него настоящую мини-битву, — и, поймав удивлённый взгляд Розалины, тут же смущённо закашлялся, пытаясь спрятать улыбку.

— Прости, — пробормотал он, — просто… они правда неплохо повеселились без тебя.

— Веселье, — вздохнула Розалина, глядя на разгром на экране с выражением человека, только что осознавшего масштаб грядущей уборки, — это очень мягкое слово для того, что там происходит.

Баузер, всё ещё посмеиваясь, щёлкнул ещё одним рычагом, и камера послушно переключилась на общий вид зала, показав всю картину целиком: раскиданные книги, самодельный колизей с продолжающими сражаться Лумами, парящий под потолком бумажный самолётик из бывшей звёздной карты и опустевший сундучок с печеньями в окружении довольных, перепачканных в крошках мордашек.

— Ну, — сказал он, скрестив массивные руки на груди и глядя на этот хаос с почти отеческим одобрением, — по крайней мере, теперь понятно, в кого твои дети такие энергичные. Видимо, семейное.

Розалина одарила его новым уничтожающим взглядом, но на этот раз в нём было куда больше усталого веселья, чем настоящего раздражения — и, кажется, впервые за весь этот долгий, тяжёлый день, атмосфера в разрушенном тронном зале стала чуть менее напряжённой.

*******

От автора:

Друзья если вам нравится это история пожалуйста ставьте лайки чтобы я знал что вам это интересно.

И если найдете ошибки в тексте то пожалуйста скажите где именно в комментариях.

Глава 11. Звёздный Окуляр

Смех Джуниора ещё не успел до конца стихнуть, а Баузер, явно вошедший во вкус этого импровизированного семейного просмотра, уже щёлкал очередной рычаг на панели, перебирая доступные камеры Обсерватории, будто листал каналы телевизора в поисках чего-то ещё более занимательного.

— Погоди, — сказал он вдруг, останавливаясь на одном из изображений и слегка прищуриваясь, будто не до конца веря увиденному, — а это не та самая штуковина, о которой Кемек мне докладывал? Огромная такая, вся в рунах, торчала из купола на самой верхотуре?

Розалина, всё ещё сидевшая на постаменте с выражением человека, готового к худшему, медленно подняла голову.

— Купол на верхотуре… — повторила она, и краска начала медленно сходить с её и без того бледного лица. — Ты же не про Звёздный Окуляр?

— Понятия не имею, как он называется, — пожал плечами Баузер, — но выглядит внушительно. Древний, весь потёртый, с какими-то светящимися кольцами. Сейчас покажу.

Он последним движением подстроил фокус камеры, и изображение на импровизированном экране сменилось.

То, что предстало взгляду, заставило Розалину медленно, будто во сне, подняться на ноги.

Купол на самой вершине Обсерватории — небольшое, отдельное от главного зала помещение, куда она сама наведывалась лишь в самые важные ночи, когда небесные тела выстраивались в редчайшие констелляции, — теперь выглядел так, будто по нему прошёлся небольшой, но крайне целеустремлённый ураган.

В центре комнаты, там, где раньше на массивном бронзовом постаменте возвышался Звёздный Окуляр — телескоп, доставшийся ей ещё от самой первой хранительницы космоса, чей возраст исчислялся не веками, а тысячелетиями, инструмент настолько древний и настроенный настолько тонко, что с его помощью можно было разглядеть рождение звезды на другом краю известной вселенной, — теперь не было ровным счётом ничего. Только пустой постамент, с которого свисали оборванные магические крепления, да несколько царапин на бронзе, свидетельствующих о том, что демонтаж происходил без особой деликатности.

— Где… — прошептала Розалина, и голос её сорвался на самой середине слова. — Где телескоп?

Баузер, тоже слегка растерявшись от масштаба увиденного, молча щёлкнул ещё несколько раз, переключая ракурсы камеры, обшаривая купол в поисках недостающих частей древнего артефакта — и постепенно, деталь за деталью, картина начала складываться.

Главная линза — та самая, невероятно тонкая, невероятно сложная в изготовлении линза, шлифовавшаяся, если верить легендам, самими звёздами на протяжении столетия, — обнаружилась в углу комнаты, водружённая на два составленных друг на друга стула. Судя по всему, теперь она выполняла роль огромного увеличительного стекла: один из малышей-Лум, весь перепачканный чем-то похожим на чернила, что-то деловито рассматривал сквозь неё на разложенном под ней листе бумаги, водя по нему маленьким пальчиком.

— Он использует главную линзу телескопа, — простонала Розалина, прижимая ладонь к виску, — как лупу. Для рисования.

Латунная труба самого телескопа — длинная, некогда идеально гладкая и отполированная до блеска трубка, через которую веками наблюдали за далёкими галактиками, — обнаружилась в дальнем углу купола, прислонённая к стене. Судя по доносящимся сквозь неё приглушённым смешкам и время от времени вылетающим из открытого конца бумажным шарикам, теперь она служила исполинской подзорной трубой для игры, суть которой сводилась к тому, чтобы забраться внутрь с одной стороны и попытаться "выстрелить" бумажным снарядом как можно дальше через весь купол, целясь в импровизированную мишень, нарисованную мелом прямо на противоположной стене.

— Труба, — выдавила Розалина, чувствуя, как у неё начинает дёргаться глаз, — моя обзорная труба тысячелетнего возраста — это теперь пушка для бумажных шариков.

Но настоящий удар — тот, что заставил её издать звук, отдалённо напоминающий сдавленный писк, — ждал впереди.

Тонкие, филигранно откованные бронзовые кольца юстировки, некогда позволявшие с ювелирной точностью настраивать угол обзора телескопа на доли градуса, теперь красовались на головах у нескольких Лум в качестве импровизированных корон. Малыши, явно вообразившие себя королевской процессией, важно вышагивали по кругу купола, водрузив на себя эти древние, бесценные артефакты, будто на первосортном маскарадном представлении, и то и дело обменивались этими "коронами" друг с другом, устраивая нечто вроде игры в передачу трона.

А сам массивный, покрытый рунами штатив, на котором некогда возвышался весь этот сложный механизм, — та самая тяжёлая, вырезанная из цельного куска метеоритного железа опора, — теперь лежал на боку, судя по всему, служа полосой препятствий: двое малышей поочерёдно карабкались по нему вверх, а затем со счастливым визгом скатывались вниз, будто это была специально построенная для них горка.

Розалина медленно опустилась обратно на постамент, из которого, казалось, окончательно вышел весь воздух. Она смотрела на экран остекленевшим взглядом, будто отказываясь окончательно принимать реальность происходящего.

— Этот телескоп, — сказала она наконец тихим, каким-то надтреснутым голосом, — пережил три сверхновых взрыва. Пережил падение Кометной обсерватории во время Великого затмения. Пережил то, что я предпочла бы вообще никогда не вспоминать, связанное с одним конкретным нашествием Дигга-Ногов. А теперь он не пережил… — она сделала неопределённый жест рукой в сторону экрана, — вот этого. Дюжины детей, оставленных без присмотра на несколько часов.

Джуниор, до этого сохранявший относительно бодрое расположение духа после сцены с печеньями, теперь тоже выглядел заметно бледнее, явно осознавая масштаб произошедшего гораздо острее, чем в случае с картой или лакомствами.

— Это… — начал он неуверенно, — это можно, наверное, собрать обратно? Ну, если бронза не погнута и линза не треснула, то технически всё это просто разобрано, а не сломано, да?

Розалина одарила его взглядом, полным такой глубокой, многовековой усталости, что мальчишке немедленно захотелось провалиться сквозь пол.

— Юстировка Звёздного Окуляра, — произнесла она медленно, будто объясняя нечто крайне очевидное несмышлёному ребёнку, — занимает у опытного мастера порядка семидесяти лет непрерывной калибровки под правильным углом звёздного света. Причём делать это можно только в определённые ночи, когда констелляции выстраиваются нужным образом, а таких ночей — одна на несколько десятилетий.

Она снова посмотрела на экран, где один из малышей как раз в этот момент, неудачно спрыгнув со штатива-горки, приземлился прямо на россыпь мелких шестерёнок и винтиков, некогда составлявших сложнейший часовой механизм автоматической подстройки телескопа, — и разбросал их веером по всему полу купола, вызвав дружный радостный гвалт остальных детей, тут же принявшихся собирать разлетевшиеся детальки, будто это была часть какой-то новой, ещё более увлекательной игры.

— Я собирала запчасти для последней реставрации этого механизма, — произнесла Розалина совершенно ровным, безжизненным тоном, наблюдая, как последняя уцелевшая шестерёнка закатывается куда-то под перевёрнутый постамент, — три экспедиции подряд. В самые труднодоступные уголки известной вселенной. Одна из этих экспедиций стоила мне… — она замолчала, будто решив не углубляться в подробности, — неважно, чего она мне стоила. Достаточно сказать, что это было тяжело.

Баузер, наблюдавший за этой сценой, с усилием подавил очередной приступ смеха, явно понимая, что момент для веселья, кажется, окончательно миновал.

— Ладно, — сказал он уже гораздо более сдержанным тоном, выключая экран одним движением лапы, отчего изображение погасло, оставив после себя лишь тусклое мерцание догорающих рун на приборной панели, — думаю, на сегодня достаточно семейного просмотра. Мы поняли главное: твои дети — это стихийное бедствие в компактной, звёздной упаковке, а Звёздный Окуляр отныне переходит в разряд археологических находок, которые предстоит собирать заново, буквально по деталям.

Розалина закрыла лицо руками, и на этот раз в раздавшемся из-под её ладоней звуке не было уже никакого веселья — только глухой, изнурённый стон существа, которое только что осознало объём предстоящей работы по восстановлению собственного дома.

— Мне нужно домой, — пробормотала она сквозь пальцы. — Немедленно. Пока они не добрались до чего-нибудь ещё более древнего и ценного.

Глава 12. Возвращение

Полёт до Обсерватории занял не так много времени, как можно было ожидать, учитывая расстояние — во многом благодаря тому, что Баузер, лично усевшийся за штурвал своего массивного НЛО, гнал корабль на скорости, куда более уместной для беглеца, чем для добровольного визита вежливости.

— Это не гонка, — заметила Розалина, вцепившись в спинку кресла, когда корабль резко вильнул, огибая небольшой астероидный пояс.

— Знаю, — отозвался Баузер, не отрывая взгляда от звёздной карты перед собой (уже новой, временной, наспех начерченной Кемеком, поскольку оригинал, как всем присутствующим было прекрасно известно, теперь летал где-то по залу Обсерватории в виде бумажного самолётика). — Просто у меня стойкое ощущение, что чем дольше мы летим, тем больше твоих артефактов успеет превратиться в игрушки.

Розалина промолчала, поскольку возразить было решительно нечем.

Джуниор сидел позади, притихший, всё ещё погружённый в тяжёлые раздумья после разговора в тронном зале, — но время от времени бросал короткие, изучающие взгляды то на отца, то на Розалину, будто пытаясь заново уложить в голове случившееся за последний час.

Наконец, вдалеке показался знакомый силуэт Обсерватории — уютный, круглый купол-планетоид, окружённый мерцающим звёздным кольцом и парящими вокруг спутниками-планетками поменьше, каждая из которых, если приглядеться, была связана с домом тонкими, едва заметными тропинками гравитации.

Баузер аккуратно, насколько это вообще было возможно для судна такого размера, посадил НЛО на небольшой открытой площадке неподалёку от главного входа, стараясь не задеть ни одной из декоративных клумб со звёздными цветами, окружавших дом.

Розалина, не дожидаясь, пока корабль полностью остановится, буквально выпрыгнула из открывшегося люка и почти бегом бросилась к массивным резным дверям Обсерватории, лишь на мгновение замедлив шаг у самого порога, чтобы перевести дыхание и хоть немного взять себя в руки перед тем, что её ожидало внутри.

Баузер и Джуниор последовали за ней куда более неторопливым шагом, оба, кажется, интуитивно чувствуя, что оказаться на пути этой конкретной встречи — не самая безопасная идея на свете.

Розалина толкнула тяжёлые двери, и они с гулким скрипом распахнулись, впуская её в главный зал.

И в ту же самую секунду — будто по единому, безмолвному сигналу — всё в комнате замерло.

Малыш-Лума, до этого самозабвенно "сражавшийся" печной лопаткой в центре самодельной арены, застыл с занесённой для удара рукой, так и не завершив движение. Двое других, круживших под потолком верхом на остатках бумажного самолётика из некогда бесценной звёздной карты, синхронно перестали махать руками, отчего их импровизированное транспортное средство немедленно начало терять высоту и с мягким шлепком приземлилось на груду разбросанных книг. Малыш с чернильным пятном на щеке, всё ещё сжимающий в лапках главную линзу Звёздного Окуляра, замер с занесённым над бумагой карандашом. Даже те, что деловито делили последнее украденное печенье, перестали жевать, так и застыв с набитыми щеками.

Десятки маленьких, огромных, сияющих глаз медленно, одна за другой, повернулись в сторону дверного проёма.

Несколько долгих, томительных секунд в зале царила абсолютная, оглушительная тишина — тот особый род тишины, который наступает в доме, когда дети, полностью погрузившиеся в увлекательное занятие по уничтожению всего, до чего смогли дотянуться, вдруг с ужасающей ясностью осознают, что взрослый, чьё отсутствие они так беспечно использовали, только что вернулся домой.

Розалина стояла на пороге, обводя взглядом царящий вокруг хаос — раскиданные книги, самодельную арену посреди зала, обрывки некогда безупречного порядка — и на её лице сменялась целая гамма эмоций: от первоначального облегчения при виде того, что все её подопечные целы и невредимы, до нарастающего, едва сдерживаемого материнского возмущения при виде масштабов учинённого разгрома.

Малыш с печной лопаткой в лапках медленно, очень медленно опустил своё импровизированное оружие, стараясь сделать это как можно незаметнее, будто надеясь, что если он не будет двигаться слишком резко, произошедшее каким-то образом сотрёт себя из памяти хранительницы Обсерватории.

Один из самых маленьких Лум — тот самый, с крошками печенья, всё ещё облепившими его пухлые щёки, — вдруг, не выдержав напряжения повисшей тишины, издал тихий, виноватый писк и попытался спрятаться за спину ближайшего товарища, что, учитывая его округлую, лишённую конечностей форму, получилось довольно неубедительно.

— Мама, — пробормотал кто-то из глубины зала тоненьким, дрожащим голоском, явно рассчитывая, что одно только это слово способно смягчить любое, даже самое суровое сердце, — с возвращением?

Розалина медленно скрестила руки на груди, обводя взглядом каждого из своих подопечных по очереди — от самодельного колизея до пустого сундучка из-под печенья, от разбросанных страниц бывшей звёздной карты до едва заметных, но вполне узнаваемых бронзовых колец юстировки, до сих пор красующихся на головах у двух самых бесстрашных участников этого домашнего апокалипсиса, — и на её лице отразилось выражение человека, который одновременно испытывает невероятное облегчение оттого, что все его дети живы и здоровы, и совершенно искреннее желание немедленно рухнуть без чувств от масштаба предстоящей уборки.

За её спиной, в дверном проёме, Баузер, наблюдавший за этой сценой через плечо Розалины, наклонился к всё ещё нервничающему Джуниору и произнёс еле слышным, заговорщицким шёпотом:

— Знаешь, сынок, что-то мне подсказывает, что о нашем вторжении и попытке уничтожить вселенную она забудет куда быстрее, чем о судьбе своих печений.

Джуниор, глядя на застывшую в напряжённом молчании комнату, полную притихших, виновато переглядывающихся Лум, вынужден был признать, что отец, вероятно, не так уж и далёк от истины.

Глава 13. Материнский гнев

Розалина стояла на пороге ещё несколько долгих секунд, будто собираясь с силами, — а затем медленно, очень медленно вдохнула, и это движение оказалось настолько выразительным, что даже самые беспечные из малышей мгновенно подобрались, инстинктивно чувствуя приближение грозы.

— Так, — произнесла она, и голос её, обычно мягкий и певучий, будто сотканный из звёздного света, теперь звучал с ледяной, отчётливой твёрдостью, от которой по залу пробежала почти осязаемая волна тревоги. — Кто-нибудь. Хоть кто-нибудь. Собирается объяснить мне, — она сделала широкий жест рукой, охватывающий одновременно раскиданные книги, самодельную арену, пустой сундучок и остатки некогда бесценной звёздной карты, — что здесь произошло?

Тишина, повисшая в ответ на этот вопрос, была настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом.

— Никто? — Розалина сделала шаг внутрь зала, и малыш с печной лопаткой поспешно спрятал её за спину, будто это могло каким-то образом стереть из памяти хранительницы уже увиденное. — Хорошо. Тогда начнём по порядку.

Она подошла к самодельному колизею в центре зала, оглядела баррикаду из перевёрнутых кресел и снятых с петель дверей внимательным, оценивающим взглядом человека, который явно уже мысленно прикидывает объём предстоящего ремонта.

— Кухонные лопатки, — произнесла она медленно, поднимая одну из них двумя пальцами, будто держала нечто крайне подозрительное, — я использую, чтобы готовить вам ужин. Каждый день. Три раза в день. А вы решили, что это отличное оружие для дуэлей. Кто-нибудь может мне объяснить логику этого решения? Потому что лично я её не улавливаю.

Малыш, изначально сражавшийся этой самой лопаткой, попытался съёжиться до максимально возможных для его округлой формы размеров.

— Она была похожа на меч, — пропищал он еле слышно.

— Она похожа на меч, — повторила Розалина, и в её голосе прозвучали интонации, не предвещающие ничего хорошего, — потому что это лопатка для переворачивания оладий, а не оружие. И раз уж мы заговорили о вооружении, — она перевела взгляд на снятые с петель двери, — кто додумался разобрать целых три двери, чтобы построить эту, с позволения сказать, арену? Двери, между прочим, держат тепло внутри дома. Без них у нас теперь сквозняк ровно там, где раньше была моя библиотечная комната.

Она подошла ближе к центру разгрома, носком туфли отодвигая в сторону одну из разбросанных книг — древний, потрёпанный временем том о звёздной картографии, чьи страницы теперь были заляпаны чем-то подозрительно похожим на варенье.

— А это, — произнесла она, поднимая книгу и демонстрируя её всем присутствующим, — это "Хроники Дальних Констелляций" авторства самой Первой Хранительницы. Данному экземпляру больше тысячи лет. Он пережил падение трёх империй, две галактические войны и один особенно неприятный визит кометы, чуть не разнёсшей эту Обсерваторию в щепки. И он же, судя по всему, не пережил встречи с вареньем.

Малыш, ответственный за состояние книги, виновато опустил голову, разглядывая собственные лапки с преувеличенным интересом.

Розалина медленно двинулась дальше по залу, и с каждым шагом список претензий, судя по всему, только рос.

— Бумажный самолётик, — продолжила она, останавливаясь возле остатков некогда бесценной звёздной карты, всё ещё частично сохранявшей аэродинамическую форму, — из карты, над которой я работала сто двадцать лет. Сто двадцать лет, если это число вам о чём-то говорит — это дольше, чем живут целые цивилизации на некоторых из отмеченных на ней планет. И теперь эта карта не показывает маршруты странствующих комет. Она показывает, — она подняла самолётик, критически его осмотрев, — довольно неплохую манёвренность в условиях закрытого помещения, судя по тем виражам, что я наблюдала через камеру наблюдения. Поздравляю, вы, кажется, случайно изобрели новый вид спорта. Жаль только, что ценой моего научного наследия.

Она отложила самолётик в сторону — аккуратно, почти нежно, будто прощаясь с чем-то безвозвратно утраченным, — и повернулась к сундучку из-под печенья, всё ещё стоящему открытым посреди зала, с несколькими виновато переглядывающимися Лумами вокруг него.

— Печенье, — произнесла она, и в этом единственном слове прозвучало столько многовековой обиды, что даже Баузер, наблюдавший за разворачивающейся сценой из дверного проёма, почувствовал лёгкий укол сочувствия к несчастным малышам. — Я пекла это печенье три дня. Три дня, используя специи, которые растут только в одной-единственной галактике, куда я летаю раз в десятилетие, и то с риском для жизни, потому что тамошний климат, мягко говоря, не располагает к длительным визитам. Это печенье было моей единственной маленькой радостью на самые тяжёлые дни. А вы вскрыли тройную магическую защиту — тройную, между прочим, что уже само по себе говорит о немалой изобретательности, которую, видимо, стоило направить на что-то более полезное, — и съели его всё. До последней крошки.

Один из малышей, ещё не до конца прожевавший остатки лакомства, предпринял отчаянную попытку незаметно проглотить последние улики.

— Даже не пытайся, — произнесла Розалина, не оборачиваясь, чем вызвала у виновника лёгкий испуганный вздрог. — Я вижу крошки на твоих щеках. Со звёздного расстояния видно.

Но настоящая буря разразилась, когда она наконец добралась до купола на верхотуре, где некогда возвышался Звёздный Окуляр, — и, поднявшись туда по винтовой лестнице в сопровождении притихшей процессии из Баузера, Джуниора и робко семенящих следом виноватых малышей, замерла на пороге, обозревая масштаб произошедшего уже вживую, а не через мутноватое изображение камеры.

— Телескоп, — произнесла она таким тихим, таким пугающе спокойным голосом, что даже Баузер за её спиной невольно напрягся, — который старше меня. Который старше моей матери. Который, возможно, старше самой концепции материнства во вселенной. Кто. Разобрал. Его. На части.

Ответом ей была тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием бронзовых колец юстировки, всё ещё красующихся на головах двух малышей, которые теперь, судя по их окончательно поникшим позам, горько сожалели о своём недавнем королевском маскараде.

— Снимите это немедленно, — приказала она, указывая на импровизированные короны, и оба малыша поспешно, с грохотом уронив драгоценные артефакты на пол, повиновались, отчего Розалина издала протяжный, страдальческий стон, явно представив себе новые царапины на и без того пострадавшей поверхности.

Она медленно опустилась на единственный уцелевший стул в этом разгромленном куполе, обхватив голову руками, и на несколько долгих секунд в комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь виноватым сопением дюжины притихших звёздных детей.

— Знаете, что самое обидное? — произнесла она наконец, поднимая голову и обводя взглядом каждого из своих подопечных по очереди, и в её голосе, за ледяной строгостью, начали пробиваться нотки настоящей, глубокой усталости. — Не то, что вы это сделали. Дети есть дети, я это понимаю, правда понимаю. Обидно то, что стоило мне отсутствовать буквально несколько часов — несколько часов, в течение которых меня, между прочим, похитили, заперли в клетке и чуть не выпили досуха, — как весь дом превратился в руины. Что происходит, стоит мне отлучиться на неделю? На месяц? Мне теперь бояться уходить хоть куда-то дальше соседней планеты?

Малыш, изначально приветствовавший её у дверей робким "мама, с возвращением", тихо подполз ближе, явно чувствуя себя особенно виноватым, и осторожно потянул её за край платья.

— Мы просто соскучились, — прошептал он. — И испугались. Без тебя было очень тихо. А потом стало очень громко, потому что мы пытались сделать не тихо. Прости, мама.

Розалина замерла, глядя на маленькое, виноватое создание у своих ног, и что-то в её выражении лица дрогнуло, смягчаясь — но лишь на мгновение, прежде чем она снова взяла себя в руки, не позволяя одному трогательному извинению обесценить масштаб причинённого разгрома.

— Мы поговорим об этом подробнее, — сказала она уже чуть мягче, но всё ещё достаточно твёрдо, чтобы всем присутствующим было ясно: тема закрытой не считается, — и разработаем список обязанностей по уборке. Для всех. Без исключений. Начиная с завтрашнего утра.

Дружный, приглушённый стон разочарования пронёсся по рядам маленьких звёздных созданий — но никто, даже самый отважный из них, не рискнул возразить.

Глава 14. Обратный ход времени

Баузер, наблюдавший за материнской отповедью из дверного проёма, дождался, пока последний из виноватых Лум не разбредётся по углам купола, и только тогда решился подойти ближе — тяжёлой, но неожиданно осторожной поступью, будто приближался к чему-то хрупкому, что боялся спугнуть.

— Эй, — сказал он тихо, останавливаясь в паре шагов от всё ещё сидящей на единственном уцелевшем стуле Розалины, — я понимаю, что сейчас не лучший момент для утешений, но…

Он не успел договорить.

Розалина резко подняла голову, и весь тот с трудом сдерживаемый гнев, который она обрушивала на своих детей, — гнев, разбавленный любовью и терпением, свойственными любой матери, — вдруг обрёл совсем другую, куда более острую форму, стоило её взгляду упасть на массивную фигуру Баузера.

— Не смей, — произнесла она, поднимаясь на ноги так резко, что стул за её спиной с грохотом отлетел в сторону. — Не смей подходить ко мне с утешениями, будто ты здесь просто случайный свидетель. Если бы не вы двое, — она гневно перевела взгляд с Баузера на притихшего у входа Джуниора и обратно, — ничего этого бы не произошло! Меня бы не похитили. Меня бы не заперли в клетке. Мои дети не остались бы одни на несколько часов, пытаясь справиться со страхом и одиночеством единственным доступным им способом — устроив локальный конец света в моём собственном доме! Это место, — она обвела рукой разгромленный купол, — было бы цело, если бы не ваша семейка!

Слова били точно в цель, и Баузер, к его чести, не попытался ни оправдаться, ни отступить под этим напором — просто стоял и принимал каждое сказанное слово, как принимал недавно её удар кулаком.

— Ты права, — сказал он тихо, когда она наконец сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Это вина моего сына. И, в конечном счёте, моя — потому что это я вложил в его голову те сказки, из-за которых всё это случилось.

— И как ты собираешься это исправлять? — резко спросила она, скрестив руки на груди, всё ещё дрожа от переполнявших её эмоций. — Извинениями? Ещё одним красивым монологом о разнице между злодеем и монстром? Это, — она снова махнула рукой на разгром вокруг, — не исправляется словами, Баузер!

— Знаю, — ответил он спокойно. — Поэтому я и не собирался прибегать к словам.

Он поднял правую лапу, вытянув её вперёд, ладонью вверх, — и в тот же момент воздух над ней начал слабо мерцать, будто нагретый.

Я знаю эту магию, пронеслось в сознании героя — тем внутренним голосом, что был единственным напоминанием о том, кем он был до всего этого, — воспоминания настоящего Баузера хлынули потоком, узнавая рисунок заклинания раньше, чем он успел это осмыслить. Хроновосстановление. Древняя, запрещённая на большей части цивилизованного космоса магия — способность отмотать состояние материи назад во времени, к точке до разрушения. Купы использовали её веками, пока Кузены не нашли способ полностью её запечатать в большинстве известных королевств из-за чудовищной цены, которую она требовала от заклинателя.

Над раскрытой ладонью Баузера начала медленно проступать сложная магическая диаграмма — концентрические кольца, испещрённые древними рунами, вращающиеся друг вокруг друга подобно шестерёнкам исполинских часов, окружённые тонкими нитями золотистого света, сплетавшимися в узор, который выглядел одновременно завораживающе красивым и пугающе древним.

Розалина, застыв на месте, смотрела на разворачивающуюся диаграмму широко раскрытыми глазами.

— Это же… — прошептала она, — это же Хроновосстановление. Оно считается утраченным. Ни один из известных мне архивов даже не сохранил полного описания этого ритуала — только упоминания о том, что он когда-то существовал.

— Значит, тебе повезло оказаться рядом с одним из немногих, кто всё ещё помнит, как это делается, — отозвался Баузер, и в его голосе прозвучало напряжение, которого не было ещё секунду назад.

Он медленно, методично начал вращать поднятую лапу против часовой стрелки, будто откручивал невидимый вентиль, — и диаграмма над его ладонью послушно завращалась следом, набирая скорость.

И тогда начало происходить чудо.

Обрывки древнего фолианта, лежавшего у ног Розалины — того самого, испачканного вареньем тома "Хроник Дальних Констелляций", — вдруг задрожали, и на глазах у всех присутствующих испачканные страницы начали медленно, будто под действием невидимой руки, очищаться от пятен, а покоробившиеся углы — расправляться, возвращая книге её первозданный, безупречный вид.

По всему залу внизу — том самом, разгромленном зале главного этажа, куда сквозь открытый люк купола отчётливо доносились изумлённые вскрики Лум, — начал разворачиваться тот же процесс. Раскиданные книги сами собой поднимались с пола, страницы разглаживались, и тома один за другим возвращались на свои полки, выстраиваясь в идеальном, некогда привычном порядке. Перевёрнутые кресла, служившие баррикадой самодельной арены, медленно приподнимались в воздух и плавно опускались обратно на свои законные места, а снятые с петель двери со скрипом сами возвращались в дверные проёмы, будто их никогда и не трогали.

Бумажный самолётик — тот самый, бывший некогда бесценной звёздной картой, — вдруг сам собой развернулся в воздухе, распрямляя сложенные крылья, и линии на некогда изрезанном пергаменте начали медленно, деталь за деталью, восстанавливаться, возвращая себе прежний вид: обозначения комет, координаты далёких галактик, тонкие пометки, сделанные рукой Розалины за сто двадцать лет кропотливого труда.

Даже сундучок с печеньем, стоявший опустевшим посреди зала, вдруг наполнился заново — по одному, будто невидимый пекарь заново раскладывал по нему исчезнувшее лакомство, а сорванная крышка вернулась на место с тихим щелчком magического замка, восстанавливая все три слоя защиты.

Розалина, наблюдавшая за этим зрелищем, прижала обе ладони ко рту, не в силах вымолвить ни слова, — а рядом с ней так же безмолвно замер Джуниор, широко раскрытыми глазами следящий за тем, как хаос, который он невольно спровоцировал, стремительно откручивался назад, к своему первоначальному, безупречному состоянию.

Но когда очередь дошла до Звёздного Окуляра — того самого древнего, тысячелетнего телескопа, разобранного детьми на составные части, — процесс вдруг замедлился.

Диаграмма над ладонью Баузера мигнула, будто споткнувшись, и её вращение сбилось с ровного, размеренного ритма, задёргавшись рывками, будто что-то мощное сопротивлялось изнутри.

Латунная труба, лежавшая в углу купола, приподнялась в воздух — и замерла на полпути, покачиваясь, будто удерживаемая невидимым канатом с двух противоположных сторон.

— Оно сопротивляется, — выдохнул Баузер сквозь стиснутые зубы, и на его лбу выступили первые капли пота. — Этот телескоп… он слишком стар. Слишком насыщен собственной магией, накопленной за тысячелетия. Он не хочет, чтобы кто-то другой перематывал его время назад — как будто у него есть собственная воля.

Он сжал вытянутую лапу в кулак, и диаграмма над ней внезапно вспыхнула ярче, а вращение снова, хоть и с трудом, набрало прежний темп.

Медленно, буквально по сантиметру, латунная труба начала возвращаться к своему постаменту, а бронзовые кольца юстировки, всё ещё валявшиеся на полу там, где их бросили провинившиеся малыши, задрожали и одна за другой начали подниматься в воздух, выстраиваясь в правильном, забытом веками порядке вокруг центральной оси инструмента.

Но каждый сантиметр этого возвращения давался Баузеру с видимым, нарастающим трудом. Его широкие плечи начали мелко подрагивать от напряжения, чешуя на вытянутой лапе покрылась мелкой испариной, а дыхание стало тяжёлым, прерывистым, будто он тащил на себе неподъёмный груз.

— Баузер, — встревоженно позвала Розалина, делая шаг вперёд, — ты в порядке?

Он не ответил — не из упрямства, а потому, что все его силы, весь остаток концентрации уходили сейчас на то, чтобы удержать сопротивляющуюся магию телескопа под контролем, заставляя её нехотя, буквально скрипя невидимыми зубами, подчиняться его воле.

Главная линза, всё ещё покоившаяся на двух составленных стульях, задрожала и медленно поднялась в воздух, паря на полпути к своему законному месту в трубе телескопа, — но именно в этот момент по вытянутой лапе Баузера пробежала судорога, а диаграмма над его ладонью мигнула тревожным багровым светом.

Из его правой ноздри вдруг показалась тонкая, тёмная струйка крови, стекая по чешуйчатой губе.

Джуниор, до этого зачарованно наблюдавший за разворачивающимся чудом, теперь резко подобрался, тревога проступила на его лице.

— Пап? — позвал он неуверенно.

Баузер, стиснув зубы так, что было слышно, как скрипят клыки, продолжал упрямо вращать поднятую лапу, заставляя главную линзу медленно, миллиметр за миллиметром, вплывать обратно в латунную трубу, — но теперь кровь показалась уже из обеих ноздрей, тонкими тёмными дорожками стекая к подбородку.

А затем, спустя ещё несколько томительных секунд неослабевающего напряжения, из уголков его плотно зажмуренных глаз тоже проступили тёмные, кровавые слёзы, оставляя влажные полосы на чешуйчатых щеках.

— Останови это! — воскликнула Розалина, делая резкий шаг вперёд, встревоженная уже не за судьбу своего телескопа, а за самого заклинателя. — Баузер, это того не стоит, останови ритуал немедленно!

Но он лишь мотнул головой — резко, упрямо, — и, не открывая глаз, продолжил вращать сжатый кулак, заставляя древнюю, сопротивляющуюся магию телескопа сдаваться дюйм за дюймом, деталь за деталью, несмотря на то, что каждая секунда этого противостояния, судя по всему, обходилась ему всё дороже.

Глава 15. Цена чуда

Секунды растянулись в вечность.

Главная линза, всё ещё паря в воздухе дрожащим, мерцающим силуэтом, медленно, невыносимо медленно вплывала внутрь латунной трубы — а сопротивление, исходящее от древнего артефакта, будто чувствовало, что победа заклинателя уже близка, и потому нарастало с удвоенной силой, стремясь урвать последний, самый болезненный кусок его концентрации напоследок.

Баузер стоял, покачиваясь, весь покрытый испариной, с текущей из носа и глаз тёмной кровью, оставлявшей на его чешуйчатом лице кошмарные, будто боевые, полосы, — но вытянутая лапа не опускалась, а сжатый кулак продолжал вращаться, пусть теперь уже медленнее, рывками, будто каждый новый оборот давался ценой отдельного, изматывающего усилия.

— Ещё чуть-чуть, — прохрипел он сквозь зубы, и голос его прозвучал совсем не так уверенно, как минуту назад, — почти готово…

Линза с тихим, мелодичным щелчком встала на своё законное место внутри трубы. В тот же момент бронзовые кольца юстировки, до этого выстроившиеся вокруг оси инструмента в идеальном порядке, начали медленно, одно за другим, защёлкиваться на своих местах, издавая негромкий, но отчётливый механический стук — будто сама вселенная одобрительно кивала, наблюдая за завершением ритуала.

Штатив из метеоритного железа, лежавший на боку у стены, дёрнулся и медленно, со скрипом невидимых петель, поднялся вертикально, водружая на себя всю восстановленную конструкцию телескопа с той же торжественной точностью, с какой некогда его установила сама Первая Хранительница.

Мелкие шестерёнки и винтики часового механизма, разбросанные по всему полу купола после неудачного приземления одного из малышей, вдруг сорвались с места единым сверкающим роем и устремились к своим гнёздам внутри механизма автоматической подстройки, защёлкиваясь друг за другом с точностью, недостижимой для человеческих рук, — деталь за деталью, винтик за винтиком, пока сложнейший часовой механизм, на восстановление которого у Розалины некогда ушли три экспедиции в самые опасные уголки вселенной, не встал на место целиком, будто его никогда и не разбирали.

Диаграмма над лапой Баузера вспыхнула в последний раз — ослепительным, золотистым светом, залившим весь купол, — а затем начала медленно гаснуть, кольцо за кольцом, руна за руной, будто исчерпав саму себя до последней капли.

Звёздный Окуляр стоял на своём законном месте — целый, безупречный, сверкающий той же самой древней, торжественной красотой, какой обладал ещё до того, как дюжина не в меру любопытных малышей превратила его в груду разрозненных деталей.

Ритуал завершился.

И в ту же секунду Баузер рухнул.

Его массивное тело покачнулось, колени подогнулись, и он повалился на пол купола с глухим, тяжёлым грохотом, от которого содрогнулись остатки уцелевшей мебели. Вытянутая лапа, только что удерживавшая сложнейшее заклинание Хроновосстановления, безвольно упала рядом, а последние искры угасающей диаграммы рассыпались по полу, будто умирающие светлячки.

— Баузер! — Розалина бросилась к нему первой, опускаясь на колени рядом с распростёртым на полу телом, охваченная теперь уже неподдельным, острым страхом, полностью вытеснившим недавний гнев.

Он лежал на боку, тяжело, прерывисто дыша, — грудная клетка вздымалась резкими, судорожными толчками, будто каждый вдох давался ему с боем. Кровь, до этого тонкими струйками стекавшая из носа и глаз, теперь пропитала чешую вокруг рта тёмными, влажными пятнами.

А затем его тело содрогнулось в резком, болезненном спазме, и изо рта вырвался густой, тёмный сгусток крови, забрызгав каменный пол купола.

— Пап! — Джуниор метнулся к отцу с другой стороны, падая на колени рядом, его голос сорвался на панический крик. — Пап, что происходит, скажи что-нибудь!

Баузер, всё ещё лежа на боку, медленно, с видимым трудом приоткрыл один глаз — тот самый, из уголка которого совсем недавно текли кровавые слёзы, — и попытался сфокусировать взгляд на встревоженных лицах, склонившихся над ним.

— Готово, — прохрипел он еле слышно, и в этом единственном слове прозвучало странное, почти удовлетворённое облегчение, будто вся боль, только что вырвавшаяся из него вместе со сгустком крови, была приемлемой ценой за результат. — Телескоп… цел.

Он попытался приподняться на локте, но рука тут же подогнулась, и он снова повалился на пол, издав низкий, болезненный стон.

Розалина, всё ещё стоящая на коленях рядом с ним, дрожащими руками осторожно приподняла его голову, укладывая себе на колени, — жест, который ещё час назад, наверное, показался бы ей немыслимым по отношению к существу, только что похитившему её и державшему в плену.

— Зачем, — прошептала она, глядя на его измождённое, покрытое кровавыми потёками лицо, — зачем ты довёл себя до такого состояния ради какого-то телескопа?

Баузер, с трудом приоткрыв оба глаза, слабо усмехнулся уголком окровавленных губ.

— Потому что, — прохрипел он, — ты сказала, что словами это не исправить. А я терпеть не могу, когда мне говорят, что я чего-то не могу.

Он снова закашлялся, и новая порция крови окрасила его подбородок, — и на этот раз даже Розалина, всё ещё не до конца простившая ему сегодняшний день, не смогла сдержать тихого, тревожного вскрика.

***

Розалина, всё ещё придерживая его голову у себя на коленях, растерянно смотрела на измождённое, покрытое кровавыми потёками лицо Баузера, не зная, то ли злиться на него за такое безрассудство, то ли благодарить, то ли просто сидеть в оглушённом молчании, наблюдая, как медленно вздымается и опадает его грудь.

— Ты мог умереть, — сказала она наконец, и голос её дрогнул на этом слове куда сильнее, чем ей самой хотелось бы показать. — Ты хоть понимаешь это? Кровь из глаз — это не побочный эффект лёгкого недомогания, Баузер, это признак того, что твоё тело было на грани полного истощения.

Баузер, лежавший неподвижно с закрытыми глазами, вдруг издал тихий, хриплый смешок — совершенно неуместный, учитывая обстоятельства, отчего Розалина немедленно нахмурилась ещё сильнее.

— Зато, — прохрипел он, не открывая глаз, — подумай вот о чём. Ты говорила, что на юстировку этой штуковины, — он еле заметно кивнул подбородком в сторону возвышающегося рядом, полностью восстановленного Звёздного Окуляра, — у мастера уходит порядка семидесяти лет. Плюс ещё десяток на поиск редких деталей для механизма, три экспедиции, риск для жизни, все дела.

— К чему ты клонишь? — подозрительно спросила Розалина, хотя по её тону было ясно, что она уже начинает догадываться.

— К тому, — Баузер медленно, с явным усилием приоткрыл один глаз, глядя на неё снизу вверх с самой наглой, самой неуместной ухмылкой, какую только можно было изобразить, лёжа в луже собственной крови, — что я только что сэкономил тебе примерно восемьдесят лет ожидания. Восемьдесят лет калибровки, реставрации и мучительного выклянчивания редких артефактов у сомнительных торговцев на задворках галактики. Всё это, — он слабо приподнял лапу, всё ещё дрожащую от напряжения, и щёлкнул пальцами в сторону телескопа, — заняло у меня от силы минут десять. Может, пятнадцать, если считать время на то, чтобы отдышаться в процессе.

Джуниор, до этого момента напряжённо сидевший рядом с отцом, не удержался и издал сдавленный, нервный смешок, тут же зажав рот ладонью, будто испугавшись собственной реакции в такой серьёзный момент.

Розалина, однако, смотрела на Баузера так, будто не могла решить, восхищаться его наглостью или отвесить ему ещё одну оплеуху, на этот раз безо всякой магической подпитки.

— Ты только что чуть не умер, — повторила она с нажимом, — истекая кровью из глаз, а теперь пытаешься шутить о том, сколько лет ты мне сэкономил?

— Ну а что мне ещё делать, — прохрипел Баузер, слабо пожав плечами, отчего тут же поморщился от боли, пронзившей всё тело этим неосторожным движением, — рыдать от собственной глупости? Так у меня и слёз-то приличных не осталось, только кровавые, а это, согласись, куда менее убедительно смотрится в качестве драматичного момента.

Розалина беспомощно покачала головой, но что-то в уголках её губ предательски дрогнуло — не то от возмущения, не то от едва сдерживаемого, совершенно неуместного смеха, который так и норовил прорваться сквозь остатки материнской строгости и пережитого страха.

— Знаешь, — сказала она наконец, — большинство существ во вселенной, оказавшись в твоём положении, предпочли бы полежать молча, пока к ним не вернутся силы. А не выдавать сомнительные шутки про экономию времени.

— Большинство существ во вселенной, — парировал Баузер, — вероятно, не выросли в семье, где единственным способом справиться с тем, что тебя только что чуть не расплющило гигантским молотом Кузена, было пошутить об этом за ужином, пока рана ещё дымится. У меня, знаешь ли, своеобразное чувство юмора и на удивление живучий организм. Одно компенсирует другое.

Джуниор, до сих пор сидевший рядом на коленях, вдруг тихо произнёс, глядя на отца со странной, непривычной для него смесью гордости и тревоги одновременно:

— Ты никогда так не шутил дома. Ну, после того, как всё это, — он неопределённо повёл рукой, явно имея в виду весь сегодняшний день целиком, — случилось с тобой.

Баузер медленно повернул голову, чтобы взглянуть на сына, и в его взгляде, несмотря на всю боль и истощение, отразилось что-то тёплое.

— Значит, — сказал он тихо, — будем считать это ещё одной вещью, которую я тебе сегодня показал. Что даже когда тебе паршиво — по-настоящему, до крови из глаз паршиво, — можно найти повод улыбнуться. Особенно если рядом есть кто-то, кому небезразлично, жив ты ещё или нет.

Розалина, продолжая держать его голову у себя на коленях, вдруг поймала себя на мысли, что её пальцы, до этого напряжённо сжатые, слегка расслабились, машинально поглаживая чешую у него на виске — жест настолько машинальный, настолько материнский по своей природе, что она сама, кажется, не сразу осознала, что делает.

— Тебе всё равно нужен покой, — сказала она уже мягче, отдёргивая руку, будто спохватившись. — Настоящий покой, а не бравада напоказ. Сколько бы лет ты мне ни сэкономил на реставрации телескопа, это не отменяет того, что твоё тело сейчас на пределе.

— Согласен, — неожиданно легко кивнул Баузер, и, будто в подтверждение собственных слов, веки его начали медленно, неумолимо тяжелеть. — Дай мне… минутку. Или две. Может, чуть больше…

Договорить он не успел — глаза его закрылись, дыхание выровнялось, становясь глубоким и размеренным, и массивное тело короля купов, ещё секунду назад пытавшееся острить, обмякло в объятиях Розалины, погрузившись в глубокий, вымученный сон прямо там, на полу восстановленного купола, среди мерцающего в свете возрождённого телескопа звёздного неба.

***

Друзья пожалуйста не забудьте поставить лайк на это произведение чтобы я знал что она вам нравится и чтобы главы выходили по чаще. И по возможности оставляем комментарии.

Спасибо за внимание!

Глава 16. Несколько тысяч лет

Дыхание Баузера выровнялось окончательно, погрузившись в тот особый, глубокий ритм крепкого, без сновидений, сна, каким спят лишь те, кто до последней капли исчерпал все свои силы. Тёмные потёки крови на его лице уже начали подсыхать, а лёгкое, едва уловимое зеленоватое свечение, пробежавшее по чешуе, свидетельствовало о том, что тело, пусть медленно, но всё же начинает восстанавливаться самостоятельно, без дополнительных заклинаний.

Розалина продолжала сидеть на полу купола, всё так же придерживая его тяжёлую голову у себя на коленях, — и в наступившей тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием спящего короля да отдалённым, приглушённым шёпотом всё ещё столпившихся у входа виноватых Лум, которым хватило благоразумия не соваться внутрь после увиденного, она вдруг поймала себя на неожиданной, почти праздной мысли.

— Знаешь, — сказала она тихо, повернувшись к Джуниору, который так и сидел рядом на коленях, не сводя тревожного взгляда с лица спящего отца, — просто из любопытства… сколько ему вообще лет?

Джуниор моргнул, явно не ожидавший подобного вопроса именно в эту секунду, посреди всего пережитого — но, судя по всему, был даже рад возможности отвлечься на что-то менее тяжёлое, чем недавние события.

— Хороший вопрос, — признал он, задумчиво почесав затылок. — Честно говоря, я сам толком не знаю. Пап как-то рассказывал мне, ещё давно, когда я был совсем маленьким… — он на мгновение замялся, будто вспоминая точные слова, — он сказал, что перестал считать года после четырёх тысяч.

Розалина замерла, недоверчиво уставившись на него.

— После… четырёх тысяч?

— Ага, — кивнул Джуниор с той обезоруживающей простотой, с которой дети обычно излагают самые невероятные семейные факты, привыкнув считать их совершенно обыденными. — Он говорил, что в какой-то момент цифры просто перестали иметь значение. Что после определённого возраста разница между тем, сколько тебе четыре тысячи или четыре тысячи пятьдесят, становится настолько незначительной, что проще вообще перестать вести счёт. Как будто пытаешься сосчитать песчинки на пляже — вроде бы можно, но какой в этом смысл?

Розалина медленно опустила взгляд на спящее лицо Баузера, будто пытаясь разглядеть в его чертах хоть какой-то намёк на подобный, немыслимый возраст, — но видела лишь обычные, пусть и покрытые сейчас засохшей кровью, черты уставшего, измученного существа, ничем внешне не выдававшего тысячелетий за плечами.

— И это было… когда он тебе это рассказал? — уточнила она осторожно. — Сколько лет прошло с того разговора?

— О, — Джуниор снова задумчиво нахмурился, пытаясь прикинуть, — довольно много, на самом деле. Я тогда был совсем малышом, едва научился летать на своём первом клоун-каре без того, чтобы врезаться в стену через каждые пять метров. С тех пор, я думаю… — он принялся загибать пальцы, явно пытаясь произвести хоть какие-то приблизительные подсчёты, а затем, сдавшись, просто пожал плечами, — ну, в общем, ещё несколько тысяч лет точно прошло. Может, не так уж и много по его меркам, но всё же немало.

— Несколько тысяч, — эхом повторила Розалина, чувствуя, как у неё начинает слегка кружиться голова от попытки осмыслить подобные временные масштабы. Она сама, будучи хранительницей космоса, повидала на своём веку немало древних существ — но большинство из них носили свой возраст с определённой торжественной гордостью, любили рассказывать о минувших эпохах, свидетелями которых стали. А этот, судя по всему, попросту перестал придавать значение собственному долголетию настолько давно, что его сын даже не мог сказать точно, сколько именно лет минуло с последнего подсчёта.

— То есть, — медленно произнесла она, вновь опустив взгляд на спящее лицо, — реальный возраст твоего отца сейчас — это где-то… семь? Восемь тысяч лет? Может, больше?

— Возможно, — с готовностью согласился Джуниор, явно ничуть не смущённый неопределённостью собственного ответа. — Я как-то раз попытался у него это выяснить поточнее, знаешь, из чисто детского любопытства. Спросил напрямую: «Пап, а сколько тебе всё-таки лет?» А он посмотрел на меня так, — Джуниор попытался изобразить характерный, слегка отстранённый взгляд отца, — и сказал: «Достаточно, чтобы помнить времена, когда твоей прапрапрабабушки ещё даже не существовало в проекте. И достаточно, чтобы забыть половину из того, что тогда происходило».

Розалина невольно фыркнула, представив себе эту сцену, — сдержанный смешок, застигнувший её врасплох посреди всей тяжести пережитого сегодняшнего дня.

— Звучит очень в его духе, — призналась она, вновь скользнув взглядом по спящему лицу Баузера, чьи черты во сне казались куда более спокойными и почти умиротворёнными, чем можно было бы ожидать от существа, только что израсходовавшего себя почти до предела ради восстановления чужого телескопа.

— Я иногда пытаюсь представить, — добавил Джуниор задумчиво, глядя на отца с тем самым выражением, которое бывает у детей, впервые всерьёз осознающих, каким загадочным и по-настоящему древним может оказаться самый близкий им человек, — что он вообще видел за всё это время. Сколько войн. Сколько царств поднялось и рухнуло, пока он просто… жил дальше. Он никогда особо не рассказывает об этом подробно — говорит, что большая часть тех историй слишком мрачная для «детских ушей», как он выражается, хотя мне уже давно не пять лет.

Розалина молча кивнула, вновь опустив взгляд на спящую фигуру у себя на коленях, — и впервые за весь этот безумный, насыщенный событиями день ощутила что-то похожее не просто на настороженность или гнев, а на тихое, непрошеное уважение к древности и тяжести существования, скрывающейся за грубоватой, вспыльчивой внешностью короля купов.

— Несколько тысяч лет, — тихо повторила она себе под нос, осторожно, почти невесомо проведя пальцами по спутанным вихрам на голове спящего Баузера, — и до сих пор находит в себе силы шутить про экономию времени, истекая кровью на полу чужого купола. Впечатляюще, в своём роде.

***

Сознание возвращалось медленно, слоями, будто выныриваешь из глубокого, вязкого омута, не сразу понимая, где верх, а где низ.

Первым вернулось ощущение мягкости под спиной — не жёсткого каменного пола купола, на который он рухнул, а чего-то более податливого, похожего на подушки, наспех сложенные друг на друга. Вторым — тупая, ноющая боль, разлившаяся по всему телу, будто после особенно жестокой драки, растянувшейся не на минуты, а на часы. Третьим — далёкий, приглушённый гул голосов, которые он поначалу не мог разобрать, но которые постепенно, по мере прояснения сознания, начали складываться в узнаваемые интонации.

Он приоткрыл глаза — не сразу, а с явным усилием, будто веки весили целую тонну каждое, — и первое, что увидел, было звёздное небо.

Настоящее, живое, мерцающее мириадами далёких огней сквозь стеклянный купол над головой — тот самый купол, который он, судя по всему, всё-таки восстановил, прежде чем окончательно вырубиться.

«Значит, получилось», — подумал он с ленивым, вялым удовлетворением, ещё не до конца осознав, где именно находится и сколько времени успело пройти.

Он попытался сесть — и тело, вопреки его ожиданиям, послушалось куда охотнее, чем он предполагал, пусть и с заметным сопротивлением затёкших, уставших мышц. Голова слегка закружилась от резкой перемены положения, но уже не так сильно, как можно было бы ожидать, учитывая, в каком состоянии он, судя по смутным обрывкам воспоминаний, отключился.

Баузер оглядел себя внимательнее. Кровь, некогда покрывавшая его лицо тёмными, засохшими потёками, теперь была почти полностью смыта — кто-то, судя по всему, позаботился протереть его влажной тканью, пока он был без сознания. Дыхание, всё ещё немного тяжёлое, но уже далёкое от того прерывистого, мучительного хрипа, каким оно было в момент завершения ритуала, теперь выравнивалось с каждым новым вдохом.

Он всё ещё чувствовал себя, по собственной внутренней оценке, будто его переехал грузовой состав, — но, по крайней мере, теперь это ощущалось скорее как отголосок пережитого, чем как продолжающаяся, острая агония.

Оглядевшись, он понял, что лежит на импровизированном ложе из нескольких сдвинутых вместе подушек, устроенном прямо здесь же, в куполе, неподалёку от восстановленного Звёздного Окуляра, чей латунный корпус мягко поблёскивал в свете проникающих сквозь стекло звёзд.

Голоса, которые он слышал сквозь дрёму, принадлежали Розалине и Джуниору — оба сидели неподалёку, увлечённые каким-то разговором вполголоса, явно стараясь не потревожить его сон, но, судя по обрывкам долетавших фраз, обсуждавшие что-то связанное с его собственным более чем солидным возрастом.

— …семь тысяч, восемь тысяч… — донёсся до него голос Розалины, задумчивый и слегка недоверчивый.

Баузер прочистил горло — звук вышел хриплым, надтреснутым, но вполне узнаваемым, — и оба собеседника мгновенно замолчали, разом повернувшись в его сторону.

— Обсуждаете мой возраст за моей спиной? — прохрипел он, слабо усмехнувшись уголком губ, хотя даже это небольшое движение отдалось лёгкой тянущей болью где-то в области челюсти, до сих пор хранившей память о недавнем ударе. — Как минимум могли бы дождаться, пока я сам смогу поучаствовать в подсчётах. У меня, между прочим, богатый опыт запутывания собеседников на эту тему.

— Ты очнулся! — Джуниор первым вскочил на ноги, бросившись к отцу с той же стремительностью, с какой недавно кидался к нему, крошечному и беспомощному, в тюрьме Медовой Королевы. — Пап, как ты себя чувствуешь? Тебя не было почти три часа, мы уже начали…

— Три часа, — повторил Баузер, слегка приподняв бровь и одновременно пытаясь неспешно, без резких движений, ощупать собственное тело на предмет оставшихся повреждений. — Не так уж плохо, если учесть обстоятельства. Обычно после подобных фокусов я отключаюсь минимум на сутки.

Розалина тоже поднялась, подходя ближе, и в её взгляде, устремлённом на него, читалась целая смесь чувств — от остаточной тревоги до чего-то более сложного, менее однозначного, чем прежний, чистый гнев.

— Как ты себя чувствуешь на самом деле? — спросила она, присаживаясь на корточки рядом с импровизированным ложем и внимательно всматриваясь в его лицо, будто пытаясь по одним лишь внешним признакам оценить степень нанесённого организму ущерба. — Не пытайся героически преуменьшать, я хочу услышать честный ответ.

Баузер на мгновение задумался, будто действительно проводя внутреннюю инвентаризацию собственных ощущений, прежде чем ответить.

— Голова гудит, будто внутри неё поселился рой рассерженных пчёл, — признал он наконец. — Всё тело ломит, как после доброй потасовки с целым отрядом Кузенов разом. А во рту такой привкус, будто я всю ночь жевал ржавые гвозди пополам с медью. Но, — он предпринял ещё одну попытку сесть чуть прямее, на этот раз более успешную, — жить буду. Магическое истощение такого рода обычно проходит само по себе, если дать телу время на восстановление. Учитывая мой солидный возраст, — он бросил лукавый взгляд в сторону притихшей было Розалины, — организм давно привык справляться с подобными нагрузками.

— Ты про этот самый возраст, который ты упорно отказываешься называть точной цифрой? — не удержалась Розалина, и в её тоне, несмотря на остаточную тревогу, послышались первые нотки прежнего, лёгкого сарказма.

— А, так вы всё-таки успели обсудить эту тему без меня, — констатировал Баузер с притворным разочарованием, покачав головой. — Что ж, полагаю, теперь мне придётся жить с тем, что за моей спиной уже составили примерный демографический профиль.

Джуниор, всё ещё стоявший рядом, издал короткий, облегчённый смешок — судя по всему, услышать привычные, ворчливо-ироничные интонации отца после нескольких часов пугающей тишины было для него самым верным признаком того, что худшее действительно позади.

Глава 17. Новый папа

— Ладно, — произнёс Баузер, упираясь ладонями в подушки и предпринимая очередную, на этот раз куда более решительную попытку подняться на ноги, — хватит валяться, а то Джуниор ещё насчитает мне лишнюю пару веков от одной только скуки.

— Пап, может, тебе стоит ещё немного полежать? — с беспокойством спросил Джуниор, тут же подскакивая ближе, будто готовясь подхватить отца, случись тому вновь пошатнуться.

— Полежать я успею ещё тысячу лет вперёд, — отмахнулся Баузер, медленно, но уверенно поднимаясь на ноги под настороженными взглядами обоих собеседников. Тело всё ещё отзывалось тупой, ноющей болью на каждое движение, но уже далеко не с той беспомощной слабостью, что валила его с ног несколько часов назад.

Устояв на своих двоих достаточно твёрдо, чтобы окончательно развеять опасения сына, он вдруг остановился, будто что-то вспомнив, и, слегка прищурившись от сосредоточенности, поднял правую лапу, направив её ладонью вниз, будто нащупывая что-то невидимое в пустоте перед собой.

Воздух вокруг его ладони едва заметно замерцал, разошёлся тонкими волнистыми линиями, будто открылось окошко в иное, скрытое от глаз пространство, — и спустя секунду его когти сомкнулись вокруг чего-то, извлечённого прямо из этой мерцающей пустоты.

Он вытащил небольшой, слегка пыльный флакон, наполненный густой, переливающейся жидкостью насыщенного изумрудного цвета, — и невидимое окошко за его спиной тут же схлопнулось, будто его и не было.

— Пространственное хранилище, — пояснил он, заметив удивлённый взгляд Розалины, устремлённый на флакон. — Одна из немногих полезных штуковин, которые прилагаются к королевскому статусу. Держу там кое-какие мелочи на чёрный день. — Он повертел флакон в лапах, разглядывая его содержимое на просвет. — А сегодняшний денёк, кажется, вполне подходит под это определение.

— Что это? — с любопытством спросила Розалина, склонив голову набок.

— Зелье восстановления, — ответил Баузер, откупоривая флакон одним ловким движением когтя. — Не панацея, конечно, — организм оно от истощения полностью не избавит, на это потребуется ещё день-другой полноценного отдыха, — но силы вернуть должно. По крайней мере, достаточно, чтобы я не свалился снова, попытавшись подняться по лестнице.

Он одним махом опрокинул в себя содержимое флакона, поморщившись от отчётливо неприятного, судя по всему, вкуса, — и почти сразу же по его телу пробежала лёгкая дрожь, будто внутри что-то мягко, но ощутимо встряхнулось, приводя себя в порядок. Плечи расправились чуть увереннее, дыхание выровнялось окончательно, а тяжёлые, набрякшие тёмные круги под глазами, всё ещё заметные несмотря на смытую кровь, слегка посветлели.

— Уже лучше, — констатировал он, отбросив опустевший флакон обратно в пространственный карман коротким жестом. — Не идеально, но жить точно буду, причём в куда более бодром темпе, чем полчаса назад.

Именно в этот момент со стороны винтовой лестницы, ведущей в купол, послышался осторожный, приглушённый шорох — а следом в дверном проёме, один за другим, начали появляться маленькие, круглые силуэты, робко выглядывающие из-за края входа.

Малыши-Лумы, судя по всему, набравшиеся наконец смелости подняться наверх и проверить, всё ли в порядке с их хранительницей после долгого, тревожного ожидания внизу, теперь застыли скопом у входа, во все глаза наблюдая за представшей перед ними картиной: Розалина и Джуниор, стоящие рядом с массивной, чуть покачивающейся фигурой Баузера, который явно только что оправился от чего-то серьёзного, — и, что самое поразительное, никто из присутствующих не выглядел ни враждебным, ни напуганным по отношению друг к другу.

— Мама? — робко позвал один из малышей, тот самый, что первым поприветствовал её у входа несколько часов назад. — Ты в порядке? А это… — он неуверенно кивнул в сторону Баузера, — это кто?

Розалина, обернувшись к столпившимся в дверях детям, слегка улыбнулась — устало, но искренне.

— Это долгая история, — сказала она, — но да, я в порядке. И он, — она бросила короткий, всё ещё не до конца определившийся взгляд в сторону Баузера, — тоже, в общем-то, ничего.

Малыши, приободрённые этим ответом, начали медленно, по одному, просачиваться в купол, с любопытством разглядывая восстановленный Звёздный Окуляр, — но взгляды большинства из них то и дело возвращались к массивной, чешуйчатой фигуре Баузера, стоявшего рядом с их хранительницей с тем странным, непринуждённым спокойствием, какое обычно демонстрируют лишь давние, хорошо знакомые друг с другом существа.

Один из малышей, самый маленький и, судя по всему, самый бесцеремонный из всей компании, вдруг подплыл к Баузеру ближе и, задрав голову, принялся с нескрываемым интересом его разглядывать — острые зубы, панцирь, массивные рога, — будто оценивая новое, доселе невиданное явление.

— Ты большой, — констатировал малыш с той обезоруживающей прямотой, на которую способны только дети.

— Есть немного, — согласился Баузер, слегка усмехнувшись такой непосредственной оценке.

— И ты помог маме, — продолжил малыш, переводя взгляд на Розалину, будто сверяясь с уже сложившимся у него в голове выводом, — и починил телескоп. И теперь вы стоите рядом и разговариваете, совсем не ругаетесь.

— Ну, — протянул Баузер, слегка озадаченный неожиданным направлением этого разговора, — можно сказать и так.

Малыш на мгновение задумался, склонив свою круглую голову набок с видом крайне серьёзных, взвешенных размышлений, — а затем повернулся к остальным собратьям, всё ещё столпившимся у входа, и провозгласил с абсолютной, непоколебимой уверенностью, свойственной только маленьким детям, делающим неожиданные, но, по их мнению, совершенно очевидные логические выводы:

— Значит, теперь у нас есть папа!

Тишина, повисшая в куполе на следующие несколько секунд, была настолько плотной и ошеломлённой, что даже мерцание далёких звёзд сквозь стекло, казалось, на мгновение замерло в предвкушении.

Розалина застыла на месте, её глаза расширились до предела, а щёки начали медленно, но неотвратимо заливаться ярким, смущённым румянцем.

— Что? — выдавила она, поперхнувшись собственным голосом. — Нет-нет, постойте, это совсем не то, что вы…

Но было уже поздно. Остальные малыши, подхватив идею с той же непринуждённой, безоговорочной готовностью, с какой недавно устраивали дуэли на печных лопатках, начали радостно перешёптываться между собой, то и дело бросая любопытные, оценивающие взгляды то на смущённую до предела Розалину, то на растерянно застывшего, явно не ожидавшего подобного поворота событий Баузера.

Джуниор, наблюдавший за этой сценой со стороны, вдруг не выдержал и разразился откровенным, ничем не сдерживаемым хохотом — впервые за весь этот долгий, изматывающий день позволив себе полностью, безоглядно рассмеяться.

— Ну, пап, — выдавил он сквозь смех, — поздравляю. Кажется, у тебя резко прибавилось детей. Причём сразу дюжина.

***

Баузер, справившись с первоначальным замешательством, поднял обе лапы в примирительном жесте, явно рассчитывая быстро и без лишних сложностей разрулить это недоразумение.

— Так, ладно, минутку, — начал он, стараясь придать голосу максимально спокойный и рассудительный тон, — давайте проясним. Я не ваш папа. Я вообще, если по-честному, король совсем другого королевства, у меня уже есть один сын, вот он стоит рядом и до сих пор ржёт как ненормальный, и…

— Он сказал, что уже есть один сын! — восторженно перебил его самый маленький из Лум, тот самый, что первым провозгласил открытие. — Значит, он точно умеет быть папой! У него уже есть опыт!

Баузер моргнул, явно не ожидавший, что его же собственные аргументы будут использованы против него с такой сокрушительной эффективностью.

— Нет, погодите, это не то, что я имел в виду, — попытался он снова, чувствуя, как земля под его ногами (в переносном смысле, разумеется) начинает опасно уходить в сторону, противоположную той, куда он рассчитывал направить этот разговор. — Быть чьим-то папой — это не просто… не просто заявление, которое можно сделать один раз и всё, оно требует времени, обязательств, я живу на совершенно другой планете, у меня есть свои дела, свой замок, свой…

— У тебя есть замок! — восхищённо подхватил другой малыш, будто это было решающим, неопровержимым доказательством в пользу его пригодности на роль отца. — У нас никогда не было папы с замком!

— Это вообще не то, о чём мы сейчас говорим! — почти простонал Баузер, чувствуя, как его логичные, взвешенные аргументы разбиваются о непробиваемую детскую непосредственность, будто волны о скалу, не оставляя ни малейшего следа.

Но было уже поздно — плотину прорвало окончательно.

С радостным, ликующим гвалтом, больше напоминающим восторженный визг во время какого-то праздничного салюта, вся дюжина малышей-Лум разом рванулась вперёд, устремившись к массивной фигуре Баузера с той безоговорочной, ничем не сдерживаемой решимостью, с какой дети обычно бросаются обнимать долгожданного родственника.

— Нет, стойте, подождите, я же говорю…! — только и успел выкрикнуть Баузер, прежде чем первая волна маленьких, круглых, звёздчатых тел врезалась в его ноги, обхватывая их со всех сторон с энтузиазмом, граничащим с настоящей осадой.

Он покачнулся — всё ещё не до конца оправившийся после сегодняшнего изнурительного ритуала, — но устоял, оказавшись в буквальном смысле облепленным дюжиной радостно повизгивающих Лум, карабкающихся по его массивным лапам, цепляющихся за панцирь на спине, а один особенно проворный малыш умудрился каким-то образом взобраться ему прямо на плечо, победно устроившись там, будто на троне.

— Папа! Новый папа! — доносилось со всех сторон в радостном, совершенно неконтролируемом хоре голосов, пока Баузер, наполовину погребённый под навалившейся на него компанией восторженных детей, безуспешно пытался выпутаться из этого стихийного, но абсолютно искреннего объятия.

— Розалина, — прохрипел он, поворачивая голову в сторону хранительницы, застывшей неподалёку с выражением человека, который до последнего надеялся, что происходящее каким-то чудом рассосётся само собой, но теперь окончательно осознавшего, что этот момент войдёт в историю Обсерватории как один из самых неловких за всё её существование, — сделай что-нибудь. Пожалуйста. Сейчас же.

Розалина, стоя чуть поодаль, прижала обе ладони к пылающим щекам, наблюдая за представшей перед ней картиной — исполинского короля купов, буквально облепленного дюжиной восторженных, ликующих звёздных детей, каждый из которых, судя по всему, уже успел мысленно вписать его в семейное древо, — и, судя по всему, отчаянно пытаясь найти в себе силы сказать хоть что-то, способное развернуть эту лавину вспять.

— Я… — начала она, но голос предательски дрогнул, а уголки губ, несмотря на всё смущение, снова предательски поползли вверх, выдавая, что где-то глубоко внутри, под слоем неловкости, ей самой отчаянно хочется рассмеяться при виде этого зрелища. — Я правда не знаю, с чего тут вообще начинать.

Глава 18

Розалина, наконец собравшись с духом, шагнула ближе к образовавшейся куче-мале из облепивших Баузера малышей и хлопнула в ладоши — жест, обычно безотказно действовавший на её подопечных в моменты особенно бурного веселья.

— Так, дети, — произнесла она с максимальной строгостью, на какую только была способна, учитывая, что её собственные щёки всё ещё пылали смущённым румянцем, — послушайте меня внимательно. Это не ваш новый папа. Это… — она замялась, подбирая слова, — это просто хороший знакомый, который помог нам сегодня в трудной ситуации. Мы не связаны с ним ничем таким, о чём вы, судя по всему, себе напридумывали.

Малыш, восседавший на плече Баузера, склонил голову набок с видом крайне серьёзного, взвешенного скептицизма.

— Но ты держала его голову у себя на коленях, — заметил он с той обезоруживающей наблюдательностью, свойственной только детям, подмечающим самые неудобные детали в самый неподходящий момент. — И гладила его по голове. Мы видели с лестницы.

Розалина мгновенно порозовела ещё сильнее, до кончиков ушей.

— Это было… это было проявление обычного участия к тому, кто пострадал, помогая нам! — воскликнула она, отчаянно взмахнув руками. — Так поступил бы любой на моём месте!

— А ещё вы вместе улыбались, — добавил другой малыш, устроившийся на локте Баузера, явно чувствуя себя в новой роли адвоката детских выводов как рыба в воде. — И разговаривали тихо-тихо, как будто секретничали.

— Мы не секретничали, мы просто…

— И он назвал тебя по имени особым голосом, — встрял третий, самый маленький, тот, что первым высказал изначальную теорию. — Не таким, каким разговаривают с незнакомцами. Мы всё слышали.

Баузер, всё ещё частично погребённый под навалившейся на него компанией, издал сдавленный, страдальческий стон, явно понимая, что попытка Розалины исправить ситуацию не просто провалилась, но и обернулась катастрофой, породив у детей ещё больше «неопровержимых улик» в пользу их изначальной, совершенно неверной теории.

— Ладно, слушайте, — предпринял он собственную, отчаянную попытку вмешаться, осторожно снимая с плеча цепляющегося малыша и опуская его на пол, — я знаю вашу маму меньше суток. Мы даже, — он на мгновение замялся, вспоминая события сегодняшнего дня, — мы даже толком не друзья ещё. Она мне лицо разбила, если что, буквально пробила стену моего замка кулаком.

Он, очевидно, рассчитывал, что этот аргумент окончательно расставит всё по своим местам, — но эффект вышел прямо противоположным.

— Она тебя ударила? — восторженно переспросил один из малышей, глаза которого расширились от искреннего, ничем не сдерживаемого детского восхищения. — Прямо в лицо?

— Ну да, но это совсем не…

— Мама всегда говорила, что настоящая любовь начинается с драки! — с абсолютной, торжественной уверенностью провозгласил малыш, отчего Розалина издала звук, подозрительно похожий на придушенный писк отчаяния. — Она рассказывала нам сказку про звёздную принцессу, которая полюбила рыцаря только после того, как побила его на дуэли!

— Это была метафора! — воскликнула Розалина, окончательно теряя контроль над ситуацией. — Это была сказка о взаимном уважении через испытания, а не буквальное руководство к…

Но её отчаянные объяснения потонули в новой волне возбуждённого, радостного гомона, прокатившегося по рядам малышей, которые, судя по всему, уже давно перестали слушать какие-либо возражения взрослых, полностью погрузившись в куда более увлекательное занятие — планирование.

— Нужны цветы! — воскликнул один из них, взмывая в воздух от переполнявшего его энтузиазма. — Розалина любит звёздные лилии, я точно знаю, я видел, как она их выращивает на балконе!

— И торт! — подхватил другой. — Огромный торт, с семью ярусами, чтобы хватило на всех, даже на маминых сестёр из королевства грибов, если она захочет их позвать!

— А я буду нести кольца! — с гордостью заявил третий, тут же начиная деловито летать по кругу, будто уже репетируя торжественное шествие. — Я самый маленький, значит, это моя работа, так всегда бывает в сказках!

— Нет-нет-нет, — Баузер, наконец сумевший подняться на ноги и стряхнуть с себя большую часть облепивших его малышей, замахал лапами с нарастающим отчаянием, — никаких колец, никакого торта, вообще ничего из этого не будет происходить, потому что мы с вашей мамой не…

— А где будет проходить церемония? — перебил его один из малышей, полностью проигнорировав протесты, обращаясь напрямую к остальным. — На Обсерватории или на его планете? У него планета вся из лавы, наверное, там жарко для свадебного платья.

— Мы можем сделать компромисс! — тут же нашёлся другой. — Половину церемонии здесь, среди звёзд, а половину — там, чтобы гости с обеих сторон не обиделись!

Розалина, окончательно осознав, что ситуация вышла далеко за пределы её контроля, медленно осела на ближайший уцелевший стул, обхватив голову руками, — жест, который за сегодняшний день она, судя по всему, успела повторить уже далеко не в первый раз.

— Я сдаюсь, — простонала она глухо, сквозь ладони. — Полностью и безоговорочно сдаюсь.

Джуниор, наблюдавший за разворачивающимся хаосом с почтительного расстояния, разразился новым, ещё более безудержным приступом хохота, буквально согнувшись пополам и держась за живот.

— Это, — выдавил он сквозь смех, обращаясь к отцу, который стоял посреди возбуждённо гомонящей толпы будущих «пасынков», явно уже полностью потерявших интерес к его собственному мнению по данному вопросу, — определённо лучший день в моей жизни, пап. Просто продолжай, не останавливайся.

Баузер одарил сына взглядом, полным глубочайшего, почти философского страдания, а затем медленно повернулся обратно к продолжавшим что-то оживлённо обсуждать малышам, которые, судя по долетавшим обрывкам разговора, уже успели перейти от вопроса локации к куда более насущной теме — списку гостей.

— Розалина, — произнёс он с тяжёлым вздохом, — кажется, нам придётся серьёзно поговорить о том, чему именно ты учишь своих детей в свободное от спасения вселенной время.

***

Баузер, окончательно отступив на пару шагов от продолжавшей строить свадебные планы толпы малышей, повернулся к Розалине, всё ещё сидевшей на стуле с обхваченной руками головой, и уставился на неё с выражением человека, только что обнаружившего в собственной картине мира зияющую, необъяснимую дыру.

— Так, нет, серьёзно, — сказал он, скрестив массивные руки на груди, — я хочу разобраться в этом до конца. Что вообще происходит в этом доме в мирное время, если у твоих детей в голове настолько чётко и подробно расписан алгоритм действий на случай гипотетической свадьбы мамы? Это же не сиюминутная импровизация, Розалина, это готовый, детально проработанный план с распределением ролей, списком угощений и логистикой по организации церемонии на двух разных планетах одновременно.

Розалина медленно подняла голову, всё ещё пунцовая от смущения, и одарила его взглядом, в котором читалась смесь усталости и лёгкой, но вполне ощутимой обиды.

— Прости, что я не потрудилась заранее вычеркнуть тему свадеб из детских сказок на ночь, — огрызнулась она, — учитывая, что до сегодняшнего дня я как-то не рассматривала всерьёз перспективу того, что мне придётся объяснять группе малолетних звёздных детей, почему я не выхожу замуж за похитившего меня короля рептилий буквально через несколько часов после освобождения из клетки.

— Я не про это, — отмахнулся Баузер, — я про общий педагогический подход. Метафора про принцессу, которая полюбила рыцаря после того, как побила его на дуэли, — серьёзно? Чему конкретно ты пытаешься их научить этой историей? Что насилие — прямой путь к сердцу?

— Это классическая сказка о взаимном уважении, зарождающемся через преодоление первоначального конфликта! — возмущённо парировала Розалина, вскакивая со стула. — Это метафора, Баузер, литературный приём, а не буквальная инструкция! В большинстве культур космоса подобные истории учат детей тому, что первое впечатление обманчиво, а истинная связь между существами рождается через испытания и взаимопонимание!

— Ну, судя по тому, что твои дети только что восприняли твой удар мне в челюсть как явный романтический сигнал, — заметил Баузер, слегка кивнув в сторону всё ещё оживлённо гомонящей толпы малышей, — метафора не совсем долетела до адресата в нужном виде.

Розалина открыла было рот, чтобы возразить, но, взглянув в сторону детей — один из которых как раз в этот момент увлечённо рисовал что-то в воздухе пальцем, судя по всему, набрасывая план предполагаемой рассадки гостей, — растерянно замолчала, не находя мгновенного, убедительного опровержения.

— Хорошо, — признала она наконец, чуть сбавив тон, — возможно, мне стоит пересмотреть репертуар сказок на ночь. Но это, между прочим, не единственный источник их… своеобразных представлений о романтике.

— О, теперь мне определённо интересно, — Баузер приподнял бровь, и в его голосе прорезалась нескрываемая, слегка ехидная заинтересованность.

— Есть ещё пара историй, — неохотно призналась Розалина, отводя взгляд, — про звёздных близнецов, которые сначала были заклятыми врагами из соперничающих созвездий, но в итоге поженились и объединили свои галактики в одну. И ещё одна, про кометного стража, который влюбился в планету, которую поначалу поклялся уничтожить.

Баузер несколько секунд молча смотрел на неё с абсолютно каменным выражением лица.

— Розалина, — произнёс он наконец медленно, тщательно подбирая слова, — да у тебя буквально весь книжный шкаф забит историями о том, как вражда перерастает в свадьбу. Неудивительно, что твои дети восприняли похищение, разбитую стену и последующий обмен любезностями как классическую любовную завязку. Ты годами готовила их именно к такому выводу, просто не отдавала себе в этом отчёта.

— Это культурное наследие! — с отчаянием в голосе воскликнула Розалина. — Эти истории передаются из поколения в поколение хранительниц космоса! Я не сама их придумала, я просто рассказываю то, чему меня саму учили!

— Может, самое время начать новую традицию, — предложил Баузер с плохо скрываемой усмешкой, — скажем, истории про то, что похищение — это плохо, разбитые стены — это дорого, а быть переученным в чужого папу за один вечер — крайне странный, но, признаю, по-своему занятный опыт.

Розалина одарила его новым испепеляющим взглядом, но на этот раз в нём отчётливо читалось скорее усталое веселье, чем настоящее раздражение, — а со стороны всё ещё оживлённо совещающихся малышей вдруг донёсся особенно восторженный возглас, привлёкший внимание обоих взрослых.

— Мы решили! — провозгласил тот самый малыш, что первым выдвинул изначальную теорию, взмывая в воздух с торжественным видом главного распорядителя мероприятия. — Свадьба будет через неделю! У нас как раз хватит времени вырастить достаточно звёздных лилий!

Розалина медленно повернулась к Баузеру, и на её лице отразилось выражение человека, окончательно осознавшего, что этот конкретный кризис ей предстоит разгребать ещё очень, очень долго.

— Через неделю, — повторила она обречённо. — У нас есть ровно неделя, чтобы как-то это остановить.

— Технически, — заметил Баузер с философским спокойствием существа, повидавшего на своём веку куда более серьёзные катастрофы, — у тебя есть неделя. Я лично планирую вернуться на свою планету и сделать вид, что этого разговора никогда не было.

Глава 19. Побег, который не удался

Пока Розалина, отчаянно жестикулируя, пыталась убедить малышей, что свадьба через неделю — это, мягко говоря, слишком оптимистичный срок для мероприятия, которого вообще не будет, Баузер осторожно тронул Джуниора за плечо и коротко кивнул в сторону лестницы, ведущей вниз, к выходу.

— Пора, — тихо произнёс он одними губами, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Пока она занята, у нас есть окно возможностей.

Джуниор, всё ещё посмеиваясь над недавним весельем, молча кивнул, и оба, стараясь двигаться максимально незаметно, начали пятиться к винтовой лестнице, ведущей из купола вниз, к главному залу и дальше — к выходу, где неподалёку от клумб со звёздными цветами их терпеливо дожидалось запаркованное НЛО.

Они успели спуститься по лестнице, миновать главный зал — уже полностью восстановленный благодаря недавнему ритуалу, — и почти добраться до массивных резных дверей Обсерватории, когда позади раздался пронзительный, полный подозрения детский голосок:

— Эй! Папа куда-то уходит!

Баузер замер на полушаге, медленно, с обречённым выражением на морде поворачиваясь на звук голоса. У верхней площадки лестницы, свесившись через перила с риском для собственной безопасности, завис тот самый малыш, что первым провозгласил его новым отцом семейства, — и теперь смотрел вниз с выражением крайнего, неподдельного возмущения.

— Мы просто хотели немного подышать свежим воздухом, — попытался выкрутиться Баузер, но даже сам он, судя по интонации, не особо верил в убедительность этой отговорки.

— Он пытается сбежать! — тут же завопил малыш, разворачиваясь к остальным собратьям, всё ещё толпившимся наверху вокруг растерянной Розалины. — Все сюда, скорее, папа сбегает!

Не прошло и нескольких секунд, как вся дюжина малышей единой, стремительной волной хлынула вниз по винтовой лестнице, обгоняя друг друга в воздухе с той энергией, с какой недавно устраивали дуэли на печных лопатках, — и Баузер, наблюдавший за этим приближающимся звёздным потоком, почувствовал острое, безотчётное желание провалиться сквозь пол прямо на месте.

— Джуниор, — пробормотал он краем губ, — план побега, кажется, официально провалился.

— Заметил, — так же тихо отозвался сын, наблюдая за приближающейся ватагой с обречённым весельем.

Малыши, добравшись до нижнего этажа, немедленно окружили обоих беглецов плотным, непроницаемым кольцом, явно не собираясь так легко упускать добычу.

— Ты не можешь просто взять и уйти! — заявил один из них, требовательно уперев несуществующие руки в бока настолько выразительным жестом, насколько это вообще было возможно для существа его формы.

— Мы даже толком не познакомились! — добавил другой с искренней, почти душераздирающей обидой в голосе.

— А как же свадьба? — встревоженно спросил третий. — Ты не можешь пропустить собственную свадьбу, это плохая примета!

— Никакой свадьбы не будет, — попытался в очередной раз втолковать Баузер, но, судя по совершенно проигнорировавшим это заявление лицам малышей, шансы на успех этой формулировки были примерно равны нулю.

Сверху, с лестницы, донёсся звук поспешных шагов — а следом появилась и сама Розалина, растрёпанная, раскрасневшаяся, явно только что безуспешно пытавшаяся угнаться за сорвавшейся с места оравой своих подопечных.

— Вы серьёзно пытались уйти, пока я отвлеклась? — спросила она, останавливаясь у подножия лестницы и переводя дыхание, глядя на Баузера с выражением одновременно упрёка и понимания.

— В мою защиту, — начал Баузер, поднимая лапы в примирительном жесте, — план казался вполне разумным до того момента, как твой сын, — он кивнул на малыша, всё ещё свисавшего с перил несколько минут назад, — не оказался внезапно куда более бдительным, чем я рассчитывал.

Один из малышей, тем временем, не теряя времени даром, деловито подлетел к самому Джуниору и требовательно дёрнул его за край мантии.

— А ты, значит, теперь наш старший брат? — спросил он с абсолютной, обезоруживающей серьёзностью.

Джуниор, застигнутый врасплох этим вопросом, растерянно моргнул.

— Э… наверное? — выдавил он неуверенно, явно не готовый к тому, что семейное древо начнёт разрастаться настолько стремительно.

— Круто! — восторженно взвизгнул малыш, тут же оборачиваясь к остальным. — У нас теперь есть старший брат! Он сможет учить нас летать на клоун-каре!

Розалина, наблюдая за разворачивающейся сценой семейного захвата, устало потёрла переносицу, но, судя по всему, окончательно смирилась с тем, что события сегодняшнего вечера уже давно вышли далеко за пределы её контроля.

— Знаешь что, — сказала она наконец, обращаясь к Баузеру с обречённым, но не лишённым лёгкой иронии вздохом, — раз уж ты всё равно собираешься возвращаться на свою планету, а мои дети явно не намерены отпускать тебя без боя, — думаю, будет проще просто взять их с собой. Ненадолго. Чтобы они своими глазами убедились, что там нет никакого дворца для новоиспечённой мачехи, а есть просто планета из лавы, где живёт вспыльчивый король с отдельным, уже существующим сыном.

Баузер уставился на неё с плохо скрываемым ужасом.

— Ты хочешь взять всю эту ораву, — он обвёл рукой продолжавшую восторженно гомонить толпу малышей, — на мою планету? Прямо сейчас?

— А у тебя есть идея получше? — парировала Розалина, скрестив руки на груди. — Потому что, глядя на всё это, — она указала на явно не собирающуюся расходиться толпу, — я сомневаюсь, что они отпустят тебя одного в принципе. Так что либо мы едем все вместе, либо ты рискуешь навсегда остаться в их глазах беглым мужем, сбежавшим прямо перед свадьбой.

Джуниор, до этого момента наблюдавший за перепалкой родителей — точнее, отца и той, кого дети уже мысленно записали в мачехи, — с трудом сдержал очередной приступ хохота.

— Пап, — сказал он сквозь смех, — кажется, у тебя не осталось выбора.

Баузер обречённо вздохнул, признавая поражение перед лицом непреклонной детской логики и не менее непреклонной логики Розалины, — и, махнув лапой в сторону выхода, направился к припаркованному неподалёку НЛО, за которым тут же радостной, щебечущей вереницей устремилась вся дюжина Лум, а следом, куда более степенно, — сама Розалина и всё ещё посмеивающийся Джуниор.

Спустя несколько минут все — Баузер, Джуниор, Розалина и дюжина до предела возбуждённых предстоящим приключением малышей — забрались внутрь просторного корабля, заняв едва ли не каждое свободное кресло салона, и массивное НЛО с тихим гулом оторвалось от поверхности Обсерватории, устремляясь в сторону далёкой, полыхающей багровыми закатами Планеты Баузер.

***

Не прошло и пяти минут полёта, как стало окончательно ясно: рассчитывать на тихий, спокойный перелёт не приходилось.

Началось всё довольно невинно — с того, что один из малышей, устроившийся у иллюминатора, восторженно завопил, увидев проносящееся мимо звёздное скопление, и этот вопль тут же подхватили остальные, бросившиеся к соседним иллюминаторам с той же безудержной энергией, с какой недавно штурмовали лестницу Обсерватории.

— Смотрите, смотрите, астероид! — крикнул кто-то, прижимаясь мордочкой к стеклу.

— А вон там комета! Можно её потрогать?

— Нельзя, мы же летим внутри корабля, глупенький!

От восторженных криков дело быстро перешло к куда более активным формам развлечения. Кто-то обнаружил, что пассажирские кресла салона отлично годятся для устройства импровизированной полосы препятствий, и уже спустя минуту двое малышей, перепрыгивая со спинки на спинку, устроили настоящие гонки через весь корабль под восторженные вопли зрителей, устроившихся вдоль прохода в качестве болельщиков.

Другой малыш, порывшись в одном из отсеков корабля (Баузер так и не понял, когда именно тот успел туда забраться), обнаружил старую переносную колонку, некогда использовавшуюся Кемеком для трансляции боевых кличей во время атак, — и уже через несколько секунд весь салон наполнился гремящей, ритмичной музыкой, под которую малыши, не сговариваясь, тут же принялись самозабвенно кружиться в воздухе, устроив нечто среднее между танцевальным флешмобом и организованным хаосом.

Один из особенно предприимчивых Лум умудрился раздобыть где-то рулон серпантина — судя по всему, тоже позаимствованного из недр корабельных запасов, — и теперь щедро разбрасывал его во все стороны, украшая салон яркими разноцветными лентами, которые незамедлительно опутали спинки кресел, приборную панель и, что особенно возмутило пилотировавшего судно Баузера, часть навигационного экрана.

— Уберите это с приборов! — рявкнул он, безуспешно пытаясь стряхнуть с себя очередную ленту серпантина, зацепившуюся за его рог. — Я, между прочим, пытаюсь довезти нас всех живыми до планеты, а не прокладывать курс на ощупь через конфетти!

Его протест был встречен дружным, ничуть не устрашённым смехом, и уже через мгновение сразу три малыша, объединившись в некое подобие импровизированного оркестра, принялись самозабвенно барабанить по обшивке корабля крошечными кулачками в такт доносившейся из колонки музыке, добавляя к общей какофонии ещё один, вполне ощутимый слой звукового хаоса.

Розалина, устроившаяся в соседнем кресле, наблюдала за разворачивающимся весельем с выражением человека, давно смирившегося со своей участью, — время от времени с философским спокойствием уворачиваясь от пролетающих мимо лент серпантина и подхватывая особенно ретивых малышей, норовивших взлететь чересчур близко к работающему двигателю.

— Знаешь, — заметила она, наблюдая, как очередной малыш, разогнавшись по проходу между креслами, эффектно приземлился прямо на колени задремавшего было Джуниора, вырвав того из полудрёмы возмущённым, но не лишённым смеха возгласом, — а ведь буквально час назад я готова была устроить каждому из них персональную лекцию о недопустимости подобного поведения.

— И что изменилось? — поинтересовался Баузер, одной лапой продолжая удерживать штурвал, а другой машинально отцепляя очередную ленту серпантина, обвившуюся вокруг его когтя.

— Ничего, — призналась Розалина с усталым, но искренним смешком, наблюдая, как двое малышей, вооружившись найденными где-то подушками с соседних кресел, устроили дуэль прямо посреди прохода, — просто, кажется, я слишком устала, чтобы продолжать эту битву сегодня. Иногда проще просто позволить хаосу идти своим чередом и надеяться, что корабль долетит до места назначения целым.

— Мудрый подход, — согласился Баузер, слегка кивнув, хотя тут же поморщился, когда особенно меткий бросок подушкой едва не сбил с приборной панели важный индикатор топлива. — Хотя должен заметить, судя по масштабам разгрома, который твои дети умудрились устроить в Обсерватории за считаные часы, у меня есть серьёзные опасения насчёт состояния моего корабля к моменту приземления.

— Значит, у тебя будет прекрасная возможность опробовать своё новое умение восстанавливать вещи магией, — парировала Розалина с лёгкой, но вполне ощутимой издёвкой в голосе. — Считай это тренировкой перед основным заездом на твоей собственной планете.

Баузер тяжело вздохнул, наблюдая краем глаза, как ещё один рулон серпантина, размотавшись целиком, элегантно опутал голову задремавшего было Джуниора, превратив того в подобие небрежно упакованного подарка, — и тот, проснувшись от подобного преображения, лишь обречённо махнул рукой, слишком уставший, чтобы даже пытаться протестовать против происходящего.

— Знаешь, — произнёс Баузер после недолгой паузы, наблюдая за царящим вокруг весельем с выражением, в котором усталость постепенно уступала место чему-то более тёплому и снисходительному, — а ведь ещё вчера единственным звуком, доносившимся с этого корабля, был скрежет металла во время сборки Думсдей-машины и мрачные разговоры о завоевании вселенной. Забавно, как быстро всё может измениться.

Розалина, проследив за его взглядом, устремлённым на царящий вокруг радостный хаос, тоже позволила себе слабую, но вполне искреннюю улыбку.

— Иногда, — сказала она тихо, — разрушение старых планов — это не самое худшее, что может случиться за один день.

Музыка продолжала греметь из позаимствованной колонки, серпантин продолжал опутывать всё, до чего мог дотянуться, а дюжина малышей, позабыв обо всех недавних тревогах, продолжала веселиться с той безудержной, ничем не сдерживаемой энергией, какая свойственна только детям, наконец дождавшимся долгожданного, беззаботного момента после долгого, полного потрясений дня, — пока корабль, неуклонно раскачиваясь под весом стихийного веселья, продолжал свой путь сквозь звёздное пространство к далёкой, полыхающей закатными огнями Планете Баузер.

Глава 20. Не самое пугающее впечатление

НЛО плавно опустилось на ту же самую посадочную площадку, откуда несколько часов назад начались все сегодняшние потрясения, — и, стоило только массивному люку с шипением отвориться, впуская внутрь тёплый, пропитанный сернистым духом вулканической активности воздух Планеты Баузер, дюжина малышей единой возбуждённой волной выпорхнула наружу, прежде чем кто-либо из взрослых успел вымолвить хоть слово предостережения.

Баузер, спускаясь следом за ними куда более степенным шагом, коротко переглянулся с Розалиной, которая, судя по решительно поджатым губам, всё ещё пребывала в твёрдой уверенности, что затея с визитом на его планету была ошибкой с самого начала.

— Хорошо, — тихо произнёс он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо конкретно, — раз уж мы всё равно здесь, воспользуемся случаем. Покажем им, насколько это место на самом деле опасно для беспечных детей, — и, глядишь, весь этот бред про свадьбу и усыновление испарится сам собой, стоит им увидеть кипящую лаву поближе.

— Наконец-то разумная мысль, — одобрительно кивнула Розалина, скрестив руки на груди. — Хоть что-то полезное из всей этой поездки.

Идея, впрочем, начала рассыпаться в прах практически сразу же, стоило только первым малышам оторваться от группы и устремиться к краю посадочной площадки, откуда открывался вид на раскинувшуюся внизу столицу.

— Ого! — донёсся восторженный вопль одного из них, зависшего в воздухе у самого края обрыва. — Смотрите, какие огромные башни!

Планета Баузер, освещённая багровым сиянием двух закатных солнц, действительно являла собой зрелище, способное произвести впечатление даже на бывалого путешественника: исполинские шпили тёмного, отполированного до блеска базальта вздымались к небу, увенчанные коронами из полыхающего, но безопасно сдержанного магией пламени; мосты, сплетённые из чего-то, напоминающего застывшую, но всё ещё слегка светящуюся лаву, соединяли между собой парящие в воздухе платформы жилых кварталов; а по извилистым каналам, прорезающим город насквозь, неспешно текла раскалённая магма, обрамлённая узорчатыми чёрными берегами, испускавшими тонкие струйки искрящегося пара.

— Это же настоящий вулканический город! — восторженно взвизгнул другой малыш, подлетая ближе к краю платформы, чтобы получше рассмотреть открывающуюся панораму. — Совсем как в книжках про огненных драконов, только по-настоящему!

— Смотрите, а вон там мост горит! — восхищённо указал третий на один из огненных пролётов, соединявших две соседние башни. — Он специально сделан из огня?

— Технически, это опасно, — предпринял Баузер очередную попытку направить детский восторг в нужное русло, стараясь придать голосу максимально устрашающие, назидательные интонации, — этот мост создан из зачарованного пламени, которое, между прочим, способно испепелить любого, кто ступит на него без должной магической защиты. Одно неосторожное движение — и…

— Обалдеть, а можно нам туда, посмотреть поближе? — тут же перебил его один из малышей, явно не уловив предупреждающей интонации в этой фразе, зато прекрасно уловивший саму суть — «горящий мост» — и мгновенно возжелавший личного знакомства с этим впечатляющим объектом.

— Нет! — рявкнул Баузер, поспешно преграждая путь особенно рьяно устремившемуся к краю платформы малышу. — Именно об этом я и пытаюсь вам сказать — это место крайне опасно для…

— А что это за здание вон там, огромное, с шипами? — перебил его другой малыш, указывая на возвышающуюся вдалеке главную башню замка, увенчанную коронообразным нагромождением острых, устрашающих зубцов. — Оно похоже на трон гигантского дракона из легенд!

— Это мой тронный зал, — не удержался Баузер от невольной, тщеславной нотки в голосе, прежде чем спохватился и попытался вернуть разговору должную суровость, — и да, туда тоже нельзя, там сегодня и без того разгромили половину стены, и вообще всё это место напичкано ловушками, стражниками с боевыми молотами и…

— У тебя есть ловушки?! — восторженно перебил очередной малыш, глаза которого расширились от неподдельного, почти благоговейного восхищения. — Настоящие, с шипами и всем таким?

— Ну, технически да, но…

— Это же ЛУЧШЕ, чем в Обсерватории! — с неподдельным энтузиазмом провозгласил кто-то из задней части группы. — У мамы дома самое опасное — это когда Луна забывает выключить телескоп на слишком яркий свет!

Баузер медленно повернулся к Розалине, на лице которой отражалась смесь нарастающего ужаса и тщательно подавляемого желания рассмеяться при виде того, как его блестящий план по устрашению детей оборачивается прямо противоположным результатом.

— Это идёт не совсем так, как я планировал, — признал он с явной обречённостью в голосе.

— Правда? — Розалина приподняла бровь с плохо скрываемой иронией. — А мне казалось, всё складывается просто прекрасно.

Один из малышей, тем временем, подлетел к самому краю посадочной площадки и, устремив взгляд на раскинувшуюся внизу панораму пылающего, но по-своему величественного города, издал протяжный, полный искреннего благоговения вздох.

— Знаете что, — торжественно провозгласил он, оборачиваясь к остальным собратьям, — я передумал. Мы будем жить здесь. У мамы будет летний домик на Обсерватории, а тут — наш настоящий, основной дом. С лавовыми мостами и ловушками с шипами.

Дружный, единогласный хор одобрительных возгласов, поднявшийся в ответ на это заявление, окончательно похоронил всякую надежду Баузера на то, что демонстрация опасностей его владений сможет отвадить малышей от их изначальной, стремительно крепнущей теории.

— Знаешь, — тихо произнёс он, обращаясь к застывшей рядом с непроницаемым выражением лица Розалине, наблюдавшей за тем, как её дети восторженно планируют переезд на вулканическую планету огнедышащего короля, — кажется, твой план дал обратный эффект даже быстрее, чем я ожидал.

— Мой план, — медленно повторила Розалина, потирая переносицу с видом человека, окончательно исчерпавшего запас терпения на сегодня, — предполагал, что ты покажешь им реальную опасность, а не устроишь бесплатную экскурсию по самым впечатляющим достопримечательностям твоего королевства.

— Я пытался! — воскликнул Баузер с искренним негодованием. — Я специально упомянул стражников с боевыми молотами!

— И тем самым только подогрел их энтузиазм, — со вздохом закончила Розалина, наблюдая, как один из малышей уже деловито выспрашивает у другого, сколько именно ловушек, по его подсчётам, придётся преодолеть по пути от посадочной площадки до тронного зала.

***

Смирившись с полным провалом попытки отпугнуть детей демонстрацией опасностей, Баузер в итоге махнул лапой и повёл всю компанию внутрь замка — раз уж переубедить их не вышло, оставалось хотя бы обеспечить временное, более-менее безопасное пристанище для незапланированных гостей.

— Значит так, — объявил он, проводя малышей через анфиладу коридоров, чьи стены, украшенные фамильными гербами и трофеями былых сражений, заставляли гостей то и дело останавливаться с восторженными возгласами, — вот этот зал, — он широким жестом указал на просторное, некогда использовавшееся для приёма особо важных гостей помещение, — будет вашим временным пристанищем на время визита. Через час сюда доставят кровати, подушки и кое-что из игрушек, чтобы вам было чем заняться, пока взрослые разбираются со всем остальным.

Зал, пусть и порядком запущенный за годы, в течение которых Баузер предпочитал более практичные помещения роскошным приёмным, всё же сохранял определённое величие: высокие сводчатые потолки, испещрённые узором из вулканического стекла, массивные колонны, обвитые декоративными языками зачарованного пламени, безопасно горевшего в специальных нишах, и огромные окна, из которых открывался впечатляющий вид на пылающий закатными огнями город.

— Ух ты, — выдохнул один из малышей, немедленно принимаясь исследовать пространство, порхая между колоннами с нескрываемым восторгом, — тут даже эхо есть!

— Не подлетайте слишком близко к огню в нишах, — тут же среагировал Баузер, поймав взглядом одного из наиболее любопытных исследователей, чрезмерно приблизившегося к одной из декоративных чаш с зачарованным пламенем. — Он безопасный, но не настолько, чтобы совать в него нос буквально.

Малыш поспешно отпрянул на безопасное расстояние, а Баузер, сам того не замечая, машинально проследил взглядом за траекторией его дальнейшего полёта, будто продолжая держать под контролем каждое движение маленького гостя.

Розалина, шедшая чуть позади всей группы, тем временем поймала другого малыша, слишком уж резво устремившегося к приоткрытому балкону в дальнем конце зала, откуда открывался вид на исполинский, но опасно близкий обрыв, — и мягко, но решительно оттянула его назад за плечо, не прекращая при этом собственного разговора с двумя другими подопечными, интересовавшимися устройством вулканических каналов снаружи.

— Осторожнее с балконом, — заметила она вскользь, будто эта фраза давно уже стала для неё привычным, автоматическим рефлексом. — Перила там ещё не проверены на прочность.

Баузер, услышав это замечание, коротко кивнул, соглашаясь, и, не прерывая собственного объяснения насчёт устройства временных спальных мест, одновременно протянул лапу, перехватывая ещё одного малыша, вознамерившегося вскарабкаться на одну из декоративных колонн куда выше, чем это представлялось безопасным.

— Не туда, — сказал он мягко, но твёрдо, аккуратно опуская извивающегося от нетерпения малыша обратно на пол. — Колонна старая, крепления давно не проверялись, свалишься — костей не соберёшь, в буквальном смысле.

Так, шаг за шагом, продолжая экскурсию по залу, оба взрослых, сами того не осознавая, постепенно выработали некое молчаливое, синхронное разделение внимания: пока Баузер вёл рассказ о предстоящем размещении и попутно отслеживал перемещения одной половины разбредшейся по залу компании, Розалина, слушая вполуха и время от времени вставляя собственные замечания, столь же внимательно приглядывала за другой, отлавливая наиболее ретивых исследователей за секунду до того, как те успевали добраться до чего-нибудь потенциально опасного.

Когда один из малышей, разогнавшись через весь зал, едва не врезался в стойку с декоративными доспехами, оба взрослых среагировали абсолютно синхронно — Баузер мягко перехватил малыша за шкирку в последний момент, в то время как Розалина, не глядя, одновременно придержала покачнувшуюся от толчка стойку рукой, не прерывая при этом собственного разговора с одним из детей о правилах поведения на новом месте.

Джуниор, шедший позади всей процессии и до этого момента преимущественно молча наблюдавший за происходящим с лёгкой, не сходящей с лица улыбкой, вдруг замер на полушаге, окинув взглядом всю сцену целиком — отца, одновременно рассказывающего о планах на вечер и цепко отслеживающего каждое движение подопечных, и Розалину, синхронно проделывающую ровно то же самое, будто оба действовали по одному, невидимому, давно отработанному сценарию.

Он не удержался.

— Знаете, — произнёс он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко, чтобы услышали оба, — а вы прямо сейчас выглядите как супружеская пара, которая уже лет десять как научилась приглядывать за детьми, даже не глядя друг на друга.

Баузер замер на полуслове, только что закончив очередное предупреждение насчёт декоративного пламени, а Розалина, буквально секундой ранее оттянувшая ещё одного любопытного малыша от края балкона, тоже застыла, медленно осознавая, насколько нелепо, должно быть, выглядела вся эта сцена со стороны.

Оба взрослых одновременно обернулись друг к другу — и на несколько долгих, неловких секунд между ними повисла тишина, пока каждый пытался осмыслить, насколько точным, невзирая на всю его абсурдность, оказалось это наблюдение.

— Это, — начал было Баузер, явно пытаясь найти достойное, убедительное опровержение, — это просто базовая осторожность вокруг детей, ничего…

— Абсолютно верно, — поспешно подхватила Розалина, чувствуя, как щёки снова начинают предательски розоветь, — простая, обычная бдительность, которую проявил бы любой взрослый в подобной ситуации, совершенно не связанная с какой-либо… координацией.

— Именно, — подтвердил Баузер с излишним, выдающим неловкость энтузиазмом. — Чистое совпадение.

Джуниор, наблюдая за этими поспешными, синхронными оправданиями, лишь молча покачал головой, с трудом сдерживая улыбку, — а неподалёку, полностью проигнорировав неловкость взрослых, малыши уже принялись деловито обсуждать, кому достанется кровать поближе к окну с видом на пылающий город.

***

Не прошло и обещанного часа, как в зал начали заносить обещанные приготовления: вереница Кузнечиков и Гумб под чутким руководством Кемека затащила внутрь дюжину аккуратно застеленных кроватей, каждая из которых была снабжена мягкими подушками причудливых, слегка угловатых форм — судя по всему, лучшее, что удалось найти в закромах замка на столь короткий срок, — а следом внесли и целую охапку игрушек, наспех собранных откуда придётся: несколько потрёпанных плюшевых Купа-троп, деревянные кубики с изображениями фамильного герба, пара заводных механических Кузнечиков и даже одна явно старая, изрядно потрёпанная временем игрушечная модель самого Думсдей-механизма, которую Джуниор мастерил ещё в детстве.

Малыши встретили это подношение с восторгом, достойным настоящего праздника: не прошло и минуты, как вся дюжина рассредоточилась по залу, самозабвенно разбирая новые сокровища — кто-то немедленно занял приглянувшуюся кровать у окна, зафиксировав территорию охапкой подушек, кто-то с упоением тестировал, насколько высоко способен подпрыгнуть заводной Кузнечик, а один особенно предприимчивый малыш уже успел выстроить из деревянных кубиков нечто отдалённо напоминающее миниатюрную копию только что увиденного лавового моста.

Баузер, наблюдая за этим стихийным весельем, невольно позволил себе слабую, довольную усмешку, стоя чуть поодаль рядом с Розалиной, которая, наблюдая за расшалившимися подопечными, впервые за долгое время выглядела по-настоящему расслабленной — руки скрещены на груди, но поза мягкая, без прежней настороженности, а взгляд, обращённый на детей, полон той тёплой, снисходительной нежности, что свойственна только матерям, наблюдающим за счастьем своих чад.

Именно в этот момент массивные двери зала с оглушительным грохотом распахнулись настежь.

— РОЗАЛИНА!

Голос, полный отчаянной, почти надрывной решимости, эхом разнёсся по всему помещению, заставив всех присутствующих — и взрослых, и детей — резко обернуться на источник шума.

В дверном проёме, тяжело дыша после явно долгой и изматывающей погони через весь замок, застыли четверо: Марио, всё ещё сжимающий в руках свой верный молот, с решительным, почти яростным выражением на лице; Луиджи, чуть позади, судорожно вцепившийся в рукав брата с видом человека, готового в любую секунду пуститься наутёк; Йоши, настороженно принюхивающийся к воздуху, будто оценивая степень исходящей опасности; и Пич, впереди всех, с лицом, выражающим смесь решимости и глубокой, искренней тревоги за судьбу подруги.

— Мы пришли спасти тебя! — воскликнул Марио, делая шаг вперёд и угрожающе поднимая молот. — Отпусти её немедленно, Баузер, или…

Он осёкся на середине фразы, его взгляд, метнувшийся по залу в поисках угрозы, вместо этого наткнулся на картину, к которой он был явно совершенно не готов.

Розалина, целая и невредимая, стояла в центре просторного, уютно обставленного зала бок о бок с массивной фигурой Баузера — не в цепях, не под конвоем, а в свободной, непринуждённой позе, будто находилась там по доброй воле. Вокруг них, разбредясь по залу, весело возились с новыми игрушками не менее дюжины маленьких, звёздчатых созданий, устраивавшихся на свежезастеленных кроватях с той обыденной уверенностью, с какой обустраиваются в собственном, давно привычном доме.

Тишина, повисшая в зале после оборванного возгласа Марио, была настолько плотной, что даже самые беспечные из малышей, оторвавшись от своих игрушек, вопросительно уставились на застывших в дверях незнакомцев.

Пич, шагнув чуть вперёд, обвела взглядом всю сцену целиком — Баузера и Розалину, стоящих рядом друг с другом с той самой, привычной уже для замка синхронностью, дюжину весело играющих детей, обустроенные кровати, разбросанные повсюду игрушки, — и на её лице отразилось выражение человека, пытающегося сложить воедино картину, которая упорно не желала складываться в ту версию событий, ради которой они мчались через весь замок с оружием наперевес.

— Розалина, — произнесла она осторожно, чуть медленнее, чем раньше, — мы получили сигнал бедствия от твоей Обсерватории. Нам сообщили, что тебя похитили, держат в плену…

— Так и было, — быстро подтвердила Розалина, но, заметив, как взгляды всех четверых спасателей вновь обежали помещение — уютную обстановку, весело играющих детей, непринуждённую позу, в которой она стояла рядом с Баузером, — с ужасающей ясностью осознала, как именно выглядит эта сцена со стороны для людей, промчавшихся сюда с единственной целью — вырвать её из лап опасного похитителя.

Она резко втянула воздух, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног от внезапного осознания.

«О нет, — пронеслось у неё в голове с нарастающей паникой, — они же видят именно то, что видели дети. Взрослую пару, окружённую весёлой, устроившейся на новом месте детворой, будто одну большую, счастливую семью».

— Это... — начала она поспешно, чувствуя, как щёки вновь заливает предательский румянец, — это совсем не то, что выглядит...

Но было уже поздно — брови Пич медленно, но неотвратимо поползли вверх, а Луиджи, до этого момента прятавшийся за спиной брата, высунулся чуть дальше, разглядывая представшую картину с нескрываемым, почти комичным изумлением.

Глава 21. Официальное объявление

Розалина, судорожно подыскивая слова для объяснения, не успела вымолвить и полфразы, прежде чем один из малышей, тот самый, что первым провозгласил Баузера новым отцом семейства, заметив незнакомых гостей в дверях, тут же с восторженным любопытством подлетел ближе, явно решив, что раз уж появились новые слушатели — самое время поделиться недавно обретёнными семейными новостями.

— О, привет! — радостно поприветствовал он застывших в дверях спасателей, ничуть не смущаясь их грозного, всё ещё напряжённого вида. — Вы тоже пришли посмотреть на нашу новую семью?

Марио, всё ещё сжимавший молот наготове, растерянно моргнул.

— Новую... семью? — переспросил он, явно не поспевая за стремительным поворотом событий.

— Ну да! — с готовностью подтвердил малыш, оборачиваясь и указывая пухлой звёздчатой лапкой сначала на Баузера, а затем на Розалину. — Теперь у нас есть не только мама, но и папа! А ещё старший брат! — Он с гордостью кивнул в сторону слегка ошарашенного этим внезапным представлением Джуниора, который до этого момента предпочитал держаться в тени происходящего.

Пич, до этого хранившая вежливое, хоть и напряжённое молчание, издала короткий, придушенный звук, будто поперхнулась воздухом.

— Папа? — переспросила она, переводя ошеломлённый взгляд с малыша на застывшую в неловком молчании Розалину. — В смысле... Баузер?

— Ага, он самый! — с энтузиазмом подтвердил другой малыш, подлетая ближе к первому, явно не желая упускать возможность внести собственный вклад в это грандиозное объявление. — Он спас маму из клетки, а потом починил телескоп своей магией, а потом дал маме силу, чтобы она могла его ударить, а потом мама его ударила, а потом они вместе разговаривали и держались за руки, и...

— Мы не держались за руки! — поспешно перебила Розалина, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног от такого стремительного, ничем не сдерживаемого потока «доказательств».

— Ну, почти держались, — примирительно поправился малыш, ничуть не смутившись поправкой. — В общем, это было очень романтично, прямо как в сказке про принцессу и рыцаря!

Луиджи, до сих пор жавшийся за спиной брата, высунулся чуть дальше, оглядывая происходящее с выражением человека, окончательно потерявшего нить повествования.

— Погодите, — пробормотал он неуверенно, — то есть Баузер... больше не похититель? Он теперь... папа?

— Именно! — хором подтвердили сразу несколько малышей, явно довольные тем, что хоть кто-то из взрослых наконец начал улавливать суть происходящего.

Йоши, всё это время молча принюхивавшийся к воздуху и оценивавший обстановку куда более прагматично, чем остальные, издал короткий, вопросительный звук, склонив голову набок при виде столь неожиданного развития событий.

Один из малышей, самый бойкий и, судя по всему, самый решительно настроенный довести дело до логического, по его мнению, завершения, подлетел прямо к Пич, доверительно понижая голос, будто делился величайшим секретом.

— А ещё через неделю будет свадьба, — сообщил он торжественным шёпотом, который, впрочем, разнёсся по всему притихшему залу с абсолютной отчётливостью. — Мы уже всё распланировали. Будут звёздные лилии и торт в семь ярусов. Вы тоже приглашены, если хотите.

Пич медленно повернулась к Розалине, и на её лице отразилась целая гамма стремительно сменяющих друг друга эмоций — от первоначального шока до нарастающего, с трудом сдерживаемого веселья, начинавшего просачиваться сквозь остатки первоначального недоумения.

— Розалина, — произнесла она медленно, тщательно подбирая слова, — тебе не кажется, что нам с тобой нужно очень серьёзно поговорить? Наедине. Прямо сейчас.

Розалина, чувствуя, как последние остатки достоинства стремительно ускользают сквозь пальцы под пристальными, полными живейшего интереса взглядами всех присутствующих, лишь беспомощно закрыла лицо ладонью.

— Это не то, что кажется, — выдавила она сквозь пальцы, прекрасно понимая, насколько неубедительно, должно быть, звучит это заявление уже в который раз за сегодняшний день. — Пожалуйста, поверьте мне — это совсем, совсем не то, что кажется.

Марио, всё ещё сжимавший молот, но теперь уже скорее по инерции, чем с реальным намерением пустить его в ход, медленно опустил оружие, переводя растерянный взгляд между невозмутимо стоящим рядом с Розалиной Баузером и продолжающими взахлёб делиться подробностями малышами.

— Знаете, — пробормотал он наконец, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо конкретно, — а ведь я готовился к спасательной операции, а не к... к чему бы это всё ни оказалось на самом деле.

Баузер, за всё это время не проронивший ни слова, лишь тяжело вздохнул, скрестив массивные руки на груди, и одарил всю сцену целиком выражением глубочайшего, философского смирения существа, окончательно осознавшего тщетность любых попыток контролировать нарратив, единожды запущенный дюжиной чрезмерно воодушевлённых детей.

— Добро пожаловать в мой замок, — произнёс он наконец с усталой, но по-своему гостеприимной иронией, обращаясь к застывшим в дверях гостям. — Присаживайтесь, разговор явно будет долгим.

***

Учитывая масштаб недопонимания, воцарившегося в зале, Баузер, коротко переглянувшись с Розалиной, махнул лапой в сторону нескольких уцелевших кресел у стены, приглашая гостей присесть, — и следующие полчаса ушли на то, чтобы, перебивая друг друга и то и дело поправляя излишне восторженные комментарии наблюдавших за процессом малышей, восстановить перед изумлённой аудиторией полную, последовательную картину событий этого безумного дня.

Марио слушал внимательно, то и дело хмурясь на особенно неожиданных поворотах повествования, — вроде момента с попаданием чужого сознания в тело Баузера в самый разгар зарядки Думсдей-машины, — и время от времени бросая настороженные взгляды в сторону короля купов, будто пытаясь удостовериться, что перед ним действительно не тот самый враг, с которым он сражался считаные часы назад.

— То есть, — уточнил он, когда рассказ добрался до момента разрушения магической клетки, — ты просто взял и разбил стекло голыми руками? После того как только что вернулся к нормальному размеру?

— Примерно так, — подтвердил Баузер с философским спокойствием существа, давно привыкшего пересказывать собственные подвиги без излишней скромности.

Пич, слушавшая с не меньшим вниманием, особенно оживилась на моменте, где Розалина рассказывала о вспышке гнева, охватившей её после освобождения, — и о том, как она, поддавшись накопившейся ярости, влила в удар всю дарованную ей силу.

— Погоди, — перебила она, подавшись вперёд, — ты его ударила? По-настоящему ударила?

— Пробила стену насквозь, — с явной, ничуть не скрываемой гордостью подтвердил один из малышей, деловито зависший неподалёку.

— Прямо в лицо, — добавил другой с не меньшим воодушевлением.

Розалина, чувствуя, что этот конкретный момент рассказа неизбежно потребует куда более подробных объяснений, чем ей хотелось бы, неохотно кивнула.

— Он сам предложил вернуть мне силу, зная, что я, скорее всего, использую её против него, — пояснила она, стараясь звучать максимально сдержанно и рационально. — И я... не сдержалась. Ударила со всей накопившейся яростью.

— И что, серьёзно попало? — с любопытством уточнила Пич, окидывая Баузера оценивающим взглядом, будто пытаясь высмотреть следы недавнего повреждения на его чешуйчатой морде.

— У него до сих пор челюсть болит, — с готовностью встрял тот же малыш, явно решивший, что раз уж рассказ дошёл до этого волнующего момента, стоит поделиться всеми известными подробностями. — Он сам сказал, что было очень больно.

Баузер, до этого державшийся с относительным достоинством на протяжении всего повествования, невольно поморщился и машинально коснулся лапой всё ещё слегка ноющей челюсти, будто в подтверждение сказанного.

— Было довольно ощутимо, не буду отрицать, — признал он с лёгкой, чуть смущённой усмешкой. — Не каждый день получаешь такой удар от хранительницы космоса, знаешь ли. Есть чем гордиться, если так подумать — не в плохом смысле.

Розалина, услышав это откровенное, почти хвастливое признание, вдруг почувствовала, как щёки предательски начинают заливаться жарким румянцем — не столько от самого факта удара, сколько от того, как обыденно, будто это была самая естественная в мире вещь, Баузер только что рассказал четверым посторонним о том, насколько личным, насколько интимным по своей сути оказался этот момент — она, потерявшая контроль, вложившая в удар всю свою боль, и он, добровольно принявший этот удар, не отступив ни на шаг.

— Это... это было проявление вполне объяснимой реакции на пережитый стресс, — поспешно пробормотала она, отводя взгляд, — а не что-то, чем стоит гордиться кому бы то ни было.

Луиджи, наблюдавший за этим внезапным смущением с растущим любопытством, легонько толкнул локтем брата, но тот, поглощённый попыткой уложить в голове всю услышанную историю целиком, лишь рассеянно кивнул, не особо вникая в скрытый подтекст этого обмена репликами.

Когда рассказ наконец подошёл к концу — включая восстановление Обсерватории, изнурительный ритуал с телескопом, спонтанный «переезд» детей на планету Баузера и последовавшую за этим экскурсию по замку, — в зале воцарилась задумчивая тишина, пока все четверо гостей осмысливали услышанное.

— Значит, — подытожила наконец Пич, откидываясь на спинку кресла, — никакого похищения-похищения на самом деле уже нет. Просто... очень насыщенный, странный день.

— Пожалуй, это лучшее описание из всех возможных, — согласился Баузер с усталым смешком.

Именно в этот момент один из малышей, до сих пор внимательно прислушивавшийся к разговору взрослых, вдруг подлетел ближе к остальным собратьям, устроившимся неподалёку, и, понизив голос до заговорщицкого шёпота, который, впрочем, разнёсся по притихшему залу с обычной для детей звонкой отчётливостью, произнёс нечто, немедленно привлёкшее внимание всех присутствующих.

— Знаете, — начал он серьёзно, окидывая задумчивым взглядом сидящую неподалёку Пич, — я вот подумал. Она очень красивая. И она принцесса. А папа теперь тоже вроде как король.

— И что? — с любопытством спросил другой малыш, тут же подлетая ближе, чтобы не пропустить ход мысли.

— А то, — с торжественной серьёзностью продолжил первый, — что если она будет приходить сюда слишком часто, она может попытаться увести у мамы папу. Принцессы вечно так делают в сказках — появляется новая, более блестящая принцесса, и все забывают про старую.

Пич, услышав это неожиданное, но высказанное с абсолютной детской прямотой заключение, изумлённо распахнула глаза.

— Что? Нет, я вовсе не...

— Значит, — безапелляционно подытожил малыш, полностью проигнорировав протест, — на свадьбу её приглашать нельзя. Для безопасности.

Дружный, серьёзный хор одобрительных кивков со стороны остальных малышей мгновенно подтвердил единогласность этого решения, а Пич, окончательно потерявшая дар речи от подобного поворота событий, лишь беспомощно оглянулась на своих спутников в поисках хоть какой-то поддержки.

Марио, с трудом подавляя рвущийся наружу смех, отвернулся, делая вид, что крайне заинтересован узором на ближайшей колонне, а Луиджи, не выдержав, всё же фыркнул, тут же попытавшись замаскировать это неубедительным приступом кашля.

— Меня только что вычеркнули из списка гостей на несуществующую свадьбу, — пробормотала Пич с выражением человека, окончательно потерявшего нить происходящего абсурда, — из-за того, что я, по мнению малолетних звёздных детей, представляю угрозу для брака, которого не существует.

Розалина, наблюдая за этой сценой, закрыла лицо ладонями, чувствуя, как остатки её терпения на сегодня окончательно испаряются в никуда.

— Этот день никогда не закончится, — простонала она глухо. — Я в этом абсолютно уверена.

***

Баузер, наблюдая за окончательно растерянной Пич, решил, что настало время вмешаться и хоть немного разрядить обстановку — в конце концов, обвинять принцессу Грибного королевства в коварных матримониальных планах явно выходило за рамки разумного, даже для сегодняшнего, и без того абсурдного дня.

— Так, ладно, — произнёс он, поднимая лапы в примирительном жесте и обращаясь сразу ко всей притихшей, но настороженно следящей за развитием событий детской аудитории, — Пич никого не собирается уводить. Она просто друг вашей мамы, приехавший её проведать после того, как узнал о похищении. Никакой опасности здесь нет.

Он сделал шаг ближе к сидящей неподалёку принцессе, явно намереваясь продемонстрировать детям, что между ней и происходящим в замке нет ровным счётом ничего подозрительного, — но стоило ему остановиться рядом с её креслом и слегка склониться, чтобы обратиться к ней напрямую, как реакция малышей последовала мгновенная и абсолютно противоположная той, на которую он рассчитывал.

— Смотрите! — тревожно воскликнул тот самый малыш, что первым выдвинул теорию об угрозе со стороны Пич, стремительно взмывая в воздух с видом полководца, только что обнаружившего вражеский манёвр. — Он уже подошёл к ней близко! Слишком близко!

— Она специально его подманивает! — подхватил другой, тут же присоединяясь к тревожному наблюдению. — Видите, она даже не отодвигается!

Пич, застигнутая врасплох этим внезапным обвинением, растерянно моргнула, явно не успевая среагировать достаточно быстро, чтобы предотвратить нарастающую панику среди малышей.

— Я просто сижу в кресле, — попыталась она возразить, — я вообще не двигалась...

— Именно! — с торжествующей уверенностью провозгласил первый малыш. — Она не двигается, потому что план уже начал работать! Она держит его на месте своими коварными принцесскими чарами!

Баузер, услышав столь неожиданную и совершенно нелепую интерпретацию собственного вполне безобидного жеста, замер на полушаге, явно осознав, что его попытка успокоить ситуацию только что дала эффект, прямо противоположный задуманному.

— Никто никого не держит никакими чарами, — попытался он вмешаться, но было уже слишком поздно.

— Операция «Похищение папы» началась! — драматично провозгласил малыш, взмывая ещё выше, будто объявляя военную тревогу перед лицом целого построения. — Все по местам! Защищаем маму и папу!

Не прошло и секунды, как вся дюжина Лум, движимая единым, почти инстинктивным порывом, устремилась в воздух с той же самоотверженной решимостью, с какой недавно устраивала дуэли на кухонных лопатках, — и, окружив Пич плотным, непроницаемым кольцом, принялась активно, хоть и совершенно безобидно, «эвакуировать» опасность подальше от новоявленного отца семейства.

— Так, эй, погодите! — Пич, оказавшись в центре этого маленького, но крайне решительного окружения, растерянно замахала руками, пока несколько малышей, ухватившись за рукава её платья с трогательной, но абсолютно неуместной серьёзностью, начали настойчиво подталкивать её в сторону выхода. — Я не собираюсь никого похищать, честное слово!

— Именно это и сказала бы настоящая похитительница! — авторитетно заявил один из малышей, продолжая упорно тянуть её к двери.

Марио, наблюдавший за этой сценой с нарастающим, уже не сдерживаемым смехом, окончательно потерял всякую способность держать лицо и разразился громким, заразительным хохотом, к которому тут же присоединился и Луиджи, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Кажется, — выдавил Марио сквозь смех, — впервые в жизни Пич пытаются похитить от Баузера, а не наоборот. Вот это поворот.

Розалина, наблюдая за тем, как её собственные дети с самым серьёзным видом «эвакуируют» смущённую, но явно ни в чём не повинную принцессу к выходу из зала, обречённо прижала ладонь ко лбу, чувствуя, как остатки сегодняшнего терпения окончательно истощаются.

— Дети, отпустите Пич, — попыталась она вмешаться, но её слова, произнесённые с явно недостаточной строгостью после долгого, изматывающего дня, потонули в решительном гвалте продолжавшей операцию «спасения» команды.

Баузер, глядя на разворачивающийся хаос, лишь молча покачал головой, чувствуя, что любая дальнейшая попытка объяснить ситуацию рациональными аргументами обречена на такой же провал, как и все предыдущие сегодня.

— Знаешь, — обратился он к стоящей рядом Розалине с философским, уже привычным за сегодня смирением, — кажется, твои дети только что назначили себя личной охраной моей чести. Даже не знаю, стоит ли мне гордиться или пугаться.

— Учитывая масштаб сегодняшнего дня, — устало отозвалась Розалина, наблюдая, как Пич, всё ещё окружённая решительной детской командой, окончательно смиряется с судьбой и позволяет вывести себя за пределы зала, — думаю, оба варианта одновременно вполне уместны.

Глава 22. Суд над коварной принцессой

Оказавшись за пределами зала, в просторном, тускло освещённом коридоре, Пич наконец обрела возможность перевести дух — но, обернувшись к продолжавшей плотным кольцом окружать её дюжине малышей, поняла, что расслабляться рано: судя по решительным, обвиняющим взглядам, устремлённым на неё со всех сторон, «эвакуация» была лишь первым этапом куда более масштабного разбирательства.

— Ладно, — произнесла она, стараясь говорить максимально мягко и убедительно, — раз уж мы здесь одни, может, я всё-таки объясню вам, что...

— Не пытайся отвлечь нас разговорами! — перебил её тот самый малыш, что руководил всей операцией, зависая прямо перед её лицом с выражением крайней, непреклонной подозрительности. — Мы всё видели! Ты специально сидела так, чтобы папа подошёл ближе!

— Я просто сидела в кресле, — попыталась возразить Пич, но обвинения посыпались одно за другим, не давая ей и шанса вставить хоть слово в свою защиту.

— А ещё ты принцесса! — с торжествующим видом заявил другой малыш, будто это само по себе являлось неопровержимой уликой. — Все знают, что принцессы в сказках всегда пытаются украсть чужих пап! Особенно если папа — король!

— Это буквально сюжет половины историй, которые нам мама читает! — подхватил третий с абсолютной уверенностью в собственной правоте. — Приходит новая, более блестящая принцесса, и все забывают старую любовь!

Пич, чувствуя, как земля стремительно уходит из-под контроля в этом крайне неожиданном судебном процессе, устроенном дюжиной решительно настроенных детей, попыталась зайти с другой стороны.

— Послушайте, — сказала она, стараясь звучать максимально спокойно и рассудительно, — я даже не знала Баузера — вашего папу — до сегодняшнего дня в этом... новом качестве. Я пришла сюда только потому, что переживала за вашу маму, которую, как мы думали, похитили и держат в опасности.

— Ага, конечно! — фыркнул один из малышей с явным недоверием. — Именно так и говорят все коварные принцессы перед тем, как украсть чужого папу! «Ой, я просто пришла проверить, всё ли в порядке», а сама уже прикидывает, как бы получше устроиться в замке!

— Смотрите, у неё даже корона есть! — тревожно указал другой на золотистый ободок, венчавший голову Пич. — Настоящая корона! Она явно уже готовилась стать здесь новой королевой!

— Это моя обычная корона, я ношу её постоянно, — попыталась объяснить Пич, но её голос потонул в нарастающем гуле возмущённых детских голосов.

— А ещё она красивая! — с обвиняющей интонацией добавил ещё один малыш, будто и этот факт неопровержимо доказывал её коварные намерения. — Это самое опасное! Красивые принцессы всегда самые хитрые!

Пич, услышав это неожиданное, но высказанное с абсолютной детской серьёзностью «обвинение», не смогла сдержать растерянного смешка.

— То есть меня обвиняют в попытке похищения только за то, что я... красивая? — переспросила она с плохо скрываемым изумлением.

— И потому что ты сидела слишком близко к папиному креслу! — тут же добавил первый малыш, явно не желавший упускать ни одной детали из своего обвинительного списка. — И потому что ты не убежала, когда он подошёл! Настоящая, невиновная гостья сразу бы отпрыгнула подальше от чужого папы, а ты просто сидела и улыбалась!

— Я не улыбалась специально...

— Вот именно, ты даже не отрицаешь, что улыбалась! — торжествующе провозгласил малыш, будто только что получил окончательное, неопровержимое признание вины.

Пич, окончательно осознав, что любые её попытки логического опровержения лишь подливают масла в огонь этой абсурдной, но абсолютно серьёзной для детей ситуации, беспомощно прислонилась спиной к стене коридора, чувствуя, как силы её на сегодняшний вечер стремительно иссякают.

— Знаете, — произнесла она наконец с усталым, но не лишённым веселья вздохом, — за всю свою жизнь меня похищали десятки раз. Но меня никогда прежде не обвиняли в том, что я сама пытаюсь кого-то похитить, да ещё и целую компанию звёздных детей одновременно.

— Значит, признаёшься! — тут же радостно провозгласил малыш, явно интерпретировав это философское замечание как окончательное признание вины.

— Я не... — начала было Пич, но, взглянув на дюжину решительных, ожидающих справедливого приговора мордашек, лишь обречённо покачала головой, понимая, что переубедить эту непреклонную детскую логику в данный момент не представляется ни малейшей возможности. — Знаете что, ладно. Пусть будет по-вашему. Я коварная принцесса, замышляющая недоброе. Довольны?

Малыши, услышав это неожиданное, пусть и явно ироничное признание, обменялись торжествующими взглядами, будто только что одержали важнейшую победу в защиту семейного благополучия.

— Мы будем следить за тобой, — предупредил её один из малышей самым серьёзным тоном, на который только был способен. — Постоянно. Даже если ты уйдёшь домой, мы всё равно будем знать.

— Буду иметь в виду, — сдержанно отозвалась Пич, с трудом сдерживая смех при виде этой абсолютно неуместной, но по-своему трогательной серьёзности маленьких защитников семейного очага.

***

Не успела Пич толком отдышаться от только что пережитого «суда», как в коридоре, привлечённые доносившимся оттуда шумом, появились Марио и Луиджи — оба всё ещё посмеивающиеся после недавнего зрелища, явно решив проверить, как продвигается допрос их подруги.

— Пич, ты как, жива? — с усмешкой поинтересовался Марио, останавливаясь в паре шагов и окидывая взглядом всё ещё плотным кольцом окружающих принцессу малышей. — Судя по звукам из коридора, тебя тут неплохо прижали к стенке.

Он не успел договорить, как один из малышей, до этого сосредоточенно допрашивавший Пич, резко развернулся, будто уловив новую, куда более насущную угрозу.

— А эти двое кто? — требовательно спросил он, критически оглядывая Марио и Луиджи с головы до пят.

— Друзья мамы, — быстро объяснила Пич, явно радуясь возможности хоть немного сместить фокус детского внимания с себя самой. — Они пришли вместе со мной проверить, всё ли в порядке.

Малыш, услышав это, на мгновение задумался, склонив голову набок с уже знакомой, крайне подозрительной серьёзностью, а затем его взгляд, скользнув по фигурам братьев, вдруг остановился на Марио — точнее, на его ярко-красной кепке и щегольских, лихо подкрученных усах.

— Погодите, — медленно протянул он, — а разве это не тот самый герой из маминых сказок? Тот, что спасает принцесс и всегда побеждает злодея в конце?

— Ну, вроде того, — растерянно подтвердил Марио, явно не понимая, к чему клонит этот разговор.

— И он тоже приехал сюда, — продолжил малыш, всё больше распаляясь по мере развития собственной теории, — прямо в тот момент, когда наша мама здесь, одна, без защиты... — Он резко обернулся к остальным собратьям, которые, уловив нарастающее напряжение в его голосе, тут же подтянулись ближе. — Это же классический сюжет! Герой-спаситель приходит и уводит принцессу с собой в закат!

— Что? Нет, я здесь не за этим... — попытался возразить Марио, но было уже поздно.

— Он тоже пытается увезти нашу маму! — с нарастающей тревогой воскликнул другой малыш. — Сначала принцесса пыталась увести папу, а теперь герой пытается украсть маму! Это заговор!

— Спасательная операция наоборот! — драматично провозгласил третий, явно вдохновившись собственной формулировкой. — Они меняются родителями между собой!

Луиджи, до этого державшийся чуть позади брата, попятился на шаг, вскинув руки в примирительном жесте.

— Я вообще ни в чём не участвую, — поспешно заявил он, — я просто... я просто пришёл посмотреть.

— Тем более подозрительно! — тут же среагировал один из малышей. — Тихий сообщник — самый опасный!

Марио, ощутив, как атмосфера вокруг стремительно накаляется тем же образом, что и совсем недавно вокруг Пич, попытался зайти с рациональной стороны.

— Послушайте, — сказал он максимально спокойным тоном, — я женат... то есть, я хотел сказать, я вообще не собираюсь никого никуда уводить. Мы с Розалиной просто хорошие друзья, ничего более.

— Именно так и говорят похитители! — с торжествующим видом парировал первый малыш, явно применяя уже отработанную на Пич логику. — «Просто друзья», ага, конечно!

Пич, наблюдая за тем, как фокус детского недоверия стремительно переключается с неё на новоприбывших, не смогла сдержать облегчённого, хоть и не лишённого злорадства смешка.

— Добро пожаловать в клуб подозреваемых, — сказала она, скрестив руки на груди с видом человека, только что переставшего быть главной мишенью и теперь с удовольствием наблюдающего за чужими мучениями. — Держитесь крепче, ребята, тут строгий трибунал.

— Окружаем! — скомандовал малыш-предводитель, и вся дюжина, не теряя времени, устремилась к новым «подозреваемым» с той же решительной готовностью, с какой недавно эскортировала Пич из зала.

Марио попятился, выставив руки перед собой в защитном жесте, — герой, привыкший сражаться с исполинскими драконами и армиями Купа-троп, оказался абсолютно безоружен перед лицом дюжины преисполненных праведного негодования детей.

— Я реально ни при чём! — воскликнул он, но малыши, уже вошедшие во вкус собственного расследования, лишь плотнее сомкнули кольцо вокруг новых, свежих подозреваемых, явно не собираясь так легко отпускать столь многообещающую добычу.

***

Шум, доносившийся из коридора, — приглушённые протесты Марио, растерянное бормотание Луиджи и решительные, всё более театральные обвинения детского трибунала, — в конце концов достиг и зала, где Баузер с Розалиной, воспользовавшись моментом относительного затишья, наконец позволили себе присесть на пару уцелевших кресел, переводя дух после долгого, изматывающего дня.

Розалина, прислушавшись к нарастающей суматохе за дверью, обеспокоенно нахмурилась и подалась вперёд, явно намереваясь подняться на ноги.

— Кажется, там что-то происходит, — сказала она, — может, вмешаемся? Судя по звукам, они уже добрались до Марио и Луиджи.

Баузер, однако, лишь лениво откинулся на спинку кресла, не проявляя ни малейшего намерения последовать её примеру, и жестом остановил её от резкого подъёма.

— Не советую, — сказал он с философским спокойствием существа, уже успевшего сегодня получить исчерпывающий урок детской логики на собственном опыте.

Розалина замерла на полпути, недоумённо взглянув на него.

— Почему нет? Их же там буквально допрашивают, будто настоящих преступников.

— Именно поэтому, — со вздохом пояснил Баузер, устало потирая переносицу. — Подумай сама: если мы сейчас войдём туда и попытаемся защитить Марио с Луиджи, объяснить, что это просто нелепое недоразумение, — как, по-твоему, отреагируют твои дети?

Розалина на мгновение задумалась, и по мере того, как логика его слов начинала складываться у неё в голове, выражение её лица медленно менялось от недоумения к нарастающему пониманию.

— Они решат, что мы... заступаемся за них, — медленно произнесла она, — потому что мы с ними в сговоре.

— Именно, — кивнул Баузер, довольный тем, что не пришлось объяснять очевидное дважды. — В глазах твоих детей мы с тобой сейчас — главные жертвы коварного заговора похитителей родителей. Если мы вдвоём внезапно ринемся защищать «подозреваемых», это будет выглядеть максимально подозрительно. Единственный логичный, по их мнению, вывод — что мы специально это подстроили, чтобы отвлечь внимание, пока настоящие похитители действуют.

— Это... — Розалина открыла рот, чтобы возразить, но, поразмыслив ещё немного над безупречной, пусть и абсурдной внутренней логикой этого рассуждения, лишь беспомощно вздохнула и снова опустилась обратно в кресло. — Это неприятно логично, учитывая сегодняшний день.

— Поверь мне, — продолжил Баузер, скрещивая руки на груди с видом бывалого стратега, только что одержавшего важную тактическую победу, — я уже успел изучить их манеру мышления на собственном опыте, ещё когда пытался убедить их не звать меня папой. Каждая попытка рационального вмешательства только подкидывает дров в костёр их фантазии. Единственный работающий метод — это стратегическое невмешательство. Пусть выпустят пар самостоятельно.

Из коридора донёсся особенно громкий, отчаянный возглас Марио — что-то про то, что он «правда, правда просто друг», — за которым последовал новый взрыв торжествующих детских голосов, явно интерпретировавших этот протест как ещё одно косвенное доказательство вины.

Розалина, услышав это, невольно поморщилась.

— Бедный Марио, — пробормотала она с тенью сочувствия, — кажется, ему сейчас достаётся даже больше, чем Пич.

— Ничего, переживёт, — беззаботно отмахнулся Баузер. — Парень сражался с целыми армиями Купа-троп и не единожды спасал вселенную от полного уничтожения. Уверен, он как-нибудь справится с судом дюжины разгневанных детей, вооружённых исключительно логикой волшебных сказок.

Он на мгновение замолчал, прислушиваясь к продолжавшемуся за дверью шуму, а затем добавил с лёгкой, философской усмешкой:

— К тому же, чем дольше они заняты допросом наших несчастных гостей, тем дольше у нас с тобой есть спокойная минутка, чтобы просто посидеть и перевести дух. Учитывая, сколько всего произошло за последние несколько часов, я лично не собираюсь упускать эту редкую возможность.

Розалина, немного поколебавшись, всё же откинулась обратно на спинку кресла, признавая правоту этого практичного, пусть и не самого героического подхода.

— Хорошо, — согласилась она со вздохом, — подождём, пока они сами устанут от этого расследования. Но если станет по-настоящему серьёзно...

— Тогда вмешаемся, — заверил её Баузер, — но, судя по опыту сегодняшнего дня, детская энергия, к счастью, довольно быстро иссякает, стоит только найти для неё новое, более увлекательное направление.

Он не успел договорить, как из коридора донёсся новый, куда более радостный и куда менее обвиняющий возглас — судя по всему, кто-то из малышей, наскучив темой судебного разбирательства, уже переключился на что-то другое, куда более занимательное, — и оба взрослых, обменявшись понимающими взглядами, синхронно позволили себе несколько долгожданных секунд относительного, заслуженного покоя.