Перерождение в древнем мире, в придачу ко мне приставили систему 4

Глава 1. Чай у очага

Скоро...

Глава 2. Кузница вдвое больше

Постель действительно была постелена. Иара расстелила её на старом месте, у печной стенки, где теплее всего, и оставила на лавке огарок в плошке и кружку с водой. Сикейн задул огарок, лёг и минут десять смотрел в тёмный потолок. Потом встал, зажёг огарок снова и достал из-за пазухи сложенный вдвое лист.

Бумага была плотная, шершавая, с замятыми уголками: Ария носила её с собой не один день. Почерк мелкий, ровный, без росчерков.

«Сикейн.

Пишу последний раз, а отправлю опять два слова, поэтому это письмо тебе придётся читать самому, когда придёшь.

Ячмень убрали рано, осень сухая. Даруг пристроил к кузнице навес и ругается на дымоход, который не тянет. Радом раздался в плечах и перестал краснеть, когда с ним заговаривают девушки. Торн говорит, что это его заслуга. Варн каждый вечер сидит на крыльце. Я приношу ему отвар, он пьёт и молчит, зато кружку возвращает чистой, а раньше не возвращал вовсе.

Иара про тебя не спрашивает. Это значит, что она спрашивает каждый день, только у себя.

Красиво писать я не умею, ты знаешь. Я умею считать дни. Сбилась на второй сотне.

Ария»

Сикейн прочитал письмо один раз, медленно, потом второй. На слове «сбилась» он остановился и смотрел в одну точку, пока огарок не начал коптить. За эти месяцы ему приходилось отвечать на вопросы совета Хребта, на вопросы Хальда, на вопросы Моррена. На это письмо ответа не нашлось.

Он сложил лист по старому сгибу, задул огарок и лёг. Юг молчал. Сикейн долго слушал и не услышал ничего, кроме собственного пульса, а потом уснул.

Разбудил его молот. Два лёгких удара, один тяжёлый, пауза, и снова два лёгких. Так Даруг работал с первого света, сколько Сикейн себя помнил, и по ритму можно было понять, что он делает: сейчас он не ковал, а правил.

На столе под полотенцем лежала лепёшка, рядом стояла кринка с молоком. Иара сидела у очага спиной к нему и перебирала травы.

— Отец с рассвета, — сказала она, не оборачиваясь. — Просил, чтобы ты ел, а потом шёл. Сначала ел.

— Ем, — сказал Сикейн с полным ртом.

— Я слышу. Ты жуёшь громче, чем раньше. Значит, вырос.

— Мам.

— Что «мам»? — Она наконец обернулась, и в уголках глаз у неё была та же усталая улыбка, что и вчера. — Иди. Он не любит ждать, хотя ждал два дня.

Кузница стояла на краю двора, под новым навесом, и жар от неё шёл такой, что утренняя роса на соседней крыше уже высохла. Внутри теперь было два горна, большой и малый, две наковальни и стойка с клещами, которой Сикейн не помнил. Даруг стоял у второй наковальни, голый по пояс, в кожаном фартуке, и постукивал лёгким молотком по железной скобе. Он не обернулся.

— Мех, — сказал он.

Сикейн молча взялся за рукоять большого меха. Угли налились красным. Это было так привычно, что руки всё сделали сами. Даруг закончил со скобой, бросил её в ведро, поднялся пар, и вытер ладони о фартук. С крюка на стене он снял клинок, завёрнутый в тряпку.

— Три зарубки, — сказал он, разворачивая ткань. — Вот эта от камня. Вот эта от кости, или что там у них за кость. А вот эта... — Он поднёс клинок к свету и провёл ногтем по лезвию. — Эту борозду железо само не оставляет. Тут оно не срезано, а сдвинуто. Что это было?

— Одна из тварей у Разлома, — ответил Сикейн. — Я бил, а она приняла удар и не отступила.

— И клинок не сломался.

— Нет.

— Хорошо. — Даруг положил клинок в горн, острием к жару. — Значит, я не зря его так ковал. Следи за цветом, не за временем.

Сталь прошла путь от серого к тёмно-красному, потом к цвету спелой вишни. Даруг следил молча, чуть склонив голову, и когда цвет стал нужным, вытащил клинок клещами и уложил на наковальню.

— Держи. — Он кивнул на вторые клещи, висевшие на стойке. — Не за рукоять, за пятку. Ровно.

Сикейн взялся. Даруг ударил: короткий лёгкий удар по краю у первой зарубки, второй, третий. С каждым ударом сыпались искры, а кромка медленно, почти незаметно для глаза, возвращалась на линию. Дойдя до борозды, он не стал её трогать, только прошёлся молотком по краям, чтобы металл по сторонам не отслаивался.

— Борозду оставлю, — сказал он. — Она держит. Уберу, ослаблю весь клинок.

— Хорошо, — сказал Сикейн.

— Ты всегда говоришь «хорошо», когда не знаешь, что ещё сказать. — Даруг опустил клинок в ведро с маслом. Зашипело, поднялся жирный дым. — Раньше это значило «потом спрошу». А теперь...

— А теперь? — спросил Сикейн.

— Теперь не знаю. — Даруг вытащил клинок, осмотрел, вытер тряпкой и поставил на точило. — Кузница к ночи пустеет. Молчать там удобно, если захочешь.

Сикейн встретил его взгляд. Даруг не отвёл глаз и не стал объяснять, что имел в виду. Он только нажал ногой на педаль, и камень завертелся.

— Я не помешал? — Торн стоял в проёме двери, привалившись плечом к косяку, с видом человека, который слушал уже давно. — Мать сказала, что вы с рассвета бьёте по железу. Решил проверить, не убили ли вы друг друга.

— Живой, как видишь, — сказал Сикейн.

— Вижу. — Торн кивнул на клинок. — Выправили?

— Выправил, — буркнул Даруг, не оборачиваясь. — Тебе чего?

— Караул меняется на закате. Радом спрашивает, придёт ли Сикейн на ворота. Говорит, без него там скучно. — Торн усмехнулся уголком рта. — И ещё. Я вчера видел, как Ария и эта медноволосая, Ирна, сидели у колодца до самой темноты. Ария показывала ей, как у нас носят воду, чтобы не плескалось. Я не знал, что у Арии столько слов.

— Они подружились? — спросил Сикейн.

— Не знаю, как это называется. Они вдвоём пересчитывали твои недостатки. Пальцев на руках хватило, потом пошли по второму кругу.

— И что нашли?

— Что ты молчишь. — Торн загнул палец. — Что ты упрямый. Что не умеешь просить о помощи. Что ешь слишком быстро. — Он дошёл до пятого пальца и остановился. — Дальше я не слушал. Мне стало за тебя неловко.

— Торн, — сказал Даруг, не поворачиваясь от точила. — Иди на пост.

— Иду. — Торн оттолкнулся от косяка и уже в дверях обернулся. — Не злись. По-моему, им обеим понравилось.

— Что понравилось? — спросил Сикейн.

— Считать. — Торн ухмыльнулся и исчез.

Точило ещё некоторое время шипело. Потом Даруг убрал ногу с педали и в наступившей тишине сказал:

— Он хороший друг. Болтливый только.

— Знаю, — ответил Сикейн.

— Вот и хорошо. — Даруг взял клинок, проверил лезвие пальцем и протянул ему рукоятью вперёд. — Держи. Отточен, выправлен, борозда осталась. Он тебя не подвёл, а ты его. Вся наука.

Сикейн взял клинок. Он лёг в ладонь чуть иначе, чем раньше: рукоять нагрелась от рук отца, и тепло держалось долго.

Караул сменялся на закате. Сикейн пришёл на ворота, как звал Радом, и полчаса слушал, как у них тут без него ничего не изменилось, хотя на самом деле изменилось всё. Потом он пошёл к колодцу, хотя его туда никто не приглашал.

Ария была там. Она стояла у старого сруба, подставив ведро под цепь, и смотрела вниз, будто ждала, что вода скажет что-нибудь первой.

— Ты стал выше, — сказала она, не оборачиваясь.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Торн. Мать. Ты.

— Я просто сказала. Это не комплимент. — Она обернулась, и в тёмных глазах мелькнула улыбка. — Хотя можно считать комплиментом.

Он молча взялся за ворот. Цепь загремела, ведро пошло вверх, тяжёлое, с плеском. Ария придержала его за дужку, и руки их на секунду оказались рядом на мокром железе. Ни он, ни она не убрали их сразу.

— Ты прочёл? — спросила Ария.

— Дважды, — сказал Сикейн.

— И что?

— И не знаю, что ответить.

— Не отвечай. Письмо не вопрос.

— Я хотел сказать...

— Не надо.

— Ты даже не знаешь, что, — сказал он.

— Знаю. — Она вынула ведро из цепи и поставила на край сруба. — Ты хотел пообещать. «Вернусь», «больше не уйду», что-нибудь такое. Не надо. Ты сам не знаешь, что у тебя получится.

— Я хочу, чтобы получилось.

— Вот это можно. Хотеть можно. — Ария подняла ведро. — Донеси до калитки. Оно тяжёлое.

— Ты же сама носишь.

— Сама. Но сегодня думаю могла бы и не сама.

Сикейн забрал у неё ведро. Они пошли по улице неторопливо, как люди, которым некуда спешить, хотя оба знали, что ему есть куда. Из окон тянуло ужином. Где-то за частоколом лаяла собака, и лай был такой мирный, что казалось, нет в мире ни Разлома, ни Голоса, ни восьми Носителей, из которых он знал пока только трёх.

— Ирна мне нравится, — сказала Ария у своей калитки. — Прямая. Не врёт, даже когда это неудобно.

— Торн рассказал, что вы считали мои недостатки.

— Мы считали твои достоинства. Недостатки считать быстрее. — Она взяла ведро и поставила у порога. — Ирна сказала, что ты умеешь молчать. Я ответила, что давно это знаю. Она согласилась.

— Значит, мнение единогласное, — сказал Сикейн.

— Ты слишком сдержанный даже для шутки.

— Это такая шутка.

— Тогда сойдёт. — Ария взялась за ручку двери. — Завтра придёшь к колодцу?

— Приду.

— Это обещание?

— Да, как по расписанию — сказал Сикейн.

Она засмеялась коротко, тихо, как смеются, когда не хотят никого разбудить в доме.

— Расписани можно, — сказала она и ушла внутрь.

Сикейн постоял у калитки. Окно у неё загорелось через минуту. Тогда он повернулся и пошёл к дому, и впервые за долгое время юг, который он слушал, показался ему просто южной стороной.