Перерождение "нытика"

Глава 1

[ГЛОССАРИЙ К ГЛАВЕ]

• Светлица — светлая парадная комната в верхнем ярусе терема.

• Слюда — прозрачный слоистый минерал, которым в XV веке затягивали окна вместо дорогого стекла.

• Лучина — тонкая берёзовая щепка, горевшая в светце вместо свечи.

• Шуба — здесь: тяжёлое меховое одеяло, которым укрывали в мороз.

• Лихорадка — сильный жар, горячка.

• Лампада — небольшой сосуд с маслом и фитилём, который теплился перед иконами в красном углу; давал слабый, дрожащий свет и запах горелого масла.

• Ладан — смола, которую жгли в церкви и в доме для благовония; запах густой, сладковато-дымный, в тереме им пахло постоянно.

ГЛАВА 1.

Таня... так, кажется, звали. Обычная русская девушка, читавшая китайские новеллы и классические романы. Любила фильмы, сериалы, мультики. Мечтала ли переродиться? Да... после смерти отчима, после тяжёлого развода в свои двадцать три — это стало мечтой, как ни грустно звучит. Друзья? Были... но были ли они отдушиной или смыслом жизни — уже и не вспомнить. Оставить кота бывшему, забрать любимых морских свинок и спрятать личную библиотеку из двухсот книг в шкафу матери — вот всё, что тогда удалось. На удивление быстрый, импульсный переезд в Тулу из Волгоградской области — после сорока дней поминок отца. Работа птицеводом на индюшиной ферме, где в родном городе платили копейки, а в Туле — куда выше. Законченное образование фармацевта и кинолога. Любовь к Му Цину, Джонни Деппу, к Чезаре Борджиа — и к тому, что был в манхве. И болезненная, одержимая любовь к Люциусу Зогратису... Надежда, что если умереть — то перенесёшься в мир манги. Ведь помереть от рук своей неразделённой любви не так страшно, как быть раздавленной русским дальнобойщиком по асфальту и попасть... В ЭТО!

Резкий звук тормозов КАМАЗа. Звон в ушах. Крик прохожего — и резкая, сильная боль в голове и позвоночнике. А потом — здесь.

Тёплый свет проходил через странные окна. Голоса женщин разносились возле меня звонким эхом. Каждый их шаг по деревянному полу отзывался раздражением в сознании.

— Матушка-княгиня, никак очнулась? — прошелестел над ухом старческий, надтреснутый голос. — Степанида, голубушка, подь сюда, глянь, очи-то приоткрыла!

— Вижу, вижу, не слепая, — отозвался второй, ворчливый и тягучий, будто старая дверная петля. — Ох, оказия... Господи, спаси и помилуй. Лежит как пласт, белая вся, ровно свеча восковая. Княгиня-то где?

— У себя, молится. Велела звать, как очнётся.

Сухие, дрожащие пальцы коснулись моего лба. Пахло ладаном, воском и чем-то горьким, травяным.

— Горит вся, — вздохнул старческий голос. — Дай-то Бог, чтоб не порча. Девки, полог-то приоткройте, душно тут. И шубу не снимай покуда — простудится, беды не оберёмся.

Потолок над головой был низкий, из тёмных брёвен, и в полумраке плавали пылинки. Вдоль стены тянулись широкие лавки, накрытые тяжёлым сукном, в углу стояли сундуки с железными полосами. Окна затянуты мутной, жемчужной слюдой, в которой криво переплетались оловянные жилки. В красном углу теплилась лампада перед тёмными иконами в серебряных окладах. Пахло ладаном, старым деревом и мокрым войлоком.

Так и не удалось открыть глаза полностью — снова тьма. По ощущениям, прошло лишь пару мгновений. Но через этот миг, обнаружилась комната, залитая несколькими свечами. Судя по всему, на улице уже была ночь. Возле кровати кто-то сидел — на стуле или на каком-то низком пуфике, не разобрать. Комната освещалась плохо, и это было странно.

Снова голос, но другой... Медленно повернув голову к источнику звука где-то справа, удалось увидеть лишь силуэт, расплывавшийся в глазах. Сил ответить не было, да и что отвечать — непонятно. Вслушиваясь, получилось поймать лишь обрывки, но интонация была понятна: кто-то сильно переживал. К ночной руке приложили что-то холодное... ладонь?

«В такой жаре и холодная ладонь — тоже странно. Хотя, судя по всему, жарко тут только мне... ну что за идиоты? Кто вообще так накрывает человека, который умирает в лихорадке! Нужно наоборот — больше воздуха! Больше прохлады! Как вы собираетесь сбить температуру, укрыв под тонной вонючей шерсти!.. стоп... шерсти?!»

Тело судорожно дёрнулось и тут же отдало болью. Сознание снова начало уплывать, пока в голове кричал собственный голос, не имея возможности выплеснуть всё в жизнь.

«ЭТО ШЕРСТЬ!? ЭТО ШКУРЫ!? КАКИЕ ЕЩЁ ШКУРЫ!? ГДЕ КАМАЗ! Я ЧТО, ПЕРЕРОДИЛАСЬ У СЕВЕРНОГО ГЕРЦОГА!? БОЖЕ МООООЙ».

На лице заиграла улыбка от собственных мыслей. А дальше — снова тьма.

— Глянь-ко, глянь! — взвился над ухом старческий голос, и сухие пальцы торопливо закрестили воздух над одеялом. — Улыбается! Свят-свят-свят, Пречистая, спаси и помилуй! В беспамятстве, в жару — и улыбается, ровно ей во сне райские птицы поют! Окстись, матушка-княжна, окстись, не пужай!

— Может, полегчало ей, Степанида? — робко подала голос вторая, помоложе. — Вон, и щёки вроде порозовели...

— Порозовели! — фыркнула старуха. — То жар в ней играет, девка непутевая, а ты уж и рада. Беги, беги к княгине, сказывай: очнулась, мол, да с улыбкой. Пусть сама глянет, а я тут покуда посижу. Мало ли что...

Шорох грубой ткани, лёгкие, торопливые шаги по деревянным плахам — и дверь в сени скрипнула, выпуская девку в темноту переходов. Степанида вздохнула тяжко, поправила сползшую с плеча шубу и снова забормотала молитву, не сводя с лица княжны настороженных, слезящихся глаз.

Глава 2

ГЛАВА 2.

[ГЛОССАРИЙ К ГЛАВЕ]

• Полог — занавес вокруг кровати, отгораживающий ложе от сквозняков и чужих взглядов.

• Тафта — тонкая привозная шёлковая ткань.

• Скрыня — большой сундук для одежды и тканей.

• Повойник — плотный головной убор замужней женщины, полностью скрывающий волосы.

• Слюда — прозрачный слоистый минерал, которым затягивали окна вместо стекла.

• Сени — проходные галереи, соединяющие срубы терема.

• Обережной — устаревшее слово: служащий для охраны, защиты; охранный. Также могло означать человека, который оберегает, охраняет кого-либо .

•Волоковое окно — узкая щель в бревне, затянутая бычьим пузырём.

• Отрок — мальчик-подросток, будущий воин.

• Вобла — вяленая рыба, здесь — обидное сравнение для худой девицы.

• Князь — глава рода, здесь: отец семейства.

• Опала — гнев государя или старшего, грозящий бедой.

[ТЕКСТ ГЛАВЫ].

Звонкий крик петухов разорвал утреннюю тишину, ударив по ушам так внезапно и грубо, что тело дёрнулось само собой, прежде чем разум успел проснуться. Громкий, противный, с хриплой ноткой надрыва — за ним тут же отозвался второй, потом третий, и этот петушиный хор, казалось, заполнил собой всё пространство, пробиваясь даже сквозь тяжёлый сон. Веки разлепились с трудом, от раздражения, и перед взором всё поплыло — мутные пятна света и тени закружились в медленном хороводе, не желая складываться в целую картину. Несколько долгих мгновений ушло на то, чтобы зрение сфокусировалось, и то, что предстало взгляду, заставило дыхание сбиться.

Потолка не было. Точнее, он был, но не такой, какой полагался бы квартире в Туле — над головой раскинулся полог, натянутый на деревянные жерди, белый шёлк, мягко светящийся в утренних лучах, с тяжёлыми складками по краям, ниспадающими вниз. Глаза распахнулись от понимания, обрушившегося ледяной волной: это не съёмная квартира с натяжным глянцем и мерзкими бликами в лицо от раннего солнца, пробивающегося сквозь дешёвые жалюзи. Тело дёрнулось, резко уходя в сторону на кровати, и одеяло сползло, открывая взгляду то, во что была закутана спящая.

Вокруг шкуры. Много шкур. Волчья, серая с подпалинами, с грубой остью и мягким подшёрстком, медвежья — тяжёлая, бурая, косматая, с толстыми, будто войлочными, краями. Отстроченные странными нитями и узорами: по меху вились тёмные стежки, кривые и частые, стягивающие отдельные полотнища в одно целое, и узор этот был незнакомым, диким, будто вышитым по звериной спине чьей-то уверенной, но чужой рукой. Ладонь медленно прошлась по меховому одеялу, пальцы зарывшись в жёсткую, но чистую шерсть — ни пыли, ни затхлости, только терпкий звериный запах, въевшийся в каждую ворсинку.

«Это действительно шкуры. По крайней мере, воняет точно животиной».

Голова поднялась снова к пологу, и прищуренный взор принялся изучать ткань, скрывающую комнату, — белый шёлк с мелким тиснением, тяжёлый, дорогой, тот, что не встретишь в обычной спальне. Руки и здесь потянулись к материи, пальцы осторожно подцепили край, отодвигая его в сторону, и наружная обивка оказалась багрового цвета, из тяжёлого бархата, ворсистого, с глубоким, благородным отливом, каким-то музейным, что ли.

— Ну ни хрена ж себе.

Голос прозвучал с хрипотцой... не свой голос. Более звонкий, тёплый, усталый, будто говорила не она, а кто-то другой её горлом, непривычно и странно. Пальцы отпустили ткань и схватились за щёки — прохладные, гладкие, чужие и одновременно знакомые под ладонями, — ниже за грудь, потом за талию, и после за ноги, длинные,будто не свои. Ладони шуршали по тонкой приятной ткани ночной сорочки — мягкой, шелковистой, струящейся сквозь пальцы. Ощупав тело, руки вцепились в материал, давая глазам осмотреть его: белая, почти светящаяся ткань, длинная, до пола, с длинными же рукавами, собранными у запястий в мелкие складки, с вышивкой по вороту и подолу — красной и золотой, мелким крестиком, обережной.

«Это сорочка? Почему выглядит так старомодно? Не к добру это».

Резко вынырнув из-под полога, босые ступни встали на пол, и снова под ногами оказалась шкура — лисья, рыжая с белой подпушкой, мягкая, тёплая, с длинным пушистым ворсом, щекочущим пальцы. Тело на удивление не болело после прошлых марафонов и догонялок со смертью — ни ломоты в костях, ни тяжести в мышцах, будто и не было ни тормозов, ни боли, ни крика прохожего. По зрению слегка светанул яркий свет от окон, заставив зажмуриться, — тоже странных, узких, с мутными, матовыми вставками, забранными в частый переплёт. Здесь вообще всё было странное. Привыкнув к комнатам и домам двадцать первого века, это место казалось музеем древних эпох, ожившим и дышащим вокруг.

Бревенчатые стены, тёмные, смолистые, с широкими швами, законопаченными мхом. Дубовые столы и сундуки, тяжёлые, кованые, с железными полосами и замками. Кровать в центре, широкая, на точеных столбах, с пологом, занавешенным по сторонам. По бокам огромные скрыни упёрлись в стену, выстроившись в ряд, будто стражи. По правой стороне длинные мелкие окна, пропускающие мягкий жемчужный свет. В правом углу стол, набросанный разными шкурами, кожаными ремнями и нитками — тут же шилья, какие-то заготовки, обрезки. Левее ещё полчища мелких окон, забранных слюдой. В левом углу стол, над ним травы, подвешенные пучками, сохнущие, пахнущие горько и терпко, а под травами полки с глиняными горшочками, обливными, с плотными крышками. На самом столе какие-то записи и перья, гусиные, обрезанные, в чернильнице. Вдоль левой стены выход, сразу после стола, — низкий проём с дверью, завешенный сукном. А ближе к самой кровати, между сундуком и выходом, стеллаж с книгами, тяжёлыми, в кожаных переплётах, с медными застёжками. На столе возле трав стояла старая шкатулка, тёмное дерево, резная, с потемневшей от времени крышкой.

Ноги сами начали идти к ней, ступая осторожно, босыми ступнями по шкурам и ковру — ворсистому, плотному, с восточным узором, чужим и дорогим, скользящему под ногами мягко и непривычно. Всё выглядело мистически и расслабляться было нельзя. Я всё ещё ничего не знаю об этом месте и о хозяйке этого тела. Даже не понятно, что это за роман или манга. Надо узнать, что я за персонаж и как мне дальше быть. Учитывая, что мозг помнит прошлую жизнь, я могла стать попаданкой.

Подойдя к столу, стал ощущаться запах сушёных трав, густой, пряный, с горькой полынной ноткой. Над головой висели пучки крапивы, дуба, полыни, перевязанные суровой ниткой, — тёмные, сухие, шуршащие при каждом движении воздуха. На столе лежали листы с записями о засушке и правильных днях обрядов, исписанные мелким, аккуратным почерком. Взяв в руки листок, в голову пришла лишь одна мысль: «Это русский!? Такой знакомый слог.И дни обрядов.Похоже на ведьминские штучки».

Рассмотрев ещё парочку бумаг, на старом языке, появилось нехорошее предчувствие. Язык действительно был похож на русский, но явно далёкой эпохи — буквы знакомые, а слова будто из летописи, из учебника истории, который она листала вполглаза.

«Чёрт. Надо было учить историю России. Я только про Италию и Чезаре знаю, и только потому, что он был красавчиком. Почему снова Россия? Или что, родившись однажды на территории Российской Федерации, у тебя автоматически везде путь на перерождения закрывается? Тц».

— Ладно, что у нас со шкатулочкой.

Отложив бумаги и потерев ладошки, как муха на огромную навозную кучу, крышка резной шкатулки была открыта. В ней лежал бархат, тёмный, мягкий, а под ним зеркальце — маленькое, круглое, в серебряной оправе, тусклое по краям.

«Это... красиво?»

Взяв зеркальце в тонкие пальцы, начав его рассматривать и скользнув по своему отражению, дыхание невольно задержалось. Не то чтобы перерождение сильно изменило лицо — те же черты, тот же разрез, — но родинка под правым глазом и бледная фарфоровая кожа, это не то, что ожидаешь увидеть. Волосы тёмным каштаном до ягодиц были заметны и без зеркальца, тяжёлые, густые, падающие на плечи. Но родинка и цвет кожи — однозначно новое приобретение этого тела.

«Такое ощущение, будто я в полной жопе».

В коридоре послышались шаги — тяжёлые, частые, слишком близко, чтобы отреагировать каким-то движением, кроме паники на лице. Дверь распахнулась, показав перед собой взрослую женщину с тазиком — полную, статную, в тёмном повойнике, — и молодую леди, идущую перед ней, светловолосую, румяную, в нарядной телогрее.

Застыв в полусогнутом состоянии, с видом воровки, на лице проступила глуповатая улыбка. Спина выпрямилась, положив зеркальце обратно в шкатулку, говоря растерянно, но весело:

— Матерь божья! В смысле... здравствуйте?

«ВОТ ДУРААА! ЗАЧЕМ Я ЭТО СКАЗАЛА!?»

Женщина с тазиком замерла на пороге, и таз в её руках ощутимо качнулся, вода плеснула через край, оставив тёмное пятно на половице. Полная, статная, с лицом, будто вырубленным из старого дерева, она смотрела на княжну так, будто перед ней разом ожила икона и заговорила человеческим голосом.

— Господи Иисусе... — выдохнула она, торопливо перекрестившись свободной рукой, и голос её сорвался на шёпот. — Дуняша! Дуняша, беги сюда! Княжна-то... княжна сама встала да речи ведёт!

Молодая девица за её спиной — русая, бледная, с испуганными глазами — вжалась в косяк, не смея шагнуть дальше порога. Пальцы её судорожно комкали передник, а губы беззвучно шептали что-то похожее на молитву.

Поняв, что сказанула глупость, оправдываться не стала. Слова уже сорвались с языка, повисли в воздухе, и подбирать их обратно, складывать в оправдания, объяснять, извиняться — на это не было ни сил, ни желания. Да и некогда? Взгляд упёрся в их наряды, и мысли разом свернули в сторону, зацепившись за чужое, неправильное, невозможное. Ткань плотная, тёмная, многослойная, с длинными рукавами, спадающими почти до колен, с высокими воротами, закрывающими шею до самого подбородка. Ни одной знакомой детали, ни одной привычной линии — всё чужое, тяжёлое, будто из другого века. Слова их пронзили слух, чужие, тягучие, с непривычными окончаниями, с интонациями, которых не услышишь ни в одном городе двадцать первого века.

«Как странно они разговаривают. Это реально Россия? Почему запахло вайбом старой Руси? Если здесь не будет северного герцога, я им всем в тапки насру».

Рот открылся в придурошной ухмылке, выдавая неуверенно, не успевая обдумать новый ушат ненужных слов в такой ситуации:

— А вы... кто?

«Рот мой враг. Но по-другому не прийти к пониманию, кто я и где сейчас. Так что придётся продолжать».

— Мы с вами... знакомы? Какой сейчас год или месяц?

Повисла долгая тишина. С их стороны — полные глаза непонимания, будто перед ними не княжна стояла, а ожившая икона, заговорившая на чужом языке. Три человека смотрели в полном шоке, не зная, что ответить. Старшая женщина замерла с приоткрытым ртом, пальцы её всё ещё сжимали край тазика, а по лицу медленно расползалось выражение, которое бывает у человека, услышавшего вопрос, на который нет ответа. С моей стороны — лицо, полное идиотской, ничего не понимающей улыбки, и эта улыбка, наверное, пугала их больше всего. Тишина... Только за окном лай собак и звук далёкой утренней жизни, скрип телеги, чей-то неразборчивый оклик, и эти надоедливые петухи, никак не желавшие умолкнуть.

Молчание длилось больше положенного. Дольше, чем ожидалось. Дольше, чем выдерживает любой нормальный разговор. Тазик окончательно накренился в руках женщины, выливая на шкуры и ковёр чистую воду — она потекла по меху, впиталась в ворс, растеклась тёмным пятном по восточному узору. Тряпка плюхнулась из него с мерзким чавканьем, шлёпнулась на половицу и осталась лежать мокрой, бесформенной кучей.

— М-да уж... сохнуть будет долго, — пролепетал голос, полный тоски и скуки.

Не став дожидаться ответа и тяжело выдохнув, босые ноги понесли в проём. ...Барышни расступились — та, что в нарядном одеянии; та, что постарше, с тазиком; и молодая девица, что жалась у косяка.

"Дуняша,вроде бы.Как тот так её старая карга назвала"

Имена двух других всё ещё оставались неизвестными, будто их специально держали в тайне, будто знание имени было здесь отдельной привилегией. Но статус одной из них был очевиден: держалась ровнее, смотрела смелее, ткань на плечах дороже, вышивка мельче и богаче — не ровня прислуге.

Пройдя некоторое расстояние и выйдя в коридор, одна из девушек сорвалась с места. Та самая, нарядная, русоволосая, с румянцем на полных щеках, — сорвалась так внезапно, будто её отпустила невидимая пружина. Крича что-то про мать, про то, что надо бежать и рассказать.Она понеслась по сеням, и подол её длинной одежды взметнулся, хлопнув по половицам. Голова повернулась к ней, провожая убегающую фигуру — русая коса, мелькнувшая за поворотом, торопливые шаги, затихающие в глубине переходов.

«Бегает по дому. Так ведь можно об ковры споткнуться и шлёпнуться на этот деревянный пол. Он по ощущениям как бетон. Ладно, всё равно».

Тазик за спиной по звуку упал окончательно — глухой стук, плеск, чьё-то оханье, — и всё куда-то побежало. Старшая женщина, та, что уронила его, подошла вплотную, начав лепетать какие-то странные слова, пытаясь уговорить вернуться обратно. Голос её дрожал, слова сыпались часто, будто горох из прохудившегося мешка: про здоровье, про простывшую кровь, про то, что негоже княжне в исподнем по сеням шастать, про гнев княгини, про то, что беда будет, беда. Она говорила и говорила, не умолкая ни на миг, и в этом потоке не было ни одной дельной мысли, кроме малейших крупиц информации о крови этого ребёнка.

«Княжна!? Мой статус высок. И княгиня? Значит, у меня здесь "мать". Интересно, кто ещё в этой семье числится моим высокопоставленным родственником».

Отмахнувшись от неё, ноги несли дальше — по коридорам, странным коврам и окнам. Всё деревянное, старинное: тёмные брёвна, широкие половицы, отполированные чужими подошвами до блеска, низкие потолки с матицами, под которыми приходилось пригибаться. Игнорируя слова женщины, пальцы проходились по дереву, сундукам и мебели, с интересом всё разглядывая: кованые полосы, тяжёлые замки, резные наличники, потёртые ручки скрынь. Улицу через слюду было сложно разглядеть — мутная, жемчужная, она дробила мир на кривые куски, скрадывала очертания, — но погода была примерно ясна: весна или осень. Снега нет, но подмёрзшая земля присутствует, и воздух, сочащийся сквозь щели, холодный, сырой. Хоть что-то.

Женщина не умолкала, но внимание с моей стороны ей больше не было оказано. Слишком интересно всё вокруг — каждый угол, каждая вещь, каждая тень в этом чужом, древнем, невозможном месте. Пока она болтала о боге и другой всякой всячине, не говоря ничего дельного, внимания ей было не суждено получить.

Сорочка, плавно огибавшая тело, издавала лёгкое шуршание при каждом шаге — тонкая, шелковистая, она струилась по ногам, и звук этот в тишине переходов казался оглушительно громким. Расстояние от изначальной комнаты становилось всё дальше — коридоры тянулись один за другим, поворачивали, раздваивались, и в какой-то момент стало окончательно ясно, что обратной дороги без провожатого уже не найти. На ходу встречались другие люди — незнакомые лица, спешащие куда-то по своим делам, — и при виде босой княжны в одной рубахе они шарахались к стенам, замирали, кланялись, кто-то крестился, кто-то отводил глаза.

«Прислуга. Значит, действительно княжество».

Остановившись и посмотрев на безымянную причитающую женщину, которая так и семенила рядом, не умолкая ни на секунду, ноги сами замерли на месте, и голос прозвучал ровно, почти деловито:

— Как вас зовут?

Женщина осеклась на полуслове, будто налетела на невидимую стену. Полное лицо её растерянно дрогнуло, глаза забегали, руки судорожно вцепились в край передника.

— Я-то? — переспросила она, будто не веря, что княжна спрашивает её, простую прислужницу, о такой малости. — Степанидой, матушка-княжна. Степанидой меня кличут, а по батюшке — Тихоновной. Я ведь... я ведь вас, голубушка, с самых пелёнок вынянчила, вот этими вот руками...

Она замялась, будто испугалась собственной смелости, и договорила уже тише, потупившись:

— ...вот этими вот руками... э-э-э... пеленала, стало быть.

«Степанида, значит».

Рука сама потянулась в привычном жесте к подбородку — палец упёрся в кожу, чуть пониже губы, — обдумывая два странных имени, пытаясь угадать по хардкору, что это за манхва или книга. Имена незнакомые, ни одной ассоциации, ни одной зацепки — ни в китайских новеллах, ни в классике, ни в исторических романах, которые довелось листать. Спина выпрямилась сама собой, стоя босиком в одной сорочке посреди чужого коридора. Волосы обрамляли тело, тяжёлые, густые, и тело сейчас начало ощущаться по-другому — по запаху, странным, сладким ароматом. Будто выйдя из пахучей комнаты, запах духов на коже стал осязаемым: слабым, но ощутимым, вишнёвым, тянущимся шлейфом за каждым движением.

Убрав руку от лица и посмотрев на запястье — тонкое, бледное, с голубой жилкой, — не заметила вышедшего из коридора ребёнка. Голова сама повернулась к силуэту, инстинктивно, как у кинолога или конюха на пятно в поле зрения, — ища опасность или угрозу. Мальчик. Тишина.

Глаза за секунду осмотрели лицо ребёнка. Ростом почти с меня — значит, лет одиннадцать или тринадцать, может, что-то между. Худой, тонкий, с узкими плечами и выпирающими ключицами под рубахой. Лицо узкое, треугольное, с острым, чуть выдающимся вперёд подбородком и высокими скулами — будто лисья мордочка, только нарисованная не китайцем, а кем-то, кто видел русские лица и знал их наизусть. Кожа бледная, чистая, почти прозрачная, и только на щеках едва проступал румянец. Глаза миндалевидные, посаженные близко к переносице, стального серого цвета, и смотрели они не по-детски — цепко, холодно, сканирующе, из-под полуприкрытых век, будто оценивая и просчитывая. Брови тонкие, прямые, чёрные, сидели низко над глазами, отчего лицо казалось хмурым. Нос тонкий, прямой, с узкими ноздрями и чуть заострённым кончиком. Губы тонкие, бледные, почти без объёма, с опущенными уголками. Волосы жёсткие, абсолютно прямые, почти чёрные, острижены ровно по плечи, и пряди падали на лоб.

Губа была тут же жёстко прикушена, сдерживая порыв эмоциональной волны на сюсюканье, но получилось сдержать лишь секунду этих эмоций. Руки тут же молниеносно схватили мальчика за щёки, потянув к себе, нависая над ним, буквально подлетев за секунду. Голос стал как у дуры, сюсюкающейся со щенком:

— Какой сладкий пирожок. Ты похож на лисёнка. Как тебя зовут, симпотяжка?

Снова тишина. Но голоса в голове орали от умиления так, что аж зрение затуманилось, настолько ребёнок был милым и красивым — как из манхвы с нарисованными китайцами, но с русскими чертами лица. Длинные волосы девушки упали на лицо и тело ребёнка, закрывая его от мира.

— Так как тебя зовут?

На вопрос ответа не последовало. В комнату ворвался молодой парень — ростом с тумбочку, как показалось с первого взгляда, — и зрение метнулось к этому жалкому зрелищу. С виду воин, но мелкий, не больше ста восьмидесяти сантиметров, мощный парень: плечи широкие, саженные, грудная клетка выпуклая, фигура поджарая, сухая, с резким рельефом мышц на торсе и руках. Лицо скуластое, хищное, с жёстким, выступающим вперёд подбородком, кожа загорелая, с редкими юношескими высыпаниями у висков. Карие глаза, крупные, круглые, смотрели дерзко, нагло, с вызовом. Брови широкие, тёмные, разлетающиеся к вискам, и левая бровь нервно подёргивалась. Нос крупный, породистый, с горбинкой. Губы полные, яркие, обветренные, со следом рассечения на верхней. Тёмно-русые волосы, густые, жёсткие, вьющиеся на концах, острижены по мочки ушей, на подбородке и щеках пробивалась неравномерная тёмная щетина, тонкие усы прикрывали верхнюю губу. Пахло от него конским волосом, чистым мужским потом и оружейным маслом.

Не тот шкаф, которых я любила. Как только он открыл рот, чтобы, очевидно, начать орать, дико смущаясь и отворачиваясь от внешнего вида молодой особы, я зазвучала первее. Голос выдал цинизм и лёгкое презрение, обращённое к ребёнку:

— Это что?

В ответ раздался мальчишеский спокойный вывод на вопрос:

— Твой брат.

— А ты?

— Я тоже.

Взгляд вернулся на мальчика, отпуская его щёки, выдавая реакцию меланхолика:

— Ооу... значит, и твой брат... сочувствую. А звать тебя как?

— Иван. А того бугая — Борисом.

— Бугай? — смех вырвался наружу, звонкий, громкий, и ладонь закрыла рот, будто пытаясь затолкать веселье обратно. — У нас разные понятия слова «бугай».

Но тут раздался крик парня, сравнимый с ударом колокола возле висков. Смех оборвался, лицо скривилось, а ладони метнулись к ребёнку, притягивая к себе и закрывая его уши от криков ненормального. Волосы девушки снова скрыли лицо ребёнка, а ладони — уши, обезопасив его от семейной драмы.

— Ты! — орал Борис, багровея лицом, и голос его раскатывался по сеням, будто били в колокол. — Ты что творишь?! Княжна! В одной рубахе! По сеням! Босиком! Да где это видано?! Честь рода! Честь! Отец узнает — головы не сносить! Кто тебя такому научил?! Позор на весь род Оболенских! Позор!

На крик прибежала та самая девушка, что до этого убежала к матери, — русоволосая, румяная, в нарядной телогрее, — и сама... мать?

В ответ на его ор, не обращая внимания на Степаниду и двух девушек рядом, всё ещё держа руки на ушах младшего брата, голос сорвался на ответный крик, полный презрения к ходячей орущей катастрофе:

— Да закрой ты свою пасть, придурок! Вышла в том, в чём была одета! Нет времени укутываться в вонючую шкуру! Не нравится — свали отсюда, ненормальный!

Хотелось выдать ещё пару оскорблений — язык уже чесался, подбирая слова пообиднее, — но разум пронзила мысль, холодная и острая, отбросившая всю злость в сторону. От слов этого самого Бориса.

«Оболенские? Он сказал Оболенские!? Это что-то знакомое? Это история? История России?»

В голове началась паника, настоящая,сбивающая дыхание. Мысли заметались, сталкиваясь друг с другом, обгоняя одна другую. «Да я ж ни хрена не знаю историю России! Что мне делать!? Это реальные исторические люди? Какого хрена? Думала, что попала в мир новеллы,а я попала в России старых времён?Вы чё,издеваетесь надо мной!?»

Голова метнулась в сторону, снова осматривая комнату — коридор возле основной гостиной. Старый, но не по годам и постройке, а по внешнему виду: тёмные брёвна, широкие половицы, низкие потолки. В окнах нет привычных стёкол — вместо них мутные, жемчужные пластины, дробящие свет на кривые куски. Но при этом есть лампы и свечи, значит, это что-то недалёкое, не каменный век какой-нибудь. Одежда выглядит как в музеях, но определить век не получалось — слишком мало знаний, слишком мало зацепок. Оболенские точно мелькали в истории на уроках ещё с далёкой школы. Откуда знаю? Запомнила эту фамилию из-за двойки, которую впаяли. Овчина, Оболенские — была тема, которую так и не выучила, а фамилия врезалась в память, будто гвоздь.

Глаза стали зашуганными, затравленными, будто у зверя, загнанного в угол. Руки от ребёнка отскочили, как мячик от пола, — резко, неловко, будто обожглись. Снова повернувшись к мужчине, в голове строились догадки и мысленные собственные похороны — одна мрачнее другой. Назревающий вопрос «какого хрена здесь происходит?» так и не был задан: вмешалась взрослая женщина, которую безошибочно — по внешнему виду и выражению лица — можно было считать нашей матерью. Благородное, эмоционально сдержанное лицо, старавшееся держать себя в руках, но взгляд убийцы, дававший чётко понять: мы перешли черту. Рядом с ней стояла та молодая богато одетая девушка — скорее всего, младшая или старшая сестра, учитывая, с каким превосходящим лицом она смотрела на всех нас. Сразу видно: любимица семьи.

Хотелось извиниться, попросить милости и помилования у матери, — рот уже приоткрылся, — но придурошный «старший брат» выдал тираду унижения в мой адрес, связанную с моим внешним видом и сравнением с воблой.

— Как ты смеешь так разговаривать с мужчиной в этом доме? — рявкнул он, и щёки его пошли багровыми пятнами. — Совсем страх потеряла, сушёная вобла? Али забыла, кто тебя кормит да в тереме держит? Негоже княжне поперёк батьки да брата старшего перечить! Слово моё — кремень, а ты — тьфу, мокрое место!

Тело застыло, как у кошки перед кузнечиком. Голова меееедленно и угрожающе повернулась к этому бугаю. Глаза горели обещанием насыпать гвозди ему в трусы или харкнуть в чашку чая. Собственная интонация и говор прозвучали текуче и похоронно:

— Как. ТЫ. Меня. Назвал?

Борис тут же стушевался, отойдя на шаг назад и выставив перед собой руки.

— Я-я...

— Хватит.

Отозвался голос в глубине коридора. От его тона всё сжалось — будто ледяной водой окатило, будто воздух в сенях разом стал тяжёлым и холодным. Сразу видно и слышно: князь.