Переродился грузчиком в порту древнего города 1 - Соль, золото и драконья чешуя

Глава 1. Мешок, который упал дважды

Максим Лавров всегда считал, что смерть на производстве обязана выглядеть либо героически, либо до смешного нелепо. В первом случае человек успевает оттолкнуть товарища, перекрыть аварийный клапан и сказать в камеру что-нибудь короткое, пригодное для мемориальной доски. Во втором он поскальзывается на собственном бутерброде и летит в чан с патокой, обеспечивая комиссии по охране труда бессонницу, а коллегам — историю на ближайшие двадцать лет.

Ему достался третий вариант, самый обидный: смерть по инструкции.

Контейнер висел над площадкой шестого терминала, раскачиваясь на ветру с ленивым достоинством многотонного предмета, который прекрасно знает, что люди внизу разбегутся. На его синем боку белели китайские иероглифы, номер пломбы и длинная царапина, похожая на улыбку. С утра шел косой ноябрьский дождь; асфальт блестел, краны растворялись в сером небе, а море за штабелями было цвета старой алюминиевой ложки.

Максим стоял под козырьком диспетчерской, прижимал к уху рацию и пытался объяснить начальнику смены, почему контейнер с автозапчастями нельзя поставить в седьмой ряд.

— Потому что там рефрижераторы, — говорил он, уже в третий раз. — Потому что к ним нужен доступ. Потому что через четыре часа придут машины, и мы получим пробку от ворот до кольцевой. Нет, переставить потом — не план. Это признание, что сейчас мы делаем глупость осознанно.

Рация трещала голосом человека, для которого расстояние между кабинетом и терминалом было разновидностью государственной границы. Максим смотрел, как стропальщик в оранжевом жилете машет крановщику, как тягач пятится под соседний контейнер, как вода бежит по желтым линиям разметки. Все происходило привычно, то есть опасно, но пока еще в пределах того, что принято называть рабочим процессом.

Потом он услышал звук.

Не грохот и не визг, а короткий металлический щелчок, похожий на то, как великан перекусил зубами проволоку. Один из замков спредера отпустил. Контейнер качнулся, накренился, и в ту секунду Максим увидел сразу все: побелевшее лицо стропальщика, задние огни тягача, раскрывшийся рот охранника у будки и красную каску стажера, который стоял там, где стоять не следовало никогда.

Он успел толкнуть парня.

Получалось все-таки почти героически, если не считать того, что никакой подходящей фразы Максим не произнес. Он только выругался, причем длинно, технически грамотно и с упоминанием подрядчика, купившего замки по самой низкой цене.

Синяя стена упала на него, закрывая дождь, небо и весь прежний мир.

Последняя мысль Максима была не о матери, не о бывшей жене и даже не о том, удалил ли он историю браузера. Он подумал, что контейнер поставят поперек проезда и теперь уж точно образуется пробка.

Затем стало темно.

Темнота длилась столько, сколько обычно длится ночь без часов: вечность, которая почему-то заканчивается слишком быстро. Где-то далеко ударил колокол. Ему ответил другой, хрипловатый, потом третий, совсем маленький. Послышался плеск воды, скрип дерева и человеческие голоса, налетевшие со всех сторон.

— Тяни, безрукий сын ослицы!

— Куда тяни? Он ногой зацепился!

— Так отцепи ногу!

— Чью?

— Для начала свою!

Максим попытался вдохнуть и обнаружил, что нос и рот забиты теплой мокрой шерстью. На грудь давило нечто тяжелое, мягкое и вонючее. Так могла бы пахнуть овца, если бы ее сначала три дня поили морской водой, потом признали банкротом, а в конце завернули в старый ковер.

Он дернулся. Груз на нем качнулся, издал влажный вздох и прижал сильнее.

«Контейнер лопнул, — подумал Максим. — Там была шерсть. Меня откопали. Больница потом. Главное — дышать».

Эта разумная версия продержалась до тех пор, пока чья-то босая пятка не наступила ему на запястье.

— Тут Маттео лежит! — радостно сообщил голос сверху. — Я думал, мешок ругается, а это Маттео.

— Если ругается, значит, живой. Поднимай!

Мешок дернули. Максим увидел ослепительно яркое небо, край бурого паруса и три лица, склонившиеся над ним. Лица были смуглые, небритые, с любопытством людей, нашедших в похлебке монету и пока не решивших, радоваться или звать повара. Один мужчина носил короткую шерстяную рубаху, перехваченную веревкой, другой — кожаный передник, третий был бос и держал железный крюк.

Никто не носил каски.

Это обстоятельство испугало Максима сильнее всего.

— Встать можешь? — спросил человек с крюком.

Максим хотел ответить, но язык оказался чужим, толстым и соленым. Из горла вышел кашель. Он перевернулся на бок, выплюнул клочок шерсти и увидел собственные руки.

Руки были молодые, жилистые, с обломанными ногтями, черными от въевшейся грязи. На правой ладони тянулся старый белесый шрам, на левом запястье синел криво вытатуированный якорь. Максим никогда не делал татуировок. Он вообще считал, что рисунок на теле должен иметь практическое назначение, например показывать группу крови или схему эвакуации.

— Воды, — прохрипел он.

Слово прозвучало странно. Не по-русски, хотя смысл был очевиден. Будто рот произнес одно, а разум услышал другое.

Кто-то сунул ему глиняную кружку. Вода пахла бочкой, чесноком и слегка рыбой, но Максим выпил до дна. Мир вокруг покачивался, собираясь из деталей, каждая из которых была невозможна отдельно и совершенно убедительна вместе.

Он лежал на деревянном причале. Между досками блестела зеленая вода, в которой плавали апельсиновая корка, щепки и дохлая крыса, не проявлявшая по поводу своей участи никакого удивления. У причала стояла длинная пузатая галера с высоким носом. С ее реи свисал косой полосатый парус, на палубе толкались моряки в цветных колпаках, а по сходням несли амфоры, корзины, тюки и клетки с курами. Куры были раздражены морским путешествием и сообщали об этом всему побережью.

За галерой поднимался лес мачт. Между ними виднелись каменные башни, зубчатые стены и дома с черепичными крышами. Верхние этажи нависали над узкими улицами так далеко, словно соседи годами тянулись друг к другу для поцелуя, но не могли договориться, кто должен сделать последний шаг. Над городом торчала колокольня, увенчанная зеленым медным петухом. Еще выше, на холме, белели крепостные стены и церковь с круглым окном.

Пахло дегтем, солью, рыбой, навозом, дымом, пряностями и человеческим потом. Запах был густым, почти съедобным; современный санитарный инспектор, вдохнув его, умер бы раньше, чем успел достать бланк предписания.

— Где я? — спросил Максим.

Трое переглянулись.

— На причале, — осторожно ответил босой. — Это опять загадка?

— Каком причале?

— Святого Верена.

— Какой город?

Теперь они посмотрели на него с жалостью.

— Сан-Верено, — сказал человек в переднике. — Маттео, ты вчера пил кислое вино у Джильдо?

Имя ударило изнутри. Не словом, а комком воспоминаний: темный двор, дождь, деревянная лестница, женщина с седыми космами, выбивающая пыль из тюфяка; кружка мутного вина; чей-то кулак; чувство голода, привычное, как собственное дыхание. Максим зажмурился, и комок рассыпался на десятки обрывков.

Маттео Боччо. Двадцать лет. Сирота. Отец погиб на галере, мать умерла от лихорадки. Грузчик артели Святого Якоря. Долги. Драки. Вино, много дешевого вина. Ночлежка тетки Агаты возле кожевенного ряда. Страх перед Бруно.

Страх был особенно ясным. Он жил не в голове, а под ребрами, где тело хранило правду надежнее памяти.

— Отлежался? — спросил новый голос. — Тогда поднимайся, Боччо. Мешок сам себя не унесет, хотя по сравнению с тобой у него имеются характер, происхождение и известный владелец.

Люди вокруг немедленно занялись работой. Перед Максимом — или Маттео, как приходилось признать, — остановился крупный мужчина лет сорока пяти. Его лицо состояло из мясистого носа, маленьких глаз и аккуратно подстриженной бороды, в которой серебра было больше, чем во всей одежде грузчиков. На нем была темно-красная котта, широкий пояс с бронзовыми бляхами и сапоги. Само наличие сапог среди босых людей выглядело знаком должности не хуже генеральских лампасов.

На поясе висели связка ключей, нож и маленькие счеты с костяными бусинами.

Бруно, подсказала чужая память.

Старшина артели.

Человек, которому Маттео должен деньги.

— Я… — начал Максим.

— Ты, — согласился Бруно. — Редкий случай, когда мы оба понимаем предмет разговора. Ты опоздал к утреннему колоколу, явился пьяным и лег под тюк госпожи Спинолы. За опоздание — четверть денаро, за простой — половина, за шерсть, которую ты испачкал своей спиной, пусть хозяин груза решает отдельно.

— Мешок на меня упал.

— И теперь он, несомненно, обесчещен. Мне больно думать о его будущем.

Вокруг засмеялись, но негромко, наблюдая за Бруно. Он улыбался вместе со всеми, и от этой улыбки страх под ребрами стал холоднее.

Маттео поднялся. Мир на мгновение качнулся, однако ноги удержали его легко. Тело было худым, но крепким, собранным из сухих мышц и старых ушибов. Болела голова, саднило плечо, зато ничего не было сломано. После контейнера это выглядело щедрым подарком, хотя даритель явно забыл приложить объяснительную записку.

— Сколько я должен? — спросил он.

Бруно перестал улыбаться.

— Хороший вопрос. Странно слышать его от тебя до полудня. Двенадцать денаро, если считать долг артели, кровать, прошлую неделю и кружку, которую ты разбил в «Трех сардинах».

Память подбросила серебряную монетку, маленькую и тонкую. За денаро можно было купить хлеб и луковицу, за два — миску похлебки с мясом, если мясник был слеповат или очень набожен. Двенадцать составляли почти недельный заработок хорошего грузчика. Маттео хорошим грузчиком не считался; он был быстрым, когда хотел, сильным, когда трезвел, и трезвел редко.

— Когда вернуть?

— Ты обещал вчера. Вчера прошло без заметной пользы. Поэтому к вечернему колоколу.

— А если не верну?

Бруно взял его правую руку. Пальцы у старшины были мягкие, но держали надежно. Он отделил большой палец Маттео от остальных и погладил ногтем сустав, словно выбирал на рынке редиску.

— Артель заберет залог.

Максим сначала не понял. Потом понял и выдернул руку.

— Палец?

— Большой, — деловито уточнил Бруно. — Мизинец дешевле и не учит человека бережливости. Без большого ты не удержишь крюк, зато сможешь просить милостыню. У каждой профессии свои требования.

— Это незаконно.

Произнеся это, Максим услышал, как нелепо звучат слова. Вокруг были галеры, мечи, босые грузчики и человек, носивший на поясе нож именно там, где современный менеджер носил бы пропуск.

Бруно посмотрел на него с искренним интересом.

— Законно, потому что записано у нотариуса. Благочестиво, потому что два денаро из долга принадлежат часовне. Справедливо, потому что ты их пропил. Если найдешь четвертое возражение, нотариус запишет его за твой счет.

Он отпустил руку и щелкнул двумя бусинами.

— За разговор еще четверть. Теперь работай.

Мокрый тюк подняли на плечи Маттео. Колени подогнулись, позвоночник возмутился, но тело знало, как принять вес: шагнуть под груз, прижать локоть, не давать мешку уйти назад. Шерсть сочилась ему за ворот соленой водой. Он двинулся по причалу вслед за остальными, стараясь не думать о том, что за последние несколько минут умер, воскрес, сменил эпоху и задолжал человеку, коллекционирующему пальцы.

Думать все равно пришлось.

Склад находился в конце пирса, за двумя рядами амфор. На его стене была намалевана белая восьмиконечная звезда и черная буква, значение которой чужая память услужливо подсказала: склад Спинолы, восточные товары. Перед воротами писец сидел за наклонной доской и перекладывал костяные кружочки из одной миски в другую. Каждый внесенный мешок отмечался щелчком. Система была примитивной, но не глупой: один кружок — одна грузовая единица, отдельный цвет — отдельный вид товара. Максим машинально отметил, что масло и шерсть проходят через одни ворота, создавая встречный поток, а пустые носильщики возвращаются по тому же настилу, мешая груженым.

На прежней работе он составил бы схему, посчитал цикл и предложил переставить ограждения. Здесь ограждений не было, зато любой совет мог стоить четверть денаро, и Максим пока воздержался.

Он сбросил тюк на штабель.

— Не туда, — сказал писец.

— Куда?

— В дальний угол.

— Почему сразу не сказал?

Писец пожал плечами с достоинством чиновника, открывшего, что чужая беда не входит в его должностную инструкцию.

Маттео снова взвалил шерсть. Двенадцать денаро никуда не исчезли. Более того, по лицу Бруно было видно, что исчезнуть к вечеру должен был скорее палец.

Следующие часы превратились в тяжелый, потный круговорот. Галера выплевывала груз, причал принимал его, склад поглощал. Амфоры с маслом переносили вдвоем на шестах; связки сахарного тростника царапали руки; корзины с сушеными финиками были легкими, но их следовало защищать от мальчишек, чаек и самих грузчиков. Клетки с курами полагалось держать подальше от лица, поскольку одна рыжая птица обнаружила в человеческих глазах личное оскорбление и пыталась исправить его клювом.

На галере ругались моряки с южным выговором. На причале ругались грузчики. Возчики у ворот ругались на всех, потому что это позволяло им не слезать с телег. Над шумом раздавался голос счетчика:

— Двадцать семь амфор! Шесть тюков! Кто принес тростник к маслу? Уберите осла от перца! Чей ребенок сидит в корзине?

— Не мой! — отвечали сразу несколько женщин.

Солнце поднялось, и мокрые доски начали парить. Максим постепенно привыкал к телу Маттео. Оно умело то, чего не умел он: находило равновесие на скользком настиле, подставляло плечо под мешок, завязывало узлы, не спрашивая разрешения у головы. Иногда вместе с движением всплывало воспоминание. Вот этот лысый грузчик — Пьетро по прозвищу Репа, однажды вытащил Маттео из воды. Этот рыжий — Сандро, должен ему медяк, но возвращать не собирается. Этот маленький жилистый старик — Мазо, у него пятеро дочерей и ни одного доброго слова на всех.

Память прежнего хозяина тела была не книгой, а плохо убранным складом. Нужное находилось лишь после того, как наступишь на него босой ногой.

Во время короткой передышки Максим сел на перевернутую корзину. Рядом устроился Пьетро, вытер лоб и протянул ему половину репы.

— На, — сказал он. — Пока Бруно не ввел плату за жевание.

Репа была сырой, жесткой и сладковатой. Максим съел ее вместе с кожицей.

— Я вправду пьяница? — спросил он.

Пьетро перестал жевать.

— Ты головой сильно ударился?

— Возможно.

— Тогда да, — решил Пьетро. — Пьяница. Но не хуже других. Хуже других ты платишь. Вчера говорил, что нашел способ вернуть Бруно деньги.

— Какой?

— Если бы ты рассказал, мы бы сейчас оба были богаты. Или били бы тебя вместе. Судя по утру, второе вероятнее.

— У меня что-нибудь было? Деньги, товар?

— У тебя была уверенность. Она у бедных встречается чаще серебра и обычно кончается к завтраку.

Пьетро посмотрел в сторону Бруно и понизил голос:

— Не спорь с ним сегодня. Гвидо тоже думал, что старшина шутит насчет пальца. Теперь Гвидо работает на рыбном ряду и считает до девяти.

— Никто не возражал?

— Возражала его жена. Ей добавили стоимость веревки, которой его держали.

Пьетро сказал это без улыбки. На причале продолжали кричать, куры продолжали возмущаться, солнце сверкало на воде, но мир вдруг сделался темнее. Максим посмотрел на большой палец. Обычный палец, грязный, с трещиной у ногтя. В прежней жизни он открывал им телефон, нажимал пробел, держал руль. Здесь его ценность была проще и страшнее: без него Маттео переставал быть полноценным работником, а человек без работы быстро превращался в того, мимо кого проходят, стараясь не смотреть.

— Двенадцать за день не заработать, — сказал он.

— Вот теперь голова у тебя работает как прежде, — заметил Пьетро. — Можно сбежать.

— Куда?

— За стену. В горы. Там волки, разбойники и люди маркграфа.

— А разница?

— Волки не берут пошлину.

Колокол у часовни ударил один раз, возвещая конец передышки. Пьетро поднялся, хлопнул Маттео по плечу и пошел к сходням.

Максим остался на мгновение. Бежать он не собирался. Не из храбрости: местность незнакомая, денег нет, еды нет, за воротами, по словам единственного осведомленного человека, предлагались волки и налоговая система феодального типа. Значит, требовалось решить задачу на месте.

Двенадцать денаро. Ресурсы: молодое тело, знание логистики, сомнительная репутация, половина съеденной репы. Время: до вечернего колокола. Ограничения: Бруно, законы, отсутствие документов, возможное безумие после травмы головы.

Когда задача была записана мысленно таким образом, стало легче. Не намного, но достаточно, чтобы встать.

Он принялся наблюдать.

На причале терялось время. Много времени, почти неприлично много. Пустые люди сталкивались с гружеными. Тяжелые амфоры подавали вперемешку с легкими корзинами, поэтому пары носильщиков то ждали друг друга, то расходились. Тюки складывали по владельцам, хотя телеги за ними приходили в другом порядке. Писец отмечал груз после того, как его уносили, и дважды бегал на склад уточнять число. Веревочный блок на мачте скрипел, потому что канат шел под неправильным углом.

В прежнем мире это означало таблицы, совещание и человека из отдела закупок, который неизбежно спрашивал, нельзя ли решить проблему без затрат. Здесь можно было переставить две скамьи и отправить пустых носильщиков вдоль края пирса.

Максим подошел к счетчику, сухому человеку по имени Леоне, чьи губы двигались быстрее пальцев.

— Если возвращаться справа, груженые пойдут без остановок.

— Иди работай.

— Мы теряем четверть времени.

— Время принадлежит госпоже Спиноле. Когда она пожалуется, мы продадим ей новое.

— А Бруно?

— Бруно принадлежит себе и немного дьяволу. Не путай важные вещи.

Леоне щелкнул бусиной, показывая, что разговор окончен. Максим вернулся к грузам. Советовать бесплатно действительно было ошибкой; эту истину человечество сохраняло с удивительной бережностью во всех эпохах.

К полудню пришла жара. Между домами над гаванью дрожал воздух. С моря тянул ветер, но он лишь перемешивал запахи, не делая их слабее. На соседнем причале разделывали огромную рыбу с серебряным брюхом; кровь текла между досками, и вода внизу кипела от мелкой живности. С башни у ворот свисали щиты с гербами городских родов. Из открытых дверей часовни выглядывал святой Верен, деревянный, суровый и весь в птичьем помете, потому что даже покровителю города приходилось считаться с местными обитателями.

Восточную галеру продолжали разгружать. Теперь пошли мешки с перцем — небольшие, туго набитые, промасленные снаружи от сырости. Возле них стоял вооруженный приказчик в желтой котте. Перец стоил дорого; чужая память знала, что щепотка могла превратить праздничную похлебку в предмет зависти целого переулка.

Мешки подавали с кормового трюма через люк. На палубе их складывали в пирамиду у левого борта, затем переносили к сходням. Максим заметил перекос не сразу. Сначала ему не понравился канат, удерживающий грузовую стрелу: он натянулся сильнее соседнего и вибрировал, когда матросы поворачивали блок. Потом он увидел, что судно сидит левым бортом ниже, чем утром. Вода почти касалась одного из сливных отверстий.

Причина складывалась из мелочей. Масло разгружали с правого борта, перец временно ставили слева. Часть команды ушла обедать. Тюки шерсти, лежавшие внизу по центру, уже вынесли. Центр тяжести сместился. Галеру удерживали швартовы, однако носовой канат ослаб, кормовой натянулся, и каждое движение тяжелого груза раскачивало корпус.

Максим остановился на сходнях.

— Не стой! — крикнул сзади Пьетро, толкнув его мешком.

— Судно кренится.

— Оно корабль. Им положено.

На палубе матросы взялись за сеть сразу с шестью мешками. Блок заскрипел. Стрела повернулась к левому борту, и палуба заметно ушла вниз. Один мешок в пирамиде сдвинулся на ладонь.

Максим видел подобное сотни раз — не галеры, конечно, а неверно уложенные палеты, сорванные крепления, груз, который сначала обещает, а потом убивает. Любая авария некоторое время существует в будущем. В этот короткий промежуток люди смотрят на нее и думают, что все как-нибудь обойдется, поскольку до сих пор обходилось.

— Уберите людей от борта! — крикнул он.

Никто не послушал. Голос грузчика утонул в шуме.

Сеть с перцем поднялась над палубой. Галера накренилась еще сильнее. Пирамида мешков дрогнула, верхний ряд пополз. Под ним стояли трое: Пьетро, мальчишка с веснушками и старик Мазо, споривший с приказчиком о том, чей сейчас черед.

— Пьетро! Назад!

Пьетро обернулся. Мешки поехали.

Максим бросил свой груз и прыгнул на палубу. Справа, к мачте, шел канат, удерживавший сеть. Если опустить сеть, шесть мешков ударят по палубе и добавят крена. Если оставить, стрела потянет судно дальше. Но рядом был вспомогательный конец, которым фиксировали поворот стрелы. Перерезать его — стрела уйдет к центру, подвешенный груз качнется вправо и на секунду уравновесит борт.

Он выхватил нож у ошеломленного матроса.

— Эй!

Канат был толстым, просмоленным. Нож вошел неглубоко. Максим навалился всем телом, полоснул еще раз. Волокна затрещали.

— Держи его! — заорал кто-то.

Канат лопнул.

Стрела рванулась. Сеть с шестью мешками описала над палубой дугу. Матросы попадали, блок завизжал, галера качнулась вправо. Пирамида слева обрушилась, но не вниз, а по наклонной палубе к борту. Пьетро успел схватить мальчишку за ворот. Мазо нырнул под скамью с быстротой человека, имеющего пятерых дочерей и потому привычного к внезапным бедствиям. Мешки проскользили там, где они только что стояли, снесли бочку и уперлись в фальшборт.

Один перевалился наружу и плюхнулся в гавань.

На несколько мгновений стало тихо. Даже куры, потрясенные человеческой неорганизованностью, замолчали.

Затем приказчик в желтой котте закричал:

— Мой перец!

Он произнес это так, будто утонул не мешок, а любимый первенец. Подбежал к борту, увидел темное пятно на воде и схватился за голову.

— Тридцать либр! Лучший телличеррийский! Пять солидов!

— Троих едва не задавило, — сказал Максим, тяжело дыша.

— Они не стоят пяти солидов!

С экономической точки зрения приказчик, возможно, был прав, но Пьетро с ним не согласился и сделал шаг вперед. До драки дело не дошло: на палубу поднялся Бруно.

Он осмотрел обрезанный канат, упавшие мешки и мокрый круг, оставленный грузом Маттео. Лицо его не выражало ничего. Это было хуже ярости.

— Кто перерезал конец?

Матрос, у которого Максим отобрал нож, немедленно указал пальцем.

— Я, — сказал Маттео.

Бруно подошел и ударил его в живот.

Удар был коротким, без замаха. Воздух исчез. Максим согнулся, но не упал. Тело Маттео знало и это: напрячь мышцы, шагнуть назад, не дать второму удару поймать себя на вдохе.

— Ты испортил веревку, — спокойно сказал Бруно.

— Я спас людей.

— Люди принадлежат артели. Веревка принадлежит кораблю. Ты не имел права портить чужое ради моего.

— Если бы мешки упали…

Бруно ударил снова, теперь ладонью по лицу. В ухе зазвенело.

— Когда я захочу услышать твои мысли, Боччо, я распорю тебе живот и посмотрю, не прячутся ли они там. Кто велел резать?

— Я сам решил.

— Значит, сам заплатишь.

Приказчик немедленно начал перечислять: канат, утонувший перец, задержка, возможный ущерб борту, оскорбление торгового дома. Сумма росла с такой живостью, словно серебро размножалось у него во рту. Максим выпрямился. На губе чувствовалась кровь. Пьетро стоял рядом, но молчал; веснушчатый мальчишка смотрел в палубу.

Тогда из-под скамьи выбрался Мазо.

— Он прав, — сказал старик.

Все повернулись к нему.

— Мешки шли на нас. Маттео крикнул. Потом перерезал. Если платить за канат, вычти цену трех погребений.

— Погребения оплачивает семья, — ответил Бруно.

— Тогда вычти трех новых грузчиков. Хорошего найдешь не дешевле денаро задатка.

Бруно прищурился. Мазо не отвел взгляда. Старшина умел считать, и именно это, вероятно, спасло Маттео от третьего удара.

— Веревку запишем на артель, — решил он. — Половину мешка тоже. Вторую половину — корабль, потому что капитан позволил грузу гулять по палубе. А Боччо отработает убыток.

— К вечеру мне нужно вернуть долг.

— Теперь больше.

— Тогда дайте работу, за которую больше платят.

Бруно улыбнулся. В улыбке появилось удовольствие, какого Максим видеть не хотел.

— Конечно. Я всегда поощряю рвение.

Тяжелой работой оказалась разгрузка нижнего трюма.

Туда спускались по лестнице, скользкой от масла и пота. Воздух был горячий, спертый, наполненный пылью перца, от которой глаза слезились, а в горле начинался пожар. Мешки приходилось вытаскивать из-под настила, волочить на согнутой спине, поднимать к люку и передавать наверх. Пространства не хватало, чтобы разогнуться. Двое грузчиков менялись каждый час; Маттео Бруно менять не собирался.

— За каждый целый мешок — лишний медяк, — сообщил он сверху. — За порванный вычту денаро.

— А если я сдохну?

— Вычту лестницу, потому что придется вытаскивать.

Максим работал.

Время стало измеряться мешками. Подлезть. Нащупать веревочную петлю. Подтянуть. Развернуть боком. Принять на плечо. Три шага до лестницы. Подать. Кашлянуть. Вытереть глаза. Снова подлезть.

Перец проникал повсюду. Он был в волосах, под одеждой, на разбитой губе. Каждый вдох щекотал нос, но чихать с мешком на спине было опасно: однажды Максим все же чихнул и увидел перед глазами сразу все звезды незнакомого неба.

Тело слабело, однако вместе с усталостью приходила странная ясность. Если это бред умирающего мозга, то мозг оказался чрезмерно добросовестным. Он придумал целый город, язык, память другого человека, мозоли и запах трюма. Обычно галлюцинации, насколько Максим знал, не требовали таскать мешки. Значит, приходилось принять рабочую гипотезу: он действительно умер там и оказался здесь, в теле Маттео Боччо.

Почему — вопрос бесполезный. В логистике вопросы «почему» часто задавали после того, как груз уже пришел не в тот порт. Сначала следовало понять, что с ним делать.

Он был жив. Это преимущество.

Он понимал язык. Второе преимущество.

У него имелось тело, способное трудиться, и память, иногда выдававшая полезные сведения. Третье.

С другой стороны, через несколько часов ему собирались отрезать палец.

Баланс оставался спорным.

Наверху ударил колокол. Судя по движению света в люке, день клонился к вечеру. Максим посчитал мешки: сорок три. Даже если Бруно не обманет с медяками, до денаро не дотягивало. Двенадцать серебряных были так же далеки, как его прежняя квартира, где на кухонном столе, вероятно, осталась кружка с недопитым кофе.

Мысль о кофе неожиданно причинила боль. Не о матери, которой скоро позвонят. Не о друзьях. О синей кружке с отколотой ручкой, о холодильнике, гудевшем по ночам, о свете фонаря на мокром окне. О маленькой обычной жизни, которую он считал временной, пока не оказалось, что временным был он сам.

Максим остановился, прижав ладонь к мешку.

— Эй, снизу! — крикнули из люка. — Заснул?

— Работаю.

Он потянул следующий мешок. Тот застрял между бочкой и шпангоутом. Максим нащупал петлю, дернул — без толку. Пришлось лечь на бок и протиснуть руку глубже. Пальцы наткнулись на грубую ткань, затем на что-то твердое и теплое.

Он решил, что это металлическая пломба. Ухватил мешок ниже, освободил угол и потащил. Ткань зацепилась за торчащий гвоздь. Раздался треск.

Максим замер.

«За порванный вычту денаро».

В полотне появилась щель длиной с палец. Из нее посыпались черные зерна. Запах стал таким сильным, что защипало глаза.

— Только этого не хватало.

Он прижал разрыв ладонью, огляделся и сорвал с лежавшей рядом пустой тары кусок веревки. Можно было стянуть мешок выше дырки, выдать повреждение за старое или незаметно пересыпать часть перца. Все варианты требовали времени, которого не давал голос сверху.

— Боччо!

— Застрял мешок!

— Так роди его!

Максим просунул веревку под ткань. В щели снова блеснуло что-то золотое. Не пломба: слишком тонкое, неправильной формы. Он подцепил предмет ногтем и вытащил.

На ладони лежала чешуйка размером с ноготь большого пальца. Она напоминала кусочек золотистой слюды, только не была ни металлом, ни камнем. По краям шли крошечные зубцы, поверхность покрывали тонкие линии, складывавшиеся в узор, похожий одновременно на письмена и морские волны. В темном трюме чешуя светилась собственным теплым светом.

Максим поднес ее ближе к лицу.

Она была горячей. Не обжигала, но хранила жар так, словно долго лежала на солнце, которого никогда не видела. В тот миг, когда подушечка пальца коснулась узора, трюм исчез.

Нет, он остался на месте: бочки, мешки, лестница, косой столб света. Однако поверх вещей проступила другая картина. Тонкие золотые линии протянулись от каждого предмета к палубе и бортам. Мешки давили вниз плотными темными столбами. Бочки опирались на ребра корпуса. Канаты светились натяжением. Вода снаружи держала судно огромной мерцающей ладонью.

Максим видел вес.

Не цифры, не просто тяжесть, а всю систему сил, каждое давление, каждую точку равновесия. Застрявший мешок опирался на бочку и гвоздь; стоило потянуть вправо, и ткань порвалась бы сильнее, зато движение вверх и к себе освобождало груз почти без усилия. Лестница наверху держалась на одном крепком штыре и втором, расшатанном. Палуба прогнулась возле мачты. Галера была все еще чуть тяжелее слева.

Вместе с сеткой перед глазами вспыхнули слова. Они не принадлежали ни русскому языку, ни речи Сан-Верено, но смысл вошел прямо в сознание:

«Вес истинный: один драконий скрупул».

Ниже проступила новая строка:

«Владелец не установлен».

И третья, от которой чешуя стала горячее:

«Долг пробужден».

Максим выронил ее.

Золотая сетка исчезла. Трюм снова стал тесным, темным и вонючим. Чешуя упала на просыпанный перец, но продолжала тускло сиять между черными зернами.

Наверху кто-то начал спускаться.

— Что ты там возишься?

Максим схватил чешую и сунул за пояс. Жар прижался к коже. Он обвязал мешок, затем, помня увиденные линии, потянул его вверх и к себе. Груз вышел из щели так легко, что Максим едва не свалился назад.

По лестнице спустился надсмотрщик Тонио — сутулый человек с лицом, будто высеченным из сыра и оставленным на солнце. Он осмотрел мешок, заметил веревку.

— Порвал?

— Старый разрыв. Зацепился.

— Бруно вычтет.

— Пусть сначала докажет, что это я.

Тонио усмехнулся.

— Головой тебя приложило крепко. Раньше ты врал веселее.

Он толкнул мешок ногой.

— Тащи. Еще семь, и хватит.

Максим поднял груз. Чешуя за поясом нагрелась, и золотые линии на миг вернулись. Теперь он видел, куда поставить ногу, как наклонить плечо, где тяжесть мешка совпадет с осью тела. Вес не исчез, но сделался понятным. А понятная тяжесть отличается от непонятной так же, как работа — от катастрофы: обе могут убить, однако у первой имеется расписание.

Он вынес мешок наверх.

Закат заливал гавань медным светом. Башни стали черными, окна горели, паруса висели между мачтами багровыми крыльями. Торговля не прекращалась: рыбаки тащили сети, менялы собирали столики, женщины у ворот продавали лепешки, посыпанные солью. По воде скользнула узкая лодка; гребец пел о девушке, которая предпочла моряку мельника, чем, по мнению певца, оскорбила одновременно море, любовь и здравый смысл.

На причале Бруно считал заработок.

Грузчики подходили по одному. Леоне называл число перенесенных единиц, Бруно перекладывал бусины и выдавал монеты, иногда удерживая часть за еду, долг, инструмент или грехи, обнаруженные задним числом. Люди спорили, но недолго. У старшины за спиной стояли двое крепких помощников.

Маттео оказался последним.

— Сорок девять мешков внизу, — сказал Леоне. — Семь до полудня. Один тюк шерсти пришлось переносить дважды.

— Пятьдесят шесть, — подсчитал Бруно. — Неплохо для покойника.

Он выложил на доску две серебряные монетки и несколько медных.

— Это все?

— За обычные грузы. Мешки по медяку сверх платы. Вычитаем опоздание, простой, разговор, половину веревки, долю утонувшего перца и поврежденный мешок.

Бруно смахнул одну серебряную монету назад, потом медяки. На доске остался один денаро.

— Но я спас троих.

— Они уже поблагодарили тебя тем, что не потребовали плату за зрелище.

Мазо стоял неподалеку. Он хотел что-то сказать, но Максим едва заметно покачал головой. Спор ничего не менял. Бруно не просто взыскивал долг — он устраивал пример. Артель должна была увидеть: тот, кто действует без приказа, заплатит даже за полезный результат.

— Значит, не хватает одиннадцати, — сказал Максим.

— Двенадцати с четвертью, учитывая новые расходы.

— У меня есть денаро.

— Был бы, если бы я его отдал. Но старый долг идет прежде заработка.

Бруно убрал монету в кошель.

— Что же, Боччо. Вечерний колокол скоро. Можешь сбегать помолиться.

— Отсрочка.

— Нет.

— Я заработаю.

— Большим пальцем ты заработаешь больше, чем без него, это верно. Жаль, ты понял поздно.

Максим посмотрел на помощников, на нож у пояса Бруно, на людей вокруг. Можно было драться. Молодое тело, усталое после дня в трюме, против троих. Даже если удастся вырваться, ворота города закроют с закатом. Бежать по незнакомым улицам, прятаться, искать выход — плохой план. Отдать палец — не план вовсе.

Чешуя обжигала кожу.

Он коснулся ее через ткань. Мир покрылся золотыми линиями. Кошелек Бруно оттягивал пояс. Нож давил на пряжку. Деревянная доска опиралась на козлы, один из которых треснул. Тело старшины стояло прочно, вес распределен равномерно. Помощник слева перенес тяжесть вперед, готовясь схватить Маттео.

Дар не предлагал выхода. Он только показывал правду, а правда часто оказывается человеком с ножом и хорошим равновесием.

Со стороны города донесся первый удар вечернего колокола.

Гавань на мгновение притихла. Торговцы крестились, моряки снимали колпаки. Даже Бруно повернул голову к колокольне, не из благочестия, а чтобы точно соблюсти срок. У закона имелась неприятная привычка становиться особенно точным, когда он служил сильному.

Второй удар прокатился над крышами.

К Маттео подошел Пьетро и молча положил на доску два медяка.

— Это что? — спросил Бруно.

— За мою жизнь. Больше она сегодня не стоит.

Мазо добавил медяк. Веснушчатый мальчишка порылся за пазухой и выложил половинку разломанной монеты. Потом кто-то еще бросил медный кружок. Денаро из этого не набиралось, тем более двенадцати, но Бруно наблюдал уже без улыбки.

— Благотворительность разрешена у часовни, — сказал он. — Здесь артель.

— Заберите деньги, — тихо произнес Максим.

Пьетро нахмурился.

— Ты чего?

— Заберите. Он прав: не хватит.

Люди медлили. Затем Мазо сгреб медяки. В его взгляде была злость, но и понимание. Если Бруно сегодня уступит толпе, завтра перестанет быть Бруно. Поэтому не уступит.

Третий удар.

Помощники шагнули к Маттео. Один достал короткую дубинку, другой — ремень с петлей. Бруно вынул нож и проверил лезвие большим пальцем.

— На колени, — сказал он. — Положи руку на доску. Если не дернешься, лекарь прижжет чисто.

«Вот и все», — подумал Максим.

Он умер под контейнером, воскрес под мешком, спас троих людей, разгрузил почти шестьдесят грузов и теперь лишится пальца из-за долга какого-то другого несчастного мальчишки, который пил, дрался и, вероятно, тоже не представлял, как выбраться. Несправедливость была такой полной, что даже переставала удивлять. Вселенная не злилась на него. Она просто работала по накладной, где в графе получателя стояло чужое имя.

Четвертый удар колокола загудел над водой.

Максим положил правую руку на доску.

Дерево было шершавым, нагретым солнцем. Золотые линии показывали его вес, трещину в козлах, давление ладони. Нож Бруно светился узкой тяжелой чертой. Помощник накинул петлю на запястье.

— Уберите нож, Бруно, — произнесли за спиной.

Голос был негромким, но помощник сразу перестал затягивать петлю.

По сходням поднимался старший приказчик дома Спинола — сухой мужчина в черно-белой котте, с серебряной печатью на груди. Следом шли портовый писец с футляром для перьев и двое вооруженных слуг. Приказчик в желтой котте, весь день охранявший перец, держался позади и выглядел так, словно уже получил выговор и теперь надеялся переложить его на кого-нибудь дешевле себя.

Старший приказчик не возник случайно. После происшествия он осматривал галеру, пересчитывал поврежденный товар и по очереди опрашивал капитана, матросов и людей артели. Разбор затянулся до вечернего колокола именно потому, что каждый участник уверенно возлагал вину на остальных.

— Это частный долг, мессер, — сказал Бруно. — Записан у нотариуса. Дом Спинола к нему отношения не имеет.

— К долгу — нет. К утонувшему перцу, перерезанному канату и едва не опрокинутой галере — самое прямое.

Старший приказчик развернул восковую табличку.

— Капитан утверждает, что Боччо испортил снасть. Твои люди утверждают, что он спас троих работников. Кормчий говорит, что без его действия судно легло бы бортом и мы потеряли бы груз на сорок солидов. Завтра все они повторят показания перед портовым нотариусом.

— Для этого ему хватит и девяти пальцев.

— Возможно. Но если ты искалечишь главного свидетеля до разбора, я внесу в портовую книгу, что артель уничтожила свидетельство по делу об ущербе дому Спинола. До решения консулов твои люди не прикоснутся ни к одному нашему мешку, а галера будет стоять у причала за твой счет.

На этот раз вокруг никто не засмеялся. Один день простоя восточной галеры стоил больше долга Маттео. Потеря контрактов Спинола могла разорить всю артель, а запись портового писца превращала угрозу приказчика не в спор, а в будущий счет.

Бруно посмотрел на серебряную печать, на вооруженных слуг и только потом на Маттео.

— Он сбежит.

— Тогда ответит его поручитель.

Пьетро шагнул к доске прежде, чем успел передумать.

— Я приведу его к первому колоколу.

— Если не приведешь, — сказал Бруно, — заберу твое жалованье, крюк и место в артели.

Пьетро сглотнул.

— Приведу.

Портовый писец записал имя поручителя и место ночлега Маттео. Старший приказчик прижал к воску печать Спинола.

— До окончания разбора Боччо остается цел. После этого взыскивайте свои долги как сочтете нужным — если к тому времени дом Спинола не предъявит артели собственный счет.

Это не было помилованием. Большой палец Маттео просто оказался временно зажат между двумя более крупными денежными требованиями. Но в торговом городе такая защита весила надежнее доброты.

Бруно убрал нож.

— До первого колокола, Боччо. Опоздаешь — начну с поручителя.

Помощник снял петлю с запястья Маттео.

Портовый писец ушел вместе с людьми Спинола, унося табличку с показаниями и поручительством. Бруно смотрел им вслед так, словно мысленно вычислял стоимость каждого будущего несчастного случая.

— Домой, — сказал Пьетро Маттео. — И даже не думай исчезать. У меня один крюк и одно место в артели.

— А жалованье?

— Жалованья у меня тоже почти нет, но его Бруно отнимет с особенным удовольствием.

Они поднялись в город вместе с остальными грузчиками. Никто их не преследовал. В этом не было необходимости: адрес Маттео лежал на табличке портового писца, Пьетро отвечал за его явку своим заработком, а ворота Сан-Верено уже закрывались.

Ночлежка донны Агаты стояла в тупике возле кожевенного ряда. Хозяйка выслушала рассказ Пьетро о поручительстве и немедленно предупредила, что не отвечает ни за долги постояльцев, ни за их пальцы, ни за вооруженных людей, если те испортят ей дверь.

— Если утром он не встанет, — сказал Пьетро, — вылей на него воду.

— Вода стоит денег.

— Тогда просто скажи, что Бруно пришел.

— Это бесплатно, — согласилась Агата.

Максим поднялся на чердак и лег на старую солому. Он был не свободен и не спасен. Дом Спинола отложил расправу лишь до портового разбора, потому что живой свидетель помогал правильно назначить виновного и взыскать убытки. Но этой ночи у него уже не могли отнять без спора с людьми, которые считали серебро быстрее, чем Бруно доставал нож.

Ночлежка постепенно затихала. Максим дождался, пока соседи захрапят, и вытащил чешую.

Она осветила пальцы мягким золотом. Слова больше не появлялись, однако при прикосновении возвращалась сетка веса. Максим видел балки над собой, тяжесть черепичной крыши, пустоты в стенах и спящие тела вокруг.

— Что ты такое? — прошептал он.

Чешуя не ответила.

«Драконий скрупул». В мире, где люди носили котты, плавали на галерах и отрезали пальцы по нотариальной записи, драконы почему-то показались не самой неправдоподобной частью. Память Маттео знала рассказы: огненные змеи жили в горах, морские драконы топили корабли, а у князей имелись древние договоры, запечатанные пламенем. Большинство горожан относилось к этим историям так же, как жители прежнего мира к сообщениям о миллионерах: верили в существование, но не ожидали встретить лично.

Чешуя лежала в мешке перца. Владелец не установлен. Долг пробужден.

— Долгов у меня и без тебя достаточно.

Максим сжал чешую. Золотые линии легли на стены.

Вес.

В порту все держалось на весе. Товар продавали по весу, корабль жил или тонул из-за распределения веса, грузчик получал деньги за перенесенную тяжесть. Бруно считал мешки, но мешки были разными. Весы стояли у каждого склада. Весы решали, сколько должен купец, сколько получит хозяин галеры, сколько украдет приказчик.

Если дар показывал истинный вес, он стоил больше двенадцати денаро. Намного больше. Нужно было лишь прожить достаточно долго, чтобы им воспользоваться.

Где-то внизу хлопнула дверь. С лестницы донесся запах жареного лука. Живот Маттео сжался с такой силой, что Максим вспомнил: последней едой была половина репы. Он нашарил в карманах. Кусок веревки, костяная пуговица, медный кружок — не монета, а жетон артели — и маленький складной нож с тупым лезвием. Ни еды, ни денег.

Зато большой палец оставался на месте.

Максим прислонился к стене и закрыл глаза. Сон не приходил. Перед ним вставал синий контейнер, падающий из серого неба. Потом лицо стажера. Потом ладонь матери, державшая телефон. Он не знал, спас ли парня. Не знал, нашли ли его самого, что осталось под сорока тоннами металла. Не знал, был ли настоящий Маттео уже мертв, когда Максим очнулся, или они каким-то образом обменялись последним вдохом.

В глубине памяти шевельнулось чужое чувство: вина. Маттео кому-то обещал деньги. Не Бруно. Другому человеку, маленькому, кашляющему, сидевшему у окна. Образ исчез, прежде чем Максим успел его удержать.

— Ладно, — сказал он в темноту. — Разберемся по очереди.

Это было единственное обещание, которое он мог дать обоим покойникам.

Ночь над Сан-Верено сгущалась. Через щели доносились звуки города: крики запоздалых торговцев, лай собак, песни из таверны, звон цепи у ворот. Где-то далеко ссорились супруги; ближе кто-то играл на дудке одну и ту же мелодию, причем инструмент знал ее хуже музыканта. Порт не затихал полностью. Скрипели причалы, стучали борта галер, переговаривалась стража.

Максим снова посмотрел на чешую. Золотой свет отражался в его молодых грязных руках. Дар не объяснял, кто его вызвал и какую цену потребует. Слова о пробужденном долге звучали недобро. В прежнем мире любое уведомление о задолженности сопровождалось номером договора и телефоном поддержки. Здесь поддержка, вероятно, изрыгала пламя.

Однако страх постепенно уступал место другому чувству. Не надежде — до нее было далеко. Скорее профессиональному раздражению. Он оказался в системе, устроенной плохо, жестоко и расточительно. Грузы ходили навстречу друг другу, люди стоили дешевле канатов, старшины крали у работников, а закон защищал того, кто первым заплатил нотариусу. Такие системы казались вечными лишь до появления человека, который начинал считать потери.

Максим Лавров умел считать.

Маттео Боччо умел носить тяжести, бегать по крышам и лгать с веселым лицом, по крайней мере, если верить Пьетро.

Вместе у них появлялся шанс.

Он завернул чешую в кусок ткани, спрятал под пояс и лег на старую солому. Утром предстояло явиться на портовый разбор, добыть еду и найти способ превратить истинный вес в серебро. Потом можно будет разобраться с Бруно. Не просить новой отсрочки, а выбрать такую цену, после которой старшина сам предпочтет забыть про палец.

Перед сном Максим подумал о штабелях в порту. О полых бочках, тяжелых тюках, гирях на складских весах. Любая мера предполагает доверие. А где есть доверие, там кто-нибудь обязательно сделал себе полую гирю.

Эта мысль согрела его почти так же, как чешуя.

На причале за стенами ночного квартала Бруно наблюдал, как старший приказчик Спинола опечатывает поврежденный канат и велит страже никого не допускать на галеру до утреннего разбора.

— Из-за одного грузчика вы остановите разгрузку? — спросил Бруно.

— Из-за сорока солидов груза, — ответил приказчик.

Это Бруно беспокоило больше всего. Утром Маттео лежал под шерстью, бледный, растерянный, задавал глупые вопросы. Потом заметил крен раньше моряков, перерезал нужный канат, выдержал удары и за несколько часов сделал больше, чем обычно за день.

Старшина не любил чудес. Чудо невозможно записать в долговую книгу, а то, что нельзя записать, рано или поздно требует долю.

Он сошел с галеры. Над гаванью поднялась луна, тонкая, как серебряная обрезка. На воде дрожали огни. Под складами плескалась черная вода, и далеко в глубине, под каменными фундаментами города, что-то огромное повернулось во сне.

Золотая чешуя у пояса Маттео ответила слабым ударом жара.

Он не проснулся.

Глава 2. Честные весы синьора Бруно

Проснувшись, Маттео первым делом решил, что золотая чешуя ему приснилась.

Это было самое разумное объяснение из всех доступных, а потому оно продержалось ровно столько времени, сколько понадобилось ему, чтобы пошевелить правой рукой. Под ладонью, в соломе, лежало нечто теплое. Оно не просто сохраняло тепло, как камень, весь день пролежавший на солнце, но словно отвечало на прикосновение, и по запястью тотчас побежало знакомое покалывание.

Ночлежка еще спала. Вдоль стен, на набитых соломой тюфяках, лежали люди, чье имущество можно было унести в одной руке, а долги — только на нескольких мулах. Кто-то храпел с обстоятельностью церковного органа, кто-то бормотал во сне, кто-то чесался, не приходя в сознание. В углу кашлял старик, над дверью покачивалась глиняная лампа, давно погасшая, но продолжавшая распространять запах прогорклого масла. Сквозь щель в ставнях пробивалась тонкая серая полоска рассвета.

Маттео осторожно достал чешую.

Она лежала на ладони золотистым ногтем неизвестного зверя, слишком правильным, чтобы быть случайной безделушкой, и слишком живым на вид, чтобы годиться для украшения. Вчера, под вечер, когда он нашел ее в мешке с перцем, мир на мгновение превратился в чертеж: канаты натянулись сияющими линиями, балки обозначили свои слабые места, а каждый мешок будто сам сообщил, сколько в нем товара и сколько воды. Потом явление исчезло, оставив после себя головную боль, страх и слова, которые он не прочитал глазами, но понял всем существом: «Вес истинный: один драконий скрупул. Владелец не установлен. Долг пробужден».

В прошлой жизни Максим Лавров не верил в магию, зато верил в накладные, акты приемки и видеозаписи с погрузочной площадки. Эта вера была не менее мистической, поскольку накладные лгали, акты подписывали задним числом, а камера непременно смотрела в другую сторону именно тогда, когда контейнер решал убить человека. И все же там мир держался на притяжении, инерции и ответственности, которую всегда удавалось переложить на субподрядчика. Здесь же он проснулся в чужом теле, под чужим именем, в городе с башнями, галерами и портовыми грузчиками, а теперь держал в руке драконью чешую.

Спорить с действительностью становилось накладно.

Он поднял с пола свой башмак. Башмак был кожаный, разбитый, с дырой у большого пальца и таким количеством старого пота, что мог считаться самостоятельным биологическим видом. Маттео сосредоточился, ожидая сетки, надписей или хотя бы почтительного грома.

Ничего не произошло.

— Очень хорошо, — прошептал он. — Волшебство работает по расписанию. Это внушает доверие.

Сосед на тюфяке перестал храпеть, открыл один глаз и сказал:

— Если разговариваешь с башмаком, попроси его уйти. Он пахнет хуже тебя.

— Спи, Пьетро.

— Я и сплю. Это ты мне снишься.

Маттео спрятал чешую за пазуху и выбрался наружу. Хозяйка ночлежки, донна Агата, уже сидела у входа на трехногом табурете, хотя рассвет еще не успел окончательно решить, наступать ему или нет. Она была вдовой неопределенного возраста, широкой в плечах, узкой в сочувствии и столь внимательной к долгам постояльцев, что, по слухам, однажды явилась на похороны должника с лопатой и распиской.

— Вчера ты пришел трезвый, — сказала она вместо приветствия. — Сегодня встал до колокола. Если завтра начнешь платить, мне придется звать священника.

— Сколько я вам должен?

Донна Агата медленно подняла голову. В окне над ними кто-то распахнул ставни, выплеснул помои и, увидев хозяйку, успел отдернуть таз. В этом доме уважали не закон, не Бога и не городскую стражу, а женщину, которая знала, у кого под тюфяком спрятана последняя монета.

— Два денаро и восемь медяков, — ответила она. — Считая вчерашнюю солому, старую простыню и то, что ты разбил кувшин в день святой Лючии.

— Я не помню кувшина.

— Кувшин тебя тоже не помнит. Он умер.

Маттео кивнул и пошел к порту, ощущая ее взгляд между лопаток. Двенадцать денаро Бруно, почти три хозяйке ночлежки, пустой желудок, дырявые башмаки и волшебный предмет с пробужденным долгом — утренний баланс не радовал, но по сравнению со вчерашним днем в нем имелась одна приятная строка: большой палец пока оставался при владельце.

Сан-Верено просыпался снизу вверх. Сначала зашумели водостоки и канавы, куда служанки выливали ночные горшки. Потом застучали засовы булочных и мясных лавок. Над дверью пекаря качнулась связка деревянных кренделей, из темного проема пахнуло горячим хлебом, и желудок Маттео немедленно подал прошение о смене хозяина. На перекрестке два подмастерья катили бочку, ругаясь из-за того, кто толкает сильнее; старуха раскладывала на доске чеснок; мальчишка нес корзину рыбы, за ним шествовали три кота и один монах, причем выражения лиц у всех четверых были одинаково заинтересованными.

Чем ближе становился порт, тем шире делалась улица и тем гуще становилась толпа. Из проходов между домами вытекали носильщики, моряки, менялы, веревочники, бочары, портовые девицы, сборщики пошлин и люди без определенного занятия, но с глубоким интересом к чужим кошелям. Башни богатых родов поднимались над крышами, как каменные пальцы, каждый из которых указывал соседу его место. Между башнями висели мостки, бельевые веревки и старые обиды. С моря дул ветер, несший запах соли, водорослей, дегтя, рыбы и денег.

У входа на пристань Маттео остановил знакомый голос:

— Эй, Боччо! Палец принес?

Беппо, грузчик с руками до колен и лицом обиженного быка, сидел на перевернутой корзине и жевал хлебную корку. Вчера он был одним из тех троих, кого Маттео успел оттащить от падающего штабеля, но благодарность у портовых людей считалась чувством интимным, почти постыдным, и на людях ее не показывали.

— Принес, — ответил Маттео. — Ты свой тоже береги. Вдруг однажды научишься считать до десяти.

Беппо ухмыльнулся и протянул ему половину корки.

— Возьми. Ты вчера не ел.

— Откуда знаешь?

— Когда человек ест, он не смотрит на чужой хлеб так, будто собирается на нем жениться.

Маттео принял корку. Она была тверда, как нрав ростовщика, но пахла мукой и спасением. Пока он грыз ее, порт окончательно вступил в свои права. Звенели цепи, скрипели вороты, хлопали паруса. Над галерой, прибывшей с востока, кружили чайки, уверенные, что весь груз привезли лично для них. На носу судна стоял резной морской конь с отбитым ухом, а вдоль борта люди передавали амфоры с маслом. Артель синьора Бруно уже собиралась возле весовой площадки.

Весы стояли под навесом на границе между причалом и складами, и выглядели так, будто на них можно было взвесить не только товар, но и человеческую совесть, если бы последняя встречалась в порту в достаточных количествах. Толстая поперечная балка покоилась на дубовой стойке, с одного конца свисала платформа для груза, с другого — железная чаша для гирь. Рядом располагался стол писца, покрытый восковыми табличками, счетными костяшками и пятнами вина. За столом сидел Лоренцо, тощий человек с чернильными пальцами и лицом святого, вынужденного вести бухгалтерию в аду.

Синьор Бруно стоял у весов.

Его следовало бы называть старшиной, но он предпочитал «синьор» и добился этого тем способом, каким в порту добивались большинства проявлений уважения: несколько человек назвали его иначе, после чего долго питались через соломинку. Бруно был невысок, плотен, седоват и всегда одет лучше своих грузчиков ровно настолько, чтобы они помнили о разнице. Сегодня на нем красовалась коричневая котта с меховой оторочкой, широкий пояс и сапоги из доброй кожи. На правой руке он носил три медных кольца, а на шее — маленький серебряный крест, который в присутствии Бруно выглядел заложником.

— Боччо, — сказал он. — Я надеялся, ты сбежишь.

— Я тоже, синьор Бруно. Но ноги решили, что без пальца мне будет неудобнее бегать.

Несколько грузчиков опустили головы, пряча улыбки. Бруно посмотрел на Маттео без раздражения, и от этого взгляда стало неприятнее, чем от крика.

— Портовый писец уже ждет тебя у галеры. Повторишь вчерашние показания, потом станешь работать на весах. Будешь подавать мешки и не думать. Второе у тебя прежде выходило превосходно.

Портовый писец заставил Маттео еще раз описать крен, перерезанный канат и движение груза, записал показания и сообщил, что решение по убыткам объявят к вечернему колоколу.

Маттео кивнул и встал к платформе. Работа началась. Мешки с перцем прибывали с галеры на плечах носильщиков, падали на доски, взвешивались, получали мазок краски и уходили в склад. Лоренцо царапал цифры на воске. Бруно менял гири. Двое людей завязывали пломбы. Все двигалось быстро, шумно и привычно, но теперь Маттео видел происходящее иначе.

Поначалу он решил, что это последствие удара по голове. Вокруг предметов возникли едва заметные светлые контуры. Они то появлялись, то исчезали, будто кто-то проводил по миру тонким угольным карандашом. Когда Беппо опустил мешок на платформу, от мешка вниз протянулись линии нагрузки; доски под ним прогнулись, и Маттео точно знал, какая из них скрипнет первой. Не предполагал, не вычислял — знал, как человек знает, что ледяная вода холодна, еще до того, как войдет в нее.

Он коснулся края платформы. В голове возникло ощущение числа, хотя цифр перед глазами не было. Сто три либры, четыре унции и что-то совсем малое, чему местная память Маттео не сразу нашла название. Скрупулы. Он убрал руку — знание исчезло. Коснулся снова — вернулось.

— Ты уснул стоя? — спросил Лоренцо.

— Думаю.

— Это еще хуже. Подай мешок.

Маттео подал. Следующий весил девяносто восемь либр. После него пришел мешок в сто шесть, затем в сто одну. Он начал угадывать показания раньше, чем Бруно уравновешивал чашу. Не угадывать даже, а снимать их с невидимого прибора, встроенного в ладонь и, возможно, в саму чешую.

Любая магия, если она дает точные данные, очень быстро перестает быть чудом и становится инструментом. Максим Лавров знал это по системам слежения за грузами, которые на презентациях называли революционными, а через месяц использовали, чтобы выяснить, кто увез погрузчик на обед. Он не стал восторгаться. Он стал проверять.

Во время короткой передышки Маттео поднял обломок кирпича, прикинул его вес и коснулся чешуи через ткань. Четыре либры, две унции. Потом взял другой, почти такой же: три либры, одиннадцать унций. Подбросил оба на ладонях, сравнивая телесное ощущение с новым знанием. Дар не ошибался.

Затем он положил ладонь на бочку с водой. В тот же миг почувствовал не только общий вес, но и пустоту под верхними клепками, и легкое движение жидкости, и маленький камешек на дне. Бочка перестала быть закрытой емкостью; она стала прозрачной схемой распределения тяжести. Маттео отдернул руку и оглянулся. Никто не смотрел. Люди ели хлеб, мочились за штабелем и спорили о вчерашней игре в кости. Мир совершил чудо, а порт, как обычно, был занят.

— Боччо! — рявкнул Бруно. — Если бочку так гладить, она не родит тебе маленький бочонок. За работу.

К полудню Маттео уже мог различать в тюках пустоты, в амфорах уровень масла, в связках железа — недостающие прутья. Он обнаружил, что одна бочка, записанная как полная, потеряла около четверти вина, причем пустота в ней была совсем свежей: вино еще плескалось на клепках выше нового уровня. Обнаружил, что в корзине с инжиром под верхним слоем плодов лежат камни. Обнаружил, что Лоренцо сидит на табурете с треснувшей ножкой, которая продержится часа два, если писец не станет ерзать, и полчаса — если станет.

Он решил пока не сообщать ни о вине, ни об инжире, ни о табурете. Человек, получивший возможность видеть чужие тайны, должен прежде всего научиться не делать удивленного лица. Иначе тайны очень быстро увидят его самого.

В полдень артели дали короткий отдых. Маттео направился к часовне святого Эразма, стоявшей между рыбным рядом и складом канатов. Часовня была маленькой, закопченной и такой старой, что стены наклонялись внутрь, словно прихожане за века успели вымолить у них хоть немного внимания. Над входом висел выцветший образ святого, которого варили в котле; выражение лица у мученика было не столько страдальческим, сколько деловым, будто он выяснял, включены ли дрова в стоимость казни.

Внутри пахло воском, сыростью и рыбой. У стены стоял серебряный ковчежец с реликвией — костью из пальца святого Эразма, покровителя моряков, канатчиков и людей, которым по долгу службы приходится доверять доскам над глубокой водой. Перед ковчежцем горели две свечи. Старая торговка молилась, прижав к груди корзину скумбрии; молодой моряк целовал стекло и просил святого вернуть его с плавания, желательно богаче и без новых детей в приморских городах.

Маттео дождался, пока они уйдут, бросил в щель последний медяк прежнего Маттео и коснулся ковчежца.

Серебра там оказалось меньше, чем предполагал внешний вид, зато меди — больше. Но главное скрывалось внутри. Кость весила значительно тяжелее человеческой фаланги, имела пористую структуру и отчетливо знакомую форму. Маттео вырос не в деревне, однако однажды занимался отправкой партии замороженных козьих туш и с тех пор знал о козьих пальцах больше, чем прилично городскому мужчине.

— Прости, святой Эразм, — пробормотал он. — Похоже, тебя до сих пор представляет козел.

— Это ересь, сын мой, или жалоба? — раздалось за спиной.

У двери стоял священник, круглый, сонный и настороженный. Маттео мгновенно сложил руки.

— Размышление о смирении, отец. Даже низшее животное может приблизить человека к святости.

Священник посмотрел на ковчег, затем на Маттео и решил не углубляться в богословие, которое могло потребовать бодрствования.

— Похвально. Оставь пожертвование.

— Уже оставил.

— Оставь еще, когда приблизишься к святости.

На улице Маттео едва не рассмеялся. Смех был нервный, почти испуганный. Чешуя показывала правду, но не ту возвышенную правду, о которой рассуждают проповедники, а правду складскую: вес, пустоту, подмену, недостачу. Мир открывался перед ним не книгой судеб, а инвентарной ведомостью, и в каждом втором ящике обнаруживался козел.

Он продолжил проверку в трактире «Три кефали», куда портовые рабочие ходили пить разбавленное вино и выяснять, кто из них хуже считает. Хозяин, мессер Козимо, гордился серебряным кубком, якобы принадлежавшим его деду, который якобы служил при дворе императора. Дед, судя по прочим рассказам, одновременно воевал на севере, торговал с Касрией, лично победил морского змея и умер в постели в возрасте ста семнадцати лет, не заплатив налогов. Кубок стоял на полке за стойкой и выдавался только уважаемым гостям, то есть людям, способным заплатить втрое.

Маттео попросил воды.

— Вода бесплатна у колодца, — сообщил Козимо.

— В вашем кубке она станет благороднее.

Трактирщик прищурился. Лесть была грубой, но бесплатной, а такие товары Козимо принимал охотно. Он снял кубок, плеснул туда воды и поставил перед Маттео.

Прикосновение подтвердило подозрение: олово, тонкий слой серебрения, в ножке — свинцовая вставка, придающая вещи солидность. Маттео выпил и вернул кубок.

— Ну? — спросил Козимо. — Чувствуешь вкус императорского двора?

— Чувствую. Особенно оловянную часть.

Козимо выхватил кубок.

— Вон.

— А свинец в ножке придает воде устойчивое послевкусие.

Вылетел Маттео без помощи, что счел дипломатической победой. За ним вылетела тряпка, а затем пожелание, чтобы его мать забыла имя отца. Последнее было особенно обидно, учитывая, что в этом мире он не знал ни той, ни другого.

Вернувшись к весам, он уже не сомневался в даре. Оставалось понять, как его превратить в двенадцать денаро и сохраненный палец.

Бруно подсказал сам.

После полудня к платформе подкатили тележку с мешками шерсти. Старшина дождался, пока владелец груза, купец в зеленом плаще, отвлечется на спор со сборщиком причальной пошлины, и заменил одну гирю. Движение было незаметным, отработанным: правая рука сняла с крюка железный цилиндр, левая поставила другой, с такой же меткой. Весы уравновесились. Лоренцо записал число. Купец потерял на одном мешке около четырех либр товара.

Маттео коснулся подмененной гири, когда Бруно отошел.

Снаружи железо, внутри полость, залитая более тяжелым металлом лишь частично. Воск скрывал круглую пробку на дне. Метка соответствовала двадцати либрам, истинный вес был шестнадцать с небольшим. Следующая гиря оказалась честной. Третья — тоже полой, но устроенной наоборот: она весила больше клейма и использовалась, когда артель принимала плату товаром. Одними гирями Бруно мог заставить груз худеть или тяжелеть по собственному усмотрению.

Маттео проверил весь набор. Семь поддельных гирь из двадцати трех. Некоторые различались на унции, другие — на несколько либр. Воск на пробках был старый, потемневший, отполированный пальцами. Не вчерашняя хитрость и не случайная кража. Маленькая бухгалтерская империя, существовавшая годами.

— Лоренцо, — негромко спросил Маттео, когда писец потянулся за кувшином. — Давно у Бруно эти весы?

Писец поморщился, попробовав кислое вино.

— Восемь лет. С тех пор как старые сгорели.

— Сами сгорели?

— В этом городе все горит само, особенно после проверки счетов.

Восемь лет. Даже если Бруно крал по две либры со ста и проводил через весы несколько сотен либр в день, сумма получалась огромная. Он обманывал купцов, артель, городских сборщиков и, вероятно, людей, которым перепродавал товар. Но пойти к властям означало бы поставить себя между старшиной и теми, с кем старшина делился. В порту разоблачители жили недолго, а памятники им не ставили из экономии камня.

Маттео подал очередной мешок и начал строить план.

До вечернего колокола оставалось несколько часов. Двенадцати денаро у него не было, и заработать их честным трудом за день не мог даже святой Эразм, особенно если продолжал работать козьей костью. Зато у Бруно имелись деньги, страх и весы, которые нельзя было показывать городскому контролеру. Требовалось лишь соединить эти три обстоятельства так, чтобы старшина заплатил добровольно.

Вся хорошая логистика строится на управлении потоками: товар движется туда, где его ждут; люди — туда, где им приказали; документы — туда, где их не смогут найти. Афера отличалась только тем, что самым ценным грузом становилось чужое внимание.

Маттео дождался новой партии перца. Купцом оказался мессер Альдобранди, сухой старик с меховым воротником, двумя слугами и выражением человека, который лично изобрел недоверие. Он проверял пломбы, пересчитывал мешки и смотрел на грузчиков так, будто каждый родился с его ложкой за пазухой. Рядом вертелся городской надзиратель мер и весов — молодой чиновник с бронзовым жетоном, пришедший, вероятно, не проверять, а напомнить о приближении дня, когда ему полагался подарок.

Лучшей публики нельзя было заказать.

Поддельные гири висели на крюках у стойки. Маттео заранее приметил две одинаковые с виду: одна, с клеймом в десять либр, действительно весила десять; другая, с тем же клеймом, весила почти четырнадцать. Бруно использовал вторую при приемке дорогих товаров, заставляя продавца добавлять груз. Сейчас он собирался взвешивать перец мессера Альдобранди честной гирей, потому что старик был влиятельным и шумным.

Во время разгрузки Маттео нарочно зацепил локтем корзину с пломбировочными шнурами. Клубки рассыпались под ногами. Лоренцо выругался, Беппо нагнулся помогать, один из слуг Альдобранди отскочил, чтобы не испачкать сапоги. Бруно повернул голову всего на мгновение.

Этого хватило.

Маттео поменял гири местами, а затем поднял шнур и принял от Беппо такую громкую оплеуху, что все сочли происшествие исчерпанным.

— Ноги у тебя растут из того же места, что мысли, — сказал Беппо.

— Зато руки быстрые.

— Это я заметил.

Первый мешок положили на платформу. Бруно начал добавлять гири. Тяжелая десятка опустилась в чашу, балка качнулась и остановилась не там, где должна. Старшина нахмурился, снял малую гирю, поставил другую. Платформа с перцем все равно поднялась, показывая, что мешок легче ожидаемого.

Мессер Альдобранди вытянул шею.

— В накладной сто либр.

— Здесь девяносто шесть, — сказал Бруно.

— Сто.

— Весы не торгуются.

— Зато весовщик, говорят, торгуется прекрасно.

Вокруг уже замедлялась работа. Нет на свете зрелища притягательнее чужого спора о деньгах, особенно если он может закончиться дракой. Грузчики перестали таскать, моряки свесились с борта, торговки рыбой приблизились, сохраняя вид женщин, случайно проходивших мимо с полными корзинами.

Надзиратель мер и весов поправил жетон.

— Следует проверить гирю.

Бруно бросил на него быстрый взгляд. Потом взял другую десятку — ту, которую Маттео перевесил на соседний крюк. Честную. Поставил в чашу. Балка резко ушла вниз. Теперь мешок оказался значительно тяжелее показания.

Лоренцо перестал писать.

— Что это значит? — спросил Альдобранди.

— Балку заклинило, — сказал Бруно.

— Только что она не была заклинена.

— Дерево набухает от морского воздуха.

— За время одной фразы?

Маттео видел, как под меховым воротником купца наливается краснота. Надзиратель шагнул ближе. Бруно снял гирю, осмотрел ее и наконец заметил, что она висела не на своем месте. Его взгляд нашел Маттео.

В этот момент следовало дать ему выход. Загнанный человек опасен, загнанный Бруно — еще и опытен.

— Синьор, — громко сказал Маттео, будто только что догадался. — Может быть, мешок положили на платформу краем? Перец сбился, вес распределился неверно.

Это была чудовищная нелепость. Вес распределяется как угодно, но общая масса от этого не меняется. Однако большинство собравшихся не знали разницы между весом и расположением мешка, а Бруно мгновенно понял предложение: Маттео готов был помочь ему объяснить невозможное.

— Именно, — сказал старшина. — Перец слежался у края.

Надзиратель кашлянул.

— Закон требует, чтобы весы показывали одинаково при любом расположении груза.

— Закон много чего требует, — заметила рыбная торговка. — В прошлом месяце он требовал от моего мужа супружеской верности, а видел бы ты моего мужа.

Толпа засмеялась. Чиновник покраснел. Маттео схватился за мешок, повернул его, одновременно зацепив носком камешек под платформой. Камешек вылетел, доска чуть просела. Бруно поставил теперь уже честные гири, быстро добавил малые, и балка встала ровно.

— Сто либр, — объявил он.

— Сто одна и три унции, — сказал Маттео раньше, чем успел остановиться.

Наступила тишина.

Бруно медленно повернул голову.

Лоренцо посмотрел на шкалу, переставил маленький противовес и удивленно моргнул.

— Сто одна и три унции.

Мессер Альдобранди уставился на Маттео.

— Как ты узнал?

Перед глазами Маттео вспыхнули светлые линии, и чешуя обожгла грудь. Отступать было поздно.

— Носил мешки с детства, мессер. Спина считает лучше головы.

— У него голова считает особенно плохо, — вставил Беппо, желая помочь.

— Взвесь следующий на глаз, — потребовал купец.

Следующий мешок весил девяносто девять либр и десять унций. Маттео обхватил его, сделал вид, что прикидывает тяжесть, и назвал девяносто девять с половиной. Весы показали почти то же. Толпа одобрительно загудела. Третий он намеренно определил с ошибкой в либру, чтобы чудо не стало слишком безупречным.

— Полезный человек, — сказал Альдобранди.

— Мой человек, — отрезал Бруно.

— По виду он даже не свой собственный.

— Это уже наше артельное дело.

Надзиратель все еще смотрел на гири. Маттео видел, как старшина держит правую руку у пояса, возле короткого ножа. Нужно было закончить представление до того, как чиновник попросит опечатать набор.

— Ошибка из-за камня под платформой, — сказал Маттео. — Я его выбил. Теперь все честно.

Слово «честно» повисло над весами с такой выразительностью, что Лоренцо уронил костяную счетную палочку.

Надзиратель наклонился, осмотрел доски, постучал по стойке и с важностью человека, спасшего торговлю от гибели, объявил:

— Следует очистить площадку и впредь не допускать мусора.

— Непременно, — ответил Бруно.

Чиновник протянул руку. Старшина помедлил, затем вложил в нее монету. Проверка завершилась в полном согласии с законом. Мессер Альдобранди велел перевесить всю партию и остался наблюдать, поэтому следующие полчаса Бруно работал только честными гирями. Выражение его лица стало неподвижным. Маттео знал этот тип спокойствия: так ведет себя канат за секунду до разрыва.

Когда публика разошлась, старшина сказал:

— Боччо, на склад.

— Здесь еще мешки.

— Беппо справится.

Беппо старательно не смотрел на них. Лоренцо скреб стилом по воску, хотя табличка лежала вверх ногами.

Склад Бруно стоял в конце пристани, возле канатной мастерской. Внутри было прохладно и темно. Сквозь щели в ставнях падали полосы света, в которых плавала пыль. Вдоль стен громоздились тюки, бочки и корзины; на балках висели связки сушеных трав от моли, мышей и дурного глаза, причем лучше всего они помогали от желания дышать полной грудью.

Бруно закрыл дверь на засов.

— Ты поменял гири.

Маттео посмотрел ему в глаза.

— Какие гири?

Удар пришел быстро. Старшина бил ладонью, но тяжелыми кольцами рассек губу. Маттео отшатнулся, ударился плечом о бочку и почувствовал во рту кровь.

— Не лги мне плохо, — тихо сказал Бруно. — Это неуважение.

— Я спас вас от проверки.

— Сначала ты ее устроил.

— Значит, мы оба сегодня много работали.

Бруно ударил снова, на этот раз в живот. Тело Маттео, молодое и привычное к побоям, успело напрячься, но воздух все равно вышел из легких. Он согнулся, удержался на ногах и подумал, что переговоры в Средневековье отличаются от совещаний лишь отсутствием стола, под которым можно спрятаться.

— Зачем? — спросил старшина.

Маттео выпрямился.

— Мне нужны четыре денаро и отсрочка долга.

Бруно даже рассмеялся. Смех у него был короткий, безрадостный.

— Ты мог просить двенадцать.

— Если попрошу двенадцать, вы решите, что мне есть куда бежать. Четыре мне нужны на жизнь. Остальное верну работой.

— А если я отрежу тебе палец сейчас?

— Тогда завтра мессер Альдобранди услышит, что гири были не перепутаны. И надзиратель услышит. И артель узнает, сколько лет у нее крали долю.

— Кто им скажет?

— Лоренцо.

Бруно чуть прищурился. Это была ложь, но хорошая ложь должна иметь внутри крупицу чужого страха. Писец видел слишком много и выглядел человеком, который однажды может решить, что честная смерть лучше расчетной жизни.

— Лоренцо боится меня, — сказал Бруно.

— Поэтому поверят, если он заговорит. Смелый человек может оболгать. Трус признается только тогда, когда больше не может молчать.

— Ты договорился с ним?

Маттео промолчал и позволил Бруно самому наполнить молчание худшими предположениями. Старшина подошел ближе. От него пахло вином, кожей и гвоздичным маслом. В полумраке его лицо казалось старше, чем на причале; под глазами лежали мешки, в бороде серебрились жесткие волоски.

— Восемь лет, — сказал Маттео. — Семь полых гирь. Две для покупки, пять для продажи. Пробки снизу, воск с сажей, чтобы не отличался от железа. Вы не жадный, синьор Бруно. Жадный крал бы больше и попался через месяц. Вы терпеливый.

Вот теперь старшина испугался по-настоящему.

Он не показал этого лицом, но чешуя, теплая у груди, словно передала Маттео перемещение веса: Бруно чуть подался назад, перенес опору на левую ногу, рука у ножа стала тяжелее. Мир снова расчертили тонкие линии. Слева — штабель корзин, плохо закрепленный. Справа — бочка, наполовину пустая. Над головой — балка с трещиной. Если Бруно выхватит нож, можно толкнуть бочку ему под колени, уйти за корзины и дернуть подвязку. План был скверный, но лучше отсутствия плана.

— Как ты узнал? — спросил старшина.

— Я же сказал. Спина считает.

— Спина не видит воск под железом.

— Значит, у меня очень образованная спина.

Бруно смотрел долго. Потом убрал руку от ножа, подошел к маленькому сундуку и достал ключ. Замок щелкнул. Внутри блеснули монеты, аккуратно разложенные по холщовым мешочкам. Маттео не мог не отметить: человек, обвешивающий весь порт, хранил собственные деньги с образцовым порядком.

Старшина отсчитал четыре денаро и бросил их на бочку. Серебро звякнуло.

— До конца месяца, — сказал он. — Потом вернешь все двенадцать. Работаешь каждый день, который я назову. Молчишь о гирях. Еще раз полезешь к моим вещам — потеряешь не палец, а руку.

Маттео поднял монеты.

— Справедливо.

— Нет. Справедливость стоила бы тебе жизни. Это сделка.

— Тогда тем более.

Бруно отпер дверь. Свет с пристани полосой лег на пол.

— И запомни, Боччо. Умные грузчики обычно тонут лицом вниз.

— Разве можно утонуть лицом вверх?

— Можно. Но для этого нужны друзья, которые тебя перевернут.

Маттео вышел, чувствуя, как дрожат колени. На причале никто не обратил внимания на разбитую губу: здесь это считалось рабочей отметкой, вроде мела на мешке. Беппо молча подал ему тряпицу. Лоренцо не поднял глаз.

— Ты ничего не обещал Бруно? — спросил Маттео у писца.

— Я обещал ему вести счета.

— А мне?

— Тебе я ничего не обещал.

— Отлично. Продолжай.

Лоренцо наконец посмотрел на него.

— Что ты ему сказал?

— Что ты честный человек.

Писец побледнел сильнее, чем во время истории с гирями.

— За что ты меня так ненавидишь?

— Не бойся. Он не поверил.

Перед концом смены портовый писец огласил решение: стоимость каната и утонувшего перца разделили между артелью и хозяином галеры, а с Маттео сняли ответственность, поскольку его действия предотвратили больший ущерб. Защита дома Спинола закончилась, но Бруно уже дал отсрочку до конца месяца.

После этого Бруно до конца смены больше к нему не обращался. Маттео таскал мешки, подавал амфоры и испытывал новый дар на всем, чего касался. Однако теперь восторг сменился осторожностью. Каждое прикосновение к чешуе слегка охлаждало пальцы, а после десятка взвешиваний в висках начинало ломить. Магия не была бесплатной; бесплатными в любом мире оставались лишь советы посторонних и неприятности.

Когда ударил вечерний колокол, порт словно разжал кулак. Артели закончили работу, моряки потянулись к трактирам, купцы — к счетным книгам, воры — к купцам. Солнце висело над морем красной монетой, которую день собирался уронить за горизонт. На воде растянулась огненная дорожка, между мачтами летали чайки, а от складов тянулись длинные тени.

В кармане Маттео лежали четыре серебряных денаро. Он несколько раз пересчитал их, не столько из недоверия к арифметике, сколько из удовольствия. В прошлой жизни четыре монеты показались бы музейной мелочью; здесь они означали еду, пояс, несколько дней без ножа у пальца и возможность хоть немного распорядиться собой.

Сначала он пошел есть.

На углу Рыбной улицы стояла харчевня без названия, потому что хозяин считал вывеску ненужной роскошью: запах сам находил клиента. В большом котле кипела чечевичная похлебка с луком и кусочками сала. За медяк Маттео получил деревянную миску, ломоть черного хлеба и место на скамье между веревочником и старым моряком, который рассказывал, как однажды видел русалку. Русалка, судя по описанию, была бородата, ругалась по-гречески и требовала вернуть весло, но слушатели не придирались.

Похлебка оказалась густой, горячей и прекрасной. Чечевица разварилась, сало пахло дымом, лук был сладок. Маттео ел медленно, заставляя себя не глотать, хотя тело Маттео Боччо требовало набить желудок до боли, пока пищу не отняли. К хлебу он купил маленькую луковицу, а потом, после краткой борьбы с совестью, кусок твердого овечьего сыра. Сыр был настолько выдержан, что, вероятно, помнил основание города. Им действительно можно было отбиться от грабителя, а при удачном ударе — оставить грабителю наследство.

— Празднуешь? — спросил веревочник, заметив серебро.

— Хороню голод.

— Не надейся. Он воскресает быстрее святых.

Маттео съел все, вытер миску хлебом и впервые за два дня почувствовал не просто отсутствие пустоты, а сытость. Вместе с сытостью вернулась способность думать о будущем, это дорогое развлечение людей, которым не нужно немедленно искать корку.

В лавке старьевщика он купил крепкий кожаный пояс. Старый пояс Маттео держался на веревке и мог подвести в самый торжественный момент, что в городе с открытыми сточными канавами грозило не только позором. Старьевщик уверял, что пряжка бронзовая и принадлежала оруженосцу маркграфа. Чешуя сообщила: железо, тонкая медная пленка, в коже две скрытые трещины. Маттео сбил цену вдвое, перечислив недостатки. Старьевщик назвал его сыном слепого шакала, но продал.

Один денаро Маттео спрятал в щель под каменной плитой возле старого водостока, отметив место тремя царапинами. Другой оставил в поясе. Третий разменял на медь для еды и мелких расходов. Четвертый понес донне Агате.

Хозяйка ночлежки сидела там же, где утром, будто весь день город вращался вокруг ее табурета. Перед ней стояла корзина с бельем, а рядом мальчик лет десяти чинил сандалию. Увидев Маттео, донна Агата сразу заметила новый пояс, разбитую губу и то, как он держит левую руку возле кармана.

— Украл? — спросила она.

— Заработал.

— Значит, украл умнее обычного.

Он положил перед ней серебряный денаро.

Донна Агата не взяла монету. Сначала посмотрела на нее, потом на Маттео.

— Чей?

— Теперь ваш.

— За что?

— В счет долга.

Мальчик перестал чинить сандалию. Из двери высунулась Пеппа, прачка с верхнего этажа. На лестнице замер Пьетро. Слух о том, что Маттео Боччо добровольно возвращает деньги, распространялся быстрее пожара и сулил не меньше разрушений.

— Ты болен? — спросила донна Агата.

— Нет.

— Умираешь?

— Уже пробовал. Не понравилось.

— Тогда откуда деньги?

— Бруно заплатил.

Это объяснение было настолько невероятным, что хозяйка перекрестилась. Потом взяла денаро, попробовала на зуб и прищурилась.

— Остался один денаро и восемь медяков.

— Вы утром сказали два и восемь.

— Один ты отдал.

— Я опасался, что к вечеру кувшин воскреснет и потребует проценты.

— Не дерзи женщине, у которой спишь под крышей.

Но угол ее рта дрогнул. Она убрала монету в вырез платья и крикнула в дом:

— Слышали? Боччо заплатил денаро! Заприте детей и вино, конец света близко!

Изнутри раздались смех и недоверчивые голоса. Маттео понял, что испортил собственную репутацию окончательно. Пьяница мог протрезветь, лентяй — случайно поработать, вор — ошибиться дверью, но человек, вернувший долг без приставов, выходил за границы общественного понимания.

Он поднялся на чердак, где располагалось его место. Ночлежка наполнялась вечерними звуками: кто-то спорил из-за миски, кто-то штопал одежду, кто-то пел песню о девушке из Равеллы, причем каждый куплет делал девушку все более доступной и географически невероятной. Через открытое окно тянуло морем. За крышами темнели башни, на причалах зажигались огни, и фонари отражались в воде длинными дрожащими столбами.

Маттео достал чешую.

При свете глиняной лампы она выглядела иначе, чем утром. По золотой поверхности проходили тончайшие линии, складываясь в узор, похожий одновременно на письмена, карту и сеть трещин на льду. Он провел пальцем по краю. Тепло усилилось. На миг ему показалось, что под шумом ночлежки звучит очень далекий гул — не голос, не рычание, а рокот огромного существа, спящего под камнем.

«Долг пробужден».

Кому он задолжал? За что? И почему чешуя выбрала его — Максима, умершего под контейнером и проснувшегося в теле человека, который тоже умирал под грузом? Совпадение выглядело слишком аккуратным. В мире складов аккуратные совпадения всегда означали, что кто-то заранее подправил бумаги.

Он попробовал взвесить саму чешую. В голове вспыхнуло прежнее определение: один драконий скрупул. Но следом пришло другое ощущение — огромная пустота, как если бы маленький золотой обломок был лишь крючком, а за ним тянулась невидимая цепь, уходившая куда-то далеко под город, под море, под саму ткань мира. Маттео отпустил чешую. Лампа качнулась, хотя ветра не было.

На соседнем тюфяке Пьетро заворочался.

— Убери свет, — пробормотал он. — Некоторым утром работать.

— Представь себе, мне тоже.

— Вот поэтому и убери. Нельзя за один день испортить все пороки.

Маттео спрятал чешую во внутреннюю складку нового пояса, завернув в кусок ткани. Завтра следовало придумать для нее тайник получше, а еще выяснить, насколько часто можно пользоваться даром, что именно он видит и можно ли доверять цифрам. Потом — заработать оставшиеся деньги, выбраться из артели Бруно и понять, кем был прежний Маттео. Планов становилось много. Это радовало: мертвые обычно планов не строят.

Он погасил лампу и лег.

Сон не приходил. Ночлежка постепенно затихала. Снизу доносился храп донны Агаты, ровный и властный, словно хозяйка даже во сне собирала плату с каждого вдоха. За стеной шуршали крысы. Где-то далеко ударил поздний колокол. Затем ветер повернул с моря, принес скрип мачт, плеск воды и крик ночного сторожа.

Маттео уже начал проваливаться в сон, когда чешуя нагрелась.

Сначала он решил, что это тепло тела, но через несколько секунд золотая пластинка стала почти обжигающей. Он сел, вынул ее из пояса и положил на ладонь. Вместе с жаром вернулось зрение веса. В темноте проступили линии балок, каменных стен и спящих тел.

Маттео поднес чешую к лампе — жар не изменился. К открытому чердачному окну — ослаб. К полу — остался прежним. Возле задней стены ночлежки золотая пластинка нагрелась так, что пришлось завернуть ее вдвое.

За этой стеной находился склад Бруно. Когда-то оба здания составляли один купеческий дом; потом двор перегородили, заложили двери и превратили жилое крыло в дешевый постоялый двор. Каменная кладка между ними оставалась общей.

Маттео медленно провел чешуей вдоль стены. Возле дальнего угла жар усилился, возле лестницы ослаб. Это не было теплом печи: камни оставались холодными. Что-то внутри склада отзывалось именно на чешую.

Он вернулся на тюфяк и несколько минут лежал, убеждая себя дождаться утра. Доводы были разумными. Бруно мог выставить сторожей. Проникновение на склад давало старшине настоящее обвинение. После сегодняшних побоев тело требовало сна, а не новой возможности погибнуть.

Но утром склад откроют люди Бруно. Неизвестный предмет уберут, перепрячут или увезут. Если у старшины хранилось нечто, связанное с чешуёй, это могло дать Маттео рычаг сильнее полых гирь.

До первого колокола склад был пуст и запечатан. После первого — принадлежал Бруно и его людям. Безопасного времени не существовало; оставалось выбрать менее опасное.

Маттео завернул чешую, проверил нож и осторожно поднялся. Пьетро продолжал храпеть. За общей стеной не доносилось ни голоса, ни стука. Кто бы или что бы ни заставляло чешую гореть, помощи оно не просило.

Это Маттео собирался прийти к нему без приглашения.

Глава 3. Гоблин в бочке с оливками

Маттео босиком выбрался во двор и тихо прикрыл за собой дверь ночлежки. Разбитые башмаки он оставил у тюфяка: отслаивающиеся подошвы шлепали по камню, а сейчас ему требовалось двигаться так, чтобы спящие продолжали спать.

Тело двадцатилетнего Маттео Боччо отзывалось болью в ребрах, плече и затылке, где еще оставалась шишка от мешка мокрой шерсти. Память Максима Лаврова подсказывала, что организму нужен покой, вода и медицинский осмотр. Память самого тела сообщала, что медицинский осмотр в Сан-Верено состоит в том, что цирюльник смотрит на больного, пожимает плечами и предлагает отрезать беспокоящую часть.

Но чешуя под рубахой становилась горячее с каждым шагом к задней стене.

Склад Бруно примыкал к ночлежке через узкий проулок, куда жильцы выливали помои. Когда-то оба строения составляли один купеческий дом. Теперь проходы заложили камнем, жилую половину превратили в ночлежку, а складскую заперли так, словно внутри хранилась совесть городского совета.

Ночь над портом была синей, глубокой и прозрачной. За крышами дышало море. В гавани поскрипывали причалы, на дальнем молу стражник бил копьем по камню, показывая либо бдительность, либо борьбу со сном. Со склада не доносилось ничего. Ни голоса, ни шагов, ни звука работающего механизма.

Маттео прошел вдоль стены. Возле угла, за которым располагалась контора Бруно, чешуя обожгла кожу даже через ветошь. В трех шагах от угла жар заметно ослаб. Ошибки быть не могло: источник находился внутри.

Главная дверь была дубовой, окованной железными полосами и запертой на замок величиной с голову ребенка. В углублении сидела восковая печать Бруно. Сломать ее означало оставить старшине собственноручно подписанное признание.

Маттео коснулся двери через чешую. Золотые линии показали тяжесть створки, натяжение петель и поперечную балку с внутренней стороны. Даже если открыть замок, балка не позволит войти.

Он еще мог вернуться в постель. Но утром Бруно первым войдет именно в эту контору. Если источник жара можно унести, старшина его перепрячет. Если нельзя — поставит охрану. Возможность узнать, что связывает Бруно с драконьей чешуей, существовала только сейчас.

Маттео отошел в проулок и осмотрел стены. Слева склад примыкал к красильной мастерской, справа — к помещению, где хранили канаты и парусину. Окон в первом этаже не было. Под самым карнизом виднелись два узких отверстия, предназначенных скорее для дыма, чем для людей. Крыша была покрыта тяжелой красной черепицей и поднималась к гребню футов на двадцать. Снаружи к ней не вела ни лестница, ни водосточная труба, потому что водосточные трубы город пока не изобрел, предпочитая во время дождя получать воду сразу на голову без посредников.

Зато над проулком выступала грузовая балка соседнего канатного склада. На ней висел небольшой деревянный блок. Днем через него поднимали бухты снастей на верхний этаж; сейчас конец веревки был привязан к железному кольцу у земли.

Максим Лавров когда-то отвечал за участки, где контейнеры массой в двадцать тонн двигались по расписанию, составленному людьми, которые никогда не стояли под контейнером. Он уважал грузоподъемные механизмы, знал их коварство и после собственной смерти испытывал к подвешенным грузам сложное чувство, похожее на профессиональную ревность. Этот блок выглядел рассохшимся. Канат был пеньковый, местами перетертый, балка — старая. Все вместе напоминало приглашение повторить недавний опыт с некоторыми историческими отличиями.

Чешуя, однако, показывала распределение веса. Золотые нити пробежали по балке, выделили крепления, сучок в древесине и слабое место каната возле блока. Маттео потянул веревку, перенес на нее часть веса и увидел, как линии натяжения налились желтым. До красного, предупреждающего об опасности, оставался запас.

Маттео отвязал канат, сделал на конце петлю и уперся ногами в стену. Подъем получился не героическим. Герои, взбираясь на башни, обычно не обдирают колени и не застревают рубахой на выступе, пытаясь при этом не разбудить полквартала. На середине пути Маттео понял, что руки у него дрожат. Тело помнило дневную работу, побои и голод лучше, чем он рассчитывал. Он повис над проулком, стараясь не смотреть вниз, и ощутил, как слабая прядь каната начала распускаться.

Золотая сеть вспыхнула перед глазами. Вес был честен и потому беспощаден: он не принимал во внимание ни благие намерения, ни молодость, ни тот факт, что человек уже умер однажды и мог счесть повторение дурным вкусом. Маттео перенес правую ногу на каменный выступ, разгрузил канат и медленно подтянулся к балке.

На крышу он перевалился животом, обняв черепицу с чувством, которого та не заслуживала. Несколько мгновений он лежал и слушал собственное дыхание. Над ним мерцали звезды, непривычно яркие, лишенные городского зарева двадцать первого века. Максим знал другие созвездия; Маттео, прежний хозяин тела, узнавал здесь Корабль Святого Верена, Семь Монет и рогатую голову Волопаса. Две памяти на мгновение сошлись, как волны у причала, и он почувствовал странную тоску сразу по двум жизням — одной потерянной наверняка и другой, о которой почти ничего не знал.

Он пополз к гребню. При прикосновении к черепице чешуя показывала стропила под кровлей, пустоты между ними и тяжелые товары внизу. Этого хватило, чтобы выбрать участок без подвешенных грузов и масляных амфор прямо под ногами.

Маттео снял четыре черепицы, уложил их рядом и просунул руку в отверстие. Стропило оказалось достаточно крепким. Он обвязал канат вокруг балки, проверил узел и спустил конец вниз.

Внутри пахло перцем, маслом, мокрой шерстью, деревом и мышами. Лунный свет падал через отверстие серебряным столбом, в котором плясала пыль. Маттео спускался медленно, перебирая канат ладонями. Под ним стояла синяя глазурованная амфора. Он раскачал канат и приземлился на тюк в стороне от нее.

В абсолютной темноте чешуя стала горячее. Золотые линии обрисовали ближайшие ящики и бочки, словно кто-то прошелся по ним светящейся нитью. Жар усиливался по направлению к дальней стене, где находилась дверь конторы.

Маттео добрался до нее, не задев ни одной пломбы. Дверь оказалась заперта. Чешуя показала язычок замка, три штифта и внутреннюю скобу, но видеть устройство не означало уметь провести железо сквозь дубовую доску. Нужного инструмента у него не было.

Он отступил в проход, решая, искать ли другой вход в контору или уходить, пока удача не потребовала плату.

Под ногой хрустнуло зерно. Настоящая крыса метнулась за ящик. Чешуя на миг показала ее вес — меньше фунта — и быстрый путь вдоль стены.

Тогда в третьем ряду бочек едва слышно скрипнул обруч.

Маттео замер. Звук мог издать рассыхающийся дуб, но крыса только что убежала в противоположную сторону. Он приблизился к большой бочке из-под оливок. Она лежала на боку, зажатая между стеной и двумя кадками. На выцветшей метке значилось, что тара пустая.

Он положил ладонь на доски.

Пустая бочка весила бы не больше тридцати либр. Эта давила на пол почти вдвое сильнее. Главное, вес внутри был распределен неправильно для остатков товара: плотная масса находилась возле крышки, от нее тянулись четыре более легкие конечности, а в середине с ровным промежутком смещалась малая тяжесть — вдох, выдох, вдох.

Внутри пряталось живое существо размером с небольшого человека.

Маттео отступил на полшага и вынул нож. Теперь просто уйти было нельзя. Тот, кто сидел в бочке, уже слышал его спуск и шаги у конторы. Если это сторож Бруно, через минуту поднимется тревога. Если другой вор, он мог ударить в спину или первым предложить старшине сделку. Но скрытый человек пока молчал, хотя имел достаточно времени позвать помощь. Значит, появления Бруно он боялся не меньше Маттео.

Маттео встал сбоку от крышки, чтобы не оказаться напротив ножа.

— Я знаю, что ты внутри, — сказал он тихо. — Не кричи. Тогда у нас обоих останется возможность уйти до прихода Бруно.

Несколько секунд ничего не происходило.

— Если бы я собиралась кричать, — наконец ответил тонкий голос, — ты бы уже объяснял страже, почему ночью разговариваешь с бочками.

— У тебя есть отмычки?

— Допустим.

— Мне нужно открыть контору. Тебе — выбраться. Сначала ты кладешь нож так, чтобы я его видел. Потом я освобождаю бочку. После этого ты открываешь дверь.

— А потом?

— Расходимся или договариваемся еще раз.

Внутри стало тихо. Затем в отверстии крышки показалась маленькая зеленая рука. На каждом пальце было по суставу больше, чем у человека. Рука осторожно положила на пол нож и отодвинула его двумя пальцами.

— Один нож, — сказала незнакомка. — Не все ножи. Я согласилась на сделку, а не на религиозное обращение.

Маттео ногой отодвинул оружие и только тогда заглянул в отверстие. На него смотрело узкое зеленое лицо с черными глазами без заметных белков и огромными заостренными ушами, унизанными медными серьгами. Темные волосы незнакомка заплела в множество тонких косиц. Одна зацепилась за щепу, отчего достоинство приходилось сохранять в неудобной позе.

— Ты гоблинша.

— А ты наблюдателен.

Маттео присел возле бочки. Золотые линии показали проблему. Незнакомка протиснулась через отверстие сама, но после этого кто-то придвинул к бочке тяжелую кадку. Внутри гоблинша развернулась неудачно. За ее поясом висели ножи, крючки, щипцы, маленький молоток и связки отмычек. Один нож вошел острием в древесину и удерживал кожаную перевязь. Она не столько застряла, сколько прикрепила себя к бочке изнутри собственным оружием.

— Почему ты вообще туда полезла?

— Ночной обход пришел на два часа раньше. Я спряталась в ближайшей пустой таре. Пока они пересчитывали масло, один из этих великанов придвинул кадку и загородил выход.

— И ты собиралась молчать до утра?

— Я собиралась выбраться, когда откроют склад и начнут двигать товар. Вор, который зовет посторонних на помощь, очень быстро меняет профессию на покойника.

— Ты зацепилась ножом.

— Я знаю.

— Его нужно вынуть.

— И это я знаю.

— Тогда почему не вынула?

— Потому что моя рука прижата задницей, а обсуждать с незнакомым человеком устройство собственной задницы противоречит традициям моего народа.

— У вашего народа есть такая традиция?

— С этой минуты есть.

Маттео попробовал сдвинуть бочку. Она упиралась в стену, а сверху давила кадка фунтов на триста. В прежнем мире он вызвал бы погрузчик. В этом мире погрузчиком являлся он сам, причем без инструкции, техобслуживания и гарантии.

— Придется убрать кадку.

— Не вздумай толкать ее вправо. Там ламповое масло.

— Откуда ты знаешь?

— Я прочитала метку.

— В темноте?

Зеленое лицо ненадолго исчезло в отверстии, потом появилось снова.

— Я гоблин. Мы видим в темноте, слышим ложь и чувствуем, когда рядом плохо сделанный замок. Иначе люди давно перебили бы нас или наняли на постоянную работу. Не могу решить, что хуже.

Маттео осмотрел кадку. Чешуя показывала центр тяжести и пустоту в верхней трети. Содержимое было сыпучим, вероятно мука. Если наклонить ее на левый край и подсунуть деревянный клин, можно освободить бочку, не опрокинув масло. На полу лежал короткий рычаг от весов. Он вставил его под обруч, навалился и увидел, как золотые линии напряглись. Кадка медленно приподнялась.

— Теперь толкни бочку ногой, — выдохнул он.

— Я не могу толкнуть ее ногой. Обе мои ноги находятся выше головы, и одна из них затекла до состояния религиозной реликвии.

Маттео удерживал рычаг плечом, пытаясь дотянуться до бочки. Мышцы задрожали. Кадка была тяжелой, но ее вес перестал быть загадкой. Он видел каждую долю нагрузки и понимал, куда приложить силу. Это не делало его сильнее; скорее мир впервые согласился показать условия задачи, не обещая, что ответ ему понравится.

Он уперся пяткой в бочонок и сдвинул его на ладонь. Этого хватило. Кадка опустилась на пол, подняв облачко мучной пыли.

— Не чихай, — предупредил Маттео.

Из отверстия донесся приглушенный звук, похожий на ругань, произнесенную внутрь собственного локтя.

Теперь бочку можно было повернуть. Маттео нашел деревянную киянку среди гоблинских инструментов, валявшихся рядом, и выбил два обруча. Доски разошлись, выпуская запах старых оливок. Из деревянной ловушки сперва вывалилась связка отмычек, затем три ножа, босая зеленая ступня и наконец сама пленница. Она приземлилась на четвереньки, мгновенно перекатилась в сторону и встала с ножом в руке.

Ростом она едва доходила Маттео до груди. На ней были кожаные штаны, короткая куртка со множеством карманов и пояс, состоявший преимущественно из оружия. Он насчитал семь ножей, хотя был почти уверен, что минуту назад видел только пять. Медные серьги тихо звякнули, когда гоблинша повела плечами, возвращая суставы на положенные места.

— Я не застряла, — сказала она. — Я временно изучала внутреннюю архитектуру емкости.

— Головой вниз.

— Для полноты исследования.

— И давно ты ее изучала?

— Достаточно, чтобы составить отрицательное заключение. Человеческие бочки рассчитаны без уважения к посетителю.

Она подобрала инструменты, проверила лезвия и спрятала их так быстро, что следить за руками было невозможно. Потом подошла к Маттео и бесцеремонно ткнула пальцем ему в грудь.

— Ты Маттео Боччо.

— Мы знакомы?

— Нет. Но сегодня весь порт обсуждал молодого грузчика с якорем на левом запястье, который подменил гири Бруно, околдовал мешок перца, воскрес после удара и начал отдавать долги. Последнее кажется наименее правдоподобным.

Маттео посмотрел на татуировку. В сочетании с разбитой губой и одеждой артели примета действительно не требовала выдающегося сыскного таланта.

— Я не отдавал долг. Я получил отсрочку.

— Тогда узнаю старого Маттео.

Она улыбнулась. Зубы у нее были мелкие, острые, а два передних покрыты медью. Не золотом, как делали богатые моряки, желавшие придать улыбке стоимость и угрозу, а красноватой медью, испещренной тонкой гравировкой.

— Рина Меднозубка, — представилась она. — Мастерица замков, весов и малых огненных машин. Большие огненные машины тоже делаю, но только для заказчиков, чьи дома стоят далеко от моего.

— Зачем ты забралась сюда?

— За своим имуществом.

— Каким?

— Тем, которое Бруно называет своим.

— Это определение подходит ко всему складу.

— Потому я и не торопилась.

Рина направилась к конторе. Она шла бесшумно, ставя босые ступни между зернами и щепками, словно видела пол лучше, чем Маттео днем. Возле двери присела, приложила ухо к замку и достала две тонкие отмычки.

— Балка с внутренней стороны, — сказал он.

— Я заметила.

— Тогда зачем открываешь замок?

— Из профессиональной гордости. Он оскорбляет меня третьим штифтом.

Отмычки задвигались. Замок тихо щелкнул, после чего Рина просунула в щель изогнутую полоску стали, подняла балку и без усилия отворила дверь. Все заняло меньше времени, чем Маттео понадобилось, чтобы понять последовательность действий.

— Зачем вообще люди строят двери, которые можно открыть снаружи? — спросила она. — Если вы боитесь тех, кто снаружи, нужно делать вход изнутри.

— Как тогда входить?

— Вот. Наконец ты задал правильный вопрос.

Контора Бруно была тесной комнатой без окон. У стены стоял стол, на нем — глиняная лампа, счеты, несколько восковых табличек и кружка, где на дне засохло вино. На полках лежали свитки, мешочки с монетами, гирьки и долговые дощечки: небольшие прямоугольники букового дерева, на которых вырезали имя должника, сумму и знак кредитора. Дощечку раскалывали вдоль по неровной линии. Одну половину держал заимодавец, вторую — должник или городской нотариус. Когда долг выплачивали, половины соединяли и сжигали. Если должник не платил, дощечка могла пережить его, перейти детям и внукам и сделаться почти членом семьи — обычно самым прожорливым.

Рина зажгла лампу крошечным кресалом. Теплый круг света выхватил ее сосредоточенное лицо.

— Ищи имя Тикко Меднозуб, — сказала она. — Иногда пишут Тикк, потому что человеческие писцы экономят буквы на тех, кого собираются обмануть.

— Твой брат?

Ее руки на миг замерли.

— Младший.

— Он должен Бруно?

— Нет.

— Тогда почему у Бруно его дощечка?

— Потому что долг — это такая удивительная вещь, которую можно найти у человека уже после того, как его посадили на цепь.

Она сказала это без привычной насмешки. Медные зубы исчезли за плотно сжатыми губами, и Маттео понял, что ночное проникновение было не ремесленной прогулкой и не обычным воровством. Рина торопилась. За колкостями, ножами и показным спокойствием сидел страх, маленький, тяжелый и очень настоящий.

Они начали перебирать дощечки. На каждой было имя: грузчики, лодочники, торговки, ремесленники, несколько мелких купцов. Бруно одалживал деньги под залог будущей работы, инструмента, жилища, тела. За три денаро он получал право на неделю труда; за двенадцать — на год; суммы росли от штрафов за опоздания, сломанные крюки, лечение после несчастных случаев и вино, которое сам старшина продавал рабочим в конце смены.

Маттео нашел собственное имя. MATTEO BOCCIO, двенадцать денаро, долг артели. Ниже шли насечки: штраф за драку, штраф за отсутствие, плата цирюльнику, новая рубаха, два крюка. Последняя строка была свежей: «Отсрочка до последнего дня месяца. Обеспечение — правый большой палец».

Он провел пальцем по буквам. Дерево сохранило нажим резца. На мгновение из чужой памяти поднялся образ Бруно, красного от вина; каменный пол; собственная рука, лежащая на столе; смех других грузчиков, не злой, а испуганный. Прежний Маттео сам поставил крест под долгом. Возможно, был пьян. Возможно, его держали. Возможно, одно другому не мешало.

— Не ломай, — сказала Рина, заметив его движение. — У него есть парная половина у писца. Сломаешь эту — он вырежет новую и добавит плату за дерево.

— Очень удобный порядок.

— Все человеческие порядки удобны тому, у кого ключ.

Дощечки Тикко не оказалось ни на полке, ни в ящике стола. Рина проверила сундук, вскрыла два замка, вывернула мешочки и обыскала щели между камнями. Маттео просматривал бумаги, хотя местная латынь давалась ему странно: современное сознание не знало ее, зато пальцы и глаза прежнего Маттео узнавали отдельные слова. Тот, видимо, немного читал, тщательно скрывая это от товарищей. В порту грамотный грузчик вызывал подозрение у писцов и желание поручить ему бесплатную работу у грузчиков.

— Здесь нет, — произнесла Рина. — Я трижды проверила.

— Может, Бруно держит ее при себе?

— Он показывал Тикко дощечку перед тем, как увезти. Брат запомнил скол на углу и знак весов. Бруно хранит ее здесь.

— Откуда ты знаешь, что он показывал?

— Один из работников сбежал.

— Откуда?

Рина закрыла сундук. Ее уши чуть опустились — настолько малозаметно, что человек мог бы принять это за игру света.

— Из солеварни.

Слово прозвучало обыденно. В Сан-Верено соль была повсюду: в море, на рыбе, в воздухе, на губах грузчиков. Ею платили часть жалованья, ее мерили, воровали, освящали, смешивали с травами и сыпали на порог против нечистой силы. Но Рина произнесла «солеварня» так, как говорят «тюрьма» или «могила».

— Где она?

— Под городом. Или за городом. Или в скале. Сбежавший шел в темноте, потом плыл по каналу и ничего не видел. Бруно держит там гоблинов. Они чинят старые печи, колеса и мехи. Людей тоже держит, но люди выходят наверх менять смену. Гоблины не выходят.

— Почему город этого не замечает?

— Город замечает прибыль. Остальное заслоняют башни.

Маттео вспомнил дорогие веревочные сандалии Бруно, полые гири, страх в глазах артельщиков. Старшина был не просто мелким мошенником. Мошенник крадет понемногу, чтобы жертва списала недостачу на дурной счет. Бруно строил систему, где человек сам становился частью груза: его взвешивали, оценивали, закладывали, перемещали и списывали при порче.

— Что делают в печах?

— Не знаю. Соль, от которой болят зубы. Железные детали, которые нельзя охлаждать водой. Тикко умеет чинить заслонки. Поэтому его взяли.

— Кто взял?

— Люди Бруно. Днем, у мастерской. Сказали, что он должен за уголь, хотя уголь покупала я. Когда я пришла к старшине, он показал дощечку на двадцать денаро и предложил рассчитаться работой.

— Твоей?

— Моей. Он хотел, чтобы я открыла старый механизм под городом.

— И ты отказалась.

— Я сказала, что открою ему голову и посмотрю, какой механизм заставляет ее двигаться. Переговоры после этого замедлились.

Она вновь осмотрела стены. Контора казалась слишком маленькой для тайника: голый камень, полки, стол и сундук. Но золотая чешуя под рубахой нагрелась, реагируя то ли на разговор о долгах, то ли на присутствие скрытого предмета. Маттео вынул ее.

Рина обернулась — и впервые за все время перестала шутить.

Изменилось не лицо, а вся она. Плечи опустились, нож сам собой оказался в руке, зрачки сузились до черных щелей. Рина отступила на шаг и уставилась на золотистую пластинку, лежащую на ладони Маттео.

— Где ты это взял?

— В мешке с перцем.

— У кого?

— У мешка.

— Не шути.

— Я не шучу. Нашел сегодня при разгрузке восточной галеры.

Она медленно приблизилась, не сводя глаз с чешуи. Та была размером с ноготь большого пальца, тонкая по краям и плотная у основания. В ламповом свете по ней текли золотые искры, словно металл помнил огонь, в котором родился.

— Не давай ее никому, — сказала Рина.

— Я и не собирался.

— Не продавай, не меняй, не закладывай. Не клади на весы. Не произноси над ней обещаний. И, ради всех подземных матерей, не капай на нее кровью.

— Почему?

— Потому что это драконья чешуя.

— Я догадался.

— Люди всегда говорят, что догадались, когда им наконец объяснили. Она не просто от дракона. Видишь край? Здесь знак.

Маттео поднес чешую ближе. У основания действительно виднелись три крошечных линии, похожие на свернувшуюся спираль.

— Клеймо?

— Не клеймо. Буква договора. Такие вещи не выпадают случайно. Драконы теряют чешую, как люди волосы, но обычная чешуя остывает. Эта держит долг.

— Она показывает вес.

— Что?

— Вес предметов, пустоты, натяжение. Благодаря ей я нашел полые гири Бруно и увидел, где ты застряла. А ночью она раскалилась возле стены склада. Поэтому я полез искать источник.

— Я не застряла.

— Временно изучала бочку. Да.

Рина протянула руку, но не коснулась чешуи. Между медным ногтем и золотой поверхностью оставался волосок воздуха.

— Она выбрала, чем говорить с тобой. Значит, ты носильщик или счетовод.

— И то и другое, если повезет.

— Значит, ей не повезло.

Шутка прозвучала автоматически, без прежнего блеска. Рина смотрела на Маттео так, будто он превратился в сосуд с трещиной, из которого вот-вот выползет нечто дорогое и смертельно опасное.

— Ты знаешь, кому она принадлежит?

— На ней было сказано: «Владелец не установлен. Долг пробужден».

Рина выругалась на гоблинском. Речь оказалась богатой щелкающими звуками и, судя по интонации, ставила под сомнение происхождение сразу нескольких поколений драконов.

— Что это означает?

— Что владелец не установлен и долг пробужден.

— Благодарю.

— Другого никто не знает. Последние драконьи договорщики умерли триста лет назад, если верить людям, и пятьсот, если верить гоблинам. Люди прибавляют себе древности, гоблины — долговечности, поэтому истина, вероятно, лежит где-то посередине и ворчит на обе стороны.

Маттео сжал чешую. Золотая сеть растеклась по комнате. Полки обозначились линиями давления, камни — весом, сундук — плотным прямоугольником серебра и меди. За столом он увидел странность: часть стены имела тот же вид, что прочая кладка, однако давила на пол слабее, чем должна была. За каменной поверхностью скрывалась пустота.

— Там, — сказал он.

— Где?

— За стеной, на высоте плеча.

Рина подняла лампу. Камни выглядели одинаково. Она провела пальцами по швам, постучала костяшкой, затем достала тончайшую иглу и ввела в раствор.

— Есть полость. Но дверцы нет.

— Верхний правый камень легче.

Она нажала на него. Ничего не произошло. Нажала и повернула. В стене тихо щелкнуло, но панель осталась на месте.

— Механизм заело, — сказала Рина. — Отойди.

Из кармана появилась проволока с крошечным крючком. Рина просунула ее в щель, повела вверх, вниз, замерла, словно слушая далекую музыку, и резко дернула. Часть кладки выдвинулась на палец. За ней обнаружился железный ящик, вмурованный в стену.

Замок на ящике был маленький, аккуратный и явно превосходил изделия, которыми Бруно запирал двери.

— Гоблинская работа, — прошептала Рина. — Старая.

— Откроешь?

Она оскорбленно посмотрела на него.

— Нет, сяду рядом и буду ждать, пока он состарится.

На этот раз работа заняла дольше. Рина сменила четыре отмычки, прикусила кончик языка медным зубом и дважды приложила ухо к металлу. Маттео стоял у двери, прислушиваясь к ночному складу. В какой-то момент снаружи прошли люди. Свет фонаря скользнул по щелям ворот, послышался смех. Патруль остановился совсем рядом, один стражник помочился на стену и подробно рассказал другому, почему жена консульского повара является ведьмой. Доказательство состояло в том, что она отказалась дать ему пирог бесплатно.

Когда шаги стихли, замок ящика издал мягкий, почти довольный щелчок.

Внутри лежали документы, два мешочка серебра и небольшая обугленная кость, завернутая в красную ткань. От нее исходил такой жар, что воздух над тканью дрожал. Чешуя ответила резким теплом. Маттео едва не выронил ее.

Рина захлопнула ящик.

— Не трогай кость.

— Я и не собирался.

— Хорошо. Хотя сегодня твои намерения меняются с опасной быстротой.

Она снова открыла ящик, но лишь настолько, чтобы просунуть руку к документам. Перебрала дощечки и вытащила одну. На ней было вырезано TIKKO, двадцать денаро и знак весов. Угол действительно был сколот.

Рина прижала дощечку к груди. На секунду она стала похожа не на опасную мастерицу, а на уставшую девушку, слишком долго державшую страх внутри. Потом дощечка исчезла под курткой, и лицо снова приобрело деловое выражение.

— Это не освободит его, — сказал Маттео.

— Знаю.

— У Бруно останется вторая половина.

— Ее нет. Долг выдуман, поэтому второй половины не делали. Он рассчитывал, что гоблинша не потребует суда.

— А ты потребуешь?

— Нет. Я потребую брата.

— У кого?

— Сначала у Бруно. Вежливо.

— А потом?

Рина улыбнулась медными зубами.

— Потом менее вежливо у его наследников.

Маттео снова посмотрел на тайник. За железной дверцей лежали не только деньги и долговые записи. Обугленная кость имела вес, который чешуя почему-то отказывалась показывать. В золотой сети на ее месте зияло темное пятно, точно кусок ночи, вырезанный ножом. Это было хуже любого числа.

— Что за кость?

— Не знаю.

— Но ты испугалась.

— Я разумная.

— Разумные пугаются чего-то определенного.

Рина поколебалась.

— Пахнет драконьим огнем. Старым и больным. Такие вещи используют в печах, если хотят расплавить металл, который не должен плавиться. Или открыть замок, который не должен открываться.

— Механизм под городом?

— Возможно.

— Бруно требовал, чтобы ты его открыла, и хранит кость вместе с дощечкой Тикко. Значит, солеварня и механизм связаны.

— Вот поэтому я предпочитаю замки людям. У замка одна тайна, и он не пытается сделать вид, будто это совпадение.

Рина закрыла ящик, восстановила механизм и задвинула каменную панель. Следов почти не осталось. Только человек, знавший о тайнике, мог заметить свежую пыль у пола.

— Деньги не возьмешь? — спросил Маттео.

— Нет.

— Почему? Ты ведь пришла за своим имуществом.

— Дощечка моя. Деньги Бруно.

— Неожиданная щепетильность для вора.

— Я не вор. Я мастер по переносу собственности без согласия временного владельца. Кроме того, серебро пересчитано. Исчезнет хоть монета — он поймет, что тайник нашли. А дощечку хватится не сразу, если вообще вспомнит, что спрятал ее среди настоящих долгов.

Это было разумно. Маттео начал понимать, почему Рина еще жива в городе, где гоблинам не доверяли даже те замки, которые они изготовили.

Они вернулись в склад. Времени до рассвета оставалось немного. Свет в отверстии крыши стал не серебряным, а сероватым. Скоро на причалах зазвонит первый колокол, появятся пекари, рыбаки и женщины с корзинами. Выбраться тем же путем двоим было возможно, но Рина, взглянув на канат, презрительно фыркнула.

— Это твой план выхода?

— Он же был планом входа.

— Тогда он исчерпал запас удачи.

Она подошла к главным воротам и осмотрела внутреннюю балку.

— Откроем, выйдем и запрем снаружи?

— На двери печать.

— Воск можно снять горячей струной.

— Следы останутся.

— Тогда через крышу.

— Ты только что назвала этот путь исчерпавшим удачу.

— Твою удачу. Моя только началась: я выбралась из бочки.

Маттео посмотрел на ряды товаров. Если утром Бруно обнаружит сдвинутые кадки, разобранную бочку, муку на полу и отверстие в крыше, расследование получится недолгим. Старшина не обязательно сразу назовет Маттео, но близость ночлежки к пролому в крыше и вчерашний шантаж пробудят в нем редкую проницательность.

— Нужно скрыть проникновение, — сказал Маттео.

— Нет, — возразила Рина. — Нужно скрыть, зачем мы проникли. Если утром Бруно увидит совершенно целый склад, он начнет искать то единственное, чего не хватает. Пусть увидит обычного вора и привычный ущерб.

Это было разумнее. Они не стали придумывать неизвестное чудовище и оставлять следы, которые существовали только в их объяснении. Рина закрыла железный ящик и восстановила механизм тайника. Дверь конторы заперла тем же способом, каким открыла, а ручку и стол протерла куском старой шерсти.

В основном помещении они вернули кадку на прежнее место. Разобранную бочку спрятать было невозможно, поэтому Рина сделала ее частью простой и понятной картины: ночной вор спустился с крыши, разбил пустую тару, пока искал товар, и попытался унести перец.

Они подтянули небольшой мешок к отверстию в кровле. Рина надрезала только внешний шов, так что на пол просыпалась пригоршня зерен. Рядом оставила дешевый железный крюк с обрывком старой веревки — такие продавались на каждом портовом углу и ничего не говорили о владельце. Следы в рассыпанной муке они не подделывали. Маттео смел ее вместе с пылью и старым зерном, а Рина прошла оставшийся участок в обуви, обмотанной ветошью. Получились бесформенные отпечатки обычного человека, не указывавшие ни на босого Маттео, ни на маленькие гоблинские ступни.

— Бруно не поверит, что вор ушел без мешка, — сказал Маттео.

— Поверит, что вора спугнул дозор. Фонарь дважды проходил вдоль набережной. Главное, серебро на месте, а о дощечке он не сможет спросить при страже, не показав тайник и остальные ложные долги.

— То есть он поймет, что произошло.

— Возможно. Но понимать и доказывать — разные ремесла.

Рина тщательно проверила контору еще раз. Дощечка Тикко исчезла под ее курткой, а обугленная кость осталась там, где лежала. Они не тронули ни монеты.

— Пора уходить, — сказал она.

Рина перевязала канат скользящим узлом, затем взобралась с ловкостью кошки. Маттео видел лишь зеленые ступни, мелькнувшие над головой, и вскоре она уже сидела у отверстия.

— Поторопись. Восток светлеет.

Маттео поднялся следом. Руки болели после дневной работы и побоев. На последнем футе Рина ухватила его за пояс и вытащила наружу с неожиданной силой. Они поставили на место три черепицы, а четвертую оставили перекошенной над подтянутым мешком. Маттео дернул свободный конец, скользящий узел распустился, и канат вышел из склада. Короткий обрывок с дешевым крюком остался внутри как улика обычного кровельного вора.

С крыши открывался Сан-Верено. Город еще спал, однако сон его был беспокойным. В окнах башен горели огни. На набережной двигался фонарь ночного дозора. За стенами темнели оливковые рощи, дальше поднимались холмы, а над морем узкая полоска неба налилась бледным золотом. Мачты в гавани казались зимним лесом. На одной галере матросы уже выбирали якорь, негромко перекликаясь.

Рина присела у гребня и посмотрела на Маттео.

— Ты не тот Маттео Боччо, о котором говорят в порту.

Вопрос прозвучал слишком точно. Он почувствовал холод, хотя утро было теплым.

— Люди меняются.

— После удара мешком?

— Иногда достаточно хорошего удара.

— Старый Маттео полез бы на склад ради денег, вина или женщины. Ради загадки, от которой нагревается драконья чешуя, — нет. Он плохо считал, не умел читать и боялся высоты.

— Откуда ты знаешь?

— Я дважды меняла замки в ночлежке. Ты тогда пытался заплатить мне песней.

— Получилось?

— Нет. Ты пел хуже, чем платил.

Из глубины памяти всплыл обрывок: зеленая девушка на лестнице, звон медных серег, собственный голос, выводящий непристойный куплет. Воспоминание было тусклым, но настоящее тело отозвалось смущением раньше разума.

— Я многое забыл после удара.

— А многое вспомнил?

— Возможно.

Рина долго смотрела на него черными глазами. Потом пожала плечами.

— У каждого есть дверь, которую лучше не открывать без подходящего инструмента. Я не стану трогать твою, пока она не попытается укусить меня.

— Благородно.

— Нет. Практично. Ты видишь тайники, умеешь двигать кадки и не бросаешь незнакомых гоблинов в бочках. Такой человек может пригодиться.

Она указала на два соседних ската.

— Я уйду по крышам к красильному ряду. Ты вернешься в ночлежку. Вместе нас видеть не должны.

— Как тебя найти?

Рина углем начертила на обороте старой складской бирки три поворота и знак сломанного колеса.

— Заброшенная красильня за рыбным рынком. Приходи, когда откроются лавки. Если приведешь хвост, никого не найдешь.

Она бесшумно перебралась на соседнюю крышу и исчезла за трубой. Маттео подождал, пока фонарь дозора уйдет к гавани, затем перешел на крышу ночлежки. Между зданиями оставалось два шага и общий водосборный желоб. Через чердачное окно, которое постояльцы держали открытым из-за духоты, он спустился прямо к своему тюфяку.

Пьетро приподнял голову.

— Где был?

— Проверял одну девчонку.

— Она дала?

— Пока нет.

Пьетро отвернулся и снова захрапел. Он видел Маттео в ночлежке задолго до первого колокола; полного алиби это не давало, зато не позволяло утверждать, что тот явился прямо со склада.

Маттео полежал, пока дыхание не успокоилось, затем тоже заснул.

Утро он вышел вместе с первыми работниками, пересек рыбный рынок, где торговцы только раскладывали серебристую добычу на каменных прилавках, нашел на стене знак сломанного колеса и остановился у заброшенной красильни. Дверь выглядела заколоченной, но за одной из досок обнаружилась подвижная планка. Маттео нажал и часть ограды бесшумно отошла.

Внутри помещалась мастерская. На стенах висели ключи, пружины, щипцы, пилы и металлические детали, назначения которых Маттео не мог определить. На столе стояли крошечные весы с чашами из раковин. В углу громоздился медный аппарат, напоминавший кофейник, женившийся на арбалете против воли обеих семей. Воздух пах углем, маслом и горячим металлом.

Рина положила дощечку Тикко на стол. При свете лампы Маттео заметил на ее руках ожоги, старые и свежие. Один палец был перевязан.

— Когда его забрали?

— Девять дней назад.

— Почему полезла за дощечкой только сейчас?

— Сначала искала солеварню. Потом пыталась купить человека Бруно. Потом убедила его выпить настой, от которого язык становится разговорчивее.

— И?

— Он рассказал, где Бруно хранит бумаги, но забыл, где находится солеварня. Затем забыл собственное имя. Я немного ошиблась с дозой.

— Он жив?

— Конечно. Просто теперь считает себя епископом и благословляет коз.

Она сняла медную серьгу и вставила тонкий конец в паз на дощечке. Крошечный скрытый штифт вышел наружу.

— Видишь? Дерево из мастерской моего дяди. Бруно заказал у него дощечки пять лет назад и не заплатил. Даже ложный долг он записал на украденном дереве. В человеческой жадности есть своего рода завершенность.

— Ты уничтожишь запись?

— Пока нет. Она доказывает, что Тикко у него.

— Только если Бруно признает собственный знак.

— Он признает. Я прибью дощечку к столу вместе с его рукой.

Маттео оперся на верстак. Ночь, лазание, магия и боль в ребрах наконец потребовали свою плату. В животе урчало. Рина услышала, открыла шкаф и бросила ему сухую лепешку.

— Ешь.

— Это безопасно?

— Для человека — вероятно. Я испытывала на одном сборщике налогов.

— И что с ним?

— Он потребовал вторую.

Лепешка оказалась жесткой, с орехами и горькими травами, но после вчерашней похлебки Маттео понял, что способен полюбить почти любую еду, которая не пытается убежать. Рина налила ему воды из кувшина и сама принялась ходить по мастерской, собирая инструменты.

— Что ты собираешься делать?

— Искать вход под городом.

— Одна?

— Теперь у меня есть дощечка.

— Дощечка не умеет сражаться.

— Поэтому ее края острые.

— Бруно знает, что ты искала брата. Если обнаружит пропажу, поймет, кто был на складе.

— Когда обнаружит, Тикко уже будет свободен.

Маттео подумал о теплом пятне обугленной кости, о тайном механизме, о людях, которых держали в печах под городом. Разум Максима начал строить схему: входы, смены, доставка сырья, вывоз соли. Любое производство оставляло поток грузов. Нельзя тайно кормить работников, топить печи и вывозить продукт, не создавая движения. Бруно мог спрятать здание, но не логистику. Нужно проследить уголь, воду, мешки, людей.

— Не ищи дверь, — сказал он. — Ищи груз.

Рина остановилась.

— Какой?

— Солеварне нужны дрова или уголь. Нужна обычная соль, если они ее переделывают. Нужна еда. Готовый товар оттуда вывозят. Под городом нет собственного рынка, значит, все проходит через поверхность.

— Каналы.

— Или колодцы, подвалы, старые цистерны. Бруно не таскает мешки сам. Кто-то оформляет перевозку, нанимает телеги, платит грузчикам. Я работаю в артели и могу смотреть, какие грузы двигаются без обычной записи.

— А я могу смотреть, какие замки открывают чаще, чем утверждают хозяева.

— Если проследим поток, найдем вход.

Она медленно улыбнулась. На этот раз улыбка была настоящей — опасной, заинтересованной и почти радостной.

— Возможно, новый Маттео мне нравится больше старого.

— Старый пытался заплатить песней.

— Вот именно.

Рина подошла ближе. Чешуя под рубахой снова нагрелась. Ее взгляд мгновенно опустился к груди Маттео.

— Покажи еще раз.

Он вынул золотую пластинку. При утреннем свете она казалась почти обычной, если не считать слабого сияния по краю.

Рина взяла щипцы с костяными наконечниками, положила чешую на чашу маленьких весов и начала подбирать гири. Чаша не опустилась. Она добавила медную дробинку, затем еще одну. Никакой реакции.

— Ты говорила не класть ее на весы.

— Я говорила тебе не класть. Мои весы обучены.

— Весы можно обучить?

— Людей же обучают, хотя устройство у них гораздо хуже.

Она нахмурилась и сняла чешую. Под ней на перламутровой чаше проступил тонкий обожженный знак: свернувшийся дракон, кусающий собственный хвост.

Рина застыла.

— Такой же знак был на стене склада, — произнесла она.

— Где?

— Внутри, за бочками. Я увидела его, когда искала контору. Думала, старое клеймо каменщиков.

— Покажи.

— Сейчас нельзя. Скоро откроют ворота.

— Тогда опиши.

Она взяла уголь и нарисовала на столе круг, внутри которого дракон сворачивался вокруг четырех коротких черт.

— Это метка собственности, — сказала Рина. — Не Бруно. Не артели. Старая метка драконьего дома. Ею отмечали склады, порты, рудники и людей, связанных договором. Три столетия никто не смеет ее ставить.

— Почему?

— Потому что хозяева исчезли.

— Умерли?

— Дракон не умирает так, чтобы люди могли быть уверены. Он перестает прилетать за долгом, и через сто лет люди называют себя свободными. Через двести строят церковь на его сокровищнице. Через триста удивляются, когда пол под церковью начинает дышать.

Маттео завернул чешую в ветошь и спрятал. Слова «долг пробужден» теперь звучали иначе. Не как сообщение найденной вещи, а как запись в старой бухгалтерской книге, которую кто-то открыл после векового перерыва.

— Что означает четыре черты?

— Не знаю. Может быть, номер владения. Может быть, четыре обязательства. Может быть, предупреждение, что всякий любопытный человек будет съеден после четвертого вопроса.

— Это был третий.

— Тогда береги следующий.

Снаружи ударил колокол. По улице прокатился грохот открываемых ставен, зазвенели ведра, закричал продавец воды. Город просыпался и немедленно принимался торговать сам с собой.

— Мне нужно идти в порт, — сказал Маттео. — Если опоздаю после вчерашней сделки, Бруно решит, что может вернуть нож в переговоры.

— А мне нужно спрятаться, — сказала Рина.

— Бруно будет искать гоблиншу?

— Так всегда делают, когда ищут вора. Но в Сан-Верено нас двести сорок семь. Люди считают, что мы все похожи.

— Не с такими зубами.

Рина прикрыла рот ладонью с притворным смущением.

— Выходит, ты смотрел.

— Их трудно не заметить.

— Медь проводит тепло, не ржавеет от печного дыма и отлично перекусывает тонкую проволоку. Красота — побочный ущерб.

Она проводила его к тайной двери. Перед тем как выпустить, ухватила за пояс и закрепила на нем маленькое железное кольцо.

— Что это?

— Моя услуга.

— Похоже на кольцо.

— Если понадобится замок, весы или небольшая огненная катастрофа, покажи его любому гоблину-меднику. Один раз тебе помогут без платы.

— А большая огненная катастрофа?

— Со скидкой.

— Щедро.

— Ты вытащил меня из бочки. Не думай, что это делает нас друзьями.

— Не думаю.

— Хорошо. Друзья обычно просят две услуги.

Маттео вышел на улицу. Утро уже окрасило верхние этажи домов золотом, но внизу между стенами держалась синяя тень. Со стороны склада донесся крик.

Кричал Бруно.

Старшина прибыл раньше обычного и сразу заметил следы взлома. Вскоре во дворе собрались грузчики, писцы и несколько торговок, для которых чужое несчастье заменяло утреннее представление.

Главные ворота оставались запертыми, восковая печать — целой. Зато под отверстием в крыше лежал подтянутый к стене мешок перца. Его внешний шов был надрезан, рядом валялись крюк и обрывок веревки. Разломанная пустая бочка дополняла понятную картину: кто-то спустился сверху, начал искать добычу и ушел, не закончив работу.

Бруно стоял посреди склада в красной котте и смотрел на бесформенные следы в пыли.

— Никого не выпускать! — орал он. — Закрыть причалы! Позвать стражу! Здесь был вор!

— Что украли? — спросил Лоренцо.

— Сейчас пересчитаем.

— Если ничего, возьми его в артель, — предложила торговка рыбой. — Работает бесплатно и приходит раньше твоих людей.

Толпа засмеялась. Бруно не ответил. Он прошел в контору и запер за собой дверь. Вернулся через несколько минут. Лицо его оставалось неподвижным, но правая рука лежала на рукояти ножа.

— Ничего не пропало, — процедил Бруно. — Вора спугнул дозор.

В этот момент Маттео подошел к складу вместе с Пьетро и остальными работниками первой смены.

Бруно посмотрел сначала на него, затем на крышу ночлежки, находившуюся всего в двух скатах от складской.

— Где ты был ночью, Боччо?

— Спал.

— Он лежал рядом, — подтвердил Пьетро. — Храпел хуже обычного, но это после удара.

Бруно ничего не сказал.

Маттео вернулся к работе. Он таскал мешки, слушал разговоры и старался не смотреть на Бруно. Под рубахой лежала чешуя, на поясе — железное кольцо Рины, а в голове складывалась карта невидимых грузов. Где-то под городом работали печи. Туда вели уголь, пищу и людей; оттуда выносили соль, смешанную с чем-то древним. На стене склада спал знак драконьего владельца, а в тайнике лежала кость, которой не существовало для золотого зрения.

Прежний Маттео Боччо наверняка отправился бы после такой ночи пить, чтобы вернуть миру привычную простоту. Максим Лавров поступил бы иначе: потребовал накладные, схемы движения и записи смен. Но теперь они оба жили в одном теле, у которого болели ребра, пустовал желудок и оставался месяц до платежа за собственный большой палец.

В полдень Рина появилась на противоположном конце причала. Она была в сером плаще с капюшоном и стояла среди корзин так неподвижно, что никто не обращал на нее внимания. Когда Маттео посмотрел туда, она подняла руку, показала два пальца, затем указала на склад и провела ладонью вниз.

Два входа. Под складом.

Он не знал, как понял жесты, но понял. Рина исчезла в толпе.

Бруно в это время распоряжался чинить кровлю и проверять соседние крыши. Стражу он так и не позвал: без пропажи по описи пришлось бы платить за расследование, которое могло привести к его собственному тайнику. Писец щелкал костяными бусинами, учитывая мешки. Над гаваньем кружили чайки, галеры покачивались у причала, и весь Сан-Верено выглядел таким же шумным, жадным и обыкновенным, как вчера.

Только золотая чешуя стала горячее.

Маттео коснулся ее сквозь ткань и на мгновение увидел под мостовой тяжесть, которой там не должно было быть. Глубоко внизу тянулись каменные своды, заполненные теплой водой. По ним двигались люди, цепи и тележка с грузом. Картина вспыхнула и исчезла, оставив во рту вкус соли и железа.

Он поднял очередной мешок. Тот был тяжел, но честен. Мешки вообще обладали этим редким достоинством: они не скрывали, что хотят согнуть тебе спину, и никогда не называли рабство долгом.

Где-то под ногами звякнула цепь.

Маттео посмотрел на Бруно, который следил за ним от складских ворот, и впервые подумал не о том, как пережить следующий месяц. Он подумал, как сломать систему, построенную старшиной, причем сломать так, чтобы обломки не придавили тех, кто сидит внизу.

Задача была сложной. Для нее не хватало денег, людей, оружия и сведений. Зато теперь у него имелись гоблинская услуга, драконья чешуя и враг, который точно знал, что его обокрали, но не мог публично назвать украденное.

В Сан-Верено и не с таким начинали торговые предприятия.

Глава 4. Вдова считает быстрее

Утро в порту Сан-Верено начиналось не с солнца, потому что солнце, будь у него хоть капля житейского опыта, предпочло бы вообще не вмешиваться в дела этого места. Оно начиналось с колокола над рыбными рядами, с ругани лодочников, с визга воротов и с запаха, который невозможно было назвать одним словом, не обидев сразу море, лошадей, чеснок и человеческое достоинство.

Маттео проснулся на своем тюфяке в ночлежке и несколько мгновений лежал, глядя на светлеющую полоску неба между крышами. Позапрошлая ночь казалась сном, составленным человеком с дурным воображением: склад Бруно, рассыпанная мука, долговая дощечка, маленькая зеленокожая женщина в бочке, семь ножей и драконья метка на стене. Однако на правой ладони осталась тонкая царапина от рассохшейся клепки, а под рубахой, возле сердца, лежала золотая чешуя и грела кожу так ровно, словно успела обжиться.

Он сел, осторожно ощупал ребра и обнаружил, что новое тело предъявляет счета аккуратнее всякого нотариуса. Болело плечо, которым он вчера принимал мешки; ныли ладони; синяк под левой лопаткой напоминал о неудачном спуске с крыши. Зато большой палец пока находился на своем законном месте, четыре денаро, полученные от Бруно, не превратились в сон, а долг был отсрочен. Для человека, погибшего под контейнером и воскресшего в теле портового оборванца, это следовало признать неплохим балансом.

Впрочем, баланс испортился, едва Маттео поднялся на ноги.

У выхода из переулка его ждали двое артельщиков. Одного звали Пьетро Репа; второго — Лапо, и это имя подходило ему полностью, потому что руки у него висели почти до колен и обычно тянулись к чужому кошелю. Оба держали грузовые крюки и выражения лиц людей, которым поручили важное дело, но не объяснили, как оно должно закончиться.

— Бруно зовет, — сказал Пьетро.

— На работу? — спросил Маттео.

— К хозяйке перца.

— Тогда зачем крюки?

Лапо взглянул на железный крюк в своей руке, словно впервые заметил его присутствие.

— Мы с работы.

— Разумно. Я тоже возьму что-нибудь с работы, когда пойду к епископу. Например, мешок навоза.

Пьетро хмыкнул, но сразу вспомнил, что смеяться ему не поручали. Маттео прошел между ними. Чешуя под рубахой на мгновение потеплела, и мир едва заметно изменился: камни мостовой обрели внутреннюю тяжесть, натянутые веревки над улицей обозначились темными линиями, а ведро, которое служанка опускала из окна, показалось маленькой падающей луной. Дар отзывался не всегда и не на все. Иногда Маттео видел вес так отчетливо, будто перед глазами возникали цифры на складском терминале; иногда получал лишь смутное ощущение перекоса, опасности или пустоты. Но сейчас он без труда заметил, что Пьетро держится на правой ноге, оберегая левое колено, а Лапо засунул за пояс короткую дубинку и считает ее неожиданностью.

Он не собирался проверять, насколько неожиданность убедительна. Умение видеть чужое слабое колено не превращало человека в бойца; оно лишь позволяло заранее представить, какой ногой тебя будут пинать.

Они вышли к гавани. Сан-Верено уже кипел, как котел дешевой похлебки, в которую повар бросил все, что нашел, включая ложку и помощника. На причалах толкались босые носильщики, купеческие приказчики размахивали дощечками, моряки тащили свернутые паруса, две торговки спорили из-за места с такой яростью, будто делили наследство императора. Над головами скрипели блоки. С галеры под красно-белым парусом выгружали амфоры масла; рядом клетка с курами качалась над водой, и куры выражали решительное несогласие с морской торговлей.

Маттео сразу увидел, что произошло у восточного причала.

Вчера там стояла восточная галера «Святая Лучия», тяжело осевшая под грузом перца, сахара, масла и дорогих тканей. Теперь ее ватерлиния поднялась почти на локоть. Разгрузка продвинулась быстрее обычного, но больше половины груза еще оставалось в трюме. На настиле рядами стояли тюки и амфоры, причем стояли не так, как приказал бы артельный старшина, а так, как Маттео велел укладывать груз после перекоса: тяжелое ближе к вывозу, легкое дальше, свободный проход посередине, канаты не поперек ног, а вдоль края.

Люди, не знавшие, что совершают производственную революцию, просто обнаружили, что меньше сталкиваются и реже ждут друг друга. Это понравилось им настолько, насколько вообще грузчику может понравиться работа. Даже Беппо, человек, считавший всякое движение заговором против отдыха, переносил мешки без обычной промежуточной остановки на обсуждение несправедливости мира.

Возле весов стоял Бруно. Его тяжелое красное лицо выглядело сегодня сероватым, а глаза бегали от Маттео к лоджии над складом. Там, за широким окном с распахнутыми ставнями, виднелся женский силуэт.

— Вот он, синьора, — крикнул Бруно наверх. — Маттео Боччо, как велели.

Силуэт не ответил. Бруно повернулся к Маттео и заговорил тише:

— Если скажешь лишнее, твоя отсрочка закончится раньше вечерни.

— А если не скажу?

— Тогда закончится после.

— Вы умеете поощрять верность, старшина.

— Я умею находить трупы в гавани.

Маттео посмотрел ему в глаза и увидел там не привычную злобу, а страх. Это было полезное открытие. Бруно боялся хозяйки груза сильнее, чем Маттео боялся Бруно, хотя вряд ли вдова Спинола собиралась отрезать ему большой палец. Возможно, у богатых людей имелись способы хуже.

— Ступай наверх, — сказал старшина. — И не воображай, будто чистое окно означает чистые дела.

Лестница в лоджию начиналась внутри соседнего помещения, где хранились кипы хлопка и связки тростника. У нижней ступени Маттео остановил управляющий Бьянки — тот самый худой пожилой человек, который остановил нож Бруно перед портовым разбором. Его звали мессер Арнальдо. Он носил на поясе чернильницу, связку ключей и нож, причем чернильница выглядела самым опасным предметом.

— Оружие оставьте здесь, — сказал он.

Маттео вынул из-за пояса старый рабочий нож.

— Все оружие.

— Крюка у меня нет.

— Я говорю не о крюке.

Арнальдо указал на его язык.

— Это пришито.

— Тем хуже. Поднимайтесь.

Ступени были дубовыми, не новыми, но крепкими. На третьей Маттео заметил свежую царапину, на пятой — зернышко перца, на седьмой чешуя под рубахой стала горячее. За дверью находился человек, способный повлиять на его судьбу, и драконий дар, похоже, любил долги, собственность и опасные переговоры. Маттео начинал подозревать, что чешуя принадлежала не просто дракону, а дракону-бухгалтеру, существу особенно страшному и, вероятно, бессмертному.

Он постучал.

— Войдите, Маттео Боччо, — произнес женский голос. — Пока я не решила, что вы уже убежали.

Лоджия занимала весь верхний этаж склада. Комната была просторной, но не роскошной в обычном смысле: здесь не имелось бесполезных статуй, золотых чаш или ковров, о которые удобно спотыкаться. Каждый дорогой предмет служил делу. У стены стояли три расписных сундука с железными накладками; возле окна — длинный стол, заваленный счетными досками, свитками и восковыми табличками; в медном жаровнике краснели угли, над которыми сушились полоски апельсиновой корки. На полках теснились образцы товаров: шерсть, зерно, квасцы, шафран, кусочки древесины, мотки шелка и маленькие мешочки с надписями. Из широкого окна открывалась гавань, два склада Спинолы и сразу три пути для бегства: по лестнице, через соседнюю кровлю и вниз по грузовой веревке.

Маттео отметил это невольно и только потом увидел женщину у стола.

Бьянка Спинола была не похожа на вдову из тех, кого он успел заметить в Сан-Верено. Те носили черное, сутулились под взглядами соседей и всем видом сообщали, что покойный супруг оставил им лишь скорбь, детей и спорный дом. На Бьянке было темно-синее платье из тонкой шерсти, отделанное у горла серебряной тесьмой. Волосы цвета зрелого каштана она убрала под легкое покрывало, но несколько прядей выбились у виска, словно даже они не признавали окончательных распоряжений. Ей можно было дать двадцать семь или тридцать лет; взгляд серых глаз прибавлял еще десять, улыбка отнимала пять, а спокойствие человека, привыкшего ставить цену всему вокруг, делало возраст несущественным.

Она сидела боком к двери, перебирая костяшки на счетной доске. Пальцы двигались быстро. Маттео успел различить столбцы груза и причальных платежей, но не успел понять итог, когда она толкнула последнюю костяшку.

— Восемь лир, четыре солида и девять денаро, — сказала Бьянка. — Именно столько мне стоило бы обычное усердие Бруно до послезавтрашнего полудня. Сегодняшнее необычное усердие стоит меньше. Я не люблю чудес, которые уменьшают расходы: за ними обычно стоит человек, желающий получить разницу.

— Доброе утро, синьора.

— Для кого?

— Еще не решил.

Ее губы дрогнули, но улыбки не получилось. Она указала на табурет напротив стола. На нем лежала подушка, слишком тонкая, чтобы обеспечить удобство, но достаточно дорогая, чтобы гость чувствовал себя обязанным.

— Садитесь. Вино будете?

— Если оно не входит в долг.

— Все входит в долг, Маттео. Даже воздух, если дышать им в чужом доме. Но за вино я пока не запишу.

Она налила из кувшина в две небольшие чаши. Вино оказалось разбавленным водой и приправленным чем-то травяным. Рядом лежали ломти овечьего сыра, хлеб и несколько оливок. Маттео понял, что голоден, но взял только сыр. Бьянка это заметила.

Люди, владевшие складами, редко смотрели просто так. Их взгляд всегда был разновидностью описи.

— Вы родились в Сан-Верено? — спросила она.

Маттео прожевал сыр, выиграв несколько секунд. В памяти тела всплыла тесная комната, запах сушеной рыбы, женская рука с ожогом на запястье, церковный двор и мальчишки, кидавшие камни в колокол. Но воспоминания прежнего Маттео приходили кусками и не слушались приказов. Иногда он знал имя переулка, иногда не мог вспомнить лицо матери.

— В деревне к северу от города, — ответил он. — Отец привез меня сюда ребенком.

Бьянка подтолкнула к нему чашу.

— Любопытно. Ваш отец, Джанно Боччо, родился у рыбных ворот, а мать продавала лук возле старой цистерны. Я покупала у нее, когда мне было десять. Она всегда обвешивала покупателей на одну луковицу, но выбирала худшую, поэтому совесть ее оставалась почти чиста.

Маттео отпил вина. Первая ложь прожила меньше минуты.

— Значит, память меня подвела.

— В двадцать лет? Дурное начало. Мои счетоводы теряют память только после сорока, когда надеются, что возраст будет принят как оправдание.

Она не стала развивать тему, а взяла маленькую восковую табличку.

— Вчера вы велели носильщикам ставить амфоры масла не у стены, где их место, а возле западных ворот. Почему?

— Там было свободнее.

— Там никогда не бывает свободнее. Западные ворота ведут к улице медников, и у каждого медника есть телега, которой он считает нужным перегородить проезд.

Маттео покрутил чашу. Он уже понял, что собеседование устроено не ради ответа. Бьянка знала слишком много и хотела посмотреть, как он станет выкручиваться.

— Я видел, что за ними придут утром, — сказал он.

— Не видели. За ними должны были прийти после вечерни. Приказчик владельца прибыл на рассвете, потому что его жена родила двойню и выгнала его из дома за бесполезность. Вы не могли этого знать.

Вторая ложь умерла еще быстрее первой.

— Тогда мне повезло.

— Красивое слово для человека, который за несколько дней остановил падающий штабель, нашел ошибку в весах Бруно и ускорил разгрузку галеры. Я бы тоже хотела столько везения, но боюсь, придется платить церковную десятину.

Маттео положил сыр на хлеб и почувствовал под рубахой слабое тепло чешуи. Комната проступила сетью тяжестей. Сундуки у стены были полны неодинаково: в левом лежало что-то плотное, вероятно монеты или металлические слитки; средний хранил ткани; правый казался почти пустым, если не считать тяжелого предмета у задней стенки. Балка над окном была надежна, а вот каменный карниз снаружи держался плохо. Бьянка сидела так, чтобы видеть дверь, окно и отражение лестницы в полированной медной тарелке.

Она не просто имела пути для бегства. Она заранее выбрала лучший.

— Вы умеете читать? — спросила она.

— Немного. Церковные надписи, метки на тюках.

Бьянка повернула к нему лежавший на столе лист и постучала ногтем по строке.

— Что здесь написано?

Буквы были латинскими, знакомыми и одновременно непривычными. Максим когда-то учил английский, разбирался в кодах портов, документах и международных накладных; Маттео знал разговорную речь этого мира и отдельные письменные слова. Сочетание двух памятей позволяло угадывать больше, чем следовало грузчику.

— «Две кипы тонкой шерсти, весом…»

— Это не шерсть. Это воск.

Он наклонился ближе. Слово действительно означало воск; память тела подсказала это с запозданием.

— Плохой свет.

— Окно открыто.

— Слишком хороший свет.

На этот раз Бьянка улыбнулась. Улыбка была короткой, но изменила ее лицо сильнее, чем яркое солнце меняет море. Маттео немедленно решил не доверять этой улыбке, потому что приятные вещи в Сан-Верено обычно стоили дороже неприятных.

— Третья ложь, — сказала она. — Происхождение, амфоры, грамотность. Теперь расскажите, зачем вы ночью забрались на склад Бруно.

Чаша замерла у его губ.

Внизу кричали счетчики, скрипели блоки, кто-то ругал святого Верена за неудачно завязанный узел. Голоса доходили ясно, но комната словно отделилась от порта. Маттео подумал о перекошенной черепице, надрезанном мешке, дешевом крюке и бесформенных следах в пыли. Ничто из этого не указывало на него или Рину. Значит, Бьянка блефовала.

— Я ночевал в ночлежке, — ответил он.

— Знаю. Мой приказчик слышал, как Пьетро подтвердил это утром. Но пролом находится в двух скатах от чердачного окна вашей ночлежки, а Бруно почему-то первым спросил именно вас.

— Бруно обвинит меня и в плохой погоде.

— Поэтому я пока задаю вопросы, а не зову пристава.

Она говорила спокойно, без нажима, и от этого становилось неприятнее. Бруно угрожал пальцами и морем, потому что не умел представить ничего тоньше. Бьянка лишь складывала факты, а Маттео сам чувствовал, как вокруг него сужается пространство.

Он мог рассказать о Рине и долговой дощечке, но не знал, насколько вдова связана с Бруно. Ее перец лежал на его складе, ее управляющий наблюдал за портом, ее люди знали слишком многое. Выдать гоблинку было легко и глупо. Можно было придумать женщину, вино, спор, украденный нож, однако четвертая ложь лишь подтвердила бы, что Бьянка способна ловить его сколько угодно.

Поэтому он выбрал правду, но не ту, о которой спрашивали.

— Я хочу разбогатеть, — сказал Маттео. — И не потерять пальцы раньше, чем разбогатею.

Бьянка перестала двигать костяшки.

За окном чайка вырвала кусок рыбы у мальчишки и была проклята им до седьмого колена. В жаровнике лопнула апельсиновая корка. Вдова смотрела на Маттео так долго, что он успел пожалеть о честности, а потом пожалеть о сожалении.

— Вот это, — наконец произнесла она, — звучит подозрительнее всего.

— Почему?

— Бедняки обычно говорят, что хотят справедливости. Купцы — что хотят обеспечить детей. Дворяне желают служить городу, монахи — Господу, а нотариусы — закону. Деньги при этом нужны всем, но признаются в этом только люди очень честные или очень опасные. На честного вы пока не похожи.

— Значит, у меня остается надежда.

— Не торопитесь. Опасных людей я тоже предпочитаю проверять.

Она встала и подошла к окну. Двигалась Бьянка без суеты, но в каждом жесте ощущалась уверенность хозяйки, которая знает цену пола под ногами, платья на плечах и мужчине за спиной. Маттео отметил узкую талию, прямую спину, легкий запах лаванды и тут же мысленно выругался. В его положении романтические мысли были разновидностью налога на глупость, а Бьянка наверняка взимала его без скидок.

— Посмотрите вниз, — сказала она.

Он подошел. С высоты лоджии порт выглядел иначе. На уровне причала движение казалось хаосом, в котором каждый человек кричал и толкался по личным причинам. Сверху обнаруживались потоки. Носильщики шли от галеры к весам, от весов к складам, от складов к телегам. Там, где пути пересекались, возникали заторы. Там, где приказчики задерживали тюки ради записи, росли кучки груза. Пустые носилки возвращались тем же проходом, по которому двигались нагруженные люди, заставляя всех выворачиваться и ругаться.

— Вчера с «Лучии» сняли на сорок три мешка больше обычного, — сказала Бьянка. — При этом Бруно нанял на шестерых людей меньше, чем позавчера. Один носильщик ушиб ногу, двое подрались, трое исчезли после полудня. Объясните.

Маттео посмотрел вниз, и в голове Максима Лаврова словно распахнулась знакомая дверь. Перед ним больше не было средневекового причала с грязью, курами и людьми, не знающими слова «логистика». Был терминал — примитивный, ручной, опасный, но терминал. Судно у причала платило за время. Груз проходил через контроль веса. Складские площади были ограничены. Транспорт прибывал неравномерно. Рабочая сила распределялась по привычке и старшинству, а не по задаче. Из всех современных инструментов у него не осталось ни компьютера, ни рации, ни погрузчика, зато имелись глаза, веревки и человеческая жадность, которая во все века работала без обновлений.

— Они меньше ходили пустыми, — ответил он. — После падения штабеля тяжелые мешки понесли на ближнюю площадку, а легкие тюки — дальше. Пустые носилки возвращали вдоль воды. Амфоры оставили у ворот, потому что их должны были вывезти раньше остальных, хотя я этого не знал. Носильщики перестали ждать у весов, потому что я велел ставить груз в три ряда: непроверенный, взвешенный и спорный.

Бьянка повернулась к нему.

— Вы велели?

— Кричал громче других. В порту это почти одно и то же.

— Бруно утверждает, что распоряжался он.

— Тогда спросите, почему сегодня его люди снова складывают масло у западных ворот. Если он понимает причину, значит, распоряжался он.

Бьянка выглянула вниз. Как раз в этот момент Бруно орал на грузчика, требуя перенести амфору обратно к стене. Управляющий Арнальдо что-то сказал ему, и старшина замолчал, будто проглотил собственную ругань.

— Продолжайте, — сказала вдова.

Маттео взял со стола пустую восковую табличку. Бьянка приподняла бровь, но не остановила его. Стилус был костяным, с плоским концом для стирания. Маттео провел на воске прямоугольник причала, обозначил галеру, весы, складские ворота.

— Сейчас у каждого приказчика свои метки. У одного красная краска, у другого крест, у третьего зарубка, которую не понимают люди соседнего склада. Грузчики читать не умеют, счетчики кричат, хозяева требуют, чтобы их товар лежал отдельно. В итоге мешок несут туда, где он должен ждать хозяина, а потом снова тащат к телеге. Два движения вместо одного.

— Владельцы не согласятся смешивать товары.

— Не нужно смешивать. Нужно разделить площадку по времени вывоза, а внутри каждого участка — по владельцам. То, что заберут сегодня, кладем у ворот. Завтрашнее — во второй ряд. То, что уйдет в склад надолго, — к дальней стене. На каждом грузе веревка своего цвета. Красная — масло, синяя — ткань, желтая — пряности, некрашеная с двумя узлами — шерсть. Один узел — проверено на весах, два — записано, три — можно вывозить.

Бьянка взяла табличку из его рук. Ее пальцы коснулись его пальцев лишь на мгновение, однако прикосновение оказалось прохладным и отчетливым. Она изучила схему.

— Цветная шерсть стоит денег.

— Потерянный день у причала стоит больше.

— Краска линяет.

— Тогда узоры узлов.

— Носильщики перепутают.

— Первые два дня — да. На третий станет проще, чем слушать писца. А тому, кто перепутает, платите меньше за спорный мешок.

— Это жестоко.

— Это понятно.

— Иногда одно и то же, — заметила Бьянка.

Она вернулась к столу, села и стала считать. Костяшки защелкали так быстро, что Маттео вспомнил клавиатуру ноутбука и вечерние таблицы, от которых болели глаза. В прошлой жизни он строил модели оборота контейнеров, рассчитывал окна прибытия, спорил с таможней и убеждал начальство, что дополнительный тягач обойдется дешевле простоев. Тогда он считал эти задачи скучными и мечтал уехать куда-нибудь, где не будет портов, графиков и людей, требующих невозможного к пятнице. Судьба услышала его невнимательно и отправила в порт, где невозможное требовали к вечернему колоколу.

— Сколько человек вы поставите на галеру? — спросила Бьянка, не поднимая глаз.

— Смотря какой груз.

— Тридцать кип шерсти, восемьдесят амфор масла, двенадцать ящиков стекла, шесть мешков перца и четыре сундука владельца. Обычная команда — двадцать два носильщика.

— Двадцать два мешают друг другу. Шестнадцать на перенос, четверо на прием и размещение, двое на возврат носилок. Отдельная пара для стекла, когда освободится проход.

— Вы только что получили двадцать четыре.

— Пара для стекла из тех шестнадцати. Начнет со стекла, потом перейдет на шерсть.

— А масло?

— Четыре пары, потому что амфору несут вдвоем. Но пары нужно подобрать по росту. Сейчас высокий идет с низким, и каждый второй шаг они выравнивают носилки.

Бьянка снова двинула костяшки.

— Плата идет за число переносов. Если сильным достанутся тяжелые тюки, они заработают меньше слабых, которые станут бегать с легкими.

— Платите не за перенос, а за условный вес. Тяжелый мешок — два знака, легкий — один. Или оставьте оплату, но меняйте пары после каждого десятка.

— Люди Бруно не умеют считать до десяти.

— Зато умеют делить деньги.

Она посмотрела на него поверх доски.

— Вы когда-нибудь управляли артелью?

— Нет.

— Торговали?

— Нет.

— Служили писцом?

— Нет.

— Учились в монастыре?

— Я похож на человека, которого монахи терпели бы дольше недели?

— Вы похожи на человека, которого могли выгнать за кражу книг.

Маттео рассмеялся. Бьянка не присоединилась, но серые глаза потеплели.

— Откуда вы это знаете? — спросила она.

Вопрос прозвучал просто, и именно поэтому был опасен. Маттео не мог рассказать о контейнерных терминалах, погрузчиках, штрихкодах и своей смерти под стальной коробкой. Даже если бы Бьянка поверила, это не сделало бы его жизнь легче. В лучшем случае его продали бы епископу как чудо, в худшем — как ересь, причем цена наверняка оказалась бы одинаковой.

— Я носил грузы, — сказал он. — Если долго носить чужую глупость на собственной спине, начинаешь понимать ее устройство.

Бьянка медленно кивнула.

— Неплохой ответ. Почти правдивый.

Она позвала Арнальдо. Управляющий вошел так быстро, будто стоял за дверью и прислушивался, что, вероятно, соответствовало действительности.

— Сколько мы заплатим за третий день стоянки «Лучии»? — спросила Бьянка.

— Две лиры городу, восемь солидов пристани, четыре — береговой страже, еще два — братству святого Верена за право не разгружаться в праздник, который наступит только через неделю.

— Братство можно не платить.

Арнальдо кашлянул.

— Тогда праздник для нас начнется завтра.

— Разумеется. Сколько всего?

— Две лиры и четырнадцать солидов, если никто не вспомнит о якорном сборе.

— Вспомнят.

— Тогда три и девять.

Бьянка подвинула ему табличку Маттео.

— Этот молодой человек утверждает, что закончит разгрузку за два дня.

Арнальдо посмотрел на схему, потом на Маттео, затем снова на схему. Лицо его сохраняло почтительность, но в глубине глаз мелькнуло оскорбление профессионала, которому предложили поверить оборванцу.

— Этот молодой человек вчера был грузчиком Бруно, синьора.

— Сегодня он тоже грузчик Бруно.

— Тогда почему говорит как приказчик?

— Возможно, болезнь. В порту бывают странные лихорадки.

— От такой обычно лечат палкой, — сказал Арнальдо.

— Поэтому у нас так мало хороших приказчиков.

Управляющий снова изучил табличку. Он оказался умнее, чем хотел показать. Через минуту спросил:

— Телеги будут прибывать не по порядку.

— Поставьте мальчишку у рыбных ворот, — ответил Маттео. — Он увидит знак владельца и прибежит раньше телеги. За это давайте ему медяк. Тогда нужный груз успеют поднести к выходу.

— Мальчишка возьмет медяк и убежит.

— Первый — возможно. Второй захочет получать по медяку каждый день.

— А если приедут сразу три телеги?

— Не пускайте их к складу. Пусть ждут на площади.

— Возчики начнут ругаться.

— Они и сейчас ругаются, только при этом перегораживают ворота.

Арнальдо склонил голову. Возражения у него не закончились, но превратились из презрительных в деловые, а это было важнее согласия.

— Цветные веревки где взять? — спросил он.

— У красильщиков остаются обрезки. Купите самые короткие, которые никому не нужны.

— После вас они сразу станут нужны и подорожают.

— Купите до того, как объясните зачем.

Теперь Арнальдо посмотрел на Бьянку. Та откинулась на спинку кресла и скрестила руки.

— Мне начинает не нравиться, как быстро он учится, — сказал управляющий.

— Он не учится, — ответила она. — Он вспоминает.

Маттео почувствовал холод между лопаток. Бьянка произнесла это без особого ударения, почти шутливо, но взгляд ее был внимательным.

— Что именно я вспоминаю? — спросил он.

— Пока не знаю. Но обязательно выясню, если это повлияет на мои расходы.

Она распорядилась принести книги разгрузки за прошлый месяц. Арнальдо ушел и вскоре вернулся с двумя толстыми связками восковых табличек. Следующий час превратился в испытание, после которого Маттео понял, почему у средневековых купцов такой суровый вид: любой человек, вынужденный сводить счета на воске, начинал ненавидеть человечество уже к обеду.

Бьянка называла грузы, дни стоянки и число работников. Маттео строил схему движения, считал потери времени, оценивал, сколько людей простаивало возле весов. Он ошибался в местных мерах, путал либры с минами, не сразу запомнил, что портовая и городская бочки масла имели разный установленный объем, который проверяли по весу воды. Арнальдо ловил ошибки с мрачным удовольствием. Бьянка исправляла его без жалости и ни разу не повысила голос.

Однако чем дольше они считали, тем яснее становился итог. Галеру действительно можно было разгрузить за два дня. Не всегда, не при любой погоде и не со всяким грузом, но в данном случае — можно. Экономия на стоянке перекрывала расходы на дополнительные веревки, мальчишку у ворот и даже премию людям.

— Две лиры, один солид и шесть денаро чистой выгоды, — сказал Арнальдо наконец. — Если ничего не разобьют.

— Они что-нибудь разобьют, — заметила Бьянка.

— Тогда одна лира и пятнадцать солидов.

— Украдут тоже, — сказал Маттео.

Арнальдо посмотрел на него с одобрением, впервые почти человеческим.

— Одна лира и девять солидов.

— Бруно потребует долю за ускорение.

— Одна лира и два солида, — вздохнул управляющий.

— Значит, дадим ему шесть, — решила Бьянка. — Он будет уверен, что получил восемь, и останется доволен.

— Как можно быть уверенным, что получил восемь, если получил шесть? — спросил Маттео.

Арнальдо и Бьянка посмотрели на него одинаково. Это был взгляд взрослых, которым ребенок задал вопрос о происхождении налогов.

— Для этого существуют счетоводы, — объяснила вдова.

Она поднялась, прошлась до окна и еще раз оглядела причал. Внизу Бруно уже успел отменить собственный приказ и теперь требовал складывать амфоры возле ворот, утверждая, что всегда так делал. Двое носильщиков спорили из-за тюка. Писец сидел на бочке и переписывал метки, стараясь не замечать, что очередь перед весами достигла воды.

— Маттео, — сказала Бьянка, — если я поставлю вас рядом с моим писцом, Бруно воспримет это как оскорбление.

— Он воспринимает как оскорбление все, кроме денег.

— Деньги тоже, если их мало. Если я заберу вас из артели, он потребует выкуп долга.

— Двенадцать денаро.

— Он назовет двадцать.

— Тогда не забирайте. Возьмите в долг.

— Людей обычно не берут в долг.

— В Сан-Верено людей обычно берут за горло. Долг будет улучшением.

Бьянка обернулась. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Маттео ощутил странное напряжение, не похожее ни на страх перед Бруно, ни на азарт удачного расчета. Он видел перед собой красивую женщину, но красота была лишь первой строкой длинной накладной. За ней шли ум, власть, одиночество, привычка не верить и едва заметная усталость в уголках глаз. Бьянка тоже разглядывала его не как грузчика. Возможно, как инструмент. Возможно, как риск. В ее мире разница между первым и вторым определялась тем, кто держит рукоять.

— Испытательный срок, — сказала она. — Десять дней. Вы остаетесь в артели Бруно, но во время разгрузки моего груза подчиняетесь Арнальдо. Получаете два денаро в день сверх платы грузчика и еду. Если ваша система сработает, станете младшим учетчиком.

— Три денаро.

Арнальдо издал тихий звук, похожий на скрип закрываемого сундука.

— Два, — повторила Бьянка.

— Тогда еда дважды в день.

— Один раз, но столько, сколько сможете съесть.

— Это опасное обещание человеку из ночлежки.

— Я видела, как вы взяли один кусок сыра и полчаса держали его в руке. Вы умеете быть голодным осторожно.

Он снова почувствовал, что его рассматривают насквозь.

— Два денаро, две еды и новая рубаха, — сказал Маттео.

— Туника. Рубаху вы купите сами.

— Туника и пояс.

— Пояс у вас новый.

— Вы и это знаете?

— Я знаю, кому принадлежит каждый мешок внизу. Неужели думаете, что не замечу пояс на человеке, которого подозреваю в краже перца?

Вот оно. Слово было произнесено мягко, но легло на стол тяжелее счетных книг.

— Я не крал ваш перец.

— У одного мешка нарушен шов, а контрольный вес не сходится на несколько унций.

Маттео вспомнил чешую, найденную среди черных зерен. Несколько унций могли означать небольшую горсть. Перец рассыпался при перекосе, часть затоптали, часть наверняка собрали грузчики. Но Бьянка спрашивала не о перце. Она нащупывала границу.

— При падении мешок разошелся по шву, — сказал он. — Недостача могла оказаться на настиле, в сапогах любого грузчика или в кармане Бруно.

— А в вашем?

— Можете обыскать.

— Если бы вы взяли перец, то не носили бы его с собой на встречу с хозяйкой груза. Хотя ваша вера в людей пока удивляет меня своей свежестью.

Она подошла к среднему сундуку, открыла его ключом и достала сложенную одежду. Туника была из добротной светлой шерсти, не новая, но чистая. На вороте сохранилась темная вышивка, на ткани — слабый запах лаванды, кедровой стружки и чего-то еще, неуловимо мужского: масла для волос, сухого вина, старого сундука.

— Принадлежала моему мужу, — сказала Бьянка. — До того как он растолстел. После смерти ему стала безразлична мода, поэтому одежда осталась мне.

— Соболезную.

— Не стоит. Вы его не знали, а он не любил неискренность, если она не приносила прибыли.

Ее голос не изменился, но Маттео заметил, как пальцы на мгновение сжали ткань. Покойный купец присутствовал в комнате невидимым третьим собеседником: в расписных сундуках, в широком столе, в половине галеры за окном и в запахе туники. Бьянка не носила показной скорби, однако память о муже была разложена по вещам так же аккуратно, как счета.

— Примерьте, — сказала она.

— Здесь?

— Нет, на площади перед рыбными торговками. Разумеется, здесь. Арнальдо, отвернитесь и сделайте вид, что вдовы не занимаются неприличными вещами вроде найма работников.

Управляющий отвернулся к окну с достоинством человека, который за долгую службу видел вещи хуже мужской спины. Маттео снял старую котту. Под ней рубаха прилипла к телу от пота и вчерашней работы. Он поймал взгляд Бьянки — быстрый, оценивающий — и неожиданно почувствовал себя неловко. Тело Маттео было худым, крепким, с молодыми мышцами на плечах и белым шрамом у ребер. Не богатырь, не красавец с фрески, но и не тот оборванец, каким он привык себя считать за последние дни.

Туника оказалась чуть широка в груди и тесновата в плечах. Маттео продел голову в ворот, расправил ткань, и комната наполнилась лавандовым запахом. Бьянка подошла ближе, поправила складку на спине, затем взялась за металлическую застежку у горла.

Ее пальцы коснулись его шеи.

Это было деловое прикосновение, такое же, каким портной проверяет ворот, а лекарь — пульс. Но Бьянка стояла слишком близко. Маттео видел тонкую светлую полоску кожи под краем покрывала, чувствовал тепло ее дыхания и едва уловимый аромат вина. Чешуя под рубахой вдруг нагрелась, словно сочла происходящее разновидностью опасного договора.

— Не двигайтесь, — сказала Бьянка.

— Я и не двигаюсь.

— Именно поэтому предупреждаю. Мужчины обычно начинают двигаться в самый неподходящий момент.

Она перестегнула застежку на соседнюю петлю, разгладила складку и отступила на полшага. Ее серые глаза поднялись к его лицу.

— Красивым мужчинам я доверяю меньше, чем честным весам.

Маттео понимал, что лучший ответ — промолчать. Хороший ответ — поблагодарить. Безопасный ответ — напомнить о работе. Он выбрал тот, который появился раньше остальных:

— Мне повезло дважды.

На этот раз Бьянка рассмеялась. Смех у нее оказался ниже, чем он ожидал, живой и короткий. Арнальдо у окна тяжело вздохнул, словно в книге расходов появилась новая, совершенно необязательная строка.

— Самоуверенность, — сказала вдова, — вам тоже придется учитывать как долг.

— Под какой процент?

— Зависит от последствий.

Она сняла с его плеча нитку. Между ними осталось расстояние, которое уже нельзя было назвать случайным. Маттео вдруг подумал, что в прошлой жизни был старше ее, хотя здесь ему двадцать; что он умер меньше недели назад, хотя память Максима ощущалась давней; что человек, чье тело он носит, возможно, когда-то видел Бьянку на рынке и даже не смел поднять глаза. Две жизни сошлись в одном мгновении, и обе одинаково не знали, что делать дальше.

Спас их Бруно.

Снизу донесся его рев:

— Кто велел вязать красное на масло? Красное — цвет долгой дороги! Масло скиснет!

Бьянка закрыла глаза.

— Арнальдо, — произнесла она, — объясните старшине, что цвет веревки не влияет на масло.

— Он не поверит.

— Тогда скажите, что веревки освятил епископ.

Управляющий направился к двери, но Маттео остановил его.

— Подождите. Если мы начнем сейчас без объяснения, люди действительно все перепутают.

— Предлагаете прочесть им лекцию? — спросила Бьянка.

— Предлагаю заплатить за первый день по старым правилам, а за каждый правильно отмеченный груз добавить одну медную четвертушку на пару. Завтра веревки будут вязать быстрее, чем священник отпускает грех богатому человеку.

— Сколько это обойдется?

— Меньше двух солидов.

— Одного.

— Полтора.

— Одного, и лишние узлы вычитаются.

— Договорились.

Бьянка протянула руку. Маттео пожал ее. У купеческой вдовы была узкая ладонь и крепкое рукопожатие. Чешуя отозвалась резким теплом, почти ожогом, и на мгновение Маттео увидел тонкую золотую линию между их руками. Она возникла и исчезла прежде, чем он успел понять, видел ли ее на самом деле.

Бьянка тоже чуть вздрогнула.

— Что? — спросил он.

— У вас горячая ладонь.

— От работы.

— Вы еще не начали.

Она отпустила его и задумчиво посмотрела на свои пальцы. Маттео спрятал руку, надеясь, что лицо не выдало тревоги.

Они спустились к причалу втроем. Новая туника сразу изменила отношение окружающих сильнее, чем любые заслуги. Вчера Маттео был оборванцем, которого можно послать под падающий груз; сегодня чистая шерсть и металлическая застежка подняли его до положения человека, которого сначала следовало выслушать, а уже потом ударить. Пьетро Репа присвистнул. Лапо сплюнул. Бруно посмотрел так, будто туника была сшита из его кожи.

— Что это значит? — спросил он.

— Синьора Спинола ставит Маттео помощником при учете ее груза, — ответил Арнальдо. — На десять дней.

— Он мой должник.

— Ваш должник останется вашим должником. Это, как я понимаю, единственная собственность, которой вы готовы делиться бесплатно.

— Он не умеет считать.

— Значит, будет хорошо смотреться рядом с вашим писцом.

Бруно открыл рот. Бьянка, до этого молчавшая, достала из кошеля серебряную монету и подбросила ее на ладони. Старшина проследил за монетой взглядом. Его возмущение сразу обрело деловой характер.

— За помехи артели полагается плата.

— Шесть солидов за ускоренную разгрузку, если «Лучия» освободит причал завтра до вечерни, — сказала Бьянка. — Ничего, если не освободит.

— Восемь.

— Пять.

— Вы сказали шесть.

— Пока вы торговались, один уже потеряли.

Бруно оглянулся на галеру, на груды товара и людей. Он пытался считать, но на лице отражалась мучительная работа, к которой оно не привыкло.

— Семь, — сказал он.

— Пять.

— Шесть, и Маттео остается моим человеком.

— Он и так остается.

— Тогда шесть.

— Хорошо. Арнальдо, запишите четыре.

— Я слышал! — возмутился Бруно.

— Прекрасно. Значит, сэкономим на свидетеле.

Старшина сдался. Серебро обладало редким талантом превращать поражение в приемлемое соглашение.

Маттео приступил к делу. Сначала все пошло именно так плохо, как предсказывал Арнальдо. Красные обрезки потерялись, синие привязали к четырем разным товарам, один грузчик сделал на веревке девять узлов, потому что считал это надежнее, а писец Бруно объявил новую систему ересью против святого Христофора, покровителя носильщиков. Никто не знал, был ли святой Христофор знаком с грузовыми метками, но писец ссылался на него уверенно.

Маттео не стал объяснять общую схему всем сразу. Он выбрал четырех самых громких артельщиков и поручил каждому цвет. Пьетро отвечал за масло, Лапо — за шерсть, Беппо — за ткани, старик Сандро — за пряности. Теперь их гордость работала на порядок: никто не хотел, чтобы его цвет перепутали. За каждый правильно проведенный десяток грузов пара получала медную четвертушку. Через час люди уже спорили не о том, нужна ли система, а о том, кто присвоил чужой узел.

Маттео ходил между галерой, весами и складом, отмечая груз на восковой табличке. Читать надписи было трудно, зато чешуя помогала со спорными грузами. Он касался амфоры и чувствовал: полная, без пустоты, тяжесть распределена ровно. В другом сосуде масло плескалось ниже горлышка на две ладони. Тюк ткани скрывал внутри тяжелую полосу — возможно, свинец для обмана весов или контрабандный клинок. После каждой проверки пальцы холодели, а к полудню в висках появилась знакомая ломота, поэтому Маттео пользовался даром лишь там, где обычного опыта не хватало. Он задавал вопросы, просил перевесить, стучал по таре и делал вид, что замечает признаки обычным опытом.

Бьянка наблюдала из лоджии. Иногда ее силуэт появлялся у окна, иногда исчезал, но Маттео постоянно ощущал этот взгляд. Он ловил себя на желании расправить плечи, говорить увереннее и двигаться так, словно носил чистую тунику всю жизнь. Это раздражало. Еще сильнее раздражало, что желание не проходило.

К полудню очередь у весов сократилась вдвое. Пустые носилки возвращались вдоль воды. Амфоры стояли ближе к воротам, тюки не перекрывали проход, а мальчишка по имени Оджерио уже дважды прибегал с известием о телеге. В первый раз он получил медяк и посмотрел на Маттео как на святого. Во второй потребовал два.

— Почему два? — спросил Маттео.

— Я теперь опытный.

— Еще раз попросишь — станешь безработным опытным.

Оджерио согласился на прежнюю плату, но потребовал кусок хлеба. Маттео дал половину своей лепешки и понял, что только что нанял своего первого портового гонца.

После полудня произошла неизбежная беда: два владельца прислали телеги одновременно. Один торговал шерстью, второй маслом, оба считали себя важнее, а их возчики имели хлысты и религиозную уверенность в собственной правоте. Телеги встретились в узком проезде перед складом, сцепились колесами и остановили движение. Через минуту вокруг собралось двадцать человек, каждый предлагал решение, требующее сначала ударить соседа.

Бруно посмотрел на Маттео с торжеством.

— Вот тебе порядок, учетчик.

Маттео оценил телеги. Развести их задним ходом было трудно. У одной ось держала больше груза, чем следовало; левое колесо стояло на рыхлой доске настила. Чешуя показала линии веса, тонкие и напряженные.

— Снимите с заднего края шерстяной телеги четыре кипы, — сказал он. — Масляную подайте на поллоктя вперед, потом поверните дышло к воде.

— Она уйдет в гавань, — заявил возчик.

— Не уйдет. Левое колесо поднимется, если четверо потянут за борт.

— А если уйдет?

— Тогда масло станет рыбьим, и вы продадите его дороже.

Люди засмеялись. Возчик хотел спорить, но Бьянка появилась в воротах.

— Делайте, — сказала она. — Если телега упадет, Маттео будет отрабатывать ее стоимость до сорока лет.

— А если не упадет? — спросил Маттео.

— Тогда до тридцати.

Они разгрузили четыре кипы. Тяжесть изменилась именно так, как он видел. Колесо приподняли, дышло повернули, телеги разошлись, не сломав ни оси, ни человека. Толпа разочарованно загудела: любое удачное решение лишало порт развлечения.

Бьянка задержалась рядом.

— Вы были уверены? — спросила она тихо.

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Уверенность — дорогой товар. Я пока продаю только достаточность.

Она посмотрела на доску, на колесо, на его руки.

— Вы видите груз иначе, чем остальные.

Маттео почувствовал, как чешуя стала тяжелее, хотя физически весила меньше монеты.

— Я смотрю, куда он упадет.

— Большинство мужчин смотрит туда только после падения.

— Поэтому большинство мужчин не получает новую тунику.

Бьянка снова улыбнулась, но любопытство из глаз не исчезло.

К вечеру трюм «Лучии» опустел больше чем наполовину. Капитан галеры, бородатый далматинец по имени Вуко, спустился на причал и потребовал объяснить, почему его сундуки еще на борту. Маттео ответил, что сундуки лежат глубже и их поднимут после масла, чтобы не задерживать проход. Вуко заявил, что капитанские вещи важнее купеческого товара. Бьянка поинтересовалась, платит ли капитан за простой собственной галеры из своего кармана. Сундуки немедленно утратили политическое значение.

Когда пробил вечерний колокол, люди закончили работу не потому, что груз иссяк, а потому, что городские правила запрещали поднимать товары в темноте без особой платы храму. Храм объяснял сбор заботой о безопасности; порт объяснял его жадностью; обе стороны были правы.

Маттео сидел на перевернутой корзине и сводил метки. Пальцы устали от стилуса сильнее, чем утром от мешков. Рядом Арнальдо проверял записи и время от времени ворчал.

— Здесь не восемнадцать амфор, а семнадцать.

— Восемнадцатую вернули на борт. Трещина в горле.

— Тогда нужно поставить знак возврата.

— Какой?

— Перечеркнутый круг.

— У вас перечеркнутый круг означает церковный сбор.

— Церковный — двойной круг.

— Здесь один.

— У вас рука дрогнула.

— Потому что ваши знаки придумал человек, ненавидевший писцов.

— Их придумал мой дед.

— Он был мудр.

Арнальдо фыркнул. Бьянка принесла им миски с похлебкой, хлеб и жареные луковицы. Хозяйки складов обычно не носили еду служащим, и управляющий посмотрел на нее с удивлением.

— Кухарка ушла к сестре, — пояснила вдова. — А служанка разбила кувшин и теперь молится, чтобы я не вычла его из жалованья. Не воображайте лишнего.

— Я никогда, синьора, — сказал Арнальдо.

— Вы воображаете больше всех, просто записываете мелким почерком.

Она села напротив Маттео. Усталость сделала ее лицо мягче. Несколько прядей окончательно выбились из-под покрывала, на пальце осталось пятнышко чернил. Маттео ел горячую чечевичную похлебку и чувствовал себя почти счастливым, что в его обстоятельствах следовало признать дурным предзнаменованием.

— Завтра закончим до вечерни, — сказал он.

— Если ветер не усилится, — ответил Арнальдо.

— Усилится после полудня.

— Откуда знаете?

Маттео кивнул на мачты. Косые вымпелы тянуло к городу, чайки садились ближе к стенам, а над морем лежала чистая полоса. Он не был моряком, но прежний Маттео знал местные признаки.

— Тогда начнем раньше, — сказала Бьянка. — Я договорюсь о малом колоколе.

— Храм возьмет плату.

— Храм всегда берет плату. Вопрос лишь в том, записать ее как расход или пожертвование. Пожертвования полезнее для души и хуже для счетов.

— А что полезнее для вас? — спросил Маттео.

— Хорошие счета. Душа моего покойного мужа уже обеспечила семье достаточно расходов.

Арнальдо поднялся, собрал таблички и ушел относить их в лоджию. Бруно задержался у ворот, наблюдая за Маттео. Его люди получили больше обычного, работали ровнее и не успели устроить ни одной серьезной драки. Старшину это не радовало. Порядок, который зависел не от него, казался угрозой.

— Не задерживайся, Боччо, — сказал он. — Умные туники легко рвутся.

— А глупые старшины?

Бруно шагнул ближе. Его кулак был тяжелым, плечо подалось вперед, и чешуя тут же показала перенос веса. Маттео успел бы отступить, но Бьянка даже не повернула головы.

— Если мой новый учетчик завтра не сможет работать, — произнесла она, — шесть солидов превратятся в ноль. А лекаря я вычту отдельно.

Кулак Бруно остановился. Он посмотрел на нее, потом на Маттео.

— Десять дней, — сказал старшина. — Потом он снова мой.

— Через десять дней, — ответила Бьянка, — мы все можем оказаться чьими-нибудь. Так устроена торговля.

Бруно ушел. Маттео проводил его взглядом.

— Он вас боится, — сказал он.

— Он боится денег, которых не получит. Не путайте это с уважением.

— А вы чего боитесь?

Вопрос вырвался сам. Бьянка посмотрела на темнеющую гавань. В сумерках мачты стояли черным лесом, за ними мерцало море, а на башнях зажигали огни. Где-то внизу плеснула рыба, и вода под причалом отозвалась густым эхом.

— Ошибиться в человеке, — сказала она после паузы. — Товар можно перепродать, корабль починить, долг взыскать с наследников. Ошибка в человеке обычно продолжает ходить рядом и объяснять, что вы сами виноваты.

— Это о муже?

— Это о вас, Маттео.

Она поднялась. Разговор закончился так же быстро, как открылся. Однако, уходя, Бьянка остановилась у лестницы.

— Завтра получите свою табличку. Не эту, рабочую, а новую. И стилус.

— Значит, испытание я прошел?

— Значит, мне дешевле дать вам табличку, чем каждый раз отбирать свои.

На следующее утро малый колокол ударил еще до рассвета. Братство святого Верена взяло за это три денаро, кувшин масла и обещание Бьянки помянуть настоятеля в молитвах, хотя он был жив и предпочитал, чтобы его поминали вином. Грузчики явились недовольные, сонные и потому менее разговорчивые. Цветные веревки уже лежали связками. Оджерио сидел у рыбных ворот, гордый должностью и полученным от Маттео обломком восковой дощечки, на которой не умел писать, но делал вид, что умеет.

Система заработала.

Не идеально — идеальные системы встречаются только в речах чиновников и отчетах людей, которые не присутствовали при работе. Разбили одну амфору. Пропал моток синей веревки. Два мешка сахара отправили не в тот склад, но вернули до того, как владелец успел потребовать возмещение. Один носильщик привязал красную метку себе на голову и утверждал, что теперь относится к маслу. Однако движение не останавливалось.

Маттео распределил людей по росту и силе. Это вызвало обиду у старших артельщиков, привыкших выбирать легкий груз, но Бьянка объявила дополнительную плату за тяжелые пары. Обида сразу стала терпимой. Он велел готовить следующий тюк до освобождения блока, чтобы кран не висел пустым. Арнальдо поставил второго писца на прием, а первого — на выдачу. К полудню трюм показал нижние доски.

Ветер усилился, как и ожидалось. Галера стала отходить от причала и дергать швартовы. Раньше работу остановили бы, но Маттео приказал перенести грузовой блок на береговую балку и поднимать последние тюки не с мачты, а с причального ворота. Бруно возражал, капитан ругался, храмовый смотритель потребовал отдельную пошлину за «необычное движение веревки». Бьянка заплатила ему одним медяком и пригрозила потребовать благословение каждого узла. Смотритель решил, что обычное движение веревки все-таки достаточно свято.

До вечерни оставались два часа, когда подняли последний мешок перца. Люди закричали, не столько радуясь успеху, сколько предвкушая шесть солидов Бруно и свою долю. Капитан Вуко велел отдать швартовы. «Святая Лучия» медленно отошла от причала, освободив место для ожидавшей галеры с лесом. Городской сборщик пошлины прибежал слишком поздно, чтобы начислить третий день, и выражение его лица доставило Бьянке, кажется, больше удовольствия, чем вся экономия.

Она рассчиталась с артелью прямо у весов. Бруно получил шесть солидов, пересчитал их трижды и все равно выглядел так, будто его обокрали. Грузчики получили добавку. Пьетро Репа тут же заявил, что новая система была его идеей; Лапо согласился, добавив, что лично придумал веревки; Беппо сказал, что всегда выступал за порядок, особенно если за него платят.

Маттео стоял в стороне, усталый, с чернильным пятном на большом пальце. Бьянка подошла к нему и протянула небольшую восковую табличку в деревянной рамке. Она была новой, гладкой, с кожаным шнурком и костяным стилусом.

— Младший учетчик на испытательном сроке, — сказала вдова. — Два денаро в день, две еды, туника и право спорить с Арнальдо только по существу.

— А с вами?

— Со мной можно спорить как угодно. Платить все равно будете вы.

Он принял табличку. Вещь была простой, но в руке ощущалась тяжелее четырех заработанных монет. Несколько дней назад Максим Лавров погиб под грузом, а Маттео Боччо проснулся должником, которому грозили отрезать палец. Теперь у него появилась должность. Младшая, временная, зависимая от каприза хозяйки, но должность. Первый уступ на стене, которую еще предстояло понять и, возможно, однажды перелезть.

— Почему я? — спросил он.

— Потому что вы сэкономили мне одну лиру и два солида.

— Арнальдо считал одну лиру и девять.

— Семь — плата за то, чтобы Арнальдо не чувствовал себя слишком умным.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Бьянка помолчала, затем добавила:

— Вы видите порядок там, где остальные привыкли к давке. Это редкость. Еще вы лжете быстро, но не жадно. Большинство мужчин пытается одной ложью купить себе весь мир и удивляется, когда получает по лицу. Вы покупаете несколько минут. Иногда именно их не хватает.

— А если я использую эти минуты против вас?

— Тогда надеюсь, что успею заметить на первой.

Она стояла близко, но теперь между ними была табличка, должность и соглашение. Это почему-то казалось интимнее прежнего прикосновения у застежки.

Солнце клонилось к башням. На воде лежала медная дорожка, паруса темнели, чайки возвращались к крышам. Склад за спиной дышал запахом дерева, масла и перца. Маттео подумал, что впервые с пробуждения не просто выжил еще один день, а изменил что-то вокруг себя. Небольшой участок порта стал работать иначе. Люди получили больше денег. Бьянка сэкономила на пошлине. Бруно разбогател на шесть солидов и от этого сделался несчастнее, что следовало считать отдельным достижением.

Из лоджии спустился Арнальдо с двумя чашами вина. Он передал одну Бьянке, другую Маттео.

— За завершение разгрузки, — сказал управляющий. — И за то, чтобы новая система не стала поводом для десяти новых налогов.

— Станет, — ответила Бьянка. — Но не раньше, чем Совет поймет, как она работает. У нас есть недели две.

Они выпили. Вино было тем же, разбавленным, но сейчас показалось Маттео лучше.

Затем снизу, из западного прохода, донесся крик.

Сначала кричал один человек, и слова нельзя было разобрать. Потом закричали сразу несколько. Кто-то уронил железный крюк; он ударил по камню с резким звоном. Голуби взлетели с крыши. Маттео увидел, как лицо Арнальдо меняется еще до того, как запах достиг лоджии.

Дым.

Тонкая серая струйка выползла из-под черепицы большого склада Бьянки. Почти сразу в щели между досками мелькнул оранжевый свет. Изнутри донесся глухой удар, будто тяжелая бочка упала набок, затем второй. Масло.

— Пожар! — закричали во дворе. — Огонь на складе Спинолы!

Бьянка поставила чашу так аккуратно, что не пролила ни капли. На одно мгновение ее лицо стало совершенно неподвижным. Потом она бросилась к лестнице.

Маттео был рядом. Они сбежали вниз, перескакивая через ступени. Во дворе уже метались люди. Одни тащили ведра неизвестно куда, другие пытались выломать боковую дверь, третьи просто кричали, потому что крик был единственной услугой, которую они готовы были оказать бесплатно.

Из-под крыши вырвался язык пламени. Внутри затрещали доски, и этот треск был хуже человеческого вопля: дерево сообщало, что огонь получил пищу и намерен остаться.

Арнальдо первым добежал до главных ворот. Потянул кольцо, ударил плечом.

— Заперто! — крикнул он.

— Открывай ключом! — приказала Бьянка.

Управляющий уже перебирал связку. Первый ключ не вошел, второй повернулся, но дверь не подалась. Он дернул сильнее, приложил ухо к щели и выругался.

— Внутренний засов?

— Нет, синьора. Цепь снаружи.

Маттео увидел ее: новая железная цепь охватывала скобы у основания дверей, а замок висел низко, прикрытый доской. Кто-то запер склад после окончания разгрузки — запер так, чтобы люди сначала тратили время на ключи. Из щелей уже валил черный дым. Внутри одна за другой лопались промасленные клепки.

Бьянка повернулась к нему. На ее щеке лежала серая полоса, глаза отражали огонь. Несколько минут назад она говорила о цене ошибки в человеке; теперь кто-то выставил ей счет.

— Там масло, шерсть и древесина, — сказала она. — Если займется крыша, загорится соседний склад.

Маттео смотрел на дым, двери, колодец в дальнем конце двора и людей, которые мешали друг другу так же, как утром у весов. Только теперь ценой задержки были не солиды.

Чешуя под туникой раскалилась. Мир снова покрылся линиями веса. Он увидел тяжелые балки за стеной, бочки, перекатывающиеся по полу, слабое место над дверным проемом и нечто плотное под досками в глубине склада. Огонь еще не успел превратить все в хаос. Пока это оставалось системой — страшной, быстро меняющейся, но системой.

А системы Максим Лавров умел разгружать.

— Арнальдо, гоните людей к колодцу, — сказал Маттео. — Бруно, тащите крюки. Синьора, прикажите всем слушать одного человека.

Бьянка даже не спросила, кого именно.

— Слушать Маттео! — крикнула она так, что перекрыла треск пламени. — Кто ослушается, лишится жалованья, работы и права жаловаться на оба несчастья!

Люди замерли всего на мгновение, но этого хватило.

Изнутри склада раздался новый удар. Двери вздрогнули, между створками выдохнуло огнем, а над крышей поднялся черный столб дыма, видимый, вероятно, даже с колокольни.

Маттео сжал новую восковую табличку, понял, что держит ее не той рукой, и сунул за пояс.

Первый рабочий день младшего учетчика закончился.

Начиналась работа, за которую никто не обещал платить.

Глава 5. Саламандра ищет очаг

Пожар, как и большинство больших несчастий, сразу обзавелся людьми, которые точно знали, что следовало делать за минуту до его начала.

— Ломайте ворота! — кричал бондарь с обручем через плечо.

— Не трогать! Там масло! — орал ключник.

— Воду сюда!

Посреди двора уже передавали ведра, хотя цепь еще не сложилась и половина воды доставалась мостовой. Дым выжимался из-под тяжелой желобчатой черепицы, стлался по скату, а потом вдруг поднимался черным столбом, и в его густоте вспыхивали искры. За стянутыми цепью воротами что-то гулко покатилось, ударилось в стену и лопнуло. Из нижней щели вытекла тонкая блестящая струйка масла. Она ползла по камню почти невинно, пока из щели не высунулся огненный язычок и не лизнул ее.

Маттео увидел, как пламя побежало к людям.

— Землю на порог! — крикнул он. — Не воду, землю! Бруно, крюками оттащите всех от ворот. Арнальдо, сколько внутри людей?

— Никого. После разгрузки я велел закрывать склад.

— Кто закрывал?

Худой ключник Герардо, стоявший у цепи с такой физиономией, будто его уже повесили, а тело забыло об этом, поднял дрожащую руку.

— Я, синьор Арнальдо. Обошел нижний этаж, проверил боковые двери, видел, как последний счетчик вышел. После полудня кузнечный подмастерье принес новую цепь, ту самую, что вы заказали после недавнего взлома. Я накинул ее поверх обычного замка, как вы велели.

Арнальдо закрыл глаза. Заказ он помнил, двойной запор одобрил сам и теперь расплачивался за разумную предосторожность, которая выбрала самое неподходящее мгновение, чтобы сделаться смертельной. Герардо не нарушил приказа; он лишь обошел склад так, как люди обходят знакомое помещение, — глядя туда, где привыкли видеть людей, и не заглянув за тюки верхней галереи.

Пламя на пороге вздулось. Бруно с тремя грузчиками подтащил корзину земли, и они стали швырять ее лопатами, сбивая огненную дорожку. Земля ложилась темными комьями, впитывала масло и дымилась. Один подмастерье все-таки плеснул туда ведро; огонь распластался шире, люди шарахнулись, а Бьянка молча вырвала у него ведро и надела ему на голову. Подмастерье не обиделся, потому что хозяйка горящего склада была вдовой, богата и имела полное право выражать скорбь доступными средствами.

— Главные ворота не открывать, — сказал Маттео. — Пока створки держат, огню не хватает воздуха. Откроем — он выдохнет прямо во двор. Где боковые двери между отсеками?

Арнальдо ткнул в длинную стену склада. Каменный низ тянулся почти на сорок шагов; над ним поднимался деревянный верх с крытой галереей и тремя погрузочными окнами. Склад строили не сразу. В древний известняковый корпус сначала пристроили кирпичный отсек, потом еще один, и каждый владелец считал своим долгом оставить потомкам стену, порог и судебную тяжбу о ширине проезда. Между отсеками стояли толстые поперечные стены. С улицы в каждый вела своя дверь.

— Ближний к гавани — масло и пакля, — быстро сказал Арнальдо. — За первой стеной книги, сундуки и тюки тонкой шерсти. За второй ткани. Дальше воск, мыло и красители. Огонь пока в первом.

— Отпирайте дальние двери. Выносим книги, сундуки и ткани. Масло бросаем.

Бьянка резко повернулась к нему.

— Там восемнадцать бочек, за которые я еще не получила страховую долю.

— Теперь получите угли. Люди дороже.

Маттео ожидал спора, но она только стиснула челюсть и кивнула.

— Слышали? — крикнула Бьянка приказчикам. — Масляный отсек не трогать. Книги сначала, затем ткани. Кто понесет личный сундук вместо счетного, лишится обоих!

По двору прокатился звон. Мальчишка Оджерио, еще утром гордившийся должностью гонца, стоял возле коновязи и молотил железным черпаком по большой сковороде. Сковорода принадлежала рыбнице и сопротивлялась оповещению города глухим сердитым лязгом.

— Пожар! — кричал Оджерио между ударами. — Склад горит! Ведра несите! Кто украдет ведро, того синьора Бьянка найдет!

Последнее обещание действовало лучше колокола. Из соседних домов выбегали люди: женщины в длинных рабочих туниках, подобранных у пояса; кожевники с ведрами, почерневшими от дубильного раствора; монастырский служка с кропилом; два моряка, уже пьяные настолько, чтобы считать огонь личным оскорблением. Рыбница примчалась за сковородой, увидела пламя и вместо ругани сунула Оджерио другой черпак, побольше.

Маттео на мгновение вспомнил красные коробки на стенах терминала, датчики под потолком, пронзительную сирену и строгую надпись: «При пожаре не пользоваться лифтом». Тогда ему казалось чудовищной отсталостью, если подрядчик загромождал путь к огнетушителю пустым поддоном. Здесь огнетушителя не было, путь к колодцу перегораживала телега с навозом, а сигнализацию изображал мальчишка, избивающий кухонную утварь. И все же принцип оставался тем же: тревогу должен услышать каждый, а потом каждый обязан знать, куда бежать. Иначе люди с лучшими намерениями составляют живую пробку.

— Две цепи! — крикнул он. — Полные ведра от колодца вдоль стены, пустые обратно по двору. Не пересекайтесь. Воду на соседние крыши и войлок, не на горящее масло. Беппо, убери телегу. Пьетро, считай людей у боковых дверей. Кто вошел, должен выйти!

— Я не писец, — отозвался Пьетро Репа.

— Клади камешек за каждого вошедшего. Убирай за каждого вышедшего.

Приказ оказался понятен. Телегу вытолкнули в переулок, лошадь по дороге попыталась съесть монастырское кропило и была проклята служкой. Люди выстроились от колодца. Кожаные ведра, тяжелые и мягкие, пошли по рукам; вода плескалась на рукава, чулки и обмотки, превращая двор в грязное мелкое озеро. С крыши соседнего склада свесили грубые войлоки. Их мочили снова и снова, а двое ловких матросов баграми сбрасывали на мостовую тлеющие щепки.

Только когда движение приобрело ритм, Маттео услышал крик сверху.

Сначала он принял его за визг балки. Потом в левом погрузочном окне показалось лицо, черное от копоти.

— Здесь люди! — надсадно закричал мужчина. — Помогите! Лестница горит!

Арнальдо побелел.

— Никколо. Мой писец.

Рядом с мужчиной мелькнула детская рука.

— И Томмазино, — выдохнул Герардо. — Святые заступники… Мальчишка-подручный. Они считали остатки на верхней галерее. Я не видел их за тюками.

Внутри треснуло так, словно великан переломил скамью. Из второго окна выбросило искры. Никколо отшатнулся, прикрывая мальчика своим рукавом.

— Не открывать ворота! — закричал он сверху. — Лестница внизу вся в огне!

Люди во дворе бросились к главному входу. Маттео встал поперек.

— Назад! Через ворота не успеем. Подъемник!

Возле причального края стояла деревянная грузовая стрела, которой днем снимали мешки с галеры. Толстый вертикальный столб был врыт в каменную тумбу и стянут железными обручами; поперечная стрела поворачивалась на бронзовом пятнике, а канат шел через два блока к большому вороту. После разгрузки конец стрелы оставили над водой. До верхнего окна склада не хватало нескольких локтей, зато механизм можно было развернуть.

Маттео добежал до основания и прижал ладонь к столбу. Золотая чешуя под туникой отозвалась горячим уколом. Он ощутил тяжелую стрелу, напряжение от собственного веса каната, вбитые в камень лапы и одну опасную трещину в верхней цапфе. Трещина была старой и пока держала. Максим в прежней жизни не управлял средневековыми подъемниками, но он слишком часто видел, как любой механизм становится бесполезным, если вокруг него собираются пять начальников и ни одного стропальщика.

— Ворот свободен! — крикнул он. — Шестеро на рукояти. Еще четверо — на оттяжку. Поворачиваем стрелу к окну медленно, без рывка. Нужна грузовая сеть.

— В ней людей не возят, — возразил Бруно, подбегая следом. — Она для тюков.

— Люди сейчас легче тюков и дороже масла.

— Цапфа скрипит.

— Без рывков. Крутите ровно.

Бруно выругался, но встал к вороту. Грузчики налегли на рукояти. Дерево застонало, канат натянулся, стрела нехотя поползла над двором. Маттео держал ладонь на столбе и чувствовал движение центра тяжести. Когда двое разом рванули оттяжку, цапфа дрогнула.

— Стой! Не тянуть слева! Пьетро, отпусти на ладонь. Бруно, полоборота воротом вверх. Теперь снова.

Механизм слушался плохо, зато люди начали слушаться хорошо. Конец стрелы прошел над мокрым войлоком и остановился напротив погрузочного окна. Снизу подняли прямоугольную сеть из толстой пеньковой веревки, по углам которой были укреплены деревянные планки. Днем в ней переносили тюки шерсти; теперь она раскачивалась возле стены, цепляясь за кирпичи.

— Никколо! — закричал Маттео. — Сначала мальчика в середину. Сам встанешь на колени и обхватишь его. Канат вокруг спины не обматывать!

Писец высунулся из окна. Его длинные волосы обгорели с одной стороны, на серой котте тлела дыра.

— Я не достану!

— Достанешь, когда сеть качнется к стене. Не прыгай раньше команды.

Маттео велел ослабить оттяжку, потом резко выбрать. Сеть пошла маятником и ударилась о кладку под окном. Никколо спустил в нее мальчика, но тот вцепился в подоконник и закричал. Огонь за их спинами уже лизал перила галереи. На мальчике была одна льняная рубашка и короткие чулки; один башмак он потерял, босая пятка почернела от сажи.

— Томмазино! — крикнула из толпы женщина. — Слушай синьора Маттео!

Маттео не знал, когда успел стать синьором, но спорить с повышением было некогда.

— Смотри на меня, Томмазино! Правую ногу в сеть. Теперь левую.

Мальчик всхлипнул, но послушался.

Никколо перевалился следом, упал на колени и накрыл мальчика телом.

— Поднимаем на локоть! — приказал Маттео. — Потом от стены. Без рывка!

Сеть оторвалась от подоконника. В это мгновение внутри склада обрушилась лестница. Пламя вырвалось в окно, облизало пустой каменный проем и вздулось над головами спасенных. Томмазино завизжал. Никколо прижал его крепче. Кто-то у ворота испугался и отпустил рукоять; ворот дернулся назад, сеть просела.

Маттео бросился к рукояти, но Бруно уже перехватил ее плечом.

— Держать, паршивцы! — заревел старшина. — Уроните писца — кто вам плату запишет?

Этот довод вернул людям мужество. Стрелу отвели от стены, сеть опустили во двор. Томмазино вытащили первым. Женщина, оказавшаяся его теткой, ударила мальчика по затылку, обняла, снова ударила и принялась благодарить всех святых, не выпуская его из рук. Никколо попытался встать, сел обратно и хрипло спросил, сохранились ли его таблички.

— Где они? — спросил Арнальдо.

— Бросил наверху.

— Тогда не сохранились.

Писец заплакал. Не от утраты записей — просто теперь, когда земля была под ним, телу разрешили испугаться.

Маттео выдохнул и понял, что все это время почти не дышал. Он боялся — не красиво и не возвышенно, а до слабости в коленях, до кислого привкуса во рту; просто привычка Максима разбирать аварию на действия не позволяла страху выбирать действия за него. В носу стоял запах мокрой пеньки. На миг вместо двора он увидел желто-черные синтетические стропы, контейнерную площадку под дождем и молодого докера, которого когда-то сняли с верхнего яруса после отказа штабелера. Тогда у Максима были рация, подъемная платформа, каски и аварийная команда. Здесь сеть пахла овцой и плесенью, мальчик был бос, а единственным средством связи служил человек, способный перекричать пожар. Но правило не изменилось: сначала живые, потом груз, потом объяснение человеку, который потребует вернуть груз вперед живых.

— Маттео! — окликнула Бьянка.

Он обернулся. Из-под кровли первого отсека показались языки пламени. Тяжелая черепица нагревалась, трескалась и съезжала вниз. Один желобчатый кусок разбился у ног вдовы.

— Переход к лоджии, — сказала она. — Если загорится, огонь пойдет на мой дом.

Над узким проездом между складом и купеческой лоджией тянулась крытая деревянная галерея. По ней приказчики ходили, не спускаясь в грязь, и переносили книги в дождь. Теперь резные стойки уже дымились, а под крышей галереи гулял горячий воздух. Переход соединял горящий отсек с помещением, где еще утром Бьянка угощала Маттео сыром и ловила его на лжи.

— Срываем его стрелой, — сказал Маттео.

— Там мои свадебные сундуки.

— Прикажите вынести. Переход придется сбросить.

Бьянка кивнула.

Грузовую сеть сняли. Вместо нее к крюку привязали толстый канат, конец обнесли вокруг крайней стойки перехода. Рина Меднозубка появилась именно в тот миг, когда трое людей безуспешно пытались затянуть узел. Она спрыгнула с навеса, отстранила Беппо и осмотрела крепление.

На гоблинке была короткая кожаная куртка поверх ржаво-коричневой туники, семь ножей располагались по ней с деловой аккуратностью, а медные серьги блестели сквозь сажу.

Маттео снял с пояса железное кольцо и протянул ей.

— Мне нужна обещанная услуга. Проверь крепление у крюка.

Рина забрала кольцо и дернула канат.

— Узел придется переделать.

Она быстро связала двойную петлю и проверила ее всем весом. Бьянка задержала взгляд на железном кольце, но ничего не спросила.

— Людей из лоджии выводить? — спросила она.

— И вынести пергаменты со свадебными сундуками.

Бьянка отправила служанок наверх. Маттео поднял руку.

— Все за стену. По моей команде ворот на себя.

Маттео снова коснулся столба подъемника. Стрела теперь смотрела поперек двора, и натянутый канат связывал ее с галереей. Чешуя передала натяжение каната и давление на цапфу. Оголовок стрелы уже поскрипывал, а обгоревшая стойка перехода крошилась у основания. Дар показывал только нынешнюю нагрузку; порядок действий Маттео выбрал сам. Прямой рывок мог сломать стрелу. Если опустить крюк и подрубить вторую стойку, переход должен был сложиться к стене склада.

— Опустить крюк на поллоктя. Теперь выбирайте. Медленно… еще… стой. Рина, режь вторую стойку у основания!

Гоблинка полезла под мокрый войлок.

Ножом дерево не взять, зато у нее нашлось узкое зубило. Бондарь ударил по нему колотушкой. Стойка треснула. Маттео поднял руку.

— Тянуть!

Шестеро налегли на ворот. Канат запел. Галерея сперва выгнулась, словно не верила, что хозяева действительно решили с ней расстаться, затем крайняя стойка вылетела из каменной чашки. Крыша перекосилась. Рина выкатилась из-под нее за мгновение до того, как весь переход с грохотом рухнул в проезд. Облако пыли и искр накрыло двор, люди отшатнулись. Между лоджией и складом осталась пустая полоса шириной в четыре шага.

— Рукав прожжен, — сказала Рина.

Бьянка осмотрела круглую дымящуюся дыру на локте.

— Два денаро на починку, если сундуки целы.

Рина кивнула и прижала прожженное место к мокрой стене.

Пожар тем временем не ждал. Огонь пробрался под черепицу. Крыша первого отсека светилась изнутри, как печь. Люди баграми сбрасывали раскаленные черепки, а другие накрывали соседние скаты мокрыми войлоками. Через боковые двери шла эвакуация товара. Четверо приказчиков выносили окованный сундук с книгами, пыхтя и ругаясь; перед порогом один поскользнулся, и Маттео подхватил боковую скобу. Чешуя сразу передала ладони точную, запоминающуюся тяжесть сундука: дубовые стенки, железные полосы и плотную массу счетных книг внутри. Бьянка крикнула, что это долговые записи и ставить сундук следует возле стены под охраной Арнальдо. Следом двое мальчиков катили бочонок дорогого красителя, пока хозяйка не велела бросить его и взять связку табличек.

— Но тут пурпур! — ужаснулся приказчик.

— Пурпур я продам один раз. Список должников кормит меня каждый месяц.

Дальние отсеки пустели. Тюки ткани перетаскивали через двор в каменный нижний этаж соседнего дома. Бьянка распорядилась мелом писать на дверях знак владельца и число внесенных тюков, потому что пожар, по ее мнению, не давал соседям права стать богаче. Арнальдо поставил двух писцов у каждого выхода. Один отмечал вынесенное, другой — внесенное. Маттео одобрил бы эту схему и в прежнем порту; отличалась она главным образом тем, что электронная база данных не кашляла, не плакала и не пыталась спасти из огня личный кувшин.

Потом из верхнего погрузочного окна выскочило нечто маленькое, золотисто-красное и совершенно довольное.

Существо пробежало по дымящейся балке, остановилось над двором и чихнуло. Из его ноздрей вылетели три искры. Одна упала на мокрый войлок и погасла, вторая прожгла дырку в колпаке Бруно, а третья попала в бороду бондарю.

Бондарь взвыл, сунул бороду в ведро и закричал:

— Это черт!

Черт тем временем прыгнул на горящую щепку, проехал на ней по скату, как ребенок на санках, и перевернулся в пламя. Через мгновение он вынырнул, отряхнулся веером искр и радостно заурчал.

Маттео уставился на него. Золотая чешуя обожгла грудь, но не потянулась к существу так, как тянулась к бронзовому штырю в стене. Значит, общего металла не было. Перед ним находилась живая тварь длиной с крупную кошку: четыре короткие лапы, гибкий хвост, широкая тупая морда и полупрозрачный гребень вдоль спины. Ее чешуйки переливались от темного золота на боках до вишнево-красного у хвоста, а между пластинками светились тонкие огненные линии.

— Это еще что? — спросил Маттео.

Рина перестала улыбаться.

— Не мое.

Ответ был разумным, но недостаточным.

С улицы пробилась грузная женщина в подпаленном шерстяном платье и белом платке, сбившемся на затылок. В руках она держала хлебную лопату длиной почти в человеческий рост. За ней бежали двое подмастерьев с кожаными фартуками и корзиной лепешек.

— Воду от масла! — рявкнула женщина, проталкиваясь через цепочку с ведрами.

Донна Тоска взглянула на крышу, увидела красное существо и мгновенно замолчала. Лицо ее изменилось. Она перекрестилась, но не испуганно, а почтительно, как хозяйка, встретившая редкого и очень капризного заказчика.

— Уберите железо. Это золотая очажная саламандра.

Двор притих. Томмазино и Оджерио смотрели на зверька с открытыми ртами; один из подмастерьев перекрестился, другой попятился за корзину с землей. Грузчики держались ближе к каменной стене, моряки трогали железные серьги и амулеты. За воротами теснились зеваки с улицы: мальчишки взбирались на телегу, торговки удерживали детей за плечи, люди в чистых дорогих плащах смотрели из-за чужих спин. Бьянка следила не за золотой спиной зверька, а за черепицей, которая дымилась вокруг его лап.

Бондарь с опаленной бородой схватил багор.

— Убейте тварь!

— Не трогай! — остановила его донна Тоска. — Спугнешь — уйдет под кровлю.

— Багор вниз, — приказала Бьянка.

Бондарь опустил крюк.

— Саламандры не поджигают дома нарочно. Эта осталась без очага. Где сегодня разгружали старые жаровни или имущество покойника?

Арнальдо закашлялся и стал перебирать память. Никколо, сидевший у стены под мокрым плащом, поднял закопченное лицо.

— Из дома мессера Альдибрандо привезли три сундука, кровать, медную купель и старую жаровню в форме львиной головы. Наследники велели держать до продажи. Жаровню поставили на галерее, потому что из нее сыпалась зола.

— В ней очажница и приехала, — сказала донна Тоска. — Хозяин умер, старый очаг остался пуст.

Саламандра прыгнула на соседнюю балку и чихнула прямо в щель под черепицей. Там немедленно вспыхнула сухая стружка.

— Она играет, — сказала донна Тоска. — Пока не получит свой очаг, будет перескакивать с огня на огонь.

— Как ее увести? — спросила Бьянка.

— Приманить. Нужны большой глазурованный горшок, теплая зола, древесный уголь и кусок свежего свиного сала.

Горшок нашелся у торговки маслом: пузатый, зеленовато-желтый, с трещиной у ручки, зато толстостенный. Торговка потребовала за него пять денаро, потому что вещь предстояло подвергнуть чуду. Бьянка предложила один, поскольку после чуда горшок мог стать черепками. Они сошлись на двух и обещании не обвинять торговку, если саламандре не понравится глазурь.

Уголь принес кузнечный ученик. Теплую золу выгребли из жаровни караульщиков. Полосу сала донна Тоска достала из корзины под лепешками.

Все сложили в горшок. Донна Тоска поставила его на широкую хлебную лопату.

— Поднесем к наружной погрузочной балке длинной лопатой. В отсек не полезем: крыша может рухнуть.

Они обошли склад со стороны гавани. Здесь каменная стена спускалась к узкой полосе причала. Над водой нависала наружная балка, с которой прежде поднимали груз прямо с лодок. На ней сидела саламандра и грызла тлеющий конец каната. Веревка занималась быстро; зверек откусывал горящие волокна и жевал с хрустом.

Маттео, донна Тоска и Рина поднялись на низкий каменный выступ. Дым щипал глаза. Ветер со стороны воды то относил его, то бросал обратно в лицо. Сверху падали угли.

— Держите лопату ровно, — сказала пекарша.

Рина шла по карнизу над ними, держась за стену. Ее задачей было накрыть горшок, если саламандра заберется внутрь. Крышку она привязала к короткой веревке и заранее пробила в ней несколько отверстий, чтобы раскаленный воздух не сорвал ее с горлышка.

Донна Тоска запела тихую печную песню без слов. Саламандра подняла голову. Ноздри у нее дрогнули. Она выплюнула горящее волокно, спустилась по балке, остановилась над горшком и посмотрела вниз черными блестящими глазами.

— Не двигаться, — прошептала пекарша.

У Маттео горели ладони. Рукоять лопаты была тяжелой, плечо ныло после работы у ворота. Чешуя ощущала массу горшка, золы и сала до последней унции, но от этого держать легче не становилось. Саламандра вытянула шею. Язык у нее оказался синим и раздвоенным. Она лизнула воздух, чихнула искрой и прыгнула.

Горшок качнулся. Маттео едва удержал лопату. Существо зарылось в золу, выбросив наружу облачко красной пыли, нашло сало и принялось чавкать с таким усердием, что несколько человек внизу невольно облизнулись.

— Сейчас, — сказала донна Тоска.

Рина дернула веревку. Крышка соскользнула с карниза и плотно села на горшок. Изнутри донеслось возмущенное урчание. Через отверстия выстрелили струйки дыма.

Горшок сняли с лопаты и поставили на голый камень. Глазурь быстро нагревалась. Зеленовато-желтая поверхность стала темнее, трещина у ручки поползла вниз.

— Горшок долго не выдержит, — сказала донна Тоска. — В общественной печи уже живет старая очажница, а кузнечный огонь для молодой слишком яростный. Нужен спокойный домашний очаг, законный жилец, хлеб и соль.

Бьянка посмотрела на складскую пристройку, отделенную от горящего отсека каменной стеной. Низкое здание примыкало к дальнему углу двора. Там прежде жил весовщик, пока его не выгнали за пьянство, продажу казенной гири и попытку объяснить обе неприятности вмешательством морских дев. Комната пустовала: приказчики не хотели ночевать рядом со складскими крысами, а крысы, по слухам, не хотели ночевать рядом с приказчиками.

— В пристройке есть очаг, — сказала Бьянка. — Каменный. Дымовой колпак недавно чинили.

— Кто там живет? — спросила донна Тоска.

— Никто.

— Тогда очага нет. Есть дыра для огня. Нужен жилец.

Взгляды сошлись на Маттео.

— Вы предлагаете мне поселиться в комнате весовщика? — спросил он.

— Да, — сказала Бьянка. — Комната останется собственностью склада. Вы будете жить там, пока служите мне.

Рина свесилась с карниза и молча посмотрела сначала на Бьянку, потом на Маттео.

Горшок хрустнул, будто внутри сломали сухую кость. По трещине пробежала красная жилка, и запахло раскаленной глиной. Под крышкой заворочалась саламандра; щель раскрылась еще на волос.

— Сейчас, — сказала донна Тоска. — Или она сбежит!

К комнате бывшего весовщика пошли немедленно. Маттео нес горшок на сложенном вчетверо мокром войлоке; жар уже пробивался сквозь мокрую шерсть. Рина удерживала крышку щипцами, донна Тоска расчищала дорогу хлебной лопатой в толпе зевак. Мальчишка Томмазино, завернутый в мокрый плащ, увязался следом.

Пожар не сделал им одолжения и не остановился. За спиной гремели багры, шипела вода, люди срывали деревянный навес, чтобы пламя не ушло вдоль двора. С каждым шагом трещина в горшке отзывалась сухим щелчком. До двери было меньше тридцати шагов, но на двадцатом Маттео уже ждал, что огненно-золотая бестия проломит глазурь и выскочит ему в лицо.

Пристройка оказалась старше склада. Нижняя стена была сложена из неровного серого известняка, между которым белели широкие швы. Над нею лежала кладка из плоского кирпича. Крыша опиралась на толстую балку — бывшую корабельную мачту; на ней сохранились вытертые канатом желобки, отверстия от такелажных скоб и вырезанное ножом имя моряка, который очень любил некую Фьору и чрезвычайно плохо писал. Порогом служил перевернутый кусок древней мраморной плиты. На нижнем краю виднелись обрубленные буквы; половина надписи уходила под стену, потому что строителю было важнее получить ровный порог, чем уважить мертвый язык. Обычное дело для древних городов - переиспользовать части давно павших зданий.

Бьянка отперла дверь. Рина присела, изучила замок и неодобрительно цокнула.

— Пружина мягкая, засов входит в дерево на палец. Этот замок придется заменить.

Внутри пахло пылью и мышами. Комната была небольшой, но не тесной: шагов шесть в длину и четыре в ширину. У дальней стены стоял каменный очаг с кирпичным подом. Над ним висел грубый дымовой колпак, собранный из листовой меди и обмазанный глиной; труба не поднималась над крышей по всем правилам будущих веков, и даже не доходила до крыши вовсе, а просто выводила дым под самый скат, откуда тот должен был найти щель самостоятельно. Узкое окно закрывалось деревянной ставней. Вместо стекла в раму был натянут промасленный лен, дававший мутный желтый свет. В углу стоял трехногий стол. Место для тюфяка имелось, самого тюфяка не было.

Донна Тоска осмотрела очаг. Выгребла старую золу, простучала кирпичи концом лопаты, нашла под подовым камнем узкую пустоту и удовлетворенно кивнула.

— Тепло будет держаться. Но сначала хозяйка крыши должна назвать жильца. Таков обычай: нужны ключ, хлеб, соль и огонь.

Бьянка сняла со связки большой железный ключ. Огонь со двора освещал ее сбоку. Темно-синяя туника, утром безупречная, теперь была мокрой до колен, подол обгорел, на рукаве зиял разрыв. Белое вдовье покрывало исчезло; каштановые волосы рассыпались по плечам и пахли дымом. На щеке чернела копоть, ресницы с одной стороны завились от жара. Она выглядела усталой, сердитой и такой живой, что Маттео ощутил внезапную болезненную нежность.

— Я, Бьянка Спинола, хозяйка этой крыши и стен, передаю ключ Маттео Боччо и признаю его жильцом комнаты при большом складе на время службы. Его постель, одежда, пища и приглашенные им гости находятся под защитой моего дома.

Она положила ключ ему на ладонь. Их пальцы встретились — оба закопченные, с ободранными ногтями. На коже Бьянки была маленькая свежая ранка. Маттео хотел отпустить сразу, но ее пальцы задержались, сжали ключ вместе с его рукой. Вдова смотрела ему прямо в глаза.

— Не принимайте это за обещание большего, — тихо сказала она.

— Не стану, — ответил он. — И благодарен за комнату.

Бьянка всматривалась еще мгновение, потом отпустила руку.

Рина стояла у окна и следила за ключом. Ее пальцы на мгновение замерли у ножен, затем она отвернулась. Маттео заметил это, но ничего не сказал.

Донна Тоска положила в очаг сухие щепки. Маттео высек огонь огнивом с третьей попытки: руки дрожали от усталости. Пламя охватило щепу, потом тонкие поленья. Бьянка положила на край очага круглый хлеб и щепоть крупной соли. Никаких светящихся рун не появилось. Колокол не ударил сам собой, мертвые весовщики не вышли из стен. Просто в комнате стало теплее, а хлеб запах так, что у собравшихся заурчали животы.

— Теперь горшок, — сказала пекарша.

Его поставили на кирпичный под. Трещина уже дошла до дна. Рина сняла крышку длинными щипцами и тут же отскочила. Из горшка поднялась золотая голова. Саламандра оглядела комнату, выбралась наружу и стала обнюхивать кирпичи. Там, где нос касался пола, оставались крошечные красные точки, но дерево не занималось: зверек теперь не разбрасывал искры, а втягивал их обратно вместе с дыханием.

Он подошел к Маттео, понюхал его башмак и укусил за ремешок. Кожа задымилась, но зверек сразу отпустил ее.

Саламандра обошла Бьянку, чихнула у ее испорченного подола, потянулась к медным серьгам Рины, получила легкий щелчок по носу и наконец прыгнула в очаг. Полежала прямо в пламени, перевернулась на спину, почесала живот задней лапой и забралась в пустоту под очажным камнем. Оттуда донеслось урчание, похожее на кипение маленького котелка.

— Поселилась, — объявила пекарша.

Она взяла кусок мела и очертила на полу круг радиусом в три больших шага от очага. Потом выманила саламандру кусочком сала. Зверек охотно вышел, прошел по камням и приблизился к белой черте. На самой черте его золотой цвет потускнел. Лапы подогнулись, движения сделались медленными. Саламандра сердито пискнула, попятилась и, едва отступив на ладонь, снова разгорелась.

— Очаг принял ее. Дальше трех шагов надолго не уйдет. Даже если круг исчезнет, теперь это ее логово, которое она не будет покидать.

- То есть, ее нельзя использовать как оружие? - уточнила Рина, и тут же спохватилась. - Я не для себя спрашиваю, просто, хм, говорили всякое...

Маттео присел у очага. Саламандра перевернулась на спину, показав бело-золотистый живот. В черных глазах не было ни древней мудрости, ни злобы, ни человеческого понимания. Ей нравились угли, сало и новая дыра под камнем. Магия оказалась не туманом над судьбой, а горячим зверьком, который едва не спалил квартал, потому что покойный забыл включить его в завещание.

— Имя ей нужно? — спросил Томмазино, пробравшийся между взрослыми.

— У очажниц свои имена, — ответила донна Тоска. — Человек все равно не выговорит.

Мальчик принял это серьезно и больше ничего не спросил.

Только когда саламандра исчезла под очажным камнем, Бьянка вернулась во двор. За короткое время ее отсутствия кровля масляного отсека провалилась внутрь и выбросила над стеной столб искр. Главные ворота не распахивали: цепь перерубили, створки раздвинули баграми лишь на ладонь и длинными крюками вытаскивали горящие балки. Уже на мостовой их заливали водой. Масляные лужи душили землей и золой, стоки засыпали, мокрый войлок на соседних крышах поливали снова и снова.

Ночь опустилась на порт, но работа не закончилась. Возле выгоревшего отсека дежурили сменами. Каждые четверть часа баграми переворачивали балки и искали красные жилы огня в черной древесине. Внутри каменных стен жар держался, как в печи. Масло в уцелевших бочках булькало; подходить к ним не решались, пока донна Тоска не проверила длинной лопатой, что клепки остыли. Городская стража наконец явилась в полном составе — после того как опасность уменьшилась настолько, чтобы можно было безопасно потребовать плату за охрану.

Пристав по имени Орсо Толстая Печать пришел в шлеме, надетом поверх ночного колпака, и с нотариусом, который нес столик для записей.

— Причина пожара? — спросил Орсо.

— Саламандра, — ответил Арнальдо.

— Опасное существо подлежит изъятию.

— Оно уже поселено и не может покинуть очаг, — сказала Бьянка.

Нотариус раскрыл восковую табличку и сообщил, что по старому городскому обычаю очажный дух принадлежит очагу после передачи хлеба и соли, а до передачи — хозяину сосуда, в котором прибыл. Сосуд принадлежал наследникам Альдибрандо, те находились в трехдневном пути, жаровня сгорела, а дух уже принял новый очаг. Для изъятия требовалось вызвать наследников и доказать, что у огня существует переносимая собственность.

Орсо не захотел начинать такое дело. Он оставил саламандру в комнате, внес ее в пожарную книгу и взял один денаро за запись.

Разбирательство о цепи оказалось короче и неприятнее. Кузнечный подмастерье подтвердил, что принес ее по заказу Арнальдо, а Герардо запер ворота согласно прямому распоряжению. Рина осмотрела новый замок, вскрыла его тонким крючком за время, за которое Орсо успел произнести половину угрозы, и сообщила, что изделие изготовил человек, любивший железо заметно меньше полученной платы.

Герардо попытался свалить вину на замок, но Рина оборвала его: запор выполнил именно то, для чего его поставили; людей за тюками должен был искать ключник.

Причину самого огня нашли на верхней галерее, когда туда стало можно подняться по приставной лестнице. Старая жаровня лежала на боку, одна львиная лапа отломилась. Вокруг чернела промасленная пакля, которой днем прокладывали амфоры. Сторожевая лампа висела рядом; ее крюк был выдернут, масло вылилось на доски. Маленькие следы саламандры шли от жаровни к лампе, а потом терялись среди обгоревших балок. Никто не подложил факел. Достаточно было духа без очага, открытого огня и пакли, которую ленивый подручный не убрал в закрытый ларь.

Отсутствие злодея раздражало Бьянку почти сильнее умысла: с врага можно взыскать убыток, тогда как глупость обычно объявляет себя общей и не платит никому. Герардо она не выгнала; вместо этого поставила до конца месяца ночным дежурным у выгоревшего отсека без доплаты.

— Почему оставили? — спросил Маттео, когда ключник ушел греть руки у очага.

— Здесь он будет помнить ошибку каждый вечер, — ответила Бьянка. — А новый ключник стоит денег.

Ответ был жестким, практичным и почему-то милосерднее публичной порки, которую предлагал пристав.

К рассвету огонь окончательно остался только там, где ему полагалось: под камнем в новой комнате Маттео и в нескольких сторожевых жаровнях. От масляного отсека сохранились каменные стены, обугленный каркас ворот и груда черепицы. Остальные части склада устояли. Книги были целы, хотя пахли дымом; ткани намокли по краям; два сундука уронили, один приказчик сломал палец, бондарь лишился половины бороды, но погибших не было.

Люди сидели во дворе среди ведер и куч мокрой земли. Копоть сравняла богатых с бедными, а усталость — умных с Бруно. У Маттео обе ладони покрылись мелкими ожогами от рукояти лопаты и горячего каната, ресницы опалило, в горле стоял песок. Бьянка потеряла покрывало, испортила дорогое платье и теперь смотрела на его подол так, будто размышляла, можно ли взыскать убыток с огня. У Рины на рукаве зияла прожженная дыра; она показывала ее каждому новому человеку и постепенно увеличивала число спасенных ею сундуков.

Бьянка вернулась в комнату одна. Возле ключа на трехногом столе она поставила маленький сверток.

— Еда, — сказала она. — Комната входит в жалованье. Если волдыри увеличатся, покажитесь лекарю.

— Спасибо.

Она взяла его правую ладонь, осторожно перевернула и провела большим пальцем возле ожога, не касаясь красной кожи. Прикосновение длилось недолго, но Маттео почувствовал его яснее, чем жар всего пожара.

Из двора позвал Арнальдо:

— Синьора, нотариус закончил пожарную опись. Нужны ваша печать и ключи от сухой кладовой.

Бьянка сразу отпустила его руку и вышла.

Через минуту по нижней доске двери дважды тихо скребнули. Маттео повернул ключ. На пороге стояла Рина со свертком инструментов под мышкой; она смотрела в проход, по которому ушла Бьянка.

Гоблинка вошла, положила инструменты возле старого замка и спросила:

— Что у вас с ней?

Маттео не нашел быстрого ответа.

В прежней жизни Лена однажды спросила его почти теми же словами после праздника на работе. Максим ответил расписанием: кто задержался, кто подписал накладные, кто вызвал такси. Лена выслушала и спросила, когда он в последний раз говорил с ней не о работе. Через месяц запасной ключ от квартиры лежал на тумбе в прихожей.

— Не знаю, — сказал Маттео. — Она мне нравится. И ты мне нравишься. Я не хочу врать ни тебе, ни ей.

Рина долго смотрела на него, затем опустилась на корточки у двери и измерила глубину засова тонкой железной спицей. Больше она ничего не спросила.

Первый ужин в собственной комнате пришелся почти на рассвет, но после такой ночи время еды определялось не колоколом, а тем, способен ли человек удержать хлеб. Маттео развернул сверток. Внутри оказался вчерашний круглый хлеб на закваске, твердый овечий сыр с зернистым изломом, луковица, несколько оливок, полоса копченой свинины и маленький кувшин кислого молодого вина. В отдельной тряпице лежали зубец чеснока и фляжка зеленоватого оливкового масла.

Он развел угли. Точнее, хотел развести, но саламандра высунула голову из-под камня, зевнула, и один уголек сам покраснел. Маттео положил над ним ломоть хлеба. Корка согрелась, запахла кисловатым тестом и дымом. Он разрезал чесночный зубец, натер горячий хлеб, полил маслом и посыпал крупинкой соли. Получилось нечто до смешного знакомое — дальний предок чесночного хлеба, почти итальянская еда, только без помидора, который человечеству этого мира, возможно, еще предстояло найти, привезти и несколько поколений считать ядовитой диковиной.

Запах горячего хлеба отвлек Рину от замка. Она сложила инструменты, подошла к столу, отломила кусок без приглашения и задумчиво прожевала.

Рина взяла оливку из кучки. Маттео тоже попробовал одну. Темная сморщенная кожица лопнула на зубах; плотная мякоть оказалась соленой, терпкой и пахла фенхелем.

Гоблинка сидела на краю стола, маленькая, закопченная, с прожженным рукавом и серьгами, потемневшими от дыма. Она отрезала тонкую полоску сыра и протянула ему.

Они разделили хлеб, сыр, лук, оливки и копченую свинину. После соленых оливок молодое вино казалось мягче. Маттео разбавил свою чашку водой; Рина выпила неразбавленным. В очаге тихо сопела саламандра. Время от времени ее хвост подталкивал к углям полено.

Светало. Сквозь промасленный лен в окне проник мутный серый свет. За ставней кричали чайки, со двора доносились кашель, скрежет багров и голос Арнальдо, который уже составлял список разбитых ведер. Комната постепенно открывала свои недостатки: в углу сырела стена, стол качался, дымовой колпак пропускал копоть, а от прежнего весовщика осталось стойкое благоухание перегара. Но дверь закрывалась. Ключ лежал рядом с хлебом. Никто не храпел на соседнем тюфяке, не шарил ночью по его поясу и не требовал платы за место под лавкой.

Маттео провел рукой по порогу из древнего мрамора. Обрубленные буквы ничего ему не сказали. Кто-то столетия назад заказал плиту, кто-то другой разрушил здание, третий перевернул камень надписью вниз и сделал порог. Над головой бывшая корабельная мачта держала крышу; следы такелажных скоб напоминали о море, которого она больше никогда не увидит. Комната была собрана из трех прежних жизней, как и он сам: камень неизвестного города, мачта неизвестного судна, память одного человека в теле другого.

Максим когда-то снимал квартиру на двадцать втором этаже. Там была горячая вода, стеклянные окна, батареи, ровный пол и дверь, которую можно было открыть карточкой, ключом или звонком мастеру. Он принимал это за фон, на котором происходила настоящая жизнь, и сердился, если вода остывала на десять минут. Теперь горячая вода казалась волшебством более серьезным, чем золотой зверек под камнем. Но собственный ключ и там, и здесь означал одно: есть место, куда можно вернуться и закрыть за собой дверь.

Рина доела сыр, спрыгнула со стола и постучала костяшками по косяку.

— Завтра вечером сменю замок.

Она выбралась через окно и исчезла.

Маттео закрыл ставню, повернул ключ и лег прямо на пол, подложив свернутую тунику, ту самую, которая еще вчера пахла лавандой и покойным мужем Бьянки, а теперь пахла дымом, потом и новой жизнью. Ладони пульсировали, горло саднило, ресницы слипались от копоти. Он собирался только прикрыть глаза, но усталость навалилась тяжелее мокрого мешка.

Перед сном Маттео посмотрел на очаг. Край одного кирпича возле саламандры потемнел и начал блестеть. Глина спекалась от постоянного жара в гладкую стекловидную корку — не руна, не печать и не послание дракона, а обыкновенный кирпич, которому выпало стоять рядом с необыкновенным огнем.

Под камнем саламандра тихо сопела. Единственный уголек светился ровно, не угасая.

Склад дымился, выгоревший отсек ждал утреннего разбора, Бьянка считала убытки, Рина собиралась переделать замок без разрешения, а Маттео лежал на полу.

Однако у него теперь был своя комната, фактически почти дом. И ключ от двери.

Глава 6. Засов, копоть и босая пятка

Маттео проспал меньше двух часов и проснулся от скрежета.

Кто-то разбирал его дом со стороны очага. Методично, деловито, с тем сосредоточенным упрямством, с каким сосед по подъезду в прошлой жизни заводил дрель каждую субботу ровно в восемь. Здесь не было ни подъезда, ни дрели, ни даже нормальной постели. Зато была золотисто-красная саламандра, которая высунулась из-под очажного камня по грудь и скребла когтями обугленную корку хлеба.

— Начинай с сырого угла, — посоветовал Маттео, не открывая глаз. — Там мягче.

Саламандра чихнула. Из ноздрей вылетела одинокая искра и погасла на камне. Корка уехала под очаг. Переговоры завершились.

Маттео сел. Спина функционировала отдельно от остального тела и высказывала претензии каждым позвонком. Обожженные ладони стянуло сухой коркой; на правой вздулся прозрачный волдырь величиной с фасолину, левую ныло глубже, где горячий канат прошел по коже. Во рту стоял вкус золы, чеснока и кислого вина. Зола побеждала.

Он встал, отпер дверь и вышел во двор.

Утро ударило светом, шумом и запахом мокрой гари. Выгоревший отсек склада напоминал пасть огромной печи, у которой выбили зубы. Каменные поперечные стены устояли, но кровля провалилась внутрь: черные балки торчали среди куч желобчатой черепицы — одни плитки целые, другие лопнувшие от жара на алые и серые половинки. Тонкий дым сочился из щелей. Люди в коротких шерстяных коттах растаскивали обломки баграми, звеня железом и руганью. Уцелевшую черепицу складывали в стопы. Рядом — кожаные ведра и две корзины земли на всякий случай.

Арнальдо уже вел опись. Сидел за доской, положенной на перевернутые бочки, и диктовал молодому писцу с такой скоростью, будто пожар задолжал ему лично:

— Балка дубовая, одна, сгоревшая полностью.

— Если полностью, откуда вы знаете, что дубовая?

— Я ее покупал.

Писец записал.

Бьянка стояла возле спасенных сундуков. Простая коричневая туника, темное покрывало. Дорогая синяя одежда отправилась к портнихе — или на похороны; определить без счета было невозможно. Вдова успела умыться, но тонкая тень копоти оставалась у виска, серая на белом, как карандашная черта. Увидев Маттео, она окинула взглядом его помятое лицо, сажу в волосах и босые ноги.

— Вы выглядите так, будто комната вас не приняла.

Маттео посмотрел вниз. Башмаки остались у очага: один саламандра успела попробовать на зуб, и ремешок теперь напоминал поджаренную свиную кожу.

— Комната приняла. Пол возражал.

— Хорошо. Если способны шутить — способны считать. Идите помогать Арнальдо.

Вместо описи Маттео пошел к столу с едой для рабочих. Взял деревянную миску: жидкая ячменная каша с ложкой масла и раскрошенным сыром. Еда не имела ни вида, ни честолюбия, зато была горячей. Он ел стоя, наблюдая, как двое работников тащат из дальнего отсека окованный сундук.

Маттео узнал его сразу. Широкие железные полосы крест-накрест, левая ручка, погнутая при переноске, белая меловая черта на крышке. Ночью четверо приказчиков вынесли его из дыма. Один поскользнулся у порога, Маттео подхватил скобу — и золотая чешуя отдала ему тяжесть дуба, железа и плотно уложенных книг. Не число. Цельное давление, которое тело запомнило так же отчетливо, как удар кулаком.

Сейчас сундук несли двое, и несли тяжело. Старый портовый грузчик с расплющенным ухом и мальчишка, слишком гордый новой должностью, чтобы слушать младшего учетчика с кашей в руке.

— Поставьте, — сказал Маттео.

Не остановились.

— Поставьте!

Что-то в голосе сработало. Сундук опустился на камни.

Бьянка подошла.

— Что?

Маттео сунул миску Арнальдо, присел и взялся за погнутую скобу. Чешуя лежала под повязкой у основания ладони. При касании мир вещей стал яснее: тяжесть сундука распределилась по днищу, железным полосам, четырем коротким ножкам. Внутри — три книги, связка дощечек, мешочек с печатями, свитки. И пустота. Вчера пустоты было меньше.

— Это мой сундук, — напомнила Бьянка.

— Вчера он был тяжелее. Примерно на одну толстую книгу.

В памяти всплыла другая площадка: чистая, залитая белым электрическим светом. Сорванная пломба на контейнере. Начальник охраны с кофе в бумажном стакане. Водитель клянется, что не трогал дверей. Тогда Максим первым делом отгородил место сигнальной лентой и запретил ходить вокруг, пока не сфотографируют следы. Его подняли на смех: товар уже пропал, чего тебе грязь? Через час в грязи нашли отпечаток редкой протекторной шашки. Камера на выезде показала нужный тягач.

Здесь не было ни ленты, ни камеры, ни фотографии. Зато были люди, которые наступали на улику с врожденным достоинством свободного горожанина.

— Беппо! Натяни веревку от стены до бочек. Никого внутрь.

Грузчик посмотрел на Маттео, потом на Бьянку. Та кивнула. Веревка появилась.

Сундук ночью поставили под навесом у каменной стены. Дождя не было, но дым, вода из ведер и растоптанная земля превратили двор в серую кашу. Вокруг ножек сохранились вмятины. От дальнего края тянулись следы: широкая подошва Арнальдо, гвозди на башмаках грузчиков, отпечаток собачьей лапы. Больше ничего не разобрать.

Висячий замок сидел в проушинах. Бородка ключа, по словам Бьянки, была простой; во время пожара ключ находился у Арнальдо. Маттео наклонился к скважине. Вокруг нее ржавчина была содрана — свежие блестящие полумесяцы. Кто-то вводил инструмент на ощупь и несколько раз промахнулся.

— Надо позвать Рину.

— Зеленую ушастую меднозубку? — слишком ровно произнесла Бьянка.

— Мастера замков. В данном случае ее профессия важнее того, какие у нее зубы.

Иголка ревности, спрятанная в шелк. В прежней жизни Максим пользовался такими иголками глупо: притворялся, что не замечает, или, наоборот, нарочно показывал, что заметил, — чтобы получить приятное подтверждение собственной значимости. Оба способа превращали близость в дешевый рычаг. Теперь он просто сказал:

— Она обещала сменить замок вечером. А ваш сундук ограбили раньше.

Улыбка сошла с лица Бьянки.

— Думаете, ее хотят подставить?

— Думаю, вор открыл грубо и торопился. Рина не оставила бы таких царапин, даже если бы вскрывала замок зубом. Но утверждать не стану — нужен ее осмотр.

Бьянка послала Оджерио в гоблинский проулок. Мальчишка рванул через двор и едва не попал под тележку с рыбьими головами. Возница ударил его длинной руганью, в которой святые, ослы и родословная Оджерио были распределены с нотариальной точностью.

Маттео тем временем обошел стену.

Окованный сундук стоял под нижним погрузочным окном, закрытым деревянной ставней. Копоть на ставне лежала ровно, на засове — особенно густо. Окно запиралось изнутри железным стержнем, входившим в две скобы. Стержень был отодвинут.

— Кто открывал?

Арнальдо покачал головой.

— После пожара — никто. Велел закрыть все нижние ставни. Герардо проверял.

Ключник подошел сам, услышав имя. Ночь прибавила ему десяток лет. Белесая щетина в саже, глаза красные.

— Закрывал. Этот засов тоже. Сам ладонью провел, чтоб не забыть. После вчерашнего я теперь и в пустой кувшин загляну перед тем, как закупорить.

На закопченном железе — четыре параллельные борозды. Не отпечатки в привычном смысле; узкие чистые линии, проведенные пальцами по саже. Правая рука, но пятый палец до металла не достал.

Рука была маленькой.

— Здесь вошли, — сказал Маттео. — И здесь вышли.

Он открыл ставню осторожно, за край. Под окном снаружи лежала куча золы и обломков, выброшенных из горевшего отсека. Кто-то наступил в мягкую серую поверхность. Отпечаток носка размазался, зато пятка сохранилась целиком: узкая, босая, длиной меньше ладони. В центре — черное пятно. По краям золу прорезал цвет: густой темно-красный, как засохшая кровь, но без бурой корки.

Бьянка присела рядом, придерживая подол.

— Ранен?

Маттео ковырнул красное щепкой, растер между пальцами. Сухой порошок, запах земли и чего-то кислого.

— Краска.

Арнальдо понюхал.

— Марена. В красильном квартале эта дрянь лезет даже в уши.

— Потому что башмак оставил бы гвозди и был бы слышен на крыше, — сказал голос сверху. — И потому что хороший вор бережет обувь, когда лезет в дым.

Рина сидела на краю крыши. Оджерио даже не дошел до гоблинского проулка — значит, весть нашла ее сама, как неприятности обычно находят талантливого человека. На гоблинке была та же ржаво-коричневая туника с прожженным локтем. Волосы стянуты медной проволокой, на поясе — инструменты и семь ножей.

— Быстро вы, — сказала Бьянка.

— Во дворе стража и нотариус. Это либо кража, либо свадьба. На свадьбу стража явилась бы позже — чтобы не дарить.

Она спрыгнула внутрь веревочного ограждения, присела перед сундуком. Из-за пояса достала тонкий стальной щуп, вставила в скважину, повернула. Замерла. Прислушалась. Понюхала металл. Лизнула кончик инструмента и поморщилась так, словно инструмент провинился лично перед ней.

— Открывали полосой мягкого железа, расплющенной на конце. Три раза зацепили нижнюю бородку, один раз проскочили мимо пружины. Работал человек с маленькой рукой и большим страхом. — Она повернулась к Бьянке. — Я бы открыла быстрее.

— Насколько быстрее?

Рина вынула щуп, вставила другой.

Щелк.

Замок открылся.

— Настолько.

Бьянка посмотрела на нее долгим взглядом, который мог означать восхищение, опасение или то и другое поровну.

Нотариус, который наблюдал из-за бочки, вцепился в стило и записал, что замок поддался «орудию гоблинского свойства». Рина заставила его зачеркнуть и написать заново: «стальному крючку длиною в полторы ладони». Свойства бывают у людей, объяснила она, а у орудий — размеры.

Сундук открыли при свидетелях. Три большие книги в деревянных переплетах, перевязанные ремнями. Пачки восковых дощечек. Два пергаментных свитка. Мешочек печатей. Счетные палочки. И справа — ровный промежуток шириной в четыре пальца.

Бьянка перебрала книги и побледнела.

— Нет серой долговой книги.

— Что в ней?

— Частные долги арендаторов. Расписки поставщиков. Залоги по двум судам. Расчеты с соляными перевозчиками. — Она говорила быстро, считая убытки, как хирург считает раны. — Копии некоторых обязательств есть у должников. Не всех. Если книга исчезнет, половина людей объявит, что уже заплатила. Вторая скажет, что никогда не брала.

— А что из записей опасно не для вас?

Вопрос ей не понравился. А значит, был полезным.

— Имена тех, кто платит за ночное хранение без внесения в портовую опись. Я не спрашиваю, почему добропорядочный торговец хочет оставить несколько бочек до рассвета, если в бочках нет оружия, рабов или товара под запретом Первого Престола.

— Соль?

Пауза. Короткая, но тяжелая.

— Иногда соль.

Рина перестала улыбаться.

— Дощечка Тикко была в вашем складе. Соль шла через ваших людей?

— Через наемных перевозчиков. Я сдавала место и брала плату. Пока вы не сообщили о пленниках, у меня не было причины считать солеварню чем-то, кроме тайного производства, которое не желает делиться с консулами.

— Очень удобное незнание.

— Удобство закончилось вместе с отсеком и книгой.

Воздух между ними натянулся. Маттео вклинился — не телом, а вопросом:

— Кто знал, где лежит книга?

Бьянка перевела на него взгляд.

— Арнальдо, я, два старших писца. Но во время пожара слышал весь двор: я приказала отнести сундук к стене, сказала вслух, что в нем долговые записи.

— Значит, любой, кто помогал или стоял рядом. Вор проник после того, как огонь ослаб, открыл ставню, сундук и ушел через крыши. Небольшой, босой, с мареной на ногах. Мог взять книгу на заказ, не зная содержания.

— Красильный квартал, — сказала Рина. — Побежим сейчас — найдем шестьсот красных пяток и триста человек, готовых поклясться, что родились босыми.

Маттео посмотрел на солнце. Оно поднялось над башнями на ширину ладони. Утренний рынок только разгорался. Красильщики уже работали, но вымыть дворы и чаны после ночи не успели.

— Бьянка, пошлите людей к нижним выходам из квартала. Двух-трех приказчиков к мостам, еще двоих к переулкам. Не входить в мастерские. Красильщики взбунтуются, если чужие полезут в чаны. Пусть скажут только, что ищут свидетеля пожара с обожженной ногой.

— Не вора?

— Если объявить, что пропал список долгов, половина квартала поможет искать, а другая половина поможет вору уйти.

Бьянка кивнула Арнальдо. Тот свистнул — во двор вбежали четверо крепких парней из складской артели. Получили короткие указания и разошлись.

Маттео снял со стены короткий грузовой крюк. Подхватил свернутую сеть. Рина проверила ножи — поочередно, щелчком, как музыкант пробует струны.

— Ты со мной? — спросил он.

— Нет. Я просто пойду туда же, на те же крыши, и буду ловить того же вора. Не воображай себе близости.

Бьянка подошла.

— Верните книгу. Если придется выбирать между книгой и вором — книгу.

— А если между Маттео и книгой? — спросила Рина.

Вдова взглянула на нее без улыбки.

— Тогда Маттео. Книги можно восстановить.

Рина чуть приподняла брови. Маттео почувствовал, как что-то теплое и опасное шевельнулось под ребрами, но Бьянка уже отвернулась к сундуку — так поворачиваются к делу, чтобы не показать лицо.

— Слышали? — сказала Рина, когда они вышли за ворота. — Вас оценили выше книги. Не зазнавайтесь: книга серая и старая.

— А ты что выбрала бы?

— Сначала выпустила бы вора, потом украла книгу у него, а тебя заставила догонять обоих. Так веселее.

Красильный квартал лежал выше гавани, между ручьем, превращенным в сточную канаву, и старой городской стеной. До него вела улица Прачек — узкая, крутая, мокрая даже в засуху.

Верхние этажи домов почти сходились над головой. Каменные первые ярусы держали деревянные галереи, выставленные вперед на кронштейнах. Из окон свисало все, чему не хватало места внутри: доски, красильные рамы, белье. Простыня хлестнула Маттео по лицу. Рубаха капнула на макушку. Одни огромные женские нижние штаны перегородили проход с достоинством городских ворот.

Под ними торговка вареными улитками спорила с монахом о постном дне.

— Улитка водяная, — утверждал монах, вытягивая толстую шею. — И потому годится в пост.

— Мои улитки сухопутные, — отвечала торговка. — Но за два денаро готовы принять крещение.

У соседней стены писец сочинял любовное письмо для мясника. Мясник стоял над ним и диктовал, загибая красные пальцы:

— Побольше страдания. Поменьше обещаний брака.

— Нельзя ли хоть одно обещание?

— Можно. Но в конце приписать, что я обещаю подумать.

У водостока две девочки пускали щепки, а тощий пепельно-серый кот ловил их, как рыбу, с чрезвычайно серьезной мордой.

Чем выше поднимались Маттео и Рина, тем сильнее пахло красильнями. Сначала мокрой шерстью. Потом кислым. Потом мочой. Ее собирали по всему городу в кувшины и бочки: старую мочу использовали при обработке тканей и закреплении некоторых красок. Возле мастерских стояли большие сосуды с метками владельцев. На одном углем было написано: «Не пить». Ниже кто-то добавил: «Даже бесплатно».

— Вот чего мне не хватало в новой жизни, — пробормотал Маттео. — Промышленного запаха без респиратора.

— Что такое респиратор?

— Тряпка на лице, которую выдают человеку, чтобы начальник мог сказать, что заботился о нем.

— А. У нас начальник просто говорит, что запах полезен от грехов.

Квартал открылся внезапно. Улица вывалилась на неровную площадку, где вода бежала по канавам между мастерскими. Под навесами стояли деревянные чаны, окованные обручами. В одном темнела вайда — синяя густая масса, от которой руки работников казались руками утопленников. В других лежала марена: размолотые корни давали красный цвет, от кирпичного до густого винного. Над дворами тянулись длинные полотнища — красные, синие, желтые, — и тесный квартал превращался во внутренности гигантского праздничного зверя, который сожрал весь город и теперь сушил его флаги.

Работники ходили в старых коротких туниках, залатанных по три раза. Руки у одних синие до локтей, у других красные. Деревянные башмаки скользили по мокрым камням. Босые подмастерья выглядели раскрашенными снизу: пятки красные, пальцы синие, ногти желтые от квасцов.

— И как найдем одну пятку среди этого? — спросила Рина.

— Не пятку. Человека, который вернулся с пожара до рассвета, принес копоть и спрятал книгу.

— Здесь все приносят грязь и прячут долги.

— Поэтому нужны камеры.

— Камеры пыток?

— Нет, маленькие... глаза на стенах, которые все видят и запоминают.

Рина подняла палец и показала наверх.

В каждом окне сидела женщина.

Старухи чесали шерсть. Молодые штопали. Девочка чистила лук. Толстая хозяйка кормила грудью младенца и одновременно ругала мужа во дворе внизу, не сбиваясь ни с одного из двух занятий. Они видели все. Проблема заключалась не в отсутствии камер, а в том, что каждая камера имела характер, родню, долги и собственное мнение о плате за запись.

Маттео подошел к ближайшему окну. Там сидела сухая старуха с лицом, похожим на сложенную пергаментную грамоту. Перебирала красную пряжу.

— Доброе утро, матушка. Ночью здесь пробегал босой мальчишка с копотью на одежде?

— Нет.

— Вы даже не подумали.

— За подумать надо воды принести. Колено болит, сама вниз не схожу.

Маттео взял ее медный кувшин, спустился к общественному фонтану, наполнил и поднял по наружной лестнице. Старуха проверила воду на свет, на запах и, кажется, на политическую благонадежность.

— Пробегал, — сказала она наконец. — Нери Крысенок. Перед первым колоколом. Полез не в свою дверь, а на крышу мастерской Фолько. За пазухой — что-то плоское. Левую пятку обжег, ступал на носок.

— Где живет?

— Где придется. Мать померла, отец ушел с галерой — и поступил умно. Иногда спит у красильщика Бартоло, иногда под мостом, иногда у женщины, которая дает ему объедки.

— Какой женщины?

— Меня.

— Куда он пошел?

— На крышу Фолько, я же сказала. Дальше не видела.

Соседнее окно немедленно распахнулось. Круглая усатая старуха высунулась по пояс:

— Видела она! Просто хочет второй кувшин! Нери прошел по мосткам к дому дубильщика, потом вернулся, потому что там пес без хвоста. После полез к сушильне Алессио.

— А вы почему молчали? — спросил Маттео.

— У меня кувшин пустой.

Рина засмеялась.

Через четверть часа у них имелись три наполненных кувшина, обещание починить оконную щеколду, заказ Рине на замок для сундука и полный маршрут Нери до рассвета. Каждая свидетельница добавляла подробность и отнимала правду у соседки, но направление держалось: воришка пересек двор Фолько, поднялся по приставной лестнице, перебрался на крытую галерею дома Гранчи и исчез возле сушильни, где над чанами тянулись мостки.

Маттео уже собирался идти туда, когда сверху посыпалась красная пыль.

На крыше мастерской стоял мальчишка лет четырнадцати. Худой до прозрачности, в слишком большой серой рубахе, перетянутой веревкой, без чулок и башмаков. Волосы торчали черными клочьями. Левая пятка обмотана грязной тряпкой. Под мышкой — серая книга в деревянном переплете.

— Нери! — закричала старуха с первым кувшином. — Отдай господину книгу, паршивец! Он мне воду принес!

Нери посмотрел вниз. Лицо маленькое, острое, совсем детское — если не считать глаз. Глаза были глазами взрослого животного, которое слишком часто гоняли палкой.

— Он не господин, — сказал мальчишка. — У него туника чужая.

Память чужого тела узнала его. Нери таскался по гавани, собирал оброненные зерна, воровал ремешки и однажды продал прежнему Маттео пустой кошелек, убедив тупицу, что внутри спрятана серебряная монета невидимок. Сделка состоялась после трех кружек вина и не украшала ни одну сторону.

— Книга тоже чужая, — сказал Маттео. — Спускайся. Получишь еду и возможность объяснить, кто заказал.

— А потом мне отрежут ухо.

— Не отрежут.

Мальчишка показал городу непристойный жест и побежал.

Черепица под босыми ногами застучала, как кастаньеты. Нери перескочил узкий разрыв между домами, пробежал по коньку и нырнул за полотнище.

Маттео рванулся к лестнице.

— Не за ним! — Рина схватила его за плечо.

— Он с книгой!

— Именно поэтому. Он знает эти крыши. Ты знаешь, как с них падать.

Нери появился на галерее соседнего дома: проскользнул под бельевой веревкой и откинул за собой мосток. Доска с грохотом упала во двор. Прямая погоня требовала спуститься, обежать дом, найти лестницу — за это время мальчишка уйдет на три крыши.

Максим когда-то разбирал кражи на терминале. Охранники любили гоняться за подозреваемым между контейнерами: мужественно, шумно и почти всегда бесполезно. Он заставлял их смотреть схему. Каким бы сложным ни казался маршрут, грузовик мог выехать только через одни из двух ворот, человек — через калитку или дырку в дальнем заборе. Перекрой выход, а не каждую дорожку.

Маттео поднялся на навес и оглядел квартал сверху.

Крыши Сан-Верено не были единой дорогой. Десятки частных владений, соединенных удобствами, ссорами и незаконными досками. Желобчатая черепица лежала рядами: нижние плитки выгнуты желобом, верхние накрывали стыки выпуклыми половинками. По ней можно идти, наступая возле обрешетки, но один неверный шаг ломал край. Между домами висели мостки: одни широкие, крытые — семьи связывали мастерскую с жильем; другие состояли из двух досок и доверия к святому покровителю. На каждом втором переходе стоял запор, потому что удобство соседа считалось разновидностью кражи.

Нери двигался к верхней стене. Слева путь перекрывала высокая башня красильного братства. Справа крыши обрывались над ручьем. Впереди — двор, окруженный четырьмя домами; из него наружу вела одна арка и узкий крытый переход к дому Алессио. Если мальчишка хочет сойти с крыш — спускаться туда. Если хочет остаться наверху — переход Алессио единственное продолжение.

— Сушильный двор, — сказал Маттео. — Три красных полотнища и каменная арка.

— Уверен?

— Нет. Поэтому ты пойдешь по крышам и загонишь его туда. Я — вниз.

Рина оскалилась.

— Наконец-то ты предлагаешь мне гнать человека к ловушке, а не вести себя прилично.

Она взлетела по лестнице, как ящерица по стене — без единого лишнего движения. Маттео спрыгнул с навеса на улицу и побежал вниз.

Крюк колотил по бедру. Свернутая сеть цеплялась за каждый выступ. Мостовая скользила от красящей воды. Маттео влетел в работника с корзиной мокрой шерсти; корзина поехала набок, красные мотки рассыпались под ноги.

— Спинола заплатит! — крикнул Маттео, перепрыгивая.

— Все так говорят! — Красильщик запустил ему вслед деревянным башмаком.

Башмак ударился о стену и отскочил точно в лужу мочевины. Маттео был уже за углом.

В следующем переулке дорогу перегородил осел. Две корзины квасцов на боках. Хозяин тянул вперед, жена толкала сзади, осел стоял посередине и тем самым выигрывал спор. Маттео протиснулся под корзиной, получил белой пылью по волосам и выскочил к нужной арке.

Сушильный двор. Почти пуст. В центре три огромных чана с красным раствором. Между стенами — веревки и деревянные рамы, на которых сушились полотнища. По верхнему ярусу шла галерея, связанная с соседней крышей крытым мостком. Нижняя арка заперта изнутри тяжелым брусом. У дальней стены старик в кожаном фартуке мешал чан длинным шестом.

— Где лестница наверх?

— Чья? — спросил старик, не оборачиваясь.

— Ваша.

— Тогда за пользование полденаро.

Маттео показал железное кольцо Рины.

— Гоблинка сейчас приведет сюда вора. Если не откроете лестницу — она будет спускаться через крышу.

Старик посмотрел вверх на черепицу. Вспомнил цену ремонта. Ткнул шестом в темный угол.

Маттео не стал подниматься. Он развернул грузовую сеть между двумя сушильными стойками, продел конец веревки через нижнюю ступень лестницы и спрятался за мокрым полотнищем. Сеть пахла дымом и мокрой пенькой. Ею вчера снимали писца с мальчиком через погрузочное окно, потом срывали переход. Теперь у нее появлялась третья профессия.

Сверху застучали ноги.

Нери выбежал на крытый мосток. За ним двигалась Рина — не приближаясь, но и не отставая. Она не пыталась схватить мальчишку. Бросала маленькие ножи в доски перед его ногами: первый воткнулся слева, второй справа. Не хуже пастушьих собак.

— У меня еще пять! — крикнула она. — А у тебя только две пятки!

Нери достиг галереи. Увидел закрытый запор на дальнем мостке. Метнулся обратно — Рина. Единственный свободный путь — лестница во двор.

Маттео ждал. Мальчишка полез вниз. Три перекладины. Пять. Книга мешала держаться. Босая нога коснулась последней ступени.

Маттео рванул веревку.

Сеть взлетела от земли и завернулась вокруг Нери. Тот вскрикнул, выпустил книгу, выхватил короткий нож. Маттео шагнул из-за полотнища и ударил грузовым крюком по запястью — плашмя, коротко. Нож звякнул о камень. Нери забился в пеньковых ячейках, кусаясь и ругаясь с такой изобретательностью, что старик у чана перестал мешать раствор и слушал с уважением.

Книга скользнула по мокрому камню к краю чана.

Рина прыгнула с галереи на раму, с рамы на перекладину и успела подхватить переплет за миг до того, как серое дерево коснулось красного раствора. Ее качнуло. Один нож выпал с пояса и плюхнулся в марену.

— Седьмой! — простонала она. — Он был лучшим после третьего!

Маттео прижал Нери к земле коленом — не наваливаясь всем весом.

— Лежи спокойно. Никто не режет тебе уши.

— Врешь!

— Вру редко и дороже.

Нери плюнул ему в рукав. Маттео вытерся о собственное колено.

— Два денаро, — сказала Рина, осматривая переплет. — Если книга цела, вдова даст награду. Одного хватит мальчишке, чтобы исчезнуть.

— Ему заплатил заказчик. Если предложим меньше, будет молчать из профессиональной гордости.

— У него нет профессиональной гордости, — сказал старик. — Он прошлым летом украл пустой чан.

— Я не знал, что он пустой! — крикнул Нери из сети.

— Видишь? — сказала Рина. — Есть.

Они вытащили мальчишку из сети. Рина связала ему запястья мягким ремнем спереди и заставила нести собственный нож в зубах — оружие следовало уважать даже у плохого владельца. Книгу Маттео завернул в снятую со стены грубую ткань. Нож Рины старик достал из чана шестом; клинок стал розовым.

— Теперь он годится для убийства людей с хорошим вкусом, — объявила гоблинка.

На улице собралась толпа. Соседки в окнах комментировали поимку, как гонку галер. Одна старуха требовала немедленно повесить Нери, вторая напоминала, что он должен ей за две лепешки, третья предлагала сперва покормить, потому что тощий вор плохо смотрится на виселице.

Бьянка ждала в лоджии. Комнату за несколько часов очистили от дыма, но запах пожара въелся в дерево, мех свадебных сундуков и сам воздух. Открытая арка смотрела на гавань. Внизу разгребали пепелище, а за мачтами море блестело невинно, будто не оно принесло в город половину товаров, долгов и бед.

Нери поставили у стены. Он старался выглядеть дерзко, но при виде Бьянки сдулся. Вдова могла не иметь при себе ни меча, ни городской печати, но люди, задолжавшие ей деньги, знали: некоторые виды власти не нуждаются в железе.

Она осмотрела книгу. Переплет цел, ремень разрезан. Несколько страниц помялись, одна получила красный угол от марены. Бьянка открыла запись наугад, проверила следующую, последнюю.

— Ничего не вырвано. — Подняла глаза на Нери. — Кто заплатил?

Молчание.

Бьянка положила на стол два серебряных денаро. Монеты звякнули о дерево. Лицо мальчишки дрогнуло.

— Это за имя. Не за книгу. За книгу ты уже получил от того, кто заказал.

— Он дал один.

— Значит, плохо торговался.

— Сказал, если возьму все книги — получу пять. Но все тяжелые. Он велел серую, четвертую справа.

— Кто?

— Не знаю имени. — Нери облизнул потрескавшиеся губы. — Человек в хорошем плаще. Лица почти не видел, капюшон низко. На руке перстень. Черный камень, на нем серебряная башня и три волны.

Арнальдо тихо выругался. Бьянка не изменилась в лице.

— Дом Вэллути, — сказала Рина.

— Такой перстень носят старшие служащие, — уточнила Бьянка. — Доверенные сборщики, некоторые капитаны. Сам Леоне — печатку с золотой башней. Где встретились?

— Вчера у общественной печи. До пожара. Сказал ждать дыма. Когда все побегут к складу — пройти через двор мыловара, подняться на навес, спрятаться. Книгу брать не сразу. После полуночи, когда люди устанут. Окно показал заранее.

Маттео почувствовал холод, который не имел отношения к сквозняку. Неизвестный знал о будущем пожаре? Но пожар начался из-за саламандры, углей и пакли — цепь случайностей, которую не закажешь.

— Он сказал, что склад загорится?

— Сказал: когда увидишь дым. — Нери шмыгнул носом. — Дым там каждую неделю — паклю жгут, бочки смолят. Я думал, будет маленький. Потом весь двор загорелся. Я чуть не ушел.

— Почему не ушел?

Нери посмотрел на два денаро.

Ответ был настолько очевиден, что вопрос казался неприличным.

— Куда велел отнести книгу? — продолжила Бьянка.

— Под арку святого Мавра к полуденному колоколу. Положить в пустой ларь из-под угля. Не успел.

— Там мог ждать посредник, — сказал Маттео. — Или никто. Перстень мог быть украден, одолжен, сделан для дела.

— Может, — согласилась Бьянка. — Но человек знал, какую книгу брать.

Она перелистывала страницы медленно, читая заголовки. Остановилась в последней трети. Пальцы легли на запись.

— Вот.

Маттео подошел. Почерк узкий и аккуратный. Он уже научился разбирать местные цифры и товарные сокращения, но длинные имена давались хуже. Бьянка прочитала вслух:

— «В ночь после святой Клары принято двенадцать возов соли, без городской меры, с хранением до третьего колокола. Перевозчик — артель Белого Крюка. Выдача по знаку закрытого глаза. Место — нижняя печь под старой таможней». — Перевернула страницу. — Здесь старый приемщик — Гвидо Сухая Ладонь. А дальше, через месяц: «Новый приемщик Вальдо, прозванный Белая Бровь. Семнадцать возов. Плата вперед через домовую дощечку без имени».

Рина наклонилась. Медные серьги звякнули о край стола.

— Вальдо. Я слышала это имя. Тикко передал через возчика: надсмотрщик одноглазый, бровь над пустым глазом белая от ожога. Носит деревянные башмаки, чтобы соль не съедала кожу.

— Под старой таможней, — сказал Маттео. — Там стена с бронзовым штырем и знаком дракона. Туда вели дощечки.

— И там мой брат.

Шутки кончились. Рина смотрела на запись так, будто строчки превратились в щель, за которой слышно дыхание пленника.

Бьянка закрыла книгу.

— Сначала мальчишка.

Нери отступил к стене.

— Вы обещали деньги.

— Обещала два денаро за показания. Получишь. — Она пододвинула монеты.

Нери схватил их. Одну проверил зубами, спрятал за щеку. Вторую — в шов рубахи.

— А потом?

— Потом отработаешь стоимость украденной книги и ущерб красильщикам, через чьи крыши пробежал. Мастер Бартоло из красильного квартала просил подручного. Кормит работников, дает место на соломе и бьет только за испорченный чан, а не для упражнения. До конца лета твое жалованье пойдет мне, кроме медяка в неделю. Осенью решишь сам — остаться или уйти.

— Это рабство.

— Нет. Раба нельзя выгнать за лень. Тебя можно.

Маттео поморщился. Современному Максиму сделка нравилась мало: четырнадцатилетний вор передавался мастеру отрабатывать долг, и никакая аккуратная формулировка не делала это службой по трудовому договору. Но альтернативой были городской суд и его ножи. Милосердие в этом городе всегда являлось в заляпанном фартуке, требовало расписку и удерживало питание из будущего заработка.

— Пусть Бартоло подпишет условия при нотариусе, — сказал Маттео. — Срок до конца лета, еда каждый день, место для сна. Никаких долгов за инструменты без двух свидетелей. И один денаро Нери оставляет сейчас. Независимо от ущерба.

— Оба оставляю, — быстро вставил мальчишка.

— Один, — отрезала Бьянка. — Второй пойдет старухе, которая тебя кормит.

Нери открыл рот. Закрыл. Отвернулся. Возможно, так выглядела благодарность у человека, которому слишком часто приходилось защищать еду зубами.

— Вы распоряжаетесь моей сделкой? — спросила Бьянка у Маттео.

— Предлагаю условия, при которых свидетель завтра не убежит и не начнет снова работать на Вэллути.

— Это не милосердие, а вложение?

— Если вам так удобнее.

Она посмотрела на него — внимательно, словно пересчитывала. Кивнула нотариусу:

— Запишите все. И добавьте обувь за счет мастера. Босая пятка уже обошлась мне слишком дорого.

Нери увели не стражники, а сам Бартоло — широкоплечий красильщик с багровыми руками и бородой, в которой навсегда поселилась синяя полоса. Он выслушал условия, ткнул ногтем в мягкий воск дощечки и велел мальчишке не трогать красный чан.

— Почему?

— Потому что там ткань на сорок лир.

— А синий?

— Там мой зять. Можешь мешать.

Когда все ушли, Бьянка велела Арнальдо закрыть лоджию. Серая книга лежала на столе между тремя людьми, которые еще десять дней назад не знали друг друга.

— Вальдо — первый настоящий след к Тикко, — сказала Рина. — Сегодня ночью я иду под таможню.

— Не одна, — ответил Маттео.

— Это не просьба.

— Мой ответ тоже.

Она подняла глаза. В них на миг проступило то, что обычно прятал медный зуб: страх. Не за себя. Страх человека, который слишком долго собирал слухи о брате и наконец получил точный адрес — а с адресом возможность опоздать.

— Вы оба никуда не пойдете сегодня, — сказала Бьянка.

Рина ударила ладонью по столу. Счетные палочки подпрыгнули.

— Пока вы будете считать, его могут перевезти!

— Пока вы будете рубить первую цепь, вас убьют. И тогда перевозить будет некого.

Тишина. Рина стиснула край стола так, что побелели костяшки.

Бьянка не опустила глаз.

— Вальдо работает там не первую ночь. Запись месячной давности. Несколько часов на подготовку не погубят вашего брата. — Пауза. — Я не приказываю вам. Я говорю: дам лодку, людей и сведения об отливе, если подождете до завтра. Если пойдете сейчас — пойдете без моей помощи. Ваш выбор.

Маттео услышал важное различие. Она не присваивала решение Рины и не покупала послушание обещанием. Предложила сделку, оставив право отказаться. Именно такие мелочи отделяли союз от удобной клетки — хотя клетка порой бывала выстлана заботой.

Рина медленно разжала пальцы.

— До завтра. Но замок в твоей комнате я сменю сегодня. Если нас убьют под таможней — не хочу, чтобы после смерти меня позорило плохое железо.

— Утешительная забота.

— Другой нет.

Бьянка подняла серую книгу.

— Эту я теперь храню в лоджии.

— В свадебном сундуке? — уточнила Рина. — Замок там еще хуже.

— Вы его тоже смените.

— За деньги.

— Разумеется.

— И без условия не входить через окна.

— В мою лоджию — только через дверь.

— Тогда вдвое дороже.

Торг вернул всем троим дыхание.

После полудня Бьянка вызвала Маттео во двор.

На скамье лежали тридцать серебряных денаро. Неделю назад эта сумма показалась бы ему сокровищем. Прежнему Маттео — немедленно превратилась бы в вино, кости и новые долги.

— За возвращение книги. Вы спасли мне много больше.

— Рина поймала переплет.

— Она получит свою долю и плату за замки. Эти — ваши.

Монеты были разными: одни полновесные, с четким профилем давно умершего государя, другие стертые, обрезанные по краям, третьи с городским крестом. Бьянка взвесила их на малых весах и добавила две медные дробные монеты, выравнивая недостачу серебра. Здесь даже награда требовала проверки: честность без весов считалась хорошим намерением, но не способом оплаты.

Маттео ссыпал денаро в кожаный мешочек. Деньги приятно потянули пояс. Он вдруг понял — впервые может купить не еду до вечера и не отсрочку от ножа, а вещи, которые останутся завтра.

На рынке под церковной стеной торговали домашним имуществом.

Новое стоило дорого, поэтому большинство горожан покупало чужую жизнь по частям: сундук умершего сапожника, одеяло ушедшего в монастырь сына, скамью семьи, переселившейся к родне после пожара. Торговец по имени Паччо Два Похорона уверял, что все его вещи принадлежали людям почтенным и умершим естественно. Прозвище мешало рекламе, но не торговле.

— Тюфяк. Свежий. Набит соломой и шерстяными оческами. — Паччо хлопнул по чехлу заскорузлой ладонью. — Блох нет.

— Тогда почему они прыгают?

— От радости, что нашли нового хозяина.

Тюфяк пришлось распороть. Старую набивку вытряхнули и выкинули, чехол прокипятили в котле прачек за два медяка, высушили у общественной печи, набили свежей соломой. Максим вспомнил чистое белье из магазина, запаянное в прозрачный пакет, и испытал почти религиозную тоску. В этом мире чистота была не состоянием вещи, а производственной операцией с золой, кипятком, палкой и женщиной, которая непременно знала, где ты испачкался.

Одеяло — плотное, шерстяное, серое с двумя коричневыми полосами. По краю аккуратная штопка. Паччо заявил, что прежний владелец был каноником.

— Почему пахнет лошадью?

— Каноник любил верховую езду.

Сундук нашелся у плотника за пять денаро: тополевые доски, дубовые углы, железные петли, внутренний лоток для мелочей. Новый. Без чужих имен под крышкой. Замка не было.

— Замок поставит Рина.

Плотник поднял цену на полденаро.

— За что?

— Если ставит гоблинка — надо укрепить проушины. Человеческий замок защищает от честного человека. Гоблинский вызывает у вора самолюбие.

К вечеру имущество доставили в комнату. Тюфяк лег у сухой стены. Одеяло сверху. Сундук встал под окном. И комната изменилась: перестала быть временным углом служащего, стала похожа на место человека, который рассчитывает проснуться здесь не раз.

Рина пришла с новым замком. На этот раз постучала в ставню, хотя дверь была открыта.

— Я соблюдаю обычай. Запомни этот день — он не повторится.

Она принесла железный корпус, две проушины и длинный ключ с тремя сложными бородками. Пока Маттео держал светильник, Рина сняла старый засов, просверлила коловоротом новые отверстия и вогнала деревянные нагели. Работала быстро, но без суеты. Маленькие сильные пальцы чувствовали металл так же точно, как его ладонь с чешуей — вес.

— Почему замок не целиком железный? — спросил Маттео.

— Потому что ты не консул и дверь деревянная. Поставь замок в десять либр — вор выломает косяк. Хороший запор должен быть не крепче стены, а достаточно неудобен, чтобы вор выбрал соседнюю дверь.

— В прежней жизни у нас говорили о безопасности почти так же.

Рина не подняла головы.

— В прежней жизни. Которой нет в деревне к северу?

Маттео замолчал. Он не мог рассказать ей о контейнере, электрическом свете, двадцать втором этаже и человеке по имени Максим Лавров. Не потому, что не доверял. Правда была слишком большой и слишком нелепой: произнесенная вслух, она могла сделать его безумцем или товаром. Но привычная ложь про северную деревню уже стала оскорблением ее ума.

— Когда смогу объяснить так, чтобы сам понял — расскажу тебе первой.

Рина перестала крутить коловорот.

— Первой среди кого?

Легким был только тон. Маттео увидел ловушку и не стал притворяться, что это разговор о замках.

— Среди тех, кому решусь рассказать. Не обещаю, что Бьянка или кто-то не поймет раньше. Не обещаю того, чего не знаю.

Она смотрела на него, прикусив нижнюю губу. Потом снова взялась за нагель.

— Очень человеческий ответ.

— Плохой?

— Неудобный. Поэтому, может быть, честный.

Она закончила замок. Трижды проверила ключ и бросила его Маттео. Второго ключа не было.

— А для хозяйки комнаты?

— Пусть заказывает отдельно.

Бьянка появилась в дверях.

— Уже заказала, — сказала она. — Для наружной двери склада и серого сундука. Но прежде этот ценный работник должен перестать пачкать мои книги кровью.

В руках — медная миска с теплой водой, маленький кувшин вина, свернутая льняная ткань. Маттео посмотрел на свои ладони. Волдырь на правой лопнул во время погони. Повязка пропиталась красным и серым.

— Я могу сам.

— Разумеется. Сядьте.

Рина устроилась на новом сундуке с видом человека, который намерен присутствовать при медицинской процедуре и, если потребуется, давать советы, от которых раны станут глубже.

Бьянка размочила старую ткань. Плеснула вином — защипало. Промыла ожог теплой водой, убрала прилипшую пеньку тонким пинцетом, наложила чистую полоску льна. Маттео заметил мелкое ровное плетение.

— Для обычного приказчика — дорогая ткань.

— Обычные приказчики не прыгают с черепичной крыши в красильный чан.

— Я не прыгал в чан.

— К завтрашнему утру весь порт будет говорить, что прыгали. К полудню — что вынырнули с книгой в зубах. Не лишайте город хорошей истории.

Ее пальцы были прохладными. Она держала его запястье бережно, но уверенно, и эта простая забота действовала сильнее любой намеренной близости. Маттео чувствовал запах льна, дыма в ее волосах и слабый аромат розмарина от воды.

Рина покачала ногой.

— Дорогой лен. Для работника.

— Входит в стоимость сохраненной книги, — ответила Бьянка, не поднимая глаз.

— А если я принесу две книги — меня тоже перевяжут? - нахально спросила гоблинка.

— Если сначала обожжете руки.

— Могу устроить.

— Не надо, — сказал Маттео.

— Вот видите, синьора Спинола? Он уже заботится о моих руках.

— Нет. Я прошу не жечь их. Распорядиться ты способна сама.

Рина замерла. Медленная улыбка. Бьянка затянула узел чуть туже, чем требовалось, — и тут же ослабила.

Маттео различал теперь оттенки, которые прежний Максим замечал слишком поздно. Ревность не всегда означала желание владеть. Иногда за ней стоял страх оказаться временной — полезной только до следующей двери или следующего пожара. Рина шутила, потому что серьезный вопрос мог получить серьезный ответ. Бьянка прятала нежность в хозяйственный расчет, потому что один муж уже превратил ее заботу в обязанность. Повернуть их колкости друг против друга было бы легко и приятно — ровно до первой настоящей раны.

Он не стал говорить ничего остроумного. Повернул перевязанную ладонь и коснулся пальцев Бьянки.

— Спасибо. За лен, не за право собственности.

Она подняла глаза.

— Умнеете.

— Медленно.

— Это надежнее.

Прикосновение длилось мгновение. Бьянка убрала миску и встала. На пороге остановилась:

— Завтра к вечернему отливу старый сточный канал под таможней откроется на два часа. Я нашла лодочника, который видел решетку. Утром обсудим путь. Сегодня спите на своей дорогой соломе и постарайтесь ничего не расследовать.

— А если расследование придет само?

— Заприте новым замком.

Ушла.

Рина проводила ее взглядом. Постучала ногтем по крышке сундука.

— Хорошая женщина.

— Да.

— Опасная.

— Да.

— И ты даже не станешь отрицать, что она тебе нравится.

Маттео сел рядом. Между ними — ладонь пространства.

— Не стану. Как не стану отрицать, что мне нравишься ты.

Рина повернула голову слишком быстро. Серьги звякнули.

— Это предложение?

— Это правда. Без требования и без графика.

— Что такое график?

— Способ испортить правду, назначив ей удобное время.

Она фыркнула, но не ушла. Их плечи соприкоснулись. Под очажным камнем саламандра зашуршала, выбралась наружу и улеглась у меловой черты, согревая комнату ровным золотым светом.

За стеной ругались грузчики, деля черепицу. С гавани доносились удары колокола, скрип воротов, крик торговца жареными каштанами. Вечерний ветер перебирал обгоревшие балки. Сан-Верено продолжал пахнуть дымом, рыбой, чесноком и чужими деньгами.

У Маттео теперь имелись тюфяк, одеяло, сундук, новый замок, тридцать денаро за вычетом покупок и точное имя человека, под чьим надзором держали брата Рины. Неделю назад его главным капиталом были десять пальцев. Рост был заметен. Хотя любой разумный счетовод добавил бы к активам пожар, врага с перстнем Вэллути и предстоящий спуск в сточный канал.

Рина положила голову ему на плечо — легко, словно проверяла высоту. Маттео не шевельнулся. Не превратил жест в обещание, которого она не давала.

— До завтра.

— До отлива.

— Если Вальдо тронул Тикко, я вырежу ему белую бровь вместе с головой.

— Сначала найдем вход, проверим воздух и посчитаем людей.

— Ты умеешь испортить хорошую угрозу порядком действий.

— За это мне платят.

Она тихо рассмеялась. Встала. Открыла дверь новым ключом, который каким-то образом уже успела снять с его пояса, и положила ключ на сундук.

— Замок работает. Хозяин невнимателен.

— Я смотрел на тебя.

— Именно это я и сказала.

На этот раз она вышла через дверь.

Маттео запер за ней, разделся до льняной рубахи и лег на новый тюфяк. Солома шуршала. Одеяло пахло дымом общественной печи и, несмотря на уверения Паччо, — лошадью. Для человека, который накануне спал на камне, это была почти неприличная роскошь.

Он положил перевязанную руку на крышку сундука. Золотая чешуя ощутила пустоту внутри, толщину досок, давление петель и новый железный замок. Никаких тайн — кроме тех, что однажды будут сюда сложены.

За окном городские соседки продолжали видеть все. Где-то Нери впервые за долгое время засыпал под крышей, имея один денаро, пару будущих башмаков и долг до конца лета. Бьянка перечитывала возвращенную книгу. Рина готовила ножи для солеварни. Человек с перстнем Вэллути ждал под аркой святого Мавра книгу, которая не пришла.

А под старой таможней, если запись не лгала, одноглазый Вальдо Белая Бровь принимал ночные возы соли и держал в темноте гоблинских мастеров.

Маттео закрыл глаза.

Собственный тюфяк оказался чудом. Но даже чудеса этого мира, как выяснялось, не освобождали от раннего подъема.

Глава 7. Соль под городом

Соляной зуб упал с потолка и разбился о нос лодочника ровно в тот миг, когда тот уверял, что под старой таможней ничего опаснее долговых записей не водится. Лодочник вытер белую крошку рукавом, посмотрел на нее и решил, что за прежнюю цену дальше не поплывет.

Рина подняла коптящую лампу и показала лодочнику медный зуб. Голос у нее звучал ласково, отчего даже вода у каменного борта постаралась течь тише.

— Еще одно слово о цене, Орацио, и назад поплывешь вплавь, а лодка получит оба денаро как вдова кормильца.

Орацио взялся за короткое весло и больше не торговался. Лодка скользнула под низкую арку, где розоватая кладка старой цистерны сходилась над головами, словно перевернутое днище корабля, который три века лежал под городом и все еще не соглашался утонуть.

Маттео сидел на носу и держал в левой руке промасленную веревку. Конец веревки остался у входа в сточный канал, привязанный к железному кольцу над полосой отливной тины, а через каждые двадцать шагов Маттео вязал крупный узел и считал их вслух.

— Семь, — сказал он. — Двое вошли, лодочник третий, обратно выходят те же трое или никто не объявляет дело удачным.

Рина поправила на поясе короткий ломик и сверток с крючьями. Глаза гоблинки блестели в дрожащем свете, но шутки сегодня выходили из нее неохотно, как деньги из благочестивого купца.

— Можешь записать меня дважды, — ответила она. — Я маленькая, зато неприятностей несу за двоих.

Канал пах мокрой известью, гнилыми водорослями и всем тем, что жители Сан-Верено доверяли воде после заката. В прежнем мире Максим входил в замкнутое пространство только после наряда-допуска, проверки воздуха и разговора с инженером по безопасности, который носил каску даже за столом и однажды потребовал оградить собственный суп.

Маттео получил вместо газоанализатора глиняную лампу с фитилем, вместо переносной рации — голос, а вместо страховочного поста — Орацио, который при слове «страховка» понимал исключительно дополнительную плату. Разница между веками была велика, но удушье относилось к прогрессу равнодушно.

Маттео поднял лампу к своду, потом опустил почти к воде. Пламя вытянулось, качнулось от сквозняка и сохранило ровный желтый край; синей каймы, внезапной копоти или заметного ослабления он не увидел.

— Воздух пока терпимый, — сказал он. — Если огонь станет ниже или у кого-то закружится голова, поворачиваем сразу.

— Если голова закружится у Орацио, мы не заметим, — сухо сказала Рина. — Она у него с рождения смотрит не туда, куда плывет лодка.

Орацио обиделся молча и тем доказал, что угрозу понял правильно. Весло толкнуло лодку мимо бокового водостока, откуда по кирпичам стекала тонкая струя красильной воды, и на черной поверхности распустилось багровое облако, похожее на шелковый платок утопленницы.

Старая цистерна раскрылась за вторым поворотом. Кирпичный свод поднялся на две человеческие высоты, стены покрывала розовая водостойкая обмазка из извести и толченой черепицы, а заложенные шахты уходили вверх к городским дворам, где над ними давно росли смоковницы, ругались хозяйки и сушились детские пеленки.

Корни пробили швы и свисали с потолка тонкими темными прядями. Рассол облек их белой коркой, и весь подземный зал стал похож на перевернутый зимний лес, который по ошибке вырос над горячей водой.

Капли падали с прозрачных соляных зубьев в железные желоба. Каждая звенела отдельно, и этот мерный звон напоминал Маттео ночной терминал во время дождя, когда вода стучала по пустым контейнерам, а дежурный диспетчер клялся, что один из них отвечает ему изнутри.

Рина коснулась пальцем белого нароста на стене и попробовала крупинку. Лицо у нее не изменилось, однако рука сжалась так крепко, что ноготь вошел в ладонь.

— Рассол свежий, — сказала она. — Печь работает. Тикко где-то впереди.

Маттео отвязал от пояса узкую полоску ткани и обмотал ей нижнюю часть лица. Ткань мало помогала от горячего соляного пара, зато давала человеку право притвориться, будто он подготовлен.

— Сколько внутри пленников? — спросил он. — Не сколько надеешься найти, а сколько знаешь.

— Тикко передал о пяти гоблинах и одном тролле. Возчик слышал еще два голоса, но мог слышать эхо или совесть; обе вещи в соляной торговле редки.

Рина произнесла имя брата ровно, но Маттео увидел, как она трижды проверила один и тот же нож. Он положил ладонь ей на плечо лишь на миг. Рина коротко кивнула.

Лодка ткнулась в каменный уступ, и Орацио принялся вязать швартовный конец к обломку древней трубы, которая когда-то подавала воду в таможенные бани, а теперь служила государственной системе контрабанды.

Подземная тропа началась за низкой аркой. Камни под ногами блестели от слизи, по бокам тянулись два желоба, а посередине лежали плоские кирпичи, истертые деревянными башмаками до гладкости церковной ступени.

Маттео оставил лодочнику запасную лампу и велел не уходить до двух коротких рывков страховочной веревки.

— Если мы не вернемся до поворота воды, режь швартов и зови Бьянку, — сказал Маттео. — Не лезь следом и не пытайся заработать на спасении.

— Я лодочник, а не святой, — ответил Орацио. — За вами не полезу даже за поллиры.

Маттео привязал ходовую веревку к следующему кольцу и пошел первым. Золотая чешуя под повязкой на ладони отдавала слабым теплом на каждую железную скобу в стене, но не тянула его вперед: старое железо было обычным.

Ход свернул к старой таможне и начал подниматься. Воздух стал горячее, соль осела на губах, а камень под подошвами высох и покрылся белой пылью, которая хрустела так громко, что скрытность быстро превратилась в красивую легенду.

Рина остановила Маттео у железной двери без петель. Дверь представляла собой лист, поднятый на противовесе в щель свода; внизу оставался просвет на две ладони, откуда тянуло паром и слабым запахом горелого сала.

— Слушай, — прошептала она. — Колесо делает шесть оборотов, потом пауза. Двое у лотков скребут соль. Третий ходит в деревянных башмаках.

Маттео лег на камень и поднес лампу к просвету. Пламя пригнулось к нему: воздух тянуло внутрь, значит, за дверью работала вытяжка или большой огонь жрал кислород быстрее, чем древняя вентиляция успевала его кормить.

— За дверью хуже, — сказал он. — Идем низко, не спешим. Сначала ищем выходы и механизм, потом людей.

— Сначала Тикко.

— Сначала то, что не даст погибнуть Тикко вместе с нами.

Рина резко подняла лицо. Злость вспыхнула и погасла; гоблинка знала устройство ловушек слишком хорошо, чтобы спорить с устройством страха.

— Говори короче, — сказала она. — Длинные фразы раздражают, когда ты прав.

Дверной противовес висел в боковой нише. Рина просунула крюк, поймала цепь и медленно выбрала два звена; лист поднялся еще на ладонь, после чего Маттео протолкнул под край деревянный клин.

Они проползли внутрь. Ходовая веревка легла по белому полу, оставляя темную черту, и Маттео подумал, что любой надсмотрщик заметит ее с другого конца зала, зато при дыме она выведет наружу даже человека без памяти и надежды.

Солеварня занимала несколько соединенных камер древней цистерны. В первой стояли широкие свинцовые лотки на низких кирпичных печах, во второй громоздились корзины с влажной солью, а дальний зал уходил в пар, где вращалось огромное деревянное колесо.

Печи дышали красным через отверстия для топлива. Меха, подвешенные на балках, медленно вздувались и опадали от общей тяги, а горячий рассол в лотках дрожал жирной серой пленкой и оставлял по краям белые валики.

Работники двигались между лотками в деревянных башмаках на высоких подошвах. Соль разъедала кожу, въедалась в трещины ладоней и превращала ресницы в белые иглы; у одного гоблина губы были рассечены до крови, но кровь почти сразу побелела.

Маттео насчитал четверых у печей, двоих у корзин и одного ребенка-подростка возле мехов. Все носили железные ошейники, соединенные длинной цепью со скобой в центральном столбе, однако цепь оставляла достаточно хода для работы и недостаточно для бегства.

— Семь, — прошептал он. — Больше, чем передавали.

Рина искала глазами брата. Тикко оказался у дальнего лотка: худой гоблин с обритой головой, белыми до синевы бровями и левой рукой в грубой полотняной повязке.

Тикко поднял длинный скребок, срезал пласт соли и вдруг замер. Глаза его остановились на темной страховочной веревке у стены, затем нашли тень сестры между кирпичными контрфорсами.

Лицо гоблина не выразило ничего. Только скребок пошел по лотку в другую сторону, и сухой визг металла сложился в три коротких движения, паузу и еще два — старый мастеровой сигнал, который Рина поняла сразу.

— Надсмотрщик в дальнем зале, двое людей у лестницы, — выдохнула она.

Маттео посмотрел на нее. Рина медленно убрала уже вынутые кусачки, и этот поступок стоил ей больше всякой клятвы.

Голос раздался из пара прежде, чем они успели двинуться дальше. Голос был мужской, сиплый и ленивый, как старая пила, которой поручили объявлять приговоры.

— Белобровый, четвертый лоток остыл! — крикнул кто-то. — Мехи жрут ход впустую!

Вальдо вышел к печам по узкому помосту. Деревянные башмаки поднимали его на пол-ладони над соляной коркой, длинная кожаная безрукавка блестела от пара, а над левым глазом лежала белая бровь; самого глаза не было, и пустую впадину закрывал круглый кусок вываренной кожи.

Крюк надсмотрщика тянулся почти от пола до плеча. Вальдо пользовался им для корзин, заслонок и людей без различия, которое могло бы повредить производительности.

— Тикко! — рявкнул он. — Мехи вниз. Фоско, дай ему воды после следующей корзины, если не расплескает.

Тикко поставил скребок. Тело брата Рины качнулось от слабости, но он дошел до рычага мехов и навалился плечом.

Рина двинулась вперед. Маттео поймал ее за пояс и сразу отпустил, когда она обернулась; хватать гоблинку с семью ножами следовало только человеку, который заранее написал завещание.

— Два человека у лестницы, — тихо напомнил он. — Найди путь к Тикко и ошейникам. Я посмотрю насос.

— Один не ходи.

— Я не пойду далеко. Только туда, где огромный тролль вращает неизвестную машину над горячей водой.

Рина показала зубы. Страх на мгновение уступил место привычному раздражению, и этого Маттео как раз добивался.

Он двинулся вдоль стены к колесному залу. Выступы из стен, как гигантские ребра, давали укрытие, пар скрывал движение, а стук насоса заглушал шаги, однако соль предательски хрустела под подошвами и цеплялась к мокрой тунике.

Колесо оказалось не водяным, а топчальным. Внутри широкого обода шел тролль, пригнув голову под поперечной балкой; железное ярмо лежало на плечах, короткие цепи тянулись от него к рычагам, и каждый шаг заставлял вал проворачиваться через зубчатый венец.

Тролль был выше Маттео на голову и шире на добрую дверь. Кольчугу с него сняли, рубаха сгнила на спине, в черной бороде висели зеленые водоросли, а кожа на плечах под ярмом превратилась в две кровавые полосы, щедро посыпанные солью.

Насос поднимал рассол из глубокой шахты. Два деревянных поршня ходили по очереди, кожаные клапаны чавкали, вода бежала по свинцовым трубам к лоткам; тот же вал через железный эксцентрик тянул длинную штангу к зарешеченному водосборному ходу в дальней стене.

Маттео присел возле штанги и коснулся ее перевязанной ладонью. Чешуя нагрелась, и машина открылась ему не как чертеж, а как система давления: тяжесть ярма на тролле, натяжение цепей, рывок зубьев, сопротивление поршней, упругая дрожь длинной железной тяги.

Решетка в стене висела косо. Раньше штанга поднимала и опускала ее, вероятно очищая водосборный ход от мусора, но нижние направляющие заклинило солью, верхний край держался на двух скобах, а за прутьями давила вода из старой накопительной камеры.

Маттео приложил ухо к кирпичу. За стеной слышался низкий гул, будто подземное море дышало через зубы; чешуя при касании показала широкую пустоту и давление, но не назвала ни объема, ни последствий.

Тролль заметил его на следующем обороте. Глаза под тяжелыми веками расширились, шаг сбился, колесо дернулось, и один из поршней ударил так сильно, что свинцовая труба звякнула.

— Тише, — сказал Маттео. — Я пришел снять ярмо.

— Снимешь — вода встанет, — ответил тролль. Голос его был глубоким, но слабым. — Вальдо откроет огонь под клеткой.

Маттео увидел клетку только теперь. Железный короб стоял над общей дымовой камерой между печами; внутри лежали двое гоблинов, которых он не счел среди работников, а тяга от насоса управляла заслонкой, отводившей часть жара в дымоход.

Если колесо останавливалось, противовес опускал заслонку и направлял горячий воздух под клетку. Производственная дисциплина Вальдо была проста, наглядна и не требовала грамотных работников.

— Девять пленников и ты, — сказал Маттео. — Как тебя зовут?

— Грауно из клана Нижней Опоры. Скажи это мостовым троллям, если выйдешь один.

— Выйдем вместе. Где служебная лестница?

Грауно кивнул в пар над дальней площадкой. Шаг тролля снова стал ровным, потому что боль можно было терпеть долго, а надежду приходилось дозировать.

— За клеткой. Дверь наверху на двух засовах, снаружи ход к таможенному двору. Вальдо держит ключ у пояса, людей — двое, еще трое спят возле соляных корзин.

Маттео пересчитал противников. Вальдо, двое у лестницы, трое спящих — шестеро; пленников десять, но истощенные и скованные, а Рина одна даже с семью ножами оставалась Риной, не городской дружиной.

План Бьянки предусматривал открыть служебную дверь и впустить стражу, которая ждала в развалинах старой таможни с младшим соляным судьей. Совет не дал им права ломать двери по одной записи в частной книге, но разрешил войти, если изнутри обнаружатся узники или незаконная печь; городская свобода особенно любила доказательства, добытые другими людьми.

Маттео посмотрел на клетку, решетку и железную связь между ними. Машина Вальдо держала всех сразу, а значит, удар по одному месту мог освободить всех или сварить их с редкой хозяйственной эффективностью.

— Когда услышишь три удара по тяге, сделай еще два шага и остановись, — сказал он. — Потом присядь как можно ниже, но ярмо не сбрасывай.

— Заслонка упадет.

— На три удара сердца — нет. Я возьму часть веса с тебя и отдам решетке через эту тягу.

Грауно повернул к нему измученное лицо. Тролль явно встречал колдунов, нотариусов и инженеров, но человек, который предлагал переложить вес на решетку, занял среди них отдельное место.

— Вес не ходит по железу, — сказал он.

— Обычно нет. Сегодня попросим его нарушить обычай.

Маттео вернулся к Рине. Гоблинка уже доползла под помостом до цепи пленников и вставила тонкую пластину в первый замок; Тикко стоял у мехов, прикрывая ее от Вальдо собственным телом.

— Десять пленников вместе с троллем, — прошептал Маттео. — Двое в клетке над жаром. Насос нельзя останавливать, пока клетка закрыта.

— Я открою ошейники и клетку.

— Сначала служебную дверь. Стража входит, ты возвращаешься к клетке. По моему сигналу Грауно остановит колесо на три удара сердца, я сорву решетку, вода погасит печи.

Рина слабо усмехнулась. Она вынула крючок из замка и поползла под помостом к клетке, однако путь ей преградил человек в короткой кожаной куртке.

Фоско оказался тем самым работником, который обещал Тикко воду. Он нес деревянный ковш, увидел медную серьгу в тени и замер; ковш выпал из руки, вода растеклась по соли темным пятном.

— Гоблинка! — закричал Фоско.

Рина бросила нож. Клинок вошел в кожаный башмак и прибил ногу к помосту; Фоско рванулся, упал и завопил, схватившись за ногу.

Вальдо обернулся. Единственный глаз нашел Рину, затем Маттео.

— Закрыть лестницу! — крикнул он. — Колесо не останавливать! К оружию!

Люди выскочили из-за корзин. Один схватил дубинку, второй короткое копье, третий цепь; двое у лестницы потянули верхний засов, и железо загрохотало над площадкой.

Рина рванулась к клетке вместо лестницы. Маттео понял ее выбор и выругался: брат был перед глазами, двое пленников лежали над огнем, а городская стража существовала пока лишь в обещании богатой женщины.

Тикко ударил скребком по лотку. Горячий рассол выплеснулся под ноги ближайшему стражнику, человек взвыл и отскочил, а остальные пленники одновременно дернули общую цепь в сторону печи.

Центральная скоба заскрипела, но выдержала. Гоблины оказались мастерами, а не бойцами; зато каждый мастер хотя бы раз мечтал проверить инструмент на владельце мастерской.

Маттео встретил первого человека грузовым крюком. Дубинка пошла сверху, чешуя почувствовала перенос веса противника, и Маттео шагнул внутрь замаха, зацепил локоть железным полукругом и дернул вниз.

Человек ударился лицом о край соляной корзины. Белая пыль взлетела облаком, забилась ему в глаза и рот, а Маттео толкнул корзину обеими руками и опрокинул сверху.

Второй стражник ткнул копьем. Маттео отбил древко крюком, но удар скользнул по плечу и распорол одежду до кожи; горячая боль заставила его отступить к лотку.

Маттео перехватил копье под наконечником и дернул в сторону. Противник удержал древко, но центр его тяжести ушел вперед; Маттео наступил на нижний конец и толкнул человека плечом в теплый, но не кипящий желоб.

Вода приняла стражника с плеском. Человек вскочил белый от рассола, открыл рот для крика и обнаружил, что соль умеет входить сразу во все царапины, независимо от их политических убеждений.

— Лестница! — крикнул Маттео.

Тикко услышал. Гоблин подцепил скребком кольцо общей цепи, перекинул ее через угол лотка и навалился всем телом; пленники двинулись следом, превратив цепь в длинный рычаг.

Центральная скоба вылетела из размокшего дерева. Семеро гоблинов получили свободу ровно на длину общей цепи и сразу употребили ее на то, чтобы сбить с ног двух людей у служебной лестницы.

Рина открыла клетку. Двое узников внутри не смогли подняться, и она начала вытаскивать первого за плечи, пока Вальдо подступал с крюком.

Тикко бросился к сестре. Цепь дернула его назад, ошейник впился в шею; ближайшие пленники увидели это и пошли вместе, сшибая корзины и рассыпая влажную соль по помосту.

Вальдо взмахнул крюком. Рина пригнулась, железный клюв сорвал с ее волос медную проволоку, а Тикко ударил надсмотрщика скребком в бок.

Кожаная безрукавка смягчила удар. Вальдо развернулся и ткнул коротким концом крюка Тикко в лицо; гоблин отлетел к перилам, белая кровь с солью выступила на губах.

Рина перестала торопиться. Лицо ее стало тихим и пустым, и Маттео уже знал, что именно в таком состоянии она способна использовать все семь ножей, а затем пожалеть только о шестом.

— Рина, лестница! — крикнул он. — Тикко жив. Открой людям путь!

Слова дошли. Гоблинка метнула второй нож в рукав Вальдо, приколов кожу к деревянной стойке, подхватила ключ с пояса ошеломленного стражника и побежала к верхней двери.

Маттео отступил к колесному залу. Третий противник с цепью шел за ним, но ступил на россыпь влажной соли, поскользнулся и сел с выражением человека, которого промышленность подвела в личном вопросе.

Грауно продолжал шагать внутри колеса. Тролль смотрел на Маттео и ждал трех ударов, хотя вокруг уже гремели цепи, кричали люди и скребок Тикко выбивал из Вальдо остатки духа.

Верхний засов лязгнул. Рина откинула первый, затем второй, толкнула дверь плечом, и в зал ворвался холодный воздух таможенного двора вместе с сержантом городской стражи, четырьмя копейщиками, младшим соляным судьей и Бьянкой Спинолой.

Бьянка вошла без плаща, чтобы не цепляться за лестницу, и в старой серой тунике своего покойного мужа, которая была ей широка в плечах и коротка в рукавах. В руке она держала фонарь, в другой — судебную дощечку, потому что разумный купец знал: в незаконную солеварню следует брать свет и право собственности, а мечи понесут люди с жалованьем.

— Городская стража! — крикнул сержант. — Оружие на пол!

Вальдо вырвал рукав из ножа вместе с полосой кожи и отступил к колесу. Единственный глаз оценил стражу, пленников, открытую дверь и Маттео у железной тяги; сдался он только в одном отношении — перестал притворяться законным хозяином.

— Открывай дымовую заслонку, Грауно! — заорал Вальдо. — Или клетка поджарит ушастых!

Тролль сделал шаг быстрее. Насосный вал дернулся, заслонка поднялась, огонь ушел в дымоход; затем Вальдо опустил крюк между зубьями колеса и заклинил обод.

Машина остановилась с ударом. Противовес над печами пошел вниз, дымовая заслонка поползла к клетке, а поток жара уже шевельнул волосы пленника, которого Рина не успела вытащить.

— Сейчас! — крикнул Маттео.

Кулак ударил по железной тяге трижды. Грауно услышал, сделал два последних шага по инерции и присел, не снимая ярма; цепи между его плечами, валом, эксцентриком и решеткой натянулись в одну непрерывную железную линию.

Маттео прижал золотую чешую к штанге. Мир сжался до веса и связи: тролль под ярмом, тяжелый обод, застывшие поршни, длинная тяга, косая решетка и вода за ней.

Дар не знал, кого спасают и кто виноват. Чешуя чувствовала только физические величины, и Маттео пришлось самому выбрать, откуда взять тяжесть и куда ее положить.

Первый удар сердца прошел пусто. Маттео нашел давление ярма на плечи Грауно, потянул его через цепь и вал, и несколько либр перешли к решетке; тролль резко распрямился, а верхняя скоба в кирпиче хрустнула.

Железная штанга выгнулась. Нижняя направляющая ушла в соль, верхний край решетки просел, и кладка вокруг второй скобы посыпалась розовой крошкой. Третий удар сердца обжег ладонь насквозь. Вес не исчез: плечи Грауно поднялись, зато решетка стала тяжелее ровно настолько, насколько старый кирпич уже не желал быть частью чужого расчета.

Скоба вылетела. Решетка рухнула вниз, потянула за собой железную раму и вырвала из стены полосу кладки шириной в человеческую грудь. Вода ударила через пролом. Камера взревела и выплюнула накопленный запас в солеварню.

Поток был не морским и не бесконечным. Старая водосборная камера приняла несколько недель дождя и утечек из городских колодцев, а теперь выдала запас сразу, с бюрократической щедростью учреждения, которое долго не открывало кассу.

Первая волна сбила Маттео с ног. Ладонь оторвалась от тяги, чешуя погасла, а горячая белая вода завертела его между колесом и лотками.

Грауно поймал Маттео за ворот одной рукой. Второй держал ярмо, пока цепь звенела над потоком; освободившаяся от лишнего веса машина снова рванулась, но упавшая решетка заклинила вал окончательно.

Вода пошла по наклонному полу к печам. Раскаленные кирпичи зашипели, пар взорвался белой стеной, угли поплыли черными островками, а люди Вальдо бросили оружие без дополнительных судебных объяснений.

Бьянка закрыла лицо рукавом и приказала стражникам вывести пленников наверх. Сержант хотел сначала схватить Вальдо, но вдова ткнула судебной дощечкой в клетку, и государственный приоритет немедленно приобрел человеческую форму.

— Сначала живые! — крикнула она. — Преступник далеко не убежит!

Рина и Тикко вытаскивали последнего узника из клетки. Цепь мешала, замки на ошейниках намокли, и Рина ругалась на их изготовителя так подробно, что тот, если был жив, наверняка почувствовал внезапную тоску.

Маттео оперся на колесо и попытался встать. Правая ладонь не слушалась; под повязкой надувались новые волдыри, а мышцы предплечья свело, будто он удерживал падающий контейнер голыми пальцами.

Максим вспомнил белый свет терминала и стальную тень над собой. Память пришла не картинкой, а телесным ужасом: сейчас что-то снова рухнет, зазвенит металл, и никакого второго пробуждения не будет.

Грауно поставил его на ноги. Огромная ладонь тролля держала бережно, но выражение лица оставалось суровым, словно благодарность входила в пошлину, а пошлину следовало взимать без улыбки.

— Ты обещал снять ярмо, — сказал он.

— Обещал. Рина, когда закончишь с клеткой, здесь цепь на штифте!

Тикко добрался первым. Он вынул из повязки на руке тонкую пластинку, поковырял забитый солью штифт и поморщился.

— Сделано плохо, — сказал он. — Штифт мягкий, головка расклепана криво, паз не очищали.

Тикко выбил штифт рукоятью скребка. Ярмо раскрылось, Грауно выпрямился во весь рост, и потолочная балка немедленно напомнила, что древние цистерны строили для людей скромнее.

Вальдо тем временем добрался до соляной тележки. Низкая четырехколесная платформа стояла на сухом помосте у служебного хода, в ней лежали кожаный кошель, связка ключей и чистый плащ; надсмотрщик явно приготовил себе путь к отступлению, потому что доверял работникам ровно настолько, насколько позволяла длина цепи.

Вальдо толкнул тележку на Маттео. Колеса загрохотали по доскам, белая соль посыпалась через борта, а сам солевар прыгнул следом к лестнице. Маттео увидел движение центра тяжести раньше удара. Он не смог опереться правой рукой, поэтому шагнул в сторону, подцепил переднюю скобу грузовым крюком и дернул тележку поперек.

Тележка развернулась. Вальдо налетел животом на борт, перевалился через соль и оказался внутри, погребенный по грудь в собственном товаре.

— Это городская регалия! — заорал он, выплевывая белые кристаллы. — Вы топите имущество казны!

Бьянка подошла к тележке. Мокрые волосы прилипли к ее вискам, серая туника стала почти черной, но голос сохранил сухость хорошего пергамента.

— Императорская казна считает соль своей. Епископская палата считает печи своими. Город считает подземную таможню общей. Только рабы почему-то ваши, мессер Вальдо.

— Это должники!

— Тогда покажите расписки, сроки и городской знак. Если их нет, слово «должник» означает человека, которого вы сумели приковать раньше, чем он позвал стражу.

Вальдо рванулся из тележки. Грауно положил ладонь на край вместе с помостом; доски застонали, тележка осела до осей, а надсмотрщик передумал вставать. Стражники скрутили ему руки. Один сержант снял с пояса Вальдо кошель и домовую платежную дощечку, покрытую тонким воском; на костяной рамке стоял знак черной башни над тремя серебряными волнами.

Младший соляной судья протер дощечку краем плаща. Запись называла сумму в восемь лир, «ночные потери при нижней печи» и получателя с белым крюком; ниже стоял знак доверенного счетовода дома Вэллути.

— Леоне скажет, что платил за охрану городской соли, — произнес судья. — Или что дощечку украли.

Бьянка взяла находку двумя пальцами, не касаясь воска. Губы ее сжались в тонкую линию, потому что доказательство было хорошим, но еще не настолько хорошим, чтобы богатый дом перестал улыбаться в суде.

— Поэтому вы запишете место, время и при ком она найдена, — сказала она. — Сержант поставит знак, я поставлю печать свидетеля, а Вальдо будет объяснять кражу уже в камере.

Судья хотел возразить против хозяйского тона частного лица, но оглядел затопленную солеварню и решил, что достоинство власти лучше хранить в сухом месте. Он позвал писца, который спустился за стражей, увидел пар, воду и десять ошейников и сразу потребовал надбавку за опасный почерк.

Пленников вывели через служебную лестницу. Маттео стоял у нижней площадки и считал вслух: семь гоблинов с общей цепью, двое из клетки и Грауно — десять найденных, хотя сведения обещали шестерых.

— Еще кто-нибудь? — спрашивал он каждого. — Под землей, в боковом ходе, у топлива?

Тикко ответил за всех. Голос его хрипел от соли, но мастерская точность вернулась раньше сил.

— Двое были месяц назад. Один умер от жара, второго увели на возе к северной печи. Здесь больше нет.

Рина обошла боковые камеры сама. Она вернулась через несколько минут с пустыми руками, кивнула Маттео и только тогда позволила себе сесть рядом с братом на ступень.

Тикко посмотрел на ее прожженный рукав, распущенные волосы и два отсутствующих ножа. Сестра посмотрела на его обритую голову, повязку и след ошейника.

— Ты похудел, — сказала Рина.

— Ты плохо одета.

— Я спасала людей.

— Значит, совсем испортилась.

Рина ударила его кулаком в плечо. Тикко поморщился, обнял сестру одной рукой и спрятал лицо у нее в волосах; оба замерли, словно объятие было сложным механизмом, который следовало сначала проверить без свидетелей.

Маттео отвернулся к залу. Печи угасали под водой, свинцовые лотки потрескивали, по стенам стекал рассол и белый лес из соляных потеков таял в горячем тумане.

Городская стража поставила у входа копейщика. Писец принес свинцовую пломбу, пропустил мягкую проволоку через скобы служебной двери и сжал ее щипцами с городским крестом; незаконное производство превратилось в опечатанное, что всегда считалось первым шагом к порядку.

Судья объявил печи имуществом под спором до решения Совета. Имперский сборщик мог потребовать соль как регалию государя, епископский управитель — огонь и землю старой таможни, а городские консулы — пошлину и право суда; все трое наверняка явятся утром, потому что разделить потушенную печь было безопаснее, чем освобождать людей.

Бьянка велела вынести платежную дощечку отдельно от книг. Она не пыталась назвать победу окончательной и потому выглядела опаснее людей, которые уже праздновали.

— Леоне потерял печь, но не лицо, — сказала она Маттео. — Завтра он назовет Вальдо вором, послезавтра пожертвует собору серебряную лампу, а через неделю предложит Совету взять соляной откуп дешевле.

— Теперь у нас есть его знак.

— У нас есть знак его счетовода на дощечке преступника. Богатые дома переживают такие улики, как хорошие крыши дождь.

Маттео кивнул. Современный опыт подсказывал то же самое: один найденный документ не рушил систему, если система умела объявлять документ ошибкой исполнителя.

— Значит, сохраним печь, ошейники, книги и показания каждого пленника. Не одну улику, а цепочку.

— Цепочки вам сегодня удались, — сказала Бьянка и посмотрела на его руку. — Покажите ладонь.

Маттео попытался спрятать руку за пояс. Бьянка взяла его за запястье, развернула повязку и тихо выругалась словом, которое богатые вдовы обычно поручали приказчикам.

Кожа на ладони вспухла, два волдыря слились, по центру тянулась красная полоса. Пальцы дрожали от перенапряжения, и Маттео уже не мог сжать их в кулак.

— Несколько десятков либр на три удара сердца, — сказал он. — Больше не тянул.

— Вы говорите так, будто три удара сердца являются разумной единицей глупости.

— Четвертый был бы неразумным.

Бьянка подняла глаза. Страх в них проступил открыто и сразу спрятался за гневом, но Маттео успел его увидеть.

— Наверх, — приказала она. — Там вода, чистый лен и лекарь городской стражи, который умеет хотя бы не мазать ожог навозом.

Таможенный двор встретил их вечерним холодом. Небо над проломленной крышей было лиловым, между башнями висела первая звезда, а в каменной чаше у стены Бьянка велела развести огонь и кипятить воду для промывания ран.

Освобожденные сидели на мешках и пили маленькими глотками. Никому не дали сразу наброситься на кувшин: соль мучила жаждой, но истощенный человек мог выпить слишком быстро и вернуть воду наружу вместе с последними силами.

Лекарь стражи оказался старым оружейником, который сменил ремесло после того, как лишился трех пальцев и понял устройство боли. Он промыл ладонь Маттео теплой водой, накрыл чистым льном и запретил касаться железа два дня.

— Волдыри не прокалывать, — сказал лекарь. — Руку держать выше сердца. Если пойдет жар вверх по предплечью — ищи настоящего лекаря.

— Утешили.

— За утешение берут монахи. Я беру за бинт.

Тролль Грауно получил нож и сам срезал остаток ремня с плеч. Под ярмом обнаружились язвы, от вида которых младший соляной судья отвернулся к документам, а Бьянка велела принести масло, мед и чистую шерсть для подкладки на дорогу.

— Я верну стоимость, — прорычал тролль. — Клан Нижней Опоры платит долги.

— Заплатите показаниями перед Советом, — ответила Бьянка. — И скажите мостовым родичам, кто держал вас на цепи.

Грауно принял условие серьезным кивком.

Гоблины собрались вокруг Тикко и Рины. Один принес из печи мешочек серебра, спрятанный под кирпичом: работники откладывали то, что оставалось у них, когда их захватили в рабство.

Тикко пересчитал монеты на перевернутой крышке. Получилось двадцать один денаро, семь медных четвертушек, пуговица с гербом неизвестного рыцаря и маленькая свинцовая фигурка святого, который при внимательном рассмотрении оказался грузчиком с кружкой.

— Десять денаро Маттео, — сказал Тикко. — За решетку и Грауно. Еще скидка на первый заказ замков от всех мастерских, которые мы откроем снова.

— Десять много. Рина сделала половину.

— Рина сестра. Ей полагается ругань и еда. Деньги семье не дают, иначе она вернет больше и испортит счет.

Рина открыла рот, но остальные гоблины закивали. Обычай оказался старше ее возражений и, судя по лицу, гораздо наглее.

Маттео взял мешочек. Серебро тянуло здоровую ладонь приятной, совершенно немагической тяжестью, а свинцового святого он оставил Тикко как покровителя будущей мастерской.

— Скидку запишем, — сказал он. — Иначе через месяц вы объявите первым заказом дверную щеколду.

— Щеколда тоже замок, если дверь плохая, — ответил Тикко. — Но запишем. Я не доверяю памяти людей, которые знаются с магией.

Рина отвела Маттео в сторону, к разрушенной арке. Ветер шевелил ее распущенные волосы, соль белела на скулах, а медные серьги казались темными после подземного пара.

— Ты мог обрушить стену на себя, — сказала она.

— Мог.

— Мог сварить Тикко, если бы заслонка упала раньше.

— Поэтому ты открыла клетку.

Рина ударила его ладонью в грудь. Удар вышел слабым, почти без силы, но Маттео не улыбнулся.

— Не превращай это в расчет, — сказала она. — Я испугалась. Когда увидела его у лотка, я перестала слышать тебя, стражу и собственную голову.

Маттео ответил не сразу. В прошлой жизни он бы перечислил меры, которые сработали, и доказал, что риск был управляемым; именно так Максим однажды объяснял Лене, почему не позвонил из больницы после аварии, и очень удивился, когда правильные слова сделали все хуже.

— Я тоже испугался, — сказал он. — Не только за Тикко. За тебя. И не знал, как остановить, не решив вместо тебя.

Рина смотрела на него снизу вверх. Лицо гоблинки дрогнуло, медный зуб блеснул между приоткрытых губ, затем она встала на носки, ухватила Маттео за ворот и поцеловала.

Поцелуй был соленым, горячим и сердитым. Рина прижалась к нему всем маленьким крепким телом, пальцы запутались в его мокрых волосах, а Маттео здоровой рукой обнял ее за спину и не потянул ближе, чем она выбрала сама.

Городской шум исчез на несколько ударов сердца. Остались запах соли, дыма и медных серег, холодный камень за спиной и ее дыхание, которое наконец сбилось не от бега.

Рина отступила первой. Глаза у нее блестели, щеки потемнели, и она немедленно спрятала все это за деловым выражением.

— Это плата за услугу, — сказала она. — Но не вся. Ты еще остался должен.

— Сколько?

— Я не решила. Процент растет, если должник спрашивает.

Маттео кивнул и не попытался получить еще один поцелуй, отчет или обещание. Рина заметила это; плечи ее опустились на едва различимую долю, словно она приготовилась защищать границу и обнаружила, что границу признали без боя.

— Ты ужасно неудобный человек, — сказала она тише.

— Мне уже говорили.

— Бьянка?

— Нет, в моей выдуманной деревне.

Рина фыркнула, снова стала собой и пошла к брату. На третьем шаге она обернулась, показала Маттео медный зуб и провела пальцем по губам, будто проверяла, не украл ли он чего-нибудь сверх платы.

Ночь накрыла старую таможню, когда стража вывела Вальдо. Надсмотрщик шел босиком: деревянные башмаки взяли как вещественное доказательство, потому что в их полых подошвах нашли две серебряные монеты, запасной ключ и свернутую полоску пергамента с отметками ночных возов.

Горожане уже собрались у переулка. Рыбницы кричали, что всегда знали о подземной соли, соляные торговцы кричали, что никогда о ней не слышали, а служащий дома Вэллути громче всех требовал законного следствия, пока не увидел платежную дощечку в руках судьи.

Бьянка отправила освобожденных в пустой двор своего дальнего склада. Там им дали соломенники, пресный хлеб, теплую воду и жидкую чечевичную похлебку без лишней соли; повар хотел посолить по привычке, но Грауно посмотрел на него, и привычку пришлось нарушить.

Маттео дошел до портовой артельной кассы перед самым закрытием. Писец сидел в нише за решеткой, грел ноги у жаровни и уже перевернул счетную доску гладкой стороной вверх, сообщая миру, что долги после вечернего колокола становятся завтрашними.

— Долг Маттео Боччо старшине Бруно, — сказал Маттео. — Двенадцать денаро, через артельную кассу, при свидетеле.

Писец посмотрел на перевязанную руку, мокрую одежду и мешочек гоблинского серебра. Любопытство боролось в нем с желанием уйти домой; победила служебная жадность, потому что за досрочное закрытие полагалась четвертушка.

— Бруно будет недоволен, — сказал он. — Он рассчитывал на работу и пеню.

— Я тоже рассчитывал. Сегодня у ваших расчетов плохой день.

Писец взвесил монеты, отложил одну обрезанную, потребовал добавить медь и нашел в связке долговую дощечку. На буке сохранились старые зарубки прежнего Маттео: вино, проигрыш в кости, плата за место в артели и странная строка «за испорченное достоинство старшины», оцененное в два денаро.

Маттео заплатил сумму и четвертушку за запись. Писец надавил стилусом на воск, поставил знак погашения, затем взял дощечку обеими руками и переломил над жаровней. Дерево треснуло сухо и буднично. Половинки упали на угли, воск зашипел, имя Бруно поплыло черной каплей, и один из самых старых грузов Маттео наконец перестал существовать как физический предмет.

Золотая чешуя ничего не почувствовала. Она не умела взвешивать долг, свободу или облегчение, зато здоровая ладонь Маттео стала заметно легче без мешочка серебра, и этого было достаточно.

— Свободен от записи, — сказал писец. — От Бруно не обещаю.

— Я и не просил чуда.

Маттео вернулся в свою комнату после полуночи и повесил мокрую тунику над очагов. Очажная саламандра выползла, понюхала, и возмущенно чихнула: подземная соль и влага ей не понравились.

Комната пахла теплым кирпичом и похлебкой. Бьянка прислала горшок еды, чистую рубаху и записку от Арнальдо с требованием завтра перечислить все поврежденное имущество, включая тунику покойного хозяина, но без указания, кто именно должен возмещать рукав.

Маттео сел на тюфяк, поднял перевязанную руку и поморщился от боли. За стенами порт готовился ко сну, в очаге сопела золотая саламандра, а в жаровне артельной кассы догорали две половинки старого долга.

Дом был бедным, но это был его дом.

Глава 8. Торг на пепелище

Восковая капля красовалась на хвосте городского петуха с таким достоинством, словно птица первой внесла залог за обгоревший склад. Петух расхаживал между кучами мокрой шерсти, клевал перечную труху и каждые три шага чихал, но покинуть выгодное место не соглашался.

Пепелище открылось для покупателей сразу после первого колокола. Бьянка приказала растянуть поперек двора веревку, выставила возле ворот двух писцов и велела каждому желающему внести медную четвертушку за право трогать имущество, которое еще вчера принадлежало ей целиком, а сегодня принадлежало главным образом огню, воде и чужому любопытству.

Аукционщик Чекко Пустой Рукав взобрался на перевернутую бочку и ударил деревянной колотушкой по днищу. Правую руку он потерял на галерном вороте, зато пустой рукав подвязывал алой тесьмой и пользовался им как знаком должности; рукав взлетал при каждой ставке и сообщал двору, что торговля, в отличие от человека, прекрасно обходится одной рукой.

— Добрые люди, честные купцы и те, кого я пока не поймал на обратном! — крикнул Чекко. — Сегодня синьора Спинола продает товар, который уже выдержал испытание огнем, водой и городским приставом. Последнее обычно портит вещь сильнее первых двух.

Толпа загудела и придвинулась к веревке. Свечники несли ножи для проб воска, седельники — щипцы, колбасники — собственные носы, а перекупщики явились с пустыми мешками и полными лицами.

Маттео стоял у стены с перевязанной правой ладонью и считал людей. Рука после солеварни ныла, пальцы слушались через один.

Бьянка подошла со связкой дощечек и поставила рядом низкий табурет. Темная шерстяная туника скрывала следы подземного потопа, белое покрывало держалось на простых костяных булавках, но в движениях хозяйки уже не осталось вчерашней усталости; убыток получил номера, а потому перестал быть бедствием и сделался работой.

— Арнальдо оценил все вместе в девять денаро, — сказала она. — Писец страхового братства дал семь. Свечник предложил четыре и душеспасительную молитву.

— Молитва полновесная?

— Обрезанная по краям. Посмотрите лоты до начала торгов и скажите, где я ошиблась.

Маттео поднял первую дощечку. На воске писец вывел: «Воск копченый, шерсть подпаленная, перец мокрый, сосуды битые, одежда негодная», и эта строка содержала столько хозяйственного отчаяния, что ее можно было петь на похоронах.

Память Максима сразу вытащила серый ангар на окраине порта, где продавали невостребованные контейнеры. Там покупатели в чистых ботинках заглядывали в коробки с китайскими игрушками, подмокшей бумагой и садовыми шлангами, а аукционист называл все это единым словом «имущество», чтобы ни за что не отвечать. Здесь вместо электронного каталога имелся писец с заячьей губой, вместо фотографий — копоть на пальцах, а спор о качестве решался кулаком заметно быстрее, чем молотком.

Маттео отложил дощечку и вошел за веревку. Остаточная ценность не любила красивых названий; ей требовалось разделить пригодное, поврежденное и бесполезное, а потом найти для каждой части человека, который назовет бесполезное сырьем.

Воск лежал в двух низких ларях. Верхние пласты почернели от дыма, края оплавились и приняли форму досок, однако Маттео срезал ножом тонкую корку и увидел под ней желтую чистую глубину с запахом меда.

Свечница Агнезе Большой Ноготь протиснулась рядом и вонзила в пласт указательный палец. Ноготь у нее и правда был большой, плоский и всегда желтый от воска; им Агнезе проверяла мягкость сырья, снимала нагар со свечей и, по слухам, воспитывала троих сыновей без помощи ремня.

— Дым вошел на палец, — объявила она. — Для алтарной свечи не годится. Для погребальной сойдет, мертвые не жалуются на запах.

— Корку снимете и пустите на лучины, — сказал Маттео. — Сердцевина чистая. Здесь не меньше двадцати шести либр годного.

Агнезе прищурилась и нажала ногтем еще раз. Она не согласилась вслух, потому что признание качества перед торгом считалось разновидностью пожертвования продавцу, но палец вытерла о собственный передник очень бережно.

Шерсть занимала дальний угол. Огонь облизал наружные рогожи, вода промочила нижний ряд, зато середина трех тюков осталась сухой; Маттео разрезал стяжку на одном, раздвинул темные волокна и добрался до серой упругой сердцевины.

Седельник Лапо вырвал клок и растер между ладонями. Его брат Микеле поджег щепотку над лампой, понюхал дым и заявил, что шерсть не гнилая, а только униженная, причем унижение хорошо выбивается палками и не влияет на седло.

— Верх уйдет в набивку под ленчик, — сказал Лапо. — Низ можно вымыть для попон. За все дам три денаро.

— Торг еще не начался, — напомнил Маттео.

— Поэтому даю три. После начала дам два.

Перец хранился хуже. В двух мешках вода прошла до середины, зерна слиплись и пахли погребом, но пять малых мешочков приняли только дым; на дне большого ларя лежала сухая труха, которую обычно сметали после пересыпки и продавали бедным мясникам.

Колбасник Нальдо Нос сунул в труху мокрый мизинец, лизнул, вдохнул и чихнул прямо в лицо писцу. Писец поставил на дощечке черную кляксу, а Нальдо объявил ее печатью вкуса.

— Слабый, — сказал колбасник, когда вернул себе способность говорить. — Дыма больше, чем перца.

— В вашей колбасе мяса меньше, чем обещаний, — ответил Маттео. — Значит, они подходят друг другу.

Нальдо обиделся профессионально и набрал вторую пробу. Он знал, что перечная труха скроет вкус жилистой козлятины, переживет чеснок и позволит назвать зимнюю колбасу «заморской», но преждевременная радость стоила денег.

Амфоры валялись возле стены. Две раскололись пополам, у трех отлетели горла, еще четыре получили длинные трещины от жара; целые сосуды уже забрала Бьянка, а эти писец приговорил к черепкам и оценил в стоимость уборки.

Рина Меднозубка присела возле самой большой амфоры и постучала костяшкой по боку. Ржаво-коричневая туника после солеварни высохла белыми разводами, прожженный локоть держался на двух стежках, а волосы гоблинка скрутила медной проволокой так туго, словно собиралась наказать даже собственную прическу.

— Глина хорошая, обжиг ровный, — сказала Рина. — Если разрезать ниже трещины, выйдут две лампы, четыре совка и миска для человека без требований к красоте.

— Человеку с требованиями?

— Продадим как древность. У древности край может быть любым, если продавец говорит медленно.

Маттео взвесил в уме каждую кучку. Воск давал одиннадцать денаро, если очистить; шерсть — восемь или девять после сортировки; перец — до десяти, но только разным колбасникам; амфорная глина и железные обручи тянули еще на пять. Работа, перевозка, доля помощникам и риск отнимали не меньше трех.

Счет оставлял прибыль. Счет также требовал двадцати денаро свободных денег, а в поясе Маттео лежали двадцать два — все его состояние после покупки тюфяка, сундука, выплаты Бруно и награды гоблинов. Два последних денаро отделяли предприимчивого перекупщика от предприимчивого голодного перекупщика.

Бьянка следила за его лицом, а не за товаром. Она уже поняла, что он увидел цену, и теперь ждала другого: готов ли человек поставить на собственный расчет все серебро или предпочтет сохранить удобную возможность быть правым без прибыли.

— Смешанный лот пойдет последним, — сказала она. — Я могу снять его с торгов и дать вам на разбор за долю.

— Тогда остальные скажут, что хозяйка продала служащему лучшее без торга.

— Остальные говорят это о любой удачной сделке.

— Пусть сегодня скажут после того, как проиграют открыто.

Бьянка чуть улыбнулась. Вдова одобряла смелость только после того, как проверяла, не оплачена ли она ее деньгами.

Ворота загудели. Толпа расступилась не сразу, но уверенно, как расступается вода перед дорогой галерой, и во двор вошла Лавиния Вэллути.

Лавиния носила винно-красную шерстяную тунику, гладкую и тонкую, с узким золотистым шитьем по горловине. Темно-каштановые волосы скрывало льняное покрывало, которое держали две жемчужные булавки; каждая булавка стоила дороже тюфяка Маттео и, в отличие от тюфяка, наверняка не пахла лошадью.

Девушка шагала по закопченному двору в мягких кожаных туфлях и ни разу не посмотрела под ноги. Слуга стелил перед ней короткие дощечки там, где стояла вода, а второй нес футляр с доверенностью, складной табурет и выражение человека, который заранее не одобрял всех присутствующих.

Лавиния остановилась возле бочки Чекко и протянула аукционисту пергамент. Печать дома Вэллути висела на желтом шнуре, воск нес черную башню над тремя серебряными волнами, и писец Бьянки проверил знак с таким тщанием, какое обычно проявляют бедные люди при виде богатого документа.

— Дом Вэллути участвует по доверенности мессера Леоне, — сказал слуга. — Синьора Лавиния вправе покупать имущество, заявлять залог и назначать цену.

— Дом Вэллути внесет четыре денаро залога, — ответил Чекко. — Пожар общий для всех, а доверенность не заменяет денег.

Лавиния кивнула слуге. Четыре монеты легли в глиняную миску без спора, и Чекко посмотрел на нее с уважением, которое аукционист испытывал к каждому человеку, способному молча расстаться с залогом.

Бьянка встретила гостью у веревки. Обе женщины поклонились ровно настолько, чтобы ни одна не получила выгоды от глубины поклона.

— Ваш отец решил купить мои угли? — спросила Бьянка.

— Отец покупает то, что другие недооценили. Угли при этом не обижаются.

— Тогда ему сегодня будет тесно среди покупателей.

Лавиния перевела взгляд на Маттео. Янтарно-карие глаза задержались на его перевязанной ладони, копченой тунике и кошеле, а затем спокойно прошли дальше; девушка умела оценивать человека так, чтобы тот чувствовал себя лотом без номера.

— Это новый перекупщик? — спросила она. - Красивый.

— Это мой младший учетчик, — сказала Бьянка. — Пока еще учится.

— Жаль. У отца как раз освободилось место для человека, чтобы чистить конюшни.

Рина тихо щелкнула медным зубом. Лавиния услышала звук, посмотрела на гоблинку и отметила семь ножей с тем же бесстрастным вниманием.

Аукционщик Чекко ударил колотушкой по бочке. Первый лот состоял из двенадцати обгоревших балок, двух воротных створок и кучи железных скоб; плотники торговались за дерево, кузнецы — за железо, а монастырский келарь хотел купить все целиком для ремонта свинарника и сильно проигрывал из-за честного объяснения цели.

Торги пошли быстро. Чекко кричал цену, пустой рукав летал над толпой, писцы царапали воск, а покупатели хватали друг друга за локти и уверяли святых, что выше не пойдут, после чего немедленно шли выше.

Маттео не ставил. Он смотрел, кто уходит с деньгами, кто сердится после проигрыша и кто продолжает щупать смешанный лот, хотя делает вид, что пришел за бочарными обручами.

Панчо Кефаль стоял возле ворот. Толстая нижняя губа, плоская шапка, серебряная рыбка на шнуре и трое носильщиков за спиной делали его похожим на купца, который однажды съел собственную вывеску. Панчо двадцать лет скупал поврежденный товар у страховщиков и считал всякого нового перекупщика временной ошибкой рынка.

Панчо купил мокрые доски за два денаро и громко объявил, что смешанный лот не стоит даже переноски. Его носильщики согласно засмеялись, хотя один незаметно проверил рогожу на шерстяном тюке и получил от хозяина взгляд, который вычитал смех из будущего жалованья.

Чекко продал железо, затем три бочки подгоревшего мыла. Последний покупатель унес бочку на ручной тележке, и толпа сразу приблизилась к воску, шерсти, перцу и амфорам.

— Лот девятый! — крикнул аукционист. — Два ларя воска, три тюка шерсти, девять мешков перца разной степени благочестия, одиннадцать сосудов, которые больше не держат вино, и одежда, не сумевшая вовремя покинуть склад. Начальная цена — восемь денаро!

— Восемь, — сказал Панчо.

— Девять, — отозвался седельник Лапо.

Маттео молчал. Лапо хотел только шерсть и рассчитывал потом перепродать остальное; Панчо хотел все, но боялся показать цену. Десять назвал свечник, одиннадцать — Панчо, двенадцать — Нальдо Нос.

Лавиния подняла два пальца.

— Тринадцать.

Толпа притихла. Дом Вэллути не нуждался ни в закопченном воске, ни в треснувших амфорах, и появление большой фамилии в маленькой покупке всегда означало, что кто-то знает больше остальных или хочет, чтобы остальные так подумали.

Панчо повернул к ней потное лицо.

— Четырнадцать.

— Пятнадцать, — сказала Лавиния.

Чекко повторил цену и поднял колотушку. Маттео видел, как Панчо считает: по губам, по пальцам за спиной, по чужим лицам. Перекупщик решил, что Вэллути нашли в лоте нечто тайное, и жадность немедленно надела на него доспех любопытства.

— Шестнадцать!

Лавиния посмотрела на Маттео. Не на Панчо, не на Бьянку, не на товар — прямо на него.

— Семнадцать.

Маттео понял игру. Лавиния не покупала имущество, а искала предел его свободных денег; отец хотел узнать, сколько серебра осталось у человека, который разрушил солеварню, выплатил долг и начал работать рядом с Бьянкой Спинолой.

Панчо вытер шею платком. Семнадцать оставляли ему слишком мало прибыли, если считать только очевидное, а скрытые достоинства лота он еще не успел оценить.

— Восемнадцать, — сказал Маттео.

Бьянка не шевельнулась. Рина перестала качать ногой и посмотрела на его кошель так, будто собиралась открыть его без разрешения и спасти содержимое от хозяина.

Лавиния чуть склонила голову.

— Девятнадцать.

Двор замер. Петух с воском на хвосте чихнул в третий раз, обиделся на перец и ушел под бочку, после чего главным неразумным существом на пепелище снова стал человек.

Маттео пересчитал лот еще раз. Чистый воск, сухая сердцевина шерсти, перечная труха, амфорная глина, работа Рины, нос Нальдо, ноготь Агнезе, жадность Панчо. Расчет давал тридцать четыре денаро после расходов, но ошибка на треть превращала прибыль в неделю бесплатного труда.

— Двадцать, — сказал Маттео.

Чекко вскинул рукав.

— Двадцать денаро за пепел, дым и возможность объясняться перед родней! Двадцать — раз. Двадцать — два.

Лавиния молчала. Слуга с футляром наклонился к ней, но девушка остановила его одним взглядом.

— Двадцать — три! — крикнул Чекко и ударил по бочке. — Лот Маттео Боччо. Кто пожелает оспорить, пусть сперва внесет двадцать один денаро и хорошую причину.

Панчо сплюнул в пепел. Седельники пошли щупать шерсть уже с видом будущих покупателей у нового владельца, а Нальдо Нос прикрыл мешочек с пробой ладонью и начал незаметно отступать.

Маттео поймал колбасника за рукав.

— Проба входит в лот.

— Я ее уже понюхал.

— Запах оставьте себе. Перец верните.

Нальдо ссыпал труху обратно и пообещал, что при продаже учтет оскорбление. Маттео ответил, что цена оскорбления зависит от веса колбасы, и отвел его к веревке.

Писец принял двадцать денаро. Монеты легли на весы по одной: три оказались обрезанными, Маттео добавил медные четвертушки, а последняя полновесная серебряная монета покинула его пояс с таким ясным звоном, какой деньги издают только при расставании.

Кошель сохранил два денаро. Маттео ощутил его легкость без помощи чешуи и подумал, что современный банковский перевод хотя бы не позволяет слышать, как твоя уверенность падает в чужую миску.

Лавиния ждала возле обгоревшей створки. Слуга убрал табурет, доверенность и неистраченный залог, однако девушка не торопилась уходить.

— Вы знали, что я остановлюсь на девятнадцати? — спросила она.

— Нет. Я знал цену товара.

— Это разные знания. Первое обычно дороже.

Маттео посмотрел на жемчужные булавки. Рядом с мокрой шерстью и золой они казались двумя крошечными лунами, которые по ошибке залетели в хозяйственный двор.

— Ваш отец хотел оставить меня без свободного серебра, — сказал он. — Вы хотели узнать, на какой цене я начну упрямиться.

Лавиния Вэллути поправила край покрывала. Лицо осталось спокойным, но в янтарных глазах появился живой интерес, холодный и точный, как свет на лезвии счетного ножа.

— Отец велел поднять цену до девятнадцати, если вы продержитесь так долго. Мне самой было любопытно, где у вас кончается расчет и начинается самолюбие.

— И где?

— Вы назвали двадцать слишком быстро для чистого самолюбия и слишком медленно для чистого расчета. Значит, они у вас работают в одной артели и воруют друг у друга инструменты.

Бьянка подошла и встала рядом с Маттео. Ее жест не был ни защитой, ни заявлением собственности; хозяйка просто обозначила, что разговор происходит в ее дворе и цену за продолжение назначает она.

— Дом Вэллути получил ответ? — спросила Бьянка.

— Дом получил сведения. Ответы отец предпочитает составлять сам.

— Передайте ему, что в следующий раз сведения продаются отдельно от моего имущества.

Лавиния улыбнулась едва заметно. Чем совершеннее становилась ее вежливость, тем яснее двор чувствовал скрытый нож.

— Я передам. А вам, мессер Боччо, советую продать товар до дождя. После воды даже ваше упрямство станет тяжелее.

Лавиния вышла. Дощечки под ее туфлями исчезали сразу после каждого шага, и черная вода снова смыкалась за ней, как если бы дорогая гостья прошла не по пепелищу, а по чужому счету.

Рина дождалась, пока жемчужные булавки скроются за воротами. Потом сунула руки за пояс и осмотрела Маттео с ног до головы.

— Двадцать денаро, — сказала она. — За эти деньги можно купить шесть хороших замков, четыре плохих мастера или одного человека, который не будет слушать разумных женщин.

— Последний уже купил себя сам.

— И переплатил.

Бьянка развернула дощечку с описью. Она не стала поздравлять; до прибыли удачная ставка оставалась только дорогой формой надежды.

— У вас до вечернего колокола, — сказала вдова. — После него двор нужен для разборки кровли. Ничего не выносить без записи, ничего не продавать без свидетеля, мои грузчики работают за плату.

— Мне нужны четверо на сортировку, весы, сухой навес и тележка.

— Тележка — четвертушка, навес — четвертушка, грузчики — по четвертушке каждому до вечера.

— Это грабеж после пожара.

— Грабеж обходится без записи. Я предлагаю услуги.

Маттео посмотрел на два денаро в кошеле. Шесть четвертушек сразу съедали три четверти денаро, еще требовались мешки, веревка и работа Рины.

— Один денаро за все и право пользоваться вашими весами, — предложил он.

— Один денаро и половина прибыли сверх тридцати.

— Тогда вы получите деньги за собственный товар дважды.

— Тогда вы получите двор, людей и моих покупателей, которых уже успели обидеть.

Маттео протянул руку. Бьянка посмотрела на повязку и пожала левую.

— Один денаро за все, — сказала она. — Без доли. Я хочу увидеть, умеете ли вы заработать без моего кошеля.

Работа началась немедленно. Четверо грузчиков натянули под навесом веревки, поставили пустые корзины и вывели мелом на досках три знака: годное, на переработку, брак.

Арнальдо принес малые весы и сообщил, что мел принадлежит складу. Маттео пообещал вернуть остаток, после чего приказчик ушел удовлетворенный: собственность была защищена даже от письменности.

Воск очистили первым. Агнезе Большой Ноготь осталась смотреть, как Маттео срезает копченую корку тонкими полосами и отделяет чистые пласты; свечница трижды объявила работу неправильной, затем отобрала нож и показала правильный угол.

Нож скользил почти плашмя. Черная поверхность снималась стружкой, желтый воск открывался под ней мягким, пахучим и теплым от солнца, а самые грязные куски складывали отдельно для пропитки лучин и грубых портовых светильников.

— Двадцать семь либр чистого, — сказала Агнезе после взвешивания. — Еще шесть копченого и три мусора.

— Одиннадцать денаро за все.

— Восемь.

— За восемь получите чистое. Корка останется мне.

Агнезе поскребла ногтем край пласта. Свечные мастерские уже готовились к осенним службам, в соборе требовали длинные свечи, а богатые семьи заказывали столько света для усопших, словно надеялись подсветить им дорогу обратно.

— Десять и две четвертушки, — сказала она. — Я забираю мусор.

— Одиннадцать, и ваши люди уносят сейчас.

Агнезе протянула руку. Большой ноготь царапнул Маттео по ладони, сделка состоялась, а двое ее сыновей взялись за лари.

Шерсть разделяли дольше. Лапо и Микеле поставили низкую решетку, растрепали волокна деревянными зубьями и отбрасывали все, что ломалось после легкого рывка; сухая сердцевина пошла в одну корзину, влажный низ — в другую, подпаленные клочья — в третью.

Пыль поднялась над двором. Грузчики чихали, ругались и покрывались серым пухом, а один мальчишка получил такую бороду, что Чекко Пустой Рукав назначил его старшиной до ближайшего умывания.

Маттео считал вес каждой корзины. Современный склад потребовал бы акт утилизации, лабораторную оценку, фотографии и подпись человека, который никогда не видел товар; средневековый седельник рвал волокно зубами, плевал на него и давал заключение быстрее комиссии.

Лапо купил сухую шерсть за шесть денаро. Микеле взял влажную за два с условием, что Бьянка разрешит вымыть ее у складского стока; подпаленные очески братья забрали еще за денаро для дешевых седельных подушек, где красота находилась под всадником и потому не влияла на цену.

Писец записал девять денаро. Маттео велел отметить отдельно вес годного и брака, и Арнальдо впервые посмотрел на него без привычного раздражения.

— Зачем писать брак, если его уже продали? — спросил приказчик.

— Чтобы в следующий раз знать, какая доля тюка переживает огонь и воду. И чтобы покупатель не заявил завтра, будто ему обещали все сухим.

Арнальдо добавил две строки. Он любил записи как другие люди любили детей: считал каждую несовершенной, но защищал от посторонних.

Перец потребовал отдельной войны. Маттео вскрыл все мешки, разложил зерно на широких досках и заставил Нальдо Носа пробовать каждую кучку заново.

Сухие горошины катались под пальцами и пахли дымом, морем и дальними деньгами. Мокрые слиплись в черные комки; их нельзя было выдать за целый перец, зато после просушки и толчения они годились в самые честные из дешевых колбас, где покупателю заранее ничего не обещали.

Нальдо понюхал первую доску, вторую и третью. На четвертой он чихнул шесть раз, перекрестился между пятым и шестым и объявил, что эта часть опасна для христианина, а потому стоит дешево.

— Опасное вы продаете дороже, — сказал Маттео. — Ваша колбаса из ослиного бока называется «рыцарской».

— Осел возил рыцаря.

— Тогда этот перец возила галера. Назовите его морским.

Нальдо предложил пять денаро за все. Маттео отказал и послал Чекко за двумя другими колбасниками из мясного ряда; аукционист сходил охотно, потому что каждый новый покупатель давал рынку свежую возможность шуметь.

Колбасница Фьора Черная Косынка купила лучшие сухие зерна за пять денаро. Братья из квартала кожевников взяли влажную часть за три после того, как Маттео снизил цену и потребовал написать в расписке слово «подмокший» крупнее имени покупателя.

Нальдо остался с перечной трухой. Колбасник понимал, что ее больше никто не оценит так высоко, и потому провел четверть часа в борьбе между выгодой и достоинством.

— Два денаро, — сказал он наконец.

— Два и обещание не рассказывать, из чего сделана рыцарская колбаса.

— Три, если расскажете всем, что перец свежий.

— Два. И я скажу правду: перец пережил пожар лучше вашего мяса.

Нальдо заплатил. Десять денаро за весь перец легли в кассу, а Маттео отметил, что один покупатель дал бы только пять; разделение лота создало вторую половину цены из воздуха не больше, чем мельница создавала зерно, зато оно нашло каждому сорту правильный рот.

Рина тем временем занялась амфорами. Она выбрала крупный сосуд с трещиной от горла до плеча, провела углем линию ниже повреждения и поставила маленькое зубило под едва заметным углом.

Молоточек застучал часто и тихо. Рина не пыталась расколоть глину одним ударом; она шла по кругу, оставляла цепочку мелких надсечек, потом повторила путь, и верхняя часть амфоры отделилась ровно по черной линии.

Толпа собралась снова. Люди любили смотреть на чужое мастерство, если оно не требовало платы за место, а Чекко воспользовался случаем и начал принимать ставки, треснет ли дно раньше завершения.

Рина обернула край грубой тканью и стала тереть песчаником. Острые зубцы исчезали медленно, красная пыль оседала на коленях, а из нижней половины сосуда выходила широкая чаша, пригодная для золы, зерна или масла в мастерской.

— Пить из нее нельзя, — сказала Рина. — Глазурь внутри треснула. Вода пройдет в глину.

— Тогда кто купит?

— Человек, которому надо держать сухой песок возле очага. Таких людей больше, чем умных владельцев целых амфор.

Горла Рина превратила в лампы. Она расширила трещины под фитиль, просверлила маленькие отверстия для подвеса и выровняла донца глиняными кольцами; длинные боковые черепки расколола на совки, после чего каждый край сточила песчаником и проверила пальцем.

Гончар Алессио пришел ругаться на торговлю битой посудой возле его ряда. Через четверть часа он купил весь набор за четыре денаро и потребовал, чтобы Маттео не говорил покупателям, кто придумал форму ламп, поскольку хороший товар становился гончарным сразу после оплаты.

Железные обручи и ручки ушли старьевщику еще за денаро. Писец вывел на воске последнюю цифру, а Маттео сложил доход: одиннадцать за воск, девять за шерсть, десять за перец, пять за амфоры и железо — тридцать пять денаро.

Расходы отняли один денаро Бьянке. Полденаро получили грузчики сверх дворовой платы за то, что один тюк пришлось тащить к седельникам через две улицы, еще четвертушка ушла Чекко за покупателей, а последняя четвертушка — на новые рогожи для мокрого перца.

Чистая стоимость лота стала тридцать три денаро. Два денаро оставались в кошеле после покупки, и одна серебряная монета лежала отдельно как задаток от Алессио за вторую партию ламп; вместе имущество Маттео тянуло на тридцать шесть денаро, то есть ровно три счетных сольдо.

Прибыль выглядела красивой только на дощечке. Двор же выглядел так, будто на нем подрались облако шерсти, мешок перца и целая семья гончаров; люди кашляли, глаза слезились, руки почернели от воска, а Маттео хотел горячей воды сильнее, чем еще одного сольдо.

Панчо Кефаль не ушел. Он стоял за воротами, наблюдал, как товар распадается на деньги, и с каждым проданным куском становился краснее; чужая прибыль причиняла ему ту особую боль, которую медицина не лечила, потому что пациент не желал прекращать сравнение.

Маттео заметил троих новых людей не сразу. Первый вошел под видом носильщика, второй задержался у обгоревших балок, третий остался в проходе между штабелем пустых бочек и стеной; все носили короткие дубинки под плащами и одинаковые ремни из сыромятной кожи.

Рина увидела их раньше. Гоблинка не подала знака, только поставила на край стола готовый глиняный совок и отодвинула лучший нож так, чтобы рука нашла его без взгляда.

Первый дубинщик подошел к тележке, где лежали деньги от последних продаж. Широкое лицо, сломанный нос, шерстяной колпак и спокойствие человека, который заранее счел чужой страх достаточным оружием.

— Мессер Панчо купил лот утром, — сказал он. — Возникла ошибка в записи. Отдайте товар и выручку, потом разбирайтесь с аукционистом.

Чекко Пустой Рукав услышал собственную должность и спрыгнул с бочки. Пустой рукав взлетел за спиной, а единственная рука уже держала колотушку за тонкий конец.

— Запись верна, — сказал он. — Панчо называл шестнадцать? Нет. Он даже семнадцать не назвал, потому что губа мешала.

— Ты ошибся.

— Я могу ошибиться в жене, погоде и возрасте вина. В ставке ошибается только человек, который не внес залог.

Дубинщик вынул оружие. Двор сразу опустел вокруг него на три шага; покупатели отходили быстро, но не далеко, поскольку драка при чужих деньгах считалась бесплатным продолжением аукциона.

Маттео посмотрел на проход. Первый стоял рядом, второй шел между двумя рядами тюков, третий запирал выход к воротам. Теснота давала нападавшим численное преимущество ровно до тех пор, пока они могли двигаться вместе.

Память Максима подсказала схему проходов. На контейнерном терминале нельзя было ставить палеты в эвакуационном коридоре; здесь никто не рисовал желтых линий, зато между стеной и штабелем оставался узкий карман шириной в одного широкоплечего человека.

— Деньги в сундук, — сказал Маттео писцу. — Грузчики, тюк номер два на плечи. Переносим к воротам.

Первый дубинщик ухмыльнулся. Он решил, что сопротивление закончилось, и шагнул следом за Маттео в проход.

Двое грузчиков подняли подпаленный тюк. Маттео шел впереди, будто показывал дорогу, а первый громила приблизился на длину руки; второй двинулся за ним, третий остался возле ворот.

— Сейчас! — крикнул Маттео.

Грузчики бросили тюк позади первого. Шерсть ударилась о камень мягко, но заняла весь проход; второй дубинщик налетел на нее коленями, перевалился через бок и застрял между рогожей и стеной.

Первый замахнулся. Маттео шагнул к нему, принял удар на короткий деревянный совок и почувствовал, как рукоять треснула; боль отдалась в больной ладони, зато дубинка ушла в сторону.

Рина распустила мешочек с перечной трухой. Горсть черной пыли полетела в лицо нападавшему, гоблинка сама отвернулась и закрыла нос локтем, а громила вдохнул полной грудью перед очередной угрозой.

Угроза превратилась в вой. Человек зажмурился, закашлялся и начал махать дубинкой во все стороны, после чего ударил собственного товарища по пальцам.

Второй дубинщик выругался и полез через тюк. Рина швырнула ему остаток перца, но ветер повернул облако, и часть досталась Чекко; аукционист чихнул, не выпустил колотушку и объявил, что вмешательство специи будет внесено в расходы виновного.

Третий громила бросился со стороны ворот. Маттео отступил к бочке, которая стояла у стены после пожара; в ней держали дождевую воду для углей, а нижнюю пробку заткнули деревянным чопом.

Маттео ударил каблуком по чопу. Пробка вылетела, темная вода хлынула на мостовую, подхватила золу, шерстяную пыль и перечную труху и растеклась по гладким камням.

Третий дубинщик наступил в лужу обеими ногами. Подошвы поехали вперед, человек сел с грохотом, дубинка вылетела и угодила под бочку; первый, слепой от перца, попятился на звук и упал сверху.

Второй наконец перелез через тюк. Чекко встретил его колотушкой в лоб, Рина подсекла ногу, а два седельника накинули на плечи тюковую веревку; громила рухнул на колени и обнаружил, что зрители особенно храбры после падения последнего стоящего противника.

Грузчики связали всех троих. Узлы затянули теми концами, которыми утром стягивали шерсть, и Пьетро Репа дважды проверил крепление, потому что синьора Бьянка вычитала из жалованья даже за плохо упакованного врага.

Бьянка вышла из лоджии уже после драки. Она посмотрела на разлитую воду, тюк поперек прохода, трех связанных людей и Рину, которая промывала глаза Чекко чистой водой из кувшина.

— Кто оплатит уборку? — спросила вдова.

— Наниматель, — ответил Маттео.

— Тогда найдите его прежде, чем Арнальдо составит счет. После описи даже богатый человек предпочтет тюрьму.

Первый дубинщик откашлялся. Слезы текли по щекам, нос покраснел, а прежняя уверенность исчезла вместе со способностью видеть.

— Нас нанял человек Панчо, — сказал он. — Дал по четвертушке сейчас, еще по денаро после. Велел забрать выручку и серую шерсть.

— Имя человека? — спросил Чекко.

— Бастиано Кривой Палец. Служит Панчо на рыбном складе.

Чекко вытер глаза пустым рукавом. Потом подошел к залоговой миске, нашел четыре монеты Панчо и накрыл их ладонью.

— Залог удержан за нарушение мира на торгах, — объявил аукционист. — Панчо Кефаль удаляется со двора до следующего большого пожара, а если пожар случится в его доме — до второго.

Панчо у ворот побелел. Четыре денаро были суммой, ради которой человек его положения мог простить родную мать, но не аукциониста.

— Я не нанимал их! — крикнул он. — Бастиано действовал сам.

— Тогда взыщите с Бастиано, — ответил Чекко. — Торг учит самостоятельности.

Двор выдохнул. Покупатели вернулись к товару, Нальдо Нос попросил еще щепоть перечной трухи для проверки и был изгнан Риной до тех пор, пока не принес деньги.

Вечерний колокол застал Маттео над счетами. Солнце ушло за родовые башни, обгоревшие стены стали лиловыми, а во дворе пахло мокрым пеплом, воском и перцем.

Бьянка поставила на стол лампу. Свет лег на восковую дощечку, где Арнальдо вывел все покупки, продажи и расходы, а возле каждой строки оставил место для будущего спора.

— Тридцать шесть денаро, — сказала вдова. — Три счетных сольдо в монете и товаре. За день ваше состояние выросло больше чем наполовину.

Маттео пересыпал монеты в три маленьких мешочка. Один предназначался для оборота, второй — для еды и комнаты, третий он хотел спрятать в сундуке.

Бьянка положила рядом чистую дощечку. Ее палец задержался на верхнем краю, где еще не было ни долга, ни имени, ни условия.

— Я предлагаю вам долю в следующих операциях, — сказала она. — Вы находите недооцененный товар и ведете разбор. Я даю оборотное серебро, двор, писцов и связи с покупателями. Прибыль после расходов делим поровну.

— Убыток тоже?

— Вы отвечаете своей долей капитала. Я не нанимаю вас играть моими деньгами.

— Решение о покупке?

— Если вкладываем оба — оба должны согласиться. Если один покупает на свои, второй может дать услуги за отдельную плату.

Маттео посмотрел на чистый воск. Предложение делало его не приказчиком, а младшим партнером, но каждое партнерство начиналось красивым словом и быстро доходило до вопроса, кто держит ключ от кассы.

— Книги открыты обоим, — сказал он. — Каждая трата записана до дележа. Никто не берет товар для дома без цены.

— Даже хозяйка склада?

— Особенно хозяйка склада.

Бьянка улыбнулась. Вдова любила условия, которые могли укусить обе стороны; односторонняя выгода пахла не сделкой, а будущим судом.

— Согласна. Название товарищества пока не требуется.

— Почему?

— Потому что едва человек дает двум мешкам общее имя, появляется нотариус и требует плату за рождение.

Рина вошла через дверь ровно в тот миг, когда Арнальдо нагревал стило для новой записи. Гоблинка отсутствовала меньше двух часов, но успела изменить одежду, настроение и представление двора о пригодности подпаленной ткани.

Ржаво-красная туника сидела на ней по фигуре и доходила чуть ниже колен. Гоблинская швея укоротила длинный человеческий подол, вставила по бокам клинья из лучших обрезков, усилила локти двойной тканью, а обгоревший нижний край спрятала под рядом маленьких медных накладок.

Пояс держал семь ножей и два мешочка с инструментами. Боковые разрезы позволяли бежать, карабкаться и садиться на корточки, а узкие рукава не цеплялись за замки; человеческая одежда лишилась достоинства, зато впервые получила возможность работать.

Рина прошла по комнате, вскочила на край стола и повернулась. Медные накладки тихо звякнули, серьги ответили им, и вся гоблинка на мгновение стала похожа на очень дорогой набор инструментов, который владелец по ошибке надел на себя.

— Один медяк швее за срочность, — сказала она. — Туника из лота, работа по амфорам моя, медь снята с горелого горшка. Весь наряд стоит дешевле одной булавки той женщины.

— Лавинии, — сказал Маттео.

— Я не спрашивала имя.

Бьянка поднялась и осмотрела швы. Она потянула боковой клин, проверила усиленный локоть и провела ногтем по медной накладке; зависть мелькнула в глазах честно и тут же получила хозяйственную форму.

— Крой удобный, — признала вдова. — Но цвет похож на ржавую воду после дождя.

— Зато грязь не требует отдельного приглашения. На вашем синем платье каждая капля жила как родственник.

Маттео приготовился вмешаться, но женщины уже рассматривали внутренний шов. Бьянка предложила заменить грубую тесьму на льняную, Рина отказалась из-за цены, затем обе сошлись на том, что тесьму можно выменять у упаковщиков за амфорную лампу.

Уважение появилось между ними не как мир, а как точный счет. Бьянка знала, что без Рины битая глина осталась бы мусором; Рина видела, что без двора, весов и покупателей ее мастерство принесло бы красивые черепки, а не пять денаро.

Арнальдо закончил запись и подал Бьянке счетную палочку. Вдова отломила на ней зарубку прибыли, потом стала делить будущие доли на новой дощечке.

Рина уселась на край стола. Ржаво-красный подол лег вокруг колен, медный зуб блеснул, а лицо приобрело ту невинность, с которой гоблины обычно подходили к чужой двери после полуночи.

— В условиях товарищества есть скидки для женщин, которые уже целовали младшего партнера? — спросила она.

Счетная палочка треснула в пальцах Бьянки. Одна половина упала на стол, другая осталась у вдовы, и обе выглядели как точное изображение ее терпения.

Маттео посмотрел на Рину. Гоблинка качала ногой и явно считала по движению лица Бьянки, насколько далеко можно продолжать опыт без применения оружия.

— Поцелуй не был торговой услугой, — сказал он.

— Значит, скидка больше?

— Значит, он не входит в счет.

Бьянка положила обломок палочки на дощечку. Голос стал сухим, а спина выпрямилась; страх показаться приложением к мужчине и его делам спрятался за безупречной деловой осанкой.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда личные платежи младшего партнера не уменьшают общую прибыль.

— Я ничего не платил, — ответил Маттео.

Рина улыбнулась шире.

— Он остался должен.

Маттео ощутил, как правильный разговор уходит под воду. В прежней жизни он попытался бы превратить напряжение в шутку, назначил бы встречу, предложил каждому «не смешивать личное и рабочее» и тем самым доказал бы, что личное для него является плохо оформленным приложением к работе.

Маттео взял обе половины палочки и сложил рядом. Потом посмотрел сначала на Бьянку, затем на Рину.

— Рина сказала это, чтобы увидеть вашу реакцию, — сказал он. — Вы сломали палочку, потому что реакция вам не понравилась. Я заговорил о счете, потому что испугался сказать прямо: поцелуй мне понравился, а вы обе мне небезразличны.

Рина перестала качать ногой. Бьянка смотрела на сложенные половинки палочки, и тень от ресниц легла на щеки.

— Деловой человек, — тихо сказала вдова. — Даже признание раскладывает по трем строкам.

— Другого способа пока не выучил.

— Учитесь быстрее.

Бьянка подняла глаза. Гнев не исчез, но стал честнее; теперь в нем не было требования отказаться от Рины, только нежелание стоять в очереди за правдой.

— Я не стану частью платы, Маттео, — сказала она. — Ни вашей, ни чужой. И не желаю узнавать о важных вещах через шутку за столом.

— Согласен. Я должен был сам сказать о поцелуе.

Рина соскочила со стола. Веселость ушла с лица, но гоблинка не отступила и не спряталась за ножами.

— Я не просила его отчитываться, — сказала она. — И вас злить хотела меньше, чем вышло.

— Насколько меньше?

— На одну палочку.

Бьянка коротко рассмеялась против воли. Смех освободил комнату от той лишней тяжести, которую золотая чешуя все равно не умела переносить.

Рина подняла обломки и соединила их медной накладкой, которую сняла с остатка пояса. Маленькое зубило стукнуло дважды, металл обжал дерево, и палочка снова стала целой, хотя посередине появился рыжий шов.

— Теперь крепче прежнего, — сказала гоблинка. — Но зарубка на месте трещины будет врать.

— Тогда оставим ее для личных счетов, — ответила Бьянка.

Маттео сел между ними не сразу. Он поставил на стол три чашки, разбавил вино водой и разрезал круглый хлеб, который прислала донна Тоска; корка была темной, мякиш плотным, а в тесте попадались семена фенхеля.

Саламандра высунула морду из красных углей очага и уставилась на медные накладки новой туники Рины. Гоблинка бросила ей хлебную корку; зверек поймал добычу у каменной губы и сразу утянул в жар.

Бьянка пила медленно. Рина рассказывала, как гоблинская швея Маура потребовала два медяка, потом согласилась на один после обещания получить все человеческие рукава, которые еще будут отрезаны в будущих сделках.

Маттео слушал и не пытался определить, что теперь «между ними». Определения в личной жизни Максиму всегда требовались раньше доверия и потому быстро превращались в маленькие засовы; новый Маттео решил хотя бы один вечер не закрывать дверь словами.

Арнальдо вошел без стука, увидел три чашки, новую тунику, сломанную и починенную палочку и остановился. Приказчик обладал редким талантом не интересоваться чужой жизнью до тех пор, пока она не касалась складской книги.

— Прибыли люди с зернового ряда, — сказал он. — Двое мельников и писец братства пекарей.

Бьянка поставила чашку. Лицо изменилось сразу: тепло ушло, взгляд стал острым.

— В такой час они не приходят платить.

Мельники ждали во дворе. Первый держал в руке пустой мешок с вывернутым углом, второй — деревянную меру, на дне которой лежало всего несколько зерен пшеницы; писец пекарей прижимал к груди дощечку так крепко, словно голод уже пытался ее съесть.

— Обозы с севера не пришли, — сказал первый мельник. — На каменном мосту задержка. Люди Вэллути с полудня скупают пшеницу, рожь и полбу по всем городским дворам.

— К вечеру цена выросла на треть, — добавил писец. — У общественных печей муки на три дня. На четыре, если уменьшить караваи и начать врать о мере.

Маттео посмотрел на три мешочка с деньгами. Еще минуту назад тридцать шесть денаро казались капиталом; теперь они выглядели мелкой монетой перед городом, который скоро захочет хлеба.

Бьянка развернула зерновую дощечку. Палец прошел по названиям пристаней вверх по реке, задержался на сельском торге у старой водяной мельницы и остановился.

— Сухопутные дороги Вэллути уже держит, — сказала она. — Значит, пойдем водой.

Колокол ударил с рыночной башни. Глашатай прокричал новую цену на пшеницу, и еще до последнего слова в темных улицах поднялся сердитый человеческий гул.

Бьянка закрыла книгу и посмотрела на Маттео.

— Баржи отходят до рассвета. Если мы опоздаем хотя бы на день, торговать придется уже не с мельниками.

Глава 9. Хлеб идет против течения

Мышь сидела в пустой мучной мере и умывалась с достоинством последнего вкладчика разорившегося банка. Пекарь держал меру перед лицом Бьянки, мышь держала в лапках пшеничную шелуху, а весь зерновой ряд держался только потому, что каменные стены еще не научились голодать.

Бьянка перевернула меру над столом. Мышь выпала на счетную доску, пробежала по зарубкам новой цены и скрылась в щели, не заплатив ни рыночного сбора, ни доли пекарю.

— Вот мои остатки, — сказал пекарь. — Две пригоршни отрубей, мышь и долги трех приходов.

— Мышь ваша? — спросил Маттео. — Или братства?

— Теперь ничья. Она съела больше, чем внесла.

Зерновой двор шумел за час до рассвета. Пустые мешки лежали у стен, мельники совали руки в лари и находили там дощатое дно, а писцы братства пересчитывали запасы с той печальной старательностью, с какой нотариус описывает дом после смерти хозяина.

Ночь подняла цену еще на четверть. Пшеница исчезла первой, за ней люди Вэллути вымели рожь и полбу, а ячмень пока оставался только потому, что богатые горожане считали его кормом для лошади и соглашались есть не раньше самой лошади.

Бьянка положила на стол три восковые дощечки. Первая называла сельские пристани вверх по реке, вторая — мельницы и церковные дворы Сан-Верено, третья содержала сумму, после которой честная торговая поездка начинала походить на вооруженное ограбление, хотя оружие имелось у другой стороны.

— Три плоскодонные барки стоят у соляной пристани, — сказала она. — «Толстая Мария», «Святой Мартин» и посудина без имени, потому что хозяин не желает тратиться на краску. Они поднимутся до торга у Пьеве-Рокка за день, если буксирные лошади не решат вступить в монастырь.

— День туда, полдня на закупку, день обратно, — ответил Маттео. — Если рынок еще не куплен Вэллути.

— Он купит пшеницу. Вы купите все, из чего люди могут печь хлеб и варить кашу.

Бьянка назвала сумму в шесть лир и прижала ладонь к кошелю. Серебро принадлежало ей, риск принадлежал товариществу, а бессонная ночь уже успела предъявить права на обоих.

— Верхний предел по пшенице? — спросил Маттео.

— До пяти денаро за модий хорошей. Рожь — до трех с половиной, полба — до трех, просо — до двух. Каштаны берите только сухие и не верьте человеку, который клянется, что червь благословил плод изнутри.

— Разгрузка?

— Пшеница — мельнице Сан-Джусто, рожь — общественным печам у рыбного прихода, просо — на мой нижний склад. Полбу разделите между двумя пекарями, каштаны отдайте горному братству после помола.

Маттео перевернул дощечку и начертил углем три длинных прямоугольника. Каждый прямоугольник изображал баржу и выглядел значительно надежнее настоящего судна, потому что не имел течи, хозяина и мнения о загрузке.

— Тогда грузим по порядку выгрузки, — сказал он. — То, что уйдет первым, ставим ближе к люку и носу. Последнее — глубже и к корме. В середине оставляем проход шириной в человека.

Пекарь рассмеялся так горько, словно ему предложили печь из воздуха. Два лодочника у двери тоже усмехнулись, но один на всякий случай посмотрел на Бьянку.

— Проход в зерновой барже? — спросил он. — Река не ходит по палубе, мессер учетчик. Каждый пустой локоть берет пошлину и ничего не везет.

— Каждый заваленный проход берет человека, который не успел к течи или канату, — сказал Маттео. — Пустой локоть дешевле утонувшей баржи.

Бьянка взяла уголь и провела линию по центру всех трех прямоугольников. Жест вышел коротким, почти сердитым; вдова отдала пустому месту часть собственной прибыли и тем закончила спор лучше любого трактата о безопасности.

— Проход останется, — сказала она. — Кто заложит его мешками, оплатит мне погребение Маттео и новый учет.

— Почему только мое?

— Лодочники умеют плавать. Вы умеете составлять указания.

Дверь зернового двора ударилась о стену. Рина вошла с бухтой тонкого каната через плечо, с новым медным кольцом в волосах и с таким свежим лицом, какое бывает у человека после трех часов сна и одного решения, принятого за всех.

— Я еду, — сказала она. — На барках есть замки, цепи и люди, которые называют узлом два несчастных оборота веревки.

— Тикко только вернулся, — ответил Маттео. — Ты можешь остаться с ним.

— Тикко уже раскритиковал мой сундук, вашу дверную петлю и городскую свободу. Теперь он спит, а городская свобода пока нет.

Рина положила перед Бьянкой маленькую дощечку. На воске стояла цена: два денаро за проверку трех барок, один за дорогу и отдельная строка «опасность по факту» без числа.

— За опасность по факту я не плачу, — сказала Бьянка. — Опасность любит раздувать счет.

— Тогда один денаро сейчас и право взять у разбойника все инструменты, которые он принесет против нас.

— Только инструменты.

— Одежда не инструмент, если правильно падает с человека.

Бьянка поставила ноготь на пустой строке. Рина поставила медный зуб на улыбку, и две женщины заключили договор, который любой городской суд истолковал бы по-разному и потому с удовольствием принял к рассмотрению.

Маттео взял дощечки и пошел к пристани. Бьянка шагнула следом до ворот, хотя дело уже было сказано; покрывало скрывало волосы, темный плащ скрывал ночную тунику, но тревогу не скрывало ничего.

— Вернитесь до завтрашней вечерни, — сказала она. — Пекари продержатся, если сегодня уменьшат вес караваев.

— Вернусь с грузом.

— С грузом возвращается любой надежный наемник.

Бьянка поправила пряжку на его плаще. Пальцы задержались у горла на один лишний удар сердца, затем вдова отошла и снова стала хозяйкой двух складов, половины галеры и слишком многих причин не смотреть вслед одному грузчику.

— Вернитесь сами, Маттео, — сказала она. — У меня нет времени обучать нового.

Рина услышала фразу и ничего не добавила. Гоблинка только перекинула бухту на другое плечо, но медное кольцо в волосах звякнуло резче обычного.

Соляная пристань встретила их туманом, навозом и тремя судами, которые умели плавать вопреки внешности. Барки сидели у берега широкими черными корытами, их носы загибались вверх, днища почти не имели киля, а низкие борта носили следы стольких заплат, что исходные доски давно могли считаться почетными гостями.

«Толстая Мария» имела короткую мачту и навес у кормы. «Святой Мартин» нес на носу выцветшего святого, который одной рукой благословлял реку, а второй держался за доску, и осторожность святого внушала больше доверия, чем благословение.

Третья баржа называлась «Без имени» уже двенадцать лет. Хозяин Манно Косой уверял, что отсутствие названия спасает от долговых исков, потому что пристав не может описать судно, которого нет в реестре, но каждый пристав описывал его словами «та дрянь Манно» и никогда не ошибался.

Манно стоял на корме в овчинной безрукавке. Один глаз смотрел на реку, второй — на ближайшую харчевню, и оба одинаково хорошо знали курс.

— Вверх идем пустыми, — сказал он. — По буксирной тропе две лошади на первую, по одной на прочие. На быстрине добавим людей к концам. Обратно течение само повезет, если вы не заставите его читать свои дощечки.

— Расстояние между барками — два длинных шеста, — ответил Маттео. — На быстрых местах — три. Канаты не пересекать, команды с первой передавать назад голосом.

— Река глухая.

— Люди пока нет.

Второй хозяин, Дато Речное Ухо, плюнул за борт и попал точно в отражение луны. Старик всю жизнь водил барки, слышал изменение течения под днищем и считал всякое чужое указание попыткой научить рыбу мочить хвост.

— У меня сын на средней посудине, — сказал Дато. — Он передаст крик. Если не услышит, я брошу в него шест.

— Шест оставьте для дна. Бросьте ругань, ее легче заменить.

Лодочники приняли порядок без восторга. Рина тем временем проверила серьги на буксирных концах, выбросила два подгнивших куска и нашла на «Святом Мартине» запасной якорь, который был привязан бельевой веревкой.

— Кто это сделал? — спросила она.

Юный Иво поднял руку. Парень носил куртку отца, пояс старшего брата и выражение человека, который надеется дожить до собственных вещей.

— Узел держит, — сказал он.

— Он держит только твою веру. Вера легче якоря.

Рина разрезала веревку одним движением и заставила Иво принести пеньковый конец в три пальца толщиной. Гоблинка показала простой якорный узел, затянула его под нагрузкой, потом велела юноше повторить шесть раз, потому что обучение после утопления стоило дороже.

Маттео осмотрел пустые трюмы. Грубые доски лежали на поперечных брусьях, под ними плескалась черная трюмная вода, а между швами торчал мох, пакля и одна детская деревянная ложка, которая участвовала в герметизации наравне с лучшими материалами века.

Память Максима потребовала насос, ведомость осмотра и подпись механика. Баржа предложила деревянный черпак, ведро и мальчика, который клялся, что большая течь бывает только весной.

— Черпаки ставим у прохода, — сказал Маттео. — Ведра не заваливать. На каждой барже нож возле буксирного конца, второй у кормы.

— Зачем два? — спросил Манно.

— Затем, что первый нож всегда лежит под тем человеком, которого надо отрезать от каната.

Рассвет тронул башни Сан-Верено, когда караван отошел. Лошади пошли по буксирной тропе, возчики натянули длинные концы, а три пустые барки развернули носы против течения и начали подъем с медленной важностью бедных родственников, которых все-таки позвали на свадьбу.

Река текла к морю и не одобряла путешественников с обратными планами. Вода давила в плоские носы, крутила суда у отмелей, швыряла к береговым кустам, а лодочники отталкивались длинными шестами и ругали каждую струю по месту рождения.

Маттео стоял на первой барже рядом с Манно. Команды уходили назад голосом: Манно кричал Иво, Иво кричал Дато, Дато отвечал так, словно сообщал о пожаре человеку на соседней подушке.

— Левее от коряги! — крикнул Маттео.

— Левее от коряги! — повторил Иво.

— Я вижу проклятую корягу! — отозвался Дато.

— Дато видит святого Георгия! — передал Иво вперед.

Манно снял шапку и перекрестился. Речная связь работала с потерями, зато прибавляла каравану религиозности.

Буксирная тропа шла по левому берегу, то приближалась к воде, то карабкалась на глинистый склон. Возчики меняли длину концов у поворотов, лошади тянули грудью, кожаные постромки скрипели, а босой мальчик бежал впереди и отгонял коз, детей и сборщиков мелких дорожных денег.

Дорога в прежнем мире Максима умела в нужный момент предложить тормоз, обочину и аварийный знак. Колонна грузовиков держала связь по рации, водитель мог остановиться и выругаться в кабине с климатом, а диспетчер видел точки на экране и все равно звонил спросить, где они находятся.

Баржа не имела тормоза. Течение продолжало нести ее после любого приказа, и команда «стой» означала четыре разных действия: возчики ослабляли буксир, носовой лодочник втыкал шест, кормовой правил к берегу, а самый молодой начинал молиться.

Первая быстрина показала цену расстоянию. Лошадь «Толстой Марии» поскользнулась на мокрой глине, буксирный конец провис, судно развернуло боком, но «Святой Мартин» шел в трех шестах позади и успел оттолкнуться к правой струе.

Иво передал команду без искажений. Дато выбрал кормовой конец, Манно упер шест в гравийное дно, а Рина перерезала запутавшуюся петлю на береговом кусте прежде, чем она потянула лошадь в воду.

Караван выправился через сотню шагов. Манно посмотрел на пустой промежуток за кормой и признал его полезность молчанием, которое у старого лодочника ценилось дороже благодарности.

Берега раскрылись после городских садов. Виноградники поднимались рядами по солнечным склонам, и каждый ряд держался на колышках, которые крестьянин охранял лучше дочери, потому что дочь могла выйти замуж, а хороший кол служил еще два сезона.

Деревни жались вокруг низких церквей. Крыши покрывала каменная плитка или солома, возле воды стояли льняные мочила, а на отмелях женщины колотили белье деревянными вальками и обсуждали барки громче лодочников.

Рина сидела на свернутом конце и точила розовый нож, который пережил чан с мареной. Гоблинка почти не говорила с утра; она проверяла узлы, меняла места, смотрела на берег и всякий раз оказывалась рядом с Маттео в тот миг, когда баржа входила в быстрый поворот.

— Ты сердишься? — спросил он.

— Нет. Я считаю, сколько стоит новый учетчик.

— Бьянка назвала слишком высокую цену?

Рина провела оселком по лезвию. Нож запел тонко, а медный зуб остался скрыт за плотно сжатыми губами.

— Она сказала вернуться самому, — ответила гоблинка. — Мне сказала проверить замки. Все разумно.

— Но?

— Но разумность иногда похожа на дверь, которую закрыли перед носом очень хорошим замком.

Маттео сел рядом, хотя Манно посмотрел на него с осуждением: уважающий себя пассажир должен был стоять и мешать управлению. Река била в борт, канат тянул баржу вверх, а разговор не имел ни правильной остановки, ни удобной обочины.

— Она боится за меня, — сказал Маттео. — Ты тоже. Я вижу это не как выбор между вами.

— Человеческие мужчины всегда видят две дороги, когда женщины показывают им пропасть.

— Тогда покажи точнее.

Рина сунула оселок в мешочек. Глаза поднялись к нему прямо, без привычной насмешки, и Маттео ощутил, как короткий честный взгляд требует больше мужества, чем мельничная цепь.

— Я не хочу быть дорожной шуткой, — сказала она. — Маленькой зеленой женщиной, которая смешно кусается, пока богатая вдова ждет дома.

— Ты мастер, который вытащил меня из пожара, нашел брата и поцеловал меня потому, что сама захотела. Ни одна часть не временная и не смешная.

— Я смешная.

— Иногда. Я тоже, хотя стараюсь выглядеть как ведомость.

Рина фыркнула. Лицо смягчилось на миг, но гоблинка не позволила разговору закончиться дешевой лаской.

— Не обещай вечность, — сказала она. — Люди особенно охотно обещают ее перед ужином.

— Обещаю говорить правду до того, как ее расскажет порт.

— Это короче вечности и труднее.

Рина протянула руку к его поясу и затянула страховочный узел, которым короткий конец связывал Маттео с леерной скобой на быстрой воде. Узел уже держал, но она распустила его и завязала заново, туже и ниже; пальцы коснулись его бедра, затем сразу вернулись к канату.

— Теперь не выпадешь, — сказала она.

— Это забота или имущество?

— Профессиональная гордость. Я не позволю реке открыть то, что запирала сама.

Пьеве-Рокка появилась после полудня следующего дня. Каменная церковь стояла на холме, рынок лежал у подножия, а речная пристань состояла из двух свай, трех досок и сборщика, который называл это портом без тени сомнения.

Торг занимал вытоптанное поле между мельничным каналом и каштановой дорогой. Крестьянские повозки стояли полукругом, ослы носили корзины, куры нарушали границы лотов, а мерщики сидели под полотняным навесом и держали образцовый модий на цепи, словно прежние покупатели уже пытались увести государственную емкость.

Зерно лежало не золотыми горами, а земными кучами разных цветов. Пшеница светилась теплым желтым, рожь отдавала серым и зеленым, полба пряталась в жесткой пленке, просо сыпалось мелкими круглыми зернами, а каштаны темнели в плетеных коробах рядом с дымными сушеными грушами.

Агент Вэллути работал у главного навеса. Мессер Ромоальдо Три Пера носил три гусиных пера за ухом, хотя писать умел только одним, и покупал пшеницу для «городского запаса» по цене, от которой сельские хозяева забывали спросить, какому именно городу служит его склад.

Ромоальдо увидел Маттео и сразу велел писцу повысить ставку на четвертушку. Рынок почувствовал богатую вражду, поднял головы и приготовился продать одно зерно дважды.

— Дом Вэллути берет всю пшеницу до заката, — сказал агент. — Можете купить солому. В голодный год ее удобно жевать между речами о свободе.

— Дом Спинола берет то, что люди едят, — ответил Маттео. — Вы можете оставить себе красивый хлеб для счетных книг.

Ромоальдо засмеялся и назвал пять денаро за модий. Цена дошла до предела Бьянки еще до первой сделки, а лучшие возы уже носили черные бирки Вэллути.

Маттео не стал соревноваться за весь рынок. Он прошел вдоль повозок, пробовал зерно зубами, растирал муку между пальцами и спрашивал не только цену, но дорогу, срок хранения и право забрать товар сразу.

Крестьянин Орсо из Каменной Лощины привез рожь. Зерно было сухим, длинным и чистым, но две корзины пахли мятой, потому что жена Орсо проложила мешки травой от мышей и теперь требовала доплату за аромат.

— Три денаро за модий, если берем двенадцать, — сказал Маттео. — Мята остается вам.

— Три с четвертью. Мыши уже знают мой дом и пойдут за зерном.

— Тогда три и две четвертушки за первые шесть, три за остальные. Мыши устанут после середины.

Орсо подумал, посмотрел на Ромоальдо и ударил ладонью по мешку. Рожь ушла Маттео, а жена Орсо сунула Рине пучок мяты бесплатно, потому что гоблинка заметила трещину в повозочной чеке и забила туда медную пластинку.

Вдова Сабина продавала просо. Женщина держала счет на костяшках пальцев, ошибалась только в пользу детей и носила на голове соломенную шляпу покойного мужа, который при жизни не позволял ей подходить к торговому столу.

— Два денаро за модий, — сказала Сабина. — Меньше не отдам, лучше сварю кашу всей деревне и возьму плату песнями.

— Беру пятнадцать, если ваши люди снесут к пристани, — ответил Маттео. — И еще три по полтора, если смешаем с битым зерном для помола.

— Битое отдельно. Я не прячу плохое под хорошим, для этого в городе есть писцы.

Сабина ударила Маттео по ладони так крепко, что сделка отозвалась в локте. Ромоальдо купил рядом еще четыре воза пшеницы и начал оглядываться; пшеничный рынок принадлежал ему, но очередь к баркам росла из ржи, проса и полбы, которые его распоряжение не предусмотрело.

Монастырский келарь принес полбу в мешках с выцветшим крестом. Отец Бенедетто имел живот доброго урожая и взгляд человека, который постился главным образом от чужой еды.

— Полба питательнее ржи, — сказал он. — Четыре денаро.

— В шелухе треть веса, — ответил Маттео. — После обдирки ваши четыре станут шестью. Даю два и три четверти за десять модиев.

— Монастырь кормит бедных.

— Поэтому я не стану отнимать вашу прибыль целиком. Три денаро, если добавите право молоть на вашей нижней мельнице без очереди.

Келарь перекрестил сделку, себя и ближайший мешок. Монастырь получил серебро, город — полбу, а бедные сохранили возможность однажды услышать, что их упомянули в хорошем торге.

Каштаны потребовали другого глаза. Горцы сушили их над слабым дымом, потом ссыпали в короба; хороший плод был твердым и тяжелым, плохой звенел пустотой, потому что внутри уже поселился червь и оформил пожизненную аренду.

Рина взяла горсть и поднесла к уху. Гоблинка тряхнула плоды, отложила два легких и расколола третий рукоятью ножа.

— Этот чистый, — сказала она. — Этот съеден. Этот червь покинул сам, потому что хозяин запросил слишком дорого.

Горец Джанни Ступня возмутился, но снизил цену на четверть. Маттео купил восемь коробов каштанов и договорился с двумя женщинами у мельницы: они очистят и перемелют часть в сладковатую муку, а плату возьмут одним коробом и мешком ржаных отрубей.

Ромоальдо подошел после третьего колокола. Три пера за ухом уже растрепались, а дорогие сапоги собрали столько сельской грязи, что городской спесь пришлось нести на подошвах.

— Вы набрали корм для слуг, — сказал он. — Сан-Верено хочет белого хлеба.

— Сан-Верено хочет не быть голодным. Белый хлеб он захочет после этого.

— Люди не станут есть просо.

Сабина услышала фразу и встала рядом. Соломенная шляпа покойного мужа отбрасывала тень на лицо, а кулак живой вдовы отбрасывал сомнения на Ромоальдо.

— Мои дети едят, — сказала она. — Если ваш город хуже моих детей, не продавайте ему ложки.

Рынок засмеялся. Агент Вэллути ушел к пшенице, но перед этим сделал знак человеку у мельничного канала; Маттео заметил короткое движение, серый плащ и белую тесьму на рукаве, однако толпа закрыла незнакомца корзинами.

Покупки заняли четыре с половиной лиры. Маттео оставил запас на перевозку, потери и срочную цену, а затем разложил бирки по баржам прямо на земле.

«Толстая Мария» получила пшеницу и первые мешки полбы для мельницы Сан-Джусто. «Святой Мартин» принял рожь для рыбного прихода, «Без имени» — просо, каштаны и остаток полбы, который следовало везти до нижнего склада.

Маттео начертил на каждой бирке знак пристани. Неграмотные грузчики различали круг мельницы, рыбью кость прихода и три волны склада, а писец записывал число мешков рядом, чтобы рисунок не начал размножаться в дороге.

— Первый порт — сверху и ближе к носу, — сказал Маттео. — Последний — вниз и к корме. Проход оставляем от люка до кормовой переборки.

Манно посмотрел на незанятую полосу досок. Старый хозяин судна ощущал пустое место почти как дырку в кошеле.

— Туда войдет еще восемь мешков.

— Туда войдут люди, канаты и вода, если она решит прийти без спроса.

— Вода приходит снизу.

— Стрела сверху. Человек сбоку. Неприятность не читает речных правил.

Манно сплюнул, но приказ выполнил. Грузчики складывали мешки из грубого полотна в три ровных ряда, клали каждый горловиной внутрь, разделяли партии веревочными петлями и оставляли узкий проход, который рынок продолжал считать расточительством.

Маттео касался мешков здоровой ладонью. Чешуя чувствовала массу без цифр, движение центра тяжести и давление на доски; он выравнивал борта, снимал два тяжелых мешка с носа «Святого Мартина» и переносил к середине, пока ватерлиния не легла ровно.

Дар не заменял весы. Мешки проверяли на городской мере, писец ставил число, а чешуя только ловила подмену и ошибку, потому что магия, как хороший служащий, приносила пользу в пределах должности и не соглашалась руководить всем предприятием.

Рина нашла дорожный хлеб под навесом мерщиков. Круглые темные караваи лежали в полотняном мешке рядом с луком, твердым сыром и кувшином кислого вина; на мешке стоял знак Спинолы, хотя никто из людей Бьянки не поднимался с караваном.

— Посыльный привез утром, — сказал рыночный сторож. — Молодой, на муле. Сказал от хозяйки, которая не доверяет речным харчевням и вашему вкусу.

Маттео разломил первый каравай. Корка треснула, плотный ржаной мякиш пах фенхелем и дымом, а внутри лежал маленький сверток промасленной бумаги, защищенный двумя сухими листьями каштана.

Записка содержала две строки. Бьянка написала узко и твердо: «Вернись с зерном. Без него я проживу. Без тебя придется искать нового учетчика».

Маттео прочитал последнюю строку дважды. Потом проверил цену на обороте дощечки, снова развернул бумагу и прочитал в третий раз, хотя буквы не изменились и новый учетчик за это время не подешевел.

Рина сидела на борту в трех шагах. Гоблинка чистила луковицу, снимала шелуху тонкими кольцами и ни разу не посмотрела в его сторону, что требовало заметно больше усилий, чем прямое любопытство.

— Хозяйственное указание? — спросила она.

— Очень.

— Там написано, сколько раз читать?

Маттео протянул записку. Рина могла отказаться, пошутить или потребовать плату за грамотность, но она вытерла пальцы о тунику и прочла обе строки медленно.

Гоблинка вернула бумагу. Лицо оставалось спокойным, только нож вошел в луковицу глубже и разделил ее вместе с доской, которая никакого участия в любви не принимала.

— Хорошая записка, — сказала Рина. — Сухая.

— Последняя строка не очень.

— Последняя особенно сухая. Поэтому горит лучше.

Маттео сложил бумагу вчетверо и сунул под повязку возле золотой чешуи. Рина проследила за движением, опустила глаза и продолжила резать лук, теперь уже на другой доске.

— Я сохраню ее, — сказал он.

— Я вижу.

— Не хочу прятать от тебя, что она мне важна.

— И это вижу.

Рина поднялась, подошла и проверила его страховочный конец. Узел был новым, крепким и находился на нужном месте, но гоблинка распустила его, добавила лишний оборот и затянула так, что канат ясно выразил намерение пережить хозяина.

— А это важно мне, — сказала она. — Бумага не удержит тебя в барже.

Караван вышел с пристани после вечернего колокола. Течение подхватило тяжелые суда, буксирные лошади остались на торге, а лодочники взялись за рулевые весла и длинные шесты.

Баржи шли вниз заметно быстрее. Вода толкала корму, плоские носы резали мелкую волну, а расстояние приходилось держать не силой тяги, а постоянной работой: первая посудина брала левую струю, вторая тормозила шестами, третья выбирала короткий буксирный конец на поворотах.

Сумерки легли на реку между ивами. Летучие мыши чертили над водой быстрые знаки, лягушки кричали из камышей, а мельничные колеса в деревнях стучали глухо и мерно, словно берег считал проходящие мешки.

Маттео велел причалить на ночь к песчаной косе. Манно спорил: луна давала свет, вода шла спокойно, до первой выгрузки оставалось меньше половины дня, но Маттео не хотел вести три тяжело нагруженные баржи мимо незнакомых отмелей силами людей, которые не спали с прошлого рассвета.

— В городе нет лишнего дня, — сказал Манно.

— В реке нет запасной баржи. Четыре часа сна, два караула, выход до света.

Лодочники подчинились с тем недовольством, которое исчезает сразу после первой миски. Сабина положила к просу мешок сушеных бобов, повар каравана сварил их с луком и куском копченого сала, а хлеб Бьянки оказался таким плотным, что один ломоть мог служить едой, тарелкой и средством самообороны.

Рина устроилась у носового конца. Маттео отдал ей половину сыра, гоблинка отдала ему треть луковицы и заявила, что это равный обмен, потому что ее луковица вызвала больше чувств.

— Записку прочитаешь еще? — спросила она.

— Уже знаю наизусть.

— Опасная стадия. Скоро начнешь отвечать.

Маттео вынул бумагу и положил рядом с миской. Речная сырость пыталась загнуть края, поэтому Рина придавила записку маленькой гайкой из своего мешочка, не сказала ни слова и ушла проверять кормовые ножи.

Караван двинулся до рассвета. Туман стоял над водой серыми полосами, мокрая пенька пахла резко, и Маттео на миг увидел вместо канатов синтетические стропы на бетонной площадке.

Память вернула красную каску, сигнальный жилет и голос в рации. Максим когда-то вел колонну негабаритных платформ через порт, ставил машины по порядку выгрузки, оставлял между ними место для тягачей и всю ночь слушал водителей, которые объясняли ему, что раньше ездили без этого и еще не умерли.

Утро на реке предложило те же доводы без рации. Манно ворчал о пустом проходе, Дато требовал прибавить ход, Иво передавал команды назад и успевал искажать только каждую третью.

Заброшенная мельница появилась за длинным правым поворотом. Каменный низ врос в берег, деревянная галерея висела над руслом, а подливное колесо стояло в узком канале, черное от воды и неподвижное, хотя река рядом шла быстро.

Маттео увидел неправильность раньше людей. Шлюз над колесом был прикрыт, поток уходил мимо, на галерее не сушились мешки, не ходил мельник, зато край настила носил свежие следы сапог.

— Держать расстояние! — крикнул он. — Шесты к воде! Людей вниз!

Иво повторил команду. Дато ответил руганью, но его баржа отстала на длину шеста, и этот запас стал первым добрым решением утра.

Цепь поднялась из воды перед «Толстой Марией». Черные звенья натянулись поперек русла от прибрежного столба к валу мельничного колеса; вода стекала с железа, и каждое звено блестело, как мокрый зуб.

Манно навалился на рулевое весло. Тяжелая баржа послушалась не сразу, нос пошел вправо, течение ударило в левый борт, а цепь приближалась с той спокойной уверенностью, которую имеют ловушка и налог.

Стрела вошла в навес над кормой. Вторая пробила мешок с рожью на средней барже, и зерно посыпалось на доски тонкой серой струей.

— Щиты к левому борту! — крикнул Маттео. — Сухие мешки, два яруса! Проход не занимать!

Грузчики застыли на один удар сердца. Никто не хотел ставить дорогой хлеб под стрелы, пока третья стрела не ударила Пьетро Репу в плечо и не развернула его на месте.

Рина прыгнула к раненому. Нож срезал рукав, пальцы проверили древко, а голос остался сухим и злым.

— Навылет не прошла. Не трогать, пока не укроемся.

Маттео схватил первый мешок. Мужчины подхватили остальные, центральный проход дал им добраться от носа к корме без прыжков по грузу, и через несколько мгновений вдоль левого борта выросла стена в два яруса.

Стрелы ударили в грубое полотно. Сухая рожь принимала наконечники лучше человеческой плоти, зерно сочилось из дыр, а лодочники прижимались за мешками и работали шестами из-за укрытия.

— Весь свободный груз к корме! — крикнул Маттео. — По проходу, не через борт! Манно, держи нос на цепь!

— Ты хочешь ее протаранить?

— Хочу поднять нос. Делай!

Грузчики двинули мешки назад. Маттео касался борта ладонью, чешуя чувствовала давление на днище и медленное движение центра тяжести; корма садилась глубже, нос выходил из воды на ширину ладони, потом еще на половину.

Цепь ударила в загнутый форштевень. Железо завыло по дереву, баржа потеряла ход, течение развернуло корму, но поднятый нос не нырнул под преграду и не принял цепь на палубу.

«Святой Мартин» шел следом. Иво воткнул шест, Дато отвел баржу к камышам, третья посудина легла за ней, и расстояние спасло караван от общей кучи досок, мешков и людей.

Лучники на галерее закричали. Маттео насчитал пятерых: двое у перил, один за стойкой, двое перебегали от мельничного дома с короткими луками, а внизу у шлюза стоял человек с топором.

— Они нас остановили, — сказал Манно. — Сейчас возьмут на абордаж.

— Баржа еще движется.

— Она стоит на цепи.

— Река не стоит.

Течение давило в корму «Толстой Марии». Цепь натянулась сильнее, прибрежный столб заскрипел, но дубовая древесина пока держала, а конец у мельницы уходил к толстому валу неподвижного колеса.

Маттео увидел полуоткрытый шлюз. Деревянная заслонка висела над каналом на цепи, под нижний край забили длинный клин, поэтому вода просачивалась тонкой струей и не могла ударить по лопастям.

— Длинный багор! — крикнул он. — Тот, что у кормы!

Манно вытащил лодочный багор длиной в два человеческих роста. Маттео лег за стеной мешков, просунул древко между рядами и потянулся к шлюзу, но до клина не хватало локтя.

Стрела ударила в верхний мешок рядом с лицом. Полотно дернулось, зерна брызнули Маттео за ворот, и какая-то малая хозяйственная часть сознания отметила, что рожь придется продать как поврежденную с честной скидкой.

Тело Маттео рванулось назад только после этой мысли, словно страх опоздал к собственной очереди. Ладонь стиснула багор так крепко, что старая заноза вошла под ноготь и вернула миру звук.

— Баржу вправо на полшеста! — сказал он. — Манно, кормовым веслом! Трое на правый борт!

Люди сместились. Корпус качнулся, цепь заскрежетала по носу, течение подтолкнуло борт ближе к мельничному каналу, а конец багра достиг клина.

Маттео ударил раз. Дерево не вышло. Второй удар расколол край, но клин только сел косее.

— Дай мне, — сказала Рина.

Гоблинка лежала рядом за мешками. Пьетро уже сидел под навесом с перевязанным плечом, а лицо Рины носило спокойствие мастера перед особенно грубым замком.

— Рычаг нужен снизу, — сказала она. — Ты бьешь в торец и просишь дерево стать разумным.

— Дотянешься?

— Если кто-то удержит мои ноги и не станет считать это ухаживанием.

Рина пролезла под багром к самому носу. Маттео обхватил ее за щиколотки, Манно прижал древко к борту, а гоблинка высунулась над водой так далеко, что медные накладки на подоле коснулись цепи.

Рина зацепила багром нижний край клина. Плечи напряглись, тело выгнулось над рекой, и Маттео почувствовал через ее ноги каждый рывок, который мог бросить ее под нос баржи.

— Держи крепче! — крикнула она.

— Держу.

— Это не признание, это приказ!

Рина дернула багор вверх. Клин вылетел из паза, перевернулся в воздухе и ударил человека с топором по колену; разбойник сел в канал и сразу потерял интерес к управлению водой.

Шлюз поднялся на цепи на две ладони. Вода хлынула под заслонку, ударила в нижние лопасти, колесо вздрогнуло и провернулось на четверть оборота.

Мельничный вал застонал. Цепь, которая шла от него поперек реки, намоталась еще на ползвена, натянулась до звона и дернула прибрежный столб в сторону русла.

Столб устоял. Колесо повернулось снова, старая ось выдала треск, из подшипника посыпалась труха, а дуб у берега наклонился на палец.

— Еще воды! — крикнул Маттео. — Сбейте боковую подпорку заслонки!

Иво услышал с «Святого Мартина». Парень прыгнул в мелкую прибрежную воду, добежал по пояс до шлюзового помоста и ударил шестом в косую подпорку, пока лучник на галерее разворачивался к нему.

Дато бросил не шест, а ругань. Лучник посмотрел на старика из чистого удивления, и этого мгновения Иво хватило для второго удара.

Подпорка слетела. Заслонка поднялась выше, поток заполнил канал, колесо пошло полным ходом и потащило цепь вокруг вала.

Прибрежный столб вырвался вместе с комом мокрой земли. Дуб рухнул в воду, цепь потеряла опору, скользнула с носа «Толстой Марии» и ушла на дно тяжелой черной змеей.

Баржа рванулась вперед. Маттео едва не выпустил ноги Рины, гоблинка ударилась подбородком о борт, но страховочный узел на его поясе натянулся и удержал обоих.

Маттео не разжал рук, хотя Рина уже уперлась локтями в палубу. Пальцы побелели на ее щиколотках, а в груди еще падало то, чего река не успела забрать. Рина заметила его лицо и не потребовала отпустить.

— Бумага этого не сделала бы! — выкрикнула Рина.

— Признаю!

Течение понесло «Толстую Марию» прямо под деревянную галерею. Лучники попятились, один бросил лук и схватился за стойку, другой выстрелил вниз почти без прицела; стрела прошла между Маттео и Манно и прибила шапку хозяина к мешку.

Манно снял шапку вместе со стрелой. Один глаз старика посмотрел на дыру, другой на галерею, и оба впервые сошлись на общей цели.

— Стойки гнилые! — крикнула Рина. — Две нижние у воды! Багры за них!

Маттео увидел темные основания. Галерею чинили сверху свежими досками, но нижние дубовые подпорки стояли в брызгах много лет; сердцевина почернела, железные скобы разъела ржавчина.

Грузчики схватили два багра. Первый крюк вошел за стойку, второй за поперечину, люди прижали древки к борту и потянули не назад, а по ходу баржи.

Судно сделало работу десятка рук. Крюки натянулись, стойки выгнулись, одна сломалась у каменного гнезда, вторая вырвала скобу из балки.

Галерея накренилась к реке. Лучники бросились к мельничной двери, но настил ушел из-под ног, свежие доски поднялись волной, а весь вооруженный расчет посыпался в канал вместе с корзиной стрел, бочонком пива и табуретом главаря.

Вода приняла людей без разбора должностей. Один лучник ухватился за лопасть колеса и сразу пожалел: дерево подняло его вверх, швырнуло в пену и сорвало плащ, но Иво успел подать шест и стащил человека к берегу.

Другой разбойник попал между галереей и стеной. Балка прижала его ногу, вода поднялась до груди, и крик внезапно потерял всю ярмарочную храбрость.

— К берегу после прохода! — приказал Маттео. — Вытащить всех, кого можно. Главаря взять живым!

Манно хотел возразить против спасения людей, которые только что дырявили его шапку. Стрела в ткани выглядела убедительно, но Бьянкино серебро и возможные показания выглядели убедительнее.

«Толстая Мария» миновала галерею и встала в тихой заводи ниже мельницы. «Святой Мартин» прошел над утонувшей цепью, третья баржа повторила путь, а лодочники передавали назад уже точные команды, потому что страх оказался лучшим учителем речной связи.

Маттео велел бросить грузовую сеть. Грузчики растянули ее между двумя баграми, подхватили главаря вместе с табуретом и вытащили на палубу; мужчина бился в ячеях, пока Рина не села ему на грудь и не приставила розовый нож к носу.

— Не режь одежду, — напомнил Маттео. — По договору она не инструмент.

— Я режу гордость. Она вообще ничья.

Главаря звали Басто Красный Лис. Рыжая борода потемнела от воды, на щеке лежала свежая ссадина, а под кожаной курткой нашелся кошель с двенадцатью денаро и костяная бирка в форме черной башни.

Рина вынула бирку двумя пальцами. На обороте стояли три волны и зарубки: три судна, шесть десятков мешков, одна перечеркнутая дверь.

— Кто платил? — спросил Маттео.

— Мельник, — ответил Басто. — За проход.

— Мельник бросил хозяйство два года назад. Колесо сгнило, зато ваши стрелы новые.

— Нашли в доме.

Рина надавила ножом. Лезвие не порезало кожу, но холодный металл сделал ложь короче.

— Человек Ромоальдо, — сказал главарь. — Серый плащ, белая тесьма. Велел задержать барки до полудня. Груз не жечь, людей припугнуть. За испорченный мешок вычтет.

— Вы убили бы Пьетро ради аккуратного счета, — сказал Маттео.

— Я стрел не пускал.

— Вы только натянули цепь, собрали лучников и поставили табурет. Очень мирная должность.

Басто отвернулся. Рина связала ему руки страховочным концом и использовала узел, который не причинял боли, пока пленник не начинал хитрить; после первой попытки главарь оценил мастерство и стал сидеть прямо.

Люди вытащили остальных разбойников. Один отделался сломанным носом, двое наглотались воды, человеку под балкой пришлось разжать доски ручным воротом, а самый молодой лучник плакал от страха и повторял, что пришел только за пивом.

Манно нашел бочонок среди обломков. Пиво осталось цело, поэтому рассказ юноши получил вещественное подтверждение, хотя не то, на которое он рассчитывал.

Маттео проверил груз. Семь мешков ржи приняли стрелы, два порвались при переносе, один мешок полбы намок у борта; потери тянули на несколько денаро и три сотни будущих ругательств, но все баржи держались на воде, проходы оставались свободны, а Пьетро был единственным раненым.

Рина обломила древко у плеча Пьетро. Наконечник сидел неглубоко в мышце, кровь текла ровно, пальцы двигались; гоблинка промыла кожу вином, наложила сложенный лен и приказала раненому не изображать мученика до настоящего лекаря.

Маттео увидел красное пятно на льне и отвел глаза к ровным рядам груза. Кровь Пьетро стоила меньше потерянного мешка только в книгах человека, который никогда не слышал свист стрелы. Схема спасла баржи, проходы и десятки людей, но не закрыла плечо одного носильщика. Эта арифметика легла под ребра тяжелее мокрой полбы.

— Почему мешки ставили горловиной внутрь? — спросил Манно.

— Чтобы стрела не разрезала завязку, — ответил Маттео.

— Ты знал, что нападут?

— Нет. Я знал, что груз любит падать, вода любит входить, а люди любят делать глупости в самом узком месте.

Манно посмотрел на центральный проход. По нему носили воду, раненого, канаты и порванные мешки; старый лодочник провел ладонью по пустой доске и впервые назвал ее не потерей, а дорогой.

Караван простоял у мельницы меньше часа. Дато хотел дождаться сельской стражи, но Басто рассказал, что ниже по реке их ждет второй приказ: сигнальная башня у старого рукава должна поднять знак заразы и закрыть городскую пристань для барок.

— Какая зараза? — спросил Иво.

— Любая, — ответил Басто. — Для страха болезнь не обязана иметь имя.

Маттео посмотрел на солнце. До башни оставалось несколько часов, до городских ворот — меньше дня, а Вэллути уже превращал задержку в законное подобие карантина.

— Связываем нападавших по двое, — сказал он. — Четверых оставим сельскому судье у нижней часовни. Басто и бирку везем в Сан-Верено. Груз переставить по прежней схеме, мокрое отделить.

— Пшеницу снова к носу? — спросил Манно.

— Пшеницу к первой выгрузке. Рожь с дырами — внутрь, рядом с проходом, чтобы пересыпать. Ничего не смешивать с целым.

Люди взялись за мешки без прежнего смеха. Схема пережила нападение, и в речном ремесле это было лучшим видом убеждения: не слово, не печать и не фамилия, а возможность пройти по доскам в тот миг, когда сверху падали стрелы.

Караван снова пошел вниз. Мельница осталась за кормой с проломленной галереей, вращающимся колесом и сельским сторожем, который пришел на шум, увидел восемь связанных людей и потребовал плату за использование берега как тюрьмы.

Дато передал команду с первой баржи назад без единой ошибки. Иво обиделся на потерю важной должности, но получил шапку Манно со стрелой и сразу стал выглядеть человеком, которому доверили исторический документ.

Пьетро лежал под навесом. Раненый ел хлеб маленькими кусками, ругал лучника и требовал записать, что спас два мешка лично; писец записал один, потому что второй мешок спас главным образом стрелу от падения в воду.

Маттео развернул бумагу Бьянки. Край записки намок от речных брызг, но чернила держались; последняя строка выглядела все такой же сухой, деловой и слишком личной.

— Четвертый раз после мельницы, — сказала Рина.

— Ты считаешь?

— Я мастер. Плохой механизм считаю по скрипам, хороший человек — по глупостям.

Рина села рядом и молча потянулась к его поясу. Страховочный узел ослаб после рывка у шлюза; гоблинка распустила его, проверила потертость волокон и перевязала новым концом.

— Этот канат выбросить вечером, — сказала она. — Внутри порван. Снаружи выглядит честным, как богатый сборщик соли.

Маттео коснулся ее запястья. Рина не отдернула руку, но и не повернула ладонь навстречу; пальцы продолжали работу, потому что ее забота всегда предпочитала иметь узел, цену и практическую пользу.

— Спасибо, — сказал он.

— За веревку?

— За то, что не сожгла записку.

— Она лежит возле золотой чешуи. Я не хочу узнать, что твоя магия умеет переносить ревность в канат.

Маттео рассмеялся. Рина наконец посмотрела на него, медный зуб блеснул, а ее колено коснулось его колена и осталось рядом до следующего поворота.

Сигнальная башня показалась перед закатом. Низкое каменное строение стояло на мысу у развилки русел, деревянный верх держал колокол, корзину для огня и шесты с цветными полотнищами.

Огонь уже ел крышу. Красное пламя вырывалось из бойниц, черный дым тянулся над рекой, а на длинном шесте висело желто-черное полотнище — знак запрета для судов с болезнью.

Люди на берегу били в малый колокол. Один глашатай кричал через медную трубу, что три зерновые барки заражены горячей лихорадкой, а городской порт закрыт для них по приказу старшего консула до осмотра лекарей.

Манно снял шапку без стрелы. Лицо старого лодочника вытянулось, потому что с разбойником можно спорить багром, а с заразой спорил документ, печать и толпа, которая еще вчера хотела хлеба.

— Если подойдем к главному руслу, нас не пустят к воротам, — сказал он. — Если встанем здесь, ночью придут за грузом.

— Старый рукав уходит вправо за камышами, — ответил Дато. — Но там мост и Громо Три Квитанции. Он берет пошлину даже с тени, если солнце прошло над его аркой.

Маттео посмотрел на горящую башню, желто-черный знак и узкий темный ход между камышами. Вэллути закрыл прямую дорогу при помощи болезни, которой не существовало, но вода все еще делилась на два русла и не признавала консульских печатей.

— К песчаной косе, — сказал он. — До темноты не входим ни в один рукав. Выставить караул, огонь не разводить, Басто держать отдельно.

Баржи пристали за ивовым островком. Дым башни был виден над ветвями, колокол доносил ложь через равные промежутки, а люди ели холодные каштаны, сыр и тот хлеб, который город надеялся получить завтра.

Рина села у Маттео за мешковой стеной. Гоблинка достала мяту жены Орсо, растерла листья между пальцами и сунула веточку в кружку с речной водой; напиток пах рынком, дорогой и домом, которого у них пока не было.

Маттео перечитал записку в последний раз за день. Потом он сложил ее, вернул под повязку возле чешуи и протянул Рине кружку первой.

— Без зерна она проживет, — сказала Рина. — Врет.

— Думаешь?

— Город, может, проживет. Бьянка станет продавать камни как муку и добьется прибыли. Но нового учетчика она утопит после первого сравнения.

Маттео отпил после нее. Мята горчила, вода отдавала илом, Рина грела плечо рядом, а за ивами горела башня, которая объявляла их больными, опасными и нежелательными.

Рина проверила его страховочный узел еще раз и привязала свободный конец к собственной скобе. Канат лег между ними короткой петлей, достаточно длинной для свободы и слишком крепкой для случайной потери.

— Это что? — спросил Маттео.

— Речной обычай, — сказала она. — Если учетчик вздумает ночью пойти против течения один, проснется мастер и объяснит ему тариф.

Баржи тихо качнулись у косы. Маттео укрыл Рину краем плаща, Рина сделала вид, что не заметила, и оба слушали, как караульный считает мешки, пленник сопит в сети, а невидимая река ищет путь под старым мостом.

Глава 10. Тролль берет пошлину

Жук-плавунец уснул в бороде пленного разбойника и проснулся владельцем отличной наблюдательной вышки. Басто Красный Лис чихнул, тряхнул головой и ударился лбом о мачтовую утку, а жук упал в реку с той же быстротой, с какой мелкий чиновник покидает опасную должность.

Рассвет белил ивовый остров, три барки и желто-черное полотнище над сигнальной башней. Башня уже не горела, зато малый колокол продолжал разносить по воде весть о горячей лихорадке, которой на судах не было и которая по этой причине особенно легко подчинялась приказам старшего консула.

Маттео сидел на мешке с полбой и чертил углем карту на внутренней стороне старой дверцы. Главное русло шло слева к городской пристани и ложному запрету, старый рукав уходил вправо под каменный мост, а между ними лежала гравийная коса, похожая на язык человека, который слишком долго служил двум властям.

— Басто знает оба прохода, — сказал Маттео. — Басто сейчас расскажет, где стоят люди с желто-черным знаком и кто проверяет суда у старого рукава.

Басто поднял связанное запястье и смахнул с носа речную мошку. Ночь в грузовой сети сделала его сговорчивее, но не настолько, чтобы он отказался от привычки продавать каждое слово отдельно.

— У главной пристани стоят шестеро консульских стражников и лекарь с красной палкой, — сказал он. — У старого рукава стоит тролль Громо Три Квитанции. Лекарь найдет болезнь, если ему покажут серебро, а Громо найдет пошлину, если ему покажут что угодно.

Рина проверила узел на руках пленника и сунула нож обратно в медный ряд на поясе. Гоблинка спала не больше двух часов, однако глаза ее уже смотрели на мир с обычным деловым недоверием.

— Тролль берет за пленников? — спросила она. — Этот весит меньше, чем кажется, но пахнет как два.

— Громо берет за лодку, груз, упряжь, запись, печать и спор, — ответил Басто. — За спор он берет после, потому что до спора еще не знает, кто проиграл.

Манно Косой сплюнул за борт и попал в собственное отражение. Старый лодочник считал старый рукав дорогой для уток, контрабандистов и людей, которым не хватило денег на хорошую смерть.

— Верхний вход занесло после весенней воды, — сказал Манно. — Пустой челн протащим по камням. Эти три коровы с зерном там сядут и попросят священника.

Маттео коснулся дверцы и провел угольную линию поперек главной струи. Память Максима подсказала пропускную способность, очередность операций и ту неприятную истину, что узкое место редко находилось там, где начальство ставило шлагбаум.

— Мы не потащим нагруженные суда, — сказал он. — Мы снимем самые тяжелые мешки у развилки, прорежем в перемычке проход и отведем часть течения в старый рукав. Барки пройдут налегке, груз пойдет следом по берегу.

Дато Речное Ухо посмотрел на быструю воду и затем на угольную черту. Старик уважал реку как богатую вдову: пользовался ее расположением, никогда не верил обещаниям и не советовал посторонним менять ей русло.

— Воды у тебя нет, учетчик, — сказал он. — Вся вода идет там, где ей удобно.

— Вода уже есть, Дато. Мы только сделаем неудобным небольшой кусок прежней дороги.

Рина наклонилась над картой и прижала пальцем гравийную косу. Медный ноготь оставил на угле полукруг, который выглядел новым притоком и стоил значительно дешевле настоящего.

— Колья нужны длинные, плетни гибкие, камень не круглый, — сказала она. — Круглый вода укатит и потом потребует плату за доставку. Кто даст людей?

Маттео посмотрел на лодочников, грузчиков и связанных разбойников. Сельской стражи у нижней часовни достались четверо пленников; Басто и двое его людей остались на барках как свидетели и лишняя рабочая сила, хотя последнее условие они пока не одобряли.

— Свободные получают обычную плату и четвертушку сверху за земляную работу, — сказал Маттео. — Пленные получают целые руки к городскому суду. Басто может выбрать менее щедрое предложение и остаться привязанным к мешку.

Басто поглядел на мешок, потом на нож Рины. Главарь шайки был человеком практичным и понял, что достоинство не помогает копать гравий, зато сильно мешает лежать на нем лицом.

— Я покажу отмель, — сказал он. — Людей к плетню не ставь: они разбойники, а не корзинщики.

— Сегодня получат второе ремесло.

Караван снялся с косы после восхода. «Толстая Мария» шла первой, «Святой Мартин» держался в двух шестах, а «Без имени» замыкала строй с тем же мрачным успехом, с каким всю жизнь избегала реестра.

Река раскрыла развилку за длинной стеной камыша. Главное русло блестело широкой стальной полосой и несло суда к черному дыму башни; старый вход зарос ивняком, а поперек него лежала светлая гравийная перемычка, где вода просачивалась тонкими ручьями и выращивала лягушек вместо торговли.

Мост поднялся дальше над сухим рукавом. Три каменные арки имели разную ширину и высоту: средняя горбилась над прежней глубиной, боковые присели на берегах, потому что строители ставили опоры там, где под водой нашелся твердый камень, а симметрию оставили рисовать людям без долгов.

Опоры выставили против течения острые каменные носы. Носы рассекали воду во время паводка, а наверху расширялись в треугольные убежища, где пешеход мог переждать повозку и обсудить с небом цену человеческой спешки.

Дорога взбиралась к середине моста крутым горбом. Колеса выбили в плитах две серые колеи, края парапета блестели от ладоней, а на подъеме стоял деревянный шлагбаум, окованный железом и украшенный тремя квитанциями, которые ветер трепал вместо знамен.

Часовня прижималась к въездной башенке. Ниша святого смотрела прямо на сборщика, маленький алтарь пах воском и мышами, под навесом висели восковые копии двух грамот, а нужник верхнего караула выступал над старым руслом с той государственной уверенностью, которая всегда предполагает течение внизу.

Громо сидел в каменной нише и ел козий сыр вместе с коркой. Тролль носил кольчугу поверх козьей шкуры, красный колпак прикрывал одно ухо, а на коленях лежала книга в буковых досках, такая толстая, словно мост записывал каждого прохожего с рождения.

Тролль встал, когда барки ткнулись носами в гравийную косу. Ростом он превосходил Маттео на две головы, плечами закрывал половину арки, а широкие следы зубила на новых блоках у опоры показывали, что его родичи чинили мост без лесов, зато с выражениями, от которых раствор креп.

— Три судна, — сказал Громо. — По денаро с судна. Груза вижу больше шестидесяти мешков: по денаро с каждых двадцати, неполный десяток считается полным. Буксирная упряжь — два денаро, запись в книгу — медяк, восковая печать на квитанции — еще медяк.

Маттео поднялся на берег и отряхнул колени. Современная платная трасса имела автомат, камеру и щит с тарифом; она тоже отнимала деньги, но хотя бы не носила кольчугу и не могла бросить водителя в ил за неправильное округление.

— Лошадей у нас нет, — сказал он. — Людей, которые тянут суда, вы считаете упряжью?

— Если тянут дружно — считаю. Если тянут плохо — считаю дважды, потому что занимают мост дольше.

Рина спрыгнула с борта и обошла шлагбаум. Гоблинка постучала по железной пяте, проверила засов и одобрительно щелкнула медным зубом; Громо сразу спрятал ключ под кольчугу.

— Громо берет деньги за мост, — сказала Рина. — Мы собираемся идти под ним. Воздух между арками принадлежит святому или нужнику?

Громо раскрыл книгу и нашел страницу с тремя закладками. Первая закладка была кожаной, вторая оловянной, третья оказалась хвостом сушеной воблы, которая умерла ради мостового права и теперь пахла убедительнее печати.

— Имперский тариф велит брать с любого груза, который проходит через мостовой предел, — сказал он. — Над мостом, по мосту и под мостом. В воде, на спине, в телеге или в клюве очень большой птицы.

Маттео протянул руку к книге, но Громо захлопнул доски. Тролль не возражал против грамотности у плательщика, пока грамотность не приближалась к его доходу.

— Покажи тариф и грамоты, — сказал Маттео. — Мы заплатим то, что должны. Лишнее оставим птице.

Громо прищурился. На мосту появились два молодых тролля с каменными молотами, а из часовни вышел человеческий писец в бурой котте и с восковой табличкой у пояса; мостовая налоговая контора имела военную силу, духовное прикрытие и человека, способного испортить любое простое дело письменностью.

— Чтение стоит четвертушку, — сказал Громо. — Если найдешь строку в свою пользу, чтение стоит денаро.

— Если не найду, дам четвертушку. Если найду, ты дашь квитанцию без сбора.

Тролль почесал сыром край нижнего клыка. Деловое предложение задевало честь, жадность и профессиональное любопытство, а эти три чувства редко голосовали одинаково.

— Читай, — сказал Громо. — Но вслух. Мой писец любит знать, почему остается без денег.

Писец снял с крюка восковую копию старой хартии. Под ней висел пергаментный список с потемневшей епископской печатью; воск крошился по краям, шнур выцвел до цвета речного песка, но буквы еще держали ту прямую злость, с которой одна власть обычно дарит свободу назло другой.

Маттео читал медленно. Семьдесят четыре года назад епископ Сан-Верено велел клану Широкого Зубила закрыть мост для северного войска, а взамен дал клану право собирать по денаро с колесной повозки, по медяку с верхового коня и по четвертушке с двадцати голов мелкого скота.

Хартия освобождала паломников в день святого Мавра, похоронные носилки и лодки, которые проходили под прежней аркой. Последняя льгота возникла не от щедрости: старый рукав тогда нес главную воду, рыбаки снабжали епископский стол, и святитель не желал платить за собственных угрей.

— Здесь написано «лодка», — сказал Громо. — У вас барки. Барка толще лодки, особенно после рынка.

— Здесь написано «navis», а не малый челн, — ответил Маттео. — Писец перевел на воске как лодку. Пергамент говорит о судне.

Бурый писец вытянул шею и нехотя кивнул. Служитель моста принадлежал к тем грамотным людям, которые охотно искажали смысл за плату, но не позволяли безграмотному троллю делать это бесплатно.

Громо снял вторую копию. Имперский тариф появился через тридцать один год после епископской хартии: северный судья признал право мостового клана, потребовал четыре лиры в год в дорожную палату и распространил сбор на всякий товар в мостовом пределе.

Документ не отменял старых изъятий поименно. Он объявлял все прежние права действующими, если они не противоречат верховному дорожному миру, и эта фраза позволяла каждому сборщику считать дороже, каждому купцу спорить дольше, а каждому судье питаться с обеих сторон.

— По имперскому тарифу платят все, — сказал Громо. — Император выше епископа на дороге.

— По старой хартии суда под прежней аркой свободны, — ответил Маттео. — Имперский судья подтвердил прежние права и не отменил эту строку. Если государь хотел забрать льготу, его писец мог потратить еще семь слов.

Громо ткнул толстым пальцем в вырезанные цифры на стене. Камень перечислял новый тариф, а рядом виднелись следы старой надписи, которую не стерли до конца: мост помнил оба закона и, как сам сборщик, показывал тот, который лучше кормил сегодня.

— Прежняя арка сухая, — сказал тролль. — Верхнее устье засыпало гравием. Вода идет новым руслом мимо моей пристани, а там действует имперская мера. Проведи барки под старой аркой, и я дам вам ноль пошлины с собственной печатью.

Маттео посмотрел на светлую перемычку. Вода сочилась через нее, старый рукав блестел отдельными лужами, а под средней аркой паслись две козы, которые пользовались епископской льготой без всякой благодарности.

— Договорились, — сказал он. — Мы проведем.

Манно снял шапку и перекрестился. Дато потрогал Маттео за плечо, словно проверял, нет ли под туникой жара.

— Река не пойдет туда из-за грамоты, — сказал старик. — Река не умеет читать.

— Зато она умеет давить. Посмотрим, где ей проще.

Громо захлопнул книгу. Тролль явно ожидал торга, угрозы или десяти денаро, но получил инженерную работу и потому заинтересовался против воли.

— Если сломаешь мост, — сказал он, — заплатишь за каждый камень. Большие блоки считаются по весу, малые по числу, святые изображения по степени обиды.

— Мы не тронем опоры. После прохода разберем запруду и засыплем прорезь.

— За пользование берегом — денаро.

— Берег не входит ни в одну грамоту.

— Тогда за наблюдение.

— Наблюдай бесплатно. Получишь редкое удовольствие увидеть нулевую квитанцию.

Громо показал клык. Улыбка тролля напоминала открытие тюремных ворот: проход становился больше, но разумный человек не спешил приближаться.

Работа началась с разгрузки. Маттео поставил писца Бьянки у каждого сходня, велел считать мешок вслух и класть бирки в три отдельные чаши: круг мельницы, рыбья кость приходских печей и три волны нижнего склада.

Грузчики сняли с «Толстой Марии» пшеницу и тяжелую полбу, со «Святого Мартина» половину ржи, а с «Без имени» просо и короба каштанов. Люди складывали груз на сухом возвышении в два ряда, горловинами внутрь, и оставляли проход от воды к дороге, хотя даже на речной косе пустое место продолжало вызывать у хозяев физическую печаль.

Маттео касался бортов левой ладонью. Золотая чешуя чувствовала, как центр тяжести поднимается и смещается к корме, как уменьшается давление на днище и как плоский корпус освобождается от гравийной хватки; дар не считал мешки, но честно показывал, когда судно становилось достаточно легким для мелкой воды.

Рина проверяла каждый сходень. Один настил лег на круглый камень и качался под носильщиками, поэтому гоблинка выбила камень, подложила две плоские плитки и сообщила Манно, что его мостовой мастер родился от пьяного табурета.

Громо слушал оскорбление с интересом. Тролль предложил четыре широких плетня из ивовых прутьев, восемь длинных кольев и два каменных молота за три денаро аренды; Рина осмотрела плетни, нашла гниль на нижнем краю и снизила цену до одного денаро и права вернуть сломанное без возмещения.

— Плетень ломается от воды, — сказал Громо. — Это ваша вода.

— Плетень сгнил на твоем берегу, — ответила Рина. — Это твоя лень.

— Два денаро.

— Денаро и тот короткий лом, который ты прячешь за часовней.

Громо обернулся к часовне. Лом лежал там сорок лет, принадлежал деду, мосту или святому попеременно и потому обладал высокой семейной ценностью.

— Денаро, лом вернуть, — сказал тролль. — Если погнешь, выпрямишь.

— Если я погну этот лом, он станет лучше.

Сделка получила восковую отметку. Громо взял отдельный медяк за запись аренды, Рина потребовала отдельную расписку на медяк, и прозвище Три Квитанции впервые за утро прозвучало как недостаток воображения.

Маттео разделил людей на три группы. Первая прорезала узкий канал в гравийной перемычке, вторая вбивала колья по косой линии в главном русле, третья плела между ними дополнительные ивовые маты и носила плоский камень к основанию.

Канал сделали не шире баржи на два локтя. Лопаты входили в мокрый гравий плохо, корзины рвались, вода сразу заполняла углубление и осыпала края, поэтому люди работали короткими участками и укрепляли берега хворостом, а не копали героическую канаву до ближайшего моря.

Запруда пошла от берега вниз по течению под острым углом. Колья не перекрывали реку целиком: их линия занимала только треть русла, плетни стояли с просветами, камни прижимали нижний край, и сооружение должно было отнять у главной струи часть воды, а не победить всю реку к обеду.

Память Максима вернула терминал после аварии на въездной эстакаде. Тогда один перевернутый тягач закрыл две полосы, машины встали на четыре километра, а он двигал поток через запасные ворота, ставил конусы и слушал по рации людей, которые считали личным оскорблением каждый метр объезда.

Маттео получил вместо конусов колья, вместо схемы движения — дверцу с углем, вместо тягачей — три барки и двенадцать мокрых людей. Современный шлагбаум хотя бы не спорил, зато современный водитель с избытком свободного времени вполне заменял тролля.

— Правый плетень ниже! — крикнул Маттео. — Не давите воду лбом. Пусть скользит вдоль линии к прорези.

Дато стоял по пояс в воде и держал кол. Старик сначала ругал замысел, затем течение, затем молодость Маттео, а после того как струя повернула к старому рукаву, стал ругать остальных за неправильное исполнение своего замысла.

— Камень к ноге! — кричал Дато. — Не круглый, я сказал! Круглым только священнику долг возвращают!

Громо вошел в воду возле крайнего плетня. Река ударила ему выше колен, кольчуга потянула вниз, но тролль держал два колья сразу и забивал их каменным молотом по очереди; каждый удар уходил в дно с таким звуком, будто мост ставил печать.

— Громо работает за плату? — спросил Маттео.

— Громо охраняет мост, — ответил тролль. — Если ваша соломенная изгородь уйдет в опору, я выставлю счет уже мертвым.

— Очень дальновидно.

— Квитанцию наследникам дам.

Вода нашла прорезь после полудня. Сначала тонкий бурый язык прошел по канаве, потом гравий зашевелился под ногами, края осыпались на ладонь, и старый рукав принял настоящую струю, холодную, мутную и сердитую от перемены привычек.

Лягушки покинули первую лужу. Козы под аркой поднялись на дорогу, часовенный писец спас с камня сандалии, а нужник башенки снова получил под собой течение и тем восстановил одну из старейших городских служб без решения Совета.

Маттео велел остановить копку. Люди хотели расширить проход, потому что успех всегда рождает желание немедленно сделать его опасным, но глубины хватало только в узкой полосе, а лишняя вода могла размыть берег у боковой опоры.

— Промер шестом! — сказал Маттео. — Через каждые два шага ставьте зарубку. Манно идет впереди на пустом челне и отмечает камни.

Манно провел челн от входа до моста. Шест стучал по гравию, нос скреб мелководье, течение толкало слабо, но ровно; под средней аркой вода достигла половины человеческого роста и не касалась старой кладки выше темной полосы прежних паводков.

Рина встала на нос «Толстой Марии» с длинным багром. Гоблинка привязала к поясу страховочный конец, второй отдала Маттео и предупредила, что за падение в воду возьмет плату с того, кто останется сухим.

— Первой идет «Мария», — сказал Маттео. — По четыре человека на буксирном конце с каждого берега, двое с шестами. Остальные не лезут в канал и не советуют.

— Кто будет последним? — спросил Иво.

— Тот, кто хуже всех слушает. Пока очередь длинная.

«Толстая Мария» вошла в прорезь носом. Днище зашуршало по мелкому гравию, люди натянули концы, Рина оттолкнулась от скрытого камня, и барка медленно поползла в старый рукав, где не ходило торговое судно со времени прошлой большой воды.

Громо стоял на треугольном выступе перед опорой. Тролль следил, чтобы буксирные концы не терлись о парапет, и время от времени выкрикивал расстояние до кладки; голос отражался под тремя арками и превращал одного сборщика в целое мостовое ведомство.

— Левый борт на ладонь! — крикнул Громо. — Носовой шест к опоре не ставь. Камень старше твоего деда и дороже всей твоей родни!

— Мой дед был лодочником, — ответил Манно. — Он сам стоил четвертушку после вина.

Барка прошла под прежней аркой. Парапет закрыл небо, сверху скрипнула повозка, с нужника упала деревянная щепка, и Маттео ощутил ту торжественность, которая возникает, когда большой торговый расчет зависит от того, вовремя ли неизвестный караульный закончил завтрак.

Средняя арка выпустила «Толстую Марию» в солнечную воду. Люди на дальнем берегу потянули конец, днище один раз село на песчаный бугор, затем соскользнуло, и барка дошла до глубокого кармана ниже моста.

Громо открыл книгу. Писец обмакнул деревянную палочку в чернила, вывел название судна и поставил против него круглый ноль, который выглядел маленькой дырой в благосостоянии мостового клана.

— Печать после всех трех, — сказал тролль. — Воск экономится на общей квитанции.

«Святой Мартин» прошел быстрее. Святой на носу встретил старую арку с облупленным спокойствием, Иво ни разу не перепутал команду, а Дато объявил, что вода повернула исключительно из уважения к его ругани.

«Без имени» застряла у входа. Плоское днище поймало косой камень, корму начало разворачивать к плетню, и один пленный разбойник отпустил буксирный конец, когда веревка обожгла ему ладони.

Маттео увидел движение раньше удара. Он не стал касаться каната чешуей: непрерывная связь тянулась от людей к тяжелой барке, перенос веса мог только сломать слабейшую опору, поэтому он велел ослабить правый конец и перенести двоих на левый берег.

— Не тяните сильнее! — крикнул он. — Снимите боковое давление. Корма вниз по струе, нос на полшага вправо!

Рина прыгнула в воду у носа и нашла камень багром. Громо вошел следом, упер плечо в борт и приподнял его ровно настолько, насколько позволила собственная сила; люди выбрали левый конец, барка повернула вдоль канала и освободилась с влажным вздохом.

— За толчок беру денаро, — сказал тролль.

— За вмешательство в свободный проход получишь благодарность, — ответил Маттео.

— Благодарность не режут на четвертушки.

— Поэтому она не теряет вес.

Громо фыркнул и вытряхнул воду из красного колпака. «Без имени» прошла под аркой, не приобретя названия, долга и новой течи, что для нее означало редкий хозяйственный триумф.

Грузчики понесли мешки через мост. Колесных телег Маттео не нанял: люди поднимали зерно на плечах по крутой дороге, пережидали встречных повозочников на треугольных площадках над опорами и спускались к дальнему берегу, где барки ждали повторной погрузки.

Громо пытался объявить двух носильщиков упряжью. Маттео показал старую хартию, где сбор касался только колесной повозки и скота, а человеческое упрямство оставалось свободным от налога по недосмотру всех государей.

— Имперский тариф говорит о грузе на спине, — сказал Громо.

— Только в мостовом пределе нового сбора. Суда прошли по старой льготе, мешки принадлежат их грузу и следуют через мост без колес. Если хочешь спор, зови судью и держи зерно до решения. Город узнает, кто задержал хлеб.

Тролль посмотрел в сторону Сан-Верено. Над башнями уже стоял серый дым общественных печей, а голодный город был должником, которого даже клан Широкого Зубила предпочитал не хватать за пояс.

— Пиши: перенос без колес, — приказал Громо. — Пиши мелко, чтобы предки не увидели.

Бурый писец вздохнул и уменьшил буквы. Мостовая книга пережила еще одно исключение, а государственное право стало богаче строкой, которую следующий сборщик наверняка истолкует дороже.

Первую партию перенесли без беды. Мешки легли на дальнем берегу полукругом, потому что Маттео хотел сохранить внутри сухое место для пересчета и оставить открытым путь к сходням.

Речные разбойники появились из прибрежного ивняка в тот миг, когда половина зерна уже лежала на берегу, а половина еще шла через мост. Две узкие лодки выскочили из камыша ниже барок, десять мужчин с дубинами и короткими копьями полезли на гравий, трое лучников остались под ветвями и подняли луки без всяких гербов, знамен и сложных политических объяснений.

Носильщики замерли под мешками, и тяжесть разом превратилась из заработка в ловушку. Один юноша бросил ношу и прикрыл голову руками, хотя стрелы еще не долетели. Пьетро прижал раненое плечо к груди и встал перед счетчиками.

Главарь шайки носил лисью шапку летом и серебряное кольцо в левом ухе. Он увидел мешки, редкую охрану и носильщиков на мосту, после чего принял обычное речное решение: чужой труд выглядел достаточно тяжелым, чтобы его забрать.

— Зерно на землю, деньги к лодкам! — крикнул главарь. — Кто побежит, получит стрелу!

Громо повернул голову от книги. Тролль оценил две лодки, луки и расстояние до своей ниши, где лежал тяжелый мостовой молот.

— Они платили за вход в мостовой предел? — спросил Маттео.

— Они вошли по воде, — сказал писец. — Можно взять по денаро с лодки.

— Сначала возьми их живыми.

Маттео крикнул грузчикам и показал на полукруг. Мужчины опустили мешки не кучей, а в продолжение стенки; внутренний проход остался свободен, раненого Пьетро и трех счетчиков отвели за зерно, а носильщики получили багры, короткие шесты и пустые корзины вместо красивых речей.

— Два яруса на стороне лучников! — приказал Маттео. — Не закрывать сходни. Манно, отведи первую барку на полкорпуса и поставь борт между лодками и берегом!

Манно бросился к кормовому веслу. «Толстая Мария» отошла от гравия, течение развернуло широкий борт, и одна разбойничья лодка потеряла прямой путь к мешкам; узкое суденышко ткнулось в барку, люди внутри повалились друг на друга и сразу перестали выглядеть морской силой.

Лучники выпустили стрелы. Первая вошла в мешок проса, вторая отскочила от камня, третья пробила пустую корзину и заставила счетчика принять веру во внутреннюю стоимость тары.

Страх лопнул в людях разом. Носильщики заревели, прижали мешки плечами и двинулись навстречу стрелам с баграми так яростно, словно каждый наконечник летел не в зерно, а в голодного ребенка у домашнего очага. Мешковая стена задрожала под руками, но никто больше не бросил ношу.

Рина вытянула Пьетро за здоровое плечо глубже в укрытие. Гоблинка сунула ему нож для веревок, затем заняла щель между мешками и стала считать лучников по движениям ветвей.

— Трое слева! — крикнула она. — После выстрела меняют место только двое. Третий ленивый или умный.

— С ленивым разберемся первым, — ответил Маттео. — Дато, две пустые корзины на багры. Закройте щель сверху!

Корзины поднялись как плетеные щиты. Стрелы застревали в прутьях или уходили вверх, а разбойники с дубинами добежали до мешкового полукруга и обнаружили, что зерно может быть крепостной стеной.

Главарь ударил копьем между мешками. Маттео поймал древко, потянул на себя и сразу отпустил; человек потерял равновесие, шагнул в проход, где его встретили два носильщика с короткими шестами.

Маттео увидел темное пятно на повязке Пьетро, и расчет в голове оборвался. Ярость пришла холодной и точной: эти люди уже продырявили хлеб, ранили носильщика и теперь лезли через мешки, за которыми прятались безоружные писцы. Крюк в ладони перестал быть инструментом, однако Маттео удержал острие в стороне от горла и направил всю злость в ремень, древко и чужое равновесие.

Разбойник справа попытался перелезть через верхний ряд. Мешок ушел под коленом, просо посыпалось из стрелочной дыры, и нападавший съехал внутрь полукруга на животе, как товар, который плохо закрепили и своевременно отказались принять.

Громо снял мостовой молот с крюка. Оружием инструмент не считался только первые полвзмаха; тролль ударил рукоятью одного разбойника в грудь, второго схватил за пояс и бросил в прибрежный ил.

— Грабеж отпугивает плательщиков! — заревел Громо. — Кто потом повезет сюда товар, если его заберут без квитанции?

Третий нападавший ткнул тролля копьем в кольчугу. Железные кольца приняли наконечник, козья шкура смягчила удар, а Громо посмотрел на древко с личной обидой сборщика, которому попытались вручить поддельную монету.

Тролль дернул копье вместе с владельцем. Разбойник пролетел два шага, ударился о парапет мостового спуска и упал в мелкую воду рядом с товарищем; ил принял обоих бесплатно, чем нанес клановой казне нравственный ущерб.

Вторая лодка обошла барку. Четверо мужчин выскочили на берег позади полукруга, и Маттео понял, что стенка защищает носильщиков от стрел, но скоро превратится в ловушку, если новый проход не закрыть людьми.

— Писцы к середине! — крикнул он. — Пустые бочки к правому краю. Рина, сходни!

Рина перерезала кормовой швартов «Святого Мартина». Течение потянуло барку вдоль берега, сходня ударила одного нападавшего под колени, а широкий нос прижал лодку к камышу; двое разбойников прыгнули в воду, третий остался между судами и немедленно поднял руки, потому что дерево не уважало его храбрость.

Маттео встретил четвертого крюком. Дубинка прошла низко, задела бедро, боль отдала до ребер, но чешуя почувствовала тяжелый шаг противника и движение центра тяжести вперед; Маттео ушел вбок, зацепил ремень на поясе и направил человека туда, куда тот уже падал.

Дыхание покинуло Маттео одним жестким толчком. Бедро налилось жаром и на миг перестало признавать ногу своей. Рина крикнула его имя от сходней, и в ее голосе не осталось ни цены, ни насмешки.

Рина осталась у сходней, хотя всё тело рвалось через мешки к Маттео. Гоблинка обеими руками развернула тяжелую доску поперек прохода и прижала ее к камню, закрывая путь к писцам. Ярость Рины получила работу и выполнила ее без остатка.

Маттео поднял крюк, прежде чем смог ответить, потому что следующий человек уже бежал через просыпанное зерно.

Разбойник врезался в мешок ржи. Рожь выдержала, носильщик сверху накинул на человека пустую сетку, и еще один участник нападения превратился в груз с неудобным характером.

Лучник под ивой выбрал Громо. Стрела ударила тролля в красный колпак, сорвала его и прибила к деревянному шлагбауму; мостовой сборщик замер, увидел собственный головной убор на казенном имуществе и издал звук, от которого козы покинули дальний конец моста.

Ярость расправила Громо в полный рост. Кольчуга звякнула на груди, клыки обнажились, а пальцы вошли под край камня так глубоко, будто тролль собирался вырвать из берега всю дорогу вместе с нападавшими.

Громо поднял плоский камень размером с хлебную доску. Тролль метнул без разбега, камень прошел над водой и разбил борт лодки под лучником; струя вошла в пробоину, суденышко накренилось, а стрелок выпустил лук и схватился за ивовую ветку.

— Колпак стоил два денаро! — крикнул Громо. — Печать мастера стоила еще медяк!

— Запиши в ущерб! — ответил Маттео. — Сначала не дай им уйти!

Главарь в лисьей шапке вырвался из прохода и побежал к оставшейся лодке. Он бросил копье, сорвал шапку и прыгнул в воду по колено.

Рина увидела его у борта. Злость стянула лицо гоблинки так крепко, что исчезла даже привычная хищная улыбка; остались только прищуренные глаза и рука, которая уже раскручивала короткий конец. Петля просвистела над водой в тот миг, когда главарь ухватился за лодку.

Веревочная петля легла ему на плечи. Маттео выбрал слабину, двое грузчиков потянули вместе, и главарь сел в воду раньше лодки; течение развернуло его лицом к мосту, где Громо шел за своим колпаком и выглядел хуже всякого суда.

Разбойники сложили оружие не сразу, но одновременно. Двое еще дрались у мешков, один прятался под баркой, лучник висел на иве, а человек в затопленной лодке черпал воду собственной шапкой; каждый увидел, что главарь связан, Громо сердит, а зерновая крепость продолжает выдавать носильщиков с баграми.

Носильщики рванулись к пленным прежде, чем последние дубинки упали на гравий. Пьетро поднял багор здоровой рукой, Дато с распухшим запястьем схватил камень, а юноша, который недавно закрывал голову, теперь бил ногой брошенное копье и плакал от ярости. Маттео встал между ними и пленниками; крюк остался опущенным, но люди увидели его ушибленное бедро, серое лицо и усилие, с которым он удерживал ту же злость внутри себя. Грузчики остановились, тяжело дыша, и отдали врагов веревкам вместо реки.

Грузчики собрали пленников внутри полукруга. Рина связала руки по двое и оставила между петлями короткий общий конец, чтобы люди могли идти, но не могли решить внезапный вопрос свободы без участия соседей.

Громо снял колпак со шлагбаума. Стрела пробила красную шерсть насквозь, и тролль сунул палец в дыру с выражением вдовца, который обнаружил неверность имущества.

— Главаря отдельно, — сказал Громо. — Он должен два денаро за колпак, денаро за лодку, медяк за вход и медяк за запись.

— Главаря отдаём городской страже, — ответил Маттео. — Счет приложишь к показаниям.

— Стража потеряет счет.

— Тогда дай три квитанции.

Громо подумал и признал совет разумным. Мостовой писец записал имя главаря — Малько Лисий Брод, хотя Малько утверждал, что зовется иначе и вообще пришел ловить угрей с девятью вооруженными родственниками.

Маттео проверил людей и груз. Один носильщик получил рассечение над бровью, у Дато распухло запястье, три мешка приняли стрелы, четвертый порвался под коленом разбойника; никто не погиб, зерно осталось на берегу, а просо из дыр собрали в чистую рогожу и пометили отдельно.

— Разбойники не от Вэллути, — сказал Басто из-под охраны. — Эти сидят у брода и берут все, что плохо связано. Мы хотя бы работаем по заказу.

Рина посмотрела на него. Медный зуб блеснул без улыбки.

— Человек хвастается постоянным нанимателем, — сказала она. — Порт делает ремесло даже из позора.

Маттео не стал искать на Малько черную башню, тайный приказ или еще одно звено заговора. Обычная жадность встречалась на дороге чаще умной интриги и причиняла не меньше хлопот, особенно если получала две лодки и свободный день.

Погрузка возобновилась после перевязок. Мешки вернули на суда по прежнему порядку: пшеницу и полбу к первой выгрузке, рожь к рыбному приходу, просо и каштаны глубже; поврежденное зерно лежало отдельно у прохода, чтобы ни один писец потом не объявил всю партию испорченной.

Громо поставил печать на общую квитанцию. Восковой круг нес изображение трех арок и клыка, строка называла три судна, семьдесят четыре мешка, перенос без колес и пошлину в ноль денаро; за сам воск тролль потребовал медяк, потому что закон освобождал груз, но ничего не говорил о расходах канцелярию.

— Полмедяка, — сказал Маттео. — Воск ваш, печать ваша, дохода нет.

— Медяк. Нулевые квитанции редки и потому дороже.

Маттео заплатил. Современный мир называл бы это сервисным сбором, средневековый мост называл медяком, а грабеж отличался от обоих только отсутствием аккуратного оттиска.

Люди разобрали косую запруду до последнего плетня. Колья вытянули веревками, камни вернули на берег, ивовые маты сложили у часовни, а прорезь в гравийной перемычке засыпали и утрамбовали лопатами, чтобы следующий паводок сам выбрал путь без помощи чужого капитала.

Старый рукав мелел на глазах. Течение еще несколько минут блестело под прежней аркой, затем распалось на ручьи, оставило мокрую полосу на камне и снова уступило русло козам, лягушкам и епископской льготе.

Громо осмотрел берег. Тролль нашел один забытый колышек, половину веревки и три пригоршни проса, после чего вернул колышек Рине, веревку внес в мостовую кладовую, а просо объявил платой козам за потерю пастбища.

— Ты споришь хорошо, — сказал он Маттео. — Но строишь дороже, чем платишь.

— Зато дорога остается моей только на время работы.

Громо посмотрел на три барки, свободных носильщиков и связанных грабителей. Тролль жил среди грамот, где каждый правитель пытался купить мост навсегда, и потому ответ Маттео понравился ему сильнее, чем он пожелал показать.

— Клан Широкого Зубила помнит проход, — сказал Громо. — В следующий раз тариф будет по праву.

— По какому из двух?

— По тому, который переживет до утра.

Караван пошел к Сан-Верено по нижнему отрезку старого рукава. Вода там держалась глубокой благодаря мельничному каналу и городскому стоку, стены приближались с обеих сторон, над садами росли родовые башни, а колокола уже били вечерню над дымом кухонь и тревожным гулом голодных улиц.

Городская водяная калитка открылась под низкой башней. Стражники увидели барки, пленников и мостовую печать, потребовали осмотра на лихорадку, но Басто Красный Лис показал здоровый язык, Малько выругался полным голосом, а Пьетро попросил лекаря заняться стрелой вместо несуществующего жара.

Капрал прочитал нулевую квитанцию три раза. Первый раз он искал пошлину, второй — ошибку, третий — имя человека, которого можно было обвинить в обоих случаях; печать Громо оставалась целой, и независимость мостового клана оказалась полезнее консульского желто-черного полотнища.

— Груз идет на мельницу и к общественным печам, — сказал Маттео. — Разбойников принять по описи. Басто — свидетель нападения у мельницы и ложного сигнала, Малько — главарь речной шайки.

— За двух главарей нужна вторая камера, — ответил капрал. — В первой сидит сборщик денег за очередь к колодцу.

— Посадите их втроем. Они быстро установят тариф.

Стража приняла пленников, оружие и две поврежденные лодки. Писец потребовал плату за буксирный конец, которым был связан Малько; Рина заявила, что веревка остается собственностью товарищества, и сняла ее с главаря так быстро, что тот лишился возможности возразить вместе со штанами, которые удерживал тот же узел.

Барки вошли к старой городской пристани. Каменные ступени спускались прямо в воду, деревянный кран скрипел над складским навесом, а люди на стене увидели мешки и закричали прежде, чем первый сходень коснулся берега.

Бьянка стояла у ворот пристани в темном плаще с беличьей подкладкой. Вечер был теплым, мех не требовался погоде, зато требовался ее достоинству: вдова ждала почти сутки среди приказчиков, стражников и пекарских посыльных и не собиралась встречать Маттео в одежде испуганной женщины.

Маттео сошел первым. Бедро болело от дубинки, ладонь ныла после промеров, туника пахла илом, а за спиной семьдесят с лишним мешков доказывали, что иногда хороший внешний вид можно заменить своевременной доставкой.

— Три барки, — сказал он. — Потеряно меньше половины мешка проса и немного ржи. Пьетро ранен легко. Задержаны люди Ромоальдо и обычная речная шайка. Пошлина — ноль денаро и один медяк за доказательство этого факта.

Бьянка выслушала отчет при капрале, приказчиках и лодочниках. Лицо ее осталось спокойным, только пальцы под меховым краем плаща сжались так крепко, что беличьи хвосты потеряли посмертную безмятежность.

— Мельница Сан-Джусто получает первую пшеницу сейчас, — сказала она. — Рыбный приход берет рожь после записи. Просо — на нижний склад под двумя замками. Арнальдо, поврежденные мешки взвесить отдельно.

Арнальдо побежал к писцам. Бьянка дождалась, когда капрал ушел с пленниками, Манно повел людей к сходням, а Рина занялась спором о веревке с городским кладовщиком.

Вдова шагнула за корму «Толстой Марии», где высокий борт закрывал их от пристани. Маттео успел подумать, что сейчас получит выговор за риск, расход, опоздание и медяк на печать, но Бьянка схватила его за ворот и прижала спиной к теплой доске.

Бьянка поцеловала его резко, почти сердито. Ее губы пахли разбавленным вином и гвоздикой, ладонь легла ему на щеку, плащ раскрылся, беличий мех коснулся его руки, а весь выстроенный отчет разом оказался бесполезнее мокрой квитанции.

Маттео обнял ее за талию и ответил. Поцелуй длился несколько ударов сердца, но в нем хватило места для бессонной ночи, горящей башни, стрел над зерном и той сухой записки, которую он носил возле золотой чешуи.

Бьянка отстранилась первой. Щеки ее порозовели, дыхание сбилось, и вдова немедленно поправила покрывало с видом хозяйки, которая только что проверила качество досок личным методом.

— Это за груз? — спросил Маттео.

— Это за то, что вы вернулись сами, — ответила Бьянка. — За груз получите долю после счета.

Маттео хотел сказать что-нибудь правильное и короткое. Правильные слова в его распоряжении снова лежали не по порядку, зато Бьянка подняла взгляд к его левому уху и заметила бледный полукруг от зубов Рины.

Вдова коснулась следа кончиком пальца. Жест был легким, но Маттео почувствовал в нем больше вопросов, чем в имперском тарифе.

— Это тоже дорожный расход? — спросила она.

— Гоблинские тарифы сложнее мостовых, — сказал Маттео. — Я не стану притворяться, что не знал о поцелуе Рины или что он ничего для меня не значит.

Бьянка улыбнулась, но улыбка вышла слишком узкой. Ревность впервые встала между ними не шуткой за счетным столом, а живым предметом, который золотая чешуя не чувствовала и который нельзя было переложить в ближайший канат.

— Хорошо, что вы научились читать мелкие строки, — сказала она. — Плохо, что каждая женщина пишет свой тариф у вас на коже.

— Я не хочу собирать вас как квитанции.

— Тогда не складывайте нас в один кошель, Маттео. Серебро терпит соседство лучше людей.

Бьянка закрыла плащ и вышла из-за кормы. На пристани она снова стала вдовой Спинолой, которая распоряжалась мельниками, носильщиками и чужим голодом; только один раз пальцы коснулись губ, прежде чем она подняла дощечку с разгрузочной записью.

Рина стояла на палубе «Святого Мартина» и держала возвращенный буксирный конец. Гоблинка посмотрела на Бьянку, затем на смятый ворот Маттео, прищурилась и ничего не сказала, а ее молчание обладало столькими зубами, что Манно предпочел унести мешок без команды.

Мельничные носильщики подняли первую пшеницу. Люди у ворот увидели зерно, зашумели, потянулись к мешкам и сразу получили от Бьянки цену, место выдачи и обещание открыть продажу после утреннего взвешивания.

Город ответил не благодарностью, а новым колоколом. У общественных печей ударили в малую тревогу — быстро, неровно, без церковного ритма, и со стороны рыбного прихода побежал мальчишка с золой на лице.

Мальчишка врезался в Арнальдо, упал, поднялся и закричал раньше, чем вернул себе дыхание. Толпа у пристани замолчала, потому что в голодном городе дурная новость всегда проходила без очереди.

— У печей говорят, что синьора Спинола прячет зерно! — выкрикнул он. — Люди ломают загородки, а кто-то раздает им камни!

Бьянка повернулась к Маттео. На один удар сердца ее лицо потеряло спокойствие хозяйки: губы разом побелели, глаза метнулись к мешкам, воротам и людям на пристани. Страх пришел не за серебром и не за складом — толпа шла к ее имени. Люди рядом только что вышли из речной ловушки, и Бьянка уже не могла записать их в допустимые потери.

Маттео взял Бьянку за запястье. Пульс бился быстро, пальцы вдовы были холодными, и вся радость возвращения исчезла так резко, словно поцелуй за кормой принадлежал другому дню. Маттео только что вытащил хлеб из-под стрел, но город уже требовал от него защитить женщину от людей, для которых этот хлеб предназначался.

Рина спрыгнула с баржи на сходню. Гоблинка увидела лицо Бьянки, услышала рев и одним движением вернула ножи из рабочих петель ближе к ладоням; ревность ушла без следа, потому что настоящая угроза не оставляла места мелкой боли.

Первый мешок хлеба лежал между ними. Колокол бил все быстрее, верхняя улица грохотала сотнями ног, а рев толпы уже выговаривал имя Спинолы не как имя купца, а как имя женщины, которую назначили виновной заранее.

Глава 11. Бунт у хлебной печи

Один каравай носил на боку отпечаток детской пятки и все равно считался годным к выпечке. Мать семейства прикрывала тесто льняным полотном, мальчик прятал босую ногу под доской, а общественная печь рыбного прихода принимала семейные несчастья без скидки, если они не мешали пекарю взять свою долю.

Колокол бил над крышами быстро и бестолково. Звук срывался с маленькой башенки, прыгал по деревянным галереям и гнал людей к печному двору, где теснились доски с тестом, связки хвороста, пустые корзины и уже готовая человеческая ярость.

Маттео бежал от пристани вверх по Рыбной улице. Бедро отзывалось после дубинки на мосту, мокрые сапоги скользили по рыбьей чешуе, а впереди мальчишка с золой на лице нырял между прачками и подмастерьями, как посыльная игла в очень грязной ткани.

Бьянка шла рядом и не просила уступить дорогу. Темный плащ цеплялся за локти прохожих, беличья подкладка выглядывала наружу дорогими хвостами, а вдова отбрасывала чужие руки так спокойно, словно расчищала счетную доску от неправильных камешков.

Рина держалась позади на три шага. Гоблинка несла бухту тонкого конца, два ножа уже перешли с пояса в рукава, а медные накладки новой туники звенели при каждом прыжке через сточную канаву.

Арнальдо догнал их у сапожного ряда. Приказчик прижимал к груди три восковые дощечки и дышал с тем достоинством, которое сохраняет служащий, если сердце уже требует лечь, а хозяин требует цифры.

— На нижнем складе приняли двадцать один мешок проса, — сказал он. — Рожь еще на барках. Пять мешков пшеницы ушли к Сан-Джусто, но мельничные носильщики испугались колокола.

— Остальные грузят под охраной? — спросила Бьянка.

— Под охраной двух стариков и Пьетро со стрелой в плече. Капрал обещал прислать людей после того, как выяснит, где начался бунт.

Бьянка не выругалась. Вдова только затянула плащ у горла, и этот аккуратный жест сообщил о городской страже больше, чем позволяла приличная речь.

Рыбная улица вывела их к низкой романской церкви и общественному печному дому. Каменное здание стояло отдельно от жилых домов, потому что огонь любил общее имущество сильнее частного; три кирпичных свода открывались под широким навесом, а над ними чернела сушильная галерея с деревянным поручнем.

Печники топили своды хворостом с рассвета. Оливковые ветви сгорали быстро и зло, сухая лоза давала резкий жар, а тяжелые поленья держали тепло для поздних партий; теперь у двух устьев краснели угли, третье стояло пустым, и длинная мокрая метла лежала поперек пода.

Женщины ждали со своими досками. Одни караваи носили крест из двух надрезов, другие — три ямки от пальцев, рыбью кость, колечко, букву имени или вдавленную ракушку; семейная метка защищала хлеб надежнее родословной, потому что голодный сосед мог забыть вашего деда, но никогда не забывал размер вашего каравая.

Пекарь обычно получал плату частью выпечки. Хозяйка приносила шесть хлебов, уносила пять и одну долю шестого, а печник собирал обрезки в отдельную корзину, из которой кормил помощников, вдов при церкви и собственное представление о справедливости.

Толпа заполнила двор и выплеснулась на улицу. Кузнецы держали молотки, прачки — коромысла, кожевники — скребки, подмастерья набрали камней из ремонта мостовой, а несколько вполне сытых людей пришли с пустыми руками и особенно громкими мнениями.

Мастер печи Тобия стоял на перевернутом коробе у среднего свода. Копоть покрывала его лицо до бровей, белая мучная полоса шла через грудь, а широкая деревянная лопата в руке придавала ему вид святого мученика, которого заранее снабдили орудием для собственной канонизации.

— Зерно пришло! — кричал Тобия. — Я сам видел барки у водяной калитки. Разойдитесь по приходам и ждите цену!

Толпа отвечала ревом. Женщина в желтом платке подняла пустую меру, подмастерье ударил камнем по печной стене, а человек возле ворот закричал, что люди Спинолы ночью увезли сорок мешков в частный склад.

Бьянка услышала фамилию и остановилась. Люди вокруг узнали ее не сразу, затем ближний круг раздался на полшага и снова сомкнулся; богатая вдова среди голодных ремесленников получала свободное место только затем, чтобы обвинения лучше долетали.

— Вот она! — выкрикнул тот же голос. — Хозяйка голода пришла считать, сколько мы заплатим завтра!

Бьянка поднялась на каменную тумбу водосборника. Плащ распахнулся, темная туника легла строгими складками, и жемчужных булавок у нее не было, но все равно двор увидел женщину, которая стоила слишком дорого для удобной ненависти.

— Мои барки привезли семьдесят четыре мешка, — сказала она. — К утру будут смолоты первые пшеница и рожь. Просо лежит на нижнем складе и пойдет в продажу сегодня по цене, записанной при разгрузке.

— Записанной тобой! — крикнул кузнечный подмастерье.

— Писцом братства и городским мерщиком. Если они сговорились со мной, значит, я наконец стала управлять городом лучше консулов.

Толпа качнулась между смехом и злостью. Смех оказался короче, потому что человек у ворот поднял на плечи маленькую девочку и показал ее худые ноги, словно Бьянка лично вычла мясо из ребенка.

Маттео всмотрелся в лица. Мирные покупатели держали корзины, доски, меры и детей; люди, которые пришли не за хлебом, стояли по краям, не берегли место в очереди и следили не за печью, а за воротами на улицу к складам.

Память Максима вернула терминал после снежного закрытия трассы. Тогда двести водителей стояли у единственного окна пропусков, охрана пыталась перекричать дизели, электронная очередь умерла вместе с сервером, а трое неизвестных предпринимателей продавали места, которых не существовало.

Максим поставил тогда людей по маршрутам, раздал бумажные номера и написал время обработки на доске. Чудо состояло не в компьютере, а в том, что человек терпел ожидание заметно лучше, если видел собственное место, чужой порядок и начальника, которого можно было найти для ругани.

Средневековый город не дал Маттео турникетов, громкой связи и пластиковых ограждений. Город предложил три печных свода, запас пустых бочек, связки хвороста и торговку угрями, которая уже дралась корзиной за право пройти к собственной лавке.

Маттео шагнул к Тобии. Пекарь увидел его, опустил лопату и наклонился, но шум съел первые слова.

— Мне нужны три стола, доски и люди от каждого прихода! — сказал Маттео. — Разделим выдачу до того, как откроем мешки.

— Мешков здесь нет, — ответил Тобия. — Толпа не поверит до первого зерна.

— Первый привезут открытым. Вели освободить крайний свод и не класть новый хлеб.

Тобия кивнул. Пекарь повернулся к помощнику, и в тот же миг человек в сером капюшоне протиснулся между двумя женщинами.

Серый человек ударил коротко. Рука мелькнула возле бока Тобии, деревянная лопата выпала, а на белой мучной полосе под ребрами появилась узкая красная черта.

Тобия посмотрел вниз с удивлением мастера, который обнаружил в собственном теле чужую работу. Колени подломились, короб качнулся, и пекарь упал на доску с шестью караваями, оставив на полотне кровь рядом с детской пяткой.

Пепо выкрикнул имя мастера так тонко, что голос юноши прорезал гул лучше колокола. Женщина у доски прижала ладонь к глазам своего мальчика, но ребенок уже увидел кровь на собственном следе.

— Убили! — закричал серый человек. — Люди Спинолы убили пекаря! К складам! Берите зерно, пока они не сожгли его!

Толпа взорвалась. Камень ударил в тумбу возле Бьянки, женщины бросились к упавшему Тобии, мужчины толкнули друг друга к выходу, а ребенок на плечах завизжал оттого, что взрослые наконец стали страшнее голода.

Толпа смяла сама себя раньше, чем добралась до ворот. Голод толкал людей в спины, кровь Тобии давала каждому право не слушать соседа, а чужой крик освобождал от стыда за собственный страх. Женщина с доской хлебов прижала тесто к груди, словно шесть мягких караваев могли защитить ее ребенка от камня. Кузнец поднял молоток и вдруг увидел напротив старика из своего прихода, с которым вчера делил кружку вина; рука дрогнула, но опустить железо он уже не сумел. Мальчик с отпечатком на хлебе вырвался из материнских пальцев и полез к Тобии, потому что детский разум еще не понимал бунта, зато понимал, что знакомый пекарь лежит неправильно. Двор за один вдох превратил соседей в давящую массу, а за второй заставил каждого ужаснуться тому, чем стали остальные.

Рина прыгнула на короб. Гоблинка вытащила нож из раны, не касаясь рукояти голой ладонью, и прижала свернутый край полотна к боку пекаря.

— Маттео! — крикнула она. — Он дышит, но кровь идет внутрь. Лекаря сейчас!

Маттео увидел серый капюшон возле ворот. Человек уже снял его и оказался рыжим подмастерьем с гладко выбритым подбородком; он размахивал дубинкой, звал людей на Рыбную улицу, а вокруг его рукояти синела узкая тесьма.

Маттео не успел добраться до него. Двор сдвинулся разом, коромысло ударило в плечо, чужая корзина зажала колени, и поток понес всех к воротам, где провокатор обещал простое решение сложного голода.

Маттео потерял из виду Рину, Тобию и край печного навеса. Чужие тела стиснули грудь, чей-то локоть закрыл рот, а мокрая корзина ударила под ребра с тупой силой плохо закрепленного груза. Память Максима швырнула перед глазами серое днище контейнера, последний перекошенный строп и ту страшную секунду, когда многотонное железо уже падало, а тело еще пыталось составить правильное распоряжение. Маттео на миг перестал слышать толпу и почувствовал только прежнюю беспомощность человека, которого снова придавливала чужая масса. Золотая чешуя нагрелась под повязкой, но не могла перенести вес сотен разъяренных людей, и от этой бесполезности Маттео охватила почти детская паника.

Бьянка спрыгнула с тумбы прямо перед людьми. Вдова подняла с земли печную лопату и ударила широкой деревянной пятой по пустой медной чаше для сбора долей.

Звон пробил рев один раз. Второй удар заставил ближних обернуться, третий расколол чашу по краю, но дал Маттео несколько вдохов человеческого внимания. Один чистый звук вернул ему нынешнее имя.

— Первый мешок откроют здесь! — крикнула Бьянка. — Кто уйдет к складам сейчас, тот уйдет из очереди за хлебом!

Женщина с пустой мерой остановилась. Два старика у стены замерли, прачка опустила коромысло, но рыжий подмастерье толкнул вперед кузнеца и снова завопил про спрятанное зерно.

Маттео взобрался на короб рядом с Тобией. Кровь уже пропитала полотно, Рина держала рану обеими руками, а помощник пекаря стоял белее муки и никак не мог решить, молиться ему или бежать.

— Ты! — сказал Маттео помощнику. — Зовут как?

— Пепо.

— Пепо, беги к лекарям святого Власия. Скажи: нож под левыми ребрами, кровь сильная, человек дышит. Не рассказывай про бунт, пока не приведешь лекаря.

Пепо побежал. Конкретное поручение вернуло ему ноги, и юноша исчез через боковую калитку раньше, чем страх успел потребовать дополнительных молитв.

Маттео поднял обе руки. Повязка на правой ладони потемнела от речной воды, золотая чешуя под тканью нагрелась от боли, но двор видел не магию, а человека, который стоял над раненым пекарем и не предлагал никому красивой смерти.

— Тобию ударил человек в сером капюшоне! — крикнул Маттео. — Он сейчас у ворот. Его дубинка обмотана синей тесьмой. Кто пришел за хлебом, остается у печей; кто пришел вести вас к чужим складам, пусть объяснит, чью носит метку!

Рыжий подмастерье спрятал дубинку за спину. Двое рядом с ним сделали то же движение, и синяя тесьма мелькнула сразу на трех рукоятях.

Толпа заметила цвет не вся. Ближние к воротам обернулись, кто-то спросил имя рыжего, а женщина в желтом платке выкрикнула, что никогда не видела его среди печных подмастерьев.

Рыжий ударил ее плечом и вышел на улицу. Пятеро людей с синими рукоятями потянулись за ним, но основная масса задержалась, потому что обещание открытого мешка обладало весом, который чешуя Маттео не измеряла и который все же чувствовал каждый пустой живот.

Бьянка схватила Маттео за край туники. Глаза ее были темными и холодными, а на щеке лежала полоска медной пыли от разбитой чаши.

— У нас нет зерна во дворе, — сказала она тихо. — Первый воз от пристани поднимется не раньше чем через четверть часа.

— Значит, купим четверть часа порядком.

— Чем?

— Всем, что не прибито. И тем, что прибито плохо.

Маттео спрыгнул с короба. Он позвал старших женщин трех ближайших приходов, двух пекарей, угольщика, плотничьего подмастерья и торговку угрями, которая явилась сама, потому что ее корзину уже дважды использовали без разрешения.

Торговка Доменга носила черный шерстяной платок, кожаный передник и руки, способные удержать угря, должника и семейное счастье ровно до оплаты. Мокрая корзина висела у нее на локте, рыбы шевелились внутри, а левый глаз прищуривался всякий раз, когда кто-нибудь произносил слово «общественное» рядом с ее товаром.

— Мою лавку опрокинули, — сказала Доменга. — Семь угрей ушли к церкви, один залез в башмак писцу. Кто платит?

— Городская казна, если найдете ее совесть, — ответил Маттео. — Сейчас мне нужна ваша корзина и вы сами у боковой калитки.

— За корзину денаро. За меня два.

— За вас миска первой каши, место в начале выдачи и право забрать каждого угря, которого поймаете в одежде провокатора.

Доменга подумала. Рыбная торговля учила принимать смешанную плату, особенно если часть платы могла кричать.

— Две миски, — сказала она. — Одну сестре. Угри считаются отдельно.

Маттео принял условие. Бьянка уже отдавала распоряжения приказчикам: один бежал на нижний склад, второй — к пристани, третий нес городскому мерщику требование явиться с образцовой мерой, свидетелями и достаточной храбростью.

Плотничий подмастерье свалил возле навеса обрезки буковых досок. Рина передала Тобию двум прачкам, вытерла руки золой и взяла малую пилу; гоблинка резала древесину поперек волокна на кружки толщиной с палец, а мальчишки просверливали отверстия нагретым шилом.

Маттео назначил каждому приходу свой знак. Рыбный приход получил кружок с одной зарубкой, приход красильщиков — с двумя, квартал у соляных ворот — с треугольным отверстием; грамотность оставалась полезной роскошью, но голодный человек имел право отличить одну дырку от двух без семи лет ученичества.

— Один жетон на дом, — сказал Маттео. — Женщинам с маленькими детьми выдаем первыми, затем старикам, затем остальным. Жетон дает меру проса или две миски готовой каши. Второй круг начнем только после первого.

Старуха Катерина с коромыслом ткнула его концом в грудь. Лицо ее состояло из морщин, подозрения и одной бородавки, которая давно получила право голоса.

— У меня два сына, невестка и четверо внуков, — сказала она. — У соседки один ленивый муж. Почему жетон один?

— Размер дома писцы отметят зарубками на обороте. Большой дом получит большую меру, но очередь пройдет один раз. Если ставить семь человек от одного очага, маленькие семьи не увидят котла до ночи.

— Писцы соврут.

— Поэтому отметку поставят двое: приходская старшая и наш счетчик. Вы станете старшей от своей улицы.

Катерина немедленно перестала считать систему несправедливой и начала считать ее недостаточно строгой. Старуха забрала миску с жетонами, выбрала себе табурет повыше и объявила соседям, что подделка зарубки является воровством у сирот, хотя минуту назад именно этот прием рассматривала первой.

Три стола вынесли под навес. Первый принадлежал братству печников и нес на ножке следы старого пожара, второй взяли из церковного притвора, третий Доменга отдала только после того, как с него сняли угорью слизь и пообещали вернуть слизь отдельно.

Маттео поставил столы не рядом, а веером. Между рядами остались широкие проходы к печам, боковой выход вел к водосборнику, а пустые бочки легли на бок вдоль стены, чтобы обозначить границу без копий и стражи.

Прачки натянули между бочками бельевые веревки. На веревках еще висели две детские рубахи, мужские штаны и одна простыня с пятном, о котором хозяйка не желала говорить; ограждение вышло домашним, стыдным и потому удивительно убедительным.

Маттео написал цену на широкой доске углем. Он вывел крупный знак сольдо, рядом — число мер и долей, а ниже заставил городского писца повторить словами, чтобы никто не объявил цифру еврейской магией или ошибкой чужого прихода.

Бьянка проверила запись. Цена проса оставалась выше летней, но ниже утреннего рынка, и вдова добавила отдельную строку: бедные домохозяйства могли заплатить после недели под поручительство приходской старшей.

— Вы даете в долг толпе? — спросил Маттео.

— Я продаю людям, которых знаю по печным меткам, — ответила Бьянка. — Толпа долгов не возвращает. Соседка Катерина вернет их вместе с ушами.

Катерина услышала имя и одобрительно стукнула коромыслом. Новая должность уже сделала ее сторонницей порядка, кредита и телесных гарантий.

Первый воз показался на Рыбной улице. Два мула тянули низкую телегу, на которой лежали шесть мешков проса и один открытый короб; четверо грузчиков шли по сторонам с баграми, а Арнальдо сидел сверху, прижимая к груди дощечки и собственное достоинство.

Толпа рванулась к телеге. Маттео велел грузчикам остановиться за двадцать шагов до двора, затем вывел вперед трех приходских старших и городского мерщика.

Мерщик Бартоло нес бронзовый модий на цепи. Сосуд блестел по краям от сотен рук, дно носило городской знак, а сам Бартоло носил красный нос и длинную котту человека, который всю жизнь следил за чужой мерой и ни разу не измерил собственную важность.

— Осмотр при свидетелях! — крикнул Маттео. — Первые мешки открыть здесь. Бартоло проверяет объем, две хозяйки проверяют зерно, писец пишет вес и цену.

Грузчики развязали горловины. Просо хлынуло в бронзовую меру мелкими желтыми шариками, запахло пылью, сухой травой и дальней деревней; Бартоло провел правилом по краю, ссыпал зерно обратно и показал пустое дно толпе.

Женщина в желтом платке взяла горсть. Она растерла зерна между ладонями, попробовала одно на зуб и подняла руку.

— Сухое! — сказала она. — Мышиного помета нет. Камешки есть, но мало.

— Камешки входят бесплатно? — спросил кто-то.

— Дом Вэллути берет за них отдельно, — ответила Бьянка.

Двор засмеялся громче. Шутка не уничтожила злость, но дала ей иной выход, а открытый мешок сделал больше, чем пять заверенных речей.

Рина закончила первую сотню кружков. Гоблинка высыпала жетоны на стол, и дети сразу потянулись к ним, потому что любая новая система учета сначала выглядит игрушкой, потом налогом и только иногда порядком.

Маттео посадил за столы писцов и приходских старших. Один называл дом, второй ставил зарубку, третий выдавал кружок на шнурке; спорные семьи отходили к отдельной бочке, где Катерина решала родственные вопросы с быстротой суда, который не знает апелляции.

— В доме Рикко живут две сестры и три их мужа! — крикнула соседка.

— Мужья едят как один, работают как половина, — ответила Катерина. — Пять долей. Следующий!

Очереди начали приобретать форму. Люди все еще ругались, дети плакали, прачки угрожали коромыслами, но каждый видел стол своего прихода, доску с ценой и движение жетонов, а потому ярость медленно превращалась в привычное городское недовольство обслуживанием.

Память Максима подбросила электронный номер на экране. Клиент прежнего мира смотрел, как перед ним горит А-107, держал бумажку А-163 и обвинял систему в заговоре; житель Сан-Верено держал буковый кружок с рыбьей костью, обвинял соседей в многодетности и вел себя удивительно современно без всякого электричества.

Маттео обошел ряды. Он поставил мальчишек у входа, чтобы те направляли людей к нужному столу, оставил свободный проход для носильщиков и приказал не пускать в очередь мужчин с дубинками, если у них нет семейного жетона или хозяйки, готовой назвать их родственниками.

Трое людей с синей тесьмой отошли к стене. Они не спорили о цене, не спрашивали меру и не смотрели на открытые мешки; один поглаживал обмотку большим пальцем, словно проверял, не стала ли улика заметнее от чужих слов.

Бьянка заметила их следом. Вдова не повернула головы, только передала Арнальдо чистую дощечку и тихо назвала приметы.

— Пошлите мальчика к капралу, — сказала она. — Без общего обвинения. Пусть стража возьмет одного с тесьмой для разговора о Тобии.

— Стража придет после результата, — ответил Арнальдо. — До результата она опасается ошибиться.

— Тогда пообещайте ей готового пленника.

Арнальдо ушел. Приказчик понимал государственную службу достаточно хорошо, чтобы обещать ей только ту работу, которую уже почти выполнили другие.

Лекарка Маддалена прибежала через боковую калитку. Невысокая женщина несла кожаную сумку и ругалась на Пепо, который рассказывал о ноже, бунте, шести караваях и детской пятке одновременно.

Маддалена опустилась возле Тобии. Пальцы проверили живот, дыхание и цвет губ, затем лекарка потребовала горячую воду, чистое полотно, вино и дверь, за которой не будет сорока советчиков.

— Он выживет? — спросила Рина.

— Он пока живет, — ответила Маддалена.

Прачки перенесли пекаря в комнату для теста. Маддалена ушла следом, а Пепо закрыл дверь и встал снаружи, впервые за вечер получив должность, которую мог исполнять неподвижно.

Маттео повернулся к печам. Открытое зерно успокоило тех, кто хотел купить меру домой, но сотни людей пришли голодными сейчас, и пустой живот не признавал срок помола, замеса и выпечки.

Бьянка сняла с пояса ключ от нижнего склада. Вдова посмотрела на шесть мешков проса, затем на крайний печной свод, где угли уже побелели и жар держался под кирпичом.

— Каша, — сказала она. — Мы отдадим часть зерна без помола.

— Нужны большие котлы, — ответил Маттео. — Вода, соль, чеснок, порей, сырные корки и масло хотя бы для запаха.

— Вы сейчас перечислили имущество трех улиц.

— Зато люди будут есть его из одной миски.

Доменга подняла палец. Торговка знала каждую кухню рыбного прихода, потому что половина хозяек была должна ей за угрей, а другая половина утверждала обратное.

— У братства красильщиков есть медный котел на похоронные обеды, — сказала она. — У церкви два железных. Чеснок даст Фьяметта, если обещать место у огня. Сырные корки лежат у Джакопо, но он назовет их выдержанным товаром.

— Берите под запись, — сказала Бьянка. — Возврат вещью или ценой после бунта.

— После бунта цена выше.

— Поэтому запись сейчас.

Доменга ушла с четырьмя женщинами. Торговка шагала так быстро, что угри в корзине прижались к одному боку и впервые за день получили общее направление.

Печники выгребли угли из крайнего свода. Длинная железная кочерга вытянула жар на каменный настил, помощники распределили его под треногами, а мокрая метла прошла по поду и подняла облако пара с запахом золы и старого хлеба.

Три котла прибыли на плечах ремесленников. Медный котел красильщиков сиял только внутри, снаружи его покрывали зеленые потеки и имя умершего благотворителя; два железных сосуда несли следы стольких общих обедов, что каждый мог считаться почетным гражданином.

Маттео разделил работу. Одни женщины промывали просо в широких корзинах, вторые чистили чеснок и порей, третьи терли твердые сырные края, а печники носили воду из городского водосборника под присмотром двух мальчиков, которые считали ведра камешками.

Бьянка открыла отдельную строку расходов. Каждый пучок порея, каждая головка чеснока и каждый кусок сыра получали имя владельца, потому что общественная щедрость особенно быстро иссякала, если после нее никто не помнил, кому вернуть корзину.

— Масло? — спросил Маттео.

— Полкувшина, — ответила Бьянка. — Больше я не дам. Людей надо кормить, а не усыновлять.

— Полкувшина на три котла даст только запах.

— Запах сегодня работает лучше серебра.

Просо засыпали в кипящую воду. Желтые зерна сначала плавали по поверхности, затем набухли, потянули воду в себя и начали превращать ее в густую массу; женщины мешали длинными деревянными лопатками, а мужчины по очереди менялись у котлов, потому что каша требовала больше силы, чем многие городские должности.

Чеснок растолкли с крупной солью. Порей нарезали зелеными и белыми кольцами, сырные корки скоблили ножами до чистой твердости, потом все ушло в котлы вместе с тонкой струей масла, которая блеснула на поверхности и исчезла раньше, чем бедняки успели обвинить богатых.

Запах поднялся над двором. Чеснок ударил первым, порей дал сладость, сыр распустился соленой тяжестью, а просо принесло теплый сухой дух поля; толпа вдохнула разом, и десятки речей о справедливости потеряли нить.

Маттео провел половником по первому котлу. Борозда осталась открытой на мгновение, затем медленно затянулась желтоватой массой, и это движение показалось ему надежнее любого голосования.

— Еще рано, — сказала Катерина. — Зерно твердое.

— Сколько?

— Пока рука не устанет дважды.

Катерина отобрала половник у кузнеца и стала мешать сама. Старуха управляла кашей, очередью и чужими внуками одинаковым движением локтя, а бородавка на щеке качалась в такт общему порядку.

Миски собрали по всему приходу. Глиняные чаши отличались цветом, размером и степенью прежней разбитости, деревянные плошки пахли луком, две серебряные тарелки церковный причетник принес по ошибке и немедленно унес обратно, а бедняки выстроились с кружками, горшочками и чистыми половинками черепицы.

Маттео поставил выдачу отдельно от регистрации. Человек получал жетон у стола, проходил вдоль бочек к котлу, отдавал кружок в корзину и выходил через боковую калитку; встречные потоки перестали давить друг друга, и двор неожиданно приобрел ту роскошь, которая называется направлением.

Рина натянула над выходом веревку с медными колокольчиками. Гоблинка нашла их в печной кладовой среди украшений для праздничных хлебов, и теперь каждый прошедший задевал шнур плечом, звенел и освобождал место следующему.

— Турникет, — сказал Маттео.

— Что?

— Железная дверь, которая пропускает по одному и бьет по бедрам тех, кто спешит.

— Хорошая дверь, — сказала Рина. — Когда разбогатеем, построю такую у спальни. Вход по жетонам.

Бьянка услышала последнюю фразу через два стола. Вдова подняла бровь, но спорить не стала; кашевар с красным лицом попросил масла, писец потерял две зарубки, а ревность разумно уступила место более срочным бедствиям.

Первые миски получили дети. Каша лежала густой желтой горкой, пар поднимался с чесноком и сыром, а капля масла блестела на каждом черпаке только благодаря умению Катерины распределять половину кувшина на весь приход.

Маленькая девочка подула на ложку и обожглась. Мать отняла миску, размазала кашу по краю, затем вернула; ребенок проглотил первую порцию и перестал плакать с такой внезапностью, словно внутри него закрыли отдельную тревожную башню.

Толпа увидела жующих детей. Люди впереди опустили камни, люди сзади перестали толкать, а кузнецы перенесли молотки с рук за пояса, потому что горячая еда возвращала инструментам прежнее назначение.

Бьянка встала у доски с ценой. Вдова сама показывала каждую строку тем, кто не верил писцу, и не прятала ни закупочную цену, ни плату лодочникам, ни потери на реке.

— Почему прибыль есть? — спросил кожевник с красными руками. — В голод нельзя брать прибыль.

— Без прибыли следующая баржа не выйдет, — ответила Бьянка. — Я беру меньше обычного и не продаю выше написанного. Хотите зерно без моей прибыли — дайте свои шесть лир, наймите суда и отправьтесь к людям с луками.

Кожевник посмотрел на ее плащ и хотел сказать о богатстве. Потом он увидел засохший ил на подоле, смятый ворот Маттео и Рину, которая вынимала речную стрелу из мешковой заплаты для нового ножа, и ограничился обычным городским проклятием против всех торговцев.

Маттео не мешал проклятию. Клиенту прежнего мира тоже требовалось право назвать компанию воровской после того, как груз прибыл вовремя; обслуживание считалось успешным, если ругань не мешала оплате и никто не лез под работающий кран.

Второй котел загустел. Повар добавил воды слишком поздно, каша схватилась у дна, и запах пригоревшего проса пополз под навес.

Рина сунула в котел длинную лопатку и поскребла дно. Гоблинка объявила, что нижний слой принадлежит печникам как плата за невнимательность, а верхний можно спасти, если не перемешивать в него ошибку.

Маттео оценил решение. Современная столовая составила бы акт, списала бы котел и заказала новые порции через систему, которая не отвечает по вечерам; Катерина переложила хорошую кашу в соседний сосуд, срезала пригоревший пласт и раздала его печным мальчишкам, которые считали корку лучшей частью.

Солнце опустилось за башни. Свет покрасил дым в медный цвет, церковная стена стала теплой, а деревянные галереи над двором заполнились женщинами, которые принесли новые миски, ведра воды, полотенца и новости.

Новости росли быстрее очереди. Один слух утверждал, что Бьянка утопила две барки зерна ради цены; второй добавлял вооруженных гоблинов; третий уже назначил Маттео тайным сыном императорского мельника, хотя ни император, ни мельник не знали об оказанной чести.

Пепо вышел из комнаты для теста. Руки помощника дрожали, на переднике темнела кровь, но лицо вернуло человеческий цвет.

— Маддалена остановила кровь, — сказал он. — Нож прошел сбоку. Тобия очнулся и назвал того, кто его ударил.

Маттео подошел ближе. Бьянка оставила доску Арнальдо и встала рядом, а Рина прекратила точить стрелу.

— Имя? — спросил Маттео.

— Тобия имени не знает. Рыжий, без бороды, в сером капюшоне. Он приходил утром и предлагал два денаро, если мастер скажет, будто зерно Спинолы заперто до новой цены. Тобия выгнал его печной лопатой.

— Тесьма на дубинке?

— Синяя. Тобия запомнил, потому что такой лентой перевязывают ключи на складах у западной стены.

Бьянка обменялась взглядом с Маттео. Западную стену занимали десятки домов, мастерских и наемных помещений; улика указывала направление, но не готового виновника.

Рина вытащила из-за пояса короткий кусок синей тесьмы. Гоблинка сняла его с рукояти ножа и положила на ладонь Пепо.

— Та же? — спросила она.

Пепо потрогал ткань. Волокна были шерстяными, окраска глубокой, края скручены в плоский шнур.

— Похожа. У того шире на мизинец.

— Значит, цвет общий, — сказала Рина. — Не вешаем половину ткачей. Ловим руку вместе с дубинкой.

Маттео кивнул. Прежний Максим слишком часто видел, как начальник выбирал виновника раньше причины аварии, затем подгонял акты под удобную фамилию и удивлялся следующему сорванному контейнеру.

Бьянка приказала записать слова Тобии при нотариусе, когда лекарка разрешит. Вдова не произнесла имени Вэллути перед толпой, хотя слух был запущен его людьми; публичное обвинение без пленника дало бы провокаторам новый крик и позволило старшему консулу явиться спасителем закона.

Третий воз привез рожь и два мешка пшеницы. Люди встретили зерно уже не рывком, а сердитым гулом, и грузчики прошли по свободному коридору к навесу без ударов.

Маттео проверил давление мешков на тележную ось левой ладонью. Золотая чешуя почувствовала перегруз правого колеса, он снял один мешок до поворота, и телега вошла во двор ровно; магия помогла физическому грузу и не сказала ничего о людях с синей тесьмой, как и требовала ее упрямая природа.

Очереди дошли до середины. Жетоны возвращались в корзины, писцы перечеркивали дома, а Маттео велел пересчитать остаток после каждого пятидесятого кружка, чтобы потеря не обнаружилась вместе с последним котлом.

Арнальдо принес сумму. Выданное зерно, сваренное просо, запас на бедные дома и остаток в телегах сходились с разницей в две меры.

— Много? — спросила Бьянка.

— Для трех сотен людей мало, — ответил Маттео. — Для одного ловкого писца достаточно, чтобы открыть лавку.

Писцы возмутились одновременно. Маттео велел проверить не их честность, а мерные ковши, и причина нашлась в железном ободе одного сосуда: край погнулся внутрь, каждая выдача недобирала горсть.

Бартоло покраснел до цвета носа. Городской мерщик объяснил погнутый обод древностью, небрежностью печников и тяжестью службы, но Рина выправила металл тремя ударами на камне, после чего две пропавшие меры вернулись из систематической ошибки без участия суда.

— На терминале такую меру опечатали бы, — сказал Маттео.

— Здесь ее тоже опечатают, — ответила Рина. — В лоб Бартоло.

Бартоло отошел от гоблинки и стал проверять сосуд с образцовой тщательностью. Страх перед медным молоточком улучшал сертификацию быстрее городской реформы.

Рыжий провокатор вернулся после вечерни. Он пришел не один: двенадцать мужчин вошли с Рыбной улицы, плащи скрывали дубинки, а синяя тесьма была уже обмотана грубой веревкой или спрятана под ладонями.

Маттео заметил их по движению. Мирный человек входил во двор боком, берег миску и искал глазами очередь; эти держались клином, несли пустые руки перед собой и смотрели на ворота нижней улицы, где дорога вела к складам Бьянки.

Рыжий остановился у доски с ценой. Лицо его носило свежую ссадину, серый капюшон исчез, а короткая шерстяная котта была подпоясана слишком туго для случайной драки.

— Цена лживая! — крикнул он. — Спинола выдает кашу, пока белая пшеница гниет за ее замками. Идем и откроем склады сами!

Женщина в желтом платке подняла миску. Каша уже исчезла, но на глине остались желтые полосы, которые выглядели убедительнее пустого крика.

— Мой дом получил меру, — сказала она. — Где твой жетон?

— Я не прошу подачки!

— Тогда чего ты орешь возле котла?

Рыжий ударил миску. Глина разбилась у ног женщины, один из его людей толкнул бочку, второй перерезал бельевую веревку, и проход к столам раскрылся.

Маттео поднял руку. Грузчики у стены взялись за пустые бочки, печники схватили длинные лопаты, а женщины на галереях выстроились у перил с ведрами золы, которые до этого собирали для мыла.

— Уходите со двора, — сказал Маттео. — Тобия жив и назвал вашу примету. Городской нотариус уже пишет показания.

Рыжий усмехнулся. Провокатор понимал, что нотариус находится далеко, стража еще дальше, а толпа рядом.

— Тобия мертв! — крикнул он. — Они спрятали тело! К складам!

Один из людей с тесьмой опрокинул крайний котел. Желтая каша пошла по камням тяжелой волной, обожгла ноги кашевару, сбила миски и понесла чесночный пар к очереди.

Толпа отшатнулась. Провокаторы рванули через образовавшийся разрыв к воротам нижней улицы, где три человека уже поднимали засов.

Маттео крикнул грузчикам. Пустые бочки покатились поперек двора сразу в два ряда; мужчины толкали их баграми, круглая древесина стучала по плитам, сталкивалась и строила подвижную стену на пути клина.

Первый провокатор перепрыгнул бочку. Второй попытался повторить, получил днищем в колени и упал, третий налетел на него, а рыжий ушел вбок к печному навесу.

Печники опустили длинные лопаты. Широкие деревянные полотна уперлись людям в грудь, не резали и не кололи, зато отодвигали нападавших от ворот с достоинством хлебного ремесла.

— С галереи! — крикнула Катерина.

Женщины высыпали золу. Серое облако накрыло провокаторов, забилось в волосы, глаза и рты; люди кашляли, закрывали лица, а белые следы на одинаковых дубинках сделали синюю тесьму заметнее.

Один мужчина бросил камень вверх. Камень ударил в перила, щепки полетели на мостовую, и хозяйка галереи решила, что зола слишком мягко выражает общественное мнение.

Женщина подняла ночной горшок. Содержимое описало короткую дугу и попало метателю на плечи с той точностью, какую не преподавали ни в одном военном братстве.

Другие хозяйки последовали примеру. Галерея выпустила дождь, который город копил с вечера без стратегического намерения; провокаторы получили помои, мыльную воду, рыбные потроха и один горшок целиком, потому что его владелица отличалась щедростью и плохим прицелом.

Рыжий вырвался из серого облака. Лицо его блестело от каши и золы, дубинка уже была в руке, синяя тесьма тянулась от рукояти мокрым хвостом.

Маттео встретил его за последней бочкой. Провокатор ударил сверху, Маттео ушел в сторону и поймал запястье коротким грузовым крюком; металл зацепил кожаный браслет, но рыжий дернул сильнее и вырвал руку вместе с ремнем.

Дубинка прошла возле виска. Маттео шагнул назад в разлитую кашу, подошва поехала, и память тела Маттео Боччо спасла его раньше логистики Максима: молодое тело присело, перенесло вес на вторую ногу и удержалось на мокром камне.

Бьянка крикнула его имя и шагнула из-за стола. Толпа закрыла Маттео плечами, золой и поднятыми дубинками прежде, чем вдова увидела, удержался ли он на ногах. Бьянка стиснула край разбитой чаши и впервые за вечер забыла отдать распоряжение.

Рыжий бросился следом. Центр его тяжести ушел вперед, чешуя почувствовала движение в пределах нескольких шагов, но никакой канат не связывал противников, и Маттео мог только вовремя увидеть физическую ошибку.

Маттео отступил еще на полшага. Провокатор вложил в удар плечо, промахнулся и развернулся боком, а грузовой крюк вошел под его пояс.

Доменга появилась у стены. Торговка несла ту самую мокрую плетеную корзину, которая стоила денаро, две миски каши и отдельную тревогу за угрей. Доменга швырнула корзину под ноги рыжему. Крышка распахнулась, гладкие темные тела посыпались на кашу, заметались по камням и превратили двор в самый дорогой скользкий пол рыбного прихода.

Рыжий наступил на угря. Нога ушла в сторону, пояс натянулся на крюке, человек описал нелепый полукруг и упал спиной в желтую кашу.

Маттео навалился сверху. Провокатор ударил локтем, попал ему в ребра, но Доменга уже села на правую руку, а Рина возникла у левого уха с ножом.

— Не убивай, — выдохнул Маттео.

— Я помню договор, — сказала Рина. — Но от отрезанного уха он не умрет.

Рыжий замер. Гоблинский нож коснулся кожи без нажима, а Доменга вывернула дубинку из пальцев и сразу потребовала записать ее как найденное имущество.

Грузчики связали пленника печной веревкой. Рина затянула узел на локтях, проверила кровообращение и вынула из кармана серый капюшон, который рыжий не выбросил из обычной человеческой бережливости.

Остальные провокаторы потеряли строй. Пятеро лежали между бочками, двое прятались под столом красильщиков, трое вырвались на улицу, а один стоял у котла с миской каши и уверял, что оказался здесь по зову голода.

Катерина проверила его жетон. Кружок оказался настоящим, на обороте стояли четыре семейные зарубки, и старуха разрешила человеку остаться при условии, что он сперва сдаст дубинку и назовет приходской старшей имя того, кто дал синюю ленту.

Двор замолчал на несколько ударов сердца, и в этой тишине люди услышали плач детей, стон кашевара и собственное тяжелое дыхание. Бьянка обнаружила в ладони острый край медной чаши и разжала пальцы только тогда, когда кровь выступила под ногтями.

Победа оставила людей без торжества. Рина добралась до Маттео, провела пальцами по его виску, нашла целую кожу и только после этого вытерла нож о подол пленника с такой силой, будто ткань тоже состояла в заговоре. Маттео хотел улыбнуться ей, но челюсть дрожала после близкого удара, и лицо отказалось выполнять утешение без предварительного отдыха.

Бьянка подняла расколотую чашу, увидела кровь на меди и поставила ее обратно двумя руками, потому что одной уже не доверяла. Женщина в желтом платке молча собрала осколки своей миски, а потом подобрала чужой детский башмачок и долго держала его, пока плачущая мать не протянула руки. Никто не закричал о справедливости: справедливость лежала связанной возле бочек, пахла угрями и выглядела слишком похожей на избитого соседа.

Городская стража прибыла после победы. Капрал вел восемь копейщиков, нотариуса и носилки, а лицо его выражало готовность восстановить порядок в любом месте, где порядок уже достаточно ослабил сопротивление.

— Именем Совета прекратить драку! — крикнул капрал.

— Драка прекратилась, — ответила Бьянка. — Именем каши, бочек и восьми ночных горшков.

Нотариус Лоренцо Сухая Кожа открыл переносную дощечку. Писец был тощ, сед и всегда носил на поясе песочницу для чернил, хотя песок чаще попадал ему в еду, чем на документ.

Лоренцо записал состояние двора. Он внес разбитую чашу, опрокинутый котел, девять связанных людей, двенадцать дубинок, один серый капюшон и одиннадцать угрей, которых Доменга успела вернуть в корзину.

— Было двенадцать, — сказала торговка.

— Один находится в сапоге пленника, — ответил Маттео.

Капрал снял сапог с рыжего. Угорь выпал на дощечку нотариуса, стер хвостом два слова и был немедленно объявлен вмешательством в правосудие.

Доменга поймала рыбу за жабры. Торговка потребовала возмещение за испуг угря, порчу корзины и государственное использование сапога, а Лоренцо предложил ей подать отдельную жалобу после того, как высохнет основное преступление.

Пепо вывел Маддалену из комнаты для теста. Лекарка держала окровавленное полотно и смотрела на связанных людей так, словно уже выбирала среди них подходящую печень для замены.

— Тобия жив, — сказала она. — Говорить сможет утром, если никто не станет допрашивать его ночью. Рыжего он узнает сейчас через дверь.

Капрал поставил пленника перед щелью. Пепо приоткрыл створку, Тобия внутри произнес слабое ругательство и назвал рыжего тем самым человеком, который предлагал ложь за два денаро.

Рыжий перестал улыбаться. Нотариус записал опознание, серый капюшон и синюю тесьму, затем потребовал имя.

— Гвидо из Понте-Секко, — сказал пленник. — Подмастерье бочара.

— Кто заплатил? — спросил капрал.

— Никто. Люди голодали, я возмутился.

Рина подняла его дубинку. Под синей тесьмой находилась вырезанная на дереве маленькая черная башня, но знак был грубым, без трех волн и мог принадлежать складу, артели, таверне или человеку, который хотел указать на Вэллути слишком удобно.

Маттео остановил торжество взглядом. Простая улика, найденная наемником в собственном кармане, могла быть печатью хозяина или приглашением обвинить хозяина без доказательств.

— Запишите знак как есть, — сказал он. — Не называйте дом. Нужны деньги, свидетель передачи и человек, который дал приказ.

Бьянка посмотрела на него с коротким одобрением. Вдова хотела ударить Леоне обвинением не меньше прочих, но счетовод в ней не позволял платить за месть фальшивой монетой.

Капрал обыскал пленников. У каждого нашлись две серебряные четвертушки с одинаково срезанным краем, а у Гвидо — еще девять монет в кожаном мешочке и костяная бирка западного склада без имени владельца.

Нотариус сложил вещи в холщовый пакет. Лоренцо поставил свою печать, заставил капрала приложить вторую и передал третью веревку Бьянке, чтобы ни одна сторона не могла вскрыть улику без двух других.

— До утра пленники идут в башню рыбного прихода, — сказал капрал. — После показаний Тобии их примет городской суд.

— Гвидо держите отдельно, — ответил Маттео. — Его товарищи уже видели, сколько у него серебра.

Капрал посмотрел на девять монет и понял. Равенство оплаты волновало наемных бунтовщиков почти так же сильно, как свободных работников, но обсуждалось короче и тяжелее.

Стража увела людей. Толпа провожала их без прежнего рева, потому что каша остыла, дети устали, а виновник с угрем в сапоге выглядел слишком жалко для большого политического чувства.

Бьянка велела поднять котел. Просо на мостовой смешалось с золой и помоями, поэтому его собрали для свиней, записали потерю и не попытались выдать бедным под видом особой приправы.

Два уцелевших котла продолжили выдачу. Катерина пересчитала жетоны, Бартоло снова проверил выправленную меру, а Доменга получила две полные миски и поставила одну под лавкой для сестры, предварительно накрыв хлебной доской от общественной справедливости.

Маттео сел на перевернутую бочку. Ребра болели, ладонь горела, туника несла кашу, золу и след угря, но двор работал: люди входили с жетоном, получали еду и выходили другой калиткой.

Память Максима вспомнила турникеты из стали и стекла. Они мигали зелеными стрелками, считали проходы и ломались от влажности; деревянный кружок, бельевая веревка и торговка угрями пережили бунт без договора технического обслуживания.

Рина села рядом. Гоблинка очистила от каши один медный жетон, проверила отверстие и повесила его Маттео на шею.

— Рыбный приход, одна доля, — сказала она. — Дом большой или маленький?

— Пока один человек, сундук и тюфяк с запахом лошади.

— Считаю как четыре. Запах за троих.

Бьянка подошла к ним после последней выдачи. Беличий плащ исчез, рукава темной туники были закатаны, на правой щеке лежала зола, а волосы выбились из-под покрывала; вдова выглядела не беднее, а опаснее, потому что богатство временно перестало заслонять хозяйку.

— Итог, — сказала она.

Арнальдо прочитал дощечку. Двор выдал сто восемьдесят семь мер зерна и четыреста девять мисок каши, принял деньги за сто сорок три меры, записал сорок четыре в приходской долг, потерял один котел проса, три стола получили повреждения, одна медная чаша погибла при исполнении.

— Один угорь пострадал нравственно, — добавила Доменга из темноты.

— Угорь не подписал показаний, — ответил Арнальдо.

— Он неграмотный, а не бесчестный.

Арнальдо внес угря в примечание. Приказчик умел сопротивляться живому человеку, но перед настойчивой статьей расхода сдавался из профессионального уважения.

Последняя семья получила остывшую кашу. Мать разложила ее на деревянной доске, провела ложкой борозды и сказала детям, что утром остаток затвердеет, тогда его можно будет нарезать ломтями и поджарить на горячем камне.

Маттео посмотрел на желтые полосы. Древняя родственница поленты лежала перед ним без кукурузы, масла почти без масла и сыра почти без сыра, но пахла домом сильнее многих ресторанных блюд прежнего мира.

Печники закрыли устья кирпичами. Остаточный жар должен был принять ночные караваи, доски с семейными метками снова выстроились под навесом, а пекарскую долю временно собирал Пепо, который после ранения мастера постарел на пять лет и научился считать шестой хлеб без подсказки.

Толпа ушла не сразу. Люди складывали камни обратно у ремонтной стены, возвращали одолженные миски и обсуждали бунт уже в прошедшем времени, а прошедшее время всегда делало человека разумнее, чем он был час назад.

Женщина в желтом платке подошла к Бьянке. Она держала в руках склеенную веревкой миску и смотрела не на вдову, а на мокрый подол ее туники.

— Я кричала про ваши склады, — сказала женщина. — Мне сказали, что мука там лежит с весны.

— Кто сказал?

— Девка с западной красильни. Ей сказал возчик. Возчику — человек у соляной бани. Найдите ветер, он даст лучшее показание.

Бьянка кивнула. Вдова не простила и не потребовала извинения; она записала имена, потому что слух имел маршрут, даже если каждый участник называл себя только окном.

— Завтра приходите за рожью, — сказала Бьянка. — Цена будет на этой же доске.

— Если станет выше?

— Тогда можете кричать с цифрой в руках.

Женщина ушла. Маттео заметил, как Бьянка сжала пальцы после разговора, и понял, что спокойствие стоило ей дороже потерянной каши.

Рина отправилась проверять нижний склад. Гоблинка взяла четырех грузчиков, бухту каната и одну дубинку с синей тесьмой для сравнения, а перед уходом осмотрела Маттео с головы до ног.

— Ты весь в каше, — сказала она.

— Она остановила бунт.

— Угорь остановил главаря. Каша только подготовила поверхность.

— Передай складу, что ночью ставим двух караульных у каждой двери.

— Уже поставила бы трех. Люди, которые проиграли возле еды, любят побеждать возле дерева.

Рина ушла. Медные накладки звякнули за калиткой, и Маттео почувствовал тревогу, но не стал тащить гоблинку обратно под предлогом защиты; Рина лучше него знала замки, а четыре грузчика лучше знали цену ее раздражения.

Бьянка закончила счета после полуночи. Вдова оплатила котлы, масло, порей, чеснок, сырные корки и работу печников, выкупила разбитую миску женщины в желтом платке и отказалась оплачивать горшок, который хозяйка метнула целиком без предварительной оценки.

Маттео помог сложить столы. Двор опустел, вода смыла кашу в сточную канаву, зола легла серыми островками, а двенадцатый угорь оставил на стене влажный след и исчез в направлении церковного сада, где правосудие уже не имело полномочий.

Бьянка села на каменную ступень у печи. Жар шел из закрытого свода, щеки ее порозовели, а плечи впервые за вечер опустились.

Маттео принес две миски. Остаток каши схватился плотной коркой, повар срезал ее деревянной лопаткой, поджарил на горячем камне и полил каплей масла, которую спас от общественного учета с преступной предусмотрительностью.

Бьянка взяла ломтик пальцами. Край хрустнул, середина осталась мягкой и пахла чесноком, а вдова ела медленно, словно каждый кусок возвращал ей право устать.

— Я боялась не за зерно, — сказала она.

Маттео сел рядом. Плечо коснулось ее плеча, но руку он не протянул, пока Бьянка сама не придвинулась ближе.

— Я видела, как тот человек поднял дубинку, — сказала она. — Потом котел упал, люди побежали, и вы исчезли между ними. Я подумала, что сейчас снова стану хозяйкой имущества, которое досталось после смерти мужчины.

Бьянка сжала край миски и не почувствовала горячей глины. Память вернула ей не лицо покойного мужа, а связку ключей, которую приказчик положил на стол после похорон, печать в мешочке и три книги с долгами, где чужая рука закончила строку посреди слова. Слуги тогда смотрели на молодую вдову и ждали первого приказа, а она хотела только одного невозможного распоряжения — чтобы кто-нибудь забрал имущество и вернул человека. Сегодня толпа закрыла Маттео на несколько вдохов, и тот давний стол снова возник перед ней со всеми ключами, счетами и холодным местом во главе. Бьянка ненавидела страх за то, что он мгновенно превращал любовь в будущую опись, а живого мужчину — в перечень вещей, которые останутся после него. Вдова разжала пальцы лишь тогда, когда трещина на миске впилась в кожу.

Маттео смотрел в красную щель между кирпичами. Жар дышал из печи ровно, над галереей шуршали голуби, а в комнате Тобии лекарка коротко велела кому-то не падать в обморок над чистым полотном.

— Я тоже боялся, — сказал он. — Не только за вас. За Рину у ворот, за детей у котла, за Тобию. И за зерно тоже.

Бьянка повернула голову. В глазах ее появилась усталая насмешка, которая была ближе ласки, чем все дневные поцелуи.

— За зерно?

— Морской заем покрывает груз на воде. Бунт у общественной печи в договор не вписан. Если бы толпа сожгла склад, я бы умер второй раз от одного только счета.

Бьянка рассмеялась. Смех сначала вышел тихим, затем согнул ее пополам, и вдова прижала ладонь ко рту, чтобы не разбудить приход, который еще час назад собирался ее грабить.

Маттео улыбнулся, но не спрятался в шутке целиком. Он взял ее руку и держал открыто, без обещания исправить страх или победить следующий бунт.

— Я не хочу, чтобы вы снова ждали смерти мужчины и получали после него книги, — сказал он. — Я не могу обещать, что перестану рисковать. Могу обещать говорить, куда и зачем иду, и не считать ваше беспокойство помехой работе.

Бьянка сжала его пальцы. Вдова помолчала, затем положила голову ему на плечо, и этот жест оказался тяжелее поцелуя, хотя золотая чешуя ничего не заметила.

— Вы очень плохо утешаете, — сказала она. — Сразу предлагаете порядок отчетности.

— Другого ремесла пока нет.

— Тогда учитесь ночью.

Бьянка поднялась. Она забрала дощечки, миску и последнюю лепешку каши, потом остановилась у боковой калитки.

— Моя лоджия ближе вашей комнаты, — сказала она. — И там есть таз с горячей водой.

Маттео посмотрел на кашу на собственной тунике. Горячая вода в его прежнем мире текла из крана и не считалась романтическим предложением, а здесь ее грели, носили по лестнице и охраняли от слуг, которые справедливо полагали, что чистый мужчина требует избыточных расходов.

— Я останусь, — сказал он.

— Не как служащий.

— Понимаю.

Бьянка ждала еще один удар сердца. Потом она кивнула и пошла вниз по улице, а Маттео догнал ее у церкви, где беглый угорь шевелил траву под статуей святого и не проявлял интереса к чужой близости.

Дом Бьянки стоял над нижним складом. Каменный первый этаж держал запасы и контору, деревянная лестница поднималась к жилой лоджии, а окна закрывали промасленные полотна, которые пропускали лунный свет с видом человека, не оплатившего пошлину.

Служанка Тесса принесла горячую воду в двух кувшинах. Она увидела Маттео, увидела поздний час, увидела Бьянку без плаща и немедленно приобрела сведения, которых хватило бы на три рынка.

— Второй таз? — спросила Тесса.

— Один, — ответила Бьянка.

Тесса подняла брови. Служанка поставила кувшины, полотенце и маленький кусок оливкового мыла, затем вышла с медлительностью человека, который желает услышать продолжение через дверь и считает это заботой о доме.

Бьянка закрыла засов. Звук вышел простым, деревянным и окончательным, а Маттео вдруг испугался сильнее, чем перед дубинкой Гвидо.

Бьянка заметила страх. Вдова сняла покрывало, распустила темные волосы и не подошла ближе, пока он сам не протянул руку.

— Если хотите уйти, уходите сейчас, — сказала она. — Утром я все равно заставлю вас считать мешки.

— Я хочу остаться.

— Тогда сперва вымойтесь. Я пережила бунт, но не собираюсь спать с рыбным приходом целиком.

Маттео рассмеялся. Горячая вода смыла кашу, золу и часть усталости, мыло щипало разбитые костяшки, а Бьянка сидела спиной у окна и рассказывала, как в первом браке муж требовал отдельный ключ от каждого ее сундука, но не мог запомнить, где лежит собственный пояс.

Маттео слушал. Он не предложил новую систему ключей, не сравнил мужа с плохим начальником и не пытался доказать, что сам устроен иначе; мужчина просто выслушал историю до конца, потому что иногда полезный навык состоял в отказе немедленно быть полезным.

Бьянка повернулась, когда он надел чистую льняную рубаху ее покойного брата. Рукава оказались коротки, ворот широк, а вышитая у груди веточка розмарина придавала Маттео вид человека, которого переодели для семейного праздника и забыли предупредить о семье.

— Вам идет, — сказала она.

— Ваш брат был уже в плечах.

— Мой брат был умнее и потому не спорил с одеждой.

Маттео подошел. Бьянка положила ладони ему на грудь, поднялась на носки и поцеловала без спешки, уже не за груз и не против страха.

Лампа горела возле сундука. Пламя отражалось в бронзовом кувшине, город за полотняным окном шумел ночной разгрузкой, а дверь осталась закрытой для автора слухов, нотариуса и всех прочих общественных учреждений.

* * *

Утро пришло с запахом поджаренной каши. Тесса резала вчерашний плотный пласт ниткой на ровные ломти, клала их на горячий камень у очага и делала вид, что мужчина в рубахе покойного хозяина является обычной хозяйственной подробностью.

Маттео вышел в лоджию босиком. Одна нога нашла холодную плиту, другая — его сапог, который кто-то вычистил только снаружи, а из конторы снизу уже доносились голоса приказчиков и первый смех.

Бьянка стояла у стола в чистой синей тунике. Волосы снова скрывало покрывало, счетные дощечки лежали ровной стопкой, но на шее под краем ткани темнел маленький след, который никакая бухгалтерия не признавала служебным.

— Порт знает, — сказала она.

— Что именно?

— Пока выбирает.

Тесса поставила перед ними тарелку. Поджаренные ломти проса получили коричневую корку, мягкую середину и ложку свежего сыра сверху; завтрак выглядел бедно, тепло и совершенно не соответствовал масштабу ночных сведений.

Дверь ударилась о стену. Рина вошла без стука, положила на стол новый замок, дубинку с синей тесьмой и выражение мастера, которому принесли чертеж невозможного механизма.

Гоблинка осмотрела босые ноги Маттео, рубаху с розмарином, чистую тунику Бьянки и один таз у стены. Медный зуб показался медленно.

Рина задержала взгляд на вышитой веточке розмарина дольше, чем требовал осмотр ткани. Ночной холод еще сидел в ее пальцах: эти пальцы проверяли засовы, ловили свежие царапины на железе и держали нож у складской двери, пока Маттео грелся здесь, за целым замком, рядом с другой женщиной. Гоблинка знала, что сама ушла проверять склад, что никто не нарушил ни одного обещания и что Маттео с Бьянкой не отняли у нее ничего, что прежде назвали ее; но разумность снова встала перед ней той самой дверью с превосходным запором.

Глаза Рины скользнули к следу на шее Бьянки, затем к лицу Маттео и стали жестче на одно короткое мгновение.

— Я слышала три версии, — сказала Рина. — В первой вы подписали брачный договор на мешке проса. Во второй вдова заперла тебя в сундуке. В третьей сломалась кровать, лестница и один складской ворот.

Бьянка взяла поджаренный ломтик. Вдова откусила край и посмотрела на Рину с безупречной утренней вежливостью.

— Какая версия кажется вам правдивой?

— Ни одна. Складской ворот я проверила, он цел.

Маттео сел за стол. Он чувствовал, как краснеют уши, и понимал, что никакие навыки управления очередью не готовили его к гоблинской технической экспертизе.

— Рина, — сказал он. — Мы остались вместе. Это все, что я стану рассказывать порту.

— Порту не надо рассказывать. Порт уже добавил свидетелей, пожар и двух епископов.

Рина придвинула табурет. Гоблинка взяла ломтик каши, понюхала, положила сверху сыр и наконец посмотрела на Бьянку без насмешки.

— Ты цела? — спросила она.

— Теперь да, — ответила Бьянка.

Рина кивнула. Короткий ответ снял с разговора острие, которое не смогли бы затупить ни обещания, ни шутки.

Маттео протянул ей вторую тарелку. Гоблинка приняла еду, но новый замок оставила между ними на столе, словно третью сторону договора.

— Этот для нижнего склада, — сказала Рина. — Ночью кто-то пробовал внешний засов. Не открыл, только поцарапал пластину. Синяя тесьма у пленников такая же, как на связках ключей трех западных складов, но продает ее один ткач половине города.

— Значит, проверяем бирку Гвидо, деньги и людей, которые нанимали возчиков, — сказал Маттео.

— После завтрака, — ответила Бьянка. — Я не позволю снова превратить близость в начало рабочего совещания.

Маттео закрыл рот. Прежний Максим получил бы замечание в точности за то, что уже начал строить план между сыром и первой чашкой воды.

Рина откусила ломтик. Корка хрустнула, гоблинка довольно прищурилась и подвинула Маттео медную кружку с разбавленным вином.

— Ешь, — сказала она. — Для бунта ты годишься. Для двух женщин натощак пока нет.

Бьянка рассмеялась и отломила Маттео лучший уголок поджаренной каши. Тесса за дверью тихо уронила ложку от избытка сведений, а утренний порт получил наконец единственную правдивую подробность: за столом было трое, завтрак остывал, и никто не собирался уходить первым.

Глава 12. Весовщик без предков

Восковой нос святого Михаила блестел свежее остального лица. Каждое поколение весовщиков лепило архангелу новую часть взамен расплавленной свечами, и теперь небесный судья обладал носом состоятельного менялы, подбородком юного мученика и левым ухом, которое явно пожертвовал человек без художественных способностей.

Маттео стоял перед алтарем и держал шапку обеими руками. За спиной шумела открытая лоджия братства, на площади торговки укладывали зелень в корзины, а голубь под балкой готовился высказать свое мнение о ремесленной чистоте прямо на плащ старшего мастера.

Старший мастер Пагано деи Пези поднял серебряный молоточек. Старик носил длинную бурую котту, меховую шапочку не по погоде и два перстня, которые сообщали о его достатке убедительнее, чем тонкая шея и кислое лицо.

— Открытый экзамен Маттео Боччо начинается после первого удара, — сказал Пагано. — После второго начинаются возражения, после третьего — голосование, если кандидат доживет до третьего.

Голубь хлопнул крыльями над мастерами. Пагано отступил на полшага, небесное мнение упало на пустое кресло, а серебряный молоточек ударил по бронзовой чаше с достоинством учреждения, которое даже случайность заставляет соблюдать порядок.

Лоджия занимала нижний этаж башенного дома возле рыбного рынка. Три широкие арки открывались на площадь, каменные скамьи тянулись вдоль стен, а в глубине стояли алтарь, общий сундук и шкаф с городскими мерами; над ними висели весы святого Михаила, у которых левая чаша была вырезана больше правой, но братство считало это тайной богословия.

Общий сундук носил пять железных полос и три старых ожога. Один замок отпирал старший мастер, второй — казначей, а третий давно не отпирал никто, потому что ключ съел покойный казначей вместе с угрем и унес устройство внутреннего контроля в могилу.

Рина сидела на каменной скамье возле сундука. Гоблинка изучала третий замок с таким выражением, с каким лекарь смотрит на больного, который умер от невежества родственников, и время от времени шевелила медным зубом.

Бьянка стояла среди поручителей у средней арки. Темно-синяя туника скрывала след на шее, тонкое льняное покрывало держалось двумя бронзовыми булавками, а взгляд вдовы предупреждал всякого, кто заметил и след, и босые ноги Маттео утром, что наблюдатель рискует лишиться кредита раньше языка.

Маттео поймал ее взгляд. Бьянка едва заметно коснулась личной печати на поясе, и этот маленький жест успокоил его сильнее улыбки: вдова пришла не украшать поражение, а поставить на него собственное имя.

Мастера заняли двенадцать мест. Девять мужчин представляли весовые лавки, склады, монетный ряд и портовые меры, две пожилые женщины продолжали мастерские умерших мужей, а последнее кресло принадлежало Бьянке по праву дома Спинола и покойного супруга, который оставил ей место вместе с долгами и привычкой коллег считать вдову временным недоразумением.

— Кандидат называет отца, мастера, срок ученичества и лавку, где желает держать печать, — сказал Пагано.

— Маттео Боччо, — сказал Маттео. — Портовый грузчик, приемщик и счетчик товарищества четырех печатей. Отца не назову, мастера не назову, срока ученичества не имею, печать буду держать на нижнем складе синьоры Спинолы под двумя замками.

Перо Бенцо замерло. Писец посмотрел на узкую строку, потом на Пагано и вывел имя так крупно, будто отсутствие предков требовало дополнительного места.

Мастер Ланфранко Фальдони усмехнулся с правого края. Толстый торговец гирями носил на груди серебряную цепь братства, а под глазами — мешки меньшей добротности; его лавка последние три года поверяла весы дома Вэллути и каждый раз находила их безупречными до оплаты.

— Боччо, — сказал Ланфранко. — Боччо кто? В городе был канатчик Боччо, которого повесили за кражу монастырского колокола.

— Он украл только язык, — ответила мастер Мона. — Колокол остался на башне и трезвонил на казни.

— Семья от этого не стала лучше.

Маттео положил шапку на стол. Старое тело помнило имя матери смутным запахом лука и шерсти, помнило пьяного дядю, портовые ночлежки и людей, которые называли Маттео сыном то лодочника, то прачки, то праздничного вечера без нотариуса.

Чужая память раскрылась подробнее и без спроса. Маленький Маттео сидел под рыбным прилавком, пока мать затягивала ремешок на его сандалии, совала ему за пазуху половину луковой лепешки и велела не показываться дяде до вечернего колокола. Максим вздрогнул: женщина никогда не существовала в его жизни, а детские колени под ее ладонью все равно помнили тепло. «Нет, это не моя мать и не мое детство», — подумал он. Его собственное детство пахло мокрыми варежками, газовой плитой и школьным мелом, а не шерстью, луком и рыбной чешуей. Две памяти не смешались, но легли рядом, как записи двух хозяев на одной дощечке, и обе потребовали считать их настоящими.

Желудок стянуло знакомым узлом, который портовый мальчишка носил задолго до золотой чешуи. Пальцы захотели спрятать ободранные ногти под стол, пока богатые люди выбирали ему подходящего покойного отца. Маттео расправил ладони на виду и заставил старый стыд первым отвести глаза.

— Мой отец не станет взвешивать ни один мешок, — сказал Маттео. — Даже если вы найдете его имя. Проверяйте руки, счет и гири, они сегодня ближе.

Мона спрятала улыбку в вороте. Пагано постучал молоточком по столу, а Фальдони откинулся на спинку кресла с обидой человека, у которого отняли удобную жертву.

Первый экзаменатор поднялся от окна. Мастер Ансальдо Буссола был сухим человеком с широкими ладонями и одним белым глазом; сорок лет он делал коромысла, подвесы и медные чаши, а левое веко потерял, когда ученик решил выправить гирю молотком, не снимая ее с весов.

Ансальдо положил перед Маттео восковую дощечку с грузом перца, платой носильщикам, речной пошлиной и долей хозяина склада.

— Купец принял двадцать семь тюков перца, — сказал Ансальдо. — Каждый тюк записан по сто сорок четыре либры, тара составляет восемь либр, усушка в пути — одну тридцать вторую чистого веса. Пошлина берется с принятого товара, склад — с полной тары. Считай отдельно и не проси святого Михаила округлить в твою пользу.

Максим быстро вспомнил главное: римскими цифрами удобно записывать ответ, но считать ими столь же приятно, как грузить перец вилкой. Маттео разложил умножение на три коротких действия, а одну тридцать вторую получил пятью делениями пополам.

Руки Маттео передвинули камешки по линиям и проверили ответ обратным путем, потому что ошибка любит дорогу, по которой ее не ждут.

— Чистого до усушки — три тысячи шестьсот семьдесят две либры. Потеря — сто четырнадцать и три четверти, если братство не отрубит четверти в пользу сборщика.

Ансальдо кивнул. Молодой мастер у арки начал проверять на пальцах и потерялся между большим и указательным.

Маттео назвал пошлину и плату за склад, затем указал, что хозяин берет деньги с тары, хотя пустая пенька перцем не является.

— Так записано в условии, — сказал Пагано.

— Поэтому я посчитал, — ответил Маттео. — Но купцу советую сменить склад или договор. Человек, который берет плату за веревку как за пряность, скоро станет очень богатым канатчиком.

Мастера засмеялись не все. Владелец склада у окна погладил пояс, на котором висел ключ от подобного договора, и счел шутку нападением на основы торговли.

Вторую дощечку принесла мастер Мона. Женщина поставила задачу о четырех сортах соли, двух влажностях и повозке, чей возчик получал плату за путь, но кормил волов за счет нанимателя.

Маттео решил задачу через цену доставленной сухой соли. Он вычел воду из товара, добавил корм, ремонт колеса и простой у ворот, а затем показал, что самый дешевый продавец обходится на одиннадцать денаро дороже среднего.

— Откуда взял простой? — спросил Ланфранко. — В условии сказано: повозка идет три дня.

— В условии сказано: у западных ворот ее принимают после полуденного колокола, — ответил Маттео. — Она придет на рассвете третьего дня и будет ждать. Волы едят во время ожидания, возчик ругается бесплатно, хозяин платит за обоих.

Лоджия прыснула смехом, а двое мастеров одновременно посмотрели на собственных зятьев и сразу нашли в условии жизненную правду. Даже Пагано спрятал улыбку в меховой шапочке, зато молодой счетчик у арки перестал смеяться первым: он как раз кормил волов старшего брата.

Мона ударила ладонью по столу. Пожилая мастерица управляла лавкой с двумя сыновьями, тремя волами и зятем, который умел превращать любой короткий путь в лишнюю кормежку.

— Верно, — сказала она. — Зять всегда приезжает раньше ворот и позже выгоды.

Фальдони поджал губы. Первый счет завершился без ошибки, и экзаменаторам пришлось перейти к знаниям, которые семейная гордость считала более надежными.

Пагано велел открыть образцовый сундук. Старший мастер снял с шеи первый ключ, казначей Орландо достал второй из кожаного мешочка под коттой, а Рина подалась вперед так жадно, словно сейчас резали свадебного поросенка.

Образцовая либра лежала в отдельном гнезде. Медная гиря имела форму усеченного колокола, верхнее кольцо стерлось от пальцев, а на боку стояли четыре клейма: братства, города, епископского мерщика и прежнего имперского судьи, которые не доверяли друг другу и потому случайно создали надежную вещь.

Рина свесила ноги со скамьи. Гоблинка следила не за гирями, а за тем, как казначей поднимает ткань, где оставляет ключ и касается ли печати голой рукой; всякая церемония была для нее замком, который люди строили из привычек и потом удивлялись сквозняку.

Ансальдо выставил четыре гири на длинный стол. Кандидат должен был найти подпиленную, залитую свинцом, сделанную в другой городской мере и правильную, не пользуясь образцовой либрой до последнего сравнения.

Маттео взял первую гирю. Железо было холодным, нижний край носил свежие царапины, а кольцо сидело немного вбок; золотая чешуя под повязкой чувствовала действительную массу в пределах нескольких шагов, но экзамен требовал назвать способ обмана, а не произвести впечатление ярмарочного колдуна.

Рука Маттео провела ногтем по основанию. Мягкий серый металл блеснул в узкой щели, и Маттео отложил гирю к залитым: железную оболочку наполнили свинцом, однако литейщик оставил пузырь, поэтому центр тяжести ушел к одному краю.

Вторая гиря выглядела старой и честной. Маттео поставил ее на плоскую плиту, нагнулся и увидел, что нижний обод подпилен с внутренней стороны, где след не замечал покупатель.

— Снято около половины унции, — сказал он. — Клеймо настоящее, порча поздняя.

— Четверть, — возразил Ланфранко.

Маттео положил гирю на малые весы против набора долей. Чаша поднялась после трех восьмых унции и опустилась после половины; Мона назвала семь шестнадцатых, а Фальдони объявил дробь издевательством над добрым рынком.

Лоджия загудела с таким раздражением, будто семь шестнадцатых задолжали каждому присутствующему лично. Половины и четверти рынок еще терпел, но шестнадцатые требовали четыре раза делить меру надвое и на каждом шаге давали писцу новую возможность ошибиться в пользу хозяина. Один складской мастер перекрестился, другой потребовал округлить результат ради христианского милосердия, а Бенцо молча оставил в строке больше места для будущей ссоры.

— Добрый рынок берет целую цену, — сказала Бьянка. — Пусть получает целый вес.

Головы мастеров повернулись к ней. Бьянка не улыбнулась и не отвела глаз, а Маттео ощутил, как публичное поручительство начинается задолго до формальной присяги.

Третья гиря оказалась правильной. Маттео не стал искать в ней тайный порок ради ученого вида, сравнил кольцо, основание, звук и следы клейм, затем поставил к образцу и признал годной.

— Кандидат, который находит обман во всем, сам скоро начинает его добавлять, — сказал Ансальдо. — Эту сделал мой отец.

— Хорошая работа, — ответил Маттео. — Кольцо износилось, но ось осталась над серединой.

Белый глаз Ансальдо не изменился. Здоровый глаз потеплел на краткий миг, и старый мастер положил правильную гирю ближе к себе, как будто похвала могла быть украдена соседями.

Последняя гиря была точной, но в другой городской либре, на две местные унции тяжелее. Маттео объяснил разницу меры, а не обвинил изготовителя.

Пагано ударил молоточком второй раз. Площадь ответила криком продавца чеснока, звонком мула и руганью женщины, которой голубь наконец предъявил небесный сбор.

— Счет и малые гири приняты, — сказал старший мастер. — Последнее испытание проходит на больших весах. Кандидат получит тюк шерсти с городской биркой, набор поверочных гирь и три взвешивания. Ошибка больше четверти унции означает отказ.

Слуги выкатили весы из глубины лоджии. Дубовая стойка раздваивалась наверху тяжелой вилкой; между ее щеками лежало железное коромысло, которое качалось на узком стальном ребре — ножевой опоре. С обоих концов свисали на трех цепях круглые чаши, а короткий указатель над серединой ходил вдоль медной дуги с центральной чертой. Ни товар, ни гири не могли коснуться стойки: между чашами и деревом оставалось по доброму локтю воздуха.

Маттео присел перед основанием и посмотрел вдоль коромысла. Железо было старым, концевые крюки носили одинаковый износ, зато середину охватывала новая черненая накладка, похожая на седло. Накладка скрывала место, где коромысло опиралось на стальное ребро.

Ланфранко принес из шкафа правильную гирю в четыре либры и набор малых долей. Слуга освободил пустое коромысло, и указатель ушел вправо.

Ланфранко положил на левую чашу железную пластинку толщиной с ноготь. Указатель встал на середину.

— Погрешность пустых чаш, — сказал он. — Пластину не снимать и стороны не менять.

Слуга поставил на левую чашу тюк шерсти с целой городской пломбой, на правую — четырехлибровую гирю. Маттео добавлял к ней малые доли, пока указатель не остановился. До веса на бирке не хватило двух унций с четвертью: тюк, который городской мерщик запечатал как четыре либры шесть унций, весы объявили более легким.

Писец записал результат. Мастера загудели, а Ланфранко развел руками с печальной готовностью человека, который уже выбрал место для чужой могилы.

Площадь приняла первую ошибку быстрее братства. Торговцы у арок вытянули шеи, кто-то засмеялся, а слово «безродный» прошло по переднему ряду шепотом и вернулось уже громким приговором. Рыбница подняла пустую корзину, будто показывала Маттео подходящее место для его будущей печати, а два складских приказчика дома Вэллути одобрительно застучали костяшками по столбу. Маттео услышал, как собственное имя перестало быть именем и стало дешевой рыночной шуткой.

— Бирка городская, — сказал он. — Ошибка кандидата или воровство поставщика. Повтори.

Маттео снял тюк, проверил пломбу и повторил все действия. Второе взвешивание дало те же две унции с четвертью недостачи.

Насмешка окрепла. Люди уже не ждали третьей попытки: одни требовали освободить лоджию для настоящих мастеров, другие спорили, сколько медяков потеряет Бьянка на поручительстве, а мальчишки возле чесночного ряда начали изображать Маттео и ронять воображаемые гири. Сочувствие площади стоило дешевле капустного листа и портилось быстрее рыбы на солнце.

Холод прошел от ладоней к животу быстрее воды. Маттео на миг увидел себя чужими глазами: оборванец без мастера, который выучил несколько умных приемов и полез к городской печати. Две одинаковые ошибки выглядели уже не случайностью, а аккуратно закрытой дверью. Он прижал язык к зубам и посмотрел не на гири, а на правило, которое Ланфранко произнес до начала: стороны не менять.

Пагано нахмурился. Ансальдо подался вперед, Мона снова проверила пломбу, а Ланфранко предложил признать провал без третьей попытки.

— Три взвешивания обещаны, — сказал Маттео. — Теперь тюк пойдет на правую чашу, гири — на левую.

— Стороны больших весов закреплены обычаем, — сказал Ланфранко. — Товар кладут слева.

— Честному коромыслу все равно, где лежит шерсть.

Маттео не снял железную пластинку с левой чаши. Он только поменял местами тюк и гири, дождался покоя цепей и снова начал добавлять малые доли.

Указатель прошел середину лишь тогда, когда вес гирь превысил бирку чуть больше чем на две унции с четвертью. Та же шерсть за несколько мгновений сначала потеряла вес, потом приобрела его, хотя овца не возвращалась потребовать свою долю.

Площадь затихла возле арок. Один из мальчишек еще кривлялся с воображаемой гирей, заметил лица взрослых и медленно опустил руки. Потом рыбница первой поняла смысл перестановки: она хлопнула ладонью по корзине и ткнула пальцем в коромысло. По толпе прошел резкий гул, складские приказчики перестали стучать по столбу, а люди, которые минуту назад хоронили ремесло Маттео, начали проталкиваться ближе к весам. Даже продавец чеснока снизил голос, потому что открытое разоблачение всегда собирало покупателей лучше товара.

— Бирка не менялась, гири тоже, — сказал Маттео. — Ошибка перешла вместе со стороной. Значит, у коромысла одно плечо длиннее другого.

Ланфранко шагнул к весам. Рина спрыгнула со скамьи, перехватила его запястье и повернула ладонь вверх; движение вышло коротким, а семь ножей гоблинки остались при ней только из уважения к братскому уставу.

— Весы лежат до осмотра, — сказала Рина. — Мастер может отойти без них.

Ансальдо взял вощеный шнур. Старик протянул его от левого концевого крюка до ножевой опоры, отметил длину ногтем и приложил к правому плечу. Справа до крюка не хватило ширины мизинца.

Ансальдо приложил к обеим длинам братскую мерную рейку с мелкими насечками. Мона пересчитала деления: левое плечо давало тридцать одну равную часть, правое — тридцать две.

Шнур убедил площадь сильнее всякой ученой речи. Люди увидели недостающую часть своими глазами и разом вспомнили недовес соли, шерсти, муки и железа за многие годы. Возмущение ударило под арки: покупатели требовали менять чаши на всех городских весах, носильщики ругали клейма братства, а рыбница теперь размахивала корзиной уже в защиту Маттео. Его имя снова прошло по толпе, но на этот раз люди произносили его как имя человека, который заставил железо дать показания.

— Мое коромысло было равным, — сказал Ансальдо. — Я проверял его перед городской приемкой.

Рина соскребла черный воск с накладки над серединой. Под воском показались два свежих штифта; гоблинка выбила их тонким пробойником и сняла железное седло с коромысла.

Старая ножевая опора открылась под снятой накладкой точно посередине. На нижней стороне съемного седла стояло другое стальное ребро, смещенное влево на половину пальца. Именно этим ребром коромысло опиралось на весовую стойку во время испытания.

Маттео поднял железную пластинку с левой чаши.

— Пластина скрывала обман на пустых весах, — сказал он. — С грузом короткое левое плечо занижало вес товара. После перестановки длинное правое плечо завышало его. Тридцать одна часть против тридцати двух: с каждых тридцати двух либр одна исчезала в пользу того, кто назначал стороны.

Площадь взревела. Человек у арки поднял над головой старую гирю и потребовал проверить ее немедленно, женщины у рынка осыпали Фальдони названиями домашних животных, а молодой весовщик, который прежде изучал голубиные пятна, внезапно стал горячим сторонником независимого следствия. Маттео почувствовал, как ярость толпы проходит мимо него и ударяет в серебряную цепь Ланфранко. Поддержка не грела: те же рты только что смеялись над его отцом, но теперь за спиной стоял весь рынок, и Фальдони впервые посмотрел на выход не как на арку, а как на спасение.

Пагано снял меховую шапочку. Лысина старшего мастера блеснула в свете арки, и братство впервые увидело, что государственная тревога может иметь вполне человеческий затылок.

— Сколько дает ошибка? — спросил Пагано.

— Одна тридцать вторая груза, — сказал Маттео. — Три с лишним процента на каждой операции, если товар всегда кладут на назначенную сторону.

Ланфранко фыркнул. Толстый мастер уже вернул себе голос и теперь собирал из презрения защитную стену.

— Три процента, — сказал он. — Из-за трех процентов вы разбираете братские весы, позорите мастера и поднимаете против нас площадь.

Маттео повернулся к нему. В прежней жизни Максим слышал этот тон после каждой систематической ошибки: один болт, один датчик, один ноль после запятой, один контейнер, который почему-то упал именно на живого человека.

— Через порт за прошлый год прошло восемьдесят две тысячи четыреста грузовых либр товара, который считали на больших весах, — сказал Маттео. — Число лежит в книге пристани, потому что с него брали сбор. Одна тридцать вторая — две тысячи пятьсот семьдесят пять либр исчезнувшего товара.

Мастера перестали шептаться. Маттео взял дощечку и вывел на воске соль, шерсть, зерно, квасцы, железо и пряности по средней объявленной цене, не смешивая дешевую рожь с дорогим перцем.

— Даже по осторожной оценке это сто четырнадцать счетных лир за один год, — сказал он. — Не одна монета из чужого кошеля, а стоимость трех галер, двух городских хлебных запасов или жалованья всей портовой страже. Если ошибка работала против продавца. Если ее разворачивали против покупателя, город терял доверие и следующий груз уходил в другую гавань.

Ансальдо провел рукой по белой бороде. Старый мастер мог простить коллеге плохой винт, трудного ученика и даже чужую печать, но три галеры, потерянные из-за ложного коромысла, затрагивали святую область ремесленного тщеславия.

— Сто четырнадцать лир, — повторила Мона. — Наш общий сундук не видел столько даже в молодости.

— Ваш сундук видел бы, если бы брал долю с ошибки, — сказала Рина.

Пагано ударил молоточком по столу. Бронзовая чаша звякнула резко, голуби вылетели из-под крыши, а мастер Фальдони вздрогнул только глазами.

— Испытание Маттео Боччо принято, — сказал старший мастер. — Весы остаются здесь. Мастер Ланфранко сдает цепь и не касается мер.

Ланфранко снял серебряную цепь. Он положил ее на стол мягко, но металл все равно прозвучал как упавшая должность.

Молодой мастер рядом поднялся. Филиппо Короткая Унция приходился Фальдони племянником, должником и вторым голосом.

— Маттео не был учеником и не служил подмастерьем. Экзамен не дает ему права на ремесло.

Бьянка вышла к столу.

— Братство само допустило его к открытому испытанию. Портовый приемщик с доказанным сроком службы может заменить ученичество экзаменом, если за него поручатся два мастера. Если происхождение важнее испытания, вы должны были выгнать его до первого удара. После победы менять правила поздно.

Пагано поморщился. Старший мастер подтвердил обычай и потребовал двух поручителей.

Бьянка первой поставила на Маттео свое весовое дело и две лиры штрафа. Ансальдо после короткой паузы положил рядом правильную гирю своего отца и объявил, что сегодня предпочтет честного грузчика глупому сыну мастера. Маттео сжал шапку, потому что признание старика легло на место отсутствующего отца тяжелее любой родословной. Братство приняло обоих поручителей без дальнейшего торга.

Пагано сразу велел голосовать. Семь белых бобов победили пять черных; один треснул и попытался проголосовать дважды, но семейной партии уже не помог.

— Братство принимает Маттео Боччо, — сказал Пагано.

Площадь засмеялась. Продавец чеснока объявил белые головки счастливыми, черные бобы подорожали как знак принципиальности, и рынок превратил чужую судьбу в две новые цены.

Маттео положил руку на алтарь и поклялся хранить ровную меру, целую гирю и честную запись. Ансальдо сжал горячий свинец в щипцах, и печать с коромыслом над тремя волнами появилась после короткого хруста, похожего на звук монеты, которая наконец признала хозяина.

— Потеряешь матрицу — скажешь в тот же день, — сказал Ансальдо. — Иначе чужой мешок станет твоим грехом и моим ухом.

— Запишу оба, — ответил Маттео.

Бьянка дождалась, пока мастера уберут гири. Вдова подошла к Маттео, взяла свинцовую печать за шнур и осмотрела оттиск так внимательно, словно искала на нем собственную подпись.

— Теперь вы можете брать комиссию за взвешивание чужих грузов, — сказала она. — И отвечать за каждую бирку своим кошелем, именем и двумя моими лирами.

— Последняя часть придает ремеслу особенную романтику.

— Романтика всегда начинается там, где мужчина еще не прочел обеспечение.

Бьянка отпустила печать. Пальцы коснулись груди Маттео через тунику, задержались на мгновение и вернулись к дощечкам до того, как площадь получила новую версию утра.

Бьянка положила на стол короткую опись «Святой Агаты». Галера ходила вдоль побережья, брала в трюм все, что не убегало при погрузке, и принадлежала вдове лишь наполовину; второй половиной владели три купца, которые спорили о ремонте чаще, чем моряки молились о погоде.

— Галеру оценили утром: тридцать две лиры без груза и надежды на добрый ветер. Я продаю вам одну шестнадцатую долю за две лиры.

Маттео перечитал цифру. Его новый кошель содержал несколько денаро, долю в товариществе, расходы на склад и способность уверенно объяснить другим, почему денег нет.

— Две лиры у меня появятся примерно после канонизации Манно Косого, — сказал он.

— Поэтому рассрочка. Один сольдо сейчас, остаток удерживается из ваших весовых комиссий и доли прибыли.

Бьянка говорила деловым тоном. Только ноготь на большом пальце царапал край пояса, и Маттео понял, что вдова снова рискует не красивым словом, а вещью, которую можно продать другому человеку без тревоги и надежды.

— Одна шестнадцатая палубы? — спросила Рина. — Можно выбрать место подальше от нужника?

— Нельзя, — ответила Бьянка. — Это не место на палубу. Маттео получает не кусок корабля, а одну шестнадцатую чистой прибыли после рейса и обязан внести одну шестнадцатую ремонта, снастей, жалованья, провизии и убытка, если море решит стать пайщиком.

Рина одобрительно кивнула. Гоблинка уважала подарки, внутри которых сразу показывали зубы.

— Почему сейчас? — спросил Маттео.

Бьянка посмотрела на него прямо. Лоджия еще хранила шум экзамена, мастера убирали бобы, Рина слушала без притворного равнодушия, а близость ночи не давала ни одному ответу остаться только деловым.

— Потому что вы получили право отвечать за груз своим именем, — сказала Бьянка. — Потому что «Святой Агате» нужен человек, который понимает порядок погрузки. И потому что я хочу, чтобы у вас была доля в деле, а не только место возле моей кровати.

Маттео медленно выдохнул. Прежний Максим умел принимать повышение, бюджет и новый участок ответственности, но женщина, которая отделяла деловое партнерство от постели именно для того, чтобы сохранить оба, ломала все удобные инструкции.

— Я принимаю, — сказал он. — Но доля остается моей даже после ссоры, а долг не дает вам права решать, где я живу и с кем.

Бьянка подняла брови. Уголок рта дрогнул, однако вдова не спрятала серьезность в улыбке.

— Верно, — сказала она. — А постель не освобождает вас от ремонта мачты.

Маттео отсчитал двенадцать денаро — один счетный сольдо и всю оставшуюся наличность. Бьянка проверила монеты и забрала первый платеж.

Рина заглянула Маттео через плечо.

— Теперь у тебя есть одна шестнадцатая галеры, — сказала она. — Если она утонет, можешь выбрать свою часть воды.

— Выберу верхнюю.

— Уже говоришь как хозяин.

Бьянка свернула пергамент. Вдова перевязала его льняным шнуром, Маттео поставил на узле первую свинцовую печать, и мягкий металл принял знак коромысла над волнами без перекоса.

Ансальдо проверил оттиск. Старый мастер кивнул один раз, а первая сделка оставила Маттео одну шестнадцатую галеры, пустой кошель и право оплачивать одну шестнадцатую каждого каната, который море еще только собиралось порвать.

Серебряная труба зазвучала на площади. Голуби сорвались с крыши второй раз, продавцы прижали кошели, а люди у арок расступились перед герольдом в серо-красном плаще.

Герольд шел под имперским орлом. Два копейщика держали древки вертикально, северный счетчик нес дорожный футляр. Братство уступило лоджию с той быстротой, которую ремесленные свободы обычно проявляли перед двумя копьями и хорошей печатью.

Леоне Вэллути шел из дворца; рядом теснились консулы и соборные каноники, а Фальдони вернулся под дальнюю арку без цепи, но с человеком дома Вэллути возле локтя.

Герольд поднял свиток.

— Сан-Верено должен государю сто двадцать лир в год за свободные весы, свой совет и городские стены. За два года север не получил ни денег, ни доказательства уплаты.

Площадь загудела. Двести сорок лир могли кормить войско или разорить город с одинаковой законностью; торговки схватились за кошели, а пекарь у арки быстро пересчитал детей. Бьянка побледнела. Новая дань означала закрытые печи, заложенные дома и второй голод, который придет уже не с огнем, а с государевой печатью.

— За сорок дней город предъявляет две подлинные расписки и открывает счетные книги, — сказал герольд. — Государь также требует права вручить избранному епископу земли, кольцо и посох.

Каноник собора шагнул вперед. Нижняя губа священника дрожала от ярости.

— Епископа избрал капитул. Пастырский посох не продается вместе с дорожной пошлиной.

— Душу выбирает церковь, — сухо ответил северный счетчик. — Земли и доходы вручает государь.

Леоне поднял ладонь. Богатый человек остановил спор тем спокойствием, которое можно позволить себе, пока остальные еще не знают, кто виноват.

— Сан-Верено платил исправно. Дом Вэллути собирал серебро и отправлял его северной дорогой.

— На севере серебра нет, — сказал герольд. — Расписок тоже.

Леоне показал две городские копии. Северянин взглянул на них и вернул: копия доказывала лишь то, что перед дорогой кто-то видел оригинал, но ничего не говорила о судьбе серебра после ворот.

Маттео смотрел на Леоне Вэллути. Лицо банкира не дрогнуло; золотая чешуя могла почувствовать массу его перстня, но не ложь и не двести сорок лир, которые не имели общего каната с совестью.

— Кто видел отправку? — тихо спросил Маттео.

— Люди Вэллути, городской казначей и нанятые ими возчики, — ответила Бьянка. — Двадцать лет этого всем хватало. Надежная привычка особенно удобна тому, кто однажды решит ею воспользоваться.

Рина прищурилась. Замок можно было открыть, весы — разобрать, а исчезнувший груз сопротивлялся ножам лучше железа.

Леоне попросил отсрочку до осенней ярмарки. Герольд оставил прежний срок: сорок дней, затем северный судья войдет в городские счета вместе с копейщиками.

Каноники заговорили о посохе, купцы — о серебре, а площадь разделилась на защитников церкви, Империи и собственного желания не платить еще раз.

Взгляд Леоне упал на разобранное коромысло и цепь Фальдони.

— Что случилось с мастером?

Пагано назвал ложную опору, неравные плечи и отстранение. Леоне посмотрел на Маттео с улыбкой человека, который увидел новый товар и пока не решил, купить его или сжечь склад.

— Поздравляю с печатью, мессер Боччо. Город нуждается в точных людях, особенно когда север считает наши долги.

— Точным людям нужны подлинники.

Бьянка коснулась его локтя. Жест напомнил, что обвинение без груза, пути и свидетеля похоже на весы без второй чаши.

Янтарный камень в перстне Леоне повернулся внутрь ладони.

— Мы их найдем. А пока советую взвешивать шерсть: политика плохо помещается на чаше.

— Зато серебро помещается отлично.

Герольд опустил свиток. Серебряная труба снова прозвучала, процессия ушла к городскому дворцу, а площадь двинулась следом, потому что жителям Сан-Верено требовалось немедленно узнать, кто украл дань, кто продал епископа и насколько после этого подорожает чеснок.

Маттео забрал матрицу и договор. Новая свинцовая печать тянула пояс непривычно мало, одна шестнадцатая галеры не весила ничего, а рассрочка Бьянке не ощущалась чешуей, хотя спина уже готовилась нести ее много месяцев.

Бьянка вышла с ним на площадь. Вдова шла молча до рыбного ряда, где торговки смывали кровь с досок, мальчики собирали капустные листья, а городской глашатай повторял имперское требование с ошибкой в сорок лир и одним лишним епископом.

— Вы ответили Леоне слишком прямо, — сказала Бьянка.

— Он знает, что подлинников нет.

— Он знает и то, что вы это заметили. Между знанием и доказательством лежит дорога, на которой люди Вэллути уже покупали мельницы, постоялые дворы и арбалетчиков.

Маттео коснулся футляра с договором. Пергамент шуршал под рукой, и ему впервые пришло в голову, что доля в галере делает человека не только богаче, но и удобнее для выкупа, шантажа и красивого некролога.

— Я не стану молчать, — сказал он.

— Я не прошу молчать. Я прошу не путать смелость с бесплатной доставкой врагу списка ваших мыслей.

Бьянка поправила его новую печать на поясе. Вдова задержала ладонь у пряжки, посмотрела на Маттео снизу вверх и улыбнулась устало.

— Сегодня вы стали мастером, должником и судовладельцем, — сказала она. — До ужина постарайтесь больше никуда не вступать.

— В епископы не успею.

— После утреннего голосования я не уверена.

Рина догнала их возле канатного ряда. Гоблинка несла бронзовый замок, старый кусок синей тесьмы и половину пирога с луком, которую купила на деньги неизвестного происхождения.

— Железный замок на твоей двери еще хорош, — сказала она Маттео. — Но у нового есть внутренний рычаг. Сегодня поставлю.

— Старый ты сделала неделю назад.

— Поэтому я знаю его недостатки лучше любого вора. Грузчику хватало одного ключа, а мастер с городской печатью уже привлекает людей, которые приходят не за одеялом.

Бьянка посмотрела на бронзовую коробку в руках Рины, затем на саму гоблинку. Выражение лица вдовы стало внимательнее.

— Очень надежная вещь, — сказала Бьянка. — Особенно снаружи.

— Изнутри есть рычаг, — ответила Рина. — Я не строю человеческие браки.

Маттео взял у нее пирог. Лук был сладким, тесто жестким, а спор уже получил дверной проем, инструмент и двух мастеров, поэтому пища оставалась единственной нейтральной стороной.

Вечер опустился на порт вместе с дымом очагов. Колокола ударили вечерню, лавки закрыли ставни, носильщики докатили последние бочки под навесы, а слух о весовщике без предков успел обзавестись восемью мешками краденого серебра, пятью утопленными мастерами и женитьбой на Бьянке прямо под имперской печатью.

Маттео пересек двор большого склада и отпер свою комнату в низкой пристройке у дальней стены. Неровный известняк держал плоский кирпич, бывшая корабельная мачта — крышу, а обрубленная мраморная надпись — порог; внутри стояли трехногий стол, сундук под узким окном, умывальный кувшин и тюфяк у сухой стены.

Очажная саламандра высунула золотую морду из-под камня, оценила бронзовый замок и утащила в угли хлебную крошку.

Рина сняла железный корпус, который сама поставила неделю назад. Гоблинка сохранила крепкие проушины и деревянные нагели, подогнала к ним бронзовый замок с внутренним рычагом и объявила прежнюю работу честной, но недостаточно честолюбивой.

Маттео держал масляную лампу. Свет бегал по медным серьгам Рины, золотил острые скулы и ложился на пальцы, которые управлялись с железом увереннее, чем он с сегодняшними победами.

— Подарок, — сказала Рина. — За печать. Ключ один у тебя, второй у меня, третий я еще не сделала.

— Почему второй у тебя?

— Чтобы проверить первый, если потеряешь. И чтобы дверь не слишком гордилась владельцем.

Рина закрыла замок снаружи, открыла изнутри и заставила Маттео повторить трижды. Механизм ходил мягко, рычаг не цеплял дерево, ключ поворачивался на пол-оборота, а старая дверь рядом с ним выглядела бедным родственником хорошей крепости.

Бьянка появилась во дворе без слуги. Вдова принесла копию договора о доле, маленький кошель на дорожные расходы и две чаши пряного вина, которое явно рассчитывало застать более простой вечер.

— Я пришла отдать ваш экземпляр, — сказала она. — И увидеть комнату, где новый судовладелец хранит имущество стоимостью в один сундук и половину простыни.

Рина повернула ключ. Гоблинка открыла дверь шире и поклонилась с чрезмерной вежливостью.

— Входите, синьора поручительница. Замок уже защищает вашу долю риска.

Бьянка переступила мраморный порог. Ее взгляд прошел по очагу, тазу, тюфяку, сундуку и одному табурету, затем остановился на втором ключе в пальцах Рины.

— Мастер оставляет себе ключ от подарка? — спросила Бьянка.

— Хороший мастер оставляет способ исправить владельца.

— У владельца сегодня много исправителей.

Маттео закрыл дверь изнутри. Рычаг сработал без скрипа, и тесная комната сразу превратилась в помещение, где любая пауза становилась общей собственностью.

Рина положила ключ ему на ладонь. Гоблинка не отступила, пальцы остались поверх его пальцев, а медный зуб блеснул в улыбке.

— Замок испытан, — сказала она. — Остался тюфяк. Я требую проверить, шуршит ли он под правильной нагрузкой.

Бьянка поставила чаши на стол. Вдова сделала это очень ровно, но вино качнулось до края.

— Постель выдержала прошлую ночь, — сказала она. — Правда, другая.

Рина посмотрела на чистую рубаху Маттео, которую он уже сменил, но которую порт помнил лучше хозяина. Гоблинка кивнула, будто получила техническую запись от ненадежного испытателя.

— Значит, нужен независимый осмотр.

Маттео почувствовал, как прежний Максим тянется к самому плохому инструменту своей жизни — расписанию. Он мог предложить отдельные вечера, равные часы, честную очередь и тем за одну минуту превратить двух взрослых женщин в участки погрузки.

Память вернула последний разговор прежних отношений. Женщина тогда спросила, нужен ли он ей или просто удобно вписана в его неделю, а Максим ответил про загрузку на работе, отпуск через месяц и хороший ресторан в пятницу; через два дня у него осталось свободное окно, которым он так и не научился пользоваться.

Маттео убрал ключ в кошель. Он встал между тюфяком и столом, но не между женщинами, потому что последнее место уже занимали их страхи.

— Я не буду назначать очередь, — сказал он. — И не скажу Рине, что ночь с Бьянкой делает ее менее важной. Бьянке не скажу, что один общий завтрак отменил право бояться снова стать приложением к мужчине и его делам.

Рина перестала улыбаться. Гоблинка скрестила руки, медные браслеты легли один на другой, а взгляд стал прямым и настороженным.

— Красиво, — сказала она. — Что ты скажешь себе?

— Что я хочу вас обеих и не знаю, как сделать это без боли. Что не стану обещать одинаковые чувства, одинаковые ночи или вечность, потому что такой груз не проверил и не имею права ставить печать.

Бьянка опустилась на табурет. Вдова взяла одну чашу, но не пила, а грела ладони о теплый металл.

— Очень точное признание, — сказала она. — В нем отсутствует решение.

— Решение нельзя купить обещанием, которое я нарушу при первой дороге. Я могу говорить правду до слухов, спрашивать, а не распоряжаться, и не связывать деньги с близостью.

Рина села на край тюфяка. Солома громко зашуршала, и гоблинка подняла палец с видом мастера, который получил первое полезное показание.

— Левый шов, — сказала она. — Уже расползается.

Бьянка рассмеялась вопреки себе. Смех вышел тихим, напряжение отступило на полшага, а Маттео понял, что иногда хорошая разность потенциалов питает не пожар, а маленькую лампу.

Рина похлопала по месту рядом. Гоблинка посмотрела на Бьянку, затем на Маттео и снова вернула насмешку, но уже без прежнего острия.

— Я не прошу вечность, — сказала она. — Сегодня достаточно трех прыжков на тюфяке и честного заключения.

— В одежде, — сказала Бьянка.

— Это ухудшает точность.

— Зато улучшает независимость испытания.

Маттео поднял обе ладони. Новая печать качнулась на поясе, золотая чешуя нагрелась под повязкой, а все ремесла дня оказались бесполезны перед двумя женщинами, которые наконец начали договариваться без его руководства.

— Тюфяк проверим втроем и в одежде, — сказал он. — Потом выпьем вино. Дальше каждый скажет, чего хочет сегодня, без торгов вместо другого человека.

Бьянка прищурилась. Вдова явно собиралась спросить, почему новый мастер уже распоряжается порядком испытания, а Рина приготовилась возразить против ограничения нагрузки.

Арбалетный болт пробил ставню.

Дерево треснуло возле лампы. Болт пролетел над столом, врезался в дверь и задрожал в ладони от нового замка; пламя качнулось, вино выплеснулось, Рина упала на пол с ножом в руке, а Бьянка одним движением закрыла свет плащом.

Маттео бросился к окну. Золотая чешуя почувствовала массу железного наконечника, напряжение древка и ничего за пределами комнаты; стрелок уже исчез в темной галерее напротив, где белье хлопало на веревке, как белые руки дурного свидетеля.

Рина выдернула болт из двери. К древку была привязана узкая алая лента, мокрая от крови, а на ткани темнел вышитый серебром горный волк дома д’Альбано.

Бьянка подняла маленький пергамент. Вдова развернула записку у прикрытой лампы, прочла две строки и передала Маттео без единого слова.

Пергамент просил весовщика без предков прийти к северным воротам до полуночи. Таинственная госпожа обещала железо, войну и смерть посланника, если Маттео опоздает хотя бы на один удар колокола.

Северный колокол ударил первый раз.

Глава 13. Дама в кольчуге

Алая лента капала кровью на пол с той аккуратностью, которой обычно отличаются только счеты и свежие раны. Каждая капля ложилась возле ножки стола, а северный колокол тем временем бил так важно, словно лично назначил покойника и теперь требовал его предъявить.

Маттео перечитал записку при закрытой лампе. Пергамент называл северные ворота, полночь и железо, но не сообщал, следует ли весовщику взять с собой охрану, завещание или хотя бы сухой плащ.

Рина осмотрела арбалетный болт от наконечника до оперения. Древко пахло дождем, кровь на ленте еще не успела потемнеть, а серебряный горный волк был вышит не украшения ради: такие ленты привязывали к посольским футлярам дома д’Альбано.

— Стрелок целился не в нас, — сказала гоблинка. — Стрелок целился в дверь и знал, что новый замок не даст болту уйти во двор. Это почти вежливость, если забыть о дыре в ставне.

Бьянка подняла плащ с лампы. Вдова потрогала пальцем край пробоины, посмотрела на противоположную галерею и сразу перестала быть женщиной с двумя чашами пряного вина; перед Маттео снова стояла хозяйка складов, которая оценивала ущерб раньше испуга.

— До северных ворот отсюда двенадцать минут быстрым шагом, — сказала Бьянка. — За восемь минут убийца успеет скрыться, за четыре городская стража успеет объяснить, почему не может его искать.

— Я пойду по крышам, — ответила Рина. Гоблинка уже сунула болт за пояс и проверила ножи, словно крыши Сан-Верено составляли обычную часть ее мастерской.

Маттео надел кожаные наручи и взял весовой крюк. Короткого меча у него еще не было, зато крюк числился инструментом, не требовал благородных предков и однажды уже объяснял людям, куда именно им не следовало падать.

— Бьянка, поднимите своих людей и пошлите к воротам городского нотариуса, — сказал он. — Если там действительно мертв посланник, утром каждый консул попытается дать ему удобную биографию.

Бьянка затянула пояс. Вдова не возразила против приказного тона только потому, что уже отдавала те же распоряжения мысленно и нашла их удовлетворительными.

— Арнальдо приведет Лоренцо Сухую Кожу, — сказала она. — Вы не трогаете письмо, печати и тело без свидетелей. И не уходите с таинственной госпожой в неизвестность только потому, что она вышила на угрозе красивого волка.

— Я постараюсь сначала узнать цену железа.

— Вот этого я как раз боюсь.

Рина откинула ставню на целой стороне окна. Гоблинка выскользнула на узкий карниз, подтянулась к краю кровли и исчезла над черепицей так быстро, что кровельная кошка уступила ей дорогу без обычного городского спора.

Маттео выбежал на улицу вместе с Бьянкой. Ночной Сан-Верено еще не спал: пекари несли хворост к утренним печам, красильщики сливали в канаву воду цвета больной сливы, а караульные возле дворца проверяли у прохожих не лица, а способность заплатить за отсутствие подозрений.

Бьянка свернула к своему дому. Вдова подняла с постели двух приказчиков, трех складских стражей и мальчишку-посыльного одним тихим перечислением имен; Маттео продолжил путь к северу с Федериго Козьей Бородой, ночным привратным сержантом, которого они выдернули из винной лавки по дороге.

Федериго бежал рядом и застегивал ремень кольчуги. Сержант имел седую бороду, круглое брюхо и редкий дар выглядеть честным всякий раз, когда поблизости находился человек, способный это оплатить.

— Северные ворота закрылись после третьего вечернего колокола, — сказал Федериго. — Никого с горной дороги не впускали. Я бы знал.

— Вы дежурили в винной лавке.

— Я наблюдал за настроением квартала. Настроение было кислым и разбавленным водой.

Улица полезла вверх между башенными домами. Деревянные галереи почти сходились над головой, белье задевало Маттео по лицу, а одна хозяйка вылила ночную воду ровно в тот миг, когда Федериго объяснял преимущества городской службы перед случайностью.

Северная площадь открылась после поворота. Рыночные навесы стояли темными скелетами, закрытые лавки пахли капустой, кожей и вчерашней рыбой, а над двумя створками ворот горела одна масляная чаша, экономная до мрака.

Ворота держали ночь с помощью дубовых створок, поперечной балки и четырех сонных людей. Наружная башня соединялась с внутренней коротким каменным горлом; между ними лежал запертый двор, где таможенник мог осмотреть повозку, а лучники сверху — исправить результат осмотра.

Телега стояла под внутренней аркой. Два низких колеса увязли в грязи, серый мул опустил голову, а поперек железных слитков лежал человек в темном плаще, которому уже не требовались ни въездная пошлина, ни постоялый двор.

Оруженосец сидел на передке. Короткая коричневая котта открывала сапоги в дорожной глине, капюшон скрывал волосы, а рука лежала на рукояти меча без той жеманной небрежности, которой юноши обычно сообщают миру о первом оружии.

— Маттео Боччо? — спросил оруженосец. Голос оказался низким, усталым и женским ровно настолько, чтобы Федериго сразу выпрямился и вспомнил о службе.

— Он самый, — ответил Маттео. — Кто стрелял в мою ставню?

— Человек, которому я дала два денаро и приказала попасть в дверь. Судя по вашему лицу, он заработал оба.

Черепица царапнула камень над аркой. Рина спрыгнула с низкой кровли, а следом съехал тощий арбалетчик, которого гоблинка держала за пояс с хозяйственной строгостью.

— Этот? — спросила Рина.

— Он, — ответила Изабелла. — Я заплатила за дверь, не за погоню по шести крышам.

Арбалетчик показал один оставшийся денаро. Первый Рина уже изъяла за разбитую черепицу, второй велела отдать плотнику за ставню, после чего повела честного наемного вестника обратно к складу: до починки окна освобождение не считалось.

Оруженосец спрыгнул с передка. Приземление вышло мягким, котта распахнулась, и в свете чаши под шерстью блеснули мелкие железные кольца на стеганой подкладке.

Женщина сняла капюшон. Темные волосы были стянуты на затылке и спрятаны под полотняным чепцом, лицо носило дорожную пыль, на правой скуле темнела царапина, а серые глаза смотрели так прямо, будто перед ними стоял не мужчина, а еще одни ворота.

— Изабелла д’Альбано, — сказала она. — Дочь маркграфа Альберто, сестра нынешнего маркграфа и, по мнению трех моих кузенов, досадная ошибка наследственного права.

Маттео поклонился. Молодое тело помнило, как кланяться знатной даме, но Максим внутри предпочел бы каску, акт приема груза и человека, который не посылает сообщения через чужие ставни.

— В записке говорилось о смерти посланника, — сказал он. — Посланник перед нами?

— Мессер Томмазо Ровере, мой поверенный по железным поставкам. Болт вошел под лопатку за милю до ворот, и до арки он дожил только потому, что был упрямее священника перед сбором пожертвований.

Изабелла откинула край плаща с мертвого. Мужчина лет сорока лежал лицом к небу, темная борода слиплась у рта, а под правой рукой застыл кожаный футляр, привязанный ремнем к запястью.

Маттео остановил Федериго ладонью. Сержант уже потянулся к футляру с профессиональным желанием первым найти то, что позднее придется описывать как отсутствующее.

— Никто не трогает тело до нотариуса, — сказал Маттео. — Кто впустил телегу после закрытия?

Привратник Баччо поднял факел. Молодой страж имел прыщ на носу, копье длиннее опыта и лицо человека, который за одну ночь получил слишком много будущих показаний.

— Оруженосец постучал старой дорожной формулой Альбано, — сказал Баччо. — Показал половину посольской бирки и велел открыть малую створку. Мы открыли, мессер Томмазо сказал «Вэллути», потом умер.

— Он сказал только фамилию? — спросил Маттео.

— Еще сказал «не отдавай письмо». Потом сказал что-то про мула, но мул не признался.

Изабелла погладила серого зверя по морде. Мул открыл один глаз и подтвердил молчание с достоинством старого вассала.

— Убийцы шли за нами от придорожной часовни, — сказала она. — Двоих я сбила со следа у виноградных террас. Третий стрелял, а потом не подошел проверить Томмазо, потому что увидел мой меч.

Маттео осмотрел телегу с расстояния. На досках лежали двенадцать коротких железных слитков неправильной формы, каждый нес ударное клеймо горного волка; между ними стоял окованный ларец, а ременная петля на крышке была перерезана почти до половины.

Золотая чешуя почувствовала массу железа как ровный темный ряд. Один слиток у левого борта оказался заметно тяжелее прочих, а под ларцом скрывалась пустота в настиле.

— Товар не трогали? — спросил Маттео.

— Один человек полез на телегу, когда Томмазо упал, — ответила Изабелла. — Он потянулся не к железу, а к футляру и ларцу. Я отрубила ему два пальца, после чего наш спор потерял тонкость.

Федериго посмотрел на ее меч. Клинок оставался в ножнах, но нижний край котты был испачкан кровью, и сержант решил обращаться к даме с уважением, которое городская стража обычно приберегала для вооруженных свидетелей.

Нотариус появился после второго удара полуночного колокола. Лоренцо Сухая Кожа приехал верхом на чужом осле, держал дощечки под коттой и первым делом потребовал записать, что город выдал ему животное без седельной подушки.

— Подушка не относится к убийству, — сказал Маттео.

— Убийство закончено, а седалище еще служит городу, — ответил Лоренцо и все же начал с тела.

Лекарь подтвердил смерть Томмазо. Лоренцо опечатал футляр знаками стражи, Альбано и нового весовщика, затем вскрыл его при свидетелях; внутри лежали полномочия поверенного, условия поставки и письмо под зеленым воском.

Альбано предлагал две сотни слитков до зимы и еще четыре весной по чистой массе у рудничного двора. Прямой путь отдавал городским кузницам железо без склада Вэллути между рудником и гаванью.

— Дом Вэллути держит прежний договор? — спросил Маттео.

— Покупает у нас дешево и продает вам дорого после собственной меры, — ответила Изабелла. — Мой брат хочет прямую поставку. Я хочу узнать, способны ли ваши склады принять ее без пожара и молитвы о честном приказчике.

Зеленое письмо обещало Альбано потерю авансов, постоя и доступа к соляному рынку, если Томмазо подпишет договор с «новыми людьми гавани». Бьянка вошла под арку прежде, чем Лоренцо закончил строку, и узнала руку Оттавио Мальвецци, старшего писца железного ряда Вэллути.

Изабелла оглядела вдову с головы до ног. Дама в кольчуге увидела хорошую ткань, дорожный плащ поверх домашней одежды и руку Маттео, которая невольно легла ближе к Бьянке; серые глаза отметили все, но рот пока сохранил деловую дисциплину.

— Синьора Спинола? — спросила она.

— Половина галеры, два склада и человек, чью ставню вы только что пробили, — ответила Бьянка. — Последняя доля принадлежит ему самому, хотя город спорит.

Маттео кашлянул. Лоренцо принял кашель за требование продолжить опись и тем спас разговор от слишком раннего знакомства.

Стражники завернули Томмазо в плащ. Маттео проверил двенадцать слитков, нашел под ларцом тайник с запасной печатью и дорожным серебром и записал действительную массу груза.

— Вы чувствуете вес рукой? — спросила Изабелла.

— Давление и центр тяжести, — ответил Маттео. — Договор все равно получит весы, гири и свидетелей.

Изабелла кивнула. Горы знали достаточно людей, которые называли чудом удобный способ не показывать счета.

Рассвет посеребрил верхушки башен раньше окончания описи. У ворот запели петухи, монастырский колокол позвал к первой службе, а рыночные торговцы начали занимать места вокруг повозки, словно мертвый посланник и железный договор составляли редкий вид утренней скидки.

Федериго предложил провести телегу к башенному дому Альбано по задним улицам. Сержант назвал путь через кожевенный квартал безопасным, но Бьянка напомнила, что там узкая арка, две сточные канавы и братство свинопасов, которое не уступает дорогу даже епископу без письменного прошения.

Маттео выбрал прямой проход через северную площадь. Рынок только разворачивался, людской поток еще не стал плотным, а открытая дорога давала меньше слепых поворотов; решение казалось разумным ровно до той минуты, когда разумные решения обычно встречают людей с оружием.

— Я пойду рядом с телегой, — сказал Федериго. — Четверо стражников замкнут сзади. Синьора д’Альбано сядет под плащ и не будет привлекать внимания.

— Я привлекаю внимание лучше мечом, — ответила Изабелла. Женщина натянула капюшон, но на передок не села.

Маттео не предложил ей спрятаться. Он показал стражникам интервалы, назначил Арнальдо к ларцу и велел держать левую сторону свободной для отхода, а Изабелле только сообщил, где окажется меньше прохожих, если снова придется вытаскивать меч.

Изабелла посмотрела на него с коротким любопытством. Знатные мужчины обычно защищали ее тремя способами: запирали в башне, отдавали бессмысленный приказ или лезли перед мечом, чтобы потом долго рассказывать о царапине.

Рынок проснулся сразу на всех языках. Крестьяне выгружали капусту, репу, лук и связки чеснока, мясники развешивали туши под холщовыми навесами, горшечники выставляли кувшины прямо в проход, а сборщик места уже успел взять плату с лавки, которой еще не было.

Телега вошла на площадь возле фонтана. Вода текла из бронзовой львиной пасти в потертый каменный бассейн, женщины спорили за первый кувшин, а мальчишка продавал вчерашние новости как сегодняшние по два медяка за три выдумки.

Маттео заметил убийц по пустым рукам. Пятеро мужчин шли среди покупателей без корзин, мер и товара, двое держались у мясного ряда, один стоял возле капустного прилавка, а еще двое двигались к ларцу с разных сторон, не глядя на железо.

Память Максима вернула терминал в день забастовки так ясно, что запах капусты на миг стал запахом мокрого асфальта. Тогда толпа водителей хлынула к одному открытому шлагбауму, охрана закрыла второй выход, и человек упал между бамперами только потому, что никто не подумал оставить потоку запасной путь.

Маттео увидел нынешние направления. Женщины с кувшинами текли от фонтана к южной улице, крестьяне несли корзины к навесам, мясники двигали тушу поперек прохода, а за капустой оставался узкий переулок, который убийцы выбрали для отхода.

— Федериго, левый край к фонтану! — крикнул Маттео. — Арнальдо, ларец под телегу. Изабелла, справа трое!

Изабелла выдернула меч. Клинок вышел легко, но рука сразу приняла настоящий вес железа, кольчуга под коттой зазвенела, а первый убийца уже отбросил плащ и поднял короткий арбалет.

Маттео ударил весовым крюком по ноге капустного прилавка. Деревянная подпорка выскочила, стол накренился, и четыре десятка кочанов покатились на площадь с зеленой убежденностью городской реформы.

Торговка Бенедетта завопила раньше арбалета. Покупатели шарахнулись от капусты, поток возле фонтана свернул в свободный южный проход, а двое убийц у мясного ряда оказались отделены от телеги женщинами, которые спасали кувшины с большей яростью, чем собственных мужей.

Арбалетчик выстрелил. Болт прошел над плечом Изабеллы и ударил в ларец, который Арнальдо не успел спрятать целиком.

Изабелла сблизилась с ним прежде второго взвода. Меч ударил плашмя по лицу, арбалет упал, а обратный рез встретил нож другого человека и соскользнул по лезвию с сухим железным визгом.

Маттео потянул за веревку, которой железо было связано поперек телеги. Конец прошел через заднее кольцо, петля упала под ноги нападавшему возле ларца, и весовой крюк захватил свободную часть.

— Назад от телеги! — крикнул Маттео. Голос прорезал шум не громкостью, а определенностью места, куда людям следовало двигаться.

Стражники толкнули толпу к фонтану щитами. Федериго не пытался построить красивую линию, а открыл южный выход и приказал торговцам уходить туда; свободный коридор втянул людей, и давка начала распускаться вместо того, чтобы уплотняться у ворот.

Убийца наступил в веревочную петлю. Маттео выбрал конец, петля затянулась у щиколотки, и человек упал коленом на капусту с таким звуком, будто овощ официально поступил на военную службу.

Мул ударил следующего. Серый зверь терпел ночь, труп, железо и городскую опись, но человек с ножом возле морды исчерпал его гражданское терпение; заднее копыто попало в грудь, и нападавший отлетел к бассейну.

Изабелла держала двоих. Кольчуга принимала скользящие удары на клепаные кольца, стеганая подкладка смягчала толчки, но меч уже тянул плечо, и каждый новый взмах стоил ей заметно дороже первого.

Маттео не полез перед ее клинком. Он обошел телегу, зацепил крюком пояс человека слева и дернул его туда, где центр тяжести уже уходил после выпада.

Чешуя показала движение тела раньше взгляда. Нападавший шагнул слишком широко, Маттео снял боковую опору коротким рывком, и человек рухнул под ноги товарищу.

Изабелла воспользовалась падением. Ее меч описал короткую дугу, пробил плечо верхнего, а рукоять ударила нижнего в висок; ни один наставник не похвалил бы красоту, зато оба противника перестали двигаться одновременно.

Арнальдо полз под телегой с ларцом. Приказчик одной рукой прижимал печати, другой тащил свою котту из-под колеса и ругал благородное железо за полное отсутствие уважения к бухгалтерии.

Шестой убийца вышел из овощного переулка. Маттео не заметил его среди носильщиков, пока человек не бросился прямо к Изабелле с длинным ножом, а Бенедетта не запустила ему в голову собственную меру.

Деревянный модий ударил по уху. Убийца качнулся, Изабелла развернулась и встретила его плечом, но меч опоздал; нож скользнул по кольчуге под ребрами, кольца выдержали, а сила удара сбила женщину к колесу.

Маттео бросил крюк на землю. Он схватил убийцу за запястье обеими руками, получил локтем в рот и почувствовал вкус крови, но не попытался победить силой.

Тело нападавшего подалось вперед. Маттео шагнул в сторону, направил руку мимо себя и накинул короткий конец на локоть; веревка связала человека с тележным оглоблем, натянулась, и физический мир наконец разрешил золотой чешуе вмешаться.

Маттео коснулся каната левой ладонью. Он передал несколько либр веса оглоблю на три удара сердца, рука убийцы потяжелела и ушла вниз, а нож выпал между колесами.

Боль обожгла чешую. Маттео отпустил перенос прежде, чем деревянное оглобло треснуло, ударил противника лбом в нос и повалил на спину.

Изабелла поднялась у колеса. Женщина ударила плоской стороной меча по пальцам пленника, когда тот потянулся за вторым ножом, и наступила сапогом ему на грудь.

— Этого живым, — сказал Маттео. Кровь текла у него из разбитой губы, поэтому слова прозвучали менее убедительно, чем сапог Изабеллы.

— Тогда пусть перестанет шевелиться, — ответила она. Дама надавила каблуком, и пленник неожиданно проникся преимуществами городского суда.

Площадь стихала отдельными островками. Один убийца лежал у фонтана со сломанной грудью после мула, двое не дышали возле мясного ряда, четвертый стонал с рассеченным плечом, пятый пытался выползти из капусты, а шестой оставался под сапогом Изабеллы и копил сведения.

Федериго собрал стражников. Сержант велел связать живых, отодвинуть оружие и закрыть северный переулок, но люди уже снова стекались к месту боя с тем добросовестным любопытством, которое превращает каждого горожанина в позднего свидетеля.

Маттео увидел ребенка возле бассейна. Маленький мальчик лежал между разбитыми кувшинами, мать кричала над ним, а толпа, которая избежала давки у телеги, теперь собиралась устроить вторую вокруг одного тела.

Память Максима вернула курсы первой помощи после аварии на складе. Инструктор говорил спокойно, манекен не плакал, пол был ровным, а вокруг не катались капустные кочаны, но порядок оставался тем же: остановить опасность, проверить дыхание, не позволить сорока добрым людям одновременно спасать шею.

— Все на два шага назад! — приказал Маттео. — Федериго, сделайте круг щитами. Мать остается, остальные дают воздух.

Мать схватила мальчика под плечи. Маттео остановил ее руку, опустился рядом и велел не поднимать ребенка, пока не станет ясно, дышит ли он и не сломана ли шея.

Мальчик вдохнул с хрипом. На лбу росла шишка, левая рука двигалась, ноги тоже, а под затылком не было крови; Маттео осторожно удержал голову прямо и послал за лекарем, не изображая врача там, где заканчивалась его наука.

— Он жив? — спросила мать. Женщина кусала край покрывала и смотрела на Маттео так, словно ответ мог изменить устройство мира.

— Он дышит и двигает ногами, — сказал Маттео. — Это хорошо. Лекарь скажет остальное, а мы не станем вредить ему из любви.

Пьетро Гусиный Жир прибежал от ворот с сумкой. Лекарь проверил зрачки, ощупал голову и велел перенести мальчика на снятой лавочной доске, удерживая шею между свернутыми плащами.

Маттео организовал носилки и проход. Стражники отвели людей, торговки подняли разбитые кувшины, а Бенедетта сама выбрала четырех носильщиков, потому что после удара мерой считала себя участницей военного совета.

Изабелла подошла, когда ребенка унесли. Чужая кровь темнела у нее на щеке, короткая котта была разрезана под ребрами, а сквозь дыру виднелись клепаные кольца, расплющенные одним ударом.

— Вы не приказали мне отойти, — сказала она. Женщина вытерла меч пучком соломы и посмотрела на Маттео поверх клинка.

— Вы лучше меня знали, где стоять с мечом.

— Большинство мужчин узнает это только после того, как я кладу их на землю.

Маттео потрогал разбитую губу. Рынок плыл перед глазами от усталости, но в серых глазах Изабеллы уже появилось то опасное веселье, которое обычно требует нового доказательства.

— Сегодня очередь до меня не дошла, — сказал он.

— Дойдет.

Лоренцо прибыл на площадь второй раз и на том же осле. Нотариус увидел три тела, связанных людей и капусту под копытами, после чего потребовал отдельную плату за повторное начало рабочего дня.

Бьянка пришла с капитаном Орсо Длинным Подбородком. Оружие наемников не имело гербов, зато кошель пленного держал двенадцать одинаково обрезанных денаро, а сапог — половину свинцовой бирки с числом двадцать семь и черной башней западных складов Вэллути.

— Склад держит железный приказчик Леоне, — сказала Бьянка. — Но бирку могли украсть или подбросить.

Изабелла положила руку на меч. Маттео показал на пленного и ответил, что сперва человек назовет руки, которые выдали ему серебро.

Орсо повел наемника в караульню, но Бенедетта загородила капитану путь. Торговка потребовала возмещения за сорок три капустных кочана, одну подпорку, меру с вмятиной и военное использование овощного места.

— Прилавок опрокинул Боччо, — сказал Орсо.

— Боччо спас площадь, — ответила Бенедетта. — Город спасал ее моей капустой. Пусть город платит по цене хорошей капусты, а не той, что лежит под убийцей.

Бьянка купила весь ущерб одним сольдо и распиской на разницу. Целые кочаны ушли стражевой кухне, поврежденные — приюту, а тот, который остановил человека в петле, Бенедетта оставила как семейную реликвию.

Караульня стояла внутри северной башни. Нижняя комната пахла мокрой шерстью, луком и кровью; узкие бойницы давали света меньше, чем капитан давал прямых ответов.

Пленного звали Лапо Черный Ремень. Наемник сел перед кошелем, биркой и перерезанным ремнем ларца с убеждением, что грамотность придумали исключительно для ухудшения наказания.

— Обычный грабеж, — сказал Лапо. — Девушка была в кольчуге. Мы хотели кольчугу.

Изабелла скрестила руки. Кольца под коттой зашуршали, и Лапо понял, что самая дорогая часть доспеха находится внутри.

— Вы резали ремень ларца, — сказал Маттео. — Железо и кошель остались на телеге. Вам были нужны женщина, письмо и печати.

Орсо открыл малую книгу наказаний. Капитан предложил Лапо выбор между колесом за покушение на посла и веслом на галере за разбой с названным посредником.

Разница между колесом и веслом оказалась достаточно материальной. Лапо признал, что половину платы получил вчера, а вторую должен был забрать по бирке у задней двери старого соляного двора.

— Кто говорил с тобой? — спросила Бьянка.

— Серафино Гвоздь. Рыжая борода в две косицы, на левой руке нет мизинца. Он велел убить госпожу, взять письмо и печати, а железо оставить.

Лоренцо записал имя, склад и задачу. Орсо послал восемь стражников к двору номер двадцать семь, чтобы Серафино не успел стать отсутствующим по уважительной причине.

Бьянка посмотрела на зеленое письмо и показание Лапо. Прямой договор лишал Вэллути наценки и власти над горной мерой; убийство Томмазо должно было оставить Альбано без поверенного, а город — с железом, которое прежний посредник объявил бы спорным.

Стражники вернулись к полудню без Серафино. Приказчик покинул склад час назад, унес книги и оставил в бондарном подвале обрезки серебра, половины свинцовых бирок и плащ с дорожной пылью.

Изабелла потребовала коня. Орсо сообщил, что все ворота уже получили приметы беглеца, но не предложил гарантии результата.

— Ваши люди ищут его так же, как ночью искали стрелка? — спросила Изабелла.

— Теперь у нас есть имя, — ответил Орсо. — Оно сильно облегчит объяснение неудачи.

Маттео рассмеялся раньше, чем позволяла обстановка. Изабелла тоже коротко фыркнула; злость не исчезла, но впервые перестала держать ее за горло.

Башенный дом Альбано стоял у северной стены за двором кузнецов. Прямоугольная каменная башня имела дверь на уровне второго этажа, деревянную наружную лестницу можно было оттащить при нападении, а нижний этаж открывался только изнутри и хранил железо лучше большинства городских клятв.

Двор окружали конюшня, кухня, навес для повозок и низкая жилая пристройка. Посреди утоптанной земли стояли столбы для упражнений, соломенные щиты и деревянный чурбан, который три поколения оруженосцев рубили в голову, пока голова не приобрела сходство с городским советом.

Изабелла проводила телегу под навес. Грузчики сложили слитки на поперечные брусья, Маттео проверил давление на пол, Лоренцо поставил печати на дверь, а серый мул получил овес, воду и право первым пожаловаться на весь поход.

Маркграфский фактор Джованни Пятнистый принял дом. Низкий мужчина носил бархатную шапку, чернильные пятна на пальцах и деревянный меч за поясом, потому что настоящий украли во время прошлой описи, а достоинство требовало хотя бы рукояти.

Изабелла положила на стол дорожную печать Томмазо, которую Лоренцо вернул дому после записи. Бронзовый волк стерся на спине от долгой службы, а женщина провела пальцем по гладкому месту и впервые отвела глаза.

— Он учил меня проверять крицу раньше, чем я научилась держать копье, — сказала Изабелла. — Теперь его завернут в плащ, а мы продолжим договор. Я понимаю порядок. Мне от этого не легче.

— Госпожа должна отдохнуть, — сказал Джованни. — Кухня сварит похлебку, баня нагреется к вечеру, а стража сменит людей у лестницы.

— Госпожа должна понять, кого берет на северную дорогу, — ответила Изабелла. Она сняла плащ и бросила его на перила.

Маттео увидел, как ее руки дрожат. Дрожь была мелкой, злой и поздней; во время боя тело держало меч, после допроса — лицо, а теперь безопасность потребовала уплаты всей накопленной цены.

Изабелла заметила его взгляд. Женщина сжала пальцы в кулак, но дрожь прошла выше к плечам и выдала то, что гордость уже объявила государственной тайной.

— Во дворе, — сказала она. — Деревянные мечи. Я должна знать, не придется ли тащить вас и договор одновременно.

— Вам надо сначала поесть и поспать.

— Мне надо ударить кого-нибудь, кто не умрет и не потребует нотариуса.

Маттео посмотрел на тренировочные столбы. Корпоративная самооборона в прежнем мире проходила в светлом зале с резиновыми матами, инструктор носил мягкие перчатки и после четырех падений выдавал сертификат, а не поцелуй; тогда Максим считал занятие потерей субботы.

— Деревянные мечи, — согласился Маттео. — И человек с ведром воды рядом.

Изабелла улыбнулась одним углом рта. Условие она приняла как доказательство, что будущий сопровождающий все же обладает инстинктом сохранения имущества.

Джованни принес два учебных меча из ясеня. Оружие имело округлые края, кожаную обмотку и настоящий вес, потому что легкая палка учила руку только красивой лжи.

Изабелла сняла дорожную котту. Под ней открылась кольчуга до середины бедра, мелкие клепаные кольца лежали поверх простеганной льняной куртки, а у подмышек виднелись кожаные шнуры, которыми железо стягивали по фигуре.

Маттео поднял учебный меч. Первые два взмаха показались легкими, третий потянул кисть, пятый отозвался в плече, и современная память еще раз признала, что кино распределяло усталость между зрителями нечестно.

— Правило простое, — сказала Изабелла. — Удар в голову, горло или сустав считается. Захват разрешен. Чешую используйте, если способны, иначе я проверю только обычного грузчика.

— У чешуи нет учебного режима.

— У моего меча тоже.

Джованни поставил ведро у стены. Фактор сел на перевернутый щит с дощечкой, чтобы записать расходы на лечение прежде результата.

Изабелла атаковала без счета. Деревянный клинок пришел сверху, Маттео закрылся, удар прошел по его мечу к локтю, а следующий толчок плечом выбил опору из-под ног.

Маттео упал в пыль. Земля ударила лопатки, меч вылетел, и Изабелла остановила деревянное острие у его горла.

— Первый, — сказала она. Дыхание у женщины стало ровнее, пальцы перестали дрожать.

Маттео поднялся. Он стряхнул землю, поменял стойку и решил не встречать силу клинком, а уходить в сторону.

Изабелла позволила ему сделать три шага. Потом ложный выпад заставил его открыть правый бок, деревянный меч коснулся ребер, а подсечка отправила Маттео на то же место с небольшим улучшением вида.

— Второй, — сказала она. На этот раз улыбка дошла до обоих глаз.

Маттео выпил воды. Джованни предложил закончить проверку, потому что будущий договор уже мог потерять способность подписываться, но Изабелла подняла меч, и фактор вернулся к счетам.

Третий поединок продлился дольше. Маттео поймал ее клинок возле гарды, направил мимо плеча и почти зацепил колено, однако Изабелла шагнула внутрь, ухватила его за пояс и перебросила через бедро.

Пыль вошла в рот. Маттео лежал на спине и смотрел в небо, где два голубя летели над башней без договора, охраны и всякого чувства приличия.

— Третий, — сказала Изабелла. Женщина протянула руку, но отпустила его прежде, чем он успел подняться целиком.

— Вы проверяете сопровождающего или мостовую?

— Мостовая держится лучше.

Маттео снова взял меч. Он не чувствовал унижения: Изабелла владела оружием с детства, а сам он пока умел только падать без лишнего хруста.

Чешуя нагрелась под повязкой. В нескольких шагах дар различал массу женщины, меча и кольчуги, показывал движение общего центра тяжести.

Изабелла пошла в четвертый раз. Левое плечо подалось вперед, вес остался на задней ноге, клинок показал высокий удар, а центр тяжести уже начал уходить ниже перед настоящим выпадом.

Маттео не клюнул на плечо. Он отступил на полшага, отвел острие вбок и сохранил опору, когда Изабелла попыталась войти корпусом.

Деревянные клинки скрестились у гарды. Маттео почувствовал движение ее бедра, повернулся вместе с толчком и впервые не упал; мечи разошлись, оба отступили и замерли.

Изабелла рассмеялась. Смех вырвался громко, почти неприлично для дома с мертвым посланником, сбежавшим приказчиком и договором под тремя печатями, но именно поэтому оказался необходим.

Маттео тоже засмеялся. Пыль лежала у него в волосах, губа снова кровила, рука устала держать деревянный меч, а первый успех заключался всего лишь в том, что он продолжал стоять.

— Четвертый не закончен, — сказала Изабелла.

— Я готов согласиться на ничью из милосердия к вам.

Изабелла шагнула близко. Женщина схватила Маттео за ворот, поцеловала быстро и сильно, а затем отстранилась раньше, чем удивление получило право на ответ.

Поцелуй пах железной пылью, водой и остаточной яростью. Маттео успел почувствовать теплые губы, жесткие кольца у ее плеча и собственную руку, которая легла на талию только в последний миг.

Изабелла отпустила ворот. Щеки ее порозовели, но подбородок сразу поднялся, словно смущение являлось мелким вассалом, которого следовало поставить на место при свидетелях.

— Награда, — сказала она. — Не путайте первый успех с победой.

Маттео посмотрел на деревянный меч. Поцелуй оказался убедительнее всякого учебного сертификата и заметно хуже помогал сохранять деловое выражение лица.

— Я постараюсь не требовать награду за каждое падение, — сказал он.

— Тогда учитесь быстрее.

Мальчишка чихнул за бочкой. Узкие босые ноги мелькнули под навесом, рыжая голова исчезла за конюшней, а Джованни посмотрел в дощечку с тем служебным достоинством, которое приобретают свидетели, уже продавшие новость мысленно.

Изабелла повернулась к фактору. Деревянный меч лег ей на плечо, и страх окончательно ушел из рук.

— Кто это был?

— Пьерино Сорочий Хвост, — ответил Джованни. — Он носит вести по северному кварталу. За один медяк быстро, за два — правдиво, за три — в нужной последовательности.

Маттео подошел к воротам двора. Пьерино уже нырнул в кузнечный переулок, где ни один взрослый не смог бы догнать его без предварительного уменьшения плеч.

— Кому он понесет? — спросил Маттео.

— Тому, кто первым платит, — сказал Джованни. — В этом возрасте мальчик еще не испорчен политикой и служит только рынку.

Бьянка получила новость у рыбного ряда. Пьерино догнал ее возле лавки с лавандой, сообщил, что горная госпожа четырежды победила Маттео, один раз поцеловала и ни разу не предложила брак, после чего потребовал медяк за точность.

Вдова заплатила. Лицо ее не изменилось, только пучок лаванды в руке хрустнул сильнее, и торговка сразу предложила второй по той же цене для успокоения дома.

— Кто еще знает? — спросила Бьянка.

— Фактор Джованни, два голубя и кузнечный ученик, — ответил Пьерино. — Голуби денег не дали. Ученик обещал позже.

— Рина знает?

— Рина платит за подробности, а не за голое событие.

Бьянка дала мальчику еще четвертушку. Вдова велела передать гоблинке только правду и не добавлять падение в навоз, которого во дворе не было; Пьерино уважительно поклонился женщине, способной оплачивать редактуру.

Рина встретила его возле своей мастерской. Гоблинка уже слышала три версии: в первой Изабелла отрубила Маттео ухо, во второй потребовала его в залог за горный замок, в третьей поцелуй длился от полудня до вечерни и потребовал смены караула.

— Сколько раз он упал? — спросила Рина.

— Три раза полностью, один раз почти, — ответил Пьерино. — Поцелуй один, короткий. Ее правая рука была на вороте, его левая на талии после начала.

— Хорошая наблюдательная работа.

Рина заплатила второй медяк. Гоблинка добавила медную четвертушку за расположение рук, потому что техническая подробность не должна зависеть от благотворительности.

Маттео тем временем мыл лицо у дворового колодца. Вода была холодной, веревка скрипела на деревянном вороте, а Изабелла стояла рядом и делала вид, что изучает вмятину на кольце кольчуги.

— Поцелуй был лишним, — сказала она. Женщина не смотрела на него, зато пальцы уже третий раз проверили целое кольцо вместо поврежденного.

— Я не жаловался.

— Поэтому я объясняю заранее. Бой, Томмазо, допрос и ваш нелепый четвертый подход оставили слишком много крови в голове.

Маттео вытер лицо льняным полотном. Он помнил разговор перед расставанием в прежней жизни, когда назвал неожиданную близость «ситуацией», словно женщина была аварией на складе; повторять старую трусость под новым небом не хотелось.

— Мне понравилось, — сказал он. — Но я не стану считать, что вы что-то обещали.

Изабелла наконец посмотрела на него. Прямота лишила ее удобного спора, и серые глаза на мгновение стали мягче.

— Хорошо, — сказала она. — Мне тоже понравилось. Теперь вы можете перестать выглядеть так, будто получили новую пошлину и не нашли ее в хартии.

Двор услышал стук наружной лестницы. Бьянка поднималась на второй этаж с Тессой, двумя свертками одежды и Арнальдо, который нес торговые книги, дорожный договор и дурную новость в отдельной дощечке.

Изабелла встретила ее у двери. Короткая котта была разрезана, кровь засохла на рукаве, кольчуга звенела при каждом шаге, а меч оставался на поясе даже в жилой комнате.

— Я привезла чистую одежду, — сказала Бьянка. Вдова посмотрела на Маттео, затем на его измятый ворот и решила не платить Пьерино за ложь.

— У меня есть запасная котта.

— Она лежит в тюке, который остался у мертвого коня за три мили от города. До возвращения тюка приличие предлагает зеленую шерсть.

Тесса развернула длинную тунику. Ткань была добротной, темно-зеленой, по горловине шел узкий вышитый узор, а чистая льняная камиза пахла лавандой так отчетливо, словно уже имела собственное мнение о кольчужном масле.

Изабелла взяла одежду двумя пальцами. Женщина привыкла к мужским дорожным коттам, разрезам для седла и короткому подолу, который не цепляется за сапоги; длинная женская туника выглядела красивым способом упасть с лестницы.

— Это платье для хозяйки, которая ходит от сундука к столу, — сказала она.

— Это туника для женщины, которая не желает ужинать в крови, — ответила Бьянка. — Если вы способны победить шестерых на рынке, то, вероятно, справитесь с двумя боковыми тесемками.

Маттео отступил к двери. Тесса вытолкнула его в галерею прежде, чем он решил предложить помощь, и закрыла створку с профессиональной уверенностью служанки, которая лучше мужчин знает границы полезности.

Арнальдо устроил счетный стол прямо на перилах. Приказчик положил рядом цену железа у рудника и цену после меры, хранения, охраны и «горной неопределенности», которая особенно дорожала в ясную погоду.

— Поэтому исчезают люди, — сказал Арнальдо и накрыл цены дурной дощечкой.

Бьянка вышла из комнаты с пучком лаванды. Леоне уже купил или взял в залог четыре постоялых двора на северной дороге: два у речного подъема, один в каштановом лесу и один перед перевалом.

Маттео посмотрел на карту. Вэллути не закрывал путь стеной, а покупал воду, сменных мулов, ночлег и место для ремонта колеса.

— Другой дороги для тяжелых телег почти нет, — сказал Маттео. — Значит, повезем корм, инструменты и запасные осевые брусья. Но план я сегодня составлю не один.

Бьянка задержала взгляд на нем. Маленькая фраза исправляла старую привычку Маттео считать тревогу близких помехой работе.

Дверь открылась. Изабелла вышла в зеленой тунике поверх чистой камизы, и длинная одежда уже перестала быть женской ловушкой: боковые тесемки были распущены для плеч, подол поднят вторым кожаным поясом до середины сапог, а сверху лежал мечевой ремень.

Тесса вышла следом с выражением личного поражения. Служанка пыталась уложить ткань красивыми складками, но Изабелла превратила ее в походный наряд без ножниц, иглы и разрешения хозяйки.

— Я улучшила платье, — сказала Изабелла. Женщина повернулась, показала свободный шаг и положила ладонь на меч.

— Вы связали подол ремнем для ножен, — ответила Бьянка. — Улучшением это назовет только оруженосец.

— Зато я могу бежать.

Бьянка обошла ее кругом. Вдова поправила складку у левого бедра, затянула одну тесемку и посмотрела на мечевой пояс, который действительно выглядел на Изабелле естественнее, чем на многих мужчинах кольчуга.

— Я завидую этому поясу, — сказала Бьянка. — На вас он делает приличным любое безобразие.

Изабелла понюхала рукав. Лаванда победила железное масло не полностью, но уже требовала считать себя стороной соглашения.

— Я завидую запаху, — сказала она. — Моя одежда обычно пахнет конем, жиром для колец и людьми, которые очень давно не снимали сапоги.

— Лаванда дешевле нового меча.

— Поэтому мужчины не хвастаются ею за столом.

Маттео улыбнулся. Разность между женщинами не исчезла: Бьянка видела в гостье риск для договора и собственной близости, Изабелла видела в хозяйке власть, которую нельзя разрубить мечом; пока обе обсуждали тесемки, война оставалась в ножнах.

Джованни принес дорожный контракт: восемь денаро вперед, шестнадцать после приемки. Маттео отвечал за груз, стоянки и движение, Изабелла — за вооруженных людей.

— Если прикажете моим копейщикам строиться, я снова положу вас в пыль, — сказала Изабелла. — Если я начну переставлять груз, можете сделать то же самое.

Бьянка сохранила независимое взвешивание у рудника и плату даже при смерти заказчика. Коромысло Маттео легло рядом с горным волком, а две половины счетной бирки разделили дорогу между сторонами.

Изабелла принесла кожаную безрукавку. Толстая бычья кожа закрывала грудь и живот поверх шерстяной туники, края были обшиты льном, а на внутренней стороне прежний владелец вырезал имя, затем старательно соскоблил его после продажи.

— Это не доспех против арбалета, — сказала она. — Зато ножу придется потратить время, а ребрам будет во что упереться при падении с телеги.

— Сегодня падений достаточно.

— Сегодня вы тренировались без телеги.

Джованни добавил короткий меч. Клинок имел длину от ладони до подмышки, простую крестовину и потертые ножны; оружие не тянуло руку как лом, но после десятка пробных движений Маттео почувствовал, как предплечье начинает честный разговор об усталости.

Изабелла поправила перевязь. Пальцы прошли у его пояса, задержались на пряжке, а взгляд скользнул к Бьянке без случайности.

— Меч носите выше, — сказала она. — Иначе на лестнице он первым узнает все ступени.

Бьянка протянула Маттео дорожный кошель. Вдова застегнула клапан и разрешила потратить остаток аванса на героизм, если он найдется дешевле корма и запасного каната.

Рина вошла во двор через нижние ворота, когда солнце уже касалось стены. Гоблинка несла бухту тонкого троса и дорожный замок, осмотрела зеленую тунику Изабеллы, разбитую губу Маттео и пучок лаванды в руке Бьянки.

— Пьерино уже доставил подробности, — сказала Рина. — Ваш порт работает быстрее конных посыльных.

— Порт перевозит слух без перегрузки, — ответил Маттео. — Поэтому он никогда не тонет.

Рина повесила замок на пояс. Гоблинка сообщила, что правдивая версия оплачена и теперь обязана работать без новых вложений.

Кухня накрыла стол во дворе. На досках появились чечевичная похлебка с луком, козий сыр, оливки, плоские хлебы и маленькая жареная курица, чья величина доказывала, что дом Альбано давно экономил на городском представительстве.

Изабелла села на лавку в зеленой тунике. Меч остался рядом, кольчугу Джованни унес чинить, а без железного веса ее плечи впервые опустились; женщина отломила хлеб и три раза макнула его в похлебку прежде, чем вспомнила о разговоре.

— Завтра на рассвете выезжаем, — сказала она. — Две телеги, шесть мулов, восемь людей. До первого двора Вэллути доберемся к ночи.

Маттео положил рядом дощечку, но не открыл. Он посмотрел на Бьянку и вспомнил утреннее обещание не превращать близость в рабочее совещание, затем отодвинул запись от мисок.

— Маршрут обсудим после еды, — сказал он. — Сейчас курица еще теплая, а Вэллути уже холоден даже за собственным столом.

Рина отрезала себе ножку. Гоблинка заявила, что замки для дорожных сундуков подготовит ночью и никакой купленный постоялый двор не заставит хороший ларец открыть крышку из уважения к хозяину.

Бьянка сняла с пояса маленький льняной мешочек. Вдова положила его перед Изабеллой, и лаванда запахла сильнее похлебки.

— Для запасной одежды, — сказала Бьянка. — Кольчужное масло все равно победит, но не сразу.

Изабелла взяла мешочек. Пальцы воительницы осторожно сжали ткань, словно внутри лежала вещь более хрупкая, чем печать и более незнакомая, чем новый противник.

— Я верну тунику чистой, — сказала она.

— Верните целой. Чистоту я давно не требую ни от одежды, ни от торговли.

Маттео потянулся за последним хлебом одновременно с Изабеллой. Их пальцы встретились, женщина подняла бровь, а Рина тут же прижала лепешку ножом к доске и объявила спорным имуществом.

Бьянка разделила хлеб на четыре части. Вдова отдала Маттео самый подгоревший край, Изабелле — мягкую середину, Рине — кусок побольше и себе оставила корку, потому что хозяйка стола имела право распределять даже маленькие войны.

Серый мул просунул морду через ограду. Зверь стащил с доски лавандовый мешочек, чихнул, уронил его в миску Маттео и невозмутимо потребовал хлеба.

Изабелла засмеялась первой. Бьянка выловила мокрую лаванду ложкой, Рина осмотрела зубы мула на предмет тайного кармана, а Маттео отдал животному подгоревший край, который все равно достался ему по справедливости.

Вечер лег на башенный двор теплой пылью. Договор сох под двумя печатями, меч висел непривычно высоко, четыре постоялых двора уже принадлежали врагу, но за столом пахло луком, железным маслом и спасенной лавандой, и никто пока не собирался уходить первым.

Глава 14. Колесо над пропастью

Мул съел угол дорожной расписки и тем первым выразил деловое отношение гор к городским бумагам. Серый виновник жевал пергамент у северных ворот, Изабелла тянула лист из крепких желтых зубов, а нотариус Лоренцо Сухая Кожа требовал записать порчу документа до того, как животное доберется до печати.

Рассвет полз по стенам Сан-Верено снизу вверх. Рыбный квартал еще лежал в синей тени, башни уже золотились, а над воротами стражники снимали ночную цепь с таким шумом, словно отпирали не город, а новое царство с отдельной въездной пошлиной.

Караван занимал половину площади и мешал второй половине считать себя свободной. Две низкие повозки стояли одна за другой, шесть мулов били копытами по известняку, а восемь человек проверяли поклажу девятью разными способами и ни одному не доверяли.

Маттео держал дощечку с описью. Первая телега везла овес, сушеные бобы, два бочонка кислого вина, запасные осевые брусья, железные скобы и моток нового пенькового каната; вторая несла пустые корзины под руду, кузнечный уголь, четыре мешка соли и товары для горного двора.

Бьянка проверяла дорожный кошель у него на поясе. Вдова пересчитала серебро, завязала тесемку своим узлом и посмотрела на Маттео так, будто дорога была еще одним должником, которого следовало предупредить о процентах.

— Восемь денаро от д’Альбано лежат отдельно, — сказала Бьянка. — Если потратите их на вино, запишите вино как вооруженную охрану и приведите двух свидетелей.

Маттео потрогал узел. Пальцы узнали способ, которым Бьянка закрывала мешочки с дорогими пряностями и собственную тревогу.

— На постоялых дворах Леоне ничего не покупаем, кроме воды, — сказал он. — За воду платим при свидетелях, корм берем свой, телеги ночью ставим оглоблями к выходу.

Рина вылезла из-под первой повозки. Гоблинка держала в зубах деревянный клин, в руке — молоток, а из волос у нее торчала соломинка, придававшая мастеру вид очень малого, но уже сердитого огорода.

— Передняя ступица сухая, — сказала Рина. — Возчик Герардо смазал ее салом, которое еще вчера было свиньей и пока не поняло нового ремесла.

Герардо перекрестился возле мулов. Возчик имел широкую спину, сломанный нос и бороду, разделенную на две неравные косицы, потому что жена заплела одну, а вторую он поручил себе.

— Сало хорошее, — сказал Герардо. — Мой дед мазал таким колеса сорок лет и умер не от ступицы.

Рина вынула клин изо рта. Медный зуб блеснул с той стороны улыбки, где человеческие деды обычно теряли убедительность.

— Твой дед не вез мое железо, — ответила она. — Я добавила масло, проверила чеки и оставила тебе право умереть от чего-нибудь другого.

Изабелла стояла у серого мула. Женщина снова надела короткую дорожную котту поверх кольчуги, стянула волосы под полотняный чепец и привязала к седлу алую ленту Томмазо, уже отмытую от крови, но не от памяти.

Меч висел у нее высоко. Зеленая туника Бьянки лежала свернутой в дорожном сундуке, лавандовый мешочек пережил зубы мула и теперь торчал под ремнем рядом с точильным камнем, где приличие и война получили равные места.

Бьянка подошла к Изабелле. Вдова передала ей половину счетной бирки, а вторую положила Маттео в кошель.

— Груз принимают только при совпадении половин, — сказала Бьянка. — Маттео имеет право остановить погрузку, если масса, крепление или люди не готовы.

Изабелла повертела деревяшку. Горный волк на краю сходился с коромыслом Маттео только после правильного поворота, и гоблинская насмешка над двумя гербами неожиданно стала хорошей защитой от подмены.

— Военный отряд слушает меня, — ответила Изабелла. — Телеги слушают его. Если мул начнет спорить о власти, решим по старому праву Альбано.

Бьянка посмотрела на серого спорщика. Мул перестал жевать расписку, потянулся к ее покрывалу и тем заранее отказался от суда без кормового обеспечения.

— Мул выберет того, у кого хлеб, — сказала вдова. — В этом он политически зрелее половины Совета.

Маттео спрятал дощечку в футляр. Он ожидал последнего наставления, но Бьянка только поправила ему ворот туники и провела большим пальцем по шву у ключицы, где ткань уже начинала расходиться.

— Возвращайтесь, — сказала она. Голос вдовы прозвучал тише скрипа упряжи, но Маттео услышал в нем и приказ, и просьбу, которые не следовало превращать в расписание.

— Вернусь, если дорога позволит, — ответил он. — Если задержусь, пришлю человека раньше слуха.

Бьянка кивнула. Женщина не потребовала клятвы, потому что уже знала цену обещанию, которое мужчина дает ради красивого отъезда и забывает на первом повороте.

Рина протянула Маттео короткий вороток. Дубовая рукоять входила в петлю натяжного конца, помогала выбирать слабину и весила меньше современного ремня с трещоткой ровно на всю потерянную цивилизацию.

— Не пытайся тянуть канат зубами, — сказала гоблинка. — Для этого у тебя неправильный прикус и слишком дорогой весовщицкий знак.

Маттео убрал вороток под сиденье. Рука Рины задержалась на его руке, медные браслеты тихо коснулись новой печати, а насмешка на лице не сумела спрятать беспокойство целиком.

— Нижний склад твой до моего возвращения, — сказал он. — Если кто-то снова полезет к замку, не лови его одна.

Рина прищурилась. Гоблинка отпустила его пальцы и ткнула молотком в сторону двух своих подмастерьев у ворот.

— Я никогда не ловлю одна, — ответила она. — Со мной всегда хороший замок, плохая дверь и человек, который еще не понял распределения ролей.

Караван двинулся после открытия малой створки. Переднюю повозку вел Герардо, заднюю — его племянник Кола, долговязый плотник с топором, теслом и убеждением, что всякое дерево становится лучше после его совета.

Охрана заняла края. Старый копейщик Мазо ехал впереди на гнедом муле, молодой Бертуччо шел возле заднего колеса, двое горных слуг держались при вьючных животных, а Маттео с Изабеллой замкнули площадь, где Бьянка и Рина стояли рядом и не делили право смотреть ему вслед.

Город выпустил их неохотно. Стены остались за спиной, последние огороды легли вдоль дороги полосами капусты и лука, а сборщик мостовой пошлины еще долго кричал, что военная необходимость освобождает от платы только тех, кто предъявил военную необходимость в двух копиях.

Дорога поднялась к виноградным террасам. Низкие стенки сухой кладки держали узкие полосы земли, лозы цеплялись за жерди, а женщины в шерстяных покрывалах срезали поздние гроздья и клали их в корзины, не прекращая обсуждать кольчугу Изабеллы и походку Маттео.

Маттео услышал смех сверху. Память Максима вернула автобусную остановку, где чужие взгляды тонули в стекле и наушниках, а здесь любая дорога служила одновременно транспортом, рынком и общественным собранием без председателя.

Солнце подняло туман с реки. Вода блестела далеко внизу, белые крыши деревень выступали между садами, а впереди известняковая стена закрывала половину неба и обещала вторую половину отнять после полудня.

Изабелла придержала серого мула возле Маттео. Женщина посмотрела на его левую руку, где повязка скрывала золотую чешую, затем на дорогу, чтобы любопытство не выглядело заботой.

— Ладонь после рынка болит? — спросила она. — Вы держали на оглобле чужую руку дольше трех ударов.

Маттео сжал пальцы. Ожог от переноса тяжести уже побледнел, но мышцы предплечья тянуло, словно рука ночью таскала мешки без разрешения хозяина.

— Болит меньше ребер после ваших уроков, — ответил он. — Значит, врачевание распределено справедливо.

Изабелла улыбнулась. Дама не извинилась за три падения, потому что сочла бы извинение оскорблением хорошей тренировки.

— В горах боль не считают доказательством пользы, — сказала она. — Иначе каждый осел был бы советником маркграфа.

К полудню дорога потеряла виноградники. Каштановый лес сомкнулся над склоном, сухие листья шуршали под копытами, а на ровных площадках стояли низкие сараи, где крестьяне сушили каштаны над слабым дымным огнем.

Дым полз из щелей под каменными крышами. Плоды лежали на решетчатом настиле неделями, становились твердыми и сладкими, потом шли под жернов вместе с рожью, потому что одна каштановая мука держала хлеб не лучше, чем городской совет держал тайну.

Герардо остановил первую повозку у придорожного источника. Каменная маска выплевывала тонкую струю в длинную колоду, возле воды стоял крест без одной перекладины, а под ним сидел мальчик и продавал путникам право не ждать своей очереди.

— Источник общий, — сказал Маттео. — За что плата?

Мальчик поднял лозовый прут. Юный предприниматель указал на трех коз, которых можно было отогнать от колоды немедленно или после естественного созревания городской справедливости.

— За коз, — ответил он. — Вода бесплатная, козы мои.

Изабелла дала ему четвертушку. Мальчик свистнул, козы ушли с дороги с дисциплиной наемного войска, которое наконец увидело серебро.

Караван напоил животных по очереди. Маттео велел сначала дать каждому по нескольку глотков, затем повторить круг, а не позволить горячим мулам набить живот водой разом; Герардо ворчал о дедовском опыте, но выполнил распоряжение после того, как Изабелла назвала имя деда и причину его смерти, известную всему северному кварталу.

Первая купленная Вэллути харчевня встретила их закрытой дверью. Над входом висела доска с белым петухом, двор был полон сена и свободных стойл, но хозяин Бальдо Кривой Ноготь выглянул через окошко и объявил, что мест нет по случаю болезни помещения.

— Болезнь заразна для наших мулов? — спросила Изабелла. Голос женщины остался сухим, а ладонь легла на пояс рядом с мечом только ради удобства разговора.

Бальдо спрятал половину лица. Хозяин объяснил, что новый владелец запретил принимать железных людей Альбано, складских людей Спинолы, гоблинов, весовщиков без предков и всякого, кто путешествует с ними по одному делу.

— Какое точное описание болезни, — сказал Маттео. — Передайте владельцу: мы не остановились и ничего у вас не купили.

Бальдо высунул нос дальше. Торговая натура победила служебную верность на длину кувшина.

— Воду продам, — сказал он. — Два денаро за бочку.

Маттео показал на ручей за двором. Вода пересекала дорогу выше навозной кучи, и ее можно было набрать до того, как харчевня добавит цену, грязь и свидетеля.

— Ручей пока не куплен? — спросил он.

Бальдо закрыл ставню. Дерево хлопнуло с гордостью человека, который потерял восемь покупателей, зато сохранил верность чужому кошелю.

Караван прошел еще две мили и остановился на старом угольном дворе. Кола поставил повозки углом к склону, Мазо натянул между деревьями коновязь, а Маттео проверил клинья под каждым колесом и заставил молодых слуг повторить, куда бежать, если ночью животные сорвутся.

Ужин составили сушеные бобы, лук и хлеб, который еще утром был городским. Изабелла ела у малого костра, держала миску на колене и слушала, как Маттео распределяет ночные смены, не пытаясь командовать ее копейщиками.

Ночь прошла без нападения. Лес ронял каштаны на крышу повозки, мулы вздрагивали от каждого удара, а Бертуччо трижды будил караван, потому что принимал ежей за наемников и один раз оказался почти прав: еж действительно украл кусок сыра.

Утро встретило их холодом. Иней лег на ремни, дыхание животных стало белым, а Маттео вспомнил теплую кабину автомобиля, подогрев сиденья и бумажный стакан кофе с тем религиозным чувством, которого в прежней жизни не удостаивал ни один бытовой прибор.

Караван вошел в камень после третьего часа. Горная дорога не лежала поверх склона, а была врезана в белый известняк человеческими кирками, колесами и несколькими поколениями проклятий.

Стена поднималась справа почти отвесно. Узкая водоотводная канавка шла у самого подножия, на камне виднелись параллельные следы железных зубьев, а слева подпорная кладка держала край над пропастью без раствора и без желания знакомиться с тяжелой повозкой.

Колеи углублялись на поворотах. Старые колеса вырезали в известняке два желоба, которые направляли телегу лучше возчика и хуже здравого смысла; низкий каменный парапет появлялся только там, где падение выглядело особенно убедительно, и исчезал сразу после опасного места из уважения к расходам.

Маттео шел возле переднего колеса. Он видел реку далеко внизу, слышал ее гул и старательно смотрел на ступицу, потому что белая вода между скалами обладала неприятной привычкой подниматься навстречу всякому, кто слишком долго глядел вниз.

Память Максима вернула стеклянную кабину портального крана. Тогда он поднялся на учебный осмотр, увидел под ногами контейнеры размером со спичечные коробки и узнал, что профессиональная компетентность не отменяет пота между лопатками.

Тело Маттео знало высоту лучше. Прежний грузчик лазил по мачтам и складским лесам, но новая общая личность получила страх Максима вместе с памятью ног, поэтому ступала уверенно и думала о смерти с удвоенной производительностью.

Изабелла заметила его взгляд. Женщина ничего не сказала, только перевела серого мула ближе к краю, а Маттео оставила узкую полосу у стены, где страх мог идти рядом без публичной должности.

Дозорные галереи висели выше дороги. Деревянные настилы держались на балках, вбитых в прямоугольные гнезда скалы, лестницы соединяли площадки, а маленькие навесы защищали часовых от дождя и путников от надежды, что сверху никого нет.

Мазо поднял голову. Старый копейщик указал на пустое перило, где висел клочок свежей серой шерсти.

— Пост Альбано должен быть занят, — сказал он. — На этой неделе там дежурят люди господина Руджеро.

Изабелла натянула повод. Имя кузена легло на дорогу тяжелее камня.

— Руджеро охраняет северный путь по договору с моим братом, — ответила она. — Если пост пуст, дозорные либо спят, либо нашли плату интереснее жалованья.

Маттео посмотрел на галереи. Настилы скрывались за выступом, сверху не доносилось ни голоса, ни звона оружия, но один ворон взлетел оттуда слишком поспешно и унес в клюве белую нитку от дорожного мешка.

Караван растянулся перед страшным поворотом. Скала выступала острым плечом, дорога огибала ее на ширине двух телег без доброго намерения, а старый настил перекрывал место давнего обвала шестью поперечными бревнами.

Герардо спешился. Возчик постучал по бревнам рукоятью кнута, проверил край сапогом и повел первую пару мулов медленно, удерживая левое колесо в глубокой внутренней колее.

Маттео остановил вторую повозку до настила. Он оставил между телегами пятнадцать шагов, приказал Коле поставить клинья и пропускать груз по одной единице, потому что два исправных колеса не становились безопаснее от дружеской близости четырех других.

Первый мул ступил на дерево. Настил простонал, передняя ось поднялась на каменном ребре, а правое колесо вышло из желоба и приблизилось к низкому парапету.

Герардо потянул повод влево. Мулы рванули к стене, телега дернулась, и сухой удар раздался под кузовом с такой ясностью, словно огромный человек переломил палку у самого уха.

Ось лопнула возле правой ступицы. Колесо накренилось, соскочило с конца бруса и покатилось вперед отдельно от повозки, сохраняя достоинство имущества, которое первым покинуло плохое предприятие.

Телега упала на угол. Мешки овса сдвинулись к краю, бочонок ударил в борт, мулы попятились от грохота, а сломанная ступица заскребла по настилу и потянула кузов боком к пропасти.

Герардо бросился к оглобле. Маттео схватил его за плечо и швырнул к стене прежде, чем возчик оказался ниже сползающей телеги.

— Никто вниз по склону! — крикнул Маттео. Голос ударил по людям раньше паники, а рука уже показывала безопасные места у скалы.

Первая телега поползла назад. Правый угол навис над пустотой, мешок соли лопнул о борт, белая струя посыпалась к реке и исчезла внизу без права на возмещение.

Мулы удерживали оглоблю грудью. Ременные постромки натянулись, животные хрипели, копыта скользили в известняковой колее, а серый вожак повернул глаз к людям с тем укором, который рабочий скот копил для управляющих с первого дня истории.

Маттео увидел направления. Передняя пара тянула вверх и немного к стене, разбитая телега уходила назад и к краю, второй обоз стоял ниже по дороге, а между ними пятнадцать шагов свободного места уже превратились из осторожности в единственную площадку для спасения.

— Кола, заднюю телегу на клинья и канат к каштану! — приказал Маттео. — Бертуччо, освободи вьючных мулов, веди выше поворота. Мазо, две страховки на первую повозку, одна через дерево, другая к дорожному кольцу.

Люди двинулись. Конкретные имена вернули каждому собственные руки, и паника отступила ровно настолько, чтобы не мешать узлам.

Кола забил дубовые клинья под четыре колеса задней телеги. Молодой плотник провел канат вокруг каштана выше дороги, пропустил конец через окованное ушко кузова и выбрал слабину воротком, который Рина дала Маттео на площади.

Пенька намокла от утреннего тумана. Пять человек тянули конец, волокна впивались в ладони, вороток поворачивался на четверть круга и застревал, а память Максима предъявила ремень с трещоткой, который один водитель затянул бы за двадцать секунд без общего собрания спин.

— В прежнем мире эту работу делала железная рукоять с зубчатым колесом, — сказал Маттео. Он уперся ногой в скалу и помог выбрать следующий ход.

Кола фыркнул сквозь зубы. Плотник провернул вороток еще на ладонь и едва не уронил его в канаву.

— В твоем мире железо, видать, работало бесплатно, — ответил он. — Потому ты и ушел оттуда без денег.

Маттео не нашел возражения. Современный ремень с трещоткой действительно остался по ту сторону смерти вместе с кофе, горячим краном и отделом закупок, который выдавал его только после трех подписей.

Мазо добрался до первой телеги по внутренней стороне дороги. Старик накинул толстую веревку на заднюю перекладину кузова, перебросил ее через ствол кривой сосны и вернулся, не пересекая линию возможного падения.

Второй конец лег через железное кольцо старого дорожного столба. Столб стоял у стены, был сложен из одного известнякового блока высотой по грудь и носил зарубки десятков возчиков, которые молились после поворота и забывали до следующего.

Маттео проверил связь. Веревка шла от телеги к сосне, затем к кольцу и дальше к людям у задней повозки; отдельный страховочный конец тянул кузов прямо к столбу, а непрерывная пенька давала золотой чешуе законный путь для переноса веса.

— Сначала натянуть обе линии, — сказал Маттео. — Потом режем постромки у правого мула, левого выводим к стене. Груз снимаем сверху и только с внутреннего борта, по одному месту.

Герардо прижал ладонь к разбитому носу. Возчик смотрел на хрипящих животных и хотел освободить их немедленно.

— Оглобля их задушит, — сказал он. — Режем сейчас.

— Если разрежем сейчас, телега уйдет назад вместе с грузом, — ответил Маттео. — Дайте нам натянуть страховку, затем мулы выйдут за один счет.

Изабелла встала возле животных. Женщина закрыла им глаза шерстяными повязками, погладила вожака между ушами и заговорила тихо, без благородного титула и строевой команды.

— Он прав, Герардо, — сказала она. — Держи нож у левой постромки. Резать будешь на слово Маттео, а не на страх мула.

Герардо кивнул. Возчик доверился ей сразу, Маттео — на удар сердца позже, и разница не оскорбила никого, кто смотрел на пропасть.

Люди натянули линии. Пеньковая веревка стала жесткой, сосна заскрипела у корней, железное кольцо подалось в старом свинце, а телега остановилась после еще одной ладони скольжения.

Маттео коснулся каната левой рукой. Чешуя почувствовала дрожь волокон, давление кузова, тяжелый центр мешков и две точки опоры, которые делили между собой чужую ошибку без договора.

— Режь правую! — крикнул Маттео. Голос сорвался, но Герардо уже ударил ножом.

Ремень лопнул. Правый мул шарахнулся к стене, Изабелла поймала повод и провела зверя мимо оглобли, а левая постромка натянулась одна и развернула переднюю пару боком.

— Теперь левую! — приказал Маттео. Рука Маттео держала канат, а взгляд оставался на кузове.

Герардо перерезал второй ремень. Мулы выскочили вверх по дороге, оглобля упала, телега дернулась назад, страховочная веревка приняла нагрузку и выбила из сосны дождь сухих игл.

Столб загудел под ладонью Маттео. Золотая чешуя почувствовала сплошной путь от повозки через натянутый конец к железному кольцу, и Маттео передал несколько либр действительного веса с кузова на каменную опору.

Боль вспыхнула в ладони. Телега стала легче всего на ничтожную долю, столб потяжелел на ту же долю, но этого хватило, чтобы кузов на три удара сердца перестал давить вниз прежней силой.

— Клин под ступицу! — крикнул Маттео. Он отпустил перенос прежде, чем ожог поднялся к локтю.

Кола сунул длинный дубовый башмак под сломанный конец оси. Дерево ударилось о настил, телега села на него, а люди выбрали еще пол-оборота мокрой веревки.

Камень упал сверху без предупреждения. Серый обломок величиной с голову разбился между Маттео и Колой, осколок рассек плотнику щеку, а второй камень ударил в парапет и улетел к реке.

Изабелла подняла глаза к галерее. Над перилами мелькнул человек в коричневом капюшоне, затем двое мужчин навалились на круглый валун, заранее уложенный на край настила.

— Щиты вверх! — крикнула Изабелла. Женщина выхватила меч и уже бежала к лестнице дозорного поста.

Мазо поднял круглый щит над Колой. Бертуччо прикрыл Маттео вторым, но руки юноши дрожали, и каждый удар мелкого щебня превращал щит в колокол над очень недовольной головой.

— Не бросайте канаты! — приказал Маттео. — Камни хотят именно этого.

Люди у страховки пригнулись, но удержали конец. Валун покатился по галерее, снес тонкое перило и рухнул на дорогу в десяти шагах выше телеги, где расколол настил и перекрыл путь к передним мулам.

Изабелла добралась до лестницы. Первый нападавший спустился ей навстречу с копьем, рассчитывая на преимущество высоты, но женщина прижалась к скале, пропустила наконечник мимо плеча и рубанула по древку у железной втулки.

Копье треснуло. Изабелла дернула обрубок на себя, человек перелетел через три перекладины и упал на дорогу, где Мазо встретил его краем щита без длинного обмена мнениями.

— Двое наверху, один за выступом! — крикнула Изабелла. Голос женщины ушел вверх вместе со звоном кольчуги.

Маттео увидел третий силуэт не там, куда она смотрела. Человек полз по скальной полке к сосне, держа короткий топор, и собирался перерубить главную страховку одним хорошим ударом.

— Мазо, сосна! — крикнул Маттео. Он показал рукой, но старик удерживал пленника и не мог бросить щит.

Бертуччо повернулся слишком медленно. Топорщик спрыгнул к стволу, занес железо, а молодой копейщик выставил оружие не острием, а древком поперек каната.

Топор ударил по ясеню. Древко раскололось, лезвие застряло, Бертуччо налетел плечом, и оба покатились к внутренней канаве, где вода, грязь и человеческая доблесть смешались без отдельной описи.

Главная веревка выдержала. Маттео снова коснулся конца, почувствовал, как нагрузка растет из-за качания кузова, и понял, что следующего камня мокрая пенька может не простить.

— Разгружаем верхний ряд! — сказал Маттео. — Овес передаем к стене цепочкой, бочонки не трогать. Никто не встает ниже заднего борта.

Герардо забрался на кузов со стороны скалы. Возчик разрезал боковую вязку, подал первый мешок Коле, Кола — горному слуге, а тот отнес груз за заднюю телегу, где новая куча не могла скатиться на спасателей.

Мешки уходили по одному. Маттео считал вслух, после каждого четвертого проверял натяжение и велел выбирать слабину, потому что разгрузка меняла центр тяжести и могла не только облегчить телегу, но и заставить ее повернуться вокруг сломанной оси.

Верхняя галерея загремела мечами. Изабелла поднялась на настил, отбила короткий удар у перил и не пошла в широкий замах, которому мешала скала; ее клинок работал тесно, рукоятью и острием, а кольчуга принимала щепки от дубинок.

Первый наемник отступил. Второй бросил ей под ноги крюк на веревке, но Изабелла наступила на конец сапогом, дернула человека к себе и ударила гардой в рот.

Третий наемник поднял новый камень. Настил накренился под его весом, деревянная балка застонала, а вбитый в скалу конец вышел из гнезда на толщину пальца.

Маттео почувствовал движение раньше, чем увидел. Масса валуна сместилась к краю, центр тяжести настила ушел за опору, и вся галерея приготовилась сложиться на дорогу вместе с людьми.

— Изабелла, назад к лестнице! — крикнул он. Голос Маттео сорвался на страхе и прозвучал громче всех прежних приказов.

Изабелла обернулась. Женщина увидела пустоту под наружной балкой, прыгнула к скале и успела схватиться за вертикальную стойку в тот миг, когда половина настила провалилась.

Галерея рухнула. Доски, валун и один наемник полетели вниз, ударились о выступ, разлетелись щепками и исчезли в пропасти, а второй человек повис на периле возле Изабеллы и закричал уже без торгового умысла.

Изабелла удержала стойку одной рукой. Второй рукой она схватила наемника за пояс, хотя минуту назад он пытался разбить ей голову крюком.

— Веревку! — крикнула женщина. Лицо ее побелело, меч висел на темляке и бил по скале.

Маттео посмотрел на спасательную линию телеги. Единственная свободная бухта лежала на задней повозке, ниже сломанного настила, а путь к ней пересекал место возможного падения кузова.

Страх высоты поднялся к горлу. Река загудела громче, край дороги приблизился, и прежний Максим на миг увидел под ногами не известняк, а пустоту под сорвавшимся контейнером, которая однажды уже закончила его жизнь.

Маттео не пошел к краю. Он побежал вдоль стены к задней телеге, держась внутри колеи, схватил запасной тонкий конец и велел Бертуччо пропустить его через железное кольцо, не снимая главной страховки.

— Кола, петлю на конец! — приказал Маттео. — Мазо, бросок вверх, не к человеку, а за стойку.

Мазо оставил пленника горным слугам. Старик свернул веревку кольцами, дважды качнул и бросил; петля ударилась о скалу ниже Изабеллы, упала, а второй бросок лег на сломанное перило.

Изабелла прижала наемника коленом к стойке. Женщина поймала конец, обвила вокруг дерева и затянула простой узел одной рукой, потому что другой все еще держала человека, которого собиралась допросить, а не похоронить.

Люди выбрали слабину. Изабелла первой спустила наемника до целой лестничной площадки, затем перекинула ногу через остаток перил и сошла сама, не позволив никому назвать это спасением до твердой земли.

Маттео увидел ее сапоги на дороге. Колени у него ослабли на один удар сердца, но телега снова скрипнула, и страх пришлось отложить рядом с личной жизнью, имперской данью и прочими грузами без свободного склада.

— Еще два мешка, затем бочонок вина, — сказал Маттео. — Бочонок подаем на петле к стене. Соль оставляем последней: нижний мешок сейчас держит правый борт от поворота.

Герардо выполнил порядок. Люди сняли верх, закрепили бочонок коротким концом, подняли его к скале и только после этого вытащили мешок соли, который действительно подпирал сдвинутую укладку.

Телега стала легче. Сломанный угол поднялся на дубовом башмаке, главная линия ослабла на два пальца, а Маттео велел забить встречные клинья с обеих сторон уцелевшего колеса.

Кола осмотрел ось. Плотник провел теслом по свежему излому, вытащил из древесины темную труху и покачал головой.

— Сердцевина сгнила, — сказал он. — Снаружи брус был цел, внутри его ел червь и вода. На каменном ребре он выбрал день смерти.

Герардо выругал деда, сало и себя по отдельности. Возчик знал, что ось меняли два года назад на постоялом дворе у Белого Петуха, который со вчерашнего дня принадлежал Леоне, но гнилая сердцевина не доказывала умысла и все же обладала неприятными торговыми знакомствами.

— Запасной брус ставим здесь? — спросил Кола. Плотник посмотрел на узкую дорогу и сам не поверил удобству вопроса.

Маттео покачал головой. Ремонт над пропастью потребовал бы поднять кузов, снять второе колесо и работать ниже нагрузки, а такая смелость в прежнем мире называлась нарушением до несчастного случая и традицией после него.

— Сначала утянем телегу за поворот на каменную площадку, — ответил Маттео. — Разгруженную повозку тянут четыре мула, люди держат две боковые линии. Никто не идет за ней по оси движения.

Изабелла спустилась с лестницы. На левой щеке у нее лежала пыль, рукав был разорван от локтя, а ладонь кровила там, где щепка прошла между ремнем перчатки и кольчугой.

— Наверху больше никого, — сказала она. — Один ушел по козьей тропе, двое живы у нас, один решил проверить реку без моста.

Маттео посмотрел на нее слишком долго. Изабелла увидела страх, который он уже не успел спрятать, и не отвела глаз.

— Вы вернулись, — сказал Маттео. Голос прозвучал глупо и честно, а потому исправлять его было поздно.

— Я обещала довезти вас до замка, — ответила Изабелла. — Нельзя нарушать договор из-за одной плохой галереи.

Мазо связал пленников. Первый человек стонал после падения с лестницы, второй выплюнул зуб и назвался дорожным плотником, который случайно пришел на дозорный пост с дубинкой, камнем и платой в кошеле.

Изабелла высыпала серебро на плащ. Восемь денаро имели одинаково обрезанный край, но ни бирки, ни письма при людях не нашлось; наемный труд снова оставил цену и убрал имя заказчика.

— Кто заплатил? — спросила Изабелла. Женщина прижала окровавленную ладонь к поясу, и это спокойствие подействовало на пленного хуже меча.

Плотник взглянул на пропасть. Человек решил, что память о посреднике пока надежнее милости, и назвал только харчевню Белого Петуха, где им выдали монеты и велели задержать караван до вечерни.

— Посредник? — спросил Маттео. Он присел напротив и всмотрелся в лицо пленного.

Пленный описал серый плащ, красную шапку и отсутствие двух передних зубов. Приметы подходили трем возчикам, одному сборщику пошлины и половине людей, которые неудачно дрались в рыбном приходе.

Изабелла не стала выбивать лучшее описание. Женщина велела Мазо записать слова на воске, забрала кошель как улику и оставила пленным воду, перевязь и достаточную длину веревки, чтобы идти до госпиция без удобства побега.

Караван начал вытягивать повозку. Четыре мула встали впереди, запасной канат прошел от кузова через дорожное кольцо к задней телеге, а люди заняли внутреннюю сторону и держали боковые концы, словно управляли огромным упрямым зверем.

Маттео положил ладонь на железное кольцо. Чешуя почувствовала натяжение трех линий, давление колесного башмака и вес разгруженного кузова, который все равно превышал возможности одной ошибки.

— Тянем на счет четыре, — сказал Маттео. — Первые три выбираем слабину, на четвертый мулы идут вперед. Если линия лопнет, все к стене, не ловить конец руками.

Герардо дал знак животным. Канаты задрожали, телега поднялась на дубовом башмаке, уцелевшее колесо провернулось на четверть оборота и снова село в известняковый желоб.

Маттео передал столбу несколько либр. Камень принял добавочный вес, трещина пробежала от свинцового гнезда к основанию, но кузов на три удара сердца стал легче и прошел самое глубокое ребро.

— Еще! — крикнул Кола. Плотник держал боковой конец и смотрел только на колесо.

Маттео отпустил чешую. Ладонь горела, мышца под локтем дернулась, зато физический мир сохранил честность: то, что снялось с телеги, легло на столб, и старый известняк заплатил за чужое спасение собственной целостью.

Мулы потянули второй раз. Кузов вышел с настила, сломанная ступица заскребла по камню, люди выбрали линии, а Герардо забил клин сразу после каждого короткого движения.

Столб треснул на третьем рывке. Верхняя половина наклонилась к дороге, железное кольцо вырвало кусок свинца, но канат уже ослаб: телега прошла поворот и остановилась на широкой площадке у водоотводного желоба.

Колесо над пропастью продолжало вращаться внизу. Отдельный деревянный круг ударялся о выступы, подпрыгивал, мелькал между соснами и наконец исчез у реки, где грохот воды принял еще одну вещь без расписки.

Люди молчали несколько мгновений. Потом Герардо сел прямо на дорогу, поцеловал сломанный обод оси и объявил, что отныне будет проверять древесину сам, деду доверять меньше, а Рине платить вовремя.

Маттео прислонился к стене. Левая рука дрожала, туника была разорвана у плеча, на коленях лежала известковая пыль, но все восемь человек, шесть мулов и обе повозки остались на дороге, если не считать колеса, которое уже приобрело отдельную судьбу.

Изабелла подошла ближе. Женщина взяла его ладонь, развернула повязкой вверх и увидела красный край ожога.

— Сколько веса вы отдали столбу? — спросила она. Голос прозвучал сердито, потому что испуг уже искал более приличную одежду.

Маттео попробовал согнуть пальцы. Рука ответила болью, но кость держалась, а чешуя остыла после прекращения переноса.

— Несколько либр за раз, — сказал он. — Не больше. Главную работу сделали канаты, клинья, мулы и люди.

Изабелла сжала губы. Дама посмотрела на треснувший столб, который весил сотни либр и все равно почти не выдержал короткого чужого добавка.

— Ваша скромность похожа на дурную опись, — ответила она. — В ней отсутствует цена повреждения.

Маттео встретил ее взгляд. Он хотел пошутить про две трети здоровой руки, но лицо Изабеллы не принимало мелкую монету.

— Я боялся, — сказал он. — Когда галерея упала, я на миг не мог смотреть к краю. Потом пошел за веревкой, потому что другого способа не было.

Изабелла отпустила его ладонь не сразу. Женщина провела большим пальцем по целой стороне запястья и кивнула, словно получила от весовщика единственный результат, который нельзя поставить под печать.

— Я видела, — сказала она. — Храбрый человек без страха годится для песен и плохо годится в дорогу. Он не замечает, куда падают остальные.

Ремонт занял два часа. Кола поднял кузов двумя короткими рычагами и каменными подкладками, Мазо следил, чтобы никто не стоял под рамой, а Герардо вместе с горными слугами вытянул обломок оси и поставил запасной брус.

Маттео распределил снятый груз между второй повозкой и вьючными мулами. Он не вернул мешки на отремонтированную телегу из уважения к свежей оси, старой дороге и тому обстоятельству, что одна спасенная ошибка не требовала немедленного повторения.

Пленные шли связанными возле Мазо. Молодой Бертуччо нес половину сломанного копья вместо прежнего целого и выглядел старше на один расколотый ясень.

— Я видел топор поздно, — сказал Бертуччо. Юноша смотрел на дорогу, а не на Маттео, потому что стыд любит говорить вбок.

Маттео проверил перевязь на его плече. Ткань закрывала неглубокий порез, кровь уже остановилась.

— Ты поставил древко между лезвием и канатом, — ответил Маттео. — В следующий раз кричи раньше и отходи после удара. Сломанное копье дешевле человека, но не обязано становиться привычкой.

Бертуччо кивнул. Похвала не сделала его героем, замечание не сделало трусом, и юноша пошел дальше с тем редким выражением, которое появляется у работника после честного разбора без заранее назначенного виновника.

Госпиций показался к вечерне. Низкий каменный дом стоял на седловине между двумя склонами, рядом приткнулась часовня с полукруглой апсидой, а двор окружали конюшни, столь просторные, что люди сразу понимали свое место в местной экономике.

Крыша лежала под каменными плитами. Дым выходил через отверстие над общим очагом, маленькие окна закрывали промасленным льном, а у ворот висел медный колокол для путников, разбойников и сборщиков платы, причем последних хозяин узнавал по настойчивости.

Смотритель Онетто открыл после третьего удара. Старик носил длинную шерстяную тунику поверх монашеской рубахи, деревянные башмаки и ключи от кладовых, которые звенели громче его веры.

— Людям место у стены, мулам под крышей, пленным в дровяном сарае, — сказал Онетто. — За ночлег платит тот, кто пережил дорогу и потому богаче остальных.

Изабелла показала перстень Альбано. Смотритель поклонился ровно настолько, чтобы не уронить достоинство заведения, и назначил цену, в которой уважение к маркграфу уже было вычтено мелкой строкой.

— Эти люди напали на дозорном посту, — сказала она. — Утром их примет стража крепости.

Онетто осмотрел пленников. Старик велел снять с сарая внутреннюю щеколду, поставить наружный брус и дать связанным по миске воды, потому что христианское милосердие не запрещало хороших петель.

Конюшня приняла мулов раньше путников. Герардо растер животным ноги соломой, проверил плечи под хомутами и обнаружил пропажу одного вьючного мула только после того, как пересчитал кормушки, а не серые спины.

— Пепельный пропал, — сказал возчик. — Тот, с малым колокольчиком и белым пятном на крупе.

Караван вернулся памятью к обвалу. Во время падения галереи вьючные животные стояли выше поворота под присмотром горного слуги, затем валун разбил настил, люди снимали груз, и один повод оказался перерезан щепкой или ножом.

Изабелла послала Бертуччо с Мазо на ближайшую тропу. Сумерки уже лежали под каштанами, следы шести мулов путались на камне, и старый копейщик вернулся через четверть часа с обрывком повода, но без животного.

— Искать ночью опаснее цены мула, — сказал Маттео. — На рассвете пойдем по следу от водопоя.

Герардо помрачнел. Возчик отвечал за животных и считал каждого по именам, привычкам и способности кусать хозяина харчевни.

— Пепельный не ушел бы далеко от корма, — ответил он. — Он боится леса и любит Бертуччо больше, чем прилично мулу.

Онетто закрыл ворота. Смотритель объявил, что горные волки предпочитают овец, медведи уже ушли выше, а лесные духи берут плату только с людей, которые верят в бесплатный ночлег.

Кухня позвала запахом кислого вина. В широком котле тушился заяц, которого утром принес охотник; лук разошелся в густой подливе, шалфей темнел между кусками мяса, можжевеловые ягоды лопались под ложкой, а кислый сок недозрелого винограда заставлял слюну собираться быстрее путников.

Хлеб лежал на деревянной доске тяжелыми темными караваями. Каштановую муку смешали с рожью, тесто поднялось невысоко, мякиш остался влажным и чуть сладким, а дым от долгой сушки плодов держался в корке, как память о лесе.

Козий сыр резали толстой нитью. Белая головка была свежей, нежной и пахла стойлом ровно настолько, чтобы человек не забывал происхождение утонченного ужина.

Люди сели за общий стол. Путники ели деревянными ложками из двух больших мисок, пленным отнесли хлеб с подливой в сарай, а Онетто выдал Маттео чашу разбавленного вина после того, как убедился, что весовщицкая печать не дает скидки на жажду.

Маттео отломил каштановый хлеб. Корка хрустнула, влажный мякиш прилип к пальцам, сладость встретилась с кислой подливой, и прежний Максим вспомнил фабричный батон в пакете, который мог неделю лежать на кухне и не пахнуть ничем, кроме победы над жизнью.

— Хорошо? — спросила Изабелла. Женщина держала заячью кость и смотрела на него с веселым подозрением.

Маттео макнул хлеб в соус. Можжевельник дал горечь, шалфей — теплый запах, кислое вино собрало жир и сделало жесткое мясо мягче, чем многие договоры.

— Хорошо, — ответил он. — Но я бы продал половину доли в галере за чашку кофе.

Онетто поднял голову. Смотритель знал напитки из вина, меда, трав, молока и горячей воды, поэтому чужое слово сразу показалось ему новым налогом.

— Кофе — это лекарство? — спросил он.

— Это черная горькая вода, после которой человек добровольно идет на работу, — сказал Маттео. — В моем мире ее продавали на каждом углу.

Онетто перекрестился. Старик решил, что мир Маттео пал не из-за войн, а из-за слишком доступной черной воды, и налил ему еще вина для изгнания воспоминания.

Изабелла ела медленнее обычного. Бой отпустил мышцы, царапины начали болеть, и женщина время от времени морщилась, когда разорванный рукав цеплял ссадину на локте.

Маттео заметил кровь на ткани. Он достал из дорожного сундука чистое полотно, промыл ее ладонь кипяченой водой, которую Онетто выдал по цене почти вина, и не стал изображать лекаря после того, как убедился в мелкой щепке.

— Вы спасли человека, который пытался вас убить, — сказал Маттео. — Почему?

Изабелла посмотрела на сарай. Пленный плотник ругался там с товарищем из-за лучшего места у стены, доказывая, что спасенная жизнь быстро возвращает обычные интересы.

— Живой наемник называет харчевню, посредника и цену, — ответила она. — Мертвый падает красиво и помогает только священнику.

Маттео усмехнулся. Ответ был деловым, но рука Изабеллы дрогнула в его пальцах, когда из пропасти всплыл в памяти крик третьего человека.

— И я не хотела его ронять, — добавила она. — Не всякий дурной выбор обязан кончаться рекой.

Маттео завязал полотно. Узел вышел ровным, и Изабелла осмотрела его с завистью мастера, чье ремесло обычно оставляло более широкие следы.

— Теперь ваша туника, — сказала она. Женщина указала на разрыв у его плеча, где шов разошелся после канатов.

Маттео хотел отложить починку до Сан-Верено. Онетто уже принес иглу, толстую льняную нить и выражение человека, который берет плату за освещение даже у романтической неловкости.

Изабелла пересела к очагу. Она велела Маттео снять верхнюю тунику, расправила зеленовато-бурую ткань на колене и вдела нить в иглу с третьей попытки, потому что отверстие было мало, свет коптил, а война не приучала железо ждать.

Игла вошла широко. Первый стежок получился длиной с палец, второй ушел косо, третий стянул ткань в складку, которая могла служить маленьким карманом или большим упреком.

— Вы чините хуже, чем деретесь, — сказал Маттео. Он сидел в льняной камизе, грел плечо у огня и берег лицо от улыбки без особого успеха.

Изабелла прикусила нить. Женщина выдернула неудачный стежок, уколола палец и посмотрела на кровь с оскорблением профессионала.

— Я колю людей лучше, чем ткань, — ответила она. — Люди хотя бы отступают после первого раза.

Маттео взял ее руку и снял каплю большим пальцем. Касание задержалось, игла осталась между их ладонями, а общий зал внезапно сделался теснее, хотя Герардо храпел на лавке, Кола спорил с Онетто о цене осевого бруса, а пленники требовали ночной горшок.

— Я предпочитаю именно такое распределение талантов, — сказал Маттео. — Тунику можно перешить. Меня лучше не тренировать иглой.

Изабелла не отняла руку. Серые глаза стали мягче, но подбородок сохранил привычный угол женщины, которая даже близость принимала без сдачи оружия.

— Бьянка умеет шить? — спросила она.

Маттео отпустил пальцы. Вопрос прозвучал спокойно и потому требовал правды больше, чем ревнивая пикировка.

— Умеет платить Тессе, — ответил он. — Счета она чинит сама. Рина шьет кожу и ругает человеческие рукава за лишнюю длину.

Изабелла снова взялась за иглу. Женщина сделала два стежка помельче и посмотрела на них с победой, которой утренние наемники не удостоились.

— Вы говорите о них без попытки спрятать одну за другой, — сказала она. — Большинство мужчин сначала обещает женщине отдельное королевство, потом выясняет, что у него один табурет на весь двор.

Маттео посмотрел в огонь. Память вернула прежнюю кухню, холодильник с магнитами, женщину у окна и собственные слова о том, что отношения можно наладить после завершения проекта, словно чувства должны были дождаться акта ввода.

— Я уже потерял человека, когда пытался разместить близость в свободном времени, — сказал он. — Больше не хочу выдавать расписание за любовь и удобство за обещание.

Изабелла подняла голову. Женщина услышала в голосе не портовую шутку, а старую потерю, о которой он не мог рассказать до конца без имени Максим и мира, где горячая вода текла из стены.

— Вы любили ее? — спросила она. Игла застыла над тканью, а огонь бросил медь на край ее щеки.

Маттео ответил не сразу. Прежний Максим назвал бы чувство сложным, обстоятельства тяжелыми, а вопрос несвоевременным; Маттео уже знал цену таким словам.

— Да, — сказал он. — Понял это слишком поздно и объяснил слишком плохо.

Изабелла кивнула. Дама не потребовала подробностей и не стала соперничать с женщиной из мертвого мира, потому что мертвые и потерянные всегда выигрывали спор, если живые соглашались играть по их правилам.

— Тогда не объясняйте плохо сейчас, — сказала она. — Что между вами, Бьянкой и Риной?

Маттео взял чашу, но не пил. Кислое вино пахло дымом, заяц остывал на столе, а честный ответ не имел красивой формы.

— С Бьянкой мы близки и ведем общее дело, — сказал он. — Рина стала моим человеком раньше, чем я понял, что это значит, и я хочу ее тоже. Я не обещал ни одной исключительности и не стану обещать вам.

Изабелла проткнула иглой край разрыва. Нить прошла ровно, зато лицо женщины стало строже.

— Очень невыгодное предложение, мессер весовщик, — ответила она. — Земли нет, титула нет, одна шестнадцатая галеры в долг, две женщины уже смотрят на дверь и третьей предлагают дорожную пыль.

Маттео улыбнулся. Он не приблизился, потому что насмешка прикрывала настоящую проверку, а брать тепло до ответа означало бы снова решить человека как задачу.

— Поэтому я ничего не предлагаю вместо вас, — сказал он. — Вы можете уехать, остаться в горах, приезжать по делу или не приезжать. Мне нравится быть рядом с вами, но право выбора от этого не становится моим.

Изабелла затянула последний стежок. Ткань собралась грубой лестницей, шов был крепок, некрасив и вполне соответствовал их разговору.

— Я еще ничего не решила, — сказала она. — Но плохой купец первым делом проверяет товар, который все разумные люди считают невыгодным.

Маттео протянул руку за туникой. Пальцы встретились на ткани, и Изабелла позволила касанию остаться дольше, чем требовала передача имущества.

— Вы называете меня товаром? — спросил он.

Изабелла усмехнулась. Женщина подняла тунику между ними и осмотрела свою работу против огня.

— Нет, — ответила она. — Товар обычно приезжает с известной массой и не целует трех счетоводов.

Маттео надел тунику. Грубый шов тянул плечо, нить царапала камизу, зато прореха закрылась и хранила тепло руки Изабеллы лучше дорогой вышивки.

Общий зал уснул после последней молитвы. Онетто погасил две лампы из трех, путники легли на соломенные тюфяки вдоль стен, а Изабелла заняла место у двери с мечом под плащом, не скрывая, что доверяет госпицию ровно до первого скрипа.

Маттео лежал возле очага. Жар уходил из камней, плечо ныло под новым швом, левая ладонь пульсировала, а снаружи ветер трогал медный колокол над воротами без достаточной платы за ночлег.

Тишина пришла ненадолго. Один мул заржал в конюшне, цепь звякнула, затем из каштанового леса донесся тонкий звон пропавшего колокольчика.

Герардо сел раньше остальных. Возчик различал животных по голосу, шагу и звону, поэтому сон слетел с него одним движением.

— Пепельный, — сказал он. — За восточной стеной.

Изабелла уже затягивала мечевой пояс. Женщина подняла Мазо, Маттео и Бертуччо, а Колу оставила сторожить пленников и ворота, потому что ночная тревога не отменяла человеческой способности открыть сарай изнутри плохой доской.

Онетто вынес четыре смоляных лучины. Смотритель показал тропу к старому водосборному желобу и заявил, что дальше лес принадлежит Альбано, Богу и нескольким людям, которые не предъявляли грамот.

Следы начались у задней стены конюшни. Пепельный мул прошел по мягкой земле вдоль ручья, отпечатки копыт были глубокими и неровными, а рядом тянулась борозда от оборванного повода.

Маттео опустил лучину ниже. Среди копыт появились следы человеческих сапог, сначала одни, затем вторые; люди шли по краям и время от времени тянули мула в сторону, где он не хотел ступать.

— Его увели, — сказал Мазо. Старик коснулся свежего сломанного папоротника и показал на темный лес.

Изабелла обнажила меч. Женщина велела Бертуччо погасить вторую лучину, чтобы свет не выдавал расстояние, и пошла вперед, оставляя Маттео внутри маленького строя.

Тропа поднялась между каштанами. Колокольчик звенел один раз, замолкал, потом отзывался дальше и ниже, словно тот, кто вел животное, нарочно позволял им не потерять направление.

Маттео услышал в ритме приманку. Память Максима вернула аварийные учения в темном трюме, где инструктор вел группу по светящемуся шнуру, а теперь вместо указателей были мокрые листья, смоляной огонь и чужой звон.

— Не спешим, — сказал Маттео. — Проверяем края, держим расстояние. Если звон уйдет далеко, пусть уходит.

Изабелла кивнула. Дама приняла его осторожность без спора, потому что после камней всякая удобная дорога уже выглядела оплаченной врагом.

Следы свернули к скале. Каштановые корни охватили низкую стену сухой кладки, плющ закрыл прямые края, а за кустами чернела площадка, слишком ровная для леса и слишком запущенная для действующей дороги.

Мазо расчистил мечом папоротник. Под листьями открылись две каменные колеи, широкие и старые, которые уходили прямо в склон, где на первый взгляд лежала сплошная осыпь.

Колокольчик звякнул изнутри горы. Звук прошел через камень глухо, и Пепельный мул ответил коротким испуганным ревом.

Маттео подошел к осыпи. Золотая чешуя потянулась к железу того же древнего сплава за каменной завесой; тепло легло под повязкой тонкой полосой и указало близкий металл.

Изабелла нашла заржавевшее кольцо под плющом. Женщина потянула, камни не сдвинулись, зато Мазо заметил вертикальный шов и деревянный рычаг, замаскированный в корнях.

Маттео коснулся кольца. Чешуя почувствовала натяжение железной тяги за стеной, массу противовеса в боковой пустоте и давление плиты на нижнюю направляющую.

— Это не обвал, — сказал он. — Камни лежат на деревянном щите. Рычаг отпускает противовес.

Изабелла поставила людей по сторонам. Мазо нажал рычаг копьем, дерево глухо стукнуло, скрытая цепь пошла вверх, и целый кусок осыпи медленно отъехал внутрь вместе с папоротником.

Проход открылся на ширину повозки. За ним тянулась древняя штольня с каменными колеями, в глубине дрожал желтый свет, а Пепельный мул стоял в двадцати шагах без поклажи и бил копытом возле брошенной лучины.

Бертуччо шагнул к животному. Колокольчик на шее мула зазвенел громко, и из боковой темноты натянулась веревка, которую люди не заметили у самой земли.

Маттео увидел центр тяжести каменной двери, который начал двигаться назад. Противовес сорвался, щит с осыпью пошел вниз, а за спиной загрохотал вход.

— Внутрь! — крикнул Маттео. Голос толкнул всех раньше падающего камня.

Люди прыгнули за порог. Каменная завеса рухнула, ночной лес исчез, и последний просвет показал Маттео человека в красной шапке по ту сторону механизма, который перерезал наружный канат и улыбнулся двумя целыми передними зубами.

Глава 15. Замок с пустой цистерной

Пепельный мул жевал бронзовый кран древней бани и этим доказывал, что Империя пала не напрасно. Кран торчал из стены подземного хода, отливал зеленым, как старая капуста, и не давал ни капли воды, зато прекрасно подходил животному для выражения обиды.

Маттео поднял смоляную лучину выше. Каменная завеса закрыла выход к лесу, наружный канат лежал перерезанным под плитой, а человек в красной шапке уже исчез за поворотом штольни, оставив после себя брошенную веревку и запах дешевого овечьего жира.

Изабелла вытерла меч о край плаща. Женщина успела прыгнуть внутрь последней, рассекла щеку о камень и теперь смотрела в темноту с тем холодным вниманием, после которого разумные враги начинали сожалеть даже о чужих поступках.

— Красная шапка, два целых передних зуба, — сказала Изабелла. — Значит, пленный на дороге солгал не только ради упражнения языка.

— Посредник специально показал лицо, — ответил Маттео. — Он хочет, чтобы мы пошли за ним, а не искали выход и не думали, куда ведут эти колеи.

Мазо проверил порог копьем. Старый воин нашел в щели натянутую струну, перерезал ее у стены и показал маленький железный колокольчик, который должен был сообщить кому-то в глубине о новых гостях.

Бертуччо отвязал Пепельного от кольца. Молодой копейщик погладил мула по белому пятну, получил зубами за рукав и обрадовался укусу, потому что живое животное с дурным нравом лучше доброй памяти о нем.

Маттео коснулся бронзового крана левой ладонью. Пустая труба отозвалась сухой полостью: за стеной шел канал, но воды возле самого крана не было.

Штольня тянулась в две стороны. Левая ветвь поднималась по каменным колеям туда, где мелькнул посредник, правая уходила вниз и пахла мокрой известью, плесенью и старым дымом; над развилкой сохранилась резная ладонь с тремя поднятыми пальцами, хотя указательный кто-то отбил ради домашнего хозяйства.

— Сначала откроем вход, — сказал Маттео. — Люди в госпиции ждут нас, караван стоит без половины охраны, а мы не обязаны преследовать человека по его собственному расписанию.

Изабелла задержала взгляд на левой ветви. Женщина вложила меч в ножны неохотно, зато спорить не стала: кузен, Вэллути и красная шапка могли подождать столько, сколько требовала хорошая опора.

Мазо нашел цепь противовеса в боковой нише. Железные звенья шли над каменным блоком, огибали деревянный ворот и возвращались к щиту с осыпью; перерезанный наружный конец не мешал поднять дверь изнутри, но стопор заклинило после падения.

Маттео поставил лучину в трещину. Память Максима вернула аварийный выход на складе, который однажды заперли палетой с рекламными кружками, а комиссия потом написала, что проход сохранял теоретическую доступность.

— Никто не стоит под плитой, — сказал Маттео. — Мазо к вороту, Бертуччо выбирает цепь через плащ, Изабелла держит стопор копьем. Если дерево треснет, все уходят к правой стене, а не спасают Империю руками.

Люди заняли места. Мазо навалился на рукоять, Бертуччо обмотал цепь шерстяным плащом, Изабелла подняла заевшую собачку острием копья, а Маттео коснулся натянутого звена и почувствовал давление противовеса на ось.

Ворот пошел с хрустом. Каменный щит поднялся на ладонь, внутрь пролез холодный ночной воздух, затем стопор сел в новое гнездо и удержал древнюю механику с оскорбленным скрипом.

Маттео осмотрел деревянную ось. Две трещины держали ее из последних сил и обещали похоронам научную точность.

Онетто встретил их снаружи дубиной и счетной дощечкой. Смотритель госпиция сперва обнял Пепельного, затем записал съеденный животным ремень как ущерб заведению и лишь после этого спросил, нашлось ли в горе что-нибудь дешевле ночлега.

— Нашлась дорога, — ответил Маттео. — И человек, который очень хочет, чтобы мы по ней пошли.

— Дороги всегда чего-нибудь хотят, — сказал Онетто. — Обычно денег, оси или христианского погребения.

Караван поднялся до рассвета. Кола закрепил новое колесо, Герардо распределил поклажу между повозками, а двух пленных оставили в госпиции под наружным брусом, охраной Онетто и обещанием Изабеллы прислать за ними замковых людей.

Герардо осмотрел открывшуюся штольню. Возчик сунул лучину внутрь, увидел каменные колеи и заявил, что телега пройдет, если стены не решат стать уже по старой имперской привилегии.

Маттео велел снять верхние тюки. Люди уменьшили высоту груза, закрепили каждую повозку двумя боковыми концами и пустили вперед Пепельного без поклажи; мул шагал в темноту бодро, потому что наконец получил караван, который шел за ним по всем правилам звериной власти.

Штольня приняла телеги с запасом в две ладони. Колеса загрохотали по древним желобам, железные обручи выбили из камня искры, а копоть от лучин собралась под низким сводом и заставила людей кашлять раньше всякой битвы.

Маттео остановил караван у развилки. Он велел оставить между повозками десять шагов, назначил по человеку к каждому колесу и протянул тонкую веревку от передней телеги к последнему воину, чтобы никто не потерялся в дыму.

Память Максима принесла аварийное учение в контейнерном трюме. Тогда каждому выдали каску, фонарь и светящуюся ленту, но половина группы все равно пошла за человеком в желтом жилете, который оказался электриком и вообще искал туалет.

— Веревку не выпускаем, — сказал Маттео. — Если свет гаснет, стоим на месте и передаем голос назад. Никакого бега, даже если впереди покажут бесплатное вино.

— Если покажут бесплатное вино, ловушка уже доказана, — ответил Герардо. Возчик перекрестился и пошел к первой паре мулов.

Караван выбрал правую ветвь не из храбрости, а потому что свежие следы красной шапки уходили именно туда. Левая колея поднималась к старому руднику, правая вела под склон, и на ее стенах время от времени появлялись ниши с разбитыми светильниками, бронзовыми крюками и обрывками труб.

Изабелла нашла на пыльном полу мокрый след. Подошва была узкой, каблук сбит наружу, а вода капала с правой ноги через равные промежутки, словно беглец недавно прошел по мелкому резервуару.

Маттео присел у следа. Влага пахла камнем, ржавчиной и прелыми листьями, но не болотом; такой водой мог наполниться закрытый сборник под крышей, если она долго стояла без движения.

— Он пришел сверху через воду, — сказал Маттео. — Или хочет, чтобы мы так решили.

Изабелла подняла лучину к своду. Женщина увидела прорезанный желоб, который шел вдоль стены и терялся в черной арке, а возле него — свежий светлый рубец на свинцовой трубе.

Ход расширился через сотню шагов. Каменные скамьи выступили вдоль стен, пол опустился ступенями, и перед караваном открылась древняя баня, где Империя когда-то мыла чиновников с той же основательностью, с какой потом забыла их имена.

Бассейн занимал середину зала. Вода стояла под зеленой пленкой почти до края, опавшие листья плавали возле сливного отверстия, а четыре толстые колонны держали полуобвалившийся свод и остатки мозаики с дельфином, который имел козлиные ноги по причине экономии художника.

Пепельный потянулся к воде. Бертуччо удержал повод, а Маттео присел у края и опустил в резервуар деревянный шест.

Шест ушел на три локтя. Дно оказалось твердым, вода — холодной, и тихая рябь побежала к противоположной стене, где в бассейн падала тонкая струя из той самой свинцовой трубы.

— Не пить, — сказал Маттео. — Ни людям, ни мулам. Сначала узнаем, откуда она и что лежит на дне.

Герардо посмотрел на прозрачную глубину. Возчик видел воду лучше, чем большинство купцов видело серебро, но послушно увел животных к сухой стене.

Бертуччо поднял с пола мокрую красную шапку. Ткань зацепилась за бронзовую решетку, под ней лежал свежий след ладони, а дальше узкая лестница уходила вверх в прямоугольную шахту.

Изабелла первой дошла до ступеней. Женщина проверила каждую копьем и поднялась до каменной дверцы, за которой пахнуло дымом, навозом и мокрой соломой.

Дверца вышла под тяжелой полуциркульной аркой. За ней лежал нижний двор крепости д’Альбано, тесный, темный и заполненный людьми, которые встретили голову Изабеллы шестью копьями, одним кухонным вертелом и кувшином.

— Назовись, подземная нечисть! — крикнул человек над аркой. Голос дрожал от жажды сильнее оружия.

— Изабелла д’Альбано, — ответила женщина. — Опусти копье, Пьеро, иначе отец узнает, что я погибла от человека, которого он учил держать древко.

Пьеро уронил копье на камень. Молодой страж спустился по лестнице, обнял Изабеллу одной рукой, второй удержал вертел у кухарки и только потом вспомнил поклониться.

Крепость просыпалась вокруг них. Прямоугольная башня поднималась над двором на четыре яруса, дверь главного входа зияла на высоте второго этажа за поднятой деревянной лестницей, а низкая стена с квадратными зубцами охватывала часовню, стойла, кузницу и жилые пристройки, прижатые к камню как бедные родственники к богатому столу.

Деревянные строения пахли навозом, дымом и мокрой соломой. Нужник выступал из толщи западной стены над глубокой ямой у подножия, поэтому на той стороне осаждающие держались дальше и, вероятно, считали это военной мудростью.

Маркграф Энрико вышел из часовни. Молодой мужчина был на три года старше Изабеллы, носил кольчугу поверх ночной камизы и выглядел так, словно спал в доспехе, ел в доспехе и уже начал подозревать, что у железа больше прав на замок.

Изабелла обняла брата. Энрико прижал ладонь к ее затылку, быстро убедился, что сестра цела, и сразу отвернулся к людям, потому что маркграфу позволялось радоваться только в тех количествах, которые не замечает гарнизон.

— Руджеро стоит под стенами шестой день, — сказал Энрико. — Северную дорогу он перекрыл, нижнюю заставу купил, а сегодня к полудню обещал штурм. У нас восемнадцать бойцов, семь раненых и воды до вечерни, если никто не станет очень живым.

Маттео поднялся во двор. Свинцовая труба шла по стене бани к каменному желобу, который спускался от крыши башни и часовни; свежий поворот уводил ее вниз, хотя старое гнездо в кладке показывало прежнее направление к центру двора.

— Где цистерна? — спросил Маттео.

Энрико показал на низкий каменный свод возле часовни. Две женщины стояли у запертой дверцы с кувшинами, ключник держал мерную палку, а мальчик-поваренок облизывал дождевую каплю на железной скобе и получил за это подзатыльник от матери.

Цистерна скрывалась под двором. Каменные ступени вели к круглой камере, стены покрывала розоватая штукатурка из извести и толченого кирпича, а вода блестела только в самой нижней чаше глубиной на две ладони.

Маттео опустил мерную рейку. Мокрый след показал меньше локтя, на поверхности плавали две щепки, зато верхняя часть стены хранила темную полосу прежнего уровня почти у самого свода.

Ключник назвал остаток. В крепости имелось тридцать восемь полных кувшинов хорошей воды, еще пять стояли у лекаря, четыре ушли на утреннюю кашу, и один разбил вчера оруженосец, который после этого был переведен из кавалерии в пехоту.

— Сколько людей всего? — спросил Маттео.

— Шестьдесят девять с детьми, слугами и ранеными, — ответил Энрико. — Еще один священник, но отец Гвидо утверждает, что вода ему нужна только для службы.

Отец Гвидо кашлянул у двери. Пожилой священник держал чашу обеими руками и выглядел достаточно сухим, чтобы богословский спор закончился в его пользу.

Маттео сел на ступень с дощечкой. Он разделил людей на раненых, детей, работающих у огня, бойцов и остальных, посчитал кашу, питье, промывку ран и животных, затем провел черту под результатом.

— До вечерни не хватит, — сказал Маттео. — Если дать всем по привычке, вода кончится раньше полудня. Сейчас закрываем цистерну двумя ключами, выдачу записываем кувшинами, чистый остаток оставляем раненым, детям и для варки. Остальные получают только после кипячения воды из бани.

Ключник покачал головой. Старик носил связку железа на поясе, сухие губы и гордость человека, который сорок лет охранял воду без помощи портовых грузчиков.

— Баня проклята, — сказал он. — Из нее не пили со времен деда моего деда. Там купались имперские сборщики.

— Тогда вода уже понесла достаточное наказание, — ответил Маттео. — Проклятие кипятим, потом добавляем кислое вино или немного уксуса. Сырым не пьет никто.

Энрико посмотрел на Изабеллу. Женщина кивнула раньше брата, и маркграф велел вынести все большие котлы во двор.

Маттео запретил неразбавленное вино. Два бочонка в кладовой казались гарнизону быстрым утешением, но крепкое питье усиливало жажду и кончилось бы раньше воды; вино оставили для смеси, уксус — для тех кувшинов, которым запах древней бани требовал отдельного суда.

— Это осада, а не свадьба, — сказал Маттео. — Кто выпьет чистое вино, получит остаток дня у котла и будет смотреть, как другие разбавляют его водой.

— Жестокий человек, — отозвался Энрико. — Руджеро обещал только землю и смерть, а ты отнял вино.

Гарнизон засмеялся сухими ртами. Смех не напоил никого, зато приказ перестал выглядеть прихотью пришельца и стал общим несчастьем, что в военном деле часто заменяло согласие.

Изабелла вывела Маттео на середину двора. Желоба собирали дождь с черепичной крыши башни, деревянных навесов и свинцовой кровли часовни, затем сходились у каменной пасти льва над цистерной; труба из пасти теперь поворачивала в щель и уходила к бане.

Кузнец Бартоло осмотрел изгиб. Низкий человек носил прожженный фартук, седую бороду и ожог на лбу в форме чужой подковы; он провел ножом по серому металлу и снял свежую стружку.

— Свинец гнули недавно, — сказал Бартоло. — Его грели углями и тянули деревянным воротком. Работа тихая, если дождь шумит по крыше.

— Кто правил желоб после последней грозы? — спросил Маттео.

Бартоло назвал младшего ключника Ландо. Тот служил в замке с детства, знал ходы под двором и три дня назад объявил, что заболел животом; сейчас его не нашли ни в сеновале, ни у стены, ни среди людей у котлов.

Энрико побледнел от ярости. Маркграф потянулся к мечу, словно предатель мог прятаться в ножнах, но Маттео попросил сперва опечатать ворота, пересчитать гарнизон и выставить человека у подземной дверцы.

— Если Ландо ушел, он унес сведения, — сказал Маттео. — Если остался, то рассчитывает сделать еще что-то. Не ищите его толпой и не оставляйте ради поиска пустую стену.

Изабелла разделила людей. Пьеро повел двоих проверять деревянные пристройки, Мазо занял банную лестницу, Бертуччо стал у поднятого главного входа, а Энрико отправил своего нотариуса к воротам записывать имена каждого, кто меняет пост.

Маттео вернулся к воде. Бартоло нагрел свинцовый изгиб через сложенную ткань, вставил внутрь гладкий деревянный сердечник и вместе с Колой начал медленно возвращать трубу к старому гнезду.

Свинец подался нехотя. Металл морщился, шов грозил разойтись, и кузнец ругал имперских водопроводчиков за то, что они умерли, не оставив ученика и запасной части.

— Не ломай ее ради красоты, — сказал Маттео. — Нам нужен уклон к цистерне и целый проход. Подпрем снизу, обмажем шов жирной глиной, после осады сделаете новую секцию.

Бартоло одобрил совет кивком. Кузнец не любил портовых людей, которые объясняли железо, но признавал человека, способного оставить ремеслу право на последнее слово.

Кола выстругал подпорку. Плотник поставил раздвоенную жердь под трубу, закрепил ее деревянными клиньями, а Бартоло обмотал стык льном, промазал воском и серой глиной.

Маттео вылил в желоб один кувшин. Вода прошла по трубе, задержалась в изгибе, затем закапала из львиной пасти прямо в цистерну; люди во дворе встретили первые капли так, словно Энрико только что выиграл войну ведром.

Небо оставалось ясным. Исправленный водосбор обещал спасти следующий дождь, но до следующего дождя гарнизон мог превратиться в наследственное право Руджеро.

Маттео спустился в баню с Колой и четырьмя слугами. Они осмотрели бассейн, нашли старое сливное отверстие и вертикальную шахту, которая выходила под аркой рядом с цистерной; по стене шахты шли железные скобы, а наверху сохранился деревянный блок.

Кола проверил балку. Дерево высохло, но сердцевина держалась, поэтому плотник поставил рядом вторую перекладину и связал обе сырым ремнем.

Люди принесли кожаные ведра. Каждое вмещало меньше хорошего кувшина, зато не разбивалось о стену; Маттео сделал две линии — полные ведра шли вверх по лестнице из рук в руки, пустые возвращались по веревке через блок.

— Не торопимся, — сказал Маттео. — Один человек у бассейна наполняет, один цепляет, шестеро передают, двое принимают наверху. Смена каждые двадцать ведер, иначе руки начнут ронять раньше, чем язык признается.

Ключник потребовал считать кувшинами, а не ведрами. Маттео поставил мерный сосуд у котлов и велел переливать каждые три кожаных ведра в два кувшина, после чего нотариус наносил зарубку на воске.

Цепочка заработала. Кожа шлепала по воде, веревка скрипела в блоке, руки передавали тяжелые сосуды из тьмы к свету, и старая баня впервые за несколько столетий обслуживала людей, которые не собирали с нее налог.

Изабелла встала посередине линии. Женщина передавала ведра наверх, не снимала мечевого пояса и через десять подъемов дышала тяжелее, чем после короткого боя; вода не уважала титул и одинаково тянула плечи у дамы, слуги и портового весовщика.

Маттео работал у блока. Мокрая пенька пахла так резко, что на миг превратилась в синтетическую стропу прежнего порта, а скрип дерева стал сигналом крана над контейнерной площадкой.

Максим когда-то подписал схему резервного снабжения офисного корпуса. В ней стояли пластиковые бутыли, телефоны поставщиков, запас на трое суток и кран в каждой комнате; он считал этот лист скучной обязанностью, пока нынешний Маттео не увидел мальчика, который следил за каждым кожаным ведром как за чудом.

Обычный кран с питьевой водой вдруг стал роскошью из другого мира. Маттео вспомнил, как выпускал холодную струю впустую, пока ждал, чтобы она стала еще холоднее, и впервые почувствовал стыд перед вещью, которой давно не существовало.

Котлы закипели к полудню. Кухарки снимали серую пену, переливали воду в чистые кувшины, добавляли на большой сосуд малую чашу кислого вина или ложку уксуса и накрывали горлышки льняной тканью от золы.

Лекарь замка попробовал первую смесь. Сухой старик по имени Чезаре держал нос так, будто всю жизнь лечил только людей благороднее воды, но после глотка признал питье безопаснее смерти и потребовал отдельный котел для раненых.

Маттео выдал чистую воду кухне. Ячменная крупа пошла в густую похлебку, раненым промыли перевязи кипяченой водой, детям дали по малой чаше, а взрослые получили разбавленную смесь по одному кувшину на четверых.

Один арбалетчик попытался открыть винный бочонок за часовней. Изабелла поймала его с кружкой, поставила у кипящего котла и велела до вечера считать пузыри вслух; после трех сотен человек попросился обратно на стену и объявил воду величайшим напитком христианского мира.

Полотнища появились на зубцах после полудня. Маттео велел растянуть чистый лен над теневой частью двора и положить шерстяные плащи на крыше часовни, чтобы к утру собрать росу; гарнизон смотрел на тряпки с надеждой, которую обычно берегли для реликвий.

Ключник покачал головой. Старик знал горный воздух и предупредил, что росы хватит разве смочить губы святому на фреске, но все же сам расправил лучший плащ без дыр.

— Несколько кувшинов не спасут крепость, — сказал Маттео. — Зато несколько кувшинов оставят чистую воду двум раненым. Малый запас не становится бесполезным оттого, что он мал.

Энрико поднялся на стену. Маркграф позвал Маттео и Изабеллу к южному зубцу, откуда открывался лагерь Руджеро.

Осаждающие стояли на трех террасах. Верхняя площадка держала шатер кузена, коновязь и знамя с черным волком на желтом поле, средняя — котлы, возы и связки стрел, нижняя — две складные лестницы на колесных козлах, укрытые сырыми шкурами от огня.

Лестницы состояли из трех секций. Железные петли соединяли длинные брусья, канаты проходили через верхние блоки, а при подъеме секции должны были распрямиться и лечь зубьями на стену; каждая машина стоила леса, недели плотничьей работы и нескольких людей, которых Руджеро явно считал дешевле.

Руджеро выехал к воротам в сопровождении герольда. Кузен носил светлую кольчугу, серый плащ и открытый шлем, чтобы осажденные видели вежливое лицо человека, который собирался отнять их дом по семейному праву.

— Энрико! — крикнул Руджеро. — Ты держишь людей без воды и помощи. Отдай башню до полудня, сохранишь жизнь, сестра сохранит приданое, а вассалы — земли под подтверждением имперского викария.

Энрико оперся ладонями на зубец. Маркграф не стал кричать об отваге, потому что за спиной у него кипела банная вода и семь раненых слушали цену каждого красивого слова.

— Покажи грамоту викария, — ответил Энрико. — Не обещание писца, не письмо купца и не собственную надежду. Покажи печать, которая подтверждает тебе Альбано.

Руджеро поднял свернутый пергамент. Документ висел на желтом шнуре, но печати снизу не было, и даже со стены это отсутствие выглядело убедительнее текста.

— Викарий поставит знак после вступления, — сказал Руджеро. — Первый Престол признает твоего епископа, Империя признает мои земли. Горы выбирают того, чья грамота приходит с копьями.

Мелкие вассалы стояли возле его коня. Господин Кастель-Рондо, братья из Пьетра-Росса и седой держатель моста Валь-Секка не поднимали оружия, зато внимательно смотрели на пустой шнур; им требовалась сторона, которая подтвердит наследование, суд и старые межи, а судьба большой церкви занимала их после урожая.

Изабелла вышла между зубцами. Женщина сняла шлем, чтобы кузен узнал лицо, и положила руку на меч.

— Я привела караван через твой ход, Руджеро, — сказала она. — Воды у нас больше, чем у тебя честных печатей. Если хочешь наследства, поднимайся сам и не посылай плотников впереди фамилии.

Руджеро посмотрел на нее слишком долго. Кузен не ожидал сестру маркграфа внутри крепости, и спокойная уверенность на его лице дала первую трещину.

Герольд потребовал ответ до вечернего колокола. Руджеро развернул коня, вассалы двинулись следом, а осадный лагерь сразу ожил вокруг лестниц.

Энрико спустился во двор. Маркграф признал, что вечернего штурма стена не выдержит: у южного участка оставалось восемь бойцов, башенные лучники берегли стрелы, а две лестницы позволяли поднять на зубцы людей сразу в четырех местах после раскрытия секций.

Маттео посмотрел на рудничную дверцу. Старый ход выходил в лес у госпиция, но боковая ветвь, по следам колеи, должна была иметь ответвление к нижней террасе; красная шапка пользовалась им и потому не могла держать весь путь под охраной.

— Лестницы тяжелы только в нужном положении, — сказал Маттео. — В сложенном виде их держат пальцы, чеки и канаты. Ночью мы не сжигаем лагерь, не деремся со всеми и не ищем Руджеро. Мы ломаем порядок раскрытия и уходим.

Изабелла улыбнулась. Женщина услышала не обещание победы, а ограниченную задачу с дорогой назад, и именно это напомнило ей хороший военный приказ.

Нотариус Энрико развернул план старых выработок. Пергамент пережил мышей, сырость и трех владельцев, которые рисовали собственные дороги поверх имперских; боковой ход заканчивался у известковой печи ниже лагеря.

Мазо выбрал шестерых. Кола взял тесло, Бартоло — молоток и два железных пробойника, Бертуччо — новое копье из замкового запаса, а Маттео понес бухту тонкого каната, хотя Изабелла потребовала оставить левую руку без лишнего подвига.

Ночь спустилась быстро. Луна зацепилась за снежные вершины, костры Руджеро легли на террасы рыжими пятнами, и звон его кузницы прикрыл скрип подземной дверцы.

Отряд вышел через известковую печь. Белая пыль покрыла сапоги, старый дым съел запах людей, а до нижней лестницы оставалось меньше пятидесяти шагов по тени каменной стены.

Осадные машины лежали на козлах. Секции были сложены одна на другую, железные шкворни удерживали петли, подъемный канат наматывался на малый ворот, а возле каждой лестницы спали по четыре человека под шкурами.

Маттео коснулся крайнего бруса. Чешуя показала центр тяжести сложенной машины, давление на козлы и натяжение канатов.

Кола нашел деревянные чеки. Плотник вынул первую, заменил ее тонкой подрезанной щепой и мазнул место грязью; при подъеме щепа должна была сломаться, а секция — уйти вбок.

Бартоло выбил один шкворень на половину длины. Кузнец обмотал молоток шерстью, каждый удар тонул в звоне далекой кузницы, а Изабелла стояла между спящими и работой с мечом в руке.

Маттео пропустил канат через нижнюю перекладину. Другой конец он привязал к колесу соседней лестницы, оставил слабину и накрыл веревку травой; когда машины начнут разводить в стороны, первая потянет опору второй.

Бертуччо замер у костра. Один осаждающий повернулся во сне, открыл глаза и увидел молодого копейщика в пяти шагах.

— Вода, — сказал Бертуччо тихо. — Котел где?

Сонный человек показал на верхнюю террасу. Воин закрыл глаза, затем снова открыл их уже с правильным выражением, но рукоять Изабеллы успела опуститься ему на висок.

Тревога не прозвучала. Мазо связал оглушенного его же поясом, Кола подрезал последнюю чеку, и отряд ушел в печь за несколько мгновений до смены караула.

Рудничная дверца закрылась перед рассветом. Люди вернулись белыми от извести, пахли дымом и чужим лагерем, а Энрико встретил их чашами теплой воды с уксусом, которая после ночной вылазки показалась вином из епископского погреба.

Роса дала четыре кувшина. Ключник выжал льняные полотнища над чистой чашей, шерстяные плащи отдали еще половину, и старик записал результат без насмешки.

— Святому на фреске хватило бы, — сказал он. — Двум раненым тоже.

Маттео передал воду лекарю. Малый запас нашел свое место и перестал нуждаться в оправдании.

Руджеро начал штурм после утренней службы. Барабан ударил на нижней террасе, люди сняли сырые шкуры, мулы потянули лестницы к стене, а гарнизон д’Альбано занял зубцы с камнями, короткими копьями и тремя котлами горячей воды, потому что масло стоило слишком дорого для благородной войны.

Первая лестница раскрылась до второй секции. Подрезанная чека лопнула, железная петля вышла из перекоса, верхний брус качнулся в сторону и ударил по вороту.

Скрытый канат натянулся. Колесо второй машины дернулось поперек склона, козлы съехали с камней, и вся сложенная лестница повалилась на бок вместе с восемью людьми, которые внезапно обнаружили над собой достижения собственной инженерии.

Первая машина последовала за ней. Наполовину выбитый шкворень выскочил, секции сложились наружу, верхушка ударилась о террасу, а передние воины Руджеро попадали в грязь с тем единством, которого кузен не сумел добиться у вассалов.

Стена засмеялась. Энрико поднял руку и запретил стрелять в людей под брусьями: стрел оставалось мало, а поломанная лестница уже вела переговоры лучше арбалета.

Руджеро изменил план. Кузен послал половину людей к главному входу, лучников поставил против зубцов, а сам исчез за часовней лагеря с двенадцатью отборными воинами.

Маттео услышал звон из-под двора. Тонкий железный колокольчик ударил один раз у банной лестницы — тот самый сигнал, который Мазо нашел на входной струне.

— Подземная дверь! — крикнул Маттео.

Мазо побежал к арке. Старик успел увидеть, как засов отходит изнутри, хотя у двери никто не дежурил со стороны бани; рука появилась из узкой служебной щели, подняла крюк и исчезла.

Ландо выскочил из кладовой рядом. Младший ключник носил плащ поверх замковой туники, мокрые сапоги и связку ключей на перевязи; он опрокинул лампу в солому, толкнул Бертуччо к стене и побежал к башне.

Пламя взялось за подстилку. Бертуччо поднял тревогу, кухарки вылили на огонь первый котел банной воды, а Мазо навалился на дверь в тот миг, когда снизу ударили плечами люди Руджеро.

Засов не вошел обратно. Ландо заранее подложил в гнездо железный обрезок, и тяжелая створка раскрылась на ладонь.

Маттео бросил петлю на внутреннее кольцо. Канат прошел вокруг каменного столба часовни, люди выбрали конец, но створка уже двигалась внутрь под весом нападающих.

Чешуя почувствовала натяжение. Маттео передал двери несколько либр через непрерывный канат на столб, створка потяжелела, петли застонали, а чужие руки за порогом потеряли первый рывок.

— Клин внизу! — крикнул Маттео.

Кола вбил дубовый башмак между дверью и плитой. Перенос закончился на третьем ударе сердца, боль полоснула левую ладонь, зато дверь остановилась на ширине плеч.

Руджеро вошел именно в эту щель. Кузен ударил мечом по петле, рассек канат и протиснулся боком под щитом, а за ним один за другим полезли люди в коротких кольчугах.

Изабелла встретила первого у арки. Меч женщины скользнул по щиту, вошел под руку, затем рукоять ударила второго в лицо; тесный проход не позволял широких взмахов и превращал численное преимущество в очередь, которая обслуживалась железом.

Энрико спустил шестерых со стены. Маркграф оставил лучников наверху, поставил копья между часовней и цистерной и удержал двор от обычной ошибки, когда все бегут к одному шуму и открывают остальные стены.

Маттео отступил к кузнице. Он не полез между клинками Изабеллы и Руджеро, а показал Бартоло на цепь, которой поднимали наружную лестницу башни.

— Опусти лестницу поперек двора! — сказал Маттео. — Отрежем тех, кто вошел, от двери.

Бартоло выбил стопор. Тяжелая деревянная лестница упала с уровня второго этажа, ударилась нижним концом о камень и легла между аркой и двором, разделив людей Руджеро на две группы.

Трое нападающих оказались прижаты к стене. Мазо с Пьеро навалились щитами, кухарка ткнула одного вертелом в неприкрытое бедро, а отец Гвидо огрел другого бронзовым подсвечником и немедленно пообещал включить ущерб в покаяние.

Руджеро прорвался к цистерне. Кузен отбил копье Энрико, ударил маркграфа плечом и почти дошел до лестницы башни, где Ландо уже тянул ему связку ключей с верхней площадки.

Маттео увидел ключника. Ландо стоял на деревянной галерее над кузницей, одной рукой держал перила, другой бросал ключи, а его центр тяжести ушел наружу слишком далеко.

Маттео зацепил крюком нижний край плаща. Он не тянул человека на себя, только удержал ткань в тот миг, когда Ландо шагнул назад; ключник потерял опору, сел на перила и уронил связку прямо в водосборный желоб.

Ключи заскользили по свинцу. Исправленная труба приняла их, железо простучало по изгибу и вылетело из львиной пасти в пустую цистерну, где звон прозвучал как голос самой крепости.

Ландо выхватил нож. Ключник перерезал плащ, прыгнул на крышу деревянной кухни и проломил старую дранку обеими ногами; внутри раздался крик, звон горшков и очень подробное мнение поварихи о предательстве.

Изабелла настигла Руджеро у часовни. Кузены скрестили мечи под тяжелой аркой, где тусклая фреска святого Георгия наблюдала за семейным спором без уверенности, что дракон был худшей стороной.

Руджеро бил сильнее. Его меч давил сверху, щит закрывал левый бок, а люди за спиной еще пытались перелезть через упавшую лестницу.

Изабелла двигалась быстрее. Женщина уходила от прямой силы, ловила край щита гардой и шаг за шагом выводила кузена туда, где мокрый камень возле котлов лишал тяжелые сапоги надежной опоры.

Маттео почувствовал смещение раньше падения. Руджеро перенес вес на заднюю ногу, готовил широкий удар и не заметил разлитой воды под пяткой.

— Справа скользко! — крикнул Маттео.

Изабелла поняла предупреждение не как указание себе. Женщина открыла правый бок на мгновение, Руджеро шагнул в предложенный проход, пятка ушла по мокрой плите, и его центр тяжести вывалился за опору.

Меч Изабеллы ударил по запястью плашмя. Клинок Руджеро упал, щит повернулся, а колено женщины прижало кузена к камню прежде, чем он успел сделать семейное достоинство снова вооруженным.

— Сдавайся, — сказала Изабелла. Голос прозвучал тихо, и потому весь двор услышал.

— Энрико не удержит Альбано, — ответил Руджеро. Кузен тяжело дышал, кровь текла из рассеченной брови. — После него придет викарий, после викария — Вэллути, а ваши вассалы сами откроют ворота тому, кто подтвердит их сыновей.

Энрико подошел с копьем. Маркграф хромал после удара, но держал острие ровно.

— Сегодня ворота открыл мой ключник, — сказал Энрико. — Вассалы смотрят со стены и пока видят тебя на коленях. Это плохая печать для твоей грамоты.

Люди Руджеро бросили оружие не сразу. Господин Кастель-Рондо первым опустил копье за воротами, затем братья Пьетра-Росса отступили от сломанной лестницы, а остальные поняли, что наследственное право без наследника в руках превращается в дорогое ожидание.

Двор затих. Нападающих связали по двое, раненых отнесли под навес, лекарь разделил людей не по знаменам, а по кровотечению, и это оказалось единственной политикой, против которой никто не возразил.

Повариха вытащила Ландо из разбитой кухни. Ключник лежал под столом, на голове носил медный котел, а в руке все еще сжимал нож; две женщины держали его ухватами так уверенно, что Мазо ограничился веревкой.

Маттео обыскал предателя при нотариусе. В сапоге нашлась узкая костяная пластинка от тайного замка, за поясом — вторая половина банного ключа, а под подкладкой плаща хрустнул маленький пергамент.

Нотариус развернул письмо щипцами. Черный воск нес башню дома Вэллути над тремя волнами, текст обещал Ландо шесть лир, место ключника на городском соляном дворе и безопасность сестры, которая задолжала Леоне за мельничный камень.

Письмо требовало повернуть водосбор в старую баню, впустить людей Руджеро через нижний ход и сжечь книги железных поставок. Последняя строка велела сохранить Изабеллу живой, если это не помешает переходу владения, потому что брак с кузеном закрепит дорогу лучше второго гарнизона.

Изабелла прочла молча. Женщина сложила пергамент один раз, затем второй, но на третьем пальцы задрожали, и Маттео забрал письмо раньше, чем гнев порвал доказательство.

— Сестре обещали безопасность? — спросил Маттео у Ландо.

Ландо поднял голову из-под котла. Молодой мужчина оказался не страшным, а серым от усталости; губы потрескались, на щеке лежала мука, и предательство выглядело буднично, как плохо оплаченная работа.

— Леоне держит ее долг, — сказал Ландо. — Руджеро обещал землю моему отцу. Энрико ничего не обещал, кроме старого места и старой платы.

— Ты мог прийти ко мне, — ответил Энрико. Маркграф сжал кулак, но меч не поднял.

— С чем? — спросил Ландо. — С долгом в восемь лир и сестрой в городе? У тебя не было воды даже для собственной каши.

Энрико отвернулся. Ответ не оправдывал огонь, кровь и открытую дверь, зато показывал цену, по которой Вэллути покупал чужую верность: не золотом, а заранее созданной безвыходностью.

Маттео передал письмо нотариусу. Документ получил три печати — Энрико, Изабеллы и весовщика Сан-Верено; копию следовало отправить Бьянке отдельной дорогой, оригинал оставить в башенном сундуке.

Руджеро потребовал суда равных. Кузен стоял со связанными руками, но уже вернул голос и знал, что убитый претендент способен стать мучеником для каждого недовольного вассала.

Энрико согласился на старое право Альбано. Двор очистили от крови водой, которую до осады не потратили бы на камень, под аркой часовни поставили кресло маркграфа, а нотариус принес длинный лист, чернила и коробочку с печатями горных держателей.

Вассалы вошли через главный проем после опускания лестницы. Каждый оставил оружие у ворот, но привел по два свидетеля, потому что мирный обычай становился особенно убедительным при людях, которые только утром держали копья.

Руджеро развязали. Кузен получил свой меч без ножен, подошел к Энрико и положил клинок к его ногам острием от кресла.

Нотариус поднял руку. Старик по имени Альдобрандо носил меховой ворот, хотя день стал теплым, и говорил формулы так медленно, чтобы ни один наследник позднее не мог сослаться на поспешность чужого слуха.

— Назови земли, дороги и права, о которых споришь с домом маркграфа, — сказал Альдобрандо.

Руджеро посмотрел на вассалов. Люди Кастель-Рондо держали лица неподвижно, братья Пьетра-Росса смотрели на собственные печати, а седой хозяин Валь-Секка считал не честь, а то, кто завтра будет судить мостовую пошлину.

— Башня д’Альбано и двор под ней, — сказал Руджеро. — Железный рудник Санта-Бруна, леса у Козьего перевала, виноградники Винья-Лунга, мост Валь-Секка и спорная терраса Пьетра-Росса.

Альдобрандо записал каждое название. Перо скрипело по пергаменту, песок ждал сбоку, а Руджеро стоял перед мечом без возможности спрятаться в общем слове «наследство».

— Откажись по старому праву, — сказал нотариус.

— Я, Руджеро д’Альбано, отказываюсь от названных притязаний в пользу маркграфа Энрико и его законных наследников, — произнес кузен.

Альдобрандо потребовал второй раз. Руджеро повторил формулу громче, и хозяин Валь-Секка наконец поднял глаза.

Альдобрандо потребовал третий раз. Руджеро назвал земли снова, отказался от каждой и добавил, что не станет требовать их ни по крови, ни по браку, ни по грамоте, полученной после нынешнего дня.

Энрико поднял меч с пола. Маркграф не вернул его кузену, а передал Мазо до решения о выкупе и заложниках.

Вассалы поставили печати. Кастель-Рондо прижал к воску круглую башню, Пьетра-Росса — две скрещенные кирки, Валь-Секка — арку моста; каждый оттиск подтверждал не любовь к Энрико и не ненависть к Империи, а собственную заинтересованность в том, чтобы завтра старое право защищало и его землю.

— Если викарий пришлет грамоту Руджеро? — спросил хозяин Валь-Секка.

Энрико положил ладонь на запечатанный лист. Маркграф не обещал победить Империю, Первый Престол и все будущие печати одной утренней формулой.

— Мы покажем ему отказ, свидетелей и письмо Вэллути, — сказал Энрико. — Потом спросим, желает ли он подтверждать человека, который взял замок на деньги городского банкира и открыл дорогу через нашу воду. Если пожелает, будем торговаться уже с ним.

Валь-Секка кивнул. Такой ответ уважал и силу далекого викария, и цену местного моста, поэтому подходил горам лучше клятвы до последней капли крови.

Руджеро увели в верхнюю комнату башни. Его людей отпустили под поручительство вассалов, трех старших оставили заложниками, а Ландо посадили в нижний склад отдельно, потому что предателю предстоял суд за пожар и открытие ворот, а не удобная смерть во дворе.

Крепость вернулась к воде. Люди продолжили поднимать ведра, Бартоло проверил свинцовую трубу, кухарки сварили новую ячменную кашу, и вся победа быстро приобрела запах уксуса, дыма и мокрой шерсти.

Энрико подарил Маттео двадцать серебряных денаро, право беспошлинно взвешивать железо у рудника и один новый плащ вместо того, который Ландо разрезал крюком. Маркграф предложил также коня, но Маттео выбрал двух запасных мулов и тем окончательно доказал двору отсутствие благородного воспитания.

Солнце склонилось к виноградникам. Изабелла нашла Маттео у цистерны, вытащила из воды связку ключей длинным крюком и велела идти за ней на башню без дощечки, каната и свидетеля, который оценивает расходы на поцелуи.

Маттео поднялся по внутренней деревянной лестнице. Ступени были круты, вход на второй этаж закрывала толстая дубовая дверь, выше лежали склад оружия, общая спальня и тесная верхняя площадка под зубцами.

Ветер ударил на вершине. Снежные пики горели розовым, виноградники спускались по склонам темными полосами, каштановые леса лежали ниже, а дорога к Сан-Верено уходила между холмами туда, где моря еще не было видно, но оно уже чувствовалось в цвете неба.

Изабелла сняла мечевой пояс. Женщина положила оружие на камень, распустила волосы из-под чепца и впервые за день позволила ветру касаться лица без железа между собой и миром.

— Останьтесь, — сказала Изабелла. — Энрико даст вам дом во дворе, долю в руднике и управление дорогой. Здесь нужен человек, который считает воду раньше вина и видит падение до удара.

Маттео посмотрел на долину. Предложение имело башню, землю, работу и женщину рядом; прежний Максим назвал бы это повышением с жильем и хорошим видом, после чего немедленно открыл бы таблицу преимуществ.

— Мое дело в порту, — ответил Маттео. — Там Бьянка, Рина, склады, галера и люди, которым я уже дал слово вернуться. Я могу вести поставки Альбано, но не стану управляющим замка.

Изабелла повернулась к нему. Серые глаза стали светлее от заката и холоднее от настоящей обиды.

— Я предлагаю не только работу, — сказала она. — Я предлагаю место рядом со мной. Здесь вам не придется делить стол, дверь и каждое чувство с женщинами, которые уже решили, сколько вашей жизни им принадлежит.

Маттео медленно выдохнул. Он услышал в предложении проверку, надежду и желание хоть раз не приехать к чужому союзу третьей; удобная ложь могла бы дать им красивую ночь и очень плохое утро.

— Я не скажу, что выберу только вас, — ответил Маттео. — Не потому, что вы для меня меньше. Потому что это неправда, а я уже обещал одной женщине будущее, которое собирался выдать после завершения работы. Работа не закончилась, женщина ушла, и обещание оказалось просто способом отложить честность.

Изабелла ударила ладонью по зубцу. Маленький кусок извести отлетел в долину, и ветер сразу присвоил его без земельного суда.

— Вы нашли удивительно длинный способ отказать, — сказала она. — Весовщик мог бы сказать короче: у товара уже есть держатели.

— Я не товар, а Бьянка и Рина не держатели. Я хочу их, хочу вас и не имею права превращать это желание в вашу обязанность согласиться.

Изабелла прошла к другому краю площадки. Женщина смотрела на снежные вершины, держала руки на камне и не прятала злость за шуткой; молчание между ними стало холоднее ветра.

— Тайной любовницей я не буду, — сказала она наконец. — Не стану приезжать ночью, уходить до завтрака и улыбаться вашей вдове так, будто между нами только железная накладная.

— Не прошу. Бьянка уже знает о первом поцелуе быстрее меня. Рина, вероятно, знает положение рук и цену свидетеля.

Изабелла фыркнула вопреки себе. Смех не победил обиду, но открыл в ней место для следующей фразы.

— Тогда мои условия, — сказала она. — Я приезжаю по делам Альбано, когда сама решу. Получаю свою долю прибыли по железу, место за общим столом без притворства и право требовать от вас времени, которое не назначено между двумя погрузками.

Маттео приблизился на один шаг. Он не коснулся ее, пока условия не получили ответ.

— Согласен на право требовать, не на право распоряжаться. Я тоже могу сказать, что устал, занят или хочу быть с другой. Вы можете ответить тем же и уехать без долга за близость.

Изабелла повернулась. Женщина изучила его лицо так внимательно, будто там стояла мелкая строка, способная отнять половину владения.

— И никаких слов о равных долях внимания, — сказала она. — Люди не железо. Если попробуете распределять нас по дням недели, я подарю Бьянке остаток недели после вашей смерти.

— Это условие я принимаю особенно охотно.

Изабелла шагнула ближе. Ее пальцы легли на ворот его туники, нашли грубый шов, который она сама сделала в госпиции, и потянули Маттео к себе без вчерашней ярости и случайности боя.

Маттео остановился на полпути. Он коснулся ее щеки и дождался короткого кивка, который не требовал нотариуса, печати и трех повторений.

Поцелуй вышел медленным. Ветер трогал волосы Изабеллы, камень хранил дневное тепло, а далеко внизу осадный лагерь разбирал сломанные лестницы и, к счастью, не имел полномочий оценивать соглашение.

Изабелла прижалась лбом к его лбу. Женщина улыбнулась, но пальцы на вороте сохранили крепость хорошего узла.

— Это не награда за крепость, — сказала она. — Это задаток за честность, которая меня ужасно раздражает.

— Задаток обычно возвращают в двойном размере.

— Попробуйте взыскать.

Башенный колокол ударил к ужину. Изабелла надела мечевой пояс, собрала волосы одной лентой и первой пошла вниз, оставив Маттео право догнать ее без отдельной грамоты.

Двор встретил их новой неприятностью. Пепельный мул добрался до полотнищ для росы, стащил лучший льняной край с веревки и теперь носил его на спине как плащ победителя.

Ключник требовал вернуть казенную ткань. Герардо доказывал, что мул после спасения каравана имеет право на долю добычи, а отец Гвидо предлагал освятить плащ и тем сразу повысить его стоимость.

Изабелла сняла лен с животного. Пепельный обиженно ткнулся мордой ей в плечо, получил кусок каштанового хлеба и согласился забыть о древнем праве мулов на водосбор.

Маттео сел у кухонного очага. Кухарка налила ему ячменную кашу, добавила козьего сыра и поставила рядом чашу банной воды с кислым вином; напиток пах уксусом, дымом и победой, которой следовало еще немного прокипеть.

Изабелла села рядом. Женщина отломила хлеб, разделила его пополам и отдала Маттео подгоревший край с той домашней справедливостью, которую Бьянка уже успела распространить далеко за городские стены.

Пепельный положил голову ему на колено. Мул вздохнул, Изабелла прислонилась плечом к его плечу, а из львиной пасти за спиной упала в цистерну первая вечерняя капля с исправленного желоба.

Маттео поднял чашу. Вода была теплой, кислой и лучшей в замке, потому что ее наконец хватало всем, кто сидел у огня.

Глава 16. Дракон в железной жиле

Белая пыль легла на черный хлеб и придала завтраку вид маленьких похорон. Повариха смахнула ее рукавом, хлеб стал серым, рукав — белым, а пятеро рудокопов от этого не вернулись.

Колокол рудника Санта-Бруна ударил в седьмой раз. Его бронзовый голос прошел над крышами крепости, скользнул по виноградным террасам и вызвал из башни маркграфа Энрико прежде, чем ключник успел разлить утреннюю воду с уксусом.

Энрико вышел во двор в короткой шерстяной тунике и сапогах на босу ногу. Молодой маркграф держал меч в руке.

— Пять ударов зовут смену, шесть требуют лекаря, — сказал Энрико. Маркграф застегнул пояс и посмотрел на северный склон. — Семь означают, что гора решила пересчитать хозяев.

Изабелла поставила чашу на стол. Женщина уже надела льняную камизу, стеганую куртку и мечевой пояс, а кольчуга лежала рядом свернутым железным зверем.

— Кто в шахте? — спросила она. Голос Изабеллы стал сухим, и повариха сразу убрала с дороги кувшин, скамью и ребенка, который собирался послушать бесплатно.

Гонец вбежал через нижние ворота. Подросток носил кожаную шапку рудокопа, белые ресницы от каменной пыли и одну деревянную подошву, потому что вторую потерял на подъеме и не счел ее важнее людей.

— Главный забой молчит с полуночи, — сказал гонец. — Пятеро остались за Рыжим поворотом, двое вернулись с ожогами. Староста просит госпожу Изабеллу, кузнеца и всякого святого, который умеет ставить крепь.

Маттео отложил хлеб. Слово «ожоги» еще не объясняло ни обвал, ни огонь, но его левая ладонь уже потеплела под повязкой, словно золотая чешуя услышала в горе знакомый металл.

— Что горело? — спросил Маттео. Он взял дощечку, угольный стержень и плащ, хотя прежний Максим в такой момент потребовал бы журнал смены, газоанализатор и человека, который не начинает доклад со святых.

— Камень, — ответил гонец. Подросток перекрестился и добавил после короткой борьбы с разумом: — Камень дышал огнем и ел кирку.

Энрико посмотрел на Изабеллу. Брат и сестра обменялись тем быстрым взглядом, которым семьи обычно делят страх, долг и последнее приличное верховое животное.

— Я иду, — сказала Изабелла. Женщина уже натягивала кольчугу через голову, и железные кольца закрыли лицо на один миг, как занавес перед дорогим представлением.

— Ты вчера держала стену и не спала две ночи, — ответил Энрико. Маркграф затянул шнуры на ее боках, потому что спор не отменял привычки помогать с доспехом. — Я пошлю старого копейщика Мазо.

— Мазо держит Руджеро, Ландо и трех заложников. Если он уйдет, кузен снова откроет что-нибудь семейное.

Маттео поднялся из-за стола. Он не любил шахты еще до того, как умер под грузом: тесное пространство лишало ошибку пути для отступления, а сейчас гора добавляла к этому темноту, плохой воздух и камень с аппетитом.

— Сначала узнаем, что там происходит, — сказал Маттео.

Энрико велел оседлать трех мулов. Маркграф остался в крепости, поскольку победитель осады обязан был охранять пленных, принимать вассалов и объяснять каждому, почему победа не отменяет старые долги за овес.

Дорога к руднику шла выше каштанового леса. Утро пахло морозом, мокрой шерстью и дымом углежогов, а белые известняковые зубцы выступали над склоном так близко, словно гора показывала пасть до официального знакомства.

Маттео ехал на Пепельном муле. Животное вчера спаслось из ловушки, съело край водосборного полотна и теперь считало себя опытнее седока во всех вопросах, кроме письменных.

Изабелла ехала рядом. Женщина привязала шлем к седлу, длинное копье положила поперек луки, а меч оставила высоко на боку; горная тропа знала ее с детства и не требовала доказательств, зато Маттео получал каждый камень отдельно.

— Под землей меч хуже короткого копья, — сказала Изабелла. — Он цепляет стойки, а широкий удар рубит соседа раньше врага.

— Под землей почти все хуже, — ответил Маттео. Он пригнулся под веткой и вспомнил белый потолок диспетчерской, где датчики рисовали на экране содержание кислорода, температуру и дым.

Рудник открылся за каменным гребнем. Две низкие штольни чернели в склоне, деревянные навесы закрывали сортировочный двор, водяное колесо крутило подъемный ворот, а по желобу от ручья бежала вода, которая мыла руду и заодно ноги всякому, кто неверно выбрал доску.

Работники замерли возле главного входа. Мужчины носили короткие шерстяные туники, кожаные передники и толстые шапки без полей; женщины у сортировочных столов отложили молотки, дети перестали выбирать красноватые куски из серой породы, и весь двор слушал гору с тем вниманием, которое не купишь жалованьем.

Белая пыль покрывала лица. Железная руда давала бурые и красные пятна, известняк белил ресницы, а пот прочерчивал на щеках темные дороги.

Староста Гуальтьеро Колотушка встретил их у навеса. Широкий старик имел плечи каменотеса, нос сломанной лопатой и дубовую палку, которой простукивал крепь, работников и доводы владельцев в порядке убывания твердости.

— Госпожа, — сказал Гуальтьеро. Староста поклонился Изабелле, кивнул Маттео и не поклонился его печати, потому что под землей свинец считался лишь еще одним предметом, способным упасть на ногу. — Пять человек живы, если гора не сменила решения.

— Откуда знаете? — спросил Маттео. Он посмотрел на устье шахты, где копоть над верхним брусом лежала широкой черной полосой.

— Три удара, пауза, три удара. Так отвечает живой, который не может выйти.

Гуальтьеро провел их к счетной доске. Деревянные бирки висели на гвоздях в двух столбцах: вошел и вышел; пять дощечек остались слева, на каждой ножом резали имя, место работы и долю от найденной руды.

Маттео снял первую бирку. Имя «Пьетро Моль» стояло рядом с зарубкой богатого забоя, ниже шли братья Нандо и Лино, молодой корзинщик Саво и гоблин по имени Фуско, который отвечал за лампы.

— Кто вернулся с ожогами? — спросил Маттео. Он вернул бирку точно на гвоздь, и Гуальтьеро отметил этот жест с уважением человека, который видел слишком много господ, способных потерять рабочего еще до шахты.

Староста отвел их под навес лекаря. Два рудокопа лежали на соломенных тюфяках, руки им покрывала смесь сала и толченой мальвы, а кожаные шапки стояли рядом с круглыми прожженными дырами.

Старший рудокоп приподнялся на локте. Мужчина назвался Доменико, попросил воды и отказался от священника, поскольку долг за сапоги требовал сначала увидеть хозяина лавки.

— Мы дошли до Рыжего поворота, — сказал Доменико. — Из бокового забоя вышло оно. Слепая морда, каменные пластины, пасть красная, как горн. Оно втянуло руду с пола, перекусило железный обруч тележки и плюнуло жаром.

Изабелла присела у тюфяка. Женщина осмотрела обожженный край шапки, затем короткую борозду на кожаном переднике; капли чего-то черного въелись в кожу и застыли острыми чешуйками.

— Дракон? — спросила она. Голос не дрогнул, но рука легла на рукоять меча, и староста немедленно заметил эту лишнюю опору.

— У дракона крылья, глаза и гордость, — ответил Доменико. — У этого только брюхо, зубы и нрав сборщика пошлины.

Маттео поддел черную чешуйку ножом. Она оказалась железной окалиной, тонкой и ломкой; такая корка рождалась на раскаленном металле, но Доменико клялся, что рядом не было ни горна, ни кузнеца, ни даже человека с приличным молотком.

— Почему пятеро остались? — спросил Маттео. Он не трогал раны и не пытался назвать ожог по виду, поскольку память курсов первой помощи кончалась раньше врачевания.

— Тележка сошла с лежней, зверь ударил хвостом, крепь упала между нами. Пятеро ушли в верхнюю камеру, мы — к выходу. Потом дым заполнил Рыжий поворот, лампы стали синими, и Фуско ударил трижды.

Гуальтьеро показал план рудника. Старый пергамент лежал на доске под роговой пластинкой, линии шли не по масштабу, а по памяти трех поколений, и каждый новый забой спорил с прежним рисунком без нотариуса.

Маттео нашел главный ход. От устья он вел к Рыжему повороту, там делился на богатую жилу и старую выработку, а выше проходила заброшенная штольня, которая когда-то открывалась на северный склон.

— Верхняя штольня закрыта? — спросил Маттео. Палец остановился у знака из трех крестов, которым рудокопы обозначали не смерть, а работу без оплаты.

— Двенадцать лет, — ответил Гуальтьеро. — Там вода, осыпь и лес господина Кастель-Рондо. Он требует пошлину за воздух, если воздух идет через его склон.

Изабелла подняла брови. Женщина вчера видела, как Кастель-Рондо ставит печать под отказом Руджеро, и уже знала новую статью будущих переговоров.

— Сегодня воздух пройдет без пошлины, — сказала она. — Завтра Энрико даст ему право первому купить ржавый гвоздь из новых поставок.

Гуальтьеро провел ладонью по плану. Староста объяснил, что старая штольня соединяется с главной через узкий восстающий ход, но дверь внизу забили досками после зимнего обвала.

Маттео попросил две лампы, чашу углей и полоску шерсти. Он поставил одну лампу у устья, вторую — на три шага глубже, поднял шерстяную нитку и увидел слабое движение воздуха внутрь.

— Тяга идет к забою, — сказал Маттео. — Дым тоже идет туда. Если открыть верхний выход, поток можно развернуть или хотя бы увести жар из главной выработки.

Гуальтьеро позвал старого гоблина. Из толпы вышел Ченчо Ржавый Нос, малый серый шахтер с медным кольцом в ухе, белой бородой до ремня и носом такого размера, что природа явно готовила его к ответственной должности.

Ченчо понюхал воздух у штольни. Гоблин закрыл одну ноздрю, потом другую, втянул копоть и сообщил, что внутри пахнет мокрым деревом, железом, горячим камнем и дурным решением.

— Лампа коптит ровно, нос Ченчо не щиплет, значит, до поворота идти можно, — сказал Гуальтьеро. — Дальше проверим снова.

Маттео уставился на старосту. Прежний мир поставил перед внутренним взглядом желтый газоанализатор с пищащим сигналом, цифровым экраном и датой поверки, которую отдел снабжения всегда забывал обновить.

— У вас безопасность определяет копоть лампы и нос самого старого гоблина? — спросил Маттео. Он не сумел придать вопросу деловую мягкость, потому что пятеро людей уже зависели от одной ноздри.

Ченчо обиделся первым. Гоблин вытер нос краем бороды и посмотрел на Маттео как специалист, чью квалификацию оспорил предмет с худшим обонянием.

— Нос старый, зато каждый год проходит проверку перцем, серой и навозной ямой, — сказал Ченчо. — Твоя золотая ладонь умеет нюхать воздух?

— Нет.

— Тогда в шахте она хуже моего носа.

Гуальтьеро кашлянул в кулак. Староста скрыл улыбку, но согласился с требованием Маттео: отряд возьмет запасные лампы, влажные платки, страховочную веревку и не пройдет дальше места, где огонь станет ниже или у людей появится головная боль.

Маттео разделил работу. Изабелла, Гуальтьеро, Ченчо и он пойдут к Рыжему повороту; кузнец Бартоло с шестью людьми поднимется снаружи к старой штольне, откроет завал и подаст три удара по свинцовой трубе, когда воздух получит путь.

Кола Плотник осмотрел крепеж. Молодой мастер вчера чинил ось над пропастью и сегодня не хотел спорить с горой без двух топоров, колотушки и права останавливать даже маркграфскую сестру.

— Я иду с вами, — сказал Кола. — Если стойка трещит, дерево все равно позовет меня.

Маттео кивнул. Отряд вырос до пяти человек и одного носа, который Ченчо считал отдельным участником с правом на двойную долю вина.

Работники подготовили снаряжение. Маттео сменил мягкий городской колпак на толстую кожаную шапку с нашитой войлочной полосой, Изабелла сняла кольчугу и оставила короткую стеганую защиту, а меч заменила длинным копьем с узким наконечником.

— Зверь ест железо, — сказал Маттео. Он посмотрел на кольчугу у стены и на оружие в руках. — Не стоит входить к нему в виде праздничного блюда.

Изабелла сняла мечевой пояс. Женщина оставила клинок Гуальтьеро под расписку, зато спрятала короткий нож в сапог и взяла копье с древком из горного ясеня.

— Если он съест наконечник, — ответила она, — останется палка. Хорошая палка пережила больше драконов, чем плохой рыцарь.

Гуальтьеро обвязал каждого общей веревкой. Узлы легли на пояса через каждые шесть шагов, свободный конец остался у двух работников снаружи, а на каждой сотне шагов висела деревянная метка, чтобы темнота не могла украсть расстояние вместе с направлением.

Маттео проверил линию сам. Пенька пахла сыростью и маслом, волокна имели потертости только у первой метки, а золотая чешуя при касании чувствовала натяжение до самого устья и массу людей на линии.

Память Максима вернула учебный контейнерный трюм. Инструктор тогда велел держать светящийся страховочный шнур, один начальник отпустил его ради фотографии, а после учений написал предложение повысить дисциплину остальных.

— Веревку не снимает никто, — сказал Маттео. — Даже если проход кажется прямым, даже если свет виден, даже если святой лично обещает короткую дорогу.

— Святой без шахтной бирки внутрь не войдет, — ответил Гуальтьеро. Староста ударил колотушкой по первой стойке и шагнул под землю.

Шахта проглотила день за десять шагов. Масляные лампы висели на железных крючках у пояса, их фитили давали желтые круги величиной с блюдо, а все остальное пространство существовало только по звуку капель и натяжению веревки.

Деревянная крепь шла через равные промежутки. Две сосновые стойки держали поперечный верхняк, клинья заполняли щели у камня, а настил под ногами закрывал водоотводную канаву не везде и не из личной неприязни к сухим сапогам.

Гуальтьеро стучал по каждой второй стойке. Крепкое дерево отвечало коротко, гнилое гудело пустотой, а одна стойка осыпала его белой трухой и получила угольный крест для замены после спасения людей.

Корзины скрипели впереди. Два работника крутили наружный ворот, пустые плетеные сосуды шли вниз по наклонному ходу на пеньковом конце, полные поднимались наверх, и каждый удар о стену сбрасывал на людей горсть пыли.

Маттео почувствовал тесноту телом. Потолок иногда опускался до плеч, камень касался кожаной шапки, а воздух имел вкус лампового масла и старого железа; прежний Максим вспомнил лифт, который однажды застрял между этажами, но там хотя бы была кнопка с колоколом и фирма, обязанная притворяться ответственной.

Изабелла шла позади него. Женщина держала копье острием назад, чтобы не ткнуть спутника при остановке, и каждый раз касалась его плеча двумя пальцами, когда веревка ослабевала на повороте.

— Дышите медленнее, — сказала она. Голос звучал близко, хотя лицо почти исчезло за краем света. — Гора не станет шире от вашей ненависти.

— Я не ненавижу гору. Я возражаю против помещения без второго выхода.

Ченчо фыркнул впереди. Гоблин сообщил, что всякая могила имеет второй выход для души, после чего Маттео окончательно решил доверять его носу только по производственной необходимости.

Главный ход опустился к деревянной дороге. Два продольных лежня лежали на поперечных плашках, колеса рудных тележек имели глубокие желоба и сами держались на пути; на развилках деревянный язык переводил передние колеса в другой забой.

Кола присел у стрелки. Плотник поднял рычаг, проверил ось и объяснил, что человек обычно переводит путь заранее, потом закрепляет язык дубовым пальцем, поскольку тележка с рудой не уважает сомнения после начала движения.

Маттео потрогал рельс. Дерево хранило железную пыль в трещинах, чешуя чувствовала слабый след металла вдоль пути, а где-то далеко впереди ее потянуло сильнее, будто за Рыжим поворотом лежал кусок родного драконьего сплава.

— Там есть не только руда, — сказал Маттео. Он поднял левую руку, и повязка заметно нагрелась.

Гуальтьеро остановился. Староста знал о даре только слухи, однако слухи в горах быстро получали сапоги и брали пошлину на каждой дороге.

— Зверь железный? — спросил он.

— Не знаю. Источник родственного металла дальше поворота.

Лампы закоптили у старой водосборной ниши. Ченчо поднял свою чашу к потолку, пламя вытянулось вперед и стало ниже, а гоблин втянул воздух с таким торжеством, словно принимал присягу у ветра.

— Жар, окалина, дым, — сказал Ченчо. — Нос щиплет справа. Слева пахнет людьми и мокрой шерстью.

Маттео приложил к стене полоску шерсти. Волокна потянулись к забою; поток воздуха нес дым внутрь, к пленным рудокопам, вместо того чтобы выводить его наружу.

— Останавливаемся до сигнала верхней группы, — сказал Маттео. — Дальше лампы уже предупреждают, а не освещают.

Гуальтьеро хотел возразить. Староста услышал из глубины три глухих удара, паузу и еще три; долг толкнул его вперед, но общая веревка натянулась на поясе прежде шага.

— Они живы сейчас, — сказал Маттео. — Если мы зайдем в дым и ляжем рядом, число живых не вырастет.

Изабелла поддержала его молча. Женщина поставила древко поперек прохода и тем закрыла спор прочнее нотариальной печати.

Отряд ждал у ниши. Капли падали в каменную чашу, масло потрескивало на фитилях, а гора время от времени отвечала дальним скрежетом, который мог быть осыпью, зверем или воображением, уже получившим ночную смену.

Маттео считал дыхание. Он отметил у каждого цвет губ, ясность речи и способность повторить собственное имя; метод выглядел бедно рядом с датчиком кислорода, но бедный порядок все равно был богаче бесстрашия.

Кола показал на потолок. Тонкая струйка дыма вдруг дрогнула, поднялась и поползла назад к устью, затем где-то над ними раздались три быстрых удара по металлу.

Верхняя штольня открылась не сразу. Сначала воздух вздохнул из глубины горячо, лампы пригнулись к выходу, потом холодная тяга прошла у ног, и белая пыль побежала по лежням в сторону Рыжего поворота.

— Бартоло пробил проход, — сказал Гуальтьеро. Староста поднял колотушку, но Маттео снова удержал его словом.

— Проверяем два раза. Ченчо идет на шесть шагов вперед, я держу линию, остальные стоят.

Ченчо обвязал бороду мокрой тряпкой. Гоблин двинулся к повороту, понюхал верх, низ и собственный рукав, вернулся без достоинства, зато с ясным голосом.

— Дышать можно, — сказал Ченчо. — Справа дым тянет к старой штольне. Слева люди, страх и один раздавленный лук.

Отряд прошел Рыжий поворот. Стены стали буро-красными, богатая жила блестела темными полосами, а пол покрывала мелкая окалина, которая хрустела под сапогами как лед на очень дурной реке.

Первая тележка лежала на боку. Одно колесо слетело с оси, железный обруч исчез наполовину, а деревянный борт носил следы зубов шириной с ладонь.

Маттео присел у тележки. Чешуя почувствовала массу руды под досками и пустой клин тормоза, который кто-то вырвал в спешке; черные капли на борту снова оказались окалиной, а не кровью.

Изабелла подняла лампу. Свет нашел на стене длинную царапину, затем вторую, выше человеческого пояса; между ними камень отполировался, словно тяжелое тело много раз проходило одним путем.

— Оно живет здесь давно, — сказала она. — Люди просто добрались до его кладовой.

Гуальтьеро стиснул рукоять колотушки. Староста хотел назвать жилу собственностью Альбано, но гора вокруг уже предъявила более древний документ из зубов и камня.

Крик пришел из левого прохода. Человеческий голос позвал Гуальтьеро по имени, сорвался на кашель, и сразу вслед за ним темнота справа наполнилась тяжелым шорохом.

Ченчо погасил одну лампу ладонью. Гоблин прижал палец к губам, хотя зверь, по словам раненого, был слеп и мог не уважать театральную осторожность.

Каменный змей выполз из богатой жилы. Его голова была широкая, тупая и без глаз; серые пластины закрывали морду, щели ноздрей светились красным, а короткие лапы под телом работали быстро и страшно, словно бык научился ползать там, где человеку негде разойтись.

Зверь имел длину двух телег. Его спина терлась о низкий свод, хвост тащил по лежням железную крошку, а между зубами тлел кусок руды, который он дробил с сытым каменным хрустом.

Маттео застыл. Чешуя показала огромную массу, низкий центр тяжести и резкое движение головы.

Изабелла медленно отвела копье к стене. Железный наконечник прошел через край света, и слепая голова немедленно повернулась к нему.

Змей втянул воздух. Красные щели у ноздрей раздулись, горло засветилось, а зубы выпустили пережеванную руду на пол.

— Железо чует, — прошептал Ченчо. Гоблин спрятал медное кольцо под бороду, хотя медь зверя не интересовала.

Маттео потянул Изабеллу за рукав. Женщина положила копье на землю и отступила, но наконечник ударил о лежень, короткий звон прошел по деревянному пути, и змей бросился на звук.

Тело зверя ударило по крепи. Стойка треснула, окалина брызнула из пасти, жар обжег лица даже через влажную ткань, а длинная морда сомкнулась на железном наконечнике и откусила его от древка.

Змей проглотил железо. Красный свет прошел по горлу, пластины на боках раскрылись узкими щелями, и наружу вырвался поток раскаленной черной шелухи.

Окалина ударила в противоположную стену. Камень зашипел от сырости, дым сразу потянулся вправо, к открытой верхней штольне, и новый поток воздуха спас людям глаза раньше всякой молитвы.

Изабелла прижала Маттео к нише плечом. Женщина закрыла его лицо обломком древка, стеганый рукав принял несколько горячих крупинок, а запах паленой шерсти напомнил, что даже героизм требует потом штопки.

Змей прополз мимо. Зверь не повернул к людям, не попытался укусить мягкое тело, а погнался за сломанным железом тележки; морда оторвала остаток обруча, после чего каменный хвост исчез в правом ходе.

Маттео выдохнул. Сердце билось так громко, что могло само получить место на счетной доске, а ладонь под повязкой тянуло не к змею, а дальше, за его логово.

— Это не дракон, — сказал Гуальтьеро. Староста смотрел на обугленный след и произнес вывод с обидой владельца, которому доставалось чудовище без благородного названия.

— Это хорошая новость, — ответил Маттео. — Настоящий дракон мог бы потребовать переговоры, золото и девственницу. Этот пока требует руду и свободный проход.

Изабелла осмотрела прожженный рукав. Женщина провела пальцем по трем дырам и посмотрела на Маттео с тем выражением, которое обещало позднее предъявить ущерб к человеческой осторожности.

— Девственницу ему пришлось бы искать в другом отряде, — сказала она. — Руду найдем быстрее.

Гуальтьеро кашлянул. Староста вдруг проявил огромный интерес к треснувшей стойке, Ченчо спрятал улыбку в бороде, а Кола забил клин настолько глубоко, что дерево отказалось участвовать в разговоре.

Пятеро рудокопов сидели в верхней камере слева. Поваленная крепь закрыла нижнюю часть прохода, но щель под сводом пропускала воздух, голос и человека толщиной не больше хорошей надежды.

Фуско высунул серое лицо из щели. Молодой гоблин лишился лампы, бровей и уважения к богатой руде, зато держал рядом мокрую тряпку и каждые несколько минут бил молотком по стойке.

— Пьетро повредил ногу, — сказал Фуско. — Саво обжег руку. Братья спорят, кому принадлежит последний лук, поэтому пока живы все.

Маттео проверил крепь через щель. Каменная плита лежала на двух сломанных стойках, вес уходил в боковую стену, а пространство под ней могло осыпаться, если пять человек полезут разом.

— Выходим по одному после подпорки, — сказал Маттео. — Сначала раненые, потом остальные. Никто не трогает верхний камень, даже если он мешает достоинству.

Кола поставил две короткие стойки. Плотник срезал пятки под углом, Гуальтьеро забил клинья, а Изабелла протянула в щель веревочную петлю для Пьетро.

Рудокопы вышли четверо. Лино протиснулся первым, помог вытянуть Саво, затем Нандо передал наружу мешок с хлебом, лук и общую флягу, потому что имущество тоже имело право покинуть опасное место в разумной очередности.

Пьетро застрял последним. Его левая нога опухла выше сапога, человек не мог согнуть колено, а плита над проходом осыпала пыль от каждого толчка.

— Голова ниже, больную ногу держит Фуско, — сказал Маттео. — Тянем на три, после каждой ладони останавливаемся.

Пьетро ругался весь путь. Рудокоп проклял гору, зверя, сапожника и мать Гуальтьеро, хотя последняя умерла тридцать лет назад и не имела отношения к нынешней крепи.

Маттео пересчитал людей. Пять имен получили пять голосов, две травмы не угрожали немедленной смертью, а общий воздух оставался пригодным: лампы горели ровнее, Ченчо снова чувствовал запах собственного завтрака.

— Уводим их к выходу, — сказал Изабелла. Женщина подняла Пьетро под плечо, но Маттео посмотрел на правый ход, откуда доносился хруст руды.

— Змей перекрывает главную дорогу. Если мы пойдем всей группой и он услышит железные инструменты, получим панику у Рыжего поворота.

Гуальтьеро согласился неохотно. Староста спрятал молотки в кожаный мешок, обернул железные части шерстью и оставил только одну кирку для крепи.

Ченчо прислушался. Гоблин различил тяжелое дыхание справа, скрежет по деревянным лежням и редкие удары хвоста; зверь ел тележку между людьми и выходом.

Маттео развернул план в уме. Главный путь шел от богатой жилы к стрелке у старой выработки, дальше правая ветвь заканчивалась большой камерой, где руду давно выбрали; между камерой и ходом стояла железная решетка, которую когда-то опускали против обвалов и воров.

— Решетка еще работает? — спросил Маттео. Он показал на знак поперечных линий в памяти, но Гуальтьеро понял место без карты.

— Поднимается каменным противовесом. Клин держит цепь у верхнего ворота. Мы не опускали ее лет десять.

— Дерево проверим. Зверя не убиваем и не гоним к выходу. Запрем в старой камере, оставим ему отвалы бедной руды и откроем верхний душник.

Гуальтьеро нахмурился. Староста считал каждую корзину железа и уже видел, как каменный змей съест годовой доход с добрым аппетитом.

— Он будет есть нашу породу.

— Сейчас он ест богатую жилу, тележки и людей пугает бесплатно. Бедный отвал дешевле новой смены и пяти похорон.

Фуско поднял руку. Гоблин сообщил, что змей шел за тележкой с богатой рудой быстрее, чем за пустой, а обычный известняк выплевывал и раздраженно бил хвостом.

Маттео велел готовить приманку. Нандо и Лино знали боковой лаз до сортировочной камеры, поэтому они могли передать наружу весть и привести людей к старому верхнему входу без прохода мимо зверя.

Страховочная линия получила второй конец. Кола привязал его к стойке, братья поползли по восстающему ходу к Бартоло, а Маттео остался с Изабеллой, Гуальтьеро, Ченчо, Фуско и двумя ранеными в камере.

Время потянулось медленно. Лампы съедали масло, Пьетро стонал сквозь зубы, Саво держал обожженную руку в чистой влажной ткани, а зверь за стеной время от времени дробил руду и выдыхал жар, после которого тяга приносила запах кузницы без кузнеца.

Маттео составил порядок вслух. Верхняя группа откроет старую штольню полностью и поставит у устья два больших кузнечных меха; люди натянут холст так, чтобы свежий воздух шел вниз к рабочей камере, а дым уходил в пустой боковой ход.

— Мехи не протолкнут воздух через всю гору, — сказал Гуальтьеро. Староста признал предел ремесла без стыда, поскольку даже хороший мех имел руки, кожу и длину хода.

— Они не обязаны. Естественная тяга уже работает. Мехи дадут направление у развилки и не позволят дыму вернуться к рабочим в первые минуты.

Ченчо одобрил план носом. Гоблин поднял мокрый палец, понюхал левую стену и объявил, что воздух любит короткую дорогу не меньше купца, если ему правильно показать пошлину.

Кола вернулся сверху с известием. Бартоло расчистил устье, нашел старую деревянную дверь и уже ставил мехи; снаружи прибыли еще двенадцать работников, две рудные тележки и корзины богатой руды с вчерашней сортировки.

Гуальтьеро показал путь к решетке. Узкая обходная выработка шла выше основного хода, позволяла выйти на уступ над стрелкой и имела отверстие к вороту противовеса.

Маттео отправил раненых наверх. Фуско повел Пьетро и Саво по восстающему ходу, Кола страховал их сзади, а Ченчо пошел первым, чтобы воздух не приобрел дурной характер без свидетеля.

Изабелла осталась. Женщина взяла новое длинное копье, которое передали сверху, обмотала железный наконечник кожей и заявила, что деревянную стрелку с уступа не переведет ни староста, ни весовщик с больной рукой.

— Я не собирался спорить, — сказал Маттео. Он проверил узел у ее пояса и получил короткий взгляд, в котором недоверие к легкой победе смешалось с удовольствием.

— Тогда гора уже делает вас умнее.

Гуальтьеро повел их обходом. Ход был так низок, что Маттео шел согнувшись, колени скользили по белой пыли, а потолок царапал кожаную шапку с настойчивостью кредитора.

Уступ открылся над развилкой. Внизу лежал деревянный путь, левый язык стрелки вел к выходу, правый — в старую камеру; рычаг стоял с дальней стороны, и добраться до него снизу можно было только перед самым колесом.

Изабелла легла на камень. Женщина просунула копье между стойками, сняла кожаный чехол с наконечника и попробовала зацепить кольцо рычага; расстояние составляло почти две длины человека, древко гнулось, а место для движения не превышало ширины плеч.

— Достану, — сказала она. — Но стрелку надо держать до первого колеса. Если отпущу раньше, язык вернется.

Маттео спустился к вороту решетки. Каменный противовес висел в вертикальной нише, цепь шла через железный блок к решетке, а толстый дубовый клин удерживал малый барабан от поворота.

Золотая чешуя почувствовала натяжение. Противовес имел достаточную массу, цепь держалась, железные полосы решетки не имели разрыва, зато деревянная направляющая разбухла от сырости и могла задержать падение.

— Смажьте пазы жиром, — сказал Маттео. — Потом поднимите решетку на ладонь и отпустите пробно без прохода зверя.

Гуальтьеро принес ламповое масло. Староста промазал обе направляющие, двое работников сверху выбрали цепь, решетка поднялась, затем упала с глухим ударом и срезала кусок гнилой доски у пола.

— Работает, — сказал Гуальтьеро. — Если не считать пола.

— Пол уже не жалуется.

Маттео велел снова поднять решетку. Клин вошел под барабан, свободный конец привязали тонкой веревкой к месту Маттео за защитной стойкой, но он решил выбить дерево длинным молотом: натянутая линия могла связать клин с человеком и передать ему удар противовеса.

Работники уложили приманку. Первая тележка получила богатую красную руду, сверху положили сломанный обруч и две старые кирки, чтобы запах железа перекрыл людей; вторая осталась ниже по ходу и должна была толкнуть первую на уклон.

Мехи загудели наверху. Два человека по очереди давили деревянные рукояти, кожаные складки выдыхали воздух в холщовый рукав, а белая пыль потекла от рабочей камеры к старой выработке ровной низкой рекой.

Маттео проверил дым угольной чашей. Струя ушла в правый боковой ход, затем вверх к открытому устью; свежий воздух шел к людям слева и не давал жару зверя заполнить место у стрелки.

— Зажигаем мокрую солому в боковом ходе, — сказал Маттео. — Немного, только чтобы он не выбрал путь к рабочим. Дым ведем вправо, людей держим слева за холстом.

Гуальтьеро поджег две связки. Сырая солома дала густой белый дым без высокого пламени, тяга понесла его к богатой жиле и отрезала зверю прямой путь к камере спасенных рудокопов.

Каменный змей ответил грохотом. Его хвост ударил по лежням, красный свет мелькнул в глубине, и слепая морда вышла к дыму, открыла пасть и раздраженно выплюнула поток окалины.

Дым завертелся, но не пошел к людям. Верхняя штольня тянула его на себя, мехи держали свежую струю у левого прохода, а простая разность давления совершала работу, за которую в прежнем мире отвечали электричество, проектировщик и красная кнопка.

Маттео поднял руку. Люди у второй тележки сняли тормозной башмак, навалились на борт и толкнули груз по деревянному уклону.

Тележка пошла медленно. Колеса загудели по лежням, богатая руда зазвенела, железные кирки ударились друг о друга, и звук разнесся по шахте с призывом, который понял даже слепой зверь.

Змей повернулся. Ноздри вспыхнули, голова ударила по дыму, тело вырвалось из богатой жилы и погналось за тележкой, которая уже набирала скорость к развилке.

Маттео увидел массу в темноте. Тяжелый центр зверя шел низко, хвост отставал на длину стойки, а тележка приближалась к деревянному языку, который пока вел прямо к выходу и людям.

— Изабелла, приготовиться! — крикнул Маттео. Голос ушел по выработке, но грохот колес съел половину слова.

Изабелла зацепила рычаг копьем. Женщина прижала древко к краю уступа, наконечник вошел в кольцо, а мышцы на руках натянулись под стеганым рукавом.

Стрелка вошла в гнездо перед самым колесом. Тележка на рельсах качнулась, правый желоб поймал обод, груз ушел в старую камеру и едва не сорвал наконечник с копья.

Змей налетел следом. Каменная морда прошла развилку, передние лапы ударили по правым лежням, тело согнулось и втянуло хвост за поворотом.

— Ждать хвост! — приказал Маттео. Молот уже лежал на дубовом клине, но последние пластины зверя еще пересекали линию решетки.

Тележка ударилась о дальний упор. Руда высыпалась в камеру, железные кирки загремели по камню, и змей бросился на богатую кучу с такой страстью, какую городские купцы обычно берегли для чужого наследства.

Хвост скользнул под решеткой. Последняя пластина миновала паз, Маттео ударил молотом по клину и выбил дерево из-под барабана.

Медная решетка рухнула до пола, зубья вошли в мягкий известняк, и каменный змей ударил мордой в железные полосы уже с другой стороны.

Зверь откусил край одного прута, и выплюнул - медь ему не понравилась, а руда за спиной снова привлекла ноздри.

Изабелла спрыгнула с уступа. Женщина приземлилась у стены, удержалась на ногах и подняла обломанное копье, от которого прежняя стрелка оставила половину наконечника.

— Заперли? — спросила она. Пыль покрывала лицо, одна ладонь кровила, зато глаза смеялись раньше ответа.

— Пока у него есть руда.

Змей фыркнул окалиной. Черные горячие хлопья ударили в прутья и упали перед сапогами Маттео, словно зверь внес первый взнос за аренду старой камеры.

Маттео потребовал не оставлять зверя голодным. Работники провели по верхнему желобу три корзины бедной породы, где железо шло редкими красными прожилками; камни упали в дальний угол, змей понюхал их и ударил хвостом по стене, но все же начал есть.

— Привередлив, — сказал Гуальтьеро. Староста смотрел на исчезающий отвал с болью человека, который даже мусор привык считать собственностью.

— Завтра дадите ему две тележки бедной руды и поставите двойную решетку. Послезавтра выясните, сколько он ест, куда уходит жар и можно ли направить его в кузницу.

Изабелла усмехнулась. Женщина услышала знакомый тон Маттео, который уже превращал чудовище в участок хозяйства, но сейчас за решеткой лежала конкретная гора камня, а не чувство близкого человека.

— Только не назначайте его весовщиком, — сказала она. — Он съест гири и оставит честный отчет из дыма.

Работники вернулись к богатой жиле после проветривания. Гуальтьеро запретил добычу до полной замены крепи, но разрешил осмотр логова зверя через обходную камеру, где чешуя Маттео тянула ладонь к неизвестному металлу.

Маттео прошел первым не из храбрости. Узкий лаз пропускал только одного человека, золотая чешуя нагрелась сильнее, а за спиной Изабелла держала веревку и право вытащить его без согласия.

Логово оказалось не норой, а древним залом. Каменные стены имели прямые углы, пол шел под небольшим уклоном к черному желобу, а потолок скрывала копоть, которая лежала слоями толще хорошего зимнего плаща.

Медная плита занимала дальнюю стену. Она имела высоту человеческого роста, края уходили в кладку, низ почернел и оплавился от многократного жара, а зеленая патина покрывала поверхность кроме трех узких пазов.

Маттео приблизил лампу. Внутри пазов металл сохранил желтый блеск, ни вода, ни воздух не позеленили его, и чешуя потянулась к плите так резко, что повязка натянулась на ладони.

Изабелла удержала его за локоть. Женщина не позволила коснуться металла сразу и показала на пол, где лежала старая железная решетка, наполовину расплавленная у основания.

— Сначала смотрим, потом дарим горе пальцы, — сказала она. — Это правило я готова разделить с Бьянкой без ревности.

Гуальтьеро расчистил надпись щеткой из жесткой травы. Буквы шли по краю плиты двумя поясами, старое письмо отличалось от нынешнего, но нотариус Энрико учил Изабеллу читать земельные грамоты и древние имена.

Изабелла произнесла строки медленно. Верхний пояс называл консулов Сан-Верено: Оберто Бонелло, Ландольфо Черный Парус и Марцию Весовщицу; рядом стояло имя горного держателя Аццо д’Альбано и знак свернувшегося дракона.

— Женщина-консул? — спросил Гуальтьеро. Староста удивился не дракону, а городской должности, потому что чудовища не угрожали привычному порядку наследования.

— Весы не требуют бороды, — ответила Изабелла. — Только город иногда требует ее от человека раньше отчета.

Маттео прочел нижний пояс вместе с ней. Слова сохранились не все, но условие было ясным: «Три знака соединят счет. Огонь рода даст право городу чеканить честную монету по весу, а горам — получать каждую десятую долю железом или серебром».

Копоть закрывала следующую строку. Ченчо смочил тряпку, протер медь и открыл предупреждение: «Без трех хранителей пламя не входит в пресс, заслон не отходит, мера не считается».

Маттео осмотрел пазы. Первый имел форму узкой чешуи с неровным краем, второй напоминал половину счетной бирки, третий был круглым с тремя зубьями; никакого знания о прошлом плита не давала сверх формы, имен и написанного условия.

Золотая чешуя горела. Маттео снял повязку, поднес ладонь к первому пазу и увидел точное совпадение края: изгиб, маленькая выемка и острый нижний зуб легли бы внутрь без зазора.

— Не вставляйте, — сказала Изабелла. Женщина сжала его запястье сильнее, чем требовала вежливая археология. — Мы не знаем, что откроется и сколько весит дверь с другой стороны.

— Я не собирался.

— Вы сказали это голосом человека, который уже собирался и теперь исправляет опись.

Маттео усмехнулся. Он провел деревянной лучиной по контуру, снял размеры шнуром и сделал на воске оттиск надписи, но оставил чешую вне паза.

Гуальтьеро нашел у пола три черных канала. Они уходили под плиту, стенки оплавились, а железная пыль внутри спеклась в гладкую корку; многократный жар приходил снизу или из-за стены и бил в одно место много лет.

— Здесь плавили что-то, — сказал староста. — Не в один день и не одним горном.

— Здесь пламя входило в механизм, — ответил Маттео. Он показал на желоба и решетку, но не добавил ни слова о том, кто строил зал и куда уходил огонь. — Это говорит только камень. Остальное узнаем после копий, свидетелей и людей, которые умеют читать лучше нас.

Изабелла сняла оттиск имен. Женщина завернула восковую дощечку в промасленную кожу, привязала к поясу и велела Гуальтьеро закрыть лаз двумя дверями под разными ключами.

Ченчо понюхал плиту. Гоблин сообщил, что медь пахнет старым пожаром, драконьим золотом и человеком, который скоро получит слишком много неприятных вопросов.

— Последнее как определили? — спросил Маттео.

— По вам.

Отряд вышел из шахты к вечернему свету. Солнце лежало на снеговых вершинах, воздух обжег легкие холодом, а люди у сортировочного двора встретили пять спасенных бирок громче, чем маркграфское знамя после осады.

Матери обняли сыновей, жены ударили мужей по плечам, дети полезли к карманам за камнями. Гуальтьеро перевесил пять дощечек из столбца «вошел» в столбец «вышел», и простой деревянный жест вернул руднику порядок, которого не могла дать ни песня, ни речь.

Маттео вымыл лицо у рудного желоба. Холодная вода стала белой, затем красной от пыли, но черная полоса у правой скулы не уходила, поскольку окалина смешалась с жиром лампы.

Изабелла взяла льняный платок. Женщина намочила край, подняла лицо Маттео за подбородок и стерла пыль со лба, носа и левой щеки с вниманием оруженосца к клинку после боя.

— Не дергайтесь, — сказала она. — Вы спасли пятерых людей и поэтому получили право выглядеть чуть менее страшно.

Маттео стоял спокойно. Пальцы Изабеллы пахли железом и холодной водой, платок царапал кожу, а ее серые глаза находились так близко, что рудничный двор разумно занялся чужими делами с удвоенной громкостью.

Изабелла остановилась у правой скулы. Женщина посмотрела на чистый край платка, затем намеренно провела черным пальцем от виска к щеке и оставила узкую полосу.

— Это вы пропустили, — сказал Маттео.

— Это я сохранила. Бьянка должна видеть, что горы вернули вас не совсем в том виде, в каком получили.

— Она выставит счет за чистку.

— Я оплачу и попрошу оставить полосу в описи.

Маттео рассмеялся. Изабелла тоже улыбнулась, но не стерла след; провокация имела автора, цель и будущего свидетеля, поэтому случайному недоразумению не оставили даже мелкой роли.

Энрико прибыл к руднику до заката. Маркграф привез лекаря, нотариуса, двух вооруженных людей и плащ, застегнутый разными пряжками, поскольку государственное управление снова не дало времени найти парную вещь.

Гуальтьеро доложил о спасении. Староста перечислил пятерых людей, две травмы, одну тележку, половину железного обруча, три корзины бедной руды для змея и богатую жилу, закрытую до смены крепи.

Энрико принял потери без торга. Молодой маркграф посмотрел на пятерых работников у лекарского навеса и понял, что любая попытка вернуть тележку в главную строку превратит победу в мелкое купеческое воровство.

— Зверя не убили? — спросил Энрико.

— Заперли в старой камере, — ответил Маттео. — Поставьте вторую решетку, ведите учет корма и жара. Если он ест бедную породу и дает окалину, рудник получил не врага, а очень опасную печь без инструкции.

Энрико провел ладонью по лицу. Маркграф вчера получил пленного кузена, сегодня — подземного змея, а завтрашний день уже выглядел человеком, который несет новую грамоту с плохой печатью.

— Вы и дракона поставили бы на довольствие, — сказал он.

— Сначала я спросил бы, сколько он ест между выплатами.

Нотариус разложил дощечки на сортировочном столе. Маттео, Изабелла, Гуальтьеро и Ченчо дали показания отдельно; старый гоблин потребовал записать нос полноправным свидетелем, но согласился на имя после обещания отдельной чаши вина.

Энрико изучил оттиск плиты. Маркграф узнал имя Аццо д’Альбано из старой родовой грамоты, однако не стал объявлять зал своим наследством: имена, копоть и пазы доказывали участие предка, но не нынешнее право единолично открыть механизм.

— Плита связывает горное железо, консулов Сан-Верено и драконий огонь, — сказал Маттео. — Надпись дает городу право чеканки при трех знаках и обещает горам десятую долю. Она не говорит, где два других ключа и жив ли тот, чей огонь требовался.

Изабелла положила рядом шнур с размерами. Первый паз совпадал с золотой чешуей Маттео; сам паз они оставили нетронутым.

Нотариус записал эту строку дважды. Первый список останется в башне Альбано, второй поедет в городской архив Сан-Верено, третий Энрико обещал передать соборному капитулу, поскольку документ о праве чеканки мог превратить дружбу купцов в пожар быстрее сухой соломы.

— Копию Вэллути? — спросил Гуальтьеро. Староста уже знал ответ, но хотел получить удовольствие вслух.

— Вэллути получит известие через рынок раньше копии, — ответил Энрико. — Пусть сперва потратится на слух.

Маркграф открыл малый сундук. Внутри лежали городские денаро, две серебряные пряжки Руджеро, которые временно потеряли хозяина, и пергамент с новой грамотой.

— Дом Альбано дает Маттео Боччо одну двадцатую чистой прибыли от прямых поставок железа в Сан-Верено на три года, — сказал Энрико. — Доля идет после платы рудокопам, ремонта дороги и десятой части держателям горы, если древнее условие подтвердит суд.

Маттео прочел каждую строку. Грамота не дарила часть самого рудника, не отнимала у работников долю и не прятала обычные потери в красивом слове «чистая»; Бьянка нашла бы три места для спора, а значит, документ имел надежду стать настоящим.

— Добавьте независимое взвешивание у выхода из шахты и при городском складе, — сказал Маттео. — Разница выше двух частей из ста требует третьей меры и приостанавливает оплату, но не жалованье рудокопов.

Энрико кивнул нотариусу. Маркграф не торговался за право ошибаться в собственную пользу после дня, когда пять людей едва не стали скрытой статьей рудничного дохода.

Печати легли на воск. Горный волк д’Альбано встал рядом с коромыслом Маттео, Гуальтьеро поставил знак колотушки как свидетель, а Ченчо ткнул ногтем в край и заявил, что хороший договор должен пахнуть вином раньше суда.

Изабелла нашла Маттео у счетной доски. Женщина уже смыла пыль, сменила стеганую куртку на темно-серую шерстяную тунику и перевязала ладонь узкой полосой льна; черный след на его щеке она проверила взглядом и признала пригодным для перевозки.

— Энрико дал вам долю, — сказала она. — Теперь Сан-Верено получит железо, горы — серебро, а я — купца, который приезжает только тогда, когда ломается крепь.

— Я приезжаю и без обвала.

— Один раз. С обвалом.

Изабелла достала пару перчаток. Мягкая козья кожа имела длинные краги, на ладонях лежали нашивки из бычьей кожи, а у запястий красная нить складывалась в маленького горного волка без лишней вышивальной гордости.

— Эти перчатки заказывали для нового сокольничего, — сказала она. — Сокольничий сбежал к вдове мельника, поэтому договор освободил имущество.

Маттео взял правую. Перчатка закрыла повязку и золотую чешую, села плотно, но не сдавила ожог; кожа пахла дымом, воском и сухой травой.

Изабелла оставила левую у себя. Женщина надела ее на свою перевязанную руку, расправила пальцы и подняла ладонь между ними как половину знака.

— Правую получите для работы, — сказала Изабелла. — Левая останется у меня, чтобы вы не забыли вернуться за парой.

— Это помолвка по горному праву? — спросил Маттео. Он не хотел снова принять красивый жест за обязательство, которое женщина не давала.

— Это перчатка по праву человека с холодными руками. Не льстите себе, мессер Боччо. Помолвка потребовала бы двух семей, трех сундуков и нотариуса, который уже пьян.

Маттео посмотрел на ее левую руку. Красный волк лежал у запястья, пальцы согнулись и поймали его руку прежде, чем расстояние успело стать приличным.

— Тогда я вернусь за парой, — сказал он. — Но не обещаю забрать ее сразу.

— Я не обещаю отдать.

Изабелла поцеловала его коротко. Рудничный двор уже видел зверя, ожоги и три печати, поэтому один поцелуй не вызвал паники; только Ченчо понюхал воздух и сообщил котлу, что старая ноздря опять права.

Маттео отстранился с улыбкой. Перчатка согрела ладонь, черная полоса осталась на щеке для Бьянки, а в кармане лежала грамота, которая делала обратную дорогу тяжелее на одну долю и несколько будущих объяснений.

Шахтный колокол ударил из темноты. Один страж позвал Гуальтьеро, второй поднял лампу, и весь двор замолчал, потому что никто не касался веревки у звонницы.

Гора ответила тремя глухими ударами. Пауза легла между людьми, затем из глубины пришли еще три — старый рудничный знак живого человека, хотя все пять бирок уже висели в столбце «вышел».

Глава 17. Ярмарка семи знамен

Колокол ударил сам и заставил кашу остыть в шестидесяти деревянных мисках. Рудокопы у шахты Санта-Бруна замерли с ложками, а Гуальтьеро Колотушка выругался так обстоятельно, будто гора нарушила письменный договор и теперь уклонялась от суда.

Маттео схватил лампу и добежал до устья вместе с Изабеллой. Сигнальная веревка висела свободно, зато под землей грохотала тележка: каменный змей доел приманку, ударил хвостом по старому лежню и через цепь дернул бронзовый язык звонницы.

— Дайте ему еще две корзины, но заведите отдельную бирку, — сказал Маттео. — Если он снова позвонит, мы узнаем цену тишины.

— Если он научится требовать богатую жилу по праздникам, я отправлю его в городской совет, — ответил Гуальтьеро. — Там такой аппетит считается пригодностью к должности.

Караван вышел на следующий день. Железо лежало на двух тяжелых повозках ровными связками по десять полос, каждая связка имела деревянную бирку рудника, знак горного волка и насечку Маттео, а верх груза закрывали промасленные полотнища от дождя.

Горы отпустили товар неохотно. Дорога дважды потребовала новый клин, один мул потребовал чужую морковь, а держатель моста Валь-Секка потребовал пошлину за каждое колесо, каждое копыто и одно копье, которое, по его мнению, проезжало отдельно от Изабеллы.

Ярмарка показалась на третий день после полудня. Семь знамен стояли над вытоптанным лугом у развилки дорог, и каждое полотнище утверждало, что именно под ним торговля становится честной, хотя менялы под синим знаменем уже успели обсчитать паломника на весе его благочестия.

Красное знамя принадлежало коммуне Сан-Верено. Белое поднял соборный капитул ради рыночного мира, зеленое держало братство погонщиков, желтое — торговцы железом, синее — менялы, черное — устроители рыцарских игр, а полосатое, сшитое из старых парусов, обозначало общий суд, который не желал подчиняться соседям и потому особенно нуждался в их деньгах.

Навесы теснились вокруг длинной площади. Синяя, охряная, красная и некрашеная парусина хлопала на ветру; между веревками ходили люди, мулы, гуси и свиньи, причем только свиньи не пытались выдать толчок локтем за древнее право.

Жонглер бросал три ножа возле продавца реликвий. Каждый раз, когда лезвие падало слишком близко, торговец поднимал палец святого мученика и объявлял новое чудесное спасение, после чего цена пальца возрастала на четвертушку.

Продавцы каштановых лепешек держали плоские железные сковороды над углями. Мука пахла дымом и сладким орехом, молодое вино шипело в кувшинах, а навоз под ногами соединял высокую торговлю с землей надежнее любой имперской грамоты.

Маттео остановил повозки у желтого ряда. Память Максима подала ему отраслевую выставку в стеклянном павильоне, где конкуренты носили одинаковые галстуки, раздавали блестящие листки и лгали о сроках поставки; здесь галстуков не было, листки стоили дорого, зато за особенно неудачную ложь человека могли ударить щитом.

Изабелла спешилась рядом с первой телегой. Светло-серая дорожная пыль легла на ее сапоги, кольчуга звякнула под короткой коттой, и люди желтого ряда сразу узнали герб Альбано раньше, чем увидели железо.

— Не соглашайтесь на первую цену, — сказала Изабелла. — Горные люди редко продают ниже справедливой стоимости.

— Горные люди вчера взяли денаро за чтение права не платить, — ответил Маттео. — Я считаю их способными к переговорам.

Герардо подвел мулов к загону. Возчик нашел стойло с хорошей крышей, чистой колодой и хозяином, который назвал цену за ночь так нежно, словно предлагал каждому животному отдельную спальню с видом на долину.

Маттео выбрал загон попроще. Он заплатил за сено вперед только после того, как хозяин пересыпал меру при свидетеле, а Герардо поставил на воротах собственный узел и предупредил мулов, что побег не входит в стоимость.

Рина появилась из-под красного навеса. Гоблинка несла через плечо сумку с инструментами, в одной руке держала каштановую лепешку, в другой — половинку счетной бирки, которую Бьянка прислала из Сан-Верено.

Медные серьги Рины звякнули у воротника. Короткая ржаво-красная верхняя туника имела боковые клинья, чтобы не мешать шагу, маленькие медные накладки защищали карманы, а семь ремней на поясе держали шилья, ножи, щипцы и один предмет, который приличные замки предпочитали не видеть.

— Вдова велела передать, что нижний склад еще стоит, — сказала Рина. — Потом велела передать, что, если ты продашь железо дешевле двадцати трех денаро за сотню либр, склад останется стоять уже без тебя.

— Она написала это в договоре?

— Нет. В договоре у нее мягкий почерк, а угрозы она доверяет моему произношению.

Маттео взял бирку. Две половины сошлись: горный волк Изабеллы лег мордой к коромыслу Бьянки, между ними встал медный зуб Рины, и простая деревяшка признала весь неудобный союз без богослова.

Рина подняла лицо к его щеке. Черная полоса после рудника сохранилась у виска, хотя за дорогу стала похожа не на боевой след, а на работу печника с дурной памятью.

— Это что? — спросила Рина.

— Пыль гор.

— Пыль гор провела пальцем и остановилась ровно там, где у Изабеллы рука. Очень образованная пыль.

Изабелла сняла перчатку. Левая перчатка Маттео с красным волком оставалась у нее, как и договорились у рудника, и Рина заметила ее прежде, чем дворянка успела спрятать руку в складках плаща.

— Сокольничий сбежал к мельничихе, — сказала Изабелла сухо. — Его имущество получило новое применение.

— Надеюсь, мельничиха взяла вторую перчатку, — ответила Рина. — Мужчина без пары обычно начинает считать себя редкостью.

Маттео поставил между ними дощечку с грузовым планом. Спор сразу получил массу, цену и направление, а это были три величины, с которыми он умел работать лучше, чем с двумя женщинами и одной перчаткой.

Железо разгрузили под навесом коммуны. Постоянных грузчиков у Маттео еще не было, поэтому он нанял на день шестерых людей братства святого Христофора, выдал каждому по кожаной наплечной подушке и запретил носить две полосы сразу ради чужого смеха.

Старший грузчик Паччо Рыжая Шея выслушал приказ с сомнением. Он носил льняную камизу, короткую коричневую тунику и спину, на которой прежние хозяева уже написали ремнями историю свободного труда.

— За одну полосу платят как за одну, — сказал Паччо. — Если носить по две, работник раньше получит ужин.

— Если сорвет спину, ужин получит другой, — ответил Маттео. — Плата идет за всю смену и за целый товар, а не за число возможностей умереть до вечерни.

Паччо попробовал одну полосу. Железо легло на подушку, второй человек принял дальний конец, и связка дошла до настила без удара о землю; старший грузчик промолчал, но после третьего рейса сам отобрал у юноши лишний прут.

Менялы поставили маленькие весы у края синего навеса. Серебряные денаро ложились на чашу по одному, гири имели крошечные ручки, а стол прикрывала зеленая ткань, чтобы обрезанный край монеты не мог случайно укатиться вместе с совестью владельца.

Маттео проверил большие ярмарочные весы. Он коснулся коромысла, почувствовал действительную массу гири и пустоту только в деревянном футляре, затем попросил перевесить три связки отдельно и записал разницу на воске.

Ярмарочный весовщик Бонифаций Две Меры нахмурился. Свою первую меру он показывал покупателю, вторую — продавцу, но золотая чешуя лишила его древней профессиональной гибкости.

— Разница меньше одной либры, — сказал Бонифаций.

— На тридцати восьми связках она станет мешком железа, — ответил Маттео. — Исправьте опору или поставьте рядом мои весы.

Бонифаций подложил под левую стойку дубовую пластинку. Коромысло выровнялось, разница исчезла, и ярмарка снова обрела честные весы до первого дождя или богатого родственника.

Покупатели пришли после третьего часа. Один кузнечный старшина кусал железо зубом, второй стучал полосой о камень, третий спрашивал, не рос ли каменный змей прямо в печи и нельзя ли получить его окалину бесплатно при заказе трех телег.

Маттео выставил образцы. Рудничное железо имело три качества: мягкие полосы для обручей и скоб, более твердые заготовки для инструментов и малую партию темного металла из старой плавки, которую Бартоло велел продавать только мастеру с собственной совестью.

Рина проверяла каждый образец напильником. Гоблинка слушала звук, смотрела на стружку и однажды отняла полосу у торговца, который хотел согнуть ее ногой, не сняв дорогую туфлю.

— Железо выдержит, — сказала Рина. — Туфля принадлежит другому ремеслу и уже просит священника.

Торговец убрал ногу. Его слуга записал в память, что гоблинская мастерица груба, а сам хозяин записал в кошель, что она понимает товар.

Первое предложение дал оружейник из Порто-Лунго. Он назвал девятнадцать денаро за сотню либр и добавил, что берет весь груз, чем попытался продать Маттео собственное удобство по цене скидки.

Маттео отказался. Он посчитал дорогу, жалованье рудокопов, долю Альбано, корм мулов, ярмарочный сбор и потери при перековке, после чего написал на дощечке двадцать пять.

— По двадцать пять я куплю железо у самого императора, — сказал оружейник.

— Купите, — ответил Маттео. — Только попросите его привезти товар до закрытия ярмарки и приложить расписку об уплаченной дани.

Оружейник ушел на три шага. Потом вернулся и предложил двадцать два, потому что император находился далеко, а кузница — близко.

Торг продолжался до вечернего колокола. Маттео не опускался ниже двадцати трех с половиной, покупатели не поднимались выше двадцати трех, а половина денаро между ними получила значение небольшой крепости с собственной цистерной.

Бьянкин договор лежал у ярмарочного писца. Пергамент подтверждал происхождение партии, право Маттео продать железо от имени товарищества, долю Альбано и отсутствие залога у дома Вэллути; к нему крепились три бирки, две печати и список свидетелей с рудника.

Писец Гервазий Вороний Затылок сидел под полосатым знаменем. Его стол имел четыре выдвижных ящика, два замка и одну ножку короче прочих, поэтому вся независимость ярмарочного письма держалась на сложенной епископской проповеди.

Лавиния Вэллути подошла к столу после вечерни. Дымчато-синяя шерстяная туника лежала поверх тонкой льняной камизы, желтое покрывало удерживали жемчужные булавки, а мягкие туфли ступали между лужами так уверенно, словно грязь состояла в долгу у ее отца.

Гервазий поднялся. Писец кланялся дому Вэллути ниже, чем общему суду, зато брал с обоих заранее.

— Отец хочет одного дня, — сказала Лавиния. — Договор железной партии должен найтись завтра после полудня. До тех пор вы ошибетесь ящиком, замком или памятью, но не печатью и не текстом.

— Независимый писец не теряет доверенные документы, синьора.

— Именно поэтому вы получите четыре денаро за редкую профессиональную неудачу. Еще четыре — когда пергамент вернется целым.

Гервазий посмотрел на кошель. Независимость боролась с восемью денаро недолго, потребовала свидетеля невозможности и согласилась на половину вперед.

Лавиния положила монеты на проповедь под ножкой. Она не просила подменять текст, продавать договор или давать кому-либо право на железо; ее задача состояла в задержке, мелком унижении Маттео и одном дне, который Леоне хотел подарить связанному с ним покупателю.

Гервазий убрал сверток не в ящик. Писец спрятал его под длинную тунику, дождался ухода Лавинии и через заднюю щель навеса отправился к желтому полотнищу торговца Гульельмо Берти.

Гульельмо торговал железом тридцать лет. Его живот лежал на поясе как второй кошель, борода пахла корицей, а долги его дома держал Орсино Кривой Палец, старший приказчик Леоне Вэллути.

— Документ надо спрятать до завтра, — сказал Гервазий. — Восемь денаро уже лежат у меня, и еще восемь могут лечь у вас, если уважать обстоятельства.

— Спрятанный документ стоит четыре, — ответил Гульельмо. — Документ, который делает меня владельцем железа, стоит двадцать.

Гервазий сел. Писец сначала возмутился против преступления, затем против малой доли и в конце против риска, который почему-то целиком доставался ему.

Гульельмо добавил двенадцать денаро. Орсино обещал простить один старый процент, если продажа Альбано сорвется, а совесть Гервазия уже лежала на столе и потому не нуждалась в отдельном месте.

Ночь над ярмаркой пахла мокрой шерстью, навозом и молодым вином. Музыканты играли у черного знамени, свиньи спали возле пекарских лотков, а Гервазий переписывал на чужом сундуке обозначения партии, имена двух свидетелей и номер рудничной бирки.

Гульельмо привел поручителей. Первым стал разорившийся торговец углем, вторым — погонщик, чей брат задолжал Орсино; оба получили по три денаро и клятву, что судебное дело закончится словами.

Ложная расписка родилась к полуночи. В ней Гульельмо якобы внес Маттео задаток в десять лир еще у горного моста, принял право на все тридцать восемь связок и оставил товар на повозках только ради перевозки к ярмарке.

Гервазий соскоблил ножом два имени на копии списка. Пергамент стал тоньше, буквы — свежее, а судьба нескольких людей получила ту же надежность, что и исправленная строка в плохой счетной книге.

Маттео в это время проверял канаты. Он поставил повозки оглоблями к выходу, велел Паччо ночевать у железа с двумя грузчиками и отнес свой мешок в общий постоялый шатер, где за один тюфяк брали меньше, чем за сухой угол, но дождь распределялся поровну.

Изабелла нашла его у костра. Женщина сняла кольчугу, осталась в льняной камизе и стеганой защите, а меч положила рядом на плащ с той стороны, где обычно сидит доверие.

— Завтра закроем цену на двадцати трех с половиной, — сказал Маттео. — Оружейник уже ушел советоваться с кошелем.

— Кошель посоветует ему вернуться, — ответила Изабелла. — В отличие от гордости, он умеет считать пустоту.

Рина села напротив. Гоблинка открыла маленькую жаровню, подогрела над углем лепешку и разделила ее на три неровные части, причем самая большая досталась ей по праву ножа.

— Договор у полосатого писца? — спросила Рина.

— У него. Утром заберем, сделаем копию для покупателя и закроем сделку.

— Один договор, один писец, один шатер из ткани, — сказала Рина. — Человеческая торговля любит складывать все неприятности в один сундук, чтобы вору не пришлось ходить дважды.

Маттео остановил чашу у губ. Память Максима показала сервер с резервной копией, огнестойкий шкаф, электронный реестр и аудит, который все равно находил единственный файл только после увольнения его автора.

— После продажи закажем два заверенных списка, — сказал он. — Один хранит Бьянка, второй — Альбано или соборный архив. Оригинал не путешествует без нужды.

— После пожара люди всегда покупают ведро, — ответила Рина. — Но я согласна продать тебе хорошее ведро заранее, если ты добавишь медную ручку.

Утро началось с поросенка в сапоге герольда. Розовый преступник засунул морду в голенище у судейского помоста, герольд прыгал на одной ноге и читал правила рыцарского турнира голосом человека, которого закон кусал снизу.

Маттео пришел к полосатому знамени на рассвете. Гервазий Вороний Затылок сидел за столом бледный, как свежий пергамент, и держал оба локтя на ящиках, словно память могла попытаться выскочить наружу.

— Договор партии Альбано, — сказал Маттео. — Три печати, красный шнур, бирка с волком.

— Документ находится на проверке.

— У кого?

— У письменной процедуры.

Маттео осмотрел четыре ящика, запомнил печати и позволил себе сердиться без ученых объяснений.

— Откройте ящики при свидетелях, — сказал Маттео.

Гервазий выпрямился. Писец ответил, что независимое ярмарочное письмо подчиняется только общему суду, а суд соберется после первой трубы.

Труба прозвучала раньше конца фразы. Под желтым полотнищем Гульельмо Берти поднял руку, его слуги сорвали покров с окованного сундука, а два поручителя вышли вперед с видом людей, которым уже заплатили за хорошую память.

— Я заявляю право на железо Альбано, — сказал Гульельмо. — Задаток внесен, расписка составлена, свидетели стоят перед судом, а грузчик Маттео Боччо пытается второй раз продать мой товар.

Ярмарка повернула головы. Жонглер поймал нож рукавом, продавец реликвий объявил спасение новым чудом, а три свиньи прошли между спорщиками и тем первыми осмотрели спорный груз.

Маттео подошел к желтому навесу. Гульельмо показал расписку с двумя восковыми печатями, рудничной насечкой и именами людей, которых Маттео видел возле моста, но никогда не приглашал в свидетели.

— Задатка не было, — сказал Маттео. — Договор на право продажи хранится у писца, и сейчас этот писец не желает открыть ящики.

— Отсутствующий договор — прекрасный свидетель, — ответил Гульельмо. — Он никогда не противоречит человеку с документом в руке.

Изабелла взяла расписку. Женщина увидела свежую строку, неправильное название железной жилы и печать угольщика, который не мог быть у горного моста в день подписания, потому что во время осады стоял в лагере Руджеро.

— Эта клятва ложная, — сказала Изабелла. — Я видела Дино Угольного под черным знаменем кузена.

Дино покраснел. Поручитель ответил, что благородная дама могла спутать его с другим угольщиком, поскольку уголь справедливо делает людей равными на лицо.

Общий суд собрался под полосатым знаменем. Три судьи сели на складные кресла: городской консул Арнальдо представлял коммуну, каноник Северино следил за миром и клятвами, а старшина погонщиков Бальца отвечал за обычай дорог и тот случай, если закон потребуется погрузить на мула.

Арнальдо велел разложить документы на столе. Гервазий предъявил пустой регистрационный лист, Гульельмо — расписку и копию списка, Маттео — половину счетной бирки, грамоту Энрико о доле и шесть рудничных меток, которые подтверждали происхождение, но не отменяли задаток сами по себе.

Каноник Северино поднял палец. Он объяснил толпе, что епископский суд разбирает клятвы, браки, завещания и грехи, но не станет считать каждую железную полосу, иначе спасение душ придется отложить до зимы.

Консул Арнальдо постучал печатью. Он напомнил, что имперский судья находится за двенадцать дней пути и в последний раз приехал на ярмарку только ради собственной пошлины, поэтому коммуна держит общий суд по старой хартии рынка.

— Здесь действуют три мира, — сказал Арнальдо. — Церковь запрещает лгать под белым знаменем, коммуна запрещает красть под красным, а ярмарка запрещает уезжать до уплаты сбора. Из этих запретов мы и составляем правосудие.

Бальца осмотрел обе стороны. Старшина погонщиков спросил Гульельмо, готов ли тот подтвердить право поединком, поскольку две клятвы стояли против печати Альбано и живого возражения владельца.

Гульельмо кивнул. Из-за его спины вышел Раньольф Бык, складской надсмотрщик с грудью шире дверного проема, носом старого бойца и круглым щитом, который слуга нес двумя руками.

Маттео посмотрел на судей. Он понял назначение Раньольфа раньше, чем Арнальдо открыл рот, и впервые пожалел, что отраслевые выставки прежнего мира ограничивались ложью на стендах.

— По правилу железного ряда отвечает тот, чье имя стоит на весовой бирке, — сказал Арнальдо. — Истец выставляет своего клятвенного бойца, ответчик выходит сам, если не слеп, не калека и не старше пятидесяти зим.

Изабелла шагнула вперед. Мечевой пояс качнулся на ее бедрах, а Раньольф перестал улыбаться с разумной быстротой.

— Я поручитель груза и человек дома Альбано, — сказала Изабелла. — Я выйду за Маттео.

— Не можете, госпожа, — ответил Бальца. — Вы не купец, не весовщик этой партии и не член портового товарищества. Если дадим дворянину заменить торговца, завтра всякая расписка приедет с двадцатью копьями.

Изабелла положила ладонь на стол. Дерево тихо скрипнуло, каноник убрал чернильницу подальше, но правило осталось на месте.

— Тогда я вызываю самого Гульельмо, — сказала она.

— Он имеет право на клятвенного бойца, потому что не ставил насечку лично. Маттео поставил.

Маттео изучил Раньольфа. Золотая чешуя показала тяжелый торс, устойчивые ноги и центр тяжести чуть впереди из-за большого щита.

— Каковы условия? — спросил Маттео.

Арнальдо поднял дощечку правил. Бой шел до первого падения, сдачи или выхода обеими ногами за веревку; оружием служили деревянная палица длиной до локтя и круглый щит, кольчуги запрещались, стеганая защита разрешалась, удары в затылок и лежачего карались потерей залога.

— Поединок на рассвете, — сказал консул. — Обе стороны оставляют по две лиры поручительства. Если до боя найдется подлинный договор или признание писца, суд рассмотрит их; после скрещения оружия герольд остановит дело только при первом падении.

Гульельмо положил серебро. Орсино Кривой Палец стоял за его плечом и улыбался одними губами, потому что долг наконец начал работать руками другого человека.

Маттео внес залог из дорожного кошеля. Половина прибыли еще не была получена, зато возможность потерять железо, две лиры и несколько зубов уже имела печать.

Суд разошелся до вечера. Толпа немедленно окружила Маттео, и каждый второй мужчина предложил тайный прием против Раньольфа за кружку вина, а каждый первый объяснил, что сам не выходит только из уважения к правилу.

Изабелла увела Маттео на вытоптанный турнирный луг. Женщина сняла кольчугу, бросила ему круглый учебный щит и попросила ударить ее палицей в голову.

— Я предпочитаю начать с вопроса, — сказал Маттео. — Вы уверены?

— Нет. Но Раньольф начнет без вопроса.

Маттео ударил осторожно. Изабелла отбила палицу краем щита, шагнула внутрь и толкнула его плечом; небо повернулось, сухая трава ударила в спину, а рядом мальчик продал кому-то первый орех на исход поединка.

— Вы смотрите на оружие, — сказала Изабелла. — Смотрите на грудь и бедра. Рука лжет замахом, тело раньше говорит, куда пойдет вес.

— Я обычно определяю центр тяжести у предметов, которые не бьют в ответ.

— Поэтому торговля избаловала вас.

Изабелла подняла его. Женщина поставила левую ногу вперед, велела держать щит не перед глазами, а ниже подбородка, и ударила палицей в край так, что рука Маттео онемела до плеча.

— Не закрывайте глаза, — сказала она. — Щит нужен, чтобы принять удар. Веки пока не окованы.

— После первого раза я готов обсудить железные веки.

Рина сидела на веревке ограды. Гоблинка грызла яблоко, следила за уроком и каждый раз называла место, куда Раньольф ударил бы после ошибки, причем человеческое тело имело у нее больше уязвимых деталей, чем хороший замок.

Маттео снова встал. Он почувствовал массу щита, движение собственного центра тяжести и давление ступней на землю; дар точно показал момент, когда стойка стала плохой.

Изабелла била коротко. Палица стучала в доски, Маттео отступал, забывал дышать, поднимал щит слишком высоко и один раз закрыл им себе весь мир, после чего получил толчок в живот без боевого украшения.

— Мир исчез, — сказал Маттео с земли.

— Раньольф останется, — ответила Изабелла. — Это худшая часть приема.

Сумерки легли на луг. Рыцари закончили турнир, оруженосцы собирали сломанные копья на растопку, а Маттео научился принимать прямой удар, уходить на полшага и не ставить ноги на одной линии.

Память Максима вернула инструктаж перед опасной работой. В прежнем мире он добился, чтобы каждый новый стропальщик показывал приемы на площадке, но сам стоял за ограждением с журналом; теперь журнал отсутствовал, ограждение ждало его внутри, а ответственным за безопасность оказался человек с палицей.

— Раньольф тяжелее на сорок либр, — сказал Маттео. — Он держит щит высоко и опирается на переднюю ногу.

— Не пытайтесь остановить его силой, — ответила Изабелла. — Пусть идет туда, куда уже пошел. Ваша задача — пережить первый удар и оставить ему плохое место для второго.

Рина бросила огрызок свинье. Гоблинка сказала, что лучший способ победить большого человека состоит в хорошем люке под ногами, но общий суд отказался строить люк по причине нехватки времени и избытка свидетелей.

Маттео тренировался до темноты. Изабелла не хвалила каждый удачный блок, зато после десятого падения велела остановиться, потому что обучение, которое делает бойца калекой до боя, нравилось только плохим наставникам.

Рина принесла горячую воду из харчевни. Вода стоила половину денаро, пахла котлом и луком, но Маттео вымыл лицо, руки и синяк на боку с такой благодарностью, словно ему вернули квартиру с ванной.

— В моем мире горячая вода шла из стены, — сказал он. — Нужно было только повернуть железную ручку.

— В твоем мире стены работали прислугой, — ответила Рина. — Неудивительно, что люди там разучились открывать сундуки.

Изабелла осмотрела его плечо. Женщина наложила холодную ткань на ушиб, затем нашла у локтя ссадину и позвала ярмарочную лекарку вместо того, чтобы лечить воинской уверенностью.

Лекарка намазала кожу медом и накрыла чистым льном. За работу она взяла два обола, за совет не драться — еще один, а Маттео отказался от второго товара как от запоздалого.

Лавиния узнала о поединке у торговца тканями. Она выбирала желтое покрывало к дымчато-синей тунике, когда две купчихи начали спорить, сколько зубов останется у нового весовщика после рассвета.

Лавиния не изменилась в лице. Только пальцы сжали тонкий лен, и торговец назвал это знаком одобрения качества, потому что богатый покупатель всегда дает ткани невиновное объяснение.

— Какой весовщик? — спросила она.

— Боччо. Гульельмо Берти показал расписку, а общий суд назначил Раньольфа Быка. Говорят, договор Альбано исчез у независимого писца.

Лавиния отпустила ткань. Ее поручение должно было задержать продажу на день, не подарить Гульельмо железо и не поставить Маттео под палицу; посредник превратил изящную неприятность в грубое преступление, как кухонный слуга превращает серебряную чашу в горшок, если хозяин долго не смотрит.

Гервазий исчез из писцового ряда. Стол стоял закрытый, короткая ножка покоилась на прежней проповеди, а соседний писец сообщил, что Вороний Затылок ушел молиться о здоровье матери, которая умерла пять зим назад и теперь наконец получила внимание сына.

Лавиния нашла Орсино у менял. Приказчик отца считал серебро Гульельмо, его кривой палец придерживал край чаши, а рядом лежал железный ключ от окованного сундука.

— Отец велел задержать договор, — сказала Лавиния. — Кто велел составить расписку?

Орсино накрыл ключ ладонью. Он ответил, что торговый дом не отвечает за предприимчивость должников, если эта предприимчивость приносит правильный груз на правильный склад.

— Значит, Гульельмо держит подлинник?

— Я не видел никакого подлинника.

— Вы держите его ключ так нежно, что сундук может потребовать брачную грамоту.

Орсино убрал руку. Приказчик сообщил, что сундук стоит под желтым полотнищем, двое слуг не отходят от него, а Гульельмо после победы сожжет лишние бумаги ради порядка в книгах.

Лавиния посмотрела на судебный круг. Раньольф уже мерил палицу, мальчики продавали места на бочках, а герольд велел убрать навоз с середины ограды и получил от хозяина свиней требование платить за удобрение.

— Остановите бой, — сказала Лавиния.

— Тогда придется объяснить, откуда дом Вэллути знает путь документа, — ответил Орсино. — Ваш отец хотел один день. Гульельмо дает ему весь груз.

Лавиния побледнела. Она могла выйти к суду, признать собственный заказ и остановить обряд до скрещения оружия, но вместе с этим назвать Леоне заказчиком кражи, отдать Маттео победу и впервые публично поставить свое слово против дома.

Лавиния выбрала меньшую честность. Она нашла Рину у синего ряда менял за час до рассвета и остановилась так близко, что желтое покрывало коснулось медной серьги.

— Под желтым полотнищем стоит окованный сундук, — сказала Лавиния. — Покупатель не выпускает его из рук. Двойное дно открывается с правой боковой планки; ключ носит приказчик Орсино, но хороший мастер обойдется без него.

Рина перестала считать монеты. Гоблинка посмотрела на жемчужные булавки, на безупречное лицо Лавинии и увидела страх, который та пыталась выдать за презрение к чужой работе.

— Откуда вы знаете?

— Я заказала спрятать договор на один день. Писец решил продать его, а Гульельмо решил купить к документу свидетелей и чужие кости.

— И вы рассказываете это мне, потому что совесть не умеет открывать сундуки?

Лавиния выдержала взгляд. Ее голос стал еще вежливее, а значит, злость уже подошла к самому горлу.

— Я рассказываю, потому что моя ошибка стала глупее, чем я планировала. Если хотите судить меня, принесите сначала пергамент.

— Остановите бой сами.

— Не стану.

Рина оскалила медный зуб. Она назвала Лавинию трусихой без титула, но не потратила на приговор второй фразы: до рассвета оставался час, у сундука стояли двое слуг, а человеческая нравственность снова поручила гоблинке практическую часть.

Наряды начались раньше боя. Ярмарка любила кровь, но еще сильнее любила возможность оценить, в какой ткани человек пришел смотреть на нее.

Изабелла сняла стеганую защиту после последнего урока. Светло-серая шерстяная туника с боковыми клиньями и красной тканой каймой легла поверх белой льняной камизы, волосы закрывал тонкий чепец, а мечевой пояс остался сверху, потому что дворянка уступала обычаю ровно до оружия.

Рина сменила дорожный пояс на чистый, но оставила ржаво-красную верхнюю тунику с медными накладками. Ремни для инструментов шли по бедрам, короткие рукава не мешали кистям, а в подоле скрывались три кармана и один выход из приличного общества.

Лавиния заняла место возле судей. Дымчато-синяя туника оттеняла желтое покрывало, жемчужные булавки блестели у висков, и памятное винно-красное платье осталось в сундуке, словно даже цвет дома Вэллути сегодня требовал алиби.

Изабелла увидела тонкость ее льна. Пальцы женщины на миг коснулись собственной грубой каймы, и зависть мелькнула честно, без попытки выдать ткань за политический вопрос.

Лавиния увидела мечевой пояс Изабеллы. Ее взгляд задержался на том, как свободно дворянка кладет ладонь возле рукояти и не просит у одежды ни разрешения, ни оправдания.

— Хороший лен, — сказала Изабелла. — В нем удобно смотреть, как другие исправляют ваши ошибки.

— Хороший меч, — ответила Лавиния. — В нем удобно считать всякую ошибку чужой.

Рина подошла между ними. Гоблинка осмотрела оба наряда с профессиональной суровостью и подняла край своей туники, где узкий карман держал отмычку возле колена.

— Хорошо сшитое платье должно позволять открыть чужой сундук, не снимая собственного, — сказала Рина.

— В моем платье сундуки открывают слуги, — ответила Лавиния.

— Вот поэтому оно и стоит как три мастерские.

Лавиния поправила желтое покрывало. Наследница посмотрела на судебный круг, не нашла в себе готовности признать кражу перед тремя судьями и ушла к синему ряду до того, как оружие скрестилось.

Герольд позвал бойцов. Маттео вошел в круг в льняной камизе, короткой стеганой куртке и кожаной шапке без железа; щит тянул левую руку, палица казалась слишком легкой для защиты и слишком тяжелой для хорошего утра.

Раньольф вышел с противоположной стороны. Его красная стеганая защита имела заплаты на груди, большой круглый щит закрывал тело от плеча до колена, а на палице стояли зарубки прежних поединков, которые хозяин называл памятью, а плотник — порчей имущества.

Поручители принесли клятвы. Дино Угольный поклялся у белого знамени, что видел задаток, погонщик Сальво подтвердил передачу расписки, а каноник Северино предупредил обоих, что Господь слышит ложь даже при плохой дикции.

Гульельмо внес вторую часть залога. Его окованный сундук стоял под желтым навесом, два слуги держали руки на крышке, а Орсино Кривой Палец уже не носил ключ открыто.

Рина ушла из первого ряда. Гоблинка обогнула шатры менял, купила у мальчика горсть лесных орехов и высыпала их перед свиньей, которая имела сотню с лишним либр любопытства и никакого уважения к частной охране.

Свинья пошла за орехами. Рина бросала по одному, провела животное между ног первого слуги и последний орех метнула под желтый навес, где хозяин держал кувшин молодого вина.

Кувшин упал. Вино разлилось по земле, свинья взвизгнула от счастья, первый слуга схватил ее за ухо, второй попытался спасти сундук от общего движения и получил копытом в голень.

Рина скользнула под заднюю стенку навеса. Низкий рост, ржаво-красная туника и человеческая привычка смотреть поверх гоблина позволили ей оказаться у сундука раньше, чем охрана решила, кому принадлежит свинья.

Судьи поднялись. Герольд прочел правило первого падения, показал веревочную границу и спросил стороны в последний раз, нет ли нового доказательства.

Маттео посмотрел на Рину. Ее место у ограды пустовало, под желтым навесом кричали о вине, но герольд уже опускал белый жезл.

— Доказательств нет, — сказал Гульельмо.

— Есть возражение, — ответил Маттео. — Доказательство ищет дорогу.

Герольд опустил жезл. Палицы скрестились над щитами, дерево стукнуло о дерево, и с этого удара ярмарочный обычай стал сильнее слов до первого падения.

Раньольф пошел вперед. Его первая атака пришла сверху справа, как показывала Изабелла; Маттео поднял щит не к глазам, а к виску, принял удар на скошенный край и все равно почувствовал, как плечо провалилось внутрь сустава.

Толпа закричала. Маттео отступил на полшага, увидел грудь противника, а не палицу, и заметил, что Раньольф уже перенес массу на переднюю ногу ради толчка щитом.

Щит ударил в щит. Маттео ушел вбок, но поздно: край доски зацепил бедро, земля качнулась, одна нога вышла к веревке, и мальчик на бочке немедленно поднял цену мест для следующего падения.

Изабелла сжала кулаки. Женщина не кричала советов, потому что два голоса во время удара делают ученика глупее одного противника.

Раньольф развернулся. Большой щит потянул его корпус, правая пятка описала дугу, и золотая чешуя показала Маттео: центр тяжести прошел вперед, опора догоняла его с запозданием.

Маттео ударил по щиту, а не по человеку. Палица заставила доски подняться, Раньольф закрыл лицо и получил то, чего хотел Маттео, — еще меньше обзора и еще больше веса впереди.

Раньольф рассмеялся. Он решил, что слабый удар выдал страх, шагнул шире и направил палицу к левому плечу.

Маттео не закрыл глаза. Он присел, подставил верхний край щита под чужое предплечье, принял удар скользом и почувствовал, как собственное колено почти касается земли.

Боль прошла по руке. Память Максима показала сорвавшийся контейнер и бесполезную долю секунды, когда масса уже ушла за опору; нынешний Маттео получил эту долю обратно и увидел чужую стойку раньше падения.

Раньольф поднял палицу второй раз. Его левое колено вышло вперед, щит открыл нижнюю часть ноги, а пятка встала в мягкую полосу земли, где утром убрали навоз не до самого основания.

Маттео шагнул внутрь. Он повернул свой щит почти горизонтально, ударил нижним краем не в колено, а под него, и одновременно толкнул плечом верх чужого щита.

Раньольф потерял опору. Тяжелый торс продолжил движение, передняя нога поднялась на доске, задняя поехала по навозу, и весь клятвенный боец Гульельмо сел в коричневую жижу перед ложей судей с достоинством башни, которую внезапно построили дверью вниз.

Герольд ударил жезлом о щит. Первое падение состоялось, бой закончился, а Раньольф еще несколько мгновений пытался убедить землю, что касается ее только по хозяйственной необходимости.

Толпа заревела. Жонглер подбросил четыре ножа, продавец реликвий объявил, что палец мученика помог правому колену Маттео, а хозяин свиней потребовал долю победы за поставленный навоз.

Маттео опустил палицу. Левая рука дрожала, дыхание рвалось, ушиб на боку вспыхнул новой болью, но он стоял обеими ногами внутри веревки и впервые счел это достаточным героизмом.

Рина выскочила из желтого навеса. Гоблинка бежала, прижимала к груди свернутый пергамент, за ней гнались двое слуг, свинья и хозяин пролитого вина, который пока не решил, кто из них платежеспособнее.

— Двойное дно! — крикнула Рина. — Подлинный договор был у Гульельмо!

Герольд поднял жезл. Он не мог отменить уже завершенный бой, зато мог остановить слуг, и двое стражей общего суда встретили погоню копьями без острых наконечников.

Рина положила договор на стол. Красный шнур остался цел, печати Бьянки, Энрико и городского нотариуса не имели повреждений, а на обороте стояла регистрационная насечка Гервазия.

Маттео подошел к судьям. Изабелла поддержала его под локоть только после границы круга, и это прикосновение не выглядело спасением до тех пор, пока он не перенес на нее часть веса.

Арнальдо сравнил бумаги. Подлинник называл рудник Санта-Бруна, тридцать восемь связок, вес при выходе и пять настоящих свидетелей; копия Гульельмо называла жилу Санта-Брида, тридцать девять связок и двух людей, которые в нужный день стояли в осадном лагере.

Каноник Северино осмотрел соскоб. Свежий пергамент блестел, буквы не вошли в старые борозды, а чернила пахли вчерашним дубовым составом, потому что писцы, как и грешники, редко успевали состарить подделку за одну ночь.

— Клятвы ложные, — сказал Северино. — Оба поручителя теряют залог и право свидетельствовать на этой ярмарке.

— Гульельмо Берти задержать за кражу доверенного документа и предъявление подделки, — сказал Арнальдо. — Железо остается за товариществом, поединок подтверждает право ответчика независимо от поздней находки.

Бальца ударил по столу дорожным жезлом. Он добавил, что Дино и Сальво должны покинуть луг до заката без товара, права нанимать погонщиков и денег, которые получили за клятву.

Гульельмо попытался уйти. Его живот первым встретился с краем стола, стража взяла руки, а Орсино Кривой Палец исчез между менялами так искусно, словно дом Вэллути выдавал приказчикам отдельное обучение отступлению.

Гервазия поймали у северных ворот. Писец сменил длинную тунику на плащ паломника, но забыл вынуть из кошеля двенадцать свежих денаро и проповедь, которой подпирал стол; независимая письменность отправилась в суд вместе с собственным предметом мебели.

Раньольф поднялся из навоза. Он отдал Маттео палицу рукоятью вперед, признал падение и потребовал с Гульельмо отдельную плату за испорченную стеганку, потому что клятвенный боец продавал силу, а не репутацию в удобрении.

— Вы знали о подделке? — спросил Маттео.

— Я знал, что он платит, а вы легче, — ответил Раньольф. — Первое оказалось правдой, второе не помогло.

Маттео вернул палицу. Он не стал превращать наемного бойца в друга, но оценил честную границу ремесла, которой не хватило купцу и писцу.

Суд присудил Маттео обе лиры залога истца и возмещение ярмарочного сбора. Отдельный залог ложных свидетелей ушел белому шатру на милостыню, общему суду на содержание стражи и владельцу круга на новый слой песка поверх спорного навоза.

Торговля возобновилась к полудню. Оружейник из Порто-Лунго вернулся, увидел выигранный поединок, подлинные печати и толпу, которая уже считала железо счастливым, после чего согласился на двадцать три с половиной денаро за сотню либр.

Маттео не поднял цену из-за победы. Он потребовал оплату двумя частями, проверку серебра у независимых менял и запись, что покупатель принимает разницу веса до двух частей из ста только после третьего взвешивания.

Оружейник подписал договор. Рина проверила сундук, Изабелла поставила печать Альбано как поручитель происхождения, а Арнальдо заверил два списка, потому что сегодняшняя наука стоила дешевле второго поединка.

Железо ушло к кузницам. Паччо Рыжая Шея поставил грузчиков попарно, велел надеть наплечные подушки и уже без подсказки остановил юношу, который захотел взять две полосы ради быстрого конца смены.

— Плата за целого человека, — сказал Паччо. — Половину тебя покупатель не заказывал.

Маттео услышал собственную фразу в чужом голосе. Он предложил Паччо постоянное место в Сан-Верено, жалованье за неделю, долю за сохранность груза и право останавливать работу без штрафа при плохом канате или настиле.

Паччо почесал рыжую шею. У него имелись жена, две дочери и брат, который считал регулярную плату подозрительной новинкой, но перспектива не искать нового хозяина каждое утро перевесила семейную философию.

— Возьму еще троих, — сказал Паччо. — Людей знаю. Один пьет после работы, второй до работы не успевает, третий трезв, зато спорит с каждым мешком.

— Берите тех, кто слушает сигнал остановки. С остальным договоримся отдельно.

Прибыль легла на маленькие весы менял. После доли рудника, Альбано, дорожных расходов, ярмарочного сбора и оплаты людей осталось достаточно, чтобы купить шесть мулов, две подержанные повозки и не занимать у Леоне ни одного денаро.

Герардо выбирал животных два часа. Он смотрел зубы, копыта, плечи, дыхание и характер, а одного красивого белого мула отверг после того, как тот слишком охотно позволил осмотреть хвост.

— Смирный, — сказал продавец.

— Больной или ворованный, — ответил Герардо. — Здоровый мул без возражений бывает только на фреске, и там его не кормят.

Две повозки стояли у зеленого ряда. Первая имела новую ось и старый кузов, вторая — старую ось и новый кузов, поэтому вместе они составляли одну почти надежную транспортную систему и две отдельные причины для Рины.

Рина залезла под обе. Она постучала по ступицам, вынула три гнилых клина, потребовала скидку в семь денаро и получила пять после того, как показала продавцу жука, жившего внутри заднего бруса на правах прежнего владельца.

Маттео заплатил. Он записал на воске имена шести животных, отличия ушей, цвет пятен, состояние сбруи и массу каждой повозки без груза.

Изабелла наблюдала за описью. Женщина спросила, не собирается ли он дать мулам места за общим столом, если они внесли имущество в товарищество.

— Только совещательный голос, — ответил Маттео. — Решающий они уже имеют на дороге.

Ярмарка закрыла торг к вечерне. Герольд протрубил три раза, навесы начали складывать, торговцы считали деньги, воры считали торговцев, а свиньи доедали все, что обе стороны признали мелочью.

Изабелла нашла Маттео возле весов. Женщина уже знала решение суда и сумму сделки, но увидела прежде всего, что он стоит, держит обеими руками чашу вина и не потерял ни одного видимого зуба.

— Вы не закрыли глаза, — сказала она.

— Один раз хотел. Раньольф занимал слишком много вида.

Изабелла взяла его за ворот. Светло-серая туника с красной каймой качнулась на ветру, мечевой пояс звякнул о стол, и женщина поцеловала Маттео на глазах у желтого ряда, судей, грузчиков и продавца реликвий, который немедленно нашел святого покровителя удачных поединков.

Поцелуй оказался горячим и коротким. Маттео почувствовал ее улыбку, ответил без расчета времени и только после этого увидел через плечо Изабеллы, как Рина перестала улыбаться.

Рина держала подлинный договор. Гоблинка прижала сверток к груди, посмотрела на людей, которые хлопали победителю и даме в красивой тунике, затем повернулась и ушла за торговые шатры без шутки, ругательства и обычного звона инструментов.

Маттео отпустил Изабеллу. Женщина сразу поняла направление его взгляда, но не извинилась за поцелуй и не потребовала остаться.

— Идите, — сказала Изабелла. — Только не лгите ей ради удобства. Я не хочу получить вашу честность за счет ее унижения.

Маттео нашел Рину за навесами менял. Там стояли разобранные столы, пустые бочки и телега с соломой; гоблинка сидела на дышле, резала ногтем сургуч с края договора и смотрела на грязь под сапогами.

— Суд присудил нам две лиры, — сказал Маттео. — Паччо согласился на постоянную работу, а Герардо купил мулов.

— Поздравляю товарищество, — ответила Рина. — Дама целует победителя, люди кричат, гоблинка открывает сундук и уходит через заднюю ткань. Хорошее разделение труда. Даже Бьянка поставила бы печать.

Маттео сел на дышло рядом, но оставил между ними расстояние ладони. Он не прикоснулся к ней, потому что утешение, которое сразу требует тела, слишком похоже на взыскание долга.

— Поцелуй мне понравился, — сказал он. — Я не стану говорить обратное, чтобы тебе было легче одну минуту и хуже после.

Рина подняла лицо. Боль в ее глазах стала яростью, а ярость дала словам привычный острый край.

— Великолепно. Еще скажи, что я тоже полезна. Открываю двери, нахожу бумаги, кусаю по праздникам. Удобная гоблинка при человеческом герое, которого целуют женщины в тонком льне.

— Ты не удобная. Ты сегодня сделала то, без чего я мог выиграть бой и все равно потерять право в следующем суде.

— Но смотрели не на меня.

Маттео кивнул. Он услышал не просьбу о поцелуе, а страх снова остаться существом за дверью, чей труд берут внутрь, а имя оставляют снаружи.

— Да, — сказал Маттео. — Я позволил ярмарке увидеть только бой и поцелуй. Это моя ошибка, и я исправлю ее там, где сделал, а не здесь красивыми словами.

Рина стиснула договор. Пергамент хрустнул, но не порвался; хороший материал пережил писца, купца и ревность, хотя ни один изготовитель не обещал последнего.

— Исключительности не предложишь? — спросила она.

— Нет. Я хочу тебя и Изабеллу. Бьянка мне дорога. Я не вычеркну одну женщину, чтобы доказать другой ее цену.

— Тогда что предложишь?

— Отдельную долю награды за найденный договор, публичное признание твоей работы и право самой сказать суду, как ты его достала. Не долю за близость. Плату и имя за дело.

Рина посмотрела на него долго. Ее плечи опустились на толщину вздоха, но улыбка не вернулась по приказу, и Маттео не стал требовать быстрый мир в обмен на правильные слова.

— Лавинию назовем? — спросила Рина.

— Если ты скажешь, суд спросит, откуда она знала. Это ее ответственность, но свидетельство твое. Решай сама.

Рина соскочила с дышла. Гоблинка сунула договор Маттео, потом сразу забрала обратно и объявила, что человек, который однажды потерял пергамент, не получит второй возможности до нотариального воспитания.

Судьи еще не разошлись. Арнальдо снимал полосатое полотнище, каноник Северино считал ложные залоги, а Бальца спорил с хозяином свиней о том, является ли навоз судебным расходом.

Маттео вышел перед ними вместе с Риной. Люди у рядов остановили сбор шатров, потому что ярмарка всегда охотно задерживала работу ради нового распределения чужих денег.

— Право на железо спасла Рина Меднозубка, — сказал Маттео. — Она нашла подлинный договор в двойном дне сундука Гульельмо, обошла двух слуг и принесла доказательство после начатого боя. Я требую записать ее отдельным участником дела и выдать ей часть присужденного возмещения.

Арнальдо посмотрел на Рину. Консул спросил, как она узнала место документа и имела ли сообщника внутри желтого ряда.

Рина заметила Лавинию у синего навеса. Наследница Вэллути вернулась после решения суда, желтое покрывало закрывало половину лица, но руки у жемчужных булавок не дрожали.

— Я осмотрела людей, которые слишком крепко держали плохой сундук, — сказала Рина. — Один человек подсказал устройство двойного дна. Имя оставлю при себе, пока этот человек не решит исправлять работу раньше опасности.

Арнальдо не получил основания для нового обвинения. Он записал Рину добытчицей доказательства, присудил ей шесть денаро из залога Гульельмо и отдельно два денаро за поврежденные инструменты, которые она немедленно выдумала с такой точностью, что Бальца одобрил счет.

Толпа захлопала гоблинке. Паччо Рыжая Шея поднял договор над головой, Герардо свистнул, а хозяин свиньи потребовал три обола для животного и был включен в книгу как человек с устойчивой надеждой.

Рина не улыбнулась сразу. Она взяла серебро, проверила край каждой монеты зубом и только потом поклонилась судьям так низко, что один из семи ножей выскользнул из ремня и воткнулся в судебный стол.

— Инструмент поврежден, — сказала Рина. — Счет был справедлив.

Бальца расхохотался. Каноник вынул нож из дерева, перекрестил царапину и отказался освящать остальные шесть без отдельной платы.

Лавиния дождалась Рину возле сложенного синего навеса. Она уже сняла желтое покрывало, держала ткань на руке и выглядела моложе без жемчужной рамки вокруг лица, но не безопаснее.

— Вы успели, — сказала Лавиния.

— Я успела после первого удара, — ответила Рина. — До него могли успеть вы.

— Я исправила плохо выполненный заказ.

— Нет. Вы сообщили, где лежит ваша ошибка, а исправляли другие. Это разные ремесла, синьора.

Лавиния приняла удар без улыбки. Она не извинилась, не предложила серебро и не стала превращать признание в красивый поворот; только свернула покрывало слишком узко и ушла к людям отца.

Маттео увидел ее со спины. Он не пошел следом, потому что между умом Лавинии и совестью Лавинии лежал путь, который нельзя пройти вместо нее и особенно нельзя сократить флиртом.

Совет коммуны собрался в судейском шатре после закрытия торга. Консул Арнальдо получил гонца из Сан-Верено, развернул письмо Бьянки и сообщил старшинам, что отсрочка по имперской дани истекает вместе с ярмаркой.

Город просил еще сорок дней. Две старые расписки Вэллути не сходились по весу серебра, третья имела печать чиновника, который умер до названной даты, а книги соляного откупа по-прежнему открывались только тем людям, которые уже знали ответ.

— Коррадо не даст сорока дней из любви к счетам, — сказал Арнальдо. — Но если отправить ему копии расхождений, он может дать время из ненависти к тому, что его обсчитали.

Маттео передал заверенный список железной сделки. Прибыль доказывала, что коммуна не отказывается платить и ищет настоящие деньги, а не мятеж; этого было мало против двухсот сорока лир, но малый факт не становился бесполезным оттого, что рядом стояла большая армия.

Леоне Вэллути сидел в своем ярмарочном доме за две улицы от луга. Дом имел каменный первый этаж, деревянную верхнюю галерею и окно со слюдяными пластинками, которые пропускали свет так скупо, словно тоже служили банку.

Орсино доложил о провале. Приказчик назвал виновными Гервазия, Гульельмо, Раньольфа, свинью и сырой навоз, но не упомянул собственный долг Берти, потому что хорошая отчетность всегда начинает список с отсутствующих.

Лавиния стояла у окна. Дымчато-синяя туника оставалась без пятна, зато желтое покрывало лежало на сундуке смятым, и отец заметил беспорядок раньше ее молчания.

— Ты велела писцу спрятать договор, — сказал Леоне. — Почему он оказался у Рины?

— Потому что писец продал его вашему должнику. Ваш приказчик решил, что к одному дню можно добавить чужое железо и судебный поединок.

Леоне посмотрел на Орсино. Старший консул не повысил голос, и от этого приказчик согнулся ниже, чем перед криком.

— Я велел задержать продажу, — сказал Леоне. — Самовольная жадность отличается от полезной тем, что не умеет вовремя остановиться. Возместишь дому потерянный процент из своего жалованья.

Орсино поклонился. На лице приказчика появилась боль человека, который наконец нашел преступление хуже подделки — личный расход.

Леоне взял перо. Перед ним лежало донесение имперскому викарию Коррадо Серому Плащу, и в первой строке Сан-Верено уже назывался городом, где незаконный совет удерживает дань, препятствует имперскому суду и собирает вооруженных людей под видом торгового товарищества.

Лавиния прочла текст через плечо. Письмо не упоминало, что двести сорок лир собирал дом Вэллути, а четыре последних слова превращали шестерых грузчиков, две повозки и мулов в первые силы открытого мятежа.

— Совет просит сорок дней, — сказала она.

— Совет просит время, потому что еще не понял цену времени, — ответил Леоне. — Коррадо объяснит ее у городских ворот.

Леоне поставил печать. Гонец спрятал письмо под шерстяную тунику, получил свежего коня и выехал на север до полной темноты, пока семь ярмарочных знамен еще виднелись над дорогой.

Маттео в это время сидел за общим столом под красным навесом. Стол сложили из двух дверей на бочках, каштановые лепешки лежали рядом с луком, овечьим сыром и кувшином молодого вина, а новый договор имел уже два заверенных списка и отдельный восковой черновик.

Рина держала первый список. Гоблинка спрятала его в кожаный футляр под ржаво-красной туникой и объявила, что ни один человеческий писец не получит к нему доступ без обыска, на который ему не хватит мужества.

Изабелла держала второй. Женщина отправляла его с Мазо в башню Альбано, а подлинник утром должен был уйти к Бьянке с двумя грузчиками разными дорогами.

— Теперь один договор потерять недостаточно, — сказал Маттео.

— Не беспокойтесь, — ответила Рина. — Люди примут это как вызов и потеряют сразу три.

Паччо привел четырех постоянных грузчиков. Они сели на край стола, получили недельный задаток и знак товарищества — простую медную пластинку с коромыслом, которую Рина успела вырезать между кражей документа и ужином.

Герардо привязал шесть новых мулов у навеса. Серый длинноухий зверь вытянул шею, стащил со стола край светло-серой каймы Изабеллы и немедленно подтвердил, что служба в товариществе началась с покушения на собственность пайщицы.

Изабелла потянула ткань к себе. Мул держал крепко, Рина предложила разрезать спорную часть пополам, а Маттео дал животному каштановую лепешку и тем снова доказал политическую зрелость хлеба.

Рина наконец улыбнулась. Она придвинула Маттео чашу, оставила между ними плечо вместо вчерашней пустоты и показала на синяк у его локтя.

— В следующий раз сундук открываешь ты, — сказала она. — Я буду падать в навоз и получать поцелуи.

— Договорились только насчет сундука.

Изабелла отломила кусок сыра. Женщина положила его Рине на лепешку без торжественного примирения, а гоблинка приняла угощение после короткой проверки, не скрыта ли под ним новая перчатка.

Маттео выпил молодого вина. Напиток оказался кислым, стол шатался, новые работники спорили о ночной смене, шесть мулов уже требовали корм, а две женщины рядом не стали ни проще, ни тише после справедливого суда.

Поросенок герольда уснул под дверью-столешницей. Розовый бок грел сапоги Рины, Изабелла прислонилась плечом к Маттео, и первый заверенный список лежал между чашами, прижатый камнем от ветра и кусочком сыра от человеческой предусмотрительности.

Глава 18. Галера без балласта

Портовый козел съел угол грузовой росписи и тем избавил «Святую Агату» от двух корзин железа. Писец объявил утрату законной, потому что животное принадлежало гавани Порто-Лунго, а гавань, по местному обычаю, ошибалась только за отдельную плату.

Маттео отнял у козла остаток пергамента. Животное посмотрело на него желтыми глазами старшего чиновника, дожевало красную нитку от печати и направилось к мешку с луком, где государственный интерес обещал больше вкуса.

Бьянка стояла на сходне «Святой Агаты». Вдова носила темно-синюю шерстяную тунику поверх тонкой камизы, белое покрывало закрывало волосы от портовой пыли, а на поясе висели ключи, нож и счетная сумка, поэтому возвращение Маттео она встречала сразу как женщина, судовладелица и небольшое судебное учреждение.

— Вы привезли шесть мулов, четыре грузчика и синяк величиной с ярмарочный сбор, — сказала Бьянка. Вдова оглядела его с головы до ног и задержала взгляд на щеке, где след пальца Изабеллы успел побледнеть, но не исчезнуть из политики.

— Еще две повозки, договор с Альбано и прибыль без денег Вэллути, — ответил Маттео. — Синяк достался бесплатно, хотя ярмарка пыталась взять пошлину.

Рина вышла из-за его спины. Гоблинка несла футляр с заверенной копией договора, сумку инструментов и выражение человека, который заранее не доверял ни козлу, ни писцу, ни красивой встрече на сходне.

Бьянка обняла Маттео коротко. Ее ладонь легла ему между лопаток, пальцы сжали дорожную тунику, а затем вдова отпустила его раньше, чем порт получил право назначить цену этому жесту.

Рина получила отдельное объятие. Бьянка коснулась лбом ее медной серьги, выслушала ворчание о человеческой тесноте и только после этого потребовала подлинный договор, имена новых работников и полный счет ярмарки.

— Вот теперь я узнаю любовь, — сказала Рина. Гоблинка вручила футляр, но удержала ремешок до тех пор, пока Бьянка не назвала число копий.

— Три, — ответила Бьянка. — Одна у меня, одна в Альбано, одна у общего суда. Подлинник поедет в Сан-Верено в железном ларце, который вы проверите лично.

Рина отпустила ремень. Гоблинка признала вдову пригодной к дальнейшему общению и сразу полезла под сходню проверять скобу, потому что хорошие чувства не отменяли плохого железа.

«Святая Агата» стояла у каменного мола носом к выходу. Галера была длинной, узкой и низкобортной; один большой косой парус висел на наклонной рее, банки гребцов шли двумя рядами вдоль открытой палубы, а кормовой навес выглядел так, словно плотник обещал капитану дом и вовремя вспомнил только о крыше.

Маттео остановился у борта. Море за молом дышало медленно, зеленая вода поднимала рыбьи чешуйки к солнцу, а запах смолы, мокрой пеньки и соленой древесины вернул ему контейнерный причал прежнего мира так резко, что на миг над мачтой возникла воображаемая стрела крана.

Максим привык видеть судно на экране. Цветные прямоугольники показывали контейнеры, программа считала осадку, остойчивость и допустимый изгиб корпуса, а ошибка появлялась красной строкой раньше, чем человек успевал назначить виноватого.

Маттео видел вместо экрана крышку дубового сундука. Угольные линии на ней изображали банки, воду, балласт и груз, а кормчий Таддео Сухой Ус смотрел на рисунок с уважением, которое мастер обычно испытывает к чужому ремеслу до первого совета.

Таддео носил выцветшую зеленую тунику, кожаную шапку и усы такой длины, что оба боковых рулевых весла могли считать себя младшими родственниками. Кормчий ходил на «Святой Агате» двенадцать лет, пережил два шторма, одну свадьбу хозяйки и семь приказчиков, причем свадьбу вспоминал как худшую погоду.

— Железо покупателя идет только до его пристани, — сказал Таддео. Он ткнул ногтем в носовую часть рисунка. — Потом берем ваше полотно, квасцы, две бочки масла и людей. Камни внизу не трогаем, воду ставим у мачты и кормы.

— Железо уже оплачено после третьего взвешивания, — ответил Маттео. — Если покупатель не примет его у городской пристани, оно не остается на нашем борту для долгого спора.

Оружейник Порто-Лунго принял последние связки до полудня. Его люди сняли железо попарно, Паччо Рыжая Шея следил за плечевыми подушками, а сам покупатель пересчитал полосы три раза и каждый раз находил число, которое делало его немного несчастнее.

Бьянка привела галеру за этой партией не ради пустого рейса. Сан-веренские красильщики заказали на ярмарке квасцы и грубое полотно, две бочки горного масла уже ждали на складе, а шесть новых мулов должны были вернуться сушей с Герардо и повозками, потому что галера не имела ни стойл, ни желания спорить с двенадцатью копытами в качку.

Паччо выбрал морскую дорогу. Старший грузчик заявил, что хочет увидеть, как железная палуба ведет себя без железа, и привел с собой троих новых работников: тощего Лапо, молчаливого Бенци и широкоплечего Сандро, который спорил с каждым мешком, но поднимал только после сигнала.

Рина выбрала море по иной причине. Гоблинка сказала, что на суше уже открыла достаточно человеческих сундуков, а корабельные двери пока не получили от нее справедливой оценки.

Маттео выбрал «Святую Агату» из-за Бьянки. Эту статью он не внес на крышку сундука, хотя вдова прочла ее по тому, как долго его рука задержалась на сходне рядом с ее пальцами.

Команда грузила товар до вечерни. Бочки с маслом легли внизу на деревянные подкладки, квасцы пошли в сухой средний отсек, рулоны полотна подняли выше от трюмной воды, а каждый тяжелый предмет получил клинья, веревочную обвязку и имя человека, который проверит узел после выхода.

Маттео спустился под банки. Тесный проход пах камнем, затхлой водой и старым вином; ряды округлых балластных глыб лежали вдоль киля между низкими деревянными переборками, дубовые поперечины прижимали их сбоку, а клинья заполняли щели, чтобы море не могло начать собственную погрузку.

Золотая чешуя почувствовала массу камней через ладонь на поперечине. Центр тяжести лежал низко и почти по оси, давление равномерно уходило в шпангоуты, а две крайние подпорки возле правого борта держали чуть больше соседних из-за старой кривизны корпуса.

— Эту заменить, — сказал Маттео. Он показал на темную поперечину у третьей банки, где дерево прогнулось на толщину ногтя.

Корабельный плотник Нери Одно Колено ударил по брусу молотком. Звук вышел плотным, трещина не открылась, но Нери согласился поставить новый брус из берегового запаса и оставил старый возле трапа на растопку.

Помощник кормчего Якопо принес клинья. Молодой моряк имел гладкие щеки, быстрые руки и сапоги из слишком хорошей кожи для человека, который получал жалованье морской водой и луком.

— Новую поперечину сам поставлю, — сказал Якопо. Он улыбнулся Нери и поднял брус на плечо. — Старик бережет колено для погоды, а я пока могу согнуть оба.

Нери отдал молоток. Плотник проследил, как Якопо посадил клинья, проверил ударом каждый конец и поставил на дереве мелом знак в форме рыбьего хвоста.

Маттео коснулся нового бруса. Дуб держал, волокна не имели пустоты, камни не давили сверх обычного; контроль закончился без чуда, и потому казался надежнее многих торжественных клятв.

Бьянка записала осмотр. Вдова поставила возле строки собственную насечку, велела Таддео повторить проверку на рассвете и закрыла трюмный люк веревочной печатью, которую вся команда могла увидеть и любой вор мог перерезать только вместе с доказательством.

Вечер собрал моряков у портовой харчевни. Таддео ушел получать погодное слово у рыбаков, Нери пошел к банщику греть колено, а гребцы истратили первое жалованье на молодое вино с той предусмотрительностью, какую люди редко проявляли к воде.

Якопо остался на галере. Помощник объяснил вахту усталостью после погрузки и получил от Бьянки право не идти в харчевню, потому что отказ от бесплатной выпивки всегда выглядел нравственным подвигом.

Двое портовых рабочих пришли после темноты. Один нес корзину запасной пакли, второй катил маленький бочонок смолы; на плече у обоих висели медные знаки гавани, а бумага с печатью оружейника велела осмотреть швы после тяжелого железа.

Якопо снял веревочную печать целиком. Он вытащил колышек, не разрезал узел и отложил петлю на доску, где свидетельство честности сохранило превосходную форму и временно лишилось назначения.

Рабочие спустились к балласту. Первый вынул клинья из двух правых рядов и положил их рядом так аккуратно, будто собирался вернуть после кораблекрушения; второй снял новый дубовый брус и подал наверх заранее подпиленную поперечину, которую принес под слоем пакли.

Пила оставила надрез с нижней стороны. Темная сажа закрыла светлое дерево, концы вошли в прежние гнезда, а Якопо посадил клинья только у краев, чтобы брус выдержал тихую гавань и сломался тогда, когда море станет свидетелем без права дать показания.

Первый рабочий получил шесть денаро. Второй получил четыре и обещание снять долг за погребение брата, а Якопо спрятал под камизой маленькую костяную бирку дома Вэллути, которая стоила ему место кормчего на другом судне, если нынешнее не вернется.

Ночь скрыла людей за рыбным складом. Галера осталась у мола с целой печатью, ровной палубой и новым скрипом под третьей банкой, который ветер сразу присвоил общей музыке гавани.

Рассвет принес слабый восточный ветер. Рыбаки увидели белую полосу над морем, Таддео назвал ее обычным туманом после холодной ночи, а портовый священник окропил нос галеры водой, чья цена в счете оказалась выше качества.

Бьянка проверила печать. Петля сидела на месте, узел нес ее насечку, а люк открылся только после того, как вдова сама вынула колышек.

Таддео спустился вниз с лампой. Кормчий постучал по доступным поперечинам, увидел мел рыбьего хвоста на замененном брусе и не полез под банки, потому что утренний прилив уже поворачивал, портовые сборщики считали время, а целая печать умела усыпить даже опытный глаз.

«Святая Агата» вышла из гавани на веслах. Двадцать четыре гребца сидели по двое на банке, кожаные петли держали руки на длинных рукоятях, старшина отбивал ритм деревянным молотком, а низкий борт проходил так близко к воде, что каждая волна могла заглянуть внутрь без приглашения.

Косой парус подняли за молом. Матросы потянули фал, длинная рея пошла вверх по мачте, парус цвета старой кости принял ветер, и весла одно за другим легли на опоры, оставив море работать вместо двадцати четырех спин.

Два боковых рулевых весла смотрели с кормы, как длинные темные плавники. Таддео держал левое, Якопо — правое, а узкий навес над ними защищал кормовую скамью от солнца, дождя и очень небольшого количества совести.

Маттео сел на крышку сундука. Угольный план палубы лежал под его коленом: нос, мачта, банки, вода, масло, квасцы, кормовой навес, два рулевых весла и стрелки перемещения на случай крена.

Рина заглянула через плечо. Гоблинка повернула рисунок боком, потом вверх ногами и объявила, что человеческий корабль на дощечке похож на вскрытую рыбу, которой забыли пририсовать способ не тонуть.

— Способ вот здесь, — сказал Маттео. Он указал на балласт, воду и низкий центр тяжести. — Камни внизу удерживают судно от желания лечь парусом на море.

— Значит, мы везем камни, чтобы не утонуть оттого, что везем людей?

— Примерно так.

Рина покачала головой. Гоблинка признала морскую торговлю ремеслом, где половина прибыли уходит на доставку бесполезного камня туда, откуда его потом привозят обратно.

Бьянка принесла завтрак. На деревянном блюде лежали твердые корабельные хлебцы, две луковицы, оливки и соленая скумбрия; маленький котел держал бобовый отвар, который выглядел скромно, зато пах чесноком и не пытался сбежать с палубы.

Маттео ударил сухарем о край сундука. Хлеб ответил как дощечка, не оставил крошек и сохранил полную уверенность в своей правоте.

— Его пекли дважды, — сказала Бьянка. Вдова налила в миску разбавленное вино и опустила туда хлебец. — Первый раз ради хлеба, второй ради того, чтобы море не съело его раньше команды.

Сухарь набух медленно. Он почти не пах, влага покинула его вместе с честолюбием, зато плесени досталось меньше пищи; моряки называли такие хлебцы просто дважды печенными и ценили не вкус, а способность дождаться берега.

Маттео вспомнил сладкое печенье из прозрачного пакета. Там слово, рожденное из этой суровой технологии, обещало сахар, кофе и сухую кухню; здесь предок будущего лакомства требовал воды, вина, крепких зубов и лука, который примирял человека с историей.

Паччо размочил хлеб в бобовом отваре. Старший грузчик положил сверху оливку, кусок рыбы и заявил, что всякая доска становится пищей, если достаточно долго держать ее рядом с голодным человеком.

Рина откусила сухарь без воды. Хлеб не сломался, медный зуб звякнул, а гоблинка после короткой борьбы объявила, что вещь годится для дверного клина и потому имеет право находиться в ее сумке.

Бьянка очистила луковицу. Вдова разделила ее на четыре части, одну отдала Маттео, другую Рине, третью съела сама, а четвертую завернула для вечера с привычкой хозяйки, которая могла накопить капитал даже из запаха.

Море оставалось спокойным до полудня. Берег шел слева серо-зеленой полосой, холмы поднимали каменные башни и виноградники, рыбацкие лодки держались ближе к суше, а «Святая Агата» резала короткую волну острым носом.

Маттео чувствовал себя хорошо ровно до тех пор, пока горизонт не начал медленно поднимать правый край. Желудок сначала выразил частное недовольство, затем созвал весь организм на открытое собрание и потребовал немедленно вернуть завтрак морю.

Маттео добрался до подветренного борта. Первый приступ лишил его бобов, второй — достоинства, третий доказал, что человеческое тело способно продолжать опись даже после исчезновения товара.

Таддео не обернулся. Кормчий сообщил, что море принимает дорожную пошлину со всякого нового хозяина доли и не выдает расписок.

Рина держала Маттео за пояс. Гоблинка не смеялась первые два приступа, потому что падение за борт испортило бы шутку, зато на третьем предложила взвесить его до и после плавания для честного учета потерь.

— Если умру, — сказал Маттео, — мою долю получит тот, кто выбросит этот хлеб.

— Тогда живи, — ответила Бьянка. Вдова подала ему воду для полоскания и вытерла рот грубым льном. — Судно не переживет такого спора о наследстве.

Морская болезнь не сделала Маттео бледным романтическим страдальцем. Она покрыла его холодным потом, заставила сидеть возле ведра, отняла интерес к Бьянкиным губам на целых полчаса и тем доказала силу, которой прежде не обладали ни наемники, ни судьи.

Память Максима принесла таблетки от укачивания. Маленькая белая вещь лежала когда-то в аптечке служебной машины рядом с пластырем и инструкцией, которую никто не читал; сейчас за одну такую таблетку Маттео отдал бы ярмарочную лиру и не потребовал третьего взвешивания.

Бьянка дала ему кислое яблоко. Маттео жевал медленно, смотрел на горизонт и дышал по счету, а Рина села рядом спиной к мачте, чтобы удерживать его сапог своим коленом без лишней нежности на глазах команды.

Ветер окреп после полудня. Таддео велел взять один риф на парусе, матросы спустили рею на несколько локтей, подвязали нижнюю часть полотна и снова подняли снасть, пока галера шла под косым углом к волне.

Маттео поднялся на ноги. Слабость осталась в коленях, но горизонт вернул законное положение, и он прошел от носа к корме, проверил бочки воды, узлы на полотне и крышку люка.

Бьянка наблюдала за ним у мачты. Вдова не мешала проверке, только держала ладонь на поручне и время от времени касалась другой рукой маленького ножа у пояса, словно разговор, который она откладывала, уже имел острие.

— Изабелла научила вас падать? — спросила Бьянка. Голос звучал ровно, но взгляд остановился на синяке под стеганой курткой.

— Она научила не закрывать глаза перед ударом.

— Полезный урок. Особенно для человека, который собирается вернуться домой с чужим пальцем на щеке.

Маттео не нашел удобного ответа. Прежний Максим предложил бы дождаться берега, закончить рейс и выбрать спокойное время, но спокойное время в его прошлой жизни всегда приходило после того, как другой человек переставал ждать.

— Я расскажу все, — сказал Маттео. — Не здесь, не между веслами и не половиной фразы.

— Хорошо, — ответила Бьянка. — Море большое. Каюта маленькая. Одно из них не даст вам убежать.

Туман пришел перед вечерней тенью. Белая стена закрыла берег, парус потускнел, вода стала свинцовой, а звук каждого весла начал возвращаться с пустоты так, словно рядом шел невидимый корабль.

Таддео велел убрать еще часть паруса. Галера замедлилась, носовые матросы выставили вперед длинные шесты без надежды достать дно, а человек на носу звонил в малый колокол через равные промежутки.

Маттео стоял у мачты. Золотая чешуя чувствовала близкие массы: бочки, камни внизу, людей на банках, тяжелую рею над палубой; общий центр тяжести судна лежал там, где его оставил утренний план.

Первая сильная волна пришла с правого борта. Галера поднялась, низкий корпус качнулся влево, затем вернулся через середину и ударил правым боком о следующую воду.

Поперечина треснула под третьей банкой. Звук оказался коротким, сухим и слишком знакомым человеку, который всю жизнь слушал, как груз предупреждает о будущем падении.

Камни двинулись разом. Два ряда балласта вышли из гнезд, покатились к правому борту, ударили в шпангоуты, а палуба ушла под ногами так резко, что миски, ведра и один гребец собрались у одного борта без приказа.

«Святая Агата» легла на правый бок. Вода поднялась к отверстиям весел, косой парус натянул снасти, как огромная рука, и еще один порыв мог опустить край палубы ниже волны.

Таддео закричал снять парус. Матрос у фала схватил канат, но люди уже скользили к правому борту, банки мешали проходу, а Якопо у рулевого весла первым бросил рукоять и прыгнул к середине.

Маттео почувствовал смещение всей массой чешуи. Центр тяжести ушел вправо и чуть вверх, камни продолжали давить на борт, две кормовые бочки воды добавляли крен, а тяжелая рея тянула вершину мачты туда же.

— Фал травить, не рубить! — крикнул Маттео. Он схватил ближайшего гребца за плечо и направил к канату. — Четверо к парусу, остальные остаются на местах!

Бьянка подхватила приказ. Вдова велела левому ряду гребцов перейти к своему борту по одному, а правому — не вставать всем сразу; ее голос прошел над шумом без крика и заставил людей вспомнить, чье судно тонет вместе с их жалованьем.

Рея опустилась. Парус потерял ветер, ткань захлопала над водой, крен уменьшился на малую долю, но балласт снова ударил справа при обратной качке.

Маттео открыл люк. Из темноты поднялись каменная пыль, запах сырого дуба и лицо Нери, который уже полз к сломанной поперечине с молотком в зубах.

— Брус подпилен снизу! — крикнул плотник. Он показал светлый срез между черными краями. — Клиньев нет в двух рядах!

— Сначала удержать камни, потом искать святого покровителя пилы, — ответил Маттео. — Запасные весла вниз, обрезки к борту, веревки через банки!

Паччо повел грузчиков к кормовым бочкам. Четверо мужчин выбрали левую бочку воды из гнезда, подложили круглые жерди и покатили ее поперек наклонной палубы, пока Рина фиксировала путь клиньями после каждой ладони.

— Не открывать бочку! — крикнул Маттео. — Вода нужна нам внутри дерева, а не под ногами!

Сандро хотел толкнуть сильнее. Паччо ударил его по руке, напомнил, что бочка весит больше спорщика и не обязана уважать добрые намерения; люди сдвинули ее к левому борту без разгона.

Вторая бочка пошла следом. Маттео чувствовал, как центр тяжести возвращается к середине, но свободные камни внизу продолжали перекатываться на каждой волне и могли проломить обшивку изнутри.

Нери спустил два запасных весла в трюм. Плотник обрубил лопасти, положил крепкие древки поперек рядов и вбил между ними короткие клинья, а Паччо с Бенци стянули всю решетку пеньковой веревкой через верхние балки.

Маттео лег у люка животом. Левая ладонь коснулась натянутой обвязки, чешуя показала давление камней на новый упор и одну точку у правого шпангоута, где дерево уже принимало больше, чем соседние ребра.

— Нижний клин ближе к носу! — сказал Маттео. — Не в середину, там раздавите доску. Еще ладонь вперед, под целый шпангоут.

Нери переставил клин. Давление ушло в ребро корпуса, древко весла застонало, но не сломалось; камни получили временную клетку, а крен остановился на опасном, однако уже не смертельном угле.

Таддео вернул людей к рулевым веслам. Кормчий схватил левую рукоять, позвал Якопо на правую и увидел пустое место под навесом.

Якопо стоял у носа. Помощник пробирался между банками к малой лодке, держал под камизой сверток и смотрел не на крен, а в туман справа.

Рина увидела его первой. Гоблинка бросила короткий конец, петля захлестнула сапог Якопо, и помощник упал на банку лицом с таким звуком, словно море само поставило печать на подозрении.

— К рулю, морская крыса! — крикнул Таддео.

Якопо выхватил нож. Молодой моряк перерезал петлю, толкнул Лапо к борту и рванулся дальше, но Бьянка встретила его рукоятью собственного ножа под ухом.

Помощник рухнул на колени. Из-под камизы выпала костяная бирка с башней над тремя волнами, а Нери внизу закричал, что сажа на подпиле еще пачкает палец.

Бьянка подняла бирку. Ее лицо стало спокойным до жестокости, и Якопо сразу понял, что море могло предложить более короткий суд.

— Связать, — сказала Бьянка. — Допрос будет после того, как у нас останется корабль.

Туман ответил свистом. Первая зажигательная стрела прошла над носом, ударила в сложенный парус и рассыпала горящую паклю по мокрой ткани.

Вторая стрела вонзилась в бочку масла. Железный наконечник не пробил толстую клепку, зато огонь взялся за веревочную сеть, и гребцы возле мачты шарахнулись к левому борту.

Маттео увидел темный нос в тумане. Узкая саэтта вышла справа почти поперек курса, ее один косой парус стоял темным треугольником, два ряда быстрых весел били воду, а носовой помост нес арбалетчиков и людей с крючьями.

Пираты выбрали момент слишком точно. Они знали курс, туман, время после полудня и тот борт, к которому должен был уйти балласт; случайность имела прекрасную разведку и плохую печать.

Маттео схватил угольную дощечку. Электронная схема прежнего судна вспыхнула в памяти с аварийными зонами, номерами палуб, списками команды и красными значками огнетушителей; здесь крышка сундука уже лежала на боку, уголь размазался, а огнетушителем служили ведро, шерсть и человек, который не убежал.

— Палубу делим на три участка! — крикнул Маттео. Он показал рукой от носа к корме. — Паччо держит нос и сеть, Нери — середину и огонь, Таддео — корму и управление. Каждый слушает своего, не бежит на чужой крик!

Бьянка подняла голос следом. Вдова велела гребцам левого ряда стать пожарной цепью, правому ряду держать весла и отталкивать борт врага, а четырем арбалетчикам товарищества бить не по толпе, а по людям у рулевых весел саэтты.

Разность приказов исчезла. Люди получили место, задачу и ближайшего старшего; страх не ушел, зато перестал распоряжаться всей палубой сразу.

Нери накрыл горящий парус мокрым шерстяным плащом. Двое гребцов передали воду от открытой бочки малыми ведрами, третий затоптал упавшую паклю деревянной подошвой, а четвертый попытался вылить целый сосуд на один угол и получил от плотника совет не топить свое судно ради победы над искрой.

Арбалетчики выстрелили с колена. Первый болт ушел в туман, второй ударил в щит, третий попал в древко правого рулевого весла саэтты и заставил кормчего отдернуть руки.

Таддео развернул «Святую Агату» носом чуть влево. Левое рулевое весло вошло глубже, правое принял моряк вместо связанного Якопо, а полуснятый парус дал галере ровно столько хода, чтобы не стоять неподвижной мишенью.

Саэтта подошла борт к борту. Пиратские крючья полетели через воду, два зацепили планшир «Святой Агаты», третий поймал банку, а люди на вражеском носу потянули канаты и начали сводить низкие корпуса.

Рина перерубила первый конец топориком. Второй канат оказался толще, натяжение прижало его к борту, и гоблинка вместо красивого удара вставила под пряди железный крюк, повернула обеими руками и заставила волокна лопнуть по одному.

Паччо поднял грузовую сеть. Грузчики растянули ее между мачтой и носовой стойкой, привязали нижний край к двум банкам и спрятались за плетением от болтов; сеть ждала не рыбу, а людей, которые привыкли прыгать на свободную палубу.

Бьянка сбросила темно-синий верхний плащ. Под платьем показалась короткая стеганая защита без рукавов, которую вдова надела еще в гавани и не сочла нужным показывать ни Маттео, ни погоде.

— Вы ждали пиратов? — спросил Маттео. Он увидел в ее руке короткое копье с широким наконечником.

— Я ждала ваше управление судном, — ответила Бьянка. — Пираты просто оказались скромнее.

Первый абордажный мост поднялся на носу саэтты. Две длинные доски держались на поперечных планках, железные зубья торчали на дальнем конце, а два крючных каната тянули мост вперед и не давали волне сбросить его между бортами.

Мост упал на «Святую Агату». Зубья вошли в планшир, три пирата сразу побежали по доскам, щиты закрыли головы, а четвертый нес глиняный горшок с огнем и уверенностью человека, который еще не видел грузовую сеть.

Паччо отпустил верхний конец. Сеть упала поперек моста, накрыла первых двоих, третий запутался ногой и получил древком от Сандро в грудь, а горшок полетел вниз между судами и вспыхнул на воде коротким дорогим пятном.

Пираты рубили сеть. Железные ножи проходили через пеньку, люди сзади давили вперед, а мост уже держал слишком много тел и прыгал между бортами на каждой волне.

Маттео увидел носовой якорь. Тяжелая железная лапа висела с левого борта «Святой Агаты» на толстом конце, удерживалась деревянным стопором и служила сейчас бесполезным грузом на высокой стороне.

— Якорь за борт на два локтя! — крикнул Маттео. — Конец не отдавать!

Нери выбил стопор. Якорь рухнул, канат рванулся через деревянную направляющую и натянулся под собственным весом, а двое моряков обнесли свободную часть вокруг носового битенга.

Маттео схватил запасную железную скобу. Он соединил натянутый якорный конец с левым крючным канатом моста, продел сквозь обе петли железный палец и забил чеку рукоятью ножа.

Связь замкнулась физически. Якорь висел на одном конце системы, мост держался на другом, между ними шли пенька, скоба и натянутые канаты; вес не мог исчезнуть, зато золотая чешуя уже видела путь от железной лапы к деревянным доскам.

Рина поняла замысел. Гоблинка навалилась на скобу рядом, прижала ее к планширю и крикнула, что крепление моста сидит на одном плохом болте у вражеского носа.

Маттео положил левую ладонь на железо. Чешуя вспыхнула болью, показала массу якоря, натяжение обоих концов и мост, который уже прогнулся под пиратами.

— Все от борта! — крикнул Маттео.

Паччо оттащил Сандро за ворот. Бьянка шагнула назад, Рина осталась у скобы до последнего мгновения и получила от Маттео толчок плечом, который спас ее пальцы ценой будущего объяснения.

Маттео перенес тяжесть. Якорь стал легче не более чем на три удара сердца, а мост принял на себя ту часть его веса, которую обожженная ладонь сумела протолкнуть через натянутую систему.

Доски застонали. Крепежный болт на саэтте получил чужие либры поверх людей, волны и рывка двух корпусов, вышел из гнезда вместе с куском борта, а мост резко провалился левым краем.

Пираты упали между судами. Сеть, щиты и люди смешались в узком черном промежутке, весла ударили по воде, один человек успел схватиться за планшир «Святой Агаты», а остальные исчезли в пене с криком, который море приняло без квитанции.

Перенос закончился. Якорь снова потянул вниз всей массой, канат обжег скобу, железный палец вылетел, а Маттео упал на колено и прижал левую руку к груди.

Боль прошла от ладони к плечу. Кожа под повязкой горела, мышцы предплечья свело, и на один страшный миг золотая чешуя потянула его вслед за якорным концом к воде.

Бьянка перерубила соединительную петлю. Канат ушел за борт, якорь повис свободно, а Рина схватила Маттео за пояс и оттащила от планширя с такой силой, что ремень треснул на старой дырке.

— Руки оставляй при себе! — крикнула Рина. Ее лицо стало серым от страха, медный зуб блеснул без улыбки. — Особенно ту, которая считает себя умнее хозяина!

Саэтта потеряла мост и правое рулевое весло. Ее нос отвернуло волной, гребцы сбились, а арбалетчики на «Святой Агате» послали два болта в левую рулевую рукоять и одного человека, который пытался поднять запасной крюк.

Таддео велел грести. Правый ряд «Святой Агаты» дал короткий толчок назад, левый — вперед, галера повернулась вокруг собственной середины и ударила носом в бок саэтты ниже ее помоста.

Удар не проломил обшивку. Он сорвал три весла, сбил пиратского капитана с ног и прижал вражеский борт к грузовой сети, которая теперь висела между судами как очень сердитое кружево.

Бьянка пошла первой к носу. Темно-синее платье путалось у колен, поэтому вдова подхватила подол за пояс, выставила стеганую защиту навстречу ножу и ударила коротким копьем в щит, а не в горло человека.

Паччо с грузчиками пошел за ней. Люди не прыгали на чужую палубу по одному: двое держали доску, двое прикрывали щитами, Рина закрепила запасной сходень двумя концами, и только после этого группа перешла на саэтту.

Маттео поднялся вопреки руке. Он не взял меч, потому что пальцы не держали рукоять, а остался на «Святой Агате», считал людей у бортов и направлял воду туда, где новая огненная стрела зажгла край кормового навеса.

Нери сбил пламя мокрой шерстью. Лапо передавал ведра, Бенци следил за люком, Сандро держал древком трех пленных в сети и впервые не спорил с предметами, поскольку предметы уже имели ножи.

Пиратский капитан поднялся у мачты саэтты. Низкий мужчина в красной стеганке держал короткий меч, на шее носил серебряный свисток, а над левой бровью кровь текла так густо, что половина мира уже принадлежала его правому глазу.

— Назад или сожгу оба судна! — крикнул капитан. Он поднял глиняный сосуд с фитилем.

Бьянка остановила копье. Вдова посмотрела на сосуд, на разлитое масло у ног капитана и ответила голосом счетовода, который обнаружил чужую ошибку раньше подписи.

— Подожжете — умрете первым, — сказала Бьянка. — Сдадитесь — получите суд, лекаря и возможность дорого назвать нанимателя.

Капитан засмеялся. Смех вышел слабее угрозы, а Таддео с «Святой Агаты» крикнул, что оба рулевых весла саэтты сломаны, парусный фал перебит и ветер несет судно к каменной косе.

Пираты посмотрели на корму. Море за туманом глухо билось о невидимый берег, гребной строй распался, половина весел плавала, а «Святая Агата» держала их борт сходнем и крючьями.

Капитан бросил сосуд в бочку с водой. Фитиль зашипел, меч лег на палубу, а вслед за ним упали ножи людей, которые еще минуту назад готовы были умереть при условии, что счет предъявят кому-нибудь другому.

Бой кончился не тишиной. Раненые кричали, вода плескалась в трюме, Нери ругал сломанный брус, пленные в сети требовали развязать ноги, а Таддео велел всем гребцам вернуться на места так громко, словно обычный порядок можно было прибить к палубе голосом.

Маттео пересчитал своих. Один моряк получил болт в плечо, двое обожгли руки, Паччо рассек лоб, Лапо вывихнул палец, а трое пиратов не поднялись из воды между бортами; остальные держались за обломки или были вытащены концами.

Бьянка велела спасать врагов. Вдова не назвала это милосердием: живой пират имел имя, показания и долю выкупа, а мертвый только портил воду и совесть тем, у кого она еще оставалась.

Рина бросила конец человеку за бортом. Пират схватился обеими руками, гоблинка уперлась сапогами в банку и вытащила его к сходню, после чего потребовала не кусаться, потому что эта должность на судне уже занята.

Туман редел к сумеркам. Два поврежденных судна связали бортами, саэтте поставили запасное рулевое весло из длинной лопасти, «Святой Агате» окончательно закрепили балласт обрубками и веревками, а парус подняли лишь наполовину.

Нери принес сломанную поперечину. Плотник положил ее на палубу срезом вверх, провел ножом по ровной борозде и показал темную сажу, которая скрывала свежий подпил.

— Этот брус не тот, что я ставил, — сказал Нери. — Мой дуб был без сучка у левого конца. Здесь сучок есть, подпил есть, а моей работы нет.

Таддео поднял Якопо за ворот. Помощник кормчего уже пришел в себя, руки ему связали за спиной, хорошая кожа сапог покрылась рвотой Маттео и наконец соответствовала жалованью.

— Кто вошел ночью? — спросил Таддео. Усы дрожали от ярости отдельно от лица.

Якопо молчал. Золотая чешуя обнаружила маленький железный предмет в его правом сапоге.

Рина сняла сапог. Внутри лежала тонкая пилка длиной с ладонь, зубья еще держали дубовую пыль, а на рукояти стояла метка портового мастера, который сдавал инструменты рабочим по жетонам.

Бьянка положила рядом костяную бирку Вэллути. Вдова не угрожала и не повышала голос, зато перечислила имена утонувших пиратов, цену повреждения, право судовладельца требовать возмещение и обычай Порто-Лунго вешать портового изменника над отливом до следующей воды.

— Паоло и Сильвестро, — сказал Якопо. Молодой моряк закрыл глаза. — Рабочие оружейной пристани. Один принес брус. Другой вынул клинья. Мне обещали место кормчего на соляной галере и списать долг матери.

— Кто обещал? — спросила Бьянка.

— Орсино Кривой Палец. Он сказал, пираты возьмут товар, людей высадят у берега, а судно вернут под другим именем.

Таддео ударил помощника. Кулак пришелся в рот, Якопо повалился на бок, а Бьянка остановила второй удар древком копья.

— Он нужен говорящим, — сказала вдова. — Мертвым Орсино управляет лучше нас.

Пиратский капитан назвался Пьетро Кальво. Он признал, что получил половину платы от посредника в Порто-Лунго, знал сигнал белым покрывалом с кормы и должен был подойти после первого крена; имени Вэллути в договоре не стояло, потому что даже пиратская расписка берегла приличия богатого дома.

Маттео сел у мачты. Боль в ладони стала тупой, морская болезнь вернулась вместе с запахом крови, горелой пакли и трюмной воды, но он заставил себя записать время, место, роли людей и последовательность отказов.

Память Максима знала разбор аварии. Сначала сохраняли место, брали объяснения отдельно, фотографировали узлы, выгружали данные регистратора; здесь местом служил качающийся трюм, фотографией — рисунок Нери, а регистратором оказался предатель в одном сапоге.

— Поперечину, клинья, пилку и бирку сложить в отдельный ящик, — сказал Маттео. — Три печати: Бьянки, Таддео и моя. Якопо и капитан дают показания порознь. Паоло и Сильвестро могут исчезнуть до ночи, поэтому в порт отправим быструю лодку сейчас.

Бьянка кивнула. Вдова передала приказ двум целым гребцам, дала им малую лодку саэтты, письмо капитану гавани и по два денаро за скорость, которая не требует переворачивать лодку.

Ночь застала суда в маленькой бухте под известняковым мысом. Таддео не рискнул идти через туман с поврежденным балластом, опустил якоря обоих судов на песчаное дно и выставил двойную вахту у пленных.

Команда ела поздно. Корабельные хлебцы размочили в горячем бобовом отваре, сверху положили лук, оливки и полоски соленой рыбы, а раненым досталось больше воды и меньше вина вопреки их медицинским убеждениям.

Маттео не мог смотреть на еду. Желудок помнил качку, ладонь горела, одежда пахла дымом, и прежний мир внезапно собрал перед ним горячий душ, чистую рубашку, белую таблетку от боли и кровать, которая не двигалась вместе с луной.

Рина поставила миску возле его колена. Гоблинка размяла хлеб ложкой до каши, вытащила рыбьи кости и заявила, что герой без ужина утром превращается в обычного должника, только более капризного.

Маттео съел три ложки. Бобовый отвар имел вкус чеснока, вина и мокрой доски, зато остался внутри; четвертая ложка уже показалась пищей, пятая вернула человеку право замечать окружающих.

Бьянка подошла после смены вахты. Вдова успела вымыть лицо малой чашей воды, сменила разорванное покрывало и снова опустила темно-синий подол из-за пояса, но на стеганой защите оставались два пореза и темное пятно чужой крови.

— В капитанскую каюту, — сказала Бьянка. Она посмотрела на Маттео и вынула из сумки ключ. — Сейчас.

Рина подняла бровь. Гоблинка спросила, требуется ли мастер замков, свидетель или человек с ведром, но Бьянка ответила, что дверь уже проверена, а ведро Маттео использовал днем сверх всякой меры.

Капитанская каюта занимала пространство под кормовым навесом. Внутри помещались узкая постель, сундук с картами, складной стол, масляная лампа и два человека, если один из них соглашался временно не иметь локтей.

Бьянка вошла следом. Дверь закрылась, ключ повернулся в наружном замке изнутри, и море за тонкой стеной стало единственным свидетелем, которого нельзя было подкупить, зато можно было укачать.

Маттео сел на край сундука. Каюта качнулась едва заметно, лампа бросила желтый свет на лицо Бьянки, а между ними встали Изабелла, Рина, одна ярмарка и все удобные пропуски, которые прежний Максим когда-то называл подходящим временем для разговора.

— Начинайте с горного посланника, — сказала Бьянка. Вдова осталась у двери, скрестила руки и не дала ему ни гнева, ни ласки, за которые можно было бы зацепиться вместо правды.

Маттео начал с Изабеллы у северных ворот. Он рассказал о первой драке, совместной дороге, ночлеге в госпиции, пустой цистерне, осаде, предложении остаться в Альбано и своем отказе обещать исключительность.

Бьянка слушала молча. Только пальцы один раз сжали край стеганки, когда Маттео дошел до башенной площадки и условий Изабеллы.

— Поцелуй был один на дороге, один после крепости и один на ярмарке, — сказал Маттео. Он не стал уменьшать счет. — Последний мне понравился. Я хотел его и ответил.

— Последний видела вся ярмарка, — ответила Бьянка. — Сан-Верено узнает о нем раньше, чем о цене железа.

— Поэтому вы должны были услышать раньше слуха. Я не сделал этого.

Бьянка подошла к столу. Вдова поставила лампу ровнее, хотя та и без помощи стояла прямо, затем спросила о перчатках, доле Альбано и праве Изабеллы приезжать к общему столу.

Маттео рассказал и это. Он назвал условия без красивого сокращения: никакой тайной любовницы, никакого расписания женщин по дням, право требовать времени и право услышать отказ, отдельные деньги за железо, отдельное решение о близости.

— Теперь Рина, — сказала Бьянка. Голос остался сухим, но вдова села на постель, потому что стоять рядом с полной правдой оказалось тяжелее.

Маттео рассказал о поцелуе Рины, о собственном желании, о ночи с испытанием кровати, которую прервал арбалетный болт, и о ярмарочном разговоре за шатрами. Он признал, что гоблинка боится остаться полезными руками при чужой красивой истории, а он сам дал толпе увидеть бой и поцелуй, но не ее работу.

— Вы хотите ее? — спросила Бьянка.

— Да.

— Изабеллу?

— Да.

Бьянка посмотрела ему в лицо. Вопрос о себе остался между ними без слов и от этого стал опаснее двух названных имен.

— Вас я хочу не меньше, — сказал Маттео. — И именно поэтому не стану предлагать ложь, которая даст вам спокойную ночь и отнимет право выбрать завтра.

Бьянка рассмеялась один раз. Смех не имел веселья, зато выпустил часть ярости, которая уже искала в тесной каюте предмет подешевле лампы.

— Вы великолепно научились говорить неприятное, — сказала она. — Еще месяц, и вас пригласят собирать налоги.

— Я не прошу принять это как готовый порядок.

— А что вы просите?

Маттео опустил левую руку. Повязка потемнела от ожога, пальцы дрожали после переноса тяжести, и он увидел, как взгляд Бьянки сразу ушел к ране, хотя гнев еще не закончил речь.

— Право не решать за вас, — сказал Маттео. — Я хочу быть с вами. Я хочу Рину и Изабеллу. Вы можете сказать, что такого союза вам не нужно, и я не стану удерживать вас долей в галере, долгом компании или обещанием будущей прибыли.

Бьянка встала. Каюта заставила ее подойти близко, темно-синяя шерсть коснулась его колена, а лицо оказалось на расстоянии, где насмешка уже не могла служить полной броней.

— Мой покойный муж тоже говорил о совместном деле, — сказала Бьянка. — Потом его долги стали моими, его решения — семейными, а мое несогласие — женской неблагодарностью. Я десять лет возвращала себе склады, имя и право закрывать собственную дверь.

Маттео не перебил. Прежний Максим уже искал бы отличие, доказывал бы, что он не покойный купец, показывал бы честные счета; нынешний Маттео заставил себя услышать не обвинение, а цену ее памяти.

— Я не боюсь красоты Изабеллы, — продолжила Бьянка. — Красивых женщин порт видит каждый день и берет с них ту же пошлину. Я боюсь, что вы будете входить с ними в огонь, а мне оставите счета, раненых, долги и обязанность радоваться вашему возвращению.

— Сегодня вы вошли в бой раньше Паччо.

— Сегодня мой корабль уже тонул. Не превращайте вынужденную храбрость в утешение.

Маттео кивнул. Ответ Бьянки ударил точнее палицы Раньольфа, потому что щит для него он сам оставил в прошлом мире.

— Тогда конкретно, — сказал он. — Я говорю до дороги, а не после слухов. Опасный план обсуждаю с теми, чьи деньги и чувства ставлю под риск. Никто не получает власть над компанией через постель, и никто не оплачивает близость долей. Вы имеете право участвовать в опасности, но не обязаны доказывать любовь мечом.

— А вы имеете право отказать мне во времени, потому что хотите другую?

— Да. Как и вы мне. Это будет больно, но честнее права собственности.

Бьянка отвернулась к маленькому окну. За промасленным льном качался огонь кормового фонаря, вода тихо стучала в обшивку, а бухта после боя стала спокойнее комнаты.

— Я не принимаю гарем, — сказала Бьянка. — Не принимаю слово, будто женщины уже согласились стать вашим домашним устройством. Я принимаю неприятный факт: простой монополии нет, а решение все еще принадлежит мне.

— Справедливо.

— Не спешите радоваться. Справедливость обычно дороже лжи, просто счет приходит позже.

Маттео поднялся. Каюта сразу стала теснее, его плечо почти коснулось лампы, и Бьянка с раздражением переставила светильник раньше, чем честность сожгла корабль бытовым способом.

— Рина знает об Изабелле, — сказал Маттео. — Изабелла знает о вас и Рине. Я не рассказал вам вовремя. Это моя вина без морской оговорки.

Бьянка повернулась. Глаза блестели, но вдова не позволила слезам превратить разговор в просьбу немедленно утешать ее телом.

— Я хочу злиться, — сказала она. — Не чините это сейчас.

— Не буду.

— Я хочу, чтобы вы остались здесь до утра.

— Останусь.

Бьянка положила ладонь ему на грудь. Пальцы почувствовали золотую чешую под тканью, затем поднялись к вороту и сжали его там же, где утром на сходне держалась нежность.

— И я хочу поцеловать вас, — сказала она. — Это не означает согласия на Изабеллу, Рину, будущую лекарку, драконицу или целую очередь женщин, которую ваше несчастье еще способно привести к моим складам.

— Это означает только поцелуй.

Бьянка потянула его к себе. Поцелуй вышел тяжелым, долгим и сердитым; в нем не было прощения, зато было желание, страх потери и право женщины самой решить, что сделать с мужчиной после правды.

Маттео обнял ее осторожно. Левая рука осталась у тела, правая легла на талию поверх стеганой защиты, а Бьянка сама сократила последнее расстояние и прижалась лбом к его щеке после того, как дыхание стало общим и неудобным.

— Море спокойное, — сказала Бьянка. Голос дрогнул совсем немного. — Объяснение действительно получилось длинным.

— Я предупреждал.

— Не делайте из честности заслугу. Вы запоздали на две главы слухов.

Маттео улыбнулся. Бьянка увидела улыбку, ущипнула его за здоровое плечо и велела лечь на узкую постель у стены, потому что судовладелица не собиралась всю ночь ловить раненого весовщика при качке.

Постель приняла двоих боком. Маттео лег лицом к стене, Бьянка устроилась рядом спиной к его груди, а между ними поместились повязка, два неоконченных решения и ключ от двери, который вдова положила под собственную ладонь.

Утро вернуло туман к морю. Бухта открылась серым светом, команда подняла якоря, пленников разделили между судами, а «Святая Агата» пошла к Порто-Лунго на веслах без полного паруса.

Рина встретила Маттео у люка. Гоблинка посмотрела на его смятый ворот, на спокойное лицо Бьянки и на запертую каюту, после чего молча протянула кружку воды.

— Спасибо, — сказал Маттео.

— Не благодари, — ответила Рина. — Я просто не хочу, чтобы сегодняшний допрос пах вчерашним бобовым отваром.

Бьянка услышала. Вдова впервые за утро улыбнулась, взяла вторую кружку и отдала Рине половину своей луковицы без договора о будущем.

Порто-Лунго встретил суда тревожным колоколом. Быстрая лодка успела ночью, капитан гавани закрыл ворота оружейной пристани, Паоло поймали в доме сестры, а Сильвестро исчез через соляные склады за час до стражи.

Суд гавани заседал прямо в складе весел. Три старшины сидели на перевернутых бочках, городской нотариус разложил пилку, брус, клинья, бирку и показания, а козел у двери пытался съесть вторую страницу дела с последовательностью опытного защитника.

Якопо признал вину. Паоло подтвердил замену поперечины, назвал Орсино посредником и потребовал защиты от Вэллути, после чего старшины внезапно вспомнили, что городская тюрьма имеет крепкую дверь и плату за солому.

Пьетро Кальво предъявил пиратский договор. Пергамент обещал восемь лир за захват «Святой Агаты», отдельно платил за живого Маттео Боччо и запрещал трогать сундук Бьянки; подпись стояла вымышленная, зато бумага несла водяной знак писца, который работал на соляном дворе Вэллути.

Бьянка получила заверенные копии. Оригиналы остались под тремя печатями Порто-Лунго, потому что свидетелю из соседнего города было труднее исчезнуть при пожаре в Сан-Верено.

Саэтту выставили на продажу после описи. Суд признал ее законным призом за нападение в открытом море, вычел долю гавани, лекаря, ремонт рулевого весла и содержание пленных, а остаток разделил между владельцами «Святой Агаты», командой и людьми, которые участвовали в захвате.

Купец с Сардинного берега купил саэтту к вечерне. Он осмотрел обшивку, парус, банки, поврежденный носовой крепеж и объявил судно почти новым, поскольку все старые недостатки уже получили свежие доски.

Таддео взял призовую долю серебром. Нери потребовал половину деньгами и половину хорошим дубом, Паччо разделил свою часть с грузчиками, а Рина купила пиратский ящик инструментов после того, как снизила цену за отсутствие трех вещей, которые уже лежали в ее сумке.

Бьянка открыла корабельную книгу перед Маттео. Одна шестнадцатая «Святой Агаты» уже принадлежала ему по прежнему договору, еще одна шестнадцатая стоила столько, сколько приходилось на его часть приза после ремонта и судебных удержаний.

— Можете взять серебро, — сказала Бьянка. — Можете внести его за долю. Тогда у вас будет одна восьмая галеры, одна восьмая прибыли и одна восьмая каждого нового паруса, сломанного весла, портового штрафа и козла, который съест документ.

Маттео прочел строки. Книга не связывала долю с поцелуем, спасением или будущим согласием Бьянки; цена стояла рядом с оценкой судна, расходы делились тем же знаменателем, и романтика немедленно приобрела запах смолы.

— Беру долю, — сказал Маттео. — Ремонт балластных креплений списываем до распределения прибыли, а не только на вашу половину.

Бьянка поставила печать. Вдова улыбнулась уголком губ и ответила, что он быстро осваивает самую зрелую форму любви к кораблю — оплату чужой древесины.

Рина поставила свидетельскую насечку. Гоблинка предупредила, что одна восьмая дырки остается дыркой целиком, если вода окажется снаружи, и потребовала включить двойные замки на трюмные люки в ближайший ремонт.

Команда разгружала пиратские вещи для продажи. На пристани появились щиты, мокрые арбалеты, мешок стрел, три бочки кислого вина, сундук одежды и капитанский ларец, который Рина открыла без повреждения через время, достаточное человеку только для первой молитвы.

Пьетро Кальво хранил деньги под ложным дном. Серебра оказалось мало, зато рядом лежали списки приморских стоянок, цены подкупленных сторожей, костяные игральные кости и сверток промасленной кожи.

Маттео развернул сверток на крышке сундука. Внутри лежала морская карта: береговая линия шла от Порто-Лунго к Сан-Верено, крошечные кресты отмечали источники и бухты, а один остров стоял в стороне от обычного пути под рисунком скального монастыря.

Таддео наклонился над картой. Кормчий узнал Сан-Орсо, маленькую обитель на голой скале, куда монахи поднимали припасы корзинами и не пускали корабли без шторма, пожертвования или очень убедительного греха.

Рина коснулась угла пергамента. Гоблинка указала на знак возле монастырской башни: узкая золотая пластинка с неровным краем повторяла форму чешуи Маттео и первого паза на медной плите в руднике.

Бьянка перевернула карту. На обороте стояли три свежих слова рукой пиратского капитана: «архив», «ключ» и «до новолуния».

Маттео прижал левую ладонь к пергаменту. Сквозь кожу карты чешую потянуло к крошечной металлической пылинке в монастырском знаке, словно неизвестный писец смешал чернила с драконьим золотом.

Море ударило в мол снаружи гавани. Колокол у выхода прозвучал один раз без руки звонаря, а над дальним горизонтом поднялась черная полоса шторма.

Глава 19. Монастырь тяжелых грехов

Осьминог ударил брата-привратника по лицу еще до того, как монастырь согласился принять грешников.

Он выскользнул из опрокинутой корзины, распластался на мокром камне и обнял монаха всеми восемью щупальцами — без жизни, но с настойчивостью кредитора. Брат выругался, отлепил от щеки багровую присоску и посмотрел на «Святую Агату» так, словно галера привезла бурю, вооруженных людей и морскую тварь исключительно ради испытания его терпения.

— Он был для настоятеля, — сказал монах.

Паччо, стоявший по колено в прибое, поднял осьминога за голову.

— Еще может быть.

— Он побывал у меня на лице.

— Настоятель не обязан знать.

— Господь знает.

— Господь постится.

Монах вырвал осьминога из рук Паччо и бросил обратно в корзину.

— Настоятель тоже будет.

Над ними скрипнул ворот. Плетеная корзина дернулась, море ударило в короткий каменный выступ, а пеньковый канат качнул монаха к стене. Маттео поймал его страховочный конец и навалился всем телом.

— Сначала поднимите себя, брат, — сказал он. — Богословский спор с осьминогом можно продолжить наверху.

Шторм пришел от юго-запада быстрее обещания кормчего. Утром темный край неба казался простой непогодой, к полудню ветер уже срывал пену с волн, а к вечеру дождь стер берег, словно нерадивый писец решил освободить пергамент под другой мир.

Таддео Сухой Ус повел галеру к Сан-Орсо без малейшей радости. Новые поперечины держали поврежденный балласт, но открытое море предлагало проверить их крепость вместе с прочностью мачты, швов и человеческих желудков. В пиратской карте, найденной после боя, ближайшая закрытая бухта была отмечена монастырским крестом и тремя словами на обороте: «архив», «ключ», «до новолуния».

Скала выросла из дождя отвесной серой стеной. На вершине теснились охряные строения. Маленькая церковь прижимала к ветру тяжелую каменную крышу; ниже чернели окна, из которых спускались корзины. Лестницу, когда-то вырубленную в склоне, море отломило вместе с половиной площадки.

Бухта за каменным локтем была тише, но не спокойна. Две рыбачьи лодки уже спрятались там, растянув якорные концы поперек единственного подхода. «Святой Агате» осталось место у железного кольца, деревянного ворота и одного мокрого монаха, который назвался братом Урсом и немедленно отказал им в гостеприимстве.

— Обитель не принимает вооруженные отряды, пиратов, торговцев солью и людей с письмами от епископа.

— Почему епископские письма хуже пиратов? — спросил Паччо.

— Пират хотя бы сам несет оружие.

Бьянка подняла промасленный футляр. В нем лежали заверенные в Порто-Лунго бумаги о нападении, пленниках и законном призе.

— Мы судовладельцы, потерпевшие нападение. У нас раненый, двое пленных и пожертвование обители.

Урс посмотрел на футляр, на раненого матроса и только потом на Бьянкину сумку.

— Какое пожертвование?

— Размер зависит от того, кого вы поднимете первым: человека или этот вопрос.

Урс дернул сигнальную веревку. Высоко звякнул колокольчик. Корзина пошла вверх вместе с ним и осьминогом, а монастырь впервые за вечер проявил способность менять правила под действием точного аргумента.

Маттео осмотрел подъемник, пока сверху готовили следующий спуск. На одном канате висели две корзины: полная, опускаясь, тянула пустую вверх. Большой деревянный блок стоял под навесом, храповое колесо и тормоз удерживали груз на высоте. Устройство было простым, честным и опасным во всех видимых местах.

Он коснулся мокрой пеньки. Чешуя почувствовала натяжение каната, движение нагрузки и дрожь железного крюка. Одна прядь у серьги распушилась. В изгибе крюка скрывалась свежая трещина, а плетеное дно терлось о направляющую при каждом порыве.

— Раненого сюда не кладем. Нужен новый крюк и отдельная обвязка под дно.

Урс высунулся из окна.

— Позавчера она подняла бочку вина.

— Бочка не хватается за край, когда крюк ломается.

— Люди тоже хватаются не все.

— Тогда начнем с тех, кто хватается.

Бьянка посмотрела на монаха.

— И с тех, за кого платят лекарю.

Спор закончился появлением брата Амвросия, монастырского кузнеца. Он спустил новый крюк, три кольца, тонкий канат и записку с требованием вернуть старое железо. Бедность оставалась добродетелью ровно до кузницы.

Рина закрепила страховочную петлю сама. Замки галеры, правое рулевое весло и пленные требовали ее внизу, но плохая скоба ненадолго оказалась важнее всех трех.

— Нет двери, нет лестницы, зато человек висит на треснувшем крюке, — сказала она. — Очень благочестиво. Если сорвется, сразу ближе к небу.

— Поднимайся с нами, — предложил Маттео. — В архиве наверняка есть замок.

— На судне есть три сломанных замка, один предатель и Таддео.

Кормчий поднял длинный ус.

— Я не сломан.

— Поэтому ты последний.

Таддео оставил наверху Маттео, Бьянку, Паччо и двух моряков. Сам он обещал держать галеру под стеной до утра, если якорь, ветер и святой Орсо хотя бы раз согласятся между собой.

Раненого подняли первым на щите. Четыре отдельные петли держали носилки, Паччо ехал в ответной корзине и длинным шестом отталкивал их от камня. Матрос ругался при каждом толчке, чем заметно успокаивал всех внизу.

Маттео поднялся следом. Плетение доходило ему до пояса. Дождь бил снизу, стена шла перед лицом на расстоянии ладони, море отступало под ноги, а весь лифт состоял из каната и людей наверху, которые не имели ни кнопки, ни таблички о допустимой массе, ни сонного диспетчера за аварийным звонком.

Память Максима вернула стеклянную кабину грузового подъемника. Наклейка обещала восемьсот килограммов и ежегодный осмотр даже в тот год, когда двери сходились лишь с третьего пинка.

Монастырская корзина ничего не обещала. Она качнулась над тридцатью локтями пены и тем проявила редкую честность.

Бьянка поднялась в другой корзине, прижав документы к груди. Она не смотрела вниз. Смотрела на Маттео — словно хотела убедиться, что новый владелец одной восьмой галеры способен испугаться раньше хозяйки.

Маттео испугался вовремя. Он дождался, когда ее корзина минует выступ, и только тогда отпустил страховочный конец.

Наверху их встретил запах вареных бобов.

Урс повел гостей через двор, одновременно неся осьминога и объясняя правила. Оружие следовало оставить в гостевом доме. Пленников держать у нижней стены. Мужчинам и женщинам ночевать раздельно. Не приближаться к архиву. Не трогать воду в цистерне грязными руками. Не кормить монастырскую кошку, которая давала обет умеренности только на словах.

— У вас есть женская келья? — спросила Бьянка.

— У нас есть правило.

— Я спросила о помещении.

Урс прижал осьминога к груди и ускорил шаг.

Аббат Пьетро встретил их под аркой. Белая борода, сухое лицо и ряса цвета овсяной каши делали настоятеля похожим на человека, который давно отказался от земных радостей, но сохранил от них связку ключей размером с хороший кастет.

— Помещение пока существует в намерении устава, — признал он после короткого совещания с Урсом.

Бьянка сняла нож и отдала привратнику. Пояс с ключами и счетную сумку оставила себе.

— Арифметика оружием не считается? — спросил аббат.

— Только для должника.

Пьетро решил не выяснять, есть ли среди братьев должники.

Монастырь показывал себя не сразу, а всякий раз, когда мешал пройти. Маленькая церковь занимала половину скалы и не уступала ширины человеку с носилками. В тесном клуатре Паччо задел плечом мраморную колонну, стоявшую на перевернутой капители, и получил на голову горшок розмарина. Два послушника ловили по двору листья мангольда, которые ветер вырывал из каменных огородных ящиков. Брат-водник захлопнул крышку цистерны перед монастырской кошкой, но опоздал перед чайкой.

— Здесь все построено криво, — заметил Паччо, вытряхивая землю из волос.

— Зато стоит, — сказал Урс.

— И падает маленькими частями, чтобы не пугать.

На защищенной стене еще держались пятна росписи: охряный медведь святого Орсо сохранил один глаз, синий ангел потерял лицо, а крошечный даритель у пола уцелел целиком, потому что меньше всех притязал на вечность.

Брат-лекарь промыл раненому плечо кипяченой водой с вином. Болт он не выдернул, пока Амвросий не принес щипцы. Маттео предложил чистый лен и замолчал раньше, чем успел сказать: «В моем мире».

Лекарь одобрил.

— Если не различаете сухожилие и добрые намерения, держите первое чистым, а второе при себе.

Маттео согласился. Его знания заканчивались там, где правильная организация уступала место чужому ремеслу.

Трапезный колокол избавил Паччо от необходимости смотреть на щипцы. Монахи вымыли руки у желоба, вошли парами и сели на длинные скамьи. Паччо выбрал место напротив блюда с рыбой. Урс переставил блюдо к настоятелю. Паччо последовал за ним. Урс переставил Паччо.

— Гости сидят у конца.

— Рыба тоже гостья?

— Она принесла меньше оружия.

Трапезная была тепла от людей и котла. В больших мисках лежала фава: сушеные конские бобы долго варили, растерли с пореем и чесноком, сверху дали масло. Рядом стояли вареный мангольд, капуста, оливки, темный хлеб и две небольшие рыбы, которых пост не сумел уличить в принадлежности к четвероногим.

Молодой чтец взошел на кафедру, раскрыл книгу и начал читать о чревоугодии как раз в тот миг, когда Урс поставил перед аббатом самую большую миску.

Паччо перекрестился.

— Теперь понимаю, почему осьминога не подали. Восемь ног — явное мясо.

— У рыбы тоже есть плавники, — сказал Урс.

— Плавники не ходят.

— Осьминог тоже не ходит.

— Он ходил по твоему лицу.

Чтец повысил голос. Пьетро прикрыл глаза, будто молитва могла заменить дисциплину, а Бьянка намазала фаву на хлеб, попробовала и кивнула повару.

— Чеснока не пожалели.

Брат-повар просиял.

— Чеснок не запрещен.

— После него запрещены только близкие разговоры, — сказал Паччо.

Капуста дошла до Маттео. Он взял немного и передал дальше. Фава была густой и сладковатой; порей давал мягкость, чеснок держал строй, масло связывало вкус, а темный хлеб впитывал все до последней капли. После морской качки первая ложка вернула телу уверенность, что мир еще способен стоять неподвижно.

Паччо закончил миску.

— Добавки можно?

С кафедры прозвучало: «Ненасытный раб брюха своего…»

— Я борюсь с гордыней, — объяснил Паччо. — Стыдиться одной миски слишком мелко.

Урс все-таки налил ему вторую.

Аббат разбавил вино водой и отмерил каждому положенную долю. Раненому лекарь дал одну воду. Матрос немедленно пообещал выздороветь до утра.

— У вас всякая трапеза сопровождается обвинением? — спросил Маттео.

— Нет, — ответил Урс. — По рыбным дням читаем о роскоши.

— А когда едите один хлеб?

— О ропоте.

— Устав хорошо устроен, — сказала Бьянка. — На любой ужин найдется вина.

— Вина всегда мера, — поправил Пьетро.

— Я говорила не о кувшине.

По скамье прошел сдержанный смех. Даже чтец сбился, нашел строку снова и продолжил уже тише.

Бьянка дождалась конца чтения. Она отодвинула свою чашу, развернула пиратскую карту и положила рядом футляр.

— Человек, владевший этим, хотел найти ваш архив до новолуния. Вчера его судно пыталось захватить наше. Возле Сан-Орсо стоит знак, сделанный золотом и драконьей медью. Маттео чувствует его чешуей через кожу карты.

Смех исчез так быстро, будто его убрали со стола вместе с пустыми мисками.

Аббат Пьетро накрыл карту ладонью. Урс перестал жевать. Повар унес осьминога на кухню уже без всякого разговора о настоятеле.

— Архив закрыт, — сказал Пьетро. — Брат Капелло болен.

— Он настолько болен, что пираты платят за его бумаги? — спросил Маттео.

— Он настолько стар, что болезнь — единственный способ не отвечать на вопросы.

— И единственный, которым настоятель умеет меня победить, — раздалось от двери. — Но сегодня он опять солгал.

Брат Капелло вошел в трапезную, опираясь на палку. Кривая спина, кожаная шапочка и огромные чернильные пятна на пальцах придавали ему вид старого пера, которым слишком долго писали чужую историю.

— Карту сюда.

Он поднес знак к лампе, понюхал чернила и соскоблил крупицу тупой стороной ножа.

— Листовое золото, драконья медь, желчь. Так метили копии печных грамот, чтобы ключ отзывался рядом. Рецепт хранился в армариуме. Копия пропала три месяца назад.

Пьетро поставил чашу на стол слишком сильно. Несколько бобов бежали на скатерть.

— Вы сказали, исчез лист песнопений.

— Я сказал, исчез пергамент, на котором когда-то были песнопения. Между этими утверждениями лежит целая библиотека.

Капелло повел их в скрипторий.

На одном пюпитре молодой писец выводил красную начальную букву. Увидев гостей, он дернул рукой и подарил святому в книге длинный алый хвост.

— Оставь, — сказал Капелло. — Так честнее.

За соседним столом брат полукруглым ножом скоблил старый пергамент. Под свежим житием проступали бледные цифры и счет за овес.

— Вы стираете документы? — спросил Маттео.

— Ненужные. Ошибки, повторные счета, речи имперских послов и длинные письма епископов.

— Кто решает, что ненужно?

— Тот, у кого нож.

Бьянка задержалась у листа.

— Счет оплачен?

Писец посмотрел на нижнюю строку.

— Нет.

— Вот видите. Долг пережил святого.

Книги прятались в дубовых армариумах за замками: псалтырь стоил больше мула и хуже переносил сырость. Один брат спешно снимал том с подоконника, куда его уже доставала вода. Другой запирал шкаф и спорил с ключом, который считал закрытие излишним вмешательством.

— Истинно важное храним в двух копиях, — сказал Капелло. — Особенно опасное — в трех местах. Настоятель знает два.

Пьетро кашлянул.

— После сегодняшнего разговора, возможно, одно.

Архив находился выше скриптория. К нему вела узкая лестница, на которой Бьянке пришлось повернуться боком, а Паччо — втянуть живот и оставить надежду. Дубовую дверь держали брус, железная накладка и три ключа Капелло. Два действительно открывали замок. Третьим оказался гвоздь для лампы, который старик вставил ради воспитания свидетелей.

В комнате пахло сухой кожей, воском и пылью. Свитки стояли в глиняных трубах. Книги лежали корешками внутрь, прикованные цепями к доскам переплета. У стены темнел большой винтовой пресс.

— Серебро мы держим в кухне, — сказал Капелло. — Вор находит деньги и уходит довольный. Если доберется сюда, украдет право собственности на три гавани и испортит жизнь потомкам.

Маттео поднес ладонь к полке. Чешуя нагрелась рядом с драконьим металлом и потянула руку вниз — не к тайне, не к истине, а к конкретному сплаву.

Капелло вынул дубовую кассету. Под нитяной печатью лежал свиток в кипарисовом футляре.

Хартия развернулась на пюпитре. Старый пергамент стал медовым, четыре шкуры соединялись ровными швами, красные строки обрамляли черный текст. Внизу висели три печати: свинцовая имперская, белая церковная и тонкая золотая пластинка с отломленным краем.

Чешуя обожгла ладонь Маттео.

Неровный край совпадал с обломом так точно, что между ними не прошла бы игла.

— Не соединяйте, — сказала Бьянка.

Маттео отвел руку.

— Не соединяю.

Паччо наклонился к печати.

— А если просто примерить?

— Вы осьминога тоже хотели просто доесть, — сказала Бьянка.

— Это другое.

— Поэтому вы отойдете еще на шаг.

Капелло разложил по краям свинцовые грузики и начал читать. Он пояснял старые сокращения, бранил переписчика за экономию чернил, но голос постепенно становился ровнее, а комната — теснее.

Хартия называла Сан-Верено свободной гаванью огненного рода. Драконица Аурелия даровала городу бухту, право держать весы у печей и вечный огонь для выплавки металла. Ее дети, Фульво и Лючия, обязывались хранить пламя, пока город соблюдает меру, не чеканит легкую монету и не обращает драконий огонь против их крови.

Фульво был хранителем железной жилы, который недавно исчез. Лючия встречалась в касрийских списках морских долгов. Аурелия до этого жила для Маттео только в детской песне о золотой матери, согревшей первый городской хлеб.

— Значит, песня говорила правду? — спросил он.

— Песня рифмовала, — сказал Капелло. — Иногда это совпадает.

Золотая пластинка была не монетой и не знаком избранника. Хартия называла ее переносной половиной счетной бирки и ключа. Ответная половина оставалась внутри главного замка печей под Сан-Верено. Только соединенные части отпускали внутренние засовы, открывали мерные заслонки и давали хранителю подать огонь к древним устройствам.

Маттео смотрел на свою ладонь. Не награда. Складская бирка, ключ и удостоверение должности, прибитое к человеку надежнее печати.

— Переносную часть хранит выборный весовщик, — прочла Бьянка. — Не консул, не епископ и не хозяин соли.

— Потому что огонь начинается с меры, — ответил Капелло. — Воина боятся, пока он держит меч. Его кредитора — и после.

Поля хартии были исписаны тремя поколениями монахов. Имперский наместник потребовал ключ — четыре квартала выставили ополчение. Посланник Первого Престола подтвердил выборных консулов — получил городские корабли. Новый император признал свободные весы — получил сто двадцать лир дани без осады.

На обороте стояли копии двух позднейших грамот. Имперская разрешала совету выбирать консулов за ежегодную дань. Церковная защищала собор, рыночный мир и право капитула выбирать епископа.

— Обе стороны считают город своим, — сказал Маттео. — И обе подтверждают его свободу, когда им нужны люди или деньги.

— Хорошая коммуна собирает грамоты, как хозяйка яйца, — сказал Капелло. — Из разных гнезд, пока лиса занята спором о курятнике.

Бьянка провела пальцем над драконьей печатью.

— Тогда это третье основание. Не имперская милость, не церковная защита. Старый договор с теми, кто дал гавань и огонь.

Капелло открыл книгу примечаний. Триста семь лет назад выборная весовщица Марция Бонелла исчезла во время соляного мятежа. Переносной ключ пропал вместе с ней. Ночью вывезли сундук соли, дом весовщицы сгорел, подкупленный сторож умер богаче, чем жил. Первым откупщиком, получившим после этого доступ к наружным заслонкам, стал Витале Вэллути.

— Для суда хватит? — спросил Маттео.

— Для проповеди хватило бы одного богатого сторожа. Для суда нужны городские подлинники и люди, которые не позволят судье исчезнуть вместе с ними.

Нижняя приписка предупреждала: ответная половина остается внутри печного замка даже после смерти хранителя. Насильственное вскрытие запирает три заслонки и отводит пламя в каменный колодец.

— Значит, Леоне не может просто сломать дверь, — сказала Бьянка.

— Может. Любую дверь можно сломать. Вопрос в том, куда после этого уйдет огонь и кто будет рядом.

Маршрут недавней потери сложился сам. Вэллути снова тайно перевозили ключ. Спрятали в мешке перца. На причале мешок упал на прежнего Маттео Боччо, полая гиря раскололась, золотая пластинка вошла в кожу. Леоне охотился не за чудом — за украденной вещью, которую его дом привык считать своей.

Внизу ударил малый колокол: два раза, пауза и еще два.

Урс влетел в архив.

— Нижнюю корзину срезали. С моря идут лодки.

Пьетро захлопнул кассету.

— Братьям взять дубинки. Послушникам — в церковь. Обитель пережила норманнов, сборщиков десятины и двух деятельных епископов.

— Сколько братьев умеют драться? — спросил Маттео.

— Девятнадцать братьев, четыре послушника и святой Орсо.

— Я спросил, сколько умеют.

— Святой Орсо изображен медведем.

С морской стены было видно три низкие лодки. Маленькие фигуры цеплялись за трещины, поднимались по веревочным лестницам. Сине-серая кожа блестела под дождем, перепонки между пальцами держались за мокрый камень, раковинные панцири прикрывали плечи. На поясах висели кривые клинки и пустые кожаные мешки размером с архивную кассету.

Паччо сбросил сапоги и взял грузовой крюк.

— Один потом найдите, — сказал он. — Левый еще хороший.

— Зачем сняли оба?

— Чтобы ноги не спорили.

Гоблины уже били по нижней ставне. Другая группа полезла к крыше гостевого дома.

Маттео оглядел монастырь. Лестниц снаружи не было, зато большой подъемник связывал море с гостевым двором, малый шел от кухни к кладовой, а оттуда внутренняя лестница вела к скрипторию.

— Вы убрали лестницы, чтобы не впустить разбойников, и построили им грузовой путь.

— Господь любит простой путь, — сказал Пьетро.

— Разбойники тоже.

Урс углем нарисовал монастырь на ставне. Паччо поправил кухонное окно, потому что помнил, откуда несли добавку. Бьянка проставила рядом имена братьев. Капелло потребовал не рисовать архив слишком крупно: всякая карта рано или поздно попадала не в те руки.

Оба подъемника имели противовесные корзины, храповые колеса и деревянные тормоза. Обычно наверх шли припасы, вниз — камни, вода или пустые бочки.

— Мы не держим все переходы, — сказал Маттео. — Держим площадки и перебрасываем защитников быстрее. Один удар — нижний двор, два — кухня, три — клуатр, длинный — скрипторий. Никто не садится в корзину без счета.

Урс скрестил руки.

— Подъемник не военный.

Снизу треснула ставня.

— Теперь военный, — сказал Пьетро. — Книги, чаши и зимнее вино не сбрасывать. Остальным распоряжайтесь по разуму.

— Осьминог считается зимним запасом? — спросил Паччо.

— Считается искушением, — ответил Урс.

— Тогда пусть помогает обороне.

Маттео разделил людей. Паччо с шестью монахами держал нижнее окно. Урс — кухню и большой ворот. Капелло с писцами запирал скрипторий. Бьянка осталась у средней площадки со списком, арбалетом и ключами оружейного сундука.

— Вы идете в архив, — сказал Маттео.

— Я держу двор и счет людей.

— Здесь ножи, мокрый камень и корзины над пустотой.

— Поэтому счет не стоит поручать человеку, которого укачал хлеб.

Она раздала две дубинки, кожаные наручи и велела писцу записывать каждую вещь. Монахи заметно успокоились: вторжение, внесенное в книгу, уже выглядело почти законным.

В наружную корзину поставили две бочки дождевой воды и три мешка гальки. В ответную вошли четверо защитников. Маттео положил руку на ось. Чешуя показала действительную массу по натяжению и перевес больше двадцати либр.

— Слить два ведра. Нам нужен ход, не падение.

Урс открыл пробку. Вода побежала в желоб, корзина с людьми поднялась ровно, тормоз только удерживал скорость.

Внизу гоблин вошел под круглым щитом. Паччо зацепил щит грузовым крюком, два монаха потянули, а брат-повар встретил открытую голову деревянной лопатой.

— Лопату не ломай! — крикнул Урс.

— Голова тверже постного теста!

— Бей краем!

Три удара колокола. Гоблины вышли через крышу у цистерны. Бьянка подняла арбалет поясным крюком и послала болт в раковинный наплечник. Панцирь треснул, нападавший упал. Второй сразу потянул его к арке.

Это движение выдало не чудовищ, а наемный отряд — со своими ранеными, правилами и ценой отступления.

— Живых брать! — крикнул Маттео. — Нужен тот, кто платил!

— По рукам и ногам! — подхватила Бьянка. — К краю не теснить! Амвросий, чистый лен к цистерне. Для всех, кто бросит оружие.

— Лен чей? — спросил кузнец.

— Пока корабельный. После боя — монастырский долг.

Паччо появился из нижней корзины в одном сапоге.

— Второй украли.

— Ты снял оба.

— Левый нашел. Правый нашел не я.

— Вернись вниз.

— Там повар дерется осьминогом.

Снизу донесся влажный удар и чей-то вопль.

— Успешно, — признал Паччо.

Один долгий звон расколол шум. Скрипторий.

Во внутреннюю корзину вошли четверо. Противовес нагрузили мокрым песком. На середине канат дернулся: морской гоблин пролез через служебное окно и повис на противовесной корзине. Добавленная масса рванула защитников вверх.

Тормоз выскочил из рук Амвросия.

Маттео схватил канат через кожаную накладку. Чешуя ощутила тело на внешнем борту, смещение центра тяжести и растущее натяжение. Канат еще держал. Верхняя корзина уже шла к блоку.

— Второй зуб! Руками не держать!

Бьянка вбила стопор деревянным молотком. Храповое колесо ударило, ворот содрогнулся. Корзина остановилась в локте от балки, люди внутри посыпали вниз выражениями, которых монастырский устав не предусматривал.

Паччо поймал гоблина снизу петлей. Двое братьев вытащили пленного на площадку, повар сел ему на ноги.

— Жив? — спросила Бьянка.

— Ругается.

— Записать живым.

Наверху загудела архивная дверь. Нападавшие пролезли через черепицу, ворвались в скрипторий и рубили брус короткими топорами.

Капелло велел писцам спрятать кассету, запер армариумы и покатил переплетный пресс к двери. Первый гоблин шагнул под щитом. Старик повернул винт. Тяжелая дубовая рама опустилась и прижала щит к полу вместе с владельцем, оставив ему руку, ногу и достаточно воздуха для раскаяния.

— Пергамент не мните! — крикнул Капелло.

— А гоблина?

— Не внесен в каталог.

Второй перепрыгнул через пресс. Капелло ударил его рукоятью винта в живот, получил ножом по рукаву и отступил. На мгновение смешное закончилось. На полу лежали листы, у шкафа разливалось масло, пламя упавшей лампы уже лизало сухую доску. Одна искра отделяла их от потери, которую нельзя было пересчитать серебром.

Маттео поднялся с Паччо и тремя монахами. Четвертого оставил внизу: лишнее тело не стоило сорванной оси.

Бьянка пришла следующим рейсом. Вместо каменного противовеса она взяла две малые бочки воды.

Паччо бросил грузовую сеть на двоих у двери. Монахи растянули края. Маттео толкнул пюпитр под ноги гоблину с кувшином. Тот поскользнулся на собственном масле, ударился о армариум и получил от Капелло тяжелый том о смирении между глаз.

Бьянка плеснула воду на горящую доску. Вторую бочку оставила закрытой, заметила клинок у плеча Маттео и ударила дубовой перекладиной по запястью. Нож звякнул о камень.

— Это имущество тоже записывать? — спросил Паччо, затягивая сеть.

— Сначала владельца.

На крыше появились еще трое. Урс снизу отпустил наружный противовес с камнями. Пустая корзина взлетела вдоль стены и снесла веревочную лестницу. Двое гоблинов ударились о черепицу, один повис на желобе.

— Тяни его в окно! — крикнул брат-водник. — Тело испортит цистерну!

Последняя группа отступила к морской стене. Гоблины прикрывались щитами и тащили раненого к внешним канатам.

Из темноты бухты вышла «Святая Агата».

Таддео провел галеру под скалой на шести веслах. Рина стояла на носу, моряки бросили кошки в лодочные концы. Волна прижала два низких суденышка к камню.

— На весла не наступать! — закричала Рина. — Они теперь наши по праву ремонта!

Старший морской гоблин посмотрел вниз, потом на монахов, потом на осьминога в руках повара. Снял костяной свисток и бросил на камень.

— Сдаемся, если не отдадите Вэллути.

Он назвал заказчика раньше допроса и лишил всех половины торжественности.

Аббат Пьетро пообещал лекаря, пищу и суд ближайшей коммуны. Не свободу и не сохранение добычи. Гоблины сложили оружие.

Тишина вернулась не сразу. Сначала умолкли клинки, потом ворот, потом ругань. Последним перестал стонать гоблин под прессом, когда Капелло ослабил винт.

Монахи пересчитали раненых. Амвросий получил порез, два послушника разбили головы о корзину, Урс вывихнул палец, Капелло потерял рукав и страницу проповеди о миролюбии. Паччо лишился правого сапога окончательно.

— Он был почти новый, — сказал Паччо.

Урс принес из монастырского сундука другой. Кожа была жесткая, толстая и старше прежнего сапога на целое поколение.

— Этот переживет тебя.

— Левый будет завидовать.

Морского гоблина, упавшего в воду, вытащили с галеры живым. Трое имели переломы и порезы. Брат-лекарь разделял людей не по вере, а по кровотечению и ругал всех одинаково. Бьянка выдала корабельный лен под расписку; Пьетро подписал ее на обороте испорченной проповеди.

Старший назвался Скаво Ракушечное Ухо. На его медной палочке были зарубки оплаты.

— Кто нанял? — спросил Маттео.

— Человек Кривого Пальца. Половина вперед, половина за золотую грамоту.

— Имя.

— Фебо из соляного двора. Красный шнур Вэллути, гвоздичное масло. Он боится запаха собственного рта.

Скаво узнал пиратскую карту и рассказал об украденной копии. Второй список ушел в Порто-Лунго с поставщиком рыбы.

Пьетро закрыл глаза.

— Вор прошел через кухонную корзину?

— Вместе со скумбрией, — сказал Скаво.

Паччо сочувственно похлопал настоятеля по плечу.

— Лестницы здесь ни при чем.

Капелло сперва проверил хартию и лишь потом позволил перевязать руку. Кассету нашли в нише за алтарем под мешком сушеной крапивы.

— Хорошее место, — сказала Бьянка.

— Святое никто не трогает из почтения, — ответил молодой писец. — Крапиву — из разума.

До рассвета сняли две полные копии. Один брат читал вслух, второй писал, третий сверял. Бьянка ловила ошибки в датах и весовых мерах. Маттео поставил свидетельскую насечку и настоял на точной оговорке: чешуя совпала с печатью по форме, но ответную половину никто не видел, печной замок не осматривали, механизм не запускали.

— Вы портите легенду фактами, — сказал Капелло.

— Легенда переживет. Суд может не успеть.

Подлинник остался в Сан-Орсо. Одна копия предназначалась совету Сан-Верено, вторая — соборному капитулу. Краткое извлечение Капелло спрятал в четвертом месте и велел утром отправить сушей.

Они не знали, что один человек ушел раньше.

Поставщик рыбы Базо прятался в пустом садке под гостевым домом. Увидев сдачу Скаво, он спустился по запасному концу к третьей лодке и добрался до бухты, где его ждала лошадь.

К полудню Фебо в Порто-Лунго прочел записку. К вечеру голубь донес к соляному двору четыре слова: «хартия», «ключ», «Аурелия», «две копии».

Леоне Вэллути закрыл книгу дани на странице, где двести сорок лир второй год путешествовали только между его столбцами.

— Подготовить «Черную Доротею». Перехватить у рифов. Людей брать живыми, документы сухими.

Орсино Кривой Палец спросил о золотой пластинке.

— Вместе с рукой, если иначе не выйдет.

— Бьянка Спинола?

— Не повреждать сверх необходимости. Половина галеры, два склада и подпись сохраняют цену даже после дурного выбора.

Сан-Орсо тем временем чинил крышу, связывал пленных мягким канатом и выяснял судьбу осьминога. Повар объявил, что после участия в обороне тот уже не годится настоятелю. Урс возразил, что именно теперь годится в назидание. Паччо предложил съесть свидетеля, пока он не остыл.

Осьминог в итоге достался рыбам.

К нему Урс добавил бочку солонины, у которой позеленел край. Повар отказался признавать ее дозволенным мясом, постной пищей или вообще результатом первого сотворения. Бочку погрузили на «Святую Агату» для рыб за бухтой, где запах не вернется к цистерне.

Гостям приготовили одну келью: вторая лишилась части крыши, а отдельная женская по-прежнему существовала только в намерении устава.

Келья имела узкую постель, таз и маленькое окно с промасленным льном. Одеяло пахло дымом и лавандой. Бьянка вошла первой, сняла мокрую тунику и осталась в сухой камизе из монастырского сундука.

Маттео поставил футляр под изголовье.

— Я могу лечь у двери.

— Можете. Камень холодный, плечо обожжено. Утром брат Капелло запишет вашу глупость на хорошем пергаменте.

Он сел на край. Солома приняла вес с недовольным шорохом.

Бьянка распустила влажные волосы.

— Я ревную не к их красоте, — сказала она. — Изабелла входит в бой на коне. Рина пролезает в сундук, шахту и пасть неприятности прежде, чем я открываю книгу. Они рискуют рядом с вами. Мне остается считать, сколько стоило ваше возвращение.

— Сегодня вы держали ворот. Стреляли. Подняли воду к архиву.

— Сегодня я спасала имущество: монастырь, хартию, галеру, вас. Не хвалите меня, будто один бой отменил страх стать удобной хозяйкой при чужих приключениях.

Маттео слышал в ее голосе не просьбу пустить в каждую драку, а требование не превращать безопасность в клетку и заботу — в должность.

— Опасность должна быть общей в решении, — сказал он. — Не одинаковой в движении. Я не хочу оставлять вам только счета. И не хочу, чтобы вы доказывали право быть рядом ножом.

— Красиво.

— Тогда хуже. Я умею ценить людей за то, как хорошо они закрывают участок работы. В прежней жизни я так потерял женщину. Она стала задачей, которую я все время переносил на завтра.

Бьянка подняла взгляд.

— И теперь решили исправиться сразу на троих?

— Нет. Пытаюсь не врать каждой по отдельности. Получается дорого.

Она тихо рассмеялась. После ночи крика этот звук сделал келью теплее любой жаровни.

Маттео вынул маленький железный ключ.

— От дорожного ларца. Там мои печати, договоры, доля ярмарочной прибыли и чистые листы. Вы сможете проверить любую сделку и остановить выплату от моего имени до общего разговора.

Бьянка не взяла ключ.

— А Рина?

— Поставит второй замок. У нее будет другой ключ. Открыть тайно не сможет никто.

— Даже вы?

— Особенно я.

Она медленно забрала железо.

— Мой муж давал мне ключи от сундуков, которые уже опустошил. Вы даете от полного и сразу предупреждаете про второй замок. Это менее романтично.

— Зато внутри деньги.

— Поэтому недостаток романтики можно обсудить.

Бьянка легла к стене и оставила ему половину шириной с доску. Маттео устроился рядом, согнув колени. Постель заскрипела длинно и осуждающе.

— Я не принимаю готового порядка, — сказала она в темноте. — И не обещаю делить вас без боли.

— Я не прошу.

— Тогда сегодня вы принадлежите этой половине постели. За выход за край — штраф.

Он поцеловал ее в лоб. Бьянка сама нашла его губы. Поцелуй был медленным, усталым и не обещал ничего за пределами этой ночи.

Постель снова заскрипела.

За стеной Урс кашлянул с достоинством человека, который лично отвечал за мебель, устав и акустику кладки.

Утро пахло фавой и мокрой золой.

Бьянка вышла первой, в высохшей синей тунике и белом покрывале. На поясе рядом с ее ключами висел новый. Маттео появился следом с неверно застегнутым воротом и монастырской соломой в волосах.

В коридоре ждали Пьетро, Урс и два послушника. Все четверо смотрели на одну дверь с математическим неодобрением.

— Устав требует раздельного ночлега, — сказал аббат.

— Обитель дала одну постель, — ответила Бьянка. — Мы использовали имущество по назначению и ничего не сломали.

— Она скрипела, — сказал Урс.

— Значит, включите ремонт в пожертвование.

Бьянка выложила две серебряные лиры за лечение, хранение хартии и крышу. Добавила восемь денаро на новый канат, четыре на пресс, один на дверные петли и еще один — на сапог Паччо, хотя, по ее мнению, монастырь получил лучшую часть обмена.

Неодобрение аббата стало почтительным.

— Обитель не судит тех, кого буря свела под одной крышей по крайней необходимости.

Урс посмотрел на серебро.

— Постель могла скрипеть от ветра.

— В закрытой келье? — спросил послушник.

— От духовной борьбы, — отрезал Урс. — Не пренебрегай невидимым.

Капелло принес футляры и дорожный сверток с хлебом и фавой.

— Серебро не меняет истину, — сказал он. — Только позволяет переписать ее на хорошем пергаменте и починить крышу над писцом.

В футлярах лежали две сверенные копии. Извлечение он отдал молодому брату, который должен был ехать сушей и боялся лошадей, разбойников и орфографических ошибок именно в таком порядке.

Снизу подал сигнал Таддео. Галера была готова. Правое рулевое весло получило накладку. Пленных оставляли монастырской страже до суда.

Рина поднялась в последней корзине проверить новый крюк. Урс потребовал вернуть монастырскую ложку, торчавшую у нее за поясом.

— Военный трофей, — сказала гоблинка.

— Ты не участвовала в бою наверху.

— Я захватила лодки внизу. Ложка была без охраны.

Урс обратился к Бьянке.

— Впишите в счет.

— Уже вписала, — ответила та. — Как вознаграждение союзнику.

Рина одобрительно погладила ложку и осмотрела ключ на Бьянкином поясе.

— Второй замок сделаю в море.

Она не спросила, откуда знает. Бьянка не стала объяснять.

С морской стены Маттео увидел на горизонте узкий черный парус. Судно шло от Порто-Лунго хорошим ветром и держало курс к рифам Сан-Верено.

— Выходим сейчас, — сказал он. — Воду оставить у мачты. Бочку тухлого мяса — у кормового навеса. Копии раздельно: одна у Бьянки, одна у меня. Извлечение — сушей.

— Мы только вчера договорились обсуждать опасные планы, — сказала Бьянка.

— Поэтому обсуждаю. Черный парус быстрее нас.

Таддео снизу посмотрел на море.

— До рифов ветер наш. После рифов — как договоримся с берегом.

Корзина понесла их вниз. Новый крюк держал, обвязка шла под дном, Урс управлял тормозом обеими руками и впервые считал гостей не по полу и званию, а по действительной массе.

Последним монастырь спустил дорожный сверток. В нем лежали хлеб, фава и записка Капелло: «Для борьбы с чревоугодием — по одной ложке каждому».

Ложка оказалась одна.

Бьянка намазала фаву на хлеб, отломила Маттео половину и спрятала ложку.

— Почему она у вас?

— Ключ у меня, ложка у меня, половина постели тоже была моя. Привыкайте к совместному управлению.

«Святая Агата» вышла из бухты. К монастырю еще тянулся запах чеснока, мокрого камня и несъеденного осьминога. Впереди темнели рифы, позади рос черный парус.

Бьянка кормила Маттео с одной ложки и каждый раз забирала себе чуть больше — в счет процентов, риска и монастырского неодобрения.

Глава 20. Риф, который хотел есть

Утро между Сан-Орсо и Сан-Верено было холодным, соленым и до обмана ясным. За кормой еще лежала лиловая тяжесть шторма; над ней скала монастыря, уже похожая на кулак, понемногу уходила в серый свет. Впереди берег раздвигал море двумя ломаными грядами, а низкое солнце делало воду разной над каждым дном: над песком — светло-зеленой, над глубиной — синей до черноты, над камнем — бурой, будто море здесь пригорело.

«Святая Агата» шла на половине косого паруса и двенадцати веслах. Под подошвами чувствовалась частая дрожь новых балластных поперечин, от мокрых банок тянуло холодом, из кормового навеса пахло смолой, чесноком и монастырской фавой, которую команда доедала с хлебом. Гребцы дышали в один счет, но не в одну силу: вчерашний бой остался у каждого в своем плече, порезе или недосыпе. Между ними, водой и берегом существовал порядок, который держался на голосе Таддео, на целых уключинах и на том, что никто пока не оглядывался слишком часто.

Оглядываться, однако, было на что.

Черный парус позади вырос от ногтя на горизонте до правильного треугольника. Под ним уже различались длинный нос галеры, высокий помост и два ряда весел, бивших воду быстрее весел «Святой Агаты».

Свинцовый лот вернулся к Микеле Струне мокрым и важным. В углублении на его подошве вместо песка сидела зеленая ракушка, прилипшая к промасленному салу. Матрос снял ее ногтем, проверил узлы на тонком лине и бросил груз снова.

— Пять локтей, — сказал он. — Четыре с половиной.

Таддео выругался с кормы. Карта обещала здесь ровное дно, но море обещаний не читало.

Бьянка плотнее запахнула темно-синюю верхнюю тунику. Под ней, в промасленном футляре, лежала заверенная копия хартии Сан-Орсо. Вторая находилась у Маттео, а извлечение брата Капелло ехало сушей с монахом, которому предстояло последовательно одолеть страх лошади, разбойников и чужих ошибок в именах.

Рина смотрела назад через согнутую ладонь.

— Тридцать весел, — сказала она. — Два носовых арбалета. Щиты. И много людей, которым платят за то, чтобы они не спрашивали, почему парус черный.

Таддео узнал «Черную Доротею». Зимой галера возила серебро Вэллути, летом — вооруженных приказчиков, а в любое время года — уверенность соляного дома, что даже море можно записать в обеспечение долга.

— Она быстрее, — сказал кормчий. — Корпус целый, гребцы свежие, у руля человек, который знает рифы.

— У нас тоже есть человек, который знает рифы, — заметила Бьянка. — Или ваши усы получают жалованье отдельно?

— Они получают только ветер, — ответил Таддео. — Сегодня плохой.

Паччо присел рядом с Маттео у крышки сундука, где углем был нарисован грузовой план. Новый монастырский сапог на его левой ноге еще не успел потемнеть от воды и выглядел благочестивее правого на много лет кожи.

— Что двигаем? — спросил он. — Воду, людей или книги?

— Пока ничего.

Маттео положил перевязанную левую ладонь на продольный брус. Чешуя под тканью различала давления, но не давала ответов за человека. Камни балласта лежали низко. Три бочки воды стояли у мачты и ближе к корме. Две бочки масла находились выше и слишком близко к носу; на короткой встречной волне они заставляли галеру зарываться и могли загореться от одного болта.

Память Максима принесла другое море, стальной сухогруз и порванный буксир, ушедший под винт. Тогда все кричали о контейнерах с дорогой электроникой, а старый капитан первым велел сохранить управление, воду и остойчивость. Коробки потом плавали. Люди заполняли страховые бумаги.

В этом мире лучшей страховкой оставался живой враг, способный назвать заказчика перед судом.

«Черная Доротея» подняла белый щит с черной башней. Первый арбалетный болт упал далеко за кормой. Второй ударил в навес и принес записку на красной нитке.

Рина выдернула древко щипцами и передала пергамент Бьянке.

Писец предлагал остановиться, отдать копии хартии, золотой ключ и Маттео Боччо. Остальным обещали жизнь; хозяйке судна — возмещение разумного ущерба после послушания.

— Они хотят оценить ущерб, который еще не успели причинить, — сказала Бьянка. — Деловые люди.

— Ответить? — спросила Рина.

— Чернила промокли.

Рина перевернула записку и написала углем слово, которое Таддео тщетно берег при женщинах. Арбалетчик Савино отказался отправлять ответ: хорошую тетиву, по его мнению, следовало тратить либо на мясо, либо на человека, но не на переписку.

Микеле выбрал лот. В сале теперь сидела белая известковая крошка.

— Четыре локтя.

Таддео велел довернуть вправо. «Святая Агата» качнулась, парус хлопнул. Нери спустился под настил, ударил молотком по поперечинам и сообщил, что балласт держится, а носовые бочки масла уже трут обвязку о подкладку.

— Поднимаем масло, — сказал Маттео. — Воду не трогаем.

Бьянка посмотрела на него. Масло стоило шесть лир за бочку, принадлежало красильщикам и имело покупателя, который умел считать неустойку даже над могилой поставщика.

— Обе? — спросила она.

— Если второй залп будет зажигательным.

Он оказался зажигательным.

Паччо с тремя грузчиками поднял первую бочку на палубу. Болт с горящей паклей ударил рядом; Лапо накрыл пламя мокрым войлоком, но смола на канате уже дымилась.

— За борт, — сказала Бьянка раньше Маттео.

Грузчики перекатили бочку к планширю и сбросили. Масло всплыло, сохраняя цену еще несколько мгновений, пока вражеский болт не пробил клепки. Темная струя растеклась по воде и запахла прогорклой маслиной.

Бьянка провела на восковой дощечке черту.

Вторая бочка ушла следом. Нос поднялся на ладонь и стал отзывчивее. Три бочки пресной воды остались на местах.

— Полотно тоже бросить? — спросил Паччо.

— Оно легкое, — ответил Маттео. — Накройте мокрой шерстью. Потеря не становится разумной только потому, что уже началась.

Бьянка записала обе бочки в расходы рейса. Ее пальцы были холодными, но цифры получились ровными. Она потеряла товар не ради храброй позы, а ради курса, и потому могла ненавидеть масляную радугу за кормой совершенно законно.

Ворота Плакальщиков открывались впереди не как проход, а как спор двух берегов. Справа к воде спускались серые утесы, заросшие низкими соснами; корни держались за трещины, а белая часовня наверху служила кормчим меткой, паломникам — обещанием и рыбакам — удобным местом сушить сети во время дождя. Слева внешняя гряда лежала дугой, черные зубцы ловили пену, чайки садились только на сухие вершины. Между грядами тянулась темная ложбина шириной в две галеры, но под самой поверхностью ее наполовину закрывал длинный серый уступ, заросший бурой травой. Три рыбацкие лодки стояли ближе к берегу. В них лежали сети, пустые бочки и ножи для потрошения; люди не спешили помогать чужому судну, пока не понимали, кто заплатит за риск. Здесь глубину мерили свинцом, путь — памятью кормчего, а безопасность — количеством испорченного мяса, которое артель могла позволить себе отдать морю.

Рыбаки подняли красно-белый флаг и закричали. Таддео ответил зеленым полотнищем.

— Мель? — спросил Маттео.

— Голод, — сказал кормчий. — Сегодня риф проснулся.

Серый уступ шевельнулся.

Сначала из воды вышла цепь, увитая водорослями. Она натянулась между камней и подняла старое якорное кольцо. Потом показалось плечо — выше рыбацкой лодки, широкое, покрытое ракушками. Вода потекла с него ручьями. За плечом повернулась голова; один глаз открылся под известковой коркой, другой еще оставался закрыт, а широкий рот лежал как раз там, где на карте значилась безопасная расселина.

Морской тролль распрямлялся медленно, потому что его спина была длиной с малую галеру и века еды не располагают к поспешности. Камни двигались под ним не по волшебству: огромная ладонь упиралась в дно, пальцы сдвигали глыбы, цепи тащили застрявшие кольца, и от каждого движения по проходу расходилась тяжелая волна.

Даже барабанщик «Святой Агаты» перестал стучать.

— Это риф? — спросил Маттео.

— Половина, — сказал Таддео. — Другая половина из настоящего камня. С нею проще: она убивает только один раз.

Рыбаки бросили бочку. Из нее вывалились головы, хвосты, внутренности и серое мясо акулы. Запах дошел до галеры поперек ветра. Тролль сгреб пищу ладонью, раздавил клепки и стал жевать, пока рыбацкие лодки держались поодаль.

— Они платят ему за проход, — сказал Таддео. — Рыбные артели дают потроха, мясники — то, что не продали вовремя. Рыбаки зовут его Старым Брюхом. При нем — дедушкой.

— Почему?

— Дедушке несут еду. Старому Брюху могут предложить счет.

«Черная Доротея» подошла ближе. На ее носу подняли собственную бочку; из-под обруча текла кровь. Местный кормчий знал обычай, а Вэллути позаботились о плате.

Тролль положил ладонь поперек ложбины, ожидая мясо.

— Они купили проход, — сказала Бьянка.

— Они купили его аппетит, — ответил Маттео. — Аппетит не дает исключительных прав.

Таддео велел убрать парус. Дальше галера могла идти только на веслах: ветер в тесной воде стоил меньше точного гребка.

Микеле бросил лот возле самого носа. Три локтя, два с половиной, потом свинец провалился в темную полосу и дал шесть. Глубокая ложбина лежала между настоящей грядой и плечом тролля. Чтобы пройти, следовало заставить великана повернуться.

У кормового навеса стояла бочка протухшей солонины, которую Урс отдал на корм рыбам. Брат-повар отказался считать зеленую кайму разновидностью поста.

Нери приподнял крышку.

Сначала запах вошел в горло, потом в глаза. Двое гребцов сбились, Паччо перекрестился, а Рина сказала, что мясо умерло второй раз и теперь заслуживает отдельного погребения.

Тролль вдохнул. Водоросли на его лице шевельнулись.

— Бросим ее за внешнюю гряду, — сказал Маттео. — Он потянется через плечо. Таддео?

Кормчий прикинул волну и велел привязать два пустых меха. Иначе тяжелая солонина утонула бы раньше, чем дедушка убедился в добрых намерениях.

Паччо стал крепить поплавки.

С «Черной Доротеи» выстрелили гарпуном.

Древко упало перед правым рулевым веслом и потянуло плавающий просмоленный канат. Лопасть вошла в воду, конец обернулся вокруг нее и натянулся. Рукоять вырвало из рук рулевого. Нос «Святой Агаты» повернулся к плечу тролля.

Нери ударил топором у борта, но канат лег вдоль лопасти ниже воды.

Рина сбросила пояс с инструментами. Один нож оставила на шнурке у запястья, верхнюю тунику сняла и обвязала грудь страховочным концом.

— Нет, — сказал Маттео.

— Там твоя перевязанная лапа, — ответила она. — А у меня нож и меньше лишнего роста.

Бьянка уже обнесла страховку вокруг кормовой стойки.

— Один рывок — выбираем, два — даем слабину, три — вытаскиваем без спора, — сказала она. — Нож я оплачу. Руку — нет.

Рина посмотрела ей в лицо и кивнула.

Она села на планширь. Утренний ветер прижал короткую камизу к телу; кожа покрылась мурашками еще до воды. Рина дождалась, когда корма провалится между волнами, и нырнула ногами вперед.

Море закрыло ее целиком.

Страховочный конец пошел через ладони Бьянки. Маттео перехватил его ниже правой рукой, а перевязанную левую положил на кормовую стойку. Через канат и брус чешуя различала только нагрузку — вес маленького тела, рывки руля и чужой конец, который выбирали воротом на «Доротее».

Рина показалась, вдохнула и снова ушла под корму.

— Был рывок? — спросил Паччо.

— Волна, — сказала Бьянка. — Ждем.

Тролль повернул голову. Из его рта пахнуло тиной, старой рыбой и холодной пещерой. Огромное плечо двинулось к носу галеры.

Рина дернула дважды.

Бьянка отдала слабину. Натяжение вражеского каната исчезло. Правое рулевое весло качнулось свободно.

Гоблинка вынырнула с обрезком пеньки в зубах. Волосы закрывали лицо, пальцы посинели, дыхание сорвалось на кашель.

— Выбирай!

Маттео и Паччо помогли Бьянке вытянуть конец. Нери подхватил Рину за предплечье и втащил на палубу.

— Бочку! — крикнул Таддео.

Паччо выбил стопор. Солонина с двумя мехами перелетела за внешнюю гряду и осталась на воде. Ее запах развернулся по ветру.

Тролль потянулся. Ладонь легла на дальний камень, пальцы сдвинули глыбу, цепь вырвала из расселины два кольца. Великан перекатился на бок.

Плечо ушло вниз. Между серой кожей и черным камнем открылась темная вода.

— Все весла! — крикнул Таддео.

«Святая Агата» вошла в проход. Рина сидела у мачты, завернутая в парусное полотно, и ругалась — значит, оставалась с ними. Бьянка одной рукой держала футляр под одеждой, другой прижимала ее к основанию мачты, чтобы качка не вернула гоблинку морю.

Справа поднималась ракушечная спина, слева чернел настоящий риф. Микеле давал глубину; Таддео правил освобожденным веслом. Один короткий удар правого ряда довернул нос от камня.

Корма прошла возле старого якорного кольца.

Ложбина расширилась.

Таддео вдохнул.

«Черная Доротея» вошла следом на полном ходу. Ее капитан хотел держаться в кильватере «Святой Агаты», но след уже менялся. Тролль достал солонину, сломал бочку и перекатился еще немного. Его плечо освободило один камень и прикрыло другой; наружу поднялся черный гребень, прежде скрытый серой спиной.

Кормчий «Доротеи» увидел его поздно.

Киль ударил о камень. Длинный корпус вздрогнул, днище распороло сухим треском. Галера села левым бортом, вода пошла внутрь, весла начали ломаться о гряду.

Тролль жевал солонину и не выражал ни одобрения, ни вины.

— Ход не терять, — сказал Таддео. — Если вернемся, сядем рядом.

Бьянка посмотрела на людей, которые выбирались с черной галеры на камень.

— Не возвращаемся. Держим глубину. Готовим концы для тех, кто доплывет.

Милосердие не требовало второй пробоины. Кроме того, живой приказчик Вэллути был полезнее телу рифа и городскому суду.

Капитан «Черной Доротеи» решил не ждать спасения. Он схватил кожаный футляр, спустил малую лодку и сел в нее с тремя гребцами. На носу у него был короткий арбалет.

— Все еще идет за бумагами, — сказала Рина.

Она стояла босиком под полотном. Зубы стучали, но нож уже вернулся в руку.

— Савино, по веслам, — сказал Маттео. — Не по людям.

— Весло уже человека.

— Но показаний не дает. Бей ближе к лопасти.

Первый болт расколол правое весло. Гребец остался с половиной древка в руках. Второй выстрел разбил уключину; левое весло выскочило и ушло за корму.

Лодку развернуло бортом.

В этот миг тролль поднял локоть. Серая масса вытеснила воду, по ложбине прошла круглая волна. Она не служила великану — ей просто понадобилось место.

Лодка приняла воду через борт и перевернулась.

Паччо бросил конец с поплавком. Двое гребцов схватились за киль, третий поймал веревку.

Капитан не появился.

Рина первой увидела красную стеганку у правой кормы. Тяжелый пояс и футляр тянули мужчину вниз.

— Держи меня!

Она сбросила полотно и прыгнула прежде, чем Маттео успел завязать новый страховочный узел.

Бьянка сунула ему веревку, сама сделала скользящую петлю и бросила туда, где блеснула медная серьга.

Рина вынырнула, держа капитана за пояс. Он кашлял, бил ногами и не выпускал футляр, хотя море уже предлагало хранить бумаги совершенно бесплатно.

Гоблинка продела петлю под его мышки и дернула один раз.

Паччо с Бенци выбрали конец. Маттео и Нери втянули Рину на палубу. Она упала на колени, выплюнула воду и вдохнула так резко, будто воздух причинил боль.

Капитана подняли следом. Бьянка перерезала красный шнур на его запястье, отдала футляр Маттео и велела связать руки спереди, чтобы пленник мог кашлять.

После крушения Ворота Плакальщиков стали другим местом. Живая половина рифа легла на спину, положив ладонь на живот; среди ракушек на ее плече застряли обломки весел и кусок черного борта. Настоящая гряда осталась острой и мокрой, на ней теснились люди «Доротеи», босые или в одной обуви, с кровью на коленях и морской водой в одежде. Между ними ходили холодные волны, в ложбине плавали клепки, щиты, бочки и белое сало, которым кормчий мазал лот. С берега шли три рыбацкие лодки — не слишком рано, чтобы попасть под стрелы, и не слишком поздно, чтобы живые головы потеряли цену. В каждой лежали канаты и пустые бочки-поплавки. Старшина в красной шапке стоял на носу, уже готовый спорить: здесь спасение было милосердием, ремеслом и заработком одновременно, а человек, не назначивший цену до подъема из воды, рисковал утонуть потом в чужой неблагодарности.

— Плата по числу голов, — объявил старшина. — Мертвые бесплатно, из уважения.

Бьянка показала печать судовладелицы.

— За живых. По списку имен. Одного человека дважды не считать, даже если переложите его из лодки в лодку.

Старшина вздохнул и снизил цену на обол. Он встретил женщину, которая понимала спасение достаточно хорошо, чтобы испортить красивую прибыль.

Капитан пришел в себя, когда Бьянка развернула приказ из футляра.

Малая печать принадлежала соляному двору. Рука Орсино Кривого Пальца велела взять Маттео живым, пластинку — «без отделения, если возможно», копии хартии — сухими, а Бьянке сохранить жизнь и имущество в пределах разумных расходов.

— Имя, — сказала она.

— Бальдо Чекки. Капитан «Черной Доротеи».

— Кто дал вам мясо и путь через риф?

Бальдо посмотрел на свое судно. Черный корпус лежал на камне, и рыбаки принимали с него людей.

— Орсино дал бочку. Кормчий Джованни ходил здесь с артелью. Нам велели прижать вас к внутренней гряде и взять на абордаж.

— По Бьянке не стрелять? — спросил Маттео.

— Ее велели сохранить.

— А Рину?

Капитан повернул голову.

Рина сидела у мачты. После второго ныряния она дрожала всем телом. Мокрая камиза облепила плечи, вода стекала с волос и медных серег; губы посинели, пальцы не могли удержать край ткани.

— В приказе о ней не было, — сказал Бальдо.

Маттео почувствовал, как в нем поднимается простое желание ударить. Бьянка положила приказ ему на ладонь.

— Живой свидетель должен прийти к суду без следов нашего удобства.

Он сжал пергамент, но не пленника.

Бьянка отдала Рине запасную льняную камизу. Паччо принес сухой плащ Маттео; от шерсти пахло дымом, телом и монастырской лавандой, застрявшей в складках после ночлега в Сан-Орсо.

Под натянутым парусным полотнищем Маттео помог Рине снять мокрую ткань. Когда помощь перестала требовать зрения, он отвернулся. Он растер ее руки грубым льном и накинул плащ поверх Бьянкиной камизы.

Рина попробовала завязать ворот. Пальцы не слушались.

— Можно? — спросил Маттео.

Она кивнула.

Он связал шнур, оставив у горла место для дыхания. Его пальцы коснулись холодной кожи только один раз. Рина втянула запах плаща и прижала полы к груди.

Вокруг них рыбаки поднимали людей, плотник проверял руль, Паччо считал спасательные концы. Тролль жевал, волна билась о гряду. Среди этой работы близость не требовала отдельной тишины; ей хватало тепла, которое понемногу возвращалось в маленькое тело.

— Товар? — спросила Рина. Голос дрожал вместе с зубами.

— Две бочки масла утрачены. Вода цела. Полотно цело. Ты жива.

— Последнее у людей часто идет после имущества.

Маттео сел перед ней на корточки. Мокрая палуба холодила колено.

— Ты полезла под воду сама, потому что умела лучше нас. Я держал конец и должен был вытащить тебя, если риск потеряет смысл.

— И почти не вытащил.

— Да. Я доверился твоему ремеслу и слишком хотел пройти.

Рина посмотрела на Бьянку, которая все еще принимала спасенных по списку.

— А если выбирать между мной и человеческой женщиной?

— Я не дам красивого ответа на беду, которой сейчас нет. В настоящей буду спасать ту, до кого могу добраться, и звать остальных. Но я не назову тебя меньшей, потому что чужой приказ не потрудился записать твое имя.

Плащ сполз с плеча. Маттео поправил его после нового кивка.

— Я не привыкла, когда человек выбрасывает товар ради гоблина, — сказала Рина. — Обычно гоблина бросают первым. Он умеет плавать и не записан в книге.

Бьянка подошла с дощечкой.

— В книге груза вас нет, — сказала она.

Рина подняла глаза.

Бьянка повернула воск. Там стояло: «Рина Меднозубка, мастер замков и механизмов, спасла правое рулевое весло, капитана противника и судебное доказательство».

— Груз не требует долю за риск, не ругает мои замки и не крадет монастырские ложки, — сказала Бьянка. — Последнее особенно мешает описи.

Они посмотрели друг на друга. Рина увидела разрез на рукаве Бьянки и красный след от страховочной веревки на ладони. Бьянка — посиневшие губы, мокрые волосы и свою камизу на чужом теле.

— Вы хорошо держали конец, — сказала Рина.

— Вы хорошо резали. Сегодня больше ничего не доказываем.

Нери принес горячую воду с вином. Рина отпила, поморщилась и потребовала мед. Когда стук зубов утих, она поймала Маттео за ворот, притянула и укусила за левое ухо.

— За что?

— Чтобы разговор не стал слишком приличным. И за мокрую камизу.

Тепло ее дыхания осталось у него на щеке. Бьянка закрыла дощечку чуть сильнее, чем требовал ветер, но сказала лишь, что повреждение владельца следует оценивать отдельно от ремонта судна.

Рина потребовала право повторного осмотра после обеда.

Тем временем рыбаки сняли с «Черной Доротеи» двадцать семь живых. Трое были тяжело ранены, один человек пропал. Бальдо увидел своих людей, подтвердил им сдачу и велел не сопротивляться тем, кто только что назначил цену за их головы.

Капитану дали сухую монастырскую рясу поверх голого тела. Из Сан-Орсо ее взяли для раненого, но теперь шерсть согревала человека, который еще утром собирался вернуть обители ее хартию насильственным путем.

Маттео допросил его под навесом, когда пленник согрелся настолько, чтобы отвечать без кашля. Приказ Орсино, костяной знак Вэллути и кожаный футляр лежали между ними.

— Кто присутствовал при передаче денег, мяса и оружия?

— Орсино, писец Фебо, кормчий Джованни, я и двое складских людей. Фебо читал приказ вслух. Половину платы дали серебром, вторую обещали после ключа.

— Как Орсино назвал пластинку?

— Переносной печатью весовщика. Сказал, ее украли у соляного дома и она приросла к твоей руке из-за колдовства.

— Почему вы продолжили погоню после пробоины?

Бальдо посмотрел на босые ноги.

— Это было мое первое собственное командование. После трех рейсов Орсино обещал долю в судне. Вернуться без документов значило остаться с долгом за галеру.

— Галера уже была потеряна.

— После большой ошибки легче поверить в маленькую глупость, которая будто бы все исправит.

Маттео знал эту надежду. В прежнем мире она держала людей на работе до трех часов ночи, после того как правильное решение уже стало слишком стыдным.

— Повторите перед советом?

— Если моих людей защитят от Орсино и меня выслушают до того, как станут выбирать веревку.

— За нападение вас все равно будут судить.

— Я прошу не свободу. Порядок.

Приказ и запись показаний положили в железный ларец. Первый ключ остался у Бьянки, второй она передала Рине.

— Замок плохой, — сказала гоблинка, проверив скважину. — В порту заменю. Пока ни один из вас не открывает ларец без нас обеих.

Маттео не спорил. После рифа право не совершить общую глупость в одиночку казалось почти роскошью.

Когда рыбацкие лодки повели спасенных к малой бухте, «Святая Агата» вышла из Ворот Плакальщиков во внутреннюю воду. Позади Старый Брюх лежал среди гряд, положив ладонь на живот; кусок «Черной Доротеи» уже выглядел частью его ракушечного панциря. Ветер стал теплее. Команда подняла парус, убрала весла и получила по кружке воды. Вино Бьянка выдала только раненым и только после воды, отчего каждый здоровый гребец почувствовал себя несправедливо обойденным собственной целостью.

Маттео проверил балласт и припасы. Три бочки воды сохранились, полотно получило одну дырку от болта, уксус не протек. Нери переставил клин под перегруженной кормовой подпоркой и пообещал судну жизнь, достаточно долгую для выставления нового счета.

Бьянка открыла корабельную книгу.

— Две бочки масла утрачены, — сказала она. — Одна бочка негодного мяса потрачена с пользой. Рулевое весло повреждено. Спасательные концы заменить. Рине — отдельная плата за механизм и риск.

— Масло запишите на мое решение, — сказал Маттео.

— На расходы рейса. Решение ваше, риск общий. Не предлагайте личное благородство там, где достаточно правильной книги.

Она перевернула страницу. На ней стояли стоимость «Святой Агаты», прежняя одна восьмая Маттео и новая строка.

— За спасение галеры, груза, команды и свидетеля я отдаю вам еще одну восьмую из своей доли. Не из чувств. В книге для них нет столбца.

Новая доля давала голос по найму капитана и право на прибыль. Вместе с тем она требовала платить за ремонт, жалованье, паруса, сборы и долги по рейсам.

— Было одна восьмая, стало две, — сказал Маттео. — Четверть судна и четверть будущих расходов.

— Дырка в борту при этом остается целой, — заметила Рина.

— Принимаю.

Рина поставила медную насечку. Бьянка посмотрела на плащ Маттео у нее на плечах, Рина — на книгу Бьянки. На мгновение каждая увидела не соперницу, получившую больше, а женщину, державшую другой конец одной веревки.

Когда ветер потеплел, Рина вернула Маттео плащ. Сама осталась в длинной белой камизе Бьянки; мокрая ржаво-красная туника сохла у мачты.

К полудню впереди поднялся Сан-Верено.

Город появлялся с моря слоями. Сначала над сизой береговой дымкой выступили башни и белая апсида собора, потом стена с деревянными галереями, затем два мола, между которыми вода была темнее от глубины и маслянистее от корабельной жизни. Запах пришел раньше звука: смола, рыба, мокрая пенька, чеснок, навоз и зерновая пыль легли над гаванью плотным теплым воздухом. Потом заговорили колокола, молотки судовых плотников, крики рыбниц и сборщиков. На внешнем рейде суда ждали места по богатству хозяина и срочности груза, рыбацкие лодки проходили между ними без разрешения, а у каменных причалов грузчики уже делили пространство на невидимые владения артелей. Под килем «Святой Агаты» рифовая глубина сменилась илистым портовым дном; лот принес черную грязь и рыбью чешую. Здесь опасность больше не лежала одним камнем. Она ходила на ногах, носила печати и требовала пошлину до объяснений.

Таддео поднял зеленый знак возвращения. Портовый колокол ответил двумя ударами. Галера убрала парус, гребцы подняли весла, носовой конец полетел к каменному кольцу.

Паччо сошел первым и проверил сходню. Двух людей он поставил у железного ларца, остальных — у квасцов и полотна. Спасенный груз легче всего погибал во время обычной разгрузки.

Портовый капитан поднялся со стражей. Бьянка передала ему Бальдо, приказ Орсино и список свидетелей. Маттео потребовал отдельной охраны до показаний перед советом.

Капитан гавани увидел печать соляного двора и перестал считать пленника простым пиратом. Бальдо увели в камеру, где не было окон, огня и родственников Леоне.

У зернового склада закричали.

Молодой грузчик выпустил мешок. Зерно рассыпалось по настилу; человек согнулся, прижал руки к животу, потом тело выгнулось так резко, что затылок ударил в доски. В пальцах у него остался надкушенный ломоть темного хлеба. Из мякиша торчал черный ржаной рожок.

Второй носильщик упал у весов. Ноги забились, лицо посинело.

Женщина с хлебной корзиной закричала раньше лекаря:

— Чума!

Городской лекарь распахнул черный плащ. Он велел запереть ворота зернового склада, обложить дверь паклей и сжечь товар вместе с людьми.

За портовой стеной ударил тревожный колокол.

Глава 21. Хлебная чума

Первые швартовы «Святой Агаты» еще ползли по камню, когда Сан-Верено потребовал у прибывших сразу денег, показаний и чуда. Галера втиснулась между зерновой пристанью и рыбным рядом; над ней скрипели деревянные краны, у весов росли стены мешков, а под навесами белые от пыли грузчики передавали рожь из рук в руки. Портовый капитан принял связанного Бальдо, приказ Орсино и железный ларец, приказал поставить у пленного отдельную стражу и позвал писца. Бьянка настояла на двух свидетелях описи, Рина — на втором замке, Маттео успел только сойти по сходне.

У весов рухнул человек. Второй упал через несколько вдохов, третий выгнулся над рассыпанным зерном; у всех сводило руки и ноги, лица синели, а надкушенные ломти черного хлеба валялись рядом с мешками.

— Чума! — закричала торговка луком.

Крик пересек рыбный ряд быстрее бегуна. Рыбница сказала, что болезнь пришла из зерна, меняла добавил, будто зерно южное, а мальчишка у пряной арки уже предлагал показать дом чужеземца, где якобы мололи черный яд. За несколько минут догадка обзавелась местом, преступником и свидетелями, ни один из которых ничего не видел.

Городской лекарь Гвидо явился в черном плаще, с серебряной цепью на груди и уксусной губкой у носа. Он посмотрел на судороги, на склад и на толпу, после чего выбрал решение достаточно огромное, чтобы никто не заметил отсутствия диагноза.

— Запереть склад. Обложить ворота паклей и сжечь все: зерно, настил, одежду, людей.

— Почему людей? — спросил Маттео.

— Чтобы зараза не вышла.

— Она уже вышла? Вы стоите рядом и дышите.

— Молодой человек, чума не обязана представляться вам по имени.

— Тогда зачем вы представили ее толпе?

Гвидо опустил губку. Портовый капитан сделал вид, что проверяет печать на ларце, потому что приказ сжечь горожан был устным, а ответ за него мог оказаться письменным.

— Сначала выясним, что объединяет больных, — сказал Маттео. — Потом будем решать, что закрывать.

— Пока вы считаете, они умрут.

— Пока вы спорите, один захлебнется.

Женщина в шафрановом покрывале опустилась возле первого грузчика. Ее темный дорожный кафтан доходил до щиколоток, на запыленных ногах были узкие синие туфли, рядом стоял кожаный лекарский ящик. Она вложила между зубами больного свернутый ремень, повернула его на бок и заставила двух помощников отпустить грудь.

— Захра аль-Камар, — сказала она. — Жара нет, опухолей нет, черных пятен нет. Живот сведен, кисти холодные, хотя он жалуется на жжение. Приступы начались у нескольких едоков почти одновременно. Это дурно, но на чуму пока не похоже.

— Чужеземка отрицает заразу, — произнес Гвидо.

— Городской магистр заметил покрывало, — ответила Захра. — Теперь оба посмотрим на больного.

— Вы хотите ждать пятен?

— Я хочу задавать вопросы раньше, чем жечь ответы.

— А если вы ошибетесь?

— Тогда вы покажете мне первый признак, которого сейчас нет. Если ошибетесь вы, склад станет костром с запертыми людьми.

Бьянка подошла с корабельной книгой. Она предложила оплатить до полудня открытый двор канатчиков, а после выставить счет городу; портовый капитан немедленно предпочел временное распоряжение вечной ответственности. Он выделил двух стражников, веревку с красными лоскутами и отдельно записал, что не учреждает никакого нового закона, а лишь ограждает место лечения.

— Кто распоряжается внутри? — спросил он.

— Телами — Захра, — сказал Маттео. — Водой, людьми и воротами — я.

— А деньгами? — спросила Бьянка.

Капитан посмотрел на ее книгу. Вопрос о деньгах внезапно сделал распоряжение понятнее. Он кивнул и сказал:

— Подозреваю, что город уже не имеет выбора.

— Вы все еще не назвали меру изоляции, — сказал Гвидо. — Если эти люди разнесут болезнь по улицам, веревка не остановит воздух.

— Веревка остановит любопытных, — ответила Захра. — Воздуху она безразлична, как и ваш плащ. Больных держим вместе ради наблюдения, здоровых не запираем, воду и посуду разделяем.

— Значит, вы допускаете, что это зараза?

— Я допускаю, что могу узнать новое. Попробуйте, магистр, это не смертельно.

Маттео указал на сходню. Последние моряки как раз покидали галеру. Он сказал:

— Команда провела с грузчиками меньше минуты. На галере судорог нет. У рыбниц, которые стояли у тех же мешков, пока тоже нет. Ищем не тех, кто оказался рядом, а тех, кто сделал одно и то же.

— Они все работают с зерном, — сказал капитан.

— Тогда начнем с зерна и позволим фактам нас разочаровать.

Бьянка записала расходы на отдельной строке. Гвидо хотел возразить против превращения медицины в торговую книгу, но Захра попросила его назвать более полезный способ узнать, кому давали одну чашу, и спор снова сменил направление.

Двор канатчиков лежал между портовым переулком и стеной красильни. Главные ворота открывались к пристани, узкая задняя калитка — в пустой проход; вдоль дальней стороны тянулся навес, под которым висели сухие бухты, мотки пакли и деревянные колеса. Посреди каменного двора стояла поилка для мулов, воду в нее подавал желоб от колодезной бочки. Воздуха было много, выходов два, зато каждая искра могла пробежать по пеньке до крыши. Пока Паччо переносил девятерых больных на соломенные тюфяки, Маттео велел убрать паклю, снять канаты со стены, наполнить поилку и оставить у обоих ворот мокрые шерстяные полотнища.

Хозяин двора Бартоло объявил, что установленный порядок канатной торговли не допускает подобных перестановок. Бьянка спросила цену двора, вычла из ответа чужую землю, будущую сгоревшую крышу и воображаемую прибыль, после чего Бартоло сам понес первую бухту в сарай.

Захра рассадила тех, кто еще говорил, тяжелых уложила на бок и велела принести прохладную воду, чистый лен и отдельные сосуды. Гвидо пришел с двумя учениками и мешком трав; одного она отправила считать дыхание, второго — писать имена. Магистр возразил, что его ученики изучают врачевание, но Захра заметила: встреча с пациентами может им пригодиться.

Маттео расчертил воск на восемь столбцов: имя, артель, место работы, час приступа, еда с утра, вода, дом, заболевшие рядом. В прежнем порту Максим видел, как после отравления начальники искали диверсанта, пока санитарный специалист не спросил, кто ел один салат; здесь не было лаборатории и электронной таблицы, зато оставались вопросы. Одноразовые перчатки и чистая вода из крана вспоминались почти как роскошь, но даже прежний мир не умел защищать от уверенности, появившейся раньше фактов.

Показания начали с воды. Капитан считал эту версию самой удобной: одну бочку можно было опечатать, тогда как весь порт опечатать не удавалось.

— Томмазо, что пил?

— Из бочки у весов.

— Остальные?

— Все.

— Значит, вода, — сказал портовый капитан.

— Я пил две кружки, — отозвался здоровый грузчик. — И вот он пил. И Паччо.

— Паччо невосприимчив? — спросила Захра.

— Только к советам, — сказала Бьянка.

Версия воды продержалась меньше минуты. Томмазо ел теплый хлеб из «Трех ключей»; второй больной крошил такой же в похлебку, третий получил краюху от жены, четвертый узнал печать трех ключей на корке. Здоровые работали рядом и пили из тех же бочек, но принесли ячменные лепешки из дома.

— Стало быть, сыр, — сказал Гвидо, услышав второго.

— Первый ел без сыра, — возразил Маттео.

— Тогда похлебка.

— Второй ел с похлебкой, третий без нее.

— Вы отвечаете прежде свидетелей.

— Потому что они уже ответили, а мы записали.

Захра подозвала жену Томмазо. Та сообщила, что сама купила две краюхи, но утром не ела, а дети получили вчерашний ячменный хлеб; один новый каравай лежал дома целым.

— Дом общий, вода общая, постель общая, — сказала Захра. — Муж болен, жена и дети нет. Что осталось между ним и остальными?

— Он жаднее, — ответила женщина. — Съел четыре ломтя.

— И это первое полезное медицинское замечание о его характере.

Томмазо попытался возмутиться, но судорога свела челюсть. Захра сразу оборвала разговор, поправила ремень и дождалась ровного дыхания, напомнив всем, что удачная версия еще не вылечила ни одного человека.

Рина отняла у Лапо несъеденную половину утренней краюхи. Он потребовал вернуть товар ценой два денаро, Бьянка молча выдала монеты, а Маттео разломил хлеб над чистой дощечкой.

В сером мякише обнаружились черные изогнутые крупинки. Захра вынула одну щипцами и разрезала; внутри показалась белесо-фиолетовая мякоть.

— Черный рожок мокрой ржи, — сказал Гвидо. — Крестьяне знают.

— А городской лекарь?

— Городской лекарь не проверяет каждую печь.

— Сегодня проверит. Гриб заменяет зерно своим рогом; большая примесь вызывает судороги, жжение, помрачение рассудка и может убить. В разных ломтях разное количество, поэтому не все падают вместе.

Одиннадцать больных назвали одну пекарню, семеро здоровых ели другое. Теперь общий путь вел не через воздух, склад или воду, а через печь.

Портовый капитан потребовал доказательств для закрытия лавки. Бьянка показала таблицу и предложила ему либо поставить двух стражников у «Трех ключей», либо завтра поставить двадцать у кладбища; он выбрал меньший штат и выдал городской жетон.

К этому времени слух снова сменил одежду. С пряного ряда донесся звон стекла: теперь говорили не о чуме, а о южном порошке в хлебе, а шафрановое покрывало Захры объявили знаком отравителей.

Улица чужеземных лавок проходила под двумя арками и расширялась возле старой маслобойни. Под навесами стояли короба с корицей, мешочки перца, сушеные цитроны, красильные камни и тонкий лен; над ними почти сходились деревянные галереи домов, усиливая каждый крик. Одни горожане били ставни, другие уже делили сахар из разбитого лотка, третьи советовали не грабить до выяснения, но держали найденное при себе. Пекарня находилась в дальнем конце ряда. Добраться к ней можно было только через толпу или длинным задним переулком.

— Обойдем, — сказал Маттео.

— Пока обойдем, сожгут пекаря, — ответила Захра.

— Тогда прямо. Я говорю, вы смотрите?

— Я смотрю, умеете ли вы менять мнение толпы быстрее слуха.

Человек в серой шапке поднял палку и назвал Захру отравительницей. Она попросила показать его завтрак; он спрятал за спину хлеб, соседка выхватила краюху и увидела три ключа.

— Мне тоже нужно лечение, — немедленно сказал крикун.

— Сначала имя, — ответил Маттео. — Потом лечение, если заболеете.

Он поднялся на тумбу водоноса, показал черный рожок и объяснил: заболевшие ели один хлеб, здоровые работали рядом, чужеземцы не пекли городскую рожь, а Захра первой остановила костер для грузчиков. Тем, кто вернет каравай с тремя ключами, Бьянка возместит цену; желающие продолжить погром могут оставить писцу имя для счета.

Толпа не любила ни писцов, ни собственные имена в их руках. Несколько палок опустились, рыбницы стали проверять корзины, а серошапочник попытался уйти через боковой проход.

Паччо поймал его за пояс. Под подкладкой шапки нашелся костяной жетон соляного двора Вэллути.

— Почему спрятал?

— Чтобы не потерять.

— Теперь не потеряешь, — сказал стражник и повел его в караулку.

Слух развернулся вслед за жетоном. Еще недавно чужеземцы отравляли город, теперь Вэллути подсылали крикуна; обе версии толпа принимала с одинаковой пылкостью, но вторая хотя бы открыла дорогу к пекарне.

«Три ключа» занимали низ дома у старой маслобойни. Передние ставни были закрыты, задняя дверь выходила во двор с хворостом и стоком; внутри жарила сводчатая печь, на длинных досках остывали сорок караваев, у стены стояли корыта, ручная мельница и пять мешков. За дубовой дверью плакал ребенок, а снаружи уже складывали хворост. Паччо раздвинул самых усердных щитом, после чего Маттео постучал городским жетоном.

— Получите лопатой! — ответил пекарь Гуальтьеро.

— Откройте лекарке, которая считает это отравлением, а не чумой.

— Чужеземке?

— Или толпе с огнем. Выбирайте быстро.

Гуальтьеро впустил их и снова задвинул засов. У мешков сидела беременная Лодовика, прижимая сына одной рукой и держа нож для теста другой; никто из семьи не ел новую выпечку. Пекарь пробовал вчерашнюю закваску, жена доедала воскресный белый хлеб, сыну утреннюю партию не дали, потому что она предназначалась портовой артели.

— Печь одна, семья здорова, — сказал Маттео. — Значит, не печь. Вода старая?

— Да.

— Соль ели дома?

— Да.

— Мука откуда?

Пекарь посмотрел на мешки. Три были отмечены черной башней соляного дома, два — городским клеймом.

— Орсино продал отсыревшую рожь из северного амбара дешевле. Я просеял камни и смешал ее с хорошей.

— Черный сор видели?

— Он прошел сито.

— Сколько стоила скидка? — спросил Маттео.

— Четыре денаро с мешка.

— И ради двенадцати денаро вы смешали новую рожь с городским запасом?

— Ради того, чтобы артель получила хлеб по старой цене. Если бы я отказался, Орсино отдал бы зерно другому пекарю, а мои подмастерья остались бы без работы.

— Значит, вы не прятали рожки, — сказала Захра. — Вы прятали собственное сомнение.

Гуальтьеро сжал древко лопаты. Он потребовал решить, преступник он или обманутый покупатель, потому что толпа снаружи не любила сложных ответов.

— Сегодня вы свидетель и человек, допустивший опасную муку в тесто, — ответил Маттео. — Суд решит остальное после того, как мы вернем хлеб.

— А Вэллути?

— Получат тот же вопрос о четырех денаро, только с печатями.

Захра пропустила через ячейки зерно, затем рожок. Оба упали в ладонь, и Гуальтьеро сразу понял устройство своей ошибки.

В мешке с башней черные рожки лежали среди ржи целыми горстями. Пекарь побледнел и начал клясться, но Захра оборвала его: до открытия мешка он мог не знать, теперь обязан назвать каждую продажу.

Счетная дощечка дала шестьдесят два каравая портовой артели, двенадцать рыбницам, восемь монастырскому дому, пять в харчевню у моста и девять неизвестным покупателям с прилавка. Лодовика вспомнила лица, Паччо разослал людей, рыбница Аньезе Восьмая Селедка взяла на себя возврат хлебов с рынка. Она объявила, что продолжение погрома обойдется виновникам еще и в две корзины пропавшей скумбрии, после чего общественный гнев обнаружил в себе расчетливость.

Зараженное зерно оставили в мешках, несколько хлебов и рожков опечатали для суда. Остальную муку не стали топить или сжигать: ее смочили, перемешали с золой и крепким рассолом, вывезли в яму дубильщиков и засыпали известью и землей. Гуальтьеро отдал ключ от мучного сундука и показания об амбаре Вэллути; Лодовика повела его обратно к работе, потому что раскаяние не возвращало проданные караваи.

Когда Маттео и Захра вернулись, во дворе лежали семнадцать больных, а к вечеру стало девятнадцать. Захра велела недавним едокам в сознании очищать желудок теплой соленой водой, бессознательным ничего не вливать, остальным менять прохладные компрессы и следить за дыханием. Гвидо предложил горячий кирпич к ногам, кровопускание и крепкое вино; она отвергла все три, указав на холодные кисти и спазм, а магистр после осмотра сам отнес кирпич в сторону.

Тех, кто мог глотать без опасности, Захра поила слабым горьким настоем и чистой водой малыми порциями. Она не обещала быстрого исцеления и меняла назначение по дыханию, сознанию и силе новых приступов.

Рина разделила воду без новой городской должности. Амфоры с белыми шнурами служили для питья, черные тазы — для грязной одежды; лен и повязки кипятили с золой, шерсть мыли отдельно. Гвидо снял цепь и держал ноги мальчика во время приступа. Отсутствие чумы не делало яд безопасным, и к закату это поняли даже родственники, пытавшиеся накормить больных остатками дорогого хлеба.

Маттео заметил у задней калитки двух людей Орсино. Он не стал хватать их: Рина ослабила наружную скобу и протянула тонкий канат к стойке с мокрой шерстью, рыбницы встали у поилки, Паччо оставил стражника у каждых ворот.

Ночью первый наемник вошел с горшком масла и углями, второй перелез стену с промасленной паклей. Рина дернула канат, мокрое полотнище накрыло первого вместе с огнем. Второй бросился к тюфякам, задел горящей лучиной правое плечо Маттео и вдохнул пригоршню перца, которую Захра швырнула ему в лицо.

Рыбницы опрокинули ослепшего мужчину в поилку. Гвидо закрыл больных перевернутым столом, Паччо затоптал угли, Бьянка связала первого поджигателя, а Рина села ему на спину и объяснила преимущества неподвижности.

Захра промыла небольшой ожог прохладной чистой водой. Бьянка держала таз и пообещала купить столько мокрой шерсти, чтобы в следующий раз завернуть Маттео целиком.

У пленников нашли жетон Орсино и половину серебряной монеты, которую после дела следовало соединить с половиной нанимателя. Один молчал, второй плакал от перца и рассказал: им велели устроить «чумное очищение», чтобы страх и огонь убили свидетелей, а показания капитана Бальдо после рифа никто не успел услышать.

На рассвете Гвидо вышел к людям без черного плаща. Он объявил, что чумы нет, склад сжигать не следует, а причиной стала пораженная грибом рожь; затем, помедлив, назвал Захру спасительницей больных. Она заставила его добавить, что тяжелые еще в опасности и ни один оберег не делает хлеб безопасным.

Итоговая дощечка была убедительнее утреннего крика. Девятнадцать заболевших ели одну выпечку, тридцать один здоровый работал рядом, шестнадцать домашних нашли хлеб до еды, семь попробовали и остались под наблюдением. Копии ушли совету и Гвидо, епископ получил свой список вместе с черным рожком и показаниями поджигателей, Захра потребовала еще одну дощечку и нашла в ней две ошибки.

К полудню двор перестал походить на место немедленной смерти. Под навесом давали жидкую ячменную кашу, у ворот родственники складывали безопасный хлеб, сыр и оливки, возле стены кипел лен. Полотняная ширма отделяла угол для переодевания; темный шерстяной кафтан Захры протерли слабым уксусом и вывесили проветриваться, а забрызганную камизу отправили в котел.

Из-за ширмы Захра вышла в белой тунике с синими геометрическими полосами и темном покрывале. Рукава стягивались шнурками выше локтей; Бьянка проверила краску с лица и с изнанки, Рина — работу завязок.

— Кто красил?

— Мухаммад ибн Салех у Медных ворот Касрии. Дорого, медленно, надежно.

— Цена за двадцать локтей?

— Вы торгуетесь прежде, чем похвалить.

— Похвала не доставит ткань морем.

Рина подняла рукав и отпустила. Шнур скользнул легко, не зацепив синюю полосу. Гоблинка одобрительно кивнула:

— Сделаю такие. Короче, темнее, с медью на концах.

— Медные наконечники потянут шнур в чашу, — сказала Захра. — Полые бусины легче.

— Если просверлить вдоль и обжать край.

— Тогда нить не порежет.

Маттео слушал их с перевернутой бочки. Захра и Рина перебрасывались решениями без пауз, Бьянка уже считала ткань и доставку; взаимное удовольствие от чужого ума оказалось заметно всем троим. Когда Маттео попытался встать, лекарка вернула его ладонью на место, а вдова поставила рядом таз с подчеркнуто спокойным лицом.

— Верхнюю тунику снять, — сказала Захра. — Проверю плечо.

— Он умеет снимать ее сам, — заметила Бьянка.

— Это редкий навык для человека, который не умеет оставаться в ней целым.

— Плечо обожжено, — сказал Маттео. — Слух у меня пока не поврежден.

— Тогда вы слышали приказ.

— Я слышал, как две женщины обсуждают меня в третьем лице.

— Три, — поправила Рина. — Я еще выбираю ремень.

Бьянка протянула Маттео чистое полотно. Ее улыбка оставалась ровной, однако вопрос предназначался Захре. Вдова спросила:

— Вы со всеми пациентами так быстро находите общий язык?

— Только с теми, кто отвечает по существу.

— Он не всегда.

— Поэтому наблюдение будет долгим.

Маттео снял тунику прежде, чем длительность наблюдения успела стать предметом торга. Захра и Бьянка одновременно потянулись к узлу повязки, остановились, а затем вдова уступила с безупречной любезностью, которая говорила гораздо больше раздражения.

Под повязкой у груди блеснула золотая чешуя. Захра перестала развязывать узел и наклонилась ближе, но пальцами металла не коснулась.

— Я видела этот знак.

— Где?

— В звездных таблицах Касрии. Золотая половина рядом с подземной цепью, на поле подпись: «мера того, кто открывает огненный замок».

— Таблица у вас?

— Один список у наставника, другой в архиве обсерватории. Копия листа лежит в моем ящике.

— Почему звезды знают о подземной цепи? — спросила Бьянка.

— Потому что таблицы составляют люди, а людям тесно в одном предмете. Там отмечены восходы, приливы, старые дороги, долги эмира и устройства, которые считали древними уже при дедах моего наставника.

— Кто сделал копию?

— Я.

— С подлинника?

— С копии наставника, сверенной по архивной. Я сохранила рисунок, подпись и поля, даже там, где не поняла сокращений.

Маттео забыл об ожоге. Он подался к кожаному ящику, и повязка натянулась на плече. Боль вернула его на место, но вопрос уже прозвучал:

— Что еще нарисовано рядом с цепью?

— Вы снова встаете.

— Я только наклонился.

— Вы наклонились всем телом к закрытому ящику. Для больного это разновидность побега.

Бьянка положила ладонь ему на здоровое плечо. В ее взгляде смешались тревога из-за новой цепи и раздражение от того, как легко Маттео с Захрой перешли от вопроса к вопросу, оставив всех остальных догонять.

— Покажите.

— Сначала пять спокойных вдохов.

— Я спокоен.

— Первый вдох вы потратили на ложь.

Захра осмотрела ожог, спросила о боли под ключицей и объявила, что пациенту нужны покой и постоянное наблюдение. Бьянка немедленно взяла наблюдение на себя, поскольку у лекарки оставались люди с настоящими судорогами; Захра заметила, что вдова слишком быстро усвоила приятную часть врачебного ремесла.

— Назначать мужчине постель? — спросила Бьянка.

— Смотреть, как он доказывает, что здоров.

— За такую работу я выставлю ему счет.

— Тогда мы договоримся.

Рина предложила чистый ремень и новый замок. Маттео поднял руки, правое плечо заболело, и жест несогласия стал похож на капитуляцию.

Бьянка вписала Захре плату, чистую комнату над вторым складом, место для ящика и доступ к больным. У комнаты были два окна, отдельная лестница и дверь, которую Рина пообещала снабдить замком; взамен лекарка назвала цену красильщика и обещала показать звездный лист после отдыха пациента.

Посыльный епископа пришел к вечернему колоколу. Он забрал опечатанные улики и передал приглашение на завтрашний примирительный пир: Гвидо должен был повторить диагноз перед купцами и чужеземцами, после чего совет собирался слушать Гуальтьеро, Бальдо и людей Орсино.

Захра села у ног Маттео, положила ладонь на закрытый ящик и велела ему спать до новой дурной новости. В гавани слух уже пересказывал, будто чужеземная лекарка победила чуму одним черным зерном; к утру эта история наверняка обзавелась чудом, но на пир отправлялись таблица, свидетели и рожок в опечатанном горшке.

Глава 22. Яд для епископа

Епископский зал строили для двух дел: кормить тех, с кем еще можно договориться, и поражать тех, с кем договариваться уже поздно. Он занимал верхний этаж соборного дома, под черными от дыма стропилами, и тянулся от внутреннего двора до боковой галереи, открытой в сад. В дальнем конце, на возвышении в три ступени, стоял поперечный стол епископа под синим балдахином с золотыми ключами Первого Престола; ниже два длинных стола на козлах делили гостей по цене их имени. Слева темнела арка в кухню, откуда шли жар, звон посуды и власть старшего стольника, справа начиналась прохладная галерея, а две двери у нижнего конца вели во двор и к соборной ограде. Человек, сидевший у балдахина, мог шепнуть епископу. Человек у дверей мог лишь первым узнать о пожаре, зато это преимущество церемониймейстер в список почестей не вносил.

Слуги покрывали доски белым полотном и ставили на них хлебные ломти вместо тарелок. У каждого гостя лежал собственный нож, у состоятельных людей — с серебряной рукоятью, у разумных — острый; двузубые вилки привезли только южные купцы, и они уже держали их так, будто прибыли обращать северян в новую веру. Между столами оставили проход для блюд, у кухонной арки поставили медный котел с миндальным молоком, а возле колонны сложили крышки, тазы и длинные полотнища для смены скатертей. За дверью четыре борзые дышали на собачника Фулька, напоминая, что и у самой строгой иерархии есть участники, оценивающие ее исключительно по костям.

Примирительный пир еще не начался, но рассадка уже успела поссорить больше людей, чем вчерашнее отравление рожью. Старший стольник Бенедетто ходил вдоль скамей с дощечкой и пересаживал приглашенных с уверенностью полководца, который уверен в победе, потому что противник пришел без стульев. Знать он разместил ближе к возвышению, за ней посадил богатых купцов, потом цеховых старшин, младших клириков и слуг. Фульку достался конец у двери, где сквозняк, собачья шерсть и общественное уважение сходились особенно тесно.

Захра прочла свое имя на последней зарубке и посмотрела на пустое место ниже собачника. На ней были белая туника с синими полосами на рукавах, темный кафтан и шафрановое покрывало; кожаный ящик с лекарствами держал мальчик-подавальщик Нелло, худой, вихрастый и чрезвычайно гордый тем, что сегодня отвечал не за помои.

— Это ошибка, — сказал Маттео.

— Нет, синьор, — ответил Бенедетто. — Ошибка бывает в счете. Здесь порядок.

— Вчера Захра остановила чумной крик, нашла яд в хлебе и спасла людей, которых городской лекарь хотел сжечь. Где в вашем порядке сидит спасительница девятнадцати горожан?

Стольник постучал ногтем по дощечке. Его лицо выражало глубокую скорбь человека, которому предложили признать достоинство, не предусмотренное заранее нарезанными зарубками.

— Чужеземная лекарка не имеет места в городском братстве врачей, не владеет домом и не служит капитулу. Магистр Гвидо сидит у второго стола.

— Магистр Гвидо вчера признал ее правоту.

— Признание ошибки не передает скамью вместе с подушкой.

Бьянка подошла со стороны возвышения.

— Посадите Захру на мое место, — сказала она. — Я сяду у двери.

Бенедетто побледнел сильнее. Пересадить чужеземку было нарушением обычая, пересадить богатую вдову по ее воле — опасным новшеством, а допустить обеих женщин к самостоятельному решению означало оставить стольнику только кухню, вино и половину мироздания.

— Ваше место обозначает дом Спинола, синьора.

— Мой дом останется моим, где бы я ни села.

— Тогда два места будут обозначать не то, что должны.

Захра коснулась локтя Бьянки и без спешки оглядела зал. С лавки у двери она видела кухонную арку, возвышенный стол, боковую галерею и оба выхода; кроме того, поблизости стояли вода, ее лекарский ящик и собачник, уже уступивший ей край скамьи.

— Я останусь здесь, — сказала она. — Когда почтенные гости начнут давиться собственной важностью, мне не придется пробираться через всю ее длину.

— У двери сквозит, — предупредил Маттео.

— Свежий воздух полезнее признанного ранга.

— Фульк кормит собак под столом, — добавил Бенедетто.

— Значит, рядом окажется человек, который умеет заботиться о доверенных ему существах.

Фульк улыбнулся и спрятал под плащом печеную печенку. Борзые за дверью вытянули морды, признавая в Захре первого за утро человека, достойно разобравшегося в местной власти.

Епископ услышал конец спора, спускаясь с возвышения. Ночь после зернового отравления оставила серые тени у него под глазами, но голос сохранил густую мягкость, позволявшую одновременно обещать милость бедным и сбор на ремонт кровли тем же бедным.

— Сегодня город приглашен признать заслугу Захры аль-Камар, — сказал он. — Магистр Гвидо повторит при всех: она первой назвала причину беды и спасла больных от огня.

— Признание, которое сажают ниже собак, похоже на монету с красивым оттиском и медной сердцевиной, — заметил Маттео.

— А место у двери иногда надежнее места возле власти, — ответил епископ. — После трапезы мы исправим запись о лекарке. Если начнем исправлять все наши обычаи до первого блюда, павлин умрет вторично.

Захра поклонилась ровно настолько, чтобы принять обещанное действие, но не утешение. Бьянка не вернулась на свое место, пока Бенедетто не велел поставить у Захры отдельный кувшин чистой воды и табурет для лекарского ящика; только тогда вдова поднялась к середине стола, оставив стольнику ощущение, будто он уступил маленькую крепость.

Причиной пира был мир, а настоящей причиной — грамота в кипарисовом ларце под тремя печатями. После тоста епископ собирался прочесть послание Первого Престола: соборный капитул законно избрал его без императорского кольца и посоха, и светская инвеститура не требовалась для пастырской власти. Для горожан пергамент закреплял еще одну долю свободы; для северного викария означал вызов, написанный хорошими чернилами. Если кафедра освобождалась до чтения, капитулу пришлось бы выбирать снова среди людей, которых дом Вэллути уже умел оценивать, кредитовать и направлять к правильной покорности.

Леоне Вэллути явился с первым ударом колокола в винно-красной тунике и алых перчатках, хотя день стоял теплый. Он поклонился епископу, пожертвовал три лиры семьям отравленных грузчиков и выразил сожаление о поспешных обвинениях, не уточнив, что испорченная рожь пришла с амбара его дома, а пойманные поджигатели носили жетоны его приказчика.

— Город быстрее верит крику, чем счету, — сказал Леоне, занимая место слева от епископа. — Вчера виноваты были чужеземцы, сегодня поставщик зерна, завтра дождь.

— Дождь пока не нанимал людей с маслом, — ответил Маттео.

— А вы пока не научились отличать подозрение от доказательства.

— Поэтому я сохраняю и то и другое, не смешивая.

Епископ положил ладонь на ларец с грамотой. Он попросил мужчин отложить суд хотя бы до угря, поскольку в мире существовали раздоры, достойные церковного собора, и раздоры, которым достаточно дать остыть вместе с рыбьим жиром.

Сначала внесли павлина. Птицу зажарили, снова облекли в яркие перья и поставили перед раскрытым хвостом, так что мертвый павлин выглядел богаче половины живых гостей и столь же мало участвовал в расходах. Наемный резчик Сиро из Фано снимал мясо длинным ножом, раскладывая лучшие ломти по высоте скамей. На большом пальце он носил бронзовый наперсток с зазубренным краем, которым придерживал скользкую кость. Нелло подхватывал блюда и бегал между столами. Бенедетто шипел ему вслед наставления, противоречившие одно другому и потому особенно пригодные для обучения слуги.

Следом подали угря, которого до утра держали живым в бочке. Рыбу порезали толстыми кусками и залили винным уксусом с шалфеем, лавровым листом и дорогим черным перцем. Кислота резала жир, а перец щекотал горло. Знатоки церковных правил охотно напоминали, что в пост угорь считается рыбой и позволяет человеку объесться с надлежащим благочестием. Миндальное молоко было белым, густым и теплым, медовые лепешки несли расплывшийся оттиск святого Верена. Серебряная чаша с шестью кусочками тростникового сахара прошла вдоль возвышенного стола медленнее любой реликвии.

Маттео получил крупицу сахара от Бьянки, которая переломила свой кусочек ножом. Кристалл хрустнул на зубах чистой сладостью, и память Максима на миг вернула белые пакетики возле плохого кофе: их рвали, просыпали и бросали недопитыми, не зная ни каравана, ни морской пошлины, ни человека, сгорбившегося над тростником. Здесь архидиакон спрятал половину кусочка в рукав, рассчитывая, вероятно, насладиться редкой сладостью после ужина.

— Вы смотрите на сахар так, будто он оскорбил вас лично, — сказала Захра через стол.

— В другом месте его давали бесплатно к напитку, который тоже не стоил своих денег.

— Это и есть ваше утраченное чудо?

— Одно из малых. Были еще горячая вода из стены и чистое белье, которое не начинало богословский спор о цене золы.

Бьянка отломила для Захры кусок хлебной корки. Лекарка приняла его, вернула вдове ломтик угря с самым хрустящим краем и назвала обмен медицинским наблюдением за аппетитом, после чего соседний меняла решил, что женские договоры опаснее валютных и передвинул кошель подальше.

Пока убирали блюда, Сиро собрал ножи у возвышения и получил от приказчика Орсино полотенце с красной нитью по краю. Нелло нес поднос с пустыми кубками; резчик придержал его локтем, отодвинул павлиний хвост и на миг коснулся золотой чаши епископа большим пальцем. Мальчик увидел зазубренный наперсток у мягкого края, но Бенедетто уже послал его за упавшей ложкой. Незамеченное движение осталось лежать среди десятка видимых, как малый расход в длинной книге.

Для тоста Бенедетто сам открыл амфору. Его помощник смешал вино с водой на глазах у двух каноников, трое мальчиков разнесли напиток, а гости получили сосуды по достатку: золото епископу, позолоченное серебро Леоне, простое серебро капитулу, медь и глазурованную глину всем, чьи души были беднее только по епископской описи. Ларец поставили перед балдахином, архидиакон снял свою печать и вынул грамоту.

Епископ поднялся с золотым кубком. Зал затихал сверху вниз: каноники умолкли первыми, купцы позже, собаки у двери продолжили вздыхать о павлине и сохранили независимость от великой политики.

— За мир внутри Сан-Верено, — сказал епископ. — За капитул, который выбирает без проданного кольца. За город, чей закон не должен приходить на острие северного копья.

Он сделал большой глоток и развернул пергамент. Имя Первого Престола успело прозвучать только наполовину: епископ провел языком по губам, схватился за край стола и вдохнул так, будто воздух внезапно потребовал пошлину.

Кубок опрокинулся. Пастырь упал вместе с креслом, губы его налились синевой, грамота скользнула под стол, а по залу понеслось слово «яд» — сперва от возвышения к каноникам, затем к купцам и вниз, к двери. Оно добежало до Захры раньше, чем она успела подняться, а имя виновной уже ждало его на месте.

— Чужеземка! — крикнул купец мехового ряда. — Она знала яды вчера!

— Закрыть двери! — потребовал архидиакон. — Не выпускать лекарку!

— Вот потому ее и посадили у выхода, — подхватил кто-то из середины.

Обвинение было легче человека и не нуждалось в свободном проходе. Пока Захра пробиралась между опрокинутыми скамьями, оно уже побывало у обоих столов, приобрело южный заговор, тайную веру и несуществующего сообщника в кухне.

Захра опустилась возле епископа. Она ослабила ему ворот, повернула голову набок и коротко приказала открыть окна, убрать толпу и принести ящик; магистр Гвидо сел напротив, нащупал пульс и назвал его быстрым и неровным.

— Не трогайте его! — крикнул архидиакон. — Стража, возьмите женщину!

Маттео встал между копьями и Захрой. Он успел подхватить золотой кубок чистым краем скатерти и теперь держал его на доске, не касаясь металла пальцами.

— Она останется у епископа.

— По какому праву? — спросил Леоне. — Пастырь синеет у нее в руках.

— По праву единственного человека в зале, который сейчас лечит, а не выбирает виновного.

— Вы отвечаете за чужеземку?

— Я доверяю ей. И отвечаю за то, чтобы страх не уничтожил ни лекаря, ни доказательство.

Леоне повернулся к гостям. Его спокойный голос был опаснее общего крика, потому что предлагал слуху должность и печать.

— Молодой весовщик ставит личное чувство выше безопасности епископа.

— Нет, — сказала Бьянка, спускаясь от своего места. — Он ставит знающего человека возле больного. Я ставлю себя между этим человеком и вами.

Она остановилась рядом с Маттео. Оружия у нее не было, если не считать хлебного ножа и привычки помнить долги, но ближайшие гости отступили так, будто вдова принесла оба склада.

— Вчера Захра спасла ваших людей, — продолжила Бьянка. — Сегодня вы обвиняете ее потому, что ее покрывало легче узнать, чем руку убийцы. Кто тронет лекарку, тот сначала объяснит мне, почему хочет оставить епископа без помощи.

— На губах синева, — сказал Гвидо. — Дыхание слабеет.

— Тогда помогайте мне, — велела Захра. — Держите его на боку и следите, чтобы он не захлебнулся. Архидиакон, если желаете участвовать в спасении, откройте второе окно.

Каноник подчинился, оскорбленный полезностью поручения. Нелло принес ящик, чистый таз и теплую воду; Захра вызвала у епископа рвоту, очистила ему рот и вместе с Гвидо поддерживала слабое дыхание, не обещая ни чуда, ни скорой победы. Ее действия были быстрыми, но не суетливыми, и весь зал постепенно подстроился под их счет: вдох, пауза, пульс, снова вдох.

Маттео опустил доску с золотым кубком на отдельный стол. Память Максима вернула банкет после портового совещания, где заболевших десертом пытались спасать, а официант тем временем вымыл подносы; тогда причина ушла в слив вместе с кремом и чьей-то премией. Здесь слуги уже потянулись к разлитому вину, потому что порядок приучил их убирать пятна быстрее преступлений.

— Никто ничего не моет, — сказал Маттео. — Кубок епископа, амфора и кувшин остаются отдельно. Остальные чаши — на этот стол, каждый хозяин называет свою.

— Вы собираетесь отравить еще кого-нибудь для сравнения? — спросил архидиакон.

— Нет. Я собираюсь посмотреть, кто пил то же вино и остался на ногах.

Два каноника, Леоне и еще с десяток гостей пили смесь из той же амфоры. Их чаши пахли вином и водой, никто не жаловался на онемение губ, а один старшина потребовал считать его второй полный кубок особенно убедительным свидетельством. Захра, не отрываясь от епископа, запретила повторять опыт: живой пьяный свидетель был полезнее мертвого усердного.

Бьянка поставила возле отдельного стола писца и заставила каждого назвать свой сосуд, место и слугу, который наливал. Получился не красивый порядок, а тесный ряд меди, олова и глины с остатками одного напитка. Он пах одинаково, выглядел одинаково и оставил на ногах всех, кроме владельца золотого кубка. Бенедетто подтвердил путь вина от запечатанной амфоры к общему кувшину. Двое каноников засвидетельствовали смешивание с водой, а мальчики — разлив по чашам. Слух предлагал десяток тайных южных порошков, но вещи упрямо оставляли только один участок, где общий путь расходился: личную посуду епископа.

— Общий напиток безопасен, — сказал Маттео. — Путь яда заканчивается на одной чаше.

Он повернул золотой кубок к свету. На мягком краю блестела свежая дуговая царапина, а в глубине у одного конца держалась синеватая паста. Захра подошла лишь на несколько вдохов, соскребла крупицу тонким инструментом на белый лоскут пергамента и растерла каплей воды, не пробуя ни языком, ни кожей.

— Аконит, — сказала она. — Густая вытяжка, смешанная с жиром или воском, чтобы не стекала. Ее нанесли на край; первый глоток снял пасту губами.

Гвидо поднял глаза. Он знал горный корень как лекарство, которое в малой мере опасно, а в большой не оставляет лекарю времени на гордость; после короткого спора о запахе магистр согласился и вернулся к дыханию епископа.

— Царапина свежая, — сказал Маттео. — Чем ее оставили?

Нелло стоял у колонны, прижимая пустой таз к груди. Мальчик смотрел не на чашу, а на руку Сиро, где зазубренный наперсток казался теперь слишком заметным.

— Нелло, что ты видел перед тостом?

Сиро медленно снял наперсток. Он сделал шаг к кухонной арке, и это движение придало мальчику больше смелости, чем все обещания взрослых.

— Он поправлял кубок, — сказал Нелло. — Большим пальцем. После полотенца от синьора Орсино.

Резчик метнул короткий нож прежде, чем стражник опустил копье. Лезвие вошло Нелло под ключицу, мальчик ударился спиной о колонну и сполз на пол; медный обол выпал из его кармана, прокатился между ног гостей и лег возле половины сахарного кусочка.

На один миг зал перестал дышать вместе с епископом. Ученик Гвидо подбежал к Нелло и прижал лен к ране, но быстро посмотрел на Захру тем беспомощным взглядом, в котором просьба уже знала ответ. Захра сжала губы и осталась у пастыря: живому еще требовались ее руки, мальчику они больше не могли вернуть ни крови, ни следующего утра.

Сиро выхватил длинный нож и бросился к кухонной двери. Маттео преградил путь, схватив медную крышку с котла за поперечную ручку. Первый удар скользнул по выпуклому краю. Второй пробил тонкий металл возле обода и застрял. Маттео повернул крышку и вырвал клинок из руки убийцы. Однако Сиро уже достал запасной и ударил снизу.

Бьянка толкнула ему под ноги скамью. Резчик перепрыгнул ее, развернулся к вдове, и в этот миг Захра сорвала со стола длинное полотнище; чаши посыпались на камень, белая ткань взвилась и накрыла Сиро голову, плечи и руки.

— Теперь!

Маттео ударил крышкой в грудь. Ослепший резчик отступил, наступил на перевернутую скамью и рухнул боком, а двое стражников навалились сверху прежде, чем он успел разрезать полотно. Схватка закончилась так же быстро, как слух: только слух к тому времени уже нашел новую версию, в которой Орсино никогда не давал полотенца и мальчик якобы оговорил северянина из детской зависти.

Бьянка вытащила наперсток из-под ткани. Погнутый зуб точно лег в светлую дугу на золоте, а на бронзе остался тот же синеватый состав; пространство преступления сузилось до руки, края кубка и одного короткого движения перед тостом.

— Нелло видел правду, — сказала она. — Запишите его слова первыми и не смейте делать из него ненадежного свидетеля только потому, что убийца успел лишить его голоса.

Нотариус опустился на колени возле колонны. Он записал показание, имя мальчика и имена слышавших, пока Бенедетто накрывал тело чистым полотном и беззвучно плакал, все еще сжимая дощечку рассадки, которая теперь не знала, куда поместить мертвого слугу.

Епископ закашлялся, и черная слюна показалась у губ. Захра очистила ему рот, Гвидо назвал пульс немного сильнее, а потом они вдвоем перенесли пастыря на снятой двери в боковую комнату при галерее. Там было прохладнее и тише; кровать отодвинули от стены, окна раскрыли в сад, у изголовья оставили воду, чистый лен и одного слугу вместо толпы советчиков.

Пастырь пришел в себя ближе к вечеру. Синева отступила с губ, дыхание оставалось неровным, но самостоятельным, и первым его желанием было спросить о грамоте; Захра запретила говорить, пока он не сможет произнести три слова без паузы.

— Капитул… избрал… законно, — выдохнул епископ.

— Первые два слова годятся, третье отложите до завтра, — сказала Захра. — Сегодня вы дышите, а не спорите с викарием.

— Грамоту должны были прочесть.

— Вас должны были убить до чтения. Не помогайте заказчику хотя бы из почтения к моему труду.

Епископ прикрыл глаза, и слабая улыбка тронула его рот. Гвидо подтвердил, что опасность не миновала, после чего пастырь подозвал нотариуса одним движением пальцев.

— Маттео Боччо получает право хранить лекарства без городской и соборной пошлины, — сказал он. — За то, что сохранил мне лекаря, когда зал уже выбрал виновную.

— В одном отмеченном помещении, — уточнил Маттео. — Лекарства, чистый лен, стекло и лечебные пряности. Иначе первый же сборщик назовет всякий перец лекарством при ввозе и обычной пряностью при выдаче больному.

— Человек едва не умер, а вы уже строите склад, — сказала Захра.

— Если не построить формулу сейчас, пошлина воскреснет раньше епископа.

Нотариус записал право Маттео беспошлинно хранить лекарства в одном складе для городского пользования. Епископ провел слабую черту на воске, архидиакон приложил печать капитула, а Захра велела обоим правителям замолчать до утра, уравняв духовную и складскую власть перед необходимостью сна.

В малой часовне Нелло лежал под чистым полотном. Бенедетто положил возле сложенных рук обол и найденный сахар, затем обещал оплатить погребение и отдать матери мальчика половину годового жалованья.

— Все годовое, — сказала Захра. — Он погиб на службе вашего дома. Это плата, а не милостыня.

Стольник кивнул. Дощечку рассадки он оставил на полу у двери, потому что вечером она весила тяжелее серебряной посуды и была бесполезнее пустого блюда.

Боковая галерея шла вдоль сада пятью каменными арками. От зала ее отделяла дубовая дверь, из комнаты епископа сюда выходил малый проход, а внизу, под перилами, росли розмарин, шалфей и поздние розы; вода капала из пасти мраморного льва в узкую чашу. Здесь разговор не доходил до гостей, но любой человек из спальни мог увидеть силуэты между колоннами, поэтому уединение оставалось честным и не обещало тайны.

Маттео стоял у третьей арки, разглядывая разрез на рукаве. Он чувствовал привычное желание разложить смерть Нелло по действиям: кто поставил мальчика у колонны, кто не остановил Сиро, на сколько мгновений раньше следовало закрыть кухонную дверь. Память Максима знала эту уловку — превратить горе в отчет и спрятаться за пунктом «меры приняты», — но сегодня порядок не мог вернуть ни обол в теплую ладонь, ни сахар ребенку.

Захра подошла после того, как передала дежурство Гвидо. Она вымыла руки, сменила запятнанный рукав и остановилась напротив Маттео, оставив между ними расстояние, которое сама могла сократить.

— Вы выбрали доверие прежде доказательств, — сказала она. — Почему?

— Для суда я сохранил кубок. Для себя я знал, что вчера вы могли уйти от толпы и остались с больными. Сегодня, когда епископ упал, вы побежали не к двери, а к нему.

— Это не доказывало, что я не нанесла яд заранее.

— Нет. Доказывали царапина, паста, наперсток и Нелло. Доверие началось раньше, но я не выдавал его за улику.

— А если бы вы ошиблись?

— Тогда отвечал бы за свой выбор. Не заставлял бы вас отвечать за мое желание выглядеть мудрым.

Захра опустила взгляд на его разбитую губу. В ее лице не было игривости вчерашнего осмотра; профессиональная уверенность осталась у постели епископа, а здесь стояла усталая женщина, которая сама решала, что делать с благодарностью, страхом и желанием.

— Нелло погиб после того, как сказал правду, — произнесла она. — Я не хочу делать вид, будто этот вечер стал счастливым.

— Не надо.

— И не хочу отдавать убийце все, что произошло после.

Она положила ладонь Маттео на грудь, поднялась на носки и поцеловала его. Поцелуй был добровольным и неспешным, без лечебного предлога, без требования награды и без обещания, что завтра их жизнь станет проще. Маттео ответил после короткой паузы, оставив ей право отступить; Захра не отступила, только сжала пальцами ткань его туники, а затем сама разорвала близость на толщину дыхания.

— Это за доверие, — сказала она. — Не часть лечения. Не плата за защиту. Я хотела вас поцеловать и сделала это.

— Я хотел ответить и ответил.

— Хорошо. Значит, ни один из нас не выпишет другому счет.

У первой арки кашлянула Бьянка. Она держала две восковые дощечки, архивный футляр и чистый льняной платок; ревность в ее глазах была взрослой, точной и потому не требовала забывать, кто сегодня стоял между Захрой и копьями.

— Доверять чужеземным лекаркам впредь следует на расстоянии вытянутой руки, — сказала она. — Особенно если рука принадлежит Маттео, а лекарка уже проверила длину.

— Расстояние оказалось подходящим для точного действия, — ответила Захра.

— Вижу. К счастью, точное действие не заразно.

Маттео открыл рот, но прежняя жизнь вовремя напомнила: попытка мужчины объяснить двум взрослым женщинам их собственные чувства обычно помогает только мужчине и то ненадолго. Он хотел взять у Бьянки платок, однако вдова передала его Захре.

— У пациента кровь на губе, — сказала Бьянка. — Раз уж медицинская часть официально окончена, приведите последствия доверия в приличный вид.

Захра промокнула Маттео губу и на этот раз не поцеловала. Бьянка наблюдала, не скрывая ни раздражения, ни удовлетворения тем, что лекарка слышит границу без требования исчезнуть.

— Я защищала вас в зале и защищу снова, — сказала она Захре. — Не ради Маттео и не ради вашего поцелуя. Город не получит права убивать женщину за знание, которого ему не хватает.

— А я не стану притворяться, будто благодарность исчерпывает мое чувство, чтобы вам было спокойнее, — ответила Захра.

— Спокойствие я покупаю хорошими замками. От людей требую честности.

— Тогда мы поняли друг друга.

Бьянка кивнула, затем коснулась пальцев Маттео и позволила ему сжать их. Она не потребовала такого же поцелуя для равновесия и не назвала себя уступившей; вместо этого сообщила, что чувства могут подождать полчаса, а сапог убийцы — нет, потому что стражники уже спорят, кто имеет право его разрезать.

Сиро обыскали в малой канцелярии при двух нотариусах, Бьянке, Маттео и соборной страже. Из пояса вынули ножи, костяную коробочку с остатками синей пасты и красную нить; правый сапог оказался тяжелее левого, и под кожаной подкладкой нашли узкий сверток промасленного пергамента вместе с костяной трубкой.

Канцелярия была тесной, но устройство ее оставалось понятным: стол писца стоял у окна, сундук для грамот — у внутренней стены, дверь выводила к залу, а низкая лестница за решеткой уходила к старому сухому водосбросу. Карту развернули на столе и прижали углы хлебными ножами. Она показывала древние водоводы под собором: кирпичные цистерны, бронзовые трубы, ход от кухонного сада к старой купальне и длинный канал, уходивший под квартал Вэллути.

Нотариус вскрыл костяную трубку. В записке стоял знак писца дома Вэллути — маленькая башня с косой чертой, — а приказ занимал четыре короткие строки: нанести аконит на кубок, подать яд до чтения грамоты Первого Престола, выйти через кухню и ждать проводника у третьей бронзовой трубы.

— Значит, им была нужна не месть лекарке и не случайная смерть, — сказал архидиакон. — Им нужна была пустая кафедра до того, как грамота прозвучит.

— И виновная у двери, — ответила Бьянка. — Желательно чужая, знающая яды и уже названная городу вчерашним слухом.

Захра провела пальцем над линией водовода, не касаясь чернил. Обвинение добежало до нее быстрее яда, но доказательство прошло весь путь обратно: от одного кубка к царапине, от пасты к наперстку, от руки убийцы к мертвому свидетелю и от спрятанной карты к дому, которому требовалась смерть епископа.

Глава 23. Монетный двор мертвого дракона

О том, что найденный под собором монетный двор принадлежит коммуне, люди Леоне объявили раньше, чем кто-либо успел его найти. У решетки еще лежала карта из сапога убийцы, снизу доносился мерный удар пресса, а в северном переулке уже кричал глашатай, что старший консул велел охранять «городской запас на случай войны» от безродных грабителей.

— Быстро, — сказала Рина, прислушавшись к крику. — Если дать ему еще час, он объявит, что сам построил эти стены и лично состарил кирпич.

Вход в водовод открывался в полу малой соборной канцелярии, между северной стеной и шкафом для свечных счетов. Под поднятой решеткой шла узкая кирпичная лестница, сперва к площадке старой цистерны, потом ниже, вдоль трех бронзовых труб; правый ход возвращался к соборному колодцу, левый уходил под квартал Вэллути, а средний, отмеченный на карте печным знаком, вел к ударам пресса. Вода еще сочилась только по верхнему желобу и уходила в колодец, зато две нижние трубы были сухи и дышали в лестницу жаром, будто под землей стояла невидимая печь. Над входом оставались Бьянка, Паччо и двое соборных братьев: им предстояло удержать решетку, епископские улики и единственный известный выход. Внизу могли ждать рабочие, стража и второй путь в башенный дом, поэтому Маттео привязал у первой ступени тонкую веревку и выдал каждому короткий порядок возвращения. Практический путь был один: по лестнице до цистерны, затем все время держаться средней трубы и не переступать ни через незнакомую тягу, ни через человека, не проверив, жив ли он.

Бьянка взяла Маттео за запястье. Ее пальцы остановились ровно там, где вчера Захра держала его после поцелуя, но взгляд вдовы оставался обращен к темноте.

— Люди прежде книг, — сказала она. — Книги прежде серебра. А вы не вздумайте поставить себя после серебра только потому, что список уже кончился.

— Пятьдесят ударов сердца без сигнала — поднимайте каноников, — ответил Маттео. — Три медленных удара по трубе означают, что путь свободен. Частая дробь — веревку и помощь.

— Если вы не вернетесь, я спущусь сама и нарушу весь ваш прекрасный порядок.

Рина попробовала ключ Сиро, но замок поддался еще до полного оборота. На бородке блестело свежее масло, и гоблинка вытерла его о край туники с таким отвращением, словно железо согласилось служить дурному хозяину добровольно.

— Этим ходом пользовались сегодня, — сказала она. — Убийца должен был выйти к третьей трубе, а кто-то ждал его со стороны двора. Значит, впереди не гробница и не тайна, а рабочая дверь с очень плохими соседями.

Захра подняла лампу. В другой руке она несла лекарский ящик с чистым льном, вином, иглой и двумя закупоренными флягами; после смерти Нелло ни одной подземной воде она не собиралась доверять только за древность.

— Вниз первым идет человек, который видит натяжение, — сказала она. — Следом мастер замков. Я замыкаю и имею право вернуть обоих за ухо, если начнут принимать решения вне досягаемости моей руки.

— После вчерашнего поцелуя ваши врачебные полномочия заметно выросли, — заметила Рина.

— Нет. Просто пациент наконец научился стоять достаточно близко.

Маттео спустился, пока ответ не потребовал от него участия. Кирпичные ступени просели посередине, подошвы скользили по белому известковому налету, а веревка за спиной быстро исчезла во тьме, оставив тонкую связь с голосами наверху.

Первая цистерна оказалась круглой камерой в два человеческих роста глубиной, куда лестница входила на уровне прежней воды. Красные кирпичи держал розоватый водостойкий раствор, под стеной шел уступ для очистки ила, вверху чернели два приемных отверстия, а чистую воду когда-то брали через бронзовый патрубок выше дна. Теперь нижнюю половину камеры занимали деревянные мостки: по ним носили уголь от левого хода к средней трубе, не спускаясь в старый отстойник. С правой стороны за решеткой журчала холодная вода соборного колодца; с левой тянуло золой, потом и горячим металлом, а прямо впереди лежал путь к термам, достаточно широкий для двух людей с корзиной. Угроза здесь была не в засаде, а в уровнях: сорвавшийся с мостка падал в сухую чашу, а поднявший шум предупреждал двор за двумя сводами. Трое прошли по одной доске, держа лампы низко и наступая только возле поперечных опор.

В дальнем конце Рина остановила Маттео ладонью. Через щель в кладке был протянут шнур, а за стеной висел маленький колокольчик.

— Сломаешь нить — позовешь надзирателя, — прошептала она. — Потянешь — тоже позовешь. Человеческие ловушки особенно гордятся, когда умеют два способа одного доноса.

Захра подставила под шнур деревянную палочку и перевязала оба конца вокруг нее. Натяжение сохранилось, Рина перерезала середину, и колокольчик продолжил ждать тревогу, которой больше не мог почувствовать.

За цистерной начинались старые термы, и только длинный обзор позволял понять, как их превратили в фабрику. Верхний уровень составляли две бывшие купальни: холодная с мраморной ванной и отдельной водяной трубой служила убежищем и местом мытья, горячая была завалена корзинами с углем и костями. Ниже под провалившимся полом тянулись низкие кирпичные ходы прежнего обогрева; через них теперь гнали сухой жар в производственный двор, а вдоль стен вывели новые бронзовые трубы с заслонками. Слева коридор шел к печам и прессу, справа — к комнатам работников, прямо — к сточному каналу, достаточно глубокому для воды и достаточно узкому для бронзового стража только в лежачем положении. Людей пока не было видно, но на мраморе лежали свежие следы босых ног, у стены стояла корзина ножных колец, а на внутреннем крае одного темнела кровь. Чтобы добраться до двора и сохранить путь для освобожденных, следовало сперва открыть холодную купальню, затем провести людей назад к цистерне и лишь после этого перекрыть ход в башню Вэллути.

Рина подняла кольцо через обрывок ткани. Замок был простым, зато железо вытерлось изнутри не от хранения.

— Это не запасной двор, — сказала Захра. — Запас не оставляет ссадин на щиколотках.

Из правого коридора донесся кашель. Маленькая девушка с обожженными волосами показалась между мраморными колоннами, увидела чужие лампы и выставила перед собой длинные клещи.

— Не подходите, — сказала она. — Фальконе велел бить по лицу, если кто-нибудь придет без красного шнура.

— У нас нет красного шнура, — ответила Рина. — Зато есть семь ножей, молоток и дурное отношение к замкам. Как тебя зовут?

— Мина.

— Сколько людей внизу, Мина?

Девушка перевела клещи на Маттео, потом на Захру. Та поставила ящик на пол, раскрыла пустые ладони.

— Двадцать один с детьми, — сказала Мина. — Шесть надзирателей. Фальконе носит ключи. Бронзовый без головы не ест и не спит, он не человек.

— Считай машиной, — сказал Маттео. — Где держат людей, где книги и куда ведет башенный ход?

Мина присела и начертила клещами на известковой пыли три прямоугольника. Работников запирали в бывшей раздевальне справа, большие книги лежали в сухой комнате за чеканным столом, а железная дверь в конце двора вела в подземный ход к дому Вэллути. Каждый шестой мешок готовых монет сопровождала восковая дощечка, но дневные книги оставались внизу, пока писец не сверит металл, кость и выданное жалованье. Бронзовый страж ходил только по широкому проходу между печью и дверью; в холодную купальню он не входил, потому что плечи застревали между колоннами.

— А монеты куда уходят? — спросил Маттео.

— Одни в соляной дом, другие к наемникам. За хорошие приносят железо и зерно, а плохие потом возвращаются на рынок. Фальконе смеется, что золото делает полный круг, только каждый раз становится чужой бедой.

Рина постучала ногтем по нарисованной двери. Она расспросила Мину о скобах, петлях и привычке мастера проверять запор, а потом велела вести Захру к раздевальне.

— Я закрою башенный выход его собственным засовом, — сказала Рина. — Маттео посмотрит на двор и ничего не тронет.

— Это невозможное условие, — заметила Захра.

— Поэтому возвращайтесь быстро.

Производственный двор лежал еще на пол-уровня ниже терм и занимал прежний зал горячей купальни. У входа сохранился мраморный порог, но дальше пол заменяли кирпичные площадки: справа стояла закрытая жаровня с мехом и трубой, посередине — чеканный стол и дубовая рама пресса, слева — обрезные скамьи и лотки для кружков. Над сточным каналом висел на двух цепях большой водяной бак; рядом поднимался ручной ворот, которым его возвращали вверх после каждого хода. Между баком, широкой нажимной плитой в центральном проходе и бронзовым стражем шли открытые тяги, поэтому вся угроза была видна, хотя не становилась от этого добрее. Работники стояли по обе стороны двора, надзиратели держались у печи и книжной двери, а единственный практический путь к выходу проходил за мраморным бортиком вдоль левой стены. Жар шел снизу через старые подпольные каналы, вода оставалась только в подвесном баке, и падение любой тяжелой детали грозило не пожаром одному месту, а людям на обоих уровнях.

Маттео наблюдал один полный ход машины. Страж ставил ногу на край широкой плиты, та качалась на бронзовой оси и через две тяги отпускала один стопор бака; бак опускался на ладонь под тяжестью воды, тянул другую тягу и переставлял вторую ногу стража вместе с поперечной рукой. Следующий шаг качал плиту в обратную сторону и отпускал второй стопор. Когда бак доходил до нижней отметки, рабочие поднимали его воротом, а страж возвращался к началу прохода. Никакого разума внутри не было: две защелки, водяная тяжесть, плита и тяги заставляли бронзовое тело мерить двор шагами.

— Вот и весь страж, — тихо сказал Маттео. — Пока бак висит, тяги натянуты. Разобьем их — вода рухнет на работников. Заклиним ногу — бак продолжит тянуть и опрокинет раму.

— Значит, ломать надо опору плиты, — сказала вернувшаяся Рина. — Страж провалится в сток, а бак останется на цепях.

— Если старая кладка треснет туда, куда мы хотим.

— Камень редко спрашивает, куда хотят люди. Но ты можешь сделать его выбор тяжелее.

Захра вывела из бокового коридора первых работников. У одного мужчины был ожог через половину груди, женщина поддерживала мальчика с распухшей щиколоткой, остальные двигались молча, пока Мина не показала им узкий проход за мраморным бортиком.

Надзиратель заметил пустой лоток. Фальконе, седой мастер в кожаном переднике, ударил железным прутом по трубе, и бронзовый страж повернулся к левой стене.

— Кто открыл кольца? — крикнул мастер. — Именем старшего консула, всем стоять!

— Именем тех, у кого еще есть щиколотки, дорога свободна, — ответила Рина.

Она метнулась к жаровне прежде, чем Фальконе понял голос. Железный клин вошел между створкой и рамой печного замка, молот ударил один раз, второй, и бронзовая скоба треснула.

Маттео вышел на центральный проход. Он поднял обрезок красного шнура, найденный у входа, и бросил его Фальконе под ноги.

— Двор закрыт, — сказал Маттео. — Работники уходят. Книги, штемпели и монета будут описаны двумя нотариусами.

— Нотариус опишет твой труп, грузчик.

Фальконе дернул рычаг. Бак опустился, тяги запели, и безголовый страж двинулся поперек двора, подняв тяжелую бронзовую перекладину с двумя крюками.

Рина выбила замок окончательно и захлопнула воздушную заслонку. Короткое белое пламя вырвалось из щели, обожгло край ее рукава, но створка открылась, а прокаленные кости под колпаком начали гаснуть без притока воздуха.

Захра повела людей за мраморный бортик. Она не кричала им бежать: велела держать стену правой рукой, не толкать раненых и уходить в холодную купальню по двое, пока Мина считала вышедших.

Страж сделал второй шаг. Маттео прижал золотую чешую к бронзовой тяге, и ладонь сразу почувствовала непрерывную связь: многие сотни либр воды в баке, натяжение металла, давление качнувшейся плиты на два старых кирпичных столба.

Вес не мог исчезнуть. Маттео снял с бака лишь несколько десятков либр и на три удара сердца передал их плите по той же натянутой тяге; бак стал ровно настолько легче, насколько камень тяжелее для собственной опоры.

На первом ударе сердца в кладке хрустнул раствор. На втором плита просела у края, на третьем под ней лопнул кирпичный столб.

Маттео отпустил тягу. Бак вернул себе полную тяжесть, но страж уже поставил обе бронзовые ступни на расколовшийся камень.

Плита разошлась над сточным каналом. Страж провалился по грудь, взмахнул перекладиной и добил край собственной массой, после чего рухнул вниз вместе с обломками, а тяги сорвались с его плеч и беспомощно зазвенели над черной водой.

Острый осколок вылетел из-под плиты. Он рассек Маттео левое предплечье, ткань раскрылась, кровь легла на горячую бронзу и сразу потемнела.

— Назад! — крикнула Захра.

Она потянула Маттео за ворот к мраморному бортику, но тот успел увидеть, что бак висит на обеих цепях, а опустевшие тяги больше ничего не двигают. Опасность закончилась одним падением; превращать двор в долгий бой с машиной не пришлось.

Рабочие справились с людьми сами. Двое сбили Фальконе молотом для обрезки края, Мина подставила клещи под его колено, остальные отняли у надзирателей прутья и защелкнули на них собственные ножные кольца.

— Не убивать, — сказала Захра, прижимая лен к руке Маттео. — Живые назовут поставщиков, покупателей и писца. Мертвых Леоне завтра назначит единственными виновными.

— А сегодня кого он назначил? — спросила Мина.

— Нас, — ответил Маттео. — Он начал заранее.

Когда жаровня перестала светиться, Рина раздвинула кости длинными щипцами. Среди черных пористых кусков лежали распиленные суставы и ребра; гоблинка накрыла их бронзовой чашей, ничего не сказала и поставила рядом печную пломбу.

Рабочие собрались у чеканного стола, и разговор получился длиннее любой исповеди. Седой мужчина с ожогом на груди объяснял, женщина у обрезной скамьи поправляла его, Мина приносила образцы, а Рина проверяла каждое слово руками.

— Кружки приходят серебряно-медные, — сказал мужчина. — Их белят кислой кашицей и сушат. Потом мальчики кладут золотой лист между кожами.

— Фольгу прижимают к кружку, — добавила женщина. — Драконья кость дает короткий жар. После него край не показывает припоя, если мастер не пожалел листа.

— Затем нижний штемпель, верхний и молот, — сказала Мина. — Лишнее обрезают. Плохие кружки переплавляют, хорошие считают мешками.

Рина взяла готовый сольдо и надрезала край. Под золотом открылась светлая серебряно-медная сердцевина; на черном пробирном камне монета оставила яркую черту, но после нескольких сильных движений золото стерлось, и след посерел.

— Быстрый меняла увидит блеск и оттиск, — сказала она. — Осторожный надрежет. Тот, кто получит жалованье у ворот перед боем, не станет спорить с шестью вооруженными товарищами из-за камня.

— Куда уходили мешки? — спросил Маттео.

— Наемникам, соляному двору, трем купцам без лавок, — ответила женщина. — Они покупали ими настоящее железо, зерно и серебро. Обратно приносили только хорошие деньги и товары.

Маттео посмотрел на ряды вещей. Дешевый кружок получал золотую кожу, штемпель придавал ему законное лицо, наемник принимал лицо за цену, а подставной купец превращал чужую доверчивость в настоящие запасы дома Вэллути. Производственная цепочка была короче официального оправдания и потому успела сказать правду первой.

Сухая книжная комната находилась за прессом, на возвышении, куда жар почти не доходил. Рина обезвредила нить от замка к лампе, потом открыла дверь ключом Фальконе и двумя собственными отмычками.

На нижнем штемпеле сохранился оборванный шнур. Красный воск раскололи при первом использовании, но половина оттиска еще показывала башню перстня Вэллути, а под краем воска застряла короткая шерстинка от алой перчатки Леоне.

— Вчера такая шерсть лежала на записке убийцы, — сказала Захра. — Сегодня она держится на орудии чеканки.

— Перчатка не пишет приказов, — ответил Маттео. — Но показывает, чья рука была достаточно близко, чтобы сорвать печать.

Книги дали больше. В первой стояли поставки кружков, фольги и костей, во второй — готовые партии и покупки настоящего товара, а третья открылась на двух строках по сто двадцать лир городской дани. Сборщики передали дому Вэллути все двести сорок, но графа отправки на север оставалась пустой; рядом значились восемь лир писцу викария за копии ложных расписок и платы гонцам, несшим жалобы на «мятежную коммуну».

— Значит, Коррадо не получил серебра, — сказала Захра. — Леоне украл дань, а затем купил ему доказательство, будто город отказался платить.

— И теперь викарий придет взыскивать настоящую недоимку по поддельной причине, — ответил Маттео. — Хорошая ложь не обязана выдумывать ущерб. Ей достаточно правильно назначить виновного.

Четвертая книга описывала Сердечную Цепь. Это был не один предмет, а два железных ошейника, съемные звенья и управляющий узел: первый ошейник уже держал дракона Фульво под Сан-Верено, второй отправили по частям к Монте-Ченере для Лючии. Одно съемное управляющее звено, названное сердечным, вставлялось в ворот нужного ошейника и стягивало именно его; безопасно снять натяжение можно было только тяжелым черным аварийным звеном, спрятанным в Касрии. На последнем листе писец отметил, что сердечное звено хранится под Сан-Верено. Железный ларец под полкой тянул золотую чешую к себе, но Рина нашла внутри крышки цепочку к мешку с костяной пылью, и Захра запретила открывать его в тесной комнате.

— Опечатаем целиком, — сказала она. — У нас есть запись, вес и ловушка. Любопытство не станет доказательством, если свидетели умрут от первого вдоха.

Работники сделали носилки из двух жердей. На них положили четыре книги, завернутый штемпель и закрытый ларец; отдельные люди несли поддельные сольдо, фольгу, пробирный камень и бронзовую чашу с распиленными костями.

Холодная купальня занимала северную часть терм и лежала выше производственного двора, за двумя мраморными колоннами. Ванна была вырублена из белого камня, треснула у слива и получала тонкую струю по отдельной свинцовой трубе; вдоль стен сохранились скамьи, ниши для одежды и второй проход к соборной цистерне. Здесь не было печного жара, вода уходила по исправному желобу, двадцать один освобожденный человек помещался между ванной и колоннами, а бронзовый страж не мог бы развернуть плечи. Угроза теперь шла только сзади, из двора, поэтому Рина закрыла железную дверь на ключ Фальконе, а Мина поставила двух работников у узкого прохода считать всех выходящих. Практический путь наружу поднимался мимо цистерны к соборной решетке, но прежде Захра велела остановить кровь Маттео там, где были каменная скамья, чистый лен и достаточно света.

Она промыла порез водой из своей фляги, потом вином и снова водой. Пальцы свели края раны, льняная полоса легла вокруг левого предплечья крест-накрест, а ладонь Захры держала его запястье дольше, чем требовала проверка пульса.

— Кость цела, сухожилия отвечают, — сказала она. — Согните пальцы. Разогните. Теперь не пытайтесь поднять ларец этой рукой.

— Я собирался поручить его людям с двумя целыми руками.

— Так и запишем: рана впервые улучшила ваше управление.

Захра затянула узел, но руки не отпустила. За ее плечом тихо плескалась вода, Рина сидела на краю другой скамьи и чинила обожженный рукав, не двигая медными серьгами.

— Мой отец исчез четыре года назад, — сказала Захра. — Хасан аль-Камар изучал такие цепи. Он нашел запись о черном звене возле старых квасцовых копей в Касрии и ушел туда с двумя проводниками.

Маттео молчал. Голос Захры впервые рассказывал не о чужом пульсе, яде или дозе и потому требовал не вопроса, а места.

— Один проводник вернулся без языка, второй не вернулся вовсе. Мне прислали отцовский астролябий без пластины и деньги за молчание, словно вещь и серебро могли составить человека заново.

Она затянула повязку чуть сильнее необходимого. Маттео почувствовал боль, но не отнял руку.

— Я помогу его найти, — сказал он. — Сначала человека. Потом звено, договор и все счета.

— Какова цена?

— Сейчас цены нет. Расходы дороги и общий груз мы посчитаем отдельно, когда они появятся. Поиск вашего отца не станет моей распиской против вас.

Захра подняла глаза. Вчерашний поцелуй оставался между ними не требованием продолжения, а причиной не прятаться за врачебной шуткой.

— Я запомню эту формулу, — сказала она.

Она ослабила узел на ширину ногтя и провела большим пальцем по здоровой коже у запястья.

Рина проколола иглой край рукава, помолчала и откусила нить. Потом посмотрела на Захру не как на лекарку, которая приехала на несколько дней, а как на женщину, уже выбравшую дальнюю дорогу рядом с ними.

— Значит, до Касрии, — сказала Рина. — Временные попутчицы обычно требуют золото вперед и не затягивают чужие повязки с таким личным усердием.

— Временными бывают комнаты и перевязки, — ответила Захра. — Люди остаются столько, сколько выбирают сами и сколько им позволяют оставаться без унижения.

Процессия поднялась к собору медленно. Освобожденные вели закованных надзирателей, раненых несли на дверных створках, книги шли на отдельных руках, а Мина несла ключи от всех ножных колец.

Соборная ограда занимала верхний уровень над термами и была устроена как маленький укрепленный квартал. Восточные ворота выводили на площадь, южные — к епископскому дому, вдоль северной стены тянулась крытая галерея для паломников, а за апсидой стояли кухня, колодец и дверь канцелярии над водоводом. Рабочих можно было разместить под галереей у воды и не смешивать с городской стражей; надзирателей — запереть в нижней башенной комнате, откуда был только один лестничный выход. Архив находился в западной пристройке возле колокольни: каменная комната без наружной двери, с дубовыми сундуками, полками для свитков и окном в ограду, так что унести книги можно было лишь через двор на глазах у каноников и нотариусов.

Люди Леоне уже стояли за восточными воротами, соборные братья держали внутреннюю ступень, а между ними оставалось пространство, где один толчок мог превратиться в уличную войну. Практический путь доказательств вел от решетки прямо в архив через галерею, но тела работников пришлось провести по открытому двору, и никакая печать не могла закрыть их ожоги раньше чужих глаз.

Глашатай Леоне кричал за воротами, читая уже третий список распоряжений. Его голос входил в ограду раньше городской стражи:

— По приказу старшего консула возвращен тайный запасный двор коммуны! Похитители казенного имущества будут взяты под стражу!

В эту минуту Мина вышла на свет. За ней появились мужчины со ссадинами от колец, женщина с обожженными ладонями, мальчик на носилках и бронзовая чаша с распиленными драконьими костями.

Глашатай дочитал свиток до конца. Он был честным ремесленником и не имел права менять официальную правду из-за того, что перед ним прошла материальная.

Леоне вошел во двор с двенадцатью городскими стражниками, Орсино, двумя зависимыми консулами и Лавинией. На банкире были алые перчатки; дочь шла в темно-синей тунике и винном плаще, готовая к ночному совету, а не к виду детских щиколоток.

Лавиния увидела Мину. Ее взгляд прошел от разорванной рубахи к ожогам работников, задержался на кольцах и распиленных костях, и насмешливая реплика не пришла.

Леоне остановился перед носилками с книгами. Материальные вещи заставили его лишь говорить быстрее.

— Благодарю судьбу, что имущество города возвращено, — сказал он. — Под землей находился тайный запасной монетный двор коммуны, устроенный на случай осады. Эти люди повредили его механизм, похитили штемпель и подняли работников против законной власти. Стража, возьмите Маттео Боччо, гоблинку и касрийскую лекарку.

Соборные братья опустили копья. Епископ вышел из южной галереи между Гвидо и архидиаконом; после аконита лицо оставалось серым, зато голос уже мог удержать двор.

— В пределах ограды они под моей защитой, — сказал епископ. — Вчера эти люди спасли мне жизнь. Сегодня они привели свидетелей, и ни один городской человек не возьмет их прежде описи.

— Вы укрываете воров за алтарем.

— Я укрываю спор от ваших мечей. Если двор принадлежит городской коммуне, представьте решение совета о его создании и расходе.

— Тайное средство защиты не вносят в открытую книгу.

— Тогда каким открытым правом вы требуете его себе?

Первый нотариус, Оттоне из соборной канцелярии, попросил говорить по одному. Второй, городской писец Пьеро, попросил говорить медленнее, потому что власть обычно произносила самое важное тогда, когда рука уставала.

Орсино потянулся к книгам. Паччо поставил дубинку поперек носилок, а работники подняли снятые цепи.

— Казенные книги пойдут в дом старшего консула, — сказал Леоне. — Там есть счетная комната, охрана и печать Вэллути.

Лавиния повернулась к отцу. На миг ее лицо вернуло прежнюю безупречную вежливость, но теперь она служила не насмешке, а точности.

— Отец прав, — сказала она. — Если двор принадлежит коммуне, книги действительно казенные.

Леоне усмехнулся и заметно расслабил плечи. Лавиния дождалась, пока Орсино снова положит ладонь на переплет.

— Поэтому их нельзя унести в частный дом Вэллути. Коммунальные книги должны остаться у коммуны, иначе мы сами внесем в опись, что не различаем городскую казну и семейную.

Орсино отдернул руку. Два независимых консула, стоявшие у колодца, одновременно потребовали архивный сундук, а городской нотариус громко попросил Лавинию повторить последнюю фразу.

Леоне снял одну алую перчатку. Красный воск на обломке штемпельной печати лежал в трех шагах от его перстня, а шерстинка под воском имела тот же цвет, что ткань в снятой руке.

— Вы не понимаете, что говорите, дочь моя — сказал он.

— Я понимаю, что частный дом не может хранить общие книги без решения совета. Любое другое толкование опасно для нашей семейной чести.

Епископ распорядился принести сундук из западного архива. Четверо служек поставили дубовый ларь посреди двора, нотариусы сели за длинный стол, и власть оказалась вынуждена считать предметы, которые еще четверть часа назад надеялась назвать одним удобным словом.

Опись началась со штемпеля. Оттоне назвал оборванный шнур, половину оттиска башни и алую шерсть; Пьеро повторил описание, Рина приложила новый оттиск перстня Леоне на отдельном воске и показала одинаковую трещину у левого зубца башни.

Затем внесли серебряно-медный кружок, фольгу, верхний и нижний штемпели, обрезные ножницы, молот и пробирный камень. Мина показала последовательность работы, а Рина надрезала поддельный сольдо и стерла золотую черту до серого следа.

— Для запасного двора у осады странные покупатели, — сказал епископ. — Наемники, купцы без лавок и писец викария.

— Книги можно истолковать по-разному, — ответил Леоне.

— Поэтому у нас два нотариуса, — сказал Оттоне. — Они будут ошибаться независимо.

Третью книгу раскрыли на дани. Нотариусы сделали две одинаковые выписки: двести сорок лир, принятые домом Вэллути за два года; пустая графа отправки; восемь лир писцу викария Коррадо за ложные копии; платы гонцам с жалобами на «мятежную коммуну». Они сверили строки, счетные знаки, имена сборщиков и даты, затем обменялись листами и проверили руки друг друга.

— Поставьте печать под выписками, — сказал епископ Леоне.

— Нет. Сокращения прочитаны неверно, а слово «писец» не называет определенного человека.

— Ваш отказ будет записан.

— Записывайте хоть на стене.

— Стена останется, — заметил Пьеро. — Это иногда полезнее подписи.

Лавиния взяла одну выписку и сравнила ее с книгой. Она указала на руку Бартоломео Рыжего, шесть лет ведшего малые счета дома Вэллути, и на его семерку, похожую на виселицу.

— Любой семейный писец узнает ее к утру, — сказала она. — Я называю почерк, не смысл записи.

— Замолчите, — произнес Леоне.

— Я уже закончила.

В архивный сундук положили четыре книги, завернутый штемпель, образцы монет, фольгу, пробирный камень и закрытый железный ларец с управляющим звеном. Кости оставили в отдельном запечатанном сосуде у Захры, чтобы пыль не погубила людей вместе с уликой.

Крышку стянули тремя шнурами. Епископ поставил печать собора, независимый консул — печать коммуны, а Леоне приложил перстень дома Вэллути, потому что отказ запечатать «городское имущество» разрушил бы собственную версию быстрее любого обвинения.

Под выписками он печати не поставил. Епископ запечатал обе своей, городской нотариус добавил знак канцелярии, и одну копию отдали гонцу для Коррадо Серого Плаща под охраной двух соборных братьев.

— Старшего консула следует задержать до совета, — сказал красильный консул.

— Для ареста действующего старшего консула нужно большинство, — ответил Пьеро. — Сейчас его нет.

Половина совета зависела от кредитов Вэллути. Вооруженные клиенты Леоне держали башенный дом и северные ворота, а попытка взять банкира во дворе собора дала бы им повод закрыть улицы прежде рассвета.

Один консул потребовал ареста, другой назвал книги подделкой, третий предложил дождаться Коррадо. Голоса раскололись поровну, и город увидел собственный разлом прежде, чем успел увидеть решение.

Маттео держал перевязанную руку у груди. Немедленная победа стоила бы боя между соседями, пожара в башенном квартале и потерянных свидетелей; опись, две выписки и три печати не побеждали Леоне, зато лишали его возможности уничтожить факт одним приказом.

— Вы свободны до решения совета, — сказал епископ. — Но сундук останется в архиве.

Леоне надел алую перчатку. Потом посмотрел на дочь не как на наследницу с полезной памятью, а как на новую дверь в собственном доме, которая однажды может закрыться перед ним.

Лавиния выдержала взгляд. Она не подошла к Маттео и не попросила благодарности; лишь сняла с плаща драгоценную застежку и отдала Мине, чтобы та скрепила разорванную рубаху.

За восточными воротами глашатай снова развернул свиток. Он начал объявлять, что старший консул по собственной воле передал запасной двор под три надежные печати, но теперь рабочие слышали каждое слово и стояли рядом с нотариусами, которые записали их имена.

Маттео опустился на ступень возле архивной двери. Повязка на левом предплечье потемнела у края, Захра без слов положила пальцы ему на запястье, а Рина села с другой стороны и спросила, сколько замков придется поставить на город, чтобы люди перестали путать должность с правом собственности.

— Ни один не выдержит, — сказал Маттео. — Придется оставить свидетелей.

Над площадью ударил утренний колокол. Монета сказала свое надрезом, камень — серой чертой, рабочие — ожогами и порядком рук, книги — числом двести сорок, а две одинаковые выписки не давали одной удобной ошибке проглотить весь город.

Глава 24. Посольство с дырявым парусом

В Сан-Верено говорили, будто епископ послал Маттео в Касрию ради мира, красильщики — будто ради квасцов, а Леоне Вэллути — будто ради приличий. Сам Леоне называл плавание полезной переменой воздуха для человека, который слишком долго дышал пылью чужих счетных книг. Все четыре объяснения были верны настолько, насколько бывает верен тариф, составленный тем, кто собирает пошлину.

Спор шел в соборной канцелярии, где епископ после отравления сидел под шерстяным одеялом, но держал спину прямее здоровых каноников. На столе лежали посольская грамота, письмо правителю Касрии, поручительство красильщиков и корабельный расчет Бьянки; за решетчатым окном виднелись копья городской стражи, выставленной Леоне у соборной ограды.

— Для кафедры это посольство мира, — сказал епископ. — Вы доставите письмо государю, который не обязан принимать наши внутренние распри за свою беду.

— Для коммуны это продление квоты, — возразил консул красильщиков. — Без двухсот кантаров квасцов мои мастера через месяц станут мирно голодать.

— Для моего дома это торговый рейс, — сказала Бьянка. — Железо, шерсть и сосновый лес оплатят первую поставку лучше молитвы и легче серебра.

— Для города это удаление подозреваемого, — произнес Леоне. — Пока суд решает, кто ограбил монетный двор коммуны, подозреваемому полезно не мешать.

— Вы забыли назвать пятый смысл, — сказал Маттео. — Для вас это надежда, что море окажется расторопнее суда.

Леоне назвал море беспристрастным к честным людям и разрушителям городских машин. Маттео предложил банкиру поехать вместе и дать стихии выбор, после чего архидиакон слишком внимательно занялся шнуром грамоты.

Епископ прикрыл кашель ладонью. У двери архидиакон сделал вид, будто поправляет красный шнур грамоты, хотя на деле прятал улыбку от человека, чьи займы держали половину совета.

— Довольно, — сказал епископ. — Маттео говорит от имени кафедры по моему письму и от имени согласившихся консулов по квоте. Ни казной, ни войском, ни судом он не распоряжается.

— И поиски моего отца не входят в письмо, — сказала Захра из оконной ниши. — Я хочу услышать это сейчас, чтобы позже никто не назвал молчание согласием.

— Не входят, — подтвердил епископ. — Но государственный караван идет от столицы к копям через два дня. Если частный поиск не задержит посольство, церковь не станет запрещать дочери смотреть в каждую открытую дверь.

— В каждую запертую дверь тоже, — вставила Рина. — Иначе незачем брать мастера.

Леоне попробовал исключить Рину как не названную в грамоте спутницу, но Бьянка заметила, что одобрение самого банкира там тоже не названо и посольство переживет обе утраты. На вопрос Леоне о прибыли вдова показала расчет следующего рейса, а консул красильщиков вернул спор к главному: никто в комнате не владел печатью далеких копей и не мог заранее гарантировать квоту.

— Никто, — ответил Маттео. — Я обещаю доставить письмо, предъявить товар и добиться ответа. Чужую печать заранее обещает либо дурак, либо человек с запасным штемпелем.

Леоне медленно повернул алую перчатку на пальцах. После описи подземного двора всякий штемпель при нем звучал как непристойность, но банкир не мог возмутиться, не подтвердив смысл.

Леоне назвал такую осторожность готовым оправданием неудачи. Бьянка поправила его: Маттео отделял работу от чуда, а купец, который этого не умеет, после первого же плавания становится святым покровителем кредиторов.

— А кто отвечает за выход из города? — спросила Захра. — Люди у окна носят копья не для свежего воздуха.

Епископ положил ладонь на грамоту. Печать кафедры соединялась красным шнуром с малой печатью коммуны, которую дали три консула, а внизу отдельная строка объявляла неприкосновенными посла, письмо, спутников и товар до посадки на названное судно.

— Два соборных брата проводят вас к гавани, — сказал он. — Городская стража вправе записать имена, но не задерживать посольство. Старший консул только что подтвердит это при свидетелях.

Леоне возразил, что не обязан облегчать бегство. Епископ пододвинул к нему грамоту и напомнил о вчерашнем голосовании, подпись под которым нельзя было убрать вместе с неудобным человеком.

— Вы сами поддержали назначение на совете, — ответил епископ. — Либо Маттео посол и проходит к кораблю, либо вы признаете, что предлагали совету пустую уловку. Выбирайте тот вид чести, который дешевле.

Леоне взглянул на красильщика, архидиакона, двух нотариусов и Бьянку, уже приготовившую перо. В комнате нашлось слишком много памяти, чтобы банкир мог заменить вчерашние слова сегодняшним удобством.

— Стража не задержит грамоту, — произнес он. — Но городской суд дождется Маттео по возвращении.

Маттео согласился встретиться с судом, если Леоне там же объяснит две сотни сорок лир пропавшей дани. Обоих такое возвращение устраивало по совершенно разным причинам.

— Тогда возвращайтесь, — ответил Леоне. — Иногда самые опасные пожелания произносят совершенно искренне.

На выходе Бьянка развернула свой расчет прямо на крышке архивного сундука, опечатанного кафедрой, коммуной и домом Вэллути. Железные полосы она записала не оружием и не железом вообще, а двадцатью связками сырцовых заготовок; шерсть разделила по сорту, сосновые брусья — по длине, а место для запасной парусины — по локтям, словно предвидела, что море тоже потребует участия в переговорах.

От собора к гавани шли не кратчайшей дорогой, а той, которую можно было защитить. Впереди брат Северо нес грамоту над головой, следом шагали Маттео, женщины и двое писцов, по сторонам двигались красильщики с окрашенными руками, а сзади катили тележки с товарными образцами; толпа создавала не торжество, а достаточное число свидетелей.

У Рыбных ворот Орсино Кривой Палец поставил поперек улицы шесть копий. За ним чернела арка в городской стене, дальше блестели мачты, и между безопасностью соборной грамоты и палубой оставалось всего двадцать шагов, каждый из которых мог оказаться чьим-нибудь толкованием закона.

Орсино потребовал назвать груз и людей заново, хотя все имена стояли перед ним под воском. Брат Северо вел пальцем по строкам, Бьянка напомнила, что якобы похищенный ларец лежит в соборе под тремя печатями, а Захра отказалась отдавать свой лекарский нож и Ринины инструменты только потому, что копья стражи решили называться законнее.

— Посольская строка дает им право дорожного оружия, — подвел итог Северо. — Поставьте отметку и откройте проход.

Орсино прочел подпись Леоне, помрачнел и велел писцу внести имена. Копья разошлись неохотно, зато совершенно безопасно: грамота не победила стражу, а связала каждому участнику руки будущим объяснением перед слишком многими людьми.

Гавань Сан-Верено спускалась к воде каменными уступами. На верхнем работали смолокуры и канатчики, ниже рыбачьи лодки толкались у грязной лестницы, а у внутреннего мола стояла «Святая Агата» — короткая широкая галера с одной мачтой, рулевыми веслами по кормам и грузовым люком, над которым уже ругались три ремесла.

Палуба была занята до последней полезной ладони. Железо лежало низко на деревянных прокладках по обе стороны киля, шерсть стояла выше в просмоленных чехлах, сосновые брусья крепились вдоль бортов, бочки воды распределялись между носом и кормой; у мачты висели багры, под скамьями лежали свернутые войлоки, а возле кормового навеса парусница Агнесе проталкивала иглу кожаной ладонью через двойной угол нового полотна.

Маттео спросил Агнесе, хватит ли шва до Касрии. Парусница обещала прочность при трех условиях — если ветер не станет торговаться, капитан лгать, а пассажиры резать полотно ради хорошей истории, — и первое условие считала самым надежным.

Бьянка велела выдать паруснице еще два локтя полотна для запасной латы. Таддео немедленно объявил лишнюю ткань мертвым грузом, но вдова вписала ее стоимость рядом с ценой нового паруса, и капитан решил не спорить с арифметикой, которая знала имена его детей.

Судно прошло мол на веслах, поймало северный ветер и к вечеру оставило башни Сан-Верено в сизой полосе берега. Соль быстро легла на снасти; матросы ели хлеб с оливками, Рина проверяла узлы здоровой рукой Маттео, а Захра развесила у кормы лекарства так, чтобы ни один моряк не выпил уксус из надежды улучшить судовую воду.

На второе утро море загорелось маленькими зелеными огнями. Они поднимались из волн прозрачными куполами, ветер подхватывал синие нити, а желтое пламя внутри дрожало, не замечая окружающей воды.

— Огненные медузы по ветру! — крикнул носовой матрос.

— Спускаем парус! — приказал Таддео.

— Не спускайте целиком, — сказала Захра. — Если горящая ткань упадет на палубу, вы завернете людей в нее.

— Тогда лейте воду на нижний край, — предложил боцман Нери.

— Вода разнесет слизь, — возразила Захра. — Мокрая шерсть душит ее, голая ладонь кормит.

— Море полно воды, а лекарка запрещает воду, — сказал Нери. — Хорошее начало ремесленного спора.

— Море полно рыбы, — ответила Рина. — Попробуй тушить рыбой.

Первая медуза ударилась о парус возле нижнего угла. Прозрачное тело прилипло, вокруг него побежало узкое желтое кольцо, и хорошо натянутая ткань дала огню прямую дорогу к вертикальному шву.

— Ослабить подветренный шкот! — приказал Маттео. — Натянуть край ниже огня и резать поперек.

— Разрежем новый парус — потеряем ход, — сказал Таддео.

— Не разрежем — потеряем мачту, шерсть и корабль.

— Сухим железом она соскользнет к рукам, — сказала Захра. — Обмотайте крюки мокрой шерстью и держите древко за сухой конец.

Нери проверил мокрую обмотку и пожаловался на лишнюю тяжесть багра. Захра велела ему выбирать между тяжелым крюком и легким матросом без пальцев, после чего возражения получили правильную цену.

— Войлок на палубу от мачты до бортов, — сказал Маттео. — Запасную ткань унести под кормовой настил. Горящее отделяем от негорящего, а не гоняем огонь по всему судну.

— Вы, потому что знаете натяжение паруса, — ответил Маттео. — Я покажу, где шов еще держит. Рина и двое моряков работают баграми. Захра следит, чтобы никто не хватал медуз руками.

— Не ковш, а шерстяные рукавицы, — перебила Захра. — Если вода попадет под горящую слизь, она побежит по доскам вам в сапоги.

Захра назвала надзор за очевидным лестной должностью, но тут же доказала его необходимость. Нери послал Микеле за ковшом, молодой моряк заметил тварь на рулевом весле и от испуга потянулся к ней рукой.

— Подведите багор под купол, не цепляйте нити, — сказала Рина. — Поверните, тяните наружу и отпускайте вместе с крюком, если обовьется.

Микеле пожалел крюк стоимостью в два денаро, а Рина оценила его руку дороже, хотя крик владельца снижал цену. Моряк отпустил багор вместе с обвившими его нитями и больше не путал хозяйственность с привязанностью к инструменту.

Таддео разрезал полотно на две ладони ниже огня. Матросы удержали целую часть к носу, горящий клин остался снаружи и упал в море, где еще несколько мгновений плыл отдельным желтым костром; мокрые шерстяные обмотки зашипели на баграх, и два прозрачных тела одно за другим ушли за борт.

Последняя медуза перелетела рею и шлепнулась возле сухой бухты. Рина рванула из-под скамьи медный таз, накрыла существо, завернула руки в войлок и вместе с Нери протолкнула нагревшуюся посудину к борту.

Рина до последнего выясняла, можно ли вернуть таз, но Таддео предложил ей нырнуть следом. Гоблинка потребовала записать посуду долгом за морем и долго бранила должника, который не имел ни адреса, ни имущества для взыскания.

После стаи матросы не стали хвалить храбрость друг друга, потому что ремесло требовало более скучных занятий. Они открыли щели у мачты, нашли две капли тлеющей слизи, накрыли их мокрой шерстью, пересчитали запас полотна и вырезали широкую лату с округлыми краями; Агнесина игла проходила через старую и новую ткань с помощью кожаной ладони, а каждый двойной стежок возвращал парусу часть ветра.

Маттео держал полотно и вспоминал не пожар, а прежний спор на контейнерном терминале. Тогда начальство требовало продолжать работу возле искрящего кабеля ради отчета, Максим остановил линию, а через сутки прожженная изоляция доказала правоту лучше любого совещания; теперь доказательством лежали обугленный край, целая мачта и люди, способные ругаться обеими руками.

Черная лата шла через нижнюю часть паруса, когда показался берег Касрии. Светлые утесы спускались к широкой бухте, город поднимался от воды белыми террасами, круглые башни охраняли мол, а над плоскими крышами стояли пальмы, мачты и тонкие струи дыма от красильных печей.

Гавань была устроена как спор, в котором каждому сословию отвели отдельную скамью. У внешней стороны мола разгружали лес и камень, во внутренней воде стояли государственные суда, у рыбной лестницы теснились лодки, а купеческие корабли направляли к таможенным мосткам флажками; носильщики в хлопковых туниках ждали за чертой, весовщики работали под навесами, вооруженные стражники не трогали груз, пока писец не менял восковую бирку на свинцовую.

«Святую Агату» привели к третьему мостку. Слева под аркадой сидели писцы, прямо стояли коромысловые весы с каменными гирями, справа высокая решетчатая дверь вела на склады, и никакой тюк не мог попасть в город, не пройдя между пером, весами и замком.

Идрис ибн Халил поднялся на палубу в белом тюрбане и зеленом кафтане. Его туфли оставались чистыми среди смолы, рыбы и мокрых канатов, потому что двое слуг заранее убирали с дороги все, чего не мог убрать чин.

Откупщик потребовал объявить владельца, товар и стоимость, предупредив о праве казны выкупить груз по подозрительно низкой оценке. Бьянка назвала двадцать связок железа, двенадцать тюков шерсти и сорок прямых брусьев, а Таддео добавил поврежденный парус, который уже уплатил морскую пошлину медузам без всякой расписки.

Идрис велел развязать верхнюю связку железа. Полосы показались из рогожи черными от окалины, одинаковыми по длине и ширине, с тупыми концами, однако откупщик посмотрел на них как на клинки, которые просто еще не познакомились с хорошим чиновником.

— Готовое оружие, — сказал он писцу. — Двадцать связок мечевых полос. Ставка одна десятая.

— Писаный тариф дает сырому металлу одну двадцатую, — сказала Бьянка. — Именно эту ставку мы объявили.

— Вдвое больше берут с оружия, а длина у железа военная.

— У гвоздя тоже военная длина, если им скрепляют щит, — сказал Маттео. — Покажите заточку, острие или хвостовик.

— Тогда назначьте сосновые брусья копьями, шерсть — тетивами, а корабль — осадной башней, — предложила Рина. — Казна разбогатеет до полудня.

Идрис сослался на право откупщика определять назначение и отказал гоблинке в праве толковать тариф. Рина заметила, что все равно различает тупое и острое без платы за должность.

Идрис сослался на одинаковую длину и ровность полос, которую счел излишней для крестьянской мотыги. Маттео перечислил гвозди, обручи, кайлы и петли, напомнив, что возможный клинок не меняет нынешнее состояние железа, как возможная заколка не меняет должность пера.

Идрис прикрыл чернильницу ладонью. Вокруг начали останавливаться грузчики: спор о тарифе был единственным зрелищем в порту, где публика могла болеть против чиновника, не покупая места.

— Ставку берут с нынешнего назначения партии, — сказала Бьянка. — Я требую осмотра при присяжном весовщике до разгрузки и ковки.

— Весовщик определяет и товарную меру, если статья зависит от обработки, — ответила Бьянка. — Вот строка под красной меткой.

Идрис посетовал, что северные купцы читают местные правила слишком охотно. Захра выяснила, что неграмотным тариф читает платный писец, и заметила: незнание статьи здесь действительно обходится дороже знания.

Идрис послал мальчика за Юнусом, присяжным весовщиком. Старик пришел с медным жетоном на шее, двумя помощниками и маленьким напильником; сперва он коснулся полосы, затем соскоблил окалину, проверил ногтем тупой конец и положил рядом пять изделий, позаимствованных у кузнеца за таможенной стеной.

— Что видите? — спросил Идрис.

— Окалину после вытяжки и отсутствие отделки, — ответил Юнус. — Край одинаков со всех четырех сторон.

Идрис снова указал на мечевую длину, но Юнус согнул полосу на бочке и отметил, что после рубки она даст две скобы. Откупщик назвал железо слишком дорогим для гвоздей, а Бьянка напомнила о касрийских копях, где северную кайлу покупают не ради длины морского пути.

— Покажите различие ремеслом, — велел Юнус помощнику.

Кузнечный ученик положил рядом простую полосу, заготовку с вытянутым хвостовиком, клинок с прокованными скосами и готовый меч без рукояти. Железо свидетельствовало по порядку обработки: там, где человек мог солгать о намерении, металл показывал удары, которых еще не получил.

— Первая вещь может стать чем угодно, — сказал Юнус. — Вторая уже выбрала меч, третья почти оружие, четвертая требует двойной ставки. Груз северян остается у первой ступени.

— Присягаю весами. Сырцовое железо, одна двадцатая объявленной стоимости.

— Тогда казна принимает одну двадцатую, — сказал откупщик. — Но если оценка занижена, я выкуплю всю партию.

— Выкупайте, — ответила Бьянка и назвала сумму. — За эти деньги я куплю здесь другое железо, оплачу обратный фрахт и еще пришлю вам благодарность на очень тяжелом пергаменте.

Идрис пересчитал, нахмурился и отказался от покупки. Писец внес сырцовое железо, число связок, вес, ставку и имя Юнуса; Бьянка заставила его дописать состояние трех брусьев, подмоченных морем, чтобы позднее склад не превратил старую воду в новую порчу.

Таможня выпустила груз через решетчатую дверь. Железо пошло на телегах, шерсть понесли по двое, брусья покатили на круглых обрезках, а посольство вошло в город через Медные ворота, где чужеземца впервые встречали не пошлиной, а тенью.

Улицы Касрии казались снаружи беднее северных: длинные беленые стены почти не имели окон, двери прятались в глубоких нишах, плоские крыши поднимали глухие парапеты. Но каждая приоткрытая створка показывала обращенное внутрь богатство — двор с каменным водосборником, галереи на резных столбах, виноградную решетку, гранатовое дерево, полосы синей и зеленой глазури возле фонтана; толстая кладка удерживала прохладу, подземные каналы шептали за решетками, а над улицами хлопковые навесы двигали тень вместе с солнцем.

Захра шла здесь иначе. Она называла водоносам цену до вопроса, здоровалась с женщинами на крышах, показывала краткий путь через дворы и не переводила каждый смех для спутников; родной город возвращал ей не беззаботность, а право не объяснять собственное присутствие.

Цитадель стояла на верхней террасе за двумя поясами стен. Нижние ворота принимали товары и просителей, верхние — послов и чиновников; между ними тянулся двор с коновязями, караульней, кухней и тремя навесами для тех, чей ранг еще не решили по одежде.

Распорядитель Масуд встретил их именно под третьим навесом. Его борода была расчесана надвое, бирюзовый кафтан покрывала золотая вязь, шелковый пояс мог бы оплатить малое плавание, а слуга за плечом носил запасной платок для удаления пыли, которая осмеливалась приближаться к достоинству.

Масуд отказался впускать в зал людей, чья одежда пахла морской солью и честно рассказывала о дороге. Бьянка защищала правдивость ткани, Захра потребовала воду и четверть часа, а Рина пообещала превратить гоблинскую тунику в парадную, если распорядитель не станет мешать швее делать ее ремесло.

Масуд велел открыть дворцовую кладовую одежды. У стены стояли сундуки с хлопком и шерстью, на жердях висели кафтаны для чужеземных послов, а две швеи ждали с ножницами, иглами и выражением женщин, которым чин уже много раз поручал исправить человеческое тело к назначенному часу.

Масуд выбрал Захре синий шелковый кафтан поверх белой туники и шаровар, но потребовал снять нож. Лекарка оставила клинок на виду в закрытых ножнах: правитель знал ее профессию, а скрытое оружие выглядело бы опаснее честного.

Масуд хотел спрятать нож поясной складкой, но Захра оставила его на виду: тайным сочли бы именно скрытое оружие. Бьянке распорядитель выбрал полосатый южный плащ и потребовал снять ключи, однако вдова сохранила их как знак своего ремесла, заметив, что с глазами казначея они звенят не громче золотой нити на Масудовом кафтане.

Масуд разгладил рукав и не скрыл удовольствия. Человек, который сам поднял спор об одежде, наконец получил достойное внимание к главному предмету зала.

— Гоблинке дадут парадную тунику мальчика, — сказал он. — Иного размера нет.

— Распороть оба бока, — велела Рина швее. — Вставить темные клинья, рукава укоротить до запястья, подол — до свободного шага.

Швея пожалела нарушенный дворцовый рисунок, но Рина велела рисунку лучше договариваться с ногами и заменила серебряные застежки медными. Захра позавидовала теплому блеску меди, Рина — свету синего шелка, Бьянка признала собственный плащ самым долговечным, а Масуд расправил золотую вязь и с удовольствием сообщил о трех мастерах, трудившихся над его кафтаном.

Маттео признал распорядителя победителем состязания, о котором тот один знал заранее. Масуд принял похвалу как положенную пошлину и повел посольство наверх прежде, чем четвертый мастер потребовал платы за ожидание.

Одежду женщины переделали под себя, а не себя под одежду. Захрин кафтан лежал поверх свободной туники без стеснения движения, полосатый плащ Бьянки оставлял руку на ключах, темные клинья Рининой туники раскрывались при шаге, и только Масуд не изменил ни застежки: его положение в мире уже было скроено по мерке.

Верхний двор цитадели открыл город целиком. Ниже лежали белые крыши, скрытые сады выдавали себя верхушками гранатов, гавань блестела между башнями, базар дышал цветными навесами, а за стенами начиналась сухая дорога, где даже власть эмира становилась лишь печатью на бурдюке.

Перед залом ждал северный имперский представитель с двумя рыцарями. Масуд прочел две дощечки, провел сан-веренцев в левую арку и попросил рыцаря ждать отдельного приема; так Касрия без объявления и фанфар признала город самостоятельным собеседником, оставив Империи ее собственную очередь.

Зал был прохладен от фонтана и толстых стен. Эмир Джалал сидел на низком помосте в белой одежде и зеленом плаще, за ним стояли четыре писца, казначей Абу Фадль и хранитель золотого ключа; резные панели закрывали стены до плеча, ковры глушили шаги, а открытая арка показывала внутренний сад, куда вода приходила по подземному каналу прежде, чем к бедным кварталам.

— Кто просит квоту: кафедра, коммуна или купцы? — спросил эмир после чтения письма.

— Кафедра просит признать своего посла, — ответил Маттео. — Коммуна — продолжить прежний доступ. Купцы привезли оплату, а красильщики будут употреблять камень.

— Четыре рта удобны, когда придет время отвечать.

— Поэтому в письме записано, за что отвечает каждый.

Эмир спросил об оплате, и Маттео указал на железо, шерсть и корабельный лес. Серебро привлекало пиратов и не крепило шахтные своды, тогда как привезенные товары могли работать уже в первой партии.

Бьянка разложила образцы: полосу с окалиной, прядь плотной шерсти, срез сосны с прямым слоем. Казначей проверил таможенную расписку, увидел ставку одной двадцатой и спросил, почему оружие названо сырьем.

— Потому что железо еще не стало оружием, — сказал Юнус, которого Бьянка предусмотрительно привела свидетелем осмотра. — Я поставил жетон на его нынешнем ремесле.

— А каким станет? — спросил эмир.

— Тем, за которое заплатит покупатель, — ответила Бьянка. — Копям нужны кайлы, скобы и обручи. Если управляющий закажет мечи, он сам объяснит это вашей казне.

— Правитель подтверждает квоту, — сказал Абу Фадль. — Но цену нельзя оставить прежней без сведений о добыче.

— Мы просим признать объем и право торга, — ответил Маттео. — Не просим дворец притвориться шахтой.

Эмир кивнул. Он подтвердил прежнюю квоту Сан-Верено и отдельное право города покупать квасцы, но отказался назначать окончательную цену и объем выдачи вместо человека, который знал обвалы, число рабочих, запасы топлива и воду у копей.

— Через два дня туда идет государственный караван, — сказал эмир. — Абу Фадль везет казенные деньги, охранную грамоту и восемь стражников. Ваш посол получит место для людей и товара.

— Значит, дипломатическое признание поставлено, а договор еще нет, — сказал Маттео.

— Именно так. Государь, который сам считает камень в дальней шахте, либо лжет, либо слишком давно не видел своего дворца.

— Я вернусь с печатью управляющего, — сказал Маттео.

— Вернитесь сперва с ответом управляющего, — поправил эмир. — Печать после ответа — ремесло писца. Ответ до сведений — ремесло льстеца.

Аудиенция закончилась цитроновой водой и белым тростниковым сахаром, который подавали щипцами по кусочку. Рина раскусила свой, заявила, что Касрия научилась продавать сладость по цене металла, а Абу Фадль записал ее замечание в память, не в расход.

До караванного двора посольство шло через большой базар. Под первой аркой продавали хлопок и шерсть, под второй — сахарные головы, цитроны и финики, дальше медники отбивали чаши, пряности лежали горками черного, шафранового и красного цвета, водоносы звонили медными колокольцами; между лавками двигались покупатели по достатку, носильщики по срочности, стражники по ширине плеч, а нищие знали все теневые проходы лучше распорядителя.

В постоялом дворе за базаром Бьянка устроила последний общий ужин. Тенистые галереи окружали каменный водосборник, на верхнем ярусе открывались комнаты, внизу склады запирались решетками, и между ними поставили круглые блюда с лепешками, овечьим сыром и маленькими темными баклажанами.

Плоды присолили, обварили, обжарили в масле и залили винным уксусом с медом. Тмин, кориандр, мята и чеснок давали сначала сладость, потом резкость, затем прохладу; Рина назвала блюдо ссорой двух соусов, но вытерла лепешкой масло до последней капли, тем самым предоставив повару показание более надежное, чем похвала.

Следующее утро разделило груз и людей. Древесину продали казенному арсеналу, железо и шерсть переложили на телеги до караванного двора, деньги на первую закупку Бьянка собрала в два кошеля, а копии таможенной расписки и грамоты разнесла по разным владельцам, чтобы один вор не получил всего дела.

Караванный двор занимал целый квартал за восточной стеной базара. Широкие ворота пропускали верблюда с вьюком, но имели узкую боковую калитку для людей; вдоль стен стояли склады и стойла, в центре размечали партии белыми камнями, казначей сидел под полосатым навесом, восемь стражников получали копья у оружейной решетки, погонщики проверяли бурдюки, а проводники спорили у карты колодцев.

Бьянка остановила Маттео возле весов. На ней был полосатый южный плащ, на нем дорожный кафтан, уже освобожденный от дворцовой чистоты, а между ними лежали несколько недель дороги, которые нельзя было сократить поцелуем.

Бьянка отдала Маттео два кошеля: деньги на первую партию следовало опечатать вместе с Абу Фадлем, а дорожный запас разделить по обязанностям. Захра держала долю для местных покупок, Рина — скрытый резерв на случай кражи, Маттео платил только за груз; копии грамоты и таможенной расписки вдова забирала в Сан-Верено.

— И ухожу с попутным ветром сегодня. «Святая Агата» не может ждать несколько недель, а портовое дело нельзя оставить Орсино и слухам.

— Я не стану просить вас остаться.

— Хорошо. Но не говорите это голосом человека, который уже сделал добродетель из чужого отъезда.

— Тогда скажу честно: мне хочется, чтобы вы остались, и я знаю, что это повредит вашему делу.

— Вот с этим можно прощаться, — сказала Бьянка. — Я боюсь, Маттео. Не только дороги. Я боюсь вернуться в порт и узнать о вас из расписки, чужой сплетни или списка погибших.

— Я пошлю весть с первым надежным караваном. Не обещаю, что опасности не будет, и не обещаю вернуться к сроку, которого не знаю.

— Обещайте не исчезать добровольно. Не превращать риск в удобный способ решить за нас всех.

— Обещаю сообщать, выбирать возвращение, когда выбор останется у меня, и не выдавать молчание за заботу.

Бьянка достала темно-красный шелковый пояс. Изнутри шелк был усилен льняной тесьмой, между слоями скрывался карман для сложенной грамоты и печати, а костяная пластинка запирала шов без заметной выпуклости.

— Носите бумаги здесь, — сказала она. — Деньги пусть ищут в кошеле, нож — на бедре, письмо — у тела.

Рина вывернула пояс, проверила каждый стежок и нахмурилась у правого угла. Она взяла иглу, добавила три коротких шва, затем переставила Маттеов нож на здоровую сторону и подтянула ремень так, чтобы ножны не били по перевязанному левому предплечью.

— Этот угол расползся бы через пять дней, — сказала Рина. — Теперь выдержит дорогу и одно неудачное бегство.

— Поэтому его планирую я. Останусь с тобой, пока замки копей не покажут, что скрывают.

— Надзор бесплатен только детям. Я остаюсь, потому что сама решила идти, хочу увидеть аварийное звено и не желаю получать твои последние слова через плохо сшитый кошель.

Маттео присел, чтобы их глаза оказались почти на одном уровне. Он не стал благодарить Рину так, будто ее выбор был услугой, и не попытался превратить шутку о ноже в одинаковую нежность для всех.

— С тобой я могу обещать одно, — сказал он. — Я буду слушать, когда ты говоришь ремеслом: швом, застежкой, ножнами. Но прошу иногда добавлять слова, потому что я не всегда достоин хорошего толкования.

— Добавлю, если ты перестанешь притворяться, будто понимаешь людей так же хорошо, как груз.

Захра подошла в синем кафтане, поверх которого уже накинула светлый дорожный плащ. Здесь она уверенно отдавала приказы погонщикам, называла стражников по именам и спорила с казначеем о месте лекарского ящика; родной город не сделал ее наградой чужеземцу, а вернул ей собственный вес.

— Абу Фадль принимает нас в партию, — сказала Захра. — Восемь стражников, два проводника и государственный писец. За моего отца грамота не отвечает, за дорогу — отвечает до первого глупца с ножом.

— Вы берете часть дорожных денег, — сказала Бьянка. — И не позволяете Маттео называть голод экономией.

— Я беру деньги как лекарка и касрийка, не как хранительница мужчины, — ответила Захра. — Но голод он все равно будет называть неправильно только один раз.

Бьянка попросила вернуть Маттео живым там, где это зависит от спутниц. Захра отделила их ответственность от его собственной, а вдова ответила, что уже потребовала с него все, что вправе требовать.

Маттео принял пояс, деньги и право не украшать ответы. Бьянку он поцеловал коротко, но без поспешности; ей сказал, что хочет продолжить их общее дело и вернуться не для уплаты эмоционального долга, а потому что выбирает жизнь рядом с ней.

Рине он протянул нож рукоятью вперед. Гоблинка проверила посадку клинка, вернула оружие в новые ножны и коснулась лбом его виска, оставляя ласку такой же практичной и прямой, как исправленный шов.

Захре Маттео подал руку у выхода со двора. Она не взяла ладонь, а сама продела свою руку под его локоть и повела к караванной партии открыто, среди знакомых торговцев и родни; он ответил ей не обещанием чувства, а тем, что пойдет к копям, проверит людей, книги и запертые выработки прежде любого вывода о Хасане.

«Святая Агата» отходила из гавани под залатанным парусом. Бьянка стояла на корме в полосатом плаще, корабельная книга лежала у нее под рукой, и черный клин на белом полотне уменьшался вместе с судном, пока море не превратило хозяйку, корабль и тревогу в одну точку, которую нельзя было удержать взглядом.

Дорога к восточным воротам снова прошла через базар. Рина шла слева от Маттео и время от времени касалась новых ножен, Захра держала его под руку справа, а впереди уже звонил караванный колокол, распределяя людей по праву проезда, груз по весу и страх по тем, кто не мог остаться.

Под первой аркой человек в серо-красной дорожной шапке разговаривал со старым проводником. На его кошеле была завязана красная нить соляного двора Вэллути, серебряная монета переходила из пальцев в пальцы, и плохой касрийский выговор делал вопросы слышнее, чем хотелось покупателю.

— Он спрашивает о старых квасцовых копях, — тихо сказала Захра. — И о знаке Сердечной Цепи.

— Проводника не хватать, — ответил Маттео. — Он свидетель, не сообщник, пока ремесло не докажет иное.

— Красная нить уже дала первое показание, — сказала Рина. — Остальное получим в дороге.

Человек Вэллути заметил их, отпустил локоть старика и растворился между лавками бурдюков. За решетчатыми воротами караванного двора верблюды вставали с колен, казначей запирал грамоту в золотой трубке, восемь стражников строились вокруг водяного ряда, а проводник все еще сжимал чужую монету, как будто только сейчас понял, что иногда цена вопроса приходит раньше ответа.

Глава 25. Квасцы, звезды и песчаные гоблины

Государственный караван выстраивали до рассвета, когда касрийские стены еще держали ночную прохладу, а восток только начинал белеть за пальмовыми садами. Впереди шли проводник Саид и двое стражников с круглыми щитами, за ними — начальник Халдун ибн Салих со свистулькой на медной цепочке; середину занимал казначей Абу Фадль с охранной грамотой, восемь копейщиков и самые дорогие вьюки, а купеческие партии тянулись следом каждая под своим знаком.

Замыкали строй запасные животные и погонщики с ремонтной кожей. Двадцать восемь верблюдов не разделяли этого порядка. Они вставали по частям, скрипели войлочными седлами, норовили прикусить соседа и плевали на тех, кто называл их государственным достоянием; шесть мулов держались скромнее, но лишь потому, что готовили свои возражения для дороги. Под навесами лежали бурдюки из козьей кожи, тюки шерсти, полосы сан-веренского железа, мешки индиго, соленый сыр, складные шатры и бумага для рудничных книг.

Маттео достались семь верблюдов, Рина проверяла на них дуги и ремни, а Захра укладывала лекарский ящик так, словно каждую склянку вскоре предстояло спасать от всей мужской части каравана.

— Три запасных бурдюка мокнут, — сказал погонщик Муса. — Вчера я налил в них по чаше, и кожа держала.

Рина присела у стены и раздвинула ворс. Возле нижних швов темнели короткие ровные прорези, сделанные там, где вода уходила бы под циновку без единого полезного звука.

— Шов не виноват, — сказала она. — Нож шел снизу вверх. Три надреза одной длины; тот, кто резал, берег время и лезвие.

— Выходит, ремесленник, — заметил Абу Фадль, подходя с писцом Надиром. — Казна всегда страдает от людей, которые хорошо знают свое дело и плохо — чужую собственность.

Халдун велел заменить испорченные мехи из резерва и поставил караул у воды. Он не задержал выход: в городе промедление стоило серебра, а на сухом пути — глотков, но записал ночных погонщиков и нового наемника Юсуфа, явившегося вместо человека со сломанным пальцем. Юсуф держался смирно, умел вязать повод и успокаивать верблюда щелчком языка. Только смотрел он не на животных, а на ворота, будто ожидал другую биографию.

— В его сумке железная коробка с пружиной, — тихо сказала Рина, вернувшись от казенных тюков. — Могу открыть коробку, сумку и владельца, но Халдун потребует свидетелей в названном порядке.

— Пока у нас есть порезы, стук и человек, который не нравится, — ответил Маттео. — Для приговора мало, для караула достаточно.

К полудню город исчез за спиной, и караван растянулся по каменистой степи на юго-запад. Справа лежали черные гряды, слева белели сухие русла, дорогу отмечали груды щебня и старые столбики, а впереди не было ни дерева выше верблюжьего колена, ни воды до царского колодца. Солнце било сверху и снизу, отражаясь от светлого камня; медные пряжки обжигали пальцы, железо пришлось накрыть циновками, хлопок прилип к телу, а вода получила вкус козьей кожи и дыма. Маттео вспомнил стеклянную бутылку из прежнего мира с почти любовной нежностью, которой никогда не удостаивал ее при жизни. Машина Максима пила топливо по таблице и не кусала диспетчера. Верблюд пил прежде водителя, плевал после заправки и мог остановить рейс ради куста; сравнение не льстило ни одному миру.

На полуденной стоянке Халдун поставил низкие шатры в сухом русле, где черная козья шерсть давала плотную тень, а светлые наружные полотнища отражали жар. Погонщики разгрузили натертых животных, смазали им бока жиром с золой и напоили прежде людей; Абу Фадль отмерил каждому малую кружку, лепешку, два финика и кусок соленого овечьего сыра. Башир потребовал добавки, поскольку сыр оказался соленым, но казначей посоветовал предъявить претензию овце.

После заката жара рухнула так быстро, будто солнце унесло ее с собой из жадности. Люди завернулись в шерстяные плащи, дыхание стало белеть, а верблюжьи колокольцы шли в темноте редкой цепочкой; Захра сверяла направление по звездам, Саид искал каменные отметки, Маттео считал вьюки и видел, как Юсуф понемногу смещается к хвосту, где везли резервную воду. Царский колодец показался на рассвете между двумя черными холмами. К нему вела узкая ложбина с востока, на запад уходил сухой путь к запасному источнику, а круглая ограда из желтого камня окружала ворот, медное кольцо и плиту с ключом эмира. У воды не было ни жилья, ни тени, кроме короткой полосы от северной скалы; караван мог напоить животных только по очереди, а любой стрелок на холмах видел людей раньше, чем они видели его. Три кучки белых камней у дороги означали, что прошлые путники нашли колодец полным, и потому запах, ударивший из шахты, оказался страшнее пустого ведра.

Внизу плавала раздутая туша шакала, две овечьи головы и мешок внутренностей, привязанный свежей пенькой к камню. Падаль бросили не ветром и не зверем: кто-то принес ее к ограде, поднял плиту, воспользовался воротом и позаботился, чтобы вода испортилась глубже поверхности.

— Никому не пить, — приказал Халдун. — Ворот не трогать голыми руками. Саид, куда ведет запасная дорога?

— На запад, пять часов ночью и семь под солнцем, — ответил проводник. — Но к концу лета там вода уходит низко. Третьего источника на казенной дощечке нет.

Абу Фадль распорядился открыть резерв. Под циновками обнаружились четыре опустевших бурдюка с теми же ровными порезами, и вода, которую писец еще считал имуществом государства, уже ушла в песок без квитанции. Халдун поднял свистульку, но арбалет со склона свистнул первым. Болт вошел начальнику под ключицу, пробил зеленый плащ и сбросил старика на колени; Самир закрыл его щитом, Захра прижала ткань вокруг древка, а стража полезла вверх между камнями. Стрелок оставил на гребне красную шерстинку, масляное пятно и следы сапог, зато сам ушел по западному оврагу к приготовленной лошади. Муса успел увидеть под сброшенной синей повязкой Юсуфа, серо-красную шапку и серебряную застежку с башней Вэллути.

— В городе у него была такая же шапка, — тяжело дыша, сказал погонщик. — Он спрашивал про старые копи. Ночью я видел его возле водяного ряда и решил, что он проверяет ремни.

— Порядочный человек и ремни проверяет ремнями, — отозвалась Рина. — Ножом он обычно проверяет врага.

Захра разрезала плащ Халдуна и только тогда вынула болт по ходу раны. Наконечник прошел над грудью, не задев крупного сосуда, однако начальник потерял много крови и не мог вести людей; он очнулся на первом шве, выругался и снова провалился в забытье. Колодец стал центром тесной, дурно устроенной стоянки. Животных отвели на восток, подальше от вони, воду собрали в середине под шестью копьями, раненого поместили под светлым тентом у северной стены, а купцы с товарами сбились южнее, где солнце доставалось всем поровну и потому считалось справедливым. Впереди лежала неизвестная вода, сзади — пять часов уже пройденного сухого пути, на холмах мог остаться второй стрелок; ресурсами были двадцать три целых бурдюка, девять неполных, четыре пустых, восемь стражников, проводник и слишком много мнений. Абу Фадль разложил на циновке охранную грамоту, жетоны и водяную дощечку. Воск обещал покровительство эмира, но не умел зашить козью кожу, и казначей смотрел на него с тем разочарованием, которое чиновник испытывает к закону, впервые оставшись с ним наедине.

— Халдун ранен, Самир отвечает за оружие, Саид — за путь, — сказал он. — В грамоте Маттео Боччо назван ответственным за груз Сан-Верено и его животных. Порезы нашли его люди; пусть он примет учет воды для всего каравана.

— Северный грузчик не знает пустыни! — Башир вскинул руки.

— Зато вы знаете, — ответил Абу Фадль. — В прошлом году потеряли здесь пять тюков и нашли два. Ваш опыт драгоценен, но воду я отдам человеку с менее богатым итогом.

Маттео не коснулся дощечки. Он потребовал назвать число людей, животных, объем каждого меха, последний известный уровень западного источника, состояние седельного войлока и груз на каждом верблюде. Надир принялся записывать; Муса принес мерную доску, Рина осмотрела все швы и нашла пятый надрез, спрятанный под ременной накладкой. Золотая чешуя чувствовала действительную массу через кожу, поэтому неполные бурдюки ставили на одну опору, а Маттео называл разницу, не открывая пробки ради каждого спора.

— По книге у нас воды на два перехода, — сказал Надир.

— По бурдюкам — на один и немного страха, — ответил Маттео. — Резерв больше не принадлежит отдельным партиям. Доли останутся в записи, но воду выдаем туда, где она удержит караван целым.

— Мой индиго дороже вашей шерсти, — возразил Башир. — Я не сниму его с лучших животных.

— Индиго не умрет от жажды. Верблюд умрет, уронит мешок и сделает вас владельцем самой дорогой синей кучи в степи.

Муса показал старую самку с дрожащими коленями и двух животных, натертых тяжелым железом. Маттео переложил полосы на самых сильных верблюдов, но дал им больше отдыха; шерсть отправил на слабых, воду собрал в середине, часть купеческих сундуков оставил под печатями у колодца до обратного рейса. Надир внес каждый тюк в опись с двумя свидетелями, отчего владельцы согласились быстрее, чем от угрозы смерти.

— Переходим перед закатом и после полуночи, — продолжил Маттео. — Днем лежим в тени. Уцелевшие мехи накрыть светлой тканью с воздушным промежутком, пломбы поставить на узлы, соленый сыр не выдавать до воды.

— Последнее распоряжение жестоко, — сказал Абу Фадль. — Но именно поэтому похоже на государственное.

Сначала порезанный бурдюк можно было принять за дурную кожу, падаль — за злость кочевников, выстрел — за обычного разбойника. На дощечке отдельные беды сложились в порядок: известный колодец уничтожали, запасную воду выпускали, начальника убирали, чтобы обезвоженные партии поссорились, разбежались или повернули назад. Нужна была только удобная причина, которую можно повторить на рынке, и Юсуф заранее расспрашивал о песчаных гоблинах у дороги к копям.

— Он хотел, чтобы мы не дошли, — сказал Самир. — А если дойдем до гоблинских нор — чтобы виноватыми остались они.

— Слух дешевле наемника, — ответила Рина. — Один раз платишь человеку с языком, и потом весь базар работает бесплатно.

Караван выступил вечером, оставив испорченный колодец за спиной и взяв западнее, к запасной отметке. Халдуна несли между двумя седлами, вода шла под охраной, переходы отсчитывали не милями, а глотками; ночью холод проникал под плащи, днем люди лежали в сухих руслах под светлыми тентами, пока камень вокруг сиял так, что глазам было больно. Запасный колодец не встретил их водой. За песчаным гребнем лежала лишь просевшая ограда и темная шахта, засыпанная почти до дна; зато вокруг тянулись неглубокие норы, соединенные провалами, узкими щелями и тропами, которых не замечал человек, пока из земли не показывался лук. Севернее стояли известняковые плиты, дававшие ночную защиту от ветра, на западе начиналось сухое русло к скрытым трещинам, а на юге песок был усеян костями мелких животных и обломками старых инструментов. Воды на поверхности не имелось, зато жители явно знали источник: возле одной норы сохли маленькие мехи, а желоб из пальмового ствола был влажным.

Два десятка песчаных гоблинов поднялись из земли без боевого крика. Серо-желтые накидки сливались с грунтом, ткань закрывала лица от пыли, широкие ступни держались на рыхлом склоне, короткие луки целили в ноги верблюдов; караван сжал строй вокруг воды, стража выставила щиты, погонщики взялись за палки, а Башир накрыл голову мешком индиго и сделался похож на дорогостоящую синюю капусту. Маттео поставил перед собой мешок грубой соли, тупую кайлу, три изношенных наконечника и железный молот без рукояти.

Рина вышла вперед с пустыми руками и заговорила на старом наречии. Ответ был похож на щелканье камешков, но после трех фраз гоблинка обернулась.

— Они считают городских родичей людьми с короткими ушами и длинными долгами. Нас считают просто людьми, то есть положение хуже, но понятнее.

— Нам нужен проводник к живой воде, — сказал он. — Взамен дадим соль и старые инструменты. Ваш источник набираете первыми, после ухода мы закроем его так, как вы велите.

Из самой большой норы вышел вождь Кешек — коренастый старик в плаще из ящеричной кожи, с костяной пластиной на лбу и медным кольцом в рассеченном ухе. Он потер кайлу песком, попробовал соль, постучал молотом по камню и что-то спросил у Рины.

— Зачем людям инструменты, если они приходят с восемью копьями?

— Чтобы не стать добычей тех, кто приходит с девятью, — ответил Маттео. — Копья охраняют воду. Железо и соль покупают ее без крови.

— Он спрашивает, умеет ли грамота находить колодцы, — перевела Рина, проследив кивок Кешека в сторону Абу Фадля с золотой трубкой.

— Скажи, что пока она умеет только требовать их у людей, которые нашли раньше, — вздохнул казначей.

Торг пошел серьезно, как и всякий торг, в котором обе стороны могут закончить спор стрелами. Кешек потребовал две меры соли, все старое железо и право напоить норы первыми; Маттео предложил меру, половину инструментов и проводника, потом добавил молот, если тот покажет, как закрывать источник от песка. Рина спорила о качестве кайл, Абу Фадль — о царском праве, Саид — о расстоянии, а песчаный мастер Тырр принес сломанную скобу и доказал, что старое северное железо переживет троих новых владельцев. Наконец Кешек протянул широкую ладонь. Рина уже подняла свою, когда с темного гребня за их спиной щелкнул малый арбалет. Болт вошел вождю под медное кольцо и застрял в шее. Кешек упал на мешок соли, а голос с высоты выкрикнул по-касрийски:

— Северяне убили вождя после ложного торга! Они отравили колодец и пришли за вашими норами!

Юсуф стоял на гребне в серо-красной шапке. За ним поднялись двое людей Вэллути с короткими луками, и удобная ложь, которую до сих пор только готовили для рынка, попыталась стать правдой на глазах у тех, кого назначили виновными.

Гоблинские стрелы ударили по щитам и верблюжьим вьюкам. Рина закрыла Кешека, Самир повел четырех стражников к гребню, Маттео поднял над головой подарочную кайлу, показывая, что караван не стреляет в норы; бой длился мало, но успел сделать всякое слово дороже. Песчаные гоблины вынырнули из боковых ходов за спинами северян, срезали тетиву одному, второго свалили в ложбину, а Юсуф попытался опрокинуть крайнего верблюда поперек прохода и уйти за пылью.

Муаззин — белый верблюд, который до сих пор считал себя главным пострадавшим экспедиции, — дернул повод и сбил Маттео плечом. Стрела прошла через рукав, следом короткий черный дротик вошел неглубоко над локтем; зеленоватая паста на наконечнике пахла горькой землей.

Захра повалила Маттео за седло. Она разрезала рукав выше и ниже раны, вырезала дротик вместе с краями загрязненной ткани и бросила все в глиняную чашу.

— Дышите.

— Пока получается.

— Это не остроумие, а наблюдение. Еще раз, глубоко.

Рина взглянула через плечо и назвала яд сонной желчью пустынной жабы. Малая доза отнимала силу в ногах, большая могла остановить дыхание; Захра промыла рану кипяченой водой, добавила вино, дала жидкости свободно стечь и обвязала руку чистым льном. Затем она считала пульс на шее, следила за цветом губ и не позволила Маттео подняться, хотя тот видел, как Юсуф натягивает веревку от тюка к камню. Золотая чешуя почувствовала железную скобу седла и натяжение непрерывной связи. Маттео коснулся металла здоровой рукой, на два удара сердца передал несколько либр с тюка на камень в руках беглеца; камень внезапно потяжелел, Юсуф выпустил его, а Самир догнал диверсанта и ударил щитом между лопаток. Рина появилась рядом прежде, чем тот поднял лицо, выбила арбалет и связала ему запястья собственной тетивой. Двое сообщников сдались между стражей и гоблинами, обнаружив, что враги, которых они собирались столкнуть, способны согласиться о пленниках без нотариуса.

Кешек был жив. Медное кольцо отклонило болт на толщину пальца, крупный сосуд остался цел, и, когда Рина вытащила железо по ходу раны, старик открыл глаза и свистом остановил своих лучников. Муса дал показания у мешка соли, на который упал вождь. Он назвал Юсуфа человеком у прорезанных мехов, описал бегство от падального колодца, шапку, застежку с башней и вопросы про старое хранилище; Надир записал слова, Саид поставил знак, Абу Фадль приложил печать. В сумке пленного нашли запасные болты, промасленный нож с красной нитью и карту дороги к копям. Теперь порезанная вода, раненый начальник и выстрел во вождя перестали быть отдельными несчастьями.

— Гоблины напали первыми, — хрипло сказал Юсуф. — Я защищал караван.

— Он защищал караван от мира, — передала Рина после того, как Кешек выслушал перевод и потрогал повязку на шее. — Вождь считает это редкой услугой и просит больше не оказывать ее рядом с его ухом.

Кешек принял соль и железо, но дал трех проводников вместо одного. Кровь на товаре, по его мнению, портила цену и требовала возмещения; Абу Фадль согласился, поскольку впервые встретил народ, способный обложить пошлиной собственное ранение быстрее казны. Скрытая вода лежала к западу, в известняковой трещине, куда можно было войти лишь гуськом по дну сухого русла. Неглубокие норы окружали подходы с севера и юга, под песком пряталась деревянная крышка, а вырубленные ступени вели к холодной чаше глубже человеческого роста; источник сочился медленно, поэтому нетерпеливый караван мог выпить не только нынешнюю воду, но и завтрашнюю. Гоблины наполнили малые мехи первыми, затем напоили раненых и людей, после — животных небольшими порциями, и лишь к утру стали пополнять общий запас. Ночной лагерь поставили между плитами выше источника. Восточный проход перекрыли верблюжьими вьюками, западный оставили для проводников, воду спрятали в глубокой тени у скалы, раненых уложили под отдельным низким шатром, а пленников связали одной длинной веревкой под четырьмя копьями. Угрозой теперь были не открытые норы, а яд в крови, возможные сообщники на дороге и холод, спустившийся с ясного неба; ресурсами — полный колодец, договор с Кешеком, кипяток, вино, шерстяные плащи и люди, наконец знавшие, кого следует опасаться.

У костра ели пресные лепешки, размоченные в горячей воде, финики и сыр, который снова разрешили после наполнения бурдюков. Башир предложил гоблинам индиго в обмен на еще одну очередь у источника, но Тырр спросил, может ли синяя пыль чинить кайлы. Купец признал, что не может, и впервые за всю дорогу поел молча, обнаружив древнюю связь между полезностью товара и скромностью торговца.

Захра не отходила от Маттео. Каждый короткий час она считала пульс, слушала дыхание, проверяла зрачки у маленькой лампы и наблюдала, не синеют ли губы; когда он попросился к соседнему камню, лекарка положила ладонь ему на грудь.

— Маттео не встает до рассвета.

— Я только…

— «Только» — любимое слово раненого перед тем, как лекарке приходится делать вдвое больше. Пейте.

Слабость уходила медленно, но дыхание не менялось, и к полуночи Захра позволила ему сесть у выхода из шатра. Над известняковыми стенами стояли густые звезды, верблюды лежали темными холмами, караул переговаривался шепотом, а Муаззин жевал во сне с размеренностью человека, не обязанного беспокоиться ни об отцах, ни о договоре.

Захра вынесла астролябий. Серебряный круг поймал холодный свет, однако место недостающей пластины осталось темным; ее отец снял эту деталь четыре года назад перед поездкой к копям и не вернул ни пластину, ни себя.

— Я умею считать расстояние по звезде, — сказала она. — Могу определить час, широту, приход жары. Но я боюсь открыть последнюю дверь и увидеть, что четыре года уже дали ответ, пока я искала другой.

Маттео не стал говорить, что Хасан непременно жив. В прежней жизни Максим уже пытался обещать чувства и результаты, зависевшие от других людей; работа исполнялась, обещания оставались, а близкий человек уходил из комнаты, где ему предлагали график вместо правды.

— Мы дойдем до копей, — сказал он. — Проверим книги, всех, кто видел Хасана, старые склады и каждую запертую выработку. Если дверь завалена — разберем снаружи. О смерти будем говорить только после этого.

— Вы обещаете мне работу.

— Только то, что могу сделать сам. Надежду я у вас не покупаю и не продаю.

Захра долго смотрела ему в лицо. Потом положила астролябий на песок, коснулась пальцами его щеки и наклонилась первой. Поцелуй не был платой за перевязку или благодарностью за красивую уверенность. Маттео ответил здоровой рукой, чувствуя под ладонью край ее покрывала, запах мяты, пыли и вина; когда рядом зашуршал песок, Захра не отстранилась. Муаззин поднял голову и придвинул морду. Он наблюдал одним темным глазом, громко пережевывая нечто, возможно принадлежавшее казне, и Захра рассмеялась прямо в поцелуй.

— У него нет воспитания, — прошептал Маттео.

— Зато есть терпение. Не уступайте верблюду в лучшем его качестве.

Она поцеловала его снова, уже видя свидетеля и сознательно оставляя ему право испортить торжественность, но не близость. У соседнего шатра блеснули медные серьги: Рина стояла с кружкой, смотрела на них и сжимала ручку так, что тонкий металл едва слышно скрипнул.

— Пейте оба, — сказала гоблинка, поставив воду возле Захры. — Разговор будет потом, когда вокруг не окажется яда, пленников и двадцати родичей с луками.

— Рина… — начал Маттео.

— Я не исчезла и не перестала злиться. Я выбрала место получше.

Она ушла к караулу Кешека, прихватив старый замок от крышки источника. Захра не стала просить прощения за сделанный выбор, Маттео не потребовал от Рины немедленно облегчить его вину, и трое сохранили неловкость неразрешенной, зато честной.

Следующие переходы начинались до рассвета и после заката. Днем люди пережидали медный жар под светлыми полотнищами, воду дважды в сутки сверяли по реальной массе, сильные животные несли железо и получали больше отдыха, слабым оставили шерсть; Халдун очнулся на второй день, потребовал свистульку и прочел дощечку Маттео прежде, чем признал себя достаточно живым.

— Караван еще мой? — спросил он.

— Ваш, — ответил Абу Фадль. — Стража Самира, путь Саида, вода общая, учет Маттео. Казна перенесла раздел власти хуже вашей раны, но пока не умерла.

— Тогда не лечите ее, — сказал Халдун. — Редкое полезное состояние.

Квасцовые копи открылись на шестой вечер у подножия рыжих холмов. С северо-востока к ним подходила караванная дорога, на юге белели выпарные площадки и чаны, западный склон был изрезан штольнями под деревянными крепями, а единственная постоянная вода шла по каменному желобу из верхнего источника к цистерне внутри стены. Поселок защищала низкая кладка с одними воротами; за ней стояли склады с плоскими крышами, печи, дом управляющего, маленькая мечеть, больничный навес и двор с весами. Рабочие, мулы и телеги давали копям силу, железо и лес — возможность продолжать добычу, но проходы, поддельная печать и четверо чужих сторожей у старого хранилища были угрозой внутри собственных стен. Фарид аль-Хаммаль встретил караван у весов. Его кожаный передник был покрыт белой пылью, ладони изъедены старыми ожогами от раствора, серебряная печать висела на груди; выслушав Абу Фадля, он велел запереть ворота и привести писцов.

Муса повторил показания. Самир положил на стол арбалет Юсуфа, карту и застежку с башней, Надир развернул запись о воде, а Тырр от имени Кешека добавил стрелу, вынутую из шеи вождя. Фарид узнал на карте старое хранилище и признался, что пять дней назад четверо северян заняли там караул по письму Вэллути о спорном товаре.

— На письме стояла моя малая печать, — сказал он.

Рина попросила оба оттиска. У настоящей матрицы левый край был сколот, на воске письма он оставался гладким.

— Ваша печать умеет ломаться, — сказала гоблинка. — Поддельная слишком совершенна. Люди всегда забывают, что правду иногда подтверждает именно повреждение.

— Значит, колодец, бурдюки и стрела связаны с этим караулом? — спросил Фарид.

— Связаны целью, — ответил Маттео. — Нас хотели развернуть или поссорить с гоблинами, прежде чем мы увидим хранилище. Это не доказательство всей сети Вэллути. Это доказательство действий этих людей, Юсуфа и письма с ложной печатью.

Абу Фадль одобрительно кивнул. Казначей любил обвинения, которые помещались в протокол и не требовали победить половину мира прежде ужина. Торговый разговор Фарид предложил закончить до поиска, потому что казенное железо уже лежало во дворе, караванная охрана оплачивалась по дням, а честное дело не следовало смешивать с ценой человеческого отца. Захра побледнела, но согласилась: Хасан не должен был становиться добавочной гирей, которой Маттео прижимает выгодный договор. В складе образцов стояли глиняные блюда с белыми и розоватыми кристаллами. За стеной дробили квасцовую землю, раствор грели, отстаивали и выпаривали в широких чашах; рудничный красильщик растворил крупицу, окунул шерстяную нить в протраву, затем в красный чан, показывая, как цвет держится за волокно. Маттео не изображал мастера руды: он спросил Фарида о чистоте, а сам проверил вес, тару, ежегодный объем, сроки и дорогу.

— Двести кантаров в год, пять лет, — сказал Фарид. — Платеж железом для кайл и крепей, шерстью для мастерских, остаток серебром после продажи первой партии.

— По какой цене? — спросил Маттео.

Управляющий назвал прежнюю цену квоты и добавил надбавку за плохую добычу. Маттео указал, что по книге нынешний выход снизился лишь на одну двадцатую, тогда как надбавка съедала почти шестую часть; Фарид возразил расходом леса, Башир вступился за право всякого продавца ценить опасность, а Абу Фадль напомнил, что государственная доля особенно любит опасности, уже оплаченные другими.

— Записываем прежнюю цену, — предложил Маттео. — Изменение возможно при обвале, войне или падении добычи ниже указанного уровня. Не по слуху и не по настроению рынка, а по записи управляющего и проверке казны.

— Вы хотите на пять лет связать цену, которой еще не знаете завтра, — сказал Фарид.

— Я хочу связать только причины ее изменения. Иначе договором будет называться ваша будущая добрая воля, а ее трудно уложить в трюм.

Фарид посмотрел на железные полосы, на свидетельства у стены и на казначея, уже приготовившего золотой ключ. Управляющий уступил прежнюю цену, получил право сократить партию при доказанном обвале, а Маттео принял обязательство поставить железо и шерсть по сроку; Абу Фадль вписал сбор, право проверки и место для квасцов в государственном караване. На пергаменте появились пять лет, двести кантаров ежегодно, записанная цена и три исключения. Фарид прижал серебряную матрицу к зеленому воску, казначей добавил знак ключа, Маттео — бронзовую печать кафедры.

— Теперь это договор, — сказал Абу Фадль. — Достаточно людей могут на нем заработать, чтобы он имел надежду на верность.

— А если верность не явится? — спросила Рина.

— Тогда явится казна. Она медленнее, зато приводит писцов.

Захра ждала у двери с картой. Когда последняя копия получила шнур, она назвала имя отца, и Фарид отвел глаза.

Четыре года назад Хасан аль-Камар изучал древние крепи, нашел черную деталь в затопленной камере и поссорился с северными покупателями. После его исчезновения письмо Вэллути сообщило, будто ученый увез находку к морю; Фарид поверил печати, записал отъезд и не обследовал завал дальше первой груды. Теперь книга караулов показывала, что северяне сменяли друг друга у старого хранилища все четыре года, получая пищу и воду со склада под видом охраны спорного товара. Старое хранилище находилось за выпарными печами в западном склоне. Снаружи каменная лестница уходила вниз от открытой деревянной двери, справа тянулся низкий боковой штрек, слева стоял старый ворот с корзиной камней, а внутренний проход перекрывала груда известняка до самого свода. Единственный выход оставался под прицелом четверых северян в кожаных куртках; у их ног лежали хлеб, два полных бурдюка, длинный прут для передачи еды через щель и пустой кувшин, выставленный так, чтобы человек внутри видел воду. За завалом не было известного выхода, но старые планы отмечали каменный желоб, склад зерна и тонкий внутренний источник — ресурсы, благодаря которым пленник мог прожить дольше расчета тюремщиков.

— Хранилище закрыто после аварии, — сказал Берто, старший караула, поднимая оружие. — Находка принадлежит дому Вэллути по старому долгу.

— Это казенная выработка, — ответил Фарид, показывая настоящую печать. — Сложите оружие.

Болт ударил в серебряную матрицу на его груди и сбил управляющего на ступени. Самир закрыл его щитом, стража вошла вдоль правой стены, Рина опрокинула хлеб под ноги стрелкам, и короткий бой почти закончился раньше, чем люди успели испортить еще один обед. Берто рубанул стопор ворота: корзина с камнями должна была упасть на лестницу и устроить новый обвал, отрезав спасателей вместе с доказательствами.

— Не трогать канат! — крикнул Маттео. — Он связан со сбросом над входом!

Чешуя почувствовала натяжение через железную цепь и скобу в кладке. Рина метнула нож, пригвоздила свободный конец к деревянному барабану, корзина качнулась, один камень разбил ступень, но остальные удержались; Самир ударил Берто щитом в грудь, двое северян сдались, а четвертого Тырр остановил в боковом штреке рукоятью кайлы. Ни один из них не погиб, и потому показания обещали оказаться полезнее мести.

У пола чернела узкая щель, края камней были покрыты копотью. Захра опустилась на колени и крикнула:

— Отец! Хасан аль-Камар!

Долго отвечала только пыль. Потом из глубины пришел слабый металлический звон: один удар, два после паузы и еще один.

Захра назвала себя на старом касрийском наречии. Хриплый голос произнес ее детское имя так тихо, что люди вокруг перестали дышать шумно.

— Отойдите от завала, — велел рудничный мастер, которого привел Фарид. — Верхняя плита держит свод. Если рванем ее изнутри, похороним того, кого нашли.

Рабочие начали разбирать преграду снаружи. Под верхние глыбы поставили деревянные стойки, к крупным камням протянули страховочные веревки, мелочь уносили в корзинах, пыль ловили мокрыми тряпками; Маттео касался плит и чувствовал пустоты, давление на опоры и положение центра тяжести, но каждый раз ждал подтверждения шахтного мастера, потому что чешуя не делала его строителем. Через щель Рина провела тонкую тростниковую трубку. Захра подавала воду малыми глотками, считала удары из глубины и запрещала спешить тем же голосом, которым ночью запрещала Маттео вставать.

— Отец, слышите меня?

— Хасан слышит дочь, — отозвался голос. — Дочь стала командовать громче. Значит, выросла правильно.

— Пейте медленно. Еще три глотка после паузы.

— Четыре года старик торговался за каждый кувшин. Теперь родная дочь дает три глотка бесплатно и называет это щедростью.

Захра засмеялась и заплакала на одном дыхании, затем снова принялась считать. Любовь не отменяла крепь, воду и очередь работ; она только делала цену ошибки невыносимой. Проход открыли к ночи. Последнюю плиту вытянули наружу на деревянных полозьях, низкий свод подперли, и Захра первой вошла в помещение, пахнувшее камнем, копотью, старым маслом и человеческим заточением. Хасан сидел у дальней стены. Он похудел до острых скул, седая борода лежала на груди, возле него стояли пустые кувшины, мешок старого зерна, финиковые косточки, связки сушеных ящериц и лампа с последней мерой масла. Захра сначала проверила пульс, дыхание и ясность взгляда, лишь потом обняла отца. Старик погладил ее по покрывалу и попросил не душить человека, которого только что вынули из расчетов смерти.

В каменном желобе лежало тяжелое черное звено длиной в локоть, изогнутое, как часть огромного сердца. Вода вокруг была холодной, металл оставался теплым даже через ткань и тянул золотую чешую Маттео сильнее управляющей детали из соборного ларца; Рина увидела два размыкающих зубца, глубокий паз и следы драконьего сплава.

— Это аварийное звено Сердечной Цепи, — сказал Хасан. — Оно снимает натяжение сразу с нескольких замков. Люди Вэллути потребовали его, а когда Хасан запер внутреннюю дверь, завалили единственный выход.

— Значит, обвал не был аварией, — сказала Захра.

— Первые недели они передавали хлеб и воду через щель. Потом показывали кувшин и требовали металл за каждый глоток. Они меняли караул, надеясь, что жажда окажется терпеливее старика.

— Как вы прожили четыре года? — спросил Маттео.

Хасан указал на тонкий источник в стене, склад зерна и масло, которое прежние строители запасли щедрее, чем записали. Ящерицы и подземные грызуны дополнили рацион, а северяне время от времени давали пищу, чтобы пленник не умер раньше, чем сдастся.

— Они хотели выморить Хасана, не убить быстро, — сказал старик. — Мертвый не отдает тайник. Живой, по их расчету, должен был продать звено за воду.

Фарид опустился рядом и попросил прощения без ссылки на поддельную печать. Хасан потребовал сперва принести чистую воду, мягкую пищу и настоящую книгу караулов, потому что прощение на пустой желудок слишком часто принимают за слабость. Захра давала ему теплую воду с медом по ложке, затем жидкую ячменную похлебку малыми порциями. Она не позволила отцу сразу есть финики и велела вынести его на носилках; Хасан заявил, что ноги составляют семейную собственность, но согласился временно передать управление дочери. Черное звено подняли только после описи. Его завернули в мокрую шерсть, уложили в деревянный ящик, связали ремнями и запечатали знаками Фарида, Абу Фадля, Рины и Хасана; старик вывел свой знак дрожащей рукой, но без ошибки.

Во дворе копей уже лежал ночной холод. Рабочие принесли одеяла, женщины вскипятили воду, Халдун явился с перевязанным плечом и потребовал положить его рядом с Хасаном, чтобы государство могло сравнить двух непокорных больных на одной циновке.

Хасан посмотрел на Маттео, на повязку Захры у его локтя, на Ринины медные серьги и шелковый пояс Бьянки. Четыре года без новостей не ослабили отцовскую наблюдательность, а только сделали ее голоднее.

— Этот северянин нашел мою дочь? — спросил он.

— Дочь нашла северянина, — ответила Захра. — Потом северянин нашел неприятности. Порядок важен.

— Неприятности нашли его прежде всех, — добавила Рина, ставя миску. — У них старшее право, и они пока не согласились на раздел.

Хасан кивнул с должной серьезностью. Он пообещал разобраться в долгах, родословных и намерениях, когда сможет сидеть без государственной поддержки трех подушек, а до тех пор попросил еще ложку похлебки и не получил ее, пока Захра не пересчитала дыхание. Маттео протянул ей астролябий. Хасан снял с шеи кожаный шнур с недостающей пластиной, которую хранил под одеждой все годы; Захра вставила ее в серебряный круг, и пальцы отца и дочери встретились на оси прибора. Рина раздала четыре финика: один Хасану после лекарского разрешения, второй Захре, третий Маттео, четвертый оставила себе. Она объяснила, что справедливый раздел обязан учитывать мастера, который умеет открыть семейную реликвию и не сломать ее.

Муаззин просунул голову под навес, получил от Хасана финиковую косточку и улегся рядом с носилками. Захра прислонилась плечом к Маттео, продолжая держать руку отца; Рина увидела это, не утратила ни чувств, ни памяти о ночном разговоре, но подоткнула Хасану одеяло и отложила спор до места, где никого не требовалось спасать.

Старик уснул посреди наставления. Он успел приказать беречь теплое звено, не доверять слишком красивым печатям и добавить в кашу соли, а потом закрыл глаза с ложкой в руке, словно четыре года заточения научили его не уступать даже столовый прибор. Рина осторожно вынула ложку, Захра поправила край одеяла, Маттео отодвинул лампу от сухой ткани, и верблюд тяжело вздохнул, потому что люди наконец перестали спорить, лечить и спасать друг друга без перерыва на сон.

Глава 26. Невольничий рынок для купцов

Черное звено не помещалось ни в одну разумную дорожную опись. Оно было тяжелее, чем обещал размер, оставалось теплым после ночи в холодном рудничном хранилище и одним своим существованием превращало каждого встречного в возможного вора, а каждого чиновника — в человека, желающего поставить лишнюю печать. Поэтому Рина перед отъездом из копей завернула находку Хасана в мокрую шерсть, уложила в дорожный ящик и четыре раза потребовала у Маттео назвать того, кому он доверит ключ.

— Захре, — четыре раза ответил он. — Это наш долг ее отцу и ее право.

— Хороший ответ, — сказала Рина. — Теперь придумай хороший ответ для двенадцати людей Вэллути с ломом.

Захра спрятала ключ под кафтаном, но не обиделась на вопрос. Ее отец остался в доме управляющего копями на неделю: после четырех лет заточения Хасан пытался доказать, что способен ехать верхом, а ноги доказывали обратное с убедительностью двух независимых свидетелей. Маттео, Рина и Захра отправились к морю короткой дорогой с шестью мулами, двумя касрийскими стражниками и проводником; договор на квасцы лежал в шелковом поясе под Маттеовой туникой, рядом с распиской за железо и шерсть.

У старого дорожного столба Рина первой увидела в пыли следы морских сапог. Верхняя тропа уходила между низкими каменными оградами, нижняя ложилась в сухую канаву, а впереди поворот скрывал и берег, и всякого, кто захотел бы встретить обоз без свидетелей. Проводник еще объяснял, что рыбаки часто ходят здесь к бухте, когда Рина присела возле вьючного седла, выкрутила два винта из железной поперечины и сунула черное звено под накладку.

Она закрутила винты обратно, забила щель белой квасцовой пылью и успела подняться прежде, чем из-за ограды полетела сеть со свинцовыми грузиками. Корсары били с двух сторон, мулы рванулись в тесном проходе, один стражник упал под копыта, а второй запутался в сети вместе со щитом. Захра успела развернуть животное, но арбалетный болт вошел в седельную луку перед ее животом и остановил спор с дорогой.

— Живыми! — крикнул человек с черной чайкой на щите. — Северянин, гоблинка и лекарка нужны живыми!

Маттео увидел восемь человек впереди и еще троих за спиной. Он потянулся к канату между двумя седлами, однако натяжение исчезло, когда корсар перерезал веревку, а удар короткой палицы за ухом закончил подсчет. Последним звуком стал голос Рины, которая из-под тяжелой парусины бранила захватчика за попытку сломать хорошую железную поперечину.

Очнулся Маттео в телеге оттого, что деревянная бирка била по груди. На бирке значились возраст, состояние тела и слово «счетовод»; железный ошейник соединялся короткой цепью со скобой в полу, а надпись делала боль законной, потому что теперь принадлежала реестру. Рядом сидели Рина с разбитой губой и Захра с темным пятном крови на рукаве, но обе держались прямо.

— Звено? — спросил Маттео.

Рина показала ему черную пыль под ногтями. — Под поперечиной. Они раскололи ящик, обыскали одежду, срезали печати и внесли седло в список как старое. Люди охотнее верят пустому сундуку, чем бедной железке.

— Наши спутники?

— Проводник жив, нога сломана, — сказала Захра. — Стражники тоже живы. Корсарам было невыгодно тащить раненых, и впервые их жадность сделала что-то полезное.

— Кто заказал нас?

Рина кивнула на корсарского старшего, ехавшего возле телеги. Из-под его кушака торчало сложенное письмо с красным северным шнуром, а на дощечке у пояса были вырезаны три коротких описания, достаточно точных для узнавания и достаточно лживых для суда без защитника.

— Вэллути купил нашу дорогу заранее, — сказала она. — Если выберемся, я потребую с него плату за седло. На нем теперь царапина.

Город у бухты окружала белая стена с двумя воротами: верхние принимали караваны, нижние выходили к арсеналу и длинному каменному молу. Между ними улицы спускались уступами, по плоским крышам сушились сети и инжир, а по водостокам из богатых дворов текла вода, которой не хватало бедным клеткам. Телегу повели через нижние ворота, мимо канатных лавок и мастерских, чтобы пленники вошли на рынок не как путники, а как товар, уже доставленный к месту назначения.

Рабский торг занимал площадь между старым арсеналом и морской стеной. У стены стояли тесные железные клетки. В середине возвышались три деревянных помоста для осмотра, а под каменными аркадами сидели нотариусы, менялы и посредники. Полотняные навесы защищали книги и покупателей от солнца, но оставляли людей в ошейниках на границе тени. Два выхода охраняли городские служители. Третьим путем был причал за арсеналом, куда продавцы водили купленных гребцов.

В проходах смешались ремесла и положения. Пекарь продавал кунжутные лепешки тем, у кого оставались монеты, водонос звенел медными чашами, оценщики щупали плечи пленников, а лекарь покупателя осматривал десны чужим костяным крючком. Рыбаки, военнопленные, должники, похищенные дети и люди, проигравшие суд человеку богаче себя, носили на шее бирки; под навесами пахло потом, мочой, кровью, прогорклым маслом и ароматической смолой, которую жгли не ради пленников, а ради носов покупателей.

Практический смысл площади был прост. Бежать можно было либо к морю через охраняемый причал, либо вверх через двое ворот, а между клетками ходили вооруженные служители с ключами на цепях. Ресурсами оставались чужая жадность, ошибки в реестрах, слышимость через арсенальную стену и люди, которых рынок считал разными строками, хотя одинаковое железо уже объяснило им общность положения.

Сухой нотариус с белой повязкой на голове усадил Маттео перед низким столом. Он велел открыть рот, потрогал зубы деревянной палочкой и велел писцу отметить, что счетовод молод, грамотен и не имеет видимых болезней. Корсарский старший, назвавшийся Касимом, положил рядом письмо Вэллути и три серебряные монеты.

— Имя? — спросил нотариус.

— Оно написано в письме, раз вы продаете по нему, — ответил Маттео.

— Я спрашиваю имя имущества для реестра.

— Имущество не отвечает. Человек — Маттео Боччо, посольский служащий Сан-Верено. В моем поясе была охранная грамота эмира.

Касим ударил ладонью по столу. — Грамота поддельная. Этот человек присвоил купеческое серебро и бежал с двумя сообщницами.

— Тогда покажите суду грамоту и назовите купца, — сказал Маттео. — Или слово «бежал» теперь означает, что одиннадцать вооруженных людей волокут тебя в цепи в противоположную сторону?

Нотариус не поднял глаз от реестра. — Суд разберет после внесения залога. До того счетовод остается спорным имуществом.

— Сколько стоит право быть человеком?

— Для тебя — два золотых динара.

— А если у меня их нет, потому что Касим забрал пояс?

— Тогда вопрос решен быстрее.

Рину посадили на перевернутый ящик, связали щиколотки и вызвали торговца инструментами. Толстый человек осмотрел мозоли на ее пальцах, нашел под ногтями железную пыль и попробовал поднять за подбородок, но получил зубами по большому пальцу.

— Маленький демон с инструментами, — объявил он, отдергивая руку. — Замки, весы, тонкое железо. Нрав опасный, зубы целы.

— Запишите еще, что оценщик мягок на ощупь и плохо закреплен, — сказала Рина. — Следующий покупатель должен знать недостатки.

— У нее были ножи?

— Два, — ответил Касим. — И коробка отмычек.

— Четыре ножа и три коробки, — возразила Рина. — Если уж воруете мою жизнь, не уменьшайте ремесло.

Захру поставили у помоста лекарей. Она назвала полное имя, показала след от шнура, на котором висела ее печать, и потребовала привести городского судью, но нотариус достал заранее приготовленную дощечку. На ней Захра аль-Камар значилась беглой ученой, укравшей астролябий из казенной школы; оттиск печати управляющего копями был гладким, хотя у настоящей матрицы откололся левый край.

— Подделка, — сказала Захра. — Фарид не мог поставить такую печать.

— Это установят после залога.

— Вы повторяете одну фразу, как больной в жару. Сумма?

— Три динара.

— Значит, ваша справедливость считает врача дороже счетовода.

— Ученая женщина приносит больше хлопот.

— Нет. Она просто замечает больше симптомов.

Их развели по клеткам, но оставили в пределах видимости. Маттео оказался под низким навесом среди мужчин, Рину заперли в железную корзину с двойной решеткой, а к Захре подходили люди, спрашивавшие, умеет ли она лечить роды, лихорадку и обжорство хозяина так, чтобы виноватой осталась кухарка. Над площадью кричали продавцы, детей отделяли от родителей отдельными бирками, а реестр рос строка за строкой, превращая насилие в аккуратную опись.

Из-за арсенальной стены донесся спор. Сначала Маттео услышал слово «пакля», затем требование платы вперед и голос Касима, обещавшего свободным мастерам долю после рейса. Сквозь решетку была видна корма узкой саэтты: она сидела ниже носа, заваливалась на левый борт, а мокрая ватерлиния поднималась к корме широкой темной полосой.

— Пояс обшивки разошелся на три локтя, — говорил корабельный мастер. — Старая пакля вышла, смола треснула. Трюм берет воду.

— Помпа работает, Хамид.

— Помпа не работает. Ее качают люди, которым вы не платите.

— Вы получите серебро на северном берегу.

— На северном берегу я могу получить поминальную лепешку, если ваша «Газель» утонет здесь. Старый долг и половину новой платы вперед — тогда мои конопатчики спустятся к шву.

— Я оставлю залог.

— Ваше слово уже было залогом. Оно оказалось легче пустого мешка.

Маттео придвинулся к прутьям. Люди Касима выливали воду через правый борт, однако после каждого ведра судно возвращалось в тот же крен. Кормовые сундуки, вероятно, стояли там же, где стояли при нормальной посадке, хотя вода уже добавила вес с левой стороны.

Память вернула Максиму плавучий понтон с треснувшим швом и начальника, который требовал поставить второй насос вместо остановки работ. Тогда Максим всю смену ругал людей, экономивших на ремонте и покупавших потом героизм втрое дороже. Теперь один такой начальник сам привел к клетке корабль, способный унести пленников от рынка.

— Левый кормовой пояс! — крикнул Маттео. — Три доски перед рулевым креплением. Снимите тяжелые сундуки с кормы и уберите груз с правого борта, иначе новая пакля не удержится.

Касим вышел из-за стены. — Ты видишь корпус сквозь камень?

— Я вижу крен, мокрую линию и ваших людей с ведрами. Дыра умеет показываться тем, кто не прячет расходы в обещаниях.

Хамид подошел к клетке. Старый мастер носил кожаный передник, а из деревянного футляра у пояса торчали узкие железные инструменты.

— Место названо верно, — сказал он. — Но счетовод не законопатит судно языком.

— Рина очистит и забьет шов. Вы проверите первую ладонь работы, прежде чем позволите продолжить.

— Ты уже продал мой труд? — спросила Рина из соседней клетки.

— Предложил проверку, — ответил Маттео. — Исправь меня, если я обещал лишнее.

— Обещал мало. Я потребую сухую паклю, свое железо и человека, который не станет топтать горячую смолу сапогом.

Маттео указал на Захру. — Трое ваших гребцов лежат с лихорадкой. Она осмотрит их. Я перенесу груз и буду качать воду. Все под надзором, в цепях, без доступа к нашему ящику, если вы так боитесь собственной добычи.

Хамид скрестил руки. — Гоблинка может испортить шов. Лекарка может отравить гребцов. Ты можешь переложить груз так, что корабль ляжет мачтой на рынок.

— Поэтому начинаем с малого, — сказал Маттео. — Рина очищает ладонь паза и забивает новую паклю. Вы смотрите. Захра осматривает одного больного, не касаясь своих лекарств. Я переношу один сундук по вашему слову. Если работа плоха, вы потеряли четверть часа. Если хороша, Касим сохранил серебро, которое не хочет платить вам вперед.

— А зачем тебе помогать ему? — спросил Хамид.

Маттео посмотрел на ошейник человека в соседней клетке, натертый до крови. — Потому что плохой корабль сейчас единственная дверь, которую нам предлагают открыть.

Касим долго смотрел на свободных конопатчиков. Те не снизили цену, и в его лице боролись подозрительность с жадностью; жадность знала хозяина дольше и победила без красивой речи.

— Вывести троих, — приказал капитан. — Четыре стражника на борт. Ножные цепи не снимать.

Хамид плюнул в воду. — Если утопите их у причала, я возьму плату за расчистку фарватера.

Рыночные служители защелкнули на пленниках ножные кольца, соединили их длинной цепью и повели к морю. Четверо корсарских стражников шли по сторонам с короткими копьями; на рынок троицу привезла ложь Вэллути, а обратно к саэтте их возвращала вполне настоящая течь.

«Стремительная газель» стояла внутренним бортом к каменному причалу. Это было длинное узкое судно с одной мачтой, косой реей и двенадцатью гребными местами. Нос украшали нарисованные глаза, а корму прикрывал низкий полотняный навес капитана. Сходня вела на середину палубы. Под носовым настилом хранились снасти и циновки, широкий люк у мачты открывал трюм. Два кормовых ларя стесняли проход к рулевому веслу.

На палубе смешались все уровни корабельной жизни. Наверху четверо стражников могли видеть сходню, мачту и пленников, ниже двенадцать гребцов сидели на скамьях возле общей цепи, а в трюме матросы передавали ведра с мутной водой к люку. Возле носа лежали парус, кувшины и мешок пакли; у кормы дрожали под шерстяными одеялами трое больных, и запах смолы, мокрой пеньки, пота и нечистого ведра говорил о хозяйстве капитана полнее его печатей.

Судно имело два пути наружу: сходню на причал и морской борт, до которого сперва требовалось добраться. Для героев ресурсами были ремонтные инструменты, гребцы, которым капитан доверял еще меньше, чем пленникам, куча награбленного груза в трюме и четыре надзирателя, уверенные, что цепь заменяет внимание. Угроза тоже была ясна: рынок находился за стеной, караул — у мола, а свежий шов мог не выдержать ни резкого поворота, ни северного моря.

Маттео спустился в трюм и сразу почувствовал теплое притяжение черного звена. Старое седло лежало поперек мешков вместе с другими вещами из обоза; накладка держалась, пыль скрывала щель, а корсары честно внесли в опись предмет, цену которого не сумели представить. Кормовые сундуки тянули судно вниз, мешки соли лежали вдоль правого борта, и забытая бочка воды добавляла крен.

— Оба сундука к мачте, — сказал Маттео. — Соль поровну по бортам. Бочку из крайнего гнезда — в середину.

— Этот останется у кормы, — возразил Касим, положив ладонь на ларь с железными углами. — В нем личные вещи капитана.

— Тогда они первыми познакомятся с морским дном.

— Ты распоряжаешься моим судном.

— Нет. Я объясняю, почему оно тонет. Распоряжаетесь вы, и результат уже виден на стойке.

Хамид спустился до половины лестницы и простучал настил каблуком. — Северянин прав. Перенесите сундуки или я не дам паклю. Доска отойдет снова под тем же весом.

Касим велел матросам взяться за ручки. Один ларь звякнул серебром, второй скрывал бумаги и захваченные грамоты; их поставили у мачты, соль распределили, а бочку перевели к середине. Корпус поднялся у кормы на ширину пальца, и даже Касим не сумел объявить это совпадением.

Матросы связали две широкие доски в рабочий плот и опустили его вдоль левого борта. Лозовые кранцы не давали доскам биться о корпус, канаты проходили через бортовые кольца, а Рину спустили на короткой цепи так, чтобы два стражника видели ее руки сверху. Хамид остался у борта и передавал инструмент, не доверяя ни пленнице, ни капитану.

Рина крючком вытянула старую мокрую паклю до плотного места и узким железом вычистила растрескавшуюся смолу. Она не расширяла паз ножом, не трогала потемневший гвоздь и после каждой короткой операции заставляла Хамида смотреть на результат. Там, где разошлась доска, щель оказалась глубже, чем решил капитан, и мастер велел начинать от целого края, чтобы не собрать дерево в новую трещину.

— Пакля сухая? — спросила Рина.

— Сухая.

— Кто ее чесал?

— Мой младший ученик.

— Ученик злится на вас. Здесь два комка.

— Он злится на весь мир, но комки действительно выброси.

Она расчесала пеньковые волокна, скрутила ровную мягкую прядь и уложила петлями вдоль паза. Узкое конопатное железо имело плоский тупой край; Рина осаживала паклю деревянной киянкой частыми негромкими ударами, меняя угол, чтобы волокно уплотнялось, но не раздвигало доски.

Маттео в это время качал ручную помпу. Он отметил углем уровень воды на стойке, передал матросам порядок ведер и через несколько десятков движений увидел, что приток замедлился. Работа требовала не чуда чешуи, а точного ремесла Рины, и он не стал объяснять мастерице ее собственный шов.

— Глубже у третьего гвоздя, — сказала она Хамиду. — Пакля держит, но доска помнит прежний изгиб.

— Оставь ложбину под смолу и поставим льняную ленту.

— Масла много не лейте. Состав должен закрыть волокно, а не утешить капитана блеском.

Касим потребовал закончить до молитвы и предложил залить оставшуюся щель одной смолой. Хамид ответил, что смола не заменяет паклю, как капитанская сабля не заменяет плату, и не позволил поднести жаровню близко к борту. Он прогрел сосновую смолу с малой долей масла и толченого волокна, матрос нанес густой состав лопаточкой, а Рина разгладила его мокрым деревянным ножом и прижала льняную ленту.

На корме Захра осматривала больных. У двоих был жар и боль в животе, у третьего воспалилась рана на бедре; общий черпак плавал в открытом кувшине рядом с помойным ведром. Лекарка велела вылить воду, вымыть сосуд золой, вскипятить новую и отделить больных от остальных.

— Уголь дорог, — сказал Касим. — Они пили эту воду три дня.

— Поэтому трое лежат, — ответила Захра. — Продолжайте экономить, и к северному берегу у вас останутся прекрасные весла без людей.

— Дайте им вина.

— Вино, разбавленное той же водой, лишь дороже разнесет болезнь.

— Вы требуете чистый лен, уголь, воду и отдельное место. Ради трех гребцов.

— Ради судна, если слово «люди» для вас слишком дорого.

Капитан выделил маленький котел и кусок чистой ткани. Захра промыла рану остывшей кипяченой водой и попросила у Хамида длинную парусную иглу, чтобы закрепить повязку сбоку, не оставляя узла под бедром. Мастер дал железную иглу длиной с ладонь, и четверо стражников видели, как она прошла через лен и легла рядом с чашей.

Рину подняли с плота с длинной царапиной на запястье. Захра усадила ее возле больных, вымыла рану и обернула кисть свежим льном, пока гоблинка ворчала, что толстая повязка мешает хорошей руке обижать плохие замки. Игла исчезла под верхним витком вдоль внутренней стороны запястья; Маттео прикрыл движение, попросив Захру проверить старый след от дротика на своем плече.

После прилива Хамид проверил шов. Свежая смола потемнела, но не дала пузырей, угольная отметка осталась над водой, и только возле старого гвоздя сочилась тонкая струйка.

— До верфи дойдет, — сказал мастер. — Не до северного берега и не через шторм.

— Значит, дойдет туда, куда я решу, — ответил Касим.

— Море не читает ваших решений.

Касим не повел пленников обратно на вечерний торг. Проверенная мастерица и лекарка теперь стоили дороже, а северного счетовода следовало доставить заказчику вместе с бумагами; потому капитан оставил троицу на борту в цепях и назначил тех же четырех стражников на ночь. Хамид ушел с инструментами и посоветовал Рине не доверять шву, Касиму и людям, обещающим плату после смерти кредитора.

Ночная гребная палуба оказалась отдельным городом, сжатым до ширины двух вытянутых весел. Шесть скамей стояли по обе стороны прохода, общая цепь шла через ножные кольца двенадцати гребцов. У мачты лежали пленники, а у кормы под навесом спал капитан. Один стражник сидел у сходни, второй устроился возле перенесенного сундука, двое легли у мачты. За бортом скрипели причальные канаты, из трюма доносились капли. За стеной рынка служители мыли помосты после дневной торговли.

Свет давала одна закрытая лампа у кормы. Между скамьями можно было двигаться только боком, цепи выдавали всякое неосторожное колено, зато темнота разделяла палубу на узкие слепые участки: человек у сходни не видел кормовой сундук за мачтой, а спящий у сундука не видел дальнюю пару гребцов. Ресурсами были спрятанная игла, связка ключей у ближнего караульного, шерстяные одеяла и двенадцать людей, чью готовность никто не имел права покупать обещанием.

Захра раздала больным теплую воду и куски своей лепешки. Высокий гребец по имени Амин принял еду, но не благодарил; на обеих его лодыжках старые рубцы пересекались со свежими, а взгляд все время возвращался к повязке Рины.

— Мы откроем цепи, если сможем, — тихо сказал Маттео. — Но я не обещаю, что выйдем из гавани.

— А что обещаешь? — спросил Амин.

— Не оставить вас скованными, если ключ окажется в наших руках.

— И сколько потом будем должны?

— Нисколько.

— Купцы не любят слово «нисколько».

— Сегодня я плохо подхожу для купца. Мои деньги, бумаги и сапоги лежат в капитанском сундуке.

Рина подняла перевязанную руку. — Игла откроет мой замок, если он так же прост, как выглядит. Потом я попробую достать ключи. Но дальняя цепь проходит под ногами того, кто спит у мачты. Один звон разбудит четверых.

Захра посмотрела на больных. — Трое не смогут драться.

— Двое смогут держать одеяло, — сказал Амин. — Третий предупредит, если человек у сходни встанет. Остальные решат сами.

— При неудаче вас снова закуют, — сказал Маттео. — Или убьют, чтобы рынок не узнал о бунте.

— При бездействии нас продадут завтра, — ответил сосед Амина, седой рулевой Юсуф. — Разница только в том, выбрали ли мы риск.

— Я не предлагаю вам плату и не стану обещать долю судна, — сказал Маттео. — Если мы возьмем палубу, каждый после выхода решит, куда идти.

Амин усмехнулся. — Ты боишься, что мы поможем ради серебра?

— Я боюсь назвать покупкой то, что принадлежит вам: решение не возвращаться в цепь.

Юсуф провел пальцем по старому рубцу. — Тогда открой железо. Остальное мы выберем без хозяина.

Они договорились без командирской клятвы. Рина должна была освободить себя, Маттео и Захру, затем передать ключ Аминовой скамье; Захра брала больных и одеяла, Маттео следил за человеком у мачты, а Юсуф после бунта решал, способен ли шов вынести выход из гавани. Никто не требовал от другого храбрости сверх названного риска, и именно поэтому план впервые стал общим.

Рина дождалась, пока у сходни раздастся ровный храп. Она вытянула иглу зубами, чуть согнула конец о звено и ввела в простой замок ножной цепи; несколько долгих мгновений тонкое железо искало пружину, затем дужка подалась без щелчка. Гоблинка оставила цепь лежать прежним изгибом и поползла к стражнику у мачты, под чьей ладонью темнело кольцо ключей.

Караульный повернулся во сне. Рина замерла у его сапога, дождалась нового выдоха и вытащила связку из-под пальцев, поддерживая каждую бородку ладонью. Через минуту свободны были Маттео и Захра, еще через две Амин передавал ключ от скамьи к скамье, а снятые цепи оставались на циновках, будто ноги все еще лежали внутри.

Человек у сходни услышал кашель больного и поднялся. Он увидел Амина без железа, потянулся к копью и успел крикнуть одно слово, прежде чем Захра бросила шерстяное одеяло ему на голову. Двое гребцов дернули стражника за пояс, больной навалился на древко, и человек упал между скамьями, потеряв направление раньше оружия.

Второй караульный выхватил нож у мачты. Маттео встретил его обеими руками, прижал вооруженное запястье к стойке и почувствовал, как лезвие медленно разворачивается к животу. Он не пытался победить сильнейшего: ударил кистью о железное кольцо мачты, выбил нож, а Амин с соседом свалили стражника общим весом.

Третий корсар вскочил возле сундука с коротким мечом. Оставленная поперек прохода цепь затянулась вокруг его щиколотки, Рина села ему на спину и объяснила возле самого уха, что симметрия человеческого лица зависит от тишины. Четвертый поскользнулся на воде из опрокинутого Захрой кувшина и оказался под вторым одеялом вместе с собственными руками.

Касим выбежал из кормового навеса в одной льняной рубахе, увидел двенадцать свободных гребцов и исчез через маленький люк. В трюме что-то тяжелое стукнуло, после чего наступила тишина; большой капитанский ларь стоял закрытым, один замок висел свободно, второй защелкнули изнутри короткой цепочкой.

— Пустой? — спросила Рина.

Маттео подошел на несколько шагов. Золотая чешуя различила массу серебряной кассеты, бумаг, оружия и еще примерно ста шестидесяти либр живого груза, который дышал слишком часто для имущества.

— В описи появился лишний капитан, — сказал он. — Касим спрятался в сундуке.

Из ларя потребовали жизнь, свободный выход и возврат кассы. Маттео признал только первое условие. — Жизнь получите. Остальное решит призовой суд Сан-Верено.

— Здесь нет вашего суда!

— Поэтому суд придется доставить ближе.

Рина открыла внешний замок ключом, Амин поднял весло, а Маттео откинул крышку длинным багром. Касим вылетел с саблей, но весло ударило плашмя по его предплечью, Рина подсекла колено, и через миг капитан лежал возле сундука с собственным ножным кольцом на щиколотке.

В железной кассете Захра нашла охранную грамоту эмира, договор на квасцы, расписки и письмо Вэллути к Касиму. Настоящая печать Фарида имела скол, которого не было на рыночной подделке, а значит, публичная ложь получила рядом с собой тяжелую, мокрую по краям правду.

— Нужен выход до рассвета, — сказал Юсуф. — Внешний пост знает Касима в лицо, шов выдержит спокойный поворот, но не погоню.

— Гребцы пойдут? — спросила Захра.

Амин оглянулся на людей. — Кто хочет остаться, может ждать рынка. Кто хочет уйти, берет весло. Решайте сейчас.

Никто не попросил оплаты. Трое больных заняли места у помпы, где можно было работать короткими сменами, остальные разобрали весла и снасти, а Юсуф проверил ветер и рулевое весло. Маттео принял организацию выхода только после того, как гребцы сами выбрали риск; их свобода начиналась не с его приказа, а с права ему отказать.

Рина спустилась к награбленному седлу. Она выкрутила два винта, сняла железную накладку и вынула черное звено из забитой пылью щели, после чего завернула теплый металл в мокрую шерсть и передала Захре.

— Зубцы целы, — сказала Рина. — Поперечина тоже. Накладка пострадала больше всех и требует возмещения.

Захра прижала сверток к груди. — Моему отцу потребуется увидеть его своими глазами.

— Увидит. Но сначала поставим пломбу, которой нет в лавке Вэллути.

Рина скрутила медную бирку и оставила на ней след собственного зуба. Затем корабельный писец Самун, освобожденный с левой скамьи, развернул пергамент и под диктовку всех свидетелей составил расписку: саэтта, парус, двенадцать весел, капитанская касса, оружие, похищенные товары и документы принимались за морской разбой, незаконное пленение и неудовлетворительный ремонт левого кормового пояса.

— Последнее к разбою не относится, — заметил Маттео.

— Относится к наказанию, — ответила Рина. — Пусть знает, что потерял судно не только из-за злобы, но и из-за скупости.

Касима посадили под плащ у кормы и заставили ответить дозору своим именем. Саэтта прошла мол под черным вымпелом, после чего весла ударили сильнее, ветер наполнил косой парус, а свежий шов выдержал поворот. За мысом капитана и двух стражников высадили у рыбацкой хижины с кувшином воды, плащами и распиской; четвертого отвезли дальше, чтобы трое не вернули Касиму власть прежде рассвета.

Капитан остался на камнях в нижней рубахе. Он обещал купить судью, порт и весь Сан-Верено, едва найдет дорогу.

— Начните со штанов, — посоветовала Рина. — Владение миром лучше приобретать по порядку.

Последнего стражника высадили у дальней башни, а «Стремительная газель» повернула к открытому морю. Ночная гребная палуба уже не была клеткой: на скамьях сидели люди с названными именами, снятые цепи лежали в трюме как доказательство, а ключи капитана висели у Самуна рядом с корабельной книгой.

Переход к Сан-Верено занял девять дней. Юсуф вел саэтту вдоль берега и пересек открытое море только после того, как ветер ослаб; Рина укрепляла помпу и следила за кормовым швом, Захра лечила больных, а Маттео составлял список отнятых вещей и дней принудительной работы. Освобожденным вернули одежду, ножи, браслеты и мелкие деньги из капитанской кладовой, а из кассы каждому выделили возмещение; остаток запечатали на ремонт, воду, хлеб и будущий суд.

На седьмую ночь они втроем сидели у кормы. Захра проверяла Ринину повязку, Маттео держал дощечку с расходами, а гоблинка разбирала старый замок, который сняла с цепи, чтобы впредь узнавать такой звук даже во сне.

— Кто кого спас? — спросила Рина. — Нужно решить до суда. Человеческий нотариус не выдержит трех ответов.

— Ты открыла первый замок, — сказал Маттео. — Захра дала иглу и подняла людей. Амин выбил саблю, Юсуф вывел корабль. Я только нашел для нас течь.

— Ты продал капитану нашу компетенцию, — возразила Захра. — Торг был мерзким, но без него нас не вернули бы на судно.

— Тогда Маттео спас нас плохим предложением, — сказала Рина. — Я спасла хорошим замком, которого не существовало, Захра — повязкой, а гребцы спасли всех без обещания платы. Каждому по четверти благодарности.

— Нас пятнадцать человек, — заметил Маттео.

— Поэтому я не доверяю тебе делить романтические доли. Ты сразу зовешь арифметику.

Захра рассмеялась и не убрала руку с Рининого запястья, когда осмотр закончился. Гоблинка сперва посмотрела на ладонь лекарки, затем позволила ей остаться; между тремя людьми не было ни права собственности, ни обещания одинаковой близости, зато каждый точно знал, чего двое других не обязаны для него делать.

— Бьянка увидит, что мы изменились, — сказал Маттео. — Я не стану называть это дорожной случайностью.

— И не станете говорить за меня, — ответила Захра.

— Не стану.

— За меня тоже, — добавила Рина. — Особенно если речь пойдет о том, кто вытащил капитана из сундука. Там была моя лучшая реплика.

Утром девятого дня Сан-Верено вырос из серой морской дымки. Внешний мол вытягивал каменную руку к входу в гавань, на дозорной башне висел колокол. За ним поднимались лес мачт, портовые краны, башни родовых домов и светлая апсида собора. Вода внутри мола была темнее от городской грязи. Рыбацкие лодки теснились у нижних ступеней, дальние суда ждали у буев. Каждый свободный причал уже имел трех желающих и одного сборщика платы.

Входы и пути города читались с моря яснее, чем на улице. Большие суда шли по узкому фарватеру между молом и башенной цепью, лодки сновали через боковой проход, а от пристаней грузы поднимались либо к рыбному рынку, либо по складской улице к дворам купцов. На башне увидели черную чайку, ударили тревогу, и портовая лодка с шестью стражниками пошла наперерез саэтте.

На причалах работали все, кому город позволял заработать у воды. Рыбаки сортировали серебристую мелочь, грузчики катили бочки, канатчики осматривали швартовы, писцы искали печати, а хозяйки складов считали чужие задержки своими расходами. Для прибывших угрозой был корсарский вымпел и неизвестное судно, ресурсами — охранная грамота эмира, письмо Вэллути, свидетели, снятые цепи и знакомое лицо Паччо на носу портовой лодки.

— Вы ушли на «Святой Агате», — сказал Паччо, подойдя ближе. — Она вернулась без вас. Теперь вы пришли на корсарском судне с двенадцатью гребцами, свежей смолой и тревожным колоколом. Это называется торговлей?

— В Касрии нас называли имуществом, — ответил Маттео. — Ваш вариант мне нравится больше.

— Тогда приготовьте объяснение для призового суда.

— Объяснение есть. Дыру в борту запишите отдельно: у нее самостоятельная вина.

Призовой суд собрался до полудня в лоджии возле рыбного рынка. Три судьи сидели под арками, морской нотариус раскрыл книгу, епископский представитель проверил бронзовую печать, а Самун выложил письмо Вэллути, рыночную подделку, расписку о конфискации и список освобожденных. Амин показал рубцы от кандалов и назвал людей по именам; Захра предъявила настоящую грамоту со сколотым оттиском, Рина оставила черное звено в закрытом ящике и потребовала трех городских печатей.

— Кто принял командование после освобождения? — спросил старший судья.

— Маттео, — ответил Амин. — Но без Рины мы остались бы в цепях. Без Захры трое умерли бы прежде берега. Без нас капитан вышел бы из сундука с саблей и снова назвал людей грузом.

— Гребцам обещали долю судна или жалованье за бунт?

— Нет. Нам открыли цепь и назвали риск. Мы выбрали сами.

— Капитан где?

Рина наклонилась к нотариусу. — На южном берегу, в нижней рубахе, с распиской. Если он придет жаловаться, сперва проверьте, купил ли штаны.

Суд признал захват законным. Три четверти «Стремительной газели» отошли Маттео как организатору, одна восьмая — Рине, одна восьмая — Захре; из капитанской кассы подтвердили возврат вещей и возмещение освобожденным гребцам. Нотариус отдельно записал долг за причальное место, предстоящий ремонт и возможное требование Хамида за паклю, потому что кредитор умел пересечь море лучше многих кораблей.

Освобожденные выбрали разные дороги. Амин и трое касрийцев нанялись на южную галеру с письменным жалованьем, Юсуф остался кормчим саэтты до полного ремонта, Самун получил место у морского нотариуса, а остальные взяли деньги и места на судах к семьям. Маттео не предлагал им остаться ради красивой верности: свобода, оплаченная новым обязательством перед спасителем, слишком походила бы на старый реестр с более ласковым почерком.

Когда двери лоджии открылись, пристань встретила их солнечным блеском воды, криками носильщиков и запахом сардин. Бьянка стояла у причального столба в темно-красной шерсти, прижимала к боку счетную книгу и смотрела на сходящих так спокойно, что Маттео понял: тревога уже закончилась, теперь начинается точность.

Он успел произнести ее имя. Бьянка сама шагнула вперед, взяла Маттео за ворот и первой поцеловала его — открыто, по собственной воле и без оглядки на портовых свидетелей.

Паччо отвернулся к новому судну, Самун внезапно заинтересовался чистым пергаментом, а Рина скрестила руки. Захра осталась рядом с Маттео, не пряча облегчения и не отходя ради удобства Бьянки.

Бьянка отпустила его и провела пальцем по следу ошейника. Лишь убедившись, что он стоит сам и дышит ровно, она посмотрела на Захру.

— Синьора аль-Камар, надеюсь, дальний порт не подарил вам новых интересных зараз?

— Для уверенности придется осмотреть всех встречающих, — ответила Захра. — Начать могу с тех, кто целует пациентов до проверки пульса.

— Пульс у него есть. Я считала девять дней.

— Тогда лечение помогло еще до осмотра.

Рина подняла палец. — В отчете прошу отметить, что пациент вернулся благодаря гоблинской игле, шерстяному одеялу, двенадцати гребцам и капитанскому сундуку. Мужчина приложен к комплекту.

Бьянка взяла Маттео за руку, а другой ладонью открыла книгу. — Полная опись. Что привезено, кому принадлежит, что заложено, что течет и кого следует благодарить прежде Маттео.

— Договор на квасцы на пять лет, — сказал он. — Спасенный товар, права на будущие выплаты и судовые доли. Общая счетная стоимость больше десяти лир.

— Наличных?

— Меньше двух. Остальное уже выдано освобожденным, ушло на воду, хлеб и хранится как права, товар и корабль с дырой.

— Прекрасно, — сказала Бьянка. — Вы вернулись богатыми именно тем способом, при котором завтра нечем платить плотникам.

Она выслушала доли: три четверти, одна восьмая и еще одна восьмая. Колкость не скрывала облегчения, а облегчение не отменяло учета; Бьянка велела вести саэтту в ее складской двор только после описи каждого сундука и предупредила, что близость команды тоже будет названа вслух, но не на пристани и не вместо ремонта.

Над Сан-Верено звонил портовый колокол, краны поворачивали стрелы над водой, а освобожденные гребцы расходились к выбранным судам. Рыночный реестр оставался за южным морем и продолжал называть людей имуществом, однако здесь у каждого были имя, доля, дорога и право не входить в чужую книгу без собственного ответа.

Глава 27. Компания ревнивых пайщиц

В порту Сан-Верено всякий большой договор сперва попадал на язык тем, кто не получал от него ни доли, ни печати. Грузчики судили о нем по тяжести сундуков, служанки — по числу чаш, поставленных в верхней лоджии, портные — по тому, какую шерсть надели участники, а рыбницы — по тому, сколько чиновников после подписания станут мешать торговать селедкой. Поэтому за ночь после приезда Изабеллы двор Бьянки успел пересказать вчерашний раздел прибыли шесть раз и встретил первое общее утро с уверенностью, что Маттео вернулся с юга богаче на десять с лишним счетных лир, новую саэтту и несколько затруднений, которые нельзя было сложить в денежный ларь.

Накануне Изабелла успела к последней пустой дощечке, но не к готовому соглашению. До темноты разгрузили лишь две передние повозки, железо оставили под охраной горцев, саэтту поставили к Бьянкиному причалу по временной описи, а разговор отложили до нотариуса, уже назначенного на утро. Изабелле дали гостевую комнату на одну ночь, не делая из ночлега переселения, и первый рассвет застал пятерых не в начале нового приезда, а посреди уже начатой приемки.

Сам двор занимал пространство между двумя каменными складами, выходившими разными воротами к пристани и к торговой улице. Телеги входили с востока по узкому проезду, разворачивались у колодца и разгружались под длинным навесом; оттуда товар либо шел в прохладные нижние клети, либо поднимался лебедкой на деревянную галерею. Наружная лестница вела в счетную лоджию над западным складом, а вторая, внутренняя, спускалась к кассе и книгам, так что при пожаре можно было вынести пергаменты на улицу, а при воре — запереть их наверху. Камень защищал зерно и серебро, дерево давало свет и ветер, но позволяло любому стоящему внизу слышать, как наверху двигают стул закона.

Новая саэтта стояла разгруженной у Бьянкиного причала, а ее снятые реи, парусина и поврежденные доски уже заняли половину навеса. Бьянка разрешила начать необходимый ремонт под временную опись и приняла расходы на себя до утверждения долей, поэтому каждый стук корабельной киянки звучал во дворе как еще одна монета, покидающая ее кассу.

У навеса толклись возчики д’Альбано, местные носильщики, гоблинские ученики Рины и двое портовых писцов, приглашенных сверить железо. Шесть телег привезли полосы для обручей, скобы, наконечники свай и слитки с клеймами горных кузниц; возле каждой стоял человек, готовый объяснить, почему недостающее железо потерялось по дороге, а лишнее положили исключительно из уважения. У ворот держали копья люди Изабеллы, но острия смотрели вниз, потому что главной угрозой пока считались неверный вес, чужой дождь и дом Вэллути, который любил появляться во владении ближнего не раньше, чем там возникала прибыль.

Старая портниха Нина пришла подогнать рукав Бьянкиной туники и задержалась у колодца ровно настолько, чтобы увидеть всех четырех женщин. Рядом служанка Аньезе держала корзину чистого полотна и обладала тем редким выражением лица, при котором хозяйские тайны входили в одно ухо, получали оценку и только потом решали, стоит ли выходить через другое.

— Темно-красная шерсть, — сказала Нина, глядя на Бьянку. — Домашняя, конечно. Особенно если дома ждут нотариуса, трех пайщиц и мужчину, который привез лишнее судно.

— Хозяйка так ходит по счетным дням, — возразила Аньезе.

— В счетные дни она носит четыре ключа. Сегодня восемь. Не спорь с ремеслом.

Бьянка стояла у лебедки в темно-красной тунике и широком поясе, с которого действительно свисали восемь ключей. На перилах рядом лежала ее верхняя мантия с беличьей подкладкой, слишком теплая для работы под навесом. Вдова распорядилась положить железо на сухие брусья, велела грузчикам отделить скобы от обручей и собственноручно вычеркнула из приемки две полосы с трещинами, так что одежда не мешала ей заниматься тем, ради чего существовал двор.

Рина вышла из мастерской в буро-серой тунике, почти черной в тени, с медной тесьмой на вороте и рукавах. Гоблинка с утра уверяла, будто надела первое чистое, что нашла, но Нина знала: тесьма была пришита ночью свежей нитью, а край рукава подогнан так, чтобы не цепляться за инструмент.

Захра поднялась из комнаты, где с вечера разложила лекарский ящик, в серебристо-синем кафтане. Вышитые звезды шли по вороту и плечам, однако рукава были закатаны, на пальце темнело лекарственное пятно, а за поясом лежал не веер, а ножницы для повязок. Лекарка осмотрела рассеченную бровь возчика, прежде чем позволила кому-либо рассмотреть шелк.

Изабелла вышла из гостевой комнаты к приемке вместе со своими возчиками. Синее платье скрывалось под белым горным плащом, который после вчерашней дороги еще сохранял чистый передний край, и портовая грязь немедленно вытянулась к подолу с таким радушием, какое город редко оказывал иноземным послам.

Бьянка оценила блеск Захриного шелка и невольно расправила собственную шерсть, а Захра задержала взгляд на беличьей подкладке Бьянкиной мантии. Изабелла заметила удобный пояс Рины, на котором каждый инструмент имел место, и решила спросить о таком же после подписания. Рина же сочла белый плащ личным оскорблением всей портовой грязи и объявила приговор вслух.

— Плащ уже проиграл, — сказала Рина.

— Он дошел через перевал, — ответила Изабелла. — Переживет и ваш двор.

— Перевал не торгует рыбой.

Маттео спустился с лестницы в простой чистой тунике. Нина оглядела его и вздохнула: мужчина явился на состязание, о котором никто из участниц не признался бы даже под присягой, без шелка, меха, вышивки или второго пояса.

Сам Маттео понял свое поражение по четырем коротким взглядам. За каждым стоял разный вопрос — о вложенном серебре, названном желании, месте в доме или праве уехать, — и ни один не позволял ответить общей любезностью.

Каждая по-своему подозревала, что остальным уже обещано больше: Бьянка искала неучтенные обязательства, Рина — снисходительное деление близости, Захра — решение, принятое в северном доме без нее, Изабелла — привычку считать приезжую последней. Эти опасения не делали женщин одинаковыми соперницами, зато не позволяли Маттео спрятать четыре разных ответа в одной лестной речи.

— Вот кто оделся честно, — сказала Аньезе.

— Вот кто не понял, куда пришел, — поправила Нина.

Маттео услышал обеих, но ответить не успел. Изабелла поймала его у лебедки, поправила складку простой туники и снова провела взглядом по следу ошейника, который заметила еще вчера, когда обняла его во дворе.

— Вчера я успела к разделу, но не к рассказу о цепи, — сказала она. — Сегодня вы не спрячете его между двумя телегами.

— После приемки железа расскажу все, чего не было в письме.

— Я берегла гонца, — отозвалась Бьянка. — Лошадь не обязана погибать от полного отчета о Маттео, особенно если получатель все равно приедет проверять его лично.

Изабелла коснулась его щеки тыльной стороной пальцев, затем вернулась к делу и развернула железный договор. Вклад Альбано состоял не только в металле: горный дом обеспечивал обозам безопасный перевал и людей для охраны дороги. В ответ Изабелла требовала долю, но не отдавала товариществу ни землю, ни дружину, ни право решать, когда ей возвращаться домой.

Приемка продолжилась при всех, потому что железо не становилось легче от нежности. Грузчик Джакомо по прозвищу Два Плеча поднял связку, объявил ее полной, а Рина велела поставить на весы; связка оказалась легче клейма на три фунта.

— Мои плечи считают лучше городских весов, — обиделся Джакомо.

— Твои плечи не оставляют письменных показаний, — сказала Бьянка.

— Зато не берут плату за чернила.

Маттео предложил Джакомо считать число переносов и расстояние от телеги до места укладки. Грузчик сперва решил, что над ним смеются, потом понял, что за второй перенос одного и того же железа можно требовать отдельную плату, и сделался горячим сторонником учета прежде, чем понял, кому это политически выгодно.

К первому колоколу железо легло под навесом, раненый возчик получил повязку, а плащ Изабеллы — первое серое пятно нового дня. Нина отерла подол влажной тряпицей, не спрашивая, зачем белую шерсть вообще принесли в порт, и объявила, что грязь взяла только пробу. Четыре женщины поднялись в лоджию, Маттео пошел следом, а хор двора остался внизу измерять будущую компанию собственными мерками.

Лоджия занимала весь верх западного склада. С морской стороны ее закрывали ставни, которые можно было распахнуть для света; со двора шла открытая галерея, откуда были видны ворота, лебедка и навес, а у дальней стены стояли два сундука с книгами. Большой стол помещал семерых, если никто не приносил меч, лекарский ящик или нотариальный локоть, но в тот день пришлось поставить рядом узкий столик. Опасность могла прийти по наружной лестнице, через внутренний проход или с соседней крыши, зато снизу слышались голоса работников, у колодца была вода, а в стенном шкафу Бьянка держала копии актов на случай, если закон внезапно забудет, кому принадлежит здание.

Нотариус Бальдовино Каччариге поднялся по лестнице со своим писцом и Самуном. Сам Бальдовино нес меховую шапочку, красный нос и важность человека, способного превратить совместный завтрак в наследственный спор; писцы несли восковые дощечки, перья, песок, ножи для пергамента и складной стул, потому что формулировки охотно стояли на месте, а поясница нотариуса — нет.

— Сначала имущество, — объявил Бальдовино. — Затем права, обязанности и выход. Все, что касается сердца, оставим Господу, врачам и тем несчастным, кто услышит это за стеной.

— Сердце иногда влияет на выход, — сказала Бьянка.

— Тогда мы запишем выход.

Самун начертил на воске семь кружков. К моменту, когда перо коснулось чистого пергамента, каждая доля должна была иметь цену, обязанность и предел, иначе красивое слово «товарищество» означало бы только право пятерых людей одновременно открыть чужой сундук.

Бьянка начала с двух складов. Она разрешала новой компании пользоваться двором, сухими клетями, лебедкой и счетной лоджией, давала оборотное серебро и платила за ремонт саэтты, однако стены оставались ее собственностью и не могли быть заложены общим решением.

— Две доли, — сказала она. — За помещения, серебро и уже принятый риск.

— И за привычку знать цену двери до того, как ее сломают, — добавила Рина.

— Это входит в управление домом и отдельно не оплачивается.

Рина положила призовую выписку и ключ от мастерской. Ее восьмая часть саэтты, гоблинские заказы, работа весов, замков и механизмов давали одну долю, но не превращали мастерскую в место, куда любой пайщик мог явиться ночью с личным сундуком.

— Если чиню вещь компании, платит компания, — сказала она. — Если чиню вашу шкатулку с письмами, платит владелец и не спрашивает скидку за чувства.

— А если шкатулка Маттео? — спросил Самун, не поднимая стилоса.

— Тогда сперва выясним, откуда у него письма.

Захра внесла вторую восьмую часть судна, лекарства и связи южной торговли. Взамен она получила одну долю и комнату с отдельным входом со двора, утреннюю воду и полную власть над лечением; касса могла оплачивать средства для работников, но совет пайщиков не мог голосовать, сколько крови пустить больному и когда лекарке закрыть дверь.

— Практика остается моей, — сказала Захра. — Мои больные не становятся товаром компании, а мое время не лежит рядом с мешками квасцов.

— Если болезнь началась из-за работы? — спросил Бальдовино.

— Тогда общество платит за лечение, но не командует лекарем. Эти два действия даже купец способен различить, если жар достаточно высок.

Изабелла положила железную хартию. Одна доля давалась за три будущих поставки и охрану перевала; невыполненный обоз уменьшал прибыль соответствующего предприятия, но отъезд в Альбано, военная обязанность и жизнь вне склада не отнимали ее места в товариществе.

— Я приезжаю не по расписанию чужого дома, — сказала она. — И уезжаю без просьбы отпустить.

Бальдовино продиктовал это Самуну деловыми словами. Писец превратил свободу горной женщины в условие о неуменьшении участия при отсутствии, и Изабелла заставила его перечитать строку, пока в ней не осталось намека, будто право действует только с разрешения Маттео.

Маттео внес три четверти саэтты и управление рейсами, грузами и людьми. За это ему достались две доли, но решения о продаже судна, крупном займе и залоге общего товара требовали других голосов и печатей.

— Семь долей, — подвел итог Самун. — Две синьоре Бьянке, по одной Рине, Захре и синьоре Изабелле, две Маттео.

— А голосов? — спросила Изабелла.

— Пять, — ответила Бьянка. — Иначе две доли быстро вообразят, что у них два рта.

Бальдовино одобрительно почесал нос пером и объяснил различие между постоянным товариществом и отдельной морской коммендой. «Весы и Пламя» владели общей кассой, долями саэтты и правами на записанные вклады, однако каждый рейс требовал новой дощечки: кто дал серебро, кто судно, кто товар, кто труд, как делятся прибыль и риск. Если шторм забирал шерсть, потерю не следовало называть виной управляющего; если управляющий продавал шерсть родственнику за полцены, море не обязано было покрывать семейную любовь.

— У меня здесь нет родственников, — сказал Маттео.

— Нотариусы называют это временно чистой книгой, — ответил Бальдовино.

Купец Менко, приглашенный свидетелем, подался вперед от окна. Он торговал канатами, владел одной лодкой и уважал всякий договор, который позволял вложить серебро в рейс, не приобретая вместе с ним всех родственников владельца судна.

— Значит, я могу дать две лиры на один груз, получить свою часть прибыли и не отвечать за следующий ваш спор с горой, гоблинами или постелью? — спросил он.

— Если запись составлена именно так, — сказал Бальдовино.

— Чудесное учреждение. Почему брак не умеет того же?

— Потому что вы пришли слишком поздно и уже женаты.

Пока внизу грузчики делили обед, наверху выбрали имя. Бьянка предлагала назвать дело по двум складам, Изабелла — по морю и перевалу, Захра — по звезде, указывающей юг, а Рина отвергла каждое название как слишком длинное для замочной пластины. «Весы и Пламя» устроили всех: весы обещали счет, пламя напоминало о кузнях, драконах и Сердечной Цепи, а два слова помещались на печати.

Самун уже занес имя на воск, когда Захра потребовала внутреннего соглашения. Вчерашняя встреча на пристани оставила больше вопросов, чем призовой суд, и ни одна из четырех не хотела, чтобы личная боль давала кому-либо право закрыть книгу, отнять долю или отменить подписанный рейс.

Бальдовино снял перо с пергамента. Нотариус посмотрел на четырех женщин, затем на Маттео и подозвал второго писца, будто одной грамотности для предстоящего разговора могло не хватить.

— Суд заставит открыть счет, вернуть серебро и признать пай, — сказал он. — Любить, прощать и делить постель суд не заставит. Если желаете записать последнее, укажите также пристава, который согласится исполнить решение.

— Запишите то, что суд исполнит, — сказала Бьянка. — Остальное мы услышим друг от друга.

Они составили четыре правила. Личная ссора не уменьшала долю и не закрывала доступ к книгам; Маттео не обещал каждой исключительность за спинами остальных; о новой постоянной связи следовало сообщить прежде, чем ее принесут портовые слухи; примирительные подарки нельзя было покупать из общей кассы без записи. Рина немедленно назвала эти строки пунктом о ревности, но смеялась над нотариальной беспомощностью, а не над чужими границами.

— Мне нужно еще одно, — сказала Бьянка. — Я вправе уйти из личного союза и остаться в торговом. Дом, деньги и тело не составляют одного залога.

— Я не останусь там, где уход превращают в наказание, — сказала Изабелла. — И мой перевал не будет поводком, которым меня тянут обратно.

— Моя практика не войдет в чье-либо расписание, — сказала Захра. — Ни под видом заботы, ни ради справедливого распределения.

— А мне не будут снисходительно объяснять, что гоблинка должна радоваться половине внимания, потому что сама вполовину человека, — сказала Рина. — Я не меньше. Я иначе устроена.

Маттео выслушал их, не касаясь дощечки. Торговый договор дался ему легко: вклад имел массу, риск — цену, судно — три четверти и две восьмых. Теперь пять взрослых людей пытались измерить честность, не превращая ее в собственность, и ни один городской вес не обещал правильного ответа.

— Я не стану тайно обещать каждой то, что исключает остальных, — сказал он. — Не назову вашу работу своей и не буду удерживать деньгами. Если кто-то захочет уйти от меня, ее доля останется ее долей. Но я не обещаю одинаковых чувств, потому что это тоже было бы ложью.

— Хорошо, — сказала Бьянка. — Ограниченная правда полезнее неограниченного обещания.

Маттео взял новую дощечку и начертил пять имен, рабочие часы, дни поставок, прием больных и общий ужин. Он хотел не забыть никого, хотел оставить место разговору и заранее убрать обиду, но со стороны рисунок выглядел как очередь кораблей к причалу.

— Что это? — спросила Захра.

— Порядок времени. Общие вечера, личные встречи, дела.

— Дела оставьте. Остальное сотрите.

— Если не договариваться заранее, кто-нибудь будет ждать.

— Тогда спросите, — сказала Изабелла. — Просьба не становится приказом только потому, что произнесена заблаговременно.

Рина забрала стилос, перечеркнула часы возле своего имени и нарисовала засов. Воск с достоинством перенес первое поражение Маттеова управления.

— Получишь жетоны на поцелуи, повесишь у кабинета, — сказала она. — Кто опоздал, идет к следующему приливу.

Маттео почувствовал желание защищать разумность схемы, а вслед за ним — старый стыд. В прошлой жизни Максим однажды открыл календарь, когда любимая женщина спросила, хочет ли он вообще провести с ней вечер; он предложил четверг после девяти, словно близость была неисправностью, для которой нашли окно между совещанием и сном.

— Вы правы, — сказал Маттео. — Я испугался сделать больно и сразу сделал из вас работу. Общие дела и счетные вечера назначаем. О личной встрече прошу и принимаю ответ.

— Включая «нет», — сказала Захра.

— Включая «нет».

Бальдовино велел Самуну записать ежемесячный счетный вечер, а остальную дощечку оставить участникам. Нотариус признал, что недовольство, которое вовремя посадили за стол, иногда съедает меньше имущества, чем моль; это была самая близкая к романтике формулировка за всю его практику.

Чистовой устав лег на пергамент. Бьянка поставила красную печать Спинола и подпись, Рина продавила в буром воске семизубую шестерню, Захра оставила синюю звезду с запахом мирры, Изабелла — белого горного сокола, а Маттео воспользовался простой матрицей с портовым крюком. Семь долей получили пять голосов, общая касса — ограничения, саэтта — владельцев, а будущие рейсы — правила комменды.

Внизу Аньезе пересчитала оттиски через щель в перилах. Нина спросила, кто победил, и служанка ответила, что судя по лицам — никто, следовательно, договор составлен честно.

После полуденного колокола порт потек к общинной лоджии. Площадь перед ней служила сразу рыбным рынком, местом объявлений и проходом к трем причалам, поэтому к выборам столы с тунцом и сельдью отодвинули под восточную аркаду, телеги поставили вдоль стены, а середину оставили братствам. От набережной вели два широких прохода, со стороны собора — узкая улица красильщиков, из гоблинского квартала — боковая калитка; над площадью поднималась каменная лоджия с двумя лестницами и кабинетом в углу. Если начиналась драка, толпа могла выйти к рыбному двору или на набережную, но лестница у восточной арки сужалась до двух человек и превращала давку в смертельную западню.

На ступенях стояли консулы с реестром, ниже — купцы и хозяева судов, по краям — мастера, грузчики, красильщики, канатчики, рыбницы и городская стража. Изабелла поставила шестерых горных людей у проходов без обнаженных мечей, Рина вывела гоблинских мастеров с весовыми гирями и крюками, Захра привела красильщиков с образцами сукна, Бьянка собрала купцов, которым надоело оплачивать чужую очередь. Маттео занял выбеленную стену рыбного склада и разложил возле нее мел, дощечки, моток веревки и двенадцать пустых корзин.

Джакомо Два Плеча увидел корзины и потребовал плату за перенос. Его артель не считала пустоту основанием для бесплатного труда.

— Они пустые, — сказал Маттео.

— Пустую вещь тоже несут руками. Особенно если она принадлежит политике.

— Запишем один перенос.

— Тогда я голосую за учет.

Сер Герардо Мальво, нотариус дома Вэллути, поднялся на верхнюю ступень в черной мантии. Он предъявил грамоту и объявил, что без имперского судьи нельзя выбирать портового распорядителя: причалы, весы и пошлины исходили от государя, а не от крика людей, пахнущих рыбой, квасцами или трудом.

— Государь давно чистил ил у третьего причала? — спросила рыбница Чекка.

— Речь идет о праве, добрая женщина.

— Тогда пусть право вытащит мою лодку из ила и получит две скумбрии.

Рядом засмеялась Нера, торговавшая селедкой. Герардо пообещал, что имперский викарий отменит самовольное решение, а Бьянка спросила, получил ли этот викарий двести сорок лир дани, собранных домом Вэллути за два года. Нотариус ответил, что расписки хранятся у казначея, но не предложил принести их до конца голосования.

Маттео нарисовал на стене линию причалов и семь судов. Возле каждого он поставил часы ожидания, плату лишней артели, испорченный товар, повторную перевозку и потерянную пошлину; простои за месяц выходили больше трех лир, и цифра состояла не из ученого воздуха, а из книг лодочников, записей сторожей и счетов носильщиков.

— Вот саэтта с шерстью, — сказал он. — Ее разгрузили на телеги, потом вернули груз под дождем, потому что место отдали пустой барке Вэллути. Здесь галера ждала шесть часов. Здесь рыба испортилась прежде, чем чиновник нашел бирку.

— Мой тюк носили трижды, — крикнул Джакомо. — Мне заплатили два раза, а спина помнит три!

— А кто оплатит книги и писцов? — спросил корабельщик Фульконе.

— Девять сольдо в первый месяц, — ответил Маттео. — Один потерянный рейс стоит больше. Очередь будет видна всем: судно, время прихода, груз, причал и причина перемены.

— Пошлины пойдут вам? — спросил купец Менко.

— Запись пойдет мне. Серебро — городскому казначею при свидетелях. Человек, который назначает очередь и принимает мешок, скоро обнаруживает удивительную связь между благодарностью и приливом.

Герардо назвал рисунок детской забавой. Маттео протянул ему мел и предложил стереть неверную цифру, назвав правильную при шести свидетелях; нотариус отказался, потому что грамота Вэллути была написана слишком хорошей рукой, чтобы пачкать ее проверяемым числом.

Хор площади заговорил не одинаково. Красильщица Пьера хотела квасцы без зимнего простоя, гоблин Тикко — весы без господского обхода, горец Гвидо — быструю разгрузку железа, купец Менко — видимую очередь, а Джакомо — плату за настоящий перенос. Рыбницы Чекка и Нера желали одного: чтобы будущий распорядитель, кем бы он ни оказался, сам слушал жалобы о вони и не отправлял писца, у которого нос заложен служебным положением.

Младший консул Берардо прочел старую хартию. Она разрешала городу держать весы, охранять рынок и назначать людей к пристаням при условии ежегодной дани; слово о назначении стерлось на сгибе настолько удачно, что Империя видела там государеву руку, а коммуна — свою.

— Голосуем по обычаю голосом и поднятыми руками, — сказал Берардо. — Сначала сер Герардо Мальво.

У восточной арки поднялись руки нотариусов, соляных приказчиков, части корабельщиков и клиентов Вэллути. Самун считал вслух, два писца сверяли десятки, а одну особенно усердную пару рук заставили опуститься и подняться заново, потому что обе принадлежали одному человеку.

— Маттео Боччо, — объявил Берардо.

Первыми отозвались красильщики. Следом подняли руки канатчики, гоблинские мастера, рыбники, южные купцы, грузовые артели и большинство корабельщиков, которые еще спорили с Маттео, но предпочитали спорить с человеком, показавшим цену на стене.

Герардо увидел перевес и подал знак Орсино Кривому Пальцу. Тот пришел с двумя десятками наемных крикунов, первой бросил пустую корзину в красильщиков и двинул людей вперед с палками.

Драка получилась короткой, тесной и лишенной всякого рыцарского достоинства. Маттео дернул веревку у столбов, две стопки корзин обвалились в проход и разрезали нападавших на группы; Рина с мастерами крюками выстроила из плетенок низкую преграду, а Изабелла закрыла западный выход длинной жердью, не вынимая меча. Захра вывела раненого ученика за линию телег и заставила двух красильщиков не мстить, а нести его, Бьянка прижала реестр к груди и крикнула купцам не отдавать уже поднятые руки вместе с кошельками.

У восточной лестницы толпа начала сжиматься. Маттео велел тянуть белую ткань к рыбному двору, горцы открыли боковой проход, и люди пошли поперек давления по двое, прежде чем первый упавший повалил остальных. Цена решения оказалась в разбитой брови, двух вывихах, сломанном пальце и нескольких корзинах, которые уже не годились для приличной рыбы, но площадь не получила ни одного трупа.

Орсино выхватил нож. Маттео бросил ему под руку малую корзину, лезвие застряло между прутьями, а Рина наступила на дно.

— Отпусти! — крикнул Орсино.

— Сначала нож, потом человек, — сказала она. — У нас теперь очередь.

Нина появилась возле Рины с мотком ниток и отдернула белый плащ Изабеллы от ведра с потрохами. Портниха успела спасти подол, после чего спокойно перевязала разорванный рукав красильщику и заметила, что хорошая одежда не мешает драке, если хозяйка знает, ради чего ее пачкает.

Городские стражники вошли, когда стало ясно, кого именно следует арестовывать. Они сложили ножи и дубинки в уцелевшие корзины, отвели Орсино к стене и вернули счетчикам дощечки. Берардо приказал пересчитать голоса и объявил, что Маттео опередил Герардо на двадцать семь рук.

Площадь загудела молотками, киянками и голосами. Маттео получил серебряную служебную цепь, посох с портовым крюком и две бирки от кабинета; рыбница Чекка немедленно сообщила, что теперь вонь от кожевенных стоков официально принадлежит ему.

— Рыба пахнет рыбой, — возразила Нера. — Кожевники пахнут преступлением.

— Приму обе жалобы, — сказал Маттео. — По одной, с именами и местом.

— Уже хуже прежнего, — сказала Чекка. — Этот собирается слушать.

Герардо отказался заверить результат. Он назвал выборы мятежом и пообещал, что Коррадо Серый Плащ объяснит городу цену присвоенного права; затем ушел со своими людьми, оставив сапог Орсино и большую часть убедительности.

Кабинет распорядителя занимал угол второго уровня общинной лоджии. Из окна были видны причалы, рыбные столы и стена с Маттеовыми расчетами; дверь выходила к залу собраний, за задней перегородкой шла лестница к казначейской комнате, а узкий наружный балкон позволял подать сигнал набережной. Внутри стояли стол, два сундука, три табурета и стена с крюками для бирок, поэтому чиновник имел все средства управления, кроме свободного места, надежного замка и воздуха без селедки.

Два писца ждали у стола. Рубальдо служил порту двадцать лет и встречал всякое улучшение как жениха без поручителей; молодой Тонино писал быстро, считал честно и украшал просроченные долги рожицами, которых должники не заказывали.

— Первая жалоба, — сказал Рубальдо. — Рыбники требуют увести кожевенные стоки ниже рынка. Кожевники требуют увести рыбников выше ветра. Ветер не явился.

— Заведите две строки и вызовите старшин завтра, — сказал Маттео. — Теперь книги очереди, ставки и записи за два месяца.

Рубальдо посмотрел на серебряную цепь с сожалением. Тонино принес восковые дощечки и признался, что часть очереди хранится на бирках, часть — у сторожа, а остальное — в памяти лодочника Пьетро, которая после заката становится доступна всякому, кто ставит ему вино.

Маттео велел свести очередь на видимую доску и не стирать старых записей неделю. Рина проверила сундуки, нашла слабый замок и скрытую щель, Бьянка осмотрела кассу, Захра закрыла окно после одного вдоха, а Изабелла поставила белый плащ подальше от пола. Так новый распорядитель получил кабинет, двух писцов, цепь и обязанность выяснить, чья вонь законнее.

Пока в кабинете привязывали мел к стене, из башенного дома Вэллути выехал второй гонец. Леоне продиктовал письмо, называвшее выборы самовольным присвоением государева права, Маттео — мятежным распорядителем, а вооруженных мастеров — подготовленным ополчением. Секретарь добавил просьбу ускорить уже начатый поход Коррадо и обещание верных людей открыть ворота, если дом Вэллути станет единственным городским казначеем.

Гонец Бруццо спрятал письмо под подкладку седла. Он не знал всего содержания, зато знал плату за скорость и потому служил Империи на четыре серебряных денье усерднее, чем утром.

К вечеру «Весы и Пламя» снова собрались в складской лоджии. Каждая пайщица пришла якобы по делу: Бьянка с книгой расходов, Рина с новым замком, Захра со списком для лекарской комнаты, Изабелла с расчетом следующего обоза. Аньезе поставила на стол похлебку из бобов, лука, чеснока и черствого хлеба; сырная корка разварилась в густом отваре и сделала бедное блюдо сытным, а запах поднялся к стропилам лучше любого призыва к согласию.

За ставнями темнел порт. Внизу еще перекатывали бочки, у ворот менялся дозор, внутренняя лестница вела к кассе и складам, наружная — во двор; у каждого был выход, и именно это позволяло закрыть обе двери без ощущения ловушки. На столе лежал пергаментный устав, рядом стояли пять мисок, а четыре разных предмета напоминали, что общий ужин не отменил ни денег, ни ремесла, ни лечения, ни горной дороги.

— Договор мы подписали, — сказала Бьянка. — Но пергамент защищает доли. Достоинство ему не поручили.

— Хорошо, — сказала Рина. — Я не хочу, чтобы меня объявили удобной маленькой добавкой к большому человеческому дому. И не стану дружить по уставу.

— Никто не обязан дружить, — ответил Маттео.

— Сегодня ты так говоришь. Завтра богатая сидит ближе, знатная входит первой, лекарка нужна после ранения, а гоблинке объясняют, что она понимающая.

Изабелла отложила ложку. Она сказала, что не будет входить первой из-за герба или роста, но и не согласится быть тайным приездом, который утром вычеркивают ради приличия.

— Я не останусь при складе, — сказала она. — Альбано — мой дом, перевал — моя обязанность. Но если я приезжаю к тебе, это мой выбор, а не услуга между двумя обозами.

Захра согрела пальцы о миску. Ей нужна была независимость практики, право отказаться от близости без медицинского оправдания и уверенность, что о Маттеовых новых обещаниях она узнает не от водоноса.

— Я не требую одинаковых вечеров, — сказала она. — Я требую, чтобы меня не звали только тогда, когда всем остальным неудобно.

Бьянка провела большим пальцем по одному из ключей. Она боялась не шелка Захры, медной тесьмы Рины или белого плаща Изабеллы, хотя заметила каждый; сильнее она боялась снова стать хозяйкой, которая дает мужчине дом, деньги, имя и заботу, а потом обнаруживает, что все это считается естественным устройством его жизни.

— Я ревную, — сказала Бьянка. — Иногда к тому, что у другой есть, иногда к тому, что она может уйти легче меня. Но склад не станет платой за преимущество, и я не буду улыбаться, когда мне больно, только ради удобства компании.

— Я тоже ревную, — сказала Рина. — И не желаю, чтобы это называли детской злостью гоблинки. Скажете так — получите взрослый счет за новый замок.

— Я умею уезжать, — сказала Изабелла. — Поэтому мое право уйти может выглядеть угрозой. Оно не угроза, а граница.

— Я привыкла искать у чувств симптомы, — сказала Захра. — Но ревность не болезнь, если человек не использует ее как право ранить остальных.

Маттео слушал и понимал, почему устав из семи долей оказался прост. Там можно было сопоставить судно, серебро, железо и труд, а здесь каждая правда меняла вес, стоило взять ее чужой рукой.

— В прошлой жизни я считал заботу частью исправной системы, — сказал он. — Ужин появлялся, рубашка становилась чистой, человек рядом терпел, а я замечал только сбой. Я могу повторить это, если превращу вас в порядок вокруг себя.

— Мы не обязаны следить за вашей совестью, — сказала Бьянка.

— Не обязаны. Но если назовете вред, я не стану платить подарком вместо ответа.

— Особенно из общей кассы, — сказала Рина.

— Я не буду делить время как семь долей и обещать одинаковое чувство. Я буду спрашивать, говорить правду о постоянной связи и принимать отказ. И если кто-то уйдет от меня, я не трону ее работу, деньги или место за счетным столом.

Изабелла кивнула, но не подала руки сразу. Захра спросила, что случится, если обещание будет нарушено, и Маттео ответил, что последует разговор и решение каждой, а не заранее назначенное прощение. Бьянка добавила, что честность не гарантирует приятного исхода; она только не дает одному человеку украсть у другого право выбирать.

Аньезе вошла за пустым кувшином и застала паузу. Служанка не стала притворяться глухой, зато поставила на стол еще хлеба и сообщила, что Нина требует убрать белый плащ до дождя, если его все-таки собираются считать одеждой, а не знаменем.

— Видите, — сказала Изабелла. — Даже мой плащ имеет право уйти.

Смех не решил спор, но освободил место для продолжения. Рина признала, что не хочет быть тайной или милой уступкой; Захра потребовала, чтобы просьба о близости всегда оставалась просьбой; Изабелла сохранила свободу приезжать и уезжать; Бьянка — право не покупать любовь домом. Маттео повторил каждое условие своими словами, и женщины поправляли его, пока смысл не перестал быть удобнее сказанного.

— Значит, мы не обещаем вечного согласия, — сказала Бьянка. — Мы обещаем не прятать решение, которое касается остальных.

— Не трогаем доли из-за постели, — сказала Рина.

— Не запираем дорогу домой, — сказала Изабелла.

— Спрашиваем и слышим ответ, — сказала Захра.

— И не называем честностью то, что сообщили слишком поздно, — сказал Маттео.

Они не сложили руки в красивую клятву и не сделались подругами за одну похлебку. Бьянка подвинула Захре книгу, чтобы та сверила расходы на лекарства; Рина показала Изабелле новый замок и спросила, выдержит ли горный железный штифт; Маттео принес еще воды, а Аньезе потребовала записать чеснок в общую кассу, раз уж он участвовал и в ужине, и в откровенности.

Снизу поднялся Джакомо Два Плеча с пустыми корзинами после выборов. За ним пришли Пьера, Тикко и горец Гвидо: каждый якобы хотел вернуть вещь, получить расписку или уточнить завтрашнюю работу, а на деле город проверял, не исчез ли новый чиновник после того, как надел цепь.

— Очередь будет на стене? — спросила Пьера.

— С утра, — сказал Маттео.

— И квасцовая партия пойдет красильщикам по договору, а не тому, кто ближе к лестнице?

— По договору.

— За корзины мне запишут перенос? — спросил Джакомо.

— Один туда, один обратно.

— Тогда власть пока держится.

Тикко проверил новый замок Рины, Гвидо доел хлеб и сообщил, что белый плащ пережил порт лучше двух горцев, у которых в драке разошлись швы. Аньезе вынесла им остатки похлебки, и бытовой хор не благословил союз, а сделал нечто полезнее: проверил обещания на завтрашней работе.

Перед полуночью пришел Паччо. Страж сообщил, что люди Вэллути собираются у торгового дома на соседней улице, приставы отрицают ночное взыскание, но возле ворот видели телегу и писцов с закрытым фонарем.

Бьянка вынула из кассы два мешка серебра и передала Паччо для сохранения в надежном месте. Рина спрятала правильные ключи, протянула медные нити у двух дверей и оставила Тикко в мастерской; Изабелла послала горцев считать людей и оружие, запретив начинать бой; Захра поставила у входа воду, лен и уксус. Маттео назначил пути гонцов и условный стук, но каждый участок женщины выбрали сами.

— Я остаюсь у книг, — сказала Бьянка.

— Я у замков, — сказала Рина.

— Я возьму окно на улицу, — сказала Изабелла.

— Я буду там, куда принесут раненого, — сказала Захра.

Ночь сжала складской квартал между каменными низами и деревянными галереями. К пристани вели две улицы, соседние чердаки почти касались друг друга, общий колодец оставался единственным открытым местом, а ворота западного склада можно было запереть с улицы, не поднимаясь в лоджию. Для обороны хватало воды, горстки людей и внутренних засовов; для законного захвата требовались печать, писец и уверенность, что хозяева сперва станут спорить о формулировке.

Усталость победила дозор не сразу. Бьянка уснула над книгой, Рина — возле двери с замком на коленях, Изабелла опустила голову на свернутый плащ, Захра задремала у лекарского ящика. Маттео снял серебряную цепь, чтобы не звенеть, и сел у стены, слушая дыхание людей, которым он ничего не мог гарантировать, кроме следующей честной попытки.

Люди Вэллути пришли без факелов. Подкупленный пристав принес поддельную грамоту, двое писцов сняли старые восковые метки, наемники перекрыли дворовые ворота телегой и сменили наружный замок. Они заняли нижний склад прежде, чем закон успел проснуться и спросить, на чьем пергаменте поставлена печать.

Щелчок дошел по доскам в верхнюю лоджию. Рина приоткрыла глаз и нащупала ладонь Маттео, а внизу чужой ключ повернулся второй раз.

— Дешевые пружины, — прошептала она. — Люди Вэллути снова экономят на нашей собственности.

Маттео сжал ее пальцы. За стеной спали четыре пайщицы, на столе лежал устав из семи долей, а первое общее предприятие «Весов и Пламени» началось с того, что кто-то другой записал их склад своим.

Глава 28. Война складских дверей

Первым о новом порядке в торговом доме узнал старый кот шерстянщиков: вернувшись с ночной охоты, он нашел у привычной двери чужой сапог и без колебаний пометил его как спорную собственность. Наемник выругался, кот ушел по бочке на крышу, а судебный пристав сделал вид, что ничего не заметил, поскольку в его грамоте не было статьи о сопротивлении домашних животных.

Складской квартал еще не проснулся, но уже пах всем, чем собирался торговать после рассвета. В каменных нижних этажах лежали бочки соленой сельди, мокрая шерсть, железные полосы и кожа; над ними деревянные надстройки выпирали над улицами, словно хозяева домов старались на каждом этаже вернуть себе локоть земли. Между башенными домами оставались ворота шириной в одну телегу, общий колодец и переулки, где два нагруженных мула могли разойтись только после переговоров о старшинстве их владельцев.

Наверху город становился другим. Чердачные окна смотрели друг на друга через щели в две вытянутые руки, галереи соединялись досками, веревками для белья и привычками жильцов, которые давно не считали улицу препятствием. По этим переходам ходили кошки, дети, любовники, сборщики чужих яблок и женщины, не желавшие спускаться три этажа ради свежей сплетни; вооруженному человеку там мешали балки, низкая кровля и каждая хозяйка, знавшая цену сломанной черепице.

У квартала имелось два настоящих входа и множество дорог, которые закон предпочитал не замечать. Передние ворота выходили к колодцу и широкой рыночной улице, где можно было собрать грузчиков и поставить поперек четыре телеги; задние открывались в проезд кожевников, тесный между чанами и глухими каменными стенами. Из обоих проходов человек видел лишь ближайший поворот, зато жители верхних этажей просматривали крыши от красильной башни до рыбного рынка и могли поднять тревогу быстрее городского гонца.

В обычное утро здесь одновременно грузили шерсть, ругались из-за воды, перекатывали сельдь в тень и вылавливали крыс из мешков с корой. Сегодня ремесла еще ждали колокола, поэтому у захватчиков были пустые улицы, два узких горла и короткий час до появления тех, для кого каждый мешок имел хозяина, каждый колодец — очередь, а всякая запертая дверь — соседей.

Рина услышала чужой замок прежде, чем рассвет выбелил промасленную ткань окна. Она поднялась с пустого мешка, где задремала рядом с Маттео, приложила два пальца к двери верхней комнаты и послушала, как внизу кто-то торопливо передвигает сундук.

— Наш нижний засов вынули, а снаружи повесили новый замок, — сказала она. — Три пружины, толстый язычок и ни одной мысли.

Изабелла села, уже держа руку на ножнах. Бьянка оторвала щеку от раскрытой книги, сперва проверила связку ключей на поясе, затем кассовую строку под локтем; Захра накрыла сосуды в перевязочном ящике и только после этого застегнула кафтан.

Маттео выглянул во двор. У передних ворот стояла телега Вэллути, за ней восемь людей с короткими копьями, а в заднем проезде двигались еще два фонаря; те, кто пришел будто бы хранить имущество, заранее окружили его так, как окружали добычу.

— Если выйдем с оружием, они запишут нападение на суд, — сказал он. — Им нужен не только склад. Им нужен рассказ, в котором склад достался им законно.

— Тогда пусть сперва расскажут его нам, — ответила Бьянка. — Желательно с именем судьи, суммой и человеком, способным считать дальше десяти.

Рина вынула из медной заколки тонкий крючок. Замок сдался после трех тихих движений, и гоблинка подхватила его прежде, чем железо стукнуло о доски.

— В прежней жизни смена замков означала захват серверной, — шепнул Маттео. — Кто владел дверью, тот останавливал все предприятие.

— Странная серверная, если ее брали без шпильки, — сказала Рина. — Чего стоит богатство, которое нельзя открыть хорошей женщине с куском проволоки?

У лестницы их встретил сер Лотарио Паче, судебный пристав в зеленой шапке и плаще с меховым воротом. Городской жезл он держал прямо, зато взгляд все время косил к приказчику Вэллути, сухому Джанно с медной башней на пряжке.

— По решению долгового суда этот дом переходит под охрану взыскателя, — объявил Лотарио. — Долг покойного Томмазо Спинолы составляет четырнадцать лир и девять сольдо. В имущество входят товар, книги, касса и доходы нового товарищества.

— Какой судья заседал? — спросила Бьянка.

— Сер Арриго. Третьего дня.

— Третьего дня сер Арриго лежал с горячкой и не мог удержать кружку.

— Это я могу засвидетельствовать, — сказала Захра. — У него дрожали обе руки, а к вечеру начался бред. Судебного заседания среди названных им демонов не было.

Лотарио развернул пергамент лишь настолько, чтобы показать темно-зеленую печать. Рина успела заметить круглого льва и безупречно ровный край, но Джанно тотчас свернул грамоту и велел ждать представительницу дома.

Лавиния приехала, когда первая лепешечница вынесла на улицу горячую корзину, а водоноска у общего колодца уже трижды потребовала объяснить, почему вооруженные бездельники стоят между ней и утренним заработком. Крытый возок остановился у ворот; наследница Вэллути сошла в темно-синей шерсти, осторожно выбрала сухой камень для мягкой туфли и приняла от Джанно письменную доверенность.

За ее спиной собралась публика. Кожевники выглядывали из верхних окон, грузчики стояли у углов, две прачки принесли табуреты на галерею, а продавец каштанов разжег жаровню с деловым расчетом человека, уверенного, что закон тоже вызывает аппетит.

— Синьора Лавиния, дом готов принять имущество, — сказал Джанно. — Люди уже поставлены у обоих выходов.

— Дом может быть готов ко многому, — ответила она. — Покажите доверенность приставу, а судебную грамоту — мне.

Лотарио протянул оба листа. Лавиния прочла полномочия отца вслух: представлять дом Вэллути при передаче названного имущества, подписать опись и принять его под ответственное хранение. Потом она посмотрела в судебную грамоту, задержалась на печати и вернула пергамент, не высказав ни сомнения, ни одобрения.

— Внутри сорок семь тюков шерсти и двенадцать сундуков, — сообщил Джанно. — Также железо, пряности и денежный ларь. Мелочь опишем после занятия.

— Откуда вам известно число, если занятие еще не началось?

— Его дали осведомители дома.

— Значит, либо ваши осведомители уже входили и совершили кражу, либо числа требуют проверки. Выберите ответ, который мне следует передать отцу.

Джанно покраснел, а один из двух судебных писцов опустил лицо к дощечке, чтобы улыбка не стала частью протокола. Второй, старик с чернильным пятном на подбородке, постучал стилом по воску и попросил наконец назвать порядок работы.

— Сперва мои люди покинут соседний дом, доставшийся мне от матери, — сказала Лавиния. — Аньезе с младенцем, кухарка Чечилия, старый Бартоло, двое мальчиков и служанка Нелла выйдут через улицу. Никто из вооруженных хранителей не станет искать там удобный проход.

— Доверенность касается имущества синьоры Спинолы, — возразил Лотарио.

— Именно поэтому она не касается моего дома. Благодарю вас за точное определение предела вашей власти.

— Проходы между строениями общие, — вмешался Джанно. — При необходимости люди проверят чердак.

— Тогда отец получит от меня отдельную опись каждого сломанного стула, каждого испуганного слуги и каждого пальца, которым его приказчик коснулся материнской двери. Подпишете ее сейчас или после того, как научитесь не входить?

Младший писец кашлянул в кулак. Старший объявил, что судебная запись не предусматривает присоединения младенца к соляному долгу, и этим замечанием впервые принес праву практическую пользу.

Лавиния велела открыть створку соседнего дома. Слуги вышли под ее счет: Аньезе несла ребенка, Чечилия — медный котел, Нелла — узел белья, Бартоло — клетку с голубями, а мальчики вдвоем тащили скамью, хотя никто не собирался взыскивать сиденье.

— Зачем скамья? — спросил Джанно.

— На ней спит младший, — ответил Бартоло. — По ночам. Днем он работает хуже скамьи.

— Запишите скамью, — сказала Лавиния старшему писцу. — И шестерых людей. Господин Джанно должен получить доказательство, что всех вывели живыми.

Бьянка стояла у лестницы, сложив руки. Она наблюдала за Лавинией так, как одна счетчица наблюдает за другой: без благодарности за правильно сложенные числа, потому что еще неизвестно, на чей счет пойдет итог.

— Вы решили спасти наш дом процедурой? — спросила она.

— Я решила не позволить чужим мечам войти в мой дом вслед за вашей бедой.

— А сорок семь тюков?

— Отец поручил мне принять сорок семь. Если я подпишу сорок шесть, он назовет меня небрежной; если сорок восемь — соучастницей в краже. Ни одна судьба мне не подходит.

— Значит, вы не помогаете нам.

— Синьора Спинола, не вынуждайте меня присваивать вашу надежду вместе с шерстью. Я защищаю свою доверенность, свое наследство и своих слуг. Если вам полезно то, что мужчины Вэллути должны целый час считать, распорядитесь случайной выгодой лучше, чем они.

Она повернулась к писцам и потребовала вынести каждый тюк во двор по отдельности. Следовало прочитать клеймо, сверить владельца, осмотреть шнур, отметить сырость и крысиные прогрызы; двенадцать сундуков надлежало записать по железу, петлям и печатным биркам, не вскрывая до окончания передачи.

— Это займет до второго колокола, — простонал младший писец.

— Если рука у вас честнее жалобы, управитесь, — сказала Лавиния.

— Нас двое, синьора.

— Поэтому суд платит вам две доли жалованья и получает одну законченную опись.

Первый тюк грузчики выкатили на середину двора. Пока старший читал номер, младший ощупывал шнур, а Лавиния заставляла обоих различать старую плесень и свежую грязь, Бьянка едва заметно кивнула остальным в сторону известковой комнаты.

Там собрался первый совет «Весов и Пламени», которому не потребовались ни стулья, ни нотариус. Белая пыль лежала на кувшинах, обжигала горло и делала всех одинаково седыми, кроме Рины, чьи темные волосы просто стали похожи на плохо вычищенную медь.

Известковая комната занимала каменный угол между общим домом и двором красильщиков. В нее вели угольная дверца и низкий желоб для пустых сосудов; двадцать одинаковых кувшинов стояли вдоль прохладной стены, а деревянный потолок поддерживал старую галерею. Отсюда можно было вынести бумаги и серебро, не пересекая двор описи, но один громкий удар по сосуду выдал бы спрятанную монету, а сухая известь портила кожу и глаза не хуже мелкой мести.

Практическое преимущество оказалось ровно таким, какое любят купцы: недостаточным для спасения в одиночку, но пригодным при хорошем счете. У каждого кувшина имелась обычная хозяйственная причина стоять на месте, мальчик Марко знал путь к красильщикам, а опись Лавинии давала время, в течение которого чужие люди не могли законно спуститься сюда и спросить, почему строительный припас внезапно стал тяжелее.

— Денежный ларь уйдет первым, — сказала Бьянка. — В нем семь холщовых мешочков разменной монеты, две связки расписок и печать товарищества. За ним возьмут перец и калган.

— Серебро в кувшины, — предложил Маттео. — Сверху деревянный кружок и известь. На место кассы поставим вес.

— Нет, — возразила Бьянка. — Серебро — в два кувшина, расписки Захре, печать мне под одежду. Если найдут один сосуд, не получат всю кассу.

— Мои лекарства не входят в имущество товарищества, — сказала Захра. — Перец и калган можно перенести к корням, но я запишу вес при двух свидетелях. После победы никто не забудет, что лечить людей тоже стоит денег.

Рина дернула крышку пустого сундука и послушала петли. Она указала на три ларя, замки которых выглядели богаче содержимого, и потребовала принести железные скобы, испорченную кожу и несколько медяков для правдоподобного звона.

— Они пойдут по накладным, а не по весу, — сказала Бьянка. — Я поменяю номера дорогих сундуков на дешевые, но старые записи останутся у меня. Иначе после боя мы сами не докажем подмену.

— Делайте ложные сундуки, — решила Изабелла. — Я выведу оружейное железо вместе с моими дорожными связками, пока его еще не внесли в взыскание. Потом поставлю людей у задних ворот.

— Не начинайте там бой, — сказал Маттео. — Нам нужен предел их приказа. Телегами закроем оба подъезда, воду перестанем носить внутрь и объявим хранителям ответственность за каждый мешок.

— Вы сейчас распределяете мне меч? — спросила Изабелла.

Маттео замолчал на короткий вдох. Вчерашний разговор еще лежал между ними свежим уставом, и старая привычка командовать всем сразу отступила неохотно.

— Нет. Я предлагаю не дать им вынести товар. Вы лучше меня знаете, сколько людей нужно у ворот.

— Восемь горцев у заднего проезда и двое наблюдателей на крыше, — ответила она. — Я возьму этот участок.

Захра положила расписки между двойными досками лекарского ящика. Она потребовала свободный проход для раненых и чистой воды, даже если внутри останутся враги; Бьянка согласилась, но запретила продавать захватчикам пищу из ее двора.

— Мы не морим их жаждой, — уточнила Захра. — Выпускаем пить по одному, без оружия. Ведра назад не даем.

— Снаружи оставлю доску учета, — сказал Маттео. — Кто вошел, кто вышел, что пытались вывезти, какой ущерб нанесен.

— Доску будет вести писец, — поправила Бьянка. — Вы теперь портовый распорядитель, а не человек, обязанный лично держать всякий мел.

— Замки мои, — сказала Рина. — Я оставлю им дверь, которую можно захлопнуть снаружи, и посмотрю, кто окажется достаточно жаден войти один.

— А если никто?

— Тогда у людей Вэллути обнаружится добродетель, и этот день станет еще удивительнее.

Работа разошлась по рукам. Бьянка меняла накладные и переносила кассу, Рина снимала теплым ножом восковые бирки, Захра прятала пряности среди корней, Изабелла выводила железо через угольную кладовую, а Маттео передавал мешки мальчику Марко, засыпавшему кувшины известью. Никто не знал чужого дела целиком, зато каждый мог потом назвать вес, маршрут и того, кому передал вещь.

Во дворе тем временем шла опись, медленная и неумолимая, как пищеварение городского суда. На двадцать третьем тюке писцы поспорили, считать ли оборванную пломбу старым повреждением; на тридцать шестом Лавиния заставила переписать имя владельца, а на сорок седьмом оба писца одновременно назвали число и потребовали у свидетелей запомнить, что это случилось прежде второго колокола.

Затем вынесли двенадцать сундуков. Младший писец записал замки и бирки, старший сверил счет, Лавиния спросила у каждого отдельно об итоге и получила одинаковый ответ: сорок семь тюков, двенадцать сундуков, на работу ушел почти ровно час.

— Подписывайте, — сказал Лотарио. — Теперь дом может войти во владение.

— Дом уже стоит на месте, — ответила Лавиния. — Войти собираются ваши наемники.

Она поставила знак доверенности, взяла копию и перед всеми повторила, что сохранность перечисленного переходит к приставу и нанятым им хранителям. После этого Лавиния ушла через боковую дверь материнского дома, заперла ее изнутри и не появилась ни в окне, ни на чердаке.

Джанно проводил ее взглядом с таким чувством, с каким счетовод смотрит на статью расхода, не решаясь назвать ее убытком. Лотарио поднял жезл, люди Вэллути заняли общий торговый дом, а «Весы и Пламя» вышли через угольную кладовую во двор красильщиков прежде, чем первый меч покинул ножны.

Бальцо, главарь наемников, расположился среди тюков. Его люди закрыли передние ворота, выставили копья в задних, поднялись в счетную комнату и вскоре поняли, что судебное владение пахнет нагретой сельдью, мокрой овцой и крысами, не признававшими печатей.

Снаружи квартал уже менялся. Четыре грузовые телеги встали поперек подъездов, колеса с них сняли и уложили во дворах; у колодца Паччо пропускал безоружных людей пить, но не позволял унести воду внутрь. Торговки убрали хлеб с ближайшего прилавка, а каштанник остался, поскольку уверял, что жаровня стоит на нейтральной земле и служит общественному спокойствию.

Маттео объявил при Тонино и старшем судебном писце, что хранители отвечают за все сорок семь тюков, двенадцать сундуков, книги, железо и даже бочонок вина. Любая попытка вывоза должна была пройти по описи, а любая недостача лечь на пристава и дом Вэллути.

— Ваш приказ дает вам право хранить, — сказал Паччо Лотарио. — Он не велит городской страже помогать вывозить товар и не позволяет вам забирать общий колодец.

— Вы обязаны содействовать суду, — крикнул пристав из ворот.

— Я обязан удерживать мир и сопровождать законное взыскание. Которое из двух вы сейчас просите нарушить?

Лотарио не нашел удобного ответа. Бальцо велел двум людям добыть воду силой, но те вышли без оружия, напились под взглядами водоноски и вернулись с пустыми руками, узнав, что жажда на улице бесплатна, а ведро принадлежит кварталу.

Передние ворота были теперь одной стороной осады. Здесь стояли грузчики с крюками, писцы за доской, водоноски у желоба и любопытные на галереях; каменные стены не давали развернуться строю, а снятые колеса превращали телеги в баррикады. На другой стороне, в кожевенном проезде, Изабелла расставила восемь горцев так, чтобы копья перекрывали одну ширину ворот, но оставляли проход для Захры и носилок; за их спинами чаны и глухая стена отнимали у наемников пространство для разбега.

Над обеими сторонами существовала третья дорога. Рина привела Маттео в дом старой ткачихи Фьямметты, чья лестница выходила на чердак, а оттуда — на галерею кожевника и соседскую крышу.

— Я видела, как ночью трое прошли поверху к задним воротам, — сказала Фьямметта. — Один был с башней на пряжке, другой нес новые замки. Третий сломал мою черепицу и не оставил даже имени.

— Они вошли со стороны дома Лавинии? — спросил Маттео.

— Нет. С башни красильщиков, потом через пустой сенник. Дом синьорины был заперт; ее старик выставил на балку клетку с голубями, и всякий тайный человек ругался бы раньше, чем перелез.

Мальчик сапожника показал доску над улицей. Он признался, что ходит по ней за яблоками, и потребовал один денаро за знание, где не скрипит; Рина дала половину сейчас, половину по возвращении, чем впервые познакомила юного разведчика с удержанием платежа до исполнения.

Они поднялись под кровлю. Внизу жарили каштаны, двое детей снимали сапог со спящего возчика, прачки обсуждали осаду с высоты третьего этажа и принимали всякое движение по доске за платное представление, хотя платить не собирались.

— Если распорядитель упадет, я забираю его пояс! — крикнула одна.

— Пояс служебный, — ответил Маттео.

— Тогда забираю мужчину. Он, говорят, общий.

Рина показала ей кулак и перешла первой. Маттео последовал, стараясь не смотреть на каштанную жаровню прямо под ногами; доска прогнулась, соседки захлопали, а мальчик сапожника немедленно поднял цену обратного пути.

Наемник в слуховом окне склада заметил движение и выпустил стрелу, которая вонзилась в стойку позади Маттео. Один из горцев Изабеллы, поставленный на крыше кожевника, ответил через два чердачных проема; из соседнего окна прилетела вторая стрела, сбила веревку с бельем, а ответный выстрел горца заставил обоих захватчиков пригнуться. Прачки сперва спрятались за подоконником, затем выглянули снова и объявили четыре стрелы особенно щедрой частью бесплатного представления.

Чердачная створка склада закрывалась деревянным штифтом. Рина сняла его крюком, и они легли у щели в настиле как раз в тот миг, когда Джанно приказал подвести к задним воротам сундуки с красными бирками.

— Сначала кассу и пряности, — сказал приказчик. — Остальное продержим до прихода северян.

— Я не держу чужой дом за обещание, — ответил Бальцо. — Покажи серебро.

— Оно в счетной комнате.

— Тогда я посмотрю сам.

Бальцо пошел наверх один, с топором и ключом. Рина протянула тонкий канат к наружному засову окованной двери; Маттео помог провести веревку через кольцо для подъема мешков, но узел и положение засова оставил ей.

Главарь ворвался в счетную комнату и нашел малый ларь раскрытым. На дне лежала одна медная монета, которую Бьянка оставила на новый замок; Бальцо нагнулся проверить пустоту, и Рина потянула канат.

Окованный засов вошел в скобы. Дверь получила удар изнутри, затем второй, однако толстая полоса удержала топор, а Рина закрепила конец за балку.

— Касса пуста! — заревел Бальцо. — Джанно, где серебро?

Приказчик вместо ответа велел вывозить сундуки. Две тележки покатились к кожевенному проезду, железные скобы и испорченная кожа внутри глухо обещали богатство, но створки открылись прямо перед острием меча Изабеллы.

Горцы сомкнули копья. Со стороны передних ворот грузчики вошли в нижний этаж тяжелой стеной, не нанося ударов; люди Бальцо оказались между двумя узкими выходами, а сам главарь продолжал рубить дверь этажом выше и уже не мог отдать ни одного разумного приказа.

В этот момент Бьянка привела старого поверенного Микеле с прежним решением того же долгового суда. Она не стала входить в дом и положила пергамент на крышку телеги у передних ворот, где грамоты могли видеть писцы, стражники, жильцы галерей и даже Лотарио, если бы он не прятал глаза.

— Здесь прежнее решение по тому же долгу, — сказала Бьянка. — Суд отделил мое приданое, склады и новые вклады товарищества от остатка имущества Томмазо. Повторное взыскание запрещено без вызова сторон.

— Новое решение отменяет старое, — ответил Лотарио. — На нем печать суда.

— Тогда сравним не ваши слова, а вещи.

Старший писец развернул прежний лист, младший придержал шнур. Рина спустилась с чердака, сняла новый оттиск с грамоты Лотарио и положила оба куска зеленого воска рядом.

— Герб похож, — сказал Паччо. — Мне нужно различие, которое можно показать судье, а не вера мастера в собственные глаза.

— На подлинном льве не хватает края возле хвоста, — сказала Рина. — Судебную матрицу уронили на камень. Серебро скололось вот здесь, и каждый поздний оттиск получает такую выемку.

— Я помню падение, — сообщил старший писец. — Хранитель бранил мальчика три дня, хотя уронил сам. Эту выписку мы делали после скола.

— А новую грамоту вы писали? — спросил Паччо.

— Нет. Рука похожа на руку помощника сера Арриго, но число обозначено иначе.

Младший писец поднял свою дощечку. Он подтвердил, что утром они описали сорок семь тюков и двенадцать сундуков, затратив около часа, а затем Лавиния передала приставу ответственность за сохранность; разрешения вывозить кассу до отдельного вскрытия опись не содержала.

— Мой приказ — охранять судебное действие и не допустить драки, — сказал Паччо своим людям. — Он не велит защищать поддельную печать, красть сундуки или рубить хозяйскую дверь. Отходим от наемников. Сера Лотарио задержать до проверки матрицы.

— Я судебный пристав! — воскликнул Лотарио.

— Поэтому суд особенно заинтересуется, как его лев отрастил целый хвост.

Лотарио бросился к башенному проходу. Водоноска, которой он с рассвета мешал зарабатывать, шагнула в сторону и будто случайно оставила коромысло на высоте его колен; пристав упал в желоб, Паччо связал его, а галереи загудели голосами людей, каждый из которых с этого мгновения уверял, что первым заметил подделку.

Джанно попытался уйти через чердак. Фьямметта увидела его на своей балке, подняла шум, мальчик сапожника убрал бесценную нескрипучую доску, и приказчик вернулся к лестнице, где его встретили городские стражники.

Люди Бальцо еще держали оружие. Перед ними стояли вооруженные грузчики, позади Изабелла перекрывала ворота горцами, над головами жильцы сообщали обо всех движениях, а из счетной комнаты доносились удары главаря, запертого собственной жадностью.

— Кладите копья на сундуки, — сказала Изабелла. — Выхода вам не обещаю. Обещаю суд и то, что Захра перевяжет раненых прежде допроса.

Десятник спросил, отпустят ли тех, кто не бил людей. Паччо ответил, что городская стража не продает оправдание у ворот, однако отличит сдавшегося от того, кто решит проверить тесноту прохода кровью.

Первое копье легло на ложный денежный сундук. За ним застучали мечи и дубинки, грузчики отступили на шаг, оставляя место пленным; битва закончилась несколькими толчками и порезами именно потому, что обе стороны узких ворот оказались заняты прежде первого общего броска.

Рина отодвинула наружный засов счетной комнаты. Бальцо рванулся в пролом с топором, угодил в сеть, которую держали двое стражников, и рухнул на колени; Захра тотчас велела не наступать ему на кисть, потому что сломанный пленник дает суду худшие показания.

Во дворе поставили скамьи. Захра промыла порезы двум наемникам, вправила палец грузчику и заставила Паччо снять мокрый сапог с задержанного пристава, хотя Лотарио уверял, что закон не позволяет лечить его без отдельного постановления.

Бьянка проверяла опись вместе с обоими писцами. Все сорок семь тюков остались на месте, из двенадцати сундуков два получили царапины, один мешок шерсти был распорот, бочонок вина вскрыт; ложные накладные лежали рядом с настоящими, а монета покоилась в кувшинах под известью, где ни один победитель не собирался искать ее при посторонних.

Рина снимала с двери изуродованную железную полосу. Когда Маттео наклонился удержать петлю, она схватила его за ворот, прижала спиной к окованным доскам и поцеловала без предупреждающей шутки.

Он ответил ей. Воск еще пах на ее пальцах, дыхание сбивалось после чердаков, и в поцелуе было больше пережитого страха, чем торжества; грузчики у ворот засвистели, прачки наверху потребовали повторить для тех, кто следил за приставом, а Рина лишь крепче сжала Маттеову тунику.

Бьянка увидела все. Она продолжила считать товар, дождалась, пока уйдут грузчики и зрители, закрыла внутреннюю створку и только тогда положила книгу на бочку перед Риной и Маттео.

— Общий склад не будет местом, где при моих людях метят территорию, — сказала она. — Я не обязана улыбаться, пока личную близость превращают в объявление над моей дверью.

— Я целовала его не для тебя, — ответила Рина. — Я хотела его и сделала это после часа, когда нас могли снова лишить дома.

— Ты сделала это перед моими грузчиками, моими слугами и половиной квартала.

— Твоими? Мы вчера подписали семь долей.

— Склад принадлежит мне и отдан товариществу в пользование. Именно поэтому я не закрою тебе дверь, но и не соглашусь, чтобы в этом дворе меня публично ставили на место женщины, которая должна терпеть чужое первенство.

Рина сняла с пальца нитку воска. Она спросила, должна ли впредь испрашивать у Бьянки разрешение на поцелуй, а если разрешение задержится, то приложить печать к губам Маттео.

— Не передергивай, — сказала Бьянка. — Речь не о разрешении. Речь о том, что свобода одного человека может унизить другого, если ее выставляют напоказ там, где тот отвечает за всех.

— А если я стану прятаться, чтобы твое достоинство не заметило гоблинку рядом с мужчиной, это не будет унижением?

— Я не просила тебя прятаться.

— Ты попросила не быть видимой там, где видят тебя.

Маттео не встал между ними и не коснулся ни одной. Он чувствовал Ринин поцелуй на губах, Бьянкину боль в каждом слишком точном слове и собственную долю в случившемся, которую нельзя было списать на внезапность.

— Не говорите обо мне как о призе или знаке на двери, — сказал он. — Я хотел этого поцелуя и ответил Рине. Я не жалею о нем.

Бьянка побледнела, но не отвела взгляд. Рина перестала крутить восковую нитку и ждала продолжения.

— И все же я позволил личному стать публичным в твоем дворе, Бьянка. Не подумал, что для тебя это будет не просто сплетня, а повторение старого унижения. Это моя ответственность тоже.

— Значит, в следующий раз оттолкнешь меня ради ее спокойствия? — спросила Рина.

— Нет. Я хочу тебя, но не хочу, чтобы вы решали между собой, кому я достался и кто обязан исчезнуть из вида. Я сам буду отвечать за свое желание и за место, которое выбираю.

— Удобно, — сказала Бьянка. — Мужчина признает желание и получает похвалу за честность, а женщины потом чинят последствия.

— Не прошу похвалы.

— Тогда что ты предлагаешь?

Маттео посмотрел на разбитую дверь. Простого ответа не существовало: отдельная комната могла означать уважение к границам или постыдное укрытие, публичность — честность или состязание, а вчерашний устав защищал доли, но не умел распределять боль.

— Сейчас — ничего, что притворится решением за одну минуту, — сказал он. — Разговор продолжим, когда каждая сможет сказать, чего требует для себя, а не только чего запрещает другой.

— Я уже сказала, — ответила Бьянка. — Не делать из моего дома сцену моего поражения.

— И я сказала, — произнесла Рина. — Не делать из моей близости тайну ради чужого положения.

Захра появилась с окровавленным льном. Она сообщила, что один раненый потерял сознание, двоим нужны шины, а городской совет требует сумму ущерба до третьего колокола; ревность, по ее врачебному мнению, могла подождать, но не исчезала от отсрочки.

Изабелла вошла следом. Наемный главарь дал показания о северном войске, Леоне запирал башенный дом, а люди совета уже ждали «Весы и Пламя» в лоджии.

— Разговор не закончен, — сказала Бьянка.

— Не закончен, — согласилась Рина.

Маттео повторил это третьим. Никто не попытался превратить необходимость работать вместе в примирение, которого еще не случилось.

В кожаной сумке Бальцо Паччо нашел двадцать серебряных денаро, расписку о второй половине платы и приказ удерживать общий склад до прихода северного войска. Главарь подтвердил, что ему обещали еще денег после передачи кассы и пряностей, а при вмешательстве совета велели запереться и ждать восстановления имперского порядка.

Общинная лоджия встретила свидетелей открытыми арками, запахом мокрых плащей и шумом десятка ремесленных старшин. Нижняя площадь просматривалась между колоннами, две лестницы позволяли входить просителям и страже раздельно, а за судейской скамьей находилась малая архивная дверь, где хранились матрицы городских судов. У дальней стены стояли люди соляного братства, ближе к выходу — грузчики и кожевники; ни одна сторона не могла вывести оружие незаметно, зато всякая произнесенная ложь немедленно получала хор поправок.

Хранитель принес серебряную матрицу долгового суда в железном ларце. Ее левый край действительно был сколот, свежий пробный оттиск совпал со старым решением Бьянки и оставил ту же выемку у львиного хвоста, тогда как грамота Лотарио сохраняла гладкий круг. Судьи получили не мнение Рины, а три согласных вещи: поврежденное серебро, прежний воск и новый воск без следа, после чего даже друзья Вэллути начали требовать наказать поддельщика, заранее уточняя, что лично почти его не знали.

Совет не стал штурмовать башню Вэллути. Он наложил временный арест на соляной склад Леоне в обеспечение ущерба, выдал Маттео ключ под охраной шестерых стражников и послал двух городских писцов описать имущество.

Склад Вэллути стоял у восточной стены: каменный низ держал соль и сельдь, деревянный верх — канаты, пустую тару и книги. Проезд перед ним снова принимал лишь одну телегу, башенный дом нависал над крышей, а железная эмблема Вэллути глядела с арки так высоко, будто не отвечала за то, что лежит под ней.

Ворота склада открывались внутрь, к весовой площадке с каменным желобом для соли. Справа лестница поднималась к конторе и верхнему настилу, слева два сводчатых помещения уходили в толщу стены; заднего выхода не было, но узкое окно над бочками смотрело в сад башенного дома. Управляющий мог задержать вход и попытаться уничтожить книгу наверху, однако вынести ее незаметно было некуда, а сырость, полезная для веса некоторых товаров, оказалась плохим союзником огня.

Работники Вэллути знали склад не как часть заговора, а как последовательность ежедневных забот. Один солильщик показал, где держат расходные дощечки, подросток-катальщик назвал черную книгу, в которую секретарь велел не заглядывать, а старый привратник подтвердил, что накануне управляющий дважды переносил трут к лестнице. Каждый говорил только о своем поручении, и вместе их показания привели стражу наверх быстрее, чем управляющий успел придумать единую благородную причину для дыма.

Паччо прибил к наружной створке пергаментную бирку с постановлением и при свидетелях вдавил городскую печать в красный воск. Знак временного ареста остался на воротах до всякой проверки содержимого, а писцы внесли в протокол час и целость обеих створок.

Только после наложения печати управляющий открыл ворота под охраной шестерых стражников. Писцы насчитали двести мешков соли, пять бочек сельди, шесть связок каната и сорок один пустой сундук; на верхнем этаже Бьянка нашла книгу исходящих писем, которую пытались сжечь сырым трутом.

Книга говорила рукой наемного переписчика, не знавшего сегодняшней ссоры. Между платой конюху и расходом на северного гонца сохранилась копия письма двухмесячной давности, отправленного сразу после осенней ярмарки: Леоне извещал викария Коррадо, будто коммуна отказалась от дани, самовольно избрала епископа и изгнала имперских чиновников.

Позднейшие приписки обещали верных людей у ворот и просили назначить дом Вэллути единственным казначеем после восстановления порядка. Раннее число разрушало удобный рассказ о том, что поход вызван вчерашними выборами Маттео; ложь ушла на север прежде товарищества, прежде ссоры и прежде захвата склада.

Писцы запечатали книгу городским воском, печатью Бьянки и медной проволокой Рины. Они спорили о формуле ареста, зато не спорили о дате, почерке и месте листа среди обычных расходов, а потому мертвая запись оказалась надежнее всех речей Леоне.

Четыре удара северного колокола прокатились над кварталом. Первый разведчик въехал в ворота на вспененном коне, второй пришел следом пешком, ведя животное со сбитой подковой; их разделяли дороги и наблюдательные места, но сведения совпадали.

Северные ворота стояли между двумя квадратными башнями, откуда тракт был виден до первого изгиба у виноградников. За внутренней аркой помещались караульная, коновязь и узкий двор для досмотра телег, однако толпа беженцев могла запереть его быстрее неприятеля. Теперь стражники освобождали проход для гонцов, кузнецы осматривали накладки, а жители ближайших домов уносили с деревянных галерей все, что могло загореться или упасть на новый засов.

— Серые знамена стоят у верхней реки, — сказал всадник. — До города четыре дневных перехода для большого войска.

— Около семисот пеших, — добавил второй. — Я считал десятки у брода и сверял с обозом.

— Сотня всадников, длинные телеги, запасные лошади.

— И мастера осадных машин. Плотники, каменщики, разобранные рамы на возах.

Изабелла расспросила каждого отдельно о броде, ночных кострах, длине колонны и боковых дозорах. Только после совпавших ответов она велела седлать коня: Альбано должен был поднять охрану перевалов и собрать столько всадников, сколько позволяли горы.

У северных ворот стражники нашли еще одно свидетельство. Дубовые засовы были подпилены под железными накладками почти на две трети, свежую стружку замазали старым жиром и грязью; так работал человек с внутренним доступом, имевший не одну ночь и уверенность, что северяне подойдут вовремя.

Леоне заперся в башенном доме с вооруженными клиентами. Из бойниц показались арбалеты, над входом поднялась решетка, а соседи начали выносить из деревянных надстроек воду и постели, потому что одна горящая стрела могла взыскать их дома без всякой грамоты.

Совет оставил штурм до другого дня. Между богатым мятежником внутри стен и армией в четырех переходах город не мог позволить себе пожар у собственных ворот, поэтому башню окружили, выходы записали и поставили караулы.

К вечеру «Весы и Пламя» вернулись к своему складу. Бьянка держала железную полосу, пока Рина прибивала ее к двери, но обе говорили только о длине гвоздей; Захра кипятила иглы, Маттео сверял ущерб, а пустой денежный ларь стоял посреди комнаты как доказательство того, что иногда отсутствие имущества весит больше полного сундука.

Изабелла уехала в Альбано до заката. За крышами еще виднелся край ее белого плаща, когда стражник принес с ворот горсть свежей стружки, и весь квартал понял: война складских дверей закончилась, потому что начиналась война за двери городские. Над общим колодцем уже спорили о ночной очереди, а на чердаках жильцы снимали переходные доски, сохраняя возле каждой крыши только известный хозяевам путь.

Глава 29. Город закрывает ворота

У Сан-Верено было четверо ворот, и каждые врали о городе по-своему. Северные, широкие и окованные железом, уверяли всякого прибывшего, будто здесь прежде всего уважают имперскую дорогу; южные пропускали к виноградникам по одной телеге и выдавали за скромность то, что было теснотой. Гаванные ворота почти всегда стояли раскрытыми между рыбным рынком и причалами, словно город доверял морю больше, чем суше. Четвертые, водяные, никто воротами не называл: под стеной ручей входил через железную решетку, кормил мельничный желоб и исчезал между красильнями, а над ним помещались настил, старый ворот и караульная каморка, где добродетель стражи зависела от сухих дров.

От северной башни стена шла по гребню к святому Мавру, спускалась к гавани и снова поднималась над мельницами. Внутри этого каменного кольца улицы связывали ворота хуже, чем морские канаты связывали хороший груз: башенные дома выпирали в проход, деревянные галереи висели над мостовой, рыночные навесы не желали уступать даже всаднику. Поэтому неприятель, ворвавшийся у ручья, мог за несколько минут достичь площади, а отряд, бежавший от гавани к северной стене, рисковал увязнуть между телегами раньше битвы. Маттео объяснил это старшинам еще до появления первого серого знамени, но только закрывающиеся створки придали его словам вес.

Дубовый брус въехал в скобы северных ворот на деревянных катках. За ним остались крестьяне с поздней капустой, два паломника, три купеческих воза и северная дорога, по которой разведчики уже видели пыль; внутри собрались мясники с копьями, женщины с ведрами, монастырские мальчики, стражники и хозяева сундуков, внезапно обнаружившие в себе любовь к свободному выезду. Железо легло на железо, и город услышал собственный засов так отчетливо, будто кто-то произнес приговор на площади.

Бьянка с подножки весовой будки объявила порядок: пища входила после осмотра, люди — по квартальным биркам, порожние телеги выпускались до вечернего колокола. Серебро, зерно, канат и железо оставались внутри, а святость всякого ларца с якобы бесценными мощами поручалась отмычке Рины; торговец реликвиями прижал такой ларец к животу, гоблинка учуяла там деньги и испуганную мышь.

Толпа засмеялась не потому, что поверила в безопасность, а потому, что торговец побагровел первым. Стражники воспользовались этим коротким миром, протянули вдоль улицы три веревки и стали разводить обозы: зерно к белой метке, военный запас к красной, людей с бирками к зеленой. Отдельный проход вдоль стены оставили гонцам; его немедленно занял старшина кожевников, заявивший, что известие о его двух мулах важнее всех прочих.

С площади донесся скрип общинной повозки. Ремесленные братства сами вывели ее из сарая, сами впрягли двух волов и сами спорили, кому принадлежит право идти возле переднего колеса. На высоком настиле стояли городской колокол, сине-золотое знамя гавани и малый алтарь покровителя с деревянным кораблем в ладони; колеса были выкрашены красным, а каждую ступицу плотники снабдили свежим клином. Канатчики свидетельствовали о городе новой упряжью, кузнецы — обручами на колесах, ткачи — знаменем, а женщины братства водоносов — двумя бочонками под настилом, потому что святой мог дождаться молитвы, но волам полагалось пить вовремя.

Бонифачо настаивал, что повозка должна встать у лоджии, откуда колокол слышен у всех ворот, и требовал восемь человек с клиньями для уклона. Рыбники хотели повернуть знамя к гавани, каноник Джованни — алтарь к собору; спор о том, следует ли людям собираться вокруг святого или вокруг горящей скумбрии, быстро приобрел богословскую глубину и ремесленную громкость.

Спор решил не Маттео, а вол, наступивший Бонифачо на башмак. Повозку поставили боком к лоджии: знамя было видно от гавани, алтарь смотрел на собор, а колокол мог созвать и верующих, и торговцев, не выясняя заранее, кем они считают себя при пожаре. Возле настила Рина подвесила четыре флага на медных кольцах — белый для сбора, красный для огня, синий для воды, черный для прорыва — и потребовала, чтобы старшины повторили значения вслух.

Маттео помнил прежние аварийные штабы, где восемь начальников ждали одну сводку, телефоны звонили одновременно, а план на экране исчезал вместе со светом. Здесь телефонов не было, зато имелись быстрые мальчишки, восковые дощечки и выбеленная стена над северными воротами. На ней углем нанесли башни и улицы, синей краской отметили колодцы, красной — склады огня и масла, а внизу поставили ящик для копий, потому что единственный план уже пыталась съесть коза водоноски Маддалены.

Коза называлась Приданым и не признавала военных тайн. Она успела откусить угол между башней башмачников и стеной святого Мавра, после чего Тонино восстановил улицу по памяти и нарисовал там более красивую башню, чем существовала на самом деле.

Паччо решил не исправлять рисунок: если враг доверится карте Тонино, то разобьет лоб о чужой дом. Ошибка писца становилась первым оборонительным сооружением, не потребовавшим денег.

Северная пыль показалась на третий день. Она шла вдоль реки широким серым полотном, и дозорный башни кожевников успел трижды пересчитать знамена, прежде чем различил людей: впереди сотня всадников, за ними около семисот пеших, дальше обоз и разобранные рамы осадных машин. Городской колокол ударил сбор, квартальные хоругви поднялись на стену, а повозка стала на площади тем неподвижным центром, которого прежде не имели ни крик, ни страх.

Коррадо Серый Плащ разбил лагерь выше заболоченного берега, где колодцы можно было выкопать без городских стрел. Землемеры отмечали ров, обозные ставили телеги кольцом, конюхи вели лошадей к верхнему ручью, а плотники складывали брусья на сухом склоне. Викарий еще не приказал натянуть ни одной тетивы, но его люди уже заняли все удобные подходы к северным и южным воротам; свободным оставалось только низкое русло среди виноградников, слишком тесное для обоза и достаточно широкое для дурной надежды.

Герольд подъехал под белым щитом. Вместе с ним явились писец, державший свиток обеими руками, и оруженосец Коррадо с серой перевязью; на надвратной площадке им отвечали младший консул Берардо, епископ, Бьянка, старшины братств и четыре разных представления о том, кто вправе говорить первым.

— Викарий Коррадо требует от Сан-Верено двести сорок лир недоимки за два года, — прочел писец. — За удержание государева серебра назначена пеня восемьдесят лир. Нынешний выборный совет подлежит роспуску; имперский судья должен быть допущен в город, к казне и книгам; епископ обязан принять кольцо и посох из рук государя, дабы его светская власть получила законное утверждение. До завтрашнего полудня ворота надлежит открыть.

— Итого триста двадцать лир, чужой суд, уничтоженный совет и купленная кафедра, — сказал Берардо. — Писец викария умеет помещать целую войну в один свиток.

— Ежегодная дань составляет сто двадцать лир, — возразил герольд. — Два года дают двести сорок. Пеня записана отдельно и не является предметом остроумия.

— Четыре свидетеля видели, как оба платежа принял дом Вэллути, — сказал каноник Джованни. — Соборная книга содержит их имена, число мешков и день передачи. Выписку с печатью капитула ваш господин получил еще до подхода к стенам.

Коррадо отделился от всадников и подъехал ближе. На нем не было золота, кроме пряжки, а простой серый плащ делал его похожим на усталого судью до тех пор, пока за спиной не становились видны копья.

— Выписку я прочел, — сказал викарий. — Она доказывает, что каноник сделал запись в соборной книге. Я не приму ее как окончательное доказательство без оригинальных книг, подлинных расписок и печати Вэллути, который собирал дань. Покажите, когда именно серебро вышло из его казны и кто принял его от имени государя.

Бьянка подняла дощечку с копией арестной описи. Ее голос был голосом хозяйки склада: товар существовал лишь тогда, когда имел владельца, меру, знак и свидетеля передачи.

— Один склад Вэллути опечатан после захвата нашего имущества по поддельному решению, — сказала она. — В книге исходящих писем найдено донесение, которым Леоне обвинил город в отказе от дани. Сам Леоне заперся в башне с вооруженными клиентами, а подлинных расписок нет ни в городской казне, ни у собора. Дайте трех писцов. Мы дадим трех своих, епископ — двух каноников, и вскроем книги под тремя печатями.

— За закрытыми воротами?

— В нейтральной церкви у реки. Ваше войско останется за водой, наши ополченцы — за стеной.

— Тогда обвиняемый город сам решит, какие книги вынести, — ответил Коррадо. — Откройте ворота моему судье и двадцати людям охраны.

— Двадцать вооруженных свидетелей быстро становятся двумястами, когда ворота открыты, — сказал старшина канатчиков. — Мы знаем растяжение пеньки лучше имперских писцов.

Епископ поднял руку с перстнем Первого Престола. Потом он развернул грамоту, где висела свинцовая печать, и велел канонику назвать каждого члена капитула, участвовавшего в выборах; имена прозвучали одно за другим, не торопясь перед армией.

— Капитул избрал меня, Первый Престол признал выбор этой грамотой, — сказал епископ. — Государь может требовать дань с земли, но пастырское кольцо не является сдачей к городским весам. Если вам нужен суд над серебром, судите серебро; не притворяйтесь, что мешок с монетой и моя кафедра составляют одну поклажу.

— Кафедра держит земли, пошлины, суд и вооруженных людей, — ответил Коррадо. — Государь не станет считать это одним лишь таинством.

— Тогда назовите требование его настоящим именем: власть. Капитул не отдаст вам выбор епископа в уплату пени.

Ни один из них не убедил другого, зато стена услышала границу спора. Рыбники защищали рынок от чужого судьи, канатчики — выборных распорядителей, водоносы — свои колодцы, каноники — выбор капитула; у каждого слово «город» имело собственный предмет и цену.

Из башни Вэллути взлетела стрела. Она прошла над двумя крышами и упала на надвратный настил, не причинив вреда никому, кроме достоинства Паччо, который наступил на древко раньше, чем успел накрыть его щитом. К стреле был привязан свиток под черным воском.

Когда нить проверили, Бьянка прочла предложение Леоне. Тот обещал открыть северные ворота своими людьми и выплатить дань после назначения единственным казначеем Сан-Верено; совет должен был сложить полномочия, имперский судья — войти под охраной Вэллути, а книги собирался предъявлять сам банкир.

— Старший консул признает законность моих требований, — сказал Коррадо, получив письмо через герольда.

— Человек, обвиненный в присвоении дани, просит отдать ему всю дань впредь, — сказала Бьянка. — Если ваш судья считает это признанием, начните проверку с его счета.

— Он не осужден.

— Поэтому мы и предлагаем три печати, а не веревку.

Коррадо потребовал заложников от пяти братств до окончания проверки. Бонифачо ответил, что братства посылают людей к общей повозке, а не в чужой шатер; рыбники предложили вместо заложника вчерашнего ската, но герольд отказался передавать эту часть речи дословно. Викарий дал городу срок до следующего полудня и уехал к лагерю, не отвергнув переговоров и не отодвинув ни одного копья.

Тогда братства ударили в колокол на повозке. Плотники подклинили колеса, ткачи расправили знамя, священник поставил на алтарь ковчежец покровителя, водоноски поднесли бочки, а квартальные десятники выстроили вокруг настила людей. Это не было единодушием: мясники по-прежнему требовали штурма башни Вэллути, солевары боялись потерять лавки, два хозяина башен уже прикидывали цену мира. Но когда колокол ответил полевым трубам, каждый услышал, где стоит его отряд, куда нести воду и возле какого знамени искать своих.

Штаб разместили не в дворце, а в комнате над северными воротами. Оттуда лестница вела на стену, другая спускалась к створкам, а узкая галерея позволяла гонцу попасть на площадь, не пересекая поток подвод с припасами. На выбеленной стене Тонино вел семь строк — ворота, дозоры, зерно, вода, огонь, раненые, резерв, — а всякий старшина считал восьмой строкой собственную обиду.

Маттео назначил по шесть часов стены и отдыха, оставил треть людей у повозки в резерве и разделил власть: квартальный старшина держал свой участок, общий пункт передавал людей между участками. Уберто заявил, что мясники слушают его, а не рисунок козы, но гаванных ворот они со своей башни не видели; после спора он дал число людей, имена двух гонцов и сперва назвал заместителем племянника, затем вовремя вспомнил о его уме.

Уберто назвал племянника, подумал и заменил его старым колбасником, который плохо слышал похвалы, зато точно считал людей. Так Маттео получил не послушание мясников, а совместимую запись, и это было полезнее.

На рассвете в лоджии собрались те, кого совет прежде приглашал лишь после того, как заканчивалась вода или обнаруживалась плесень. Маддалена принесла железный ключ западного колодца, водонос Пьетро — две истертые веревки, настоятель Джироламо — монастырскую книгу, брат Фома — мешок гороха, Бьянка — опись частных запасов, Захра — серебряную чашку для осмотра воды. Маттео принес план и начал говорить о нормах, но Маддалена хлопнула ключом по столу.

— На вашей стене западный колодец нарисован синим кружком, — сказала она. — У кружка нет очереди из сорока женщин, треснувшего ворота и соседа, который поит ночью двух мулов. Ключ останется у меня.

— Останется, — ответил Маттео. — Назначим рядом сторожа и выдачу по квартальным биркам.

— Городской сторож отдаст первое ведро лошади консула.

— Тогда сторожа выбираете вы, но он записывает каждое двадцатое ведро и закрывает колодец на время чистки.

— Две новые веревки за счет совета.

— Пишем две. Пьетро, сколько поднимает старый ворот?

Водонос положил на стол веревку. Его ладони свидетельствовали мозолями, а речь — тем, что он сорок лет вытаскивал из земли воду и чужие ведра.

— Полное ведро идет ровно, если крутят двое, — сказал Пьетро. — Один человек роняет четверть обратно. До полудня колодец дает сто двадцать ведер, после — меньше. Восточную цистерну считать нельзя: желоб забит голубиным пометом, крышка гнилая.

— Ее очистят мои люди, — сказал Бонифачо.

— Плотники чинят крышку, водоносы чистят желоб, — поправила Маддалена. — В прошлый раз ваши люди уронили внутрь стружку и объявили ее укреплением.

Захра понюхала воду из трех кувшинов, посмотрела ее на свет и отставила один. Она не изображала чудес: цвет, осадок и запах говорили достаточно, если человек не стремился доказать наследственную мудрость собственного желудка.

— Запираем три открытые цистерны крышками, уборные переносим ниже стока, животных поим у нижнего желоба, — сказала лекарка. — Чистая вода важнее вина. Вино не исправляет дохлую крысу в колодце и не делает навоз благочестивее.

— Мой отец пил вино и прожил шестьдесят лет, — сказал Уберто.

— Ваш отец умер от кишечной горячки, — ответила Захра. — Если вы хотите чтить семейный обычай, выберите тот, от которого не придется хоронить весь квартал.

— К колодцам поставят по человеку из братства, — вмешался Маттео. — Маддалена ведет западный, Пьетро проверяет веревки и вороты, Захра закрывает грязные источники. Я свожу расход, но воду распределяете вы.

Настоятель Джироламо дождался, когда разговор удалится от смерти почтенного мясника, и раскрыл книгу. В монастырском подвале лежали двадцать семь мешков полбы, предназначенные бедным, странникам, свечному братству и двум святым; святой Косьма имел девять мешков, святой Дамиан — семь, хотя ни один пока не прислал человека за своей долей.

— Монастырь не отказывает городу, — сказал настоятель. — Монастырь требует печать епископа, подпись совета, расписку на каждый мешок и возврат равным добрым зерном. Полба святого Косьмы не может исчезнуть под словом «резерв».

— Она не исчезнет, если мешки поставить печатями к проходу, — сказал брат Фома. — Семь мешков под северной лестницей вообще горох, записанный полбой ради десятины. Если настоятель желает защищать запись, пусть сперва не дает мышам съесть вещественное доказательство.

Джироламо посмотрел на него с болью человека, обнаружившего ересь внутри собственной бухгалтерии. Низкий голос старого монаха оказался точнее высокой должности: Фома знал каждый сырой камень подвала, тогда как настоятель знал лишь строки.

— Грузчики поднимут мешки на решетки, оставят два прохода, бобы, полбу и каштановую муку разделят, — сказал Маттео. — Фома хранит выдачу.

— Почему он?

— Потому что он уже знает, где вы солгали сборщику десятины, и ненавидит плесень сильнее, чем меня.

Епископ поставил печать на обязательство вернуть зерно после осады. От кафедры он добавил двенадцать окороков соленой свинины и три бочки масла, сохранив отдельно зерно для причастного хлеба. Бьянка дождалась, пока монахи договорятся со святыми, и развернула свою опись.

— В городе есть полба на девять праздничных дней или больше чем на три недели разумной меры, — сказала она. — Бобы идут в общий котел, каштановая мука — к пекарям, соленая свинина выдается по дням, масло запирается двумя ключами. Один у Фомы, один у моего счетчика. Трехдневный запас не открываем без двух печатей.

— Мясникам нужен отдельный ключ, — сказал Уберто.

— Мясникам нужен отдельный аппетит, но город уже имеет его в избытке. Вы получите меру, как стена и мельницы.

— Люди не станут есть одну бобовую воду.

Повариха Нера от двери сообщила, что одной бобовой воды никто и не получит. Черствый хлеб без плесени, лук, капуста, чеснок, каштановая мука и сырная корка дадут густоту; в скоромный день пойдет ложка сала, в постный — масла, а недовольные смогут проверить консистенцию при мытье котла.

Решение записал Тонино, хотя совет не приглашал повариху. К полудню монастырские подвалы стали городскими складами: грузчики подняли мешки от сырого пола, повернули наружу хвосты печатей и оставили проходы, по которым два человека могли разойтись с ношей. Маттео вспомнил резерв прежнего мира, погребенный за ненужными поддонами, и впервые за три дня обрадовался отсутствию кофейного автомата: возле него немедленно возник бы девятый спор и отдельный ключ.

За стеной требовалось чистое поле, поэтому город начал разбирать деревянные предместья. Сначала сняли черепицу с винного двора Вэллути, затем пришли к дому плотника Альдо — каменный низ, свежий деревянный верх, голубятня, печь и зарубки роста дочери на косяке. Альдо отдал балки после того, как Бьянка записала каждую, но зарубки вырезал вместе с узкой щепой; совет умел оценить дуб и труд, а семь лет детского роста не помещались ни в одну строку.

К вечеру между стеной и дорогой остались проломленные каменные низы, черные пятна костров и ровная полоса земли, где врагу негде было спрятать лестницу. Внутри города разобранные балки укрепляли ворота, семьи из предместий занимали пустой дом канатчиков, а башня Вэллути продолжала стоять запертой среди крыш. Ее не штурмовали: сорок арбалетов и пожар в узком квартале могли открыть Коррадо улицы быстрее любой осадной машины.

После подписания товарищества Изабелла уехала в Альбано поднимать охрану горной дороги. С тех пор от нее приходили только короткие записки с перевалов, каждая пахла конским потом и сообщала меньше, чем хотелось Маттео.

Первый день окружения лагерь потратил на частоколы и ров. На второй серые всадники перекрыли виноградную дорогу, и именно тогда южный дозор поднял белый флаг, дважды ударил в колокол и показал красную полосу над башней. По сухому руслу к городу пробивались двадцать всадников в белых накидках; следом шла застава Коррадо, которой тесные каменные ограды мешали развернуться.

Изабелла д’Альбано ехала первой. На ее копье не осталось наконечника, накидку пробили два болта, а горные всадники держались не строем, а маленькими парами: один прикрывал, другой искал следующий проход среди лоз. С южной стены полетели городские болты, малая створка открылась на ширину коня, и грузчики растянули поперек прохода толстый швартовый канат сразу после последнего белого плаща. Преследователи остановились не из уважения к городу, а потому, что первый конь чуть не перелетел через собственную грудь.

На площади Изабеллу встретили не как знатную даму, а как живое донесение. Конюхи показывали пену на лошадях, лучники — пустые колчаны, горцы — порезанные ремни; все вместе они рассказывали, что две заставы остались позади, крупный обоз уже не пройдет, но одиночный гонец еще способен добраться до Альбано.

Маттео увидел кровь у нее на щеке и забыл на несколько мгновений про сигналы. Он схватил повод, коснулся ее колена, потом обнял прямо у седла — кольчугу, дорожную пыль, живое тепло — и рассмеялся от той радости, которая всегда приходит позже страха.

— Я вернулась за обещанным участком, — сказала Изабелла. — Мне нужны северо-западная стена, двадцать арбалетчиков и отдельная ночь с вами. Ночь желательно выдать после победы, чтобы совет не стучал с вопросом о запасах.

— Стену получите сейчас, — ответил Маттео. — Арбалетчиков после отчета. Ночь — если спросите не площадь, а меня.

— Я спросила вас достаточно громко, чтобы площадь не сочла это тайной.

Рина просунула палец в дыру на белой накидке. Захра потянула Изабеллу к свету, вытерла кровь и выяснила, что щека оцарапана вскользь; Бьянка тем временем принесла миску похлебки, которую Маттео не успел доесть.

— Сначала вода, еда и отчет о дороге, — сказала Бьянка. — Потом Маттео расскажет вам, сколько раз он не спал и сколько раз назвал ожог пустяком. После победы я уступлю вам комнату над лекарским двором на одну ночь, если вы оба захотите.

— Вы уступаете комнату или мужчину? — спросила Изабелла.

— Комната снята на мои деньги. Маттео принадлежит себе, что временами очень неудобно для учета.

— Тогда комнату принимаю с благодарностью, мужчину спрошу еще раз без свидетелей.

— Свидетели уже есть, — заметила Рина. — Я свидетельствую, что накидка хорошая, болт плохой, а дверь лекарского двора открывается деревянной щепкой. Перед ночью исправлю хотя бы третью беду.

Захра подала Изабелле воду. Ее спокойный голос не уступал ни военному, ни хозяйскому, потому что тело не признавало знатности, товарищеских долей и романтических условий.

— Ночь получит женщина без жара и скрытых ран, — сказала лекарка. — Снимайте кольчужный рукав. Маттео тоже даст мне руку, а затем вы можете спрашивать друг друга о чем угодно, кроме разрешения снова лезть под болты.

— На дороге две заставы, — сказала Изабелла, пока Захра осматривала плечо. — Первая у верхнего виноградника держит двенадцать всадников. Вторая перекрывает мост и считает обозы, но не сухое русло. Мои люди проведут одиночных гонцов ночью; повозка там не пройдет. Северо-западная башня ниже соседней, на ней нужен горный лук и люди, которые не побегут по сигналу мясников.

— Мясники бегут только по моему слову, — сказал Уберто.

— В таком случае ваше слово вчера оставило башню башмачников с шестью мальчишками и одним слепым арбалетчиком.

Уберто обернулся к Маттео, требуя суда. Маттео не стал решать, кто громче: Тонино показал дощечку смены, Паччо подтвердил число, а старый колбасник признал, что увел людей на ложную тревогу по приказу племянника Уберто. Северо-западную стену отдали Изабелле, десятерых горцев поставили к башмачникам, а переход каждого отряда обязали отмечать в общем пункте.

— Вы командуете сигналами, а не моей рукой, — сказала Изабелла Маттео.

— Вы командуете своим участком, но сообщаете, если его покидаете.

— Принимаю. Теперь ваш отчет: вода, зерно, враг и раны.

— Воды на двадцать три дня при нынешней выдаче, зерна больше чем на три недели, Коррадо строит кольцо, ожогов пока нет.

Бьянка, Рина и Захра одновременно посмотрели на его правую ладонь. Маттео поправился: старый ожог не считался новым, спал он мало, а Изабеллино возвращение обрадовало его настолько, что это следовало назвать вслух, а не прятать в сводке. Практический компромисс не уничтожил ревность, но дал ей стены: Бьянка уступала свою комнату, Изабелла не принимала Маттео как имущество, Рина обещала хороший замок, Захра сохраняла право запретить ночь больным.

На следующий день Коррадо предложил впустить судью с двадцатью вооруженными людьми; город снова предложил церковь у реки и три печати. Леоне выпустил из башни двух слуг с мешком: сверху лежало настоящее серебро, снизу — позолоченные сольдо с дешевой сердцевиной. За обещание немедленно внести сто двадцать лир он требовал распустить совет и сделать его единственным казначеем, так что собственная монета банкира засвидетельствовала его предложение лучше письма.

Вечером Нера поставила котел возле общинной повозки. Бобы разварились с луком, капустой и чесноком, черствый хлеб без плесени превратил отвар в густую пищу, каштановая мука дала сладость, а твердая сырная корка — соль; день был постный, поэтому на весь котел досталась ложка масла вместо сала. Ополченцы спускались со стен десятками, передавали щиты новой смене и ели возле красных колес, пока молчал колокол.

Ночь пришла без звезд. Дождь прошел в верхних холмах, ручей поднялся и заговорил под мельницами громче обычного; вода блестела в желобах, колеса ворочались медленно, а нижний переулок между красильней и стеной оставался почти пуст. От площади туда вели две улицы: широкая для телег упиралась в мельничный двор, узкая поднималась ступенями к караульной галерее. Если водяные ворота открывались, поток шел по широкой улице, а люди могли отступить только ступенями.

Сам проход лежал ниже городского камня. За внутренней дверью настил пересекал ручей; слева старый ворот наматывал цепь решетки, справа малая заслонка отводила воду в мельничный лоток, а в тесной шахте висел каменный противовес. Рина поставила на ящик ключей две печати и провела от наружной дверцы медные нити к чашкам над лежанкой. Она объяснила караулу механизм, мастер Тикко проверил храповик, Паччо назначил людей, водоносы очистили отвод — каждый оставил собственное свидетельство исправности.

Синий флаг над нижней башней поднялся только до половины и упал. Колокол не прозвучал, зато босой мельничный мальчик прибежал к повозке и сообщил, что вода уже идет по внутреннему настилу. Маттео поднял синий и черный флаги, но не дал общего набата: телегу поставили поперек широкого переулка, жителей вывели верхними лестницами, грузчиков послали к вороту, горцев — к ступеням.

У внутренней двери Паччо нашел караульного без сознания. Тикко держался за перила с рассеченной рукой, печати на ящике выглядели целыми, а из темноты за настилом доносились топор и мужские голоса.

— Печати сняли вместе с нитями и вернули на новый шнур, — сказал Тикко. — Внутренний ключ был у своего. Решетку подняли на две ладони, еще немного — и под ней пройдет человек в доспехе.

— Вода ударит по широкой улице, — сказал водонос Пьетро. — Закроем боковой лоток — поднимется выше колена. Откроем полностью — собьет людей у ворота.

— Значит, лоток держим наполовину, пока не вернем решетку, — сказала Рина. — Ворот мокрый, храповик сорван. Тикко, покажи, где клин.

— Под нижним настилом, если его еще не выбили.

— Мои горцы закроют ступени, — сказала Изабелла. — В проход зайду со щитом. Стрелять вдоль воды нельзя: попадете в своих.

— Грузчики обвяжутся одним канатом и пойдут у стены, — сказал артельщик Нери. — Двое на рукояти, двое держат, один меняет. По одному нас унесет.

Маттео видел, как план возник не из его речи, а из границ чужого ремесла. Он связал решения во времени: Изабелла входила первой, грузчики держали ворот, Рина возвращала храповик, Пьетро следил за лотком, Паччо закрывал выход и принимал пленных. Себе Маттео оставил канат, общий сигнал и ту работу с массой, которую больше никто выполнить не мог.

Изабелла приняла первый болт в круглый щит. За выступом стояли четверо диверсантов, еще трое ползли под поднятой решеткой снаружи, а широкоплечий главарь рубил топором деревянный стопор. Вода доходила до колен, несла щепу и солому и толкала каждого к мельничному лотку.

— У стены! — крикнул Нери. — Канат через пояс, не через шею. Давим на ворот вместе!

Грузчики вошли цепочкой, сохраняя по три опоры между камнем, ногами и веревкой. Память прежней жизни вернула Маттео тренировку в затопленном отсеке: инструктор называл воду не врагом, а движущейся массой, которой безразлично человеческое мужество. Здесь это знали и Пьетро, и Нери без всякого инструктора.

Изабелла ударила щитом ближайшего человека, прижала его к кладке и отбила копье. Она не гналась за отступившим: держала узкое место, пока двое горцев забирали пленного, и ругала Маттео только тогда, когда он слишком далеко отпустил общий канат.

— Ближе к стене! Я не стану ловить вас второй рукой!

— У вас в первой меч!

— Поэтому вторая дороже!

Рина легла на настил животом и нащупала сорванную собачку храповика. Тикко передал ей железный клин, Пьетро открыл боковой лоток еще на четверть, а грузчики налегли на рукояти. Барабан повернулся, но мокрое дерево сорвалось обратно и едва не сбило Нери.

— Не тяните решетку вверх, — сказала Рина. — Дайте мне один зуб и держите. Потом отпускаем назад по моему слову.

Главарь бросил топор и схватился за висящую цепь. Он подтянулся над потоком, собираясь выбить последний стопор ногой; под плащом мелькнула медная башня Вэллути, а на поясе висела половина ключа от караульного ящика.

Маттео коснулся цепи голой ладонью. Через металл он почувствовал решетку в пазах, мокрый барабан, натяжение звеньев и каменный противовес в шахте; все части были соединены и потому могли передать не чудо, а вес. Он снял с противовеса восемь либр и на три удара сердца отдал их висящему участку.

Цепь провалилась вниз. Восемь либр не могли раздавить человека, но внезапный рывок сбил главаря с опоры, звенья легли на плечи и прижали его к настилу; противовес дернулся вверх, решетка задрожала, а ладонь Маттео обожгло вдоль золотой чешуи.

— Теперь один зуб! — крикнула Рина.

Грузчики взяли слабину и налегли на рукояти старого портового ворота. Барабан выбрал цепь, решетка поднялась еще на один зуб храповика — почти на ладонь, после чего Рина забила клин, переставила собачку и велела отпускать рукояти медленно; железные прутья пошли вниз. Один из наружных диверсантов сунул копье в паз, но Изабелла выбила древко плоскостью меча, а Тикко выдернул его багром прежде, чем металл закусило.

Пьетро открыл лоток полностью. Вода ушла к мельнице, опала с колен до щиколоток, и нижние зубья решетки вошли в камень. Паччо привел стражу по ступеням, связал пятерых людей, нашел второго караульного с кляпом в угольной нише и поднял главаря только после того, как Рина закрепила цепь двумя клиньями.

— Имя? — спросил Паччо.

— Масо.

— Кто дал ключ?

— Человек, который хочет пережить смену власти. За имя мне обещали еще четыре сольдо.

— У вас расписка?

Масо выплюнул воду и показал спрятанную за подкладкой дощечку. На ней стояли башня Вэллути, уже выплаченная половина и обещание четырех сольдо после открытия ворот; вещь свидетельствовала охотнее своего владельца и торговалась хуже.

— Имя вы назовете бесплатно, — сказал Паччо. — Городская тюрьма предоставляет долгий срок для пересмотра цены.

Захра встретила всех на верхней лестнице и немедленно отобрала право на героические объяснения. Тикко получил промытую повязку, Изабелла — осмотр ушибленного бедра, Маттео — мед на красную ладонь; Рина потребовала три новых звена цепи, Пьетро — починить лоток до следующего дождя, Нери — кружку горячего для грузчиков. Их требования записали рядом, поскольку спасенный механизм принадлежал городу не меньше спасенных людей.

— Восемь либр, три удара сердца, — сказал Маттео Захре. — Пальцы двигаются.

— Пальцы двигаются у меня перед глазами, а не в вашем отчете, — ответила она. — Сегодня переносите только ложку.

Изабелла положила ладонь ему на грудь и сосчитала удары сама. Ее лицо оставалось сердитым, пока сердце не засвидетельствовало, что Маттео жив и способен бояться ее гнева.

— Отдельная ночь подождет, — сказала она. — Сначала вы расскажете мне про каждый удар, воду и цепь без слов «ничего страшного».

— Я уступила вам комнату, а не право замучить его до рассвета, — сказала Бьянка, пришедшая с сухими плащами. — Отчет, сон и только потом всё, чего вы оба захотите. Утром Изабелла принимает смену, Маттео не пользуется чешуей, Рина чинит решетку.

— А вы? — спросила Изабелла.

— Я считаю зерно, стрелы и людей Леоне внутри города. Ревновать удобнее после описи.

На рассвете поле за северной стеной ответило деревом. Осадные плотники ставили козлы, крепили стойки нагелями, собирали большие колеса и пращевые желоба; будущие камнеметы еще не метали камень, но уже отнимали у города сон. Два сооружения росли на расчищенном склоне, третье размечали у временного моста через ручей.

Там работали тролли. Широкие серо-зеленые фигуры носили валяные туники, пояса с клиньями и молотками, передники в известковой пыли; они ставили опоры без лишнего крика и проверяли каждый брус собственным отвесом. Человеческие плотники свидетельствовали об осаде рамами, канатчики — пенькой, землекопы — насыпью, а тролли — тем, что ни одна машина не имеет права развалиться прежде, чем за нее заплатили.

У счетного стола стояла их предводительница. Марта Каменный Локоть возвышалась над казначеем Коррадо на голову и на целую невыплаченную сумму; железные кольца держали ее косы, маленькие клинья блестели между прядями, а ладонь лежала на договоре так, будто пергамент был плохо посаженным камнем.

Ветер донес к стене обрывки ссоры. Казначей ссылался на походные расходы, печать викария и выплату после окончания работ; Марта отвечала, что договор обещал половину аванса до первого камня, первый камень уже лежит, а денег нет.

— Она спорит не с Коррадо, — сказала Изабелла. — Она спорит с его кошельком.

Бьянка сочла, что кошелек пока проигрывает. По тому, как казначей отступал от стола, счет действительно складывался не в его пользу.

Марта ударила кулаком по столу. Доска раскололась по сучку, чернильница подпрыгнула, казначей сел в траву, а тролли разом стукнули молотками по блокам, подтверждая показание предводительницы ремесленным единодушием.

Маттео смотрел не на ее кулак, а на договор. Викарий имел восемь сотен вооруженных людей и начал осаду с перечня требований; Леоне имел башню, печать и предложение купить город его же серебром; коммуна имела колокол, колодцы, зерно, смены и людей, каждый из которых знал свой участок лучше всякого начальства. Теперь у неприятеля обнаружились лучшие мостовые мастера страны и невыплаченный аванс, а это было слабое место, достаточно предметное, чтобы его можно было сосчитать.

— Найдите копии городских прав на мостовую пошлину, — сказал он Тонино. — И человека, который знает нижний путь к ручью.

Изабелла посмотрела на него с улыбкой, которую не следовало показывать казначею по ту сторону стены. Бьянка уже спрашивала, какой запас серебра можно вынести из города без ущерба для рациона, а Рина оценивала тролльские клинья и явно собиралась начать знакомство с профессионального оскорбления.

Колокол общинной повозки позвал стену к еде. Нера разливала густую похлебку, брат Фома выдавал хлеб по зарубкам, Маддалена заставляла людей пить чистую воду прежде вина, и город на несколько минут сложился из совместимых свидетельств: миски говорили о мере, красные колеса — о братствах, синее знамя — о месте сбора, перевязанная цепь — о спасенных воротах. За стеной росли камнеметы, но возле третьего один казначей уже понял, что иногда осада начинается с армии, а кончается неоплаченным счетом.

Глава 30. Невеста за мостовую пошлину

Под мостом всегда знали о городе больше, чем на городской площади. Лодочники видели, какие бочки ночью спускают к воде без таможенного мела; прачки знали, у кого кровь не отстирывается со второго раза; каменные рожи под сводом, высунув языки, хранили все признания одинаково надежно и одинаково непочтительно. В то утро старый лодочник Ферранте привез к ним Маттео Боччо, спрятанного под рогожей, и сразу решил, что тайна дорогая: дешевые люди не велят грести против течения молча.

Река здесь делилась вокруг длинной гравийной косы. Старый мост перекидывал через глубокий рукав одну законченную каменную арку, а над мелким еще стояли деревянные леса: от берега к устою шли козлы с блоками, выше поднимался дощатый настил, под будущим сводом темнело полукруглое кружало. К лагерю викария вела насыпь, и там между шатрами уже росли рамы камнеметов; к Сан-Верено тянулась разбитая дорога, упиравшаяся в запертые северные ворота. Если договор удастся, тролли могли уйти по старому руслу к городу; если нет, Маттео оставались лодка, вода и весьма сомнительная надежда, что Ферранте гребет быстрее арбалетного болта.

Под готовой аркой пространство расширялось, как каменный зал без дверей. В нижней кладке виднелись квадратные гнезда от прежнего кружала, на клиновидных блоках оставались отверстия под подъемные клещи, царапины зубил и знаки мастеров: ладонь, разбитый зуб, маленькая арка, злая птица. Нижние камни, положенные троллями, были крупнее поздних человеческих рядов, а верх парапета сделали таким широким, чтобы тяжелый локоть мог лечь на него без опасения и без извинений. Над лодкой торчали вырезанные рожи: одна показывала язык течению, другая щурилась на сборщиков пошлины, третья выставляла голый каменный зад всякому, кто проплывал против воды и закона.

— Эта с задом — работа Мартиной матери, — сообщил Ферранте, придерживая лодку багром. — Заказчик четыре месяца торговался о цене и еще два — о приличиях.

— Кто победил?

— Вы смотрите на итог.

На стройке уже начинался день. Растворщики гасили известь в низком корыте, двое мастеров поднимали воротом блок с козел, третий направлял его веревкой и ругался на ветер с уважением к сильному противнику. Камень не тащили руками ради доблести: ворот принимал вес, канат — рывок, мастер — ответственность за чужие пальцы. У воды двое человеческих каменщиков, Лапо и Систо, ждали в качестве свидетелей, а девять троллей разложили на парапете мешочки с гладкими счетными камнями.

Марта Каменный Локоть стояла возле кружала. Ее серо-зеленая кожа казалась темнее на фоне белой извести, а тяжелые косы держались на железных кольцах и маленьких клиньях, вынутых будто бы из кладки лишь для украшения. Плотная серая туника из валяной шерсти была скроена с широкими боковыми клиньями, усилена на плечах и под мышками, свободно охватывала высокую грудь, мощные бедра и спину человека, привыкшего работать вместе с воротом, а не вместо него. На широком поясе висели отвес, долото, молоток и мешочек мела; гладкие каменные бусины утяжеляли подол, так что речной ветер не мог получить ни зрелища, ни преимущества.

Поверх рабочей одежды Марта надела праздничный кожаный передник. Чистота его была почти непристойной: ни известкового молока, ни жирного следа от каната, ни царапины от тесла. Только каменщик мог понять, сколько дней такой предмет берегли от его назначения, и тролльские молотки приветствовали не наряд отдельно от женщины, а силу, красоту и сознательно принесенную на переговоры роскошь. Девять ударов прошли по блокам, подхватили друг друга под сводом и заставили высунутые языки задрожать от одобрения.

Лапо засмотрелся на Мартин пояс, потом ниже, потом снова на пояс, словно пытался выдать путешествие взгляда за изучение креплений. Киянка выскользнула у него из руки и упала прямо на сапог; каменщик побелел, но устоял, чем спас если не палец, то остаток достоинства.

— Тебе не страшно? — спросил Систо.

— Страшно, — ответил Лапо. — Но это ничего не меняет.

Марта подошла к ним и протянула ладонь. С Лапо она взяла медяк за любование, с Систо — такой же за трусость, причем второй пытался доказать, что лишь проявил благоразумие свидетеля.

— Благоразумная трусость стоит серебра, — сказала Марта. — Я беру с тебя только медь из уважения к ремеслу.

— А если я тоже посмотрю?

— Тогда это будет уже торговля оптом. Скидок сегодня нет.

Молотки снова отозвались, на этот раз нестройно, как смеется рабочая артель. Лапо сунул больную ногу в холодную воду, Систо проверил, надежно ли держится его кошель, а Маттео выбрался из лодки на широкий выступ опоры. Ферранте назначил себе два денаро: один за перевоз, другой за молчание до полудня; после полудня, по его словам, всякая тайна становилась слухом и должна была оплачивать себя сама.

Марта дождалась, пока Маттео поклонится старейшинам. За ее правым плечом сидел Барт Каменная Слюна, седой тролль с разбитым носом; за левым — мастерица Нерца, знавшая буквы и не признававшая сокращений, поскольку сокращенное обязательство всегда оказывалось короче выплаты. Они были не свитой и не родственниками для торжественного вида, а советом клана: Барт помнил прежние цены, Нерца проверяла слова, молодой Рокко считал сезонное движение телег.

— Город прислал серебро? — спросила Марта.

— Город сперва прислал меня.

— Значит, серебро тяжелее.

— Семнадцать сольдо и восемь денаро задержанного аванса, цена негодного каната и спор о двух молотках. Я знаю счет.

Барт высыпал на парапет белые, черные и красные камешки. Белые означали сольдо, двенадцать черных превращались в белый, а красные заменяли инструмент; эти цифры можно было пересчитать без грамотности, не сдуть ветром и в крайнем случае убедительно предъявить казначею в лоб. Рокко отделил один красный камень за канат, Маттео вернул его в долг, потому что по городской книге канат числился переданным.

— Он был гнилым внутри, — сказала Нерца. — Снаружи новая пенька, в сердцевине старое волокно. Мы его разрезали.

— Тогда он не был поставлен, как бы красиво ни соврала книга, — ответил Маттео. — Оплатим.

Запах мокрого каната поднял из памяти Максима портовый склад и стропы с безупречными свидетельствами. Подрядчик уверял, что они новые, пока разрезанный чехол не показал побелевшие рваные волокна; начальство сердилось на порчу имущества, зато груз не успел испортить людей. Здесь менялись печати, мера и язык ругани, но старая сердцевина в новой оплетке оставалась любимым ремеслом плохого поставщика.

— И еще извинение Вэллути, высеченное на плите размером с его спину, — добавил Барт.

— Леоне заперся в своей башне.

— Спина от этого меньше не стала.

— Я не могу обещать ее к полудню. Зато могу признать долг от имени тех, кто сейчас держит город, и привезти серебро к воротам.

Марта села на парапет, широко расставив сапоги, и назвала цену своего ухода от викария. Клан получал задержанный аванс, достраивал новый мост и без срока собирал по одному денаро с каждой повозки. Она произнесла это просто, как размер камня, уже вытесанного в карьере; за ее спиной мастера перестали работать, но растворщики продолжили мешать известь, потому что договор мог ждать, а раствор — нет.

— С каждой, значит и с порожней? — уточнил Маттео.

— Колеса трут настил и туда, и обратно.

— Пустой возчик объедет вас через брод, утопит мешок, проклянет мост и не заплатит. Возьмите один денаро с груженой телеги. С той же повозки на порожнем обратном пути — ничего.

— И зимой мы будем есть свободный обратный путь?

— Город гарантирует минимум: двадцать сольдо в год. Если сбор дал меньше, казна доплачивает разницу после годового счета.

Марта посмотрела на Рокко, и тот начал двигать камешки. Груженая повозка получила черный камень, порожняя — пустое место, двадцать белых легли отдельной кучей. Тролли считали зерновой сезон, виноград, шерсть и соль, а у крайнего козла растворщик Пемо вслух предположил, что человеческая власть впервые предложила платить за пустое место, не требуя поставить там чиновника.

— За что минимум? — спросила Нерца. — За то, что мы сидим красиво?

— За постоянную исправность моста, — сказал Маттео. — После паводка вы проверяете устои и кладку. Меняете изношенный настил, чините парапеты, очищаете проход воды, следите за воротом и подъемными канатами. И отвечаете за безопасность обоих подъездов.

— Насколько далеко от камня начинается чужая безопасность? — спросил Барт.

— По двести шагов от каждого устоя. Поставим межевые столбы при свидетелях. Если там ограбили купца, клан возвращает имущество по городской описи либо приводит грабителя вместе с товаром.

— А если купец сам спрятал товар и сказал, что его ограбили?

— Тогда опись, следы и свидетели станут общим несчастьем клана и города. Я организую порядок учета, но разбойников ловите вы. В вашем деле я не стану учить камень сжиматься.

Марта одобрительно стукнула ногтем по парапету. Она потребовала право назначать собственного сборщика, открывать книгу городскому весовщику лишь раз в месяц и пересматривать цену после большого паводка либо подорожания железа. Маттео согласился на сборщика, настоял на трех клановых мастерах при пересмотре расходов и добавил, что городские военные, пожарные, лекари, пешие и похоронные повозки проходят свободно.

— Покойник может быть груженым, — заметил Барт.

— Но не извлекает дохода из поездки.

— Родня иногда извлекает.

— Тогда взыскивайте с живой родни, когда она повезет домой пустую телегу, — сказал Рокко и, подумав, передвинул камень из платной кучки в бесплатную.

Постепенно на парапете вырос договор, который нельзя было украсить общей фразой. Один денаро брали только с груженой телеги, обратный порожний проезд стоил ноль, двадцать сольдо оставались годовым минимумом. Взамен клан не просто клал последние камни, а содержал мост постоянно и нес ответственность за разбой на двух обозначенных подъездах. Если город задерживал доплату, тролли могли закрыть проезд городскому грузу, но не воде, лекарям, пешим и похоронным носилкам.

— В прежнем мире подрядчик хотел процент с роста грузов, — сказал Маттео, глядя на камни. — Получать больше за чужую удачу и не отвечать за яму. Такой счет кормит спор лучше дороги. Здесь обе стороны должны знать нижнюю цену и точную обязанность.

— Твой прежний мир тоже не платил подрядчикам? — спросила Марта.

— Платил. Иногда это было его главным недостатком.

— Тогда оставим его под водой. Сколько заработает клан в хороший год?

Рокко назвал число, Барт поправил цену зимнего проезда, а Нерца убрала две повозки, которые купцы наверняка объявят военными. Камешки сочли лучше речей: при слабом движении клан получал двадцать сольдо, при обычном — больше, а город заранее знал стоимость дороги и не мог назвать любой ремонт добровольной услугой. Мастера переглянулись; это еще не было согласием, но стало тем серьезным молчанием, которое предшествует хорошей кладке.

— Серебро до полудня, акт с печатями до вечерни, — сказала Марта. — Канат выбираем сами и режем для проверки.

— А вы сейчас прекращаете работу для Коррадо.

— Камнеметы принадлежат викарию.

— Бревна и железо — да. Клинья, воротные оси и шипы ваши?

— Наши.

— Заберите неоплаченную работу. Чужое сложите аккуратно.

Барт первым понял, во что превращается осадная машина, когда подрядчик возвращает заказчику все его целые части по отдельности. Он засмеялся и хлопнул ладонью по колену, Нерца потребовала внести аккуратную разборку в решение клана, а Рокко выстроил поперек имперской кучки маленький железный клин. Молотки дали три коротких удара — приветствовали не разрушение, а договор, в котором всякая вещь возвращалась законному владельцу в самом бесполезном порядке.

— Я представлю это клану, — сказала Марта и протянула руку. — Пока ты не союзник. Ты человек, красиво разложивший мои деньги.

— До печатей я согласен быть именно им.

Их ладони встретились над камешками. Мартина рука была теплой, широкой и шершавой, с крепкими мозолями у каждого пальца; Маттео ощутил силу без угрозы, которую она не прятала и не выставляла напоказ. С верхнего настила в этот миг осыпалась известковая крошка, один белый комок попал на чистый передник, а следом в стойку кружала вошел арбалетный болт.

Второй болт расколол край парапета. Третий сбил киянку из руки Лапо, и человеческий свидетель вместе с Систо бросился за нижние блоки, где каменные рожи встретили их языками и отсутствием сочувствия. На насыпи показались шестеро стрелков за плетеными щитами; еще трое спускались к воде со стороны лагерного склада, отрезая лодку.

Рабочая площадка, просторная для камня, стала тесной для людей. Между берегом и готовой аркой лежали штабеля блоков на козлах; к недостроенному своду вела одна лестница, а над ней внешний настил опирался на кружало и четыре косых подкоса. Вода оставляла отход только лодочникам, насыпь принадлежала стрелкам, зато под сводом были тролли, клинья и тяжелые доски, расположение которых мастера знали лучше собственных постелей.

— За устой! — крикнула Марта. — Рокко, гаси лампу. Пемо, раствор брось, голову сохрани!

— Я за раствор отвечаю! — возмутился Пемо, но корыто опрокинул и сделал из мокрой извести скользкое белое препятствие.

Барт завалил проход козлами. Нерца прижала к раненому Лапо обломок доски вместо щита, Систо подполз к нему и объявил, что трусость снова оправдала расход в один медяк. Ферранте оттолкнул лодку в глубокую тень, где рожи под сводом обрели первую за много лет возможность наблюдать засаду с хорошего места.

Маттео положил ладонь на вертикальную стойку. Золотая чешуя не сообщила ему, хороший ли перед ним мост и где у нападавших совесть; она дала лишь физическую правду — давление настила, тяжесть лежащей корзины с болтами, дрожь раскоса и слабину мокрой веревки. Он увидел, что внешний край можно уронить, но не знал, какая из деревянных связей относится к настилу, а какая удерживает кружало под еще не сомкнувшейся аркой.

— Внешний край перегружен, — сказал он Марте. — Если убрать левую связь, люди наверху упадут. Покажи, что нельзя трогать.

— Среднюю стойку и оба нижних ригеля, — сразу ответила она. — Они держат кружало. Левый подкос можно выбить, но одной распорки мало.

— Тогда левый подкос, верхняя малая распорка и веревочный раскос. Остальное не трогать.

— Теперь говоришь как человек, которому строитель объяснил задачу.

Двое стрелков уже ступили на настил, третий спускался к лестнице. Марта метнула молоток в край щита и сбила первого на колени; Барт кувалдой выбил клин из левого подкоса, а Нерца перерезала натянутую веревку теслом. Маттео крикнул Пемо дернуть малую распорку канатом, потому что человеку следовало стоять подальше от той части сооружения, которую он собирался перестать считать сооружением.

Настил сначала накренился на ширину ладони. Каменная крошка зашуршала между досок, корзина с болтами поехала к краю, и трое нападавших попытались одновременно вернуться туда, где места хватало лишь одному. Потом подкос вышел из гнезда, внешний ряд поперечин сложился вниз и сбросил стрелков на нижнюю платформу вместе со щитами; доски придавили им ноги, но не похоронили под всей кладкой.

Кружало осталось стоять. Недостроенное кольцо арки не шелохнулось, и Марта на миг посмотрела на Маттео не как на заказчика, а как мастер на человека, который вовремя признал границу своего знания. Девять молотков не ударили: свободные руки были заняты, однако Пемо постучал ковшом о корыто вместо всего клана.

Трое людей вошли в воду. Первый провалился в яму у устоя, второго Ферранте ударил веслом под колено, третий поднял меч на лодочника и получил киянкой от Систо. Тот замер над упавшим воином, словно впервые узнал тайное военное назначение своего инструмента.