Перепутье

Глава 1

Ниррин споткнулась, и вместе с ней остановились механические псы. Громадные, с торчащими стальными клыками и светящимися алыми кристаллами вместо глаз, они одним своим видом отпугивали недоброжелателей, но, увы, не неприятности.

— Тиас, Тоас, сегодня надо быть осторожнее, слышите? — и она погладила серые пластины выпуклых лбов.

Ниррин остановилась посреди площади Науки, вымощенной изумрудной плиткой и окруженной гигантами-университетами. Одни здания были пышно украшены, другие — лишены всех излишеств ради строгого внешнего вида.

Ветер подул, забрался под серое пальто, и Ниррин прижала руки к бокам; черные волосы, собранные в хвост, скользнули по щеке. Тихая, глухая тревога беспокоила ее с самого рассвета, выгнала из дома и привела сюда.

— Не будем медлить. Идем, — сказала псам Ниррин, и пошла вперед.

Университет механики, словно почтенный господин, по утрам любил поговорить — пар вылетал из опутавших его труб с причудливым многоголосым свистом; механизмы прозрачных лифтов и грузовых подъемников грохотали и поскрипывали, оповещая о начале нового рабочего дня.

Ступенька за ступенькой Ниррин поднималась по широкой лестнице, не отводя глаз от здания, чья центральная часть иглой вонзалась в небо, а два крыла поддерживали человекоподобные конструкты из стекла и металла. Механизмы в них крутились, тикали, стучали, и конструкты вращали головами; двигались грудные пластины, имитируя дыхание.

В малиново-бронзовом холле стены и потолок опутали трубы, крутились шестерни и валы, сквозь витражные стрельчатые окна с коваными переплетами падал, раскрашивая пол, свет. По пути встречались наставники — Ниррин здоровалась, пока раздевалась в гардеробе, пока поднималась по вычурной лестнице; улыбалась и кивала, пока шла затемненным коридором с высокими дверьми, отвечала на дежурные вопросы в лифте.

Университет загудел, громко, раскатисто, и, поворчав напоследок, затих. Поправив выбившуюся из прически прядь, Ниррин зашла в библиотеку и приказала псам сидеть у стены. Просторный зал с рядами столов она любила за тишину, уединенность и отсутствие людей по утрам.

— Если я не знаю, где ты, то иду сюда.

Мягкий голос, раздавшийся за спиной, вызвал улыбку, чистую, светлую, такую, какой встречают лишь близких.

— Доброе утро, наставник Раузе, — кивнула она мужчине.

— Доброе. Оставь формальности, я один. Боишься? Ведь сейчас вам скажут результаты.

Диррет Раузе выглядел прекрасно, как всегда: светлые волосы уложены, на лице румянец, а тело, по-юношески стройное, подчеркнуто серым костюмом с желтым жилетом. Но внешняя моложавость была даром природы — Диррету шел тридцать седьмой год.

— Боюсь я или нет, уже ничего не изменить, — качнула головой Ниррин.

Диррет подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. Утренний свет выделил старый шрам на мочке уха — знак изгнанного из клана и лишенного серьги.

— Но я уверен в тебе, всё наверняка хорошо! — улыбнулся он и нервно добавил: — Быстро пролетели годы, не находишь? Еще вчера ты сидела над первым сломавшимся механизмом и бессильно злилась, а теперь еще чуть-чуть, и ты покинешь университет. И вне этих стен изгнанник и девушка из клана не могут встречаться…

Они оба смотрели в окно. В будущем их ждали неизбежные, болезненные перемены. Мужская ладонь скользнула по плечу, и Ниррин отступила в сторону.

— Мне нужно идти.

Диррет застыл с совершенно по-глупому разведенными руками, и Ниррин отвернулась, позвала псов. Латунная ручка двери показалась горячей по сравнению с похолодевшими руками.

В коридоре ее подхватил вихрь:

— Мы опаздываем! — с легкой паникой заметил он и ускорился.

Чудом удержавшись на ногах, побежала, еле-еле успевая за размашистым шагом очень высокого и немного сутулого шатена. Остановился он, только шагнув в лифт и затащив Ниррин внутрь. Следом зашли псы, и им пришлось прижаться к стенке, чтобы хватило места.

— Шейлих, ты решил показаться грандконструктору в таком виде? — вздохнула Ниррин, рассматривая бежевую рубаху с пятнами машинного масла, заправленную в простые черные брюки с подтяжками, и запыленные, потертые ботинки.

Рядом с Ниррин, одетой в прекрасное лиловое платье в клетку из тончайшей шерсти, Шейлих выглядел оборванцем, случайно попавшим в университет. Отбросив с лица отросшие волосы, он сверкнул темными глазами и поправил очки:

— Только на этих вещах нет заплаток!

И он выскочил из остановившегося лифта. Гулкое эхо подхватило перестук каблуков Ниррин, смешав с цокотом когтей Тиас и Тоас.

— Чего такая злая? С Раузе поссорилась? Я увидел его краем глаза, скривился, словно ему под дых врезали!

— Я не буду обсуждать с тобой свои отношения.

И Ниррин толкнула дверь в зал, прославлявший механику каждым сантиметром. Сквозь панорамные окна за ними наблюдали конструкты; наполненное светом помещение опутывала сложная система труб и регуляторов, стучали поршни. Здесь покоились паровые двигатели первых серий, топорные и неуклюжие, здесь сверкали металлическими боками последние разработки. Сюда же поместили для обозрения вместе со схемами и неудачные примеры, вроде механизмов, работавших от горения угля, неказистые и страшно неудобные. Поздоровавшись с товарищами, Шейлих и Ниррин встали с ними в один ряд, ожидая грандконструктора, но прежде него в зал вкатился толстенький неприметный преподаватель и крикнул:

— Тишина! Господин Байяс идет!

Грандконструктор, мощного сложения высокий мужчина, словно являл собой механику во плоти: обезображенное после взрыва лицо закрывала маска с линзами у одного глаза, а использовать поврежденную левую руку ему помогал протез-манипулятор, подсоединенный к паровому приводу на спине. Все говорили, что конструкцию манипулятора Байяс разработал сам, а второго подобного устройства не существовало. Встав напротив выпускников, грандконструктор с минуту молчал.

— Я помню материалы приемной комиссии по каждому из вас, — начал он. — Тогда я подумал, что ваш выпуск станет самым позорным и слабым за всю историю университета, а до конца обучения не дойдет и половина группы! — Ниррин повела плечом. — Но вы все упорно учились, и теперь передо мной стоят конструкторы, может, не такие талантливые, как иные, но несомненно целеустремленные и готовые посвятить жизнь механике! Кем мы будем гордиться, покажет время, а пока мой долг — объявить, как вы справились с первой частью дипломов! Список, пожалуйста, — он повернулся к неприметному преподавателю, и тот, достав из кармана черную сферу, сжал ее, а в воздухе развернулся полупрозрачный экран с текстом. — Начнем.

Троих раскритиковали, сказав, что низший балл натянули с трудом; долго и восторженно хвалили Шейлиха, Ниррин же оказалась где-то посередине.

— Комиссии вы представили расчетную часть работы, а также макеты. Осталось два месяца, за которые вам необходимо собрать дипломные конструкты, после чего вы с ними поедете на двухнедельную практику на научно-исследовательскую базу номер тринадцать!

Ниррин едва удержала нейтральное выражение лица, большая часть выпускников не скрыла тревоги, и только Шейлих остался спокоен. Преподаватель забубнил:

— Транспорт от университета доставит вас на место и через две недели заберет, так что хорошо подготовьтесь к поездке! Помимо этого решено, что все вы после практики на базе должны будете устроиться на стажировку в одно из конструкторских бюро. Подробные условия этого этапа вам передадут личные наставники.

И двое ушли, оставив студентов переваривать новости.

— Это же… что это за эксперименты на нас? — сглотнула вторая девушка на курсе, пухленькая Дила, сцепив руки в замок. — Никогда такого не было!

— Подумаешь, поездка на базу и стажировка… Кто учился, тем не страшно, — пожал плечами Шейлих и направился к выходу.

Ниррин последовала за ним. С Шейлихом они делили одну мастерскую со второго курса, и теперь, войдя в привычное уже помещение с темными стенами и яркими лампами с магическими кристаллами, разошлись к своим столам.

— Ты выглядел довольным, когда объявили о практике на базе.

— Конечно! — Шейлих обошел свой стол, почти полностью погребенный под инструментами и деталями. — Как минимум, наши изобретения будут оценивать люди, непосредственно их использующие.

Ниррин вздохнула:

— Но как я могу жить две недели на базе? У меня есть обязательства перед семьей.

Перестав что-то искать среди горы деталей, Шейлих уселся на свой стол и посмотрел на Ниррин поверх очков; свет, падавший сбоку из окна, подчеркнул морщинки вокруг его глаз, напомнив, что он значительно старше нее.

— Если откажешься от практики, вылетишь из университета без возможности восстановления, без диплома и без права применять полученные знания. В твоем клане в тебя пальцем тыкать не будут, но слухи о потерянных шести годах и деньгах на обучение поползут. Отказ от практики того не стоит, не так ли?

— Ты прав, — с грустью признала она, посмотрев в алые глаза псов. — Шейлих, что мне потребуется для жизни на базе?

— Одежда попроще и обувь без каблуков, — ответил мужчина, почесав переносицу. — Хочешь, попрошу жену подобрать тебе всё нужное в нашем магазинчике?

— Да, хочу. Спасибо.

Ниррин переложила инструменты на своем столе и поняла, что сделать не сможет ничего, оставалось разве что зайти к Диррету и спросить, нет ли у него всей нужной информации. Наставника в его кабинете почти целиком закрывал полупрозрачный экран стационарной инфопанели — черный шар-база ее был встроен в металлический стол. Увидев Ниррин, он убрал экран прикосновением к сфере.

— Стажировка после практики на базе? Впервые слышу… Что ж, значит, вскоре передадут условия. Не переживай, я сразу же тебе их расскажу!

Ниррин устроилась в глубоком кресле. Ее наставник любил тишину, и только в его кабинете не было ни одного механизма, даже часов. Голые стены, тяжелые шторы, небольшой стол с нагревательной плиткой и кружкой на ней — вся обстановка.

— Не знаю, о чем думал грандконструктор, утверждая такой насыщенный план дипломникам, — откинувшись на спинку кресла и соединив у лица кончики пальцев, Диррет нахмурился. — Обычно либо испытания конструктов, либо стажировка.

— Какая разница, что стало причиной? — вздохнула Ниррин. — Мое дело — достойно справиться со всем.

— Люблю твой здравый подход! Еще я хотел сказать кое-что, — он стрельнул взглядом в Ниррин. — Административный сектор запрашивал твою характеристику.

— Наверное, составляют какой-нибудь отчет по университету, — пожала она плечами.

— Такую характеристику обычно запрашивают для работодателей. Так что, думаю, тебя ждет несколько интересных предложений.

— Меня?..

Диррет рассмеялся — настолько забавно выглядела растерянная Ниррин с округлившимися глазами и недоверием во взгляде.

— Ты можешь сообщить, что я отказываюсь от всех предложений? — нахмурилась она.

— Получить официальный отказ от университета и личный от учащегося — вещи разные, так что придется потерпеть эти встречи, — строго заметил Диррет.

Ниррин стукнула пальцами по подлокотнику:

— Ты надеешься, что некто так заинтересует меня, что я брошу клан ради работы?

— Не без этого, — пожал плечами мужчина. — Твой дядя — конструктор, которому принадлежит завод. А ты боишься, что не сможешь совместить работу и семью?

— Диррет!

— После выпуска не будет курсовых и прочего… Ты не сойдешь с ума от светской жизни?

В висках у Ниррин зашумело. Диррет смотрел пристально, сцепил до побеления пальцы; воздух словно готовился разразиться трескучей молнией, что превратит золотисто-коричневый пол в обугленное пятно.

— Диррет Раузе! Если тебе больше нечего сказать, я пойду.

Ниррин почти дошла до двери, когда мужчина нагнал ее и крепко обнял, прижался щекой к виску.

— Я погорячился. Ты же знаешь, я желаю тебе только лучшего.

Ниррин вдохнула сладковатый запах духов, такой уютный и родной, но злость оказалась сильнее:

— Сегодня вместо разговоров у нас выходит нечто несуразное, так что отпусти.

И вновь она ушла, оставив позади потерянного Диррета, друг от друга их отделили и Тиас и Тоас, как бы запрещая новую попытку догнать, обнять, объясниться. Старинные часы в конце коридора показывали половину второго; Ниррин, подождав, вошла в стеклянный лифт. Вдалеке окна черных небоскребов отражали солнце, щетиной на них топорщились открытые ставни; некоторые здания опоясывали информационные экраны, текст на которых сливался в траурные ленты, и далеко на горизонте переходила в небо бледно-салатовая полоска магического барьера.

Ниррин достала из сумки и надела браслет — плоский бело-серебряный обруч с прозрачным камнем, надавила на него, и перед лицом развернулся маленький экран личной инфопанели, где горел значок конверта. Увидев, что письма пришли только от приятельниц, коснулась камня еще раз, убирая экран.

У университета ее ждал паромобиль, возле которого стоял тщедушный водитель с забавным, дребезжащим голосом. Тканевая черная крыша паромобиля поистерлась — под солнечным светом это стало особенно заметно, и круглые, выпуклые фары на капоте смотрели с каким-то укором.

— Добрый день, исса Орхард, поедемте… — он распахнул перед ней дверцу, но первыми в салон запрыгнули псы.

Машина неспешно катилась по пустынным улицам, вдоль которых расположились респектабельные дома с фасадами либо строгими, лишенными украшений, либо яркими, вычурными. Округ Серебряной Руды, где и находились все университеты, наполнял шум, негромкий, вежливый, стучавшийся в голову ненавязчивыми разговорами, легким цокотом каблучков по тротуарам с изумрудной плиткой, и звуки разносились, множились в лабиринте особняков. В миниатюрных садах на ветках медных кустов и невысоких деревьев кивали, хлопали крыльями, щелкали клювами заводные птицы, бегали механические звери.

Браслет на руке задрожал, и Ниррин стукнула по камню дважды.

— Ниррин, дорогая племянница, помещение и все прочее подготовлено, так что жду завтра у себя! — обрадовал ее голос Уго Орхарда. — И не потеряй своего товарища! Ах да, не вздумай вечером не приехать на мою презентацию электрических ламп! Не прощу!

Чтобы не забыть, сразу после разговора с дядей Нирриннабрала номер стационарной инфопанели, установленной в доме Шейлиха, но там никто не ответил — сам мужчина остался в университете, его жена работала в магазине. «Шейлих, жду тебя завтра в девять утра у меня дома, поедем на завод Уго», — проговорила она, оставив сообщение другу.

Когда паромобиль остановился и слуга открыл дверь, Ниррин с заминкой вышла и встала на дорожку из разноцветной плитки, приказав псам оставаться в машине.

— Добрый день, исса Орхард, — улыбнулся ей одноглазый дворецкий, чье уродство скрывала повязка.

Старинный особняк, непропорциональный из-за слишком тяжелой и массивной левой части с двумя высокими башнями, с решетками на окнах, с каменными жуткими скульптурами, с выложенной черной черепицей крышей подавлял. Потемневший от времени кирпич чистили от плесени и грязи, регулярно мыли окна, но уютнее от этого не становилось ни раньше, при деде Ниррин, ни теперь, когда дом стал неприступной крепостью Окайо Орхард, первой женщины в истории кланов, ставшей главой рода. Мощное строение упиралось в землю высоким фундаментом, и две лестницы полукругом вели к массивным дверям в заклепках. Охранники, патрулировавшие территорию, кланялись гостье и продолжали свою работу, ни на секунду не ослабляя бдительность.

— Что это за черное пятно там, у земли? — спросила Ниррин, поднимаясь следом за дворецким.

— Не стоит беспокойства, исса, — сдержанно ответил он. — Дом хотели поджечь, но все обошлось.

— Виновные?.. — она нахмурилась.

— Очередные глупцы, считающие, что людям вести дела с фейри унизительно. Все пойманы и наказаны.

— Вы думаете, я не понимаю, что это — дело рук «Даллахана»? — Ниррин остановилась посередине лестницы.

— Я не скрываю от вас правды, исса, — слуга тоже остановился. — Повстанцы из «Даллахана» нас не атакуют, только глупые фанатики. Ресса Орхард мудра, она уже много лет удерживает нейтральное положение между фейри и людьми, — с достоинством парировал мужчина.

— Ваша вера в мою тетю заслуживает уважения, — и Ниррин продолжила подниматься.

И все же вести были тревожными. Фанатики или «Даллахан» — между ними почти нет разницы, ведь и те, и другие не желали сближения фейри с людьми и мечтали очистить город от них.

— Ресса Орхард ожидает вас в своем кабинете, — сказал дворецкий, когда они зашли в дом; подошли служанки и забрали у Ниррин верхнюю одежду и сумку.

Чтобы попасть в кабинет, пришлось долго подниматься по неудобной винтовой лестнице, освещенной газовыми лампами, в одну из башен. За дверью сразу бросался в глаза пол в крупную черно-белую клетку, и темно-синяя обивка стен с серебряными и золотыми украшениями, и люстра из хрусталя на десятки магических осветительных кристаллов.

Окайо Орхард восседала за громоздким, вычурным столом из настоящего дерева, украшенным наборной мозаикой. Пустовали, ожидая гостей, шикарные кресла-капканы на кованых опорах, между которыми крепко стоял на одной ноге чайный стол из черного мрамора.

— Добрый день, Окайо, — приветствовала она тетю, что набирала письмо на развернутом над столом экране.

— Присаживайся, Герчи скоро прибудет.

Сегодня броней вдовы сорока восьми лет стал выглаженный, без единого залома или складки, иссиня-черный костюм с корсетом. Ее волосы, как всегда, были аккуратно убраны, седые пряди появлялись строго симметрично, как по приказу, и хоть именно Ниррин унаследовала фамильное прямоугольное лицо Орхардов, Окайо, с ее плавными линиями и тусклыми, словно выцветшими красками внешности, выглядела строже и суровее.

Ниррин опустилась в кресло, и оно словно обхватило ее, приклеило к своей шероховатой обивке.

— Вы говорили, глава нашего клана хочет обсудить что-то важное?

Пробный вопрос, чтобы определить настроение тети, прозвучал, и после него застыла холодная пауза.

— Поговорим, когда он прибудет, — отозвалась та, закончив что-то записывать на экране.

— Я видела пятно гари…

— Пустяк, — отрезала женщина.

— Мне тревожно всякий раз, когда узнаю о новом покушении на вас.

Коснувшись встроенной в стол сферы, Окайо убрала экран и посмотрела в глаза племяннице.

— В среднем два или три раза в год меня пытаются убить либо разорить. Нужно не бояться и тревожиться, а предотвращать такие ситуации.

— Но на вас все равно покушаются, — робко возразила Ниррин.

— Предотвращать или делать так, чтобы не было ущерба, либо он вышел минимальным, — добавила женщина, кивнув. — Безгранична фантазия людская, когда они жаждут денег и власти. Боги дали мне достаточно ума, чтобы справиться с этими напастями.

Прямой взгляд в глаза как будто спрашивал: «А дали ли боги и тебе столько ума, моя дорогая племянница?» Моргнув, Окайо продолжила:

— Вот что, я не желаю видеть Герчи в своем доме дольше необходимого, поэтому скажу тебе, чего он хочет. Ты станешь наследницей моей и Уго. Официальной.

Слова оказались подобны грохоту выстрела или раскатам грома.

— Уже? Но мы это даже не обсуждали, — неуверенно и жалобно вырвалось у Ниррин.

— Здесь нечего обсуждать. Уго пылает страстью к механизмам вместо женщин, я уже не могу родить, твой брат болен, и за восемь лет его состояние не изменилось, а больше Орхардов нет.

— Окайо, ни вы, ни Уго не собираетесь в ближайшие годы умирать или отходить от дел!

— Разумеется, — женщина поморщилась. — Но Герчи уладил некоторые мои проблемы, и я ему оказалась должна. Видишь ли, непорядочно это, когда у такой важной семьи, как наша, неизвестно, кто будет наследником! — накрашенные темной помадой губы искривились от негодования. — Еще Герчи видит в качестве твоего супруга Хезекина Лита.

— Но это же наш родственник! — ладони Ниррин вспотели, от волнения она закашлялась, но под взглядом тети замерла, как жертва перед убийцей.

— Орхарды в их семейном древе были так давно, что я чуть не исключила Литов из рода и клана. У нас не осталось общей крови. Но Герчи благосклонен к ним... Поскольку статус наследницы намного серьезнее статуса просто ребенка в семье, я куплю тебе новый паромобиль — твой совершенно не защищен, и я найму в дом к тебе охрану.

Ниррин хотела возразить, но тут дворецкий доложил:

— Ресс Гердор Дорс, глава клана Серебряных, прибыл.

Женщины поднялись. Пухлый, выглядевший старше своих пятидесяти лет Гердор Дорс безуспешно пытался скрыть одышку от подъема по лестнице. Заметив, что жилет задрался, он одернул его с недовольством.

— Я не принц из детских сказок, чтобы гонять меня в башню за принцессой! — ворчал он, располагаясь в одном из кресел. — Я настолько нежеланный гость, что ты решила еще и не кормить меня после таких упражнений?

— Что ты, Герчи, еда скоро будет, — Окайо подала знак дворецкому. — Я думаю, ты тоже не хотел бы вести разговор там, где много лишних ушей.

Ниррин села обратно в кресло, чем привлекла к себе внимание главы клана.

— Долго же твоя племянница смогла прятаться. Брось эту привычку, Ниррин, она никого не красит и не добавляет привлекательности в глазах молодых людей!

— Мужчины любят брать далекие и неприступные крепости штурмом, особенно когда внутри них сундуки с золотом, — Окайо села и улыбнулась, сложив руки поверх стола.

— Бесспорно, твою племянницу и из-под земли достанут, чтобы сделать предложение… О, так ты рассказала ей, чего я хочу? Тем лучше, — Дорс повернулся к Ниррин. — Ты станешь наследницей Окайо и Уго, и на этой неделе вы сходите в храм за благословением Пастыря. Пастырь уже в курсе. Ты должна выйти замуж, когда закончишь университет. Запомни! Никакого брака с кланами Железных или Золотых, никакого брака с теми, кто не состоит в клане, — Гердор прищурился, словно вкладывая эту мысль ей в голову. — И никаких фейри! Лучше всего — бракосочетание с Хезекином Литом. Это мой тебе совет, Ниррин.

«Такой совет, что почти приказ», — с тоской подумалось Ниррин.

— И зачем было торопить меня объявлять наследника, если теперь у уважаемого главы клана столько страхов, как бы наше богатство не ушло в чужие руки? — сладким голосом уточнила Окайо.

Гердор Дорс нахмурился и вдохнул, чтобы рыкнуть что-то в ответ, но вошли слуги с подносами. Обедом Окайо назвала чай с легкими закусками, которыми быстро заполнили столы, и это все-таки разрядило обстановку.

Ниррин грела руки о чашку, не поднимала глаз от напитка. Хотелось к Диррету, обнять его и сидеть на кровати, наблюдая, как медленно сумерки поглощают синеву неба и превращают в усеянную звездами тьму. Уловив неестественную тишину, Ниррин подняла взгляд: и Гердор, и Окайо смотрели на нее.

— Простите, я задумалась.

— Надеюсь, что о будущем, — фыркнул глава клана. — Свадьба, Ниррин, ты должна выйти замуж как можно быстрее! И никаких гуляний после помолвки! Не думай, что все вокруг слепы и не знают, к кому ты ездишь в гости в Железную Руду.

— Я и не скрываю, — Ниррин вскинула голову, — что езжу к друзьям, Шейлиху и Ароне. И совершенно точно между мной и Шейлихом нет никаких отношений!

— Чего нельзя сказать о тебе и изгнаннике Раузе, — ударил точно в цель глава клана.

Ниррин бросила испуганный взгляд на тетю.

— Раузе никогда не станет ее мужем, Герчи, — успокаивающе заметила Окайо. — Даю слово главы рода.

— В таком случае я сказал всё, что хотел, — Дорс брезгливо отряхнул крошки с живота и поднялся.

— Всего доброго, — улыбнулась Окайо, поднимаясь из-за стола.

«Убирайся поскорее», — читалось в ее улыбке.

— До свидания, ресс Дорс, — попрощалась Ниррин, с трудом выбравшись из хватки кресла.

Когда дверь закрылась, Ниррин посмотрела на тетю, и ее взгляд на каплю, совсем чуть-чуть показался сочувствующим.

— У Герчи везде есть глаза и уши, — со вздохом заметила Окайо. — Он обнаружил твою связь с Раузе полгода назад и был очень недоволен. Тогда я сказала, что всё держу под контролем, но теперь, Ниррин, прекращай эти встречи.

— Хорошо…

В голове шумело, в висках стучало, и руки, казалось, не смогли бы сейчас удержать и листка бумаги — такая навалилась слабость.

— Все не так плохо, как кажется, — с сочувствием говорила Окайо. — Мы подберем тебе в мужья наиболее симпатичного молодого человека и обо всем договоримся с его семьей: от размера твоего содержания до распорядка дня в вашей паре. Наше положение позволяет диктовать условия. И, конечно, тебе не обязательно выходить за Лита. Герчи может советовать, настаивать на своем, но прямо приказать не может.

— Меня тревожит иное, — осторожно начала Ниррин, чтобы сменить тему. — Кроме вас с Уго, меня и Идейна нет больше Орхардов, как вы и говорили. А я выйду замуж и уйду в другую семью…

— Почему ты так решила? — перебила Окайо. — Твой мужчина возьмет нашу фамилию! Если нас устроит кто-то из Золотых или Железных, мы найдем способ договориться с Герчи.

От тяжелого, прямого взгляда Окайо у Ниррин перехватило дыхание, а в животе поселился неприятный холодок. Женщина смотрела, словно сообщая нечто важное, о чем необходимо подумать уже сейчас.

«Если я останусь в семье… Значит, мне и быть главой рода после Окайо? По крови я — первый претендент… — эта мысль, слишком дерзкая, чтобы быть обличенной в слова, окатила огнем. — Если только я не откажусь, как Уго…»

— Послезавтра утром едем в храм. Позже в твою честь также будет организован банкет. Подготовься к нему, Ниррин.

Ниррин переступила с ноги на ногу, и вместо белой клетки оказалась на черной. Над столом Окайо развернулся экран.

На выходе из кабинета Ниррин посмотрела под ноги: снова черная клетка. Спускалась при неярком свете медленно, касаясь рукой кирпичной кладки стен, которую не сочли нужным скрывать ни краской, ни тканью. Холод будто бил током подушечки пальцев, ненадолго возвращая от мыслей к реальности. А мысли, словно подхваченные штормовым ветром, летели куда-то вдаль, обрывались, крутились, неясные, смутные, полные тревоги и беспокойства. Свет дрожал, и тени то удлиняли ступеньки, превращая в надежный мост, то прятали во тьму, и тогда у ног открывался пугающий провал.

Глава 2

В зале с трудом дышалось из-за терпких духов, которыми воспользовалась каждая женщина, и трепет роскошных вееров смешивал цветочные и фруктовые запахи, не принося облегчения. Ниррин сдвинулась ближе к окну, хоть из того тянуло холодом. Газовые рожки включены через один, и полумрак в помещении пронзали искры горячего любопытства — взгляды жгли людей в фартуках и тяжелых, длинных перчатках, чьи искаженные тени дергались по стенам и жаждущим сенсации лицам.

Свободное место перед рядами стульев заполнялось тонкими подставками-стержнями с колбами, разноцветными, вытянутыми, овальными, загнутыми дугой, и самый зоркий глаз мог различить в них тонкие нити. По стержням от колб спускались провода и ползли по полу к ящику с рычажками, над которым склонились несколько человек, погоняемых упитанным мужчиной в годах. Ниррин скривилась: дядя не потрудился даже для столь важного вечера заказать новый костюм, а надел старый клетчатый, который знал весь город. Уго Орхард, отдав последние указания рабочим, пригладил волосы на висках и, отыскав взглядом племянницу, кивнул на место в первом ряду. Ниррин отвернулась к окну, и Уго, неуклюже взмахнув рукой, обратился к публике.

— Спасибо всем, кто отозвался на мое приглашение! Сегодня вы увидите магию! Только не ту, которой балуются фейри, а истинную магию. Магию науки! — с каждым словом Уго распалялся всё больше, и последние слова договорил непривычно высоким тоном.

— Какую глупость он теперь придумал? — прошептал мужчина, возле которого Ниррин стояла, своей скучающей спутнице с бриллиантовым колье.

— Сейчас мы увидим, — ответила дама, — либо магию, либо его очередной провал.

Комнату обошли слуги, погасившие рожки. Шепот, сначала тихий, всё нарастал и обратился испуганным вскриком, когда посреди темноты у стены загорелась… лампа, определенно лампа! Но необычайно яркая, с иным, холодным светом, и загорелась сама, никто возле нее не стоял! Разве что раздался едва слышный щелчок рычажка.

— О!.. — выдохнул кто-то.

И в то же время стали загораться и гаснуть одна за другой лампы, загораться по две сразу, по три, по шесть, и щелчки рычажков ускорились, умножились, слились в непрерывный треск. Лица гостей приобрели забавный вид: кто-то скалился синими зубами, иные позеленели от состоявшегося успеха изобретателя, хихикавшие девицы покраснели еще сильнее, и все, буквально все подурнели — столь резок, столь силен оказался новый вид света, хуже дневного!

Овации взорвали зал, каждый хотел подойти ближе, посмотреть на новые лампы, пощупать их, чуть не лизнуть от любопытства.

— О, мне очень помогла моя племянница, — Уго щурился от удовольствия, жестом пригласил Ниррин выйти к нему. — Первым делом я устанавливал все мои изобретения в ее доме!

Она растянула губы в сладкой улыбке, подошла к изобретателю.

— Как я могла отказать любимому дядюшке? — и обняла его.

— Электричество откроет для нас новую эру! Новую эпоху! Наконец-то мы избавимся от тьмы в наших домах! — распалялся все больше Уго, пока слуги разносили подносы с напитками восторженной толпе.

— Дядя, мне пора идти, — шепнула Ниррин, поймав паузу между восторгами публики.

— Да-да! — отмахнулся он от нее.

Ни он, ни другие не заметили, как Ниррин вышла в коридор.

— Ваша одежда, исса… И собачки… — слуга помог надеть кожаную куртку.

— Тиас, Тоас, ко мне! — и псы, сидевшие у стены, подошли к ней.

У выхода располагалось зеркало в кованой раме. Куртка закрыла аквамариновую блузку с бантом, и гладкий пучок на голове смотрелся теперь неуместно. Тени подчеркнули и без того четко очерченные скулы, на фоне серых стен бледный цвет лица стал землистым. Ниррин спешно отвернулась от зеркала.

Она вышла на улицу и остановилась на минуту, чтобы привыкнуть к зеленоватому мерцанию мха, покрывавшего стены домов. Под цокот когтей миновала ряд длинных зданий без света в окнах, повернула за угол — здесь шесть дорог сходились в перекресток; мертвенный свет мха смешивался с лунным серебром, и дорога из камня превратилась в черное зеркало.

Хоть условленное время пришло, паромобиль ее не ждал. Ниррин оперлась о столб с объявлениями — жестяные таблички с чеканкой звякнули. Ночь стояла на удивление ясная, если приглядеться, то на небе виднелись бледные точки-звезды.

Ниррин обошла здание, за которым холм отвесно уходил вниз, и из этой бездны, подсвеченной в самом низу едко-зеленым, ввысь поднимались дома. Острые, как иглы, с многочисленными опорами, похожими на жуткие тонкие лапы, обступили они округ Серебряной Руды. Где на верхних этажах в квартирах не закрыли ставни, светили тусклые лампы, и желтый свет не сочетался с холодно-белыми информационными экранами. На дне кипела ночная жизнь, ветер доносил обрывки звуков: грохот механизмов, какую-то пародию на музыку, смешавшиеся в единый крик голоса.

Не считая отзвуков из бездны, тишина вокруг давила, неестественная, тревожная, такая, что рука потянулась к сумке за револьвером. Порыв ветра, взлетевший на холм, ударил по ногам и лицу, и улицы наполнили шорохи, непонятные и страшные; где-то рядом раздались быстрые, легкие шаги, кто-то бежал, спасался, а его преследовали — тяжелая вибрация шла по мостовой.

— Тиас, Тоас, защищать!

Глаза псов разгорелись ярче, сдвинулись поршни — они оскалились, обнажая острейшие зубы, припали на передние лапы. Обрыв за спиной — и спасение, и беда: сзади никто не подойдет, но и не убежать… Ниррин кралась вдоль стены. Пробежали мимо? Или за поворотом ее ждут труп и убийца? В мелькнувшую впереди тень выстрелила без раздумий, но пуля вгрызлась в стену, выдав фонтанчик каменной крошки.

— Фас, Тоас!

Механический монстр сорвался с места, высекая когтями искры и оставляя за собой две алые дорожки света. Взведя курок и прижавшись к стене дома, Ниррин медленно шла вперед — и побежала, услышав вопль. В темноте переулка шевелился клубок, и различимы были только алые глаза. Когда Ниррин подошла ближе, вспыхнул свет — ее ослепили светящиеся шарики, появившиеся в воздухе.

— Уберите пса.

От стены отделилась тень — очертания черного плаща едва проступали на темном фоне. Ниррин отозвала Тоас, и пес, разжав зубы, выдернул их из плоти, — новый крик, струя крови... Но кого она послушалась? Ниррин вскинула руку с револьвером.

— Назовитесь, — голос чудом не дрогнул. — Любой может надеть черный плащ.

Он скинул капюшон, и Ниррин опустила оружие, узнав фейри:

— Приношу свои извинения, господин инквизитор.

Золотисто-янтарные, удлиненные к вискам глаза смотрели с насмешкой, она же тронула слишком пухлые для мужчины губы:

— Вы напуганы, извинения излишни.

Худощавый, среднего роста фейри, красивый, как все они, заправил за ухо выбившуюся прядь каштановых волос, при этом Ниррин заметила какие-то угловатые черные узоры на тыльной стороне правой ладони. Округлые черты лица и плавные движения обманывали — хоть фейри смотрелся ровесником Ниррин, он был намного старше нее и уже очень давно служил Ордену Туата и имел высший ранг. Он обернулся, взмахнул рукой, и каким-то чудом Ниррин не вздрогнула, когда из темноты проступили еще несколько силуэтов в черных плащах.

— Оставляю это на вас, — сказал своим подчиненным инквизитор и вновь повернулся к ней. — Идемте.

Что-то в его позе, в выражении глаз напугало. Ниррин наклонила голову, шепотом приказывая псам встать между ней и фейри. Инквизитор прищурился:

— Ваши псы очень интересны, но противостоять магии не смогут. Хотите в тюрьму за сопротивление Ордену? Или все же поговорите со мной?

Ниррин подчинилась и вместе с фейри дошла до обрыва, где она была совсем недавно. Они остановились — ее и фейри разделили псы.

— Итак, вы… — его взгляд подавлял.

— Ниррин Дэлла Орхард из клана Серебряных, — и она повернулась, показав серебристую каплю-серьгу в левом ухе, одинаковую для всех в клане.

— Серьгу я сразу увидел, поэтому и предложил поговорить здесь, а не в тюрьме. Я же, ресса, инквизитор первого ранга Ордена Туата Кедеэрн ше’Ати из Дома ше’Ати, — кивнул фейри, — как вам известно.

— Исса, а не ресса. Я не замужем и мне еще нет двадцати пяти лет. Так что случилось? Что делает Орден Туата здесь, в Серебряной Руде?

Ниррин встретилась взглядом с фейри, но все испортил пролетевший между ними огонек, такой яркий, что пришлось зажмуриться. Как же глупо прозвучал ее вопрос! Облизав пересохшие губы, Ниррин хрипло спросила:

— Вы думаете, я бегаю вместе с повстанцами с револьвером наперевес?

— С револьвером вы бегаете.

Фейри не спешил ни обвинять ее в помощи повстанческой организации, ни что-либо сообщать, пристальный взгляд с ноткой превосходства злил. «Он что, хочет простоять здесь до рассвета?» — вздохнула она.

— Инквизитор ше'Ати, в городе безоружны только глупцы и мертвые.

Из-под ресниц Ниррин увидела тень улыбки на лице мужчины, что разозлило еще больше.

— Можно не только бегать по улицам с оружием, но и финансировать тех, кто этим занимается, — Кедеэрн ше'Ати говорил мягко, вкрадчиво, но с каждым словом становилось страшнее. — Вы оказались недалеко от того места, где собирались люди, что вкладывали состояния в «Даллахан». И вы стреляли. В кого? В инквизиторов? Или в своего товарища, который мог выдать вас?

Снова пересечение взглядов, но теперь Ниррин не отвернулась, не зажмурилась, когда огонек пролетел мимо.

— Ваша семья, исса, ранее не была замечена в помощи повстанцам, так что мне будет достаточно, если вы скажете, где провели последние несколько часов, откуда идете и куда. Естественно, ваши слова будут проверены Орденом. А чтобы вы не могли отказаться от них, поступим так.

Фейри взмахнул рукой, и перед Ниррин появился полупрозрачный золотистый прямоугольник, напоминавший экран инфопанели.

Ниррин сглотнула: повстанцев и просто помогавших «Даллахану» приговаривали к мучительной смерти. Малейшее подозрение со стороны Ордена могло привести к печальным последствиям. Но чего ей бояться? Она ведь была с дядей…

— Исса Ниррин Дэлла Орхард, скажите, что вы добровольно согласились на запись показаний, назовите дату и расскажите, где вы провели последние несколько часов. С подробностями.

На золотом прямоугольнике появились слова инквизитора — строка за строкой, и Ниррин выдохнула: значит, эта штука на нее не нападет.

— Я, Ниррин Дэлла Орхард из клана Серебряных, согласилась по собственной воле на запись событий ночи с десятого на одиннадцатое число четвертого месяца 2686 года от сотворения Мира-В-Вышине…

И она медленно рассказала, как приехала на презентацию к дяде, как наблюдала там за лампами и людьми, как ушла. Наконец, рассказала и о случившемся на улице — задержке паромобиля, странном шуме, своих страхах и выстрелах.

Ее слова строка за строкой появлялись в прямоугольнике, и было странно наблюдать за этим. Ниррин положила руку на голову Тиас, погладила металл — это помогало успокоиться. Она замолчала. Прямоугольник вспыхнул и исчез, рассыпавшись золотыми искрами.

— Спасибо, что согласились, — взгляд фейри опустился на Тиас и Тоас. — Исса, кто создал ваших псов?

— Неизвестно, инквизитор ше'Ати. И скажите. Меня все-таки должен был забрать водитель на паромобиле. Вы не видели его?

— Мы уже допросили его немногим раньше. Идите, исса, — и в воздухе развернулась пленка портала, похожая на марево после жаркого дня. — Идите. Вас ждут.

Ниррин со страхом шагнула в марево — миг полета, отчаянно стукнувшее сердце, и вот она стоит перед паромобилем, возле которого крутится, не находя себе места от тревоги, ее водитель.

— Исса! Как хорошо, что с вами все в порядке! Вы видели фейри?

— Да, меня тоже допросили. Мы можем уезжать.

Псы запрыгнули в салон, Ниррин села следом. Водитель занял свое место, и, пока вода в двигателе разогревалась, она, подперев щеку рукой, смотрела на черный провал двери в серой стене, покрытой пятнами мха.

— Когда меня пришли задержать, исса Орхард, я сказал, что уйду только вместе с вашим паромобилем и что Ордену его порча обойдется очень дорого! — водитель зажигалкой осветил панель, проверил по приборам давление, температуру, уровень воды в двигателе. — Совсем уже эти повстанцы одурели! Так пойдет, они и в Золотую Руду проберутся, раз к нам опять заявились! Подумать только, какая наглость!

Водитель бухтел, очертания домов за окном плавно сменялись, Ниррин всё сильнее клонило в сон. Тело действовало само собой, и очнулась она, только переступив порог своего дома.

— Мне ничего не нужно, — сказала дворецкому, отдав служанкам вещи. — Тиас, Тоас, к мастерской!

Псы спустились по лестнице, оборудованной новыми дядюшкиными лампами. Остальной дом освещался по-старому, с помощью газовых светильников, благодаря чему особенно выразительно выглядела лепнина на светлых стенах и громоздкие вазоны с растениями из медной проволоки.

Поднявшись к спальне брата, заглянула в приоткрытую дверь. Идейн спал, укрытый до подбородка одеялом, обычно строгое лицо его разгладилось, став до жути похожим на ее, только нос с горбинкой и длиннее, а волосы, такие же темные, коротко пострижены и чуть вьются на концах. Он спал, и сон его не тревожили кошмары, не нарушали тяжелые мысли, не прерывали сомнения.

«Всё в порядке, всё в порядке», — вздохнула она, отходя от двери.

— Исса Орхард, у вас вопросы по самочувствию брата?

Из соседней комнаты вышел фейри: темные рубашка и брюки словно только выглажены, на плечах — такой же чистенький пиджак в мелкую клетку. Что он спал, выдавали вьющиеся черные волосы, с одной стороны сильнее примятые, и легкая сонливость в светло-зеленых глазах.

— Нет, Асхэ. Но мне нужна твоя помощь.

Вместе они спустились в подвал — сонливость с фейри ушла, и он, стройный и гибкий, вновь двигался быстро и изящно. Замок на тяжелой металлической двери открывался только от крови Ниррин и Асхэ, и фейри, немного опередив ее, дотронулся до пластинки, которая уколола палец, открыл дверь.

Пожалуй, только в мастерской Ниррин нравился яркий свет ламп Уго, позволявший разглядеть любую мелочь. Закатав рукава блузы и подхватив со стола фартук, Ниррин завязала его, разложила инструменты, после чего позвала Тиас и Тоас. Работали слаженно: она разбирала механизмы, фейри очищал подаваемые детали от грязи и крови, насухо вытирал, Ниррин собирала обратно, смазывала.

Фейри убирался в мастерской, пока Ниррин боролась с завязками на фартуке. Ленты выскальзывали из пальцев, и ей едва удалось распутать затянувшийся узел.

— Тиас, Тоас, на место и спать! — приказала, бросив фартук на стол.

Открыв дверь, она дождалась, пока псы сядут слева и справа от нее и глаза их потухнут. Погасив свет в мастерской, вышла в коридор и вздохнула.

— Исса желает, чтобы я отнес ее в спальню? — спросил Асхэ, закрыв мастерскую.

— Ты компаньон Идейна, а не мой! Я не нуждаюсь в подобной помощи! — и Ниррин замолчала, сцепив пальцы. — Извини.

Она все стояла и смотрела на лестницу, не решаясь взойти и на первую ступеньку.

— День был сложным, и вряд ли вы с помощью обычного сна восстановитесь к утру.

Асхэ бесшумно оказался за ее спиной, и горячие руки легли на виски и надавили на них.

— Пора спать, исса.

Магия Асхэ обволакивала мягким коконом, лишая воли к сопротивлению, погружала в безмятежный сон. Ниррин словно парила в небесах, нежилась в лучах солнца, беззаботная и умиротворенная.

Моргнув несколько раз, увидела потолок спальни, украшенный стеклянной мозаикой. Громоздкие напольные часы тикали, от окна тянуло прохладцей. Когда она села, откинув покрывало, завязки банта упали на живот — кто-то его распустил, крючки на брюках оказались расстегнуты, а прическа разобрана.

После утренних сборов она выслушала дворецкого. Пирт уже в третий раз обращал ее внимание на то, что двери в особняке нуждались в ремонте, что следовало заменить выцветшую обивку стен в гостевых спальнях.

— Найдите рабочих, Пирт, пусть они составят смету. Думаю, за год точно удастся всё сделать, если, конечно, ткани у фейри не подорожали многократно.

— Слушаюсь, исса, — поклонился ей довольный дворецкий и ушел, однако почти сразу вернулся.

— Что-то еще? — нахмурилась Ниррин.

— К вам прибыл Реннир. Шейлих Реннир, — доложил он.

— Так рано? Проводите его в гостиную, я сейчас спущусь.

Гостиная предшествовала столовой, отделенная от нее ажурными двустворчатыми дверьми, и ее главным украшением служила драгоценная имитация камина, в которой когда-то зажигали магический огонь. Возле камина находились две софы со стеклянным столиком между ними и пара кресел с вычурными подлокотниками и ножками, но Шейлих стоял посреди комнаты и хмурился.

Его старая куртка со штопками, мешковатые штаны грязно-зеленого цвета в интерьере особняка выглядели неуместно. Пыльный и потертый рюкзак жался к хозяину, стесняясь собственного вида. Ниррин в брюках со стрелками и мягчайшем бежевом свитере выглядела рядом с другом так, как будто на ней — самое роскошное вечернее платье. Увидев ее, Шейлих выпалил:

— Привет, слушай, поехали уже отсюда, я чувствую себя не в своей тарелке!

— Хорошо, идем…

Когда они съехали с холма и погрузились в бездну Железной Руды, Шейлих выдохнул от облегчения.

— Почему я сам не мог добраться до завода? — недовольно спросил он.

— Тебе все равно пришлось бы ехать мимо меня. На паромобиле удобнее, разве нет?

— Удобнее, — буркнул он, — но лучше мне было не заходить в твой дом.

— Перестань думать об этом. Вспомни, куда мы едем — ты ведь мечтал увидеть «Иниафа» изнутри!

— Конечно! Кто из конструкторов не хотел бы побывать на заводе, где производят лучшие манипуляторы? — Шейлих еще ворчал, но мысль о скорой встрече с мечтой разгладила складку между бровей.

Завод находился на самом краю восточной части города. «Иниафа» от взглядов любопытных скрывал бетонный забор с колючей проволокой, над которым ярко сияло бледно-зеленое зарево магического барьера, заменявшего тут половину неба.

Ворота скрипнули, металлические листы задрожали и разошлись.

— Здравствуйте, здравствуйте! — Уго приветственно развел руки в стороны, и клетчатый пиджак натянулся на его животе. — Идемте! Я знаю, как вам не терпится! О, Ниррин, ты даже без своих псов!

Ветер поднял с широкой мостовой пыль, и Ниррин закрылась от нее рукой. Они как будто перешагнули невидимую черту: за воротами кипела, бурлила, стучала, свистела совсем иная жизнь — жизнь завода. Гудела вентиляция длинных цехов, в окнах громоздились станки с силуэтами неведомых чудовищ, которых укрощали рабочие и получали в награду нужные детали. На тележках везли ящики с инструментом и приспособлениями; рабочие в серых робах катили пустые бочки из-под смазки, окликая друг друга свистом, катили тачки с заготовками и готовыми деталями; погрузчики, выплевывая струи пара, везли собранные части механизмов.

Уго шел повелителем среди грохота и лязга, чуть не пританцовывал — он обожал свой завод, он наслаждался его работой и боготворил собираемые здесь манипуляторы, разработке которых посвятил жизнь.

— Дойдем до сборочных участков, — он показал на цепь зданий вдалеке, — станет потише! Если, конечно, на полосе не рванет что-нибудь!

Ниррин знала, что за сборкой находилась испытательная полоса, где проверяли работу готовых манипуляторов, а еще дальше, за этой полосой, находился второй выход с завода — на кольцевую городскую магистраль, по которой партии готовых конструктов уезжали к заказчикам.

— Сюда, сюда! — Уго свернул налево и привел их к небольшому зданию-коробке с тройкой, нарисованной краской во всю дверь.

Грохнул, лязгнул замок, и их ослепили электрические лампы.

— Вот, здесь всё ваше и лежит. Разбирайтесь, собирайте. Будут вопросы, звони, Ниррин, — и Уго оставил их.

Яркий белый свет отражался от железных столов, на которых стояли ящики с инструментами, а позади них, ожидая Ниррин и Шейлиха, в специальных металлических стойках поблескивали отполированными деталями человекоподобные конструкты — манипуляторы пятого ранга, объекты их дипломных работ.

Манипулятор Ниррин был собран почти целиком и стоял на своих толстых ногах с устойчивыми подошвами. Створки на его груди приоткрылись, обнажая кресло пилота с рычагами управления, а на шарообразной голове поблескивали бордовые стекла окуляров. Прикреплен был и двигатель за спиной, не хватало только рук.

От манипулятора Шейлиха стояли лишь целиком собранные ноги, двигатель лежал рядом, а остальное — лишь набор деталей вокруг.

— Знаешь, — Ниррин подошла к своему конструкту и, запрокинув голову, провела рукой по его ноге, — я начала сомневаться, что мы успеем…

— Эй, спокойно. Глаза боятся — руки делают. Нам же не самим собирать! Давай сегодня посмотрим, не прикрутили ли нам пока чего-нибудь лишнего и разберем детали.

Шейлих засучил рукава и двинулся к первому ящику.

К концу дня Ниррин чуть не забыла, как ее зовут, зато нашла все детали от своего манипулятора и более-менее рассортировала их по группам.

— Пожалуй, хватит на сегодня, — и Шейлих зевнул.

И когда они закончили прибираться, к ним пришел Уго.

— Поехали, Ниррин, я отвезу тебя домой. А твой товарищ…

— Я сам доберусь, — замахал руками Шейлих, поправляя рюкзак на спине.

В паромобиле Уго зевал, не утруждая себя тем, чтобы прикрыть рот рукой.

— Почему службы в храме проходят так рано, — мучительно вздохнул он. — Эх, не высплюсь.

— Уго, вы знаете? — осторожно спросила Ниррин.

— Конечно, знаю! — отрезал он. — Тебя можно было объявлять наследницей сразу после катастрофы с твоим отцом и братом! Кому все наследовать за мной с Окайо, кроме тебя? И дураку ясно, что некому больше! Ох уж эти игрища кланов!

Ее дядю передернуло от негодования, но Ниррин все же задала вопрос:

— Вы не думаете, что у вас будет ребенок?

— Мой ребенок — «Иниаф», — отрезал Уго.

И только вернувшись домой, Ниррин ощутила, как устала.

— Где Идейн, где Асхэ?

— Они в библиотеке, исса, — ответил встретивший ее дворецкий.

Ниррин кивнула, распустила волосы — как же жутко ныла голова от тяжести хвоста, — поднялась к себе, переоделась в домашнее платье и пошла к брату.

Маленькую библиотеку со столом и встроенной в него инфопанелью обставлял ее дедушка. Здесь так и находились древнее кресло с подлокотниками из резного дерева, обитое фиолетовым бархатом, затертым на спинке, светильники с кристаллами, обрамленные коваными элементами в виде жутких рож, и до сих пор пахло фейрскими благовониями — подумать только, их и десятилетия не выветрили! Всякий раз переступая порог комнатки, Ниррин словно оказывалась в прошлом, где, водя рукой по картинкам на экране, что-то басом объяснял сидевший в кресле дедушка, а Идейн сыпал вопросами, пока она, маленькая девочка, молча слушала.

Ныне горело три светильника из шести, и в этом полумраке бледный, сосредоточенный мужчина читал, иногда сжимая руки так, что хрустели суставы. Стоявший за спиной Идейна Асхэ поклонился. Ниррин махнула рукой:

— Можешь передохнуть, — фейри вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь. — Идейн, я вернулась.

Двоих разделял экран с текстом.

— Меня объявили наследницей.

Сменилась страница на экране, а взгляд ее брата не оторвался от строчек.

— Знаешь, похоже, нашлись безумцы, что хотят предложить мне работу конструктора…

Ниррин запнулась. Встав за плечом брата и выбрав фразу из текста, она спросила:

— Ты читаешь о финансовых потоках?

Идейн качнулся, моргнул, словно освобождаясь от плена букв, посмотрел на сестру, обратив к ней бледное лицо с голубыми отсветами, растянул губы в улыбке:

— Дэлла, представь, какая удача! Асхэ достал новейший учебник по финансам! Сколько тут интересного!.. Главное, написано доступным языком, а не как любят эти проклятые ученые… Словно стремятся написать так, чтобы ни единая душа не поняла их мыслей! А это… Это сокровище!

— Тебе надо отвлечься. Уже поздний вечер.

Идейн нахмурился.

— Дэлла, я должен разобраться во всем, прежде чем займусь другими делами! — он мотнул головой, скосив взгляд на открытую страницу, где наливались чернотой формулы.

Миг, и Идейн снова в их плену.

Ниррин вышла в коридор.

— Вы сегодня печальны, — нейтрально заметил фейри, словно обсуждал погоду.

— Приведи Идейна в столовую, — отрезала она.

И, уже спускаясь по лестнице, уловила приглушенные стенами звуки скандала. Поднимавшаяся ей навстречу Лотинда, миловидная фейри с двумя каштановыми косичками и россыпью веснушек на светлой коже, не повела и бровью, уточнив:

— Приборы поставить на троих, исса Орхард?

Она кивнула, и служанка скрылась в коридоре. Наверху зашуршали колеса по полу, заработал механизм лифта, и, когда Ниррин вошла в столовую, там находился в кресле-каталке угрюмый Идейн, за плечом которого стоял Асхэ. Слуги сервировали длинный узкий стол, подвязали шторы на панорамных окнах и зажгли лампы наполовину, чтобы не бросалась в глаза стены с выцветшими узорами.

Остановив кресло Идейна у стола, Асхэ отодвинул стул для Ниррин. Когда сел фейри, она взяла в руки нож и вилку.

— Идейн, поешь, иначе у тебя не будет сил читать книги. Смотри, нам приготовили твою любимую жареную картошку с мясом, — вкрадчиво сказала брату, что неподвижно сидел, наклонив голову к плечу. — Если ты не поужинаешь, скажу Тейту, чтобы прекратил заниматься с тобой.

Он вздрогнул и неуклюже взял вилку. Ни слова не говоря, Идейн начал есть с видом мученика, подвергнутого пыткам.

— С этими уроками скоро и я буду знать все об управлении фабриками и заводами, на вас очень выгодно работать, исса, — поделился Асхэ, бодро расправляясь с едой.

— Без рекомендаций в управляющие не берут, — напомнила Ниррин, наблюдавшая за тем, как ел брат.

Идейн торопился, вилка в его руке мелькала вверх-вниз — ему не терпелось вернуться в библиотеку. И не хотелось остаться без уроков.

— Перед учеником господина Тейта откроется множество дверей и без них, — заметил Асхэ, и его вилка звякнула, ударившись о край тарелки.

Ниррин замерла и отложила приборы, не доев.

— Отведи Идейна обратно в библиотеку, его тарелка уже пуста.

Позвав слуг убирать всё, Ниррин поднялась на второй этаж, в кабинет, что принадлежал сначала ее дедушке, потом — отцу, и должен был перейти брату. Сев за высокий железный стол со стеклянной мозаикой, провела по нему ладонями, передумала, поднялась и с трудом повернула железное кресло с подушками к окну, за которым виделась только тьма. Зажгла прикосновением осветительный кристалл, лежавший в кованой подставке на столе.

— Исс пожелал отправиться спать, — доложил появившийся на пороге фейри, закрыл за собой дверь, и кабинет мигом превратился в уютное укрытие.

Теплые янтарные стены, красновато-коричневые полы, пара кресел и диванчик с золотистыми подушками — здесь было комфортно и работать, и отдыхать.

— Значит, ты уже думаешь об иной работе.

— Век фейри длинный, исса Орхард, но я буду служить вам, пока мы взаимно не решим разойтись, — ответил Асхэ, устраиваясь в кресле.

— Ты так хорошо притворяешься человеком, что я порой забываю о твоей истинной сущности, — вздохнула она. — Я отныне наследница Окайо и Уго.

— А когда это объявят?

— Завтра в храме — так приказал Дорс, — она скривилась, предвкушая ранний подъем на службу.

— Хм, исса… Узнали бы вы, какого цвета стены в доме Сивалья.

— Зачем? — она приподняла бровь и удивленно посмотрела на Асхэ.

— Свежеобъявленная наследница Орхардов будет популярнее сплетен и статей о свадьбе в клане Золотых. Забыли? Вы приглашены туда.

Ниррин застонала.

— Вот я и говорю, узнайте, какого цвета стены в зале для торжества, и подберите одежду в тон. Возможно, так вас разглядят не сразу…

Ниррин прищурилась, посмотрев на расслабленного фейри, трепавшего за кисточку подушку.

— Плохая шутка. В наказание пойдешь вместе со мной на свадьбу в качестве сопровождающего.

Услышав это, Асхэ ничуть не переменился в лице.

Глава 3

Ночи словно не было — только Ниррин закрыла глаза, как пришлось вставать. Дверь приоткрылась, заглянула миниатюрная светловолосая девушка в платье с передником:

— Доброе утро, исса. Когда подать завтрак?

— Через пятнадцать минут сюда. И, Ри, паромобиль мне нужен к половине седьмого!

Часы пробили шесть раз. Времени на душ не оставалось, поэтому в ванной она встала на плиту с ярко светившимся красным кругом. Мгновение обжигающего тепла, и артефакт мигнул, сообщая, что закончил очищение. В спальне на кровати ее уже ждала одежда: удобные брюки с кожаными вставками, легкая блузка, удлиненный жакет, сине-стальной, с серебристыми пуговицами. Когда она у зеркала убирала волосы в высокий хвост, в комнату Ри привезла тележку с завтраком.

— Оставь так, мне некогда ждать сервировки, — приказала служанке, и та с поклоном удалилась.

Когда она доедала кашу, дверь распахнулась, и задыхающаяся Ри через порог доложила:

— При-ибыла… рес-са Ор-хард! Она ожидает вас в паромобиле!

Стального оттенка пальто, синий шарф, тонкие перчатки, тяжелая сумка на плече, и Ниррин вышла из дома вместе с Тиас и Тоас. В глаза бросились свинцовые тучи; ветер дул, играя тревожную музыку на чеканных листах сплетенных из проволоки кустов, и на площадке перед домом два паромобиля словно соревновались за место. Ее, старенький и потертый, на фоне бронированного монстра Окайо выглядел игрушкой. Посадив псов в свою машину, Ниррин села в тетину.

— Зачем тебе в храме эти чудовища? — скривилась женщина, нетерпеливо поправляя перчатки.

— Они останутся в паромобиле, Окайо. Ведь после храма мы с вами разойдемся. И, вижу, у вас новая машина?..

— Старую изрешетили пулями. На этой по моему заказу сделали усиленную обшивку. У тебя вскоре будет такой же паромобиль.

Коренастый, с непропорционально большой задней частью с двигателем, оплетенный трубами, лишенный окон для пассажиров, этот паромобиль напоминал передвижную тюрьму. Внутри перегородка с подвижной заслонкой, отделявшая салон от водителя, усугубляла ощущение неволи, и его не развеивал даже мягкий свет магических кристаллов, закрепленных в стенках.

Ниррин посмотрела на свои руки — кончики пальцев подрагивали. В отсутствие окон взгляд то и дело возвращался к Окайо, что застыла, погрузившись в собственные мысли. Паромобиль ехал плавно и бесшумно, поэтому казалось, что они заперты в неподвижной камере до скончания веков.

Но дорога закончилась. Первой вышла Окайо, запахнула черное пальто. Чтобы увидеть вытянутые шпили храма, Ниррин нужно было запрокинуть голову до боли — сквозь прореху в тучах выглянуло солнце, и серебром вспыхнула черепица. Каменные стены украшали длинные, узкие окна с витражами в таком количестве, что здание напоминало скелет неведомого чудовища.

Войдя под своды храма, следом за тетей Ниррин опустилась на одно колено, преклоняясь перед статуями богов — двуликой Дану и ее сыновей Та и Ата, что стояли слева и справа от матери. Холод от каменного пола неприятно кольнул, и, поднимаясь, Ниррин погладила ногу.

Почти от самого входа через весь центральный проход к статуям богов тянулись ряды скамеек. Слева от прохода все пространство принадлежало злому, карающему Та, и в нём преобладали оттенки серого и черного, его украшал обсидиан, а своды поддерживали колонны из черного мрамора. Правая сторона принадлежала доброму, всепрощающему Ату, и белизна стен слепила блеском алмазов и хрусталя, а колонны, возведенные из лунного камня, как будто светились.

Холодный храм с жесткими скамейками всегда навевал мысли исключительно о бренности бытия и безрадостности этой жизни, которой суждено когда-то да прерваться. Опираясь на меч, символом неизбежной кары стоял Та; он был воином, что забирал в ад души грешников. Ат протягивал руки к тем, кто нуждался в помощи, как будто говорил, что, пока человек жив, всё еще можно изменить, и он провожал праведников в рай. И за братьями, едва освещенная, словно скрывалась двуликая Дану — высшая сила, которую и Пастырь молитвой беспокоил лишь раз в год, когда просил защиты для паствы. Богиня во всех храмах стояла боком, чтобы каждый видел два ее профиля, высеченных в камне.

Общение в храме не поощрялось, все ограничивались легкими кивками, после чего рассаживались по скамейкам. Сев рядом с тетей, Ниррин сложила руки на коленях; взгляд невольно упирался в статуи и трубы органа, проступавшие из полумрака позади богов. Пыхтя, к ним пробрался и Уго, сел, смахнул со лба пот, достал из внутреннего кармана тренчкота плоскую флягу и приложился к ней — раздался характерный резкий запах.

Служба началась с громкого вступления органа. Сколько раз Ниррин слышала орган, его звучание, колдовское, поистине гипнотическое, разное — от грохота, похожего на гнев богов, до перелива нежнейших мелодий, столько раз ее сердце замирало с первыми нотами, и это чувство разделяли все в зале. Скривился только Уго, чья голова, казалось, должна лопнуть от такой громкости.

Когда последние отголоски звука стихли, на возвышение между статуями богов поднялся Пастырь: серое облачение его закрывала черно-белая мантия, расшитая крестами, вписанными в круг. Занудная служба пошла своим чередом: сначала перечисление грехов, кои стоило помнить и избегать, потом живописание мук грешников и счастья праведных.

— Едины мы в вере и сильны мы единством, в общности нашей — спасение наше и потомков наших! Достоин спасения тот лишь, кто служит общему, кто не отделяет себя от целого, и будет страдать тот, кто ставит личное превыше общего, кто отделяет себя от целого, возносит над другими!

— Идем, — скомандовала Окайо, когда служба закончилась.

Ее шаги эхом отдавались под сводами храма, все замерли, не понимая, ради чего женщины идут туда, к статуям, для чего опускаются на колени.

— Я прошу благословения и защиты богов для моей племянницы, Ниррин Дэлла Орхард, отныне — наследницы моей и Уго Орхарда!

— Да услышат боги твою волю, глава рода Орхардов! Одари их подношением!

Окайо поднялась, достала из кармана пальто два мешочка — черный и белый. Слева и справа от центральной части, там, где начинались соответствовавшие богам стороны, на высоких треногах стояли стеклянные чаши для подношений. Черному богу в чашу Окайо высыпала несколько любимых им крупных обсидианов, а белому богу поднесла алмазы. Вернувшись, Окайо вновь опустилась на колени.

Ниррин видела, как медленно повернулся Пастырь, слышала, как глубокий, гулкий голос его вознес молитву-обращение. Здесь и сейчас казалось, что Ат протягивает руку именно ей, обещая помощь, а Та клянется строго следить за тем, как она исполнит долг перед кланом и родом, ведь она — часть целого, и, как и все, должна служить общим интересам.

Чаши вспыхнули — одна черным, другая белым пламенем, и камни в них исчезли.

— Боги присмотрят за тобой, Ниррин Дэлла Орхард из клана Серебряных, не закрывай для них свое сердце и внемли их знамениям!

Тяжелая рука Пастыря легла на голову, передавая благословение. Поднявшись с колен следом за Окайо, Ниррин поклонилась:

— Благодарю, Пастырь.

Поворачивалась медленно, глядя поверх голов, но чувствовала, что теперь взгляды, полные удивления, зависти, недоумения, презрения достались ей. Всё внимание — ей. Стоило службе закончиться, как Ниррин, наскоро попрощавшись с Окайо и Уго, предпочла первой исчезнуть из храма.

— В университет! — приказала водителю, с тревогой глядя, как следом за ней высыпала толпа.

Машина тронулась, и Ниррин выдохнула, повернулась к псам, погладила их.

— Передай Пирту, что на вечер и ночь мне нужна охрана, — приказала водителю.

Она желала сбежать от этого утра, забыть его навсегда, повернуть время вспять и вернуться к тихой, размеренной жизни, но в этот день даже университет механики казался не таким спокойным, как обычно.

Она пришла в кабинет Диррета, ворвалась и застыла на пороге, не зная, ни что ей делать, ни что говорить.

— Ниррин, ты бледна. Что-то случилось? Прости, я долго не могу оставаться с тобой, через десять минут ученый совет, — он подошел к ней, с тревогой заглянул в глаза.

Теплая ладонь скользнула по лицу. Голову сковало от тяжести, словно свинцовая рука Пастыря до сих пор лежала на макушке, и Ниррин сделала шаг назад.

— Пастырь благословил меня как наследницу Орхардов.

Диррет сжал руку в кулак и резко опустил.

— Наследница не может быть вместе с изгнанником, да? — Ниррин кивнула. — Тогда позволь мне просто побыть с тобой до выпуска. Пожалуйста, Ниррин!

Кивок, слабый и робкий, сменил второй — уверенный, такой, что волосы волной перехлестнули через плечо на грудь. Диррет шагнул к ней, крепко обнял, а шерсть жилета укусила за щеку.

— Этого времени у нас никто не отнимет. Никто и никогда! — прошептал он с отчаянием.

Но через несколько минут Диррет, поправив костюм, бежал на ученый совет, а Ниррин ушла в библиотеку, где села за дальний стол в углу, провела ладонями по его стеклянной поверхности, не сводя глаз со встроенного антрацитового камня с множеством граней, в которых отражался ее силуэт. Касание, и над столом развернулся полупрозрачный экран, загорелись строки каталога на черном фоне. Однако она не спешила читать их — не различала букв, поскольку на голову так и давила рука Пастыря, и из-за этого смутного, неприятного ощущения она то и дело возвращалась мыслями к утренней службе и к Диррету.

Шесть лет назад Ниррин казалось, что впереди целая спасительная вечность, но не успела она оглянуться, как приблизилась к неизбежному финалу. Ниррин решила учиться в университете, чтобы не погрузиться в отчаяние из-за трагедии с братом и избежать необходимости выходить в свет, и за каменными стенами нашла не только краткое забытье, но и утешение. Она встретила того, кто ее полюбил.

Покоем и тихим счастьем были пропитаны минувшие годы, когда она могла целыми днями работать вместе с Дирретом в университете. А ведь начиналось все нелепо и неловко… Но первые, полные сомнений и тревог встречи быстро перешли в долгие прогулки по коридорам университета за интересными разговорами. Диррет завладел ее вниманием, и Ниррин вскоре сама спешила в университет, лишь бы поговорить с ним, лишь бы увидеться.

Но рука Пастыря вновь напомнила о себе призрачной тяжестью. Ниррин выдохнула и, наконец, затуманившиеся буквы на экране превратились в отдельные слова и названия.

В списке непрочитанных книг осталась одна. Закусив губу, коснулась строки с названием, и перед ней раскрылись полупрозрачные страницы — первая, вторая, третья... Но всё не то, совсем не то! Откинувшись на спинку стула, положила руки на головы сидевших по бокам псов, провела по их лбам, перебрав заклепки на пластинах.

— Как думаете, есть ли закрытые исследования, которые недоступны мне? — прошептала она. — Дядя свои разработки нигде не публикует, пока не проведет презентацию, почему бы другим конструкторам не делать так…

Повернувшись, за нижнюю челюсть подняла голову Тиас, и алые глаза-кристаллы посмотрели в ответ как-то слишком человечно и мягко. Где ее отец взял псов? Кому удалось соединить в них магию и механику? И как?

С помощью Асхэ Ниррин пыталась сделать музыкальные шкатулки, но ни одна не желала работать от наполненного магией кристалла, впрочем, то же повторялось и с другими механизмами.

Время близилось к четырем часам вечера, когда Ниррин, проголодавшись, покинула университет. Солнце на улице грело так, что пальто она оставила расстегнутым; ближайшее уютное кафе находилось через две улицы от площади, с одной стороны прикрытое кустами из проволоки, на которых хлопали крыльями и вертелись разноцветные механические птицы.

Колокольчик на двери мило зазвенел, и к ней устремился официант — фейри поразительно нежной для мужчины красоты. Юноша повертел головой, выбрал столик и проводил к нему. Сделав заказ, Ниррин отвернулась к пейзажу, который своей привычной суетой отвлекал от мыслей и разочарований дня.

Звон посуды. Официант улыбнулся, извиняясь за лишний шум. Каша пахла травами, сладостью тянуло от кружки с напитком. Ниррин попробовала немного и того, и другого, но аппетит сам собой утих, пропал. Что-то мешало. Посетителей немного, и все увлечены собственной едой, кроме одного, что сидел через два столика, также у окна — Ниррин кожей чувствовала его внимание, но не могла разглядеть из-за яркого света.

Облако затянуло солнце, погрузив интерьер в полумрак, и темный силуэт обрел черты — массивный подбородок упрямца, густые брови, как будто всегда нахмуренные, тяжелый взгляд. Карие глаза, не моргая, смотрели на нее, и Ниррин отвечала тем же самым, бесстыдно разглядывая смуглое лицо, серый, многое повидавший костюм и такие же серые, словно выгоревшие, волосы. Вот он, выбранный для нее главой клана жених.

По очереди к ним подошел официант, и они, не глядя, расплатились, чтобы одновременно подняться из-за столов, шагнуть навстречу друг другу.

— Рад видеть вас, исса Орхард.

Голос у него глубокий, бархатный, совершенно не такой, какой ожидаешь от столь жесткой личности, а вот ростом природа мужчину не одарила — Ниррин на каблуках была вровень с ним.

— Я вас тоже, ресс Лит, — ответила она. — Но, думаю, нам стоит пойти каждому своей дорогой.

Вышедшее из-за туч солнце тенью оконного переплета разделило их.

— Природа солидарна со мной, ресс. Всего доброго.

— До скорой встречи, исса Орхард.

Каким-то невероятным образом он опередил девушку, взял с вешалки ее пальто. Скользнув в рукава, Ниррин не успела отойти, и Хезекин, накинув одежду на плечи, сжал их, на мгновение, несильно, но словно поставил клеймо — и тут же ушел из кафе, только колокольчик над дверью испуганно звякнул.

Выждав минуту, Ниррин вышла на улицу, где солнце снова скрылось, а холодный ветер вынудил застегнуться, так что она не осмотрелась и не увидела, как невдалеке стоял Хезекин, спрятавший руки в карманы куртки. Его взгляд следовал за хрупкой фигурой — в кафе он и не заметил монструозных псов рядом с ней. Ниррин в солнечном свете, задумчиво рассматривавшая улицу, выглядела чудесно и трогательно, но это наваждение пропало, стоило им столкнуться взглядами, а всего лишь две фразы задели так, что он не смог удержаться от мальчишеской выходки. «Это что-то новенькое», — и он поднял лицо к небу, тоскливо-серому от крутившихся на немыслимой высоте облаков.

А вот Ниррин чувствовала лишь раздражение из-за случившейся встречи, и недовольством в душе вернулась домой.

— Добро пожаловать, исса Орхард. Ветрено сегодня, не так ли? Надеюсь, вы не замерзли.

Дворецкий в вечной темно-коричневой форме, с перехваченными лентой седыми волосами, неизменно заводил подобные беседы, и напряжение схлынуло, отпустило.

— Совсем не замерзла, — спокойно ответила Ниррин. — Пирт, вы заказали мне охрану?

— Человек прибудет к девяти вечера, исса.

Еще Ниррин привезли костюм, и его пришлось мерить, что затянулось до самого ужина — портной обещал исправить последние огрехи и буквально через пару дней прислать готовые вещи.

Когда она поужинала, дворецкий доложил, что прибыла заказанная охрана. Из гардеробной Ниррин забрала утепленный кожаный плащ с капюшоном и тяжелые ботинки на массивной подошве, из комнаты — кобуру с заряженным револьвером.

Пирт и телохранитель ждали внизу, у входа, и увидев, кого в этот раз прислали, Ниррин не сдержала удивленного восклицания. Это совершенно точно была женщина, но какая! Невероятно высокая, смуглая, с медной короткой стрижкой, с заостренным, обветренным лицом. Вся она была сплетена из мышц и жил.

— Айн, — представилась девушка.

— Лотинда! — позвала Ниррин, и служанка тут же прибежала. — Мы уходим.

Жестом повелев Айн отвернуться, Ниррин кивнула. Лотинда сложила ладони лодочкой, дунула, и тонкий флер магии окутал Ниррин и Айн, сделав их силуэты нечеткими, размытыми, так что в одно мгновение казалось, будто рядом стоят два ребенка, а в другое — старики. Поскольку Ло была слабой фейри, ее иллюзии держались от силы десять минут, но больше и не требовалось.

За порогом шквалистый ветер ударил в грудь. Ниррин тащилась сквозь непогоду к окраине Серебряной Руды, где находилась остановка летающих платформ, и сколько бы она ни оглядывалась, суровое лицо ее спутницы не изменилось ни капли, она будто разрезала собой воздушный поток.

Яркие белые точки, носившиеся по черному небу, привлекали внимание издалека и не позволяли заблудиться на пути. Будка, шлагбаум, унылый служащий с конторкой — Ниррин протянула запястье с браслетом:

— Два билета.

Служащий равнодушно и четко, как механизм, повернул ручку конторки, кристалл на браслете вспыхнул белым, а шлагбаум поднялся. Сразу за ним начинались светящиеся дорожки-цепочки восьми цветов, каждая из которых вела к определенному месту. Выбрав синюю, Ниррин подошла к платформе, чуть приподнятой над землей.

На платформе рабочий в утепленном комбинезоне стоял возле колокола на палке, и стоило подойти нужному времени, как он ударил в него, и платформа под ногами задрожала, поднимаясь, их обдало вырвавшимся из зазора паром. На высоте ветер лупил нещадно, и, когда напротив поднявшейся платформы замерла плита и объявили полминуты на посадку, Ниррин порядком устала от свиста.

— Ох, ну и погодка! — вздохнул кто-то, ступивший следом за ней на плиту, под защиту магического белого купола. — Не знаю, как нас не сдуло!

Полет показался очень долгим — время словно замедлилось, и Ниррин сосредоточилась на том, чтобы не пропустить остановки, где следовало сделать пересадку на платформу, летящую по другому маршруту, а где — сойти, наконец, на землю.

Округ Железной Руды встретил запахом кислятины, хохочущими толпами, шатающимися по улицам, шумом драки, выстрелами вдалеке. Тени сновали в зеленоватом свете мха, искали пристанище на ночь или развлечение.

— Есть путь потише, — заметила Айн.

— Веди, — кивнула она, соглашаясь.

Стоило свернуть с широкой улицы под какую-то арку, как все стихло: никто не безумствовал, кричали где-то вдалеке, и только темнота, влажная, скользкая, расстилалась под ногами; мха не хватало, чтобы ее осветить — здесь его на стенах были слабые островки, и едва-едва на фоне черного неба различались небоскребы с их жуткими лапами-опорами — на ночь ставни закрывали, и свет квартир не просачивался через них. Айн не путала, под какой опорой пройти, какой небоскреб обогнуть, и они быстро продвигались сквозь мрак, из которого выскакивали смутные тени и пропадали, оставляя шлейф мерзких запахов.

За поворотом небоскребы расступились. Коренастую громаду Башни, диаметром неизмеримо больше высоты, подпирали подходившие к ней ребра; она светилась, рассеченная желтыми вертикальными полосами, будто старалась придать себе стройности. Ниррин осмотрелась и надвинула капюшон ниже на голову. Горбатому уроду на входе бросила серебряную монету, и, попробовав на зуб, он убрал ту в поясную сумку, открыл массивные двери.

Внутри, как всегда, воняло чем-то тухлым, какой-то плесенью, а может быть, так пахла смесь из страха и отвращения с азартом и жаждой зрелища. По многоярусному лабиринту из лестниц и переходов ходили тени-посетители. Внутри, на западе Башни, разместились арены, отделенные от коридоров толстыми стенами, и шум голосов пробивался наружу, когда открывалась дверь перед посетителями. Шум этот катился по коридорам, спотыкался о повороты, разбивался о стены, дробился и затихал где-то вдалеке, сливаясь с остальными звуками.

Ниррин выбрала арену наугад, и очередной уродец открыл ей вход — крик, вопли едва не сбивали входящих с ног, обдало теплом и влажностью, а от запаха крови могло и стошнить. Ступеньки кольцом уходили вниз, туда, где в яме метались две фигуры, а гости молотили кулаками по воздуху, кричали и ревели, поддерживая своих кандидатов, и под натиском толпы трещало ограждение.

Ниррин прошлась по верхнему кольцу, а потом, словно в холодную воду, бросилась вниз, и вот уже она стояла у ограды, вцепившись в нее, и жадно наблюдала, как мордоворот лупил до кровавой каши своего соперника, обвисшего в его руках, и багровых пятен становилось все больше и больше, яркими кляксами расползались они на стенах, на полу.

— Стоп бой! Бритоголовый выкуплен! — кричал распорядитель арены, чей голос усиливал магический артефакт. — Какой популярный персонаж, за этот месяц у нас выкупили уже пятерых Бритоголовых!

Мордоворот, отбросив тело мертвого соперника, огляделся налитыми кровью глазами, а потом скрылся в нише. Новый бой. Ниррин жадно ловила каждый удар, каждое мгновение. Свистел и щелкал кнут, а в ответ блестела необычайно длинная цепь кистеня, и вот один из бойцов повержен. Толпа ревела, задыхалась от восторга. Ниррин тоже кричала, но голос быстро сел — и ее хрип растворялся, сливался с общим шумом.

Она не замечала, как сменялись бои — она жила, она дышала вместе с теми, кто сражался внизу не на жизнь, а на смерть. Раз! И это не кто-то неизвестный, а она сама наносит удар по собственным проблемам, укладывая их на лопатки.

— Посмотрите, какой слабак! Этот бой не продлился и минуты! Что ж, Тряпка и годится лишь полы протирать! А это кто у нас? Костелом на арене, и против него — Висельник! Вы ждали, вы точно ждали этот бой! Два титана, два столпа Башни сойдутся ради вас этим вечером в смертельной схватке!

Ниррин облизала губы, рассматривая мужчин. Первый замах, замершее в предвкушении сердце…

— Не к лицу молодой наследнице упиваться смертью, — и голос над самым ухом.

Костелом поймал в захват Висельника, а Ниррин, выпустив ограждение, оказалась вытолкнута толпой наверх. Если бы Айн не поддержала за локоть, то упала бы.

— Стой, Айн, — удержала девушку, собиравшуюся заступить дорогу фигуре в черном плаще с капюшоном, тьма под которым казалась неестественно непроницаемой. — Вы обознались.

Наверху, на расстоянии от пышущей жаром азарта толпы, стало холодно до озноба, особенно когда фигура в черном приблизилась еще на шаг. Не прилагая усилий, Айн задвинула Ниррин за себя.

— У входа вы обернулись на спутницу, исса, и свет четко обрисовал ваше лицо под капюшоном. Хоть здесь нет ваших псов, я знаю, что не ошибся.

Голос и манера речи напомнили о недавней ночи презентации дядюшкиных ламп. Толпа взревела так, что задрожали стены и пол, но в тот же миг, после легкого дуновения, шум стал тише, словно отдалился.

— Можете говорить без опасений, исса, магия не даст нас подслушать.

— Хорошо, инквизитор ше'Ати, — кивнула она.

— И выйдите из-за вашей спутницы! Я бы продолжил любоваться ей, но так общаться немного неудобно, не находите?

Ниррин встала рядом с Айн и дерзко спросила, приподняв капюшон:

— Вы хотите мне что-то сказать?

— Правила хорошего тона обязывают прежде всего поздравить вас, — фейри не спешил рассеивать магию, скрывавшую его лицо. — Вы теперь наследница влиятельной семьи, и я желаю вам достойно справиться с этой обязанностью.

— Благодарю, инквизитор ше'Ати.

— Конечно, это немного странное место для поздравлений, — рукав, будто черное крыло, обрисовал пространство.

— Празднование вскоре состоится, и приглашение с датой и временем будет выслано вам позднее, их только составляют, — дежурно произнесла она то, что ожидал фейри.

— Орден Туата обязательно посетит празднование, — кивнул собеседник.

— Разумеется, мы отправим приглашение и инквизитору ше'Исатто.

Ниррин глубоко вдохнула, сдерживая нахлынувшую злобу: зачем он так явно напрашивался туда, куда его собирались пригласить и без напоминаний? Из-за общих дел с Орденом Туата Орхарды приглашали фейри почти на все мероприятия. Ниррин выдохнула и вежливо попрощалась:

— Всего доброго, инквизитор ше'Ати, мне пора уходить.

Выслушав ответное прощание, Ниррин вихрем вылетела в коридор, а потом и из Башни, остановилась только на одной из улиц города, возле освещенной лампами вывески, качавшейся на цепях. Дверь под вывеской распахнулась, оттуда выпало тело, указало себе рукой направление и, шатаясь, скрылось в темноте.

Глава 4

Странным сном показались следующие дни, и из них Ниррин лучше всего помнила, как сидела в кабинете и читала на экране письмо за письмом.

«Семья близких друзей поздравляет Вас с принятием статуса наследницы и выражает надежду, что сотрудничество между нами в будущем не прервется», — мягко уговаривали первые.

«Исса Орхард! Поздравляем вас с тем, что глава рода избрала Вас в качестве наследницы семьи и обещаем, что в будущем добрые партнерские отношения наших семей останутся неизменны», — рапортовали вторые.

«Исса Орхард! Примите наши самые искренние поздравления в связи с вашим новым статусом наследницы! Мы верим, что ваша рука будет столь же тверда, как и у рессы Орхард, и вы многого достигнете как в деловых вопросах, так и в семейной жизни», — хитрили третьи.

Ей, казалось, написали все семьи трех кланов. Одни писали угодливо и льстиво, упоминая вскользь взрослых сыновей; у кого были дочери, уповали на вечную дружбу, разумеется, взаимовыгодную; третьи, с кем род вел дела, напоминали, что старыми связями не стоит пренебрегать. И Ниррин ничуть не сомневалась, что такой же поток писем, только с немного иными словами, получили и Окайо, и Уго.

Следующим воспоминанием, врезавшимся в память, стала церемония в храме, которую вел Пастырь. Наряженная в белое пара преклонила колени перед богами, выслушивая молитву, как и сотни гостей, и закончилосьвсе щелчком браслетов на запястьях, сделавших Джефа и Ирииду мужем и женой, отныне и навек, в болезни и здравии.

Ниррин моргнула, и вот она под руку с Асхэ входит в двери помпезного особняка следом за Окайо и Уго. Отделанный деревом интерьер с крошечными банкетками из этого натурального материала, позолота кругом, живые цветы на пути гостей — дом дышал, дом кричал о немыслимом богатстве, недоступном никому, кроме семьи Сивалья из клана Золотых. Улыбчивые слуги вежливо указывали путь под самую крышу, в стеклянный зал.

Ниррин сильнее оперлась на руку фейри. Корсет немилосердно сдавливал ребра, голова плыла от духоты, но в стеклянной поверхности напротив отражалась элегантно одетая исса с ярко накрашенными глазами, ниже которых к лицу приклеилась вежливая улыбка, и Асхэ рядом с ней, наряженный и причесанный, выглядел солидно и представительно, даже Окайо не нашла, к чему придраться. Внимание жгло лопатки, от напряжения Ниррин превратилась в один натянутый нерв.

— Ваш вкус поражает, исса Орхард, — щебетали дамы.

— Скажите, кто сшил этот длинный жакет столь модного ультрамаринового оттенка? А расшил его серебром? Ах, как мило со стороны этого человека было сделать рукава, похожие на синюю пену… Очаровательно!

Вскоре не упомянутым осталось только белье. Ниррин кивала, отвечала такими же пустыми любезностями, спрашивая о ювелирах, создавших украшения, о том, где удалось добыть ту или иную, несомненно великолепную, ткань — на празднования к Золотым приходили всегда в новых нарядах и с новыми украшениями, и это правило не нарушал даже Уго.

Зал-купол, выполненный из стеклянных сот, подавлял, укачивал — полупрозрачные отражения прогуливавшихся гостей, танцевавших пар преломлялись и множились.

Где-то позади, утонув в глубоком кресле, гудел Уго о механических новинках, которые пустил в производство на своем заводе. Иногда рядом проплывал голос Окайо, менявшей партнеров для беседы после каждого круга по залу. Среди пестрой людской толпы выделялись инквизиторы — в своей черной форме, в наброшенных на одно плечо плащах без единого украшения они выглядели сурово, и образ не смягчала ни красота мужчин, ни их улыбки.

— Мне нужно отойти, — попросил Асхэ, и Ниррин кивнула, подхватила с подноса проходившего мимо слуги бокал, повернула его в руке, любуясь золотистыми переливами напитка.

— Ниррин, как думаешь, с кем из инквизиторов я повеселюсь ночью? — промурлыкала у ее плеча Раяна Сивалья, наклонив голову, и окрашенные в белый цвет волосы скользнули по смуглому плечу, зацепились за вышивку на корсете пышного платья.

— Я полагала, ты спросишь, почему я еще не поздравила твою сестру со свадьбой.

— К ней выстроилась очередь! — отмахнулась Раяна. — Ириида сама тебя найдет, чтобы похвастаться, не переживай. Как думаешь, кого из фейри выбрать?

— Ты же присмотрела кого-то конкретного?

— Ше'Исатто или ше'Ати?

Ниррин легко нашла взглядом две черные фигуры, беседовавшие о чем-то в стороне от гостей, круживших возле них, словно ждавших момента для нападения с глупыми любезностями.

— Начни с того, кто ближе стоит, — пожав плечом, Ниррин поставила пустой бокал на поднос шедшего мимо слуги и взяла новый. — Они оба нам в прапрапрадеды годятся!

— Фейри вечно молоды и душой, и телом! — возразила она и ушла покорять цель.

Ниррин натянула улыбку пошире — стоило Раяне отойти, как продолжился нескончаемый поток льстецов.

— Ах, вы так уверенно держитесь, несмотря на то, как редко посещаете торжества!

— Я в восхищении, исса.

— Вы удивительны!

Океан лести разбавила Ириида, появившаяся словно из ниоткуда:

— Ниррин, как я рада тебя видеть!

Ее талию так стягивал корсет, что, казалось, ту можно пальцами обхватить. От Раяны она отличалась кукольной миниатюрностью и серыми глазищами, в которых плескалось откровенное самолюбование — и это уже в неполные девятнадцать лет! С каждым годом сестры становились все менее похожими и уже напоминали чужих людей.

— Поздравляю со свадьбой, — улыбнуласьНиррин, игнорируя полные предвкушения взгляды пестрой компании подружек Ирииды.

— Спасибо, Ниррин! Так приятно! Я весь вечер слышу столько хорошего и доброго… Стоит выйти замуж хотя бы ради такого, не думаешь? Немного смущает, что моя старшая сестра и ее подруги еще не замужем, но что поделать, что поделать… Сердцу не прикажешь! — закончила Ириида исполненным муки вздохом свою речь, положив на вырез платья руку с кольцом, украшенным таким большим камнем, что палец должен был сломаться от его тяжести. Кажется, кольцо было подарком в честь помолвки.

Кто-то за спиной позволил себе смешок.

— Понимаю тебя. В юности так сложно удержаться от порывов! Надеюсь, ты не пожалеешь об этом выборе. Многим в этой жизни остается только надеяться, что интерес мужа не угаснет, и рожать детей, — Ниррин прищурилась.

— Родить наследника семье и достойно его воспитать — обязанность любой порядочной женщины и жены, — парировала Ириида.

— Разумеется, это достойная цель в жизни! — согласилась Ниррин и широко улыбнулась. — Только если наследник с первого раза не получится, всегда можно повторить… А вот с имуществом так не получится.

Глаза Ирииды сверкнули — какой бы недалекой она ни была, прекрасно уловила намек на потерянную ее кланом фабрику. Фабрику, которую получила и удержала в своих руках Окайо Орхард. С той поры между семьями Орхардов и Сивалья шла тихая вражда. И, конечно же, в ответ последовал ожидаемый и болезненный ответ:

— Лучше, чтобы не вышло с фабриками, чем с наследником, ведь тяжело старшим лишиться своей опоры в виде детей.

Все вокруг знали о катастрофе, в результате которой Идейн Орхард стал калекой, а семья Орхардов лишилась молодого и перспективного наследника. Ниррин не любила долгие иносказательные оскорбления и не могла долго отвечать в подобном стиле, поэтому, вздохнув, печально ответила:

— Иные дети и здоровыми не приносят семье ничего, кроме бед и беспокойства.

Оставив зло прищурившуюся Ирииду, Ниррин покинула зал. Комнаты для отдыха и уборные находились этажом ниже, и вел к ним коридор с лампами, в которых вместо пламени горели кристаллы, созданные фейри.

Постояв у двери на балкон в конце коридора, Ниррин вышла на него, оперлась на перила. В свете вычурных фонарей медные деревья и кусты, украшенные коваными цветами, блестели; тихий звон чеканных листочков то стихал, то становился громче. Чуть дальше сада светили фонари на улице, мерцали разными оттенками желтого и белого окна в соседних домах. Повернув голову, она заметила пятно в темноте, как будто чей-то силуэт. Затаившийся гость, поняв, что его раскрыли, устроился удобнее в кресле.

— Прошу прощения, я не увидела, что здесь занято, — сказала она дежурную фразу.

— Если вам нравится вид, оставайтесь. Эти несколько минут мы совершенно не мешали друг другу, — мягкий голос показался знакомым.

Ниррин подвинулась, чтобы устроить руки удобнее, но кружева затрещали, за что-то зацепившись. Вспышка, и к ней подлетел золотистый шарик, осветил декоративный выступ, и Ниррин осторожно убрала с него кружево.

— Добрый вечер, инквизитор ше'Ати, — кивнула она в сторону кресла.

Он поднялся и обозначил поклон. Сейчас фейри выглядел гораздо притягательнее, чем в зале или на изображениях в Сети — в янтарных глазах искрами вспыхивали желтоватые отблески, а каштановые волосы отливали настоящим золотом.

— На этом хватит уже формальностей, — улыбнулся он, опускаясь в кресло и предлагая ей жестом занять второе. — Суета утомляет, не так ли?

— Да, утомляет, — вежливо согласилась Ниррин.

Однако фейри не стал молчать и предпочел завести разговор:

— Сегодня о вас говорят столько же, сколько о новобрачной. Редко выходите в свет, исса?

Ниррин сделала вид, что поправляет прическу, и тем самым спрятала секундное недовольство от вопроса.

— Учеба в университете механики занимает все мое время.

— Насколько знаю, обучение длится не дольше пяти-шести лет…

Пауза явственно намекала, что Ниррин не выглядит девицей, которая могла поступить в учебное заведение до первого выхода в свет, а значит, она должна была посетить достаточное количество мероприятий, чтобы ее появление на празднике не вызывало ажиотажа. Но тому тоже было объяснение, которое обычно отбивало у окружающих любое желание задавать вопросы:

— До учебы я носила траур. В это время позволительно не выходить в свет, — Ниррин смотрела поверх перил; видимым из кресла оставалось только темное небо.

Точнее было бы сказать, что на исходе траура по отцу она поступила в университет, чтобы сбежать от общества, но это были бы лишние подробности.

— Простите, мое любопытство перешло грань разумного, — извинения прозвучали пустой формальностью, и после этого фейри продолжил расспрашивать. — Вы уже знаете, что будете делать после окончания университета? Особенно теперь, когда вас объявили наследницей?

Ветер набросился на Ниррин, и она с трудом удержала прямую спину, не повела плечами, не обхватила себя руками. Повеяло теплом — очень милый жест со стороны инквизитора, который перечеркнул его настойчивый интерес.

— Вы не собираетесь работать конструктором, раз молчите? Если так, то почему не выбрали университет проще, исса?

Корсет словно сдавил еще сильнее; сжав скрытую от фейри руку в кулак, повела головой.

— Потому что знание механики принесет пользу моей семье. В каждом поколении Орхардов был талантливый конструктор, — пока ее не спросили о чем-то еще, Ниррин поднялась. — Вынуждена оставить вас, инквизитор ше'Ати. Думаю, меня уже ищут, поскольку я ушла из зала, никому и ничего не сказав.

После отдыха в компании фейри Ниррин чувствовала себя еще более уставшей, она даже не заметила подошедшего с другой стороны коридора Асхэ. Он, проводив Ниррин взглядом, вышел на балкон.

— Добрый вечер, инквизитор ше'Ати.

Кедеэрн ше'Ати всмотрелся в лицо еще одного гостя, и едва заметно улыбнулся. Взмахом руки он погасил магический огонек, оставшийся после разговора с Ниррин.

— Как тебя зовут сейчас?

— Я человек Асхэ, что служит иссе Орхард.

— Как просто обознаться в темноте, — инквизитор отвернулся от Асхэ, сцепившего руки в замок. — Вы похожи на фейри, которого я спас от смерти лет пятьдесят назад. Видимо, время размыло мои воспоминания о нем.

— Думаю, тот фейри не забыл вашей доброты и при возможности отплатит за нее, — мягко ответил он.

— Старые долги подобны пыли под ногами. Разве вы так не считаете?

— Я считаю, что у долга жизни нет срока давности.

Внизу кто-то прошел, и Асхэ отодвинулся от края — слишком много глаз, слишком много ушей собралось вокруг.

— Долг жизни превыше всего, инквизитор ше'Ати, — сказал Асхэ громче, — и если судьба подала бы знак…

— Мы все вправе ждать знаков от судьбы, — перебил его Кедеэрн, поднимаясь, — и вольны толковать их на свое усмотрение.

Инквизитор покинул балкон. Подняв лицо к небу, Асхэ смотрел в черноту. Где-то внизу раздался смех, звонкий и беззаботный. Настало его время вернуться на праздник, в зал, где ярко светили кристаллы под потолком и цвело веселье. Он нашел взглядом Ниррин — она копировала манеры своей тети, но поведение родственницы ей не шло. Зажатая между Окайо и главой клана Серебряных, Ниррин щерилась остриями слов, но проигрывала опыту.

— Асхэ, ты обещал мне танец! — в ее голосе звенело раздражение.

Поклонившись, он протянул руку — объявили новый тур, зазвучала музыка, и они вышли в центр зала.

— Дорс все равно дождется вас, — его рука легла на тонкую талию.

— Не могу отказать себе в отсрочке, — резкий поворот по фигуре танца и щелчок каблуков в его финале, подобный точке.

— Фейри-музыкантов приглашают невероятно редко, так что насладитесь танцами сполна, — попытался он отвлечь ее.

— Это же праздник Золотых, здесь все должно быть роскошнее роскошного, — усмехнулась Ниррин. — Только посмотри на полные стойки пирожных с фруктовой начинкой! А напитки? Я насчитала семь видов! А ведь все это доставлено из Мира-В-Вышине!

Приятная музыка с флером магии, дарила радость и восторг, за время танца Ниррин расслабилась, и тем грустнее после ей было увидеть Хезекина Лита возле тети и Дорса. Жесткие баки главы клана топорщились от недовольства, а маленькие глазки препарировали собеседников.

— Я не успел спросить, как тебе новое положение, Ниррин, — оскалился глава клана.

— Привыкаю, ресс Дорс.

— Асхэ, помоги мне найти Уго, — приказала Окайо, уводя за собой фейри.

— Позвольте пригласить вас на танец, — протянул Ниррин руку Хезекин.

Музыка началась, и под взглядом главы клана она вложила свою руку в мужскую. Тонкие, высокие ноты взяли скрипки, чтобы мгновением позже мелодия взорвалась феерией ударных — славьтесь боги, что это было один из старейших танцев, быстрый, не предполагавший разговоров и близости партнеров! И снова, как в кафе, поединок взглядов, когда ни один не желал уступить.

Поворот, и Хезекин поймал ее за талию, притянул к себе ближе положенного. Каблук отпечатался на лакированном ботинке, и Ниррин широко улыбнулась, не подумав извиниться, потянула мужчину за собой, отбирая ведущую роль. Однако Хезекин продолжил женскую партию, а вот Ниррин сбилась с шага, споткнулась, но все же поймала ритм. Так, вместо позора Лита вышла забавная шутка, и, когда ему надоело, он легко, за пару тактов, вернул их к традиционным ролям, и снова Ниррин ощутила на спине руку, твердо указывавшую путь сквозь музыку. Не успела она опомниться, как Лит подвел их к главе клана и, шепнув, что ей нужно на воздух, увел из зала.

— И зачем вы это сделали? — освободив свой локоть от пальцев мужчины, Ниррин прищурилась, отступила от него, впрочем, не забыв осмотреться и убедиться, что коридор пуст.

— Нам стоит поговорить. Прямо по коридору комната, как мне кажется, пустая.

Хезекин не обманулся: небольшая бирюзовая гостиная с позолотой на потолке пустовала, хотя чулок, выглядывавший из-под софы, свидетельствовал о популярности места. Хезекин мастерски проигнорировал пикантную деталь и закрыл дверь.

— Я полагаю, что наше знакомство началось как-то неправильно, исса.

— Не могу этого помнить. Я была слишком мала, когда нас представили друг другу, — оскалилась Ниррин, раздраженная густым запахом женских духов в комнате.

— Ниррин, если вы будете говорить столь… пренебрежительно, то общение мы продолжим через главу клана. Ресса Орхард у него в долгу, что делает ситуацию для вас не самой приятной в перспективе.

— Так вы считаете наш возможный брак неприятностью, Хезекин? — Ниррин сверкнула глазами, сделав акцент на имени мужчины.

— Так определенно считаете вы, — он пожал плечами. — Не злитесь. Вы сейчас — самая завидная невеста трех кланов, и Дорс сделает всё, чтобы ваше наследство осталось у Серебряных. Если хотите распоряжаться своей жизнью самостоятельно, то вам нужно стать второй рессой Орхард, занять место главы рода и превзойти вашу тетушку. Подумайте, под силу ли вам совершить такое

Он убедительно говорил очевидные вещи, которых Ниррин предпочла бы никогда не слышать.

— Сейчас вы предложите мне поскорее выйти замуж, чтобы переложить проблемы на ваши плечи и избежать многих трудностей? — Ниррин скрестила руки на груди.

— Этого желает Дорс. Я не буду принуждать вас к браку, но и не стану врать, что не заинтересован в нём. Я хотел бы узнать вас лучше, Ниррин, пожалуйста, подумайте об этом. И сохраните наш разговор в тайне ото всех.

Первым комнату, оглядываясь, покинул Хезекин, а Ниррин вышла спустя несколько минут, когда удалось немного успокоиться. Подумать только, с ней говорили, как с ребенком!

Краем глаза Ниррин заметила движение.

— Официальная часть вечера закончилась, твои уже уехали, но ты не вздумай сбежать! Ириида тебе этого не простит! — выпалила Раяна, словно из воздуха появившаяся в коридоре. — Идем!

В просторной сине-черной комнате, куда принесли множество кресел, а пол забросали мягкими и объемными подушками, собрались девушки и женщины из тех, кого пожелала видеть новобрачная. И всё — в лучших традициях дорогих вечеринок: нанятые смазливые мальчики-фейри, вульгарные истории из жизни, пошлые напутствия молодой перед первой брачной ночью.

— А вот Ниррин ни разу не была замечена в скандальных хрониках «Сплетника», мне всегда казалось, что это удается только детям. Ну и тебе, Ириида, потому что, только-только дебютировав, ты выходишь замуж по любви, — щурилась одна из подруг Раяны, принадлежавшая клану Золотых, о чем свидетельствовала желтая серьга в виде капли.

— Зато ты со страниц «Сплетника» не уходишь уже несколько лет, — фыркнул кто-то в ответ. — Сколько твоих любовников насчитали, м?

— Не помню. Два десятка? Три? И считать мне только людей или и фейри? — рассмеявшись, женщина с бордовыми волосами остановила жестом фейри, погладила его по бедру, оставив на светлой коже темные лунки от ногтей.

Ниррин взяла со стола бокал. Голова разболелась так сильно, что она совсем не следила ни за нитью разговора, ни за танцами. Почувствовав слабость, все-таки нашла силы подойти к новобрачной:

— Ириида, меня, к сожалению, ждут дела с раннего утра. Благодарю за приглашение и желаю тебе счастливой замужней жизни.

Вежливые и молчаливые слуги проводили ее к выходу, подали пальто, а ее паромобиль ждал у порога особняка. Последних сил хватило, чтобы не свалиться в салон, а сесть. Дорога заняла от силы полчаса, но все это время Ниррин боролась с дикой опустошенностью, словно кто-то вытащил ее душу, потоптался на ней и вернул обратно.

Слуги спали, и Ниррин не стала никого будить звонком в колокольчик, на ощупь поднялась по лестнице. Сквозь шторы пробивались слабые потоки света от уличных фонарей; пальцы скользили по холодной стене, пахло благовониями — опять не закрыли дверь в библиотеку. Остановившись, прислонилась к двери в спальню.

В полутьме и тишине, окутанная призрачным, едва уловимым запахом из детства, она могла представить, что после рассвета, когда мягкий свет утра наполнит дом, Идейн распахнет дверь и спросит, не сошла ли с ума его Дэлла, раз провела всю ночь в коридоре. После рассвета в отцовской спальне пробьют часы, старинные, с бронзовыми цифрами, а следом за ними трескуче заворчит будильник. По этажу на цыпочках проскользнет дворецкий, чтобы пожелать доброго утра своему господину, а через полчаса по коридору, стуча каблуками, побежит служанка — матушка позвонила в колокольчик и потребовала явиться.

После рассвета…

Ниррин облизала пересохшие губы, сморгнула слезы. «Лишь бы рассвет не наступил, — прошептала она во тьму. — Пусть останется тьма, пусть эта ночь будет вечной… Остановись, время!»

Боль и тяжесть в груди сковали, Ниррин пошатнулась, задела ручку двери и, уже падая, увидела нечто белесое, что скользило по коридору. Рывок за запястье, болезненный до новых слез, и она не ударилась спиной о пол, зависла в воздухе, не то пойманная врасплох, не то спасенная от беды. Ее аккуратно, будто фарфоровую куклу, подняли и поставили на ноги. Ниррин не видела, но чувствовала пристальный взгляд сквозь тьму и отвернулась.

— Не думаю, что в таком состоянии вы бы хотели видеть слуг, исса.

Асхэ шептал, белое пятно рубашки мельтешило сбоку. Взяв ее под руку, фейри вошел с ней в спальню и посадил на кровать.

— Не зажигай свет, — попросила она, схватив мужчину за край манжеты. — Не нужно.

Он задумался, но все-таки не пошел к светильникам.

— Вы не сможете уснуть в корсете и с этой сложной прической.

— Я не буду спать.

— Какая глупость, исса. Сон необходим всем нам, чтобы набраться сил.

Словно сломанная кукла, она поднялась, повернулась спиной. Ленты корсета легко поддались мужчине, и изысканный силуэт с идеальной талией превратился в самый обычный. Вздохнув от облегчения, Ниррин сорвала с себя корсет, бросила на пол, следом полетели шпильки из прически.

Асхэ отвернулся, когда девушка стала раздеваться дальше.

— Будет скверно, если я стану зависимой от твоей магии, так что уйди.

Обернувшись, он увидел Ниррин с одеялом на плечах, поглаживавшую перекинутые на грудь волосы; одежда кучей валялась на полу.

— Вам сейчас нужна не магия, исса.

— А что?

— Чтобы я посидел рядом, пока вы не уснете?

— Я не ребенок, — она качнула головой.

— Исса, я долго помогал обрести душевный покой людям. Давайте попробуем?

Колебание, едва ощутимый вздох.

— Ложитесь, исса.

Асхэ подвинул стул к кровати, пока Ниррин выполняла его приказ — легла, вытянулась струной. Он просунул руку под одеяло и нашел холодную ладонь, сжал легонько пальцы.

— Спите, исса, все образуется и все наладится.

— Асхэ…

— Т-с-с. Закрывайте глаза и слушайте, только слушайте, не думайте ни о чем.

Она подчинилась, но ресницы дрожали, словно из-за внутренней борьбы, а фейри продолжил:

— Новый день принесет вам, исса, покой и легкость мыслей, развеет тревоги. Спите, сон избавит вас от беспокойства. Утро расставит все по своим местам, и ко всему безнадежному найдется ключ. Спите, спите крепко, спите спокойно…

Он говорил с искренним участием, дыхание Ниррин выровнялось, и вместе с тем Асхэ почувствовал, как сжали уже его ладонь.

— Спите, исса, вам тоже нужен отдых, — прошептал он, положил ладонь на лоб Ниррин, добавляя каплю магии. — Сон ваш будет безмятежен, без кошмаров и неясных теней, спокоен и глубок…

Ниррин спала, и сон наполнял солнечный свет, ярко вспыхивавший на рыжих листьях кустов, огромных, гораздо выше нее и Идейна; они мчались наперегонки к качелям, ярко-красным, с заманчиво блестевшими цепями, а возле качелей ждала няня — пухлая женщина с круглыми очками на широкой переносице.

Увидев ее, дети прыснули в стороны, спрятались за кусты, но строгий голос позвал, и им пришлось идти к воспитательнице, которая, сделав выговор за нелепое поведение, улыбнулась и сказала: «А теперь подойдите как положено, сядьте вместе, и я вас покатаю». И слова ее отозвались радостью в детской душе, и эти несколько степенных, как у взрослых, шагов до манивших качелей показались вечностью и мукой, зато каким восторгом отозвался в душе полет! Они смеялись, с каждым толчком взмывая все выше, все ближе к пронзительной голубизне небес, и вот-вот их подхватит ветер, поднимет и понесет прочь от земли, ввысь, к самым облакам!

Но вместо неба над Ниррин — потолок. Часы пробили восемь утра. Душ, после с помощью Ри надеть домашнее платье в клетку, легкий завтрак, отыскать Идейна и убедиться, что он уже опять читает учебник, что он накормлен и напоен, после в кабинете выслушать дворецкого, просмотреть счета, скорректировать траты на остаток месяца, составить список дел и покупок, отдать распоряжения…

Кульминацией дня стал секретарь Окайо, приехавший с суровыми, как на подбор, мужчинами — новой охраной, и теперь, куда бы Ниррин ни пошла, везде встречала молчаливые скалы в человеческом обличии.

— Обед, исса, — доложила Ри, вталкивая в комнату тележку с блюдами.

— Отвези в библиотеку, — приказала она, поднимаясь из-за стола на задеревеневших ногах.

В библиотеке Идейн не замечал расставленной перед ним еды, погруженный все в тот же учебник, поэтому, отодвинув от стола кресло-каталку и нажав рычаг блокировки колес, до которого брат не мог дотянуться, она выключила инфопанель.

— Дэлла! — сверкнул глазами Идейн, поворачивая к ней голову. — Верни все!

— Сначала ты поешь, — переставив тарелки на оставленную Ри тележку, пододвинула ее к брату. — Еще мне хочется с тобой говорить не только о контрактах и финансах.

— Ты никогда не хочешь говорить о том, в чем не разбираешься!

— Это нормально для людей. Ненормально говорить всё время об одном и том же.

Ложка Идейна звонко ударилась о дно тарелки.

— Дэлла, я прикован к этому проклятому креслу и дому, из всего мира я вижу только кусок улицы в окне! Моя жизнь — это финансы и управление! Скажи на милость, чего ты хочешь от меня, чего?! Еще неизвестно, не выкинет ли меня из дома твой муж! Тетка уж точно возражать не станет, избавится на раз-два!

Идейна перекосило, и он вцепился в подлокотники кресла.

— Я не выйду замуж за того, кто захочет выкинуть тебя, — спокойно ответила она.

— Хорошо, можно не выкинуть, а сдать в приют, где я загнусь!

— Почему ты вообще об этом подумал? Нам и сейчас хватает денег на жизнь, а в будущем я унаследую всё за дядей и тетей, так что причин моему мужу избавляться от тебя не будет, — она за спиной сжала руку в кулак до боли в ладони от впившихся ногтей.

— Ха! Не говори глупостей, Дэлла, мое списание с баланса семьи — вопрос ближайшего времени! Так дай мне покоя, хотя бы на это время! Разве я так много прошу?! Разве это невозможно?!

Побледневший, вцепившийся в подлокотники Идейн смотрел на сестру снизу вверх, на сестру, которую боги не лишили полноценной жизни, на сестру, что должна была восемь лет назад покалечиться вместо него.

Выдохнув и досчитав до трех, Ниррин сказала:

— Сегодня Тейт прислал мне запрос. Семье Арпи нужны комплектующие для домашней системы отопления в три особняка.

Лицо Идейна разгладилось, как и всякий раз, когда упоминались дела их семейного завода, «Олиона»:

— Я думаю, если мы предложим им цену несколько выше средней, то они и не заметят, а мы быстрее отобьем стоимость нового оборудования. Как думаешь, Тейт одобрит? Да и мы не соврем, если скажем Арпи, будто повышение цены связано с тем, что наше оборудование — лучшее в городе, и с его помощью детали им сделаются и быстрее, и точнее.

— Вот и обсудишь это с Тейтом во время урока. В последний раз он говорил, что предложенное тобой решение вопроса оказалось лучше его. Он был посрамлен, как управляющий, — и Идейн порозовел от лести.

В глаза так и лезла сфера стационарной инфопанели, которую Ниррин, уходя, пришлось включить, отчего Идейн снова превратился в загипнотизированное строками изваяние.

Осталось одно-единственное желание — развеяться, и Ниррин ушла в кабинет. Экран ее стационарной инфопанели запестрел значками. Проигнорировав новые письма, вышла в Сеть — экран мигнул белым, а потом его заполнили цветные блоки новостей от разных источников, и среди них ярко-оранжевая плитка новости черным шрифтом вопила: «Хезекин Лит и крах «Дифи» — срочное интервью!»

— Добрый день, ресс Лит. Без преувеличения весь город следил за развитием событий на принадлежащем Серебряным концерне «Дифь». Обвиненный в хищении со счета концерна трёх миллионов управляющий, господин Крнер, отрицал все доказательства и заявлял о своей невиновности. Как вы смогли поверить ему и найти свидетельства того, что все улики фальшивы?

— Это моя работа — проверять на истинность любую информацию, которая ко мне попадает. Я едва сам не поверил в виновность господина Крнера, но меня насторожило, что улики появлялись одна за другой, четко и последовательно складывались в картину, где господин Крнер — самое большое зло концерна. Так у меня зародились подозрения в сговоре, что впоследствии и удалось доказать.

— Удивительно, что такой сговор организовали супруга владельца «Дифи», Тайра Дорс, и ее любовник из бухгалтерии! Вам удалось найти и свидетельства, что концерн эта пара обворовывала в течение пяти лет — какие страшные убытки понесли Серебряные!

— Точная сумма убытков еще определяется, но, без сомнения, виновным придется ответить за свои поступки.

— И какой это урон для репутации концерна! Ведь стараниями этой пары закупалось некачественное сырье, что, несомненно, их клиентов разозлит.

— Будущее «Дифи» решать не мне, свою работу я уже закончил.

— Да-да, разумеется! Вы блестяще справились с этим, несомненно, крайне сложным и запутанным делом! И мы искренне благодарим вас за интервью, ресс Лит, ведь обычно вы не столь многословны. Вам захотелось славы такой же, какую имеет ваш коллега, господин Эссербей, известный защитник закона в Железной Руде?

— Мне не достичь его славы. Рассказам о своих успехах я предпочитаю победы в суде.

Ниррин закрыла интервью и среди прочих блоков нашла тот, что ее интересовал — блок «Сплетника».

«В свет вышла наследница Орхардов!» — кричал заголовок самого известного издания в городе.

Под стать ему оказалась и статья.

Минувшим вечером на праздновании свадьбы Ирииды и Джефа Арпи нашим журналистом было замечено новое лицо среди представителей кланов! Новым лицом, не совсем юным, но несомненно очаровательным, оказалась исса Ниррин Дэлла Орхард, потерявшая мать, отца и разум брата. Суете вечеринок и званых ужинов она долгие годы предпочитала траур и обучение в университете механики, пока, наконец, совсем недавно в храме ее не объявили наследницей семьи Орхардов.

Именно она, помимо того что итак владеет небольшим заводом, унаследует завод ресса Уго Орхарда и фабрику рессы Окайо Орхард, чей годовой доход заставляет зеленеть от зависти и клан Золотых. Два завода и фабрика в женских руках — какое искушение! И это искушение поработило многих: в течение вечера исса Орхард общалась с достойнейшими молодыми людьми всех трех кланов.

Но, кажется нам, есть у этой девушки секрет! Смотрите сами!

Ниррин сжала губы. Ее запечатлели на балконе рядом с фейри: между ними висел огонек, смотрели они друг другу в глаза, и от изображения так и веяло романтикой. Странно, ведь казалось, что вокруг не было ни души.

Не уйдут ли столь солидные капиталы Дому ше'Ати, что сделает его еще более могущественным среди фейри и людей? А может, исса окажется достойной наследницей рессы Окайо Орхард и удержит всё в своих руках? Может быть, исса унаследует и прозвище Кровавой Вдовы от своей родственницы и сумеет разобраться со всей недовольной родней?

Следите вместе с нами за развитием событий!

Закрыв экран, Ниррин вздохнула: «Сплетник» никогда не опускался до лжи, однако так мастерски тасовал факты, что теперь даже она сомневалась, не было ли у нее чувств к инквизитору. Но больше этого беспокоило упоминание прозвища тети, которое, казалось, забыли с годами.

Хезекин сказал, она должна превзойти свою тетю. Но как?

Ниррин помнила, как после смерти деда, прошлого главы рода, Окайо вывела ее из комнаты, где над покойником с искаженным от горя лицом сидели дядя и ее отец. Ниррин было всего двенадцать лет, и она не могла разделить горе родственников — ей показалось, что дедушка просто крепко заснул и вот-вот встанет.

— Тебе там нечего делать, — тетя сжала руку Ниррин.

Окайо оставалось совсем немного до окончания траура по мужу, но судьба предрекла ей носить черное еще два года. Ниррин оперлась о подоконник, взглянула на родственницу снизу вверх. Темный цвет превращал ее в жуткую статую, особенно теперь, когда она замерла, и свет резко выделил и ее профиль, и заледеневшие серые глаза. Шум из спальни покойника то доносился, то утихал — мужчины спорили, Окайо наклонила голову, нахмурилась, а потом распрямилась, словно отпущенная пружина, и злой птицей влетела в комнату.

— Вижу, решения вы не приняли, — сказала она братьям, красным от ярости. — Тогда главой рода стану я, а вы откажетесь от права на это место.

Мужчины переглянулись.

— Нас назовут трусами, — сказал отец Ниррин, отведя взгляд в сторону. — Мы не можем отказаться.

— Я могу отказаться, — хмыкнул Уго. — Мне это неинтересно.

— Но главой рода никогда не была женщина! Мне придется взять эту обязанность на себя, — вздыхая, как старик, бубнил отец Ниррин.

— Но ты не хочешь, Найгель. И еще ты такой рассеянный, что вся родня будет вертеть тобой как угодно, — Окайо подошла к изголовью покойника. — По закону место главы рода предлагается наиболее близкому к основателям рода потомку. Я появилась на свет раньше вас, братья. Законы ничего не говорят о том, что женщинам нельзя управлять родом, запрета нет ни в одном кодексе.

Окайо казалась необыкновенно величественной, и под ее взглядом отец Ниррин сдался.

Второй раз Ниррин восхитилась тетей уже на церемонии, где ее нарекли главой рода. Ниррин стояла далеко, но видела мертвенную бледность родственницы, темные круги у глаз и суровую складку у губ. Тогда впервые Окайо гладко убрала волосы, надела платье, похожее на броню, а ее взгляд потяжелел. Окайо стояла в центре украшенного зала, опираясь на трость, — черное пятно посреди яркой роскоши.

— Недовольным я скажу одно: все мы плоть от плоти наших матерей. Мужчины, вы появляетесь из женской утробы, а не отделяетесь от ваших отцов, и значит, кровь дочерей в каждой семье столь же ценна, как исыновья! Все недовольные могут покинуть род Орхардов. Обещаю быть строгой, но справедливой главой рода, никто из вас не останется забыт или обделен незаслуженно. А тех же, кто посмел устроить покушение на меня, покарают боги, — сухо закончила она.

— Выпьем за новую главу рода! — провозгласил Гердор Дорс, только недавно вставший во главе клана, и все покорились приказу.

Взрослые разговоры Ниррин не понимала, она пряталась — Окайо приказала детям не приходить, даже пригрозила поркой. Но как можно послушаться, когда здесь так много интересного? Вокруг ходили слуги, и на подносах ярко вспыхивали бокалы с алой жидкостью — на фоне светлого помещения смотрелось так красиво, что Ниррин затаила дыхание. Вкусно пахли женщины, шуршавшие длинными юбками, прохаживались мимо солидные мужчины. Увидев брата, Ниррин отступила к стене, ближе к портьере, чтобы он ее не нашел.

— О, детки прокрались на праздник взрослых! — Ниррин отшатнулась от разодетой женщины в чем-то сине-белом, что наклонилась к ней, обдав резким запахом.

Женщина замерла, странно скрюченная, с протянутой рукой в кольцах, вдохнула через силу, с присвистом, закашлялась, и на светлом мраморном полу у ног Ниррин расцвели багровые кляксы, а потом, закатив глаза, несчастная упала там, где стояла — лицо искажено и испачкано кровью. Ниррин вздрогнула, вжалась в портьеру и не могла сдвинуться: кругом раздавались крики, хрипы, кашель; пол, стены — все покрыла кровь. Люди падали, люди бежали, не задумываясь, что наступают на чьи-то конечности и одежду.

— Дэлла! Пойдем отсюда!

Хоть голос Идейна дрожал, он крепко схватил сестру за руку и увел из зала, подальше в темноту коридоров, остановился и крепко обнял, закрыв ей руками уши — крики, казалось, долетали сквозь стены.

— Вы достаточно наказаны увиденным, — сказала Окайо, которую привели к детям слуги.

Виновных в том массовом отравлении не нашли, как не доказали и причастности Окайо, на чем настаивали родственники умерших. «Это божья кара за грехи», — усмехалась она. С тех пор много лет подряд в разговорах «Кровавая Вдова» звучало чаще, чем уважительное «ресса Орхард», и лишь в последнее время прозвище потускнело, поблекло, отступило в тень.

И как Ниррин превзойти ее? Вряд ли Окайо легко расстанется с властью, значит… Значит, придется воевать с тетей? Кабинет словно потемнел от жутких мыслей, она растерла похолодевшие пальцы.

«Выйти замуж и в самом деле намного проще, чем сохранить независимость, — выдохнула, сцепив руки в замок. — Я ведь знала, что придется это сделать рано или поздно».

Но что делать с Дирретом?

«Я люблю тебя, моя маленькая… Я люблю тебя, Ниррин. Ты всё для меня», — воспоминание о его мягком голосе, о его объятиях вызвало боль.

«Я знала, что вместе мы будем только до окончания университета. Я должна отказаться от него, — Ниррин закусила губу. — Я должна…»

Глава 5

Дворецкий постучался в дверь кабинета, отрывая Ниррин от изучения расходов за месяц:

— К вам с визитом ресс Тосон с женой и младшим сыном.

— Я приму их, — Ниррин нахмурилась. — Велите подготовить паромобиль к отъезду через полтора часа.

С помощью Ри поправив прическу, Ниррин спустилась в гостиную. Родственники сидели вполоборота ко входу, на бирюзовой софе с резной спинкой. Взрослые одергивали мальчишку, так и норовившего залезть на мебель с ногами и в такой позе выпить чай.

Ресс и ресса Тосон выглядели одинаково высушенными статуями, замотанными в серо-сизые тряпки, на их фоне любой человек казался пошлым, чрезвычайно радостным дураком. С этими каменными статуями, сухими, как уголь для растопки, обязывал мириться общий предок в пятом колене. Старший сын этого предка чуть не разорил род Орхардов своими выходками, за что получил невероятно прижимистую даму в супруги и новую фамилию, поскольку изгнать родную кровь у предка не поднялась рука. И вот, спустя несколько поколений, никто бы и ни за что не догадался, каким транжирой был первый ресс Тосон.

— Добрый день, ресс, ресса, исс, — Ниррин улыбнулась ребенку и снова перевела взгляд на его родителей.

Пара поднялась и церемонно раскланялась, поинтересовавшись здоровьем Ниррин, ее тети и дяди. Слово взял ресс Тосон:

— Поскольку глава рода не спешит объявлять дату празднования в вашу честь, мы взяли на себя смелость прибыть к вам, чтобы поздравить с этим несомненно важным изменением в вашей жизни. Примите наши поздравления, исса. Мы хотели прибыть со своими старшими сыновьями, увы, они оказались заняты делами в этот день и час, но, смею заверить, они также искренне поздравляют вас.

Ниррин кивала, внимая столь пространной речи, и наблюдала краем глаза за непоседливым ребенком, чью энергию пыталась сдержать мать, но так и не смогла: мальчик опрокинул чашку на себя и заплакал.

— Ох! Бибу!.. — с укором вздохнула ресса Тосон.

Ниррин подняла со стола колокольчик, и по его звону в комнату вошла Лотинда.

— Проводи рессу и исса в уборную.

— Простите за эту неприятность, — натянуто улыбнулся ресс Тосон, когда они остались наедине, и казалось, что его сухие губы вот-вот лопнут от непривычного действия.

— Не стоит извинений, с детьми такое бывает. Благодарю вас за поздравления, ресс.

— Скажите, вы думали о замужестве? — с ошеломляющей прямолинейностью спросил он. — Мой средний сын немного моложе вас, а вот старший в самом возрасте, чтобы заключить помолвку. Думаю, клан был бы рад, если бы две старшие ветви рода объединились, тем самым остановив дальнейшее его дробление на меньшие семьи.

Ниррин стукнула костяшкой пальца по подлокотнику.

— Ловко вы сравняли в статусе наши семьи, ресс Тосон. Не уверена, что ресса Орхард согласится с такой формулировкой, ведь вашего предка наказали лишением фамилии.

Мужчина хрустнул пальцами и снова попытался улыбнуться:

— Не будьте так строги, исса Орхард, юность должна быть снисходительна. С тех пор много воды утекло. Думаю, моя семья своим трудом на благо рода уже искупила вину предка. В конце концов мы все — потомки одного человека, — и снова улыбка.

Ниррин не знала, как лучше ответить Тосону, поэтому предпочла закрыть тему очевидным ответом:

— Обсуждение объединения ветвей нашего рода бессмысленно, так как моя судьба всецело в руках рессы Орхард и ресса Дорса.

— Вы ошибаетесь, ведь ваша судьба находится и в ваших собственных руках. Из любой ситуации можно найти несколько выходов, если знать, к кому обратиться… — он соединил кончики пальцев, уперев локти в колени, и в глазах этого мужчины впервые зажглось подобие какого-то огонька.

— Я запомню это, ресс Тосон. А сейчас давайте найдем вашу жену и сына. Поскольку вы прибыли без предупреждения, я не могла отложить своих дел.

— Разумеется, я все понимаю, и это был короткий визит вежливости, мы не рассчитывали занять у вас много времени.

В коридоре они столкнулись с возвращавшимися женщинами, что вдвоем вели ребенка. Слова прощания не затянулись, и внезапные гости уехали.

Ниррин позвала Асхэ, и фейри явился так быстро, словно ждал.

— Я задумалась, не стоит ли нанять в дом еще фейри и антимага. Мои родственники могут оставить какой-нибудь неприятный сюрприз после себя.

— Мы как на войне, — усмехнулся Асхэ, разминая пальцы. — Впрочем, семья Тосонов мне не нравится, и вашу подозрительность я разделяю…. Но если найм фейри — дело обычное, то из-за антимагов могут быть проблемы с Орденом. Инквизиторы охотятся за людьми, подобными Ри. И лучше, чтобы в нашем доме, если что, был только один слабенький антимаг.

— Иначе нас могут обвинить в том, что укрываем преступников, не так ли? — вздохнула Ниррин.

— Верно, исса. А это может серьезно испортить репутацию Орхардам.

— Хорошо, я еще подумаю, — Ниррин сжала переносицу. — Следом за Тосонами меня непременно навестят Харджи, так что нам нужно быть очень внимательными.

— Знаете, между визитом вежливости ваших родственников и допросом в Ордене из-за антимага я определенно выберу последнее! — заметил фейри со смешком.

— Я тоже… — вздохнула Ниррин. — Скажи мне, который час?

Фейри достал из кармана механические часы, и вышло, что осталось пятнадцать минут до того, как подадут паромобиль. Переодевалась в спешке, в спешке разбирала прическу, чтобы переделать ее в простой пучок. Последним штрихом стало то, что Ниррин вынула из уха серьгу и положила во внутренний карман куртки.

— Куда мне ехать, когда мы спустимся в Железную Руду? — осведомился водитель, выводя паромобиль на широкую улицу.

— Сорок девятая линия, дом двести восемь.

Водитель поежился, прибавил скорости. В Железную Руду вела единственная дорога, и какое-то время они тащились по заполненной машинами и людьми улице. И, как всегда внезапно, окраина родного округа сменилась обрывом, бездной, из которой остриями торчали небоскребы.

Паромобиль медленно спускался, пока, наконец, громадные дома не закрыли небо. На холме до сумерек оставалось еще несколько часов, а здесь, внизу, уже смягчал тени ночного мрака светящийся мох. Дороги кишели людьми, что толкались, орали, спешили; где-то звали на помощь, проклинали соседей, бежали на шум потасовки патрульные, отличавшиеся коричневой формой с зелеными рукавами.

Двести восьмой дом на сорок девятой линии ничем не отличался от иных — громадный, стеклянный, с зажавшими его в тиски опорами-полуарками, через которые к дому шли коммуникации. Но, помимо водопровода и вентиляции, в них находились небольшие квартиры, и в одной из них жил Шейлих с женой и сыном, а на первом этаже той же опоры находился их магазин, о чем сообщала качавшаяся чеканная вывеска с надписью «Заплатка». Почему так назвали магазин, никто уже не помнил.

В магазине раздались выстрелы; распахнулась дверь, и, опережая пороховое облако, оттуда вылетели два мужика, вереща и ругаясь.

— Чтоб я вас здесь больше не видела! — выбежала следом миниатюрная женщина с закинутым на плечо ружьем. — О, Ниррин! Тывовремя! Ну, как я их, а? Круто? — подмигнула жена Шейлиха ей.

— Несомненно, — улыбнулась Ниррин. — Добрый вечер, Арона.

В магазинчике, где продавалась и рваная одежда на заплатки, и целая, но порядком изношенная, и редко-редко — новая, где валялась обувь, порой без пары, и куча мелких вещей, казалось, не существовало никакого порядка, однако именно в этом хаосе Арона отлично ориентировалась и всегда находила то, что требовалось самому неординарному покупателю. И теперь, пока Ниррин ждала посреди этого беспорядка, подсвеченного слабым светом газовых ламп — топливо надо беречь! — Арона делилась новостями:

— Представь, у меня решили отнять магазинчик! Им кто-то донес, что якобы здесь одинокая женщина, которую обидит любой сопляк! Нет, не спорю, я не выгляжу грозно…

Ниррин улыбнулась: невысокая, полноватая Арона с добрым лицом вызывала у людей отнюдь не страх.

— Но нельзя же быть такими доверчивыми! Приперлись, потоптались по вещам, вякнули три грубости и предложили по-хорошему переписать магазин на них… Я от интереса спросила, а как они по-плохому меня заставят. И, представь, эти идиоты просто показали мне нож! Ну, я и достала из-под прилавка ружье… Мне кажется, один из них теперь седой, а второй долго будет выковыривать дробь из зада! Фуф, ну и вонь от этого пороха!

Ниррин засмеялась, Арона — сразу за ней, прижав к груди отобранные в процессе разговора вещи, некоторые из них она даже засунула под лямку рабочего комбинезона.

— В общем-то вещи я для тебя подобрала максимально новые, думаю, наследница Орхардов сможет со мной расплатиться, — она подмигнула и глупо хихикнула. — Пойдем мерить. Ой, только закрою дверь!

И, достав из-под воротника футболки ключ, Арона закрыла замок изнутри, передав часть вещей Ниррин. Примерочной в магазинчике назывался закуток, отделенный от зала видавшей многое тряпкой, там и зеркала-то не было («Чтобы покупатели не пугались себя!» — фыркала Арона).

— Для тебя я постелила чистый коврик, дорогая, — пропела женщина.

Разувалась и становилась на ворсистую тряпку Ниррин не без страха, но вряд ли Арона врала.

— Ты уверена, что это все подойдет для жизни на базе?

— Дорогая, я несколько лет одевала моего ненаглядного! А уж поверь, одеть на базу механика — та еще задачка!

— Механика на базу?

Ниррин разделась и взяла первые штаны, осторожно, кончиками пальцев, но ткань пахла чистотой.

— Ха, он что, тебе ни разу не говорил? Шейлих работал механиком на базе, куда вы поедете. Месяц там, месяц дома... И работал бы дальше, если б я магазинчик не унаследовала от бабки. А теперь посмотрим, может, и разбогатеем, конструкторам-то хорошим платят не в пример больше, чем механикам!

— Нет, он рассказывал, конечно, рассказывал, — Ниррин потерла переносицу. — Шейлих будет не просто хорошим конструктором, он очень талантлив.

Ниррин надела бесформенные штаны болотного оттенка, немного колючий свитер с высоким и объемным воротником, с длинными рукавами, закрывшими пальцы. Арона торопливо подвернула их.

— Знаю. Один раз поддалась страсти, и вот… Без сына я бы раньше его уговорила пойти учиться, для этого ему ведь работу бросить пришлось. Спасибо гильдии конструкторов, что не забыли, каждый год приглашения в университет присылали, а я все боялась, что на следующий-то год точно не пришлют, плюнут, и упустит он свой последний шанс… Но ты не подумай плохого, сына я люблю и обожаю, всё для него сделаю… Только время не вернешь. И вот куртку примерь!

Ниррин повернулась, сунула руки в рукава и чуть не согнулась от веса одежды. Свободная куртка доходила до середины бедра, обладала подкладкой, к тому же была утеплена чем-то очень плотным, застегивалась изнутри на ряд пуговиц, а потом снаружи — отдельной планкой, чтобы ветер точно не продул. Капюшон со шнурками, большие карманы на пуговицах — абсолютно практичная вещь.

Ботинки Арона ей тоже нашла: на массивной подошве, с высоким голенищем на шнуровке, показала еще три серых свитера на смену, запасные штаны, перчатки.

Переодевшись в свое, Ниррин расплатилась. Гора вещей (Арона добавила еще платки, носки, два шарфа и кучу мелочей) получилась солидная. Но, хоть вышло недешево, все-таки эти вещи не стоили и четверти тех денег, что Ниррин отдала за наряд для свадьбы Ирииды.

— Дорогая, с тобой приятно иметь дело, — подмигнула Арона, пряча деньги во встроенный в стену и замаскированный сейф. — Эй, там твой водитель уезжает! — крикнула она, заметив через окно с решеткой, как тронулся паромобиль, куда они отнесли вещи.

— По моему приказу, — кивнула Ниррин.

— А-а-а, к любовнику собираешься! — протяжно вздохнула Арона. — Может, посидим немного, поболтаем? В последнее время ты прибегаешь сюда и, бросив пару слов, исчезаешь!

Ниррин признала правоту Ароны: она приезжала на паромобиле и, отпустив машину, через некоторое время шла к Диррету. Обычно проходило не больше получаса, за которые едва получалось обменяться последними новостями.

— Прости, Арона, в следующий раз обязательно поговорим. Но сейчас тебе разве не нужно идти за сыном?

Женщина задумалась и вздохнула:

— Нет, сегодня с ним Шейлих. Но, раз ты отказываешься, давай я тебя провожу, насколько получится? Мне все равно надо еще в магазин за едой зайти... Но вообще, Ниррин, не нравится мне этот твой любовник! Нормально вообще, что это ты к нему ездишь через добрую половину города? Одна! Он же ни разу тебя не встретил! И не провожал ни разу! Что он за трус такой, а?

Арона собиралась и ворчала — ругательства в сторону Диррета были традицией, и Ниррин всегда слушала их с неловкой улыбкой.

— Мы не можем видеться в Серебряной Руде, потому что там нас узнают. И нельзя исключить того, что в Железной Руде нам встретится кто-то из знакомых, — в очередной раз повторила Ниррин.

— Все равно он трус и гад! Уж мог бы за столько лет придумать чего, чтобы тебе было удобнее!

Когда они вышли из магазинчика, Арона, закрыв его, рассердилась еще сильнее: на стене рядом с входом появилась надпись краской «Долой гнёт фейри».

— Вот же паразиты, когда только нарисовать успели! Придется еще купить краски и замазать, — вздохнула женщина, пряча ключ.

Не в первый раз Ниррин оказывалась на улицах Железной Руды, но эта часть города страшила по-прежнему. Чумазые люди, чья одежда состояла из заплаток, сквернословие, заплеванная дорога, душный, влажный воздух, запахи плесени, газа, угольная крошка под ногами, копоть на стенах, лица с синяками и шрамами, с оскалами — каждый раз находилось то новое, что пугало.

Сегодня особенно бросались в глаза надписи на стенах: «Убьем фейри!», «Свободу людям!», «Долой гнет упырей!», «Истребим кровопийц!» — фантазия повстанцев на лозунги не имела границ. До дома Диррета от Ароны идти два часа с лишним, и это время растягивалось в пытку: нужно лавировать между людьми, и протискиваться, и уклоняться от лихих водителей, и следить, чтобы не обчистили карманы. Порой Ниррин так пугалась, что хотела схватить за рукав первого встречного патрульного и предложить ему денег, чтобы проводил, но она вспоминала, что и патрульные — выходцы Железной Руды, и кто знает, к чему приведет опрометчивая просьба.

Женщины в откровенной одежде зазывали к себе домой, не стесняясь вырезов на груди, не стесняясь и высоких разрезов на коротких юбках либо брюк настолько тесных, что они вот-вот должны лопнуть. Они облизывали ярко накрашенные губы, сверкали глазами под густо начерненными ресницами.

— Эй, девица, я и тебя обслужу, если заплатишь! — подмигнула одна из них Ниррин, отлепившись от стены.

— Пошла вон! — крикнула Арона и замахала руками, отгоняя. — Лучше бы ты паробусом поехала...

— Ни за что!

Ниррин не могла представить себя внутри транспорта зажатой, как в тисках, людьми, среди которых кто-то будет дышать ей в шею, кто-то — прижиматься своим телом, возможно, грязным. Попрощавшись с Ароной у магазина, Ниррин прикусила щеку изнутри и снова нырнула в поток, выискивая в темноте приметы — она знала только одну дорогу к дому Диррета и всякий раз страшилась свернуть туда, где она увидит вещи еще более мерзкие, чем на широких центральных улицах.

Когда она проходила мимо остановки, отмеченной желтым треугольником, вывалившая из паробуса толпа понесла и закрутила, ее толкнули между лопаток, и Ниррин упала бы, если бы ее не перехватили поперек туловища.

— Спасибо, — выдохнула она, глядя в мерзкую жижу, куда свалилась бы лицом. — Вы можете отпустить меня.

Широкая ладонь, лежавшая на животе, напряглась. Не успела она позвать на помощь и тем более достать револьвер, как ее дернули и втолкнули в проулок, темный, тесный, заполненный горячим и влажным воздухом, где под ногами хлюпало. Удалялся слабый свет улицы, где несся поток людей и где не мелькнули зеленые рукава, и от страха перехватило дух. Стоило потянуться к оружию, как руку схватили и сжали, а револьвер из кобуры изъяли. Толчок, и она больно ударилась о стену, брыкнулась, однако чьи-то ладони принялись шарить по телу, не то выворачивая карманы, не то лапая, а горячее тело прижало, вдавило в камень до удушья, до боли, и от кислого, резкого запаха пота к горлу подступила тошнота.

Звук выстрела, толчок под лопатку, и хватка исчезла, рука вместе с телом сползла по ней, упала в смрад со шлепком. Стук сердца затмил все звуки, но Ниррин сквозь него услышала шаги, и холодный пот скатился по спине. Револьвер лежал справа, нужно лишь переступить через мертвого, схватить оружие. Успеет ли? Или ее убьют прежде?

— Ниррин, вы в порядке?

Знакомый голос ударил по ушам, она вздрогнула и обернулась, споткнулась, попав носом ботинка в мертвого, но ей вовремя подставили руку, аккуратно взяли за талию и переставили в другое место, спиной к трупу.

На ремешке у запястья Хезекина качался светящийся кристалл, и тени гуляли по лицу, делая его то обеспокоенным, то встревоженным, то злым. Он осмотрел ее грудь, провел рукой по спине.

— Пуля не могла прошить насквозь эту тушу и задеть вас. Ниррин, скажите уже что-нибудь!

— Х-хезекин? О, нет, — стон вырвался сам собой.

— О, да, — съязвил в ответ мужчина, который окончательно убедился, что она не ранена. — Что вы вообще забыли в этом месте одна? Без охраны? И даже без тех жутких псов?

— Я могу спросить вас о том же, — отвела взгляд, отступив подальше от Лита.

— В гильдии законников есть обязанность брать раз в месяц на рассмотрение два дела без оплаты в Железной Руде. Я попрощался с клиентами, увидел вас и пошел следом.

Ниррин могла разозлиться на Хезекина, ведь он не имел права преследовать ее, но…

— Спасибо, что спасли меня. Я шла от друзей.

— И куда вы шли? Где ваш паромобиль и охрана?

— Этого я уже не хочу вам говорить! Вы тоже без сопровождения, — Ниррин подняла свой револьвер и отерла о штаны, убрала в кобуру.

— Но я мужчина. С вашей стороны подобное поведение безрассудно, особенно теперь.

Поймав взгляд девушки, темный, нехороший, Хезекин замолчал, задумался — брови сдвинулись, а переносицу прошила вертикальная складка.

— Значит, не хотите, чтобы кто-то знал, куда вы идете.

Ниррин застыла.

— Но все-таки до крайности безрассудно одной идти сквозь город, даже пользуясь только линиями и проспектами! Вы пришли в себя? Успокоились? — Ниррин кивнула. — Пойдемте отсюда.

Они снова вышли на широкую улицу, и сквозь шум Ниррин услышала:

— Я провожу вас. Надеюсь, тот, к кому вы идете, сможет обеспечить вам безопасный обратный путь.

— А если нет?

— Тогда мне придется ждать вас, — почти равнодушно отозвался Хезекин, словно это было нечто само собой разумеющееся.

— Я взрослый человек, Хезекин, и всё, что со мной случится, только моя вина, — напомнила она ему.

— Мы с вами принадлежим одному клану и роду, и мы должны помогать друг другу. Это если забыть, что я хочу на вас жениться.

Стало не до разговоров: вокруг было столько шума, столько народа, что не получилось бы переброситься и парой слов. Свернув в переулок у соседнего от нужного дома, Ниррин обернулась:

— Мы на месте. Еще раз благодарю за мое спасение.

Хезекин хотел что-то добавить, но в итоге качнул головой и попрощался:

— Желаю легкого обратного пути, Ниррин. Если возможно, используйте летающие платформы.

Подождав, пока его фигура растворится в толпе, обошла дом по кругу. Нужные кнопки на кодовом замке отыскала на ощупь — света не хватало. Она бы побрезговала воспользоваться лифтом, не живи Диррет на тридцать первом этаже. Кабина надрывно заскрипела и потащилась наверх, страшно покачиваясь; дергаясь, мигал осветительный кристалл, будто вот-вот потухнет.

Стоило дверям лифта открыться со скрежетом, как Ниррин окутало облако пыли — соседка Диррета чистила площадку от грязи, хотя, скорее, еще больше развозила ее.

— О, пришла-ть, — прищурилась она, опершись о свою дверь.

— Добрый вечер, — Ниррин постучалась в дверь.

— Не для нашего оболтуса такая цаца, как ты. Уж подумай, не губи свою жизнь с ним.

Сальные седые пряди упали ей на морщинистый лоб с пигментными пятнами. Дверь открылась, и Ниррин под тяжкий вздох женщины скользнула внутрь, услышала, как зашуршала сухая тряпка по полу.

В коридоре едва-едва горела газовая лампа, грубыми мазками высвечивая предметы. Диррет, чуть встрепанный, в расстегнутой рубашке, помог Ниррин снять верхнюю одежду, повесил ее на крючок, вбитый в стену.

— Опять она тебя донимала? Чего хотела?

— Отговаривала с тобой встречаться. Наверное, сама мечтает об этом.

Ниррин обвила шею мужчины, чьи руки ласково скользнули по талии.

— Не шути так, — вздрогнул Диррет. — Она работала в кузнице и до сих пор гнет стальные пруты руками.

— О, если эта женщина решит на тебя поохотиться, я уступлю ей, — рассмеялась Ниррин, зарывшись пальцами в мягкие волосы.

— Какая ты коварная, — прошептал он. — За что только я тебя люблю?

Слова, страстный шепот — все отдавалось в Ниррин и болью, и сладостью. Горячие касания, пьянящие поцелуи, отсвет газовой лампы, шальным огоньком залегший на дне зрачка и у нее, и у него. Холодная постель, но горячие тела; хрупкая рука, нежно накрытая широкой, жесткой ладонью. Вдох, переходящий в ласку поцелуя …

Потом, когда они сидели на кровати, завернувшись в одеяло, Ниррин гладила руку Диррета, что нежно касалась ее живота.

— Я отвлекла тебя от работы? — спросила, заметив разложенные на столе инструменты и детали, скрывшие целиком сферу стационарной инфопанели.

— Скорее это я от тебя отвлекаюсь на работу, — смешок и поцелуй в шею. — Откуда у тебя синяки?

— Я… упала. Пройдут, — беззаботно ответила она, хотя и несколько фальшиво. — Может быть, откроем ставни?

— Будет холодно.

Ниррин посмотрела на выпиравшие у окон сложенные шарниры, потом перевела взгляд на окрашенные невзрачной краской стены, пол и потолок; собранный из листов металла шкаф в заклепках, несколько механизмов на полу — скудная обстановка, лишенная примет времени.

— Кажется, что время здесь остановилось. Так тихо...

— На кухне есть часы, слышишь, они тикают. Я бы провел с тобой вечность вот так, — Диррет взял ее руку, переплел пальцы.

— Как дела с последним патентом? — быстро сменила тему Ниррин.

— Одна фабрика купила на несколько лет право выпускать эти модули для манипуляторов, так что я смогу досрочно погасить еще часть кредита за квартиру.

— А мы думали, что они вообще никого не заинтересуют.

— Жизнь непредсказуема. Я, например, очень удивился, увидев в «Сплетнике» статью. Как они вообще смогли запечатлеть тебя с фейри? — и удивление, и недовольство в голосе Диррета вызвали у Ниррин короткую улыбку. — Тем более с ше'Ати?

— Я случайно вышла на балкон, где он уже был. Ты поверил, что у меня может быть роман с этой древностью? — она легонько ударила мужчину по плечу.

— На какое-то мгновение — да. Кто я и кто он?

Ниррин нахмурилась. В последний год Диррет все чаще стал ревновать ее к мужчинам, с которыми она могла просто обменяться парой слов. Всякий раз он задавал этот же вопрос, будто сомневался в их отношениях, и Ниррин приходилось убеждать его, что все не так, что они вместе, что это случайности. Но в этот раз она уже не могла настаивать, что они принадлежат лишь друг другу, что нет никого, кто помешал бы их счастью.

— Брак с фейри не одобрит ни моя семья, ни клан, — ответила Ниррин.

— Брак…

Голос Диррета охрип, он сжал ее руку. Хрупкое, тихое счастье последних лет покрылось трещинами, но они всё старались удержать его, склеивали, как могли. Диррет наклонился и обнял Ниррин.

— Ниррин, выходи за меня. Клянусь, я дам тебе всё, что возможно. Нет, не вырывайся, послушай! — он держал ее крепко, не давал отодвинуться, заглянуть в глаза, говорил шепотом, как в бреду. — Еще несколько удачных патентов, и я расплачусь за квартиру, ее можно обставить по-новому. А потом у нас еще будет много патентов, и мы переедем в лучший район…

— Лучший район Железной Руды? — перебила она. — Или ты надеешься подняться так высоко, что мы переедем в съемную комнату в доходном доме Серебряной Руды?!

Ниррин, наконец, вырвалась, отодвинулась от мужчины — холодный воздух погладил разгоряченную спину, и кожа покрылась мурашками. Порой Диррет словно становился другим человеком, и тогда он твердил лишь об одном. Он предлагал брак, предлагал Ниррин бросить клан и переехать к нему в Железную Руду, начать счастливую новую жизнь, которую они посвятят интересной им работе.

— Я люблю тебя, Ниррин! Люблю! — его крик, крик души, она оставила без ответа, отвернулась.

— Если ты собираешься раз за разом поднимать эту тему до вручения диплома, давай разойдемся уже сейчас, — глухо сказала Ниррин.

— Нет! Прости, больше не буду, — потянувшись, он ласково провел ладонью по ее щеке, потом поймал прядь волос и накрутил на палец. — Есть здесь и сейчас, и пусть это мгновение длится вечность.

Утром Ниррин проснулась первой от звона будильника.

— Зачем он тебе на выходных? — прошептала она мужчине, который со вздохом сел, потянулся.

— Чтобы не выпадать из режима. С добрым утром, — он поднялся, и Ниррин раскинула руки на освободившейся кровати. — Спи, — легкий поцелуй в лоб, поправленное одеяло, и будильник на кухне смолк.

Ниррин повернулась на бок, подтянула колени к груди, сжала в кулаке край одеяла. На кухне шуршал Диррет; от кровати пахло его духами и немного — пылью, где-то кто-то стучал, и глухие удары разносились по полу или потолку. Дремота подступала и уходила волнами, пока, наконец, Ниррин не поняла, что больше не способна спать.

Она проснулась в приятном состоянии покоя, которое давали эти стены все последние годы. Именно Ниррин превратила комнату в крохотное подобие мастерской, именно вместе с ней здесь появились ящики с инструментами, стационарная инфопанель, а также детали от разных механизмов.

Она пыталась вспомнить, как в первый раз оказалась у Диррета дома, но не смогла — повод затерялся где-то в прошлом. Зато Ниррин прекрасно помнила все бессонные ночи, когда они срочно переделывали или создавали чертежи после проверки комиссией, утверждавшей патенты.

Здесь, в их крохотном мирке, она жила и творила. Ниррин приходила сюда, чтобы забыть о горе брата, забыть о собственном положении, она задерживалась по любому поводу, лишь бы оттянуть момент возвращения в особняк.

И она сама не заметила, как стала руками Диррета и его второй головой. Когда это случилось?..

Была середина третьего курса, она сдала сложный курсовой проект и убедилась, что ее брата видели уже все специалисты города, больше некого было приглашать к Идейну. Тогда лечение Асхэ только-только стало приносить плоды — приступы стали реже и короче, и Ниррин боялась поверить в это улучшение. Она боялась возвращаться домой, боялась услышать там сухое сообщение, что у Идейна новый приступ, поэтому откликалась на любую просьбу Диррета.

Чертежи на экране сменялись бесконечной вереницей, она забывала о сне и еде, она жила в том мире, который говорил сухим и понятным языком физики и математики.

— Ниррин, — Диррет взял ее за запястья и опустил руки, убрав от экрана, — мне неловко, что ты уже все делаешь вместо меня.

Он стоял рядом с ней, такой родной и близкий. Он всегда улыбался ей, смотрел на нее, словно она — единственная женщина на земле. Он обнимал так сильно, словно каждая их встреча — последняя, он целовал так жадно, словно они никогда бы больше не увиделись.

— Я сделаю все для тебя, — поддавшись моменту, выдохнула Ниррин. — Диррет, я хочу помогать тебе. Ведь чем больше патентов у тебя будет, тем тебе будет лучше. Две головы в этом деле намного превосходят одну, — она улыбнулась, а он наклонился и поцеловал ее.

С тех пор Диррет не останавливал ее, слушал все ее идеи, и после долгих обсуждений они выбирали то, над чем Ниррин будет работать. Каждая новая задача была вызовом, и Ниррин, много времени с детства проводившая у дяди, быстро училась, и вскоре ее идеями и проектами оказалась заполнена инфопанель.

И только в последнее время она перетала часто бывать здесь, в тесной квартире под самым небом…

Какой будет жизнь Диррета без Ниррин? А ее — без него?

В кровати стало неуютно, и она, поленившись собирать одежду, встала и завернулась в одеяло, подошла к окну, толкнула шарниры, и ставни открылись.

Небо, бесконечное, вечное, притягивало взор, пугало до мурашек бездонной синью, и Ниррин опустила взгляд. Внизу дорога переливалась и менялась каждую секунду — люди сливались в единый поток. Она ушла на кухню, крохотную, где помещались два шкафчика, столик и пара стульев, где было ощутимо холоднее из-за подведенной мощной вентиляции, решетка которой чернела под потолком.

Две глиняные миски с вареной картошкой и кружки, в которые закутанный в халат Диррет налил кипятка, нагретого на газовой плитке, две ложки с погнутыми ручками, два стакана с подогретой водой — вся нехитрая сервировка завтрака без серебра, без узорного фарфора и без белоснежных салфеток.

— С добрым утром, — улыбка на любимом лице, еще один поцелуй, нежный, сладкий, и она давится сухой картошкой под шутки Диррета, растрепанного и немного сонного, но довольного и умиротворенного, отчего его движения несколько медлительны и манерны.

— …и этот Палер, клянусь, специально отпускает попрыгунчика точно в меня…

Ниррин засмеялась — это вечная шутка второкурсников. Примитивный механизм собирают одним из первых: небольшой корпус монтируется на пружинных опорах, если надавить и отпустить, он улетает, а если постараться, то попадает точно в цель. В ее группе попрыгунчиком точно в лоб преподавателю случайно угодил Шейлих, за что получил плохую оценку и самого строгого личного наставника.

Пока Диррет убирался, Ниррин вернулась в комнату, одна стена которой была залита солнечным светом, высветившим трещины на краске и пятна неоднородного цвета, потому она отошла к столу, переложила несколько деталей, разглядывая части механизма.

— Ты собираешь швейную машинку?

— Верно, — подошедший Диррет обнял Ниррин и коснулся губами плеча, выглянувшего из-под одеяла. — Мне кажется, что компактная машинка все-таки будет пользоваться спросом, особенно версия со сменными иглами под разной плотности ткани.

— Это же был какой-то конкурс два года назад, да? Я прошла предварительный этап, но тогда не успела до конца оформить чертежи для зажима под разные иглы. Они остались у тебя, верно? — Диррет кивнул. — Ты хочешь что-то еще изменить?

— Конструкцию педали, она несколько неудобной формы.

Ниррин кивнула и задумалась. Для конкурса она хотела модернизировать швейную машинку с ножным приводом…

— Нужно сделать стопор, чтобы машинка не заработала от толчка, ведь педаль можно и случайно задеть ногой, — добавила Ниррин, вспомнив старую идею. — Но к нему у меня есть только эскизы и несколько расчетов. Я посмотрю дома и пришлю тебе все.

— Спасибо!

Поев, Ниррин собралась. Поцеловав ее на прощание, Диррет закрыл дверь. Ниррин позвонила Шейлиху, и, когда она подошла к его с Ароной дому, тот уже был собран и нетерпелив, кружил у прибывшего паромобиля.

«Иниаф» встретил их всё тем же шумом, а вот в здании с тройкой на двери произошли перемены: манипулятор Ниррин собрали до конца, а разработанному Шейлихом оставалось лишь подсоединить голову с зелеными окулярами.

— Ну что, Ниррин, воспользуешься преимуществом? Запускать будем? — спрашивал Уго, маячивший у них за спинами. — Реннир, вас это тоже касается.

— Разумеется! — Ниррин от нетерпения хлопнула в ладоши. — И манипулятор Шейлиха тоже испытаем, когда его до конца соберут! — ответила она за друга, чтобы тот и не подумал отказаться.

— Тогда я вызываю грузчиков, отправляемся на испытательную полосу!

Приехавший погрузчик лапой-манипулятором ухватил ее конструкт за грудь и, легко подняв, перевез к старту полосы испытаний, где, словно игрушку в домик, поставил его в железную стойку с лестницей. Пилот, сопливый мужик с печально обвисшими усами, вздохнул и полез в конструкт. Механик-помощник, забравшись по лестнице к двигателю на спине конструкта, включил его — вода в двигателе нагревалась от магического кристалла. Механизм зашелестел, вскоре излишки пара стравились через клапан, с шипением закрылись створки на груди, пряча пилота.

Огромный конструкт дрогнул, качнулся. Когда он поднял ногу, Ниррин сцепила руки. Конструкт не был ее детищем целиком, она изменила только один узел, но его первый шаг она могла сравнить с первым шагом ребенка — завораживающе, радостно до головокружения! Отделившись от стойки, конструкт немного неуклюже двинулся по полосе препятствий туда, где лежали металлические блоки. Он поднимал их и приседая, и стоя, и наклонившись, и машина слушалась пилота, как было задумано.

— Ну, Ниррин, ты молодец! Работает твой привод! — Уго отечески похлопал ее по плечу. — Прикажу почистить, подсмазать, а после упакуем для транспортировки.

— Да, конечно, — ответила она, всё еще завороженная механизмом. — Когда будет готов манипулятор Шейлиха? Мы вновь приедем.

— Ну, дня через три-четыре. Но лучше дней через шесть приезжайте.

Домой Ниррин вернулась к ночи. Темнота скрадывала порядком потрепанный внешний вид ее особняка, который не мешало бы покрасить заново. Ветер толкнул в плечо, как будто подгоняя. Почему так темно? Свет в саду не горел, едва светились окна, и кругом шевелились тени — то ли охрана, то ли разгулялось воображение. Пока Ниррин дошла до входных дверей, тревога усилилась. Дворецкий поклонился и ничего не сказал о погоде. Она поняла — случилось что-то дурное.

— У вашего брата приступ, — придавили ее слова дворецкого, — случился, как только вы уехали. Все необходимые меры приняты, сейчас он спит.

Ри забрала верхнюю одежду, Лотинда тенью скользнула в сторону столовой и кухни, а Ниррин взлетела по лестнице, ринулась к комнате брата, но замерла у двери, открыла ее, затаив дыхание. Идейн спал, рядом на стуле, запрокинув голову, сидел Асхэ, измученный, бледный до серости. Услышав шорох, он обернулся и, приложив палец к губам, выскользнул в коридор. Взглядом приказав следовать за ней, Ниррин прошла в кабинет.

— Садись, — указала она на кресло, зажгла свет, склонилась к ящику в столе, запертому с помощью замка-артефакта.

Короткий, болезненный укол, щелчок, и, открыв ящик, Ниррин достала оттуда ледяной флакон с клеймом фабрики Окайо, в котором тягуче переливалась кровь.

Сорвав дрожащими руками крышку, фейри за пару глотков выпил содержимое, и серость, словно исчезающая тень, спала с лица.

— Простите, исса, не знаю, почему сегодня, — говорил он с трудом, все еще приходя в себя.

— Ты использовал слишком много магии на Идейна? — Ниррин устроилась в кресле за столом.

— Жажда крови обостряется от магического истощения только у фейри Домов. Я же сорная трава.

— Если не из-за магии, то почему?

— Не могу знать, исса. Зависимость от крови людей — проклятие фейри, его не удалось до сих пор ни изучить, ни побороть.

— Благодаря этому проклятию дело Окайо процветает, как никакое иное, — Ниррин слегка улыбнулась.

— Благодаря проклятию и последним законам, — уточнил Асхэ. — Всего полтысячелетия назад любой фейри мог спокойно забрать кровь у первого встречного.

— Это было ужасно давно, а процветает Окайо сейчас, — пожала Ниррин плечами. — Что случилось с моим братом?

— Приступ, — фейри скрестил руки на груди, нахмурился, вспоминая и произошедшее. — Я вез вашего брата по коридору, когда он дернулся, замер, а потом закричал. Это было похоже на детскую истерику, знаете, когда малыш пугается темноты… Или когда повторяется кошмар.

Ниррин отвернулась к стене, и Асхэ, на секунду поднявший взгляд, увидел только профиль, но отметил и приподнятые плечи, и напряженную позу.

— Но почему? После стольких лет?.. Мы убрали из дома всё, что провоцировало приступы! В коридоре был кто-то из слуг?

— Нет, исса. Пусто, ничего забытого или оброненного. До выхода исс читал учебник в библиотеке, там тоже не было никаких лишних предметов. Возможно, моих сил уже не хватает.

— Не наговаривай на себя. Три года без приступов — это достижение для нас, Асхэ.

— Я попытаюсь найти причину, но не могу обещать, что в процессе поисков подобное не повторится.

— Понимаю, — кивнула Ниррин. — Я надеялась, что приступы прошли навсегда, — с горечью, тихо призналась она. — Асхэ, есть ли среди фейри врачи?

— Есть лекари. Самые сильные служат Домам, и они способны излечивать тела, но не души. Мне ничего не известно об исцелении безумия магией. Но если нужно, я могу уйти в Мир-В-Вышине и узнать там.

— Нет. Ты сейчас человек, им и оставайся, — Ниррин сжала переносицу. — Можешь вернуться к брату или отдохнуть.

Асхэ ушел, плотно закрыв за собой дверь. Коснувшись шара инфопанели, Ниррин дождалась, пока над столом развернется экран. Горел значок писем — несколько новых ожидали ее. Одно из них, конечно же, от секретаря Окайо, к нему прилагался длинный список гостей для праздника, от которого пошла кругом голова: родственники, семьи из их клана, семьи из Золотых и Железных — кого-то Ниррин даже не знала в лицо, кого-то представляла смутно.

Несколько касаний, и экран превратился в черную пленку, на каждое слово которая реагировала расходящимися кругами.

— Добрый вечер, исса Орхард, — немного искаженным голосом отозвалась эта пленка.

— Добрый вечер, Эдми. Я звоню по поводу списка приглашенных гостей.

— О, я так рад, так здорово, что вы столь быстро отреагировали, потому что чем раньше мы согласуем список, тем проще будет с последующими приготовлениями…

— Да. Я понимаю, — оборвала она поток речи секретаря. — Не хватает Раяны и Ирииды Сивалья, впрочем, теперь уже Ирииды Арпи, ей отправьте приглашение на двоих.

— О Та и Ат, простите это недоразумение! — задрожал экран, и круги достигли самого края. — Как я мог упустить их? Простите меня, все немедленно будет исправлено!

— Не сомневаюсь, — снова она оборвала его речь. — Скажите, список вы составляли или ресса Орхард?

— Я, исса. Ресса только убедилась, что не будет никого, кто не устраивал бы ее.

— Я вижу, вы пригласили все значимые семьи кланов, но мы тесно сотрудничаем и с Орденом, поэтому добавьте в список инквизиторов ше'Ати и ше'Исатто… Как вы могли забыть о них? И грандконструктора Байяса добавьте, ему отошлите приглашение на двоих.

Пока Эдми рассыпался в уверениях, что все сделает — о, уже сделал! — Ниррин вспомнила еще нескольких человек, кого точно стоило бы позвать, и назвала их.

— Эдми, по секрету скажите, не собирается ли ресса Орхард поручить мне организацию приема?

— Нет, исса. Поскольку все ваше внимание отдано учебе, подготовкой занимается ресса Гориньи. Илеа Гориньи.

Ниррин кивнула: эту женщину из их рода можно было назвать подругой Окайо. Талантливая, отличавшаяся завидным вкусом ко всему, она занималась и оформлением интерьеров, когда главе рода хотелось что-то изменить, и организацией приемов, ужинов, вечеров в ее особняке.

Она потерла виски — нужно отдохнуть. После еды, после ванны, которую позволяла себе раз в неделю, Ниррин так и не смогла ни расслабиться, ни отвлечься, ни избавиться от назойливых мыслей, преследовавших ее смутными образами. Ниррин лежала на кровати, раскинув руки, а на потолке мерещились Окайо и Гердор, Хезекин и ше'Ати, Шейлих и бледный Идейн, но усталость взяла свое, и она все-таки уснула.

Глава 6

Ри с виноватым лицом стояла перед Ниррин.

— Исса Орхард, — жалобно ныла она, комкая в руках какой-то прямоугольник.

— Что такое? — зевнула разбуженная Ниррин, садясь на кровати и пытаясь понять, который час.

— Вчера… Исс Орхард… И поздно вы вернулись… И я забыла… Вот!

Ниррин взяла протянутый служанкой маленький прямоугольник — настоящую бумажную карточку с рукописным текстом. Ее использование нельзя было объяснить ничем, кроме как желанием отправителя похвастаться наличием такой редкости.

Карточка извещала, что, если семья Харджей не получит отказа, прибудет на следующий день с визитом в час дня. Стоило Ниррин дочитать послание, как часы пробили полдень. Пока Ниррин смотрела на циферблат, Ри безостановочно извинялась.

— Тихо. Ты виновата, но не случилось ничего ужасного. Подготовь с Ло гостиную. У нас оставалось еще варенье? Вот его будет достаточно с чаем, да, достаточно…

Длинная стрелка отрезала еще пять минут. Все оставшееся время ушло на быстрый завтрак, одевание и прическу, и Ниррин только-только собралась заглянуть к Идейну, как Пирт доложил, что прибыли гости. Поправив перед зеркалом воротничок, она одернула длинное платье в неброскую клетку, стукнула себя ладонью по корсету, спустилась в гостиную, где ее ждали двое мужчин, прибывших точно к назначенному времени.

— Добрый день, — улыбнулась она.

— Добрый день, Ниррин. Мы счастливы, что ты нашла время принять нас.

Вест Хардж был мужчиной приятной округлости и очаровательных манер. И теперь он улыбался Ниррин, но при этом стоял чуть позади своего сына, будто выдвигал его на передний план.

— Вы удивительно точно выбрали для визита как раз мое свободное время, ресс Хардж. Леорой не с вами?

Ниррин рассчитывала увидеть Веста Харджа с его дочерью, но он прибыл только с сыном. Ергель Хардж уродился неотразимой красоты альбиносом, высоким и широкоплечим, и это сочетание разбило уже немало женских сердец, его не портила даже необходимость ходить по улице под зонтом, а только добавляла шарма в глазах общества. В гостиной он снял затемненные очки с узкими прямоугольными стеклами, и в красноватых глазах читалась не только радость от встречи, но и какое-то напряжение.

— Позволь вручить тебе небольшой подарок, — Ергель протянул букет красных роз, и на его указательном пальце блеснуло серебряное кольцо. — Наши поздравления, Ниррин.

— Поздравляем, — кивнул Вест Хардж, внимательно наблюдавший за ее реакцией.

— Спасибо, ресс Хардж, Ергель, — улыбнулась она пошире, принимая цветы так, чтобы не задеть рук мужчины.

— Осторожно, шипы! — воскликнул Ергель, отведя ладонь Ниррин и сжав кончики пальцев. — Не лучше ли поручить цветы слугам?

— Отдавать такую красоту кому-то очень жалко, — выдавила она банальность, ощущая сладковатый, головокружительный запах цветов. — Но все-таки придется.

По звонку колокольчика Лотинда подала чай, печенье и варенье в розетках и унесла букет. Разлив чай по чашкам и устроившись на софе напротив мужчин, Ниррин сделала небольшой глоток напитка.

— Наверное, было трудно достать розы, ведь в Мире-В-Вышине сейчас не их время, — вежливо заметила она.

— Фейри уверяют, что цветы они готовы поставлять на землю круглый год. Особенно если они для прекрасных исс.

Ниррин улыбнулась на комплимент Ергеля. «Наверняка не в сезон они стоят очень дорого, — подумалось ей. — Разве Вест Хардж настолько богат?»

— Надеюсь, ты не посчитала нас грубиянами, потому что приглашения на прием в твою честь мы уже получили. Я решил, что так поздравить выйдет уютнее, как-то по-семейному. На празднике хватит тех, кто будет бороться за твое внимание, — Вест улыбнулся, отчего ямочка на подбородке обозначилась сильнее.

На вкус Ниррин единственное, что портило мужчин — это та самая ямочка и слишком пухлые губы.

— Так и правда выходит по-домашнему, — кивнула она, размешивая ложечку варенья в чашке. — Но вы же придете на прием?

— Несомненно! Когда я сообщил детям о приглашении, Леорой сразу же отправилась подбирать наряд.

Представить вечно кислую женщину за этим занятием не получалось. Та скорее отдаст приказ служанке и удовлетворится ее выбором.

— Но знала бы ты, как мне грустно, что в прежде большой семье Орхардов так получилось, что ты наследуешь всё. Это тяжкое бремя, — вздохнул Вест Хардж.

— Что поделать, ресс Хардж, мы не выбираем, когда рождаться, когда умирать и что наследовать.

Глаза Ергеля засверкали: он показывал, что острота пришлась ему по вкусу.

— Но неужели же всё твое наследство уйдет чужому роду и, может быть, чужому клану? — спросил Ергель, всплеснув руками. — Прости за бестактность, но этот вопрос волнует всех.

Ниррин помешала чай, задев ложечкой край чашки, подождала, пока утихнет звон.

— Главой рода решено, что муж возьмет мою фамилию, так что собственность семьи останется в наших руках.

— Это очень приятно слышать, — натужно рассмеялся Вест Хардж. — С таким условием можно не бояться пустых предложений. Мужчина, который согласится взять фамилию женщины, должен безумно любить ее.

— Любить ее или ее деньги? — Харджи рассмеялись ее замечанию, пусть и немного фальшиво. — Что скажешь, Ергель? Ты бы согласился стать Орхардом?

— Это соединило бы наши семьи в одну, как было прежде. Но и стать мужем столь привлекательной девушки разве можно отказаться?

Улыбка, чувственная, яркая, ослепляла, а взглядом, казалось, Ниррин уже раздели. Ергель держался так, словно и не было у нее другого варианта, кроме как пасть жертвой его обаяния.

— Раз мы вспомнили прежние поколения нашей семьи, — неловко, как будто стесняясь, заговорил Вест Хардж. — Ниррин, мне сказали, что у тебя хранится единственный прижизненный портрет моего прадеда, Эдхаса Орхарда. Я бы хотел показать его Ергелю, если ты не будешь против, конечно.

— Ресса Орхард передала в мой дом на хранение некоторые портреты, среди которых есть и нужный вам, но он, как и прочие, хранится в кладовке. На его поиски потребуется время. Неужели в вашей семье не осталось ни одного его изображения?

— Прадед пропал без вести через месяц, как закончили его портрет, — тяжело-тяжело вздохнул Вест Хардж. — Позже прабабушка сама написала еще один, по памяти, но на закате жизни память у нее была очень плохая.

Ниррин кивнула, припоминая жуткую историю. Эдхас Орхард пропал в 2587 году, и долгие поиски постепенно превратились в навязчивую идею его супруги, в конце концов ее разум помутился от отчаяния. В одно из таких умственных затмений она выдала замуж свою и Эдхаса единственную дочь практически за первого встречного, а когда осознала случившееся, стало поздно. Тогда она смогла склонить на свою сторону главу рода Орхардов, и по его воле новую семью присоединили к уже имеющейся побочной ветви рода — к Харджам, семье, появившейся из-за отчаянной, страстной любви одного из Орхардов к женщине не из клана.

Однако поиски портрета могли затянуться, а так долго терпеть присутствие родни Ниррин не хотелось, поэтому она предложила:

— С моей стороны будет несправедливо предлагать вам самим искать в кладовке, но я могу отдать распоряжение отыскать портрет и привезти его к вам домой.

Ергель возразил:

— Что ты, Ниррин, это чрезмерно, нам бы посмотреть одним глазком! Вопрос отца вызван лишь моим любопытством и желанием увидеть родственника со столь необычной историей, ведь только его в нашем роду называют похищенным фейри. Подобные легенды будоражат воображение, не правда ли? — и вновь полная очарования улыбка.

— Я в детстве часто просила рассказать о рессе Эдхасе, — кивнула Ниррин, — потому что моя няня всегда при его упоминании очень смешно пугалась, после чего рассказывала, как фейри украли его за плохое поведение. Еще она добавляла, что и нас с Идейном украдут, если мы будем непослушными.

— Какая прекрасная была няня! — с восторгом отозвался Ергель.

— И все-таки, если это не будет слишком большой наглостью с нашей стороны, не могла бы ты позволить нам поискать в кладовой портрет? Может быть, мы его быстро найдем, — настаивал Вест Хардж.

И его просьбе она не могла отказать — не нашлось достойного повода. Ниррин посмотрела на дно чашки и взялась за колокольчик.

— Ло, позови Ри, и вы вместе с рессами пойдете в кладовую на втором этаже, где хранятся портреты. Помогите им найти нужное изображение, — служанка кивнула, и Ниррин повернулась к гостям. — Рессы, надеюсь, вам хватит собственных сил, потому что никого из мужчин я не могу позвать на помощь, а мои девушки не смогут поднять тяжелые рамы.

Ниррин надеялась, что они откажутся и уйдут… Однако Вест Хардж согласился на такие условия. Служанки увели мужчин, и их голоса постепенно удалились и затихли. Посидев с минуту в тишине, Ниррин поднялась в спальню к Идейну, возле которого на стуле сидел Асхэ. Заметив ее, он мгновенно подтянул выше одеяло на спящем.

— Я погрузил его магией в сон, скоро он закончится, и тогда…

Ниррин взмахнула рукой, обрывая объяснение.

— У меня есть немного времени, чтобы подменить тебя.

Фейри не стал отказываться, поднялся, с трудом разогнулся — сколько он так просидел? Изможденный, сонно щурившийся, он с первого раза не смог повернуть дверную ручку. А Идейн спал, ему не мешал просачивавшийся сквозь темные шторы свет, его не будил свежий воздух из приоткрытого окна. Тишина казалась в этой комнате всеобъемлющей, плотной, она душила, как тяжелое одеяло в детстве. Асхэ вернулся посвежевшим от умывания и с полным стаканом воды не то для себя, не то для Идейна.

— Здесь не слишком холодно? — она потерла замерзшие ладони.

— Свежий воздух порой лучше магии избавляет от кошмаров, исса.

Подав ей руку, он помог подняться с низкого стула и снова занял свой пост у кровати. Идейн вздохнул, всхлипнул во сне и, наконец, медленно открыл глаза.

— Асхэ? Дэлла? — прошептал он. — Что-то случилось?

— Все в порядке, Идейн, — она наклонилась, поцеловала брата в щеку и сжала под одеялом его руку. — Отдыхай, а я пойду.

Шум из другого крыла захватил весь второй этаж, и уже от лестницы просматривались выставленные вдоль стен неподъемные рамы с картинами, бережно завернутые в ткани.

— Мы нашли портрет ресса Эдхаса, — улыбнулся ей Ергель, когда занес обратно в кладовку одну из картин и вышел оттуда. — Мы с отцом премного благодарны, что ты не отказала. Сейчас я всё уберу, можешь не переживать.

Заглянув в кладовку, Ниррин удивилась: ей казалось, что Окайо передала на хранение два или три портрета, но комната оказалась заполнена ими целиком!

— Ло, когда рессы закончат, проводи их в гостиную и напои чаем, — попросила она служанку.

В гостиной, скрытая шторами, у окна располагалась ниша — декоративный выступ фасада, и туда Ниррин спряталась, когда услышала шаги. Закрутив юбку вокруг ног, зажав ее, чтобы не торчала, она затаилась, стараясь лишний раз не дышать.

Вот Лотинда привезла тележку, собрала посуду и, попросив мужчин подождать, ушла. Через минуту начался разговор, тихий настолько, что Ниррин едва различала слова, а о каких-то именах догадывалась по смыслу — будь она не в нише, а где-то за дверями, ничего не разобрала бы.

— Ты доволен, Ергель? Тебе же не давала покоя внешность нашего проклятого предка! — отчего-то Вест Хардж звучал крайне недовольно.

— Мое любопытство обеспечило нам милый предлог для посещения этого дома, отец, а формальные поздравления не затянулись бы и на полчаса, — как-то издевательски весело ответил мужчина. — Тосоны уже приходили, и их выгнали очень быстро. Или вы смогли бы растекаться в словах поздравления больше часа?

— Если бы за это время ты очаровал ее своими улыбками, то смог бы. Не исчезни Эдхас, ты родился бы Орхардом!

— Вы, отец, забываете, у Эдхаса была дочь, а не сын. Не пропади он, Орхардами мы все равно бы не остались, ведь, скорее всего, вашу бабушку выдали бы замуж в семью из какого-нибудь рода, с которым у Орхардов деловые связи, — заметил Ергель.

Что на это хотел возразить Вест Хардж, осталось тайной: им принесли свежего чая с закусками. Какое-то время в помещении раздавался тлоько легкий звон посуды.

— Ергель, нам пора уходить, так что превозмоги усталость и роди уже самую великолепную свою улыбку для слов прощания!

Раздался звонок колокольчика.

— Слушаю вас, рессы, — пришла Ри.

Ниррин легонько толкнула штору — служанка у дверей увидит знак, а гости могут его и не заметить.

— Мы хотели бы попрощаться с иссой Орхард, позови ее.

— Сожалею, но это невозможно, — вежливо ответила Ри. — У иссы возникли неотложные дела. Она просила передать, что была рада встретиться и желает рессам благополучного обратного пути.

Наконец, мужчины удалились, а из-за шторы Ниррин вышла, когда вернулась Ри и позвала ее:

— Выходите, исса! Вы меня напугали, я уже и забыла, когда вы там в последний раз прятались…

— Они делали что-то подозрительное? — спросила Ниррин, прервав служанку.

— Нет, исса. С портретами они обращались аккуратно, кроме них ничем не интересовались.

Посмотрев на пустые чашки на столе, Ниррин поднялась к брату. Идейн уже сидел в своем кресле у окна, а Асхэ куда-то отошел. Выглянувшее из-за туч солнце осветило бледные худые кисти, покоившиеся на подлокотниках.

— Идейн, — позвала она, погладив брата по плечу.

На бесстрастном лице с безжизненным взглядом не проскользнуло никакой эмоции, он остался неподвижен — точь-в-точь механическая кукла, у которой закончился завод. Ниррин вцепилась в костлявое плечо — боги, пусть он хотя на боль отреагирует! — но ничего не произошло. Ниррин развернула кресло к себе; мужчина качнулся, как детская игрушка-неваляшка.

— Идейн! — Ниррин упала на колени, схватилась за холодные руки. — Идейн?

Навалилась слабость, такая, что померкли краски вокруг, перехватило дыхание. Она погладила руку брата, сжала запястье, оставив на нем красный след, и всё это время смотрела в лицо, застывшее маской, каменное, сфарфоровыми глазами. Как давно это случалось в последний раз… Так давно, что она уже не думала о повторении подобного приступа!

— Идейн! — от собственного крика заболело горло и заложило уши.

А ведь это Ниррин должна была пострадать в тот раз… Мгновенно пришло видение, как она сидит в этом кресле с таким же выражением лица, недвижимая, безмолвная, ее волосы перекинуты на одно плечо и стекают вниз, к холодной руке.

Ниррин не почувствовала, как ее подняли, попробовала вырваться, когда перестала видеть брата. От нахлынувшей магии перехватило дыхание; она вцепилась в Асхэ, прижалась лбом к его плечу — в душу пришли покой и тепло, похожее на заботливые объятия няни, на улыбку отца, на похвалу деда. Они заполнили сердце, отозвавшись слезами и болью, безграничной, сосущей и ненасытной, черной, такой, которой нет конца и края, такой, какая поглотит, стоит лишь дать слабину.

Асхэ сел, Ниррин прижалась к нему, пытаясь побороть слезы, но сдалась под напором нахлынувших чувств. Фейри гладил ее по волосам, растрепав остатки прически, наблюдал за маятником часов.

— Этого ничего не должно было быть… — прошептала она едва ли разборчиво. — Если бы я тогда не заболела… Идейн не попал бы в ту аварию с отцом… И сейчас все было бы иначе…

— Богам было угодно, чтобы в тот день в поездку отправился ваш брат, а не вы, — твердый, полный уверенности ответ разозлил.

— А чем он провинился?! Зачем твои боги забрали у меня и родителей, и брата? Зачем они оставили меня одну?! — Ниррин задрожала от гнева и обиды.

— Ш-ш-ш, исса, вы не одна, — Асхэ ласково погладил ее по волосам. — Ресса и ресс Орхарды с вами, как с вами и весь род.

— Родственники порвут меня за наследство! — истерический смех, и Ниррин отстранилась от Асхэ, заглянула ему в глаза. — Не используй на мне свою магию, — тихо попросила она и, осмотревшись, поняла, что они сидели в ее спальне.

— Но вам же стало легче, исса?

Она слезла с его колен, поправила юбку.

— Легче. Но и больнее.

Фейри встал и подошел к ней, с высоты своего немаленького роста придавил опытом:

— Нельзя держать все внутри себя, исса. Я видел многих, кто скрывал свои эмоции, а потом их либо находили в петле, либо они вредили окружающим.

Асхэ был серьезен, он считал ровно так, как говорил — ни грамма лжи, ни ноты фальши. Ниррин вздохнула и покачала головой:

— Твои слова были бы справедливы, если бы я оставалась младшим ребенком в семье. Скандалить и рыдать можно лишь тогда, когда кто-то может решить твои проблемы. Поэтому, прошу, больше не делай так.

— Хорошо, исса, — слишком легко для того, чтобы это было правдой, согласился Асхэ.

— Что с моим братом? — она нервно пригладила волосы и отошла к зеркалу, но быстро отвернулась от ужасно некрасивого отражения с покрасневшими глазами, слипшимися ресницами и красной линией отпечатавшегося воротника на щеке.

— Он замкнулся в себе, думаю, заново проживает какие-то моменты жизни.

Проживать заново Идейн мог лишь страшную катастрофу, случившуюся с ним.

— Вернись к Идейну.

Асхэ ушел, Ниррин услышала тихий приказ не входить к ней в комнату — в чуткости фейри нельзя было отказать. Приведя себя в порядок, она бесшумно проскользнула в кабинет и заперлась там.

Стать главой рода меньше чем за полгода — дерзкая мысль, сумасшедшая фантазия. Стать после выпуска невероятным конструктором, который тут же заработает на свой особняк — несбыточная фантазия. Не могла она и пропасть, как Эдхас, а значит, Ниррин должна выбрать того, с кем разделит будущее не только свое, но и рода.

Спустившись в подвал, Ниррин работала в мастерской до рези в глазах, до дрожания рук. Она собирала карманные часы, чтобы отвлечься и чтобы не пропал зря старинный корпус с аквамариновой эмалью, который она когда-то давно нашла на чердаке. Закончив, Ниррин отложила инструменты, завела механизм, и он заработал, побежали под прозрачным стеклом с выгравированным циферблатом шестерни, заспешила секундная стрелка.

Убрав часы в ящик, Ниррин откинулась на спинку стула. Подставки с инструментами, емкости с деталями и запчастями, полки и ящики для более крупных вещей… И отдельный стол для того, что все эти годы ей не удавалось. Переставив музыкальную шкатулку с полки на рабочий стол, Ниррин откинула крышку, и пара танцоров поднялась на своем пьедестале, но не полился звук, не закрутилась площадка. Вытащив из ящика заполненный магией кристалл, Ниррин заглянула в него через свет: прозрачный, он ярко вспыхнул радугой — всё как положено. Теперь должно получиться?

Она опустила кристалл в углубление в шкатулке, нажала на него. Свет внутри кристалла становился все ярче, так что Нирин прищурилась. Уловив на грани слышимости тонкий, резкий звук, перешедший в монотонный писк, она отскочила от стола, выбежала из комнаты и в последний момент закрыла дверь — раздался глухой взрыв. Дверь дрогнула, но, усиленная заклинаниями фейри, устояла, как устоял и особняк. Посмотрев на сидевших по обе стороны от двери псов, перевела дыхание — сердце быстро колотилось, не желая успокаиваться.

Внутри после взрыва, разумеется, было темно, и именно поэтому недалеко от мастерской в тумбочке стояло несколько заправленных газовых ламп. Взяв одну, Ниррин осветила помещение. Пятна, перевернутый стол; не запертые в зачарованных ящиках вещи разметало — кристалл оказался мощнее прежних.

Сил на уборку не осталось, и Ниррин ушла спать. Миг падения, и приятная темнота сна обняла, укачивая, превратилась в мягкий свет, следом за которым в сон пришла песня. Нежный голос тянул мотив без слов, становился то громче, то тише, он ласкал, он нес покой и счастье в каждом звуке.

В каждом звуке таилось что-то близкое, знакомое, и сердце защемило. Ниррин узнала мотив — колыбельная, и вокруг словно упала пелена, напев стал громче, звучнее, наконец-то стали различимы слова чарующего голоса, те самые слова, что пелись Ниррин и Идейну, пока их не отдали на воспитание няне.

«Мама», — выдохнула она, протягивая руку, и открыла глаза в полной темноте. Голова гудела, горели веки, но тянулся, продолжал звучать тихий напев.

«Спи, моя радость, спи, — повторял голос. — В мире погасли огни», — пел нежный голос. Ниррин крутила головой не в силах понять, откуда шел звук. От соседей? Но кто гуляет ночью с ребенком?..

Спи, моя радость, спи!

В мире погасли огни.

Глазки свои закрой,

Мама рядом с тобой…

Ниррин подскочила, чуть не упала, запутавшись в одеяле, распахнула дверь в коридор и застыла на пороге, вглядываясь в чернильную, будто живую, тьму.

Нигде ты не встретишь беду,

Пока я с тобой рядом иду!

Голос пел, голос очаровывал, голос увлекал за собой, да только непонятно куда — он одинаково звучал и в левой части коридора, и в правой, на всех этажах, в подвале и кухне.

Мама тебя, дитя, сбережет

От зла, что по следу идет!

Спи, моя радость, спи!

Слова шли рефреном, но шорох, неловкое движение заглушали их. Ниррин кралась на цыпочках, прижимала к груди похолодевшие руки: что за магия, что за диво? Колыбельная обнимала, от нее трепетала душа, ей радовалось сердце… Ниррин сразу бросилась за белесым пятном, что мелькнуло справа, и едва успела выставить руки, чтобы не удариться о стену в конце коридора. Она обернулась, но тихий сквозняк, холодом погладивший плечи, унес за собой пение и мираж, оставив ночной мрак, тишину и трепещущую от сквозняка штору.

Когда Ниррин опять открыла глаза, увидела над собой потолок спальни. Сон? Явь? Злая шутка усталости или неведомая магия? Она так и не смогла решить, а потом забыла о сне.

Глава 7

В жгучую смесь золота, серебра и алой обивки стен с трудом вписались узкие, длинные окна с черными переплетами и гигантские антрацитовые вазоны. Прислуга ходила на цыпочках вдоль стен, принося все новые угощения на столы, публику развлекали фокусники, гадалка и группа акробатов. Прием в доме Окайо Орхард начался впечатляюще, но это не спасло Ниррин от избыточного внимания.

Братья Тосоны, из-за внешней схожести получившие прозвище братья-не-близнецы, первыми атаковали Ниррин комплиментами и сожалениями, что не смогли посетить ее раньше. Их сменили Харджи: кислая и бледная Леорой с прической-башней прятала выражение лица за веером, Вест коротко поздравил, а Ергель сладко и призывно улыбался. Но Харджам тоже быстро пришлось уступить место возле Ниррин: пришли фейри Ордена.

— Рад познакомиться с вами лично, исса, — улыбнулся ей инквизитор, с которым ранее она никогда не общалась. — Инквизитор первого ранга Тахра ше'Исатто из Дома ше'Исатто.

Для фейри он казался слишком обычным внешне, его облик портила полоска шрама на носу, отчетливо видная на смуглой коже. Но взгляд этого фейри пугал до мурашек — в больших, круглых вишневых глазах как будто пылал самый настоящий карающий огонь.

— Взаимно, инквизитор ше'Исатто, — почтительно произнесла Ниррин.

— Поздравляю вас, исса Орхард, — кивнул ей ше'Ати, и Ниррин с облегчением повернулась к нему. — Здесь вы на своем месте, — напомнил он об их встрече в Башне.

—Кедеэрн, это очень странный комплимент, — пожурил его коллега. — Простите, исса.

Она заверила фейри, что совершенно не обиделась.

Если черный бог захочет наказать Ниррин за грехи, то он определенно заставит ее душу в аду переживать этот вечер раз за разом. Людей было так много, особенно мужчин, что вскоре все они слились в один размытый образ. Лесть лилась рекой такой сладкой, что сводило зубы. Патока добрых слов, фейерверк заверений и надежд, бой умов в игре обольщения. Не было ни одной возможности, чтобы оказаться в тишине или на свежем воздухе, ее окружали люди, подпирали, закидывали вопросами, засыпали поздравлениями…

Вырваться Ниррин удалось, когда, спрятавшись за широким, как шкаф, слугой, она следом за ним выскользнула сначала из зала, а потом на задний двор. Упоительное мгновение тишины!

— Исса Орхард! — обернувшись, она прижала палец к губам, чтобы Асхэ не шумел. — Возвращайтесь, прибыл Пастырь.

— Зачем я тебя взяла сюда? — поморщилась она. — Без тебя меня бы искали гораздо дольше.

— Я думаю, что вы взяли меня в качестве живого щита, — с весельем отозвался фейри.

— И ты ужасно справляешься.

— Просто вас так сильно хочет поздравить каждый в зале, что они затопчут меня и не заметят, — он развел руки в стороны и пожал плечами.

К залу от парадного входа вел длинный, широкий коридор, где пылали хрустальные светильники. Белоснежный, с высоким потолком и множеством зеркал, он напоминал волшебный лабиринт.

— Ох, Ниррин! Я всё никак не могла к тебе подойти!

Она обернулась, услышав дребезжащий голос. На кованой банкетке отдыхала Ара Гориньи, возраст которой никто не мог назвать: она давно похоронила родителей, друзей, детей и просто хороших знакомых, кто помнил ее не такой древней. Уродливые морщины превратили лицо в карту старости с горами и впадинами, набрякшие веки закрыли глаза, но у женщины была невероятная добрая и нежная улыбка.

— Добрый вечер, ресса Гориньи. Вы уже утомились?

— Куда мне за юностью поспеть? — по-доброму усмехнулась Ара. — Да ты подходи ближе со своим спутником, не стесняйся, я вдаль не вижу много-много лет как… Иди ко мне, полюбуюсь…

Но стоило ей с Асхэ подойти, как старушка вздрогнула всем худеньким телом.

— Идейн?! Да нет… — она поманила Асхэ, и фейри от удивления подчинился, позволил обхватить свое лицо руками, ощупать, заправить за ухо выбившийся локон. — Ниррин, не пойму никак, почему этот молодой человек так похож на вас, Орхардов? Но это не Идейн? Не совсем же я из ума выжила?

— Это Асхэ, он служит мне, ресса Гориньи, мы не родственники, — удивленно ответила Ниррин.

Старушка отпустила Асхэ как будто с сожалением.

— Жаль, что не Идейн. Несчастный ребенок… Но этот-то как не из Орхардов, Ниррин?

— Черные волосы не делают людей родственниками, ресса Гориньи, — заметил фейри и отошел на несколько шагов от старушки.

— Да, с Ниррин вы не очень похожи. А с кем тогда? — продолжала Ара размышлять. — Давным-давно дело было… Ах, вспомнила! Ну, один в один ресс Юрджен! Чудеса-то какие!

— Ара! Перестаньте, раз они сказали, что не родственники, — подошедшая Илеа протянула родственнице бокал с водой. — Простите ее.

Статная, высокая женщина в мягком кремовом платье неловко улыбнулась, извиняясь за причуды старой родственницы.

— Вам не за что извиняться, — качнула головой Ниррин.

Они с Асхэ вошли в зал.

— А вот и ты, позволь тебя обнять! — Пастырь, стоявший рядом с Окайо, развел в стороны руки, и широкие рукава его облачения распахнулись, словно крылья, блеснули серебром крестов.

Упитанный мужчина прижал ее к рыхлой груди, тяжелая ладонь легла на голову, как при благословении.

— Рад, я очень рад, что боги отозвались на просьбу Окайо и приняли тебя в качестве наследницы Орхардов! Я думаю, что твоя тетя обучит тебя всему, и в нужный час ты с честью станешь во главе рода, послужишь будущему кланов! — и Ниррин вместе с давлением рук ощутила и груз ответственности, пригибавший к земле, вдавливавший в нее.

— Да, Пастырь, — ответила она с улыбкой.

— В последнее время я часто захожу к Уго в гости, приезжай к нему тоже, в его компании порой бывает так душно от разговоров о механике, что я боюсь задохнуться!

— Боюсь, с моим приездом их количество удвоится, — шутливо ответила, отступая на несколько шагов, спасаясь от объятий.

Пастырь, этот проводник божьей воли, всегда заставлял ее нервничать. Его округлая, мягкая внешность крепко стоящего на ногах человека вроде бы располагала к доверию, но что-то в нем отталкивало: то ли слишком глубокая носогубная складка, то ли маленькие для такого большого лица глаза, то ли его любовь поучать всех и вся.

— Точно приезжай, Ниррин, мы не можем упустить такой шанс! — Уго словно из-под земли вынырнул рядом с ней. — Ты ведь назначил себе преемника?

— Плохие у тебя шутки, Уго, — вздохнул Пастырь. — И, вспоминается, в прошлый раз мы с тобой не закончили спор о том, как стоит толковать последнее откровение Та и Ата.

Мужчины, взяв напитки, удалились.

Весь вечер люди вокруг Ниррин то накатывали волной, то резко исчезали, позволяя вздохнуть свободнее. И вот теперь, после затишья в несколько минут, к ней подошли новые гости, один из которых выделялся и ростом, и механической рукой.

— Добрый вечер, грандконструктор Байяс, рада видеть вас и…

— Мой сын, Стеарн Байяс, — представил мужчина молодого человека рядом с собой.

— Рада видеть вас на этом вечере, — кивнула Ниррин. — Вы только прибыли?

— Да, исса Орхард, спешили, как могли, но дела задержали. Сожалеем и приносим извинения, ведь вы оказали нам любезность своим приглашением, — Стеарн, высокий, худощавый, отбросил челку со лба несколько нервическим жестом, дернулся уголок длинного рта. Сбоку ярко вспыхнул огонь у фокусника, и его лицо накрыла тень от чьей-то головы.

— Стеарн! Как я рад, — к ним подошел Хезекин. — Добрый вечер, грандконструктор, — поприветствовал он старшего Байяса и тут же повернулся к младшему. — Мы так давно не виделись!

Стеарн ответил мужчине на удивление радостно и дружелюбно, хотя Хезекин бесцеремонно и грубо влез в разговор, пожал крепко руку, как близкому другу.

— Не женился еще на Ревии?

— Я расскажу тебе потом, Хезекин, — с заминкой ответил Стеарн, бросив взгляд на Ниррин. — Исса Орхард, мы с отцом поздравляем вас с этим важным событием.

— Поздравляю, исса Орхард, и, надеюсь, вся эта суета не повлияет на вашу дипломную работу, — сухо заметил грандконструктор.

— Что вы, я ни на миг не забываю об учебе, — улыбнулась Ниррин. — Не смею вас задерживать, ведь вам наверняка хочется переговорить еще со многими в этом зале.

Вопреки ожиданиям Лит остался возле нее, а не последовал за другом.

— Хезекин, это было некрасиво, — качнула головой Ниррин, отходя к столу с закусками.

Стол в доме Окайо уступал тому, что был на свадьбе Золотых: меньше пирожных, больше печенья — но всё равно выглядел дорого, хоть к подготовке закусок не привлекались повара-фейри.

— Вы упрекаете меня, не зная ситуации. Это тоже некрасиво, Ниррин, — пожал плечами мужчина. — Ревия из Железных, хорошая девушка, у них взаимная симпатия со Стеарном, но его отцу она не нравится. Наверное, потому что вместе с ней не отдают заводы.

— Вы думаете, я набросилась бы на вашего друга с предложением жениться на мне? — удивилась Ниррин.

— Байяс прикажет Стеарну, он будет мил с вами, и кто знает, чем это закончится, ведь мой друг очень обаятелен, — пожал плечами Хезекин.

— Ресс Дорс будет против этого брака, — отрезала Ниррин. — Они не из клана.

— Какое это имеет значение, если они со своими родственниками снимают целый дом в Серебряной Руде и живут, не зная бед? — заметил Хезекин.

— Вашему же другу лучше, если моя семья его не одобрит. Не придется быть милым со мной, — Ниррин взяла печенье с подноса, но есть совершенно не хотелось, поэтому она положила его обратно.

— И правда. Что для вас один возможный поклонник, когда их целая вереница, — Хезекин рукой с бокалом обвел зал. — Кружится голова от выбора?

— Скорее тошнит.

Ниррин едва удержалась, чтобы не поморщиться — разговор с Литом начал тяготить.

— Но ни у кого из них нет шанса на брак с вами. Вы уже влюблены, не так ли? — замечание, как нож, вошло под ребра.

Как далеко распространились слухи? И рассказал ли об этом Хезекину сам глава клана? Как мерзко и подло, если так!

— Семейный уклад кланов таков, что супруг и любимый человек — разные люди, — сухо ответила она, оглядывая гостей рядом в поисках тех, с кем беседа стала бы меньшим злом.

— Мне кажется, вам такое не подходит, — мягко возразил мужчина.

— Личные ощущения — это не то, на что должен опираться законник. Меня ждет вереница поклонников, Хезекин, хорошего вечера, — и Ниррин сбежала и от разговора, и от мужчины.

Усталость начала брать свое, и гости становились все менее активными, тогда Ниррин второй раз удалось вырваться из зала, из особняка, в ночную прохладу. Она замерла, прислонившись к стене дома, и не видела, как из зала также ушли еще несколько человек.

В кабинет Окайо набился народ, разгоряченный вечером. Окайо стояла у своего стола, опираясь на трость, и видела свой черный силуэт в отражении очков Ары Гориньи, что сидела в кресле.

— Что же, мы тут молчать собрались? — спросила старая женщина, повернувшись к остальным старшим представителям каждой семьи рода.

Плед с плеча Ары упал, и его заботливо поправила Илеа, всегда сопровождавшая женщину.

— Мы не знаем, что сказать, — оскалился Вест Хардж, раздражавший своим неуместно ярким костюмом, который словно отобрал у сына.

— Наш род ныне в шатком положении, — сухо заметил Тосон, сцепивший пергаментно-желтые руки в замок.

Ресс Зантри, мужчина за пятьдесят, глуховатый, молчал — его беременная невестка нуждалась в поддержке главы рода, да и не ему, главе семьи, являвшейся побочной ветвью Тосонов, высказывать хоть какое-нибудь мнение. От Литов пришел Хезекин — мать давно передала ему право участвовать в собраниях рода. Он тоже молчал.

— Никакого шаткого положения нет, — возразила Окайо. — Муж Ниррин войдет в семью Орхардов. Все наши богатства останутся при нас. Да, Герчи?

Окайо обернулась к креслу за столом, где сидел глава клана и наблюдал за всеми, как ленивый хищник. Хотя сейчас он выглядел, как мальчик на побегушках у властной женщины.

— Да, Окайо, — кивнул он. — Я согласен с этим.

— Но неужели нас снова ждет женщина во главе рода?! — возмущение Харджа эхом отразилось от стен. — Ресса, ваша племянница не справится!

— Вы слишком далеко заглядываете, ресс Хардж, — осадил его Гердор Дорс. — Ресса Орхард еще долго будет во главе вашего рода, а вы уже передали в мыслях ее место иссе Орхард. Сосредоточьтесь на настоящем.

Хардж скрестил руки на груди, но промолчал.

— Не затягивай со свадьбой Ниррин, Окайо, — Дорс поднялся. — Ты же не хочешь ей собственной участи старой девы? Во сколько ты вышла замуж? В двадцать восемь? — спросил он, обернувшись через плечо.

— В двадцать шесть. Осторожнее со словами, Герчи.

— Если молчать, то правда от этого не изменится. Это был брак старой девы и ущербного мужчины.

От тишины заложило уши, но у некоторых они вытянулись от любопытства — не каждый день кто-то безнаказанно выводил из себя Кровавую Вдову. Окайо медленно, словно сдерживаясь от удара, повернулась к главе клана.

— Прояви больше уважения к человеку, благодаря которому выросло благосостояние твоего клана! — от крика стекла зазвенели, угрожая осыпаться осколками.

— Это случайность, Окайо, — равнодушно продолжал Дорс. — Отец Альдино, когда отписал ему фабрику в качестве свадебного дара, и подумать не мог, что он предаст Золотых, возьмет твою фамилию и перейдет в наш клан.

— Случайности, говоришь? — так тихо спросила Окайо, что по коже слушателей пробежал морозец. — Выросший в два раза доход фабрики, стабильное производство — это тоже, конечно, случайности, что никак не связаны с грамотным управлением! Видимо, родной клан меня не ценит… — она прищурилась. — Осторожнее, Герчи, осторожнее. Кто знает, не захочу ли я уйти под опеку к семье любимого супруга на старости лет.

Гердор засопел:

— Стоит тебе перейти в клан Золотых, как у тебя отберут фабрику, дорогая Окайо, и будешь ты доживать свой век в нищете. Довольствуйся своим нынешним местом!

И Дорс удалился, хлопнув дверью.

— Свободны! — прикрикнула она на родственников, и всех как ветром сдуло из кабинета.

«Зачем он устроил этот спектакль?» — недоумевала Окайо, сидя в одиночестве за столом. Впрочем, оставались и дела важнее сумасбродных выходок Гердора Дорса.

Асхэ искал Ниррин по просьбе Окайо, для чего решил обойти дом, комната за комнатой, и в одной из гостиных он нашел инквизитора ше'Ати, что думал о чем-то, сидя в кресле.

— Видимо, нам суждено встречаться лишь в темноте. Составите компанию?

— Если только ненадолго, — Асхэ занял второе кресло. — Мне поручено отыскать иссу Орхард.

Из-за темноты определить цвет стен и мебели не получалось — темные, в то время как пол светлый, и в свете луны отливал голубым.

— Она не обидится, если я задержу вас на несколько минут. Вы любите уединение, Асхэ?

— Общество нужно тем, кто боится оставаться наедине с собой.

— Думается мне, исса Орхард тоже любит покой и тишину. Но теперь ей придется общаться со многими. Семья хочет выдать ее замуж поскорее?

— Всё выглядит именно так.

Ше'Ати оперся о подлокотники и подался в сторону Асхэ:

— Чего же хочет сама исса Орхард?

— Здоровья для семьи и спокойной жизни, — уверенно ответил он.

Кедеэрн откинулся обратно на спинку кресла и словно заскучал.

— И ей совсем не хочется каких-нибудь свершений или великой любви? — едва уловимое разочарование слышалось в его голосе.

Асхэ пожал плечами.

— Слышите? — инквизитор повернулся ухом к приоткрытой двери. — Иссу Орхард нашли без вашей помощи. Надеюсь, вы не расскажете никому об этой шалости, Асхэ.

Начертав указательным пальцем в воздухе синий круг, фейри подул в него, и от его контура отделился бледный диск, что полетел к стене и растворился в ней, а в оставшемся в воздухе круге появилась полупрозрачная пелена с силуэтами.

— Две недели за городом, в неизвестно какой компании и без охраны? Ниррин! — сердилась Окайо, голос через пелену прерывался, порой оставляя слова без окончаний.

— Университет не согласен оформлять охранников в мое сопровождение, я спрашивала.

— Ты будешь уязвима!

— Убивать Ниррин никто не будет, а насилу замуж за городом не выдать, там храмов нет,— загудел Уго, в пелене появился его силуэт, ходящий туда-сюда. — А ты, Ниррин, лучше скажи, с Ренниром еще никто не успел контракт заключить, а?

— Нет.

— Отлично, отлично!

Инквизитор перечеркнул магический круг, тот рассыпался искрами, и Асхэ ушел, без слов поняв, что разговор окончен.

Глава 8

В нужное время Ниррин стояла у университета в тех вещах, которые подобрала Арона, и с тряпичной сумкой за плечом, еще две лежали на спинах псов. Тяжелая куртка раздражала, но без нее в одном свитере было бы прохладно. Ее группа выглядела точно так же: одежда строго практичная, никаких изысков, никакой красоты. И все, как она, волновались, словно первокурсники. Ниррин погладила голову Тоас.

— Нет, представьте, мы ведь правда выедем из города! Многие ли могут похвастаться этим? — тонким от нервов голосом спрашивал Лейд.

— Чем? Тем, что видели бесконечную пустыню? — хмыкнул спокойный, в отличие от всех остальных, Шейлих.

Ниррин, как и Лейда, встреча с пустыней будоражила. «Будь осмотрительна. Хоть к вам приставят наблюдателей, знай, мертвые земли не прощают ошибок. Держись поближе к Ренниру», — наставлял ее Диррет, когда им удалось встретиться в суматохе последних дней.

И потому, как только прибыл паробус, Ниррин, подхватив Шейлиха под руку, потянула его внутрь. Хотела она спрятаться в самой глубине транспорта, но мужчина толкнул ее на средние места, на одно из тех, рядом с которым расположилась узкая щель окна.

— Много не увидишь, не надейся, — хмыкнул Шейлих, оценив слой пыли на стекле. — Твой пес прошелся по моим ногам! — пожаловался он, когда они кое-как уселись.

Остановились они только один раз — на пропускном пункте у магического барьера, где вошедший в салон старичок долго и занудно сверял присутствующих со списком, поданным ему университетом. Сквозь грязное окно и правда не было ничего видно, и Ниррин предпочла всю дорогу проспать.

Когда они все, уставшие от шума и тряски, вывалились из паробуса, то впечатления нахлынули с избытком, усталость сняло как рукой, ее сменило неверие, удивление и восторг, смешанный с ужасом.

На затянутом дымкой небе проступал белый шар солнца, кругом простирался коричнево-серый песок, и нигде не видно ни света от барьера, ни города. Только свист ветра и дюны, дюны, дюны насколько хватало глаз. Когда внезапно потемнело, кто-то ойкнул — закрыв солнце, по небу летел остров Мира-В-Вышине, поражавший количеством зелени на нем и ярким светом громаднейших алых камней, замысловато расположенных в его земляном основании.

Комендант, до того с усмешкой наблюдавший за студентами, поприветствовал их. Научно-исследовательская база в его подчинении оказалась цепью ангаров, перетекавших в невысокие здания, покрытые слоем песка — они почти сливались с пейзажем.

— Что это? — Ниррин тронула Шейлиха за плечо и показала на горизонт, где виделись частые вертикальные линии.

— Громоотводы.

Когда они подошли к ближнему ангару, дверь с криком открыла целая толпа в одинаковых комбинезонах, и оттуда выплыл громадный корабль на гигантских колесах; команда на палубе ставила мачты и паруса, повинуясь приказам капитана. Шум, гвалт, и полотнища вздулись от ветра.

— Отойти с курса! — громогласно, перекрывая шум механизмов, приказал комендант студентам.

Махина с грохотом прошла мимо них, заставив каждого закрыться от взметнувшегося песка, на прощание блеснула стальным боком в заклепках.

— Эти молодцы отбыли в экспедицию на два года, чтобы разведать, есть ли в месте назначения под землей вода, — рассказал комендант, когда песок осел и все протерли глаза. — А вчера ушел грузовой корабль, который проложит новые трубы к изученному месту, где нашли не только воду, но и много газа и угля.

В гулкий ангар с рядами железных ящиков одинакового размера их загнали для приветственного слова, а следом за ними внутрь вошла толпа работяг, и Ниррин для успокоения положила руку на голову Тиас. Комендант, окинув их взглядом, прищелкнул каблуками, заложил руки за спину.

— Добро пожаловать в оплот спокойствия города! Только благодаря нашим отчаянным работягам у вас есть вода и нет проблем с обитателями мертвых земель! Вчера сюда доставили ваши дипломы, сегодня их, так сказать, распакуют, а уже завтра мы начнем первые испытания! Какой порядок, спросите вы? Никакой! Кто понравится, того и вызову! Еще по правилам базы вы не имеете права шастать здесь без присмотра, поэтому поделитесь на пары — за каждой будет закреплен наблюдатель.

Ниррин переглянулась с Шейлихом, они вместе вышли вперед, став первой парой.

— О, Реннир! Топай ко мне! — махнул ему гаечным ключом рыжий детина с кривым носом, возвышавшийся над всеми на голову.

— Ты меня не забыл! — рассмеялся Шейлих, пожав громадную, волосатую руку.

— Как забыть! Ты ушел, и всё, я как без рук, — проворчал он. — Ну, что за девчонка с тобой? А вот псов я не звал… — он покосился на Тиас и Тоас и переложил ключ из руки в руку.

— Ниррин Дэлла Орхард из Серебряных. Псы будут сопровождать меня всё время. Как я могу обращаться к вам?

— Какие люди! — присвистнул мужчина. — Эй, Шейлих, я ж того, не то сказанул, да?

— Да не то чтобы… — усмехнулся Шейлих. — Ниррин, это Юл, и на базе лучше обращаться просто по именам.

— Хорошо, — кивнула она. — Называй меня Ниррин.

— Ну, а я — Юл, как уже сказали. Эй, Шейлих, мне тут надо доработать кое-что. Сам дев… Ниррин расскажешь, что у нас к чему? Или все уже из твоей головы выветрилось? Мне-то некогда вам тут всё показывать, да старик обязал наблюдателем быть.

— Ты сначала покажи, куда заселиться можно, а дальше мы справимся.

— Эй, Торди, покажи и моим корпус спальный! — громыхнул Юл.

С еще двумя товарищами под присмотром хмурого мужчины в комбинезоне они пришли в спальный корпус — одно из невысоких зданий — Ниррин положила вещи в комнату и, получив свой ключ, закрыла ее, узнав, что соседке ключ тоже выдадут. Делала все на бегу, не успела даже осмотреться, когда пришлось возвращаться к Шейлиху. Подумав, одного пса оставила в комнате, а второго взяла с собой.

Зря Ниррин пугали пустыней: заблудиться можно на территории самой базы. Нужный ангар Шейлих угадал чутьем, не иначе — настолько они были похожи. В этом ангаре рядами стояли манипуляторы, между которыми суетились механики, бегали с ящиками инструментов и стремянками. Огромные, человекоподобные конструкты напоминали спящих в неудобных позах людей. В распахнутых на груди створках ковырялись рабочие, проверяя механизмы; иные подлезали под двигатели на спинах; третьи ковырялись в хитросплетении деталей в приводах на руках и ногах; четвертые бережно протирали линзы в головах. Запах смазки, знакомые термины, привычные инструменты — это всё успокаивало, и страх перед пустыней отступал.

Шейлиха узнавали и спешили приветствовать, спрашивая, куда он пропал, как сложилась его жизнь и надолго ли он вернулся. Ниррин тоже замечали, здоровались, представлялись, и вскоре она забыла смущение от того, что обращаться приходилось по именам, но не нравилось ей, что, увидев серьгу, все то хмыкали, то удивлялись, а на ее пса смотрели с подозрением, обходили стороной. Хотя, поразмыслив, Ниррин решила, что это к лучшему: у нее нет никаких общих тем для разговоров с рабочими.

Юл ковырялся в манипуляторе, вокруг него собралась кучка людей, и все они только вздыхали.

— Да выкинуть этот протез надо! Хватит ей уже за эту древность цепляться! — не выдержал кто-то.

— Ага, скажи ей это в лицо! — ответил Юл, выглянув из-за конструкта. — Она за свой протез порвет любого!

Юл с остервенением продолжил что-то чинить. Ниррин обошла манипулятор и увидела устаревший двигатель: такой использовали лет двадцать назад; простой и надежный, он не угодил конструкторам своими габаритами и весом. Да и сам манипулятор напоминал о старых временах своим видом: коренастый, массивный, с непомерно длинными руками, он разительно отличался от последних моделей, что по пропорциям приблизились к людям.

— Ну хоть включение ей новое поставить надо, а то не дело два часа протез раскочегаривать!

— Протез? — шепотом спросила Ниррин Шейлиха, опять услышав слово.

— Старики, протезы, скелеты — так здесь называют манипуляторы. Ладно, пойдем, покажу тебе столовую и еще кое-что нужное. Пока тут ничего интересного, — деликатно увел ее Шейлих, когда разгорелась громкая ссора.

Стоило отойти от ангара, как стук, шум и грохот сменились неестественной тишиной.

— Здесь страшно, — Ниррин поежилась, но взгляду было не за что зацепиться в песчаной пустоте вокруг.

— Зато никакие дома не нависают. Хочется покоя — вот он, хочется шума — в ангаре круглые сутки толпа, механики работают посменно. Хочется беседы — в столовой тоже постоянно кормят, всегда можно с кем-то языки сплести. Хочется нового — ищи отряды фейри, они многое могут рассказать и показать. Можно не заметить, как проживешь тут целый год!

Шейлих рассказывал о базе с нежностью, как о любимом доме, который он когда-то вынужденно покинул.

— Ты жил на базе? — удивилась Ниррин.

— Да, ребенком, — признался он, еще раз обведя взглядом пески вокруг. — Некуда идти было. Родителей зарезали в потасовке, когда мне было одиннадцать лет. Отец тут работал, в столовой, меня подмастерьем взял его друг-механик. Дали комнату в общежитии, дали работу — чего еще я мог желать тогда?

Вечер сменился ночью. Похолодало, снова поднялся ветер, и Шейлих, показав Ниррин столовую, сказал, что пора бы и отдохнуть. Ниррин кивнула. Усталость брала свое, и ее больше не смущали ни голые каменные стены спального корпуса, ни маленькая комната, ни пыльная, узкая постель-кушетка со скрипучим основанием, ни даже то, что соседка уже сопела на своем месте.

Покой этого места, его удаленность от города, от всех проблем и пугали, и радовали отсрочкой, возможностью не думать ни о чем, кроме механики. Не думать, как ее накрывает сеть, из которой невозможно выбраться.

А сеть, пока Ниррин не было в городе, плелась чужими руками.

— Рада вас всех видеть, — Окайо холодно улыбнулась, сжав пальцы поверх массивной ручки черной трости. — Вы так сильно жаждали моего внимания!

Здесь были все, кто прислал просьбы о встрече более двух раз за последнюю неделю. Окайо неспешно обвела взглядом собравшихся в столовой, бордово-зелено-золотой, вычурной на грани безвкусицы и безумия — Илеа славно постаралась для создания образа Кровавой Вдовы.

На Окайо с растерянностью смотрели, сжимая в руках незамысловатые дары, этакие милые знаки внимания, молодые люди. Впереди всех топтались два сына из семьи Тосонов, заслоняя проход как минимум пятерым соперникам, чуть позади них возвышался Ергель, выделявшийся и белизной шевелюры, и лукавым взглядом: он определенно готовился солировать в грядущем представлении. Кто-то робко переглядывался с соседом, кто-то отошел к стене, и все в напряжении ждали, что случится дальше.

— Ресса Орхард, к вам еще один гость, — доложил от входа дворецкий, для чего ему пришлось повысить голос.

— Пусть проходит! — весело отозвалась она. — Ресс Лит? Вы тоже решили постоять в этой очереди за обеспеченной старостью?

Хезекин поднял вверх руку со сферой-хранилищем.

— Я прибыл по поручению ресса Дорса!

— В таком случае подождёте, пока я переговорю с гостями? — сладко спросила она, чувствуя, как возросло напряжение, и в воздухе повеяло и страхом, и недовольством.

— Разумеется, ресса Орхард. Я останусь здесь, если вы не против.

Окайо кивнула, и Хезекин прислонился к стене, скрестив на груди руки, он даже не смотрел в сторону толпы, как будто полностью погрузился в мысли.

— Итак, иссы и рессы, — начала Окайо, — как видите, вас, просивших о встрече, так много, что уделить внимание лично каждому значило бы забросить работу и обязанности главы рода примерно на неделю. Так вот, говорю всем и сразу, хоть для этого мне пришлось отказаться от завтрака. Моя племянница уже взрослая и самостоятельная, ей и решать, с кем она создаст семью, и повлиять на ее выбор через меня не стоит и пытаться.

Мужчины приободрились столь явно, что Окайо могла бы высмеять их за это, но она уже знала, как погасить эту только-только разгоревшуюся надежду на простое дело по обольщению молодой наследницы.

— У меня есть условие для мужчины, который решится стать мужем Ниррин. Тот, кто женится на Ниррин, возьмет нашу фамилию. Так поступил когда-то мой покойный супруг, вслед за ним в этом я не вижу ничего постыдного. Это все, что я хотела сказать. До свидания, рессы и иссы!

Ответных слов прощания не прозвучало — мужчины разошлись в полном молчании.

— Какое унижение вы им устроили, — подивился Хезекин. — Там же были и сыновья тех семей, с кем вам не стоит ссориться.

— Я — Кровавая Вдова, что держит в страхе и ужасе целый род, пререкается с главами кланов и дерзит фейри. Я веду себя соответственно их ожиданиям.

Они медленно поднимались по винтовой лестнице, Хезекин шел немного позади, а Окайо своей тростью высекала искры из камня.

— Вы не можете не решать, кто будет мужем Ниррин, потому что от этого зависит дальнейшая жизнь внутри рода и внутри кланов.

— Не всё правда, что говорят, — равнодушно ответила она. — Законнику ли этого не знать?

Окайо заняла свое место за столом в кабинете. Днем в темной башне ее черный силуэт на фоне оконных решеток выглядел монументально и мрачно.

— Итак, что нужно Герчи?

Хезекин отдал граненую сферу, и женщина положила ее на встроенную в стол подставку, надавила на верхнюю грань, открывая небольшой экран и читая оглавление — список документов.

— О, Герчи думает, я не знаю, что Вест содержит один из самых прибыльных притонов?

— Ресс Дорс просил передать вам, что несколько семей обзавелись доходом, которым не желают делиться. Платить налоги — обязанность каждого, а они обманывают и вас, и ресса Дорса.

Пролистав документы, Окайо выключила сферу, и Хезекин забрал ее.

— Харджей мы уже не спасем, им придется заплатить Герчи, а Гориньи хотелось бы помочь, поскольку я закрывала глаза на это заведение за символическую плату с их стороны. Что думаешь?

К ожидаемому вопросу Хезекин, конечно же, подготовился.

— За небольшое пожертвование в храм лояльный вашей семье Пастырь согласится, что пансион Гориньи, где присматривают за стариками, богоугодное место, а любая деятельность во славу Та, Ата и Дану должна освобождаться от налогов.

— Придется часть выручки жертвовать храму… Но это будет куда меньшая сумма, чем запросит Дорс, — и Окайо улыбнулась. — Ты заметил, что доверие Герчи к тебе выросло многократно по сравнению с прошлым годом? — Хезекин кивнул. — Тебе предложена статусная невеста, тебе же поручили документы, подтверждающие злоупотребления в нашем роду.

— Нас с вами считают врагами, ресса Орхард, — напомнил Хезекин. — Еще не забыто, как я умолял вас оставить меня и мать в клане, а с годами эта история обросла подробностями вроде той, что я три дня и три ночи стоял на коленях у дверей вашего дома. По другой версии меня даже избивала ваша охрана под ваш же смех.

— Неужели так говорят? — Хезекин кивнул. — А я помню наглого юнца. Ты потребовал использовать тебя на благо рода! — покачала головой Окайо, вспомнив события двенадцатилетней давности. — Ладно, Хезекин, я свяжусь с Дорсом сама… Через неделю, ведь я страшно занята проблемами на фабрике.

Хезекин вышел из кабинета и сдавил сферу в руках — холодные, острые грани камня впились в кожу. Воспоминания о тех днях, когда судьба его и матери висела на волоске, были полны печали и ужаса. Когда Окайо стала главой рода, то без жалости, присущей ее предкам, изгнала тех, в чьих жилах, как считалось, почти не осталось крови Орхардов. Литы были побочной ветвью Харджей, маленькой семьей, которая ни на что и ни на кого не влияла, иначе говоря — идеальной мишенью. В отличие от остальных, кто смирился с изгнанием, Хезекин решил, что роду нужны полезные люди и пришел к Окайо с предложением. И добился своего. «Если бы тогда, в шестнадцать лет, я не был наглым юнцом, сейчас жил бы в Железной Руде. А может, уже умер бы», — рассуждал он, спускаясь по винтовой лестнице.

Ожидавший внизу слуга поклонился и проводил к выходу без единого слова. Хоть Хезекин и добился расположения главы клана, он все еще был никем, и женитьба на Ниррин — его единственный способ укрепиться в клане и сделать так, чтобы его детей не изгнали. Но одобряла ли его кандидатуру сама Окайо? И сможет ли он понравиться Ниррин? Хезекин слишком сильно погрузился в размышления и не заметил, что за оградой особняка его ждали.

— Добрый день, ресс Хардж. — поздоровался он с Ергелем, преградившим дорогу.

— Добрый, ресс Лит. Вы поразительно быстро улаживаете вопросы между рессом Дорсом и рессой Орхард! Этому учат в академии?

От порыва ветра его зонтик наклонился, и солнечные лучи осветили Ергеля, он тут же поморщился и вернул его в прежнее положение, и это, несомненно, сбило градус язвительности в его словах.

— Умение договариваться у меня врожденное, — сдержанно ответил Хезекин. — Всего доброго, меня ждет еще много дел, — он развернулся, чтобы уйти.

— Конечно, законники всегда нарасхват и не остаются без работы ни-ког-да, — в такт словам он покачал зонтом, но аккуратно, чтобы солнечный свет не задел лица, и нагнал Хезекина, остановил, схватив за плечо. — Если вы женитесь, супруга сможет вас видеть хотя бы два раза в неделю? Или выйдут все три?

Пока он говорил, его белоснежная рука оставалась на свету, и на указательном пальце сверкнуло серебряное кольцо с эмалью. «Странно, обычно мужчины носят перстни», — удивился Хезекин, но ненадолго: Ергель славился вызывающими нарядами, так почему бы ему не выбирать и столь же экстравагантные украшения?

— Так меньше шансов наскучить друг другу, ресс Хардж, — опомнившись, ответил он и убрал чужую руку с плеча, чтобы уйти, но мужчина последовал за ним.

— Вы зачастили с визитами в этот особняк, да еще ваш танец с Ниррин… — не отставал Ергель, хотя Хезекин шагал очень быстро. — В то время как мы все пытаем удачи у судьбы относительно иссы Орхард, не задумали ли вы взлететь еще выше и покорить ледяное сердце вдовы?

Если бы не многолетняя практика работы с самыми разными людьми, он, возможно, опешил бы, а так Хезекин даже бровью не повел.

— Если только преданностью делу, ресс Хардж, — ответил сухо.

— О, как я мог забыть, что вас чуть не изгнали из клана! Прошу прощения, прошу прощения, ресс Лит! Как жаль, но теперь я понимаю, отчего вы даже не раздумываете о браке с иссой Орхард, ведь она наверняка под влиянием рессы Орхард испытывает к вам неприязнь, — закончил он с жалостливым вздохом.

«Шут!» — со злостью подумал Хезекин.

— Считаете, что исса Орхард не имеет собственного мнения?

— При такой тетке я бы не рискнул говорить, что у меня на уме, — вздохнул Ергель, останавливаясь рядом на перекрестке и пропуская паромобиль. — Что ж, всего доброго, ресс Лит!

Их пути, наконец, разошлись. Но надолго ли? Размышляя, Хезекин добрался домой. Трехэтажный особняк словно слепил ребенок из того, что нашел — красный кирпич, серый камень, болотная краска смешивались в нечто некрасивое и грязное.

Хезекин с матерью снимал две комнаты на втором этаже, по соседству с одним чудаковатым преподавателем из университета механики с одной стороны и семьей с пятью детьми — с другой, отчего в коридоре постоянно находились то запчасти от механизмов, то игрушки.

— Сын, ты пропустил обед, — мать открыла дверь и поджала губы.

Хезекин пошел в отца и не унаследовал от матери ни капризного изгиба рта, ни маленьких глаз, ни скверного характера — только сероватый, как будто выцветший, цвет волос.

— Я поел в кафе, — он снял и повесил куртку на вбитый в стену крюк; на соседнем висело пальто матери, новое, но уже с большим пятном грязи.

— Какая растрата! — она поджала губы еще сильнее, и они исчезли с лица.

— Мама, если тебе надоела стряпня здесь, сходи в кафе. Я даю тебе достаточно денег, чтобы ты не нуждалась.

— Лучше бы глава рода вспомнила, что мы ее родственники, и платила бы нам больше, а не те гроши, что выдают раз в месяц! — и вновь старая песня, которую Хезекин слушал из года в год. — Вот на них я и живу, может, Вдове станет стыдно за наше бедственное положение! А ведь ее племянница живет в собственном особняке!

Хезекин уже давно принял отвратительный характер матери. У него не было других кровных родственников, и данный факт с легкостью стирал гнев каждый раз, как начинались причитания.

— Не поднимай эту тему никогда больше, мама, — строго приказал он. — Если кто-то передаст твои слова Гориньи и тем более рессе Орхард, нас отсюда вышвырнут, и мы окажемся в Железной Руде.

Хезекин смог бы снимать эти две комнаты и без родственной скидки, какую предоставляли Гориньи, владевшие домом, но только страх перед жизнью внизу, а не на холме, помогал сдерживать буйный характер матери и ее непомерные требования. Под гнетом перспективы переехать в гораздо худшие условия она показательно смирялась и на людях держалась с видом оскорбленного человека, полностью покорившегося несправедливой судьбе.

Поскольку в своей комнате Хезекин только спал, та выглядела совершенно необжитой: кровать с ровным серым покрывалом, пустой рабочий стол из железа со сферой инфопанели на подставке, пустые жестяные полки на сизой стене, и только в шкафу из листового железа лежало несколько сменных комплектов одежды. Усевшись за стол, коснулся сферы, и на экране загорелось окошко для ввода пароля. Убедившись, что за ним не подсматривают, Хезекин набрал пароль.

Выяснять, с кем отношения у Ниррин, ему не пришлось: глава клана ответил на прямой вопрос, и ранее нанятые Дорсом сыщики прислали отчеты о том, кто такой Диррет Раузе и чем он занимается. Итак, Диррет Раузе —преподаватель, автор патентов, на доход от них и зарплату живет, тянет кредит за квартиру. Он же был изгнан из клана Железных, так как своему роду стал слишком уж дальним родственником — по официальной версии.

Неофициально его изгнание связывали со скандалом, в котором была замешана женщина. Скандал вспыхнул за месяц до изгнания Диррета: его обвиняли в преследовании рессы Маэны Трайн из клана Железных. У них был страстный роман с ноткой запретности — ресса была выше статусом, чем Раузе, но тем не менее они принадлежали одному клану, что несколько смягчало ситуацию. И вот, когда ресса пожелала расстаться, столкнулась с сопротивлением Раузе. Ему приписывали постоянные, назойливые звонки и письма в адрес рессы, ее преследование, попытку вломиться к ней в дом и даже некоторые насильственные действия. Однако такой пикантный скандал быстро угас, все замолчали, словно по чьему-то приказу, и с тех пор никто не упоминал этих отношений, а Раузе изгнали из клана и запретили посещать район, где находились дома Железных.

Что было в этих слухах правдой, а что — домыслами? Замяли ли скандал ради сохранения репутации рессы или со стороны Раузе не было никаких ужасных действий? Это оставалось непонятным из отчетов.

И вот теперь Диррет Раузе был в отношениях с иссой Орхард. Изгнанник и девушка из клана — любовь уже запретная.

«Любовь между изгнанником и девушкой из клана?.. — повторил про себя Хезекин, размышляя. — Вопрос, нравится ли ему драма в жизни? Или он вступил в эту связь, преследуя собственные цели? Умные люди давно понимали, кому всё достанется, несмотря на молчание рессы Орхард. Кого бы расспросить об этом Раузе?» — в коридоре что-то с грохотом и протяжным металлическим звуком обрушилось и покатилось. А ведь преподаватели одного университета должны хотя бы что-то знать друг о друге!

Сосед, увидев на пороге своей комнаты Хезекина, удивился, но согласился побеседовать. Помявшись немного и пожевав мясистые губы, этот маленький, округлый мужичок как-то погрустнел и сник.

— Если вас не затруднит, давайте прогуляемся по коридорам нашего славного дома, — вздыхал он, оглядываясь. — Не хочу стеснять вашу матушку своим присутствием, а у меня и сесть негде, ресс Лит.

Этажом выше у лестницы находился балкончик с кованым ограждением, где они и расположились.

— Господин Лоунир, что вы знаете о Диррете Раузе, который работает с вами в одном университете? — сразу перешел к делу Хезекин, не желая из вежливости начинать светскую беседу о погоде или здоровье.

— Вы прыткий молодой человек, ресс Лит, — покачал головой сосед. — Следом вы спросите, что я думаю об иссе Орхард?

— То есть вы знаете…

— Что она спуталась с наставником, поскольку даже платное обучение не потянула своим умом? Знаю. Я всегда считал, что женщинам не познать механику, но они настырно лезут, куда не надо! — фыркнул мужчина.

— И об этом известно всему университету? И ничего не предпринимают?

— У нас тоже не дураки упускать такие денежки, что Орхарды платят за обучение, — проворчал он, — к тому же официально к работам иссы не придраться: она всё сдала, средний балл хороший. Итоговые экзамены и курсовые у нас принимает комиссия, состав разный всегда, чтобы никто не помогал своим любимчикам.

— Разве это не значит, что исса Орхард обладает достаточными знаниями?

— Не значит, поверьте мне! В конце концов, я живу гораздо дольше вас на этом свете и чего только не видел! — он поправил распахнувшийся от ветра халат и поежился. Редкие волосы на макушке трепал ветер, и они падали на лоб и щекотали его.

— Неужели только из-за денег университет готов выдать диплом человеку, который ничего не понимает в механике?

— Исса не будет работать конструктором, — отрезал Лоунир, задрав подбородок. — Ее ждет замужество и семья, это было очевидно и много лет назад.

— Все равно это слишком рискованно. И я все еще не понимаю, почему вы уверены, что, несмотря на средний балл, исса Орхард не обладает всеми нужными знаниями?

Лоунир посмотрел на Хезекина и тяжело вздохнул.

— Я был членом комиссии на одной из защит иссы Орхард. Тема курсовой, ее решение заинтересовали меня, но из-за неотложных дел я не смог поговорить со студенткой. Через некоторое время я вспомнил об этом и решил посмотреть в патенте… Так вот, один из них представлял выжимку, суть курсовой иссы Орхард, но был зарегистрирован на имя Раузе! Тут я должен пояснить, что курсовые и прочие проекты в нашем университете — это всегда решение какой-то практической задачи, патенты выписываются на студента и его наставника. Выплаты по ним небольшие, но все-таки стимул для учебы неплохой.

— Возможно, исса Орхард сама отказалась от авторства? — предположил Хезекин.

— Немыслимо! Патенты открывают дверь в будущее. Конструктор без патентов — пустое место! Отдать кому-то свои разработки — это как продать себя самого!

«Но зачем патенты тому, кто не собирается работать конструктором?» — Хезекин посмотрел вниз, на засыпанную щебнем дорожку, по которой спешила куда-то жившая на первом этаже пухлая женщина.

— Неужели у иссы нет ни одного патента, господин Лоунир?

— Откуда бы мне знать? Я не ее наставник. В общем, мне неизвестно, какие беды с головой у этой девушки, раз ее понесло в мой университет, но они точно есть! А Раузе… Ну, ничего плохого о нем сказать не могу. Живет, вертится, как все мы. Если это были все ваши вопросы, то пойду я, ресс Лит, холодно для долгих разговоров.

И Лоунир удалился, шаркая тапками, отогревать посиневший нос в своей комнатке, а он остался, подставил лицо ветру. Теперь ему надо было как-то поговорить с Маэной Трайн.

Удивительно, но женщина легко согласилась на встречу и даже пригласила его к себе в дом, любезно приняла в небольшой гостиной, где у стеклянного столика стояли два хрупких стула, которые, казалось, должны сломаться, если на них кто-то сядет.

Такой же хрупкой, словно вот-вот сломается, выглядела и Маэна Трайн в своем нежном, кукольном платье с оборками, которое подчеркивало первые морщины приближающейся старости на узком лице.

— Вы, конечно же, хотите поговорить со мной о Диррете Раузе? — неожиданно твердо спросила она, когда Хезекин сел— Я ни за что не согласилась бы на эту встречу, если бы не… — она замолчала и сглотнула, прижала руку к сердцу, словно то внезапно и быстро заколотилось. — Вы пришли ко мне из-за отношений Диррета Раузе и иссы Орхард? И хотите узнать, правдивы ли те слухи обо мне и нем, не так ли?

Ее щеки вспыхнули темным румянцем гнева, а глаза заблестели, и Хезекин призвал на помощь весь свой такт, чтобы воинственное расположение к нему не обратилось гневом. Естественный вопрос, откуда женщине известно об отношениях Ниррин и Раузе, он задавил в себе и отбросил, как незначительный.

— Видите ли, главу клана Серебряных, ресса Гердора Дорса, и главу рода Орхардов очень волнует эта ситуация. Проблема ведь не в отношениях между ним и иссой Орхард как таковых, а в тех слухах, что окружают Диррета Раузе, — она дернулась, услышав имя. — Слухи ничем не подтверждены, но даже мой невеликий опыт законника подсказывает, что просто так они не возникают. Но вот вопрос — был ли лишь повод к слухам, а чья-то фантазия все извратила? Или же в основе слухов лежит тщательно замалчиваемая правда?

— И что, если правилен второй вариант? — спросила Маэна, запрокинув голову, и потерла левое запястье, словно оно болело от чьей-то хватки.

— В таком случае клан обязан прервать эти отношения, чтобы защитить иссу Орхард, чтобы ей не довелось пережить…

Хезекин замолчал, многозначительно глядя в глаза собеседнице, и она сдалась.

— Вам никто и никогда не скажет правду официально, ресс. В том числе и я никогда и нигде не сделаю подобного заявления. Слухи правдивы, — она закрыла глаза и покачала головой, словно прогоняя неприятные воспоминания. — Диррет преследовал меня, пугал, отказывался принять разрыв, — она тяжело вздохнула и огляделась, словно мужчина мог появиться из воздуха. — Однако это было почти тринадцать лет назад, мы были молоды, и нас переполняли эмоции. Возможно, я была неправа и слишком резко решила расстаться… Он тоже совершил ошибку, но и заплатил за нее. Сейчас я сожалею, что согласилась на встречу и говорю это все, ресс, и надеюсь, что из-за давней истории вы не будете подозревать его в подлостях.

— Разумеется, ресса. Мне ли, законнику, не знать, что нельзя судить о человеке по его одной ошибке, — согласился Хезекин. — Однако я не могу не принять во внимание факт такого поведения Раузе в прошлом. Возможно, ваша история поможет спасти человека.

И Хезекин ушел, оставил женщину, похожую на куклу, наедине с ее мыслями и прошлым. Маэна была права — старая ошибка не приговор и не клеймо, однако был прав и Хезекин — это тревожный знак, который нельзя проигнорировать.

Глава 9

Ветер хлопал дверью ангара, и повторяющийся на протяжении часов звук начал раздражать Ниррин. Они все ждали коменданта, который задерживался по важным делам базы, как сказал им прибежавший механик. Их манипуляторы стояли в ангаре в стойках, и все они уже по несколько раз убедились, что конструкты в порядке, что ничего не отвалилось и не потерялось в пути.

Время шло к обеду. Все расселись по ящикам, кто-то прикорнул в креслах пилотов собственных конструктов, Ниррин развлекалась тем, что бросала стальной прут, а псы приносили его обратно.

— Прекрати. Сил уже нет слушать этот грохот, — попросил ее Шейлих, пытавшийся дремать, сидя на каком-то ящике.

Ниррин хотела выйти на улицу, чтобы продолжить, и увидела, как к ангару идет целая процессия: комендант, их наблюдатели и кто-то еще.

— Начнем с четверых. Этот, этот, этот и этот, — комендант указал на манипуляторы. — Айн, Отис, выбирайте, какая пара будет первой!

По бокам коменданта стояли двое — известная Ниррин высокая и мощная девушка с медными волосами и низкий, но крепенький мужичок с черной бородкой. Айн молча подошла к манипулятору, на который комендант указал последним.

— Ну, мы с тобой сегодня отдыхаем, — подошел к Ниррин Шейлих.

— Айн и Отис — лучшие пилоты манипуляторов на базе, — пояснил комендант. — Пока двигатели прогреваются, у авторов этих конструктов есть время объяснить пилотам, что же вы там напридумывали нового!

Дила и Лейд подошли к пилотам, а Ниррин, обернувшись, прошептала:

— Шейлих, что они здесь делают?

Среди манипуляторов ходил Кедеэрн ше'Ати и еще один фейри, чьи волосы и глаза цветом напоминали песок. Второй был не из Ордена — его мудреный наряд состоял из длиннополой кофты сиреневого цвета с широким поясом и вышитой голубой накидки, прятавшей его будто в кокон. Но какой у фейри может быть интерес к придуманным людьми механизмам?..

— Дома ше'Ати и ше'Роон, как и еще некоторые фейри, вкладываются наравне с кланами в изучение мертвых земель, — шепотом разъяснял все Шейлих, — поэтому они иногда заглядывают на базу. К тому же именно отряды фейри первыми проходят и проверяют неразведанные земли.

Пилоты в первых двух протезах ушли, и вся имеющаяся толпа высыпала из ангара, чтобы понаблюдать. Бледная Дила сцепила руки на груди и неотрывно наблюдала за своим конструктом, Лейд же застыл, как статуя.

Пилоты, обойдя ангар, вернулись внутрь.

— Пойдет, ничего особенного, — сказала Айн, выбравшись из манипулятора. — Не лучше других и не хуже.

— Удобно, успешное усовершенствование, — отчитался Отис о работе Лейда.

Пилоты пошли к следующей паре манипуляторов, запустили двигатели. Если когда-то давно двигатели работали от заправки паром — в котел, частично заполненный водой, подавали пар со стационарного устройства, чтобы нагнать нужное давление, — теперь было достаточно открыть панель, нажать на встроенный магический кристалл и дождаться, пока вода в двигателе закипит, а давление достигнет нужного показателя.

Айн активировала кристалл и спрыгнула со стойки. Ниррин хотела подойти к своему конструкту, когда услышала тонкий, на грани слышимости писк, который становился громче и противнее с каждым мгновением. Ниррин бросилась вперед, опережая одногруппника, шедшего к запущенному манипулятору.

— Отойти, всем отойти! Быстро! Тиас, Тоас, отогнать!

Псы кинулись к Отису и одному из студентов, и те, чтобы не попасть псам на зуб, резво побежали от них, выкрикивая проклятия и ругательства. Сама Ниррин схватила за руку Айн и потащила прочь от манипулятора.

— Отойдите, все отойдите! Быстрее!

Ниррин отступала, тащила за собой Айн, опешившую и только потому подчинившуюся, все переглядывались, недоумевая, и никто не слышал свист, противный настолько, что закладывало уши. Хлопок, и воздушная волна сбила с ног, Ниррин зажмурилась и глухо застонала, когда на нее сверху рухнул кто-то тяжелый. Отзвуки взрыва затихали, а перед глазами кружились звездочки.

— Эй, ты там жива? — спросил хриплый голос.

Айн встала сама и помогла подняться ей. Вокруг — последствия небольшого, но взрыва: опрокинуты манипуляторы, ранены люди, кого-то придавило.

— Да что же это такое! — вырвалось у коменданта, упавшего на зад и оглушенного.

— Как ты поняла, что будет? — Айн схватила Ниррин за плечи, даже встряхнула.

У нее все еще звенело в ушах. Мотнув головой, Ниррин ответила:

— Я услышала странный звук и решила предупредить.

— Чудеса, — выдохнула Айн, отступая, и все ее внимание перешло на механиков. — Ну, тут испытания не удались.

Комендант организовал уборку, для чего в ангар позвали других рабочих. Когда же Ниррин попытались привлечь к делу, как и остальных студентов, рядом с ней оказался ше'Ати и сказал:

— Исса Орхард спасла вашего пилота. Справедливо будет освободить ее от уборки.

Комендант кивнул и ушел, а сама Ниррин не знала, что лучше: помогать остальным или же стоять рядом с фейри.

— Вы раньше сталкивались с взрывом магических кристаллов, исса?

— Да, инквизитор ше'Ати, — призналась она. — Перед взрывом я слышу свист.

— Свист? Удивительно, но мне о таком ничего не известно.

— У меня острый слух, — она опустила взгляд на сидевших рядом Тиас и Тоас. — А вы знаете, почему кристаллы могут взрываться?

— Есть разные причины, — кивнул фейри. — Кристалл мог заполнить магией тот фейри, который не знает, как правильно это делать, в таком случае взрыв происходит, когда магия вырывается из кристалла. Другой причиной может стать повреждение самого камня: трещина или отколовшийся кусочек. И, наконец, вливание магии в кристалл именно с целью взрыва — тоже причина. Вам интересна эта тема?

Ниррин помедлила с ответом.

— Да. Все-таки мои псы находятся всегда рядом со мной, — и она провела пальцем по лбу Тиас над алыми глазами.

— Не допускайте повреждения камней, тогда псы послужат и вашим правнукам. Камни редкой чистоты и великолепного качества, поверьте мне.

Части сломанного манипулятора собрали в кучу, а Отис с помощью вызванного погрузчика поднял и испытал последний на этот день манипулятор — всё прошло спокойно. Фейри не уходил, но больше ничего и не спрашивал — равнодушно наблюдал за суетой вокруг, словно не был ее частью, а находился где-то над ней. В Ниррин же проснулось любопытство, ведь, в конце концов, не сделает же он ничего плохого за один только вопрос? Глубоко вдохнув, выпалила быстрее, чем передумала:

— Инквизитор ше'Ати, вы спрашивали меня о создателе Тиас и Тоас… Вы что-то знаете?

— Нет. Я никогда раньше не сталкивался с подобным, и мне стало интересно. Люди не догадались, что работают они от магии, не так ли? Ведь внутри ваших псов нет двигателей? И заводить их не надо?

— Я до сих пор не могу понять, как это возможно, — кивнула Ниррин, наблюдая за тем, как увозили то, что осталось от взорвавшегося манипулятора.

— Не нужно понимать, исса, — фейри мягко улыбнулся. — Магия — это желание, это воля, что обрели форму.

— Желание? Как механизм может работать от одного только желания? — она вскинула брови. — Двигатель работает от пара, в который превращается нагретая вода. Но как работает магия в моих псах?

— Создатель захотел, чтобы они служили вам и защищали. Желание запечатлено в кристаллах, псы станут простыми железками, если их извлечь.

— Не могу понять этого.

— Смотрите, исса. Я хочу, чтобы вы взлетели, — фейри не шевельнул и пальцем, однако Ниррин почувствовала, как ее ботинки оторвались от пола, испугалась, но фейри удержал ее, взяв за руку, не дал подняться еще выше, и она зависла, касаясь носочками земли. — Мне потребовалось только желание, чтобы поднять вас, оно же потребуется, чтобы вернуть на место. Это и есть магия.

Небольшой удар пятками, и она снова стояла на земле.

— То есть в кристаллах заключено желание? Желание, чтобы псы защищали меня?

— Верно, — фейри улыбнулся, сверкнул довольно глазами, словно объяснил прописную истину упрямому ребенку.

— Тогда, получается, наполнять кристалл магией без желания бесполезно?

— От кристаллов, просто заполненных магией, ваши псы работать не будут. Магия не существует без какой-то цели.

Ниррин чувствовала, что эти слова — та крупица знаний, которой не хватало, чтобы заработали собираемые ей механизмы. Но этот кирпичик встал в стену, которая по-прежнему отделяла ее от ответа на вопрос, кто создал псов.

— Мне кажется, исса, создал псов тот, кто желал защитить вас больше всех, — прозвучали продолжением ее мыслей слова ше'Ати.

— Тиас и Тоас — подарок отца, но он не увлекался механикой. В том смысле, что сам он не создавал ничего.

— Он мог придумать идею и найти тех, кто осуществил ее шаг за шагом — конструктора, механика и фейри. Желание, вложенное в кристаллы ваших псов, сложное, с ним работал сильный и талантливый фейри. Мне пора идти, исса Орхард, — попрощался Кедеэрн, когда к ним подошел фейри Дома ше'Роон.

Пока Ниррин размышляла, к ней подошла Айн и шепнула: «Пожалуйста, не говорите никому, что я подрабатываю в охране. Это… не по правилам, — аккуратно объяснилась она. — И спасибо, что спасли, исса».

Ночью Ниррин не могла заснуть и, тихонько собравшись, вышла на воздух. Шквалистый ветер успокоился, утих, и можно было не надевать защитные очки, не поднимать воротник на лицо.

Над горизонтом взошла луна — алый диск, что бледнел, поднимаясь. Дюны белели, облитые светом, мерцали загадочно; другие же, скрытые от ночного светила, стали черными кляксами — такой яркий контраст слепил.

«Так пусто в голове, — она спустилась, скользя, с бархана за ангаром, отошла за другой и, раскинув руки, упала в песок. — Прохладно…»

Она лежала в тени горы из песка, и луна карабкалась по ней, пока не оседлала гребень.

Тишина. Только мерное гудение ветра вдалеке, только шорох песка.

Скоро домой. Надо решить, что делать. Нужно выбрать.

Мысли текли; здесь, вдалеке от города, всё казалось иным, обманчивым — лунный свет играл очертаниями предметов, изменяя их по своему желанию.

Нирин скучала по Диррету. Как он? Чем занят? Спит или вновь работает, собирает новый механизм? А если спит, видит ли он ее во сне? Обнять, поцеловать — желание близости изматывало, а от невозможности этого хотелось выть. Ниррин ударила песок кулаком, и рука увязла в нём.

«Забыть. Нужно забыть Диррета. Нам не быть вместе», — и каждое слово иглой впивалось в сердце.

Сильный порыв ветра присыпал Ниррин песком. «А с кем, а с кем тебе быть? — спрашивала пустыня. — Кем тебе быть?»

Наследницей рода Орхардов, будущей главой клана? Женой, что отдаст свою жизнь в руки супруга? Или изгнанницей, познающей секреты механики вместе с любимым?

Но Идейн… Ее бедный брат не заслужил страданий еще больших. Без Ниррин от него избавятся. Выбросят.

«Нельзя, нельзя», — ворчала пустыня.

Замерзнув, Ниррин поднялась. Луна еще сдвинулась на небосклоне, тени легли по-новому, и все дюны выглядели теперь иначе. Откуда она пришла? И как вернуться? Ветер, хоть и казался слабым, замел следы. Ниррин закусила губу, боясь уйти еще дальше в пустыню, но она и не могла стоять на месте.

Переменчивая пустыня, словно насмехаясь, не желала отпускать ее. Взобраться на бархан оказалось намного сложнее, чем спуститься — ноги скользили, увязали в песке, как и руки. На третий раз подъем оказался успешным, и с высоты Ниррин увидела черные коробки ангаров.

Позади крайнего здания базы лежали несколько бочек — такое своеобразное место для отдыха с видом на пустыню днем и на звездный купол в ясную ночь, и там уже сидел Шейлих. Ниррин подошла и села рядом, натянула рукава куртки на пальцы, поджала ноги, упершись пятками в бочку.

— Ты зачем одна ушла с базы? — ворчливо спросил он.

— Не спалось.

В пустыне гудел, пел свою протяжную песню ветер, но от него защищала стена; белая луна плыла низко над горизонтом, серебрила гребни барханов. Полный вдох грудью, не скованной корсетом, такой же сильный выдох с облачком пара, замерзший кончик носа, яркие звезды-бриллианты над головой, бессчетные, недостижимые — их хотелось пригоршнями набрать в ладони и любоваться, любоваться мерцанием.

— Как ты думаешь, Шейлих, люди когда-нибудь доберутся до звезд?

— Не раньше фейри, — пожал он плечами. — Да и зачем это?

— Смотри, там на горизонте!

Ниррин встала, вглядываясь в движущуюся точку, что становилась всё ближе и ближе.

— Это кто-то из пилотов спешит завершить рейд, — с готовностью отозвался Шейлих. — Первая линия маяков для порталов начинается в тридцати километрах от базы, а оттуда приходится идти. Ну, с помощью этих порталов-маяков, собственно, и уходят в рейды, и возвращаются. Как бы объяснить… Мы разведали лишь малую часть мертвых земель, и во всех изученных районах есть маяки для порталов, чтобы не тратить на перемещения годы, а быстро попадать в нужный сектор

— А корабли? Тоже проходят через порталы?

— Нет, они слишком тяжелы и массивны, поэтому идут в нужные точки своим ходом и по пути получают запасы еды и воды у заранее заданных маяков.

Ниррин удивлялась тому, как сложно устроен мир за городским барьером — здесь было не меньше правил, а порой казалось, что даже больше.

— Почему первая линия маяков так далеко?

— Из соображений безопасности. Этими же порталами уходят на разведку неизученных мест фейри, а крайняя линия маяков проходит там, где заканчивается разведанная территория. В пустыне водятся чудовища, Ниррин. Бывало, что они успевали прыгнуть в портал следом за тем, кто хотел вернуться на базу. Я сам такого не видел, но фейри рассказывали.

Точка становилась всё ближе по мере разговора, стремительно росла, увеличивалась, пока не распалась на несколько объектов. Один манипулятор шел ровно, четким шагом, не качаясь, не останавливаясь ни на миг, словно пилот сросся в единое целое с механизмом — Ниррин залюбовалась. Она видела нескольких пилотов, уходивших на рейд, и походка каждого казалась то неуклюжей, то слишком медленной.

Вернувшиеся прошли стороной, к первому ангару, почти не нарушив тишины ночи, и Ниррин, запрокинув голову, вновь загляделась на звезды.

На луну и звезды через окно смотрела и другая женщина, стуча веером по подлокотнику кресла. Слуги, извинившись много-много раз, погасили газовые лампы во всем доме и видели десятый сон, то и дело мимо проходила охрана, не спускавшая с Леорой взгляда, как будто она — бродяжка в рванине, посмевшая занять столик в роскошном ресторане. Тонкое платье не спасало от ночной прохлады, но она сидела и не уходила, хотя давно не чувствовала пальцев.

— Ресса Хардж, ночь не является подходящим временем для встреч, — Асхэ вошел в гостиную; его бегло оглядели и снова устремили взор за окно.

— Я настаиваю, — ее голос звучал тихо и уверенно.

— Иссу Орхарду нездоровится, и я не посмею прервать его сон. Исса Орхард будет недовольна.

— Ниррин здесь нет, — щелкнул веер, раскрывшись. — Кто ты такой, чтобы решать за господ, с кем им встречаться? Ты никто!

— Я — компаньон, кому иссой Орхард поручена забота о здоровье ее брата, — вежливо заметил Асхэ, не желая уступать женщине.

— Небольшой разговор вреден мужскому здоровью?

— Вы извращаете мои слова, — качнул он головой. — Я могу предложить вам плед — не более.

Их взгляды скрестились, как два острых кинжала, и никто не желал уступать.

— Асхэ! Думаю, будет невежливо заставить гостью ждать еще дольше.

Голос, раздавшийся со стороны лестницы, звучал голосом призрака. Фейри обернулся к черноте коридора, и оттуда как будто повеяло холодом. Губы Леорой дрогнули в победной улыбке. Асхэ поднялся наверх; Идейн сидел у верхней ступеньки в кресле-каталке, и, даже не видя лица, фейри чувствовал недовольный взгляд.

— Я помогу вам спуститься, если желаете.

— Желаю.

— Но только давайте прикроем ваши ноги, не стоит смущать нашу гостью.

Одеялом он закрыл мужчину по пояс, оставив на виду тонкую белую рубашку. Шелест лифта в ночи, шорох колес по коврам, удивленная охрана, и вот Асхэ остановил кресло в гостиной, напротив самоуверенной женщины, что смотрела на него, как на пыль под ногами.

— Оставь нас, — приказал Идейн, нетерпеливо взмахнул рукой.

Асхэ подчинился, заметив, как выгодно в лунном свете разместилась Леорой и как отодвинулся подальше во тьму Идейн.

— Зачем ты здесь? — Идейн прищурился, когда слуга ушел. — Ты вызывающе настойчива.

— Я — ночная гостья, что хочет помочь, — упала бретелька откровенного платья, но мужчина остался равнодушен к точеному плечику. — Тебе передали записку, я знаю.

И они смотрели, следили друг за другом, изучали — измученный недугом молодой человек и стройная до болезненности женщина с царственными манерами.

— Как здоровье, Идейн? Ты давно не выходил в люди.

— Что осталось от здоровья, то со мной, — ответил он грубостью. — Чем же ты, ночная гостья, хочешь мне помочь?

Раскрытый веер описал круг и прикрыл лицо, на котором засверкали темные глаза:

— Я могу дать тебе свободу.

— Я свободен, — кривая улыбка разрезала лицо мужчины. — Свободнее многих, потому что от меня ничего не ждут.

— Жизнь в клетке без ожиданий в твой адрес не равна свободе.

— Это мой дом, а не клетка, Леорой, — и его слова прозвучали так неуверенно, что она улыбнулась.

— Значит, мое время помочь еще не пришло, — она поднялась, возвысившись над Идейном, повернулась, и лунный свет прошел сквозь платье, обрисовав женское тело со всеми его изгибами. — Тебя можно вылечить. Я могу поднять тебя из бездны, в который ты живешь, к самому солнцу. Думай, Идейн.

Она ушла, оставив после себя приторно-сладкий запах цветов, растворилась в лунном свете — ни звука шагов, ни хлопка двери. Ночная гостья исчезла, и только ее голос, ее слова так и звучали, остались звенящей последней нотой музыки, которая вот-вот затихнет, оборвется, обнажив полную тишину.

В воздухе разлилась тревога.

Асхэ не знал, что случилось, но чувствовал перемены. Лицо Идейна, когда он его увозил обратно наверх, изменилось, в его выражении было нечто новое, но что? «Не мог же он влюбиться в Леорой за полчаса!» — подумал фейри, ворочаясь без сна в кровати.

Последовавший за тревожной ночью день не принес Асхэ покоя.

— … и передай Ниррин!

Последние круги затихли, пленка исчезла, но голос Окайо эхом звучал в кабинете. В кресле с лицом, полным сожаления, сидел уже бывший управляющий «Олионом».

— Если бы не приступ у исса Идейна… — из-под кустистых бровей с сочувствием смотрели по-отечески добрые карие глаза.

— О чём говорить, господин Тейт, фабрика крови рессы Орхард и решение ее проблем важнее для рода. Вы и ваш талант нужны там, — фейри провел ладонью по столешнице, смахивая невидимую пыль.

Окайо с насмешкой предложила сделать временным управляющим Идейна, но все понимали, что это невозможно, и Асхэ вновь лишь подтвердил ей данный факт рассказом о вернувшихся приступах.

— Мне прискорбно оставлять должность, когда прибыль только-только стала устойчиво выходить, но таково распоряжение рессы Орхард. До возвращения иссы Орхард заводом будут управлять мои помощники. Вернее, уже не мои… Я рекомендую назначить новым управляющим вас, это лучше, чем искать нового человека и вводить его в курс дела. Все-таки вы неотлучно были при иссе Идейне все годы, что я учил его, и вы живо принимали участие в наших уроках. У вас светлая голова.

— Я передам ваш совет.

Тейт поднялся и, припадая на левую ногу, пошел, обернулся на пороге, уже открыв дверь:

— Жизнь слишком коротка, Асхэ, чтобы тратить всю её на обреченного человека. Как бы я ни сочувствовал иссу Идейну, такова правда.

— Решающее слово за иссой Ниррин.

— Вы примерный слуга и иначе бы не сказали. Но подумайте, новая должность — еще одна возможность помочь Орхардам, только от этой помощи вы тоже выиграете, — кивнув на прощание, мужчина ушел.

В спальне Идейна, нагоняя сумрак, были задернуты шторы, а воздух потяжелел от напитавших его благовоний.

— Асхэ, меня бесит этот запах, — голос Идейна приглушало одеяло, натянутое до самых глаз.

— Он не позволяет вам провалиться в забытье.

— Но он бесит! — ныл мужчина.

— Через полчаса я здесь проветрю, потерпите, — он оставался непреклонен.

— Твои методы…

— Мои методы эффективны, раз вы в сознании.

Идейн болезненно поморщился.

Через полчаса ворвавшийся в окно свежий ветер разогнал дым благовоний.

— Теперь вам лучше? — Асхэ закрыл окно.

— Я буду спать!

Асхэ посмотрел в окно: небо хмурилось, и не было видно ни одного просвета в свинцово-серой тяжести облаков.

Идейн спал, а Асхэ сидел рядом с ним — ему не уснуть. Болела голова, стучали молотки в висках, а затылок словно сверлили, но здесь, наверху, дышалось намного свободнее, чем в клоаке Железной Руды. Здесь его реже беспокоил запах железа, здесь оно пыльцой не въедалось под кожу, и жажда крови была почти терпима. Непереносимость железа, уменьшала которую лишь человеческая кровь, была жутким проклятием всех фейри.

Асхэ наклонился, провел рукой над спящим, добавил магии в его сон.

— Спи спокойно, Идейн, — прошептал он в темноту.

Убедившись, что с мужчиной все в порядке, вышел из спальни. В коридоре при свете ламп мыла полы Ри и, услышав шаги, она выпрямилась:

— А, это ты, Асхэ.

— Ты ждала кого-то другого?

Он остановился на расстоянии вытянутой руки от девушки — при более близком контакте ему становилось не по себе рядом с антимагом.

— Нет, просто новые охранники топают по дому в той же обуви, в которой ходят по улице! Целыми днями полы мою! — она отжала тряпку над ведром почти досуха. — Как исс Идейн?

— Спит. Ты же знаешь, его состояние нестабильно, приступы вернулись.

— Знаю. Но всё равно жаль его. Такой молодой, а такой несчастный! — забывшись, Ри чуть не прижала тряпку к груди.

— Нам не изменить прошлого.

— Это верно, — вздохнула она и вернулась к работе, зашуршала по полу тряпка.

Асхэ прошел дальше.

Бабочка.

Сияющая белая бабочка, невиданное в городе создание, летела в полутьме коридоров вестником иного мира. И это создание, словно сон о забытых временах, словно дивное видение Мира-В-Вышине, порхало рядом с Асхэ, то отдаляясь, то приближаясь. Бабочка звала его!

Магия Асхэ слаба, но он смог, убедившись, что вокруг никого уже нет, зачаровать себя простым отводом глаз. Вслед за манящей бабочкой Асхэ вышел из особняка, прошел сад, несколько домов, когда под ногами вспыхнуло золотое кольцо, и он провалился вниз, хотя тряхнуло, дернуло так, словно он резко оказался где-то высоко.

Свежий ветер Мира-В-Вышине без примеси запаха железа он не ощущал уже много лет. Как жаль, что ночь, что он не видит яркой зелени настоящих деревьев, не видит красоты живых цветов…

— Проходи, Асхэ, — услышал он за спиной.

Кедеэрн ше'Ати ждал в небольшой ротонде, увитой плющом с крупными пурпурными цветами, стоял, небрежно прислонившись к колонне, и три огонька под круглым сводом хаотично парили, освещая его с разных сторон.

— Минуту. Прошу вас, дайте мне одну минуту, — голос Асхэ дрожал и прерывался, но он никак не мог надышаться свежим, чистым воздухом с запахом цветов.

— Как давно ты не был в Мире-В-Вышине?

— Я уже не считаю, господин ше'Ати. Я покинул острова еще до того, как вы спасли мою жизнь.

— Почему ты представляешься человеком? Ниррин знает?

— Исса Орхард знает, что я фейри. А такому слабаку, как я, в городе лучше притворяться человеком. «Даллахан» не дремлет.

— Да, Орден никак не может избавиться от повстанцев, — кивнул инквизитор.

Надышавшись и стерев рукой выступившие слезы, Асхэ провел пальцем по мягкому лепестку пурпурного цветка. Всё словно во сне.

— Добрый вечер, господин ше'Ати, простите мне эмоции. Это поистине неожиданная встреча.

Кедеэрн отошел от колонны и, поймав взгляд Асхэ, сказал:

— Мне нужна Ниррин, — и инквизитор произнес это так обыденно, словно просил за столом чистую вилку взамен упавшей.

— Простите? В каком смысле? — от растерянности он замер, наклонив голову к плечу.

— Не дай Ниррин отказаться от работы, когда ей предложат. Убеди ее.

Под ногами Асхэ вновь вспыхнуло золотое кольцо, и теперь он правда падал — из Мира-В-Вышине обратно в бездну города.

До возвращения Ниррин оставалось совсем немного. Асхэ посмотрел в небо, словно ожидая подсказки, но оно, конечно, ничего не могло посоветовать.

В особняке Ниррин спали все, кроме охраны, и второй раз миновать ее, прикрываясь магией, оказалось сложнее, чем он думал. Он чувствовал, что магия слабела, он видел свои руки, очертания которых проступили на фоне стен. В коридоре раздались шаги — чужие, тяжелые, спешные, они отсчитывали секунды до разоблачения.

Последние силы ушли на то, чтобы возле охранника за окном вспыхнул слабый огонек — сущая искорка, но этого хватило отвлечь его, и Асхэ успел нырнуть в темную кладовку, закрыть дверь.

Магия рассеялась, сделав его видимым всем.

Он стоял в тесном помещении, заполненном портретами.

Прокравшись к окну, Асхэ закрыл тяжелые, плотные шторы, призванные не пропускать ни луча света, и коснулся лежавшего в чаше на стене магического кристалла — никто не рискнул оставить здесь газовую лампу. Бледно-золотистый свет обрисовал мягкие складки тканей, закрывавших картины, и только один портрет стоял, открытый просмотру, потому что после визита Харджей о нем забыли.

Если бы кто-то увидел Асхэ рядом с портретом Эдхаса Орхарда, то воскликнул бы от удивления: они были похожи, как две капли воды. Лица острые, с тяжелыми подбородками, прямые носы; одинаковые чуть вьющиеся черные волосы, одинаково пологие, широкие брови. Разные только глаза — вместо чернильной тьмы Орхардов Асхэ унаследовал мамину травяную зелень, и в силу течения времени он выглядел старше отца, запечатленного на портрете совсем юным.

У Эдхаса был брат — Юрджен, предок Ниррин, с ним-то Асхэ и спутала старая Ара Гориньи, оказавшаяся прозорливее многих молодых, кто не обращал внимания на слугу.

Асхэ сел напротив отца, и теперь казалось, будто он снова ребенок, и на него смотрят сверху вниз.

Асхэ родился в Мире-В-Вышине и запомнил атмосферу безграничной любви, что всегда наполняла дом. Он гордился мамой, что была приближенной королевы Эб, правительницы благого двора, предводительницы тех фейри, что считали своим долгом помогать людям. Для маленького Асхэ мир Железного города казался далеким, казался одной из множества сказок, которые ему рассказывал папа перед сном. Его папа, как и сам Асхэ, никогда не выходил из дома, построенного на окраине острова. «Мама скоро придет, малыш, а пока тебе придется довольствоваться лишь моим обществом!» — говорил он всякий раз, когда мама уходила служить королеве Эб.

Но все изменилось одной осенью, когда после бала мама, наряженная в шелка и малахит, вернулась печальной. Через несколько дней, растопив камин, мама взяла маленького Асхэ на колени и, погладив по голове, тихо заговорила:

— Мой милый сын, наш любимый сын… Пришло время рассказать тебе кое-что, и мы с папой надеемся, что ты послушаешься нас. Ты ведь будешь хорошим мальчиком? — ее зеленые глаза смотрели с тревогой и страхом, и Асхэ кивнул.

— Сын, сделай то, что скажет мама. Это важно, — из своего кресла, подбросив в камин полено, весомо добавил Эдхас, весь день хмурившийся.

— Обещаю! — бойко ответил мальчишка.

— Видишь ли, сын, мы не можем всю жизнь держать тебя в доме и не выпускать из него, тебе нужно общаться с другими ребятами, тебе нужно познакомиться с миром. Но мы с папой не можем просто так отпустить тебя. Видишь ли, мальчик мой, все фейри рождаются и первые десять лет своей жизни проводят на острове Мордреде.

— А почему я не жил там? — он наклонил голову к плечу.

— Потому, милый мой, что мы с твоим папой… — она замолчала и вскинула голову. — Нет, я — плохая фейри, очень плохая!

— Но, мама! — Асхэ хотел сказать, что его мама самая лучшая, но она прислонила палец к его губам.

— Слушай! Мы уже говорили тебе, что дети появляются от большой любви родителей. Видишь ли, ни с кем в Мире-В-Вышине у меня не вышло любви, а я очень хотела такого прекрасного сына, как ты. Я совершила нехороший поступок — похитила твоего папу из Железного города, и от нашей любви появился ты. Запомни, никто во всем мире не должен узнать, что ты — наш сын! Так нужно, милый. Так нужно, — ее голос дрогнул.

— Я не понимаю, — пролепетал Асхэ, сжимая мамину руку и оглядываясь на папу.

— Ты поймешь нас со временем. Слушай маму.

— Моя сестра недавно забрала сына с Мордреда, но он заболел и умер. Ему не дано было и раза переродиться... Это горе моей сестры, и о нем я узнала первой. Так вот, она с мужем готова воспитать тебя. Ты станешь им сыном, мой милый мальчик. Так ты сможешь законно жить в Мире-В-Вышине, и никто, никто не обидит тебя!.. — мама закончила говорить со слезами на глазах, смахнула их рукавом платья. — Завтра моя сестра придет за тобой.

Он молчал, потрясенный, еще не понимая, что случилось, что будет дальше, а мама плакала и плакала, обнимая его, прижимала к себе, гладила волосы, судорожно, нервно, и успокоилась, только когда подошел Эдхас и обнял их обоих, словно закрывая собой от всего мира.

Когда мама ушла готовить ужин, Асхэ на колени взял отец, и маленький мальчик обхватил руками его горячий бок, прижался ухом к размеренно стучавшему сердцу — мощное биение успокаивало и прогоняло тревоги.

— Мама не одобрит, но я скажу. Да, ты фейри, но еще ты — сын человека Эдхаса Орхарда из клана Серебряных. Ты сейчас не понимаешь моих слов, но просто запомни их. Запомни и никому здесь не говори! Ты — сын Эдхаса Орхарда из клана Серебряных, — повторил отец так значительно, что Асхэ невольно повторил слова. — Там, внизу, где все для фейри пропитано вонью железа, у тебя есть еще одна семья, частью которой ты являешься. Если понадобится, сын, без страха спускайся из Мира-В-Вышине к людям и пользуйся тем, что твое по праву рождения. В нужный момент открой всем, кто ты.

В ту ночь Асхэ лег спать растерянным и запутавшимся, а на следующий день его жизнь изменилась навсегда. Был ли у его мамы дар предвидения? Или же то — череда совпадений? Неизвестно. С самого утра к ним в гости прибыла сестра его мамы с мужем, и они лаской пытались расположить к себе Асхэ, пока его родители обсуждали что-то в стороне.

Почему королева Эб решила сама прийти в дом своей служанки? Прихоти королевы никогда не обсуждали. Она ворвалась в дом штормовой волной, облаченная в прозрачный шелк, подобный морской пене, усеянная золотом и драгоценностями, принесла с собой на развевающихся пшеничных волосах запахи весны. Королеву окружала сила такая, что рядом с ней было невыносимо находиться, и Асхэ испугался, спрятался за взрослых — ближе всего оказалась его тетя, и он вцепился в ее юбку.

— Здесь… человек? — голос королевы весенней рекой, ломающей лед, зазвенел под крышей дома. — Ты похитила человека?! — голос Эб прокатился лавиной, домик вздрогнул, а Асхэ заскулил от ужаса, и его погладили по голове дрожащей рукой. — А ребенок…

Асхэ поймал взгляд изумрудных глаз королевы Эб, и казалось, он один способен испепелить его. Асхэ заплакал.

— Нет, королева Эб, это мой ребенок!

Асхэ до сих пор не представлял, чего стоило его тете соврать королеве благого двора, соврать, когда кажется, что тебя уничтожат за один лишь неправильный вздох.

— Ах, точно, твой сын недавно вернулся к тебе, Аменена, — Эб прищурилась, но фейри лишь решительно кивнула, притягивая Асхэ, пряча в своих юбках. — Пусть так.

Королева Эб была скора на расправу — на глазах ребенка его родителей поглотил свет магии, и они упали в ладонь фейри двумя камнями — обсидианом и нефритом.

Асхэ долго снились эти камни. Он метался в бреду от фантазий, но, по мере взросления, понял, какая пропасть в силе лежит между ним и королевой Эб, оставил надежду заполучить камни и вернуть родителей.

Это потом Аменена расскажет ему, что фейри благого двора нельзя похищать людей под страхом смерти, что его мать и правда совершила тяжелое преступление. Уже потом, став взрослым, Асхэ узнает о другой трагедии — далеко не у каждой пары фейри может родиться ребенок, оттого его мать, возжелав дитя, и похитила человека.

Она отчаянно хотела семью и получила ее, пускай лишь на восемь лет — мелочь, мгновение для фейри. «Но это мгновение для мамы было дороже вечной жизни, — это Асхэ и понял, и принял еще позже. — Но как бы сложилась твоя жизнь, папа, если бы не встреча с мамой? Нет, я не сомневаюсь, что ты любил ее, а восемь лет счастья для людей — длительный срок… Но был ли ты так же счастлив, как она? Или ее счастье давало тебе силы жить, будучи запертым в крохотном доме, вдалеке от всего привычного?»

Эдхас с портрета смотрел на Асхэ с улыбкой.

«Семья стоит того, чтобы умереть за нее», — услышал он, будто наяву, голос папы.

Асхэ опустил глаза и провел пальцем по полу — в пыли остался след. В городе он оказался спустя приличное, по меркам людей, время после смерти родителей, когда имя Эдхаса уже забылось. Разобравшись в местных порядках, он понял, что Орхарды не ждут его и вряд ли обрадуются родственнику-фейри. В Мире-В-Вышине он был слабеньким фейри, которому оставалось только идти на службу кому-то могущественному. В городе он стал безымянной единицей, не имеющей права заявить о своем происхождении.

Он уже не думал о семье, о своих корнях, когда встретил Ниррин. Она привезла Идейна в храм, и на его пороге они встретились. Асхэ вышел, чтобы помочь, и застыл, увидев измученную девушку — сердце замерло и бешено забилось. Он узнал родные черты и в ней, и в безвольном мужчине в кресле-каталке. Так в конце 2679 года Асхэ встретился с горем, терзавшим его семью.

«Прости, папа, я все-таки ничего не скажу. Появление сына Эдхаса Орхарда навредило бы Ниррин и Идейну раньше, а теперь и подавно мне не стоит заявлять о себе…» — от мыслей стало еще грустнее, и он не решался поднять глаз на отца. Он хотел, он надеялся однажды рассказать правду о себе, но подходящий момент так и не настал, а теперь все усложнилось.

«Ты всегда говорил, что семья — это святое, но я обязан выполнить и желание моего спасителя. Мне остается только верить в благородство Дома ше'Ати и надеяться, что Ниррин не навредят. Прошу, не осуждай меня за эту слабость, папа», — он погасил свет в кладовке и ушел, не оборачиваясь на портрет Эдхаса Орхарда.

Но в глубине души он знал, что расскажет всю правду сразу, как поймет, что Ниррин угрожает опасность.

Глава 10

В хмурившееся небо следом за Шейлихом посмотрела Ниррин.

— Сейчас начнется дождь, — сказал он. — Узнаешь, что это такое. Здесь нет купола, как над городом.

Ниррин подняла голову и крупная, холодная капля шлепнулась ей на лоб, еще одна, и еще, и еще.

Песок потемнел, пока она бежала до ангара, холодная вода стекала по лицу на шею, за воротник. Ниррин осталась под козырьком у входа, Шейлих зашел внутрь. Шумела вода, грохотала по железу — дождь стеной, и эта серая пелена скрыла и дюны, и щетку громоотводов на горизонте. В дождь даже дышалось как-то странно: мокрый воздух через силу входил в нос.

— Удивительно, да? — вернувшийся Шейлих протянул ей стакан горячей воды, над которым вился парок.

Натянув рукав свитера на ладонь, Ниррин забрала стакан.

— Долго не стой тут, простынешь, — и ушел.

В ангаре шумели рабочие, но здесь, снаружи дождь гипнотизировал, стирая прочие звуки.

Громыхнула дверь, приоткрылась, поддетая порывом ветра.

— Слыхал, Вит? В городе снова водяной бунт. Осторожнее, когда будешь возвращаться.

— Неужели теперь и паробусы громят?

— Вчера один опрокинули и подожгли, как раз на твоем маршруте.

Двое прошли мимо двери, и Ниррин зашла в ангар. Помыв стакан под краном и вернув его на стеллаж рядом, она отыскала Шейлиха, который разбирал с Юлом сломавшийся в рейде в мертвые земли манипулятор.

— Ну, сволочь же, ну! Не поедет он сюда! А мы должны везти эту груду железа в университет! Вот с вами и передам, видят боги! Каждому студенту по детали, а что не доедет — пусть сам этот паршивый конструктор и ищет! — ругался Юл. — Вот перестанем эту модель покупать, тогда сразу прибежит сюда, как шелковый будет!

Лезть с комментариями под руку здоровяку с гаечным ключом не решился и Шейлих, отошел в сторону.

— Но разве он не лишает себя надежды узнать, что случилось? — спросила его Ниррин шепотом.

— Бесполезно изучать эти обломки, а проблем с другими манипуляторами этой серии больше не было и нет. Юл рассказал, что рейд был в горы, там манипулятор и вышел из строя. Думаю, проблема именно в горах, — и по взгляду друга Ниррин поняла, что думать над этим вопросом он не перестанет.

Жизнь на базе шла своим чередом: одни возвращались из рейдов, другие уходили, круглые сутки грохотали двери ангаров, бегали механики, всё время кого-то и что-то искали… Каждый день проходили испытания новые манипуляторы, обернувшиеся для кого-то радостью, а для кого-то — отчаянием. Ниррин похвалили, а конструкция Шейлиха вызвала восторг: новое расположение рычагов управления, новые фиксаторы для пилота, новые приводы сгибателей в руках и ногах понравились всем.

— Да что вы, в самом-то деле… Сколько лет на базе проработал механиком, конечно, запомнил, кто на что жаловался, — улыбался он неловко, дергая себя за ухо.

Так прошли все дни практики и, поднявшись еще до рассвета на порог паробуса, Ниррин ощутила сожаление и легкую грусть — бескрайняя пустыня с куполом неба над ней навсегда останется в памяти.

— Неужели во всем мире и правда есть только наш город и Мир-В-Вышине? — тихо спросила Ниррин у Шейлиха, когда паробус тронулся.

— В разведанной пустыне не нашли других людей, увы, — с сожалением ответил Шейлих. — Легенда о Человеке говорит, что других городов не осталось.

Давным-давно землю накрыла Тьма, что обращала все в прах и пыль. Люди и фейри бежали от Тьмы, но она настигала их, захватывала все больше и больше земли — так настали Темные Времена. Когда остался последний Город, окруженный подступающей смертью, люди и фейри стали молить о спасении богов. Кто-то с рвением фанатика разбивал лбы о плиты храмов, иные, потеряв надежду, сами уходили навстречу гибели. Отчаяние росло с каждым днем, с каждым днем все ближе и ближе становилась первозданная Тьма и, наконец, она подобралась к Городу. Где ранее звучал смех детей, завыли от скорби взрослые — Тьма неумолимо шла вперед, обращая все больше домов в пыль, а людей — в прах.

И жил в городе Человек. Он молился в храмах каждый день, но боги молчали, тогда, не выдержав, Человек сказал: «Глухие боги! Я отдаю свое сердце, примите его, и пусть Город живет!» И вырвал Человек сердце из собственной груди. Сердце его, доброе, наполненное состраданием, вспыхнуло ярко-ярко, как бриллиант под солнечными лучами, и этот свет бескорыстной любви победил Тьму, она исчезла.

Сердце Человека забрал и спрятал Фейри — его друг. «Город будет жить ровно столько, сколько будет биться сердце Человека», — поведал Фейри перед исчезновением. И восславили оставшиеся в живых Человека, и искали они Сердце его, чтобы поместить в храм, но не могли найти.

— Да, я помню легенду. Всегда от нее жутко, потому что, выходит, когда-нибудь сердце Человека перестанет биться, и что тогда будет? Вернется Тьма? Город исчезнет вместе с нами? — Ниррин вздохнула и предпочла забыть о столь грустных мыслях, ведь, в конце концов, это всего лишь легенда, одна из многих о Темных Временах. — Но, знаешь, больше меня удивляет, что в мертвых землях не найдено ни одного артефакта Темных Времен. Мы существуем вместе с фейри, человеческие вещи находятся, а магические — нет.

— Фейри на базе объяснили мне, что Тьма была не такой разрушительной, как говорится в легенде. Мне сказали, что Тьма прежде всего уничтожила магию в вещах тех времен. Мы могли найти артефакт и принять его за безделушку. Еще я общался с одним фейри из отряда разведчиков, и он говорил, что Тьма также исказила магию. В пустыне есть области, где даже фейри опасно находиться, потому что магия там выходит из-под контроля. В общем, все неоднозначно, — закончил со вздохом Шейлих.

Холодок погладил плечи, и Ниррин где-то в глубине души порадовалась, что практика подошла к концу — из неизвестного, непонятного мира они возвращались к своей обыденности.

После бескрайней пустыни город показался тесным, но привычным и знакомым. Дом Ниррин стоял там же, имел всё тот же усталый вид, и в саду дозором ходила та же охрана. Всё время на базе Ниррин мечтала только об одном: о ванне вместо артефакта очищения, о горячей воде, в которой можно расслабиться, но вместо этого по возвращении она получила ледяной душ новостей.

— Что ты сказал, Асхэ? — переспросила, приподнявшись в кресле в кабинете.

Фейри повторил. Ниррин ударила по сфере, встроенной в стол, развернулась вместо экрана пленка.

— Ниррин, я спешу, — спокойный голос тети разозлил еще сильнее.

— Окайо! — возмутилась она.

— Я отдавала тебе Тейта на время, — холодно отрезала тетя. — Твой отец разорил «Олион», а я спасла. Дальше справляйся сама.

Пленка исчезла — Окайо прервала разговор. Взгляды Ниррин и Асхэ встретились.

— Тейт предлагает вам назначить управляющим меня.

— И он прав. У нас нет другого выхода, потому что поиск нового управляющего может затянуться на месяцы, — кивнула Ниррин. — Собирайся.

Ниррин позвала и дождалась дворецкого.

— Паромобиль через час. И, Пирт, займитесь поиском компаньона для моего брата. Желателен мужчина, который сможет удержать его.

После свободных вещей узкий костюм с корсетом душил, сдавливал как тиски, и Ниррин чувствовала себя деталью, которую опытный механик должен привести в порядок, а потом встроить в механизм.

— Вы прекрасно выглядите, исса. Жизнь за городом пошла вам на пользу, — сказала ей Лотинда, когда закончила заплетать сложную косу, и отражение в зеркале подтверждало слова фейри.

Паромобиль к крыльцу подали новый — точную копию теткиного, такой же неуютный и похожий на тюрьму. Маленький завод по изготовлению деталей и комплектующих с собственным небольшим конструкторским бюро находился на восточном краю города, в Железной Руде, но недалеко от границы Серебряной Руды. Административный корпус и три больших производственных здания — всё богатство, что скрывал глухой черный забор с колючей проволокой и постами охраны по периметру и на въездах.

В выкрашенные серо-голубой краской коридоры Ниррин не заходила давно, передав управление Тейту. Здесь ее кабинет был совмещен с кабинетом управляющего и находился в конце второго этажа за двустворчатыми дверьми. Тейт ничего не тронул — после него только прибавилось на полках шкатулок со сферами-хранилищами да черная стационарная инфопанель в рабочем столе была заменена на более современную прозрачную. Старое кресло с пурпурной обивкой, стеклянный стол с витражами в виде алых ромбов и маятник на нем, который отец качал в моменты размышлений — всё осталось, как и раньше.

Двое помощников управляющего уже ждали, как Тиас и Тоас, стоя по обе стороны стола. Жиаль, седой, с глубокими морщинами, с длинными, загнутыми вверх бровями сонно щурился. Вторым человеком был Олленсен. Моложавый, розовощекий мужчина в ядовито-зеленом костюме мог договориться хоть с богами, хоть с фейри, но отличался медлительностью в ведении дел, что и погубило дальнейший подъем его в карьере.

— Это — господин Асхэ, — представила она фейри с порога, — новый управляющий, рекомендован Тейтом.

Сев за стол, Ниррин открыла экран.

— Господину Асхэ будет сложно, исса Орхард, — начал осторожно Жиаль, как бы взывая к ее разуму. — Над нами навис контракт с Арпи, срочный, а приказа о закупке материалов и о начале работ еще не было.

— Жиаль, вы остаетесь со мной, и мы делаем всё срочное, — тут же решила она. — Олленсен, покажите Асхэ завод.

— Идемте, господин Асхэ, я покажу вам всё без суеты и спешки и отвечу на все ваши вопросы, — забавно перебирая короткими ножками, Олленсен выкатился в коридор. — Бухгалтерию, хозучасток, канцелярию мы посетим в другое время, интереснее будет в цехах. Если вас рекомендовал Тейт, значит, вы должны знать профиль нашего предприятия?..

— Знаю, господин Олленсен, можете об этом не рассказывать, — от его ответа мужчина выдохнул и даже приободрился.

Цеха — высокие, с длинными окнами, влажные от пара помещения с грохочущими станками от входа казались бесконечным коридором, где перемещались рабочие с заготовками, с готовыми деталями, с ящиками стружки, смазочных жидкостей в канистрах, инструментов. Каждый знал свой маршрут и не отступал от него ни на шаг, из-за чего складывалось впечатление огромного, работающего, как часы, живого организма. Гул работающих станков, стук, скрежет, скрип, визг, лязг — десятки различных звуков, заглушавших голоса людей, сливались в монотонный, давящий шум.

— Здесь слишком влажно, не так ли? — спросил Асхэ, оглядываясь.

— Да, верно. Сломалась система вентиляции, к утру починят, вреда ни продукции, ни людям не будет.

Асхэ остановился, обернулся — он кожей ощутил взгляд, но некто, надвинув ниже на лоб кепку, скрылся за одним из неработающих станков.

Начальники цехов новому управляющему кивали, смотрели настороженно, мастера глазели с любопытством. Однако пристальный, враждебный взгляд так и преследовал Асхэ.

Когда Асхэ и Олленсен вернулись в кабинет, там Жиаль что-то быстро объяснял Ниррин.

— На сегодня достаточно, — и Ниррин поднялась из-за стола.

— Исса Орхард, мы увидим господина Асхэ завтра?

— С самого утра, Жиаль.

Когда Ниррин села в паромобиль и Асхэ закрыл за ними дверь, она прикрыла глаза, откинувшись на спинку. Мысли путались, в них всплывали важные моменты, переплеталось сказанное Жиалем и прочитанное в документах, которые так и рябили перед глазами.

— Ты сможешь после работы присматривать за Идейном, пока не найдется замена?

Асхэ кивнул. Разве это нужно было уточнять? Разве могло быть иначе? Ниррин поморщилась, словно у нее сильно болела голова.

— Тогда я буду платить тебе, как Тейту, плюс половина твоего жалования компаньона. Как себя чувствовал Идейн эти две недели?

Ожидаемый вопрос прозвучал поздно, как будто Ниррин боялась раньше озвучить его, боялась услышать ответ. Она застыла, бледная от усталости, и ждала его слов.

— Были еще приступы, — с горечью ответил Асхэ. — Еще вашего брата навещала ресса Леорой Хардж. О чём они говорили, не знаю, потому как меня выставили вон.

Ниррин удивилась.

— Что…

Паромобиль затормозил, и Ниррин слетела с сиденья, ударилась о колено Асхэ и своих псов. Сквозь обшивку раздались глухие хлопки, и сердце забилось от страха быстрее. Ни окна, ни щели — ничего не видно. Выстрел. Еще. И еще. Затишье. Всё это — несколько растянувшихся в вечность мгновений.

— Тиас, Тоас! — камни в глазах псов, лежавших в салоне, загорелись, они приподнялись.

Под сиденьем — ящик с револьверами и патронами, и Асхэ подал один комплект ей, а второй взял сам.

Стук где-то снаружи и грохот как от выстрелов подстегивал — они почти мгновенно снарядили револьверы.

— Исса, бегите! — приглушенный голос водителя, хлопок, удар в перегородку, и металл, раскрывшись цветком, пропустил пулю, она упала, покатилась по полу к самым ногам Ниррин, остановилась у носка сапога.

Ниррин перевела взгляд на пробитый металл и увидела темные пятна.

— На счет «три», исса, мы бежим, — велел ей Асхэ.

Когда прозвучало «три!», мир вспыхнул, превращаясь в белоснежное ничто, и Ниррин побежала, ведомая фейри, за ней — Тиас и Тоас, вокруг — какой-то жуткий шум.

Свет исчез, они забежали в открытый подъезд какого-то небоскреба, завернули в закуток, где была дверь в подвал. Раздались шаги. Одновременно вскинув револьверы, затаили дыхание, положив пальцы на спусковые крючки.

— Вы под защитой городского патруля, — мужчина в кителе с зелеными рукавами осветил себя зажигалкой.

— Кто на нас напал? — железо в руках фейри мешало, отвлекало, ладони пощипывало, но он не спешил убирать оружие или отдавать Ниррин.

— Водяной бунт в городе! — развел руками патрульный. — В Железной Руде неспокойно еще с той недели, всем рекомендовали воздержаться от поездок на личном транспорте. Скажу я вам, это самый затяжной бунт на моей памяти, а в патруле я служу уже немало…

От подвала тянуло сыростью, затхлостью, а в полумраке особенно остро воспринимались резкие, раскатистые звуки, долетавшие сквозь стены. Ниррин перестала чувствовать холод от металла, потому что ее руки заледенели. Они втроем стояли в темноте и чутко слушали каждый шорох, каждый легкий стук, и могли лишь представлять, что происходило снаружи.

— Затихло, — сказал патрульный. — Идемте.

И следом за ним Ниррин и Асхэ вышли на улицу. Помятый, опрокинутый паромобиль валялся поперек дороги, как ненужная ребенку игрушка, отломанное колесо откатилось к краю мостовой. Ниррин подошла ближе, и то, что она приняла за мусор издалека, оказалось накрытым грязной ветошью телом в лакированных ботинках…

— Стерва! Падаль! — Ниррин обернулась на истошный вопль, и щеку обожгла боль.

Боль выбила и воздух из груди, она согнулась пополам, успев увидеть, как Асхэ оттолкнул женщину в лохмотьях с пунцовым, заплывшим лицом, следом прибежали патрульные, схватили напавшую.

— Нам пить нечего, а ты-ы-ы-ы! — взвыла она, вырываясь из рук патруля, мотая головой с седым колтуном, плюнула в сторону Ниррин.

Один из патруля, выругавшись, замахнулся и ударил женщину в грудь, так что она обмякла на руках другого, подавившись новым криком.

— Не смотрите, — Асхэ мягко развернул Ниррин. — Как вы? Можете идти? — она кивнула. — Я знаю, где мы можем переждать, пока их всех не увезут.

На соседней улице, куда свернул фейри, находился небольшой храм, сложенный из черных камней, и он выглядел крохотной песчинкой рядом с небоскребами. Ниррин замедлила шаг, сцепила задрожавшие руки. В груди заболело не только от удара — ранее, пройдя всех мыслимых врачей, она привезла Идейна к порогу этого храма. После всего, что она испробовала, осталась вера только в чудо, и совершить его могли Невидимые — особая каста служителей божьих, чьих лиц и имен не знал никто.

Слева от двери храма — чаша на подставке, и Ниррин механически бросила в нее несколько монет, входя следом за Асхэ. Как и тогда, почти семь лет назад…

…Пирт, достав каталку из паромобиля, посадил в нее Идейна, погруженного в сон лекарствами — без них приступы не прекращались, мучили его круглыми сутками, изводили болью.

— Ждите в паромобиле, Пирт.

И, схватившись за ручки кресла-каталки, Ниррин повезла брата. У порога застряла — никак не получалось поднять колеса и забраться на ступеньку.

— Ну что же вы, зашли бы, попросили помощи.

Из дверей храма вышел высокий темноволосый мужчина, помог поднять каталку.

— Вы Невидимый? — с удивлением спросила Ниррин, проходя через двери.

— Что вы, я — помощник при храме. Зовите меня Асхэ.

Внутри приятно пахло чем-то уютным, успокаивающим. От входа посетители попадали в небольшой молельный зал с миниатюрными статуями богов и двумя рядами лавок. Асхэ ушел за одну из дверей, что цветом сливались с темными стенами, и Ниррин поправила запрокинутую голову брата.

Невидимый в своей фиолетовой мантии с глубоким капюшоном выглядел настоящим посланником богов, и шел он так степенно, так уверенно, что Ниррин невольно ему поклонилась. Осмотрев Идейна, узнав всё о его состоянии, он поводил ладонью перед лицом ее брата.

— Здесь я бессилен, исса. Божьим благословением можно излечить телесный недуг, но нельзя собрать разбившуюся на осколки душу.

И надежда Ниррин тоже разбилась. Ей хотелось топать ногами и требовать божьего чуда, схватить край плаща и не отпускать этого Невидимого, пока Идейн не станет полностью здоров!

— Так исцелите его тело! — вырвался вопль, что эхом отразился от каменных стен.

Она стиснула зубы, удерживая себя от постыдной истерики.

— Я этого не сделаю. Исцеленный телом, ваш брат может навредить и вам, и другим людям в припадке. Молите богов о чуде!

Видимо, взгляд Ниррин оказался достаточно красноречив, и Невидимый, наклонив голову, вздохнул:

— Асхэ?

Молчавший до того мужчина подошел ближе, хмурый, серьезный.

— Исса, при храме я помогаю тем, кого терзают горе или иная душевная боль. Я долго изучал влияние запахов на людей: что может разозлить, а что, напротив, успокоить. Я могу попробовать ослабить приступы у вашего брата с помощью ароматических масел, но их надо заказывать у фейри и подбирать то, что подействует.

«Чушь, какая чушь!» — подумалось Ниррин.

— Пробуйте. Деньги у меня есть, — сказала она.

Идейна пришлось оставить в гостевой комнате храма, но ушла она, только когда брат проснулся.

— Тебе здесь помогут, Идейн, — шептала она ему. — Верь мне.

— Хорошо, Дэлла, я верю тебе…

Не видя брата и не зная о его самочувствии, Ниррин не продержалась и трех дней. До храма она добралась быстрее ветра, пройдя молельню, ворвалась в комнату и увидела то, о чем не должна была узнать: над Идейном склонились Асхэ и Невидимый без мантии, и золотой свет падал с их протянутых рук.

— Вы не должны сюда заходить! — разгневался Невидимый, взъерошив светлые волосы.

— Вы оба — фейри… — выдохнула Ниррин, прислонившись плечом к дверному проему.

— Вам придется хранить эту тайну, исса, — тяжелым камнем упали слова Невидимого.

Масла и магия дали результат — Идейн успокоился, и вскоре Асхэ стал компаньоном для него и переехал из храма в особняк.

Не думала Ниррин, что когда-нибудь вернется в это место.

— Доброго дня путникам, — вышел из-за двери служитель в фиолетовой мантии.

— Привет, Расфари, — кивнул Асхэ. — Мы переждем у тебя беспорядки?

— Проходите ко мне.

В небольшой спальне за дверью — кровать с пыльным одеялом, железный столик с нагревательной плиткой и чашкой, несколько ящиков с едой. Расфари сел на кровать, сбросил капюшон и стянул с лица маску. Асхэ усадил Ниррин на один из ящиков, сам остался стоять.

— Жарко в этом всём, — он взлохматил короткие, светлые волосы, почесал впалую щеку. — Вы надолго?

— Я позвоню, и всё будет зависеть от того, когда нас смогут забрать.

— Снова паромобиль, исса? — цыкнул Расфари. — Возвращались бы вы уже на платформах. В городе и правда неспокойно последнюю неделю, в храм то и дело обращались за помощью.

Ниррин кивнула.

— Залечите? Сильно болит.

Она подняла юбку, и сквозь тонкие чулки просвечивал синяк под коленом. Расфари наклонился, провел ладонью над травмой, и она исчезла, только ноге на минуту стало горячо, то же он проделал и с щекой, и с грудью.

— Как ваш брат, исса?

— Приступы вернулись, — ответил Асхэ, потому что Ниррин поджала губы. — Я не нашел причины. Можешь чем-то помочь?

— Я сделал всё, что смог. Возможно, если усерднее молить богов, они пошлют чудо.

— Бросьте, Расфари, эту ложь. Вы фейри, и вы лечите магией, а не благословением, — осадила Ниррин мужчину.

Служитель провел ладонью по своему облачению Невидимого. До знакомства с Расфари Ниррин верила, что богам подвластно всё, но оказалось, что мантии прячут фейри, чья работа — показывать миру божьи чудеса.

— Сожалею, что, когда вы обрели это знание, у вас пропала последняя надежда, исса Орхард, но и не считайте Невидимых бесполезными — по воле королевы Эб так мы, фейри, помогаем людям.

— Вы избавили меня от тщетных молитв, Расфари, остальное — слова, сотрясающие воздух, — отрезала она.

— Не богохульствуйте, исса, боги есть, и они слушают нас, — строгим голосом заметил Расфари, словно какой-то учитель.

— Но определенно не слышат, иначе бы не было столько несчастных людей, — возразила она. — Асхэ, нам пора. Пожалуй, и правда отправимся на платформах.

На покой дома Ниррин надеялась напрасно: стоило войти, как Пирт доложил, что ее дожидается гость.

— Вы? — удивилась она, увидев в кресле в гостиной Хезекина.

Он поднялся.

— Собирайтесь, Ниррин, ресс Дорс ждет нас в опере. И не смотрите так на меня, с вами невозможно связаться.

День, начавшийся до рассвета, не закончился с темнотой. Ей хотелось тишины и покоя, но они стали бесконечно далеки.

— Я пережила нападение в городе, и мне нужно отдохнуть.

Ее слова не озадачили Хезекина, не остановили и не переубедили.

— Либо вы идете добровольно, либо я выношу вас на руках в том виде, в каком вы стоите передо мной.

Ниррин посмотрела в глаза Хезекину и заметила под ними тени усталости, наверное, такие же, как у нее самой. Костюм на нём — совершенно точно повседневный, но с белоснежной, свежей рубашкой и не подходящим по оттенку бежевым жилетом с латунными пуговицами.

— Дайте мне полчаса, Хезекин, — устало согласилась она. — Вы прибыли сами по себе? Тогда передайте Пирту, чтобы подали мой старый паромобиль. И найдите мне водителя либо среди моей охраны, либо у соседей.

Пока Ри подбирала одежду, Ниррин разделась и разобрала прическу. Служанка принесла и помогла надеть темно-изумрудное платье с вырезом-лодочкой и золотой вышивкой на подоле и манжетах. Пока Ри затягивала шнуровку и поправляла нижние юбки, Ниррин подколола распущенные волосы заколками в виде золотых веток, надела и рубиновое колье, тяжелое, вызывающе дорогое, напоминающее о глазах Тиас и Тоас.

— Вы великолепно выглядите, — сказал Хезекин, когда она спустилась.

Восхищение в его глазах польстило бы Ниррин в любой другой день, но сейчас она не смогла ни поблагодарить, ни улыбнуться. Паромобиль ждал на улице, место водителя занял коренастый, плотный мужчина — один из новых охранников.

— Как удачно, что вы умеете водить, — заметила она.

— Ресса Орхард настаивала, что один из нас должен обладать этим навыком — кивнул тот.

На секунду дыхание перехватило, когда она села в машину. Пейзаж сдвинулся, и он был намного интереснее и приятнее ее спутника.

Хезекин посмотрел на темный каскад волос — Ниррин отвернулась от него слишком явно. Хоть на ней не было ни ссадины, что-то все-таки случилось, отчего она стала печальна и замкнута.

— Ниррин, расскажете, что случилось? Где ваш водитель?

Машина ехала по улице, и свет от фонарей полосами пробегал по салону, чередуясь с темнотой. Ниррин повернулась, и теперь Хезекин видел ее профиль со сведенными к переносице бровями. На него она, конечно, не посмотрела.

— На меня напали в городе — водяной бунт, — с трудом ответила она. — Водителя убили, — и сразу перед ее глазами появились лаковые ботинки, и от боли и печали слова полились сами собой. — Ему оставалось полгода до пенсии. Он уже рассказывал, как будет возиться с внучкой и помогать ей с учебой, что, возможно, вырастит из нее механика, и у нее я буду чинить свой паромобиль… Сейчас мне следовало дома считать, какую компенсацию я могу выплатить его семье, но я еду развлекаться в оперу!

«Хватит, замолчи», — приказала самой себе Ниррин и вдохнула глубоко, до предела, чтобы перед глазами замельтешили яркие звездочки, а не воспоминания. Лаковые ботинки. Грязная ветошь. Пуля у ног.

Рубины ярко вспыхивали, выглядывая из-под пальто, свет и тень чередовались на лице, придавая ему то выражение злобы, то — печали. Хезекина и Ниррин ничего не связывало, и пока между ними не протянулась ниточка взаимной симпатии, чтобы ободрять или утешать. «А ведь ее отец и брат тоже попали в водяной бунт на растерзание толпе», — но упоминать это вслух Хезекин и не подумал. И, пережив такое, она не накричала на него, не сорвалась на слуг и молча последовала за ним?

— У вас невероятное самообладание, — признал он. — Простите мою грубость раньше, но вашего присутствия в опере потребовали и ресс Дорс, и ресса Орхард. Если бы не приказ…

— Я так и поняла, — вновь ослепительно вспыхнули камни в колье. — Мы приехали.

Хезекин вышел первым, чтобы подать ей руку, и Ниррин приняла помощь — платье не оставляло другого выбора. Ее пальцы были холодны, как лед.

Путь в несколько десятков шагов от паромобиля до вычурного здания театра Ниррин и не заметила бы, если бы не шквалистый ветер, из-за которого она мгновенно замерзла. Слуга у входа забрал верхнюю одежду, у зеркала она поправила прическу. Быстро развернувшись, она пошла к лестнице прежде, чем Хезекин предложил ей руку, и ему не осталось ничего другого, кроме как следовать за ней. Белоснежный коридор с позолотой и расписанным вручную потолком пронзали тонкие звуки музыки — к началу они опоздали, и теперь прокрадывались к ложе.

— Ты опоздала! — отчитала ее шепотом Окайо, прикрыв рот веером.

— Вашими стараниями — я возвращалась с завода, — парировала Ниррин, складывая руки поверх юбки.

В ложе в форме полумесяца Хезекину досталось крайнее место, так что Ниррин он видел лучше, чем сцену, где фейри с сопрано рассказывала нечто тревожное. Когда ария героини закончилась, Ниррин моргнула, будто избавляясь от наваждения, осмотрела зал и отвернулась, снова сосредоточившись на действе внизу.

Из ложи напротив, едва не подпрыгивая, ей подавали знаки навязчивого внимания братья Тосоны: пристальный взгляд, наведенный бинокль. Чуть правее них, отделенный перегородкой, улыбался сладко Ергель, но, не получив внимания, переключился на свою соседку. Смотрели на Ниррин и другие мужчины, только их взгляды часто соскальзывали на Окайо и испуганно ретировались.

Женщины склонялись друг к другу, указывая движением бровей на Ниррин, и вздыхали: хоть их платья блистали украшениями, ни у одной не было колье, стоимость которого исчислялась безбедной жизнью для пары семей на многие годы.

— Вскоре начнется настоящая охота, Хезекин, — услышал он приглушенный портьерой голос главы клана, занимавшего соседнюю ложу.

Тревога, в начале звучавшая тонким мотивом, едва уловимым плачем виолончелей, нарастала от арии к арии, и голоса певцов звучали всё громче, всё сильнее, пробирая до мурашек. Голоса сплетались, перекликались, ускорялись, следуя за порывистой мелодией. На сцене в белоснежном парике молилась на коленях женщина, а позади нее черным призраком кружил мужчина, дирижер трясся едва не в припадке, и на висках его блестели капли пота. Последний удар барабана, и музыка затихла, затихли и певцы. Сцену скрыл занавес.

— Пойдем, Ниррин, время для другого представления, — поднялась Окайо со своего места. — Благодарю, ресс Лит, что привели ее, — сказала она на выходе из ложи нарочито громко.

— Я собираюсь в буфет. Желаете что-нибудь выпить или перекусить? — спросил Хезекин.

— Ничего не нужно, — поморщилась ресса Орхард.

Если Ниррин хотела что-то ответить, то не успела.

— Ресс Лит! Ресс Лит! — его неприлично громко звали.

К ним подбежал, запыхавшись, невысокий мужчина с лицом с бордовыми пятнами и залысинами у висков. Его сопровождала невысокая, полная блондинка в кремовом платье.

— Как приятно встретиться с вами вне зала суда!.. Уф… Я хотел еще раз выразить вам свою признательность! — он задыхался не то от бега, не то от восторга, и слова его смешивались в кашу, которую было трудно разобрать. — Если бы не вы!.. Представить жутко, что было бы!..

Хезекин возразил:

— Я выполнял свою работу, господин Крнер. Но я тоже счастлив, что всё сложилось так, как сложилось.

— Вы спасли моего мужа, спасибо большое, — женщина улыбнулась лучисто и светло. — Если когда-нибудь мы сможем вам чем-то помочь, обращайтесь.

— Я запомню, госпожа Крнер.

У них завязался светский разговор об опере, а у Ниррин сердце пропустило удар: из зрительного зала, общаясь с каким-то мужчиной, вышел Диррет в светло-сером костюме с лимонным жилетом.

— Ниррин, я так рада тебя видеть, — его закрыла собой Леорой Хардж.

— Я тоже рада встрече, — вежливо улыбнулась, чуть сдвинулась, но Леорой развернула веер, скрыв половину кислого лица и людей позади.

Подошли Тосоны, с ними — Ергель с отцом.

— Скажи, как поживает Идейн? Мы так давно его не видели… Неужели он не может посетить даже оперу?

Ниррин, наконец, посмотрела прямо в темные глаза Леорой. Ей показалось, что уши и глаза присутствующих обратились к ней — имя Идейна негласно стало запретным, и обсуждали его только шепотом и вдалеке от Орхардов.

— Ему не нужны развлечения, Леорой. Он по-прежнему увлечен экономикой и учится целыми днями, забывая даже о еде, — жестко ответила она.

— Я не знаю ни одного человека, кому не хотелось бы хоть иногда посидеть в хорошей компании и повеселиться… — женщина приподняла брови, резко закрыла веер, словно и не боялась ее гнева.

— Состояние здоровья моего племянника не предполагает излишнего веселья, — стукнула тростью о пол Окайо, подобная черной птице в своем платье с серебряной вышивкой, — так что береги свое, Леорой, чтобы не оказаться в таком же положении.

Пока внимание на себя перетянула Окайо, Ниррин удалось встретиться взглядом с Дирретом. Они не кивнули друг другу, не улыбнулись — только глаза вспыхнули радостью встречи на долю мгновения, чтобы никто не мог заметить и уличить их в этом.

Что-то Ниррин говорили Тосоны. Доказывая свою исключительность, соблазнял взглядами Ергель. Бился за ее внимание паренек из Железных, но постоянно оказывался позади прочих. Чем дольше это продолжалось, тем меньше Ниррин слышала, как будто между ней и остальными людьми появилась прозрачная стена — звуки доходили с трудом, сливались в неразборчивый гул, и осталась только пестрая до тошноты картинка.

Извинившись, Ниррин сбежала от них. Ополоснув в уборной руки холодной водой, посмотрела на отражение в зеркале — тени под глазами, бледность. Она едва держалась на ногах! Как же уехать? Упасть в обморок — трюк дешевый и насквозь фальшивый. И остаться навечно в тесном помещении не получится… Закрыв кран с водой, Ниррин вышла. Недалеко от уборной, прислонившись к стене, с задумчивым видом стоял Диррет.

«Я скучала», — сказала она одними губами, потому что в коридоре появилась стайка каких-то девиц.

«Люблю. Целую», — ответил ей Диррет.

— Добрый вечер, наставник Раузе. Как вам опера?

Между ними — расстояние, не очень большое, но подобное бездне, подвластное лишь аромату мужских духов, такому родному, обнимающему вместо любимых рук.

— Рад видеть вас, исса. Приятное представление. Мне особенно понравилась ария героини о безответной любви. Такое исполнение, на разрыв! Думаю, она найдет отклик в сердцах у многих.

Лучистые светлые глаза, морщинка между бровями, которую хотелось разгладить, непокорная прядь у виска, которую стоило бы зачесать… Ниррин сделала шаг назад.

— Не могу не согласиться с вами. Приятного вечера, наставник Раузе.

— И вам того же, исса Орхард.

И они разошлись в разные стороны. Когда Ниррин повернула за угол, опустила взгляд на свои руки: кончики пальцев дрожали. «Не хочу здесь оставаться!» — мелькнула мысль, когда она поднималась по лестнице.

— Исса Орхард!

Обернувшись на оклик, она качнулась, схватилась за перила. К ней, перескакивая через ступеньку, спешил Хезекин, бросивший внизу Дорса.

— Простите, я напугал вас. Мне кажется, вы подвернули ногу?

Закрыв собой Ниррин от поднимавшихся любителей сплетен и оперы, он слишком пристально посмотрел ей в глаза.

— Да, кажется, я оступилась, — согласилась она. — Нога болит. Не поможете ли вы мне дойти до паромобиля?

— Поскольку это моя вина, то я обязан сопроводить вас домой. А ресс Дорс, думаю, скажет рессе Орхард, что с вами случилось.

— Передам, Хезекин, — кивнул поднявшийся к ним глава клана. — Идите, — и он противно улыбнулся.

Под руку с Хезекином Ниррин медленноспускалась. Тихие звуки музыки донеслись из зала, последние зрители, задержавшиеся в буфете, возвращались на места.

— Спасибо, — сказала Ниррин, прислонившись лбом к окну паромобиля.

— Будь осторожна и не бегай еще несколько дней, чтобы наш обман не раскрылся.

Ниррин кивнула. Он ждал злости или гнева в ответ на новое обращение, но не случилось ничего. Ниррин смертельно устала, застыла, как статуя, и ее руки с посиневшими ноготками безвольно лежали поверх пальто.

— Возьмешь? — он достал из кармана своего пальто тонкие перчатки.

— Они не помогут. У меня всегда холодные руки.

Хезекин убрал перчатки.

— Мы приехали, — сказал он, когда транспорт остановился, и вышел первым.

У дома Ниррин возвышалась гора — из города доставили паромобиль, и садовый фонарь едва-едва освещал его, делая пугающе потрепанным. Хезекин остановился, заставив остановиться и Ниррин, которой хотелось проскочить мимо как можно быстрее. И еще ей показалось, что в окне спальни Идейна она увидела чье-то лицо. Асхэ ли? Или ее брат не спал в столь поздний час?

— Как ты не покалечилась? — Хезекин рассматривал останки паромобиля.

— Его перевернули после того, как мы с Асхэ убежали. После… — запнулась она и поспешила сменить тему. — Твой дом далеко? Если не хочешь идти по темноте, можешь остаться на ночь.

— Благодарю за приглашение. Отсюда и в самом деле далеко до моего дома.

Пирт и Лотинда встретили их у входа, и служанка, получив приказ, умчалась на второй этаж — готовить комнату. Хезекин ушел в сопровождении дворецкого, и, оставшись в полумраке коридоров, Ниррин обхватила себя руками — она замерзла в тонком платье, и болела голова. Она задыхалась, стоило только подумать о событиях дня.

«Окайо, наверное, не повела бы и бровью, случись с ней такое, — Ниррин поднялась на один лестничный пролет. — Но ведь я не она».

Она поднялась еще на несколько ступенек, глядя себе под ноги.

«Водяной бунт… На мне ни одного синяка, я жива и здорова. С Дирретом увижусь через день или два, смогу и обнять, и поцеловать… А эти в опере… Поговорю с Окайо и поскорее кого-то выберу. Подумаешь, муж! По любви никто не женится!» — Ниррин замерла на месте.

— Исса Орхард?

Она подняла голову и увидела Пирта.

— Идите спать, мне ничего не нужно, — через силу разжала руки и опустила, только теперь ощутив боль в плечах.

— На кухне есть закуски в леднике, — кивнул старый слуга и ушел.

Ниррин качнулась назад, так что пятки опасно свесились со ступеньки. Чем ближе становилась ее спальня, тем больше хотелось бежать от нее.

«Я боюсь, что увижу сон, — призналась самой себе. — Я не хочу видеть тот сон!»

Кошмар о трагедии с отцом и братом снился редко в последнее время, но Ниррин помнила его так ясно и отчетливо, как будто всё случилось вчера. Как будто вчера она увидела перевернутый паромобиль, изуродованный толпой. Как будто вчера, вырвавшись из рук тети, она миновала всех взрослых и заглянула внутрь. Ясно, как будто случилось всё вчера, она видела свернутую голову отца, запекшуюся кровь на его лице, видела стеклянные глаза брата, его вывернутое плечо с торчащей костью. И где-то позади шумела, свистела, ревела толпа бунтовщиков.

— Ниррин?

Она дернулась и, потеряв равновесие, взмахнула руками. Сердце ухнуло в пятки, но Хезекин успел, поймал ее за руку, потянул на себя, не дав упасть.

— Почему ты стоишь здесь?

— Задумалась, — опустив взгляд на ступеньки, ответила она. — Ты что-то искал?

— Да. Кухню.

Голодное урчание его живота вызвало у Ниррин приступ смеха, такого ужасного, что стало неловко, но она не могла остановиться, и смеялась, смеялась до слез, до дрожи, пока Хезекин не взял ее за руку, не дав еще раз оступиться, и его горячее прикосновение смыло веселье, отрезвив.

— Прости. Тяжелый был день. Пойдем.

— Подожди, — Хезекин набросил ей на плечи пиджак. — Твои руки совсем ледяные.

Ниррин готовилась его скинуть и вернуть, но ткань, к удивлению, не пахла никакими духами: ни резкими, свежими, типично-мужскими, ни терпкими или нежными женскими, и ее окутало лишь тепло от шерсти.

— Нам вниз, верно? — мужчина первым спустился на несколько ступенек и протянул ей руку.

Выбирая между кухней и гостиной, Ниррин все-таки пригласила его на территорию первой, где зажгла пару газовых ламп. Небольшого стола как раз хватило для нескольких тарелок с печеньем и двух кружек с холодным, густым киселем без вкуса и запаха.

Хезекин, утолив первый голод, наблюдал, как Ниррин крошила печенье над тарелкой, иногда ложкой зачерпывала кисель; после смеха до слез глаза остались припухшими, а на губе покраснела ранка — так сильно прикусила. Волосы Ниррин спутались, рубиновое колье сверкало из-под пиджака.

— Я слышал, ты была за чертой города.

Ниррин вскинулась и моргнула, как будто не понимая его вопроса.

— Да, я была там на практике.

— И как там?

— Песок от горизонта до горизонта выглядит устрашающе.

И еще одно печенье превратилось в крошки. Часы на стене, скрытые от взгляда толстыми шкафчиками, пробили неприлично поздний час, на полу лежало пятно света от фонаря на улице, и то и дело его перечеркивали тени ходившей дозором охраны. По полу от двери черного входа тянуло сквозняком. Хезекин с удивлением обнаружил, что, доев кисель, тоже крошит печенье над тарелкой.

— Как прошла практика?

Ниррин моргнула, наклонив голову к плечу, будто пыталась понять, зачем Хезекину знать это.

— Мой конструкт успешно выдержал испытания.

— Теперь тебе выдадут диплом?

Он продолжал интересоваться ее жизнью, ее делами, и это было так необычно и странно, что она ответила:

— Хотелось бы, но нет. Впереди еще стажировка… Ладно, Хезекин, уже очень поздно, и нам пора спать.

Мысли о будущем, о насущных делах отвлекли, притупили и боль, и страхи. Ниррин и Хезекин разошлись на втором этаже, мило пожелав друг другу спокойной ночи. Но стоило ей остаться одной, настроение, казалось, приподнявшееся, снова испортилось. Спальне она предпочла кабинет, где упала в кресло. Не сразу Ниррин спохватилась, что так и осталась в пиджаке. Сняв его, отложила подальше, чтобы ткань не помялась.

Нет, спать она не собиралась. Может быть, завтра или через день упадет от недосыпа, но это лучше, чем лечь сейчас и увидеть сон. Сдерживаемые весь день слезы паники, боли и ужаса, слезы несправедливости, слезы усталости нашли, наконец, выход. Всхлипывая, Ниррин плакала, прижалась лбом к коленям, чувствуя, как щиплет кожу на щеках, закусила губу, чтобы не завыть.

Когда тьма перешла в серые сумерки, а небо занялось, она, опустошенная, словно вывернутая наизнанку, смотрела в окно сухими глазами. В голове ворочалась единственная мысль, что нужно проскользнуть в ванную, умыться, чтобы никто не нашел на лице ни одного свидетельства ночной слабости. Пару часов, Ниррин, наверное, проспала, потому что, открыв глаза, прищурилась: рассвет прогнал темноту окончательно.

Глава 11

Когда Хезекин спустился в гостиную, Ниррин сидела там в кресле, застывшая, бледная. Волосы заплетены в небрежную косу, безвольно раскинуты руки… Но стоило ей краем глаза заметить движение, как она подобралась, выпрямилась. Выглядел ли он сам хоть немногим лучше? Отражение в зеркале в уборной Хезекина не порадовало — помятое, уставшее.

— Доброе утро, Хезекин. Спасибо за пиджак, можешь забрать. Или оставь, я прикажу его почистить.

Его одежда лежала на спинке другого кресла. Он взял пиджак.

— Могу ли я попросить о завтраке?

Ниррин посмотрела на часы.

— Завтрак будет через час. Останешься?

— Да, спасибо. Отсюда я пойду на работу, домой никак не успею, и голодать не хотелось бы.

Ниррин резко обернулась на раздавшийся шорох.

— Доброе утро, Дэлла, — сказал Идейн, когда Асхэ остановил каталку между креслами. — Доброе утро... — Идейн наклонил голову к плечу в совершенно детском жесте.

— Это ресс Хезекин Лит. Хезекин, это мой брат, исс Идейн Орхард, с ним — новый управляющий «Олионом», господин Асхэ.

Поскольку Ниррин смотрела на Хезекина, она не увидела, как на последних словах вспыхнули глаза ее брата. Она вообще смутно понимала, почему и зачем представляет всех друг другу так нелепо. Они ведь все знакомы?

— Мы знакомы с иссом Идейном. Нас представляли много лет назад, — Хезекин прищурился.

— Я вас не помню! — и он вскинул голову и повернулся к Ниррин. — Дэлла, когда мои занятия возобновятся?

— Когда Тейт найдет нового наставника, — растерянно ответила она. — Он сейчас не может заниматься с тобой.

У Идейна дергались пальцы, половину его лица закрыли растрепавшиеся волосы. Худой, весь какой-то заостренный, он выглядел больным, нервическим человеком и совершенно отличался от того активного юноши, каким Хезекин видел его в последний раз — трагические последствия катастрофы.

— Почему, Дэлла?! Он бросил меня?! А ты? Неужели ты не можешь найти мне наставника?! Все из-за него? — он ткнул пальцем в Хезекина. — Я видел, вы вернулись вместе поздно ночью! Ниррин, но это же я, я твой брат! — острый подбородок дернулся от обиды. — Ты забыла обо мне?!

— Идейн… — Ниррин замолчала, посмотрев на раскрасневшегося брата. — Асхэ, успокой Идейна, а потом поезжай на завод — она поднялась, позвонила в колокольчик, стоявший на столе, и повернулась. — Выйдем, Хезекин.

— Исса Орхард, завтрак будет готов через пять минут, — поклонилась им подошедшая светленькая служанка.

— Накрой в столовой на две персоны, а еще две порции подай в кабинет, — приказала ей Ниррин. — Если аппетит не пропал, иди за мной, Хезекин.

И он, словно зачарованный, поднялся следом за Ниррин в кабинет, куда вскоре подали кашу и подслащенный напиток в фарфоровых кружках. Закончив расставлять тарелки, служанка поклонилась и ушла, а они остались в полной тишине. Монотонно и раздражающе тикали часы и двигались стрелки. Ниррин не притронулась к завтраку, а Хезекин, посмотрев на время, заставил себя поесть.

— Спасибо за угощение, — он отложил приборы. — Мне пора идти.

— Хорошего дня, — кивнула ему Ниррин.

— И тебе.

Когда он закрыл дверь, Ниррин так и осталась сидеть над нетронутой тарелкой каши. Всё казалось сном, будто она вот-вот откроет глаза и вернется в реальность, где… Где что? Ниррин не знала. Где всё будет иначе — вот что!

И среди этой неизвестности университет механики показался ей незыблемой твердыней, ритм жизни которой не нарушит никакая катастрофа.

— Исса Орхард! — догнал ее в сером коридоре Диррет. — Идемте, мне нужно отдать вам скорректированное положение о стажировке.

— Хорошо, наставник.

Он закрыл дверь в кабинет, щелкнул замок. Поцелуй, которого Ниррин так хотела вчера, сегодня вышел торопливым и лишним.

— Стой, подожди, — выдохнула Ниррин, отодвинувшись от мужчины.

— Прости, я просто с ума схожу, когда ты рядом! — Диррет, подхватив Ниррин под локоть, усадил ее в кресло. — Вчера было так ужасно, потому что к тебе нельзя было подойти, нельзя дотронуться…

Хоть вчера она испытывала то же самое, слышать об этом было неловко.

— Мне тоже, Диррет. Пришли отзывы о практике?

— Нет, они, как обычно, задерживаются, — Диррет сел за стол. — Ты читала положение по стажировке? Знаешь, где будешь ее проходить?

Ниррин потерла лоб:

— Я совсем забыла, что ты присылал мне документы. Ты знаешь, так много всего произошло… Я устроюсь к Уго на «Иниафа».

— Не выйдет, — Диррет открыл экран инфопанели, вывел на него документы и вышел из-за стола.

Она пересела в кресло Диррета. По мере чтения у Ниррин холодели руки — на завод к дяде она устроиться не могла, так как они родственники. Диррет, ее наставник, не мог ни подсказать ей место, ни кому-то ее порекомендовать, поскольку был заинтересован в ее успехах.

— Эти требования вытекают из политики университета по максимально беспристрастной оценке учащихся. У вас есть месяц, чтобы найти работу. Я думаю, теперь ты по-другому посмотришь на предложения о работе. Тебя ждут в административном секторе, Ниррин.

— Я поняла, не буду сразу отказываться, — кивнула Ниррин, пересаживаясь в гостевое кресло. — Но я и сама поищу место, раз нам дают время. А университет ничего не может предложить?

— Нет, конечно! Ты должна найти работу самостоятельно. Без помощи родственников, друзей и прочих знакомых.

Покачав головой, Ниррин отправилась на встречу.

Административный сектор располагался в недрах первого этажа, далеких и мрачных. Там в тишине кабинетов работали с инфопанелями облаченные в серое служащие, в большинстве своем носившие либо очки, либо пенсне, въедливые до крайности и чтившие закон, предписания и постановления, как родителей.

— Кто? — спросил секретарь у входа в сектор, оторвавшись от своего экрана.

— Ниррин Дэлла Орхард…

— Вас ожидают в кабинете 403-а-1, — махнул он рукой. — Поспешите.

Поплутав по этажам и коридорам сектора, Ниррин нашла нужную дверь и вошла в небольшой кабинет, где поместились только стол и два кресла друг напротив друга, даже окна не было — светили газовые лампы. Сидевший в кресле солидный, упитанный господин прищурился, улыбнулся до ямочек на круглых щечках, словно увидел любимую дочь, и только после этого поднялся и поклонился:

— Исса Орхард? — Ниррин кивнула. — Я Пальд Рат, представитель «Мастерской чудес», кому поручено ее хозяевами сделать вам предложение.

Ниррин приподняла бровь:

— Мастерская? Даже не конструкторское бюро? Господин Рат, давайте не будем тратить время друг друга.

Улыбка на лице представителя стала откровенно вымученной.

— Прошу вас, хотя бы из уважения к моему пути сюда, выслушайте. Мне так не хочется с огорчением сказать хозяевам, что в этих стенах гостей гонят, не дав сказать и слова…

Ниррин села в кресло и сложила руки на коленях.

— Я выслушаю вас, и мы потратим наше ценное время, господин Рат.

— Будьте милостивы, исса Орхард, — заискивающе улыбнулся он. — Сразу прошу прощения, мне придется начать с некоторого предисловия, потому что без него вы… Вы осмеете меня. Да-да! Именно так! По вашей реакции я понял, что вы ничего не знаете о «Мастерской чудес»?

Он говорил много, слишком много лишнего, и разговор обещал выйти длинным и утомительным. И что-то уже не понравилось Ниррин. Мастерская? Какая мастерская?

— Название слышала, но не могу сказать, с чем оно связано.

Пальд Рат вдохнул и выпалил ответ:

— Дело в том, что это… Это мастерские по изготовлению артефактов, они разбросаны по всему городу, одна тут, другая там...

Ниррин потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное, и Пальд Рат, казалось, всё это время не дышал.

— То есть мастерские принадлежат фейри? Что ж, мне стало интересно, зачем в такое место конструктор.

Артефакты создавали фейри, люди в противовес им проектировали механизмы. Какому безумцу мог потребоваться человек со знаниями механики там, где работают одни фейри, на дух не переносившие науку? Пальд Рат вздохнул: насмешку в последних словах он уловил.

— Видите ли, сейчас такое время, что мастерских по производству артефактов становится всё больше, и конкуренты так и напирают, так и напирают… И в это отчаянное для нас время один из наших уважаемых сотрудников предложил новый путь. О, исса Орхард, стоит ли мне уточнять, что наша беседа должна быть конфиденциальна?

Прошло много времени, а к сути разговора собеседник не приблизился ни на шаг.

— На данный момент мне нечего рассказывать, господин Рат. Но, разумеется, я ни с кем не буду делиться содержанием нашей беседы.

Он пропустил мимо шпильку и кивнул:

— Поверю вам на слово. В конце концов, вашу кандидатуру одобрил хозяин…

Что-то кольнуло висок, и Ниррин, перебив, спросила:

— Кому принадлежат мастерские?

— Дому ше'Ати, я же доверенное лицо, имеющее полное право говорить от их имени.

Холодок мазнул по плечам. Неужели в пару их коротких встреч с инквизитором Ниррин сказала что-то такое, что побудило ше'Ати прислать гонца в университет? Ниррин пригляделась к собеседнику: перед ней скорее всего не человек, а фейри, да, упитанный, но если присмотреться, то видно, что черты лица необычайно гармоничны, а глаза слишком цепкие, слишком много видевшие для мужчины немного за тридцать.

«Этому Дому не отказывают в просьбах», — поняла Ниррин, почему руководство университета одобрило встречу. Спина невольно выпрямилась еще сильнее. Тем временем Рат продолжал говорить:

— В такое трудное для нас время мы решили создать в мастерской нечто новое, что потрясет основы этого мира! И в этом нам нужна ваша помощь, исса Орхард!

Ниррин приподняла бровь:

— Чтобы потрясти этот мир, вам нужен другой человек.

— Господин Реннир? — прозорливо уточнил мужчина.

— Да, Шейлих.

— Мы изучили все кандидатуры, которые нам предложило руководство университета, — и тут куда-то пропал заискивающий тон фейри. — Господин Реннир сосредоточен на манипуляторах, притом строго одного вида. Еще четверо людей, кто на вашем курсе не связан договорами с предприятиями, занимались изучением довольно специфических тем. Вы же изучали самые различные сферы конструирования, поэтому мы выбрали вас.

— Мои знания составляют каплю от каждой изученной области, — отрезала Ниррин.

— Не скажите! Отзывы вашего наставника, отзывы комиссий, которым вы сдавали курсовые проекты, рисуют вас как человека внимательного и готового углубиться в любую тему, с какой придется столкнуться. В отличие от господина Реннира и остальных ваших коллег, вы универсальны, исса Орхард. Универсальность и широта взгляда — самое важное, что нужно нам сейчас, — он говорил убедительно и складно, даже, пожалуй, слишком складно.

Ниррин прикрыла глаза.

— Вы утомили меня своей вводной частью. Лесть не изменит ничего.

— Вы сомневаетесь в рекомендациях, данных вам преподавателями, раз называете мои слова лестью? — нарочито изумился он. — Как пожелаете. Так вот, мы в своих мастерских хотим развить новую науку, а именно — магомеханику. Ну, понимаете, новые технологии, благодаря которым появятся артефакты, превосходящие некоторые чисто механические изделия… При мастерской уже есть конструкторский отдел.

Ниррин наклонила голову к плечу, с удивлением рассматривая мужчину напротив, который так легко и просто высказал идею, попиравшую законы мироустройства, где магия шла своим путем, а механика — своим! Молчания первым не выдержал Рат, и объяснения посыпались из него, как бусины с порванной нитки.

— Видите ли, исса Орхард, нам бы ничего не стоило отправить фейри на обучение сюда, в университет, но… Всегда есть трудности! Фейри с рождения привыкли использовать магию, мы смотрим на мир иначе, чем люди, и поэтому поиск талантливого конструктора с широким профилем — наша основная задача на данном этапе. Если предложение вас заинтересует, мы предоставим более подробные сведения, пока же могу обещать, что у вас будет работа с достойной оплатой и полная свобода экспериментов и опытов — фейри могут позволить себе не требовать результата ни в один год, ни в одно десятилетие. Но, конечно, никто не даст вам бездарно спускать деньги Дома на непонятные исследования.

Ниррин рассмеялась:

— Бездарным спуском денег я могу назвать саму идею — как вы сказали? — магомеханики. Если фейри могут обучаться в университете, то ни я, ни иной человек никогда не овладеем магией.

Однако и тут Рату не пришлось раздумывать над ответом, словно беседа шла точно так, как он предполагал, и от этого становилось некомфортно:

— От вас будет требоваться идея некого продукта, содержащего в себе механическую и магическую часть, а также проработка механики. Магической частью займутся фейри, вам достаточно описать желаемый результат. Если ваши идеи и их плоды будут сколь-нибудь успешны, Дом ше'Ати наделит вас своим покровительством. Если в вашей жизни случится какая-то трагедия — не приведи боги, но я не могу о таком не сказать! — Дом поможет вам всеми доступными средствами.

Ее как будто оглушили. Покровительство Дома… У Дома наверняка есть доступ к лучшим лекарям… Голова закружилась, но Ниррин не позволила себе ни шевельнуться, ни покачнуться, ни двинуть пальцем — она не имела права на слабость! Боясь, что голос подведет, она молчала. Рат, словно почувствовав это, избавил от необходимости ответа:

— Я не вправе требовать от вас немедленно принять решение, это было бы грубо и вообще неприлично! Предложение действительно, пока вы не решите согласиться либо пока мы не найдем другого человека. Также, чтобы развеять ваши сомнения, «Мастерская чудес» согласна принять вас на стажировку. Наш конструкторский отдел работает, ведет разработки в сфере магомеханики — разумеется, это тайна! — но не очень успешно… Стажировка ваша будет совершенно честной и справедливой. К тому же если вы не собираетесь работать конструктором, то зачем вам обычная и банальная практика в каком-нибудь древнем конструкторском бюро?

Ниррин даже не удивилась, что он знал и это. В самом деле, кто бы мог предположить, что наследница рода Орхардов станет обычным конструктором? Рат умело вел беседу. Сначала назойливый, он заинтересовал Ниррин, подцепил на крючок, и вот она сама не заметила, как спросила:

— И к чему меня обяжет стажировка?

— Совершенно ни к чему! — взмахнул рукой фейри. — Если вам не понравится у нас, мы разойдемся и забудем друг о друге! Хотите ли вы у меня что-либо уточнить? Либо передать хозяину?

Ниррин отвела взгляд.

— Я обдумаю ваше предложение.

Рат не усидел на месте — подскочил и, кажется, с трудом удержался от того, чтобы броситься к ней и обнять.

— Очень, очень приятно слышать! Разрешите продиктовать вам номер моей личной инфопанели?

Ниррин открыла экран инфопанели, записала последовательность цифр и сохранила ее.

— Приятно было познакомиться, исса Орхард, — и он даже поклонился ей.

— Всего доброго, господин Рат, — кивнула она мужчине, первой выходя в коридор, где они, словно любовники после тайного свидания, разбежались в разные стороны.

Уже вечером после нескольких часов поисков в Сети Ниррин поняла, что угодила в ловушку. Чтобы устроиться стажером, требовалось наличие не менее трех патентов. Ниррин оформила только один. Но она все-таки написала в несколько конструкторских бюро.

Из кабинета Ниррин перешла в библиотеку, где Идейн читал новый учебник. Она с полчаса наблюдала за братом — бледный, он водил руками по экрану, приближая и отдаляя схемы и таблицы. Из-за приступов он много лежал и плохо ел — скулы и нос заострились.

— Идейн, ты можешь отвлечься? — позвала она.

Он или устал, или был в расположении — откинулся на спинку кресла и повернулся к сестре, однако руки так и остались на столе, близко к инфопанели. Боясь упустить его внимание, Ниррин быстро спросила:

— Ты хотел бы выйти из дома? Сходить, например, в театр? На выставку?

— Это пустая трата времени, — Идейн дернул плечом.

— Я спрашивала не об этом. Ты хотел бы выйти из дома, пообщаться с кем-то?

— Что за допрос, Дэлла?! — взвился ее брат, и смотрел он уже исподлобья, рассерженно.

— Сюда приходила Леорой, а недавно в опере она спрашивала о тебе. Сказала, всем хочется иногда веселиться и проводить время в приятной компании.

Идейн наклонил голову к плечу, нахмурился:

— Я не знаю, почему она так сказала.

И он отвернулся, вновь погрузившись в учебник. Без постоянного присмотра Асхэ он стал более нервным, каким-то злым, и Ниррин не справлялась с его перепадами настроения, просто уходила, оставляя брата наедине с самим собой и под надзором Пирта — поиски нового компаньона только начались.

Асхэ вернулся к ужину, до невозможности уставший, и она милосердно подождала, пока он утолит первый голод. Самой Ниррин есть совершенно не хотелось, и она едва попробовала рагу, приготовленное Лотиндой по какому-то рецепту фейри. Она дождалась, пока подадут десерт, и только тогда спросила:

— Асхэ, Тейт передал тебе пропуск в закрытый клуб? Сказал, зачем туда ходил?

— Да, исса. Он отдал мне жетон и сказал, как лучше всего искать там заказы для «Олиона», — кивнул фейри.

— Загляни туда. Я хочу знать, что говорят обо мне и моей семье.

— Слушаюсь, исса, — кивнул ей Асхэ.

На следующий день Ниррин поехала к Окайо.

— Здравствуйте, исса Орхард, — приветствовал ее одноглазый дворецкий. — Ресса Орхард ожидает вас.

В этот раз Ниррин не пришлось лезть в башню, тетя ждала в зале для приемов, где Окайо в кричащем алом жакете и юбке как бы растворялась в окружающей обстановке с кроваво-красными стенами.

— Иди сюда, Ниррин!

Она вышла в центр зала — входные двери, окна и стены из этой точки казались далекими-далекими, а от высоты потолков закружилась голова.

— Ниррин, представь сотни глаз, что смотрят на тебя с ненавистью, с завистью, с желанием занять твое место, — серебряный наконечник трости блеснул, гулко ударился о каменный пол, — ведь нет человека, который не хотел бы быть в центре внимания, не хотел бы власти… Что почувствуешь на этом месте ты?

Ниррин осмотрелась — пусто, гулкое эхо повторило последние слова.

— Мне будет некомфортно.

— Ха! А если все они, все те, кто смотрят на тебя, упадут замертво, выплевывая от яда свои внутренности?

В воздухе проступили призраки воспоминаний, и Ниррин вновь видела те ужасные события, но теперь она стояла в центре зала, а в дальнем углу подросток уводил маленькую девочку. Что бы она ощутила? Страх? Торжество? Увидев растерянность Ниррин, Окайо пояснила:

— Это было мое право отомстить за то, что меня чуть не убили, за мои увечья. Всегда плати людям той же монетой. Итак, о чем ты хотела поговорить, раз напросилась на визит ко мне?

Они перешли из зала в гостиную, где дожидался горячий чай с закусками. Взяв чашку в руки, Ниррин посмотрела на свое дрожащее отражение.

— Как вы считаете, кто подойдет мне в качестве мужа? Есть ли тот, с кем выйдет наиболее выгодная партия?

— Выгодная партия — это ты, — отрезала Окайо, отламывая половинку печенья. — Что мы хотим получить в итоге? Ответ на этот вопрос и покажет, кто будет нам наиболее выгоден. Хотим мы укрепить род, прекратив его деление на меньшие семьи? Хотим ли упрочить положение рода в клане? Или нам нужна новая связь с Железными или Золотыми? Или нам нужно еще больше денег?

Окайо слегка изогнула вверх уголки губ, подняла с белого столика чашку. Ниррин задумалась, перебирая варианты.

— И что вам, как главе рода, кажется правильным? — осторожно спросила она.

— Ничего. Сейчас между кланами и внутри них на удивление спокойно, но уже не так тихо, как до объявления тебя наследницей.

— Ресс Дорс приказал мне выйти замуж. Свадьба неизбежна, — напомнила она тете.

— Да. Неизбежна. Задай себе правильный вопрос и отыщи ответ, — и вновь туманный, непонятный ответ. Поставив чашку, она взяла печенье, и то с хрустом сломалось пополам.

— Но я слишком мало знаю о настроениях, о взаимоотношениях кланов и родов, — напомнила Ниррин.

— Знания приходят с опытом, а их избыток усложняет решение. Нужно видеть главное, видеть суть, — значительно произнесла Окайо, видимо, и не собиравшаяся сказать что-то конкретное, дать ей полезный совет.

Ниррин расстроилась.

— К вам господин Тейт, — доложил появившийся в дверях дворецкий, и Окайо оставила Ниррин в одиночестве.

В чашке тонули крошки печенья, черными комочками медленно опускаясь на дно.

Какой вопрос правильный? О чем говорила Окайо? Эти вопросы терзали Ниррин перед сном, и она ворочалась с боку на бок, то скидывая одеяло, то, наоборот, натягивая его до самой шеи.

Выйти замуж. Это значит, что надо расстаться с Дирретом. Не видеть его. Не ощущать на себе полный желания взгляд. Не чувствовать ласки, не обнимать. Не слышать его родной голос. Больше не слышать признаний в любви, не слышать, что в ней нуждаются. Никогда не слышать…

Осознание накрывало волнами, и от него холодело в животе. Слезы бессилия вскипели в уголках глаз, и она резко стерла их ладонью. Лицо Диррета стояло перед глазами, и злость с болью душили сильнее и сильнее.

Невозможно. Она не сможет жить без Диррета. Он — часть ее жизни, часть нее самой!

«Я люблю тебя, Ниррин. Я без тебя не могу», — никто и никогда больше не скажет ей такого, не обнимет, не поцелует в макушку.

Но и быть с ним — как? Ответа не существовало. Должна ли она платить за его любовь изгнанием из клана? Жизнью брата? А слуги? Кто возьмет их на работу, если Ниррин уйдет в Железную Руду? Что станет с родом, с Окайо?

Ниррин ворочалась, голова кипела и тяжелела с каждой минутой, пока усталость не взяла свое.

Во сне в один водяной бунт смешались все воспоминания. Асхэ уводил Ниррин от паромобиля, у которого лежал ее водитель, внутри остались отец и брат. Вместо незнакомой женщины ее била Окайо и смеялась. Кошмар затягивал; Ниррин пыталась проснуться, но лишь глубже застревала в круговороте смерти и боли. Не выдержав, она закрыла лицо руками и провалилась в темноту. И в пустоте, где не определить ни верха, ни низа, зазвучал мамин голос.

Спи, моя радость, спи!

В мире погасли огни.

Глазки свои закрой,

Мама рядом с тобой…

Ниррин открыла глаза — ночь, она в своей комнате, в кровати, но голос все также обволакивал словами, голос окружал, и не было от него ни защиты, ни спасения — слова повторялись, и повторялись, и повторялись…

Спи, моя радость, спи!

В мире погасли огни.

Глазки свои закрой,

Мама рядом с тобой…

И Ниррин встала, побежала по обжигавшему ноги полу. Коридор — бесконечная галерея с дверьми, и все они заперты. Она сжала на груди ткань сорочки, но бежала, бежала дальше и дальше! А колыбельная летела за ней, словно преследуя.

Ниррин открыла глаза. Она стояла на пороге своей комнаты, держась за дверную ручку. Тьмы нет — есть предрассветная серость. И тишина. Благословенная тишина.

— Исса Орхард, вы в порядке? — откуда-то сбоку появилась служанка.

— Да, Ри, — язык едва ворочался, словно весил целую тонну. — Ты рано встала.

— Отнесла белье в прачечную, исса, а теперь вот, дом проверяю.

— Зайди ко мне, — и, посторонившись, пропустила служанку.

Ри вошла в спальню. Выглядело всё до невозможности глупо — она шла по комнате, касаясь предметов на несколько секунд.

— Всё, исса Орхард.

В руках Ри магические артефакты всегда ломались, и она каждый день обходила дом, чтобы никто не смог оставить в нём ничего вредящего.

— Спасибо, Ри. Можешь идти.

О матери Ниррин вспоминала редко. Она рано передала детей на воспитание няне, и всё, что Ниррин помнила, это колыбельную и то, как мама вилась вокруг папы при малейшей возможности.

Ниррин и Идейн взрослели, а мама — полнела, и всё холоднее становился с ней папа. Когда он возвращался домой, общению с женой предпочитал детей: играл с ними, учил, общался, а мама всегда была где-то позади, бледная тень отцовской любви.

И однажды мама не спустилась к завтраку. Она умерла. Детям сказали, что подавилась леденцом от кашля, но злые языки быстро донесли до Ниррин и Идейна правду: их мама не вынесла того, что любовь ее мужа была направлена на детей, а не на нее, и предпочла смерть жизни. Те же злые языки потом донесли, когда Ниррин стала старше: папа на маме женился, потому что она в первый раз забеременела до брака, и потому детей, свое продолжение, он любил больше родившей их женщины.

Будет ли у нее то же самое с мужем? Будет ли у них красивый фасад, за которым — равнодушие и тайны? Родители не достигли взаимопонимания за годы брака, они не смогли договориться даже об имени дочери, и поэтому их два. Первое — от мамы, а второе — от папы.

Сложатся ли у Ниррин добрые отношения с супругом? Но кто им станет? Набросив на плечи шелковый халат с вышитыми птицами, Ниррин перебежала в кабинет. Как назло, пришло множество писем от Диррета. Одни — с вопросами по чертежам, другие — с бесконечными заверениями в любви. Ответив на первые, она с болью в сердце прочитала вторые и оставила без ответа. В их случае любовь не закончится браком, и Ниррин нужно выбрать мужа.

Полчаса размышлений, и на экране инфопанели — имена всех неженатых и более-менее подходящих мужчин. В сторону, подумав, подвинула братьев Тосонов, Ергеля, Хезекина.

Золотые, Железные — стоило ли с ними связываться? Может ли ее свадьба изменить расстановку сил в кланах? «Скорее всего, может, и это никому не нужно», — решила Ниррин, убрала лишние имена, и остались лишь те, кого она сдвинула в сторону, а также Стеарн Байяс и сыновья главгильдий. Последних Ниррин не знала совсем, и они к ней не проявили никакого интереса.

Тосоны и Харджи точно будут претендовать на место главы рода… Если исключить и их, то остаются только Стеарн и Хезекин. Становиться разлучницей? Ни за что.

На экране осталось последнее имя.

Хезекин Лит. Личный законник Гердора Дорса. Хмурый тип. Ниррин о нём ничего не знала, кроме этого.

Размышляя, она ненадолго задремала — проснулась от задрожавшего браслета на руке. Ниррин дважды стукнула по камню.

— У Майтри и Гебеля Зантри родились близнецы. Съезди и поздравь. И купи им какой-нибудь подарок! — приказала Окайо.

Новые дети в роду — и счастье, и беда. Из-за них главой рода пересчитывалось заново содержание, выделяемое каждой семье. Семье с детьми — прибавка, а значит, от кого-то убудет, если за это время доход рода не вырос на достаточную сумму.

Доход от одной фабрики крови кормил почти половину их рода, и денег всем и всегда хватало, но теперь Ниррин почему-то стало тревожно. Она набрала полную ванну горячей воды и не вставала из нее, пока не замерзла до мурашек.

Когда Ниррин собиралась на выход, ей пришло письмо. Окайо сообщала, что выделяемое ей содержание со следующего месяца уменьшится, и выражала надежду, что доход от «Олиона» поднимется и компенсирует это. Уменьшение выходило небольшое, но тем не менее неприятное.

— Тиас, Тоас, за мной! — крикнула она, застегивая пальто. — Пирт, я пройдусь по магазинам, после зайду в гости к Зантри. Что с наймом компаньона для Идейна?

— Пока никто не откликнулся, исса, — с сожалением отозвался дворецкий. — Не беспокойтесь, я присмотрю за вашим братом.

Ниррин открыла дверь, выпустила псов. Солнечная, ясная погода немного подняла настроение. Шагая по улицам, Ниррин размышляла, что можно подарить новорожденным.

Игрушки и куклы на первой попавшейся витрине не впечатлили, в магазине одежды она не нашла ничего интересного и привлекательного. Витрину текстильного магазина скрывала тень соседнего дома, и украшавшие ее ткани с блеском, с ткаными узорами, с набойкой, выглядели тускло, но Ниррин все же вошла внутрь.

— У вас есть два небольших одеяльца? Чтобы подошли для новорожденных, — спросила у очень красивой продавщицы-фейри.

— Сейчас поищу! Детям нужно лучшее! — улыбнулась та, оглядывая магазин.

Через пару минут Ниррин предложили несколько небольших одеялец, и она выбрала голубое и оранжевое из-за тонкой полоски искусной вышивки по краям на каждом.

— Это в подарок? — уточнила фейри и после ответа Ниррин жестом фокусника достала из-под прилавка жесткую белую ткань с крупным переплетением нитей, в которую завернула одеяльца, перевязала яркой алой лентой. — Подарок должен быть красивым.

Расплатившись и поблагодарив фейри, Ниррин вышла на улицу.

— Ниррин!

Ее догонял один из братьев-не-близнецов Тосонов. Когда он приблизился, Ниррин разглядела родинку у уха на левой щеке, значит, это старший.

— Добрый день, Юйли. Ты к Зантри?

— Добрый, добрый. Как, видимо, и ты, — в отличие от отца он умел по-человечески улыбаться, хотя и впитал в себя некоторую сухость манер.

— Ты идешь один?

— Маме нездоровится, они с отцом подъедут в другой день. Разрешишь проводить тебя? — галантно и слишком серьезно спросил он и, желая протянуть ей руку, чуть не выронил сверток с красивой ленточкой.

— Идти в одну сторону разными дорогами было бы глупо, — улыбнулась Ниррин.

— Ресса Орхард не приедет?

— Возможно, но не сегодня.

— Семьи вроде Литов и Зантри редко удостаиваются внимания лично глав рода. Зантри будут рады, что ты пришла, — заметил мужчина и посмотрел на сверток в ее руках. — Может быть, я понесу? Или там нечто хрупкое, что ты мне не доверишь?

— Он легкий, не беспокойся, — качнула головой Ниррин. — Думал ли ты, Юйли, как странно мы живем? Наше счастье напрямую зависит от того, в какой семье мы рождаемся, то есть от фактора, на который повлиять невозможно.

Ниррин посмотрела в небо — ровное голубое, без единого облачка, оно выглядело как-то неестественно. Столь же неестественными, как будто кукольными, ей показались и широкие улицы с чистенькими и светлыми особняками, стоявшими вдоль изумрудной дороги. И люди, что шли навстречу, напоминали кукол своим блестящим, холеным видом.

— Зачем думать о том, на что невозможно повлиять? — легкомысленно ответил ее спутник. — Это бессмысленно.

Зантри снимали две комнаты в доходном доме на краю Серебряной Руды. Этот серый, старый дом словно смотрел в ту жизнь, на границе с которой находился, в ту жизнь, где людям не дают денег за принадлежность к определенному роду, в ту жизнь, где нет ничего хорошего и светлого.

Молодые родители встретили гостей в небольшой комнате, где явно убирались всю ночь — они спрятали лишнюю мебель, чтобы хоть немного увеличить пространство, но следы от ножек остались на полу. В центре комнаты в колыбельке спали дети, и над ними стояли супруги. Семья Зантри едва ли много зарабатывающая — Майтри преподавала девочкам этикет в качестве личной наставницы, Гебель работал преподавателем языка в университете, и поэтому вряд ли они смогут переехать в место просторнее.

Они стояли спиной к двери и не услышали гостей, заговорившись. Женщина в коричневом платье, прислонившись к плечу мужа, напевала нежный мотив, и от ее приятного голоса как будто становилось светлее.

— Добрый день, — сказал Юйли, и пара резко обернулась, отступив друг от друга.

С Юйли их взгляды перешли на Ниррин, и все словно остолбенели. Наследнице Орхардов молодая пара заглядывала в глаза с замиранием, с ожиданием, словно слова, что Ниррин скажет, приобрели вес гранитных глыб, способных разрушить своим падением дом. Из-за этого ощущения Ниррин не могла сказать только слова поздравлений и уйти. Она должна была… Что? Ниррин не знала.

— Спасибо, что пришли. Это многое для нас значит, — Майтри улыбнулась.

— Поздравляю вас с рождением детей, — Ниррин отдала жегший руки подарок Гебелю. — Ваше содержание увеличится. В следующем месяце получите большую сумму.

— Спасибо! — они поклонились, словно Ниррин лично это решила, а не передала волю Окайо.

Она сделала шаг назад.

— Пусть дети растут здоровыми и не тревожат вас излишне.

Совсем стушевавшись внутри, Ниррин покинула доходный дом с ощущением полного провала или даже позора. Имела она право говорить об их содержании или нет? И что за глупое пожелание вырвалось в конце?

— Ты держишься точь-в-точь, как ресса Орхард, — догнал ее Юйли.

«Какая ненатуральная ложь», — подумала она, а ее псы опустили головы, словно кивнули.

Глава 12

Пришло время Ри дежурить. Разгладив передник, в кармашке которого лежала записка, она вошла в комнату; Идейн сидел в своем кресле у окна и смотрел на пейзаж. Хотя какой там пейзаж? Крыши соседних особняков, уныло-коричневые, грязные, да небо, всегда одинаковое и скучное. Скучающим и одиноким выглядел и сам мужчина, погруженный в безрадостные мысли. Ри всегда хотелось погладить его по волосам, утешить, сказать, что всё будет хорошо… Но их разделяла бездна — происхождение. Она, по факту преступница, и думать не имела права о благосклонности господина! Но Ри могла ему помочь.

— Исс Орхард, вам снова записка, — прошептала она, протягивая бумажку.

— А ты рискуешь, — он повернулся к ней и выдернул из рук бумажку. — Смотри, если сестра узнает, вылетишь из этого дома мигом! Отвези меня в библиотеку.

«Неужели он волнуется за меня?» — Ри прикусила губу и, взявшись за ручки, толкнула кресло.

— Не беспокойтесь, исс Орхард, я предельно осторожна. Вы вновь будете читать учебники?

Оставив Идейна у стола, она открыла для него экран инфопанели.

— Да… Иди, ты свободна.

Библиотека — его пещера, его укрытие, его место, единственное, что хоть призрачно, но принадлежало Идейну. Он посмотрел вниз, на неподвижные ноги. Ущипнул бедро и, как обычно, ничего не ощутил. Запрокинув голову, зажмурился и, выдохнув, нажал на значок Сети на экране.

Сеть пестрела новостями о его сестре. Ее видели то с Литом, то с Тосонами, то просто шли потоки историй о семье Орхардов. Особенно отличился «Сплетник», штамповавший статьи одну за другой. В них авторы размышляли, удастся ли Ниррин удержать в своих руках наследство, какой у нее характер, как на нее повлияет богатство. Всех интересовало, кто станет ее мужем. И не успел Идейн ознакомиться со всеми имеющимися сплетнями и слухами, как появилась новая статья — скандальная, провокационная, горячая.

Нас не перестает удивлять исса Ниррин Дэлла Орхард! У вас еще хватает пальцев на руках, чтобы считать ее возможных женихов? У редакции «Сплетника» они уже заканчиваются! Кедеэрн ше'Ати, братья Тосоны, Ергель Хардж, Стеарн Байяс — это только вершина списка достойнейших мужчин, которые хотели бы претендовать на объединение с семьей Орхардов!

Но что мы видим? Исса Орхард преподносит нам сюрприз за сюрпризом!

Под этим текстом находилось затемненное изображение помещения, где Ниррин за плечи обнимал незнакомый Идейну мужчина.

Мы узнали: этот пылкий поклонник — наставник иссы Орхард в университете механики, преподаватель Диррет Раузе, изгнанный из клана Железных порядка двадцати лет назад! И судя по этому изображению благосклонность иссы Орхард господин Раузе заслужил уже очень, очень давно!

Знает ли глава клана об этих отношениях? Одобрит ли их ресса Окайо Орхард? Или нам предстоит наблюдать за выбором между любовью и богатством?

А может быть, клан Серебряных будет столь благосклонен, что примет изгнанника в семью Орхардов, чтобы не разбивать уже существующую пару, не разлучать влюбленных?

Ниррин сулили богатства. Известность пришла к ней. Власть достанется в будущем. А Идейн? Идейн следил за жизнью сестры через Сеть. В его библиотеку она всегда врывалась, стремительная, резкая, уверенная в себе. Дэлла, раньше заглядывавшая ему в глаза, смотрела теперь сверху вниз, отдавая приказы, и лишь иногда он видел свою маленькую сестренку, лишь иногда она ласково касалась его руки, смотрела влажными от слез глазами.

Идейн отвернулся от экрана и зажмурился с силой.

Сон.

Это точно сон.

Затянувшийся кошмар.

Это не его жизнь.

Не его.

Ее.

Это Ниррин должна была попасть в ту катастрофу, его Дэлле следовало поехать с отцом в тот злополучный день.

Они оба мечтали прокатиться на новеньком паромобиле отца, оба умоляли об этом, пока он не согласился. Договорились, что первой прокатится Ниррин, но в назначенный день она заболела простудой и со слезами на глазах провожала их в путь, стоя на ступеньках у входа.

Озлобленные из-за нехватки воды люди пробрались в Серебряную Руду, и новенький паромобиль, только-только выехавший на улицу, стал отличной мишенью для их гнева. Идейн помнил дробный стук чего-то металлического по дну, словно кто-то подбросил камешек. Помнил, как вмиг побледнел отец. А дальше — взрыв и боль, бесконечная, ужасная, изматывающая, и эта боль не утихала поныне, разъедала и тело, и душу, и только наука спасала, а без нее… Без нее день тянулся бесконечно, и боль просыпалась, наполняла каждую клеточку тела, сводила с ума, возвращая в прошлое. Каждая минута бодрствования становилась мукой.

Каждая секунда убивала его.

Дрожащей рукой он коснулся экрана.

«Давай увидимся», — написал он Леорой, и, казалось, запах ее духов наполнил библиотеку, перебив аромат фейрских благовоний. Нет, аромат исходил от записки, переданной ему Ри. «Ты всегда можешь позвать меня», — говорила аккуратно начертанная строка без подписи.

Идейн впервые не погрузился в учебник с головой, впервые формулы не захватили все его внимание — он постоянно проверял, не пришел ли заветный ответ. Леорой молчала, и сумерки наполнили библиотеку, размыли очертания предметов. Тьму и одиночество принес ему вечер.

Вечером в одиночестве остался и Асхэ. Завод смолк, перестали стучать каблуки за дверью, и в этом покое работалось совершенно прекрасно, но стоило и вернуться домой.

Сумерки сгущались, тускло горело дежурное освещение, и стоило Асхэ выйти на улицу, как он ощутил полный ненависти взгляд. Кто-то стоял у соседнего здания, в темноте, и не спешил спрятаться или убежать.

— Выходи! — крикнул Асхэ. — Кто ты и зачем следишь за мной?

Человек неспешно, вразвалочку подошел ближе.

— Не думал, что мы так встретимся, — мужик в рабочем комбинезоне приподнял кепку, и Асхэ обожгли злобой глубоко посаженные глаза-ледышки.

— Я тебя не знаю, — прищурился фейри.

— Не дури!

Мужик оттянул воротник — поперек дряблой шеи с седыми волосками, чуть ниже кадыка, белела полоска старого шрама.

— Я и подумать не мог, что ты так высоко взлетишь! Фейри — управляющий заводом! — он сплюнул и закрыл шею воротником. — Вот что, либо помоги мне и устрой на хорошее место, либо все узнают, кто ты!

И, прихрамывая, он ушел.

Асхэ смотрел вслед и не верил. Неужели этот старый мужик — Льежи, пацан, с которым они делили последнюю лепешку в Башне?

Задумавшись, Асхэ не заметил, как сел на летающую платформу, и она плавно тронулась. У него было много времени, чтобы всё вспомнить.

Тесная камера, вонь от пота, тухлятины; вокруг плесень, грязь и множество людей, сидящих чуть не плечом к плечу, и каждый — хоть раз да ранен, и у каждого — то шрамы, а то и открытые раны, из которых сочилась кровь.

Кровь.

Жажда застилала глаза, и руки Асхэ тряслись, но он сидел, забившись в угол, сжимал колени через рваные брюки, глотал вязкую слюну, представляя, что пьет кровь.

Железо сводило с ума; в ушах звенело. Он ослаб от жизни впроголодь, от постоянного страха за собственную жизнь, от необходимости каждый день искать ночлег — ему было так плохо, что он не смог сопротивляться троим, напавшим на него на улице. Ему было так плохо, что в первый момент тесная камера в Башне, куда его продали, показалась не таким уж и жутким местом.

От толчка в плечо Асхэ упал и, не спеша подниматься, снизу вверх посмотрел на громилу с татуированной бритой головой. Ему навсегда запомнился серебряный зуб, ярко блестевший в оскале.

— Ну и хиляк! Эй, говорить вообще умеешь?! — мерзко хохотал он, и литые мышцы на голом торсе дрожали. — А второй где?

Он мог удавить Асхэ одной рукой, если бы захотел…

— Вот тебе компания!

И рядом с Асхэ кто-то бросил тощего парнишку с подбитым глазом.

— Какая милая парочка! Слабак и немой!

Противный, гадкий смех не стихал. Кровь стучала в висках. Все инстинкты обострились, приказывая лишь одно: защититься! Над ними смеялись, пугали, но пока не причиняли вреда, не били, но все могло измениться в любой момент, и Асхэ слышал, как тяжело дышал напуганный парнишка рядом.

Мышцы налились тяжестью, и Асхэ одним прыжком оказался возле громилы, подпрыгнул и вцепился зубами в шею. Его били, его молотили тяжеленные кулаки, его пытались оттянуть, оторвать, разжать зубы — тщетно! Все было бесполезно, пока ему в рот текла густая и такая желанная кровь.

В голове помутилось, раздался хруст, и громила перестал орать — он начал свистеть. Асхэ с трудом отпрыгнул от здоровяка, который с выпученными глазами сначала упал на колени, а потом и лицом в пол, и из-под него растеклось кровавое пятно.

— Да ты псих! — завизжал кто-то, и толпа отхлынула от Асхэ, хотя казалось, что в тесной камере это невозможно.

Асхэ обернулся к мальчишке, но тот забился в угол. Фейри подошел к нему и протянул руку:

— Давай держаться вместе.

Так они и познакомились с Льежи. Мальчишку, как и его, поймали на улице и притащили в Башню, продали на Арену, и теперь им предстояло участвовать в смертельных боях, пока их не выкупят либо убьют. После одного из боев у Льежи как раз и появился характерный шрам.

Льежи был озлобленным пацаном, но Асхэ понимал его: сирота, иначе бы он не выжил. Льежи всегда отвечал грубо, всегда вел себя с вызовом, но он же всегда оставлял Асхэ половину своей лепешки — безвкусной круглой штуки из самой дешевой муки.

— Давай сбежим, а? Ты же фейри! Чего тебе стоит? С твоей магией мы мигом окажемся на свободе! — постоянно умолял его Льежи.

Асхэ качал головой, и тогда Льежи обижался. Он не хотел слушать, что магии у фейри всего-ничего, что ее не хватит ни на что серьезное.

Всё могло закончиться в тот день, когда распорядитель Арены решил поставить их друг против друга. Асхэ помнил тот холодок, завязавший в узел внутренности, когда открылась дверь и он увидел Льежи напротив.

Он был готов сдаться, ведь для Льежи смерть — конец всего, а у него есть шанс вернуться…

Первым в атаку бросился Льежи, в его руке блеснула заточка.

— Стоп-бой! Оба выкуплены!

Холодный блеск стали Асхэ увидел вместе с таким же блеском голубых глаз; лезвие прошло по шее, только поцарапав. Они отскочили друг от друга и молчали, глядя один на другого.

С арены их привели в тесную комнату, где ждал некто в черном плаще.

— Идите за мной, — приказал он и вывел их на улицу. — Вы свободны, уходите.

Глаза Льежи сверкнули, и он убежал, растворился в ночи, ни на секунду даже не задумавшись о происходящем.

— А ты что стоишь? Беги, — незнакомец стоял в нескольких шагах и не торопился показать себя.

— Я бы хотел знать, кто вы. На мне теперь долг жизни.

— Фейри? — и незнакомец сбросил капюшон плаща. — Раз так, то знай, что тебя спас Кедеэрн ше'Ати из Дома ше'Ати.

Новую жизнь Асхэ начал в храме с Расфари, что отнесся к нему с пониманием и заботой. Спустя еще пару лет Асхэ случайно набрел на крохотную мастерскую — там повзрослевший Льежи помогал мастеру чинить механизмы, там он и жил. Еще не раз он приходил подсматривать за его жизнью, пока не убедился, что парнишка благополучно устроился, и после этого забыл о нем.

Но Льежи, оказывается, ничего не забыл, и время к нему оказалось беспощадно. Асхэ спустился на землю с платформы, прошел мимо шлагбаума и чихнул. Вечерами еще было довольно прохладно. Он бы с радостью вернулся в особняк Ниррин, поужинал бы, посидел бы с ее братом и лег спать, чтобы отдохнула гудевшая голова, но следовало показаться в клубе, где как раз должно было разгореться самое веселье.

Клуб Асхэ считал пристанищем для последних лентяев, которые не знали, чем занять свое время, кроме как выпивкой, играми и сплетнями — всем тем низменным, чего достойные люди должны сторониться. Тейт тоже не любил бывать в клубе, и нелюбовь вместе с обязательствами перешла к фейри. Последний контракт с Арпи Тейт добыл именно в таком месте, а значит, пренебрегать визитами нельзя. Нельзя было и забыть о просьбе Ниррин.

Слуги распахнули двери, забрали пальто, сразу предложили напитки и закуски. Малахитово-золотой интерьер с вкраплениями дерева располагал к приятному общению, но его портили клубы дыма, стелившиеся вокруг. Немного магии, наложенной на самого себя, и Асхэ вошел в зал, неинтересный чужим взглядам. Картежников кроме ставок ничто не интересовало, как не интересовало ничего и тех, кто в другой стороне играл в кости, а вот компания на мягких диванах обсуждала нечто очень интересное, и Асхэ приблизился к ним, встал возле декоративной колонны.

— Нет, ссориться из-за женщины — пустое! — ворчал кто-то.

— А из-за нее никто и не ссорится. Всех нас интересует ее приданое: фабрика крови — золотая жила! — возражали ему.

— Но эта фабрика сейчас принадлежит Кровавой Вдове, так что спор по-прежнему глуп.

— Ну, считайте это новым соревнованием: кому достанется приз века! — хмыкнул кто-то еще. — Вдова не вечная!

В собравшейся компании Асхэ узнал почти половину людей, среди которых самой интересной личностью был Ергель, пока молча следивший за разговором.

— А вам не кажется, что Лит слишком часто появляется возле Орхардов? У него много поводов бывать и в доме Кровавой Вдовы, и в доме самой иссы, но все-таки… — робко заметил паренек из Железных.

— Ну, между ним и Вдовой натянутые отношения, его мать когда-то оскорбила ее, и их чуть не вышвырнули из клана. Вряд ли в особняк Вдовы он приходит по своей воле, — отвечал, зевая, Джеф Арпи, который с помощью свадьбы уже получил приз в виде активов в банке, принадлежащем Сивалья.

— Так не Вдова у нас девица на выданье! Что ему мешает ухаживать за Ниррин? — подлил масла в огонь лысый мужчина в годах.

— Хезекин и ухаживания? — пухлые губы Ергеля дрогнули в улыбке. — Этот сухарь на них не способен. Он неразговорчив, ядовит в своих ответах — какой девушке это понравится?

— Той, которой не понравитесь вы, ресс Хардж.

Асхэ усмехнулся такому замечанию. Фейри издалека увидел нового гостя, а вот компания на диванах, что увлеклась обсуждением, пропустила появление Хезекина.

— То есть вашей копии в юбке? — вскинул брови Ергель. — Такой я сам бы не хотел понравиться! Но что же? Вы злитесь? Значит, верно, что вы планируете поучаствовать в гонке за приданым?

— Никаких гонок у меня в планах нет, ресс Хардж, — сдержанно, но твердо ответил Хезекин. — И тем более у меня нет желания обсуждать с вами иссу Орхард.

Они отвернулись друг от друга, недовольные разговором. Хезекин ушел на второй этаж, а Асхэ вышел из-за колонны и присоединился на пару раундов к игравшим в кости.

— Впервые вас здесь вижу, — процедил проигравший ему ресс в цилиндре.

— Я новый управляющий «Олиона», и господин Тейт вместе с должностью передал мне жетон-пропуск в этот клуб, — пояснил он, бросая на стол кости.

— И куда же унесло старого прохвоста? — по-прежнему недовольно, несмотря на выигрыш в новом раунде, поинтересовался ресс.

— Он вернулся к должности управляющего фабрикой рессы Орхард. Теперь ему важнее бывать среди фейри, чем среди людей.

И он отошел от стола, передав право играть юноше с жидкой бородкой.

— Представились бы хоть! — послышалось в спину.

— Значит, я могу заинтересовать кого-то вроде вас, — ресс приосанился и подкрутил ус, а фейри разглядел у него золотую серьгу. — Асхэ.

— Возможно, запомню, а возможно, что и нет. Столько людей вокруг, и каждое имя запоминать… — он бросил кости и выругался, снова проиграв. — Но я уверен, что здесь вы без внимания не останетесь, — злой смешок, и ресс снова погрузился в игру.

— А ты что здесь делаешь? — Асхэ обернулся и увидел Ергеля в двух шагах от себя.

— Добрый вечер, ресс Хардж. Я здесь в качестве нового управляющего «Олиона». Обращайтесь, если вам потребуется изготовление каких-либо деталей.

С его появлением все стали осторожнее, и имя Ниррин больше не звучало, а значит, можно было вернуться домой, проведать Идейна и, наконец, отдохнуть.

«Завтра я скажу Льежи, чтобы ни на что не надеялся. Мы оба уже не те, что раньше», — решил Асхэ перед сном. И снились ему голубые, озлобленные глаза пацана из Башни.

Утром Ри шепотом рассказала ему о новой статье в Сети, которая своим содержанием определенно порочила их госпожу, но обсудить они ничего не успели — Пирт напомнил, что всем пора работать.

На ту же самую статью на экране инфопанели с отвращением смотрел Гердор Дорс. К ней прилагался еще и отчет шпионов, докладывавший о новых слухах, будто Ниррин Дэлла Орхард училась не своим умом, а благодаря протекции Раузе. Оттянув жесткий воротник рубашки, он ударил кулаком по массивному столу, скривился от боли.

— Что за скандальная натура! — взревел он, но толстые стены, обитые пурпурной тканью, поглотили его голос.

Всё это время Хезекин стоял у двери, поскольку ему не предложили присесть. Грустно поблескивали бронзовые статуи, стоявшие вдоль стен на белом полу.

— Я не хотел предлагать тебе в жены такую скандальную особу, Хезекин, ведь я тебя ценю. Но положение в клане ты можешь вернуть только через брак с Ниррин. А она вся в Окайо пошла! Ну и женщины у Орхардов!

— Мы еще не можем утверждать с точностью, что мой с ней брак состоится, ресс, — заметил Хезекин. — Ниррин может выбрать кого-то еще. Ергеля Харджа, например. Он очень активен.

Дорс откинулся на спинку своего кресла и прищурился.

— Если дело зайдет слишком далеко, скажешь Ергелю, чтобы он не лез к Ниррин, и тогда я еще ненадолго закрою глаза на то, что он и Вест скрыли от меня доходы! Вест прикажет своему сыну успокоиться, если получит такое предложение. Это моя благодарность за твое расследование по делу «Дифи», — и Гердор Дорс потемнел лицом.

— Вы выбрали наказание для Тайры?

— Я уже изгнал ее из клана, — ответил он через силу. — Хорошо, что мой покойный брат не увидел позора жены.

Но тут глава клана вновь вернулся взглядом к статье на экране.

— Так, ты меня отвлек! Иди и всё узнай! Что угодно делай, но узнай, правда это или нет! Статью о романе еще можно вытерпеть, но такие слухи!..

Приказ так и звенел в ушах Хезекина, пока он шел в университет механики. Служащая в пенсне и сером платье на входе в административный сектор долго рассматривала его, прежде чем заговорила:

— Я дам доступ только к информации о Ниррин Дэлла Орхард. Если захотите узнать о ком-то еще, вам потребуется разрешение от грандконструктора Байяса и трех проректоров. Таковы правила, ресс Лит, в университете хранится много секретной информации гильдии, доступ к которой закрыт для чужаков.

— Я не собирался просить о чем-то еще, — сухо, в тон ей ответил Хезекин. — Вы меня задерживаете.

— Идите в аудиторию 202-в-19, — ее тонкие брови нахмурились.

Маленькую аудиторию со столом и шатающимся стулом Хезекин искал больше получаса. Экран старой стационарной инфопанели дрожал, и читать с него было мучением. Как он и надеялся, дело Ниррин автоматически давало ему доступ к информации о Диррете Раузе — такая вот небольшая брешь в системе. Информация об ученике тесно связана с информацией о наставнике, и система посчитала, что этого достаточно для показа данных.

К концу работы дышать стало тяжело — от пыли вокруг, потому что читал и видел он вещи страшнее и неприятнее. Все нужное Хезекин без мук совести переписал в заметки в собственную инфопанель. Также он сопоставил темы курсовых работ Ниррин с зарегистрированными Дирретом патентами за последние годы — они совпадали, и все патенты, кроме одного, числились за Раузе.

Хезекин выключил инфопанель.

— Вы закончили? — спросила служащая на выходе.

— Да, — кивнул Хезекин.

— Ресс Лит, добрый день. Я хотел бы поговорить с вами.

Диррет Раузе подошел к нему, нарушив границы личного пространства. Он смотрел на Хезекина сверху вниз, нависал, пользуясь преимуществом в росте — грубо и неприятно.

— Я согласен пообщаться с вами, но не в таком тесном контакте, — ответил он строго.

— Следуйте за мной, — кивнул Диррет, отступая на несколько шагов и разворачиваясь.

Кабинет Раузе показался Хезекину пустым и безжизненным — копия его спальни в квартире матери.

Хезекин сел в кресло, Диррет — на край стола.

— Вы хотели поговорить, Раузе, — напомнил он.

— Да, ресс Лит. Видите ли, система в университете уведомляет, когда кому-то дается доступ к личной информации.

— И?

— Что вы искали в деле Ниррин?

Хезекин внимательно следил за собеседником: тело напряжено, рот плотно сжат, взгляда с него Раузе не сводил.

— Я — законник, служащий клану Серебряных. Если мне нужно, я имею право собирать сведения о любом представителе клана. И вам отвечать не обязан.

— Я в курсе, как работает система кланов. Чем вызван ваш интерес к Ниррин? Не вашей ли потребностью узнать о ней всё? Тогда это использование положения в личных целях!

Хезекин приподнял бровь:

— О, вы понимаете, что такая молодая и красивая девушка вызывает интерес у мужчин. Не потому ли мы ведем этот разговор, что вы боитесь за себя?

У Диррета дернулось ухо, дрогнули пальцы.

— Мне нечего бояться, ресс Лит, — он отвел взгляд.

— А стоило бы. Слухи в равной степени вредят и вам, и Ниррин.

— Это глупые сплетни! — взорвался мужчина.

— Да, но они выглядят совершенно иначе, если знать истинную причину вашего изгнания из клана.

Диррет побагровел и дернул головой.

— Вы, наверное, общались с рессой Трайн, — он приподнял один уголок губ в презрительной улыбке. — Только что вы знаете о ней, кроме того, что она — ресса? Если уж вы, ресс, используете грязные факты о людях, то я поступлю так же. Маэна с юности была фантазеркой! И она придумала всю эту историю от начала и до конца! Да, у нас был роман, мы безумно любили друг друга, как любят все в молодости, но я сразу принял ее просьбу расстаться, а она сочинила целую легенду, чтобы привлечь к себе внимание!

Он замолчал; только желваки на скулах ходили, а глаза метались из стороны в сторону. Найдя слова, он продолжил, тихим, полным отчаянной злобы голосом:

— Я пострадал, чтобы Маэна получила всеобщее внимание! Знаете ли вы, ресс, каково это — стать ничем без ничего? У меня был только свеженький диплом университета механики, и все! Знаете, с каким трудом я устроился преподавателем здесь? Я работал не покладая рук, чтобы хоть как-то выжить! Преподавателям платят немного, основной заработок идет с патентов, и я несколько лет жил впроголодь и работал, работал, работал! И все — из-за лжи Маэны!

Он закончил, и краснота с лица разошлась на шею и уши. Хезекин равнодушно наблюдал извержения гнева, анализировал каждое слово и нехотя признал, что в чем-то Раузе прав, а именно в том, что Маэна могла солгать. Однако и в его словах были странности. Такой гнев — и против женщины, которую он любил? И почему тогда скандал с Маэной принял такой оборот? Ведь если это были лишь ее фантазии, то история наверняка звучала бы иначе…

— Тем не менее в вашем прошлом есть эта нехорошая страница, Раузе. Однако вернемся к настоящему, к скандалу, который у вас не выйдет отрицать. Вы говорите, что все — ложь. А что — правда? Отношения между вами и Ниррин — факт установленный, подкрепленный еще и статьей в «Сплетнике». После этой публикации распространились слухи, которые раньше не выходили за пределы университета, — Хезекин давил на собеседника и наблюдал за ним. — Клан желает знать, правда ли вы учились вместо Ниррин и помогали ей во всём в обмен на близкие отношения? Клан разгневается, если потраченные на обучение деньги пропадут, да еще с таким скандалом.

— Вы уже должны были убедиться, насколько это гнусная ложь! — воскликнул Раузе. — Все работы Ниррин делала и сдавала сама! Наши отношения на ее учебе не отразились.

Хезекин кивнул:

— Не отразились так, как говорится в слухах.

Диррет прищурился:

— Что вы имеете в виду?

— За все годы обучения у Ниррин только один патент. Это странно.

— Это ее личное решение, которое я уважаю, — он вскинул голову.

Хезекин не мог не признать, что Диррет сохранился очень хорошо для своих лет и оставался красивее многих, но и не понимал, что могло привлечь Ниррин в мужчине настолько старше нее. Еще это волнение, беспокойство, проскальзывавшее в жестах и тоне голоса опасение — он чего-то очень сильно боялся, и интуиция Хезекина требовала разобраться, отыскать правду. Но искать ее следовало не в разговоре с Раузе.

— На этом закончим, — Хезекин встал, поднялся и его собеседник. — До свидания.

Он вышел в коридор и осмотрелся. Найти кого-то еще в длинных коридорах, раскрашенных светом, падавшим через витражи, представлялось той еще проблемой — Хезекин не успевал догнать человека, как тот пропадал или в лифте, или за какой-то дверью, куда он не решался ворваться.

Чудом он перехватил двух мужчин в годах, и они скептически отнеслись и к его вопросам, и к объяснению.

— Мы не дамочки, чтобы сплетничать, — прищурившись, проворчал один.

Сухо кивнув ему, они ушли. Хезекин оглянулся в поисках кого-то еще и увидел худую, немного сутулую фигуру у окна. Заметив его внимание, фигура подошла ближе и оказалась очень высоким мужчиной немного за тридцать в старой-старой одежде с заплатками.

— Кхм, возможно, это не мое дело, ресс, но я слышал ваш разговор с наставниками, — осторожно начал он, при этом прищурился и осмотрел Хезекина, как будто оценивая. — Но скажите, какая у вас цель? Вы будете защищать Ниррин? Или напротив, хотите найти подтверждения слухам?

— Сначала вы правильно сказали — я буду защищать иссу Орхард на предстоящем суде. Я ресс Хезекин Лит, законник.

Мужчина задумался, а потом его глаза блеснули, и он улыбнулся:

— Тот ресс Хезекин Лит, который распутал дело «Дифи», верно? — спросил он, и Хезекин кивнул. — А я Шейлих Реннир, однокурсник Ниррин. Мы с ней вместе со второго года обучения делим одну мастерскую, и, пожалуй, я все-таки должен вам кое-что рассказать, раз вы интересуетесь Раузе. Только давайте говорить не в коридоре, — и он оглянулся по сторонам.

Шейлих привел Хезекина в мастерскую, где в окнах, к удивлению, не было витражей, поэтому помещение с темными стенами освещал самый обычный белый свет. С одной стороны от входа царил хаос, а с другой — идеальный порядок, и Хезекин сразу понял, где чья половина мастерской.

Шейлих присел на край своего стола и нахмурился так сильно, что брови чуть не соединились на переносице.

— Мне нелегко, ресс, потому что я считаю себя другом Ниррин. Но вместе с этим и я, и моя жена всегда были против ее отношений с Раузе. Ниррин влюблена в него, но вот он… — Шейлих вздохнул и взял в руки какую-то деталь, повертел ее и положил обратно.

— Вы можете сказать все, что посчитаете необходимым. Исса Орхард ни о чем не узнает.

— Но я же буду знать, что наболтал вам! — рассердился он и еще раз вздохнул. — Ладно, с совестью я договорюсь как-нибудь, когда-нибудь… Может, и Ниррин меня простит. Скажите, что вы узнали?

Хезекин ответил, что ничего особенного, только узнал, что у Ниррин за время учебы оформлен лишь один совместный патент, а остальные ее курсовые работы превратились в патенты Раузе.

— Я уже беседовал ранее с господином Лоуниром, преподающим здесь же, и он сказал мне, что это странно и что исса явно училась с большой помощью наставника, — добавил Хезекин, чтобы побудить мужчину к какой-нибудь реакции.

— Вы изрядно смягчили мнение Лоунира о Ниррин, — усмехнулся Шейлих. — Он жутко придирчив к женщинам. Но не о нем речь. Вы верно заметили — странная ситуация. Но это было желание Ниррин — она сама отказалась от прав на изобретения в пользу Раузе. Любовь… — Шейлих замолчал, и Хезекин не стал его торопить. — Ладно, честно скажу, как на духу! Этот Раузе взял Ниррин на крючок и, уж поверьте, легко теперь не отпустит. Он привык, что она за него думает!

И Шейлих кратко рассказал о событиях, которым был свидетелем и которые, как видно, глубоко его задели. С самого начала Диррет в роли наставника стал излишне добр и нежен со своей студенткой, улыбался ей и хвалил за каждую мелочь, и постепенно дистанция между ними сокращалась, появились неуместные в рабочей атмосфере прикосновения и фразы. Мастерская не позволяла им совершенно скрыться от Шейлиха, и он невольно становился свидетелем сцен, которые не были предназначены для посторонних глаз.

— Сначала я не был против, потому что рядом с ним Ниррин ожила… К тому моменту мы уже достаточно хорошо общались, и я знал о трагедии, случившейся в ее семье. Я был рад, что она стала улыбаться. Ну и да, было видно, что она влюбилась. Я думал — пройдет со временем, думал, Раузе не дурак, не пойдет дальше… Но потом началась настоящая учеба, все эти курсовые, и я заметил, что раз за разом все уходило Раузе.

Шейлих не раз пытался заговорить с Ниррин об этом, но она жестко обрывала разговор словами, что ее решение не изменится. Чтобы сохранить мир, они решили больше никогда не обсуждать эту тему. А потом начались еще и поездки Ниррин в дом Раузе, которые скрывались под предлогом посещения дома друзей.

— Ниррин приезжала к нам, отпускала водителя и сама шла к Раузе. Этот факт особенно возмущает мою жену, которая считает это самым скверным поступком. Но что мы могли, ресс Лит? Только по мере сил помогать Ниррин добраться целой и невредимой, поэтому порой я или жена провожали ее так далеко, как она позволяла.

И он замолчал, взял руки очередную деталь и принялся крутить ее. Хезекину вновь пришлось подтолкнуть беседу в нужную сторону:

— Из вашего рассказа я понял, что исса Орхард влюблена в Раузе. Но это совершенно не поясняет ваши слова, что он взял ее на крючок и не отпустит.

— Так ведь она отдавала ему не только права на изобретения из курсовых работ, ресс Лит. Ниррин не раз уже проектировала что-то специально для него. Я в курсе, потому что иногда она советовалась со мной, я видел чертежи… А потом у Раузе появлялся новый патент с такими же чертежами — да, со второго раза я стал следить за его работами! Не думаю, что Раузе легко согласится расстаться с влюбленной в него девушкой, которая все для него делает. Патенты — это деньги, ресс.

— Но зачем ему изобретения студентки? Ниррин ведь учится, она не конструктор с опытом, чьи идеи много стоили бы, — осторожно заметил Хезекин.

Шейлих стал еще грустнее, словно внутри у него продолжался торг между совестью и его собственным чувством долга.

— Вы зря так говорите. Ниррин с детства окружена всем, что связано с механикой, она много времени проводила со своим дядей, и он научил ее не только каким-то азам, но и более сложным вещам. Ниррин не гений, но она талантлива. Все преподаватели, кроме Лоунира, хвалят ее. А вот Раузе… С ним связаны темные истории.

Наставник Шейлиха учился на пару лет раньше Раузе. Так получилось, что тогда из-за нехватки преподавателей им достался один на двоих наставник — старый, древний господин Циддо. Старик был умен, идеально помнил все, что требовалось знать конструктору, но вот в бытовых вещах память его подводила знатно. Он мог за неделю семь раз потерять ключи от кабинета, а еще он так увлекался новыми идеями, что забывал о старых. И вскоре наставник Шейлиха стал замечать, что Раузе выдает идеи старика, о которых тот забыл, за свои. Сделать это было легко — достаточно иметь ключ от кабинета, отправить себе чертежи старика и удалить их на его инфопанели. Как он это понял? Старый Циддо в своих изделиях любил делать на деталях нестандартные фаски — такие использовал он один. И вот эти фаски стали появляться в работах Раузе.

— Подождите, но он мог просто перенять манеру старика, как его ученик, — прервал Шейлиха Хезекин.

— Понимаете, намного удобнее использовать стандартные фаски… — Шейлих осекся, вспомнив, что говорит он не с конструктором и не со студентом, а с человеком, далеким от механики. — Никто не делал такие же в знак уважения к личному почерку старика Циддо, да и как бы это просто ненужное усложнение…

Шейлих объяснил, что подобную тонкость знали опытные конструкторы, а студент, каким тогда был Раузе, мог легко не заметить. В те годы все и правда решили, что Раузе просто-напросто подражал наставнику и посмеялись над этим. Только вот эта особенность ушла из чертежей Раузе со смертью старика, более того, долгое время после он не регистрировал патенты вообще.

А потом случился не скандал, но очень неприятная история. Одного из преподавателей обвинили в плагиате — он прислал комиссии, рассматривавшей патенты, точно такие же чертежи, какие за месяц до этого им прислал Раузе. Однако кто был раньше, тот и прав — плагиатчиком посчитали второго.

— История вроде ни о чем, но все равно некрасивая, — пожал плечами Шейлих.

— И как вы все это узнали?

— Мой наставник рассказал мне, когда узнал, что Раузе стал наставником Ниррин. По сути он попросил меня шпионить за Раузе и Ниррин, поскольку до сих пор считает, что он — ничтожество, способное только красть чужое.

— И вы?..

— А что я? Молчу уж много лет и ничего не делаю. Ниррин ведь влюблена в него! — с досадой он отбросил деталь, и она с грохотом упала куда-то за стол. — Только вам и рассказал все. Не знаю уж, помог или навредил… Но кажется мне, что Раузе не любит Ниррин, а использует. Да и, знаете ли, мерзко мне от этих слухов, что Ниррин из себя ничего не представляет. Знаю, что ложь, но все равно злюсь, когда слышу!

Хезекин убедил мужчину, что так себя чувствовал бы любой на его месте. Ненавязчиво он узнал имя наставника Шейлиха и спросил, как можно с ним встретиться, и на этом решил, наконец, покинуть университет.

Он вышел на улицу, и монументальное здание за спиной казалось запертым сундуком с секретами, а у Хезекина не было ключей от замка на нем.

Насколько честен Раузе? Изгнанник, он не мог не задумываться о положении Ниррин в клане, вступая в отношения. И что он сделает теперь, когда Ниррин нужно выйти замуж за другого? Вряд ли Раузе поверил в призрачную возможность того, что его примут в клан. Или ради этого все и было им задумано? Или все дело в патентах?

«Нужно всё выяснить», — решил Хезекин.

Только ему по силам разобраться в этом клубке слухов и правды, только он сможет отвести от Ниррин гнев Дорса, если слухи правдивы, и только он сможет доказать обратное, если ее отношения с Дирретом чисты.

Глава 13

— Быстро и коротко, Хезекин, у меня очень много дел, — сказала Окайо вместо приветствия, когда Хезекин вошел в кабинет.

Его собирались слушать фоном, и он сказал единственное, что сразу могло привлечь внимание главы рода, то единственное, что совершенно случайно узнал в университете.

— Ваша племянница получила предложение о работе от фейри, а именно от Дома ше'Ати.

Экран, за которым женщина скрывалась, мигом погас, остался только ее грозный черный силуэт на фоне окна.

— Что? — короткий вопрос был подобен выстрелу. — Подробнее.

— Простите. Я начал с последнего, что мне нужно сказать. Прежде всего скажите, видели ли вы новую статью о Ниррин?

— Видела. Герчи мне уже высказал, что думает о нашей скандальной натуре! — утомленным голосом ответила она. — Что с работой, Хезекин?

— Ресс Дорс поручил мне расследовать, правдивы эти слухи или нет, — вместо ответа на вопрос добавил он.

— Ожидаемо, — пожала плечами Окайо. — Разумеется, репутация Ниррин из-за твоего расследования не должна пострадать. Что с работой, Хезекин? Не заставляй меня переспрашивать еще раз!

— С Ниррин говорил представитель «Мастерской чудес». Ей совершенно точно предложили там работать.

— «Мастерская чудес», — Окайо задумалась, — принадлежит Дому ше'Ати. Разузнай всё, что можешь, Хезекин.

На его лице появилось выражение покорности и в то же время сожаления:

— Фейри надежно берегут свои секреты, а подобраться к Дому ше'Ати, я думаю, будет невозможно.

Окайо рассмеялась:

— Верно, надуть Герчи намного проще, чем фейри.

— Это звучит очень обидно, ресса, ведь служение роду Орхардов я поставил выше служения главе клана, — он нахмурился, словно слова и правда его задели.

— Так проблема не в тебе, а в Герчи, — покачала головой Окайо. — Он гордится своими шпионами и всезнанием, а сам поверил в то, что ты меня ненавидишь и будешь рад навредить, — она с улыбкой покачала головой. — Ты, напротив, достаточно талантлив, потому что никто за минувшие годы не узнал правды о нас. Достаточно тебе похвалы на прощание?

— Да, ресса, — и он склонил голову. — До свидания.

И Хезекин ушел.

Он ушел, а вот вопросы без ответа, новые сомнения и беспокойство от новостей остались. Окайо в третий раз перечитала документ на экране — мысли невольно возвращались к Ниррин, хотя стоило сосредоточиться на делах.

— Вы сегодня рассеянны, ресса Орхард, — мягко заметил Тейт, ожидавший ее решения уже полчаса.

Его костюм удивительным образом сливался со стенами кабинета, делая мужчину практически незаметным.

— Да, ты прав, — выдохнула она и убрала экран. — Я всё время думаю о Ниррин. Ведь выходит, что я должна пристроить ее кому-то, как когда-то пристроили меня.

Женщина, затянутая в черный с серебром костюм, сцепила руки в замок, а Тейт про себя отметил, что уже давно не видел ее настолько подавленной, но, правда, вряд ли это заметил хоть кто-то, кроме него.

Окайо на всю жизнь запомнился 2665 год, год, когда ей приказали выйти замуж. Именно в этом кабинете, где она теперь отдавала приказы, началась история ее семейной жизни. Именно здесь она стояла перед столом, как провинившаяся девчонка, и с ужасом смотрела на своего разгневанного отца.

— Это твой последний шанс выйти замуж! Ты уже стара, и твой тяжелый характер известен всем неженатым мужчинам в округе! Окайо, я требую, чтобы ты вышла замуж за этого Альдино! Среди Орхардов не должно быть вздорной старой девы! Нельзя уронить честь нашего рода!

Ее отец гремел на весь дом, наверное, не меньше двух часов, и чем дальше уходил он в своих рассуждениях, чем больше грехов ложилось на плечи Окайо с ее статусом старой девы, тем сильнее она стискивала руки за спиной.

Из кабинета она ушла бледной от гнева, а на лестнице подумала, не лучше ли упасть и свернуть шею.

— Что, ваш Честирод снова бушует? — Гердор Дорс, игравший в гостиной с Уго в карты, отвлекся от партии.

— Не называй так моего отца! — сил хватило лишь на обычное возражение.

— Эй, сестренка, но он же правда постоянно зудит про честь и род Орхардов! — хохотнул Уго, сбрасывая карты. — Метко его прозвали, признай уже.

— Видимо, все его слова прошли мимо тебя, Уго. Тебе стоило к ним прислушаться.

Окайо злилась на Уго, от которого не требовали срочно жениться, хотя он был всего на год младше. И их обоих опередил Найгель, у которого еще три года назад родился второй ребенок, и, видимо, радость от появления внучки наконец-то схлынула, заставив Честирода присмотреться к старшим детям.

— Ну так что, Окайо? — остановил перепалку брата и сестры Гердор Дорс. — Что он хотел?

— Ты ведь слышал, что Золотые решили женить Альдино Ревенни и сказали, что рассмотрят любую кандидатуру? Отец предложил меня, — недовольство в голосе ей не удалось скрыть.

— Кошмар, к нему ведь будут сватать соплячек младше двадцати! Что тебе делать среди них? — от удивления у Гердора Дорса рассыпались карты, которые он перемешивал.

— Я буду участвовать в этом безумии наравне с остальными. Если ты хотел сделать мне предложение, Герчи, то ты опоздал.

Она взлохматила волосы мужчине, и на мгновение Окайо показалось, что на его лицо набежала тень.

— Ну нет, я не хотел бы получить унизительный отказ, как остальные, кто звал тебя замуж, — обратил он всё в шутку, когда подобрал последнюю карту.

Альдино, второй сын в семье Ревенни, самых близких родственников Сивалья в клане Золотых, был настолько безобразен собой, что всегда носил маску и перчатки. Новость, что сумасбродный богач ищет невесту увечному сыну, быстро стала скандалом: женщине, которая согласится и понравится Альдино, обещали вознаграждение. Неслыханно! Но щедрая плата и возможность породниться почти с самими Сивалья обеспечили затее головокружительный успех!

Желающих оказалось так много, что очередь до строптивой старой девы Орхардов, как за глаза называли Окайо, дошла только спустя две недели и три дня. Ее известили, куда и во сколько нужно прибыть, чтобы встретиться с возможным женихом.

И она прибыла, несмотря на то что требовалось в одиночку, почти ночью посетить в особняк холостого мужчины. Она облачилась в черное траурное платье — яркий, явный укор мужчине, который пренебрег всеми правилами приличия.

Слуга отвел ее в небольшую комнату, где горели настоящие восковые свечи и где ее уже ждали. Однозначно можно было сказать только то, что Альдино Ревенни — высокий шатен. Его лицо полностью закрывала белая маска. Рубашка с высоким воротником, шейный платок, сверху — не то халат, не то легкое пальто, чьи мягкие складки искажали фигуру; на руках чернели перчатки — не человек, а одна сплошная тайна!

Первый вечер наедине они провели в молчании. Альдино, сидя в кресле, любовался садом за окном, Окайо выпила остывшего чая, который нашла на столе, и ушла.

Еще через две недели Окайо пригласили на повторную встречу. Снова ночь, снова маленькая комната и снова молчаливый мужчина, но теперь — без перчаток. На руках белели тонкие полоски шрамов, но не они разозлили Окайо.

— Если на каждой встрече вы будете перед возможными невестами снимать с себя по одной вещи, то не женитесь до старости, — вскинув голову, первой заговорила она. — Если таков ваш план, скажите мне, и я перестану приходить сюда. Не желаю напрасно тратить время.

Ответом стала снятая маска. Больше, чем шрамы на лице, Окайо поразило отсутствие у него бровей над голубыми, утомленными глазами.

— Приятно познакомиться лицом к лицу, ресс, — улыбнулась Окайо.

Ровесники, вскоре за долгой беседой они обнаружили много совпадений во вкусах, в мировоззрении и очень быстро стали друг для друга открытыми книгами. Нежность, привязанность, взаимопонимание, безграничное доверие — они нашли в этих отношениях то, чего не хватало в жизни. Они обрели любовь.

Меньше, чем через полгода, в Сети написали о свадьбе старой девы, что приручила чудовище. Все шутили, все язвили из-за того, что Альдино стал Орхардом. Узнав об этом, отец Альдино кричал, как раненый зверь, но не мог ничего сделать — он заранее передал сыну во владение фабрику крови в качестве щедрого дара к началу семейной жизни.

— Будем считать, что так он расплатился со мной за все увечья, — Альдино криво улыбнулся.

— Это недостаточная плата за воспитание через побои, — качнула головой Окайо. — Он сумасшедший!

Альдино и Окайо пророчили крах фабрики, но они выстояли, справились со всеми трудностями.

Единственное, с чем они не справились, это с расставанием навсегда. Альдино угас за неделю, сгорел от болезни. Их счастье продлилось семь лет, но Окайо благодарила богов за то, что эти семь лет были.

— Твое упрямство обернулось для меня счастьем, — сказала она отцу на исходе траура по мужу.

Окайо понимала, что такая удача, как у нее, редка, и никто не обещает подобного Ниррин. Честь рода, его судьба в руках ее племянницы — тяжелый груз для женских плеч.

«Я хочу, чтобы ты была счастлива», — Окайо поднялась из кресла.

— Что ты думаешь о Ниррин, Тейт?

— Исса Орхард прекрасная молодая девушка, — вежливо отозвался управляющий, все это время покорно ожидавший.

— Еще что?

— Я не вижу в ней стремления к власти, — мягко заметил мужчина.

— Я забрала власть у братьев, потому что они не удержали бы ее, а отдать ее Харджам или Тосонам — немыслимо, — Тейт кивал в такт словам женщины. — Родом управляли и должны управлять Орхарды! Но сможет ли Ниррин? Это беспокоит меня… — едва заметный вздох слетел с ее губ. — Но она выросла в клане. Клан дал ей всё. И она должна отплатить клану!

Тейт переступил с ноги на ногу. Нерешительность была ему несвойственна, но то, что он собирался сказать… Он мог только надеяться на свой заслуженный возраст, на свой талант, за который Окайо прощала ему многое.

— Вы говорите совсем как ваш отец, ресса Орхард. Ваша племянница молода, она может научиться всему, что нужно. Но стоит ли заставлять заниматься тем, что противно ее сути?

— А что ей не противно? Возиться с ее игрушками? Их давно пора забыть и заняться настоящим делом!

— У вас с ней может быть разное понимание настоящего дела, ресса Орхард, — мягко увещевал Тейт. — И вам это известно.

— Это противоречие скоро сведет меня с ума!

— Позвольте вашей племяннице сделать выбор и поддержите ее. Вы же думали об этом.

— Ты видишь меня насквозь, мой верный Тейт, — едва уловимо, но поза женщины изменилась: немного опустились плечи, свободнее легли руки. — Но могу ли я поставить ее личное счастье выше будущего рода?

Окайо отвернулась к окну и увидела у отражения морщинку между бровями и складку у губ — точно такие, как были у отца. Эти складки — печать власти, нестираемая метка вечной ответственности. Она и не заметила, как они появились. Случилось ли это недавно? Или они возникли, когда на нее опустилась тяжесть статуса главы рода? И хочет ли она увидеть такие же на лице Ниррин, ее дорогой племянницы?

— Продолжим работу, Тейт. О будущем я еще успею подумать, а с делами надо разобраться сейчас.

И над столом рессы Орхард вновь раскинулся экран инфопанели, на котором запестрели самые разные документы, но ее мысли все равно возвращались к тревожащей теме.

Слухи, сплетни, грязные тайны их семьи — всё оказалось на обозрении. То, о чем род должен был молчать, стало достоянием общественности, и все издания Сети упражнялись в остроумии.

Преемница Кровавой Вдовы, случайно выжившая сестра сумасшедшего калеки — как только не называли ее племянницу. И под этим гнетом Ниррин жить? Это терпеть?

— Илеа, у меня так сильно болит голова, — Окайо провела тыльной стороной ладони по лбу.

Женщина, сменившая Тейта и отдыхавшая в гостевом кресле, качнула головой:

— Историю семьи не изменить, Окайо. Мы наследуем и богатства, и грехи предков. Мое рождение до сих пор вызывает пересуды, хотя мне уже много лет… Законная ли я дочь Гориньи? Или мать нагуляла меня? Людям всегда интересно копаться в чужой жизни, и ничто этого не изменит. Вспомни, сколько обсуждали тебя. Я считаю, Ниррин достаточно сильна, чтобы пережить волну слухов. И не одну.

— Мне всё кажется, что Ниррин моя юная, неразумная племянница, что ей все еще двенадцать лет. Я хочу ее защитить.

— Почему ты говоришь с такой тоской? Твое желание защитить ее правильное!

— Но она уже взрослая женщина.

— Это не значит, что защита ей не нужна. Не оберегай ее слишком сильно. Направляй, а не приказывай. Обсуждай и слушай. В твоих силах помочь Ниррин занять такое положение, которое поможет выстоять ей в любой ситуации.

Окайо молчала, и взгляд ее был направлен в стену.

— Ты права. Я только зря сомневаюсь в том, что сделала, и в том, что хочу сделать. Ты очень разумная, Илеа.

— Я всего лишь даю тебе свой взгляд на вещи.

— И так всю жизнь, — Окайо улыбнулась, но мгновенно стала серьезной, потому что открылась дверь.

Дворецкий с хмурым лицом поклонился:

— Ресса Орхард, к вам инквизиторы Ордена Туата, — и в кабинет вошли ше'Ати и ше'Исатто.

— Здравствуйте, господа. Илеа, будь добра, оставь нас.

Женщина ушла, не поднимая взгляда на фейри, что черными статуями, вестниками горя застыли посреди кабинета, и только по жесту Окайо сели в кресла.

— Ресса Орхард, мы не могли ждать, — кивнул ше'Исатто, чей взгляд не нравился Окайо своей прямотой, потому что казалось, будто он видит окружающих насквозь, видит все их тайны. — Повстанцы напали на грузовик с кровью, убили охрану и испортили почти весь груз. К тому же с повстанцами был сильный антимаг, что усложнило нашу работу, — и ше'Исатто нахмурился.

Окайо положила руки на стол, медленно провела по гладкой, холодной поверхности. Почему она до сих пор не в курсе? Почему узнала только сейчас от фейри?!

— Господа, это ужасно.

— Да, ресса. Сожалею, что нам не удалось быстрее подоспеть на помощь вашим людям, — искренне добавил ше'Ати. — Из всей охраны выжили двое, но и они тяжело ранены.

— Эту партию крови Орден заказал, чтобы обеспечить ей фейри, оказавшихся в бедственном положении, — ше'Исатто неотрывно смотрел на женщину, и Окайо всё сильнее ощущала дискомфорт от взгляда, коловшего, словно иголка.

— Вы знаете, мы постоянно меняем внешний вид транспортных грузовиков, разрабатываем новые маршруты, и сведения о перевозках есть у малого круга доверенных лиц, — Окайо провела ладонью по столу. — И если это не случайное совпадение…

— Не случайное, ресса, мы уже допросили повстанцев, — перебил ее ше'Ати.

— Значит, среди моих людей есть предатель, и доставка теперь под вопросом. Есть ли у вас запасы, инквизитор ше'Исатто? Я должна разобраться в ситуации, иначе не могу отправлять новый грузовик. Утрата еще одной машины с товаром нанесет мне слишком большой ущерб.

— Мы не требуем возврата денег за партию, ресса Орхард. Орден о нападении оповестили непозволительно поздно. Но имеющегося у Ордена запаса едва хватит на две недели…

— Я не имею права на ваши деньги, раз утечка информации произошла у меня под носом, — оставалась непреклонна Окайо. —На складе фабрики есть свежая партия, предназначенная для свободной продажи, и половина ее составляет треть вашего заказа. Это то, что я могу предложить вам прямо сейчас. Даже если мы поднимем награду и привлечем этим больше людей для дачи крови, на изготовление новой партии нужно время.

— Привлекайте. Используйте для повышения оплаты наши средства, мы заинтересованы в скорейшем получении партии. И мы согласны выкупить готовую кровь в указанном вами объеме. Это даст нам еще неделю-две форы, — кивнул ше'Исатто.

— Но я не знаю, как доставить кровь. «Даллахан» может напасть повторно.

— Поскольку ситуация опасная и чрезвычайная, мы просим вашего разрешения забрать кровь с территории фабрики с помощью порталов, — взгляд ше'Исатто как-то особенно потяжелел, принуждая согласиться.

У Окайо дрогнуло лицо:

— Господа инквизиторы, за эти годы мы много раз верили друг другу на слово и помогали, но всё же… Я знаю, что фейри могут открывать порталы только в те места, где бывали. Это ставит безопасность фабрики под угрозу. Я могу согласиться только на открытие портала в ста метрах от забора. Перенос ящиков за территорию я обеспечу, — она скрестила руки на груди и посмотрела прямо в страшные глаза инквизитора. Только бы не моргнуть, не отвернуться…

— Мы можем поклясться, как в случае с вашим домом, что никогда не откроем там порталов без вашего разрешения, — заметил ше'Ати.

— Меня не устроила формулировка той клятвы, в ней есть лазейки, господа инквизиторы. Фабрикой я дорожу больше, чем домом, и поэтому никогда не соглашусь на то, что может повредить моему делу.

— Порталами буду заниматься я и Кедеэрн. Даже в таком случае ваши условия не изменятся? — ше'Исатто прищурился, и этот жест у него выходил особенно страшным.

— Да, — непреклонно отвечала Окайо. — Порталы только вне фабрики, не ближе ста метров к забору. И еще я предлагаю обсудить охрану грузовиков силами Ордена. Только ли для ваших заказов или же в принципе всего транспорта — решать вам. Но я была бы благодарна, если бы мы договорились. Так с меньшей вероятностью повторятся события этого дня.

— Орден создан не для охраны грузов, но, учитывая события этого дня, в наших интересах было бы какое-то время охранять ваш транспорт. Мы обдумаем это. Сообщите нам, когда все подготовите, — приказал ше'Исатто.

— Я решу это в ближайшее время, — поклялась Окайо. — Инквизитор ше'Ати, не могли бы вы остаться? У меня к вам личный вопрос.

— Тогда я пойду, Кедеэрн. Разрешаете, ресса Орхард?

— Разрешаю.

И инквизитор ше'Исатто, глядя ей в глаза, начертал рукой в воздухе круг, открывая портал прямо из кабинета. Окайо поморщилась: совершенно лишняя демонстрация соблюдения договора.

— Я удивлен, — начал Кедеэрн, когда исчезла дымка портала. — У вас личный вопрос ко мне, ресса Орхард? Какой?

— Мне кажется, вы догадываетесь, — она качнула головой. — Видите ли, я встревожена одной новостью. Новостью, что моей обожаемой племяннице предложили работать в «Мастерской чудес». То есть на вас, — глядя в равнодушное лицо фейри, Окайо приподняла бровь.

— Это правда, — Кедеэрн смахнул с плеча пылинку. — Исса Орхард пока не дала ответа. Покровительство Дома ше’Ати в обмен на простую работу... — как бы невзначай заметил он. — Вашей племяннице есть, о чем подумать.

Окайо прищурилась:

— У Ниррин есть защита рода и клана. Вы переоцениваете свое предложение!

— А кто защитит иссу Орхард от рода и клана? — возразил фейри с едва уловимой иронией в голосе. — Так ли плохо вашей наследнице иметь защиту сильнейшего Дома?

«Конечно, хорошо! Вопрос в цене!» — возмутилась про себя Окайо. Она держала лицо, не позволяя проступить эмоциям, а инквизитор перед ней выглядел нарочито расслабленным, словно он уверен во всем на свете и оттого спокоен.

— Всё не может быть так просто, господин ше'Ати, разве нет?

— Почему? — и его удивление выглядело картинным, слишком наигранным. — Я считаю, что работа иссы Орхард поможет мастерской, но мне, кроме покровительства, нечего предложить. Деньги и положение в обществе ей достались с рождения. Если иссе не понравится или надоест, она всегда сможет уйти из «Мастерской чудес» без препятствий. Меньше всего мне нужно, чтобы это предложение сказалось на наших с вами взаимоотношениях, — однако речь свою фейри закончил серьезным оном, даже немного нахмурился, совсем чуть-чуть.

— В таком случае я должна была узнать об этом предложении вперед Ниррин! — Окайо слегка повысила голос, тоже совсем чуть-чуть, чтобы показать недовольство.

— При всем уважении, работать в мастерской или нет, решать только иссе Орхард. Я запрещаю вам вмешиваться, — в голосе фейри прозвучала сталь, и вся наигранность, все спокойствие сошли, пропали, как тень ясным днем.

«Какая дерзость!» — со злобой подумала Окайо и опустила взгляд на стол, на яркую мозаику, блестевшую под ее руками. «Нет, это, скорее, шанс для меня», — решила она.

— Я не ваш инквизитор и не обязана подчиняться, господин ше'Ати, — напомнила она строгим, учительским тоном. — Однако мы можем договориться. Работать в мастерской или нет, Ниррин решит сама, но в обмен я прошу вашей помощи. Мне нужно, чтобы один документ не только провели через нашу гильдию законников, но также сделали и засвидетельствовали его магическую копию.

— Согласен, — без промедлений ответил фейри. — Я сделаю для вас магическую копию документа, и она будет храниться Домом ше'Ати.

Когда Кедеэрн ушел, Окайо повернулась к окну. Серые тучи нависали над городом, а ее не оставляло ощущение подступавшей бури.

Глава 14

— Асхэ, что ты знаешь о покровительстве Домов?

Они устроились в кабинете — Ниррин за столом с чашкой чая, Асхэ на диванчике, в обнимку с подушкой. У них обоих было немного свободного времени, чтобы вот так посидеть и поговорить в тихой обстановке.

— Что я знаю, — он задумался. — О покровительстве мечтают многие фейри, но вот получить его очень сложно. Нужно либо спасти жизнь представителю Дома, либо сделать нечто сопоставимое по ценности.

— Что оно дает?

— Да многое, — растерялся Асхэ. — Дом фейри имеет право судить по собственным законам, а не общим, и так можно избежать смертного приговора. Дом может помочь деньгами, связями, — перечисляя, он кивал головой, словно отмечая каждый пункт. — В общем, покровительство дает ту поддержку, в которой вы нуждаетесь. Откуда вы о нем узнали?

Ниррин прикрыла глаза. То, что сказал Асхэ, прозвучало удивительно, сказочно, и тем невероятнее было, что подобное предложили ей.

— Мне нужно пройти стажировку, чтобы получить диплом. И «Мастерская чудес» предложила мне место. Если буду там работать, то получу покровительство Дома ше'Ати. Что думаешь?

Асхэ отложил подушку, и взгляд его показался Ниррин до жути серьезным.

— Я фейри, исса, и покровительство Дома для меня — невероятная привилегия. Я бы согласился, — он замолчал и задумался, словно что-то вспомнил. — Разумеется, если работа предложена не унизительная, — быстро добавил он. — У вас будет право в случае проблем обратиться к Дому, и вас услышат и помогут. Если, конечно, вы не будете просить невозможного.

Немного магии в голосе, чтобы к нему прислушались, вот и всё, что сделал Асхэ. Зачем Кедеэрн ше'Ати вообще попросил Асхэ повлиять на Ниррин, раз предложил ей покровительство? Не был уверен, что его условия заинтересуют Ниррин? И достаточно ли сделанного и сказанного, чтобы совесть Асхэ была спокойна? Он не знал.

— Ясно, — кивнула Ниррин. — Объясни мне, что вообще такое — Дом фейри?

— Один Дом — один род.

— Но не каждый род фейри зовется Домом, правильно? Почему?

— Верно. Основателями Домов были сильнейшие фейри времен сотворения Мира-В-Вышине, те, кто создал его, кто написал законы, по которым живут фейри, — Ниррин осталась совершенно равнодушна к сказанному, и Асхэ предпочел не продолжать столь развернутый ответ. — Почет, уважение и страх — вот спутники всех фейри Домов. К слову, Дом ше'Ати, вероятно, самый могущественный и почитаемый ныне. Покровительство с их стороны более чем выгодно.

Ниррин помолчала, о чем-то размышляя под тихий ход часов.

— Не могу поверить, что мне предложили его в обмен только на работу конструктором при мастерской. Что думаешь, Асхэ? Мне могли соврать?

— Нет, исса. Солгать о покровительстве и его условиях никто не может. И, думаю, Дом ше'Ати не станет обманывать вас или как-то обижать, потому что тогда может оскорбиться ресса Орхард, от которой зависят поставки крови.

Асхэ закончил на этом и ушел к Идейну. Ниррин осталась одна, но не успела погрузиться в размышления, когда ей позвонили. Коснувшись сферы в столе, она услышала друга.

— Ниррин, это ты, да? Это благодаря тебе? — Шейлих чуть не оглушил ее, экран дрожал, как в лихорадке.

— Что случилось?

— Мне пришло предложение работать конструктором на «Иниафе»! Меня и на стажировку взять готовы!

— Это решение дяди, я его ни о чём не просила. Поздравляю, — ответила Ниррин.

За друга она была рада.

— Спасибо! Я так счастлив!

— Слышу, — улыбнулась Ниррин. — Привет Ароне и сыну.

Черный экран исчез, и тут же раздался стук в дверь.

— К вашему брату прибыла ресса Леорой Хардж, — доложил Пирт. — Они в библиотеке.

Кольнувшее беспокойство Ниррин не стала игнорировать. Столько лет никто не вспоминал об Идейне, его имя избегали произносить, и теперь… Теперь у него гостья. И брат, сторонившийся людей все последние годы, принял Леорой.

Ниррин несколько раз прошла мимо закрытых дверей библиотеки — ни звука. Асхэ, как она узнала у слуг, на кухне. Спустившись в гостиную, Ниррин так повернула кресло, чтобы видеть главную лестницу и вход.

— Леорой! — позвала Ниррин, когда та, подобная призраку, спустилась со второго этажа. — Добро пожаловать в мой дом.

— Спасибо. Я не хотела отвлекать тебя от дел, — ответила женщина, одетая в тонкое платье, мягко облегавшее стройную фигуру и подчеркивавшее светлый оттенок холеной кожи.

— Ты стала часто посещать Идейна.

— Это только второй раз, что ты, Ниррин! — мягко возразила она каким-то виноватым тоном. — Я подумала, что была неправа, игнорируя его… Он человек, он часть рода, и с ним нельзя обращаться так, будто его не существует.

Леорой говорила очевидные вещи, но преподнесла их как великое открытие. Прозрение спустя столько лет… К чему бы это?

— Я рада, что твое мнение изменилось, — холодно отозвалась Ниррин.

Когда гостья ушла, Ниррин поднялась в библиотеку. Ее брат читал очередной учебник и на вопросы не отвечал. Но сознательно ли? Или его опять поглотила наука? Как и прежде, ей пришлось лишь надеяться, что слова будут услышаны.

— Идейн, если почувствуешь что-то неправильное, скажи мне. Если Леорой будет делать что-то не то, тоже скажи мне, — просила она. — Пожалуйста, Идейн.

И, как часто бывало, брат ничего не ответил.

В кабинете она просмотрела все новые письма, пришедшие на стационарную инфопанель — ей вежливо отказали в трех местах, куда она отправила резюме, и еще два конструкторских бюро до сих пор не ответили. Стоило ли выбрать «Мастерскую чудес»?

Так ли глупа идея магомеханики? Не ее ли плод Тиас и Тоас? Кому-то удалось, так может, получится и у нее? И, может быть, Ниррин найдет их создателя? Его поиск — тоненькая ниточка в прошлое, туда, где жива вся ее семья, где все здоровы и счастливы…

Но совместить работу в мастерской, управление заводами и фабрикой и статус главы рода — возможно ли? И нужно ли? Пока Ниррин знала лишь то, что она не готова быть изгнанной из клана.

Размышляя, она вышла в Сеть и просматривала цветные плитки с кричащими заголовками… И утонула в грязных сплетнях, вылившихся на нее. Статья за статьей — о ней. О ее семье. О Диррете.

Ниррин не вздрогнула, когда ответила на звонок.

— Наконец-то ты ответила! Ты подводишь свою семью, Ниррин! И компрометируешь клан! — оглушил ее Гердор Дорс, экран дрожал, и от расходившихся по нему кругов, накладывавшихся друг на друга, в глазах рябило. — Эти ужасные сплетни, которых с каждым днем все больше, вынуждают меня принять меры! Ты должна была уже расстаться с этим Раузе, он — изгнанник! Это не человек, Ниррин! Чтобы больше не смела с ним видеться вне университета! И там чтобы друг к другу не подходили ближе, чем на два метра! Что молчишь? Поняла меня?

— Да, ресс Дорс…

Удовлетворившись ее тихим ответом, глава клана завершил вызов, и вновь перед Ниррин появилась статья «Сплетника» с ее и Диррета изображением.

Звонок от Окайо был ожидаем. В отличие от главы клана, она говорила спокойно:

— Сейчас род недоволен. Нет ни одного человека, который не услышал бы сплетен. Пока у них только вопросы, однако, если хоть один слух подтвердится, нам с тобой придется трудно. Скажи, мне надо опасаться или нет?

— Нет, Окайо. Правда только в том, что между нами есть отношения.

— Ниррин, отношения у вас были, — недовольным тоном поправила тетя. — Ты поняла меня?

Ниррин сжала руки в кулаки.

— Ты поняла, Ниррин?

Черноте экрана выровнялась, разгладилась, и Ниррин, наконец, ответила:

— Да, Окайо…

Она встала, прошлась по кабинету, но тот показался ужасно тесным — Ниррин выглянула в коридор.

— Паромобиль, срочно! — крикнула она и метнулась в свою комнату, чтобы переодеться.

В этот раз серьгу она оставила брошенной на кровати.

— Исса, в городе водяные бунты. Вы уверены? — спросил дворецкий через дверь.

Пошатнувшись, она схватилась за изголовье кровати.

— Тогда не нужно. Позови ко мне Ло!

Она взяла револьвер и проверила в нём патроны.

И, когда Ниррин уходила, скрытая иллюзией, чуть не столкнулась у собственного дома с Хезекином. Его взгляд скользнул мимо, и мужчина пошел к дверям особняка.

Ниррин чувствовала растущее бешенство, оно жгло изнутри. Как она могла мгновенно, по приказу вычеркнуть, стереть свои чувства к Диррету, укрепившиеся за годы?

Как забыть, вырвать из сердца все, что связало их?

Их первая встреча случилась в первый день учебы Ниррин в университете. Снаружи у дверей собралась разноцветная, растерянная молодежь — первокурсники в ожидании куратора. Диррет, спешивший на ученый совет, просочился сквозь самую толпу, не желая их обходить и терять драгоценные секунды, но отчего-то замедлил шаг, когда поднялся на галерею напротив входа. Свет через витражи, как обычно, лег на пол кружевным узором, как обычно в нужный час замолк и старик-университет. И первым в этой тишине в холл вкатился толстенький куратор с блестящей лысиной, а за ним в храм механики, оглядываясь, потянулись новые студенты, и их шаги, их восторги разнеслись эхом под сводами. Ниррин выделялась и черным платьем с воротником-удавкой, и равнодушным выражением лица, и уверенной походкой человека, воспитанного в лучших традициях клана — Диррет не сомневался, что у нее есть серьга. Но почему бледно ее лицо? Почему на голове простой пучок, который носят только старухи, а под глазами — тени?

Тогда Ниррин почувствовала его взгляд и остановилась — пятно мрака, огибаемое пестрой людской рекой. Ее глаза словно в душу Диррету смотрели — тяжелый, пронзительный взгляд, от которого перехватывало дыхание. Первокурсники обошли ее, и только тогда, очнувшись, она моргнула и поспешила за ними. Диррет тоже побежал — он опаздывал.

Помнила ли эту встречу Ниррин? Нет. Все еще погруженная в траур по отцу и проблемы с братом, она не обращала внимания на людей вокруг. Для нее их история началась чуть позже, на втором курсе.

Диррет ждал ее в своем новом кабинете, где только-только успел обустроиться. Желая придать себе серьезности, он открыл на инфопанели один из учебников по прикладной механике и листал его, поглядывал на дверь — весь год он наблюдал за Ниррин и ее успехами, и, когда подошло время, он опередил остальных преподавателей, первым сделал выбор.

Ниррин пришла точно ко времени — дверь в кабинет открылась, стоило стрелкам на часах показать десять утра.

— Доброе утро, наставник Раузе. Я ваша ученица, исса Ниррин Дэлла Орхард.

Ее голос он слышал так близко впервые — до этого они только пересекались в коридорах, где она скользила тенью, а он спешил на занятия.

Простого фасона синее платье поразило Диррета, оно безумно шло девушке, подчеркивая и стройную фигуру, и ее глаза всё с тем же пронзительным взглядом умного человека.

— Доброе утро, исса, — ответил он запоздало. — Нам предстоит долгое и, надеюсь, плодотворное сотрудничество. Располагайтесь.

Тогда она впервые опустилась в кресло его кабинета, села с идеально прямой спиной — статуэтка, а не человек! Но хотя бы уже не в трауре.

Ниррин держалась отстраненно до последнего, не веря, что наставник не будет относиться к ней предвзято, что серьга в ее ухе не станет для него болезненным напоминанием о собственном прошлом. Ее настороженность, его обаяние, совместная работа — это всё породило острую смесь ощущений, взорвавшуюся тогда, когда у нее не вышел первый серьезный механизм.

— С первого раза ни у кого не получается, — повторял снова и снова Диррет, а она бессильно злилась над горой сломанных деталей. — Ошибаться и пробовать снова — кредо любого конструктора!

Он стоял рядом, и, смирившись с неудачей, она прислонилась лбом к его плечу.

— Ниррин, ты прекрасная и умная девушка! Мы переделаем этот механизм, так что не грусти…

Когда механизм получился и заработал, а не сломался в который раз, Ниррин радостно засмеялась и обняла Диррета. Он крепко обнял ее в ответ и прошептал на ухо что-то милое — тогда она поняла, что пропала. Пропала в его глазах, в его улыбке. Он верил в нее, как никто до этого. Он улыбался ей, как никто иной. Он отогрел ее душу.

И дальше все завертелось, закрутилось, их затянуло в водоворот чувств и страсти, и совсем скоро их встречи наедине стали необходимы каждому, как воздух.

Ниррин смотрела на их руки, на переплетенные пальцы. Тикали часы в тишине комнаты, гудела вентиляция. Кончик уха, прикрытый завитком волос, алел, и именно его поцеловал Диррет, прикрытый лишь до пояса одеялом.

— Как же я люблю тебя, — на выдохе признался он, — ты даже не представляешь, моя милая…

Она улыбнулась.

И как теперь Ниррин забыть часы, проведенные ими над разработкой механизмов, когда учеба уже не учеба, а благо, позволяющее больше времени проводить с любимым? С любимым, помочь которому с созданием конструкта — необходимость, цель жизни, ведь он будет так рад!

Как забыть дни, проведенные в тесной квартире, где каждый уголок, каждый сантиметр запечатлел их счастье? Как можно оставить в прошлом все слова любимого человека?

«Ниррин, я горжусь тобой!»

«Ниррин, я безумно люблю, люблю тебя! Ты такая талантливая!»

«Ниррин, ты у меня сокровище! Кем бы я был без тебя? Ты — мои крылья! Ты — мое небо! Только рядом с тобой я живу, я дышу!..»

Забыть всё — преступление.

Лифт очень долго вез Ниррин наверх, и где-то внизу остался груз воспоминаний.

С порога, как только Диррет открыл дверь в квартиру, она поцеловала его. Боль, страх, невозможность желаемого будущего — всё переплелось. Она обнимала Диррета со всей силы, зарывалась пальцами в волосы, гладила тело, впитывая его жар. Она горела от страсти, от боли, она смотрела в родные глаза, наполненные желанием.

— Я не могу так, Ниррин, — сказал он и ударился головой о стену за спиной, словно выбивая лишние мысли.

Они сидели на кровати, держась за руки, а за окном небо бледнело, и мутную бело-голубую его поверхность накрывала ночная тьма. Спина грелась о стену, а на замерзшее плечо она подтянула одеяло.

— Я люблю тебя, Ниррин, безумно люблю! — его пальцы скользнули по ладони, погладили вены на запястье. — Неужели для нас не существует будущего? Ты не видишь его?

Ниррин опустила взгляд на одеяло с многочисленными заломами.

— Быть любовниками, — выдавленные слова хлестнули обоих. — Но и это мне кажется невозможным.

— Ты будешь не только моей… Не моей…

Его слова вынуждали все отрицать, но она не могла — не теперь. Ниррин убрала руку под одеяло.

— Ты уже не моя, Ниррин.

— Мы еще вместе, — соврала она. — Этот вечер наш.

— Я готов сделать для тебя всё, если ты останешься со мной. Если ты выберешь меня!

Ниррин будто парализовало. Жизнь без Диррета — какой она будет? И будет ли?

«Своим присутствием я только заставляю его страдать», — темнота в комнате скрыла боль в ее глазах.

Ночь уже затянула небо, и Диррет поднялся, чтобы закрыть ставни. Механизм лязгнул.

— Спокойной ночи, Диррет.

И Ниррин легла, накрывшись одеялом с головой.

Кровать скрипнула, под приподнятое одеяло скользнула прохлада, и тяжелая рука легла на талию, согревая.

— Приятных снов, милая.

Ниррин не спала всю ночь, слушая дыхание мужчины, слушая стук его сердца, и несколько слезинок осталось в подушке. Диррет всегда спал крепко, и он не заметил, не почувствовал, как она встала и собралась.

Он спал на животе, засунув одну руку под подушку; волосы растрепались, а брови хмурились, словно он видел неприятный сон, и Ниррин едва переборола желание коснуться этой складки, разгладить ее.

Она ушла.

В голове шумело, и мир вокруг сливался в серо-черное пятно. Необходимости уезжать из дома Шейлиха и Ароны не было, и Ниррин пошла к остановке летающих платформ. Она должна оборвать эту связь, как бы ни было больно. Как бы ни хотелось вернуться в тесную квартиру, она больше не имела права на это. Долг выше ее желаний.

Дома она попросила открывшего ей дверь охранника не звать слуг, но он ничего не сказал, только посмотрел куда-то в сторону.

— Тебя все потеряли, — услышала она голос из гостиной, — и вскоре принялись бы искать, — Хезекин вышел к ней, скрестил руки на груди. — Я знаю, где ты была.

— Тогда к чему слова, что меня потеряли? — пожала она плечами, огорченная тем, что так и не удалось тихо проскользнуть в спальню.

— Потому что ты не отвечала на звонки.

Волна раздражения поднялась из глубин души. Хезекин стоял перед Ниррин, спокойный, равнодушный, хотя по факту она, женщина, которой он готов сделать предложение, вернулась от любовника. И это ощущение неправильности, даже какой-то вины перед мужчиной выводило из себя.

— Я не взяла инфопанель с собой. Чтобы не беспокоили, — она посмотрела прямо в глаза мужчине.

Ниррин стояла напряженная, как взведенная пружина, и раздражение поднялось до точки невозврата — еще один вопрос, и она сорвется…

— Пойдем, поедим. Ты наверняка голодная.

Хезекин повернулся на пятках, и Ниррин от растерянности последовала за ним. На столе в кухне — большая нагревательная плитка, где поднимается парок от кружки и стоит тарелка теплой каши.

— Твой ужин, — показал на посуду мужчина, — вернее, теперь уже завтрак, — и он достал из ледника кисель для себя, а из шкафа — печенье.

— Ты ведешь себя как дома, — злость требовала выхода, хоть Ниррин и осознавала, насколько мелочно будет сорваться на Хезекина.

— Слуги и охрана не позволят тебе навредить. С меня не спускают глаз, — спокойно пояснил он.

— Это не твой дом! — выпалила она, вскинув голову.

— Но за свое ожидание и молчание я заслужил некоторые вольности, — Хезекин развернул стул спинкой вперед и сел на него. — Если бы тебя нашли у Раузе, были бы проблемы.

Он не разозлился, не язвил — остался по-прежнему спокоен, и Ниррин села за стол, подвинула тарелку к себе.

— Получается, ты прикрываешь меня. Дорс будет недоволен.

— Мы ему ничего не расскажем, — и Ниррин впервые увидела, как Хезекин легко улыбнулся, и от этого он даже стал чуть симпатичнее.

— Зачем ты ждал меня?

— Вышла статья о тебе и Раузе в «Сплетнике», а потом еще несколько с самыми гнусными слухами в других изданиях. Дорс приказал проверить правдивость слухов, потому что клан негодует.

— Как мерзко. Он сватает тебе меня и заставляет копаться в моих отношениях с другим мужчиной! — Ниррин ударила ложкой по тарелке, и комочек каши вылетел из нее, и она, поджав губы, стерла его салфеткой со стола.

Хезекин помедлил с ответом:

— С некоторыми нюансами моей работы приходится мириться. Я должен был предупредить тебя об этом поручении.

Ниррин кивнула и, чтобы ничего не отвечать, принялась за еду.

Хезекин переплел пальцы, положив руки на спинку стула, дернул ладонями, так что суставы хрустнули.

— Я понимаю, что ты не можешь отказаться от своей жизни в один миг, — медленно, подбирая каждое слово, заговорил он. — Сейчас тебе очень сложно, потому что ты должна бросить любимого человека. И, поверь, я не в восторге от того, что мне придется детально изучать твою жизнь и лезть туда, куда обычно чужих не пускают.

— Но ты всё равно это сделаешь, — пожала она плечами. — Слова лишь оправдание делам.

— Верно, — Хезекин улыбнулся бегло и печально. — Ты сильная, Ниррин. Я знаю многих, кто закатил бы истерики уже не один раз. Ты же ведешь себя достойно даже сейчас, когда я собираюсь залезть к тебе в душу. Как ты думаешь, откуда появились слухи, что ты встречаешься с Раузе ради отметок?

Ниррин дернулась от прямого вопроса, по лицу ее пробежала злоба, но она взяла себя в руки и ответила:

— Они появились сразу, как я стала его студенткой, до первого зачета и тем более до сдачи первой курсовой. Я полагаю, кто-то сказал это в сердцах, а люди подхватили.

— Но ты сама усугубила ситуацию. Иначе почему у тебя только один патент? Почему твои курсовые становились патентами Раузе, а не общими?

Ниррин отвернулась, глубоко вдохнула и призналась:

— Потому что ему нужны деньги, чтобы быстрее расплатиться за квартиру. Я никогда и не думала работать конструктором, а учеба в университете была моим способом удалиться от общества. Все работы я делала и сдавала сама, Диррет направлял и руководил, как наставник. Остальное — домыслы.

Ниррин посмотрела в глаза мужчине, и Хезекин кивнул:

— Спасибо за откровенность. Однако Раузе мог создавать и продвигать собственные изобретения. Мужчина не должен зарабатывать на любимой женщине.

— Слишком категоричное суждение, Хезекин, — Ниррин покачала ложкой в воздухе.

— В мире есть незыблемые правила, которые не дают ему развалиться, и это одно из них.

Они смотрели друг на друга, изучая, как будто впервые встретились.

— Неужели ты бы отказался? Не принял бы помощь от любимой женщины?

— Для меня это было бы унижением, — сказал он и осекся, посмотрел на Ниррин. — Нет, я не против помощи вообще. Я против помощи, которая расслабляет и лишает желания менять жизнь собственными силами.

Ниррин откинулась на спинку стула и прищурилась:

— Что насчет нашего брака? Ведь тебе станут доступны мои деньги, а их у меня много. Не будешь брать?

— Мне хватает того, что я зарабатываю. Но у нас с тобой другая ситуация. Мы обсуждаем наш брак, потому что его желает Дорс, и каждый из нас видит в этом свою пользу. Здесь нет твоего желания изменить мою жизнь к лучшему или облегчить ее.

Звучало настолько логично, что Ниррин ничего не могла возразить, но зато лучше поняла Хезекина.

— Не в твоих правилах упустить предоставленную возможность, верно? — спросила она, покачав головой.

— Верно. Я очень не хочу оказаться в Железной Руде.

Ниррин прикрыла глаза, и Хезекин увидел, что его поняли. Он не мог до конца поверить, что Ниррин так сильно любила изгнанника, который не отказался присвоить ее работы — а ведь по факту именно это и произошло. «А может… Любовь в обмен на ее патенты?» — Хезекин нахмурился. Нет, его виды на Ниррин не повод подозревать другого мужчину в низостях. Еще один вопрос он не решился задать. Вместо этого он, наконец, озвучил новость, ради которой и прибыл в особняк еще вечером.

— Сожалею, но это дело будет рассматриваться в суде клана. То есть ты будешь официально вызвана как обвиняемая, будешь отвечать на вопросы судей, я буду выступать в качестве твоего защитника, а кто-то будет и обвинителем. Обвинение, как и я, будет собирать сведения, так что приготовься услышать все самое плохое. Далее судьи голосованием решат, виновна ты или нет. Мне жаль, Ниррин, но через это придется пройти.

Хезекин не понимал, почему так тяжело давались слова, словно это он виноват во всем.

— Суд? Из-за слухов?! — Ниррин побледнела.

— Официально ты обвиняешься в растрате средств клана и недобросовестном выполнении обязательств по учебе.

— То есть меня будут судить не за любовь к изгнаннику, а за… — Ниррин задохнулась, не в силах продолжить. — Как мерзко.

И вопрос вырвался у Хезекина быстрее, чем он все обдумал:

— Ты думала покинуть клан и уйти к Раузе?

Ниррин дернуло, как от удара — по ее глазам он понял, что своим вопросом попал в цель.

— Я не могу уйти из клана, — четко проговаривая каждое слово, ответила Ниррин, и Хезекин закончил расспросы.

Глава 15

Днем, когда Ниррин, немного поспав, шла в свой кабинет, ее в коридоре догнал Пирт и доложил:

— Исса Орхард, ресс Ергель Хардж спрашивает, можете ли вы его принять.

Ергель? Что бы могло ему понадобиться в такой час? Голова соображала плохо из-за недосыпа, а на душе было горько и плохо. Однако формального повода отказать у нее не было. Ниррин нахмурилась и, вздохнув, приказала:

— Проводите его в гостиную.

Когда она спустилась, то сначала не узнала Ергеля — одет он был ярче обычного, и вещи затмили его, обезличили. Фиолетовый жаккардовый пиджак идеально сидел на стройном теле, блестела золотом растительная вышивка на черном жилете, а стрелки на белых брюках выглядели острее ножей. Он изящным движением снял очки и положил их на столик, улыбнулся:

— Здравствуй, Ниррин. Прекрасно выглядишь!

Что было прекрасного в ее обычном сером платье и следах недосыпа и печали на лице — неизвестно.

— Здравствуй, — кивнула она. — Спасибо, но ты одет куда лучше.

Он фыркнул, чуть запрокинув голову, но тут же стал серьезен:

— Ниррин, у меня к тебе дело. Выслушаешь?

— Хорошо, давай присядем.

Ергель расположился на софе, и он, как обычно, излучал обаяние. Ниррин ждала его слов, демонстрируя всем своим видом одно только вежливое внимание.

— Ниррин, у меня беда, и помочь можешь только ты. Когда-то давно я заказывал у «Олиона» детали для паромобиля… В общем, они износились, и мне нужны новые, те же самые.

— Я передам Асхэ, он свяжется с тобой, — кивнула она, не понимая, зачем мужчине нужна была личная встреча.

— Есть один момент… — он взмахнул рукой, словно нарисовал в воздухе вопросительный знак. — Я обратился в «Олион», но там не смогли найти старые чертежи и посчитали мне в стоимость не только изготовление, но и проектирование, то есть и разработку чертежей по деталям, которые я передам. Но это долго…

«И дорого», — закончила про себя Ниррин.

— Ты разговаривал с Тейтом?

— Нет, я общался с таким седым и старым… Забыл, как зовут, — он развел руки в стороны. — Можешь ли ты мне чем-то помочь? Может, чертежи все-таки получится отыскать?

«Детали для паромобилей всегда дорогие. Это будет в любом случае выгодный контракт», — и Ниррин поняла, что ее ждет целый день в компании самовлюбленного мужчины, и ради денег с этим стоило смириться.

— Если у тебя есть время, можем сейчас съездить ко мне на завод, — предложила она.

— Это было бы замечательно, — улыбнулся он ослепительно. — Я даже подожду, пока ты неторопливо соберешься.

Последние его слова она оставила без ответа, и уже вскоре они ехали, запертые вместе в ловушке паромобиля. Мужчина сидел напротив и постоянно улыбался, порывался начать беседу, но Ниррин каждый раз, стоило им встретиться взглядами, а Ергелю — открыть рот для первого слова, отворачивалась. Голова от недосыпа гудела, и мысли роились в ней, смутные, непонятные, вязкие. И ей совершенно не хотелось вести очередной тяжелый разговор с Ергелем, не хотелось слушать его комплименты или истории.

На заводе Ниррин предложила Ергелю подождать в приемной:

— Я думаю, тебе не стоит видеть внутреннюю работу, раз ты здесь в роли заказчика.

Позвав в кабинет Жиаля, Ниррин занялась делами. Чертежи, разумеется, никто не терял, в чем помощник управляющего признался сразу же.

Если бы это был кто-то другой, Ниррин и не узнала бы о ситуации, а теперь…

— Жиаль, не пользуйтесь впредь таким способом заработать. Может пострадать наша репутация! — выговорила она мужчине, который хмурился, но молчал.

— Да, исса Орхард, — поклонился он.

Она вышла в приемную, где Ергель стоял у окна и наблюдал за чем-то.

— Чертежи есть, — сказала мужчине, подходя к нему. — Скоро вернется Асхэ, и вы с ним сможете обсудить все детали.

— Ниррин, а это не он? — и мужчина указал за окно.

Вдалеке рабочие толпой наступали на Асхэ и Олленсена, вынуждая пятиться. Не досматривая, Ниррин побежала.

— Стой! Что ты за хозяйка, если прибежишь туда в панике? — догнал ее у выхода из здания Ергель, остановил, поймав за руку. — Успокойся и соберись. Покажешь страх — толпа сожрет.

Не бежать, когда слышны крики, не бежать, когда она видит, как толпа напирает на беззащитных, сложно. Спина под костюмом покрылась липким потом, но Ниррин не ускорила шага. Она должна быть как Окайо.

— Что здесь происходит? — ее вопрос, хоть и громкий, потонул в неясных воплях.

На нее обернулся крайний рабочий, дернул за рукав своего соседа, и так вся толпа по цепочке затихла. Десятки пар глаз неотрывно смотрели на Ниррин, ждали, что она скажет. А если они сейчас набросятся на нее? Горло перехватило — с ней не было ни револьвера, ни Тиас и Тоас.

Вперед вышел Ергель.

— Уважаемые, что за шум? — нечто властное, с отзвуком стали в его голосе подчиняло, заставляло бояться.

— Над нами поставили фейри! Мы против этого! — раздался крик из толпы.

— О ком это вы? — с негодованием и недоумением спросил Ергель.

«Один вопрос, а сколько интонаций…» — отметила Ниррин.

— О новом управляющем! Или мы испытываем его железом, или катитесь в ад! Мы не желаем работать под фейри! — и толпа загудела, как громадный механизм, набирающий обороты.

Ниррин выставила руку перед Ергелем, чтобы больше ничего не говорил, и вышла вперед — это ее завод, ей и разбираться.

— Хорошо. Но если испытание ничего не покажет, инициаторы этого беспорядка будут уволены! Впредь направляйте свои претензии мне, а не загоняйте в угол людей! Асхэ, иди ко мне!

Фейри встал за плечом Ниррин.

— Что вы понимаете под испытанием железом? Пусть кто-то один расскажет.

Толпа переглядывалась несколько минут, прежде чем люди закачались, сдвигаясь, и из центра вышел мужик в робе с холодными, светлыми глазами и шрамом на шее.

— Исса, пусть господин управляющий возьмет это в руки. Если он фейри, на коже появится ожог, — и мужик вытянул руку, на которой лежала самая обычная стальная деталь.

«Соединительная муфта», — механически подумалось Ниррин. Деталь, светло-серая, с клеймом, блестела на стариковской ладони с глубокими складками и грубыми белыми мозолями. Что могло быть опасного в кусочке обработанной стали?

Ниррин повернулась к Асхэ, но он выглядел странно, напряженно, и не сводил глаз с детали. Что-то было не так — но и спросить она ничего не могла.

— Асхэ, все же будет в порядке? — с легкой неуверенностью спросила она.

— Конечно, — немного рассеянно ответил фейри. — Иначе и быть не может.

— Тогда сделай, что он попросил, — приказала Ниррин ровно, хотя у самой так громко стучала кровь в висках, что и крика бы не услышала.

Отчего-то ответ Асхэ не успокоил ее — наоборот.

Десять шагов отделяли их от толпы. Десять шагов Асхэ длились как вечность — или же восприятие Ниррин ускорилось, невозможно обострилось от страха. Что делать, если что-то случится? Куда бежать? Как спастись от толпы?

Остался шаг, и последний удар подошв о землю показался Ниррин громким, как раскат грома.

Замедлилось всё вокруг — рабочий подал деталь, Асхэ потянулся к ней, его пальцы замерли, не касаясь поверхности, а потом он схватил ее, сжал в руке и поднял над головой.

И побледнел. На висках выступили капли пота.

Только Ниррин заметила это? Или и все вокруг?

Асхэ с размаха бросил деталь к ногам рабочего и поднял сжатую в кулак руку.

Ниррин перестала дышать.

Асхэ разжал пальцы — и все увидели чистую ладонь.

Ниррин прикрыла глаза и тут же распахнула — мир набрал свою обычную скорость, вернулся гул, вызванный разговорами рабочих.

— Придумавшие этот слух и испытание в течение недели должны уволиться. Если этого не случится, я уволю любых из вас в том количестве, в котором пожелаю. Идем, Асхэ! — приказала Ниррин.

И шла она так, чтобы фейри был на полкорпуса впереди. Он бледнел с каждым шагом все сильнее, но шел, не опуская головы, как самый настоящий победитель.

— Подожди меня в кабинете, — сказала ему Ниррин, не доходя до здания.

Фейри ушел медленнее обычного, растворился в серости коридоров административного корпуса. Ниррин вернулась к Ергелю.

— Я прикажу Асхэ связаться с тобой, но не сегодня, хорошо? Мне нужно, чтобы здесь всё успокоилось.

— Без проблем, Ниррин, — улыбнулся ей мужчина и ушел.

В кабинете Асхэ сполз по стене рядом с дверью, его лихорадило, он тяжело дышал. Рука, лежавшая ладонью вверх, покраснела, сморщилась.

— Нас не беспокоить, — приказала Ниррин, выглянув из кабинета, и Олленсен кивнул.

— Асхэ…

— Стол. Шкатулка, — рвано выдохнул он. — Я привез…

Ниррин достала из ящика шкатулку с замком, открыла ее с помощью своей крови и достала колбу с магической печатью, благодаря которой содержимое сохранялось.

Удержать сосуд Асхэ не смог; сорвав пломбу, Ниррин напоила его кровью, и несколько капель упали на пиджак — темные кляксы растворились на черной ткани.

— Будет подозрительно, если ты завтра придешь в перчатках, значит, заедем к Расфари, — кивнула она самой себе, когда с Асхэ сошла излишняя бледность. — Но почему твоя ладонь была сначала чистой?

— Не была, — вздохнул фейри, — я способен на маленькие иллюзии. Вам, исса, стоит подумать, откуда здесь взялось зачарованное железо…

— Зачарованное железо?.. — она приподняла брови.

Опираясь на стену, Асхэ встал и смог сесть в кресло.

— Мифический металл древних времен… Однажды, очень давно, случилась война между фейри и людьми, и люди в ней победили фейри.

— Победили? — удивилась она. — Как?

Асхэ тяжело дышал и говорил с паузами, но краснота на руке начала спадать.

— Обычными ружьями.

— Невозможно!

Асхэ грустно улыбнулся.

— Это случилось в те давние времена, когда мир после ухода Тьмы оказался переполнен магией, она буквально витала в воздухе…

Он говорил с трудом, с длинными паузами, и стародавняя история отвлекала его и от боли, и от страха из-за пережитого — поэтому Ниррин слушала и не перебивала, отложила собственные вопросы до удобного случая.

Один человек, известный как Имар, так сильно возненавидел фейри, что смог словами пробудить такие же чувства в своих собратьях. Была объявлена война, начались сражения. И чем больше людей умирало, тем сильнее становилась ненависть Имара. Всю войну он изготавливал железную дробь для ружей, и как-то раз заметил, что некоторые дробинки стали светиться. Но времени на изготовление новых не было, и он отдал стрелкам эти. И первый же выстрел из ружья с необычной дробью прошел сквозь магию и поразил фейри.

— Почему? Это был слабый фейри? Звучит, как что-то нереальное!

— Нет, исса. Ненависть Имара достигла такой величины, что магия мира отозвалась на нее. Раненные дробью Имара фейри начали бояться железа и желать крови, и с тех пор мы прокляты и обречены на эту страшную зависимость от людей.

Ниррин убрала пустую колбу и шкатулку, и что-то в истории задело ее, удивило.

— Но не могли же люди ранить всех фейри! — воскликнула она, догадавшись.

— Браки, исса. Дети в семье, где один пострадал от дроби, а другой — нет, наследовали это проклятие, — отозвался Асхэ, чья бледность стала потихоньку отступать, а паузы между словами стали короче. — Сейчас же нет ни одного фейри, кого миновало проклятие. Мы долго собирали по свету остатки зачарованной дроби, переплавляли, прятали, чтобы никто ее не мог найти… Обычное железо нас не обжигает, его запах, само его присутствие нервирует, кого-то сводит с ума, но физически не вредит.

Ниррин обошла стол и выглянула в окно — снаружи тихо, безлюдно.

— Так это переплавленная дробь для ружей? Могло ли зачарованное железо оказаться здесь случайно?

— Сомневаюсь, исса, — качнул головой Асхэ. — С самого начала, как я пришел на завод, за мной наблюдали. Я чувствовал взгляд. Враждебный. Ненавидящий. И вот случилось это испытание…

Тревожные вести запоздали, но Ниррин не стала укорять Асхэ, что ничего не рассказал ей. В самом деле, что бы она предложила? Чем бы помогла против взглядов неизвестного? Взволновало другое.

— Неужели здесь есть кто-то, кто помнит тебя как фейри?

— Не думаю, — качнул он головой. — Я больше двадцати лет жил при храме с Расфари. Я очень редко покидал его, ненадолго, и всегда прятал лицо…

Асхэ опустил голову на грудь и тяжело вздохнул. Что-то было не так? Или ей показалось? Ниррин сцепила руки. Так ли случайно Ергель оказался у нее дома именно сегодня? Могло ли это всё быть лишь совпадением?

— Но неужели рабочие только сегодня выступили против тебя? Они выглядели очень злыми для этого, как будто что-то случалось и раньше.

— Случалось, но я не обращал внимание, — признался Асхэ. — Когда я заглядывал в цех, они всегда норовили дать мне в руки то заготовки, чтобы я посмотрел, насколько они ужасны, то вот эту самую деталь с якобы браком… Я отказывался. Я говорил, чтобы отнесли и заготовки, и деталь в отдел контроля и сделали там все нужные замеры, а уже потом бы начальники доложили мне, какая и с чем есть проблема. Я видел, что это зачарованное железо, и избегал его... Рабочие каждый раз были разные… Я не думал, что они осмелятся… на такое.

Ниррин покачала головой, выслушав Асхэ, который, закончив долгую речь, опять тяжело задышал. Пальцы на обожженной руке подрагивали, и он смотрел на них так, словно принимал боль как собственное справедливое наказание.

— Но почему они подумали, что ты — фейри? Откуда могла взяться такая мысль, если ты говоришь, что никто здесь тебя не знает?

Асхэ тяжело вздохнул.

Ушли они поздно, уже затемно, когда на заводе остались одни сторожа. Асхэ шел, пряча руки в карманах, и едва скрывал, что его знобило.

— Быстро в паромобиль! — приказала Ниррин, а сама отошла в сторону, туда, где днем состоялась проверка. Долгих поисков не потребовалось — брошенная деталь лежала в горке песка, поблескивая светлым боком. Ниррин подобрала ее.

— Исса!.. — воскликнул Асхэ, отодвигаясь на противоположный край сиденья в паромобиле. — Не подносите это ко мне, пожалуйста…

Ниррин убрала деталь в карман и села как можно дальше от Асхэ.

— Мы едем в храм, потерпи немного, — попросила Ниррин. — Надеюсь, тебе там помогут.

Расфари, узнав, в чем дело, мгновенно закрыл храм и усадил все еще бледного Асхэ на лавку.

— Показывай руки! — велел он, скидывая капюшон и маску. — Жуткая боль, да? — пробормотал Расфари, накрывая его ладони своими. — Терпи, — и руки фейри вспыхнули, их окружило золотое сияние.

Асхэ дернуло, но Расфари держал крепко, и свет магии, казалось, сплавил их в единое целое.

— Чудо, что ты не ушел на перерождение, — заметил Невидимый, отпуская Асхэ. — Сколько раз ты уходил?

— Один, — ответил фейри, стирая рукавом пот со лба. — Ты же после него меня и взял помощником в храм.

— С твоей магией второго перерождения может и не быть, так что больше не лапай зачарованное железо, пожалуйста! Забирать боль от этой штуки — дело премерзкое! Фуф, всё, идите, мне надо прийти в себя после такого… — ворчал побледневший служитель.

— Постараюсь больше так не делать, — хмыкнул фейри, осматривая залеченную руку, об ожогах на которой ничего не напоминало.

— Спасибо, Расфари, — поблагодарила Ниррин и оставила ему несколько золотых монет. — Мы пойдем.

— Зачем вы подобрали эту гадость, исса? — спросил в паромобиле Асхэ, когда они ехали домой.

— Такие вещи лучше не бросать на дороге, — Ниррин пожала плечами. — Я бы хотела узнать, кто принес зачарованное железо на завод. И кто сделал из него муфту.

— Это будет сложно. Ни вы, ни я не могли понять, что это такое, а значит, это будет странный интерес к детали с нашей стороны. Мало ли железа на заводе? Даже заготовка для этой муфты поместилась бы в карман куртки! Любой мог принести ее.

Надежда, только что вспыхнувшая, остыла. Асхэ был прав. Как она собиралась отследить маленький кусочек какого-то железа на «Олионе»? Внести его мог кто угодно, обработать — тоже. Подобные муфты изготовлялись рабочим за час самое большее, и кто-то мог сделать ее на станке в обед или задержаться ненадолго после смены.

— Ты прав… Тогда что-то узнать я смогу только у того, кто будет увольняться. У зачинщика должно быть объяснение всему случившемуся!

Асхэ ничего не ответил.

Дом казался Ниррин недостижимой мечтой — два последних дня слились в один бесконечный, и она больше всего хотела тишины и покоя.

— Добрый вечер, исса Орхард, — принимая пальто, начал Пирт, — вас ожидает Сарн Вик, он готов стать компаньоном для вашего брата.

Ниррин прикрыла глаза, жестом отпустила Асхэ.

Сарн Вик оказался массивным мужчиной чуть младше среднего возраста с бледным лицом и синеватыми тенями от щетины на подбородке, одетым в простой, но добротный костюм. Когда Ниррин вошла в гостиную, он ловко поклонился:

— Добрый вечер, исса Орхард. Надеюсь, я не помешал вашим планам.

Ниррин села в кресло, Сарн Вик остался стоять.

— В вас видна выучка. У кого вы работали?

— В качестве слуги я еще не работал, но мой отец много лет служил Гориньи и обучил меня всему, что знал. Буду рад служить вашему роду.

— Мой дворецкий устроил эту встречу, а значит, вы знаете, какую я предлагаю работу.

— Да, исса. Я буду компаньоном для вашего брата. Договор я уже видел.

— Условия, которые вы должны выполнять?

Мужчина вдохнул поглубже:

— Не допускать чтобы иссу Орхарду на глаза попадались вещи красного цвета. Он не должен видеть паромобилей, их изображений. Нельзя оставлять исса Орхарда одного в замкнутых малых помещениях, исключение — библиотека. Всегда, когда он не спит, нужно держать дверь его спальни приоткрытой… — воздух у мужчины закончился.

На его вдохе Ниррин подняла руку:

— Вижу, вы подготовились. Ваш ежемесячный заработок вы уже видели в договоре. Род Орхардов предлагает слугам, отработавшим у нас тридцать лет, пожизненную пенсию. Если мы пожелаем расторгнуть договор с вами, выплатим компенсацию в два месячных заработка, разумеется, если расторжение не связано с нарушениями условий договора. Вы же должны будете уведомить нас о своем уходе за месяц. Также род отвечает за ваше здоровье и оплачивает любое лечение. В случае вашей смерти во время действия договора вашей семье назначаются выплаты. Устраивает вас это?

— Более чем. Условия рода Орхардов всегда были одними из лучших для слуг, — учтиво добавил мужчина.

— Тогда далее вами займется Пирт, — Ниррин поднялась, едва удержалась на ослабевших ногах.

Вслед ей Сарн Вик поклонился.

От ужина она отказалась и поднялась к себе в спальню. Там, в темноте, в тишине, ощутила, как обмякла — ноги подогнулись, руки бессильно повисли, мягкие, словно вместо костей внутрь вложили желе.

Минувшие дни выдались такими насыщенными и трудными, что Ниррин не успевала пережить происходящее. Бежала вперед, неслась, как паромобиль без тормозов, и теперь, стоило остаться наедине с собой, всё навалилось разом, словно на плечи положили скалу. Страх, грусть, боль и безграничная усталость терзали ее.

Лунный свет скользил по полу. Тикали часы, и она сосредоточилась на этом звуке.

Тик-так.

Тик-так…

Звук путеводной нитью уводил ее за собой из лабиринта отчаяния к жизни, которая продолжалась несмотря ни на что.

Тик-так — отсчитывали часы, и звук их гипнотизировал, заставлял дыхание подстраиваться под него.

Тик-так.

«Спи, моя радость, спи», — голос заглушил часы, и мамина колыбельная заполнила тишину.

Голос пел, голос струился, лентами слов оплетая тяжелеющее тело, и Ниррин задохнулась, словно утонула в песне.

Спи, моя радость, спи!

В мире погасли огни…

Глазки свои закрой,

Мама рядом с тобой…

И вновь она бежала по коридорам дома, силясь отыскать поющего, но голос везде звучал одинаково, преследовал ее, и уже казался не родным и нежным, а механическим, монотонным, страшным.

И Ниррин бежала, спасаясь от голоса, и коридор растянулся в бесконечность.

Нигде ты не встретишь беду,

Пока я с тобой рядом иду!

Мама тебя, дитя, сбережет

От зла, что по следу идет!

Спи, моя радость, спи!..

Сердце заходилось — страшно, жутко до слез, и не видно спасения.

Спасения нет.

Его нет…

Она схватилась за ручку двери.

И открыла глаза — она на пороге, только сделала шаг, чтобы выйти в коридор из спальни…

Ниррин захлопнула дверь и сцепила перед собой руки.

«За что мне это? Что это? — шептала она, вопрошая. — Я сойду с ума, если сон повторится!»

Она так и не смогла лечь спать, забралась на подоконник, закуталась в одеяло и смотрела на редкие огни снаружи. Но сидеть и ждать наступления дня было страшно и жутко, и Ниррин перебралась в кабинет. Ей прислали сметы на новую обивку стен в доме — всё подорожало по сравнению со счетами тридцатилетней давности, которые она нашла. «Потребуется года два, не меньше», — вздохнула она. А будет ли она в этом особняке через два года? Ниррин помахала рукой перед глазами, отгоняя мысли.

Ей ответило и одно из конструкторских бюро, куда она посылала резюме — ее согласны взять на стажировку.

Бюро или «Мастерская чудес»?

«Ты давно выбрала», — призналась самой себе. Всё ведь решилось, когда она услышала о покровительстве Дома ше'Ати, и мысль утвердилась после разговора с Асхэ.

Новое утро подсветило все те решения, которые она должна была принять, и словно побуждало к действиям.

Глава 16

Асхэ не хотелось возвращаться на завод, но вот новое утро, вот и знакомые ворота, вот и Жиаль с Олленсеном с новой пачкой дел. Он прошелся по кабинету, чем озадачил помощников. Круто развернувшись на пятках, фейри заявил, что пройдется по цехам, и сбежал, прежде чем мужчины успели что-то сказать.

В цехах ему вслед оборачивались.

— Вы уж простите, господин управляющий, неловко как-то вышло… Словно подговорил кто… Глупость какая, подумать, что вы в самом деле фейри… Ну, дали мы маху. Уж не держите зла на нас, пожалуйста, — говорили начальники, сконфуженно и неловко. — Правда, что на нас всех нашло…

— Я понимаю. Я незнакомый для вас человек. Надеюсь, больше такого у нас с вами не повторится, — проникновенно заметил Асхэ, оглядываясь по сторонам.

Вокруг снова суета, шум, грохот — чужие, неприятные. Кругом — вонь железа, которого здесь тонны и тонны…

— А где же тот рабочий, что вчера дал мне деталь? Не вижу его.

Следовавший за фейри по пятам мужик остановился, нахмурился, отчего лоб пошел глубокими морщинами. Он почесал нос черной рукой — грязь намертво въелась в кожу.

— Льежи не пришел сегодня, — пробубнил он.

«Не задумал ли он чего еще? Надо найти его», — подумал Асхэ, когда вернулся в свой кабинет, и сказал Жиалю и Олленсену, что ненадолго съездит в город.

Железная Руда встретила неприветливо — его чуть не обокрал мальчишка-карманник, толкнули локтем в спину и плюнули вслед. «Ничего не меняется», — усмехнулся фейри, сделавший только несколько шагов от летающих платформ.

Если он правильно помнил, отсюда ему следовало пройти восемь домов, свернуть налево, пройти под двумя опорами… Затертая временем вывеска, на которой разобрать название не смог бы и ее хозяин, была на месте, а внутри мастерской горел свет. Но был ли Льежи там? Или он переехал в другое место? Наклонив голову, Асхэ наложил на себя магию, отводящую глаза.Приоткрытая дверь мастерской насторожила фейри, и он подкрался к ней, заглянул внутрь.

Белые волосы Ергеля Харджа не узнать было невозможно. Мужчина стоял спиной ко входу, закрывая собеседника.

— Ты наврал мне, Льежи!

Выстрел. Горький запах пороха. Блеснул револьвер, который Ергель Хардж убрал под пиджак, и Асхэ вжался в стену, затаив дыхание. Запах пороха усилился; от толчка распахнулась дверь, и фейри на мгновение увидел каменно-спокойное лицо вышедшего мужчины. Он шел, и в темноте переулка развевались белые волосы.

Асхэ скользнул внутрь, подошел к Льежи — бледный, он полулежал на столе, и его глаза, стеклянные и неживые, уже ничего не различали.

— Покойся с миром, — прошептал фейри, закрывая глаза мужчине. — Ты прожил долгую жизнь… Очень долгую для того, кого продали в Башню.

И он поторопился уйти подальше от мастерской, пропахшей смазкой, где с приходом смерти потускнели инструменты и детали, сами стены словно подернулись траурной пыльной пеленой.

В унынии прошло два дня, а потом жизнь взяла свое — настало время ежегодной проверки их завода людьми Гердора Дорса, и административный сектор «Олиона» забурлил. Проверка документации мучила всех служащих, каждый из которых срочно припоминал, не напортачил ли где-нибудь в отчетах и ведомостях — об этом беспокоились даже те, кто обычно не совершал ошибок. Так уж всегда было, что любая ревизия будоражила работников и заставляла волноваться о каждой мелочи.

Ниррин смотрела на Хезекина в кресле ее отца, проверяющего документацию «Олиона». Рядом с ним с лицом самым серьезным на стуле сидел специально присланный Гердором Дорсом человек, из года в год проводивший ревизии и из года в год въедливо все проверявший. Мужчина средних лет, упитанный, с маленькими глазками и длинным, словно предназначенным для поиска чужих ошибок, носом читал документы и время от времени делал пометки в личной инфопанели. Иногда он тихо о чем-то переговаривался с Хезекином.

Это скучная ежегодная повинность касалась и Ниррин — она была обязана присутствовать, и теперь сидела на диванчике у окна и маялась от скуки, потому что не имела права ни выйти, ни поговорить с Асхэ или Жиалем и Олленсеном где-то в другом месте, кроме этого кабинета.

Она подвинулась и прикусила губу от боли — в бок что-то впилось. Из кармана платья Ниррин достала деталь из зачарованного железа и принялась крутить ее в руке — просто так, от нечего делать, раз пока не могла, как хотела, убрать ее в свой стол.

Заметив через приоткрытую дверь Жиаля, позвала его.

— Скажите, что с увольнением? Мне выбирать самой? Или нарушитель порядка нашелся?

— Исса Орхард, мы узнали, кто он, и уволили. Но это не совсем действительно, так как он пропал… — начал крутить помощник управляющего.

— Как — пропал? — Ниррин повернулась к мужчине. — Поясните.

— После инцидента он не вышел на работу, исса Орхард. Это мастер-механик второй категории, середнячок, замену ему уже нашли. Все признали, что он первый заговорил, будто господин Асхэ — фейри. Он и придумал это испытание железом и подстрекал остальных.

— И вы не искали его?

— Исса Орхард, пусть Льежи ищет его семья. Или вы прикажете мне потратить на это рабочее время? — Жиаль поднял свои густые брови, моргнул.

— Нет, конечно нет. Покажите мне личное дело этого механика.

Ниррин через экран поймала задумчивый взгляд Хезекина; Жиаль снял с полки рядом сферу-хранилище и передал ей. Приложив сферу к браслету, сжала ее, и вот на небольшом экране появилось досье на Льежи, мастера-механика, проработавшего на ее заводе чуть меньше года. Обычный выходец из Железной Руды, кланам не принадлежал и не служил, на механика учился в одной из городских мастерских, сдал экзамен на разряд, работал на нескольких заводах — судьба как у многих.

Ниррин вернула сферу Жиалю — ничего эта информация ей не дала…

Поздним вечером проверяющий откланялся — назавтра он планировал приступить к складской документации. Асхэ, Жиаля и Олленсена давно отправила отдыхать сама Ниррин, и она осталась наедине с Хезекином.

— Господин Тейт прекрасно вел дела, — заметил Хезекин. — Впрочем, могло ли быть иначе?

— Нет, конечно. Он умел и предан роду, — качнула головой Ниррин.

— О каком инциденте ты говорила с Жиалем днем? Здесь что-то случилось?

— Ничего такого, что могло бы иметь значение для проверки.

Ниррин повела головой и рассказала, как Асхэ обвинили в том, что он фейри, и чем это закончилось. После этого она подошла к столу и убрала в него деталь, как и хотела.

— То есть? Они просто взяли и потребовали, чтобы Асхэ подержал деталь из стали? Это же какая-то глупость! — Хезекин покачал головой. — Ни с одним фейри ничего не случится, если он прикоснется к металлу.

Ниррин вздохнула. Возможно, она поспешила, рассказав обо всем Хезекину. Но с другой стороны, а был ли смысл скрывать то, чему были десятки свидетелей? Узнать правду он смог бы и без нее.

— Глупости иногда случаются, — заметила Ниррин.

— Но ты выглядишь слишком обеспокоенной этой глупостью. Даже сейчас.

Хезекин выглядел напряженным, а еще — заинтересованным странной историей. «Хоть бы он завтра все забыл!» — в сердцах пожелала Ниррин, но сомневалась, что это возможно.

— В стол ты положила ту деталь, которой его проверяли? — и Хезекин открыл ящик, достал из него муфту, и она загадочно сверкнула своим гладким боком. — Она же совершенно обычная…

— Рабочие — люди зачастую простые, так что могли поддаться на провокацию. Не ищи смысла в этом происшествии, положи деталь обратно и пойдем. Я подвезу тебя до дома.

И Ниррин поспешила увести Хезекина из кабинета и не заметила, что деталь он забрал с собой. Его задумчивый вид, само его сосредоточенное молчание настораживали — за что-то в ее словах он зацепился, что-то не позволило ему отмахнуться от истории, забыть ее.

Однако на следующий день Хезекин погрузился в проверку вместе с длинноносым господином, и они не тронули Ниррин за весь день. Вечером они все разошлись сразу, как попрощались.

На третий день в кабинете Ниррин уже чувствовала себя отвратительно из-за скуки и бессмысленности собственного присутствия в кабинете, и вредный длинноносый господин неожиданно смягчился и позволил ей уехать раньше под предлогом, что осталось просмотреть сущие мелочи, проблем с которыми уже не могло возникнуть.

К вечеру проверка завершилась. Не было найдено никаких нарушений, никаких недочетов — даже прицепиться было не к чему. На складах, в бухгалтерии — образцовый, скрупулезный порядок. Ничего не пропадало, не было никаких случайных избытков, все четко и точно.

Проверяющий, зевнув, попрощался с Хезекином и Асхэ, который пришел на смену Ниррин, и важно удалился.

— Удержать такую высокую планку будет непросто, — заметил Хезекин.

Асхэ, все это время неподвижно стоявший у окна, повернулся. Свет причудливо лег на его лицо, и на миг черты смягчились, сделав мужчину похожим на Ниррин. «Нет, скорее на ее отца», — поправил себя Хезекин.

— Я это понимаю, — кивнул Асхэ, и свет вновь изменил лицо, рассеял мираж. — Но господин Тейт посчитал, что я справлюсь.

— Не пойми превратно, я в тебе не сомневаюсь. Просто Тейт очень талантливый управляющий.

— И это я понимаю.

Попытки Хезекина разговорить Асхэ проваливались одна за другой, как сейчас: он отвечал нейтрально, не выражая эмоций.

— Я думаю, тебе тяжело. Компаньон исса Орхарда и управляющий заводом — должности очень разные, — Хезекин следил за Асхэ сквозь пустой экран инфопанели.

— Но и там, и тут я служу иссе Орхард.

«Служит не роду, как все слуги, а лично Ниррин», — и Хезекин убрал экран, стукнул костяшкой пальца по столу.

— Расскажи мне о случившемся недавно. Это был очень странный инцидент.

— Я кому-то не понравился, — пожал он плечами. — С первого дня работы за мной следили. Кто это был, я не видел. А чем всё закончилось, полагаю, исса Орхард уже рассказала. Незачем повторять одно и то же.

Оказалось, что у Асхэ очень тяжелый взгляд. Зрачок резкой черной точкой выделялся в светлой зелени, и Хезекин чувствовал себя как под прицелом.

— Да, она рассказала мне всё. Но я хочу услышать и тебя, что было до, что — после? Может, ты что-то заметил? Мог ли за тобой следить Льежи, которого уволили как зачинщика?

— Мог. А мог следить и кто-то другой, — по-прежнему кратко и равнодушно отвечал Асхэ.

Хезекин откинулся в кресле, забросил руки за голову.

— Тебя явно попытались убрать. Но способ… странный. Очень. Он бессмысленный! Но Льежи был полностью уверен, что ты — фейри. Почему?

— Он мог перепутать меня с фейри, который его когда-то обидел.

— Слепая ненависть и желание отомстить, — Хезекин на минуту сделал задумчивый вид. — Нет, невозможно. Если он следил за тобой, то точно должен был понять, что ты не тот фейри, даже если вы чем-то похожи.

— Жизнь полна невозможного и невероятного, — Асхэ вновь пожал плечами, и этот жест стал раздражать Хезекина.

— Не могу согласиться. Жизнь полна обыденного и очевидного.

— Что очевидного в ситуации со мной? — и за равнодушием вопроса, наконец, Хезекин уловил подступавшее раздражение от их разговора.

— Очевидно, — Хезекин сделал долгую паузу, — ты — фейри. Иначе вся эта история лишена смысла.

— Мне нужно снова схватиться за железо, чтобы это опровергнуть? — зло спросил Асхэ, скрещивая руки на груди.

«Есть! Первая эмоция», — обрадовался Хезекин.

— Схватиться за зачарованное железо, Асхэ. Сделаешь?

Он молчал, медленно наклонил голову к плечу:

— Что это? Я о таком не слышал.

«Ничем себя не выдает, — Хезекин прищурился. — Ладно, поговорим еще немного».

— Фейри не любят железо, но это не повод устраивать с его помощью какие-то проверки. Не сказать, что было легко… Я потратил две ночи, нашел своих старых знакомых-фейри, и они рассказали мне кое-что интересное. А именно — о зачарованном железе. И что это, — Хезекин достал деталь и положил ее на стол, ближе к Асхэ, — именно оно. Чтобы убрать неугодного человека, не нужно искать зачарованное железо, есть способы намного проще.

— Это всё не очевидное, это всё — невероятное, — Асхэ прикрыл глаза, словно в жизни не слышал больших глупостей. — Ведь ничего не случилось. Это так называемое зачарованное железо ничего не сделало со мной.

Глаза Хезекина сверкнули, и он мгновенно предложил:

— Тогда возьмись за него еще раз, Асхэ.

И Хезекин понял, что победил. Асхэ стоял перед ним, неподвижный, однако от него исходила какая-то угроза, он был зол, но ничего не мог поделать.

— Не буду, — отрывисто бросил он.

— Значит, ты все-таки фейри, и я прав.

— Прав, — и по его лицу пробежала тень.

— Ниррин об этом знает?

— Да.

Хезекин повел головой и убрал деталь в ящик стола.

— Я не из любопытства прибег к этому. Понимаешь, Асхэ, кто-то знал, что ты фейри, и значит, тебя пытались убрать целенаправленно. Ты кому-то помешал.

Асхэ переступил с ноги на ногу и дернул плечом:

— Зачем убирать меня? Уберут — меня сменит другой человек.

— Но не факт, что он будет предан Ниррин, как ты, — заметил Хезекин. — Придется искать Льежи, хоть, боюсь, мы уже опоздали.

Выражение лица Асхэ странно изменилось, и Хезекин не смог его определить — смесь горечи, решительности, какой-то злобы.

— Опоздали, — подтвердил он. — Льежи убит.

— Откуда ты знаешь? — Хезекин нахмурился. — Ты его?..

Асхэ перебил:

— Ергель Хардж. Мы с Льежи знакомы. Откуда — неважно. Он решил, что я слишком высоко взлетел, — короткая, злая усмешка. — Попросил хорошее место для себя, но я ему отказал.

Услышанное звучало удивительно. Но что-то такое было в Асхэ, в его строгой немногословности, в его отношении к Ниррин, что Хезекин не усомнился в его честности. Однако безоглядно верить кому-либо законник не имел права.

— Ты ему отказал, а он раскрыл твой секрет Харджу? — спросил он со специально ярко выраженным недоверием в голосе. — И не шантажировал тебя, что было проще и логичнее?

— Говорю же, я отказал Льежи! Видимо, Харджи пообещали ему что-то интересное, — Асхэ пожал плечами в ответ на недоверие Хезекина. — Как они сошлись, понятия не имею. На следующий день после той проверки железом Льежи не вышел на работу, и я поехал к нему. Я видел убийство. Хардж хорошо стреляет, рука у него не дрогнула, пуля попала четко в центр лба… Показал бы труп, да боюсь, из мастерской его уже убрали! Могу только добавить, что стрелок из меня ужасный. Я не люблю оружие и не умею с ним обращаться. И револьвер возьму в руки только для защиты иссы Орхард, если не останется другого выбора, — Асхэ говорил, сдерживая раздражение, но все равно в некоторые моменты его голос предательски повышался, а темп речи ускорялся.

— И ты не рассказал Ниррин? — разозлился Хезекин. — Почему ты умолчал об этом?!

— Как много людей поверит на слово мне, а не Харджу?

Вопрос имел бы смысл, если бы Хезекин не видел, как привязана к Асхэ сама Ниррин.

— И я, и Ниррин поверили бы тебе.

— Да неужели? — Асхэ оскалился. — Если бы поверили, такие вопросы не задавали бы. Так или иначе Харджи вряд ли убьют иссу Орхард.

— Мы не знаем, чего они хотят на самом деле, — возразил Хезекин. — Если убрать Ниррин, рессе Орхард придется назначить нового наследника. Ниррин должна знать о том, что ты мне рассказал. Идем к ней.

И Асхэ покорился — за всю дорогу они не проронили ни слова и двумя мрачными тенями возникли на пороге дома, чему очень удивился открывший им Пирт.

Они застали Ниррин в гостиной, отдыхавшей в кресле.

— Нужно поговорить, — начал Хезекин. — Но нас не должны слышать, — добавил он, оглянувшись.

— Тогда пойдем в кабинет, — Ниррин с удивлением посмотрела на Хезекина и повела его и фейри наверх.

Рассказ вышел коротким, и, когда Асхэ замолчал, Ниррин поднялась из кресла, отвернулась к окну. Хезекин переглянулся с Асхэ, и фейри качнул головой, призывая ничего не говорить.

— Ты же понимаешь, что ничего этого мы не можем знать? И что тебе придется общаться с Харджами, как прежде? — все-таки спросил Хезекин.

— Ты считаешь меня совсем глупой? — она повернулась, и мужчины увидели, как бледна Ниррин.

— Нет. Предостерегаю от необдуманных поступков.

Ниррин положила руку на спинку кресла и сжала мягкую обивку, отчего по ней побежали некрасивые заломы, похожие на трещины.

— Зачем кому-то нападать на Асхэ?

— Убрать верного тебе… фейри, — ответил Хезекин с заминкой, услышав которую Асхэ фыркнул, запрокинув голову.

— Ты догадался? — она прикусила губу. — Не рассказывай никому. Но смысл убивать Асхэ? Вместо него будет кто-то другой.

— Возможно, Харджи хотели сделать управляющего «Олионом» лояльным им. Или поставить своего кандидата.

— Но так завод не заполучить… И зачем он им? «Олион» только перестал быть убыточным!

— Да, но его можно обанкротить. Можно устроить неприятности, и тогда Харджам надо будет только вовремя предложить тебе помощь на их условиях, — скрупулезно развивал мысль Хезекин, перечисляя различные возможности. — Асхэ, было уже что-то?

Фейри поморщился.

— Асхэ, говори! — севшим голосом попросила Ниррин.

— Начались проблемы с поставками металла, исса, — признание далось фейри тяжело, словно это был его личный провал. — Два поставщика объявили, что нашли более выгодного заказчика, на которого теперь и будут работать. Но не переживайте, Жиаль договорился с другими поставщиками, завтра заключаем договоры. Это новые заводы Железных, но у них выгодные условия. Также мы усилим контроль за поставляемыми заготовками, чтобы не допустить брака.

— Что еще? — глухо уточнила Ниррин, сжавшая спинку кресла так сильно, что побелела рука.

— Я почти договорился о заказе для нас с одной фабрикой, уже были подготовлены и согласованы договоры, но в последнюю минуту там отказались от сотрудничества. В следующем квартале вероятен простой, если не найдем новый заказ. Однако, исса, время у нас еще есть, — закончил он уверенно, потому что Ниррин, казалось, едва стояла на ногах.

— Постарайся, Асхэ, прошу тебя. У меня нет денег, чтобы спасти «Олион» в простое. Окайо забрала Тейта и вместе с ним дополнительное финансирование…

— Слушаюсь, исса. Я сделаю всё возможное.

Асхэ ушел, а Хезекин наблюдал за бледной Ниррин, ходившей из стороны в сторону. Упершись в дверь, она подняла голову, минуту смотрела на препятствие и, распахнув ее, исчезла в коридоре — мгновенно, молниеносно. Хезекин погасил свет в кабинете, вышел из дома, остановился на ступенях. Предчувствие говорило, что стоило подождать, а не уходить.

Переодевалась в спальне Ниррин суетно и спешно, руки дрожали и плохо слушались. Упав на кровать, она сделала несколько глубоких вдохов. Лотинда принесла патроны из кладовки.

— Идем, — позвала она служанку.

— Исса, вы пойдете одна? — спросил настороженно Пирт, когда она спустилась к входным дверям.

— Верно, — уверенно ответила она. — Я не могу ждать охрану. Я взяла револьвер.

Уже сделав шаг на улицу, Ниррин вспомнила об иллюзии, но Лотинда опередила ее приказ — магия легким теплом овеяла лицо и руки, и их контуры поплыли, изменились.

— Ты же не собираешься к Раузе? — голос Хезекина раздался сбоку, он стоял чуть левее входа, и заметить его раньше было невозможно.

И значит, он увидел ее до наложения иллюзии.

— Нет, я не пойду к нему! — со злостью и досадой ответила она и поспешила уйти.

Однако Хезекин последовал за ней, не остановился ни перед летающими платформами, ни в Железной Руде, и так в молчании они добрались до Башни.

— Ни слова! — предупредила его Ниррин у входа, и он встал ближе, перестав держать дистанцию в несколько шагов.

И снова арена, до тошноты пропахшая кровью и страхом. И снова бои насмерть, и снова кровь Ниррин закипала от возбуждения, и вновь она представляла, как это она сама таким жестоким способом разделывается с проблемами.

Хезекин не любил подобное, считая Башню дьявольским порождением черного бога. Теперь он следил, чтобы зашедшаяся в припадке толпа не ударила, не толкнула и тем более не перебросила через хлипкую ограду Ниррин, которая кричала, вопила заодно со всеми до хрипа, до спазма в горле. Неумело, почти по-детски она копировала движения бойцов, словно представляя себя там, внизу. Но, в отличие от азартной толпы, она не жаждала крови ради крови, не делала ставок и словно вовсе не понимала, что на этой арене умирали по-настоящему.

— Уже поздно. Не пора домой? — шепнул ей Хезекин между боями, наклонившись к уху.

Ниррин отскочила от него, обернулась, и ее глаза выглядели двумя блюдцами — она забыла, что пришла не одна.

— Да, пожалуй, пора, — опустила она взгляд и, скрывая смущение, поспешила на выход.

Дома Пирт доложил, что Сарн Вик готов приступить к выполнению своих обязанностей, и она пообещала познакомить их на следующий же день. Сама же она молилась, чтобы брат хорошо воспринял нового человека.

Идейн читал учебник, когда Ниррин вошла, ворвалась в его библиотеку.

— Это Сарн Вик, и теперь он твой компаньон вместо Асхэ.

Вошедший следом мужчина за секунду огляделся, словно запоминая все детали.

— Исс Орхард, — поклонился он Идейну, — рад встрече с вами.

Идейн отвернулся, открыл экран с учебником по экономике; его сестра покачала головой и поманила за собой на выход чужака.

— Будем считать ваше знакомство состоявшимся, — услышал он, прежде чем закрывшаяся дверь библиотеки отрезала его от мира снаружи.

Время текло, а он так и не прочел ни одной строки.

Сумерки сгущались, черным шелком затягивая окно, просачивались в библиотеку. Идейн убрал экран, сцепил руки в замок — то немногое, что осталось у него подвижного.

У него вновь была гостья, принесшая с собой терпкий цветочный аромат чего-то иного, чего-то забытого, но дико желанного.

— Ты живешь так уже много лет, — Леорой задумчиво перебирала пластины веера, сидя в кресле напротив него. — Ты заложник в собственном доме, разве нет? — круто изогнутые брови, приподнявшись, превратились в две удивленные галочки. — Глава рода тебя прячет, а Ниррин — использует, ведь ты безвозмездно выполняешь работу управляющего «Олионом»! Они алчные чудовища, Идейн. Разве плохо будет, если ты отомстишь чудовищам?

Идейн смотрел на свои белые руки и неподвижные ноги. Ниррин опять куда-то упорхнула из дома, оставив его и дальше задыхаться в этой клетке.

Почему всё, что должно было стать его, досталось Дэлле? Дэлле, которую боги щедро одаривают? Почему ей, не ему?

Ему! Всё должно было достаться ему!

— Что ты мне предлагаешь? — вопрос дался тяжело, но вот слова сказаны, и стало легче.

— У меня есть вещь из мертвых земель. Она исцелит тебя, и ты станешь наследником рода.

И этот дом, и кабинет отца, и «Олион», и завод Уго, и фабрика Окайо — всё станет его, как и должно было быть. Идейн облизал пересохшие губы — во рту появился привкус горечи и гнили. Но Дэлла? Чем всё обернется для нее? А для него? Слова Леорой не хуже магии фейри манили его, очаровывали, ослепляли, но еще не затмили голос разума.

— Ты не просто так предлагаешь помощь. Я прав? — он наклонил голову к плечу и прищурился.

— Прав, — Леорой улыбнулась. — Женись на мне — вот условие помощи.

Идейн застыл. И рассмеялся.

— Но по закону без разрешения тетки я не могу не то что жениться, а даже пользоваться деньгами! Этот брак оспорят в ту же секунду, как он будет заключен!

— Мы проведем тайный обряд. Когда ты исцелишься, мы объявим, что тебя насильно заперли в этом доме, оболгали, лишив нормальной жизни. Мы скажем, что любовь помогла нам бороться и добиться истины. Созовут комиссию из врачей, тебя будут обследовать. Прежние заключения будут аннулированы, потому что ты будешь здоров, Идейн. Ты станешь рессом, полноправным членом клана, кем и должен быть, — Идейн следил за Леорой, за ее губами, изгибавшимися в такт произносимым словам, и слова манили, околдовывали, обещая сказку. — А если что-то пойдет не так, ты ничего не потеряешь — наш брак будет незаконен, раз на тебе запрет действовать самому, — цинично закончила Леорой. — Твое решение, Идейн?

Он посмотрел на руки, перевел взгляд на Леорой; вновь — руки, вновь — Леорой.

— Я согласен… Я согласен!

Ее глаза вспыхнули от предвкушения.

— Жди вестей.

И, пока дверь закрывалась, Идейн успел увидеть, как столкнулись в коридоре Ниррин и Леорой.

— Ты стала часто навещать моего брата, — Ниррин убедилась, что дверь закрылась до конца.

— И что с того? — Леорой манерно повела плечом, осмотревшись: мимо шла охрана, чистила стены девчонка-служанка. — Или он пленник в этом доме, и ему нельзя ни с кем общаться?

— Он не пленник! Но с Идейном нужно быть осторожнее, он очень ранимый. Впредь вы будете общаться только в моем присутствии. Брат плохо спит в последнее время.

За пределами особняка, прикрыв лицо веером, Леорой на секунду улыбнулась.

Но вот дома… Подходить к особняку, который делили пять семей Харджей, не хотелось. У Леорой была собственная спальня, но сквозь стены она слышала круглосуточно шумевших детей, в коридоре всегда кто-то толпился — и слуги, и родня, и со всеми нужно было вежливо разговаривать.

Леорой была по душе молчаливая мрачность особняка Ниррин и Идейна, где половина комнат носила печать нежилых, где в коридорах люди превращались в тени, быстро исчезающие с пути… Теперь там всё портила новая охрана, но это временно.

— О, Леорой! Как думаешь, здорово будет покрасить дом слоями? Первый этаж — розовый, второй — зеленый, а третий — оранжевый? — атаковала ее девчонка одиннадцати лет, первая дочка дяди Леорой.

— Ужас! Только ты могла такое придумать! — зашумела, прибежав, вторая, погодка первой. — Ужас-ужас-ужас!

— Мой отец будет против.

Как всегда при упоминании Веста Харджа, они надулись и затихли, и Леорой вошла в дом. В гостиной вышивали ее пожилые родственницы, кто-то на втором этаже музицировал, порой фальшивя, и кто-то кого-то искал, хлопая всеми дверьми.

Слишком светло, слишком много суеты… Леорой сжала в руке веер.

— Леорой, пойдем к отцу! — окликнул ее Ергель у лестницы. — Он ждет нас на террасе.

Вест Хардж пил чай, сидя за воздушным, как пирожное, столиком, на котором в хрустальной вазе стояли черные розы, будто только что сорванные.

Леорой опустилась в плетеное кресло, а Ергель встал, опершись на балюстраду, в самой густой тени.

— Ты подружилась с Ниррин? — первым делом спросил ее отец.

— Нет, но мы сблизились. В следующий раз, думаю, я, Ниррин и Идейн сядем за один стол, — она разглядывала золотой узор на веере, изображавший сказочных птиц, подняла глаза на отца.

— Если учесть вашу взаимную нелюбовь с детства, то неплохо, но нужно скорее, еще скорее вам подружиться! Ниррин должна выбрать Ергеля по твоим советам. Я желаю возвысить нашу семью!

— Вы желаете сделать меня главой рода, чтобы я мог прикрывать ваши дела, — усмехнулся ее брат.

— Наши дела, Ергель, наши, — нахмурился Вест.

Леорой сжала веер — так было всегда в ее семье. Сын — любимый ребенок, надежда отца и матери, а она — инструмент, средство для достижения целей.

И как хорошо, что в своей слепой уверенности ни один из них не видел недовольства в ее глазах, а свою непокорность Леорой прятала за ленью и безынициативностью. И теперь она, отвернувшись к безвкусному медному саду с пурпурными тканевыми цветами, устранилась из разговора.

— А наши дела таковы, что убрать нового управляющего «Олионом» не удалось. Тот рабочий наврал нам, что Асхэ — фейри, и мы зря потратили кучу денег и времени на поиск зачарованного железа, — когда Ергель злился, он начинал говорить тише и медленнее, и теперь окончание фразы вышло не громче шороха ткани.

— Тот рабочий расплатился с нами за ложь?

— Сполна, отец.

— Такая была бы возможность навязать нашу помощь Ниррин, эх… — вздохнул Вест Хардж. — Будем искать другие.

— У меня есть мысль, что мы могли бы сделать. Но мне необходимо еще немного подумать.

— Я надеюсь на тебя, сын, — благосклонно улыбнулся Вест Хардж. — Но не затягивай с размышлениями.

«А ты, Леорой? Что думаешь ты?» — у нее никогда такого не спрашивали, ведь женщина не должна думать, а должна выполнять волю семьи.

Согласно этой воле ее с раннего возраста познакомили с Идейном, а потом и с Ниррин, и по велению отца она должна была всегда оставаться с ними милой, обходительной и готовой помочь. Обычно говорили что-то вроде: «О, Идейн, Ниррин!.. Ой, и Леорой здесь?» Ее могли не заметить, могли забыть… Но почему? Ее семья всего лишь на ступень ниже Орхардов! Почему все и всегда замечали только Ергеля, а ее считали пустым местом?

«Невидимка, невидимка! Эй, а как тебя зовут, прозрачная девочка? Может, я тебя лучше буду видеть, если ты скажешь свое имя?» — смеялся над ней Ергель, и эту его манеру подхватили и другие дети.

Еще тогда Леорой поняла, что одна не сможет бороться против всех. Ее лишь осмеют и унизят. «Я вырасту и отомщу им всем!» — пообещала заплаканная девочка своему отражению в зеркале.

Леорой поднялась в свою комнату и поймала взгляд отражения в зеркале.

«Скоро всё будет по-моему!» — сказала отражению уверенная женщина.

Глава 17

Ниррин изучала договор, присланный ей Ратом. Перечитала несколько раз, сделала перерыв, вернулась к нему, но ничего не изменилось — это был самый обычный договор о стажировке, где все пункты трактовались ясно и однозначно, даже не требовалось проверять документ у законников. Работать Ниррин предстояло пять дней в неделю по четыре часа в день, оплата — маленькая, но другого стажерам нигде не предложат. К дальнейшей работе стажировка не обязывала.

В конце договора, под последней строкой, Ниррин прислонила к экрану большой палец. Отпечаток несколько раз мигнул красным, позеленел, и появилась подпись «Ниррин Дэлла Орхард, клан Серебряных».

Подписанный договор она отправила Пальду Рату, Окайо (с уведомлением о необходимости стажировки для получения диплома) и… Диррету.

«Он тоже должен знать, — вздохнула она. — Но нам лучше не видеться».

В груди собрался давящий ком из отчаяния, боли и страха. Стоило Ниррин вспомнить Диррета, темнело перед глазами и наворачивались слезы. Ее уничтожали даже мимолетные воспоминания. «Я знала, что мы должны будем расстаться, когда учеба закончится. Я это знала, — повторяла она снова и снова, но становилось только хуже. — Я не могу выйти замуж за Диррета, не могу бросить брата… Не могу. Не имею права».

За что? Почему всё это происходит именно с ней? Почему она должна делать столь чудовищный выбор?

Ниррин вздрогнула от выпрыгнувшего на центр экрана значка нового письма.

«Извещаю тебя, что вечером собираюсь посетить Идейна», — сообщало послание Леорой.

«Ждем тебя за ужином, в восемь вечера. Можешь приехать с братом», — ответила Ниррин, и злость на женщину затмила все плохие мысли.

От звонка Ниррин вздрогнула — да что с ней?

— Хорошо, что ты дома, — начала Окайо. — Я решила, тебе пора узнавать о жизни рода и вникать в наши дела. Эдми пришлет тебе документы. Изучи и запомни. Я лично тебя проверю, скажем, через пару недель. Не вздумай отлынивать, не то лишу содержания!

— Да, Окайо, — вздохнула Ниррин и убрала экран инфопанели.

Как успеть? Ее внимания требовало буквально всё — дела «Олиона», брат, клан, род, собственная работа, дом…

— Тиас, Тоас, за мной! — крикнула она, спустившись.

К главному зданию Ордена в Железной Руде Ниррин прибыла на паромобиле. Независимо от времени суток оно выглядело одинаково угрюмо, и днем его наполняли инквизиторы, похожие на скорбные тени в своих черных плащах.

— Исса Ниррин Дэлла Орхард. К инквизитору первого ранга Кедеэрну ше'Ати, — объявила она, нависнув над секретарем в приемной, а за ее спиной сверкнули алыми глазами псы.

— Господин инквизитор здесь, но вряд ли примет вас, — секретарь поднялся, и теперь смотрел сверху вниз.

— Так узнайте! — и Ниррин осталась довольна командирскими интонациями Окайо в голосе.

Молодой и неопытный фейри стушевался, скользнул в кабинет и тут же вылетел обратно, распахнул с поклоном дверь:

— Прошу.

Ниррин вошла в кабинет, где парили золотистые шарики-огоньки. Темные стены, черные пол и потолок, багровые шторы — негостеприимное место, неуютное. Фейри в неизменном черном мундире сидел за столом и как бы растворялся в помещении.

— Присаживайтесь, — предложил он, показав на кресло, очень неудобное на вид. — Рассказывайте, зачем вы здесь. В Орден редко приходят по собственному желанию.

— Господин ше'Ати, прошу прощения, что потревожила вас своим визитом, но я хотела поговорить о работе в «Мастерской чудес». Вы можете более конкретно обрисовать мои обязанности? И подробнее рассказать о покровительстве Дома? Я не фейри, и о последнем знаю прискорбно мало, — она вздохнула с сожалением.

Темный кабинет словно окутывал тайной их разговор. Ниррин сидела, как ее приучили, на краю кресла, с прямой спиной и приподнятым подбородком, с лицом, на котором не должны отражаться никакие эмоции кроме вежливого внимания — месяцы тренировок у зеркала со строгой наставницей, которые и вспоминать не хотелось, перешли в рефлекс.

Кедеэрн был, напротив, расслаблен — откинулся на спинку кресла и смотрел на девушку из-под прикрытых век, но ни поза, ни выражение лица не могли обмануть Ниррин — это был сильный, жесткий фейри, непростой собеседник. И она рисковала, надеясь лишь на его интерес. Она искала границу дозволенного.

— Рат должен был рассказать вам всё. Он не справился?

— Он рассказал. Но мне хотелось бы услышать именно вас, господин ше'Ати.

— Кедеэрн. Мы можем обращаться друг к другу по именам.

У Ниррин от этого разрешения похолодело в животе.

— Я хотела бы услышать вас, Кедеэрн, потому что покровительство дает Дом ше'Ати, а не Пальд Рат.

— Справедливое замечание, — он бегло улыбнулся. — Покровительство будет дано лично вам, Ниррин, сразу, как вы начнете работать в «Мастерской чудес», — он сделал паузу, как будто ради того, чтобы она оценила щедрость предложения. — Если я буду недоволен работой или вы станете выполнять ее недобросовестно, покровительства я вас лишу. Если попытки создания новых устройств окажутся неудачными, это другой разговор. Но какая может быть неудача, когда перед нами пример отлично работающего магомеханизма? — и он указал на стоявших по бокам кресла псов, и их глаза сверкнули, будто отзываясь на слова. — Покровительство даст вам право просить меня о любой помощи. Если случится так, что я уйду на перерождение или умру, то вы будете вправе просить о помощи Дом ше'Ати, и вам не откажут.

— Если я попрошу Дом исцелить моего брата… Это возможно?

Ниррин вложила в свой взгляд всю возможную мольбу, и Кедеэрн задумался.

«Ну же, это прекрасная возможность заполучить меня!» — сердце Ниррин билось быстро-быстро.

— Я не знаю, что с вашим братом, и не могу заранее ничего обещать. Но Дом ше'Ати не откажет вам, Ниррин, в этой просьбе, — кивнул фейри.

«Да!» — зашумело у Ниррин в ушах, но она только благодарно кивнула инквизитору, даже не позволив себе улыбнуться.

— Спасибо, Кедеэрн. Возможно ли будет указать это в дополнительном соглашении к договору о работе?

Ниррин выдохнула — и не смогла сделать новый вдох, в кабинете потемнело и похолодало. В волосах фейри проскользнули янтарные искры магии, тем же цветом засияли глаза, а кожа засветилась — он становился тем ярче, чем сильнее сгущалась тьма вокруг, его лицо вытянулось, черты огрубели, заострились, став совершенно нечеловеческими.

— Слово фейри Домов нерушимо! — от его голоса, похожего на раскат грома, внутри все задрожало.

— Простите. Я не хотела вас оскорбить, — сипло проговорила она.

Несколько ударов сердца стояла тишина, и от духоты, от нехватки воздуха закружилась голова. Ниррин закусила губу — вот она, граница. И она ее переступила.

— Вы сами сказали, что мало знаете, — услышала она Кедеэрна, и дышать стало легче, тьма схлынула. — Будь вы фейри, я убил бы вас за такие слова! Запомните, Ниррин, фейри Домов не нарушают данных обещаний.

Ниррин медленно выпрямилась — Кедеэрн успокоился, к нему вернулся обычный облик.

— Спасибо, что уделили мне время. Еще я хотела сказать вам, что подписала договор о стажировке.

— Рад слышать, — благосклонно кивнул окончательно успокоившийся Кедеэрн. — Я обещаю, вам будет интересно работать.

Ушла из здания Ордена Ниррин растерянной, немного подавленной, но при этом и с новой, едва зародившейся надеждой. Вот он, еще один шанс спасти Идейна! И он у нее в руках!

«Я смогу, я всё смогу», — прошептала, чтобы придать самой себе уверенности.

Браслет на руке задрожал — звонил Ергель. Поколебавшись, она приняла вызов.

— Ниррин, сестренка сообщила мне об ужине, но это так банально и скучно — сидеть за столом в тишине, звенеть приборами и рассматривать надоевшие стены… В общем, я приглашаю всех вас в «Ладжорино», бронь на мое имя, с восьми вечера!

Ниррин прикрыла глаза:

— Хорошо, Ергель, спасибо. Мы придем.

«Леорой права, невозможно провести всю жизнь в одной комнате. Идейну стоит развеяться», — решила Ниррин, когда вернулась в свой особняк.

Но почему среди всех возможных собеседников ее брату досталась Леорой?! Почему именно она его заинтересовала? Собираясь на ужин, Ниррин могла думать только о том, зачем Ергель связался с Льежи и почему убил того.

«Нельзя, не думай об этом, иначе не сможешь промолчать, — сказала своему отражению, погрозила пальцем. — Молчи. Ради Идейна молчи об убийстве! Уже чудо, что он согласился выйти из дома!»

Когда Сарн Вик привез Идейна к входным дверям, Ниррин затаила дыхание. Ее брат даже в кресле-каталке выглядел величественно и достойно предков! И ради него она потерпит Харджей…

— Ты уверен, что лучше ехать на паромобиле? Мы могли бы дойти пешком, — улыбнулась она, и слуги распахнули двери.

— Мы поедем, — твердо ответил ее брат, прижав подбородок к груди, как боец перед сражением. — Мне сделали укол.

Они вышли в сад.

Идейн сжал руки так, что ногти впились в ладони. Пейзаж знакомый, но он наконец-то видит медные кусты не сверху, а рядом — можно протянуть руку и потрогать! Замерший много лет назад мир словно ожил.

Перед паромобилем он поймал встревоженный взгляд Ниррин. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось — металлический монстр пугал его. «Нет-нет, только не это!» — он тяжело дышал, но вколотое успокоительное действовало. Ужас, от которого мутнело сознание, не сковал Идейна, не отбросил в беспамятство, он лишь слегка дрожал.

— Молодец. Всё в порядке. Мы рядом, — Ниррин коснулась его колена, когда они сели в салон. — Нам недалеко ехать.

Ресторан «Ладжорино» находился в самом сердце Золотой Руды, там, где улицы освещались магическими кристаллами, чей медово-желтый свет отражался от золотых дорог, где на каждом перекрестке под магическим куполом стояли клумбы с живыми цветами.

Водитель открыл дверь паромобиля, и навязчивый, сладкий запах окружил Ниррин — слева цвели белоснежные лилии. Придерживая шлейф фиолетового платья, она обернулась. Сарн Вик помогал Идейну пересесть в кресло так быстро и ловко, будто учился этому с рождения.

Сверкающее здание ресторана резало глаза блеском, яркостью — оно издалека заявляло о роскоши и изобилии, что таились внутри, и Ниррин мнилось, будто через панорамные окна за ней следят сотни глаз. «Перестань, тебе кажется», — сказала самой себе, поправляя юбку. Поймав отсвет, вспыхнуло рубиновое колье, напоминая, что и она не из бедных.

Стеклянную дверь с витражами обслуга распахнула, когда до нее оставалось еще несколько шагов.

— Бронь на имя Ергеля Харджа, — услышав это, официант в черном переднике поклонился и повел их через заполненный столами зал.

Ресторан сверкал ярче, чем алмазы. Блестели улыбки посетителей. Дурманя, перебивая запах духов, пахли живые цветы. Люди, словно заводные игрушки, поворачивались вслед за Идейном, прерывали трапезу, обрывали разговоры…

«Хорошо, что у Идейна есть приличный вечерний костюм», — нервно подумалось Ниррин.

— Идейн Орхард… — слышала она шепотки. — Бедный, он должен был унаследовать всё. Он же старший, он же мужчина…

Ее брат побледнел, и Ниррин положила руку ему на плечо — Идейн тут же сбросил ее.

На второй этаж они поднялись в стеклянном лифте — просторный зал, отделанный коричневым деревом, украшал плющ с бархатными темно-зелеными листьями. Столы здесь стояли по периметру, отделенные друг от друга перегородками, а в центре играли музыканты-фейри в необычных пестрых одеждах с яркими украшениями, и мягкая, ненавязчивая мелодия поднимала настроение, но не мешала разговорам.

— Рад вас видеть, — улыбнулся Ергель, поднимаясь из-за стола.

Одет он был ярче обычного — в нечто желто-зеленое, а вот Леорой, обмахивавшаяся веером, выбрала какое-то сизое платье с открытыми плечами, и в его декольте, сверкая, спускалась маленькая подвеска.

— Добрый вечер, — улыбнулась Ниррин. — Спасибо за приглашение, здесь очень красиво.

— Здесь еще и великолепно готовят! — Ергель подвинул для Ниррин стул, и ей пришлось сесть рядом с ним.

Таким образом Идейн оказался напротив, возле Леорой.

Чарующая, нежная музыка, блеск хрустальных бокалов, насыщенный аромат разнообразных блюд — атмосфера роскоши кружила голову. «Неужели Харджи настолько богаты?» — думала Ниррин, поднимая первый бокал за приятный вечер.

— Попробуй мясо, оно просто божественно!

И Ергель не соврал — нежное мясо в кисло-сладком соусе таяло на языке. Великолепный вкус, который хотелось смаковать без конца! И так было странно, что этот человек, беззаботно болтавший на разные темы, недавно убил Льежи и, может быть, до этого приказал разоблачить Асхэ…

— Нам стоило бы захватить Мир-В-Вышине ради такой еды! — рассмеялся Ергель. — Я вижу, Ниррин довольна, а тебе как, Идейн?

Он, не притронувшийся к еде, посмотрел на Ергеля и отвернулся.

— Боюсь, без магии и в Мире-В-Вышине ничего не вырастет, — заметила Ниррин. — Удобнее торговать с фейри.

— Ты слишком серьезная, — улыбка не сходила с лица Харджа. — Прекрасная и серьезная!

Все здесь было странно для Ниррин. За ней ухаживал Ергель, следивший, чтобы у нее не кончались ни еда, ни питье, а Леорой с ее вечно кислым лицом то и дело отыскивала поводы прикоснуться к Идейну, за плечом которого статуей стоял Сарн Вик.

Ниррин перевела взгляд за окно. Сверху фонари выглядели крохотными светлячками, дороги — золотыми лентами, пронзавшими ночь, волшебным путем, который ведет вперед героев сказок.

— Ниррин, я снова убедился, что не зря второй раз выбрал твой «Олион» для заказа запчастей. У тебя работают прекрасные люди!

Ниррин нахмурилась и обернулась к мужчине.

— Это слишком, Ергель, ведь ты сам стал свидетелем проблем «Олиона», — она повернула в руке нож, и лезвие отразило Леорой, лицо которой на миг странно дернулось. — Помнишь рабочего, который дал Асхэ железо для проверки? Его убили спустя несколько дней, представляешь? Его застрелили! — Ниррин следила за мужчиной, но у него не изменилось даже выражение глаз. — Он устроил беспорядок на «Олионе», закончившийся ничем, и его тут же убили… Это меня настораживает, — кончиком ножа она ударила по тарелке, и внимание брата и сестры перешло на него.

Ергель беззаботно заговорил:

— Ниррин, в городе каждый день убивают сотнями, если не тысячами! Видимо, такая у него была судьба. Печально, конечно, но бывает, бывает… А у меня нет причин быть недовольным «Олионом», поскольку мне уже все сделали, и быстро, и качественно. И это здорово! — он подмигнул Ниррин.

Потом были танцы — фейри играли все популярные мелодии, и Ергель раз за разом уводил Ниррин в центр зала, к другим парам. Всё вокруг сверкало, он искусно вел их пару вслед кружащей музыке, поддерживал необременительный разговор — сказка, а не вечер… Если забыть, что зачем-то эта семья напала на ее «Олион».

— Ниррин, ты какая-то напряженная, — заметил мужчина, уводя их в резкий поворот.

— Я устала. Потанцуй с Леорой, — и Ниррин разомкнула руки, выскользнула из объятий, словно сбежала из ловушки.

Когда они вышли из ресторана, холодный ветер погладил шею и унес назойливый запах цветов. Повернувшись, Ниррин заправила за ухо выбившуюся из высокой прически прядь… и увидела Хезекина.

— Ресс Лит, какая встреча! — рука Ергеля, будто случайно, скользнула по спине Ниррин. — Мы в «Ладжорино» сидели. А вы здесь прогуливаетесь?

Их общее сияние могло ослепить. Хезекин стоял напротив них в повседневном костюме, в распахнутом пальто простого покроя, и, наверное, чувствовал себя не лучше Шейлиха в гостях у Ниррин.

— Добрый вечер, — кивнул мужчина. — Сегодня давали прекрасную оперу, и теперь, получив духовное удовольствие, я собираюсь где-нибудь перекусить. А вы, я вижу, уже расходитесь по домам после ресторана?

Ниррин подвинулась, освобождаясь от объятий Ергеля. Ответ Хезекина ей понравился, потому что намекал, что для Харджей не существует иных интересов, кроме еды.

— Вы правы, ресс Лит, мы уже расходимся, — сказала она. — Я вижу, подъехал мой паромобиль. Доброй ночи всем. Это был очень приятный вечер для нас с Идейном.

— Такими дешевыми уловками меня не уязвить, ресс Хардж, — заметил Хезекин, провожая взглядом паромобиль Ниррин. — Вы думали, я почувствую себя униженным, потому что мне не по карману ужин в «Ладжорино»?

— Вам кажется, — пожал плечами Ергель.

— Как и вам кажется, что у вас есть деньги. Прошедшая недавно проверка доходов в клане показала, что ваша семья не уважает закон. Но ресс Дорс решил закрыть глаза на некоторые вещи…

— Раз вы предупредили, у меня появилось время как следует подготовиться, — Ергель потемнел лицом и повернулся, чтобы увести Леорой.

— Вы перебили меня, — остановил их Хезекин. — Ресс Дорс закрыл глаза на некоторые нарушения и просил передать вам: займитесь финансами своей семьи и не лезьте в другую! Тогда документы этой проверки пропадут, скажем, на год.

— Вот как, — за стеклами очков не было видно выражения глаз, но Ергель явно разозлился. — Идем, Леорой!

Хезекин обернулся, когда брат с сестрой ушли, но паромобиль Ниррин уехал. Жаль, он хотел бы еще полюбоваться… Она выглядела настолько прекрасно, что Хезекин чуть не застыл посреди дороги на радость Харджу! Платье подчеркивало стройную фигуру, лицо обрамляла выбившаяся из прически прядь, а держалась она так гордо, словно уже была главой клана. «За нее стоит сражаться», — подумал он и сам себе удивился.

Пока паромобиль вез Ниррин и Идейна домой, в салоне царила тишина. Ниррин наблюдала за братом, отрешенно смотревшим в окно. Как ей спросить, понравился ли ему вечер? Или лучше извиниться, что она взяла его в ресторан, где на него все смотрели, как на неведомое чудовище? Так и не решив, что сказать, она молчала.

Молчал и Идейн, не ответивший ей даже на пожелание спокойной ночи. Он был поражен этим днем, он был обескуражен. Он чувствовал себя прозревшим слепцом, глухим, которому вернули слух. Он был растерян, шокирован и… унижен.

И поэтому ему совершенно не спалось.

Его блистательная Дэлла сверкала, как ресторан, куда они пришли. Она шла по залу, и ее платье блестело, переливалось роскошной вышивкой, в то время как Идейна везли следом. Везли под прицелом взглядов, жалостливых, соболезнующих; иные смотрели и выдыхали, радуясь, что не они в подобном положении.

Его везли по ресторану, как тень сестры.

Его Дэлла танцевала, счастливая и прекрасная. Его Дэлла улыбалась всему миру, но порой ее взгляд возвращался к Идейну, и тогда она смотрела холодно, едва ли не презрительно.

«Завтра днем все начнется», — и Идейн в ресторане не успел уточнить у Леорой, о чем она говорила, потому что по приказу Дэллы, по ее воле вечер закончился, и они поехали домой.

В клетку.

Его вновь заперли в комнате наедине с мыслями и болью.

«Нет, я должен всё изменить», — прошептал Идейн.

День начался как обычно, с завтрака, после которого Дэлла ушла из дома. Время тянулось, уходило безвозвратно, а он всё ждал и ждал… Но никто не заходил. О нем будто забыли. С уходом его сестры дом всегда замирал, погружался в сон, почти летаргический, и он продолжался, пока Дэлла не возвращалась.

И в этом сне год за годом шла жизнь Идейна.

Он начал задыхаться; воздух, которого так много вокруг, не получалось вдохнуть. Дверь в комнату закрыта, как дверь паромобиля… страшно! Голову словно пронзили раскаленным прутом. Дрожащими, потными руками Идейн не мог повернуть колеса кресла, чтобы подъехать и открыть проклятую дверь! Перед глазами темнело, реальность плыла, и в ней проступал самый страшный его кошмар — та ужасная авария. Взрыв. Скрип. Скрежет. Рев толпы, разящей их с отцом проклятиями…

И вот дверь открылась, и в нее ворвался новый, свежий воздух, получилось вдохнуть, а боль отступила, став терпимой. Закутанный в плащ, в спальню вошел Сарн Вик. Идейн хотел отругать его, но подался вперед и прищурился:

— Вы кто?

Человек с лицом и фигурой его компаньона улыбнулся:

— Вы очень внимательный молодой человек. Я брат-близнец Сарна, Байль Вик, священник. Я здесь, чтобы по просьбе рессы Хардж сочетать вас с ней браком. Ресса скоро подойдет. Женщинам положено опаздывать.

Священник отошел к окну, громадная фигура заслонила его половину, и в комнате сгустились тени. На дверь Идейн не оборачивался. Если он не видит, значит, может думать, что она открыта…

Идейн облизал пересохшие губы. Его жизнь правда скоро изменится? Он на самом деле избавится от этих приступов? Но чем это все обернется для него и Дэллы? Его здоровье против благополучия сестры… В голове пульсировала боль.

Нет, он не испугается, не отступит! Идейн сжал губы. Она же по-прежнему будет жить в этом доме, просто займет его место! Он станет наследником, а она будет его младшей сестрой!

Дверь спальни распахнулась, и внутрь забежала Леорой в форме Ри и каком-то смешном чепце с оборками, скрывшем ее темные волосы.

— Здесь слишком много охраны! — процедила она, закрывая дверь.

— Почему ты так одета? — удивленно спросил Идейн.

— Я пришла под видом торговки овощами к Ри, и мы поменялись одеждой в чулане у кухни. Она ждет меня обратно, так что давайте быстрее!

— Все готово, ресса, — священник достал из-под плаща три свитка. — Осталось только подписать. В храмовые инфопанели запись не внесена, как мы и договаривались. Но я все-таки обязан спросить, — священник кашлянул, распрямился. — Вступаете ли вы в этот брак по доброй воле, по обоюдному желанию сердец? Готовы ли вы посвятить жизнь друг другу и разделять и радость, и горе, пока смерть не разлучит вас?

Священник говорил торжественно, как на самой настоящей церемонии — в комнате разлилась атмосфера храмового таинства, словно боги направили на них свои взгляды, и незаправленная постель и беспорядок на столе были совершенно неважны.

— Да, — решительно ответила Леорой.

— Да, — вторил ей Идейн.

Они подписали свитки с брачными клятвами, и священник поставил печать в виде угольно-черного креста в каждый из них. Один свиток он убрал, оставшиеся два отдал Леорой и Идейну.

— Сойдет, — прищурилась Леорой. — Идейн, Сарн принесет тебе подарок, — добавила она и сбежала.

— Какая женщина! Не из робких, — рассмеялся Байль. — Счастливой вам семейной жизни, с нетерпением жду день, когда смогу внести в храмовый реестр запись о вашем браке. Надеюсь, я помог вашей паре на этом пути, — и священник следом за Леорой исчез за дверью.

В руках Идейна остался тонкий листок, напоминавший о реальности случившегося.

Он посмотрел в окно, на освещенную солнцем крышу соседнего дома.

У него начиналась новая жизнь, и Сарна он ждал с нетерпением…

— Подарок рессы вам, — сказал слуга, доставая из кармана пиджака коробочку с гравировкой.

Идейн открыл ее. Внутри лежала подвеска из камня, похожего на хрусталь. Он приподнял ее, и лучи звезды ярко сверкнули. И эта звезда обещала Идейну новый рассвет. Новое начало его жизни.

— Наденьте, исс. Тогда магия заработает, и вы начнете поправляться. Но на это нужно время, неделя или две…

Внутри украшения словно искра горела, и она манила, приковывала взгляд. «Если это возможно, помоги мне стать здоровым человеком!» — и он надел подвеску, спрятал под ткань украшение. Грудь обожгло. Расстегнув пуговицы рубашки, Идейн увидел на коже знак в виде звезды, и не было больше ни цепочки, ни подвески…

— Началось, — прошептал Сарн, зачарованный происходящим. — Чувствуете что-нибудь?

— Меня словно что-то греет, — Идейн провел рукой по звезде.

Глава 18

В кабинете Окайо свет горел неярко; за окном на темнеющем небе проступили первые звезды. В помещении после целого дня работы стало душно, но никто не подумал открыть ни окно, ни дверь — все тайное должно совершаться с осторожностью.

— Гильдия законников в моем, Хезекина Лита, лице клянется рессе Окайо Орхард, что данный документ не увидит никто и никогда, покуда на то ресса Окайо Орхард не даст дозволения, либо не наступят события, указанные в приложении номер два.

На личной инфопанели Хезекина горели строки текста, на составление которого ушла неделя, а последняя проверка завершилась несколько минут назад, и под текстом уже пылали зеленые отпечатки пальцев его и Окайо.

— Свидетель, прошу вас.

Кедеэрн поднялся из кресла и подошел к экрану, приложил к нему палец, оставляя отпечаток, под которым появилась витиеватая надпись.

Засвидетельствовано Кедеэрном ше’Ати из Дома ше’Ати.

— Теперь моя очередь.

Жестом фокусника фейри развернул перед собой длинный пергамент, появившийся из воздуха. Фейри читал текст с экрана, и слова вспыхивали, проступали строка за строкой на бумаге.

Окайо крепко сжимала набалдашник трости. Мягкий голос фейри, размеренно зачитывавший пункт за пунктом, свет магии вокруг пергамента, отражавшийся от полированной мебели, и мысль о дерзости ее поступка — всё это делало момент важным не только лично для нее.

«О предки, я лишь желаю блага нашим потомкам», — прошептала она.

— Мы, оставившие ниже кровь свою, клянемся в верности слов, записанных в этом свитке. Такова воля Окайо Орхард, и мы сохраним ее, передадим это знание в нужный день и час. Этот свиток будет храниться Домом ше'Ати, и Дом в лице Кедеэрна ше'Ати заверяет сей документ и клянется защищать его от кражи, порчи и искажения.

И Кедеэрн надкусил палец, капля крови упала на подкрученный снизу лист, и фейри оставил на нем кровавый отпечаток пальца, под которым появилась надпись, как на экране.

Проколов пальцы ножом, Окайо и Хезекин оставили свои отпечатки.

Свиток вспыхнул и исчез в снопе золотых искр.

Магия пропала. Остался душный, затемненный кабинет и тайна, связавшая троих.

— Спасибо вам за помощь, — слова Окайо тяжелы, и кажется, что они должны упасть булыжниками и пробить пол кабинета. — Я этого не забуду.

— Вы удивили меня, ресса Орхард. Теперь мне интересно узнать, что будет дальше, — улыбнулся Кедеэрн. — Разрешите?

Окайо кивнула, и Кедеэрн исчез столь же внезапно, как до этого появился — секретность вынудила ее позволить фейри прийти и уйти порталом.

— Почему не уходишь? — повернулась она к Хезекину.

— Все эти дни меня смущал один вопрос. Неужели ни один законник не увидел, что фабрика крови лично ваша, а не рода?

— Ларисон разглядел, — кивнула Окайо. — Он приехал ко мне и потребовал показать завещание моего мужа… Ты видел, сейчас в хранилище вашей гильдии есть лишь номер и краткое описание завещания. Что ты подумал, когда прочитал его?

— Что тут какая-то ошибка, а я составляю документ, который не будет иметь никакой силы, — признался Хезекин. — Но я решил, что в этом ваш план — запутать кого-то.

— Ты все-таки прилежный ученик Ларисона... Я сейчас словно его услышала, — Окайо сморщилась. — Главное не повтори его конец.

— От несчастных случаев никто не застрахован, ресса Орхард.

— Он упал с лестницы, потому что угрожал мне, — повысив тон, перебила Окайо. — Достаточно того, что я честно плачу налог с дохода от фабрики, а об остальном ни роду, ни клану знать не нужно. Понял?

Хезекин кивнул:

— Теперь мне совершенно ясно, почему вы сделали меня именно законником и порекомендовали Ларисону. Вам нужен был верный человек.

— Рекомендации ничего бы не решили сами по себе. Ты оказался талантлив, и Герчи был бы дураком, если бы после смерти Ларисона не взял тебя на его место, — качнула головой Окайо. — Видишь, ты уже превосходишь своего учителя.

Хезекин смотрел в глаза женщины, воплощавшей собой власть. Гердор Дорс, как и прочие главы, не гнушался подобных методов, но все они — мужчины, и сражение — их стихия. В Окайо он видел мать, готовую сберечь своих детей любой ценой, ее сила была совершенно иной, более мощной, впечатляющей до мурашек и противоестественной, потому что дающие жизнь не должны ее забирать.

— Я рад помочь вам, ресса, ваши желания для меня важнее желаний ресса Дорса. И я рад, что документ, который потрясет все три клана, был составлен мной.

— Хезекин, лучше, чтобы этот документ никогда не потряс кланы, — Окайо прикрыла глаза и тут же их распахнула. — Чем торчать со мной, лучше иди к Ниррин. Расслабишься — потеряешь ее.

— То есть вы считаете меня достойным вашей племянницы?

Окайо возвела глаза к потолку.

— Ты — лучший вариант для моей племянницы, все остальные приведут к ненужным разборкам в кланах. На тебя не давит семья, у тебя есть характер, есть влияние на главу клана. И ты поможешь Ниррин, когда она станет главой рода.

— Я спрашивал не об этом, — Хезекин качнул головой. — Причины вашего выбора ясны. Я спрашиваю, считаете ли вы меня достойным Ниррин не как глава рода, но как ее тетя.

Хезекин выглядел серьезнее, чем обычно, и женщина помедлила с ответом, рассматривая его:

— Это неотделяемые понятия. Я не совсем соврала, когда говорила, что решение за Ниррин. Я приму того, кого она сочтет достойным. Не упусти шанс!

— Я понял вас, ресса.

— К слову, всё готово к суду? Мне ведь не о чем волноваться?

— Совершенно не о чем. Всё под контролем, — кивнул он.

— Сопроводи Ниррин.

— Я и сам так собирался сделать, — и, попрощавшись, Хезекин покинул Окайо.

Он позвонил Ниррин и сообщил о дате суда. Его сухо поблагодарили, и на этом разговор завершился. Все ли будет в порядке?

Ниррин же, узнав о суде, чтобы не мучиться напрасными мыслями, погрузилась в работу, но время тянулось, минуты удваивались и утраивались, и дни казались бесконечными.

Ниррин потерла виски и отвернулась от экрана, от текста, превратившегося в черные ленты. Тиканье часов, казалось, замедлилось еще сильнее. Занудно. Скучно. Ничто в этой горе информации не интересовало ее. Ни прибыль каждой семьи рода за минувшие годы, ни их приобретения, ни их потери. И тем ужаснее было от того, что это требовалось заучить.

Потянувшись, Ниррин набросилась на документы. «Я буду главой рода, а значит, должна знать это», — сказала себе.

Харджи очень богаты для своего положения; Гориньи порой залезают в долги из-за деловых авантюр, Тосоны живут средне, и так у них все стройно и красиво в отчетах, что даже странно. «Нет, это же Тосоны. У них всегда все под контролем», — покачала она головой.

Эдми не прислал Ниррин никаких документов, касающихся Окайо и Уго. Но почему? Разве Ниррин не должна знать прежде всего о положении дел в своей семье? Обнаружив, что она несколько минут смотрит в стену, решила отвлечься и почитать новости.

Как всегда, среди всех изданий в Сети выделялся «Сплетник», блистал картинками, разил словами.

Вечер в «Ладжорино» не мог пройти незамеченным, и в «Сплетнике» каждый желающий мог в подробностях рассмотреть четверых, запечатленных на выходе из ресторана. Надменный Ергель, скучающая, словно каждый день ходит в самый дорогой ресторан, Леорой, сама Ниррин, смотревшая с немым укором на любопытных читателей, и злой Идейн.

Статья откровенно издевалась над ними.

Калейдоскоп роскоши в «Ладжорино»! Ресторан для лучших из лучших посетили Харджи и Орхарды! Посмотрите, даже исс Идейн Орхард, которого почтенная публикане видела уже очень давно, не устоял перед ароматами еды от лучших поваров!

Вот так и растает сердце неприступной наследницы, но, будем честны, многим из нас бы вскружила голову такая популярность, приправленная скорым получением огромного состояния!

Что же мы с вами увидели? Неужели у иссы появился фаворит?

Нас — и, надеемся, вас тоже, дорогие читатели! — терзает вопрос, пора ли Харджам праздновать победу и готовиться к роскошной свадьбе?

Мы попробуем узнать, так что следите за новостями!

Ниррин выдохнула и убрала экран. Был поздний час, но спать совершенно не хотелось — смутные, полные тревог мысли бродили в голове, но ни на одной она не останавливалась надолго. Ниррин сидела, позволяя страхам и сомнениям проходить через нее, сидела, пока не заболела спина, пока не занемели лежавшие на столе руки — и только потом ушла в спальню.

Ранний подъем после бессонной ночи дался тяжело, и темно-синий костюм только подчеркнул усталость в лице.

— Идейн? Ты уже не спишь? — заглянула она к брату, увидев закрытую дверь спальни.

Идейн сидел в кресле у окна, и мягкий утренний свет словно оживил его, нанес румянец на щеки. Ее брату определенно стало лучше в последнее время.

Он кивнул сестре.

— Хорошего дня тебе, мне уже пора, — улыбнувшись, Ниррин вышла в коридор.

Сарн на кухне собирал на поднос завтрак Идейну.

— Вы закрыли дверь в спальню моего брата!

Пирт и Лотинда повернулись к Ниррин, а потом к мужчине. Сарн поставил на поднос кружку и, наконец, посмотрел на девушку.

— Исс Орхард сам потребовал закрыть дверь.

— Если такое повторится, сообщите мне, — приказала она после паузы.

Такой растерянной и встретил ее Хезекин на улице. Еще было раннее утро, и предрассветные сумерки только-только отступали, из-за чего каждый идущий по дороге выглядел серым, хмурым привидением.

— Не волнуйся, этот суд — чистая формальность, — поспешил Хезекин успокоить ее.

— Я не волнуюсь, — Ниррин прикрыла глаза. — Идем. Покончим со слухами.

— Это нам вряд ли по силам. Если только мы не выкинем нечто невообразимое, что привлечет всеобщее внимание.

— В последнее время мне даже не нужно что-то делать, сплетни появляются сами, — вздохнула Ниррин.

— Тогда представь, что случится, если приложить к этому руку!

Ниррин засмеялась, следом — Хезекин, и ей стало как-то легче, проще, и шла она вперед уже не как на казнь.

Особняк семьи Дорсов, древний и темный, своей гнетущей атмосферой соперничал с домом Окайо. Его крышу стерегли каменные чудовища, а окна защищали кованые решетки. От прохожих его наполовину закрывал высокий забор из темного камня с острыми, частыми пиками.

Черно-белый интерьер с бронзовыми скульптурами не понравился Ниррин — камень, холод, тьма, даже слуги здесь выглядели чересчур бледными, словно присыпанными мелом. Для суда по делам, касающимся клана и рода, в доме переделали зал, куда раньше приглашали на частные выступления певцов.

— Не бойся. Я буду за белой маской, — шепнул ей Хезекин у входа, и перед ними распахнулись черные двери.

Как Хезекин исчез, Ниррин не заметила. Она вошла в круглый зал, и каждый ее шаг отдавался эхом под высокими сводами. Окон здесь то ли не было, то ли их тщательно закрыли, а тусклый, рассеянный свет, казалось, исходил от стен, и всё в нем выглядело мертвым, неживым.

Сверху, закрытые портьерами, нависали массивные ложи, густо украшенные рисунками из эмали и серебрением. По кругу стояли какие-то странные черные кабины, закрытые занавесями. Две кабины стояли чуть ближе к центру зала, нарушая круг. Одна — белая, и на ней выступала черная маска злого лица. Другая кабина была черной, как остальные, но на ней улыбалась белая маска, сияла, как луна на ночном небе, как путеводная звезда.

Ниррин остановилась, сцепив руки в замок, и не отрывала взгляда от белой маски. Там за ней — Хезекин, знакомый человек, желающий помочь. Вокруг было так тихо, что она слышала собственное дыхание. Холодно — руки мерзли.

Ниррин закусила губу и разозлилась: да почему все поверили не ей, а слухам?! Почему она должна стоять здесь, как провинившийся ребенок перед родителями, когда она ни в чем не виновата?!

А если Хезекин не сможет доказать, что она не виновата? Если суд решит, что ее учеба — фальшивка? Что будет тогда? Ниррин сглотнула. Белая маска уже не вселяла спокойствие. Кто же находится за черной? Кто будет обвинять ее? Что узнал, что приготовил этот человек?

Ниррин застыла с гордо поднятой головой — никто не увидит ни ее страха, ни ее волнения.

— Ниррин Дэлла Орхард! — прогремело со всех сторон. — Готова ли ты ответить за свои проступки?

— Я ни в чем не виновата! — твердо ответила она.

— Сейчас разберемся! — громыхнул тот же голос. — Обвинение, начинайте!

— Сегодня мы рассмотрим дело Ниррин Дэлла Орхард. Она соблазнила своего наставника в университете механики…

Черная маска монотонно, заунывно пересказывала все сплетни о Ниррин и Диррете, ходившие по университету в последние годы.

— Таким образом, Ниррин Дэлла Орхард обвиняется в растрате средств клана на обучение, которое она не прошла должным образом! Обвинение требует в случае признания иссы виновной возмещения всех потраченных на обучение денег и компенсации клану в размере такой же суммы!

— Защита, ваше слово.

Ниррин напряглась.

— Обвинения ложны. Защита готова предоставить документы суду. В том числе: отзывы преподавателей университета механики ко всем работам иссы Орхард, а также мнение заслуженных преподавателей о самой обвиняемой; рецензии на курсовые работы; свидетельства учащихся университета механики, кто общается с иссой Орхард, свидетельства ее преподавателей.

Хезекин медленно и четко перечислял каждый документ; из-под кабин и из-за портьер показался слабый свет экранов инфопанелей.

— Отношения между обвиняемой и Дирретом Раузе были, что, однако, не воспрещается ни одним законом. Иссу Орхард можно лишь упрекнуть в их неэтичности и неуместности, но не больше.

— Диррет Раузе мог повлиять на своих коллег, чтобы они солгали! — прокаркала черная маска, перебив Хезекина.

— Раузе не обладает достаточной степенью влияния, чтобы подговорить врать весь университет — он рядовой преподаватель! К тому же об успехах иссы Орхард положительно отзывались и те его коллеги, с кем у него плохие взаимоотношения. Отметка об этом есть в соответствующих документах. Обвинение, у вас есть что-то, что подтвердит ваши слова?

— Суду представлены свидетельства о личных отношениях между наставником и студенткой — Раузе и Орхард. В том числе: свидетельство соседки Диррета Раузе, что обвиняемая часто посещала его квартиру, приходила всегда надолго, свидетельство учащихся университета в том, что они не раз видели их пару в контакте более тесном, чем присуще наставнику и студентке. И, наконец, все курсовые работы иссы Орхард оказывались патентами Диррета Раузе, хотя по правилам университета изобретения такого плана регистрируют на имя наставника и его студента. А это косвенно подтверждает, что своего исса Орхард ничего не придумала.

— Защита, ваше слово по последнему пункту! — громыхнул голос неизвестного.

Ниррин сжала руки в замок. Если бы она знала, чем обернется ее добро… «Нет, я все равно поступила бы так же!» — она неотрывно смотрела на белую маску, которая улыбалась ей.

— Исса Орхард, тут я предоставляю слово вам. Объясните, почему в патентах нет вашего имени, — произнесла белая маска.

Что ж. хотя бы что-то ей позволили сказать самой.

— Я сама отказалась от патентов, передав все права Диррету. Мы договорились об этом устно, — она взяла паузу, уговаривая себя промолчать, но желание хоть чем-то позлить всех тех, кто прятался от нее за занавесками, победило осторожность, — и, разумеется, мы и не подумали задокументировать наше соглашение. Я и представить не могла, что из-за этого предстану перед судом!

— Исса, воздержитесь от эмоций, — осек ее недовольный голос. — Десять минут на голосование!

И вновь тревожная тишина, в которой Ниррин слышала собственное дыхание. И в этой тишине над кабинками стали появляться белые огоньки… Один, два… Пять белых огоньков против четырех черных.

— Исса Ниррин Дэлла Орхард оправдана! — громыхнул голос, и Ниррин вздрогнула, но не ощутила ожидаемого облегчения, а только еще сильнее разозлилась.

Она чувствовала себя раздавленной, растоптанной, наконец, униженной! Занавеска кабины с белой маской откинулась, и Хезекин вышел оттуда, подхватил Ниррин под локоть и повел прочь из зала.

— Вот всё и закончилось, — сказал он ей за порогом особняка. — Я не думаю, что ты хотела бы поговорить с судьями.

— Это мерзко, Хезекин, — она вскинула голову и поймала взгляд мужчины, и сдерживаемая злость, наконец, получила выход. — Мне просто приказали явиться на суд! Неужели нельзя было показать собранные тобой документы Дорсу? Ведь Окайо могла бы с ним договориться! Зачем был нужен этот суд? Зачем, Хезекин?! Чтобы все еще раз обсудили… мою личную жизнь?! — вопросы, что она сдерживала, так и рвались наружу, и она хотела узнать ответ.

Не успела она вдохнуть для продолжения, как Хезекин сделал шаг к ней и закрыл ее губы ладонью.

— Пойдем, я знаю место, где ты сможешь выговориться.

Ниррин отвернулась, опустила голову. В самом деле, она по сути кричала посреди улицы — позор!

Хезекин привел ее в парк на западной окраине Серебряной Руды, провел мощеными дорожками к самому его краю, где был обрыв в Железную Руду, огороженный редким, низким заборчиком.

— Вот, держи, — и протянул ей стеклянную бутылку с розоватой жидкостью, купленную по пути. — Кисель не полноценная еда, но лучше, чем ничего.

У него самого была вторая бутылка. Поставив ее на землю, Хезекин снял пальто и положил его на землю, сел, свесив ноги в обрыв.

— Присоединишься? — спросил, обернувшись и постучав по свободной половине пальто. — Только осторожно, ладно?

Ниррин села рядом, оперлась руками о поперечину в заборчике и сделала глоток киселя.

— Сладкий. Люблю такой, — улыбнулась она. — Знаешь, кричать уже расхотелось. Но мне все равно обидно…

Железная Руда внизу шумела, но ее голос, словно у сонного человека, еще был тих, не набрал полной силы.

— Суд — штука неприятная, не спорю. Но оправдание судом лучше заявления главы клана о твоей невиновности. Дорса, скажем так, подозревают в многолетней симпатии к твоей тете. Этим объясняют, что она так и осталась и вдовой, и главой рода Орхардов. И если бы Окайо обратилась напрямую к нему, это опять бы вспомнили. Сомнения в твоей невиновности остались бы.

— Как будто суд всё изменил! — возразила Ниррин, поправляя выбившуюся из хвоста прядь.

— Нет, конечно, — Хезекин пожал плечами. — Но оправдание суда затыкает рты людям эффективнее. Это нужно было сделать и пережить. Подумай, Ниррин, всё ведь закончилось быстро.

— Да, но…

— Никаких «но». Мы победили.

Ниррин наклонила голову к плечу и посмотрела на своего спутника. Прежде она часто видела Хезекина рядом с Окайо, и он всегда находился где-то позади, получал приказы и исчезал, чтобы их исполнить, он говорил сухо и строго по делу, словно за лишнее слово его могли осудить и прогнать. И вот недавно он появился рядом с ней в роли навязанного жениха. Сначала Ниррин злилась, а теперь сидела рядом с ним и принимала утешение.

Почувствовав взгляд, Хезекин повернулся к ней. «А глаза у него добрые», — заметила Ниррин. Ветер подул, и прядь упала ей на лицо, Хезекин смахнул ее, аккуратно коснувшись кожи подушечками пальцев. Так, как это много раз делал Диррет.

Ниррин отвернулась, чтобы скрыть смятение — ей захотелось уйти, но было бы грубо вскочить и убежать.

— Пойдем, провожу тебя до дома. Холодно все-таки так долго сидеть, — он как будто прочитал ее мысли, и Ниррин стало неловко.

— Спасибо, что привел сюда, — сказала Ниррин, поднимаясь. — Здесь необычайно тихо.

— Я часто сюда приходил, когда учился. И до сих пор иногда заглядываю. Обрыв рядом — мало кто подходит к нему.

— Так ты, выходит, любишь тишину, — улыбнулась она.

— И безлюдные места, — кивнул Хезекин. — Но пора возвращаться к обществу.

Возле выхода из парка Ниррин увидела Ирииду и двух ее подружек из числа бедных родственниц. Бедных, разумеется, по меркам Золотых.

— Ниррин! Ниррин, милая, ты в порядке?! Мы слышали, что суд закончился! — закричала Ириида, заметив их. — О, ресс Лит, я бы хотела поговорить с моей подругой наедине и утешить ее после этих ужасных событий! Только женщина может понять боль другой женщины. Ниррин, ты такая бледная… Срочно в кафе, я угощаю всех пирожными!

Сложив руки перед собой, Ириида очаровательно хлопала ресницами с двумя застывшими на них слезинками и не давала никому и слова вставить. Следом присоединились и ее подруги, заголосившие, что Ниррин непременно нужно поесть сладкого!

«Прости», — одними губами сказал Хезекин.

— В таком случае оставляю иссу Орхард вам, — обратился он к стайке девиц. — Позаботьтесь о ней, прошу, потому что она правда пережила ужасное потрясение, как вы верно заметили.

— Вы преувеличиваете, ресс, — натужно улыбнулась Ниррин.

Впервые ей хотелось приклеиться к Хезекину и уйти с ним куда угодно. Да она готова была танцевать с ним целый вечер! Но нагрубить Ирииде посреди улицы, на глазах множества людей, нельзя, поэтому пришлось последовать за девушками и слушать их причитания.

Ириида привела их в самое дорогое кафе, где ей тут же предоставили свободный столик на нужное количество персон, а официант появился так быстро и бесшумно, словно вырос из-под пола. Ниррин уже вручили носовой платок, и она, прикрываясь им, огляделась. Семья из Золотых с сыном, дочка Гердора Дорса с мужем, еще несколько подруг Ирииды за другим столиком, какая-то женщина из Серебряных и… два инквизитора, но хотя бы незнакомых ей. Не хватало только журналистов, например, из «Сплетника». Но, быть может, они появятся на сцене во втором акте.

Тишина над столом продержалась недолго. Первой, конечно, заговорила Ириида:

— Ниррин, ничего не скрывай! Расскажи нам всё об этом ужасе, который ты пережила!

Меньше всего хотелось делиться мыслями и ощущениями с вредной сестрой Раяны. Слезы с ресниц пропали, заказ официанту она сделала с величием главы клана, но быстро вспомнила, что роль нужно играть до конца, а потому схватила Ниррин за руку и заворковала:

— Как же так, Ниррин? Как ты оказалась в этой чудовищной ситуации? Кто посмел оклеветать тебя, иссу, наследницу Орхардов?! Я не представляю, какое унижение ты перенесла в суде! Суд над иссой! И по таким поводам! Как же ты это выдержала?

И с невинным взглядом Ириида заглянула в лицо Ниррин.

— Поскольку обвинения были ложными, я не волновалась. Суд установил истину и оправдал меня. Но, признаюсь, выслушивать эту подлую клевету было мерзко. Я до сих пор не могу представить, кто мог поверить в такое! — Ниррин приложила платок к глазам и выслушала сочувственные восклицания.

— Но все ли было ложью? Ниррин, не бойся признаться! Мы разделим твою боль! Я не могу понять тебя до конца, но все-таки я знаю, что такое настоящая любовь! Мой брак счастливый, и я не могу представить, каково тебе было все это время любить того, с кем ты не сможешь быть вместе! Твое сердце, наверно, разбито… Ведь тебе еще до окончания университета придется видеться с Раузе.

Ниррин замерла. Так вот что было истинной целью этой встречи… Не обсуждение ложных слухов, не создание новых, нет, Ириида решила бить по самому больному — по несчастной любви.

— Вот, попробуй это лимонное пирожное, оно поднимет тебе настроение! — Ириида подвинула Ниррин блюдечко с бледно-желтым шедевром кондитера. — Я все время думала, почему же моя сестра и ты одиноки в свои годы… Теперь я понимаю, почему ты все еще не вышла замуж. Твоя любовь к Раузе так прекрасна, так жертвенна! Скажи, а ты не думала сбежать к нему, бросив клан? Тогда бы вы могли пожениться! Да, ты оставишь клан ради жизни в нищете, — Ириида поморщилась, — но жизнь с любимым этого стоит! Я поддержу тебя!

Ниррин смотрела на эту гадкую девчонку, упивавшуюся фактом своего счастливо устроенного брака, и не понимала, откуда в ней столько злобы. А ее подруги почему-то не замечали, что приторные слова сочувствия пропитаны ядом и желанием уязвить. Или они попросту радовались, что Ириида выбрала в жертву не кого-то из них?

— Мы с Дирретом расстались, когда меня объявили наследницей рода, так что твоя поддержка мне не нужна. Как и пирожное. Спасибо за платок, — Ниррин сложила его и положила в центр стола, не предложив постирать или купить новый. — Ресса Арпи, вы сказали всё, что хотели? В таком случае, я пойду домой. Мне хочется побыть в одиночестве, ведь, как вам всем известно, день выдался тяжелым.

— Исса Орхард! — зло воскликнула она, вскочив следом за Ниррин.

— Да, ресса Арпи? — обернулась Ниррин, выделив голосом фамилию девчонки.

— Хорошенько отдохните, — фальшиво улыбнулась Ириида.

— В одиночестве мне это точно удастся, — кивнула Ниррин.

Семье Сивалья нельзя отказывать — таково негласное правило. Если они предлагают встречу, на нее необходимо прийти. Если они просят задержаться, все остаются. Но Ириида ушла в другую семью, не имеющую такого влияния. Щелкнуть ее по носу оказалось приятно, но это не перевесило чувство гадливости от ситуации. Посетители кафе, персонал, сама Ириида и ее подружки — все перескажут эту сцену несколько раз разным людям, и кто знает, какие из этого родятся слухи.

Дома Ниррин, пообедав, отправилась в кабинет, чтобы штурмом взять документы. Погрузившись в них, она не сразу услышала стук в дверь.

— Исса Орхард, — приоткрыл дверь дворецкий.

— Да, что такое, Пирт? — очнулась она.

— Диррет Раузе просит встречи.

— Впустите, — кивнула она.

Ниррин убрала экран и встала из-за стола. Диррет не заставил себя ждать — ворвался, распахнув дверь, оставил позади изумленного Пирта, и Ниррин жестом показала дворецкому, чтобы уходил.

— Ниррин, ты не обсудила со мной свою стажировку! Что за «Мастерская чудес»? Чему тебя могут научить фейри?

Диррет подошел к ней. Он был какой-то усталый, растрепанный, словно другой человек.

— Только «Мастерская чудес» предложила мне стажировку на полдня, как и нужно. Работать бесплатно полный день, как предложили в другом месте, я не желаю. Диррет, у меня только один патент. Как ты думаешь, многим я нужна?

Недовольная гримаса на лице Диррета перешла в трагическую.

— Ниррин, это подло!

— Это не упрек, — заметила она. — Я не сожалею, что все патенты оформлены на тебя, просто не в моем случае отказывать «Мастерской чудес». И не тебе критиковать мой выбор.

Диррет скрестил руки на груди:

— Ты стала очень жесткой. Ты не считаешься со мной!

«А ты ни разу не спросил, в порядке ли я!» — подумала Ниррин, вдохнула и выдохнула, успокаиваясь.

— Уходи. Диррет, мы уже расстались. Ты больше не можешь вот так врываться ко мне и в чем-то упрекать!

— Я твой наставник! Как я могу одобрить стажировку у фейри?!

— При мастерской есть конструкторское бюро, в его штат я и зачислена. Диррет, мне нужно пройти стажировку, чтобы получить диплом. Или ты хочешь, чтобы все эти годы оказались потрачены мной напрасно?

Диррет нахмурился и отступил.

— Я такого не говорил! Ты, конечно, права, но ситуацию это не меняет. Ты не посоветовалась со мной, а поставила перед фактом!

— Тогда в университете со мной говорил представитель «Мастерской чудес», ты сам отправил меня на встречу. Или ты уже не хочешь, чтобы меня заинтересовали работой конструктора? И мне лучше увлечься светской жизнью?

— Да что ты все перевираешь! — разозлился мужчина. — Ты меня не слышишь, Ниррин, а раньше такого не было, ты всегда советовалась со мной…

— Раньше не сейчас, — она отвернулась к окну, в котором Диррет отражался расплывчатым силуэтом. — Я больше не смогу создавать с тобой новые механизмы. Больше мы не будем писать патенты, Диррет. Наши пути разошлись.

Голос Ниррин дрогнул, как и она сама, когда на плечи опустились горячие мужские руки, погладили ласково.

— Ниррин, мы не должны ссориться так глупо, — пробормотал Диррет, прижимаясь лбом к ее затылку.

— Мы не ссоримся, — Ниррин высвободилась из объятий и отошла, встав так, чтобы их разделил стол. — Но и всё на этом. Мне нужно вернуться к делам, Диррет.

Он потемнел лицом и ушел, хлопнув дверью, а Ниррин, опираясь на стол, дошла до кресла и упала в него — она обессилела, она задыхалась, словно ей вырвали сердце, и не было никакого спасения от этих страданий.

Плечи горели от его объятий, заклейменные.

Совсем недавно они целовались, утопая то в нежности, то в страсти. Совсем недавно их объединяло одно дело, одни чувства на двоих.

«Я же знала, я всегда знала, что мы не сможем быть вместе», — сожаление всхлипом вырвалось из груди, и Ниррин закусила губу, чтобы не расплакаться.

Диррет из ее воспоминаний смотрел с нежностью, как на самого дорогого в мире человека.

Спасение… Должно же быть спасение от этой боли, опустошающей и уничтожающей!

Инфопанель оповестила, что ей звонит Раяна Сивалья, но Ниррин отклонила вызов.

«Прости, Ириида перешла все границы этой выходкой. Не потревожу тебя, пока ты не будешь готова поговорить со мной. Надеюсь, ты в порядке», — пришло следом короткое письмо.

И Ниррин набросилась на документы, на бесконечные ленты текста и цифр, складывавшиеся в строгие отчеты, и в каждый она вгрызалась, запоминая, затверживая, так что она смогла бы рассказать, спроси ее кто посреди ночи.

И только перед Ниррин были цифры, а вот уже — черное окно, и сама она стоит в коридоре в ночной рубашке, ярким пятном белеющей во мраке, и где-то далеко-далеко звучат отзвуки маминой колыбельной.

Спи, моя радость, спи…

Мурашки скатились по спине, и Ниррин отшатнулась от окна.

— Исса Орхард? — услышала она голос Сарна, обернулась и увидела его вместе с Лотиндой. — Что-то случилось?

— Мне приснился плохой сон, и я решила прогуляться. Вы почему не спите?

— Исс Орхард захотел поесть, мне пришлось разбудить Лотинду, — признался Сарн Вик. — Сейчас она заберет у него посуду, а я помогу иссу лечь спать.

— Почему мой брат не спит? — нахмурилась Ниррин.

— Он допоздна засиделся над учебником. Моя вина, исса Орхард.

— Впредь постарайтесь соблюдать назначенный Идейну режим, — и, развернувшись, она скрылась в собственной спальне.

«Боги, да что со мной происходит?» — прошептала она, потому что в тишине вновь зазвучал голос матери.

И она выбежала в коридор, Лотинда как раз выходила из спальни ее брата.

— Сарн, отнесите посуду на кухню. Ло, зайди ко мне.

Служанка вошла в спальню.

— Осмотри здесь всё. Есть ли в моей комнате какая-то лишняя магия?

Лотинда покачала головой:

— Нет, исса Орхард, я ничего не чувствую.

Отпустив девушку, она зашла к Асхэ и разбудила его. Страшно зевая, он пытался натянуть халат, потому что спал в одних тонких штанах.

— Ну, исса, неловко как-то. Иду, спешу, — проворчал он, когда Ниррин из коридора его поторопила.

— Осмотри здесь всё! — обвела она рукой спальню.

— Будет лучше, если вы мне скажете, что случилось, — Асхэ прошелся вдоль стен.

— Меня преследует сон, в котором мать поет колыбельную. Я вижу его уже чаще, чем раз в неделю! Это ненормально.

— Ненормально, — кивнул фейри, нахмурился. — Но и я здесь не чувствую ничего. Я чувствую магию только от тех артефактов, которые и раньше находились в вашей спальне. Попробуйте их заменить, исса. Или смените спальню.

— Или смените слуг!.. — продолжила за него Ниррин. — Если это не магия, то что, Асхэ? Неужели я схожу с ума, как Идейн? Или меня кто-то загипнотизировал? Что это?!

— Исса, успокойтесь! — повысил голос Асхэ. — Не паникуйте. Этим вы делаете себе хуже. Смените для начала спальню и артефакты, а я вам приготовлю успокаивающее масло, будете перед сном наносить несколько капель на тряпочку и класть ее у кровати.

Асхэ вышел и вернулся через несколько минут с темным флакончиком, поставил его на стол и достал пробку, положил рядом. Тягучий, терпкий запах волной захлестнул Ниррин, раскрылся яркой свежестью, обнял, как пеной, искристыми, теплыми нотками.

— Это поможет вам отвлечься от грустных мыслей. Ложитесь спать, исса. Кошмары не приходят чаще одного раза за ночь.

Ниррин застыла у кровати.

— Ложитесь, я посижу с вами, — Асхэ откинул край одеяла и легонько толкнул ее.

— Аккуратнее, Асхэ. Привыкну и не смогу засыпать без тебя, — она легла и укрылась одеялом.

— Тогда я буду укладывать вас каждый вечер, — ответил он как будто в шутку. — Спите, исса, кошмары вас больше не потревожат. Ваш сон будет глубок и спокоен, а новый день смоет ночную жуть, и вы всё забудете.

И Асхэ был прав, как и всегда.

Но, когда Ниррин уснула, сон оставил слуг, собравшихся на кухне.

— Не нравится мне что-то, — ворчал охранник, который исполнял и роль водителя. — Вижу, и не одному мне не спится сегодня!

Лотинда убрала посуду в шкаф, почистив ее с помощью артефакта, Сарн пил воду, сидя в углу с вытянутыми ногами, и над ним, скрестив руки на груди, возвышался Пирт, умудрившийся в столь поздний час одеться в форму и причесаться, чем угнетал остальных, одетых на скорую руку

— Исс Идейн только лег спать, а исса Ниррин проснулась от кошмара, и вышла пройтись, — заметил Сарн Вик.

— Вот так совпадения! — всплеснула руками Ри, пришедшая за компанию. — А мне на той неделе слуги Итари…

— Чьи? — перебил охранник.

— Из дома напротив, мог бы уже и запомнить, кто живет рядом! — попеняла ему девушка. — Так вот, слуги Итари говорили мне, что в последнее время кто-то из них нет-нет, да заметит белый силуэт в окне! Ночью! Представьте, они решили, что у нас тут привидение завелось!

— Так, похоже, за привидение они приняли иссу Ниррин? — предположил Сарн. — Она что ж, ходит во сне?

— Такого никогда не было, — заметил Пирт, и его замечание на минуту заставило всех умолкнуть.

— А знаете чего… — начал охранник, почесав затылок. — Мне ведь и ребята говорили, что бродит по ночам кто-то по дому, весь в белом, только догнать они ни разу не смогли это. Говорят, было пару раз всего, да только как забыть? Бежишь, а ни приблизиться, ни разглядеть не можешь. Странности какие-то, а? А если это исса Ниррин, то что ж ее догнать никто не смог?

— А еще им могло все присниться. Слышала я, как твои товарищи храпели в уголках по ночам, — хмыкнула Лотинда. — Какие привидения? Глупость!

— Привидения — это глупость, — кивнул Сарн. — А вот исса Ниррин, похоже, во сне ходит все-таки. Она была такая растерянная, как будто сама удивилась, что стоит в коридоре.

— Брось выдумывать! — фыркнула Лотинда.

— Пойдемте спать, время позднее, — предложил Пирт, и все, покивав, быстро разошлись по комнатам.

Глава 19

Идейн кричал от ужаса, но, когда прибежал Сарн, он уже смеялся. Сидел на кровати, опершись на изголовье, сжимал руками одеяло и, запрокинув голову, громко, заливисто смеялся.

— Исс Орхард, что случилось? — спросил слуга, насторожившись.

— Смотри! — он порывисто отбросил одеяло, и Сарн увидел правую ногу, на которой шевелился палец. — Это я, это делаю я! — захлебывался от восторга Идейн.

Распахнув рубашку на груди, он пальцем провел по линиям звезды.

— Оно помогает! Помогает! — с восторгом шептал он. — Скоро я снова смогу ходить!

— Будьте тише, исс Орхард, — приказал Сарн, и Идейн подавился смехом, булькнул и затих, осталась только невероятно широкая улыбка на его худом лице. — Мы не должны обнаружить себя слишком рано.

И Сарн удалился, чтобы принести ему чистую одежду.

— Слишком рано для чего? — вскинулся мужчина и прищурился, когда Сарн подошел, чтобы помочь ему переодеться.

— Все должно пойти, как желает ресса Хардж. Вы же не будете отрицать, что она помогла вам?

Идейн дернул подбородком и дождался, пока Сарн наденет ему брюки и застегнет, позволил одеть жилет.

— Так пускай расскажет мне всё подробнее! — заявил он, застегивая пуговицы. — Как я могу следовать тому, чего не знаю, а, Сарн?

— Ресса Хардж полностью согласна с вами, — улыбнулся слуга. — И потому вскоре прибудет, чтобы рассказать о дальнейших действиях.

— Хорошо. Поехали тогда в библиотеку… Кстати, где моя сестра?

— Отбыла по делам с раннего утра.

Идейн фыркнул и прошептал: «Ничего, скоро всё изменится!»

Он восстанавливался не по дням, а по часам — вечером Идейн смог уже шевелить всеми пальцами на ногах, но вот поднять их еще не получалось. Асхэ застал его в минуту задумчивости, когда он сидел, откинув с ног покрывало, и отдыхал.

— Добрый вечер, исс Орхард. Пирт передал мне, что вы с утра кричали. Как ваше самочувствие? — спросил он с идеально выверенной заботой в голосе.

Идейн всегда только терпел Асхэ и даже обрадовался, когда он перестал за ним присматривать.

Идейн дернулся, скривился и сцепил руки:

— Мне приснился плохой сон!

Асхэ подошел ближе и опустился перед ним на корточки, и этот проницательный взгляд снизу вверх Идейн ненавидел, как ненавидел и дотошные вопросы, выворачивавшие душу наизнанку:

— О чем был этот сон, исс? Он связан с прошлым? Вы не ощутили приступа? Или смогли его побороть? — так четко и быстро, как Асхэ сейчас, его всегда опрашивали бесполезные врачи.

— Не помню! Это был просто кошмар! Ничего я не ощутил, не было приступа! Что я, по-твоему, совсем безумный?! — он задрал голову, чтобы собеседник мог видеть только подбородок. — Где Сарн?!

— Ужинает. Я зашел к вам по своей воле, чтобы осведомиться, всё ли в порядке.

Как обычно, он оставался совершенно спокоен, сколько бы злых слов ему ни сказал Идейн.

— Всё в порядке! Сарн хорошо присматривает за мной! И двойной пригляд мне не нужен, я не ребенок!

«А ведете себя именно так», — в сердцах произнес Асхэ, поднимаясь.

— Я принесу вам успокаивающую смесь трав, чтобы вы спали без кошмаров, — сказал он, прежде чем уйти из спальни.

Сарна на кухне не оказалось, и Асхэ поднялся к его спальне, постучал.

— Господин Асхэ, что вас привело ко мне? — спросил мужчина, открыв дверь, но не пуская фейри внутрь.

— Состояние исса Идейна, — Асхэ скрестил руки на груди. — Вы, кажется, забыли, о чем я говорил. В комнате исса есть много ароматических масел, и их надо использовать, чтобы его состояние оставалось стабильным. А исс Идейн сегодня очень нервный, я только что с ним говорил. Это может обернуться приступом!

— А может, он такой нервный, потому что его достали с лишней опекой? — оскалился Сарн.

— Вы, похоже, совсем не дорожите этим местом, господин Вик. Прислушайтесь к моим советам, если не хотите быть выставленным из этого дома!

И Асхэ ушел, но лишь с тем, чтобы совершить невозможное — встать спустя несколько часов сна после утомительного рабочего дня, полного скандалов с поставщиками металла. Он сел, потерев переносицу, пытаясь вспомнить, для чего же он решил пожертвовать сном. Глубокая ночь за окном; дом спал, и только охрана ходила дозором. Накинув на плечи пиджак и прихватив флакон, Асхэ прошел к спальне Идейна.

Глиняная мисочка с растолченными травами, которую он поставил на тумбочку у кровати после разговора с Сарном, пропала, осталось только несколько крошек на поверхности и горящий магический кристалл. Асхэ разозлился — как мог этот человек, работавший так мало в доме, не слушать его советов?!

Идейн перевернулся с боку на бок. Ворот рубашки распахнулся, открыв светлую кожу. Асхэ наклонился ближе. Ему показалось, или из-за краешка ткани выглядывает что-то темное и тонкое? Может быть, волос? Нить? Но черная нить в белой рубашке — откуда? Нет, скорее волос, ведь у Идейна нет татуировок. Открыв принесенный флакон, он поставил его на подоконник, за штору, и бесшумно ушел.

— Пирт, что вы думаете о Сарне? — Асхэ, доедая утреннюю кашу на кухне, остановил вопросом дворецкого.

— Еще рано что-либо о нем говорить, господин Асхэ, — уклонился от ответа дворецкий и ушел.

— А ты, Ри, что думаешь? — спросил он служанку, которая пришла за завтраком.

Она почесала кончик носа:

— Он как слишком заботливая мамочка. Вик не подпускает к иссу Идейну никого из нас, всё делает сам, в одиночку. Ты так не поступал даже во времена самых сильных приступов!

— Это хорошо? Или плохо? — не понял фейри.

— Я не знаю, Асхэ. Возможно, ему приказала исса Ниррин, — и в ее глазах блеснула чуть ли не детская обида. — А что, тебе не нравится Сарн?

— Мне не нравится, что он игнорирует мои советы.

Ри рассмеялась:

— Асхэ, ты словно своего ребенка ревнуешь к новому другу!

Фейри поддержал ее смех и, пожелав хорошего дня, отправился на работу.

— Хорошего дня, господин Асхэ, — попрощался с ним Пирт.

Теми же словами, но с добавлением поклона, Пирт вскоре проводил и Ниррин. После он прошелся по дому, составил список дел и донес его до Лотинды и Ри, а, когда раздался стук дверного молотка, удивился. Вернулась исса? Что-то привезли? Прибыли гости? Ничего такого не ожидалось.

Дворецкий открыл дверь и увидел невысокого, полного мужчину в костюме.

— Доброе утро. А исса Орхард?.. — спросил он немного неуверенно.

— Исса отбыла по делам, — ответил Пирт.

Мужчина странно дернулся, пожевал губы:

— Как ушла?! Признаюсь, я опоздал, я виноват, но не могла же она вовсе пренебречь первым рабочим днем?

Дворецкий ничего не понял из столь сумбурного объяснения, потому сильнее выпрямился и хорошо поставленным голосом вышколенного слуги добавил:

— Исса Орхард покинула дом около часа назад и не возвращалась.

— Да где же она?! — взмахнув руками, возопил гость.

— Мне неизвестно.

Пирт хотел уже закрыть дверь, но мужчина замахал руками так сильно, что оставалась вероятность прищемить ему пальцы.

— Мы с иссой Орхард договорились встретиться, чтобы я проводил ее в «Мастерскую чудес»! Я — управляющий мастерскими, Пальд Рат. Не пичкайте меня отговорками, свяжитесь с иссой Орхард! Не может быть, чтобы она ничего и никому не сказала о своих планах!

Пирт нахмурился:

— Вам стоило представиться с самого начала, господин Рат, тогда бы не случилось этого недоразумения. Исса не могла уйти в «Мастерскую чудес» одна?

— Конечно, нет! Она не знает, куда идти! — это был крик души Рата, от которого зазвенело в ушах дворецкого.

— Обождите в гостиной, господин Рат.

Дворецкому принадлежала собственная стационарная инфопанель, установленная в столе в небольшой кладовке, ключ от которой он всегда носил при себе. Пирт волновался — в замочную скважину попал со второго раза. Положив руку на холодный шар, дворецкий ощутил беспокойство, и оно возросло, когда Ниррин не ответила на три вызова подряд.

Где-то далеко кто-то завизжал, а следом раздался нарастающий топот.

— Слуги Итари нашли псов иссы Орхард, но ее рядом нет! — барабанила в закрытую дверь Ри.

Больше Пирт не колебался, и вновь развернулась черная пленка экрана.

— Эдми, вы знаете, где ресса Орхард?

— Мы на фабрике, Пирт, — отозвался секретарь. — Передаем кровь Ордену Туата. Забавно, потому что они тащат ее от самых ворот!..

— Передайте рессе Орхард, — перебил он болтливого секретаря, — что исса Орхард пропала. Срочно!

Эдми икнул, что-то булькнул, и связь прервалась.

Оказалось, псов Ниррин нашли слуги из соседнего дома и пришли спросить, всё ли в порядке. Тиас и Тоас никогда не видели без Ниррин, а теперь они стояли в переулке, одни, и их алые глаза зловеще сверкали.

Кто-то вспомнил, что видел каких-то мужчин прошедших через переулок, кто-то слышал паромобиль — проехала скрипящая развалюха, кто-то видел Ниррин гулявшей по улице, а больше не было ничего, никакого подозрительного шума.

— Лучше бы нам узнать что-то еще, пока не прибыла ресса Орхард… Ри, Ло, возвращайтесь к работе, — приказал Пирт. — Вы что-то можете сделать? — спросил он у главного в охране.

— Опросим всех, осмотримся, — кивнул тот и жестом велел семерым мужчинам идти за ним, а остальным оставаться и продолжать обычную их работу.

Дом наполнился ожиданием бури, оттого рьяно стирались крохи пыли, наводился порядок — всё было лучше ожидания. Один Пальд Рат сидел в гостиной и смотрел в окно.

Буря разразилась после обеда, и ее предвестником стало прибытие паромобиля, откуда Окайо вышла вместе с инквизитором ше'Ати. Увидев фейри, Рат вскочил, побледнел и замер у окна, а когда они вошли в дом, побежал и упал на колени, склонился перед инквизитором, чуть не разбив лоб о пол.

— Ты не должен был опоздать, — Кедеэрн ше'Ати не повысил голоса, но вздрогнули все, не только Пальд Рат. — Не имел права!

— Простите, простите! Но моя дочь… Ей было плохо, и я не мог ее оставить… Господин, поймите! Вы же знаете, как ценны для нас дети! Мне нет прощения, господин ше'Ати, но, прошу вас, помилуйте!

— Если он вас помилует, то я — нет, — стальной голос Окайо оборвал причитания мужчины. — Вы могли уведомить о своем опоздании, но не стали. Вы отдаете себе отчет в том, что пропала наследница Орхардов? Из-за вас, — трость Окайо ударилась о пол возле головы Рата, и из-под нее вылетели искры, отчего мужчина дернулся, зажмурился.

— Я и подумать не мог, что исса выйдет из дома, не дождавшись меня!

Он хотел сказать что-то еще, но лишь открывал рот и закрывал — Кедеэрн лишил его голоса магией.

— Ресса Орхард, нужна ли вам помощь?

Окайо поджала губы:

— Клан Серебряных справится своими силами, инквизитор ше'Ати.

— Магии подвластно больше, — мягко возразил он.

— У Ниррин еще нет покровительства вашего Дома, — так тихо, чтобы услышал только фейри, заметила Окайо. — Ваша помощь, инквизитор ше'Ати, обойдется мне слишком дорого, но будет ли толк? Вряд ли вы имеете право привлечь к поискам Орден, а помощь одиночки ничего не решит.

— Вы слишком беспокоитесь о цене всего и всех, — едко ответил фейри. — Не пожалейте потом, ресса Орхард.

— Я отказываюсь от вашей помощи, и решение мое не изменится.

Окайо замолчала, чуть наклонив голову вперед, и Кедеэрн отступил:

— Кто я такой, чтобы навязывать помощь самой рессе Орхард? — и он ушел, забрав с собой подавленного Рата.

Окайо обернулась: и слуги, и охрана отводили взгляд, стараясь слиться со стенами.

— Помощь фейри всегда имеет цену, и цену огромную. Мы справимся своими силами!

Тут в тишине распахнулись входные двери, и прибывшим досталось все внимание.

— Теплый приемчик… — пробормотал лохматый мужик в кожаном плаще с кучей пряжек, державший на плечах ружье.

Высокий, сухощавый, смуглый, с черными-черными раскосыми глазами он однобоко скалился, рассматривая всех.

— Оифа, будь серьезнее, — немного нервно попросил его Хезекин. — Тебя здесь не знают.

— О, ну если ты так просишь, — Оифа поставил ружье прикладом на пол и пятерней отбросил волосы со лба. — Я Оифа, каратель первой ступени, и мой товарищ сказал, что здесь что-то случилось.

Окайо побелела:

— Ваше хамское поведение я прощу, только если вы найдете мою пропавшую племянницу, Ниррин Дэлла Орхард.

Оифа присвистнул, вскинув широкие брови:

— Это же та самая богатенькая девочка, о которой в Сети каждый день выходит новая статейка? Ладно, ладно, вижу, что дело серьезное…

И, круто повернувшись на каблуках подкованных сапог, он вышел из дома. Будто чуя, он пришел точно в переулок, где так и стояли псы.

— А вот, я думаю, и место катастрофы, хотя оно таким совсем не выглядит… Ну, хватит за мной по пятам ходить, — обернулся он ко всем, пришедшим за ним следом из дома. — Я не буду быстрее работать от вашего дыхания мне в затылок! Хезекин, останься один здесь. Или пойди и опроси всех, а потом присоединяйся ко мне. Я тут осмотрюсь.

Оифа сам напоминал пса: место он обошел на цыпочках, к чему-то принюхиваясь, дергано огляделся.

— Ресса Орхард… — Хезекин, осторожно взяв женщину под руку, развернул ее в сторону особняка. — Оифа — человек специфический, но у него не зря первая ступень. Поверьте, никто не справится лучше с поисками Ниррин.

— Я стерпела его выходки, потому что его привел ты, — едва сдерживая гнев, ответила Окайо и позволила себя увести.

— Спасибо. Но он — лучший в своем деле. С ним мы найдем Ниррин.

Окайо поморщилась, посчитав эти попытки утешения нелепыми.

— Я — на фабрику, ты — звонишь мне или Эдми и докладываешь обо всем.

— Хорошо, ресса Орхард.

Хезекин, опросив слуг Ниррин и Итари, вернулся к Оифе, который сидел на корточках напротив псов, и его плащ шлейфом лег на плитку.

— Ничего здесь не говорит о похищении. Хезекин, девчонка не могла сбежать? Может, она нашла нечто дороже наследства и давления клана? — Оифа посмотрел на законника снизу вверх.

— Это нам и нужно узнать.

— Побег не дело для карателя. Я расследую преступления и наказываю виновных.

— Я понимаю, Оифа. Но я думаю, что Ниррин не сбежала. Что-то случилось. Нам нужен след.

— Никаких «нам»! — каратель поднялся, опираясь на ружье, лежавшее с ним рядом. — Мне собачки клана за спиной не нужны, я буду один искать девчонку.

— Но…

Возражение Хезекина остановило дуло ружья, упершееся точно в сердце, а палец карателя находился в опасной близости от спускового крючка.

— Если будешь хорошим мальчиком, проживешь еще долго, — и закинув ружье на плечо, Оифа ушел.

Хезекин посмотрел на псов Ниррин.

— Тиас, Тоас, домой? — спросил он, но механические звери не шелохнулись. — Тиас, Тоас, бегом за Ниррин? — псы никак не отреагировали, и он почувствовал себя до крайности глупо.

«Где же ты, Ниррин?» — подумал Хезекин, беспомощно оглядываясь, словно улица могла дать ему ответ. Он вернулся в дом и там ходил туда-сюда по первому этажу, размышляя.

«Если предположить, что это все-таки побег, то Ниррин может быть только в одном месте… Нет, в двух», — остановившись, он рассматривал потолок гостиной, оказывается, по нему шла бледная цветочная роспись. У дворецкого был контакт — номер стационарной инфопанели в квартире Ренниров.

— Что? Нет, Ниррин у нас нет… А что-то случилось? — с тревогой спросил женский голос.

— Она ушла утром и до сих пор не вернулась, — сказал Хезекин. — Если она придет к вам, пожалуйста, сообщите.

— Конечно, конечно, я позвоню, если Ниррин придет к нам! И у мужа спрошу, не видел ли он ее в университете, он там целый день торчит! Боги, что происходит!

— Не волнуйтесь напрасно, еще рано делать какие-то выводы, — попытался успокоить женщину Хезекин, но у него ничего не получилось.

«Раз Ниррин нет у Ренниров, она могла сбежать лишь в одно место…» — Хезекин потемнел лицом, что заметил и Пирт, которому стало еще грустнее, ведь пропажу госпожи он воспринял как пропажу дочери.

— Я поеду в Железную Руду, — зачем-то сообщил дворецкому Хезекин.

— Будьте осторожны, ресс Лит, — искренне пожелал ему старый слуга.

Он не хотел идти в Железную Руду, не хотел ехать к тому небоскребу, не хотел подниматься в его грязном лифте… Но сделал всё это.

Лифт ехал медленно, как будто издеваясь, и Хезекин самому себе не хотел признаться, что боится узнать правду. Боится, что сейчас пройдет по лестничной площадке, постучит в дверь, и ему откроют двое — она и он. Она и тот, кому Хезекин проиграл. Хезекин мог привести множество логичных и неоспоримых аргументов, почему он лучше Раузе, но всякий довод могла разбить одна причина — любовь. Предчувствие унизительной сцены доставляло боль большую, чем пытки.

Но долг есть долг. Если Ниррин все-таки сбежала к его сопернику, необходимо удостовериться в этом. Хезекин с самого начала знал, что брак по расчету вряд ли сложится, но не мог и подумать, что станет испытывать симпатию к выбранной Дорсом невесте. Он не мог и принять Раузе как своего соперника — чувствовал, что с ним что-то не так.

«Какой позор! Я не могу быть объективным», — лифт остановился, качнулся, и его двери открылись с натужным скрипом.

Какая дверь нужная?

— О, а я тебя не видала тут-то, — неопрятная женщина вышла из своей квартиры и оглядела его с прищуром.

— Не подскажете, где квартира Диррета Раузе?

— А вон та. Что, ты ему морду приехал начистить? — шепотом спросила женщина. — Слушай, вдарь ему как следует! Он ж девчонке совсем голову задурил, ну!

Хезекин глубоко вдохнул, прежде чем спросить:

— А девчонка… здесь?

— Да ну, нет! — отмахнулась женщина. — Я слышу, когда она приходит, стенка-то у меня с этим дураком общая! — женщина закатила глаза с тяжелым вздохом. — Сейчас там никого нет, сосед-то мой с раннего утра куда-то убежал, так что пятки сверкали!

От облегчения Хезекин пошатнулся.

— Ты чего слабый такой? Ай пойдем, подкормлю тебя, не то свалишься, и некому будет морду бить этому гаду! — и она, не слушая, схватила его за руку.

Вырваться у Хезекина не получилось, и женщина с мужской силой втолкнула в свою крохотную квартиру, а потом сразу же в кухню, где жутко дуло от вентиляции. Зажглась газовая плитка, на нее тут же оказалась водворена кастрюля с едой, которую, видимо, нужно было только разогреть. Сдавшись, Хезекин сел на один из двух табуретов у железного стола — лист приклепали к основе из стальных прутов

— Ты не любишь своего соседа? — спросил он, чтобы развеять какую-то неудобную тишину.

— Я терпеть его не могу! Хам и дурак! — женщина взмахнула ложкой и тут же вернула ее обратно в кастрюлю, продолжила мешать. — Ты его вообще знаешь?

— Мы немного общались.

— Немного! — фыркнула женщина. — Мой брат заработал из-за него сердечный приступ, а был ведь очень уважаемым преподавателем в университете механики!

— Почему был?

— Так брат уж семь лет как умер, не смог он выздороветь… Сердце не шутки, береги его! — так тяжело вздохнула она, что чуть не погасила огонь в плитке.

— А что случилось между твоим братом и Раузе?

Женщина потемнела лицом.

— Эта гадина увела патенты моего брата. Он подглядел разработки моего Мио и присвоил их себе! И первым патенты все зарегистрировал! Оспорить это мы не смогли — моего брата назвали плагиатчиком, вылили на него ушат помоев… А этот, вон, живет и здравствует! Я слышала, ему девчонка твоя тоже с разработками помогает! Сам-то Раузе, — она выразительно постучала себя по лбу.

Хезекин с удивлением выслушал женщину.

— Выходит, Диррет Раузе всё время работы в университете механики обманными путями присваивал себе чужие изобретения? — уточнил он.

— Ага. Брат так и говорил, но никто ему не верил, а теперь уж и подавно не поверят… На-ка, поешь! — и перед ним на столе появилась полная миска.

Каша оказалась вкусной, и Хезекин с удовольствием ее съел и поблагодарил женщину, тем более что не успел позавтракать.

— Ну что, будешь ждать здесь? — с надеждой спросила она. — Я готова подержать эту гадину, чтобы ты его как следует отделал! Я все-таки женщина, негоже мне кулаками махать, — она игриво подвигала бровями, а Хезекин, вспомнив ее хватку ранее, подумал, что она, в общем-то, могла и убить одним ударом.

— Я только хотел узнать, нет ли здесь Раузе вместе с девушкой, — качнул он головой. — Она пропала, и мне нужно ее найти.

— Ой, удачи тебе! Хорошая девочка такая, ты уж найди ее! Мне она так нравилась!

Поблагодарив женщину за еду, Хезекин ушел. Лифт медленно спустил его на первый этаж, а тугая дверь неохотно выпустила на улицу, едва освещенную светом мха — до заката оставалось несколько часов, но в Железной Руде не было дня, а только серые сумерки и ночь.

«Раузе не вернулся домой…» — додумать мысль Хезекин не успел, поскольку увидел карателя.

— Хм, а мы одним путем идем! — и Оифа хлопнул Хезекина по спине. — Нет ее здесь, да?

— Ни ее, ни Раузе, соседка, похоже, наблюдала весь день за его квартирой. Почему ты решил искать Ниррин здесь?

— Молодых девчонок прежде всего надо искать у любовников, — пожал плечами Оифа, а Хезекин поморщился. — Теперь мне очевидно, что иссу похитил этот Раузе. Там, где она пропала, нет ни одного следа сопротивления, унесли девчонку тихо, скорее всего, усыпив. Сделать это мог только кто-то, кому позволят подойти достаточно близко, и на эту роль лучше всего подходит любовник, с которым нужно расстаться. Эмоции, как следствие — невнимательность, и вот он, роковой случай! Ставлю мое ружье, что Раузе ее похитил, в общем, — усмехнулся Оифа. — На что только не толкает людей любовь, мой друг… Никогда не влюбляйся!

Хезекин кивнул, соглашаясь с логикой Оифы, но разве такова любовь?

— Но они могли сбежать вместе и спрятаться где-то в Железной Руде, — заметил он. — Теперь нам нужно найти их.

— А вот это будет сложно, — нахмурился каратель. — Никто ничего не видел… Оставь-ка ты соседке этого Раузе свой номерок, а? Пусть позвонит тебе, если он появится. Я же пойду искать зацепки. Ты прав, они могли и вместе сбежать… Но чует моя печенка, это похищение! Кто ж бежит без вещей да без денег?

— Влюбленные? В любом случае они не покинут город, а весь его обыскать возможно.

Оифа качнул головой, будто сомневаясь в словах Хезекина.

— Город не так прост, как тебе кажется, да и огромен… Я бы подключил Железных. Пусть патруль обыскивает дома или хотя бы смотрит в оба — где-то они да увидят Раузе. Он же должен закупаться едой и брать откуда-то воду! Сомневаюсь, что у него есть подельник. А если они сбежали, так тем более засветиться должны… Если только исса не решила разориться на артефактах иллюзий.

Хезекин кивнул. Через несколько часов при содействии Окайо и Гердора Дорса у патруля Железных было как описание Ниррин и Диррета, так и портреты их обоих.

— Прочешем всю Железную Руду, не сомневайтесь, — пообещали Железные. — Всех на ноги поднимем. Похищать иссу — неслыханная наглость!

Вместо собственного дома ночью Хезекин пришел к псам, так и стоявшим в переулке, и их алые глаза ярко сияли в темноте. Они, как и положено верным стражам, ждали возвращения хозяина.

— Жаль, что вы не можете найти Ниррин, — вздохнул он, погладив одного монстра по голове. — Как бы вас забрать отсюда?

— Никак, — Хезекин обернулся и увидел бледного Асхэ с магическим кристаллом на ремешке у запястья. — Они слушаются только иссу Орхард.

— Может, попробуем их перенести? — предложил Хезекин.

— Можно попробовать, — фейри прищурился, словно оценивал, сколько они могли весить. — Надеюсь, не укусят.

— Я их трогал уже, ничего не сделали. Я, правда, и не подумал, что могут укусить…

Подходить к стальному монстру, чьи клыки могли запросто прокусить руку и раздробить кости, было страшно. И Хезекин, и Асхэ одинаково затаили дыхание, но всё обошлось — пес и не шелохнулся, когда они его подняли.

— Тяжесть страшная! — прошипел фейри, когда они с Хезекином занесли второго пса в дом. — Пусть тут и стоят!

— Согласен. Коридор большой, здесь они никому не помешают, — выдохнул Хезекин и смахнул пот со лба. — Кстати, я могу переночевать здесь?

Асхэ пожал плечами.

Глава 20

Ниррин очнулась резко, как по щелчку, села. Голова закружилась, тошнота комом подступила к горлу вместе с мерзким привкусом желчи, и Ниррин упала обратно.

Где она? Что случилось? Воспоминания вспыхивали обрывками: утро, она, Диррет…

Ниррин вышла из дома — она не могла спокойно сидеть, ожидая Рата, потому что волновалась. Солнечная погода предвещала что-то новое, интересное, впечатляющее.

— Хорошего дня, исса, — как всегда, пожелал на прощание Пирт.

Пальд Рат, хоть и обещал явиться вовремя, задерживался. Ниррин прошлась по улице туда и обратно, остановилась у особняка соседей… Фейри не было. Рат опаздывал. Сильно!

— Ниррин! — услышала она тихое. — Ниррин! — на узкой тропинке между двумя домами, оглядывался, словно боясь быть обнаруженным, Диррет, махал ей.

— Что случилось? Что ты здесь делаешь? — подошла к нему Ниррин.

— Я хотел поговорить, — он весь сжался, даже отступил вглубь переулка, и Ниррин последовала за ним, приказав псам сидеть и не идти за ней.

— Я же говорила тебе не приезжать сюда!

Диррет опустил голову, его плечи поникли, и из кармана пиджака он достал платок, словно собирался… плакать? «Почему, почему я должна быть с ним грубой?!» — и Ниррин потянулась к мужчине, желая утешить, желая уменьшить тем самым и собственную боль.

— Ты поймешь меня!

Он резко выпрямился, выбросил вперед руку, и с платка, подхваченная ветром, к Ниррин полетела золотая пыльца. И все. Дальше была тьма.

Восстановив события в памяти, Ниррин глубоко вдохнула и попробовала сесть еще раз — получилось, голова не закружилась. Рискнув, она приоткрыла глаза и увидела гладкую серую стену и край старого, пожелтевшего матраса. Схватилась за запястье — браслета с инфопанелью не было.

Диррет ее похитил! И теперь она находилась в какой-то кладовке без окон, и слабый свет исходил от магического кристалла на стене; помимо нее и матраса в помещении стояла стеклянная банка с водой и пустое жестяное ведро.

Ниррин стало страшно настолько, что пальцы на ногах сжались сами по себе. Она неизвестно где, она физически намного слабее Диррета, а значит, сбежать получится только хитростью. Встав, Ниррин подергала дверь — заперто. Такого стального монстра ей не выломать, а инструмента, чтобы хоть что-то сделать, у нее нет, да еще и неизвестно, что там снаружи и кто…

А Ниррин здесь не задохнется? Вентиляции нет, дверь будто установлена совсем без зазоров… Холодный пот покрыл спину, от страха пересохло в горле. Воду, прежде чем пить, Ниррин понюхала — ничего. Сделав на всякий случай лишь один маленький глоток из банки, она села на матрас и обхватила себя руками.

Стало душно или так кажется? Когда придет Диррет? Или придет не он? Может, с ним тоже сделали что-то плохое после похищения?

Мысли крутились, тревога нарастала, и Ниррин готова была бегать кругами по комнате.

Ее найдут? Ее уже ищут? Сколько прошло часов? А может, она пролежала без сознания несколько дней?

Вскоре исчезли мысли, осталась одна тревога.

Сколько Ниррин просидела, пялясь в стену, она не могла и предположить, но точно долго — тело одеревенело, а глаза пересохли до жжения.

Звук повернувшегося в замке ключа показался оглушительным посреди тишины, а скрип при его повороте — бесконечным и противно-визгливым.

Дверь открывалась издевательски медленно.

— Отпусти меня! — она вскочила, увидев Диррета.

— Ниррин, тише, я всё объясню... — примирительно начал он, но от двери не отошел.

— Не желаю слушать! Отпусти меня!

— Будешь спорить, я уйду, и ты будешь сидеть здесь, пока не успокоишься, — Ниррин замолчала, зло глядя на мужчину. — Я спасаю тебя, пойми! Тебе не понравится быть в клане, жить его заботами! Ты с ума сойдешь!

— А с тобой? — она вскинула бровь и скрестила руки на груди.

— Вместе мы добьемся славы и разбогатеем. Ниррин, ты не будешь зависеть от клана, от настроения твоей тетки, ты и я будем сами по себе! Пойми, это же так прекрасно!

«Сумасшедший!» — подумала Ниррин. Глаза Диррета лихорадочно блестели; он говорил и активно жестикулировал, но при этом стоял у двери, как прибитый, не оставляя ей ни одного шанса проскользнуть мимо и сбежать.

— Ты совсем потерял голову? — зло, с обидой спросила Ниррин. — Ты думаешь, мое похищение не обнаружат? Опомнись, Диррет, меня найдут, а тебя накажут! Отпусти меня, и всё закончится хорошо! Если тебя поймают, то будут судить!

— Ниррин, я лишь борюсь за наше будущее! Ты не права, что решила расстаться. Ниррин, пойми, ты в клане до тех пор, пока подчиняешься главе клана, главе рода… Стоит тебе хоть раз поступить против их воли, тебя выгонят, как это случилось со мной! Опереди их, брось клан сама! Тогда они не смогут меня ни в чем обвинить! Мы всё сможем сделать вместе, Ниррин! Мы любим друг друга, мы всё преодолеем!

И стало еще страшнее, настолько, что она едва подавила дрожь, отступала от Диррета, пока не уперлась в стену, вжалась в нее, словно могла пройти насквозь и сбежать из этого кошмара. «Он сошел с ума! Что мне делать?» — думала Ниррин, глядя на мужчину перед собой.

И она поняла: это начало ада.

Диррет ушел, не добившись ответа, а Ниррин сползла по стене на пол. «Надо держаться. Меня найдут. Меня обязательно найдут. Непременно!» — успокаивала она себя

Сидеть, лежать, ходить в кладовке, похожей на каменную клетку, надоело быстро, пользоваться ведром вместо туалета было мерзко. Вода в банке закончилась до ужаса быстро, пришло чувство голода. Ниррин искусала в кровь губы.

«Нет, меня спасут. Меня спасут!» — шептала она с отчаянием, но серые стены давили, словно впечатывали в нее мысль, что все надежды напрасны. Как можно в огромном городе найти такую крохотную комнату? на это могут уйти годы!

Когда Диррет пришел второй раз, Ниррин потребовала выпустить ее, а он вновь рассказывал о прекрасном совместном будущем, о независимости от кланов, о любви к ней, о том, что только так всё можно изменить… Тарелку каши Ниррин проглотила, пока Диррет куда-то ушел с ведром, и к его возвращению алюминиевая миска блестела. Невыносимый голод победил гордость, и Ниррин презирала себя за это. Забрав посуду и оставив новую банку с водой, Диррет ушел.

Время остановилось, Ниррин будто очутилась в другой вселенной, где нет города, где нет Мира-В-Вышине, а есть только крохотная кладовка с застоявшимся воздухом, есть только Диррет с его уговорами…

— Сколько я уже здесь? — спросила она мужчину. — Скажи… Пожалуйста.

— Неделю, — был сухой ответ.

И вновь со скрипом в двери повернулся ключ, запирая Ниррин.

Неделя. Сколько это? Семь дней? Сто шестьдесят восемь часов? Голова кружилась и плыла, Ниррин чувствовала ужасную слабость. Пора ли ей сдаться? Ведь ее, похоже, не найдут.

Диррет приходил и уходил, слова повторялись, повторялись и повторялись. Мы будем вместе. Клан — это тюрьма. Нас ждет успех. Мы любим друг друга. Мы должны быть вместе.

Ниррин сходила с ума. Теснота, невозможность нормально двигаться, негаснущий свет, духота, от которой бесконечно кружилась голова; мало еды — ей едва удавалось встать, держась за стену, но и тогда шатало.

«Я больше не могу», — в душе не осталось ничего, никаких желаний, никаких эмоций. Она бы заплакала, но и слез не было. Она лежала лицом в матрас и ничего не хотела. Может, ей согласиться с Дирретом? Может, тогда всё станет немного лучше?

Нет, тогда станет хуже!

Но разве может стать хуже?

Когда пришел Диррет, она лежала спиной к двери, и его слова протекали через нее, не цепляя, не задевая ничего внутри. Он ушел ни с чем.

Когда со скрипом повернулся ключ, закрывший замок, что-то все-таки изменилось. Ниррин смотрела на трещины на стене, протянула руку и отколола небольшой кусочек краски.

Нет, так невозможно! Откуда-то из внутренней пустоты взялась ярость, зародилась маленьким комком в груди, вспыхнула искрой и разгорелась ярким пламенем.

Ниррин не сдастся, никогда не сдастся! Ее найдут! Ниррин перевернулась на спину — потолок покрылся разводами от подступивших к глазам слез. Нельзя, нельзя! «Если меня не могут найти люди… Тиас, Тоас, ко мне! Ко мне!» — прошептала она.

Жизнь замкнулась в круг. После приходов Диррета ее захлестывало отчаяние, оно сменялось яростью, из которой возрождалась надежда, и каждый раз Ниррин звала Тиас и Тоас, веря, что псы услышат. Они же магические! Они должны слышать ее всегда! И сквозь пространство! Ведь должны?

Жуткий удар, от которого на двери появилась вмятина, разбудил Ниррин, за ним еще один, и она едва увернулась от выбитой двери, вжалась в стену, и стальной монстр с грохотом рухнул на пол, и из-за завесы пыли на нее смотрели алые глаза.

— Вы пришли, — прошептала Ниррин.

Следом за псами появился Хезекин — он не сказал ни слова, подошел к Ниррин и взял ее на руки, а она прижалась к нему, боясь, что вот-вот проснется запертой и в одиночестве.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо… Тиас, Тоас, за нами!

Она не хотела видеть, что находилось снаружи, ей хватило множества звуков — обычных звуков города, казалось, забытых. Шум дороги, шум идущей толпы, голоса, скрип металла — всё это казалось чем-то забытым, чем-то потерянным и вновь обретенным.

Хезекин умудрился с ней на руках даже сесть в паромобиль, было мгновение неудобства и его рука, легшая на голову в защитном жесте. Он хотел пересадить Ниррин, но она лишь крепче вцепилась в него, все еще боясь, что если отпустит, то проснется в кладовке.

— Ниррин, я не против носить тебя на руках, но ты же понимаешь, что не можешь остаться так навечно? — ее легко погладили по спине. — Всё закончилось. Все позади.

Ниррин чуть повернула голову, чтобы буквально одним глазом осмотреться. Ее паромобиль до ужаса напоминал камеру…

— Не здесь, — она задрожала и прижалась к Хезекину. — Мне страшно взаперти.

— Хорошо, — согласился он. — Мы подъезжаем к твоему дому. Мне нести тебя на руках?

Хезекин почувствовал, как его плечо сжали, а следом Ниррин отодвинулась, села, прислонившись к стенке машины.

— Нет.

Хезекин смотрел на девушку — темные круги под глазами, посеревшее лицо и потухший, неживой взгляд, как у куклы.

Чем для нее станет время, поведенное взаперти? Заживет ли эта рана? «Хорошо, что она не спросила о Раузе», — Хезекин вышел из остановившегося паромобиля. Сначала из него выпрыгнули Тиас и Тоас, а следом за ними потянулась тонкая рука, и Хезекин подставил свою.

— Помоги, — шепотом попросила Ниррин, и он наклонился, поднял ее, поддержал за талию.

Ниррин едва стояла, но ее голова была гордо поднята.

— Идем медленно, — сказала она, почти не разомкнув губ.

В особняке ее ждали.

— С возвращением, исса Орхард, — сказал Пирт, стоявший во главе слуг.

— Спасибо. Подготовьте ужин и ванну.

Слуги разошлись; Тиас и Тоас Ниррин приказала спать.

— Хезекин, проводи меня наверх. Нет, — остановила она мужчину, повернувшегося к лестнице. — Лифт там, — и она повернула голову в нужную сторону.

При ярком свете ламп Хезекин увидел еще больше — спутавшиеся, пыльные волосы, царапину на виске, обломавшиеся ногти, покрытую грязью одежду.

«Стоило убить этого выродка», — зло подумал он.

— Теперь всё будет хорошо, — заверил он. — Ты в безопасности.

Ниррин кивнула.

— Я не покажусь слишком наглым, если в качестве благодарности попрошу разрешения остаться на ужин?

— Оставайся. Только, будь добр, сам скажи об этом слугам.

У спальни Хезекин передал Ниррин на руки Лотинде, а сам спустился вниз, в гостиную, чтобы позвонить Оифе. «А где же Идейн? Почему он не встретил Ниррин?» — мелькнула мысль и пропала, потому что каратель ответил.

— Он у тебя? — спросил Оифу.

— Я такую грязь в дом не тащу! — возмутился каратель. — В тюрьму сдал, разумеется. Завтра будем решать, какой суд им займется — ваш, клановый, или наш, общий. Прибить его по-тихому я не мог, даже если б ты попросил.

— Я думаю, его заберут кланы, — Хезекин встал у окна.

— Но он изгнанник. Подвести его под ваши внутренние законы сложновато…

— Ниррин — исса. Обвинителем выступит род Орхардов. Дела, касающиеся кланов, разбираются только внутренним судом.

— Хезекин, не крути законами, я помню, что ты хитрый парень! — усмехнулся Оифа. — Раузе — изгнанник, не принадлежит кланам, и приговор ему можно вынести только по общим законам. Так поступали во всех подобных случаях, когда клан обвинял кого-то не из клана. Но есть у меня идейка. Ты же знаешь, я за карательную справедливость.

— Конечно. Это была вторая причина, по которой я тебя пригласил, — кивнул Хезекин. — И что? Хочешь все-таки убить Диррета?

— Ну, законно это у нас не получится сделать, не той тяжести преступление. А так мы можем совместить и устроить этому уроду два суда. У него будет два наказания — по общему праву и по клановому. Создадим прецедент, Хезекин! Ни один закон не говорит, что нельзя человеку вынести два наказания по одному делу.

— Судьи могли бы сказать, что так нельзя не по законам, но по совести, — возразил Хезекин и задумался. — Но если Раузе не получит наказание более страшное, чем наказание обычного суда, это нарушит неприкосновенность кланов. Судить по общему закону ограбление слугой дома и похищение иссы нельзя, и судьи с этим согласятся.

— О, я верю, что ты найдешь еще сотню божественных аргументов для судей! — с восторгом поддержал его Оифа.

— Но я сомневаюсь, что Ниррин захочет ходить с одного суда на другой.

— Пусть она или род назначат тебя представителем, и дело в шляпе! Ты сам и закопаешь этого урода, Хезекин. Уникальный шанс!

— Да, действительно. Тогда увидимся завтра, Оифа. Меня же все равно вызовут к вам по этому делу.

Закончив разговор, Хезекин вздохнул: завтра клан оповестят, что Раузе находится в тюрьме, что каратели готовят дело к суду и что нужно прислать законника для решения всех вопросов, и Дорс непременно отправит его, а значит, он должен продумать аргументацию еще лучше, чтобы никто и не усомнился, что Диррет Раузе заслужил два наказания!

Однако оставалась маленькая проблема — ни клан, ни род еще не были в курсе, что Ниррин нашлась.

— Не звони! — он обернулся.

Ниррин с влажными волосами, заплетенными в косу, закутанная в объемный халат с вышивкой поверх домашнего костюма, выглядела безгранично уставшей.

— Ты же не успел еще позвонить Окайо? Не надо. Я хочу спокойно поесть.

— Хорошо, — он убрал экран личной инфопанели.

В столовой их ждала еда — порция каши.

— И это всё? — возмутилась Ниррин.

— Тебя очень плохо кормили. Нельзя после такого объедаться, потому что будет плохо, — мягко заметил Хезекин.

— Я не буду кашу! Подайте что-то еще! Хоть кисель!

Тарелка каши на длинном и пустом обеденном столе казалась Ниррин изощренным издевательством — только кашу она и видела всё это время, и ее вкус преследовал, не исчезал, сколько бы воды Ниррин ни выпила.

И она ушла в гостиную, села напротив камина.

— Пирт, принесите огненный камень.

Вскоре дворецкий, надевший огнеупорные перчатки, принес ярко-красный камень, бросил его в камин, и там затрепетало, набирая силы, заревело, разойдясь, магическое пламя, наполнившее комнату алыми отсветами.

— Это был последний, — доложил дворецкий.

— Их покупал еще прадед.

— Совершенно верно, исса. Вы тратили их крайне разумно, — Пирт ушел, чтобы вскоре вернуться с большой кружкой киселя и несколькими кусочками настоящего белого хлеба, посыпанного сахаром, ее любимого с детства лакомства.

Горячий, густой напиток показался Ниррин лучшим на земле. Как и хлеб.

Огонь грел, танец языков пламени гипнотизировал, и все ужасы отступали, отпускали. Ниррин не заметила, когда напротив сел Хезекин — он тоже молча смотрел в огонь.

— Спасибо, что спас меня.

— Без твоих псов ничего бы не вышло, — пожал он плечами. — Мы слишком медленно искали тебя. Ты пострадала.

Хезекин смотрел на огонь, и отсветы рисовали ему на лице то злость, то досаду. Но скорее они лишь подчеркивали, выделяли сменявшиеся на его лице эмоции, которые обычно было трудно прочитать.

— Но все-таки ты меня спас. Можешь звонить Окайо, мне уже лучше.

— Позвоню, когда ты будешь спать, — предложил он.

— Спасибо, — кивнула Ниррин и закусила губу. — Что будет с Дирретом? — тихо-тихо спросила она.

Хезекин вздохнул, не желая объяснять всё подробно.

— Его ждет суд. И если ты не хочешь там быть, можешь назначить меня своим представителем.

Ниррин заправила за ухо прядь, выбившуюся из косы и от тепла распушившуюся.

— Да. Так будет лучше. Ты сможешь?..

— Разумеется. Скажи мне только, какого ты хочешь наказания для Раузе.

Ниррин сжалась в кресле, сразу будто уменьшившись.

— Если наказывать его, то и меня тоже.

Тихие слова удивили Хезекина.

— Он тебя похитил, Ниррин, и издевался. В чем твоя вина?

Она отвернулась.

— Я знала, что отношений между мной и Дирретом не должно быть. Я понимала, насколько это опасный путь, но выбрала его. Я купила его любовь. Я обменяла патенты на поцелуи, нежность и заботу… И я поверила, что это всё на самом деле существует! Поэтому Диррет решил, что я и дальше хочу быть с ним, что нам мешает только клан.

Ниррин услышала, как Хезекин поднялся. Рывком повернув кресло вместе с Ниррин, он уперся в подлокотники, навис над ней, заглядывая в глаза, злой, недовольный.

— Ты смотришь так, словно виновата во всех грехах мира. Ниррин, как ты могла заставить взрослого мужчину похитить тебя? Никто из нас не в ответе за поступки других взрослых и самостоятельных людей. Это было решение только Раузе, Ниррин, но не твое. И твоей вины в случившемся нет.

Он легонько пальцем толкнул ее в лоб.

— Любое наше действие вызывает реакцию, хорошую или плохую. Похищение случилось, потому что я вступила в отношения с Дирретом.

Слова поразили Хезекина до потери речи. Как Ниррин, наследница рода Орхардов, могла думать о таких вещах? Как ей пришло в голову связаться именно с Дирретом и именно так?

«Ей не хватало любви. Опоры», — осознал он, вспомнив, в какое время случилась эта связь. Ниррин потеряла отца, у нее на руках остался больной брат, над ней всегда довлел род с его требованиями, отсрочку от выполнения которых она получила на время учебы… А теперь ее вновь заставляли сражаться — со слухами, с интригами, с собственной семьей.

Хезекин взял руки Ниррин в свои — ее пальцы холодны, и он погладил их, желая согреть.

— И что теперь? — тихо спросил он. — Ты предлагаешь его отпустить? Сделать вид, что ничего не было?

— Нет! — Ниррин вздрогнула. — Нет… Мне было страшно, больно, и я не хочу это прощать! Но я не имею права судить его.

— Ты его любишь?

Ниррин открыла рот, глубоко вдохнув, но тут же выдохнула, ничего не ответив. Хезекин увидел слезы, блеснувшие в ее глазах, и она отвернулась.

— Ниррин, ты его любишь? Ответь. Я могу повлиять на наказание для Диррета.

Она вновь посмотрела на Хезекина, и этот взгляд, прямой, полный мужества, он никогда не забудет, как и признание, которое вряд ли смог произнести человек чуть более слабый духом:

— Я не люблю Диррета. Я любила его отношение ко мне. Прошу тебя вынести ему справедливое наказание за мое похищение, потому что ты лучше знаешь законы.

— Хорошо, Ниррин, — он отошел, вновь сел в кресло. — На время всего этого процесса не выходи из дома, ладно? Я думаю, фейри пойдут навстречу, согласятся, чтобы ты позже вышла на работу, к тому же тебе правда нужно восстановиться.

— Я не желаю наблюдать то, что будет происходить. Сообщи мне, когда всё закончится.

Хезекин ушел, и Ниррин осталась одна в полной тишине.

— Пирт? — позвала она, услышав знакомые шаги. — Идейн знал, что я пропала?

— Нет, мы не говорили иссу, — ответил дворецкий.

— Вы правильно сделали.

Ниррин понимала, как малодушно поступала, сбегая от суда, но ничего не могла поделать. Она чувствовала себя слишком опустошенной и не желала слышать ложь и сплетни о ней, о ее семье и об отношениях с Дирретом. В глубине души она понимала, что на суд стоит пойти, но не могла, и поэтому спряталась в доме.

Фейри дали ей отсрочку, притом позвонил лично Кедеэрн:

— Выздоравливайте, Ниррин. Неделя или две мало на что повлияют, но в отчетах для университета мы проставим нужные даты. Сочувствую, что вас нашли, когда вы так сильно пострадали, а не раньше. Я предлагал помощь, но ресса Орхард отказалась от нее.

— Все уже позади, Кедеэрн, — отвечала она усталым голосом.

Окайо приехала к ней один раз — на следующий день после того, как узнала, что Ниррин вернули. Она даже поднялась в кабинет к племяннице и в один взгляд оценила ее состояние. Ни одного лишнего жеста, ни следа от слез или тревог и бессонных ночей — ничто не могло вывести из равновесия Кровавую Вдову, тем более не последовало никаких объятий и нежностей.

— Диррет заплатит за всё, доверься Хезекину, — сказала она, глядя сверху вниз на племянницу. — И не забывай, я жду, когда ты выучишь все документы!

Ниррин наклонила голову, чувствуя что-то странное. Неужели ей хотелось слов утешения или объятий от Окайо? И она не нашла ничего лучше, чем спросить с недовольством:

— Почему вы отказались от помощи Дома ше'Ати?

— Плата за помощь фейри могла оказаться непосильной, — мгновенно ответила она.

— И только? Вы даже не спросили, во что обойдется их помощь. Гордость и независимость вам дороже меня?

Отчего-то стало обидно почти до слез. Это ребячество, недостойное взрослого человека, тем более наследницы рода! Ниррин отвернулась от Окайо. Стыдно. И грустно.

— Не гордость мне дороже, а род, — услышала она спокойный ответ. — Помощь в обмен на желание — обычное дело для фейри. Представь, что я согласилась, тебя тут же нашли, все счастливы… А через десять лет ко мне придет фейри и потребует фабрику крови. Или потребует, чтобы ты стала его служанкой в Мире-В-Вышине.

— Но вы даже не спросили фейри о цене! Может, ее бы и не было. Дом ше'Ати предложил мне свое покровительство в обмен на работу в мастерской. Я согласилась.

Пальцы Окайо, спокойно лежавшие на трости, сжали ее.

— Ты не рассказывала. Если бы ты не упустила этот момент, все могло бы сложиться иначе. Займись учебой, Ниррин, в отличие от перебора вариантов прошлых событий, она принесет тебе реальную пользу в будущем.

Окайо ушла, не прощаясь.

Идейна Ниррин тоже избегала, что, впрочем, было нетрудно — она позволила брату запереться в библиотеке вместе с книгами.

Приходили Харджи, Тосоны, Итари, Арпи — она отказывала всем во встрече, ссылаясь на подорванное здоровье, и на пятый день все успокоились.

— Иссе Раяне Сивалья вы тоже откажете? Она прибыла и очень просила о встрече.

Ниррин повернулась к Пирту, заставшему ее на выходе из мастерской.

— Пригласите ее в мой кабинет. Она не только моя подруга, но и одна из Сивалья.

Ниррин не успела сесть за стол, когда в кабинет ворвалась бледная Раяна.

— Я за столько вещей должна просить прощения! — воскликнула подруга. — После выходки Ирииды я обещала не беспокоить тебя, пока ты не позовешь… Но я не выдержала! Прости, Ниррин! И прости, что раньше не пришла! На тебя столько всего свалилось… Тебе уже лучше? Скажи мне правду! Если нужно, я попрошу отца, и мы казним это ничтожество!

Ниррин подошла к взволнованной Раяне и взяла ее руки в свои.

— Не стоит беспокоить твоего отца из-за… этого,— сказала она, не сумев подобрать нужного слова. — Наказанием Диррета занимается Хезекин Лит, я думаю, он сделает всё, как надо. А ты не должна извиняться передо мной.

— Ты милосердна, как Дану! — Раяна обняла Ниррин, крепко-крепко. Ее сердце билось часто, а дыхание было сбивчивым от волнения.

— Я расскажу тебе секрет, — Ниррин повернула голову, устроив ее на плече подруги поудобнее для разговора. — На следующий день после моего возвращения приезжала Окайо. Я была так сильно расстроена случившимся, что захотела объятий и утешений от тети.

— Ты хотела, чтобы она обняла тебя?! Ниррин, это даже представить невозможно! Твоя тетя не злодейка, но она и нежность проживают на разных концах мира! Мне кажется, она едва ли смогла бы взять тебя за руку.

«А если бы я обняла ее, то ощутила бы холод камня», — подумалось Ниррин. Это Раяна мягкая, как и все люди, а Окайо Орхард скорее статуя, вокруг которой надо ходить на носочках. Поговорив еще немного, они расстались, довольные этой встречей.

После визита Раяны Ниррин вернулась к своей размеренной повседневности, и каждый день ее был спокоен и долог. Она вставала, причесывалась и одевалась с помощью служанок, медленно завтракала, неспешно изучала информацию, знание которой требовала Окайо, потом читала какую-нибудь книгу, ужинала. Иногда она прогуливалась по дому, по всем этажам, бродила по коридорам и комнатам, словно заново знакомилась с собственным домом.

Но в день суда Ниррин проснулась задолго до рассвета лишь с одной мыслью: туда нельзя не пойти.

— Приезжай. Но помни, ты слаба, ты не поправилась в достаточной мере. К сожалению, я не могу тебя сопроводить, потому что уже нахожусь в суде, — Хезекин, казалось, ничуть не удивился ее решению, объявила о котором она через звонок. — Я напишу, куда ехать.

С помощью служанок она собралась. Каким-то чудом девушки нашли подходящую к черному костюму шляпу с густой вуалью, скрывающей всё лицо — такие вещи вышли из моды еще в молодые годы мамы Ниррин.

Паромобиль привез ее, а псов сегодня заменяли два охранника, так что Ниррин на миг испугалась, а не ей ли вновь стоять перед судьями. Большое, квадратное здание из коричневого камня не окружала толпа любопытных — о заседании не объявляли и каким-то чудом журналисты ничего о нем не пронюхали.

Ко входу вело около тридцати ступеней, и там наверху Ниррин ждал Хезекин.

— Хорошо, что на тебе вуаль. Я договорился, ты будешь сидеть в первом ряду, и туда больше никого не пропустят, — спустившись, он предложил Ниррин локоть, и они стали неспешно подниматься. — К сожалению, тайно провести суд невозможно, и многие законники узнали о нем и пожелали прийти.

Здание суда пропахло чем-то специфическим — так пах административный сектор и на ее заводе, и в университете механики. То был запах пыли, времени и кропотливой работы. Коридоры полутемные, пустые, с выцветшими ковровыми дорожками, по которым прошли тысячи людей, и Ниррин стала одной из этой безликой толпы.

В небольшом зале Хезекин усадил Ниррин на лавку, и по краям тут же появились двое дюжих ребят в форме с неизвестными Ниррин нашивками. И это помимо ее собственной охраны!

Постепенно зал заполнялся — голоса прибывали, волной захлестывали то слева, то справа, но Ниррин неподвижно смотрела на кафедры на возвышении, ожидая начала процесса.

Мысли и эмоции переплелись, и Ниррин перестала понимать себя. Для чего она пришла? Но сидеть дома — немыслимо. Скорее бы все закончилось! И в то же время лучше суду не начинаться… Она настолько погрузилась в собственные переживания, что пропустила начало.

И вот к ней в профиль стоит Диррет, растрепанный, в расстегнутой на груди рубашке; напротив — Хезекин, и его взгляд не нравится Ниррин, он словно готов уничтожить мужчину.

Судья с лицом самого беспристрастного человека в мире монотонно произнес положенную часть и перешел к обвинениям.

В ушах звенело — Ниррин не разбирала слов, не слышала голосов, а только наблюдала за бледным судьей с цепким, темным взглядом, что задавал вопросы обеим сторонам. Диррет бледнел, краснел, орал, размахивая руками, а Хезекин монотонно и педантично доказывал его вину, и ни один из них ни разу не оглянулся на Ниррин, между ними словно была стена.

— Суду всё ясно! — на этих словах стена сломалась, и Ниррин почувствовала, как отхлынула кровь от лица, голова закружилась. — Диррет Раузе признается виновным, суд выносит ему наказание в двадцать лет тюрьмы без возможности досрочного освобождения!

У Диррета поникла голова, он словно разом постарел. Ниррин сцепила руки на коленях, наблюдая, как уводили мужчину. Когда Диррета вели мимо неподвижного Хезекина, Ниррин показалось, что в глазах законника вспыхнуло торжество, но он быстро подавил эту эмоцию, спрятал ото всех.

Она сидела, пока зал не опустел, пока не затихло эхо от разговоров и шагов. Все свершилось. Но почему нет никаких чувств? Нет жалости, нет боли, нет грусти, а есть одна лишь пустота…

— Желаете посмотреть следующий процесс? — спросили у Ниррин охранники, так и стоявшие по краям лавки.

Она качнула головой и ушла, чтобы спрятаться дома, в кабинете.

— Ресс Лит, — доложил дворецкий, открывая дверь.

— Здравствуй, Хезекин, — Ниррин поднялась навстречу мужчине. — Спасибо за твою работу.

Ниррин прикусила язык. Можно ли представить более неуместную фразу?

— Здравствуй, — коротко улыбнулся он. — Всё закончилось. Раузе вынесены два приговора.

— Два? Два приговора? — растерялась она. — Я слышала только один. Откуда второй?

— Следом состоялся клановый суд по настоянию рессы Орхард. Я не сказал тебе, потому что оба суда тебе было бы сложно выдержать.

— Но я же просила тебя быть справедливым… — только и смогла сказать Ниррин.

— Все согласились, что так будет правильно. Ему назначены двадцать лет тюрьмы, по истечении которых — казнь.

Ниррин вздрогнула.

— Так ты боялся, что на втором суде я стану протестовать против решения судей, что посчитаю смертную казнь излишней. Разве так правильно?!

Хезекин остался спокоен:

— Да, Ниррин. Если он доживет до пятидесяти шести, казнь будет уже не так страшна. Остальные же будут знать, что похищать людей из клана — затея крайне плохая.

Она закрыла глаза и обмякла в кресле, словно лишилась сил.

— И вновь я ошиблась…

— Никто не позволил бы тебе смягчить приговор, даже если бы ты потребовала этого от судей. Обвинителем выступал род, а значит, решающее слово было за твоей тетей.

— Уходи. Мне нужно побыть одной.

Она выглядела так, словно на нее обрушилось небо, словно была виновата во всех бедах мира. Хезекин собирался молчать. Но кто смог бы, если бы увидел, как жертва страдает, а преступник считает себя невиновным?

Подготовкой к суду занимался Оифа; Хезекин увидел Диррета только утром перед судом, когда спустился в тюрьму. Его уже перевели в камеру ближе к выходу, а в соседних никого не было, поэтому их разговор остался тайной, доступной лишь каменным стенам, газовым лампам и двум охранникам с ближайших постов.

— Большинство людей, совершив ошибку, повторяют ее спустя годы, — сказал ему Хезекин. — Ты не стал исключением.

— Ошибку? — он неприятно ухмыльнулся, вскинув голову. — Никакой ошибки не было! Но я не понимаю, как могла она выбрать клан, а не меня? Почему она не покорилась мне, а? Ты, что ли, поспособствовал? Ниррин должна была бросить клан и остаться со мной! Она должна была и дальше делать все ради меня! А она предала меня…

Диррет не выглядел сумасшедшим, нет, он был человеком, слепо уверенным в своей правоте. Он не признавал себя виновным.

— Нет, это ты предал ее и совершил преступление. Тебя ждет наказание, а она без тебя будет счастливее, — сказал ему Хезекин и ушел.

Но Ниррин еще не поняла, какой человек пропал из ее жизни, и Хезекин, вместо того чтобы оставить ее одну, рассказал все, что узнал о Диррете еще со времен первого суда — она не должна помнить преступника как хорошего человека, как того, кто искренне любил ее.

— Он не был с тобой честен, — закончил Хезекин рассказ.

Ниррин обхватила себя руками.

— Я тоже не была честной с ним, — прошептала она. — Уходи, Хезекин, — потребовала она громче.

Теперь он подчинился. Ниррин осталась одна в кабинете-пещере, и выходить из дома хотелось всё меньше и меньше. Ее желание любви привело Диррета к ужасному концу. Ее бы устроило года три тюрьмы за то, что он сделал…

«Мы использовали друг друга, но в итоге в тюрьме только Диррет, а я — жертва, которой все сочувствуют. Но моя вина больше его, ведь без моего согласия, без моего участия наша связь не случилась бы, и этого ничего не произошло бы, — мысли жгли огнем, и тем становилось больнее, чем отчетливее Ниррин осознавала собственную правоту. — Может быть, через несколько лет я смогу добиться смягчения приговора. Пока же об этом рано думать», — решила она.

Постучавшись, к ней зашел Асхэ — фейри чувствовал ее состояние и не беспокоил все дни, она только замечала по утрам на столе тряпицы, смоченные выветрившимися за ночь маслами.

— Исса Орхард, я начинаю беспокоиться. Вы становитесь копией брата. Не пора ли вернуться к жизни?

— А снаружи всё утихло?

— Скажу так. В этот раз вас жалели, а не осуждали. Исса, ничто не облегчит ваше состояние лучше, чем деятельность. Вам пора на работу, не забыли? Вы должны получить диплом и достойно закончить университет. У вас много дел, исса, и к ним пора возвращаться.

Ниррин могла поклясться, что Асхэ использовал магию, чтобы облегчить ее состояние, потому что его слова не вызвали раздражение, и она согласилась с фейри.

Она виновата, но нельзя отказываться от собственной жизни — мысль кощунственная, но верная.

Глава 21

Ниррин так не волновалась даже перед поступлением в университет. Она стояла перед зеркалом и думала, приемлемо ли будет пойти в блузке и брюках.

— Вот, исса, — и Лотинда вынесла из недр гардеробной самый простой черно-серый жакет. — Я думаю, он подойдет.

— Не будет ли слишком? — Ниррин надела его, застегнула пуговицу, а потом расстегнула. — Ведь я буду обычным конструктором. В прошлый раз я не задумалась о своем внешнем виде, а теперь даже не знаю… В мастерской не должны подумать, что ума мне хватает только наряжаться.

— Но прежде всего вы исса. Вы не можете одеваться, как люди из Железной Руды.

Ниррин застегнула пуговицу — Лотинда была права. В самом деле, не идти же ей в вещах, которые она купила у Ароны для практики? Одна случайная встреча с Ириидой в таком образе, и позор на весь свет гарантирован.

Внизу ее ждал Пальд Рат. Ждал уже больше часа. Увидев Ниррин, фейри галантно поклонился:

— Доброе утро, исса Орхард. Сегодня чудесный день, и я рад сопроводить вас до «Мастерской чудес»!

Ниррин поздоровалась, забрала у Лотинды сумочку и позвала Тиас и Тоас.

— О, ваши псы произведут фурор! — с восторгом заметил фейри.

«Они мне и нужны, как пример удачного магомеханизма, я же ничего не знаю о настроениях работников в мастерской», — с недовольством заметила про себя Ниррин, и такое настроение совершенно точно означало, что она и волновалась, и даже боялась встречи с неизвестностью.

— Я не знала, что мастерская есть в Серебряной Руде, — сказала она для поддержания беседы. — И не думала, что вы лично будете сопровождать простого стажера, — они вышли из дома.

День начинался и правда прекрасно: солнце мягко пригревало, и золотые лучи играли в меди кустов, переливчато звенели от легкого ветерка листья, и было еще так рано, что большинство спало, отчего улица была пуста, просторна и свободна от шума.

— Это чтобы вас вновь не похитили, — оскалился фейри. — Простите, неудачная шутка, — исправился он, заметив, что Ниррин нахмурилась. — Прежде всего вы — исса из клана Серебряных, а уже потом стажер, — трещал Пальд Рат, семеня рядом с ней. — И стажер вы не простой, а тот, в котором мастерская прямо заинтересована.

— У меня уже кружится голова от ваших комплиментов.

Пальд Рат ответил улыбкой с легким оттенком извинения. Так или иначе Ниррин испытала признательность к фейри — она перестала нервничать, дорога прошла незаметно и быстро.

Небольшое двухэтажное здание приятного сиреневого цвета с белыми колоннами и круглыми окошками понравилось Ниррин, как и две пышные клумбы с живыми цветами у дверей из красного дерева. Когда они подошли ближе, за некоторыми колоннами Ниррин увидела яркие фрески высотой в целый этаж, изображавшие девушек в платьях, которые несли цветы, набирали воду в кувшин и плели венки. Пальд Рат подошел к украшавшим входные двери львиным головам, искусно вырезанным из дерева, взялся за кольца, свисавшие из пастей.

— Странно, но я не помню это здание, хоть ездила по этой улице и раньше…

Пальд Рат трижды постучал в двери, и они сами открылись перед ним.

— Все просто, исса. У «Мастерской чудес» есть здания двух типов. Магазины с товаром видны всем, а туда, где производят артефакты, попасть можно лишь по приглашению. Запомнили, исса? Вы должны каждый раз при входе стучаться трижды. Как я сейчас. Это здание вы теперь всегда будете видеть, но от остальных людей оно скрыто магией. И, разумеется, эту тайну вы не должны никому раскрывать.

Коридор утопал в цветах и зелени, и это оглушало, ослепляло. Плющ шел по стенам, лозы овивали колонны; розовые, красные, синие, оранжевые цветы окружали, и Ниррин потерялась в этом обилии красок, форм и запахов.

— Мы создаем самые комфортные условия для своих работников, — гордо сказал Рат, семенивший по коридору, и он словно вел Ниррин вглубь лабиринта, неизведанного и таинственного. — Здесь как в Мире-В-Вышине, скажу я вам!

— Очень красиво, — Ниррин не могла оторвать взгляда от живых цветов, и чуть не налетела на остановившегося Рата.

— Вот мы и на месте! Работать вам предстоит с двумя фейри, они личности необычные, но добрые.

Пальд Рат открыл дверь — по сравнению с коридором вытянутое помещение без окон с высоким потолками и длинными столами оглушало пустотой.

— Зал укреплен магически, исса, по просьбе господина ше'Ати. Взрыв его не повредит, главное вам успеть выбежать либо воспользоваться щитом. Но правила вам подробнее расскажут коллеги, сейчас позову их.

И Ниррин осталась одна. Здесь было три стационарных инфопанели, а в нескольких ящиках в столах, куда она успела заглянуть, лежали различные инструменты: ключи гаечные и разводные, клещи, пассатижи, мерные гибкие ленты, штангенциркули, отвертки… Услышав шаги, она закрыла ящик и позвала псов, посадила так, чтобы их не было видно от входа.

— Исса, это мастера Лекс и Ойр, — первым вкатился Рат. — Они же у нас закончили и университет механики, так что вам будет, о чем поговорить!

Лекс и Ойр оказались очень высокими мужчинами, но первый был худ и с темной бородкой клинышком, а второй — плотен и светловолос, с яркими золотисто-карими глазами. Пальд Рат, больше ничего не говоря, оставил их втроем… Ушел, не сказав ни слова на прощание!

— Всё, ушла крыса, — фыркнул Лекс, а Ойр сел на стол, не отводя от Ниррин взгляда.

Ей это не понравилось.

— Ко мне, — шепнула она, и псы, спрятанные за дальним столом, вскинули морды, подошли, встали перед ней.

Мужчины изменились как по щелчку пальцев — их обуял практически детский восторг, и они бросились на колени перед диковинкой, чтобы рассмотреть и, похоже, сразу же разобрать на винтики и составные части.

— Они могут укусить, — предупредила Ниррин, и фейри убрали руки, но не отошли.

— Туат и Данаан! — выдохнул Ойр и взлохматил волосы.

— Это же магомеханизм? — недоверчиво уточнил Лекс. — Правда? — Ниррин кивнула, отслеживая реакцию фейри.

— Вы не хотите для начала познакомиться? — спросила она, скрестив руки на груди.

В жакете стало жарко — фейри были одеты в рубашки и брюки, и Ниррин сняла верхнюю одежду, положила на стол. Повернувшись к мужчинам, вскинула бровь, так как не дождалась ответа.

— Ой, брось, Рат нам уже трижды всё про тебя рассказал! Чего время терять на это, а? Мы помним, что ты исса из клана, ага, уважаем и всё такое… Так ты сама сделала псов?! — и Ойр провел рукой по голове Тоас, словно забыв предупреждение.

— Нет, мне их подарили. Но, как видите, создать магомеханизм возможно. Получилось у кого-то, значит, получится и у нас.

— Да это конечно! Иначе мы не мы! — фыркнул блондин, а брюнет оскалился, наверное, это была его вежливая улыбка. — И вот теперь мы заинтересовались, да?

— Ага! — подтвердил Лекс.

Они обошли псов, будто пытаясь увидеть их внутреннее строение.

— Просто механизм же, — фыркнул Ойр.

— Но работает он от зачарованных камней. Механизм очень сложный, взаимодействие с магией на высшем уровне. Представь, сколько сюда вбухано магии! — рассуждал Лекс, прищелкивая пальцами. — Исса, ты повторишь такой механизм?

— Да, — уверенно ответила Ниррин. — А вы?

Лекс скривился:

— Только если очень припрет. Мы, конечно, окончили универ, всё помним, но ковыряться-разбираться во всех этих шестернях да трубах… Считать кинематику… Прочность…

— Ужасно скучно! — вставил Ойр. — Давай мы будем по магической части, а? А на тебе чертежи и расчеты.

Ниррин кивнула:

— Но если нужно, будете помогать мне со сборкой. Иногда необходима лишняя пара рук или даже две.

— Согласны! — хором ответили фейри.

— Однако я хотела узнать, доступна ли вам такая магия, какая заложена в эти камни.

— Врать не будем, не наш уровень, — вздохнул с завистью Лекс. — Но в «Мастерской чудес» есть сильные фейри, мы можем к ним обращаться.

— Я поняла. А теперь. Лекс, Ойр, я бы хотела увидеть, как создаются зачарованные камни. Господин ше'Ати говорил мне, что магия — это желание, которое вкладывается в камень. Мне любопытно посмотреть на процесс.

— Желание… Эти ше'Ати могут так говорить, у них магии ого-го!

— Но в целом он прав, — возразил Лексу Ойр. — Смотри, исса.

Фейри достал из стола медную пластинку, а из кармана на штанах — маленький прозрачный кристалл.

Пластинку фейри обдул и положил на стол, а камень взлетел с его ладони, завис в воздухе, и над ним заклубилось белесое облачко, похожее на дымку. От облачка к пластинке протянулось что-то вроде тонкой белой нити, а в дымке появилось изображение того, как пластинка парит с камнем вместе. Ойр взмахнул руками, тряхнул головой, и облачко рассеялось, а камень по нити опустился на пластинку.

— Сработает от касания. Вперед, исса!

Ниррин кончиком пальца дотронулась до кристалла, и он засверкал и взлетел вместе с пластинкой на уровень глаз.

— Вот так всё и работает. Для сложного желания, как выразился господин ше'Ати… — и Ойр замолчал, заметив, что его не слушали.

Ниррин пристально разглядывала кристалл, который вел себя тихо и совершенно точно не собирался взрываться. Заметив, что фейри замолчал, она посмотрела на него.

— Так вот, для сложного желания потребуется многочасовая работа, — продолжил Ойр. — Нам, простым бездомным фейри, одного желания недостаточно!

— Бездомным?..

— А, исса не знает! Это шуточное название фейри, не принадлежащих Домам, — Лекс схватил кристалл с пластинкой, и они исчезли прямо в его руке, превратились в золотые искры, осыпавшиеся на пол, после чего фейри отряхнул руку.

— Выпендрежник! — Ойр хлопнул его по плечу так, что тот пошатнулся. — Иссу впечатлить захотел?

— Вот еще!

Четыре часа в мастерской пролетели как пять минут. Фейри показали ее стол, спросили, нужны ли ей какие-то инструменты, потом рассказали о правилах безопасности в мастерской, показали щиты — это были кристаллы, которые при сжатии создавали непроницаемую для магии защитную сферу.

— Но вообще просто слушай нас, исса. Как мы почуем что-то не то, сразу тебе скажем, куда бежать, что хватать и где прятаться, — закончил вводный курс Ойр.

— Что ж, время, исса! Тебе пора домой! — хлопнул в ладоши Лекс. — Прошу на выход. Пальд Рат велел, чтобы ты не задерживалась.

— Называйте меня Ниррин, — попросила она напоследок. — Вежливое обращение от вас двоих звучит насмешкой.

— Так бы сразу! До завтра, Ниррин, мы тебя проводим и пойдем обедать, — и Ойр едва не под руку вывел ее из здания вместе с Лексом.

Фейри исчезли так быстро, что она не успела попрощаться и даже заметить, куда они ушли.

На улице солнце затянуло пылевое облако, и над городом переливался оттенками зеленого магический купол. «Хорошо, что не было грозы», — Ниррин наблюдала за кружащимися на высоте тоннами песка, сдерживаемыми магией.

Песок закручивался воронками, перекатывался волнами, сжимался спиралями… Наблюдать было страшно. Но еще страшнее бывало, когда песчаная буря приходила после грозы. После грома и молний переставал работать магический барьер, и песок захлестывал, пожирал город, и ходить куда-то становилось невозможно.

Когда Ниррин вернулась домой, Пирт доложил, что в гостиной ожидает Леорой.

— Спасибо, что пришла. Я могла подождать еще хоть полдня, не то что эти два часа, но ты избавила меня от этого, — она поднялась, разгладила серебристую юбку с тонкой вышивкой, легким движением поправила бант полупрозрачной блузки. — Я хочу встретиться с Идейном.

Ниррин в своей простой одежде смотрелась против Леорой с идеальной укладкой и легким макияжем никчемной замухрышкой, словно это она пришла гостьей в богатый дом.

— Сбавь тон. Ты не предупредила о визите, Леорой.

— А ты запретила мне видеться с Идейном без тебя!

Охрана замедлилась, слушая спор, замер и шедший мимо Пирт с вазой в руках.

— А мое мнение в этом доме никого не интересует?! — воскликнул Идейн, которого как будто специально привез в этот момент Сарн.

«Вот сейчас Пирт должен разбить вазу», — и Ниррин повернулась к брату.

— Идейн…

— Я хочу прогуляться, — перебил он сестру. — Леорой, выйдем в сад?

— С удовольствием, — улыбнулась женщина, обходя Ниррин.

Пирт неловко развернулся и донес-таки вазу до стола; охрана пошла дальше, а Ниррин сбежала в кабинет, где набросилась на документы, но вскоре ее прервал дворецкий и доложил, что слуга Тосонов спрашивает, не примет ли исса гостя через три часа.

И ровно через три часа после согласия Тосон-старший был у нее в гостях. В сером костюме, со своими зачесанными назад серыми волосами и бледным в синеву цветом лица он выглядел пятном грязи на янтарных стенах. Очень прилипчивой грязи.

— Я не люблю лишних слов, когда речь о деле. Исса, я могу предложить заказ для «Олиона». Моему другу нужны детали для фабричных манипуляторов. Чертежи имеются. Заказ на сотни изделий.

Ниррин прищурилась.

— Кто этот друг? Тот ли, который в последний момент отказался от сотрудничества с «Олионом»?

— Нет, мой друг к вам не обращался, потому что только вчера попросил у меня совета, кого ему выбрать.

Мужчина сидел в кресле неподвижно, и даже глаза его не показывали ни одной эмоции.

— Вы надеетесь получить процент за посредничество? Или есть иная причина, почему ваш друг не может лично или через своего помощника обратиться в «Олион»?

— Он еще размышляет и ищет варианты, исса, никаких иных причин. И в проценте я не нуждаюсь, — уголки сухих губ бегло дернулись не то недовольно, не то в подобии усмешки. — Друг спросил моего совета, я могу направить его к вам. Тем самым мы, Тосоны, поможем вам, Орхардам. И, смею надеяться, вы не забудете этой помощи.

— Слишком расплывчатые условия, ресс.

«Я не сошла с ума, чтобы согласиться на помощь на неизвестных условиях», — прочитал мужчина в ее взгляде.

Тосон прищурился, сложил руки на животе, тем самым взяв паузу на размышление.

— А вы не рисковый человек, исса. Приятно. С моим посредничеством вы получите заказ, и за это я прошу, чтобы вы сходили на свидание с моим сыном. Всего несколько встреч, а дальше — как сложится.

— Несколько — это сколько?

— Три, исса. Три свидания с моим сыном, совершенно приличных и ни к чему не обязывающих. Я хочу, чтобы вы лучше узнали друг друга.

Ниррин перевела взгляд на стену. Заказ в обмен на несколько встреч… И, возможно, после первого же свидания Тосоны и Харджи закусятся между собой, а ее хоть ненадолго оставят в покое.

— Это меня устраивает.

— Я рад, что мы с вами договорились, — и это каменное изваяние показалось Ниррин по-настоящему счастливым, его уголки губ поднялись в улыбке на целых три секунды. — Ждите вестей от моего друга и моего сына.

«Свидание с Юйли станет сенсацией», — и Ниррин вздохнула.

Что дальше? Учиться или навестить дядю?

— Я поужинаю у ресса Орхарда, — сказала она дворецкому, уходя.

В гостиной смеялась Леорой и… улыбался Идейн.

Ниррин села в паромобиль, и эта улыбка стояла перед глазами. Впервые за много лет ее брат радовался чему-то. И причиной этого стала Леорой.

Леорой.

Не Ниррин…

«Идейн не мог принять свое покалеченное тело, и теперь, когда это ему удалось, я ревную! Какой стыд!» — и Ниррин сделала глубокий вдох.

Первое время после трагедии с отцом и братом Ниррин помнила смутно, одни только ощущения боли, отчаяния, бессильной злости. И крик. Постоянный крик Идейна, смолкавший только после снотворного. Бесконечные осмотры, жуткие прогнозы — вот ее дни в те времена. Первые четкие воспоминания появлялись на пятом враче, который пришел в их дом вместе с Окайо.

— Я бессилен, — сокрушался врач. — Позвоночник поврежден, исс никогда не встанет на ноги. А его душа так сильно травмирована случившимся, что, боюсь, он не вернется к нам.

Седой мужчина говорил, не глядя им в глаза, и словно ждал первой возможности, чтобы сбежать из мрачного дома, переполненного отчаянием. Он исчез, стоило Окайо взглядом указать на дверь. Идейну как раз вкололи снотворное, и он неподвижно лежал в кровати, а Ниррин плакала — слезы текли по щекам и падали на пол.

Окайо подошла к изголовью и внимательно осмотрела лицо Идейна — бледное, как будто бескровное, оно утопало в белоснежных подушках.

— Живой мертвец, — Окайо ударила тростью о пол. — Нам лучше прекратить страдания Идейна, раз он не может стать обратно полноценным человеком.

Ниррин подумала, что ослышалась. Прекратить страдания? Такие красивые слова, но какой жуткий в них заложен смысл! Почему Окайо так легко отвернулась от него? Почему приняла такое решение? Ведь совсем недавно он был подающим надежды наследником семьи!

Ниррин задрожала от гнева, зубы застучали. Она сцепила руки и напрягла их до предела. Слезы высохли, сменились яростью.

— Вы больше никогда не повторите этих слов, — тогда она впервые так жестко ответила тете. — Я не позволю убить Идейна! И я сделаю всё, чтобы вылечить его, вот увидите! Я беру опеку над братом, Окайо, — выпалила она. — Можете забыть о нем и никогда больше не вспоминать.

Окайо сделала вид, что задумалась.

— Хорошо. Но учти, что я перестану платить ему содержание. Вы будете жить только на твои деньги. Теперь Идейн — твоя ответственность. И раз ты такая взрослая, будешь отвечать и за этот дом, и за «Олион». Я не собираюсь решать твои проблемы только потому, что ты решила посвятить жизнь трупу.

Если бы не советы Уго и не безграничная поддержка Пирта, Ниррин сошла бы с ума вслед за братом от дел, навалившихся на нее. Постепенно все образовалось, она разобралась с новыми обязанностями, помирилась с Окайо и договорилась о всем необходимом, но одно долго оставалось неизменным — состояние ее брата.

Когда многочисленные переломы срослись, оказалось, что он может сидеть, шевелить руками и головой — неподвижными оставались только ноги. Разум стал возвращаться, но внезапные и частые припадки могли напугать людей.

— К иссу Идейну пришли, — доложил Пирт.

Когда Ниррин объявила, что ее брат в силах принимать гостей, любопытные потянулись в дом: родственники, друзья, знакомые и едва знакомые. Они спешили выразить сочувствие, скрывая тем свое любопытство.

Ниррин присутствовала на этих встречах. Все начиналось с вежливых вопросов о самочувствии, потом шли притворные вздохи сожаления и слова о готовности оказать любую посильную помощь, а в конце… В конце Ниррин видела лишь презрение и отвращение, которые кто-то скрывал успешно, а кто-то — совсем наоборот.

Идейн слушал всех, глядя исподлобья, кривился.

— Я похож на человека, которому можно помочь? — со злостью спрашивал он. — Я омерзительное ничтожество!

— Ну что вы, зачем так жестоко, исс… — лепетали в ответ растерянные гости.

Но хуже всего были его друзья. Желая отвлечь Идейна, они рассказывали о мире снаружи. О том, как учились, как работали, как веселились, как заводили романы. А он… Он сидел в кресле, неспособный даже подняться из него и пересесть на кровать, не то что выйти из дома.

После каждой такой встречи Идейн погружался в себя, замыкался, отказывался от еды. Еще Ниррин слышала шум, а после видела, как бегали служанки со сметенными в совки осколками и сломанными вещами. В плохом же случае у Идейна начинались припадки, и волна визитов прекращалась.

— Исс Орхард больше не принимает гостей, — сказала Ниррин Пирту после очередного припадка. — Никого.

— Да, исса, — поклонился старый слуга.

Брат прятался в библиотеке. Открыв дверь, Ниррин сказала:

— Больше тебя не побеспокоят. Я запретила твоим друзьям приходить.

Он ничего не ответил, и Ниррин ушла, радуясь, что впредь никто не назовет его ничтожеством в глаза. Его друзья удивительно быстро сдались — где-то на второй или третьем вежливом отказе в посещении, и исчезли навсегда.

Паромобиль притормозил, и Ниррин едва удержалась на сиденье, зато воспоминания поблекли, отпустили ее.

— Простите, исса, тут дети выскочили! — доложил водитель и поехал дальше.

«Нет, это прекрасно, что Идейн вновь радуется общению с людьми, а не только учебникам», — убеждала она себя. Это обнадеживающий знак, и, может быть, ей удастся вернуть брата к обычной жизни с помощью фейри.

Уго, что долгие годы жил в одном особняке с Окайо, съехал оттуда в собственный дом после смерти деда Ниррин. Он выкупил небольшое здание в пятнадцати минутах ходьбы от Окайо и наслаждался жизнью в тишине и покое вместе со своим слугой, исполнявшим все указания.

Прибыла Ниррин к дяде вечером, и уже от кованого забора увидела нечто новое. Сада у Уго не было, только несколько мощённых зеленым камнем дорожек вели к разным входам, и вдоль них теперь стояли электрические фонари. Яркий белый свет давал резкие тени. Ниррин сделала несколько шагов от забора к дому, когда всё погасло, и она испугалась, потерявшись во внезапной темноте.

— Ха-ха, как, Ниррин, неожиданно?! — свет снова вспыхнул, а перед ней, словно из-под земли, появился Уго, довольный, как школьник, получивший отличную оценку. — Я улучшил всё, теперь включать и выключать светильники можно не выходя из дома!

— Истинная магия, — похвалила Ниррин и обняла дядю.

— Знаешь, как мне польстить, — раскатисто рассмеялся тот. — Ну, идем в дом. У меня знакомый тебе гость, но подслушивать нас не позволю! Поздоровайся и иди на второй этаж.

Слуга с поклоном открыл им дверь.

— Шаир, вы изменились, — голова мужчины сорока лет блестела, как натертый стеклянный шар.

— Исса, вы, как всегда, внимательны к деталям. Да, я полысел за последнее время и решил, что лучше уж сбрить остатки…

— Вам идет.

— Спасибо, исса.

Знакомым гостем оказался Шейлих, и после приветствий Уго увел его в правое крыло, где на первом этаже была оборудована домашняя мастерская.

— Исса, желаете чего-нибудь?

— Нет, Шаир, я поднимусь в кабинет к дяде. Если он забудет, напомните ему обо мне.

— Разумеется, исса Орхард. Я не позволю хозяину надолго оставить вас в одиночестве.

— Вы, как всегда, любезны, — Ниррин поднялась по узкой черной лестнице, украшенной механическими фигурами.

Этот небольшой дом с уютной обстановкой всегда нравился ей. Ниррин было в радость приходить к дяде, слушать рассказы о его бесконечных идеях, возиться вместе с ним в мастерской…

Сейчас атмосферу немного портили новые электрические лампы, заменившие газовое освещение, но они больше, чем что-либо другое в обстановке, отражали личность Уго Орхарда.

Ниррин вошла в комнату, где на светлых стенах висели проекции самых любимых чертежей ее дяди, порой, под настроение, он менял их — маленькие сферы-хранилища легко доставались из ниш в стене и помещались обратно. Ниррин села за низкий стол. Только ее дядя всему разнообразию мягкой мебели предпочитал жесткий стул. Самый обычный. Жутко неудобный!

Пароль от стационарной инфопанели в столе Уго не менял с тех пор, как отвлекал с помощью книжек в ней Ниррин. Когда у него были дела либо гости, он всегда отправлял племянницу сюда коротать время.

Задумавшись, она коснулась сферы, и развернувшийся экран запестрел различными новостями: за неделю Орден поймал троих антимагов, в городе убили пятерых фейри, и инквизиторы вычислили и задержали преступников, которые оказались участниками повстанческой группировки «Даллахан»… А в другой статье говорилось, что пойманных месяц назад повстанцев отправили на казнь.

«Забравшие и желавшие забрать жизни фейри отдадут свои. Каждый пойманный повстанец будет отдан в Мир-В-Вышине», — приводила статья слова Кедеэрна ше'Ати.

«Из них, живых, там выпьют всю кровь. Страшная смерть», — и Ниррин, закрывая новость, задела появившийся в то же мгновение значок нового письма.

«Вслед за господином Д. извещаю Вас, что прежние наши вложения заканчиваются и что пора собраться и обсудить новые. Также я выражаю надежду, что наши потери в ближайшее время ограничатся сектором №17»,— сообщал Уго некто Господин Н.

Только Ниррин дочитала, как в кабинет вошел дядя.

— Вам тут какое-то странное письмо, — указала она на экран.

Он подошел, прочитал его и удалил.

— Глупость какая-то, видимо, кто-то решил пошутить, — пожал он плечами. — Ну, Ниррин, рассказывай! Вернее, давай спустимся в гостиную для начала, не будешь же ты передо мной стоять и отвечать, как перед учителем!

В гостиной ярко горели лампы, заливая светом ковры с длинным ворсом и причудливыми узорами. Они устроились в удобных креслах у эркерного окна, закрытого сейчас легким белым тюлем, пятнами света который украсили фонари с улицы.

— Мне нужен ваш совет, дядя, — начала Ниррин с мягкой улыбкой. — У меня началась стажировка в конструкторском бюро. Вы знаете, я хорошо работаю над задачами, но мне всегда не хватает идей. Уго, как думаете, что сейчас было бы интересно разработать? Что может понравиться людям?

— Это ты не по адресу! Ты же знаешь, Ниррин, я люблю находить и решать сложные задачи, а уж будут они интересны людям или нет, мне все равно! Вот, например, как было бы здорово, если бы вместо слуг мы могли использовать манипуляторы, подобные тем, которые используют в мертвых землях! Представь, тебе что-то нужно — манипулятор принесет. Или вот. Манипулятор, который будет убирать дом! И тогда не надо будет мучиться с набором верных роду слуг!

— Прекрасная идея. Но, боюсь, в рамках стажировки мне не удастся ее реализовать. Да я даже не знаю, кому удастся!

— Я над этим работаю! — не без гордости заявил мужчина, погружаясь в размышления. — Что-то попроще… Ну, хм, было б здорово, если б мы могли звонить и видеть друг друга. И если бы мы вообще могли звонить без использования этих магических штучек! Но мне такое неинтересно… Или, например, здорово было кому-нибудь придумать такую штуку, чтобы мы могли наблюдать за событиями! Ну, то есть они где-то происходят, а мы видим их не выходя из дома. Глупость несусветная, но может окупиться знатно!

И спустя еще несколько предложений Уго свернул на тему своих любимых манипуляторов, и вот там предложения от него сыпались одно за другим: улучшить привод, изменить конструкцию, расположить двигатель иначе…

— А еще я хочу дать конструктам мышцы. Мне кажется, чем больше мы их приближаем по устройству своему к людям, тем они становятся многократно лучше, совершеннее! Мышцы сделают конструкты маневреннее, подвижнее! Но работать они должны за счет воздуха, никак не пара, и для их моделирования нужен прочный и тянущийся материал…

Ниррин кашлянула, и Уго замолчал и рассеянно заморгал.

— Кхм, да. Я увлекся, — засмеялся он. — Но это же невероятно интересно!

Поболтав еще немного с дядей, Ниррин вернулась домой, где ее ждал Асхэ, желавший поговорить о Сарне.

— Не знаю, таков ли его характер… Но ты прав, мне тоже не нравится его пренебрежение твоими рекомендациями. Я поговорю с ним, — кивнула она фейри. — Как твои дела с «Олионом»?

— Появился новый заказчик, говорит, ему нас посоветовал ресс Тосон. Заказ хороший, он заполнит нам следующий квартал целиком.

— Да, всё правильно. Ресс Тосон обещал порекомендовать наш завод своему другу. Работай с ним.

— Слушаюсь, исса.

Асхэ сменил Пирт, доложивший, что спальня готова. В доме были лишь две комнаты, которые могли быстро привести в порядок: отца и матери. Мысль о сне в комнате, где случилась трагедия, вызывала ужас, потому Ниррин приказала открыть отцовскую спальню.

Она медленно шла по коридору и боясь, и желая вновь увидеть знакомую обстановку.

— Брось, ты нагнетаешь! — громко выговаривала Лотинда. — Сарн выполняет свою работу, и только.

— Да, но мало того, что рядом с иссом Идейном эта противная ресса, так теперь еще и из-за Сарна с ним невозможно увидеться! Эти двое его словно прячут от нас всех! — зло отвечала Ри.

— Я говорила, не влюбляйся в него! — перешла на шепот Лотинда. — Нам не по пути с господами, Ри. Не по пути! Он и должен быть от тебя далеко, это же исс! Тш! Шаги!..

Нирин специально громче ступала, чтобы служанки успели ее услышать и замолчать. Чувства Ри не были ни для кого секретом. У какой девочки не было запретной влюбленности? Не Ниррин судить ее.

Комната отца осталась такой же, как и при его жизни — сдержанной, без лишних деталей и украшений, отражение его самого.

— Все готово, исса, — поклонилась Лотинда. — Мы постелили новое белье, протерли пыль. Артефактов сюда никаких не принесли.

Служанки ушли, закрыв за собой дверь. Ходить по этой спальне казалось преступлением, а раздеться и лечь спать в кровать отца — страшным грехом. Как можно, если это всё — его?

Ниррин обошла комнату, и ей казалось, что отец только-только вышел отсюда, что он скоро вернется. На темном комоде стояла открытая шкатулка с серебряными запонками, в углу тикали напольные часы с бронзовым маятником, на тумбочке у кровати лежала деревянная расческа. Стоило ли убрать все его вещи на чердак?

«До чего же я впечатлительна!» — со злобой подумала Ниррин и решительно переоделась в оставленную служанками белую ночную рубашку.

Всё было напрасно — это она поняла, когда очутилась посреди коридора, а ее догонял сквозь сон голос матери, тянувший колыбельную. Ниррин сдалась на волю голоса, песня завладела ей.

«Я схожу с ума», — и Ниррин открыла глаза в своей, не отцовской, спальне. Она лежала на кровати и смотрела в потолок, бессильно сжимая руки в кулаки.

«Нет, этому точно есть объяснение. Я устала за последние месяцы, слишком много нервничаю… И родителей мне не хватает, оттуда и эти сны», — она села и потерла лицо, встала и пошла в ванную, умылась ледяной водой.

Как Ниррин пришла к себе? Видел ли ее кто-нибудь? Постояв у окна в коридоре, она вернулась в отцовскую спальню и достала из принесенной ей Асхэ шкатулки флакон с маслом, нанесла каплю за уши, и свежий, цитрусовый запах прогнал плохие мысли.

«Всё-таки Асхэ знает свое дело», — с улыбкой подумала она, без страха погружаясь в сон.

Глава 22

Проснувшись, первым делом Идейн осведомился, уехали ли Асхэ и Ниррин. Разумеется, уехали. Отправив Сарна собирать ему вещи и завтрак, он сел на кровати, отбросил одеяло. Он уже вовсю мог шевелить пальцами на ногах, вращать стопами, и, напрягшись, он смог приподнять правую ногу! Опустив ее, Идейн облизал пересохшие губы, смахнул пряди, упавшие на лоб, и, затаив дыхание, легко повторил это снова! Он смотрел на свою приподнятую ногу, как на самое великое сокровище в жизни. Рисунок на груди потеплел.

Он сидел, гладил ноги и невольно вспоминал всю свою жизнь. Она так глупо оборвалась… Воспоминания калейдоскопом кружились перед внутренним взором, и яркие картинки чередовались, перемешивались, Идейн вновь переживал все чувства — грусть от ухода няни, ненависть к наставнику, который вдалбливал в него скучную историю, восторг от общения с отцом, страх перед тетей, грозной, как песчаная буря.

Мурашками по спине прошлось чувство, что он не один, что в комнате есть кто-то еще, и этот кто-то подсматривал, щупал его воспоминания, примерял его чувства, копался в памяти.

Идейн тряхнул головой — какая глупость! Всего лишь ностальгия, ведь к нему возвращается жизнь! Только поэтому он вспоминает прошлое, ведь теперь появилась дорога в будущее, теперь у него появятся воспоминания еще лучше, еще ярче!

— Исса Орхард переехала в спальню вашего отца, — заметил Сарн, подававший Идейну элементы одежды, пока он неуклюже одевался.

— Угу, — буркнул, сосредоточившись на процессе.

Детский восторг заполнял его — он сам, он сам мог одеться! Как прекрасно не быть беспомощным!..

В честь этого утром он решил не сидеть в библиотеке, а выйти на улицу. Сад перед домом был мал и не очень красив, если быть честным, но одна мысль о том, что скоро он сможет стоять здесь на собственных ногах, невозможно ободряла Идейна.

На другую дорожку вышла Ри, улыбнулась, переложив тяжелую сумку из одной руки в другую:

— Доброе утро, исс Орхард! Прекрасный денек! Солнышко так греет!

Он прищурился, но не успел ответить, как его заслонил Сарн, жестом повелевший служанке уйти — Идейн продолжил наслаждаться видом, мечтая о будущем.

Таким его и застала Леорой.

— Привет, милый мой Идейн, — пропела она, погладив его по щеке, и мужчина накрыл ее руку своей, сжал нежно.

— Привет, — ответил он ласково, заметив краем глаза и охрану, и вновь бегущую по какому-то поручению Ри. — Как твои дни без меня?

— Ужасно! Без тебя мне и жизни нет, милый.

От их воркования делалось тошно, но заинтересованная охрана распустила уши, готовясь вечером распустить языки. Сарн благоразумно отошел в сторону, чтобы не подслушивать лишнее и чтобы отгонять тех, кто посмел бы влезть в эту идиллию — Ри сделалась страшно бледной и удалилась еще до того, как слуга на это ей намекнул.

— Мы хорошо смотримся, — шепотом заметила Леорой. — Мое сиреневое платье отлично выглядит на фоне меди.

— Это всё мило, — тоже шепотом отвечал Идейн, проводя пальцами по руке женщины в мягкой, ненавязчивой ласке, — но что нам следует делать?

— Мы ничего не будем делать, пока ты не встанешь на ноги. После этого мы объявим о нашей любви, о браке и добьемся возвращения тебе всего положенного. Потерпи, Идейн. Осталось совсем немного. Как твои дела? — она гладила его волосы и плечи.

Идейну было неприятно, его словно приручали, но приходилось терпеть.

— Ноги уже слушаются меня, но еще не держат. Одного я не понимаю, — он посмотрел в глаза Леорой. — Ты нашла способ исцелить меня, почему его не нашла Ниррин?

— Глупый вопрос, — фыркнула женщина. — Она хотела занять твое место.

— Тогда ей проще было избавиться от меня, как предлагала тетка, но она ведь таскала меня по врачам, по храмам, нашла этого Асхэ…

— Это спектакль для тебя и для всех, какая она хорошая! — Леорой выпрямилась и отошла от Идейна, толкнула медный листок на кусте. — Такая трогательная забота о брате растопит и каменное сердце! Она оставила тебя в аду, чтобы присвоить твою жизнь. Она забрала всё, что предназначалось тебе.

Отравой и горечью заполняли Идейна слова Леорой. Разве это так?

«Так, так», — твердило что-то внутри него. Боль преследовала его все эти годы, а Дэлла… Она приводила бесконечных врачей, каждый из которых лишь делал хуже; она привела Асхэ с его благовониями, от которых тошнило; она лишила его друзей, посчитав, что им опасно видеться.

Леорой права! Сестра давно могла его вылечить, но не стала. Не захотела. Он обнял женщину за талию, прижавшись виском к ее боку, прикрыл глаза, вновь и вновь переживая неприятное прошлое. В ответ Леорой опять погладила его по голове.

Паромобиль, заехавший на площадку перед домом, вынудил их оторваться друг от друга. Из черного бронированного монстра вышла Окайо в алом брючном костюме с черной рубашкой.

— Добрый день, ресса Орхард, — поклонилась Леорой.

Идейн молчал, глядя на внушавшую страх фигуру тетки, что, как обычно, с презрением посмотрела на него сверху вниз.

— Здравствуй, Леорой. О твоем тесном общении с Ниррин и Идейном наслышана благодаря «Сплетнику» не только я, но и весь свет. Будь добра, оставь нас. Эй, ты! — махнула она рукой, привлекая внимание Сарна. — Отвези Идейна в дом.

«Видишь, как к тебе относятся?» — шепнула Леорой, и Сарн повез Идейна в дом. Окайо увидела его хмурым, с прижатым к груди подбородком, но удивил ее пристальный взгляд исподлобья.

— Вложенные в тебя средства не пропали, надо же. Ты смотришь на меня, на красный цвет, и тебя еще не разбил припадок. Но, конечно, за такие деньги, какие на тебя потратила Ниррин, это очень скромный результат, — заметила она, проходя в гостиную. — Мне чай, крепко заваренный, — приказала дворецкому, и тот, с поклоном уточнив, не желает ли чего исс, удалился. — Я смотрю, ты стал намного активнее в последнее время. Что с припадками? Появляются?

Идейн молчал, смотрел пристально на Окайо. Высокомерная, она ненавидела его с детства, но он не понимал, за что. За то ли, что он был ребенком незапланированным, получившимся из неосторожности? За то ли, что он был фактором, заставившим ресса жениться на девчонке из Железной Руды? Винила ли она его, как винила его мать? Окайо никогда не говорила.

Но почему к Ниррин, дочери той же женщины, она относилась спокойнее? Потому что она родилась в браке? Это несправедливо!

«Этот мир только для сильных, Идейн. Ты стал слабым. Ты уже ничего не добьешься. Чем раньше ты с этим смиришься, тем проще всем нам будет. Ниррин хочет, чтобы ты жил здесь. Живи. Читай книги, учись чему-нибудь… Но пользы ты не принесешь, а значит, для клана ты не существуешь», — как-то объявила Окайо. Его тело восстановилось, насколько смогло, а эта рана так и не зажила.

Идейн не ответил на вопросы, и Окайо прищурилась. «Как был живым трупом, так и остался. Всё бесполезно», — совершенно точно подумала она.

Принесли чай, и Окайо неторопливо пила его, изящно поднося чашку к губам для крохотного глотка.

— Я ненавижу тебя! — крик вырвался, оцарапал горло стилетом, и Идейн задохнулся.

Окайо медленно поставила чашку на стол. С такой яростью, с такой ненавистью до этого она сталкивалась лишь однажды, когда высказала брату всё, что думала о беременности его случайной пассии, и теперь словно опять увидела его.

Идейн покраснел от гнева, крылья носа у него дрожали, рот кривился, и верхняя губа дергалась, открывая зубы.

— Мне без разницы, любишь ты меня, ненавидишь или равнодушен.

— Сарн, я хочу в библиотеку! — позвал Идейн слугу.

Окайо не сказала ни слова, когда они уходили. Так ее и застала вернувшаяся Ниррин — молчаливо смотрящей в окно с чашкой в руках, на дне которой еще оставался глоток напитка.

— Я приехала проверить тебя. Пойдем, — рывком поставив чашку, она поднялась к кабинету и дождалась, пока Ниррин откроет его. — Что за простенькая одежда? — Окайо села за стол, оставив Ниррин кресло.

— Я вернулась с работы, — она поправила рукав черно-серого жакета. — Роскошные наряды там будут неуместны.

— Не ходи так впредь, — приказала Окайо. — Мы Орхарды, и мы должны соответствовать фамилии. Итак, рассказывай.

Окайо удобнее устроилась в кресле, не сводя с племянницы взгляда. Ниррин не поняла, о чем говорит тетя. «Ах, она же про те документы», — вспомнилось ей.

— Окайо, но ведь столько всего произошло…

— Рассказывай, Ниррин, все, что успела выучить.

Ниррин выпрямилась и прикрыла глаза, выгадывая несколько секунд, чтобы сосредоточиться и успокоиться. Как бы ей не спутать что-нибудь!

Окайо слушала, не шевелясь и не моргая, и Ниррин избегала смотреть на нее, говорила и говорила, пока голова не стала совершенно пустой.

— Это где-то две трети от того, что ты должна была выучить, — сказала Окайо, когда Ниррин замолчала. — Недостаточно! И кое-что ты перепутала. Внимательно перечитай о Харджах и Гориньи.

— Слушаюсь, — склонила Ниррин голову. — Я заметила, Эдми не прислал мне ни одного документа, касающегося нашей семьи. Разве я не должна прежде всего знать о наших делах?

— Сначала справься с этим, — и Окайо поднялась, заканчивая разговор.

Ниррин устала ничего не понимать. Чего хотела добиться Окайо своим обучением и такими методами? Чего она вообще хотела от Ниррин? Глава рода никогда не снисходила до объяснений.

— К вам прибыл ресс Юйли Тосон, — доложил Пирт. — Что делать с вашим обедом?

— Поем позже. Я сейчас переоденусь и спущусь к гостю.

Юйли, увидев ее, поклонился слишком спешно, как будто ему было очень важно начать разговор первым:

— Здравствуй, Ниррин. Отец мне все рассказал. Я не согласен с его методами, и, если ты не хочешь, этих трех свиданий не будет.

Ниррин впервые увидела мужчину таким неспокойным. Он не вертелся на месте, не теребил никаких предметов, не поправлял одежду, но все равно было ясно, что он взволнован.

— Здравствуй. Твой отец предложил мне сделку, и я на нее согласилась. Он не принуждал меня.

Юйли одернул серый жилет.

— В одном из мужских клубов говорили, что «Олион» потерял очень крупный заказ, и я попросил отца посоветовать рессу Калгару обратиться к тебе… Я не думал, что отец все так вывернет.

«Сговорились ли они? Было ли это продумано заранее, чтобы показать благородство Юйли на фоне отца? — Ниррин посмотрела на расстроенного мужчину. — Но заказ «Олиону» нужен, значит, я должна подыграть».

— Договор есть договор. У меня нет причин отказываться от встреч с тобой. Не хочешь прогуляться вечером?

— С удовольствием! — Юйли успокоился и слегка улыбнулся, одними глазами. — Вечером в «Алькарии» будет представление фейри. Я заеду за тобой.

После этого Ниррин, наконец, удалось пообедать, и такая мелочь, как еда, подняла настроение. После она хотела поговорить и с Идейном, но он спал… Ей осталось лишь готовиться к вечернему выходу.

Ни Ергель, ни Юйли не скупились в своих попытках очаровать Ниррин. «Алькария» была пристанищем роскоши наравне с «Ладжорино». Фасад, где окна чередовались с колоннами из ажурного металла, особенно впечатлял ночью, когда в здании горели магические кристаллы; внутри сверкала позолота на потолках, вспыхивали серебром и лазурью узоры на стенах, обрамлявшие роскошные мозаики с пейзажами Мира-В-Вышине: полями, лесами, озерами. Увлеченный искусством человек мог бы часами бродить по трем этажам, разглядывая детали украшений — творец вложил в них всю душу без остатка.

Юйли подал руку Ниррин, помогая выйти из паромобиля. Платье Ниррин, перешитое из маминого, было без сомнений шедевром портновского искусства. Открытые плечи прикрывала прозрачная органза, вырез острой галочкой подчеркивал грудь, темно-золотой корсет невероятно утягивал талию. Золотую юбку покрывала та же органза, и на ее подоле, поймав свет, чешуей мифического дракона вспыхивали блестки.

— Ты обворожительна! — выдохнул Юйли и поцеловал ей руку.

— Мы будто договорились так одеться, — улыбнулась Ниррин.

Черный костюм мужчины разбавляла, украшая, жилетка из золотой парчи с тиснением и золотые лампасы на брюках.

— И мы как будто из Золотых, — пошутил мужчина.

— Подожди, найдем кого-нибудь из Золотых в серебре.

И это предсказание Ниррин сбылось — Раяна тоже пришла на представление, и серебряное платье подчеркивало белизну ее волос.

— Интересно, — отметила она наряды пары. — А вы здорово смотритесь вместе, — Раяна улыбнулась, и Ниррин поняла, что свежая сплетня готова к подаче общественности. — Не попадитесь моей сестричке, она сегодня очень колкая! Может, беременна, а может, перестала сдерживаться! — Раяна помахала им рукой и, отыскав своего спутника, удалилась, о чем-то с ним воркуя.

— Хочешь сразу пойти на места? — шепотом спросил Юйли, склонившись к Ниррин.

Вдалеке, среди ярких одежд, Ниррин увидела самое безвкусно-яркое пятно — Ирииду, вновь окруженную стайкой подружек.

— Пойдем, — взяла она мужчину под локоть. — Раз Раяна предупредила, с Ириидой лучше не сталкиваться.

— Мы должны бегать от этой девчонки, которую можно осадить парой слов?

— А в ответ мы получим водопад оскорблений. Не хочу тратить на нее время, — шепотом пояснила Ниррин, пока они с Юйли шли по коридору и поднимались на второй этаж.

— Прошу, — открыл им дверь слуга.

У них была отдельная ложа с мягкими диванчиками почти над самой сценой — каждый сможет увидеть их и оценить.

— Отличный вид, — похвалила она выбор места.

Зал наполнялся, и Ниррин чувствовала то и дело впивавшиеся в нее иголочки чужих взглядов. Она уже видела новую статью «Сплетника»! Какие новые обороты придумают ее авторы? Скажут, что Ниррин придирчиво выбирает? Пошутят, что теперь у мужчин полноценное соревнование? Сострят, что иным претендентам на наследство и лезть больше не нужно?

Само представление не оправдало ожиданий Ниррин. Фейри в пестрых, многослойных одеяниях танцевали и пели красиво, но от того, как перед Ниррин создавали зачарованные кристаллы Лекс и Ойр, дух захватывало, и этого ощущения теперь не хватало.

Единственный раз за весь вечер Ниррин ахнула, когда миниатюрная фейри наколдовала огненные ленты. Она танцевала с ними, и огонь, будто ручной зверь, повиновался ей.

Всё это время Юйли молчал, не лез к Ниррин, даже не придвигался поближе. Казалось, он искренне увлекся зрелищем.

— Тебе нравятся такие представления? — наклонившись к мужчине, спросила Ниррин.

— Очень! Тебе не кажется, что это похоже на ожившие сказки?

— Это просто красивое действо.

— Ты с детства была такой. Не мечтательницей, — с улыбкой заметил Юйли.

Прощаясь с мужчиной у дома, Ниррин улыбнулась ему и поблагодарила за вечер.

— Мне всё понравилось, — подхватив ее руку, он медленно поднес ее к своим губам.

В полутьме, рассеянной светом фонарей, Юйли выглядел живым человеком — в уголках глаз появились легкие морщинки от улыбки. Нежным, невесомым вышел его поцелуй, после чего он отпустил ее руку и, поклонившись, ушел.

Ниррин так устала, что не могла ни о чем думать. Она уснула, стоило лишь лечь в кровать, а, проснувшись, с удивлением поняла, что не видела снов. Ри раздвинула шторы, и Ниррин зажмурилась от яркого света.

«Выходит, я не увижу этот сон, если буду и дальше смертельно уставать? — мысль ворочалась в голове, пока Ниррин собиралась. — В таком случае я надолго избавлена от этого кошмара».

В мастерской Ниррин еще только осваивалась, изучая вместе с фейри всё, что лежало в столах. Она смотрела, как Лекс и Ойр делали собственную работу, и постоянно записывала в личную инфопанель мысли и наблюдения.

— Тебя словно хорошенько проварили, переживали и выплюнули. Ты вообще сможешь что-нибудь сделать? — спросил Лекс, когда она вошла в рабочее помещение.

— Делать будете вы, — и она поставила на стол сумку, достала из нее музыкальную шкатулку, объяснила устройство фейри. — Здесь нет механизма завода, вместо него должен быть кристалл. Открываем крышку — катушка вращается, музыка играет.

— Вот это ты дерзкая-резкая! — присвистнул Ойр, доставая из стола целый мешочек кристаллов.

— Ну, бриллиант на такое тратить жалко. Обычное стекло пойдет! — указал Лекс на нужный кристалл.

— Почему стекло? — тут же спросила Ниррин.

— В разные камни вмещается разное количество магии. Самые емкие — алмазы и бриллианты, но и там многое зависит от огранки… Здесь же нечто довольно простое, — Ойр опустил и поднял крышку шкатулки, как бы примеряясь.

— Знаете, я думала над тем, что мы в конечном итоге сможем называть магомеханизмом, — начала Ниррин. — Пока мы выбрали один путь — взаимодействие магических кристаллов с обычными механизмами. Это и мои псы, и манипуляторы пятого ранга — и там, и там кристаллы выступают лишь источниками магии…

Пока девушка говорила, фейри закончил колдовать над стеклянным кристаллом. Он положил его в выемку в шкатулке, закрыл крышку и поднял — механизм щелкнул, заиграла приятная мелодия.

Ниррин опустила крышку.

— Но можно ли подобные вещи называть магомеханизмами? — она постучала пальцем по шкатулке. — Здесь магия всего-навсего заменяет механический элемент…

— Что ты хочешь сказать? — Лекс прищурился и скрестил руки на груди.

Ниррин посмотрела на недовольных фейри и все-таки предложила:

— Давайте создадим механизм, работающий от магии, но без магического кристалла! Если подумать, мои псы отличаются от ваших артефактов только сложностью механизма.

— Неправда! — вскинулся Ойр, стукнул кулаком по столу. — Твои псы сочетают в себе сложную магию и механизм. Обычные артефакты выполняют определенные, заранее заданные функции… Твои псы выполняют различные команды, и магия при этом всегда по-разному взаимодействует с механизмом! Это очень и очень сложно, это иная ступень!

— Хорошо. Согласна, — уступила Ниррин. — Но вам самим не будет интересно попробовать совместить магию сразу с механизмом, без дополнительного звена?

— Надо подумать! — буркнули фейри и ушли.

Когда ее время в мастерской вышло, Ниррин ушла сама — Лекс и Ойр не вернулись, чтобы ее проводить.

Ей казалась соблазнительной предложенная идея. В механизмах нет совершенства, и конструкторы постоянно их улучшают, но все время сталкиваются с неразрешимыми задачами — законы мироустройства людям невозможно нарушить. Но ведь магии нет никакого дела до этих законов, с ней возможно невозможное!

Ниррин лишь оставалось выбрать, с чем они начнут экспериментировать. Нужно нечто простое, но не слишком… Она шла по узкой улице, предназначенной скорее для рабочих, нежели для прогулок ресс и рессов, и со стороны открытого черного входа ресторана услышала громовой вопль:

— Смесь сама себя не взобьет, Тар! У меня две руки, а не четыре, и я не могу сейчас жарить лепешки!

Вот и первая идея!

Она вернулась домой в приподнятом настроении и за обедом прочла в «Сплетнике» статью, в красках описавшую ее выход в свет вместе с Юйли. Не забыли авторы упомянуть и их наряды, так чудесно совпавшие по цветам. В этот раз Ниррин даже посмеялась над слогом автора статьи, призванной пробудить в читателе жгучий интерес. А и правда, кого же выберет наследница века — Харджа или Тосона?!

Обнаружив, что сумку она оставила внизу, Ниррин решила самостоятельно спуститься за ней.

— Ресс Ергель Хардж, ресса Леорой Хардж! — громко объявил Пирт.

Лестница, упиравшаяся во входные двери, не оставила Ниррин ни одного шанса избежать встречи. Ергель снял очки, убрал в кармашек на пиджаке, а Леорой с видом скучающим и равнодушным обмахивалась веером.

— Ниррин, мы проезжали мимо и решили заглянуть! — сверкал белозубой улыбкой мужчина. — Узнать, как твои дела!

Они вползали в дом шаг за шагом. Ергель уже стоял у первой ступеньки, развел руки в стороны, продолжая улыбаться, словно Ниррин должна была сбежать вниз, к нему в объятия.

Ниррин спускалась медленно, улыбка Ергеля становилась шире и шире, и взгляд красноватых, жутких глаз неотступно следовал за ней, тянул камнем вниз.

— Рада вас видеть, — кивнула, спустившись.

Леорой пожелала уйти к Идейну в библиотеку, а Ергель предложил Ниррин подышать воздухом.

— Я устала. Давай посидим в гостиной.

Она думала, что мужчина станет выяснять, как и почему ее пригласил Юйли, но он завел пустой, вежливый разговор.

— Ниррин, вскоре откроется выставка модного художника — кого-то из фейри. Не желаешь сходить? Его картины хорошо оценивают, и в будущем они гарантированно подорожают. Пару полотен стоит приобрести, я думаю.

— Зависит от того, когда состоится выставка. В последнее время у меня крайне много дел.

— Я слышал, — его лицо потемнело. — Проблемы у «Олиона», к тому же тебе пришлось устроиться на работу. Задали вам задачу в университете, да?

— Да, в этом году дипломникам сложнее, чем обычно. Это отметили все.

Ниррин тошнило то ли из-за еды, то ли от стерильных разговоров мужчины, избегавшего говорить на острые темы. А может быть, ее тошнило от ужаса. Ергель убил человека ради выгоды. Не убьет ли он и ее, если это потребуется Харджам?

Он сладко улыбался, рассказывая какие-то глупости и сплетни, а Ниррин хотелось сбежать от него, спрятаться, закрыться.

— Знаешь, Ергель, — она пристально посмотрела на мужчину, и слащавая улыбка сошла с его прекрасного лица. — Я приказала расследовать смерть рабочего, который пытался повредить репутации Асхэ и которого убили выстрелом в лоб. И вышло, что убийца — ты. Есть свидетель, который всё видел.

Мужчина забросил ногу на ногу. Ниррин видела его профиль — нос сморщился, уголки губ опустились.

— И ты решила, что это я подговорил того рабочего и тем самым навлек на «Олион» проблемы? — тихо спросил он.

— Это логично предположить, — она сцепила руки на животе.

Ниррин, сжатая, как пружина, не сводила с Ергеля взгляда. Еще неопытная девчонка, она пыталась показывать зубы ему, матерому хищнику. Но чего бы стоила эта глупая демонстрация, не стой за ней Окайо, Кровавая Вдова?

— Ты подумала о злодействе с моей стороны, — от его спокойного тона Ниррин растерялась, — а нужно было думать о помощи. Я запомнил этого рабочего, нашел и убил, потому что не следует всякому сброду творить, что вздумается, и пугать тебя.

По спине Ниррин сбежали мурашки — тихий, уверенный голос Ергеля холодным ножом царапнул сердце.

— Вот как… — выдохнула она. — Прошу, больше не прибегай к таким методам!

— Этого обещать не стану. Я — часть рода Орхардов, и моя обязанность — охранять покой родственников. А это была провокация, отвратительная и дешевая. Люди должны отвечать за свои слова и поступки!

Злость Ергеля, казалось, могла воспламенить воздух.

— Я и не думала, что всё было так. Спасибо, что сделал это ради моей защиты, но в следующий раз с моими проблемами я разберусь сама!

— Что ж, хорошо, — мужчина поднялся. — Пойду я за сестренкой, нам пора ехать!

Ниррин вместе с ним поднялась в библиотеку. Ергель открыл дверь — Леорой, сидевшая на краю стола, улыбалась Идейну. И над столом не было открытого экрана.

— Идейн, привет! — сладкая улыбка вновь засияла на лице Ергеля. — Леорой, нам пора!

Когда Ергель и Леорой ушли, Ниррин закрылась в кабинете, повелев не беспокоить ее, и до самой ночи запоминала и учила, кто и что купил и продал в их роду, в самом конце нашлись документы, где была расписана история каждой семьи и приведено дерево рода. Читать о славных делах и скандалах ее родственников оказалось намного интереснее, чем загружать голову бесконечным потоком сумм и названий, но все равно Ниррин с удовольствием занялась бы чем-нибудь другим, если бы могла.

На что угодно другое променял бы посещение клуба и Хезекин, однако не мог так поступить. У входа он встретился с Асхэ, и, показав жетоны слуге и поздоровавшись друг с другом, они вошли в помещение, где в дыму люди ходили, как в тумане, и резкий, тяжелый запах табака вызвал у мужчин недовольные гримасы. От входа они разошлись — Хезекин отправился к диванчикам, а Асхэ, закрыв себя отводом глаз, решил подслушать, кто и что говорил. Однако ничего стоящего кругом не звучало до тех пор, пока вокруг не полетели испуганные шепотки о Ергеле и Юйли. Фейри пошел туда, где чуть не сверкали молнии от напряжения.

Юйли, сидевший на диване, против нависшего над ним Ергеля выглядел еще невзрачнее, чем обычно.

— Увожу Ниррин? Опомнись, Ергель. Такого не было, — он держался сдержанно, с достоинством и не повышал голоса.

— А как иначе назвать ваш поход в «Алькарию»?! — развязным тоном и с пошлой улыбочкой спросил Ергель.

— А ваш поход в «Ладжорино» к чему-то обязал Ниррин? Не думаю. Иначе бы она не предложила мне встретиться.

«Хороший удар», — отметил Асхэ, отступая к Хезекину и убирая магию с себя.

— Ты умеешь незаметно подкрасться, — заметил Лит с недовольством.

— Она предложила тебе встретиться?! Звучит невероятно! Ты точно шутишь! — воскликнул Ергель.

— Возможно, Ниррин не понравились твои манеры, — Юйли поднялся с дивана. — Приглашай, зови ее — действуй, Ергель! Но и я не буду стоять в стороне.

Он повернулся спиной к собеседнику, и Асхэ на миг показалось, что Ергель бросится на Юйли, завяжется драка… Того же ждал Тосон, чье тело выглядело напряженным, готовым к обороне, но ничего не случилось — они разошлись.

— А тебя, вижу, и конкурентом не считают, — заметил тихо Асхэ. — Ты как, участвуешь в этой гонке?

— На публику я выступаю только в суде, — Хезекин поморщился.

Вскоре из клуба ушел и Ергель, недовольный до крайности, с ним даже друзья побоялись прощаться, предпочли молча проводить до дверей.

«Новые слухи расстроят Ниррин», — и Хезекин вечером пришел к ней. Дул свежий ветер, небо хмурилось, и окна в ее особняке тускло светились из-за плотных штор, однако фонари в саду горели приглушенным золотом, смягчая впечатление.

— Исса Орхард просит вас подняться в кабинет, ресс Лит, — Пирт, как обычно, был самой учтивостью.

Почему именно сегодня ее дом показался Хезекину пустым и темным? Кругом ходила охрана, куда-то спешила Лотинда, шла со стопкой вещей Ри, за ним следовал учтивый Пирт, чтобы открыть дверь и доложить о его прибытии, но все они мелькали, как кометы на звездном небе, и растворялись в тишине и темноте особняка.

Ниррин стояла у окна, серое платье выделяло круги под глазами, а волосы были заплетены в небрежную косу. Еще кабинет заполнил приторный, навязчивый запах.

— Ты выглядишь очень уставшей, — заметил Хезекин с осторожностью.

— Оказывается, — она провела рукой по лбу, — иметь много поклонников очень утомительно. Смотри, Хезекин, вскоре будет выставка, и туда меня пригласили и Юйли, и Ергель. И они же прислали за последние дни столько подарков и цветов, что они заполнили весь дом!

Только сейчас Хезекин увидел на столе вазочку с веткой сиреневых цветов, чей запах уловил от входа.

— А я думал, что ты будешь негодовать из-за новой статьи. «Сплетник» язвит вовсю.

— Я и негодую! Но у меня совершенно нет времени съездить в Башню. И сил тоже нет, — призналась она с тоской.

— Поэтому я привез тебе кое-что, что сможет заменить эти поездки.

Ниррин подалась к нему. Хезекину нравилось удивлять ее, а еще больше нравилось, что она больше не острила, не закрывалась — раньше Ниррин и не подумала бы признаться в усталости.

— Только переоденься во что-нибудь удобное, а места здесь хватит, если сдвинуть кресла. Иди, я пока всё подготовлю.

Ниррин с интересом посмотрела на раздувшийся кожаный портфель в его руках и послушалась.

Белая туника до колен и тонкие, широкие брюки были точно удобнее платья с корсетом, и Хезекин одобрительно кивнул, жестом показав Ниррин, чтобы встала напротив. Он отдал ей две плотно набитые перчатки, а себе на руки надел мягкие щитки.

— Бей, — он вытянул руки. — Обещаю, это интереснее, чем смотреть на убийства! Давай, Ниррин! Ударь со всей силы!

Ниррин подняла руки в перчатках — тяжелые, пальцы с трудом согнулись. Хезекин снял пиджак, остался в рубашке и брюках, и потертые щитки, увеличивавшие его ладони раза в два, придали ему смешной вид, особенно в сочетании с вечно серьезным лицом.

— Выглядишь забавно, — заметила она.

— Ты тоже мило смотришься. Ниррин, ты что, тянешь время? Боишься? Бей уже!

Ниррин еще раз посмотрела на перчатки и, замахнувшись, ударила по щитку, отнюдь не в полную силу.

— Так ты злость не сбросишь. Сильнее!

Ниррин отошла на пару шагов.

— Только не с разбега! Я же живой человек, а не камень! — остановил ее Хезекин. — Подойди и бей.

Она чувствовала себя глупо, когда неуклюже замахивалась, к тому же после каждого удара Хезекин указывал на то, как слабо она бьет, а потом…

— Представь на щитке лицо Ергеля.

И удар вышел, что надо!

Левой, правой, сильнее, быстрее, чаще! Дыхание сбилось, спина взмокла. Раз-два, три-четыре! И вновь, и опять! Она не видела Хезекина, сейчас существовали только два щитка и ее проблемы, удары по которым она наносила один за другим!

— Всё, хватит! — голос Хезекина ворвался, раздвинул границы мира.

Ниррин опустила руки, напряженные, болевшие, сорвала перчатки, открыла окно — холодный ветер лизнул влажные виски.

— Ты прав, это намного лучше Башни! — повернулась она к Хезекину, бросившему на стол щитки. — Но я устала еще больше.

— Однако такая нагрузка хорошо прочищает голову и успокаивает. Когда я учился в академии, то было много поводов и для злости, и для тревог. Тогда я стал заниматься борьбой, и это помогало.

Ниррин закрыла окно, чтобы не заболеть от сквозняка. Хезекин нервничал? Как странно!

— Не могу поверить, что тебя что-то выводило из себя.

— И еще как! Но я быстро уяснил, что гнев, злость и обида худшие помощники. Принимать решения и действовать надо с холодной головой, а эмоции направлять на то, что принесет пользу.

— Это практически невозможно, — вздохнула Ниррин. — Я не смогла и сказала Ергелю, что знаю правду об убийстве того рабочего. Сказала, что есть свидетель, — Ниррин отвела взгляд.

— Когда это случилось? — нахмурился Хезекин.

— Вчера. Он приехал с Леорой, как обычно улыбчивый, очаровывающий… Я и не сдержалась. Не могу я делать вид, что ничего не знаю! Мне страшно!

Ниррин сжала губы и отвернулась, скрывая лицо. Плечи приподняты, коса растрепалась… Хезекин колебался, но все-таки подошел и осторожно обнял ее, боясь разозлить или обидеть своими действиями, однако Ниррин потянулась к нему, прижалась.

— Что сказал Ергель? — Ниррин пересказала их разговор. — Хорошо. Это лучший вариант. Ты должна показать ему, что поверила, будто тебя защитили. Мы не можем его ни в чем обвинить. Понимаешь?

— Да. Не говори со мной, как с ребенком.

Ниррин стояла, прижавшись лбом к плечу Хезекина, чувствовала его руки на спине, и от объятий и его спокойного голоса стало легче. Она винила себя, что не сдержалась, не промолчала, ведь никто не мог сказать, чем обернется эта ошибка, но он не упрекнул ее ни словом, ни жестом.

— Пожалуйста, запомни, что эмоции могут помешать тебе. Будь осторожна в словах.

Ниррин промолчала. Что говорить, если она уже не справилась?

А вот Ри никто не говорил быть осторожнее, сдержаннее, и ее недовольство уже ранним утром вылилось в многочасовое намывание полов — до блеска, до невероятной чистоты без единой пылинки! Закончив, она убрала в чулан швабру и ведро.

— Ри, в этом месяце больше не мой полы. Ло будет чистить всё артефактом, — сказал проходивший мимо Пирт.

— Как так? — расстроилась еще сильнее она. — Понизился лимит воды на дом?

— Да. Водяной бунт в городе стих, потому что главы кланов договорились об уменьшении подачи воды в Серебряной и Золотой Руде в пользу Железной. Насколько это затянется и вернут ли нам больший лимит, я не знаю, — дворецкий вздохнул тяжко-тяжко.

Ри закусила губу.

— Хорошо, — кивнула она. — Пойду, проветрю на чердаке.

— Давай, — кивнул Пирт. — Эх, и вода дорога, и артефакты! Никакой экономии… — ворчал старик, удаляясь.

Ри поднялась на чердак — тут не было ламп, и свет шел только от трех маленьких окошек, рассеивался серо-белыми лучами по железным коробкам и сундукам. Что в них хранили, она не знала — ни разу за все годы работы не видела, чтобы отсюда достали хоть одну вещь, однако по некоторым оговоркам догадалась: на чердак спрятали всё, что пугало Идейна.

Окно открылось с трудом, рама недовольно взвизгнула. Ри села на пол рядом, придерживая створку — свежий воздух разгонял запах старых, ненужных вещей. Сидя здесь, она видела сад, и там снова, словно не было другого места, гуляли Идейн и Леорой. Ри слышала женский смех — Леорой игриво взмахивала веером, запрокидывала голову, гладила плечи Идейна. Он улыбался ей, этой манерной кукле со страшными холодными глазами.

Манеры Леорой обманули и Ри. Однажды на пороге черного входа появилась женщина в безобразно порванном платье. Она, ресса, упала и не могла в таком виде идти по улицам, поэтому решила постучаться к родственникам. Но и войти с главного входа — позор, страшный позор! Ниррин не было дома, и Ри приняла женщину на кухне, помогла заштопать подол — вышло не очень аккуратно, но хотя бы дыры, обнажавшей колени, не стало.

Сделав последний стежок и отрезав нитку, Ри убрала иголку в шкатулку. Прежде чем встать, она подняла голову и застыла: от красоты женщины перехватило дыхание. Гостья успокоилась, и ее взгляд мог парализовать — столь властен и тяжел он был.

Под этим взглядом Ри чуть не упала, выпрямилась перед гостьей, потупившись. Она чувствовала, как потеплели от смущения щеки. Мягкая рука с острыми ноготками поддела ее подбородок, вынуждая Ри посмотреть в эти страшные глаза. Холодное кольцо острой гранью камня впилось в кожу.

— О, — ее рот красиво округлился. — Так в доме Ниррин есть антимаг.

Ри задрожала; от испуга она не могла ни ответить, ни сбежать.

— Мое кольцо сломалось. А это был очень дорогой артефакт… Но я забуду об этом, если ты поможешь мне.

Ри согласилась. Что еще ей оставалось?

Она пронесла несколько записок Идейну, прочитав каждую, потом Леорой передала Ри шкатулку размером меньше ладони, и шарик из нее она бросила в вазу в спальне Ниррин — он до сих пор там лежал. Самым сложным оказалось переодевание — Ри натерпелась жуткого страха, пока сидела в темноте чулана, однако ни один из этих поступков не повлек никаких последствий… Хотя нет, записки дали странный эффект — Леорой и Идейн сблизились. Но что же за помощь обещала Леорой? Не сделала ли Ри плохого? Она тяжело вздохнула. Выбор ведь был очевиден — лучше помочь Леорой, чем быть уничтоженной Орденом из-за какого-то дурацкого кольца, оказавшегося артефактом.

Ри смахнула слезы с ресниц. Ну почему жизнь так несправедлива к ней? Ри приняли в этом доме, она честно работала, а тут… Куда бежать, где спрятаться от Ордена? Все убежища временны, и она жила от побега до побега, преследуемая тенью Ордена.

Она наблюдала за Идейном, что-то рассказывающим Леорой. Он был увлечен, он был счастлив, и он совершенно забыл о Ри. Они даже не здоровались… А через Сарна и рессу ей было не пробиться... Но почему Ри не имеет права хоть немного общаться с человеком, симпатичным ей?! Жгучее желание протеста затопило девушку, подбросило, так что она резко встала и чуть не ударилась головой о крышу.

«Нет, что-то нехорошее тут творится! Не зря меня Асхэ спрашивал о Сарне! Он умнее меня, это точно!» — кипело всё в Ри, исподволь желавшей избавиться от препятствий между ней и Идейном. «Вот возьму и расскажу всё иссе про записки! Пусть выгонит эту Леорой! А с Асхэ поговорю, как нам избавиться от Сарна!» — и она захлопнула окно и прищемила палец. От боли выступили слезы, и она подула на покрасневшее место.

Боль гораздо страшнее вскоре начала истязать Идейна — в голове словно ковырялись раскаленным прутом в попытках выдавить мозг. Леорой, заметив перемену в настроении, уехала, и Сарн привез его в спальню.

— Оставь меня! — приказал, перебравшись на кровать. — Дверь закрой!

Слуга ушел, и Идейн остался один в тишине. Боль раздирала голову, и он провалился куда-то, и вокруг вертелись цветные картинки воспоминаний от рождения и доныне. Идейн застонал, сжав в руках покрывало, зажмурился. Его укачивало, и в какой-то момент Идейн почувствовал, что находится в комнате не один.

Страх заглушил боль, он сел, собираясь оглядеться, но перед глазами так и кружили воспоминания, некто или нечто вытягивало их, рассматривая, пристально изучая.

Идейн потер глаза, но это не заканчивалось. Он замахал руками, пытаясь отогнать картинки, и… упал с кровати, больно ударившись. Глядя в потолок, он понял, что всё закончилось, и вместе с тем ощутил нечто новое. Или забытое старое?

Идейн сел и провел рукой по бедру — он чувствовал тепло пальцев, давление от них. Он ущипнул себя — больно!

С замирающим дыханием он подогнул ноги, перевалился на колени. Рывок, и он взмыл вверх. Он встал! Это получилось так легко и естественно, словно ноги и не отнимались. Кровать была теперь где-то внизу, а подоконник и комод — ниже пояса.

Несколько шагов, боясь упасть, он сделал с разведенными для баланса руками, но ноги держали крепко. Непривычно, как же непривычно! Идейн подошел к зеркалу, спрятанному в углу, и сдернул с него ткань. В отражении он стоял. Стоял сам. На собственных ногах. Идейн ликовал, он бы побежал, но все еще не мог до конца поверить в реальность происходящего, оттого стоял и смотрел на ноги в отражении, он поднимал их, сгибал, крутил ими, убеждаясь, что его тело вновь способно действовать в полную силу.

Он исцелился.

Он больше не ничтожество. Не живой мертвец.

Глава 23

К концу недели Ниррин собрала прототип для взбивания смесей. Стойка, опора, шарнир и венчик — нехитрая конструкция, которая могла вращаться вокруг опоры, приподниматься и опускаться. Продемонстрировав это всё, Ниррин отдала прототип Лексу и Ойру.

Запыхавшись, в их кабинет ворвался Пальд Рат и быстро осмотрелся, вылетел, хлопнув дверью…

— Так, делаем серьезные лица! Ниррин, быстро к нам! — громким шепотом приказал Лекс, склонившись над прототипом.

Ойр и Ниррин подошли к нему. Такими — серьезными и застывшими над конструкцией — их обнаружил Кедеэрн, перед которым Пальд Рат угодливо распахнул дверь.

— Я ненадолго. Всего лишь хотел узнать, как ваши дела. Лекс, Ойр, что скажете? — фейри прошелся по помещению, заложив руки за спину, осмотрел столы и, наконец, вернулся к ним троим.

— Работаем, господин ше'Ати, — заикаясь, ответил Лекс.

— У иссы много идей, — перевел Ойр все внимание на нее.

Кедеэрн кивнул.

— А вы, Ниррин, что скажете? Вам здесь нравится?

Ниррин отвела взгляд и достала из стола шкатулку, продемонстрировала ее фейри, потом рассказала о последней идее и показала прототип.

— Вы быстро вошли в рабочий темп, — улыбнулся фейри. — Но помните, вам нужно создать то, что получится продать. В каком направлении работать, решайте сами.

Пальд Рат и Кедеэрн ше'Ати ушли, и Лекс и Ойр синхронно выдохнули, а Ниррин нахмурилась:

— Я не понимаю, ему понравилось или нет?

— Из опыта нашего с ним общения, скажем так, он удовлетворен. Твоя, исса, деятельность пришлась по душе нашему страшному ше'Ати! — подмигнул ей Ойр. — Главное делай серьезное лицо и вид! Начальство любит, когда подчиненные всегда в работе, и не одобряет, если они хоть иногда отвлекаются от ва-а-ажных дел!

За неделю Ниррин устала до невозможности, до того, что все ее желания свелись к одному — поспать как минимум полдня. О чем-то хотела поговорить Ри, но она отказалась выслушать служанку и попросила решить все через Пирта, потому что пришла Лотинда и сказала, что настало время собираться — до выставки, куда она обещала прийти, оставалось совсем мало времени. И там, конечно же, будут и Ергель, и Юйли, и оба с вопросом, почему она не пожелала пойти с одним из них.

— Все-таки это изумрудное платье вам больше всего к лицу, — восторгалась Лотинда, укладывая волосы Ниррин в сложный и объемный пучок, который украсила серебряными веточками с жемчужинами. — Не понимаю, почему еще у наших дверей не стоят все неженатые мужчины кланов!

Ниррин едва заметно улыбнулась:

— Ло, такое нашествие нам не нужно.

— О, паромобиль подали, исса! — служанка выглянула в окно. — Вам пора.

Выставочный павильон — стеклянный дворец на тонком каркасе с серебряной черепицей — слыл жемчужиной Серебряной Руды, и его прикрывал медный лес с высокими, ветвистыми деревьями, и все шли через него под перезвон листвы.

В этом лесу Тиас и Тоас выглядели живыми, родными его обитателями, проводниками Ниррин. К павильону вели выложенные лунными камнем тропинки, серебрившиеся тонкой паутиной между коваными стволами. Может, и не выходить Ниррин из этого леса, где так тихо, спокойно и безлюдно?

Но еще шаг, и лес остался позади со всеми его чудесами, а тропинка плавно расширилась до серебряной дороги. Огнем горели птицы на витражных входных дверях, и люди проходили между ними, как между двумя стражами.

Дворец-павильон светился, словно алмаз в лучах солнца, и прямо в воздухе, как на стене, висели картины, среди которых ходили гости. У всех маршрут словно был заранее задан: от входа направо, к триптиху с женщинами, следом налево, к пейзажу, от него — петлей в центр, и дальше, дальше, дальше… Ниррин шла, чувствуя за собой взгляды, и оттого еще сильнее сосредотачивалась на картинах, порой опуская руки на головы псов.

Кто будет первым?

Она остановилась у странного портрета — рыжая девочка с чудесными зелеными глазами улыбалась, но чем дольше Ниррин смотрела, тем всё больше пухлое, милое личико казалось ей не веселым, а страдающим, улыбка — вымученной.

И, увлекшись полотном, она не заметила подошедшего.

— Добрый вечер, Ниррин.

— Добрый вечер, Хезекин. Как тебе картина?

«Хорошо, что первым подошел он», — и Ниррин выдохнула, расслабилась, не собираясь отпускать его.

— Ребенок и ребенок, — пожал он плечами. — Я не любитель живописи.

— Тогда что ты здесь делаешь? — они пошли дальше, влились в людской поток.

— Дорсу я не могу отказать. Он тоже здесь, но мы можем идти так, чтобы не пересечься с ним.

— Это было бы кстати.

Они попали в самую гущу гостей, где с восторгом рассказывал о своем творчестве художник, предлагая каждому картины по вкусу. Слева в отдалении Ергель и Леорой улыбались, общаясь с главой клана, и, посмотрев поверх головы Дорса, мужчина увидел Ниррин. Леорой закрылась веером и прищурилась. Спешно отвернувшись, Ниррин увидела Юйли, что приветливо помахал ей рукой с другой стороны зала.

— Началось… — выдохнула Ниррин.

Юйли крался к ней, смущенно улыбаясь, словно сомневался, что с ним заговорят. Ергелю мешала Леорой, повисшая на его локте, но потерпела неудачу — он вырвал руку.

Многие отвлеклись от картин и стали оглядываться, предчувствуя интересное развлечение. Ниррин и ее женихи — готовое название для новой скандальной статьи!

И вновь будут разговоры, и вновь будут колкости, поведение на грани приличий, а Ниррин останется только улыбаться, терпеть и делать вид, что все в порядке. Но нужно ли, если все можно прекратить?

Они всё ближе, они уже рядом, и мужчины, видя друг друга, нахмурились, синхронно сощурились. Ергель быстрее Юйли сменил выражение лица на приветливое, хотел уже что-то сказать, но Ниррин опередила его, повернулась к Хезекину:

— Ресс Лит, — громко, привлекая еще больше внимания, начала она, — не окажете ли вы мне честь стать моим мужем?

Кто-то громко ахнул, Ергеля перекосило, а Юйли замер от растерянности.

Хезекин не изменился в лице, только приподнялись брови и мгновенно вернулись на место.

— Вы внезапны и стремительны, исса Орхард, — он улыбнулся. — Но все-таки это вы окажете мне честь, если станете моей женой.

— Согласна, — Ниррин протянула руку, и Хезекин поцеловал ее, мягко сжав, словно приободряя, словно он понимал, из-за чего всё произошло.

Осторожно потянув, мужчина положил ее руку себе на сгиб локтя.

— Посмотрим остальные картины?

— С удовольствием! — кивнула Ниррин.

И остановившиеся люди вновь двинулись по маршруту, огибая застывших Ергеля и Юйли.

От картины к картине они переходили быстро, чтобы не остаться ни с кем рядом дольше, чем на полминуты. Полотна слились в единое цветовое пятно, Ниррин не могла ни на чем сосредоточиться, более того, ей стало неловко. Снова она действовала на эмоциях! Но в этот раз она ощутила еще и облегчение: ситуация разрешилась, дурацкая гонка среди мужчин окончена, победитель определен. Правда, она должна Юйли еще два свидания, но сходить куда-то с ним намного приятнее, чем с Ергелем.

Она не заметила, как картины закончились, очнулась, когда яркий свет сменился приглушенным — они вышли из павильона. В тишине вечернего леса особенно остро ощущалось тепло мужчины, что молча шел рядом. Серебрилась тропинка, одна на двоих, и вела их вперед, из темного леса туда, где горели фонари. Тиас и Тоас бежали впереди, порой останавливаясь, оглядывались, сверкая красными глазами.

Хезекин ничего не спрашивал, Ниррин не спешила объясняться. Они пришли к тому, что было неизбежно, и оба это чувствовали.

Хезекин остановился, а Ниррин обернулась. Звенели медные листья, и через кроны деревьев с неба за ними наблюдали звезды. Где-то рядом щелкал механизм птицы на ветке. Света от дорожки едва хватало, чтобы разглядеть лицо собеседника.

— Спасибо, Ниррин. Ты не пожалеешь о своем выборе, обещаю, — слова прошили, словно разряд тока. — Я, конечно, не смогу отвести тебя в «Ладжорино», но точно знаю пару мест, где тебе понравится.

— Парк понравился мне намного больше ресторана.

Ночь или романтика момента — что сыграло ключевую роль? Ниррин и не знала, и не хотела знать. Поцелуй вышел невесомым, коротким, но вместе с тем за ним таилось обещание всего и сразу — и защиты, и поддержки, и любви.

— Я чувствую себя мальчишкой, — немного ворчливо заметил Хезекин, легко целуя ее в лоб.

— А я — старухой, у которой вся жизнь по расчету!

— Я зайду вечером с кольцами, — пообещал на прощание Хезекин, когда проводил ее до паромобиля.

В дом Ниррин вошла взволнованной, растерянной. Ее предложение жениться — голый расчет. Она использовала Хезекина. Но почему он ее поцеловал? И почему поцелуй ей не неприятен? Ниррин коснулась горевших губ.

Как ни странно, но она сразу заснула, как голова опустилась на подушку, и легко проснулась, без обычного ощущения усталости.

— Эй, исса, ты такая довольная, что нам даже страшно! — пошутил Ойр. — Куда делась наша недовольная ворчунья?

— Если нужно, верну, — нахмурилась она. — Ну как, у вас что-нибудь получилось?

Хороших новостей у фейри пока не было. Им не удалось зачаровать кристалл для устройства для взбивания, как не удалось и наложить магию прямо на него.

— Нам нужно больше времени. Мы все-таки не Кедеэрн ше'Ати, для нас магия — это не только желание, но и упорный труд!

Вернувшись домой после работы, Ниррин ушла в кабинет, немного поучилась, а потом заглянула в Сеть, чтобы почитать последние новости, но о ее предложении Хезекину никто еще не написал. Неужели случилось что-то интереснее?

Под блоком «Сплетника» на экране горел заголовок: «Разгромлено убежище повстанцев!», Ниррин нажала на него, и не столько пафосный текст интересовал ее, сколько картинки. На стене подвального помещения с перевернутой мебелью и разбросанными вещами ядовитой чернотой выделялась громадная надпись: «с.№17».

Ниррин отбросило от экрана. В письме, которое получил ее дядя, упоминался сектор номер семнадцать. Уго и повстанцы?! Не может быть! И не может быть, чтобы так совпал текст письма и новость… Ошибка? Нет, когда Уго сказал, что письмо ему прислали по ошибке, совершенно точно врал.

Не сразу Ниррин услышала стук в дверь.

— Войдите, — позвала она и убрала экран. — Ты все еще хочешь поговорить?

Ссутулившаяся Ри вошла с опущенной головой.

— Исса, прошу, выслушайте, я не могу говорить об этом с дворецким! — она мяла передник в руках и, кажется, была не на шутку напугана. — Это касается рессы Хардж и вашего брата…

— Слушаю, только быстро, Ри, — Ниррин сцепила руки в замок, оперлась на них подбородком.

Служанка сглотнула, кивнула и затараторила — Ниррин едва успевала понимать. Леорой. Записки. Сближение…

— Значит, в записках Леорой обещала помочь Идейну? Говорила, что он всегда может к ней обратиться? И, наконец, ты пустила Леорой в мой дом, поменявшись с ней платьем?!

Ниррин злилась, Ри тараторила.

Записки приносил слуга из особняка Харджей, и можно было бы подумать на дурную шутку, если бы не переодевание. Что Леорой делала под видом Ри? Служанка не знала и, плача, клялась в этом. Однако Пирт позже сделал Ри выговор, мол, проигнорировала дворецкого, когда звал, да еще ворвалась в спальню к иссу!

— Значит, и тогда Леорой ходила к моему брату.

Ниррин потерла переносицу. Что всё это значило? И что делать? Эмоции переполняли ее. Злость, непонимание, усталость — гремучая смесь.

— Так ресса Хардж и сейчас у исса Орхарда…

Ниррин вскинулась от этого замечания, сделанного тонким голосочком. Желание защитить брата перевесило всё — и здравый смысл, и слова Хезекина. Но ведь Ниррин — хозяйка этого дома, а Леорой игнорирует ее!

— Где? — страшным голосом спросила Ниррин. — Где они?

— В библиотеке… — проблеяла Ри и отошла в сторону.

Ниррин ураганом ворвалась в библиотеку, дверь ударилась о стену.

— Уходи! — приказала она Леорой. — Ты больше не войдешь в наш дом! Или ты думала, я не узнаю о твоих интригах?!

Леорой медленно встала из кресла, манерно поправила прядь на виске, словно над ее головой было безоблачное небо, а не буря.

— Идейн, я же говорила, что твоя сестра — чудовище. Каких еще доказательств ты хочешь? Она будет и дальше держать тебя взаперти, — Леорой говорила спокойно, но громко, чтобы слышали все слуги, привлеченные шумом.

— Мой брат болен, а ты пользуешься этим!

Улыбка Леорой заставила Ниррин осечься.

— Ты лжешь. Ты лгала все эти годы, Ниррин, — Идейн, сидевший за столом, встал. Он встал и подошел к Леорой. Сам. У Ниррин подкосились ноги, она рухнула на пол, и теперь снизу вверх смотрела на брата, обнимавшего Леорой. Это сон? Это жестокий розыгрыш, и кто-то переоделся в ее брата?

— Я здоров, и я покидаю этот дом. Сарн, вещи?

Слуга, ждавший в коридоре, поклонился и объявил, что паромобиль рессы Хардж готов, все вещи сложены в него.

Ниррин слышала каждый шаг, каждый четкий, оглушающий щелчок каблука. Она следила за светлыми лаковыми ботинками, приближавшимися к ней вместе с белыми туфельками, и не могла ни пошевелиться, ни встать. Когда Идейн поравнялся с ней, вскинула голову — брат выглядел хищным чужаком. Он не взглянул на Ниррин, когда холодно и жестко заявил:

— В этот дом я не вернусь, пока ты здесь.

Слуги посторонились, пропуская пару. Они ушли, остался только запах духов Леорой и зловещий шепот слуг, заполнивший коридор. Идейн здоров? Ниррин лгала? Что? Зачем? Почему? Ее не трогали, к ней боялись подойти, и Ниррин чувствовала, как в дом входит паника, сомнение и страх.

— Исса! Исса, поднимайтесь, пол холодный! — голос Асхэ пробился через гул в голове, она протянула фейри руки. — Произошло нечто очень скверное, я полагаю.

Слуги согласились с Асхэ, и по дому полетела новая волна шепотков.

Асхэ увел Ниррин в спальню — ее, не отцовскую.

— Этого не может быть, не может быть, — повторяла Ниррин, сидевшая на постели и раскачивавшаяся. — Асхэ, я ничего не понимаю! Идейн все эти годы был здоров? Но как такое возможно?

— Это невозможно, исса, — подтвердил Асхэ. — Исс не мог ходить, у него были проблемы с сознанием, и никто не мог его вылечить. Это было. Это факт.

— Но он ушел сам! — Ниррин заплакала и стерла тыльной стороной ладони слезы.

Леорой обещала Идейну помощь. Выходит, она нашла способ вылечить его?! Но почему так, тайком, в обход нее все совершилось? И почему Идейн сказал эти ужасные слова, обвинил ее во лжи? И почему она не смогла найти способ ему помочь, хотя пыталась столько лет подряд?!

— Почему мы не нашли способ вылечить его?! — и Ниррин всхлипнула.

Ноги ее брату вернула Леорой, а не она! Проклятая Леорой выставила ее мучительницей, ни на что не способной дурочкой! Эта женщина забрала ее Идейна!

Ниррин плакала от усталости, от непонимания, от досады; дыхание перехватывало. Магия обожгла виски, и она успокоилась.

— Спасибо, Асхэ, — поблагодарила фейри за помощь. — Я не понимаю…

— Исса, сейчас мы ничего не сможем сделать. Переоденьтесь и ложитесь спать. Я помогу вам.

Чтобы Ниррин встала, Асхэ подвинулся и задел вазу на тумбочке — она упала и разбилась, и среди осколков блеснул белесый шарик.

— Что это? — наклонилась Ниррин.

— Не трогайте! — крикнул Асхэ и оттолкнул ее руку. — Простите. Я посмотрю первым.

Асхэ поднял шарик, и на его ладони тот вспыхнул и загорелся, а в комнате заскрежетал голос: «Сп-пи!.. У-усни!..»

— Колыбельная… — прошептала Ниррин.

— Вот и причина ваших снов, — кивнул Асхэ, трясший опаленной ладонью.

Голос затих сам собой после еще пары слов, а шарик помутнел, почти слился с полом.

— Очень своеобразный артефакт, исса.

— Отдам его в «Мастерскую чудес». Пусть там посмотрят, — предложила Ниррин.

— Только давайте уберем его подальше от вас.

Шарик они положили в железную шкатулку, и ту фейри отнес вниз, поставил на столик у входа в дом. Ниррин подумала, что и это был «подарок» Леорой, только Ри о нем умолчала… О чем еще она могла умолчать? Она переоделась сама, не вызывая служанок — не хотела никого видеть.

— Исса, — вернулся Асхэ.

— Иди спать. Я еще посижу.

— К вам приходил ресс Лит, но я сказал, что вы приболели и отправились спать. Он ушел.

Ниррин закусила губу. Некрасиво получилось, ведь это она вчера сделала предложение, но тем не менее думать о свадьбе после подобных событий — немыслимо, как и принимать кольцо.

— Спасибо, Асхэ. Иди.

Эмоции утихли, получилось обдумать случившееся. Однако Ниррин не нашла решения лучше, чем обратиться за советом к Окайо. На случай прохлады под подушкой хранилась белая шаль и, набросив ее поверх сорочки, она спустилась на кухню, чтобы выпить воды, а, возвращаясь, остановилась у окна. Когда-то Ниррин молила богов, чтобы они остановили время, а тогда ведь не было столько проблем…

Что будет дальше? Если Идейн здоров, значит, ему и быть наследником, а Ниррин сможет спокойно жить?

«Ты лгала!» — звенели в голове слова брата.

Как он мог обвинить ее во лжи? Как мог сказать, что не вернется домой? Откуда взялась такая ненависть?

Поддавшись порыву, она зашла в кладовку с портретами, зажгла магический кристалл и осмотрелась. Где же была та картина?.. На тумбочке у окна Ниррин нашла искомое — небольшой портрет их семьи. Мама, папа и двое детей, еще совсем малышей.

Веселая мать, гордый отец семейства и довольные брат с сестрой — существовала ли на самом деле эта счастливая семья? Когда все пошло не так? Ниррин едва сдержалась, чтобы не отшвырнуть лживую картину.

Отвернувшись, она глубоко вдохнула. И застыла. Перед ней словно стоял Асхэ! Но, разумеется, это была всего лишь картина. Портрет Эдхаса Орхарда.

Ниррин наклонила голову к плечу. Схожесть мужчин поражала и даже пугала, они отличались только цветом глаз.

Шутка природы или...

Холод пробежался по спине. Эдхаса Орхарда по семейным преданиям похитили фейри.

Асхэ — фейри.

Глупости! Разве Асхэ стал бы скрывать, что они — родственники? Это только лишь совпадение, а Ниррин стоит подумать над тем, что вскоре случится из-за ее брата.

«Проклятые Харджи!» — выругалась Ниррин, намереваясь поехать к Окайо как можно скорее, но прежде всего утром ее ждала работа.

Лекс и Ойр доложили, что у них по-прежнему не получается наложить магию на саму конструкцию.

— Тогда отвлекитесь и посмотрите на это, — и Ниррин поставила на стол в мастерской шкатулку с шариком, подняла крышку.

— Странная штука. Это не артефакт, но обладает магией, — нахмурился Лекс, рассматривая шарик, но не трогая.

Шкатулка целиком завладела их вниманием, и потому они не заметили, как открылась дверь в мастерскую — к ним снова пришел Кедеэрн ше'Ати.

— Отойдите! — голос, усиленный магией, отбросил троицу от стола.

Ниррин впервые наблюдала такое. Фейри окружил янтарный свет, его черты изменились — заострились, удлинились, и он весь будто стал выше, больше. Лекс и Ойр пятились, пока не уперлись в стену, а шарик вылетел из шкатулки и завис в воздухе. Свет погас — непроницаемая тьма напугала Ниррин, она, как живая, обняла ее и исчезла. Исчез и шарик.

Бледный Лекс пошатнулся, а Ойр сидел на полу, закрыв руками голову, словно готовился к удару.

— Откуда это здесь взялось? — строго спросил инквизитор у фейри.

— Я принесла, — призналась Ниррин. — Я хотела узнать, что это.

— Это демон, — ответил Кедеэрн, — из мертвых земель. Рассказывайте.

Решив, что полная история инквизитору ни к чему, Ниррин поведала о своих снах и о том, как Асхэ разбил вазу.

— Предмет показался мне странным, и я решила принести его сюда.

Кедеэрн помолчал, размышляя над чем-то, только ярко светились янтарем его глаза.

— В шарике, как вы его назвали, была заключена магия, которая уничтожает сознание с помощью снов, — объяснил он. — Мы называем подобные вещи демонами. Воздействие их магии сильно и разрушительно, к тому же ее сложно обнаружить. Повезло, что вы так быстро нашли источник кошмаров и что им оказался совсем примитивный демон, более сильный мог бы завладеть вашим телом. Но откуда он? Думайте, Ниррин!

— Я не знаю, — соврала она инквизитору.

— Нужно узнать. Демонов уничтожают в мертвых землях сразу же при нахождении, приносить их в город запрещено законами. Добывшие одного демона могут добыть другого, более опасного!

Злость Кедеэрна не задевала Ниррин. Услышав о демонах и их способности завладеть телом, она задумалась лишь об одном.

— Демон может вылечить человека?

Лекс прошептал что-то о безумных женщинах, а Ойр покачал головой. Кедеэрн пристально посмотрел на Ниррин.

— Не вздумайте искать демона для вашего брата! Высшие демоны могут исполнить любое желание, в том числе и вылечить безнадежного больного, но плата будет неподъемной. Например, ваша жизнь. Готовы к такому обмену?

Ниррин почувствовала мурашки, скатившиеся по спине. Где один демон, там и другой… Могла ли Леорой раздобыть их? И демон ли помог Идейну?

— Я поняла, Кедеэрн, — кивнула она фейри. — Спасибо за объяснение.

— Узнайте, откуда в вашем доме демон, и доложите мне.

Ниррин кивнула, и инквизитор наконец-то ушел.

— Ну, ты даешь! — присвистнул Лекс. — Притащила демона! А мы так беспечно его рассматривали!

— Простите. Я не знала, что это.

— Тебе стоит узнать и рассказать ше'Ати, откуда он взялся. Демоны — это очень опасно! Я, правда, до этого о них только читал. Надеюсь, не поседел от этой встречи, — вздохнул Ойр.

— По тебе и не видно будет! — фыркнул Лекс.

Оставив фейри препираться, Ниррин сделала вид, что работает над чертежами. Стоило ли ей сразу рассказать, откуда демон? Но тогда Кедеэрн непременно пожелает поговорить с Ри, а этого нельзя допустить, потому что она — антимаг. Указать сразу на Леорой? Без доказательств это будут пустые слова. Даже Ордену Туата нужны основания, чтобы считывать память людей, а добровольно Леорой точно не согласится.

Время до полудня пролетело по щелчку пальцев, а дорога до особняка Окайо показалась вечностью.

— Рессе Орхард скоро уезжать, — повторял Эдми, провожая ее к кабинету.

Ниррин поднималась; чем выше она забиралась, тем тревожнее становилось — даже в груди заболело. Окайо не оторвалась от работы, когда Ниррин вошла.

— Выйдите, Эдми, — приказала Ниррин.

Секретарь оглянулся на Окайо.

— Выйди, — кивнула женщина. — На тебе лица нет. Что случилось?

Ниррин сцепила руки в замок. Сил признаться в главном не хватило.

— Я выхожу замуж за Хезекина.

— Я уже узнала об этом из Сети. Ты поступила экстравагантно, но я не против. Хочешь обсудить свадьбу? Ты ее так боишься?

— Это не всё, — выдохнула она, склонив голову. — Идейн ушел из дома.

— Хорошая новость, забудь о нем. Он был балластом, тащившим тебя на дно, — не меняя тона, отозвалась Окайо.

— Вы не поняли. Он ушел на собственных ногах. Сам.

Окайо провела ладонью по столу в одну сторону, в другую, обратно и, наконец, вновь посмотрела на Ниррин.

— Как это возможно?

— Я не знаю. Он обвинил меня во лжи и ушел с Леорой. Она была у нас.

— Чудеса какие… То есть мой ныне здоровый племянник сейчас у Харджей?

Черная пленка скрыла Окайо от Ниррин.

— Дом Харджей, — ответил хорошо поставленным голосом слуга. — Слушаю вас.

— У вас есть Идейн Орхард? Леорой Хардж?

— Ресса уехала утром и с тех пор не возвращалась. Никто из Орхардов к нам не приезжал.

Экран исчез, и Окайо посмотрела на Ниррин вопросительно. Открыв экран личной инфопанели, Ниррин отправила вызов Леорой.

— Что, Ниррин? — утомленным голосом отозвалась женщина

— Леорой, где Идейн? — громко спросила Окайо.

— Скоро узнаете, ресса Орхард. Обещаю, вы заплатите за всё, что сделали, — довольно промурлыкала она.

— Дай мне поговорить с Идейном!

— Дорогой! Поговоришь с тетей?..

— Я скажу всё при личной встрече, ресса Орхард, — голос был Идейна, но скрытая в нем злоба напоминала о песчаной буре, которая налетала и поглощала жертв. — Я не вернусь домой.

Связь прервалась. Ниррин боялась поднять взгляд на тетю.

— Рассказывай всё, что произошло!

Окайо внимательно выслушала Ниррин.

— Ты сразу должна была рассказать мне и о действиях Ергеля, и о том испытании железом, и об этой служанке! Сейчас, получается, Харджи впереди нас. И это твоя ошибка.

Слова тети задели Ниррин, и она напомнила:

— Но вы сами сказали, что дела «Олиона» вас не интересуют, что я сама должна с ними разбираться!

— «Олион» был для них ступенью Харджей на пути к цели. Да, неудачной. Да, ты вроде как всё решила, но я не знала об этом и не могла тебе ничего подсказать. Я бы не оставила этого, нашла бы доказательства вины Харджей, после чего запретила бы им подходить к тебе. И тем более я не поверила бы в объяснение Ергеля!

— С тем, как всё объяснил Ергель, я не могла поступить иначе. И вы бы не смогли! — Ниррин вскинула голову, не желая слушать упреки. — И одно дело — мой завод, а другое — мой брат. Зачем он им, если целью была я? Я наследница в нашей семье.

Окайо покачала головой.

— Попытка через «Олион» подобраться к тебе у Харджей провалилась, и Ергель перешел в атаку подарками и свиданиями. Но ты сама говоришь, что Леорой вилась вокруг Идейна уже давно, фактически с того момента, как тебя объявили наследницей. Пойми, он тоже был целью. Теперь Идейн ушел, обвинив тебя во лжи. Что будет, если он расскажет это хоть тому же «Сплетнику»? Скажет, что мы лгали? Это будет значить, что в нашей семье есть здоровый, взрослый мужчина старше тебя, который должен быть наследником.

Ниррин побледнела.

— Но Идейн не мог выздороветь!

— Ты сама говоришь, что он ушел на своих ногах. Мы на шаг позади Харджей и теперь можем только обороняться, — Окайо прикрыла глаза, откинувшись в кресле. — Иди, Ниррин. Теперь нам остается только ждать, что будет дальше. Иди, мне нужно подумать.

Совершенно раздавленная, она вышла из кабинета, за которым танцевал от нетерпения Эдми, потому что Окайо Орхард уже опаздывала на важную встречу.

Права ли Ниррин, что не рассказала Окайо о демоне? С другой стороны, его уже не существует. Незачем говорить о том, что нельзя доказать.

Но от сомнений нелегко избавиться. Не будет ли молчание ее очередной ошибкой? На выходе из особняка Ниррин с трудом подавила порыв развернуться и побежать обратно к Окайо. Серая улица встретила ее порывом ветра, который, ударив по щеке, отрезвил. Нет, Окайо не сможет решить всех проблем, как Ниррин не сможет всегда жить ее советами.

Ночью Ниррин не смогла уснуть.

Ошибка. Это слово кислотно-яркой табличкой горело в голове. Все, что произошло, ее ошибка. Только ее. И наказание Диррета, и Идейн, и всё-всё — результат неверного выбора Ниррин.

Что теперь будет?

Утром она кое-как собралась на работу, дошла до мастерской, но все валилось из рук.

— Эй-эй, ты нам тут все поломаешь! Посиди лучше над чертежами! — и Лекс, и Ойр отвели ее к столу со стационарной инфопанелью.

Но как было спокойно в мастерской, Ниррин поняла, лишь вернувшись домой.

— Исса… — даже Пирт не встречался с ней взглядом. — Орден Туата забрал Ри.

— Что? — глупо переспросила она.

— У инквизиторов был приказ на арест. Они знали, что Ри — антимаг, а вашим прадедом было дано разрешение фейри заходить в дом.

— Я поняла, Пирт. Тиас, Тоас, ко мне! — позвала она псов. — Я посещу Орден.

Знакомый секретарь, увидев Ниррин на пороге приемной, поднялся из-за стола и зашел в кабинет начальства, видимо, у него была хорошая память на лица.

— Проходите, исса, — пригласил он ее.

— Вы зачастили сюда, Ниррин, — улыбнулся ей Кедеэрн, и она поморщилась от неуместности комментария. — Вы узнали, откуда взялся демон?

— Инквизитор ше'Ати, сегодня арестовали мою служанку по подозрению, что она — антимаг. Я хочу знать подробности.

— Вы прибыли из-за какой-то служанки?.. Раэдэ, зайди, — приказал в воздух Кедеэрн, и в кабинет вошел фейри, которого Ниррин не знала.

Ему, высокому, квадратному, бритоголовому, больше подошло бы сражаться в Башне, чем носить черную форму Ордена.

— Раэдэ ри'Ора из Дома ри'Ора, инквизитор второго ранга, — представился он Ниррин.

Его светло-серые, почти белесые глаза пугали не меньше остальной внешности.

— Исса Ниррин Дэлла Орхард из Серебряных, — представил ее Кедеэрн. — В ее доме сегодня произвели задержание. Это так?

— Да, в доме иссы Орхард сегодня было произведено задержание антимага по заявлению рессы Леорой Хардж. Антимаг сломал дорогой артефакт рессы и тем самым раскрыл себя — это была служанка, некая Ри, девушка семнадцати лет. Мы ее задержали, и проверка показала, что заявление рессы истинно, — Раэдэ говорил, не моргая и не сводя взгляда с Ниррин.

— Иди, — кивнул ему Кедеэрн, и инквизитор подчинился. — Видите, Ниррин? Оказывается, в вашем доме прятался антимаг. Служанка обманула вас.

Кедеэрн произнес это медленно, чеканя каждое слово. Ее обманули — вот истина, которая спасет от наказания. Ниррин села в кресло и закрыла лицо рукой.

— Все осложнилось, Кедеэрн. И запуталось, — жалостливо произнесла она, надеясь, что фейри не чуждо ни любопытство, ни сострадание.

— В чем дело?

— В демоне. Скорее всего, это Ри по приказу Леорой Хардж подбросила его в мою комнату. И она нужна, чтобы это доказать.

— То есть вы говорите, что демоном владела ресса Хардж, а ваша служанка о нем что-то знает.

— Да.

— Идите за мной, — поднялся из-за стола фейри. — Только псов оставьте здесь.

Увидев знакомую пленку портала, появившуюся посреди кабинета, Ниррин вздрогнула и смело шагнула в портал. Сначала она ощутила холод и только потом увидела темный коридор с дверями по обе стороны. Первая справа дверь открылась словно сама собой.

Ри сидела, забившись в угол, и плакала. Ее маленькая, вздрагивающая фигурка выступала из темноты.

— Уйди! Ненавижу! — гундосо сказала Ри. — Никого не хочу видеть! Вон, прочь отсюда! — и она горько зарыдала, с всхлипами, с подвыванием, и эхо отразило эти страшные звуки, превратив их в вой скорби.

Ниррин отшатнулась, вышла из камеры спиной вперед, и дверь медленно закрылась.

— Отойдите, Ниррин.

Кедеэрн вошел в камеру, и Ри сразу же замолчала.

— Вот как ты отблагодарила иссу, давшую тебе кров, еду и работу… Уже за это тебя можно наказывать, — услышала Ниррин приглушенный голос из-за двери.

— Я не понимаю, о чем вы!

— О твоей сделке с Леорой Хардж. Ты пошла на это, чтобы твой секрет не раскрыли?

— Д-да…

— Но именно по ее заявлению тебя арестовали.

Ри всхлипнула и снова заплакала, еще громче прежнего.

— Ты, видимо, решила, что это исса Орхард рассказала Ордену о тебе.

Плач перешел в вой. Кедеэрн, несомненно, был прав, и Ниррин сжала руки в кулаки. Столько лет заботы, доброты и понимания, а Ри сумела предать ее дважды. Сначала сделкой с Леорой, теперь этим признанием.

— Подтверди или опровергни мои слова. Леорой Хардж передала тебе демона, чтобы ты подбросила его Ниррин? — продолжал допрос фейри. — По ее плану Ниррин должна была сойти с ума от кошмаров?

— К-к-какого д-демона?! — заикалась Ри. — Каких к-кошмаров?! Ресса Хардж передала мне шкатулку и велела спрятать ее содержимое в спальне иссы! Я и бросила в вазу!

— Что ты бросила в вазу? — давил Кедеэрн.

— Не знаю! Не помню! Это было что-то маленькое и светлое! Я ничего не знаю ни о каких демонах!

Молчание Кедеэрна затянулось.

— Бесполезная и никчемная, — сказал он, выходя из камеры.

Появился портал, и они вернулись в мрачный кабинет.

— Мы не можем связать демона в вазе и Леорой Хардж. Демона я уничтожил, а Ри ничего не знает.

— Но она же что-то подбросила в вазу, и это дала Леорой, — напомнила Ниррин.

— Ресса Хардж скажет, что это был, например, кристалл соли. Мы не докажем, что в шкатулке тогда был именно демон. Мы в принципе не докажем существование демона.

Ниррин думала так напряженно, что слышала, как в голове вращаются шестеренки в поисках решения. Разве инквизиторы только говорить могут с подозреваемыми? Воспоминания… Воспоминания!

— Разве нельзя просмотреть воспоминания Ри?

Кедеэрн покачал головой:

— Она антимаг, Ниррин. Это невозможно.

— Есть мои воспоминания!

— Есть. Но они не докажут вины рессы Хардж. Я же говорю, Ри бесполезна, забудьте о ней, Ниррин, — повторил он. — Ее ждет наказание. Еще мы запишем, что Ри скрыла свой дар антимага. Вашей семье определенно не нужны проблемы.

— Спасибо, инквизитор ше'Ати, — Ниррин низко склонила голову, понимая, какую услугу ей оказали. — Всего доброго.

Ниррин поспешила прочь из кабинета, из здания… Да что у нее за род такой?! Дядя спутался с повстанцами, а Харджи притащили демона из мертвых земель!

Верно ли она поступила? Или ошиблась?

Об ошибках думала и Окайо, слушавшая доклад Тейта о делах, но его прервал Хезекин, которого привел в кабинет дворецкий.

— Ресса Орхард, посмотрите новости в Сети! — выпалил он, даже не поздоровавшись.

— Если ты потерял покой… — Окайо открыла экран.

Свежая статья потрясла — вышла новая сенсация, горячая, шокирующая, такая, какую люди будут обсуждать долго-долго, смакуя все грязные подробности.

— Я игнорирую вызовы Дорса, но не смогу делать это вечно. Что прикажете, ресса Орхард? — Хезекин взял себя в руки, и вопрос прозвучал совершенно спокойно.

Окайо смотрела на текст на экране, на изображение Идейна, обнимавшего Леорой, и впервые не знала, что делать, потому что всё пошло по наихудшему сценарию. Нет, у нее даже в мыслях не было такого поворота событий. Статья представляла собой интервью, и от того, что это были ответы ее племянника, а не домыслы на основе слухов, ситуация выглядела совершенно трагично.

— Исс Орхард, вас со времен аварии считали неизлечимо больным. Вы выздоровели?

— Все сложнее. Меня убедили, что я неизлечимо болен, и заперли в доме. Меня никуда не выпускали, не давали ни с кем общаться — делали всё, чтобы правду нельзя было установить. Моя сестра сделала это, чтобы стать наследницей.

— Но как вам удалось выбраться из дома Орхардов?

— Помогла моя жена, Леорой. Без ее поддержки я совсем бы опустил руки и смирился бы с навязанной мне жизнью. Знаете, в каком-то смысле она меня похитила из дома сестры, ха-ха!

— Это достойный поступок ради вашего спасения. Теперь вы будете требовать восстановления ваших прав?

— Разумеется. Еще я считаю, что за свой поступок Ниррин должна быть наказана.

— Но она — ваша сестра. Не будет ли достаточно лишить ее статуса наследницы?

— Что это за наказание? Я много лет страдал из-за нее. Вы бы выдержали жизнь взаперти, в изоляции от мира? Я жил как в тюрьме! Теперь пусть суд клана решает, какое наказание заслужила Ниррин!

— Будем надеяться, что справедливость и правда восторжествуют.

Прочитав интервью во второй раз, Окайо вздохнула.

— Хезекин, забери у Ниррин все документы, подтверждающие болезнь Идейна. Мы готовим опровержение — передай это Дорсу.

— Боюсь, ресса, нас ждет суд…

— Это очевидно. Подготовься к нему! Судя по статье, обвинить они решили одну Ниррин, не затрагивая меня. И если суд признает, что Идейн здоров, а Ниррин виновна… — Окайо задумалась.

— Мы используем тот документ? — предложил Хезекин.

— Ни в коем случае! — она вскинула голову и прищурилась. — Ты ни слова не скажешь о том документе, Хезекин!

Окайо соединила перед собой кончики пальцев. Хезекин, подумав минуту, спросил:

— Не желаете особняк, где живет Ниррин, подарить лично ей?

— Желаю. Подготовь документы. И срочно! Я пока подумаю, что еще мы можем сделать.

Хезекин ушел, а проблемы остались.

Окайо всегда носила под одеждой медальон из потемневшего серебра. Мягко щелкнул механизм, откидывавший крышку. Отец с портрета смотрел строго, точно как при жизни, и чем старше становилась Окайо, тем больше общего у них проявлялось — она замечала это по отражению в зеркале.

«Отец, вы бы точно назвали меня сумасшедшей… Но ведь вы так часто говорили, как важно беречь нашу кровь, наших детей… Вы же согласитесь, что ничье решение не изменит крови в наших жилах? — отец в медальоне как будто сильнее нахмурился. — Я сделаю всё для наших потомков!»

Окайо прикрыла глаза. Предки не одобрят ее решения, ее действия. Они бы не одобрили и ее в качестве главы рода!

«Времена меняются, меняемся и мы… Но может быть, отец, вы правы, а я ошибаюсь?» — размышляя, Окайо закрыла медальон и убрала под одежду, но положила на него руку поверх ткани.

Таково бремя власти. Любое сомнение оборачивается кошмаром, любой выбор — вопросом, правилен ли он. Окайо ненавидела такие моменты, когда приходилось думать о собственных возможных ошибках и их последствиях.

Может, ей повернуть всё вспять, послушаться заветов предков? Нет, глупость, глупость и глупость! Окайо опередили, да. Ее переиграли за счет ее же племянников! Одна эта мысль невероятно злила.

— Тейт, оставляю всё на тебя, — сказала управляющему, покидая кабинет.

Дом Харджей она не посещала давно, как давно не видела и подобной паники.

— Окайо… — бледный Вест Хардж не нашел сил даже на приветствие. — Послушай, я не знаю, что затеяла Леорой! Я и помыслить не мог, что она замужем за Идейном! Поверь, происходящее шок и для меня!..

О крайней степени волнения Веста говорило то, что он не позвал главу рода в дом, а принялся оправдываться на пороге, там, где его мог услышать любой — и они слушали, Окайо видела, как то тут, то там в окнах появлялись любопытные, но пытавшиеся скрыть свой порок люди.

— Леорой — твоя дочь, Вест, и она совершила нечто настолько безумное, что у меня не хватает слов. Твоя дочь выступила против нашей семьи.

Вест побледнел, а потом побагровел:

— Ты бы была осторожнее! Если в интервью написана правда, Окайо, тебе и Ниррин несдобровать! Нужно быть чудовищем, чтобы так поступать с родственником!

— Ты пожалеешь о своих словах, — Окайо выпрямилась еще сильнее. Будучи меньше Веста, она будто возвышалась над ним.

— Отравишь меня и всю мою семью? Второй раз тебя даже Дорс не спасет!

Оскорбление Окайо восприняла спокойно — не первый раз и не последний, но таких грубостей в лицо ей давно не говорили…

— Ты не в себе, Вест. Я сделаю вид, что этого разговора не было.

Ей, Окайо Орхард, пришлось позорно уйти ни с чем, да еще и выслушать оскорбления. Она словно вернулась в те времена, когда только утверждалась в роли главы рода.

— Ресса Орхард, — выскочил из паромобиля Эдми, — вас вызывает к себе ресс Дорс!

— Едем, — сухо ответила она.

В зале суда в доме Дорса ее ждали; ткани, обычно закрывавшие судей, сегодня убрали, и ярко горел свет.

— Сегодня мы, главы родов клана Серебряных, призываем к ответу главу рода Орхардов, рессу Окайо Орхард, — Гердор Дорс сидел под белой маской, и он так сильно наклонил голову, что казалось, будто у него нет шеи; руками он крепко держался за подлокотники.

Пустовало лишь место под черной маской. Главы родов клана Серебряных смотрели на Окайо с предвкушением зрелища, с желанием растоптать ее. Всем им род Орхард что кость в горле — гордые, независимые и богатые, Орхарды обладали решающим голосом в совете клана, после главы клана, разумеется. Сместить Орхардов — старая мечта других родов, и жажда этого витала в воздухе.

— Да будет суд! — Окайо стукнула тростью о пол. — Суду всё и разбирать. Я предоставлю доказательства болезни моего племянника; он не имел права жениться без моего согласия, он не имеет права на наследство!

— Но, Окайо, ты должна понимать, что у нас возникнут законные сомнения, если на суде мы увидим Идейна здоровым, — продолжал Дорс. — В таком случае твои доказательства будут подвергнуты сомнению.

— Идейна обследовали все лучшие врачи города! Хотите сказать, все они солгали? — Окайо говорила, глядя в глаза Дорсу, но одновременно для всех в зале. — По-вашему, солгали десятки врачей в ими же подписанных заключениях? Солгали трое законников и ради меня подделали заключение о признании Идейна недееспособным? Мне даже льстит, что вы считаете меня всемогущей!

— Но если Идейн здоров, Окайо… — стоял на своем Дорс.

— Значит, он выздоровел сейчас, но болезнь его не была сфальсифицирована! Речи о лжи с нашей стороны и быть не может.

— Тогда выходит, что Ниррин скрыла выздоровление Идейна, чтобы ты сделала ее наследницей? — вкрадчиво спросил Дорс.

Окайо понимала, что так или иначе попадется в ловушку, поскольку это был единственный возможный вывод для сторонних наблюдателей.

— Без доказательств это — слова, сотрясающие воздух, ресс Дорс. Всё решится на суде. Объявите срок.

— Суд состоится двадцать первого числа, — постановил глава клана, ударив кулаком по подлокотнику. — У вас есть неделя.

Все главы родов ушли, и в зале остались лишь Окайо и Гердор.

— Это ужасно. Я не знаю, чему верить. Но скажу так, сохранить тебя, Окайо, на месте главы рода мне важнее, чем спасти твою племянницу.

— Значит, ты в любом случае сделаешь Ниррин виновной, — Окайо повела плечами. — А если на суде окажется, что я правда всё это время врала о состоянии Идейна? Если это было мое желание — сделать Ниррин наследницей во что бы то ни стало?

Гердор, подбирая слова, медленно ответил:

— Твоя племянница ответит за всё. Ты слишком ценна… для клана, — и он отвел взгляд в сторону.

— Как ты накажешь Ниррин? Ты всё решил, я вижу это, Гердор, — Окайо подошла так близко, что носки ее туфель уперлись в ботинки мужчины.

— Самое меньшее — изгнание из клана, Окайо. Но Идейн имеет право настоять на тюрьме.

— Если ты не хочешь стать моим врагом, не помышляй ни о чем, кроме изгнания!

Она резко развернулась и покинула зал, чувствуя взгляд главы клана. Холодный ветер на улице закрутил юбку вокруг ног, и Окайо пришлось замедлить шаг.

— Ресса Орхард! — Эдми, подхватив ее под локоть, усадил в паромобиль. — Если вы будете долго стоять на ветру, замерзнете.

Она бледно улыбнулась — болтливость секретаря порой выводила из себя, он хлопотал над людьми, не зная границ, но его доброта, участие и профессионализм перевешивали и искупали такие моменты, когда на него хотелось злиться.

— Спасибо, Эдми.

Сейчас Окайо ничего не может ни изменить, ни сделать, а значит, переживать бесполезно. Но совершенно точно стоило подумать, как она поступит при разных вариантах будущего. И что сейчас делает ее племянница? «Лишь бы не новые глупости», — вздохнула глава рода.

Ниррин смотрела на статью, перечитывала и не верила.

Идейн женат на Леорой? Здоров? Потребует восстановления в правах?

На стук в дверь она не отозвалась, даже когда он повторился.

— Исса? — с беспокойством спросил Пирт. — Исса!..

— Отойдите! — сухой приказ, и дверь распахнулась.

Хезекин, так дерзко ворвавшийся, нахмурился.

— Я не хочу никого видеть. Уйдите, — приказала она.

— Ниррин, мне нужны заключения всех врачей, осматривавших Идейна.

Она подвинулась и показала на экран. Все документы хранились в педантичном порядке, и поэтому Хезекин очень быстро отправил себе все нужное.

— А теперь оставьте меня, — повторила Ниррин. — Уйдите!

Пирт подчинился сразу, Хезекин обернулся на пороге:

— Ниррин, клан требует от нас ответа. Скоро суд. И сколько я ни думаю о нем, скорее всего, мы будем в проигравших, если Идейн выздоровел.

Хезекин никогда не врал людям. Сейчас ему казалось жестоким, но необходимым шагом озвучить это Ниррин. Все сводилось к единственной неизвестной — здоровью Идейна. Оспорить ранние заключения врачей Идейн не сможет, значит, он будет настаивать на сокрытии его выздоровления.

В худшем случае Ниррин изгонят из клана, и это станет тяжелым ударом для нее и крушением его, Хезекина, надежд. Он останется подле Дорса, продолжит служить, и вся его жизнь будет зависеть от благосклонности главы клана.

Однако Хезекина тревожила судьба Ниррин. Кем он будет, если бросит ее в такой ситуации? В кармане пиджака так и лежала коробочка с кольцами, и весила она не меньше тонны.

Внезапное предложение удивило Хезекина, хоть причины его были очевидны. Ниррин устала от повышенного внимания, от давления со всех сторон, но в то же время чувствовалась и ее симпатия к нему.

«Сделаю все возможное, чтобы сохранить положение Ниррин, а там посмотрим», — Хезекин так и стоял на пороге кабинета: носки ботинок еще в нем, в то время как пятки — в коридоре.

Ниррин ждала, когда же дверь в кабинет закроется. Хезекин опустил голову, вскинулся, словно приняв решение, но потом в его глазах промелькнула растерянность.

Ниррин подошла к нему, толкнула за пределы кабинета и захлопнула дверь. Злость переполняла, злость требовала выхода, и Ниррин металась от стены к стене, едва сдерживаясь, чтобы не разбить что-либо. Она металась, налетая на углы стола, спотыкаясь о кресло. Схватив подушку, швырнула ее в дверь.

Присев на край стола, она смотрела на упавшую подушку, на ее растрепавшиеся кисточки и понимала, что мир рушится. Ее мир, который она так старалась сохранить, становится миражом, исчезает. Ее мир разбился, как уроненная вещь из стекла, теперь она словно шла по осколкам, и каждый кусочек острой гранью впивался в стопы, залезал под кожу, причиняя невыносимую боль.

Она потеряла Диррета.

Она потеряла брата.

Ее дважды предала Ри, которой она доверяла.

Ее дядя среди повстанцев.

Харджи под наблюдением Ордена.

Окайо прямо указала Ниррин на ее глупость.

Каждое решение, принятое Ниррин, ошибочно.

Как это исправить?

Уйти из клана самой, сбежать, поджав хвост? Недостойное Орхардов поведение! Обвинить Идейна во лжи? Бесполезно, потому что в суд он придет здоровым, и она станет посмешищем.

Что делать? Какой путь выбрать? Ниррин не знала, и ей казалось, что любая дорога, по которой она решит пойти, приведет лишь к еще большим ошибкам.

Что же все-таки ей делать?

Глава 24

Весть о суде захватила город: только что об этом шептались слуги Дорсов, а вот уже люди на улице Железной Руды читали на кислотно-ярком экране:

Исса Ниррин Дэлла Орхард вновь предстанет перед судом, только теперь обвинение ей выдвинул брат!

Заголовок переползал с экрана на экран, обвивал кольцами дома и бежал, бежал и бежал, распространяя весть по городу.

— Совсем эти клановые с ума посходили! Что ей, денег мало было, этой девчонке? — сплевывали на дорогу мужики, кривясь.

— Кровавая Вдова себе под стать девчонку воспитала! — качали головами женщины. — Бедный, бедный мальчик… Ничего, судьи всё решат! И очень скоро!

Скоро.

Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи, и Ниррин не могла отвести от них взгляда. Через пятнадцать минут двадцатое число сменит двадцать первое, и даже стены кабинета не могли защитить от тревоги. Уютный интерьер поблек, потускнел.

Хезекин убрал экран личной инфопанели. Он безумно устал за неделю, ему некогда было даже задуматься, что и ради чего он делал. Он мчался, выполнял поручения, разговаривал, делал записи, объяснял детали Ниррин. Несколько раз он был в доходном доме, где сняли комнату Идейн и Леорой, но его никто не впустил. Он, личный законник главы клана Серебряных, простоял несколько часов перед закрытыми дверьми.

— Конечно, это не единая речь, а, скорее, отдельные фрагменты, но я не смог узнать, на что именно в обвинении сделает упор Идейн. Ты быстро все запомнила, — похвалил он Ниррин.

Тишина, нарушаемая лишь ходом часов, давила. Магические кристаллы светили тускло, и тени от мебели росли, насыщались тьмой.

— Дорс пожелал слушать тебя и Идейна лично, законникам разрешено лишь помочь с подготовкой. Многое будет зависеть от твоего умения использовать ситуацию, так что будь собрана и максимально сконцентрирована.

Минутная стрелка украла еще пять минут дня. Мысли Хезекина разбегались, в голове крутились обрывки составленного текста, отдельные фразы из разговоров. Что важнее всего сказать? Голова гудела от недостатка сна.

— Забудь, что Идейн — твой брат. В суде нет родственников, лишь обвинение и защита. И наша цель — победить. Ты слышишь, Ниррин?

Она подняла руку и вновь опустила, стукнула пальцем по столу.

— Шансы у меня маленькие. Ты сам так сказал.

— И что? — грубо спросил он. — Поэтому нужно сдаться? Я много размышлял. Если судьи сделают Идейна наследником, это не повлияет на положение вашей семьи, понимаешь? — Ниррин поднялась из-за стола, прошлась. — Всем плевать, кто из вас унаследует состояние Орхардов. Они хотят скандала, разоблачения — неважно, твоего или Идейна. Мы не должны сдаваться, нужно собраться и…

— Это слова, Хезекин, и ты умеешь ими пользоваться,— обернувшись и коснувшись его губ, перебила Ниррин. — Но я не понимаю, почему ты еще здесь. Мы закончили с подготовкой. Иди, ты устал, я же вижу.

Хезекин настолько замотался, что даже не заметил белого пятна на рукаве пиджака — где-то неудачно прислонился. Он накрыл руку Ниррин своей, сжал и быстро отпустил.

— Ты отталкиваешь всех, кто хочет тебе помочь? Хорошо. Но, пожалуйста, думай о том, что в суде Идейн тебе не брат.

— Мой настрой ни на что не повлияет. Если Идейн здоров, то мне точно не быть наследницей, а может, не быть иссой. Считай, что между нами не было никаких обязательств.

Ниррин отвела взгляд и отошла.

Она выглядела точь-в-точь как тогда, когда призналась, что не любит Диррета. Она приняла решение и следовала ему. И, как и раньше, она предпочитала честное признание обману и уловкам. Что мог возразить Хезекин? С самого начала речь шла о браке по расчету, и он не сделал ничего, чтобы изменить это. Он восхищался Ниррин, ее силой воли, ее красотой, но те ли это чувства, ради которых можно изменить собственную жизнь?

Когда-то он спрашивал Ниррин, готова ли она уйти к Раузе.

«Готов ли я уйти за ней в Железную Руду и покинуть клан?» — Ниррин легонько качнула головой, словно прочитала его мысли.

На чувствах, порывах и эмоциях нельзя построить счастливую жизнь — Хезекин верил только в расчет и пойманную за хвост удачу. Но слова прощания оглушили. Был ли он для Ниррин шансом избавиться от ухаживаний других мужчин или с ее стороны существовала симпатия?

— Спасибо за все, Хезекин.

В окно заглянула луна и обвела серебристым светом контур Ниррин, наделив ее божественным величием. Хезекин поднялся и подошел к ней.

— Хорошо, ты уверена в поражении. Ты боишься будущего? Даже если тебя изгонят из клана, ресса Орхард не даст тебе пропасть. Я не оставлю тебя. Асхэ тоже будет с тобой. Ты не одна, Ниррин. Ты не одна против мира.

Под бой часов Хезекин наклонился и поцеловал Ниррин. И меньше всего он ожидал ответа! Однако этот поцелуй принес лишь боль… Ниррин отошла и отвернулась.

— Прощай, Хезекин.

Хезекин потянулся обнять ее, но остановился. А если у Ниррин нет никакой симпатии к нему, а поцелуй — лишь благодарность, выраженная через действие? Вдруг он не прав, и их объединял лишь приказ главы клана и ее желание избавиться от назойливого внимания?

— Еще увидимся, Ниррин.

Он вышел в темный коридор и остановился, закрыв дверь.

— Ресс Лит, мы подготовили для вас спальню, — появился рядом с ним Пирт.

— Спасибо, но я пойду домой.

— Ресс Лит… Как она?

Не только дворецкий, но и дом как будто затаил дыхание, ожидая ответа.

— Боюсь, Пирт, она сдалась.

На улице Хезекин обернулся. Окно кабинета бледно светилось, и за шторами металась тень: она то появлялась, то исчезала, то росла, занимая почти весь проем, то уменьшалась до маленькой черной точки. Хезекин представил, как Ниррин кидалась из одного конца кабинета в другой, как бессильно сжимала кулаки, как в отчаянии оглядывалась на часы. О чем она думала? Спрашивала, как вышло, что родной брат стал ее же врагом? Браслет на руке задрожал, Хезекин стукнул по нему и услышал:

— Если ты закончил с Ниррин, зайди ко мне.

— Ресса Орхард, могу ли я остаться?

Он был готов простоять так всю ночь, наблюдая за светом в окне.

— Немедленно иди ко мне!

— Слушаюсь, ресса, — он закрыл глаза и повернулся к дому спиной.

Тихая, прохладная ночь и быстрый шаг прочистили голову, прогнав сонное отупение, напавшее на Хезекина ранее. Окайо ждала его в кабинете наверху, и так же, как у Ниррин, свет горел неярко, тускло, скрывая усталость и тревогу главы рода.

Две разные, но такие похожие женщины.

— Присаживайся. Как Ниррин?

Кресло поглотило Хезекина, и из его недр он видел только Окайо и не мог отвернуться.

— Боюсь, я не смог придать ей уверенности.

Окайо поморщилась.

— Дома Ниррин может ныть, но в суде будет хорошо держаться.

— Каковы на ваш взгляд шансы, что Ниррин останется в клане?

— Мизерные, — без тени сомнений ответила Окайо. — Идейн точно решил избавиться от нее любой ценой. Я поговорила с Герчи, и наказанием Ниррин станет изгнание, если ее признают виновной, однако он уперся и отказался подписывать дарственную на особняк.

— То есть… — нахмурился Хезекин.

— То есть после изгнания ей будет негде жить, — кивнула Окайо.

— И вы по-прежнему не желаете обнародовать тот документ? Тогда Ниррин точно оставят в клане! — он с трудом удержался от того, чтобы не повысить голос на главу рода.

— Мы не знаем, как пройдет и чем закончится суд. Еще рано.

«А зачем меня позвали? О проблемах с дарственной можно было сказать в звонке, — и Хезекин всмотрелся в строгое лицо Окайо. — Неужели чтобы я не остался с Ниррин?»

— Почему бы вам не поехать к Ниррин, поддержать ее?

— Я глава рода и одна из судей, не имею права. Как думаешь, Хезекин, сможем мы хоть немного поспать?

— Это вряд ли, — вздохнул он, понимая, что ни за что не заснет.

Не спалось и Весту Харджу, он ворочался, неспособный найти удобную позу для сна. Лампа на стене помогала в борьбе с темнотой, но совсем не помогала справиться с чувством разочарования.

Он считал сына экстравагантным, красивым, хватким и ловким… Но ровно до того дня, когда вышла статья в «Сплетнике» об Идейне. Вест прочитал ее первым. Хмурый, как ненастный день, он дожидался своего сына, сидя на террасе.

— Отец, что-то случилось? — спросил вернувшийся с прогулки Ергель.

Как обычно, он был вызывающе одет, в глазах — лукавая искорка…

— Ты годишься только на то, чтобы кружить головы женщинам! И то с Ниррин у тебя провал!

Ергель нахмурился:

— Нам намекнули оставить ее в покое в обмен на то, чтобы кое-какие ваши дела, отец, не заметили, — он поправил очки на переносице, и невозможность увидеть его глаза больше всего бесила Веста. — Я был вынужден действовать тоньше.

— Если бы она очаровалась тобой, проблемы бы не стало, — отмахнулся он. — Не о том речь. Твоя сестра натворила дел! Заходи в Сеть, читай.

— Моя сестра и ваша дочь, — поправил его Ергель, и Весту впервые в жизни захотелось ударить сына.

Однако то, как изменилось его лицо по мере чтения, вызвало у Веста смех.

— Я не понимаю… Идейн был безнадежен! Но теперь он здоров? Кто его вылечил? Неужели… Леорой? — Вест пожал плечами. — Но как ей это удалось? Ведь не могла же она просто увезти его из дома. Она не так глупа, чтобы идти против Орхардов с откровенной ложью, — Ергель сел в кресло напротив отца, опершись о столешницу. — Или им помогли фейри? Возможно ли такое?

В голове Веста Харджа щелкнуло, и противный, липкий холодок прошелся по позвоночнику.

— Живо за мной! — хрипло выдавил он, подскочив.

В спальне Веста, за пейзажем с милой лужайкой, находился сейф. Ключ, кодовый замок, вторая дверь, снова ключ и код… Потянув на себя толстую дверь, открыл сейф.

— Она с ума сошла!

Ергель заглянул внутрь через плечо отца. На краю полки в ящичке с ячейками две пустовали, а в остальных лежали некрасивые камешки.

Трясущимися руками со второй попытки Вест закрыл двери сейфа.

— Она стащила двух демонов, Ергель!

Их особняк шумел, вся семья была занята обычными делами, и никто не подозревал, какая над ними нависла опасность.

— Ни слова о демонах, никому. А Леорой и Идейна мы поддержим. Нет, не так. Это будет взаимовыгодное сотрудничество, а знание о демонах мы унесем в могилу.

— Я всегда считал эту вашу коллекцию потенциальной проблемой, — едко заметил Ергель, опустил картину и поправил ее так, чтобы ровно висела. — Но вы правы, отец. Этой тайной мы с Леорой и Идейном повязаны. Их успех — наш успех.

«Их успех — наш успех», — повторил Вест и скрестил руки на груди, глядя на картину. Он твердо решил поговорить с дочерью после суда и ни в коем случае не подходить близко к Идейну. Он мог надеяться только на то, что они с Леорой выиграют суд, а иначе… Иначе быть беде. Его глаза закрылись, и тревожные мысли сменил беспокойный сон, полный смутных, страшных образов

Постепенно сон взял верх и забрал из реальности всех, кроме Асхэ. Фейри сидел в кладовке напротив портрета отца. Ниррин заперлась в кабинете и не пустила даже его. Он не понимал, как Окайо, Уго и Хезекин — как все могли оставить ее одну в такой час? Есть ли хоть кто-то, кроме него, кто верил в невиновность Ниррин?

Разве нормально, когда брат обвиняет сестру?

«Чем бы ни закончился суд, я пойду за Ниррин. Я пойду за ней, даже если она будет против», — и отец ему улыбнулся. Или Асхэ показалось? Приснилось?

Для Идейна сон стал единственной возможностью поговорить с ним. Он находился в полной темноте, но мог разглядеть свои руки, тело и ноги, они как будто светились.

— Покажись! — крикнул Идейн, и гулкое эхо полетело по пустоте.

Он явился. Каждый раз — новый облик, и теперь напротив Идейна стояла Окайо в алом костюме, но говорила низким, рычащим голосом.

— Ты надоел, человек.

— Кто ты? И зачем все это делаешь? Не трогай мою сестру!

Идейн сжал руки в кулаки, но не бросился на него. Бесполезно. Уже пробовал.

— Ты забыл, благодаря кому твое тело вновь ходит? Ты хотел стать полноценным — ты стал. Ты хотел отобрать у сестры всё, что должно принадлежать тебе, и завтра я этого добьюсь. Все твои мечты сбудутся, так что теперь не так? Но да, ты не знал о маленьком нюансе, что твое тело станет моим.

Окайо рассмеялась, и от жуткого, хриплого смеха затряслась темнота. Если бы Идейн знал раньше, чем все обернется... Да, он хотел стать наследником своей семьи, стать вновь человеком! Но он не хотел, чтобы Дэлла пострадала…

С каждым днем все меньше времени Идейн был собой, а последние дни лишь наблюдал за тем, как его тело слушалось чужака, как чужак его ртом произносил ужасные вещи, и лишь во сне они могли увидеться и поговорить.

Еще Идейн заметил, что появились провалы в памяти. Он точно знал, что его тело не спало, но не мог сказать, что делал чужак.

— Держись, Идейн, не пропусти суд. Ты должен всё увидеть! А потом — вон из моего тела!

И Окайо исчезла, оставив его в темноте и одиночестве.

— Моя Дэлла, моя любимая сестренка, прости меня… — шептал он и плакал.

О прощении молил и еще один человек. Ри привели в тесную камеру, откуда ее должны забрать для исполнения наказания. Перед этим к ней приходил лысый, страшный фейри и рассказал, что Ниррин ждет суд.

Леорой и Идейн против Ниррин? Но как? Почему? И неужели, если бы не помощь Ри, этого не случилось бы? А ведь еще есть какой-то демон… Ри царапала каменный пол, холода от которого не чувствовала.

Это все подлая Леорой! Она обманула и Ри, и Идейна, и из-за нее пострадает Ниррин! Ну почему, почему Идейн был мил с ней, а не Ри?! Ри никогда бы не сделала плохого! Она бы любила Идейна до конца жизни!

«Простите, исс Орхард, простите! Эта ужасная женщина обманула вас из-за меня!» — на ее руке сломались ногти, но Ри продолжила царапать пол, не замечая ни боли, ни крови.

Сколько же времени сейчас? И начался ли суд?

Глава 25

Ниррин открыла глаза на рассвете — сон все-таки победил тревогу. Она набрала полную ванну горячей воды, спокойно вымылась, высушила волосы с помощью артефакта, прошла в гардеробную и достала синий костюм.

Она неспешно оделась, собрала волосы в высокий хвост, наложила макияж, и в зеркале отразилась прекрасная, уверенная в себе женщина, и никто не заподозрил бы, как тяжело ей дались последние дни.

Внизу задумалась: брать с собой псов или нет? «Это будет выглядеть так, словно мне нужна защита. Что бы ни случилось, я всегда смогу их позвать», — и она вышла из дома. Водитель уже был готов и открыл дверь паромобиля, поклонился.

Ниррин обернулась на дом. Темные окна закрыты шторами. Фасад требовал косметического ремонта, а сад — мастера, который привел бы все помявшиеся, потускневшие композиции в порядок. Это мрачное пристанище не дом ее детства, какая-то обитель скорби и боли, куда не хотелось возвращаться.

Может быть, она видит этот дом в последний раз… Ни с кем прощаться Ниррин не стала, села в машину, и она плавно тронулась. Дорога промелькнула, как будто ее и не было, и Ниррин как будто через портал переместилась в другое место. Каменные чудовища на крыше особняка Дорсов словно готовились спрыгнуть и напасть на Ниррин, растерзать.

— Доброе утро, исса, следуйте за мной, — поклонился ей низкий и бесцветный мужчина, открывший дверь. — Ресс Дорс приказал вам и иссу Орхарду отвести комнаты, где вы, разумеется отдельно друг от друга, будете ожидать начала суда. Так вас никто не побеспокоит.

Он говорил и вел ее по черно-белому особняку.

— Ожидайте здесь. Если вам что-то потребуется, воспользуйтесь шнурком для вызова слуг, сами не выходите, — и он ушел.

Ниррин предоставили тесную комнатку, похожую на гримерную: бронзовое трюмо с высоким стулом, узкое окно, несколько шкафчиков для косметики и украшений — что-то большее не поместилось бы на невысоких полочках.

Ниррин села на стул и сцепила руки. Отражение показывало спокойную, непоколебимую иссу из рода Орхард, и этого никто и ничто не изменит. Она не позволит Леорой и Идейну вывести ее из себя.

Стены оказались тонкими, и Ниррин слышала, как в коридоре то и дело кто-то проходил — народ прибывал на суд, словно на какое-то представление, и особняк Дорсов принимал всех.

Снаружи светило солнце, но ни один луч не попадал в окно — все светлое, все яркое осталось там, за порогом этого здания, где-то вдалеке.

Ниррин неотрывно смотрела в собственные глаза. Она не будет колебаться. Она не покажет страх.

Она исса. Она даже умрет с достоинством, если понадобится.

— Исса, пора, — вновь появился слуга и, пройдя через комнатку, ключом отпер маленькую дверь, которую она не заметила.

Узкий, неосвещенный коридор вел прямо в зал суда. Вдохнув поглубже, Ниррин расправила плечи. Выйдя в ярко освещенный зал, остановилась. Все на месте — судьи сидели в высоких креслах на пьедесталах, и в этот раз занавеси не скрывали их. Из переполненных лож высовывались люди, толпа маячила слева, но — удивительно! — никто не шумел.

Напротив Ниррин открылась такая же небольшая дверца, и оттуда вышел Идейн, почему-то одетый в несуразный молочный костюм в кофейного цвета горошек. Они одновременно сделали шаг вперед, словно заранее репетировали. Они сходились, чтобы сразиться. Предвкушение зрелища и ожидание расправы пропитали воздух, но в отличие от Башни эта арена пахла дорогими духами, а не кровью.

В кресле под белой маской — Гердор Дорс, что кривился, словно наелся кислого. В кресле под черной маской — Окайо, неподвижная и непоколебимая.

— Остановитесь, — повелел Дорс, подняв руку.

В этом театре Ниррин отвели место возле черной маски, а Идейну — у белой. Дурной знак или совпадение?

Идейн остановился, спокойный и даже расслабленный, а люди загудели: смотрите, смотрите, он стоит! Он идет! Он делает это сам!

Жужжание шепотков ударило Ниррин, как упавший на ногу инструмент. «Соберись! Соберись, иначе ты всё забудешь! — Ниррин отвела взгляд к стене. — Не слушай их!»

— Тишина! — потребовал Дорс.

«Наша цель — победить, — повторила Ниррин слова Хезекина, чувствуя, как дрожит всё внутри, как натянуты до предела нервы. — Не позволю меня оболгать!»

В зале стало душно — слишком мало места для такого количества народа, для такого количества любопытных.

— Начнем суд, — велел глава клана. — Сегодня мы собрались по делу семьи рода Орхардов. Исс Идейн Орхард обвиняет свою сестру, иссу Ниррин Дэлла Орхард, во лжи о состоянии его здоровья, в сокрытии факта выздоровления, в насильственном удержании в неволе без возможности общаться с людьми, и всё это с целью получения статуса наследницы рода! Все верно, исс Орхард?

— Верно, ресс Дорс, — кивнул он.

У Ниррин перехватило дыхание. Внутри она горела от ярости, но внешне оставалась спокойна и даже холодна. Это ложь. Это проклятая ложь, которая не стоила переживаний!

— Ресс Дорс! — ворвался в зал суда слуга и бросился к главе клана. — Инквизитор первого ранга Кедеэрн ше'Ати требует дозволения войти и присутствовать на суде!

Дорс на мгновение задумался.

— Приведите его и принесите кресло!

Ниррин краем глаза заметила, как пошатнулся Идейн. Его напугал инквизитор? Ниррин не успела обдумать это, как в зал вошел фейри, похожий на черного палача. Люди перед ним расступались, все вздохи, все удивленные восклицания отлетали от него, как мячики от стенки.

— Объясните, инквизитор ше'Ати, почему вы желаете присутствовать на суде? У Ордена Туата здесь нет власти!

Глава клана Серебряных испугался. Издалека люди могли не увидеть, но Ниррин, находившаяся ближе, заметила напряженно выдвинутый вперед подбородок.

Кедеэрн держался так, словно это судьи, а не он, были лишними. Он, надменный и неприступный, лениво смотрел на всех со своей недосягаемой высоты. Его голос, хорошо поставленный голос командира, заполнил все помещение, каждая пылинка услышала его и вняла словам:

— Хоть я и прибыл в форме, но не в качестве инквизитора, ресс Дорс. Исса Ниррин Дэлла Орхард находится под покровительством Дома ше'Ати. Мой долг как представителя Дома ше'Ати проследить, чтобы суд был справедливым и честным, а наказание достаточным, но не избыточным. На правах покровителя я имею право забрать иссу Орхард в Мир-В-Вышине для разбирательств в суде Дома ше'Ати, если к тому найдутся основания либо если меня не устроит решение суда клана.

— Господин ше'Ати!.. — взвизгнул Дорс.

— Но я не думаю, что мне придется пользоваться правом покровителя, — перебил Кедеэрн и встал рядом с Ниррин, отказавшись от кресла. — Продолжайте.

Ситуация позабавила Ниррин целую минуту: Кедеэрн ворвался на суд, принялся командовать, и никто не посмел возразить. Глава клана проглотил повелительную интонацию фейри и продолжил суд.

— Как полагается, сначала мы выслушаем доводы обвинения, после — возражения защиты. Следом мы выслушаем всех свидетелей, указанных обеими сторонами, и после этого суд примет решение. Исс Орхард, вам слово. Расскажите, что у вас произошло.

Идейн повернулся спиной к Дорсу и вышел вперед, ближе к остальным судьям.

— Все вы знаете меня калекой. Мне двадцать семь, но я — исс, потому что меня признали больным, недееспособным человеком. В своей семье я — никто, мусор, от которого требовалось избавиться.

Кто-то ахнул; Дорс нахмурился:

— Воздержитесь от лишних эмоций, нам нужны факты. Вы говорите о болезни. Но сейчас мы видим, что вы здоровы. Вы вылечились?

— Да! — воскликнул Идейн, взмахнув рукой. — Да, да, да! После аварии я действительно был болен, но уже год назад я выздоровел. Полностью. Это может подтвердить моя супруга, Леорой, — Идейн указал на женщину, стоявшую в первых рядах зрителей и одетую в нежно-розовое, неподходящее ситуации платье. — Только она дала мне силы сражаться, не опустить руки!

— Опять эмоции, исс Орхард, — заметил Дорс, проигнорировавший шепот, понесшийся волной по залу. — Во всем этом только один факт: год назад вы выздоровели. Еще факты, подтверждающие ваши обвинения? — настаивал Дорс.

Ниррин не узнавала своего брата. Идейн никогда не имел склонности к ораторству! Или это его законник расстарался на такую речь? Но слишком убедительно ее произносил Идейн, словно актер на сцене, наслаждавшийся происходящим

Идейн показал возмущение и с обидой спросил:

— Какой факт вам еще нужен, кроме того, что я стою здесь и говорю эту речь? — он развел руки в стороны, демонстрируя себя. — Вы видите? Я здоров, я в здравом уме! И Ниррин знала об этом! Она не выпускала меня из дома! Она уговаривала меня, что я все еще болен, что это только временное улучшение, а значит, меня надо наблюдать… И я верил, ведь она — моя сестра! А потом из Сети я узнал, что Ниррин признана наследницей. Сама она не сообщила мне об этом. Задумайтесь, ресс Дорс, не это ли было ее целью? Не знаю, почему она не избавилась от меня, чтобы заполучить богатства рода, но зато сделала посмешищем, сумасшедшим калекой в глазах всех трех кланов!

Идейн вошел в раж, и Дорс просто не успевал вставить слово. Он давил на эмоции, все в зале сочувственно вздыхали, а Ниррин пронзали злые взгляды, и ее руки стремительно холодели, как и щеки, от которых отлила кровь. Она даже забыла, что рядом стоял инквизитор.

— Если бы не поддержка моей жены, моей ненаглядной Леорой… Кто знает, смог бы я сегодня стоять здесь или так дальше и гнил бы в особняке, изолированный от всего света!

— Хоть вы и стоите перед нами, исс Орхард, суду нужны доказательства вашего выздоровления. Мы пригласили самых известных в городе врачей. Пройдите к ним для осмотра!

Безликие, бледные слуги Дорса появились перед Идейном и с поклоном показали ему, куда идти.

— Я хочу воспользоваться этой паузой. Разрешите мне, ресс Дорс, задать вопрос Леорой? — Ниррин посмотрела на тетю и подумала, что, наверное, сейчас они похожи в своей манере держаться на людях.

— Разрешаю. Ресса Хардж… Или ресса Орхард? Леорой, выйдите к нам!

Платье Леорой шелестело, пока она шла в центр зала, и Вест с Ергелем затаили дыхание, ожидая, что будет дальше. Они боялись разоблачения, присутствие инквизитора заставляло нервничать.

— Докажи ваш брак, Леорой, — потребовала Окайо.

Леорой, в розовом выглядевшая юнее и невиннее, прикрывала рот веером.

— Наш с Идейном брак зарегистрирован храмом! — и она отдала Дорсу свиток, который скрывала за тем же веером.

Гердор передал бумагу коллегии законников, стоявшей за его креслом. Изучив пергамент, мужчины в коричневых костюмах постановили:

— Печати подлинные! Документ подлинный! Брак официальный, состоялся одиннадцать месяцев и три дня назад!

Окайо ударила тростью:

— Брак недействителен! Идейн не имел права жениться без моего разрешения!

Леорой повела плечами:

— Вы бы никогда этого не разрешили, поэтому мы сочетались браком тайно, поэтому даже запись о нем есть только в свитках!

Леорой чуть повернулась и встретилась взглядом с Ниррин. И Ниррин поняла, когда на самом деле был заключен брак: совершенно точно в день, когда она и Ри поменялись платьями… Но как это удалось Леорой? Что она за дьявол?

— Если Идейна признают здоровым, то действие прежних заключений закончится только с этого дня. Идейн недееспособен, а ваш брак недействителен, Леорой, — повторила Окайо.

— Мы с Идейном — муж и жена в глазах богов, и этого не изменить никаким заключениям! Вы не хотели признать Идейна здоровым ради ваших планов… А он, как любой человек, имел право на любовь и брак без вашего разрешения, — Леорой повернулась к Окайо, вскинула голову, и щелкнул, сложившись, веер. — Обстоятельства вынудили его жениться тайно.

Ниррин покачнулась, и Кедеэрн подвинулся к ней на полшага, тем самым стал ее опорой, но со стороны еще казалось, будто они просто очень близко стоят.

— Идейн выздоровел год назад. Он рассказывал мне, как Ниррин уговаривала его поберечься, не выходить из дома, а потом просьбы превратились в запрет. Запрет видеться с людьми, запрет покидать дом… Как я была счастлива, когда Ниррин по просьбе моего брата взяла Идейна в «Ладжорино»! Но после этого она запретила нам видеться без ее согласия!

И веер отточенным движением указал на Ниррин; у Леорой дрожали губы, трепетали ресницы — оскорбленная невинность!

Ниррин нахмурилась; ей не дали слова, и пока приходилось молча глотать обвинения, глотать ложь Леорой, которой, судя по сочувственным шепоткам, уже верили.

— У судей вопрос, — Ниррин не поняла, кто это сказал. — Почему в «Ладжорино» Идейн прибыл в коляске? Мог бы прийти самостоятельно и показать, что выздоровел.

— Мы с Идейном решили подыгрывать Ниррин, а сами готовили план побега, — Леорой запнулась посреди предложения, но, казалось, никто не обратил внимания.

— Однако в итоге он просто ушел из дома следом за вами, ресса, — развивал свою мысль судья, к которому Ниррин прониклась симпатией. — Для этого не нужно готовиться год.

Леорой разозлилась и не смогла ответить сразу. Она старательно показывала негодование и обмахивалась веером, явно пытаясь придумать оправдание.

— Мы были вынуждены действовать на свой страх и риск! Ниррин зашла к нам с Идейном и начала обвинять меня в подкупе служанки, в желании навредить моему мужу! — она приложила руку ко лбу и вздохнула. — Если бы мы не ушли тогда, вряд ли бы вообще увиделись еще раз! Нам было страшно… В ее доме так много охраны! Они могли схватить нас! Но, слава Та и Ату, все обошлось…

Если бы существовала возможность убить взглядом, Ниррин и Окайо уничтожили бы Леорой мгновенно.

Двери вновь открылись, и Идейн вернулся в окружении врачей.

— Ваш вердикт? Был ли болен исс Орхард? Что вы скажете о его выздоровлении? — прервал женщин Гердор Дорс.

— Исс Идейн Орхард абсолютно здоров. Мы имеем дело с уникальнейшим случаем, поскольку, согласно предоставленным защитой документам, надежды на выздоровление исса Орхарда не было. И нам очень хотелось бы знать, как иссу Орхарду удалось излечиться, какие методики помогли ему.

— Это дар богов! — возразила Леорой, подняв вверх руку с веером. — Я давно любила Идейна! Узнав, что с ним случилось, я стала ходить в храм и молиться. Я подносила богам щедрые дары, я просила их о чуде — и год назад они его послали!

Все вздохнули, очарованные силой любви молодых людей. Такая драматичная история! Трагедия, болезнь, злая сестра, и двое, которые преодолели все эти препятствия ради счастливого будущего! Ниррин словно окаменела — и к лучшему, иначе бы она бросилась на Леорой.

— Прекратите, ресса. Сейчас должен говорить исс Орхард. Дождитесь, пока суд вызовет вас как свидетеля обвинения, тогда вам вновь дадут слово, — повинуясь Дорсу, Леорой вернулась к своей семье.

— Против божественного чуда мы не можем возразить, — заключили врачи. — Мы признаем исса Идейна Орхарда здоровым мужчиной, полностью дееспособным, и аннулируем с этого момента документы о его недееспособности.

— Благодарю, вы свободны, — кивнул Дорс, и врачи ушли. — Подведем итог. Исс Идейн Орхард здоров. По его словам, здоров уже год как. И теперь, после заключения врачей, мы все должны называть его — ресс Идейн Орхард.

Идейн выпрямился, подняв подбородок чуть ли не к потолку, встал вновь возле Дорса, спокойный и еще более уверенный в себе.

— Теперь выслушаем защиту. Исса Орхард, вам слово.

Ниррин сделала нетвердый шаг вперед. «Победить… Да это невозможно!» — мелькнула паническая мысль. Ее речь по эмоциональной составляющей точно проигрывала сказанному Идейном и Леорой. Однако, собравшись, она начала говорить, надеясь искренностью склонить людей на свою сторону.

— Мне было тяжело слушать все обвинения, ведь Идейн — мой брат, мой любимый брат, чью трагедию я восприняла как личную. Все эти годы я заботилась о нем и искала способ помочь. Я приглашала лучших врачей, возила его в храм Невидимых, обращалась к магии фейри, но все было напрасно. Боги не послали мне чуда. Неужели бескорыстная сестринская любовь для них ничего не значит? Но не мне, конечно, спорить с волей богов… Однако, если чудо и случилось, то уже после того, как я стала наследницей рода, но никак не год назад.

Спина разболелась — так сильно она старалась держаться прямо. Фрагменты заученной речи выстраивались один за другим, и Ниррин связывала их тем, что могла придумать здесь и сейчас.

— Я не скрывала его выздоровление и не запрещала ни с кем общаться. У него в доступе всегда была инфопанель, однако Идейн никому не звонил. Его недуг заключался в том, что он не мог ходить, порой с ним случались приступы. Полтора года приступов не было. Идейн не терял сознания, не впадал в буйство, но стоило Леорой начать посещать мой дом, как приступы вернулись. Мои слуги подтвердят совпадение двух этих событий, — Леорой прищурилась, но теперь ей оставалось только молчать. — В связи с этим я попросила рессу Хардж не встречаться с Идейном, но она проигнорировала меня. Тогда да, я разозлилась и запретила рессе Хардж приходить в мой дом.

— И вы даже не спросили мнения вашего брата? — уточнил Дорс.

— Тяжело спрашивать человека, который почти никогда не отвечает. К сожалению, единственная тема для общения у нас — это экономика, все остальное Идейн игнорировал. Я приняла это решение самостоятельно ради безопасности брата. Как я могла проигнорировать тот факт, что в чьей-то компании ему становится хуже?! Вы бы сделали то же самое для своей семьи.

Ниррин пыталась, но ее история была далека по воздействию на слушателей от той, что рассказали Идейн и Леорой. Собравшись с силами, она продолжала говорить.

— Я ничего не знала о чуде. Идейн скрыл свое выздоровление и ушел из дома! Он как-то сумел тайно жениться, хотя по закону не имел права. И, наконец, он обвинил меня в присвоении статуса наследницы, что неверно! В семье Орхардов я была единственным здоровым ребенком. Подумайте, позволили бы боги Пастырю благословить меня, если бы Идейн, настоящий наследник, был здоров? Повторюсь, храм Невидимых не смог излечить Идейна… Так какое чудо помогло ему сейчас? А может быть, перед нами иллюзия, и это вовсе не Идейн Орхард?

В зале поднялся ропот, но его оборвал Дорс:

— Господин ше'Ати, позвольте воспользоваться вашим здесь присутствием. Как один из самых могущественных фейри, вы наверняка видите, есть иллюзия или нет?

Вест Хардж ощутил дрожь в коленках и предпочел ухватиться за плечо сына.

— Никакой иллюзии нет, — спустя минуту тишины ответил фейри. — Это настоящая внешность.

— Спасибо, господин ше'Ати. Таким образом, мы теперь уверены, что перед нами на самом деле ресс Идейн Орхард.

Ниррин закусила щеку.

— Исса Орхард, вам есть, что добавить?

— Да, ресс Дорс. Сегодня мне досталась роль злодейки и разлучницы, но я не согласна с этим. Я люблю брата, ведь кроме него в моей семье никого не осталось. Мы с ним потеряли родителей, а я почти потеряла и его. Я годами искала способ вылечить Идейна. Я заботилась и давала ему все лучшее, что было в моих силах. И мне больно стоять здесь и выслушивать эти страшные, ложные обвинения!

Ниррин сделала шаг назад, ближе к Кедеэрну. Однако она чувствовала, что ее речь никого не убедила. У нее слабая позиция — позиция обвиняемого, и поэтому ее слушали с настороженностью и предубеждением. «Сохраняй достоинство до конца», — повторила она про себя.

— Приведите свидетелей защиты! — приказал Дорс.

В зал вошли Пирт, Лотинда, Асхэ. Асхэ коротко и сдержанно рассказал, как, будучи компаньоном, следил за здоровьем Идейна, что он был болен до недавнего времени, что не мог сам ходить. Ло и Пирт подтвердили его слова, но им пришлось признаться в ссорах и спорах между Ниррин и Леорой, свидетелями которых они стали. О браке никто из них, естественно, не знал. Слуги подтвердили, что в последние годы у Идейна не было гостей, и только недавно к нему стала приходить Леорой. И да, у Идейна всегда был доступ к инфопанели, но никто ни разу не видел, чтобы он общался с кем-то.

Свидетелем вышел и Хезекин, показавший всем документы: заключения врачей, заключение законников, как основание ко всем действиям Ниррин.

— Условия содержания ресса Орхарда как недееспособного взрослого соответствовали всем законам.

К удивлению Ниррин, на суд пришел и Расфари — она узнала его по голосу, потому что, как и полагалось, его лицо закрывал капюшон.

— Исса Орхард привозила один раз в мой храм своего брата. Тогда он был болен, и боги отказали ему в исцелении. Это было много лет назад, и сейчас они, конечно, могли изменить свое решение. Но по состоянию ресса Орхарда в то время я бы сказал, что он безнадежен.

Следом Дорс пригласил свидетелей обвинения. Ими были Леорой, Сарн Вик и… священник в полном храмовом облачении! Ниррин сначала подумала, что у нее задвоилось в глазах, но нет, перед ней всего лишь стояли близнецы. И теперь Ниррин поняла, как в ее дом мог попасть священник для проведения брачного обряда. Ему достаточно было переодеться Сарном, и никто не отличил бы их!

«Победа будет за нами», — прочитала она по губам Леорой.

Но зачем им священник?

Первой выступала Леорой.

— Я сказала уже всё, что касалось Идейна. Осталось лишь одно… не доказательство, но повод к размышлениям. Уже давно ходят слухи, что с иссой Орхард не все в порядке. Многие видели, как она ночами бродит по дому, бродит во сне. Так ли она здорова, как утверждает?..

— Вы можете поручиться, что так было?

— Ресс Дорс, об этом говорит вся Серебряная Руда, — Леорой поджала губы и повела плечом, уступая место Сарну Вику.

— Исс Орхард был абсолютно здоров, когда я стал его компаньоном вместо господина Асхэ, — Ниррин вздрогнула.

— Клянетесь ли вы, что говорите правду? — нахмурился Дорс.

— Клянусь, — кивнул мужчина. — Также я видел, как исса Орхард бродит по дому ночами. Она не реагировала на свое имя, а потом не помнила, что подобное было.

Сарн даже не оглянулся на Ниррин, лгал так легко, словно верил во все сказанное. Боги, кого же она взяла на работу? Еще одного помощника Леорой? Но вот вперед вышел священник…

— Я священник, Байль Вик, и я здесь, чтобы рассказать правду. Почти год назад я сочетал тайным браком молодых людей, ночью обратившихся в храм. Ресс Орхард пришел ко мне с невестой самостоятельно, говорил четко и внятно, а их чувства не вызвали у меня сомнений. Я сочетал их браком, не зная всех обстоятельств, и боги не воспрепятствовали. Я утверждаю, что уже тогда ресс Орхард был абсолютно здоров.

Если бы в центр зала ударила молния, она произвела бы меньше шума, чем эти слова абсолютной лжи, сказанные священником. Но Ниррин не могла без доказательств обвинить служителя культа, не могла даже бросить тень подозрений на его слова.

— Вы и Сарн близнецы? И такое совпадение, что вы оба оказались причастны к этим событиям? — холодно спросила ресса Орхард.

— В жизни всякое случается, — улыбнулся священник. — Мы с братом давно не общаемся, и я удивился, увидев его здесь.

Ниррин падала в черную бездну. Свидетель-священник перечеркнул жалкие крохи надежды на благополучный исход. Его слово выше слова остальных слуг, выше любого другого слова. Какой будет приговор? Правда ли Кедеэрн может забрать ее в Мир-В-Вышине?

— Суд всех услышал, и вина иссы Орхард очевидна, — нахмурился Гердор Дорс. — Коллегия, обсудите и скажите, какое наказание полагается иссе Орхард по нашим законам.

Мужчины собрались кругом и несколько минут совещались, из них она знала одного Хезекина, и только он не выглядел равнодушным — что-то возражал, пытался доказать. Наконец, стоявший рядом мужчина качнул головой и хлопнул его по плечу, указал в сторону судей.

Ниррин перестала дышать, и голова закружилась. Хезекин вышел к судьям, а она опустила взгляд на пол.

— В соответствии с обвинением иссе Орхард, — голос мужчины звучал спокойно, он говорил ровно и размеренно, — полагается пятнадцать лет тюремного заключения и изгнание из рода и клана без права общаться с родственниками.

Хезекин смотрел в пустоту. Прошлый раз, когда он копался в отношениях Ниррин и Раузе, ни в какое сравнение не шел с требованием коллегии озвучить приговор.

— Я против тюремного заключения, но согласна с изгнанием Ниррин, — первой выступила Окайо.

По цепочке следом за ней каждый судья выразил свое мнение, и голоса, отрицавшие тюремное заключение, оказались в меньшинстве. Оставалось последнее слово — слово Гердора Дорса.

— Я бы ограничился одним изгнанием для иссы, но мой голос уже ничего не изменит, а значит, исса Ниррин Дэлла Орхард приговаривается к пятнадцати годам тюрьмы и изгнанию из рода и клана без права общаться с родственниками.

Ниррин вспомнила Ри и ее камеру. Тесная комнатка без окон, постоянная темнота, решетки, звон ключей тюремщика. Как вспышки — воспоминания о похищении, об отчаянии и ярости тех дней взаперти. И так Ниррин будет жить пятнадцать лет?..

— Протестую, — Кедеэрн вышел в центр зала. — В ходе слушания у меня возникло много вопросов к обеим сторонам, но, как вижу, здесь упор делают не на доказательства, а на эмоции. Ваш суд — жалкое подобие настоящего суда! Это расправа над неугодными, иначе не назвать происходящее. Клан Серебряных вынуждает Дом ше'Ати провести собственное расследование.

— Это не в вашей власти! Это посягательство на независимость кланов! — возмутился кто-то из судей.

— Клан посягнул на человека, находящегося под покровительством Дома ше'Ати. Пятнадцать лет тюрьмы — миг для фейри, но огромный отрезок жизни для человека. Тем более для человека, в вине которого у меня остались сомнения. Большие сомнения! В моей власти использовать для расследования этого дела силы Ордена Туата и фейри Дома ше'Ати.

Ниррин бросало то в жар, то в холод. Так вот какая сила заключена в покровительстве Дома. Поразительно! Но расследование? Неужели Кедеэрн правда будет заниматься им? И даже силами Ордена Туата?

— Вы угрожаете?! — спросил какой-то судья с дрожащим кадыком.

— Я не произнес ни одной угрозы. Ресс Дорс, глава вашего клана, выразил мнение, что достаточным наказанием станет изгнание иссы. И если уважаемые судьи пересмотрят свое решение, Дом ше'Ати не начнет расследование.

Расследование означало, что фейри сунут свой нос в дела рода Орхардов, а от них недалеко уже и до дел клана. И если Орден найдет что-то еще, помимо доказательств невиновности Ниррин…

«Грехи есть за каждым, надеюсь, они поняли слова фейри правильно и не захотят проверять, водит он нас за нос или нет», — и Дорс вдохнул, чтобы обратиться к судьям.

— Прошу вновь проголосовать, какое наказание должна понести исса Ниррин Дэлла Орхард.

— Изгнание из рода и клана, — как и в прошлый раз, первой высказалась Окайо.

Теперь ее единогласно поддержали, и, наконец, Гердор Дорс с облегчением объявил:

— Исса Ниррин Дэлла Орхард, вы приговариваетесь к изгнанию из рода и клана! С этого момента вы не имеете права носить серьгу. С этого дня вы не считаетесь кровью и плотью своего рода. С этого дня и до своей смерти вы лишены привилегий, данных вам кланом и родом.

Идейна перекосило, словно он мечтал о тюрьме для Ниррин, но возражать и скандалить он не стал.

«Я не уйду с позором», — и Ниррин повернулась к главе клана.

— Ресс Дорс, я не признаю себя виновной и по-прежнему заявляю, что слова моего брата — ложь! Вы и судьи приняли его сторону, что ж, ваше право. Я сама отрекаюсь от рода и клана, предавших меня!

— Слова ничего не изменят, — пожал плечами глава клана. — Прошу удалиться всех, кроме судей и членов рода Орхардов! Господин ше'Ати, вам придется тоже покинуть зал.

— Благодарю судей за то, что прислушались к моим словам.

Инквизитор был первым, кто вышел из зала, за ним потянулась длинная цепочка людей, которые и были бы не против посмотреть на лишение серьги, но не имели права. Опустели ложи, смолк шепот.

Ниррин стояла одна против всех — Харджей, Тосонов, Гориньи, Зантри и Литов. Хезекин стоял чуть в стороне, задумчив и серьезен, он один не смотрел на нее. Ее род. Лица, знакомые с детства. Имя каждого она помнила всю жизнь. Ее жизнь — жизнь ее рода. Но теперь она оказалась отделена от них чертой приговора. Как кровь в ее жилах могла измениться из-за слов?

Ниррин осмотрела судей, чьи лица в большинстве ей были незнакомы. Какое они имеют отношение к происходящему? Должны убедиться, что все сделано правильно? Что, как и положено, серьгу у нее вырвут, чтобы потом остался некрасивый шрам, эта метка изгнанника?

— Закончим побыстрее, — Дорс спустился с кресла.

Она повернулась так резко, что голова закружилась, но Ниррин устояла, не покачнулась, хотя на миг показалось, что Дорсов стало двое, и две руки, противные, волосатые, потянулись к ней.

Отскочить — стучало сердце в предчувствии боли; инстинкты обострились, призывая бежать. Горячая рука, поцарапав, подцепила серьгу, и Ниррин отшатнулась.

— Ниррин, не устраивай спектакль! — рыкнул Дорс и вновь потянулся к ней.

— Я отреклась от рода и клана, а значит, вы не имеете права лишать меня серьги! Я сама это сделаю.

Ниррин схватилась за серьгу и рванула, что было сил. Боль ослепила, и на плечо, пропитывая ткань, закапала кровь. Брошенная серьга покатилась по полу под ноги Дорсу, оставляя цепочку багряных капель.

Голова болела, ныло и тянуло ухо, и плечо стало влажным, как и шея. Она повернулась к брату. Идейн, стоявший под руку с торжествовавшей Леорой, смотрел на нее, как на чужого человека, как будто не было у них ни общей крови, ни общего детства, ни общей трагедии, а потом он… испугался.

— Прости меня, Дэлла, — мягкий голос ее брата из-за тишины услышал каждый, — за столь слабое наказание для тебя! Ты должна была оказаться в тюрьме! — прорычал чужак.

Не только Идейн, все здесь — чужие люди. Их больше ничего не связывало.

Ниррин повернула к выходу — пол под ней будто горел. Каждый шаг — прощание с семьей, с родом, с кланом. Стук каблуков множило эхо, и Ниррин словно видела, как отворачиваются от нее предки. За порогом мрачного особняка солнце погладило по щеке. Золотые лучи играли в медных листьях кустов, возле которых ждал фейри.

— Идите сюда, Ниррин, — позвал Кедеэрн.

— Ниррин! — ее догнал Хезекин и протянул мокрое полотенце; в кармане пиджака торчала аптечная бутылочка и бинт.

— Лишние глаза нам не нужны, — сказал Кедеэрн, и Ниррин ощутила, как тишина стала глубже, а мир подернулся дымкой. — Вокруг столько любопытных…

Фейри провел рукой вдоль уха, и кровь перестала капать, боль ушла. Она взяла полотенце у Хезекина и вытерлась.

— Кедеэрн, спасибо вам, что заступились, — поблагодарила она фейри. — Вы правда могли начать расследование?

— Это было бы крайне утомительно, и я рад, что судьи оказались благоразумны. Или я разочаровал вас?

Янтарные глаза фейри блеснули магией, той силой, что уничтожила демона, той силой, из-за которой Ниррин однажды чуть не задохнулась.

— Вы сделали намного больше, чем я могла ожидать, — ей показалось, что фейри остался доволен ответом. — Сейчас мне лучше уйти отсюда.

— Я провожу, — кивнул Хезекин.

— Не нужно. Со мной нельзя общаться, — Ниррин вернула ему холодное полотенце с бордовыми пятнами и ушла. — Спасибо вам обоим и до свидания.

— Но судьи!..

Хезекин не успел договорить, что судьи только изгнали ее из клана, а вот общаться не запретили, когда задрожал браслет на руке. Звонила Окайо.

— Да, ресса Орхард?

— Немедленно составь договор о продаже особняка Ниррин!

— Слушаюсь, — ответил он, наблюдая, как уходила Ниррин, потом он повернулся к инквизитору. — Не знаю, не пустой ли звук для вас слова благодарности от такого человека, как я, но все же… — Хезекин сделал несколько шагов назад и низко поклонился. — Благодарю вас, господин ше'Ати.

В дверях особняка Асхэ чуть не столкнулся с входившим Хезекином, обошел его и поспешил к инквизитору.

— Вы не видели иссу Орхард? Она ушла?

Порыв ветра взметнул плащ Кедеэрна, ударив собеседника.

— Ушла. Одна, — лаконично ответил он.

— Куда она отправилась?

— Зачем тебе?

— Сейчас ей нужна поддержка. Все-таки вы видели, куда она пошла, господин ше'Ати? — Асхэ оглядывался, но капли крови заканчивались возле инквизитора.

Кедеэрн погладил тонкий, изогнутый лепесток стеклянной лилии на медном кусте — достаточно было бы слегка надавить на него, чтобы он треснул и разбился на несколько частей.

— Ниррин не так легко сломить.

— Исса Орхард прежде всего человек, а всем людям нужна поддержка, господин ше'Ати.

Кедеэрн вздохнул. Насколько же Асхэ обеспокоен, что позволил себе дерзить?

— Она пошла в ту сторону, — фейри указал направление, и Асхэ бросился туда.

Ниррин ушла, и напоминанием о ней в зале суда остались лишь капли крови и серьга на полу. Окайо поднялась из кресла, и ее трость в полной тишине гулко стучала по полу, как совсем недавно стучали каблуки ее племянницы. Она достала платок, подобрала серьгу и бережно завернула в него, убрала в карман.

— Она была достойной дочерью рода.

— Теперь у тебя достойный сын рода. И наследник, — заметил Дорс, быстро окинув взглядом судей, не торопившихся уходить.

— Оставьте мне право решать хоть что-то вне зала суда, ресс Дорс. Идейн, ты можешь вернуться домой, позже мы все обсудим. И, Леорой, ты не жена ему. Вам придется заново сочетаться браком.

— Но она моя жена, и жить мы будем в моем доме, — потребовал Идейн.

— Твоем? Не спеши, мой мальчик. Особняк принадлежит роду Орхардов, и я решаю, кто будет в нем жить. Сейчас я устала и не намерена ничего обсуждать.

— Вам придется задержаться, ресса Орхард. Следуйте за мной.

Гердор Дорс догнал ее и первым вышел из зала суда, и Окайо пошла за главой клана. Его дом она ненавидела — бронзовые скульптуры на каждом метре и черно-белые интерьеры не сочетались, а один облик слуг, похожих на профессиональных шпионов, отбивал малейшее желание говорить и даже думать.

Гердор открыл белую дверь в полукруглую комнату — кому-то пришла в голову идея отделить эркер от остального пространства дома и поставить там у окна столик и два стула. Разумеется, все черно-белое. Но сюда хотя бы не поместились скульптуры!

Окайо села, выставив перед собой трость, и отвернулась к окну, выходившему на клумбы с коваными цветами.

— Окайо…

Она обожгла взглядом Гердора.

— Почти все потребовали тюрьмы для Ниррин!

В ярости Окайо говорила спокойно, слова били плетьми. Каждое предложение — вскрытый нарыв, каждый довод — правда, на которую нельзя возразить.

— Половину судей ты мог переубедить двумя словами, но ты не стал говорить с ними. Ты показал, что не питаешь слабости ко мне, утвердился в позиции сильного главы клана! Но фейри обыграл тебя. Хотя нет, он обыграл весь клан! Один фейри против Серебряных, и вы изменили решение! Ха-ха-ха!

Гердор Дорс сжал челюсти.

— А не ты ли пригласила его?!

— Нет. Но если все решат иначе, возражать не стану, — она сделала вид, что задумалась. — По просьбе Кровавой Вдовы фейри Дома ше'Ати спас от тюремного заключения ее племянницу! Судьи были поражены аргументами инквизитора первого ранга Кедеэрна ше'Ати и немедленно согласились смягчить наказание, лишь бы Орден не стал расследовать дело Ниррин Дэлла Орхард! «Сплетнику» такое понравится. Во мне пропадает журналист, не находишь?

— Окайо, любому терпению есть предел!

— И что ты мне сделаешь? Отругаешь перед всеми? Заставишь публично извиниться перед Идейном за годы его страданий? Открой глаза, нас всех надули! Год назад Идейн не был здоров.

— То есть священник солгал? И я должен был обвинить его в этом без единого доказательства?

— Слуги богов — обычные люди, и они также продаются, — пожала плечами Окайо. — Фейри правильно указал на несостоятельность этого суда. Я знаю, почему ты спешил. Ты не хотел, чтобы Ниррин стала главой рода, ведь так много достойных этого места мужчин... Тебе выпал счастливый шанс в лице Идейна — ты убрал неугодную и скандальную наследницу.

Гердор Дорс восхищался женщиной перед ним. Одна она видела его насквозь, одна она могла объяснить его планы лучше него самого. Она пугала умом, устрашала силой духа. Любая женщина после изгнания родственника скорее всего плакала бы, искала бы поддержки, просила бы помилования. Где-то глубоко в душе Гердор ожидал от Окайо если не слез, то хотя бы грусти, хотя бы намека, что ее нужно утешить, и он бы подставил плечо, подал платок. Но вместо женщины за столиком сидела глава рода Орхардов, разложившая по полочкам все его планы.

— Твои выводы не являются абсолютной правдой. У твоей семьи есть наследник. Окайо, я не оставил бы Ниррин в тюрьме надолго. Через некоторое время после суда я предложил бы составить ходатайство о замене тюрьмы изгнанием, и все бы у нас получилось.

Ее светлые глаза заблестели от негодования.

— Никакого «у нас» не было бы. Я ходила бы с ходатайством на поклон ко всем судьям, уговаривала бы, подкупала, шантажировала и прочее, а ты бы в конце разрешил изгнать Ниррин.

Гердор вздохнул, признавая поражение.

— Я по-прежнему считаю трагедией, что ты не родилась мужчиной. Хотя нет, тогда бы ты точно забрала мое место главы клана.

Гнев Окайо угас. Она женщина, и ей всегда нужен покровитель, защитник. Им был муж, им стал глава клана. Их ссоры с Гердором иногда доходили до крика, но всегда быстро заканчивались.

— Ты поверишь, что мне достаточно имеющейся власти?

— Конечно, Окайо. Я всегда тебе верю.

Гердор подошел к женщине и обнял, а она склонила голову к его животу. Они имели право лишь на пару минут покоя, когда можно было, наслаждаясь присутствием друг друга, созерцать медные цветы в уединении.

— Мне пора, — и Окайо ускользнула от него.

Она позвонила Хезекину, благо рядом не оказалось ни одного слуги, и вскоре законник нашел ее в бесконечных коридорах дома.

— Идем, — они вышли из особняка и сели в поданный паромобиль. — Составь договор от имени Ниррин, она покупает особняк со всем имуществом внутри. Слуги продолжат работать в особняке, но за это у Ниррин будет отдельная ежемесячная плата, как и за аренду паромобиля. Суммы проставь минимально возможные. Когда посчитаешь налог, который я должна заплатить Дорсу с этой продажи, увеличь его на треть и итоговую сумму укажи в договоре. Как все будет готово, пришли документы мне.

Хезекин запомнил все требования.

— Подпишет ли это глава клана?

— Теперь подпишет. Искупать вину подарками — обычное поведение для мужчин.

— Речь о подписи на документе? Ведь за остальное будете платить вы.

— Что поделать… Если не подготовить подарок самостоятельно, мужчина никогда его не сделает!

Эти слова, полные насмешки, задели Хезекина.

— Вы уже даже шутите… Не переживаете за Ниррин?

Он сразу пожалел о вопросе. В паромобиле без окон некуда было отвести взгляд, и он оказался вынужден смотреть в глаза Окайо, полные сдерживаемой ярости. Она необычная женщина, так почему он ждал какой-то предсказуемой реакции? Представить Окайо в слезах невозможно, как невозможно и то, что она поедет за племянницей, чтобы лично отвезти в безопасное место. Глава рода не занимается такими мелочами.

— Если ты не заметил, я пытаюсь устроить Ниррин комфортное будущее.

— Прошу прощения, ресса Орхард.

А ведь самый бесполезный человек для Ниррин — это он, Хезекин. Он только и мог, что возиться с документами.

Глава 26

Всё словно затянул туман, он пробрался в голову Ниррин, и сквозь него ни один обрывок мыслей не мог просочиться. Она шла, шла и шла, не понимая, ни куда, ни зачем.

Стоило радоваться, что она на свободе? А не лучше ли камера с крышей над головой и едой по расписанию? Иронично было бы попасть в тюрьму и встретиться с Дирретом.

Чувствовал ли он то же самое после изгнания? Возможно. Но он точно не проходил такое же унижение. Ее обвинил родной брат, очернил в глазах родственников! Ее судил клан, неотъемлемой частью которого она себя считала. Ее не защитила родная тетя, не подошла ни до суда, ни после… А родной дядя даже не пришел, не позвонил и не написал.

Ради кого она хотела остаться в клане? Ради кого собиралась в будущем стать главой рода? Все, чему с детства учили, оказалось ложью. Зачем быть частью целого? Зачем дорожить семьей и родом? Зачем, боги? Ее выбросили. От нее избавились. За нее заступился один фейри, с которым Ниррин едва знакома!

Ниррин остановилась и посмотрела на изумрудную плитку под ногами. Она ничего не знала о жизни без слуг и собственного особняка. Она ничего не знала о Железной Руде. Непонятно как Ниррин оказалась в парке, куда ее приводил Хезекин, возле ограждения, и в бездну Железной Руды она теперь заглядывала иначе. Страшно, но эта бездна — ее новый дом. По каким законам живут люди внизу? И что нужно делать, чтобы закрепиться там? И как оттуда добираться в мастерскую?

— Вижу, вы уже думаете о дальнейшей жизни, исса, — рядом встал Асхэ.

Как он нашел ее?

— Я больше не исса. И… обращайся ко мне по имени. Мы уже давно больше, чем слуга и госпожа.

— Спасибо, Ниррин, — сказал он так легко, словно давно ждал этого момента. — Ты же не думала спускаться в Железную Руду в твоем костюме?

— Об этом я вообще не думала.

— Ты ничего не знаешь о жизни там, — он указал вниз. — Я пойду с тобой.

Спускаться в Железную Руду не одной… Слишком привлекательная и сладкая мысль, однако Ниррин отказалась от нее.

— У тебя договор слуги. Ты управляющий «Олиона»!

— Договор заключал человек Асхэ. А я фейри, — он пожал плечами. — Стану вновь помощником Расфари, помогу тебе освоиться, а дальше будет видно.

Ниррин нахмурилась. Как он мог с легкостью все бросить, обменять власть и привилегии на полуголодное существование? Променять мир с красивыми домами и садами, спокойными улицами на место, где нельзя ни дышать, ни нормально жить?

— Асхэ, останься управляющим «Олиона». Мы столько сил потратили на него, и я не хочу, чтобы все это оказалось напрасно.

— Уже оказалось напрасно, теперь пускай Идейн со всем разбирается. Я не служу тем, кого презираю.

Ниррин нахмурилась еще сильнее. Теперь Асхэ не слуга, но что сказать на его безрассудство? Приказы больше не действуют…

— Спасибо тебе, Асхэ.

— Для начала нам нужно забрать из особняка твои вещи.

— Я не пойду туда! — отказалась Ниррин. — Передай Лотинде, чтобы собрала вещи для практики, она знает. На первое время их хватит.

Какова стоимость жизни в Железной Руде? Ниррин вспомнилась квартира Диррета, ее обстановка. Ее ждало что-то подобное. Но теперь, когда за спиной не было больного брата, нищета не так страшила.

Нет. Ложь. Она смотрела на город внизу, темный, грязный, шумный, и боялась. Она помнила улицы, где всегда нужно быть начеку, помнила людей, которые не могли и трех слов связать, помнила, как на нее напали и зажали в вонючем углу. А теперь она не исса из клана Серебряных, ее некому защищать.

Да зачем жить теперь? Ради чего? В клане ее будущее расписали по пунктам Окайо и Гердор: она стала наследницей, потом должна была закончить университет и выйти замуж, вырастить детишек, возможно, стать главой рода.

А теперь? Из всего списка остался лишь университет.

— Асхэ, я вспомнила, что мне нужно зайти в университет. Меня туда вызывали еще перед судом… Забери пока мои вещи из особняка.

Фейри повернулся к ней, и впервые Ниррин ощутила, что он старше нее, намного старше. Роль слуги всегда ставила Асхэ ниже, он подчинялся, и разница в возрасте не ощущалась так остро, как теперь. Он взрослый, опытный мужчина, он жил в Железной Руде, и теперь пришло ее время слушаться советов.

— Хорошо. Но будь добра после университета подойти к особняку. Мне бы не хотелось караулить тебя с сумками посреди площади. И еще, Ниррин, не стоит в таком виде идти в люди.

Он провел рукой над ее плечом и грудью, убрал магией следы крови с одежды.

Старик-университет стоял там же, где и сотни лет до этого. По нему скользили вверх и вниз кабины лифтов, а конструкты по-прежнему наблюдали за всеми входящими и выходящими. Здесь ничего не изменилось из-за суда.

Девушка на входе в административный сектор скривилась и отчитала Ниррин:

— Приходить надо, когда зовут, а не когда захотите!

В кабинет господина Текеши Ниррин шла во второй раз — первый был, когда она поступила в университет и пришла для заключения договора платного обучения. Ниррин постучала, но никто не отозвался.

— Я иду, иду!

Господин Текеши мчался по коридору. Высокий, сухощавый, он, казалось, не умел ходить спокойно. И еще он все время терял то очки, то ключи.

— Добрый день… — он запнулся и начал шарить по карманам. — Добрый день, исса Орхард.

— Просто Орхард, — поправила Ниррин.

— Что ж, ладно. По какому вы вопросу, Орхард? — он перестал искать ключ и решил поговорить в коридоре. — Я только недавно сдал в архив все сферы с договорами, которые хранились у меня, и не хочу ничего искать!

— Вы меня вызывали. По некоторым причинам прийти раньше я не могла…

— Ах, точно! У нас случилась небольшая накладка из-за одного секретаря, он напутал в документах, но ошибка вскрылась… Ну, не важно. Простите, что зря побеспокоил. У вас есть какие-то вопросы?

— Да, есть. Теперь я не исса. Могу ли я закончить обучение?

— Разумеется, оно оплачено полностью. Забрать деньги клан не сможет, это против всех законов. Платили-то они до суда, это не проблема университета, что вы больше не исса. Не переживайте об этом и спокойно завершайте обучение.

— Спасибо, господин Текеши.

Выйдя из административного сектора, Ниррин выдохнула от облегчения. Она хотя бы доучится!

— Ниррин! — ее окликнул Шейлих. — Как ты? — спросил шепотом, подойдя к ней вплотную. — Тебе помочь?

— Мне нужно найти Козаруса, он мой новый наставник вместо Диррета.

— Я вообще не об этом спрашивал, но ладно, давай с ним разберемся. Знаю я, где он.

Вместе они поднялись на пятый этаж. Длинный светлый коридор, одинаковые двери с табличками, запах масла и железа — Ниррин чувствовала себя здесь как дома, и это успокаивало. Козарус оказался невысоким, обаятельным старичком, уверившим Ниррин, что все в порядке. Он просмотрел переданные ему после Диррета документы, ознакомился с ее дипломной работой и пожурить мог только за выбор места для стажировки.

— Что это за работа? Конструктор у фейри! Смешно, конечно, но раз руководство согласилось, то кто я такой, чтобы спорить. Я же простой наставник! Так вот, все у вас в порядке, работайте дальше.

«Простой наставник…» — и Ниррин осенило.

— Господин Козарус, скажите, университету не нужны новые наставники? Я могла бы работать здесь после выпуска.

— У вас мало патентов, и если одновременно с вами кто-то еще будет претендовать на эту должность, то… — он развел руками. — Но попытаться после выпуска вы можете.

Поблагодарив наставника, Ниррин вернулась к Шейлиху, и они вместе спустились в их мастерскую.

— Как твоя стажировка? — спросила она мужчину, опершись о пустой стол.

Шейлих устроился напротив.

— Мы давно не виделись, а ты решила о таких мелочах говорить… Хорошо с ней все, но не об этом нужно говорить. Чем закончился суд?

— Меня изгнали из клана. Меня признали виновной. Судьи согласились, что из личных мотивов я скрывала выздоровление Идейна. Я не смогла доказать, что ничего не знала, что все обвинения — ложь.

Ниррин следила за реакцией Шейлиха. Что он скажет? Как отреагирует? Поверит ей или ее приговору?

— Тебе есть, где жить? — Ниррин отвела взгляд, и Шейлих все понял. — Переезжай к нам с Ароной, приютим, поможем привыкнуть ко всему новому.

— Я правда могу так сделать?

— Разумеется, Ниррин, иначе какие мы друзья? Арона очень за тебя переживает. И, конечно, мы будем верить тебе, а не судьям.

Ниррин закрыла заслезившиеся глаза. Асхэ готов пойти за ней, Шейлих и Арона — помочь с жильем. От ужасов и бед незнакомой жизни ее готовы защищать слуга и друзья, которые ей ничем не обязаны и не связаны с ней кровью.

— Спасибо, Шейлих. Спасибо.

— Дайон тоже по тебе скучает, спрашивает порой, когда к нам заглянет красивая тетя.

— Сегодня я буду не такой уж красивой.

— Не вздумай так ребенку сказать! Все, вечером ждем.

Ниррин через силу улыбнулась. Она рада, что у Шейлиха все хорошо со стажировкой, значит, его нормально приняли в «Иниафе». Мысль о заводе навела на мысль об Уго. Ниррин ведь бросила подозрение Ордена на Харджей, а значит, и на весь род. Должна ли она предупредить Уго об опасности? Все-таки он в течение многих лет хоть как-то поддерживал ее добрым словом и помогал. Однако какое ей теперь дело до рода? Что демоны, что связь с повстанцами — отныне проблемы только их, но никак не ее.

Браслет задрожал.

— Слушаю, — сказала она.

— Это… Ниррин, а ты где сейчас? — она узнала по голосу Лекса.

Зачем фейри звонит? Пальд Рат дал ей два дня выходных.

— В университете. Что-то случилось?

Она закусила губу: а вдруг у фейри получилось наложить магию на механизм?

— Можешь подойти к мастерской?

— Буду через полчаса.

И ровно в обозначенное время она подошла к прекрасному дому, от которого так и веяло спокойствием и уютом. Живые цветы помахали листиками, но не успела она постучаться, как вышли Лекс и Ойр. И одновременно посмотрели на ее ухо.

— У тебя выходной, заходить нельзя, а то Рат нас живьем съест! — остановил ее Лекс. — Он сказал, что тебя опять судили, и, видно, дело — дрянь… Да мы чего-то такого и ожидали.

Фейри переглянулись.

— В общем, держи, — и Ойр протянул красивый голубой кристалл на кожаном шнурке размером с ее мизинец. — Не вздумай потерять!

— Это портальный камень, как на базе. Мы поставили в мастерской маячок, на который этот кристалл настроен. Теперь ты можешь попасть в мастерскую из любой точки города! — с гордостью рассказал Лекс.

— Тебе достаточно сжать кристалл. И, кстати, вот. Второй маячок. Оставь его там, где будешь жить, чтобы возвращаться домой порталом.

Он отдал ей тяжелый камень бордового цвета, Ниррин такого никогда не видела.

— Теперь у тебя нет ни одной причины опаздывать на работу! — оскалился Лекс.

— Но знаем об этом только мы, — подмигнул Ойр.

Камни сверкали, как глаза фейри.

— Все, мы пошли работать! А то ты нам столько поручений оставила, что аж голова болит! Ждем послезавтра, Ниррин!

И они быстро скрылись за дверью. Налетели, как ураган, одарили и исчезли, словно это самый обычный день, словно ничего не случилось, словно мир Ниррин не перевернулся с ног на голову.

Но стоило подойти к особняку, как обида, гнев и отчаяние вернулись и даже усилились. Охрана ходила вокруг дома и косилась на нее, словно она стояла с горящим факелом у порога и извергала всевозможные ругательства.

Ей стоило договориться с Асхэ о встрече в другом месте! Стоять посреди улицы напротив дома, куда нельзя войти… Это злило. Наконец, фейри с сумками вышел из дома в сопровождении Ло и Пирта, и у Ниррин щелкнуло в голове.

— Тиас, Тоас, ко мне! — позвала она, и псы тут же прибежали, сверкая своими алыми глазами, спрашивавшими, как хозяйка могла про них забыть.

— Для нас вы навсегда останетесь иссой, что бы кто ни говорил! — запальчиво начала Лотинда. — Я собрала ровно те же вещи, что и для базы, как вы и просили. И еще… вот, — и она достала из кармана передника и протянула Ниррин жемчужную заколку.

— Зачем возвращаешь подарок?

— Мне такую красоту носить некуда, а вы ее сможете продать в Железной Руде! Я бы хотела помочь вам чем-то еще, но больше нечем. Примите, исса! Пожалуйста!

Ниррин взяла украшение.

— Исса Орхард, мне жаль так расставаться. Примите, пожалуйста, — и дворецкий протянул ей звенящий мешочек.

Украшение и деньги жгли руки, как раскаленное железо. Унижение? Позор? Какое слово лучше могло описать происходящее? И насколько жалко она выглядела перед теми, кто служил ей?

— Благодарю вас за годы усердной службы. Оставайтесь и дальше верны роду. И на этом прощайте.

Лотинда заплакала, а Пирт сказал:

— Мы будем молиться, чтобы вы вернулись в этот дом. Храни вас Дану!

Ниррин на негнущихся ногах развернулась и пошла прочь от дома, спеша скрыться, исчезнуть, сбежать…

— Ниррин, тебе нужно переодеться, — догнал ее Асхэ с сумками.

Оглядевшись, она села на стеклянную лавку возле фонаря, сменила туфли на ботинки на шнуровке, сняла жакет и надела поверх блузки свитер. Убрав жакет в сумку, она приказала:

— Мы не поедем, а пойдем.

Ниррин погладила лбы псов, когда они подошли к дороге, что вела в бездну. Она в последний раз оглянулась на чистую, светлую улицу и ощутила лишь пустоту внутри.

Крутой спуск отнимал все внимание, и чем дальше они шли, тем выше становились небоскребы, тем недоступней — игрушечные домики Серебряной Руды. Ниррин практически кралась, осматривалась, оценивая каждый шорох, доносившийся снизу. Обычный ли это звук города или стоит насторожиться? Железная Руда всегда гремела паробусами, кричала тысячами голосов, страшила толпами; запахи газа, угля, пота и крови смешивались в один, ужасный и тошнотворный.

Асхэ впереди шагал совершенно спокойно, иногда оборачивался, чтобы убедиться, что идет не один — он как будто вышел на привычную вечернюю прогулку.

Ниррин следовала за ним в новую жизнь и не представляла, какой она будет.