Переменная по имени Мы

Глава 1

Кабинет номер сорок семь располагался в восточном крыле Высшего института теоретической и прикладной физики. Когда-то, ещё до революции, здесь был особняк князей, это здание славилась своими балами, проходившими дуэлями и тайными заседаниями. Теперь по паркету ходили не князья, а те, кого научный совет признал достойными — а признавали они одного из тысячи. Мраморные лестницы с выщербленными ступенями, золотые люстры, высокие окна, в которые заглядывали огромные липы.

В институт было не попасть за деньги, знакомства или рекомендации. Только строжайший отбор, где выбирали гениев. Отбор проходил по тестам, рассмотрением личных дел. Здесь создавали будущее, и требовались для этого специальные молодые люди, горящие желанием изучать и улучшать мир.

Хозяин кабинета сидел в глубоком кожаном кресле, положив ноги на край массивного дубового стола. Ноги были обуты в тапки с изображением кота Шрёдингера — одновременно живого и мёртвого, — что, по мнению владельца, служило отличным фильтром для собеседников: если человек не понимал шутку, разговор можно было сразу сворачивать.

Филипп Романович Штерн. Пятьдесят лет. Физик-теоретик.

На вид ему можно было дать и шестьдесят, и сорок — в зависимости от того, спал ли он в эту ночь. Сегодня, судя по красным глазам и третьей кружке чёрного кофе, он не спал. Седые волосы, торчали в разные стороны, как силовые линии разорванного магнитного поля. На носу сидели очки в тонкой золотой оправе — единственный предмет в его образе, хоть как-то напоминал элегантность. Всё остальное кричало о том, что их владелец давно и осознанно плюнул на социальные условности.

Поверх мятых брюк был накинут лабораторный халат. Белым он был когда-то давно. На практике же левый рукав украшало пятно от йода, а на правом кармане красовалась вышивка гладью — маленькая спираль Фибоначчи, сделанная женской рукой много лет назад. Халат Штерн не стирал принципиально. Говорил, что вместе с грязью уйдут «научные флюиды».

На нагрудном кармане висел пластиковый бейджик. Синие буквы на белом фоне гласили:

ШТЕРН ФИЛИПП РОМАНОВИЧ

Руководитель лаборатории нелинейной темпоральной динамики

Доктор физико-математических наук, профессор

Ниже была приклеена маленькая наклейка с черепахой, держащей в лапе интеграл. Штерн наклеил её сам — «чтобы студенты не боялись».

— Шлак, — произнёс он, отбрасывая папку в сторону.

Бумажная стопка «Отбракованные» росла всё больше и больше. Штерн брал следующую, даже не открывая — просто смотрел на имя и фотографию.

— Так себе... Слишком правильное лицо, явно списывал. — Папка улетела в кучу.

Следующая.

— Ого! — Штерн зацепился взглядом за снимок парня с огнём в глазах. — Пятнадцать статей, две премии… Не, отпадает. Слишком зубастый. Такой меня через полгода и подвинет, я и оглянуться не успею. А мне на пенсию ещё топать и топать.

Папка полетела в стопку к «Шлаку».

На кружке красовалась надпись — одна из любимых шуток профессора: «Энтропия — это не бардак, это свобода». Чёрный кофе почти кончился, на дне плескалась одна гуща. Штерн машинально глотнул, сморщился и вдруг застыл. Рука с занесённой над папкой повисла в воздухе.

На обложке было написано:

АСЯ ДЕМИДОВА. 18 ЛЕТ.

На фото была обычная девушка, с бледным оттенком кожи, белые волосы собранные в небольшой пучок в районе затылка

Особенности: Математическая развитость, особые навыки в теории алгоритмов.

Он открыл её папку. Пробежал глазами сухие строки характеристики, составленной, судя по стилю, очень уставшим школьным психологом.

«Навык: Высокая скорость счёта и способность видеть закономерности там, где другие видят путаницу. В 14 лет написала алгоритм, который может предсказывать точки бифуркации в неопределённых системах...»

Штерн, удовлетворённо, хмыкнул. Бифуркация. Момент, когда точка выбирает путь один из двух.

Он пошёл дальше изучая досье и увидел примечание, сделанное, частным детективом — неофициальная часть досье. Почерк был корявым, но содержание — бесценным.

«Человек прячущий свои чувства. Носит кофту с надписью "Я занята. Решаю уравнение твоей глупости". Смеётся только над чужими логическими ошибками. Мать девочки, умерла пять лет назад. С тех пор считает чувства "шумом в данных"».

— О-о-о, — восхитился Штерн, и в его голосе прозвучал интерес. — То, что нужно. Маленькая, злая, колючая. Идеальный софт для системы.

Он аккуратно — впервые за огромное количество просмотренных кандидатов — отложил папку Аси на левый край стола. Туда, где лежали «кандидаты на рассмотрение». Там пока было пусто. Ася Демидова стала первой.

Штерн снова взялся за анкеты, но теперь с большим энтузиазмом.

Четыре папки улетели в «Шлак», даже не будучи открытыми. Пятая задержалась на секунду дольше, но фото улыбчивого блондина с голливудской улыбкой вызвало у Штерна приступ икоты.

— Нет, этот будет нравиться женщинам из бухгалтерии. Мне нужен другой.

И он его нашёл.

ЯН СОБОЛЕВ. 18 ЛЕТ.

Особенности: Прикладная физика и дотошность к техническим приборам.

«Навык: С техникой на «ты». Может по звуку определить неисправность приборов, по вибрации стола понять, что зеркало лазерной установки сдвинулось на микрон. В 15 лет собрал дома работающий квантовый генератор на азотных вакансиях в алмазе».

Штерн поджал губы к верху и закивал головой. Алмаз с азотными вакансиями — это вам не школьный проект по физике на батарейках.

Он перевернул страницу и зачитал примечание вслух:

— «Романтик-практик по отношению к техническим приборам. Носит очки в толстой оправе, которые постоянно поправляет, когда нервничает. Верит в "красоту уравнений" и в то, что у каждого есть высшая цель».

Штерн откинулся на спинку кресла и издал легкий скрипящий смешок. Со стороны это напоминало смех старого ворона, который напугал бродячих собак своим пикированием.

— Отлично. Очень хорошо. Подходят... — Он положил папку Яна рядом с папкой Аси. Два досье лежали на пустом столе, как две части ещё не собранного пазла. Расчёт и Интуиция. Лёд и Пламень. Колючка и Мечтатель. — Они даже не подозревают, что уже являются частью эксперимента.

В этот момент рассуждения профессора, прервал осторожный голос.

— Филипп Романович, можно вопрос?

Штерн поднял глаза. Напротив него, на скромном стуле для посетителей (с грубой обивикой, чтобы гости не засиживались), сидел сотрудник отдела кадров. Игорёк. Мужчина лет тридцати с виноватым выражением лица и привычкой теребить что-то в руках. Как же он был счастлив, когда в моду вошли спиннеры, а вот пристрастия к «Поп-итам» у него не возникало, слишком детской казалась игрушка, коллеги бы не одобрили.

— Да спрашивай, Игорёк, — Штерн отсалютовал ему пустой кружкой. — У тебя на лбу написано «я хочу спросить, но боюсь, что ответ меня расстроит». У меня закончился кофе, сейчас я нахожусь в состоянии энергосбережения, так что спрашивай, не бойся.

Игорь мялся ровно четыре секунды. Штерн мысленно засёк по внутреннему хронометру.

— Я понимаю, у нас учатся только лучшие, да и всегда отборы были жёсткими, — начал кадровик, тщательно подбирая слова. — Но почему в этот раз нам пришлось использовать частных детективов и... следить за кандидатами? Вам не кажется, что это перебор? Деньги ваши, и я не имею права указывать, но всё же... с точки зрения морали это не очень красиво.

Штерн снял очки и слегка потер переноси. Без очков его лицо казалось старше терялась изюминка и виднелись морщины. Но когда он снова их надел, в глазах горел знакомый огонек — озорство и предвкушение.

— Игорёк, — произнёс профессор тоном лектора, объясняющего азы квантовой механики первокурснику. — Вот скажи мне, что такое, по твоему мнению, учёный?

— Эм... Человек, занимающийся наукой?

— Нет, учёный это что-то большее.

— Тот, кто ищет истину?

— Слишком пафосно. — Штерн заложил руки за голову разложившись на кресле. — Учёный, дорогой мой кадровик, — это в первую очередь человек. А человек — это смесь из амбиций, детских травм, привычки есть по ночам и внезапных приступов гениальности в душе. Но и это существо которому свойственно допускать ошибки, лениться, и иметь странные ценности.

Он резко подался вперёд и понизил голос до шёпота.

— Я не могу доверить машину, способную пробить ткань пространства-времени, человеку, который, например, не моет за собой чашку. Потому что если он не моет чашку, значит, ему плевать на энтропию в малом масштабе. А если ему плевать на энтропию чашки, что он сделает с энтропией Вселенной? Он же её разбалансирует к чертям собачьим! И мы все проснёмся в реальности, где бутерброд всегда падает маслом вниз. Ты этого хочешь, Игорёк?

— Н-нет...

— Вот и я нет. — Штерн удовлетворённо кивнул и развёл руками. — Поэтому детективы, слежка, анализ содержимого мусорных корзин и прочее, мелочи с точки зрения морали. Я должен знать, кто эти люди до того, как они узнают, кто я. Потому что потом будет поздно.

Игорь хотел что-то возразить, но осёкся. Многие годы профессор хотел создать машину времени, и только с Игорьком делился этой затеей.

— Ладно, Игорёк, свободен, — Штерн махнул рукой и снова уставился на две папки. — Мне нужно подумать, как заманить этих двоих в ловушку. То есть в науку. В великую науку.

Кадровик встал и, пятясь, направился к двери. Уже взявшись за ручку, он услышал, как профессор тихо, почти нежно произнёс, глядя на фотографию Аси:

— Колючка... Интересно, ты плакала на похоронах матери или пыталась проанализировать происходящее?

А потом, переведя взгляд на папку с фотографией Яна:

— А ты, романтик... веришь, что твои руки соберут чудо? Ну-ну.

Игорь закрыл дверь с другой стороны. В коридоре он выдохнул и подумал, что работать с гениями — это, конечно, честь, но иногда очень хочется, чтобы они были немного нормальнее. Хотя бы чуть-чуть.

За дверью же раздался грохот — это Штерн уронил пустую кружку и громко, с каким-то мальчишеским восторгом, выругался:

— Да чтоб тебя, Шрёдингер! Вот тебе и суперпозиция: была кружка — и нет кружки!

Глава 2

Коридор пустовал. О деньгах здесь кричало всё. Чистота как на операционном столе. Пол был сделан из чего-то цельного, тёмно-серого, шаги по нему звучат глухо создавая атмосферу дороговизны. Стены затянуты панелями под светлый камень. Дизайн и материалы говорили сами за себя, здесь не обсуждают бюджет, а просто подписывают.

Ася Демидова сидела на жёсткой скамье напротив двери с табличкой «47».

На вид ей было семнадцать-восемнадцать. Невысокая, худощавая. Она пришла в своей любимой черной кофте, надпись на груди гласила: «Я занята. Решаю уравнение твоей глупости».

Лицо — миловидное, с высокими скулами и бледной кожей, словно она редко выходила на солнце. Губы сжаты в тонкую линию, от привычки не тратить мышечную энергию на лишние движения.

Волосы белые. Они были собраны в тугой пучок на затылке. Вместо заколки или резинки пучок фиксировал остро заточенный чёрный карандаш. Торчал он под углом в тридцать градусов, что придавало девушке сходство с дикобразом, готовым к обороне.

В руках Ася держала небольшой блокнот в клетку и что-то быстро записывала. Со стороны могло показаться, что она рисует каракули. На самом деле она решала в уме дифференциальное уравнение третьего порядка, а в блокнот заносила только промежуточные ответы. Проверяла себя. Ошибок не было.

На скамью она села за семнадцать минут до назначенного времени. Но это была не вежливость, а пунктуальность, которая позволяла контролировать ситуацию. Если ты пришёл первым, ты выбираешь место. Если ты выбрал место, ты видишь всех входящих. Если ты видишь всех входящих, ты уже просчитал возможные события.

Математика давала иллюзию предсказуемости. Ася цеплялась за эту иллюзию последние пять лет.

Шаги в коридоре раздались за три минуты до назначенного времени. Ася подняла глаза от блокнота.

По коридору шёл парень. Высокий, широкоплечий, спортивного телосложения. Одет в тёмно-синюю рубашку с закатанными до локтей рукавами и простые чёрные джинсы.

Лицо — открытое, добродушное. На скулах красовалась легкая не бритость, частая попытка молодежи казаться старше.

На носу сидели очки в толстой чёрной оправе. Не модные «рэй-бэны», а настоящие «рабочие лошадки». Парень заметил Асю, он машинально поправил очки указательным пальцем.

Ян остановился в трёх метрах от скамьи, оценил обстановку и — Ася это сразу отметила — не стал садиться рядом. Вместо этого он прислонился плечом к противоположной стене и скрестил руки на груди. Умный. Понимает, что вторжение в личное пространство незнакомого человека до начала разговора — это минус в карму.

Тишина длилась ровно сорок секунд.

— Дифференциальное уравнение четвёртого порядка? — спросил парень, заглядывая в блокнот.

Ася подняла бровь. Не удивилась, но зафиксировала: видит с трёх метров, распознаёт математическую запись вверх ногами. Либо физик, либо математик. Уровень — выше среднего.

— Третьего, — ответила она. — Ошибка в оценке степени — следствие плохого угла обзора. С вашей точки зрения интеграл выглядит как повторное дифференцирование.

— Я думал, это у вас подчерк такой, — улыбнулся парень.

— У меня нет подчерка. У меня стандартизированное написание математических символов по ГОСТ.

Улыбка у него была открытая, простая, мальчишеская. Он смеялся не над ней, а над ситуацией в целом.

— Ян Соболев, — сказал он. — Физик-экспериментатор. Специализируюсь на оптике и высокоточных измерениях.

— Я знаю, кто вы, — ответила Ася, не отрываясь от блокнота. — Я прочитала список кандидатов, допущенных к собеседованию. Он висел на первом этаже. Вы единственный с пометкой «инженерный допуск к работе с лазерными системами класса четыре». Это означает, что вы либо гений, либо у вас есть связи. Связи в восемнадцать лет в этот институт не работают. Вывод: вы гений. Или хорошо притворяетесь.

Ян поправил очки.

— А вы, как я понимаю, Ася Демидова. Единственная, кто решил вступительный тест по математическому анализу за семь минут вместо отведённых трёх часов. Я читал протокол. Вы даже не расписывали решение. Только ответы.

— Решение было очевидно.

— Для вас — да. Для комиссии — нет. Они потом ещё два дня проверяли, не списали ли вы.

— Это их проблемы. Я не обязана замедлять свой мыслительный процесс ради чужого комфорта.

Ян улыбнулся шире.

— Знаете, Ася, у меня есть теория. Хотите услышать?

— Если она не займёт больше минуты.

— Вы боитесь.

Ася оторвала наконец свой взгляд от блокнота и посмотрела прямо на Яна. Она не ожидала такого прямого попадания.

— Прошу прощения? — её голос стал на полтона ниже.

— Вы боитесь, что если вы замедлитесь хоть на секунду, вы дадите себе время почувствовать хоть что-то — тогда вы развалитесь. Поэтому вы всё просчитываете, вы пришли сильно заранее. Поэтому вы решаете уравнения, пока ждёте. Это не страсть к математике. Это защита.

Повисла пауза.

Ася медленно закрыла блокнот. Засунула карандаш, торчавший из пучка, глубже — так, что он теперь держал конструкцию ещё крепче.

— А вы, Ян Соболев, — произнесла она ледяным тоном, — боитесь другого. Вы боитесь, что ваша «красота уравнений» — это просто слова. Что за ними ничего нет. Что всё, что вы можете, — это крутить гайки и настраивать лазеры. Поэтому вы ищете высший смысл. Потому что без него вы — просто механик с хорошей интуицией и навыками.

Теперь замолчал Ян.

Они смотрели друг на друга. Двое восемнадцатилетних вундеркиндов, которые только что за минуту вскрыли друг друга лучше чем бы это сделал психолог.

И оба поняли: это не было оскорблением. Они понимают друг друга и им обоим страшно.

Дверь кабинета сорок семь распахнулась.

— Заходите! — раздался, чуть хрипловатый голос. — Хватит там флиртовать в коридоре. У меня кофе стынет. А холодный кофе — это преступление против человечества.

Ася и Ян одновременно повернули головы.

В дверном проёме стоял человек в белом халате с пятном йода на рукаве и вышитой спиралью Фибоначчи на кармане. Седые волосы торчали во все стороны. На ногах — тапки с котом Шрёдингера.

— Профессор Штерн, — представился он, — Филипп Романович. Можно просто Филипп Романович. Или «Эй, вы». Или «Господи, опять он». Я отзываюсь на всё, кроме «дедушка». До дедушки я ещё не дорос морально.

Он отступил вглубь кабинета и развёл руками приглашая гостей.

— Прошу в мой скромный храм хаоса.

Кабинет внутри был именно таким. Огромный дубовый стол завален бумагами, пустыми кофейными кружками, запчастями похожими от разобранных жёстких дисков. В углу стояла белая доска, исписанная формулами — часть уравнений была явно незакончена, обрываясь на полуслове.

На подоконнике грелся в лучах солнца старый осциллограф с зелёным глазком.

Штерн плюхнулся в своё кресло, закинул ноги на стол и указал на два стула перед собой.

— Садитесь. Не бойтесь. Эти стулья не кусаются. В отличие от меня.

Ася села первой. Ровно, спина прямая. Ян опустился на соседний стул чуть более расслабленно, но тоже держал осанку.

Штерн сцепил пальцы на животе и несколько секунд молча разглядывал их. Как экспонаты. Как два очень интересных уравнения.

— Итак, — начал он. — Собеседование. Я знаю, вы оба ожидаете стандартных вопросов. «Почему вы выбрали наш институт?» «Кем вы видите себя через пять лет?» «Какая ваша главная слабость, и как вы планируете превратить её в силу?»

Он скорчил гримасу отвращения.

— Чушь. Собачья чушь. Я не буду спрашивать вас об этом. Во-первых, мне плевать. Во-вторых, вы всё равно соврёте. А я ненавижу, когда мне врут в моём же кабинете. Это портит ауру.

Штерн подался вперёд и понизил голос.

— Вместо этого я предлагаю вам сыграть в одну игру. Называется «А что, если?». Правила простые. Я задаю вопрос. Вы отвечаете. Тот, чей ответ мне понравится меньше, вылетает в коридор и ждёт вердикта. Второй остаётся и получает второй вопрос. И так до тех пор, пока я не пойму, кто из вас достоин работать со мной. Или пока у меня не закончится кофе. Что наступит раньше.

Ася и Ян переглянулись. Впервые за всё время — синхронно.

— Это не собеседование, — сказала Ася. — Это гладиаторский бой.

— Именно! — просиял Штерн. — Вы схватываете на лету. Плюс пять очков Гриффиндору. Или Когтеврану? Неважно. Вопрос первый.

Он сделал драматическую паузу и ткнул пальцем в Яна.

— Соболев! Представьте: вы собрали идеальный прибор. Все допуски соблюдены. Лазеры отъюстированы. Вакуум держит. Но прибор не работает. Вообще. Ноль на выходе. Ваши действия?

Ян поправил очки. Думал он ровно две секунды.

— Ударю по корпусу.

Штерн замер. Потом медленно опустил ноги со стола.

— Что, простите?

— Ударю по корпусу, — повторил Ян спокойно. — Аккуратно, ладонью. Где-то в районе третьего ребра жёсткости. Если после этого прибор заработает — значит, где-то был плохой контакт, нужно будет перепроверить соединения или возможна микротрещина в пайке, которую вибрация либо проявит, либо временно замкнёт. Если не заработает — проблема глубже, и я пойду перебирать узлы соединений.

Штерн медленно расплылся в улыбке.

— Соболев, вы мне нравитесь. Вы понимаете, что физика — это не только формулы. Это ещё и умение вовремя стукнуть по прибору. Технический шаманизм. Такое я уважаю.

Он повернулся к Асе.

— Демидова! Тот же вопрос. Идеальный прибор. Не работает. Ваши действия?

Ася не колебалась ни секунды.

— Я не буду бить по корпусу. Я проверю, правильно ли написана управляющая программа.

— Почему? — прищурился Штерн.

— Потому что в девяноста семи процентах случаев, когда «железо» собрано идеально, проблема в «софте». Люди склонны недооценивать ошибки в коде и переоценивать механические неисправности. Да и ТЗ состоит с условием что «устройство собранно идеально». Если я исключу программную ошибку первой, я сэкономлю время.

Штерн перевёл взгляд с Аси на Яна. С Яна на Асю. Потом откинулся в кресле и громко, от души, расхохотался.

— Великолепно! — выдохнул он, вытирая выступившую слезу. — Вы двое — просто подарок. Она — алгоритм. Он — интуиция. Софт и железо. Вы даже не понимаете, насколько вы мне нужны.

Он резко стал серьёзным.

— Ладно. Игру я отменяю. Вы оба прошли.

— Прошли что? — спросила Ася, прищурившись.

— Собеседование. Экзамен. Отбор в элитный отряд самоубийц от науки. Называйте как хотите. — Штерн встал и подошёл к белой доске. — У меня есть проект. Неофициальный. Не финансируемый институтом. Более того — если о нём узнает ректорат, меня вышвырнут отсюда пинком под зад, а вас отчислят с волчьим билетом.

Он развернулся и посмотрел на них поверх очков.

— Мне нужна команда, чтобы построить машину времени.

В кабинете повисла тишина. Даже осциллограф на подоконнике, казалось, перестал гудеть.

Ян медленно снял очки и начал их протирать краем рубашки.

— Вы сейчас серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно.

— Машина времени невозможна, — отрезала Ася. — Это противоречит причинно-следственной логике макромира. Любые замкнутые временные линии требуют материи с отрицательной плотностью энергии, которой не существует в природе.

Штерн улыбнулся.

— Демидова, вы правы. Машина времени в классическом понимании невозможна. Но кто сказал, что мы будем двигать материю?

Он взял маркер и нарисовал на доске две параллельные линии. Подписывая их — информация и эмоция.

— Мы будем двигать информацию.

Ася и Ян переглянулись, не до конца понимая слов профессора.

Штерн заметил это. И мысленно поставил галочку.

Фаза первая: вербовка — выполнена. Фаза вторая: заставить их работать вместе, не убив друг друга — в процессе.

— А теперь, — сказал он, хлопнув в ладоши, — идите и подумайте до завтра. Буду ждать вас в девять утра, если вы согласны. С собой не забудьте захватить мозги, сменную обувь и по пути выбросите иллюзии о лёгкой жизни. Вопросы?

— Один, — сказал Ян, надевая очки. — Зачем вам это? Ну, машина времени. Какая цель?

— Цель, Соболев? — он отвернулся к окну. — Доказать, что некоторые константы существуют. Даже если их нет в учебниках.

Ася нахмурилась. Что-то в этой фразе зацепило её . Константа. Постоянная величина. То, что не меняется ни при каких условиях.

Она просто встала, кивнула профессору и вышла из кабинета. Ян вышел следом.

В коридоре они остановились.

— Вы ему верите? — спросил Ян.

— Верю ли я, что профессор у которого на тапках изображен кот Шрёдингера построил машину времени? — Ася выдала лёгкую усмешку. — Нет. Но его теория о переносе информации любопытна.

— Значит, до завтра.

— До завтра.

Они разошлись в разные стороны коридора.

А Штерн перевел свой взгляд на фотографию в рамке — женщина с неотразимой улыбкой и взглядом наполненным счастьем.

— Видишь, Лена, — прошептал он. — Я нашёл их. Две переменные.

Глава 3

Они пришли ровно в девять.

Не сговариваясь. Ася — с блокнотом, новым, в чёрной обложке, и серебристым ноутбуком, который она держала под мышкой как оружие. Ян — с походным рюкзаком, из которого торчал моток оптоволокна и пара отвёрток с диэлектрическим покрытием. Оба были допущены к занятиям в институте ещё вчера — формальность, которую Штерн уладил одним звонком в ректорат и фразой: «Эти двое будут учиться по индивидуальному плану. Если у вас вопросы — пишите в журнал, я потом почитаю. На пенсии».

Лаборатория нелинейной темпоральной динамики находилась в подвальном этаже восточного крыла. Табличка на двери висела криво, а сама дверь была обита старым дерматином с торчащими клочками ваты. За ней скрывалось помещение размером с небольшую школьную спортзалу, заставленное стеллажами, приборами и тем, что Штерн называл «стратегическим бардаком».

— Доброе утро, мои юные сообщники! — раздался голос из глубины лаборатории.

Штерн сидел на высоком вертящемся стуле перед огромной белой доской, занимавшей всю левую стену. Доска была исписана вдоль и поперёк — схемы, стрелки, греческие буквы и зачёркнутые формулы.

Сегодня профессор был в том же халате, но тапки сменил на кроссовки с развязанными шнурками. На коленях у него стояла банка сгущёнки, в которую он макал сушку и отправлял в рот целиком.

— Итак, — он хрустнул сушкой и указал на два стула перед доской. — Садитесь. Сейчас будет лекция. Самая важная в вашей жизни. После неё вы либо станете моими ассистентами, либо убежите с криками «этот старик безумен». Оба варианта меня устраивают. Во втором случае я просто съем вашу долю сгущёнки.

Ася села первой. Достала блокнот, положила на колени. Ян устроился рядом, откинулся на спинку и приготовился слушать.

Штерн встал, отряхнул крошки с халата и взял маркер.

— Начнём с главного, — он нарисовал на доске горизонтальную линию. — Время. Что мы о нём знаем?

— Оно течёт в одном направлении, — сказал Ян.

— Скучно. Демидова?

— Энтропия растёт. Второе начало термодинамики. Стрела времени — это рост беспорядка в замкнутой системе.

— Неплохо! — Штерн нарисовал стрелку на линии. — Классическая физика говорит: время — это река. Течёт из прошлого в будущее. Мы — щепки на поверхности. Плывём и не высовываемся. Но квантовая механика, — он понизил голос, — квантовая механика шепчет нам на ухо: «Ребята, а что, если это не река? Что, если это океан с подводными течениями?»

Он резко развернулся и зашагал вдоль доски, рисуя на ходу волнистые линии, пересекающие прямую стрелу времени.

— Моя теория, над которой я работал последние восемь лет, заключается в следующем. Время — это не линия. Это поле. Информационное поле. И в этом поле существуют... ну, назовём их «эмоциональные резонансы». Сильные чувства — горе, радость, любовь — оставляют в этом поле след. Как камень, брошенный в воду, создаёт круги. Только круги эти расходятся не в пространстве, а во времени.

Ася подняла руку.

— Демидова, у нас не школа. Просто говорите.

— Каким образом эмоция может оставить след в физическом поле? Эмоция — это биохимический процесс в мозге. Нейромедиаторы, электрические импульсы. Локальное явление.

Штерн улыбнулся так, словно она клюнула на самую вкусную наживку.

— Отличный вопрос! А теперь представьте: что, если мозг в момент сильного эмоционального переживания работает не как химическая фабрика, а как... квантовый передатчик?

Он подошёл к столу и взял небольшой кристалл кварца, подбросил его в руке.

— Вы знаете, что такое пьезоэлектрический эффект?

— Механическое напряжение создаёт электрический заряд, — ответил Ян. — И наоборот.

— Именно! А теперь вспомните: человеческий мозг во время эмоционального всплеска генерирует мощнейшие электромагнитные импульсы. Определённые структуры мозга — например, гиппокамп и миндалевидное тело — при активации создают поля, которые можно зарегистрировать даже на расстоянии. Это называется магнитоэнцефалография. Реальная наука, не магия.

Штерн положил кристалл на стол и снова взял маркер.

— Моя гипотеза: достаточно сильный эмоциональный импульс, совпадающий по частоте с определёнными геологическими или атмосферными условиями, способен создать микроскопическую деформацию информационного поля времени. Оставить отпечаток. Слепок момента.

— И вы хотите научиться эти слепки считывать? — спросил Ян, поправляя очки.

— Я хочу большего, Соболев. Я хочу научиться отправлять наблюдателя в точку этого слепка. Не физическое тело. Сознание. Информационный слепок наблюдателя — в информационный слепок прошлого.

Ася молчала. Её глаза бегали по уравнениям на доске, проверяя логику. Что-то в этой безумной теории цепляло её математическую интуицию. Слишком красиво. Слишком... элегантно для бреда.

— Технически, — продолжил Штерн, — нам нужно три компонента. Первое: источник когерентного излучения для создания канала. Лазеры, зеркала, вакуумная камера. Это вотчина Соболева. Железо.

Он ткнул маркером в Яна.

— Второе: навигационная система. Алгоритм, который по заданным параметрам найдёт в информационном поле нужный «слепок» и заякорится на нём. Это ваше, Демидова. Софт.

Маркер переместился на Асю.

— Третье: якорь возврата. Самое сильное воспоминание оператора. То, что будет держать сознание привязанным к настоящему телу. Без якоря — потеря ориентации, фрагментация памяти, возможно, полное стирание личности. Поэтому, — он обвёл обоих взглядом, — если вы соглашаетесь, вы должны понимать риски. Это не компьютерная игра. Это квантовая нейрохирургия на живом мозге.

В лаборатории повисла тишина.

— Сколько времени займёт постройка? — спросила Ася.

— Месяц. Может, два. Зависит от вас.

— А что мы получим в случае успеха? — спросил Ян.

Штерн помолчал, потом развёл руками и улыбнулся своей фирменной, чуть безумной улыбкой.

— Ответ на вопрос, который мучает человечество тысячи лет. Существует ли любовь как объективная реальность? Или это просто биохимия, которую можно списать на дофамин и серотонин? Нуу и кучу денег.

Ася и Ян переглянулись.

— Вы хотите использовать машину времени... чтобы доказать существование любви? — медленно произнесла Ася.

— Я хочу, чтобы вы это доказали. Или опровергли. Мне, честно говоря, уже не так важно. Но хотел бы узнать правду.

В его голосе на секунду промелькнуло что-то незащищённое. Но он тут же хрустнул очередной сушкой и вернулся к своему обычному тону.

— Ладно, хватит лирики. Вот ваши задачи на сегодня.

Он протянул Яну толстую папку.

— Схемы лазерного контура. Список комплектующих. Часть есть здесь, часть нужно заказать, часть — выпросить у лаборантов с третьего этажа. Они меня не любят, так что идите вы. У вас лицо честное. Очки помогают.

Ян взял папку и начал листать.

— Здесь схемы интерферометра Майкельсона в модификации для работы с фемтосекундными импульсами... — пробормотал он. — Профессор, это же уровень военной оптической лаборатории.

— А вы думали, мы тут в бирюльки играем? — Штерн уже протягивал Асе флешку.

— А это вам. Сырые данные по резонансным частотам. Три гигабайта шума. Нужно написать алгоритм, который выделит из этого шума повторяющиеся паттерны. Желательно — за неделю. Максимум — две.

Ася взяла флешку и молча сунула в карман худи.

— И запомните, — Штерн понизил голос и обвёл их взглядом поверх очков. — Всё, что мы здесь делаем, должно оставаться в этих стенах. Если о проекте узнают до финала «Гранта Осириса», нас не просто дисквалифицируют. Нас вышвырнут с таким треском, что даже мои тапки с Шрёдингером не спасут.

«Грант Осириса». Ася слышала о нём ещё до поступления. Главный приз института, ради которого, по слухам, сюда и стремились лучшие умы страны. Победитель получал три вещи: полное финансирование своего проекта на десять лет, доступ к закрытому архиву института и право основать лабораторию под собственным именем. Для Аси, которая после смерти матери жила в мире, где каждая копейка на счету, а будущее было туманным и тревожным, это был не просто приз. Это был шанс вырваться. Доказать, что она — не просто девочка с хорошими оценками.

— Вопросы?

— Где здесь туалет? — сказал Ян

— В конце коридора. Но осторожно: третья дверь слева — кладовка с жидким азотом. Если зайдёте туда по ошибке, обратно можно выйти очень твёрдым.

Учёба в Институте была устроена так, что обычный студент сошёл бы с ума за первый семестр. Лекции начинались в восемь утра и могли длиться до вечера с перерывом на обед, который никто не соблюдал. Преподаватели говорили быстро, писали на досках ещё быстрее и искренне удивлялись, если кто-то не понимал материал с первого раза.

Ася и Ян, будучи вундеркиндами, не просто понимали — они задавали вопросы, от которых у профессоров дёргался глаз.

На лекции по квантовой электродинамике Ася подняла руку на пятнадцатой минуте.

— Профессор, в вашем выводе уравнения Дирака есть ошибка в знаке на третьем шаге. Если исправить, получается не спинор, а скаляр.

Профессор, седой мужчина с усами как у моржа, замер с маркером у доски. Проверил. Покраснел. Исправил.

— Благодарю, Демидова. Садитесь.

Ася села. Ян, сидевший через ряд, тихо фыркнул в кулак. Ася бросила на него быстрый взгляд — не злой, скорее, оценивающий. Заметил. Оценил.

После пары они столкнулись в коридоре.

— Вы специально поправляете профессоров при всех? — спросил Ян, поправляя очки.

— Я поправляю ошибки. Присутствие профессора — побочный фактор.

— Вы знаете, что они вас теперь боятся?

— Это рационально. Я умнее их в узкой области математического аппарата. Бояться — адекватная реакция на превосходящую силу.

Ян покачал головой, но улыбнулся.

— Вы невыносимы, Демидова.

— Я знаю. Это часть моего обаяния.

— У вас есть обаяние?

— Нет. Это была шутка.

Ян рассмеялся. Искренне, открыто. Ася заметила, что у него красивая улыбка. И тут же одёрнула себя. Эстетическая оценка. Не более. Никакой дополнительной семантики.

Дни в лаборатории сливались в череду расчётов, пайки, отладки и споров.

Ян собирал оптический контур. Это была ювелирная работа: лазеры, зеркала на пьезоподвесах, светоделители, вакуумная камера с кварцевыми иллюминаторами. Каждый элемент требовал точности позиционирования в доли микрона. Он проводил часы, склонившись над калибровочным столом, с микрометром в одной руке и отвёрткой в другой.

Ася сидела за ноутбуком в углу лаборатории, иногда пересаживаясь на подоконник, когда спина затекала. Она писала код. Алгоритм должен был искать в сырых данных профессора повторяющиеся частотные паттерны — те самые «эмоциональные резонансы», о которых говорил Штерн.

Штерн появлялся в лаборатории урывками. Читал лекции в институте, пропадал на каких-то встречах, а вечерами возвращался, садился в кресло и смотрел, как работают его юные ассистенты. Иногда комментировал. Чаще — просто молчал и пил кофе.

На второй неделе Ян столкнулся с проблемой. Лазерный луч уходил в расфокусировку после третьего зеркала.

— Профессор, — позвал он, не отрываясь от осциллографа. — У нас паразитная интерференция. Я уже перебрал все зеркала, проверил крепления. Шум не уходит.

Штерн подошёл, заглянул в показания.

— А вы стукнули?

— Что?

— По корпусу. Стукнули?

Ян моргнул.

— Я... думал, мы тогда на собеседовании шутили.

— Шутили, — согласился Штерн. — Но в каждой шутке, Соболев, есть доля... вибрации. В прямом смысле. Иногда микротрещина в пайке даёт такой шум. Ударь ладонью по столу рядом с камерой. Не сильно. Просто чтобы всё вздрогнуло.

Ян с сомнением посмотрел на профессора, потом на Асю. Та пожала плечами: «Я тут при чём».

Ян вздохнул и хлопнул ладонью по столу.

Осциллограф дёрнулся. Шумовая дорожка на экране на секунду выровнялась и снова поползла вверх.

— О! — Штерн поднял палец. — Видите? Кратковременное улучшение. Значит, где-то плохой контакт. Ищите в цепи питания третьего зеркала.

Ася, не отрываясь от кода, слегка улыбнулась.

На третьей неделе застопорилась Ася.

— Не работает, — сказала она, закрывая ноутбук с громким щелчком.

Ян, паявший что-то в углу, поднял голову.

— Что именно?

— Алгоритм. Он находит паттерны. Тысячи паттернов. Но все они — либо белый шум, либо наводки от городской электросети. Никаких «эмоциональных резонансов». Только помехи.

Она встала и начала ходить по лаборатории. Редкое зрелище — обычно Ася сидела как влитая, экономя движения.

— Данные профессора — это просто шум. Там нет структуры. Я применила Фурье-анализ, вейвлет-преобразование, даже нейросеть пробовала обучить. Пусто.

— Может, вы ищете не то? — спросил Ян, откладывая паяльник.

— Что значит «не то»? Я ищу повторяющиеся частоты. Эмоциональные резонансы. То, о чём говорил профессор.

— Да, но... — Ян поправил очки. — Вы ищете их как математик. Как паттерн в данных. А что, если эмоция — это не частота? Что, если это... интерференция? Сложение волн?

Ася остановилась.

— Поясните.

— Ну смотрите. — Ян взял с полки два лазерных модуля и направил их на стену. — Один луч — это грусть. Другой — надежда. По отдельности — просто свет. Но если их свести в одной точке, — он свёл лучи, и на стене возникла интерференционная картина из тёмных и светлых полос, — получается нечто новое. Узор. Которого не было ни в одном из лучей по отдельности.

Ася смотрела на стену. На полосы света и тени, танцующие от лёгкой дрожи в его руках.

— Вы хотите сказать, что любовь — это не отдельный сигнал. Это интерференция двух других сигналов.

— Я хочу сказать, — Ян выключил лазеры и повернулся к ней, — что, может быть, вы ищете одну частоту. А их может быть несколько. Которые, складываясь, дают третью. Как в музыке: две ноты создают аккорд. Самой ноты «любовь» в природе нет. Но есть сочетание.

Ася молчала секунд десять. Потом резко развернулась, села за ноутбук и открыла его.

— Две частоты. Интерференция. Аккорд...

Она застучала по клавишам.

Ян вернулся к пайке.

Через сорок минут Ася сказала:

— Нашла.

— Что? — Ян чуть не уронил плату.

— Две частоты. Одна — около семи герц. Альфа-ритм мозга в состоянии спокойного бодрствования. Вторая — около сорока герц. Гамма-ритм, связанный с концентрацией и... эмпатией. Когда они накладываются, возникает третья гармоника. На частоте примерно двадцать один герц. И эта гармоника, — она развернула ноутбук к нему, — присутствует во всех данных профессора. Везде, где он зафиксировал «эмоциональные резонансы».

Ян подошёл, всмотрелся в график. Три пика. Семь, сорок, двадцать один.

— Аккорд, — прошептал он.

— Аккорд, — повторила Ася.

Они стояли рядом, плечом к плечу, глядя на экран. И в этот момент она почувствовала, как его локоть касается её локтя. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Рукав его рубашки — тёплый, пахнущий канифолью и металлом.

Ася замерла.

Ян, тоже.

Прошло три секунды. Никто не отодвинулся.

— Соболев, — сказала Ася, глядя строго в экран.

— Да?

— Ваш локоть. Он вторгается в моё личное пространство.

— Прошу прощения, — Ян не двинулся. — Хотите, чтобы я убрал?

Пауза.

— Нет. Это не мешает эксперименту.

— Хорошо. Тогда я останусь.

Они стояли так ещё с минуту. Экран показывал три пика частот. Семь, сорок, двадцать один.

В дверях лаборатории появился Штерн с пакетом сушек.

— Ну что, гении, как продви...

Он осёкся. Увидел их у ноутбука. Увидел соприкасающиеся локти. Увидел, как быстро Ася отодвинулась на миллиметр, а Ян поправил очки и уставился в потолок.

Штерн медленно попятился.

— Я, пожалуй, позже зайду. У меня там... лекция. По термодинамике. Очень важная. Про энтропию.

Он закрыл дверь.

В коридоре Штерн прислонился к стене и тихо, почти беззвучно рассмеялся.

— Аккорд, — прошептал он. — Они уже звучат.

Глава 4

Сборка завершилась в четверг, в три часа ночи.

Ян в последний раз проверил герметичность вакуумной камеры, простучал костяшками пальцев все соединения и удовлетворённо кивнул. Ася запустила финальную компиляцию навигационного алгоритма и смотрела, как по чёрному экрану бегут белые строки кода — без ошибок, без предупреждений. Штерн сидел в своём кресле, пил четвёртую за ночь кружку кофе и наблюдал за ними с выражением лица, которое можно было бы назвать отцовским, если бы не лёгкая тень тревоги в уголках глаз.

Машина времени — их машина — занимала почти половину лаборатории. В центре возвышалась вакуумная камера из нержавеющей стали с кварцевыми иллюминаторами, оплетённая медными трубками системы охлаждения. Вокруг неё, на массивном оптическом столе, выстроился лабиринт из лазеров, зеркал, светоделителей и оптоволоконных кабелей. Всё это гудело, мигало светодиодами и дышало теплом — как живое.

Два кресла для операторов стояли перед главным пультом. Обычные офисные кресла, только с подголовниками и мягкими подлокотниками — Штерн сказал, что во время погружения тела должны быть максимально расслаблены. К каждому креслу тянулся жгут проводов, заканчивающийся лёгким нейрошлемом — сеткой из тончайших датчиков, считывающих электромагнитную активность мозга.

— Ну что, — Штерн допил кофе и со стуком поставил кружку на стол. — Пора.

Он встал и медленно обошёл машину по периметру. Провёл пальцами по стыкам вакуумной камеры, заглянул в иллюминатор, проверил крепления лазеров. Его движения были неторопливыми, почти ритуальными — словно он благословлял каждый винтик.

— Герметичность — норма. Охлаждение — норма. Лазерный контур — в допуске, — бормотал он себе под нос. — Софт, Демидова?

— Готов. Алгоритм навигации загружен. Якорь возврата — самое сильное воспоминание оператора. В моём случае — память о маме.

— У меня — первая сборка электродвигателя, — тихо сказал Ян.

Штерн кивнул, делая пометку в своём журнале.

— Хорошо. Эмоциональный якорь должен быть позитивным. Негативные воспоминания могут усилить разброс событий. А теперь, — он отошёл от машины и сел в своё кресло у стены, — правила первого теста.

Ася и Ян переглянулись и сели в операторские кресла.

— Правило первое, — Штерн поднял указательный палец. — Никаких далёких прыжков. Только ближний радиус. Максимум — сутки назад. Идеально — несколько часов. Мы тестируем систему, а не устраиваем экскурсию к динозаврам. Динозавры подождут.

— Правило второе, — он поднял второй палец. — Время наблюдения — не более пятнадцати минут. Это лимит, который может выдержать канал без риска потери якоря. Как только таймер на пульте загорится красным — немедленный возврат. Никаких «ещё минутку». Поняли?

Оба кивнули.

— Правило третье. Вы — наблюдатели. Только наблюдатели. Вы не можете взаимодействовать с прошлым. Вы не можете изменить ход событий. Вы — тени. Глаза и уши. Ничего больше. Если попытаетесь вмешаться, канал схлопнется, а вы... ну, скажем так, вернётесь не в полном объёме. Амнезия, фрагментация личности, возможно, что-то похуже. Я не знаю, честно говоря.

— Обнадёживает, — пробормотал Ян.

— Я стараюсь.

Ася надела нейрошлем. Сетка датчиков плотно обхватила голову, прохладные электроды коснулись висков и затылка. Ян последовал её примеру, попутно поправляя очки — они немного мешали, но он категорически отказался их снимать. «Без очков я вижу прошлое как в тумане. Буквально».

Штерн подошёл к пульту управления и занёс руку над главным тумблером.

— Профессор, — вдруг сказала Ася, не поворачивая головы. — Вы не идёте с нами?

Штерн замер.

— Я? — он изобразил оскорблённое достоинство. — Демидова, я — теоретик. Моё место здесь, у пульта, с кофе и сушками. Кто-то же должен присматривать за вашими брёнными телами, пока ваши сознания шляются по временным линиям. К тому же...

Он сделал паузу и понизил голос.

— Я старый человек. Мои нейронные связи не такие гибкие, как ваши. Если что-то пойдёт не так, я могу не вернуться. А мне ещё нужно дописать статью. И полить фикус.

— У вас нет фикуса, — заметил Ян.

— Значит, тем более мне нужно остаться. Чтобы его завести.

Шутка повисла в воздухе и не получила ответа. Оба оператора смотрели на профессора — Ася с холодной аналитической подозрительностью, Ян с тёплым пониманием. Каждый по-своему чувствовал: дело не в фикусе и не в статье. Штерн боялся.

— Ладно, — Штерн вздохнул и стал серьёзным. — Правда. Я не иду, потому что мой эмоциональный фон слишком... нестабилен. Мои воспоминания могут исказить канал. Создать помехи. Вы — чистые. Вы ещё не... — он запнулся, подбирая слово, — не обожглись. Поэтому идёте вы. А я — здесь. На страже.

Он снова занёс руку над тумблером.

— Готовы?

Ася и Ян переглянулись. И в этот момент, без слов, без команды, их руки одновременно потянулись друг к другу и встретились на подлокотнике между креслами. Пальцы Аси — холодные, тонкие, с обкусанными ногтями. Пальцы Яна — тёплые, широкие, с мозолями от паяльника. Они сплелись в замок.

Ася посмотрела на их руки так, словно это был посторонний объект, требующий объяснения. Но руку не убрала.

— Это для стабилизации пульса, — сказала она тихо.

— Конечно, — согласился Ян. — Чистая физиология.

Штерн смотрел на их сцепленные руки. Его губы дрогнули в улыбке — грустной и тёплой одновременно.

— Ну, с богом. Или с квантовой запутанностью. Что вам ближе.

Он повернул тумблер.

Мир исчез.

Не было ощущения движения. Не было туннелей из света, как в кино. Только короткий, почти неуловимый провал — как когда засыпаешь на секунду и тут же просыпаешься, но уже в другом месте.

Они стояли в коридоре.

Том самом коридоре восточного крыла, по которому ходили каждый день. Только освещение было другим — более тусклым, вечерним. За окнами сгущались сумерки. Где-то вдалеке гудел пылесос — уборщица делала вечерний обход.

— Получилось? — голос Яна прозвучал глухо, как через вату.

Ася оглядела себя. Она была здесь — и в то же время не здесь. Тело казалось полупрозрачным, сотканным из дрожащего воздуха. Она видела свою руку, но сквозь неё просвечивал узор линолеума. Ян выглядел так же — призрачная фигура в очках, плывущая в сумеречном свете.

— Мы — тени, — прошептала она. — Как он и говорил.

Их руки всё ещё были сцеплены. В этом призрачном состоянии прикосновение ощущалось странно — как слабое тепло, как эхо настоящего касания. Но оно было. И это держало их обоих в реальности.

— Какое сегодня число? — спросил Ян.

Ася посмотрела на календарь, висящий на стене.

— Пятнадцатое марта. Мы прыгнули на четыре дня назад.

— Почему сюда? Алгоритм выбрал эту точку?

— Алгоритм ищет ближайший эмоциональный резонанс, — Ася нахмурилась. — Здесь, в это время, кто-то испытывал сильные чувства.

Они двинулись по коридору. Шаги не издавали звука. Тела проходили сквозь стулья и урны, оставляя лёгкое мерцание. Мир вокруг казался замедленным, приглушённым — словно они смотрели сквозь толщу воды.

Коридор привёл их к знакомой двери. Кабинет сорок семь.

Дверь была приоткрыта. Изнутри падала полоска жёлтого света.

Ася и Ян переглянулись и, не сговариваясь, шагнули внутрь.

Кабинет выглядел почти так же, как сегодня днём. Тот же дубовый стол, та же белая доска с формулами, те же кружки. Только на столе горела маленькая настольная лампа, создавая островок тепла в полумраке.

За столом сидел Штерн.

Он был один. В том же халате, но без бейджика — видимо, снял после рабочего дня. Перед ним стояла рамка с фотографией — они не видели лица, только угол карточки. Рядом лежала раскрытая книга, которую профессор не читал.

Штерн плакал.

Это было не то громкое, театральное рыдание, которое показывают в фильмах. Это было тихое, почти беззвучное горе. Слёзы текли по его щекам, собирались в морщинах, падали на халат. Он смотрел на фотографию и шептал что-то — слов было не разобрать, только ритм, только интонация. Имя. Он повторял её имя.

Ася стояла как вкопанная. Её лицо, обычно холодное и отстранённое, сейчас было бледным, почти белым. Она смотрела на старика, который днём шутил про фикус и стучал по приборам, а ночью, один в пустом кабинете, разговаривал с мёртвой женой.

Штерн вдруг поднял голову. Словно почувствовал что-то. Его покрасневшие глаза обвели комнату, на секунду задержались на том месте, где стояли они. Ася инстинктивно отшатнулась, хотя знала — он не может их видеть.

Профессор вытер лицо рукавом халата, взял фотографию в руки и прижал к груди.

— Прости, — сказал он вслух. Голос был хриплым, сломанным. — Прости, что я до сих пор не нашёл способ. Я работаю. Я почти закончил. Эти двое... они даже не знают, что я использую их. Что всё это — ради тебя.

Он замолчал, уставившись в темноту за окном.

— Я исправлю это, Лена. Я не дам твоему имени уйти. Просто... дай мне ещё немного времени. Они почти готовы. Их резонанс откроет канал.

Таймер на запястье Аси завибрировал. Красный огонёк. Пятнадцать минут истекли. Пора возвращаться.

Но она не могла двинуться.

— Ася, — позвал Ян, сжимая её руку. — Ася, нам надо.

— Он использует нас, — сказала она глухо. — Мы — инструмент. Он хочет вернуть жену. Переписать прошлое.

— Я знаю.

— Ты знал?

— Догадывался. — Ян поправил очки свободной рукой. — С первой минуты. Никто не строит машину времени ради абстрактного вопроса о любви. Он строит её ради неё. Чтобы спасти её. И мы — часть этого плана.

— И тебе всё равно?

Ян помолчал. Посмотрел на Штерна, который снова склонился над фотографией, плечи его вздрагивали.

— Мне не всё равно, — сказал он тихо. — Но я думаю, что это не меняет главного. Если есть шанс увидеть прошлое своими глазами... понять, как устроена любовь... я хочу знать. Даже если причина профессора — личная. Даже если он хочет сломать временную линию. Мы можем узнать правду. А потом решить, что с ней делать.

Таймер завибрировал настойчивее. Красный свет запульсировал чаще.

— Возвращаемся, — скомандовал Ян.