Переломный возраст

Пролог. 6 июля 1917 года, г. Петроград, Российское Государство (Российская Империя).

Из-за здания на Малой Дворянской с суетливой поспешностью выкатился кургузый, совершенно чудного вида, броневик и остановился прямо напротив толпы рабочих. Плотная шеренга солдат расступилась перед ним, пропуская на открытое место ровно посреди улицы. В тот же миг, откуда-то с невысоких противоположных крыш, резко включился пулемет и спустя мгновение все окружающие услышали резкие удары металла о металл. Невидимый пулеметчик, кажется, решил высадить всю ленту в совершенно бесполезной попытке пробить толстую броню Путиловского Гарфорда. Впрочем, показалось, что одна из случайных пуль каким-то неимоверным чудом все-таки смогла пробраться сквозь узкие смотровые щели Гарфорда и свиснуть внутрь.

Возможно, именно этим объяснялось, что грозная боевая машина замерла, но своем месте, не делая никаких попыток уехать из-под обстрела или хотя бы развернуть свои не маленькие стволы в сторону угрозы. Стоящие вокруг броневика солдаты попытались спрятаться кто-куда, справедливо полагая, что если пулемет большевиков переключится на них, то он добьется куда более значимых результатов, чем от обстрела надежно защищенной броней машины. Пулеметчик, однако, даже и не думал переводить прицел, добивая длинную ленту по уродливого виду боевому тарантасу, каким сверху казался этот тяжелый, прикрытый листами сваренной брони автомобиль.

С чердака дома открывался отличный вид на готовые к штурму батальоны и редеющую толпу рабочих, окруживших особняк Кшесинской. Рабочие, впрочем, совсем не стояли плотной группой. Вокруг особняка, после вчерашних и утренних обстрелов со стороны Петропавловской крепости, осталось всего несколько сотен самых отчаянных работяг с Обуховского и Путиловского заводов. Они наверняка уже понимали, что полностью окружены подошедшими фронтовыми частями и юнкерами Петроградских училищ, и потому не пробовали разбегаться – лишь старались не находится на открытом пространстве и, по возможности, прятались за баррикадами, перегородившими с одной стороны от особняка Большую Дворянскую, а с другой - вынесенными прямо на Троицкую площадь.

Баррикады делались явно наспех. В основе их просматривались какие-то телеги, развернутые поперек площади и заложенные с мостовой и до днища мешками с песком и прочим мусором. Сверху на телегах стояли какие-то бочки, очередные мешки с песком и вообще все что подвернулось восставшим под руку.

Было отлично видно, что за баррикадой, охраняющей подступы со стороны Троицкой площади, распложалась небольшая команда матросов в чёрных бушлатах и вооруженных парой пулемётов. В момент, когда их соратники с крыши открыли огонь по Гарфорду, матросы повскакивали со своих мест и рассредоточились по баррикаде. Миг спустя команда открыла огонь. Они стреляли в разнобой. Ни о каких залпах речи даже не шло. По оцеплению, уже сутки стоящему на Троицком мосту ударили матросские пулеметы. С чердака заслоны на Троицком не просматривались, но направление стрельбы матросов сомнений не вызывало.

В этот момент словно прорвало тонкую, едва держащуюся до этого лишь на каком-то чуде, плотину. Все окружавшие особняк части по очереди начали приходить в движение. Никакой особой координации, видно, не было – все командиры действовали кто во что горазд, ориентируясь очевидно не на составленные заранее планы, а исключительно на текущую ситуацию. Хотя, возможно, никаких заготовленных планов и не было. Слишком уж разношерстными были осаждающие отряды. Со стороны Малой дворянской стоял фронтовой пехотный батальон, явно вызванный сюда толи с фронта, толи с переформирования. Серо-зеленые летние гимнастерки и достаточно новые, блестящие даже из далека, сапоги говорили скорее за второй вариант.

Оцепление на Кронверкском было видно довольно плохо, но вроде бы там располагались юнкера Павловской пехотной академии. Кто был со стороны моста видно не было,

Лучше всего был обзор как раз на фронтовой батальон. Рассыпавшиеся солдаты дождались пока надсаживающийся по броневику пулемет наконец замолк и попытались перебежками бросится вдоль улицы прикрывая друг друга беспорядочной стрельбой из винтовок. Им навстречу ударили столь же разрозненные выстрелы, правда гораздо более редкие. Мгновение спустя улицу заглушил рев работающего а пределе двигателя и из-за стены особняка, в короткий проем между стеной дома и баррикадой, лихо выскочил серый Путилов-Остин и практически сходу начал поливать из пулемета Большую дворянскую. Солдаты сразу остановились и кто где смог попадали в грязь Петроградской мостовой, которую дворники не могли вычистить уже несколько дней.

Внезапно начавшийся с этой стороны штурм, казалось, был остановлен. Пулеметы Троицкой баррикады продолжали надсадно поливать что-то невидимое с чердака, но теперь уже по очереди, сменяя один другого. Что творилось на Кронверкском было не видно, но оттуда тоже раздавалась беспорядочная стрельба. Судя по всему, в движении нападавших к особняку настал временный перерыв, и защитники штаба Большевиков смогли остановить первый натиск.

Однако это и был их единственный успех в тот день.

Спустя несколько минут за спинами солдат на Большую дворянскую выкатили небольшую пушку и юнкера какого-то еще военного училища быстро принялись изготавливать её к стрельбе. С баррикады на Дворянской высунулся один из защитников, с необычной на вид винтовкой с очень длинным стволом, прицелился и выстрелил. Один из юнкеров у орудия упал, держась за простреленное плечо. В ответ наконец-то заговорил пулемет Гарфорда и стрелок быстро откатился за баррикаду. Снова с обоих сторон захлопали выстрелы винтовок.

В этот момент, со стороны Кронверкского, раздался орудийный выстрел и одновременно с ним с той стороны прогремел первый взрыв и вверх взлетело огромное облако дыма. Следом за первым, через мгновение раздался второй а еще через несколько секунд и третий. Ожило и орудие Гарфорда, бабахнув в сторону баррикады. Стреляли похоже шрапнелью, так как разрыв снаряда сопровождался коротким свистом разлетающейся начинки. Остин большевиков тут же снова открыл огонь, но его пулемет не мог причинить Гарфорду никакого серьёзного вреда. Правда он надежно удерживал залёгших солдат фронтового батальона от повторной попытки захватить неширокую баррикаду. Командир Остина сориентировался почти сразу, и взревев движком, машина попыталась вернуться задним ходом под прикрытие стен особняка, однако тут он немного запоздал.

В очередной раз бахнуло орудие Гарфорда и в этот раз целью был именно большевистский броневик. Расстояние для орудия было совершенно смешным, и, скорее всего, экипаж наводил пушку прямо через ствол, не прибегая к прицелам и дальномерам. Снаряд угодил прямо в лоб не успевшему отъехать Остину и взрыв и взметнувшиеся во все стороны сполохи огня поглотили небольшой броневик.

Защитники баррикады бросились прочь от горящего остова и сгрудились у противоположной стороны укрытия, ближе к чётной стороне улицы. Вслед за этим начало стрелять и орудие из дальней части Дворянской. Всего за полминуты совместным орудийным огнем броневик и полевая пушка смели не такую уж надежную баррикаду, и ее оставшиеся защитники начали разбегаться кто куда.

Часть добралось до особняка Кшесинской. Кто-то побежал на Троицкую площадь. Команда прикрывавших площадь матросов продолжала стрелять куда-то по своим секторам и их пулеметы завывали практически без передышек. Похоже со стороны моста у штурмующих не было орудий, а пушки Петропавловской крепости почему-то молчали, чем весьма облегчали положение обороняющихся на этом направлении. Скрывавшиеся за баррикадами и укрытиями вокруг особняка рабочие всё же начали разбегаться.

Еще мгновение спустя в канонаду ружейного и артиллерийского огня вклинился резкий стук подкованых копыт по каменной мостовой, и из-за угла Кронверкского, практически к самым стенам особняка, выскочило два десятка всадников, стреляющих на ходу из револьверов по рабочим. Они прорвались сквозь баррикаду и стремились навести как можно больше шороху внутри боевых порядков осажденных. Не останавливаясь и стараясь не терять галопа, всадники пронеслись по площади. Из окон особняка по ним открыли огонь засевшие там рабочие, и несколько людей и лошадей попадали на мостовую, однако большинство все же смогло доскакать до моряков, охранявших Троицкую баррикаду, и там закрутилась очередная перестрелка.

Матросы вынуждены были развернутся и встретить всадников лицом к лицу. Преграды в виде телег между ними и нападавшими уже не было. Вот один из всадников бросил револьвер, который повис на тонком ремешке под крупом лошади и, выхватив шашку, рубанул ближайшего к нему матроса. Другой матрос вскинул винтовку и выстрелил в всадника сбоку, и тут же сам упал, сраженный выстрелом рослого кавалериста на белом коне, который крутился возле баррикады как волчок и без остановок стрелял с двух рук по матросам. Дальше уже невозможно было уследить за творящейся там кутерьмой. Моряки и всадники падали почти по очереди и все это сопровождалось криками, свистом и постоянной канонадой ружейных и револьверных выстрелов. В спину кавалеристам ударило несколько залпов от особняка, но, видимо, попасть по постоянно движущимся целям было не так-то просто. В результате этих залпов всего одна лошадь пострадала от пуль защитников особняка. Она молча, видимо умерев мгновенно, завалилась на бок, увлекая за собой и всадника. Упала она достаточно для того неудачно, так что лишившийся фуражки кавалерист сильно стукнулся головой о каменную мостовую, а мертвая лошадь еще и подмяла его под себя, навалившись сверху и замерев уже на всегда.

Снизу раздалось громогласное «Ур-р-р-ра-а-а-а!», и солдаты с Дворянской бросились к особняку. Они быстро преодолели остатки баррикады и устремились к входным воротам здания стреляя по окнам особняка из винтовок. Следом за ними, со скоростью неторопливо бегущего человека, двигался Гарфорд, занимая удобную позицию чтобы стрелять по штабу большевиков. Рабочих перед особняком уже не осталось. Начавшийся штурм разогнал всех, и солдаты спокойно добежали до стен каменного бежевого дома.

Немного запоздало из окна второго этажа заговорил еще один пулемет, но это было уже почти бесполезно. Второй из оставшихся и, видимо, последний до сих пор не проявлявший себя пулемёт большевиков в тот же момент открыл огонь по баррикаде на площади. Там уже не осалюсь в живых моряков-защитников и баррикаду толпой огибали солдаты с винтовками, один из который размахивал черным знаменем на длинном древке.

Кто-то их них упал под пулями обороняющихся, но большинство крайне ловко и быстро попрятались за эту же баррикаду, которая теперь надежно прикрывал их от затаившегося в засаде до поры Максима. Добежавшие до стен особняка солдаты заметили окно второго этажа, из которого торчал толстый, наполненный быстро вскипевшей водой, ствол, и двое из них почти синхронно бросили в это окно гранаты.

Одна из гранат стукнулась о распахнутую деревянную оконную раму и отлетела назад на улицу. Она умудрилась взорваться прямо под окнами, посреди замерших вдоль стены бойцов, большинство из которых спустя мгновение были уже мертвы. Вторая граната была брошена мертвым уже солдатом более удачно и залетела в окно. Мгновением спустя взрыв раздался и со второго этажа. Пулемет, упрятанный там, больше не стрелял.

У главного входа в особняк команда солдат дружно взламывала топорами огромную деревянную главную дверь. Из окон здания периодически высовывались люди и пытались стрелять в их сторону, а по ним, в свою очередь, стреляли другие солдаты с земли. Из-за угла Кронверкского показалось еще несколько десятков штурмующих. Судя по всему, это был отряд юнкеров, державший оцепление с той стороны. Штурмующие полностью захватили площадь перед зданием и уже пытались влезть по приставным лестницам в окна первого этажа с другой стороны дома. Последний пулемет большевиков тоже уже не стрелял, и, похоже, штурм был успешно завершен.

Кровь — реальная, алая, пятнами блестела на солнце и ручейками текла по мостовой. Солдаты в грязных гимнастёрке и рабочие в не менее грязных рубахах лежали кто как на всем видимом протяжении улицы.

В гимназии говорили: «Временное правительство — законная власть». Но в Петрограде все больше рабочих утверждало, что «Большевики — наши». И вот сейчас они бегут из особняка, кто-то в отчаянной надежде скрыться, а кто-то, просто подняв руки. А юнкера в новеньких погонах бьют их прикладами. Один, рыжий, упал — и его тут же затоптали.

Вон тот офицер, что командовал орудием теперь как-то нелепо сидит у стены и курит. Его соратники что-то надрывно орут про «изменников» и «немецких шпионов» и размахивают револьверами, периодически стреляя в воздух, словно кавказские горцы. Из окна особняка уже летят, сильно кружась, бумаги — ветер подхватывает листы с лозунгами «Мир — хижинам!».

А сидящий на чердаке мальчишка вдруг понимает, что даже не оставил записки, куда пошёл. А если он не вернётся? Бабушка будет плакать, как в тот раз, когда он пропал на целый день в порту. Только теперь никто не станет искать «заблудившегося мальчика» — на улицах сегодня не до того.

В детстве он мечтал о подвигах — мечтал быть как герои Александра Дюма в бастионе под Ла-Рошелью. Сейчас вонь пороха заставляет давиться слюной.

Глава 1. 4 сентября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика

Утро, окутанное редким для этих мест сентябрьским туманом, медленно разворачивало город солнцу, словно нехотя сдавая свои позиции. Над Волгой клубились облака, окрашенные в розовато-серые тона зари, и Астрахань, пробуждаясь, шумела неуверенно — будто сама не могла решить, остаётся ли она губернским центром рухнувшей полгода назад империи или уже становится одним из важнейших и крупнейших городов новой республики.

Двор мужской классической гимназии оглашался гомоном, смехом и возгласами — мальчики возвращались после лета, привозя с собой запахи дач под Ахтубинском, казанских улиц, а для немногих счастливчиков и петербургских проспектов. Некоторые вытянулись за каникулы до взрослого состояния, у других пробивался первый пушок над губой, третьи обрели новую мужскую уже уверенность в голосе. Мир вокруг изменялся, и они, сами того не осознавая, уже впитывали это изменение кожей.

Само здание гимназии, возведённое ещё при Александре Освободителе, стояло непоколебимо — строгое, с колоннами, облупившейся штукатуркой и тем непередаваемым запахом, что складывался из мела, старых книг и чего-то неуловимого, но до боли родного и знакомого каждому школяру этой эпохи. На фронтоне по-прежнему красовался двуглавый орёл, но ходили слухи, что его вот-вот снимут — «нечего нам, мол, царей вспоминать».

Аркадий Алексеевич Полупанов замер у ворот, щурясь на солнце. Высокий, широкоплечий для своего подросткового возраста, с копной непокорных русых волос и прямым взглядом светло-серых глаз, он казался старше, чем был. Его гимназический мундир сидел аккуратно, пуговицы блестели, воротник был безупречно накрахмален. Лишь стоптанные ботинки с аккуратной латкой выдавали, что род Полупановых, хоть и числился дворянским, давно уже не знал роскоши.

Он глубоко вдохнул воздух, окинул взглядом двор, наполненный гамом и надеждами, и вдруг услышал за спиной:

— Аркаша! Наконец-то!

Обернувшись, он увидел бегущего к нему Мишу Валейского — круглолицего, живого, с вечно перекошенным картузом. За ним неспешно шел ещё один гимназист — темноволосый, в пенсне, с книгой под мышкой. Это был Давид Блох, сын местного аптекаря, известный своей неожиданной страстью к Ленину, тем самым пенсне с простыми стеклами, которое он носил уже полгода в подражание взрослым и привычкой спорить со всеми подряд.

— Где ты пропадал? — запыхавшись, выпалил Саша. — Даже не писал! Мы уж думали, ты в Петрограде с ума сошёл или в революцию записался!

Аркадий усмехнулся. Действительно, лето он провёл в Петрограде — у двоюродного дяди, бывшего члена городской Астраханской думы, поддавшемуся наконец соблазну столичной жизни с молодой и красивой женой. Он видел демонстрации, слышал речи Керенского, стоял в толпе на Марсовом поле, когда хоронили жертв Июльских дней. Всё это — дым, гул толпы, лязг шагов по булыжнику, глаза людей, жаждущих правды — не выходило у него из головы.

— Потом расскажу, — ответил он серьёзно. — Многое изменилось. Всё изменилось. Вы читали, что творится с Временным правительством? Солдаты больше не слушаются офицеров. А в Петрограде уже всерьёз говорят, что власть скоро перейдёт к Советам. И знаешь что?.. Я думаю, так и должно быть.

Миша и Давид переглянулись. Миша пожал плечами:

— Я, честно говоря, уже ничего не понимаю. Отец говорит — бардак, а дядя Иван орет, что это «начало великого освобождения». Только мама по ночам плачет.

Давид усмехнулся и ответил неожиданно жёстко:

— Вся Россия сейчас плачет. Но роды всегда идут через кровь.

Аркадий посмотрел на здание гимназии — на окна своего класса, на учителей, проходящих мимо, — и вместе с друзьями направился на занятия.

В классе стояла духота, несмотря на высокие потолки и арочные окна. Воздух был насыщен запахами пыли, чернил и ушедшего лета. Из-за жары форточки распахнули настежь, и с улицы доносились звон трамвая и крики мальчишек, гоняющих мяч.

У кафедры, опираясь на трость, стоял Павел Иванович Субботин — преподаватель истории с двадцатилетним стажем, человек с седой бородкой, узким лицом и манерами старой школы. Он учил строго, ценил порядок и крепко держался за имперское прошлое. На доске мелом было выведено:

«Причины Смутного времени. XVII век. Параллели с современностью?»

— Господа, — начал Субботин, обводя класс проницательным взглядом, — история не повторяется, но, как говорил один француз, она рифмуется. В Смутное время боярство погрязло в борьбе за власть, народ страдал, иностранцы лезли со всех сторон… Не напоминает ли вам это нынешние дни?

Шёпот пробежал по рядам. На задней парте Аркадий медленно поднял руку.

— Слушаю вас, господин Полупанов, — кивнул Субботин, не скрывая лёгкого скепсиса.

Аркадий встал. Его мундир был застёгнут на все пуговицы, волосы аккуратно уложены, но в глазах горел огонь, который не могла сгладить никакая расчёска.

— Простите, Павел Иванович, но мне кажется, вы слишком строго судите настоящее. Тогда, в Смутное время, за народ, за крестьянство никто не вступался. Никому дела не было по податного сословия, а оно составляло не менее девяноста пяти процентов населения Московского царства. А сейчас — появляются партии, Советы, люди начинают бороться за справедливость. Разве это похоже на Смутное время?

В классе повисла тишина. Субботин слегка приподнял бровь:

— Вы считаете, что то, что происходит сейчас — это борьба за справедливость? А не разрушение порядка, государства, армии?

— А если сам порядок гнилой? — не сдержался Миша Валейский, не дожидаясь разрешения. — Если офицер бьёт солдата, помещик издевается над крестьянином, а рабочий вкалывает по четырнадцать часов без выходных за хлеб и селёдку — как же тогда?

Некоторые ученики зааплодировали, кто-то зашикал, кто-то усмехнулся. Субботин резко ударил тростью по полу:

— Тише, господа! Мы на уроке, а не на митинге.

Аркадий не сел.

— Простите, Павел Иванович, но вы всегда учили нас, что история — это не только хронология, но и размышление о будущем. Так вот — я думаю, что революция — это не конец, а начало. Народ обязательно еще скажет свое слово. И пусть будет больно, пусть не сразу — но справедливость восторжествует.

Учитель долго смотрел на него, и во взгляде этом смешались усталость, тревога и, возможно, даже уважение.

— Садитесь, Аркадий Алексеевич. Видно, вы действительно размышляли летом. Будем надеяться, история оценит эти размышления правильно.

Когда прозвенел звонок, класс шумно задвигал скамьями. Миша хлопнул Аркадия по плечу:

— Молодец, брат. Прямо как Ленин на съезде. Только не хватало кулаком по кафедре стукнуть.

— Не до кулаков, — усмехнулся Аркадий. — До дела бы дойти.

Они вышли из класса вместе — три друга, шагающие навстречу грозе, которую ещё никто толком не понимал, но которую все уже чувствовали в воздухе.

После третьего урока — русской литературы — едва смолк медный, обновлённый за лето звонок, и мальчишки высыпали в коридор, Аркадия остановил помощник инспектора. Убедившись, что их никто не слышит, он прошептал:

— Полупанов, вас просят пройти к директору. Сейчас же.

Сердце у Аркадия кольнуло — будто ледяной палец скользнул под мундир. Он не подал виду, лишь кивнул, но внутри всё сжалось. Такой вызов мог означать что угодно — от выговора до страшных новостей. И если первое его не пугало, то мысль о том, что что-то случилось с бабушкой или еще с кем-то из родственников, мгновенно вызвала приступ страха. В гимназии всегда был телефонный аппарат и последние годы бывало, что учеников вызывали с уроков для самых неприятных новостей.

— Иду, — коротко сказал он и, повернувшись к друзьям, сообщил о неожиданной аудиенции.

— Я с тобой, — тут же отозвался Миша. — Давид тоже.

Трое друзей двинулись по длинному коридору. Солнце било в окна, в пыльных лучах плавали частицы мела. Мимо пробежали младшеклассники — кто-то смеялся, кто-то дрался в шутку. А у Аркадия ноги налились свинцом.

Кабинет директора располагался в углу второго этажа. Дверь — тёмная, массивная, с потёртой латунной табличкой:

«Павел Евграфович Молчанов. Директор».

— Дальше — сам, — пробормотал Давид.

— Мы тут, — добавил Миша, сжимая ему плечо.

Аркадий постучал.

— Войдите.

Он открыл дверь и переступил порог. Кабинет был просторен, пах кожей, табаком и влажными чернилами. У окна стоял сам директор — сухой, высокий, с тонкими чертами лица и острым носом, словно вырезанным из слоновой кости. Рядом, у письменного стола, сидел классный наставник старших классов, поручик в отставке Скирдов.

Николай Николаевич Скирдов был невысок, крепко сбит, с густыми русыми усами. В гимназии его побаивались — не за строгость, а за взгляд. Он умел смотреть так, будто видел насквозь. Ему было чуть за тридцать, но выглядел он старше — как и многие мужчины его поколения. Ранение под Ковелем вывело его из армии: левая нога почти не сгибалась, и он всегда ходил с чёрной лакированной тростью. Среди учеников ходили слухи что в трости он прячет короткую шпагу, так как за время, проведенное в армии, совершенно отвык ходить без оружия. Иногда в тишине коридора стук черного дерева о пол раздавался задолго до того, как появлялся он сам.

Скирдов кивнул Аркадию — устало и серьёзно.

— Садитесь, Аркадий Алексеевич, — начал директор Молчанов, опускаясь за дубовый стол. — Мы хотим с вами поговорить.

Аркадий сел. Спина его выпрямилась сама собой, подбородок слегка приподнялся.

— Сегодня на уроке истории вы допустили вольности, недопустимые в стенах государственного учебного заведения, — начал Молчанов. — Агитация, пусть даже под видом «размышлений», подрывает дисциплину. Мы не допустим превращения гимназии в трибуну.

Аркадий расслабился. Всё же это был просто выговор, а не известие о беде. Он открыл было рот, но Скирдов перебил его — не резко, а ровным, усталым голосом:

— Мы понимаем, что у вас характер… порывистый. Я сам был таким. И поверьте — видел, к чему приводят слова, сказанные слишком рано и слишком громко. Это уже не теория, Аркадий. Это — время, где слово может стоить жизни.

Молчанов сцепил пальцы на столе:

— Мы не хотим портить вашу судьбу. Но ещё одна подобная выходка — и вопрос об исключении будет решён немедленно.

Тишина повисла в комнате. Аркадий наконец произнёс тихо:

— Я не агитировал. Я говорил то, во что верю.

Скирдов кивнул:

— Потому и не выгнали сразу. Но теперь ты должен узнать цену своим словам. – ответственный за старшие классы крайне редко переходил на простонародное «ты» в разговоре с учениками и каждый раз это звучало словно дополнительное усиление той мысли, что он хотел донести.

Когда Аркадий вышел из кабинета директора, звонок на четвёртый урок уже прозвенел. Коридоры опустели, лишь из-за тяжёлых дверей доносился гул голосов и скрип мела по доске. Он шёл быстро, но не бежал — после разговора с директором лишнее внимание было ни к чему.

Следующими уроками было сдвоенное черчение – один из любимых предметов Аркадия, удававшийся ему особенно хорошо. Даже лучше, чем математика и химия. Класс черчения находился на третьем этаже, в противоположном крыле от кабинета директора и путь к нему занял какое-то время. Помещение было длинное, светлое, с высокими окнами, заливавшими комнату солнцем. В воздухе витал запах клея, лака, бумаги и металла — упрямый, въедливый. На длинных столах стояли планшеты, чертёжные доски, угольники, циркули, рейсфедеры — всё выстроено по линейке, всё строго.

У двери, словно поджидая опоздавшего, стоял учитель — Степан Артемьевич Климов. Невысокий, сухопарый, будто масштабная уменьшенная копия настоящего мужчины, с короткой стрижкой, в замызганном сюртуке и с чернильными пятнами на манжетах. Ученики ценили его за требовательность и точность. Климов почти никогда не кричал, предпочитая сухую, жёсткую манеру общения — настолько ровную, что порой было не понять, хвалит он или журит.

— Полупанов, — сказал он, не повышая голоса. — Опоздание на пятнадцать минут. Причина уважительная?

Аркадий кивнул молча. Учитель наверняка уже знал, откуда он. Мишка с Давидом точно предупредили. Но в глазах Климова читалась лишь констатация факта опоздания.

— Хорошо. Садитесь. Приборы берите с полки. Задание на доске. Напоминаю: времени у Вас осталось несколько меньше, а оценка будет выставляться без скидок. Как для всех.

Аркадий снова кивнул и прошёл к свободной парте — самой дальней от учительского стола. Обычно он сидел с Мишей, но сейчас хотел побыть один. Отгородиться от всего — и от людей, и от мыслей, что ещё звенели в голове после разговора с директором.

Он достал из ящика планшет, аккуратно развязал свёрток с инструментами. Там были: рейсфедер — острый, металлический, наполняемый тушью; циркуль с грифелем; чертёжный угольник, треугольная линейка и карандаш «Кох-и-нор» средней твёрдости. Всё это он разложил перед собой, как оружие перед боем.

На доске мелом было написано:

«Чертёж детали: латунный клапан с боковым отверстием. Вид сверху, спереди и сечения. Масштаб 2:1»

Аркадий обрадовался. Задание было несложным, но требовало сосредоточенности, чистоты линий и геометрической точности. Только чётких штрихов, полной отрешённости от мира.

Он прикрепил к планшету белый, идеально гладкий лист бумаги, выровнял край по линейке. Сначала — рамка, затем осевые линии. Штрих за штрихом, строго по правилам. Рука дрожала едва заметно — от напряжения. Он сжал карандаш крепче и углубился в работу.

На этот час в его мире остались только бумага и инструмент. Латунный клапан — простая деталь, но в ней была своя логика, своя правильность. Он почти слышал, как в голове щёлкают шестерёнки, подгоняя форму к смыслу. Он представлял, как этот клапан может быть частью машины. Машины будущего. Или государства.

Степан Артемьевич молча ходил между партами, поглядывая через плечо учеников. У Аркадия он остановился, чуть дольше обычного посмотрел на линии и, не сказав ни слова, двинулся дальше. С первого взгляда было отлично видно, что сейчас Аркадий работал изо всех своих сил.

Когда прозвенел последний на сегодня звонок, и гимназисты шумно высыпали на улицу, Аркадий, Миша и Давид задержались у ворот. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Астрахань в золотистые тона.

— Пойдём в булочную на Московской? — предложил Миша, поправляя ремешок портфеля.

— Там свежие ватрушки и чай с лимоном, — добавил Давид, улыбаясь.

— Я за, — кивнул Аркадий.

Они двинулись по брусчатке, мимо старинных зданий с лепниной и резными наличниками. Улицы были оживлены: извозчики поджидали пассажиров, редкие автомобили проезжали с гулом, прохожие спешили по своим делам.

— Сколько у нас денег? — спросил Миша, доставая медяки.

— У меня пятак, — сказал Аркадий, проверяя кошелёк.

— А у меня целых сорок копеек, — с гордостью заявил Давид.

— Ты сегодня наш меценат, — улыбнулся Миша.

— Угощаю, — кивнул Давид, разведя руками в жесте, так неожиданно выглядевшем у мальчика из прижимистой купеческой семьи. Впрочем, Давид уже довольно давно мало напоминал хрестоматийный образ молодого аптекаря с весами и вечным гроссбухом под мышкой, все свободное время помогавшего семье в мелкой лавочке.

Обязательные для этой профессии кудри у него были на месте, но во всем остальном среднего роста крепкий и черноглазый Давид старался походить на студента-революционера из Народной воли и более современных партий. За пределами гимназии он обычно носил свободную и удобную одежду, ничуть не напоминавшую классические кафтаны и бриджи. Мягкие ботинки, в которых удобно ходить и бегать. Никаких безрукавок – в прохладную погоду Давид предпочитал плотную куртку, которую купил себе сам, на деньги, заработанные в семейной аптеке.

Они дошли до цели своего путешествия - витрины, манящей свежей и сладкой выпечкой. Им уже заранее грезился давно знакомый запах ванили и корицы. Стоило только друзьям войти в булочную на Московской, их окутал тёплый аромат сдобы, варенья и топлёного масла. Небольшое помещение с деревянными прилавками, за которыми стояли две женщины в белых передниках и накрахмаленных чепцах. Над полками висела медная табличка:

«Булочная и кондитерская Фёдора и Прасковьи Бондаревых».

Первыми бросались в глаза румяные булочки с маком — щедро посыпанные, с мягкой, чуть влажной корочкой. Рядом лежали калачи с хрустящей коркой, будто только что из печи. Дальше — батоны с изюмом, нарезанные и уложенные веером, источавшие лёгкий аромат рома.

Под стеклом сияли булочки с начинками — то, ради чего сюда шли не только гимназисты, но и купчихи с дочками, и даже солдаты в увольнении. Особенно хороши были ватрушки с творогом, политые желтком, с поджаренными краями и золотистой серединкой, иногда с изюмом или цукатами. Рядом красовались булочки с вишней, из которых начинка вытекала наружу — тёмно-алая, кисло-сладкая, оставлявшая на пальцах липкий след.

Но самым большим спросом пользовались булочки с абрикосовым повидлом, начищенные сверху глазурью. Абрикосы в Астрахани были привычны, и повидло варили впрок. Эта выпечка пахла солнцем и детством, в ней чувствовалось всё тепло южного края.

Отдельно, в корзинке на бамбуковой подложке, стояли булочки с финиковой пастой и кунжутом — местная особенность, за которую хвалили даже гости из Баку и Тифлиса. Финики привозили с Каспия, и сладкая, тягучая начинка в сочетании с мягким тестом делала их любимым лакомством восточной знати.

Но одна булочка выделялась — её продавали поштучно, и под стеклом стояла табличка:

«Булочка с клюквой и миндалём (привозная клюква из Архангельска)».

Северная диковинка в сентябрьской Астрахани! Красная, сочная, кислая, запечённая в сладком тесте и обсыпанная рубленым миндалём. На вкус она напоминала леса, мокрый мох и далёкие снега. Стоила вдвое дороже обычной, но ради неё некоторые дети сюда заходили даже просто посмотреть.

Миша замер перед ней.

— Вот бы попробовать, — пробормотал он.

— Так бери, — великодушно сказал Давид. — Я же сказал — сегодня угощаю. Даже севером.

Вскоре они сидели у окна, каждый со своей булочкой. Аркадий ел ватрушку, Саша с жадностью кусал клюквенную диковину, Давид неспешно смаковал финиковую.

Сладость смягчала тревожное время. Здесь, в маленькой булочной, ненадолго пришло ощущение нормальности. Казалось, что мир ещё и не думал переворачиваться.

Глава 2. Тот же день. Там же.

— Ты слышал? — начал Миша, отпивая чай. — Керенский на прошлой неделе подписал указ. Россия теперь — республика. Без царя, без императора. Просто... Российская республика.

Аркадий поднял брови.

— Да, слышал. Как будто от перемены названия что-то изменится. Назовите её хоть «Свободной демократической федерацией» — толку-то? Пока те же генералы по кабинетам сидят, пока дворяне, банкиры и миллионеры власть делят, а в деревнях у крестьян хлеб изымают, это всё — слова.

Давид пожал плечами.

— Ну, может, всё же это шаг вперёд? Раньше ведь и такого не было. Республикой Россию никто всерьёз не называл. Теперь хоть официально признали, что монархии нет.

Аркадий с раздражением отодвинул блюдце.

— Признали? Так поздно, как будто боялись. С февраля считай полгода прйти успело. Вот Ленин говорит — не будет настоящей республики без народной власти. А Керенский... он не революционер. Он — актер, временный дирижёр разваливающегося оркестра. Буржуазный мечтатель, который боится и богатеев, и царских выкормышей, и народа.

Миша посмотрел на друга настороженно:

— Аркаш, ты поосторожнее. За такие речи и с гимназией можно попрощаться, да и в полицию загреметь запросто. Не забывай, тебя уже сегодня к директору вызывали.

— Я молчу там, где надо. Но вам-то могу сказать, — Аркадий откинулся на спинку стула. — Он говорит: республика... А сам что делает? Закрывает рабочие газеты, арестовывает большевиков, посылает войска против демонстраций и рабочих. Какая же это республика, если по сути — военная диктатура?

— Он боится анархии, — задумчиво сказал Давид. — Боится, что всё посыплется.

— Так пусть отдаст власть тем, кто знает, чего хочет! Для кого анархия не страшный жупел, а верный помощник! — горячо сказал Аркадий. — Народ не за то боролся, чтобы Керенский теперь с генералами по Зимнему дворцу ходил, да с жандармами ещё. Совсем немного — и он сам станет царём, только с другой табличкой.

Миша помолчал, покручивая чайную ложку в стакане.

— Ты думаешь, большевики возьмут власть?

— Они хотя бы не боятся слов «рабочий», «крестьянин» и «мир», — жёстко ответил Аркадий. — А Керенский боится всего, кроме зеркала.

Давид усмехнулся.

— А зеркало-то что?

— Да потому что только перед ним он выглядит настоящим главой государства. А на деле — только образ. Слишком поздно всё. Слишком осторожно. А революции не любят осторожности.

В булочной повисла тишина. На улице заскрипела пролетка, мимо пробежали мальчишки с газетами. Один прокричал: «Новая республика! Временное правительство обещает выборы!»

— Выборы... — тихо сказал Аркадий, вставая. — Посмотрим, как он их проведет. Только бы не было поздно.

Он надел фуражку, выпил последний глоток чая, и, не дождавшись остальных, направился к выходу.

Миша и Давид переглянулись.

— Он всё больше горячится, — сказал Давид.

— А может, просто повзрослел в Петрограде вперед нас? — задумчиво ответил Миша.

Когда Аркадий распахнул дверь булочной и шагнул на крыльцо, немного остывший летний воздух приятно ударил в лицо. День клонился к вечеру, улица оживлённо шумела: мимо проехал извозчик с пустой пролеткой, лаяли дворовые собаки, торговки на углу уже сворачивали свои корзины с яблоками и пирогами.

Он не прошёл и пяти метров, как за спиной раздались торопливые шаги и голос Миши:

— Эй, подожди! Куда рванул, как пулей?

— Мы ж только начали говорить, — добавил Давид, догоняя и хлопая Аркадия по плечу. — Как-то нехорошо сбегать так, оставив нас с чаем.

— Простите, — буркнул Аркадий, чуть виновато. — Просто… бесит всё. Я не могу спокойно сидеть, когда страну превращают в посмешище.

— Да мы понимаем, — примирительно сказал Миша. — И всё-таки идём домой вместе. Нам ведь в одну сторону.

Они пошли по улице, свернув с Московской на Татарскую. Вечернее солнце ложилось косыми бликами на кирпичные фасады домов, дорога блестела от недавнего дождя. Проезжая часть бултыхалась под колёсами телег, изредка мимо проносились серые автомобили с брезентовыми крышами — скорее всего, армейские. Видимо какую-то очередную часть прислали сюда на доукомплектование.

— Слушай, Аркадий, — начал Миша, поравнявшись, — а, правда, что в Петрограде до недавнего времени солдат и матросов не пускали в центр города?

— Правда, — кивнул Аркадий. — Ещё зимой на центральных проспектах стояли патрули, и если ты в солдатской шинели, то будь добр — на Васильевский иди, а не на Невский. Говорили, мол, дисциплину подрывают своим видом… Толком даже в трактир зайти не давали.

— А сейчас?

— Сейчас вроде уже пускают. После февральской — всё изменилось. Несколько солдат — это уже не повод для тревоги, а часть жизни. Но всё равно, знаешь… смотрят косо. Купцы, барышни. Они-то не революции хотели, они просто царя не любили.

Давид усмехнулся:

— Получается, одних прогнали, а другие остались.

— Именно, — сказал Аркадий. — Только теперь они все называют себя «демократами». А суть та же.

На углу мимо них прошли двое матросов Каспийской флотилии — плечистые, в бушлатах, с синими воротниками. Один что-то громко рассказывал другому, размахивая руками. Друзья замолчали, пока те не скрылись за поворотом.

— А что слышно про войну? — спросил Давид, когда шаги матросов затихли. — Ты же у дяди в Петрограде был, он же Адмиралтейству что-то вроде поставляет? Неужто ничего не рассказывали?

Аркадий пожал плечами:

— Да что я знаю? Только то, что в газетах пишут. Да и то — каждый день по-разному. То победа, то отступление. На деле, по словам некоторых морских офицеров, всё там застопорилось. Мой дядя иногда к себе знакомых морских приглашал. Они немного говорили, но по лицам было видно — не просто там всё.

Он остановился на секунду, пропуская телегу с возницей, и продолжил:

— Всё время ходят туда-сюда около Моонзунда. То эсминцы посылают, то минные заграждения ставят. Немцы вроде не могут прорваться, потому что на островах батареи стоят — хорошо укреплённые, с артиллерией огромных калибров. Сломать такой рубеж сложно. Но всё равно — постоянная возня, напряжение. Ни мира, ни решающего боя. Только смерть по капле, так моряки говорили.

Миша вздохнул:

— Вот бы эта проклятая война закончилась… Ведь никто уже не верит, что мы там кого-то там защищаем на Балканах.

— Кроме Керенского, — зло бросил Аркадий. — Он-то, видите ли, хочет «одержать победу до мира». А народ? Кто его спрашивает? Каждый день хоронят, каждый день матери в слезах — а он причёску разгладит, да цитирует французские лозунги под диктовку.

— Ты думаешь, можно заключить мир сейчас? — спросил Давид осторожно. — Немцы же на нас нападут, если расслабимся.

— Может, и нападут. А может, и нет. Если народы, солдаты и крестьяне, сами откажутся от войны — никакие офицеры их не заставят. Но пока Керенский и его генералы тянут, — Россия умирает. Голод, разруха, фронт. И всё ради чего? Ради Галиции? Ради доверия Антанты? — Аркадий сжал кулак. — А деревня хлеба не видит, города в очередях стоят, солдаты с ума сходят.

Миша тихо сказал:

— Мой двоюродный брат писал, что в окопах под Луцком у них трое за ночь застрелились. Просто так. Без боя. Потому что не выдержали.

Они шли молча несколько минут. Только гул улицы и стук каблуков по булыжной мостовой нарушали тишину.

— Иногда мне кажется, — сказал Аркадий уже тише, — что, если бы один человек вышел и честно сказал: «Я не хочу этой войны, я хочу мира», — за ним бы пошла вся страна.

— Может, таким человеком станешь ты? — усмехнулся Давид.

— Я ещё гимназист, — покачал головой Аркадий. — Но кто знает. Может, наш век и требует юных голосов.

Они свернули в тихий переулок, где в воздухе пахло дымом и яблоками. Дома стояли крепкие, купеческие, с широкими подъездами и чугунными лестницами. Здесь жили и Аркадий, и его друзья — почти по соседству. У крыльца своего дома Аркадий остановился.

— Спасибо вам, — вдруг сказал он. — За разговор. Иногда такое на сердце, что и сказать некому…

— Мы рядом, — кивнул Миша.

— Не забывай это, — добавил Давид.

Аркадий кивнул, открыл дверь и шагнул в сени. В сенях его уже ждала бабушка, появляясь из гостиной и завязывая на ходу шаль.

— Аркаша! Где ты пропадал? Уже темнеет!

— С друзьями был, Ба, — улыбнулся он.

Но в глазах его всё ещё горел неугасающий огонь — тот, который не задует ни вечер, ни страх, ни уговоры. Огонь, что ждёт своего часа, чтобы зажечь вокруг других.

- Проходи ужинать быстрее, - сказала его бабушка и, развернувшись, исчезла в дверях.

Когда Аркадий вошёл в холл, в его ноздри проник тёплый запах пельменей и ржаного хлеба, тянущийся откуда-то из глубины дома. Из-за двери столовой звякала посуда, и слышались приглушённые голоса. Там за столом сидел дядя Коля — младший брат матери, Николай Иванович Иванов — плотный, рано поседевший мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и прищуром человека, привыкшего приглядываться к деталям.

— А вот и наш будущий революционер! — воскликнул он, когда Аркадий вошёл. — Словно чувствовал, что я тебя вспоминал!

— Здравствуйте, дядя, — Аркадий шагнул к нему и крепко пожал руку. — Давно вас не видели.

— Дела, дела, Аркаша. На заводе сейчас суматоха. Флотилия просят ремонта, списки первоочередных работ приходят чуть ли не каждый день. Да и с кадрами беда — половину в армию забрали, половина в Совете, политику обсуждают. А кто работать будет, спрашивается?

Он рассмеялся, но в голосе звучала усталость. Бабушка Аркадия, Надежда Васильевна, поставила на стол чай, блюдо с пельменями и традиционный астраханский графинчик с уксусом.

— Садись, сынок. Только руки-то сходи помой. Сам же нам постоянно про антисанитарию рассказываешь. А я пока допрошу Николая Ивановича — зачем пожаловал к нам столь поздним вечером?

— Да так, по пути был, — отмахнулся он. — Да и скучал по вам, — подмигнул Аркадию. — Слышал, ты опять со своими эсерами споришь?

Аркадий усмехнулся:

— Не с эсерами, а со всеми сразу. Меньшевики говорят одно, большевики другое… А мне кажется, что правда где-то рядом, но все её растоптать норовят.

— Ай, философ ты наш, — кивнул дядя. — Главное, чтоб умел не только спорить, но и руками работать. Помнишь, как ты у меня на заводе летом бегал? Как электропомпу потерял, а потом нашёл в грузовом трюме?

— Да уж, не забуду, — рассмеялся Аркадий. — Целый день думал, что меня выгонят. А потом мастер сказал, что я соображаю быстрее, чем старший техник.

— А и правда. Я с тех пор про тебя частенько вспоминал. Парень ты толковый. Жаль, что гимназия тебя держит, а не мы. Уж больно мало таких молодых, кто не боится ни грязи, ни шума, ни рабочих.

— Мне у вас нравилось, дядя, — серьёзно сказал Аркадий. — Там всё живое. Машины, искры, стук молотов… А главное — люди. Они всё делают своими руками. Не словами, не речами. А настоящим делом. Но вот работать я к вам все же не пойду. Я врачом хочу стать – на медицинский поступать поеду, в Казань, в Университет. Людей лечить.

— Врачом – это прекрасно, но это тебе еще после гимназии лет пять учится надо, а вот к нам то можно и пораньше попасть, — оживился Николай Иванович. — Поэтому, кстати, и заглянул. Может, хочешь в выходные зайти? У нас там интересный корпус сейчас в ремонте — буксирный катер, старый. Времен Очакова и покоренья Крыма – весело пошутил дядя - Клёпка вся развалилась, но внутри стоит чудо-двигатель, немецкий. Его разбирать будем — хочешь поглядеть?

Глаза Аркадия загорелись.

— Конечно, хочу! А можно будет записывать, как его устроили?

— Хоть рисуй, хоть схему составляй. Не будь у тебя такого желания стать доктором, вышел бы из тебя прекрасный инженер. Любознательный, пытливый. Может все-таки в технический институт пойдешь после гимназии?

— Я подумаю, — не очень искренне пообещал Аркадий, не желая расстраивать дядю.

Бабушка покачала головой с улыбкой:

— Вот только не хватало, чтобы ты вместо учёбы по корпусам бегал. Опять туфли испортишь.

— Мама, — сказал Николай Иванович мягко, — он ведь не просто по корпусам бегает. Он смотрит, как устроен мир. А это дороже всякой ботаники. В жизни пригодится.

Они выпили чай с абрикосовым вареньем, обсудили последние новости с завода, поговорили о том, как на южные верфи поступают заказы из Петрограда, как прислали в помощь Каспийской флотилии команду моряков с Балтийского флота, и они сейчас осваивают только что отремонтированную канонерку. Аркадий слушал с открытым ртом, задавая вопросы, уточняя названия судов, вспоминая, какие из них он уже видел в доках.

Незаметно для себя Аркадий так погрузился в воспоминания, что перестал даже слушать старших родственников. На завод он попал прошлым летом. В начале июня 1916 года он думал, что проведёт каникулы так же, как и прежде — на даче, с книгами и рыбалкой, в праздной неге, возможно, поедет с кузеном на пару недель к их тётке под Саратов. Он, признаться, даже мечтал немного понежиться в тени акаций, читать любимого Александра Дюма и заниматься фехтованием во дворе. Но всё пошло иначе.

Сначала пришёл дядя — весёлый, энергичный, с твёрдым голосом и инженерными пальцами, всегда слегка в чернилах. Пришёл, сел за обеденным столом и сказал почти с порога:

— Мам, я вот подумал, что Аркаше давно пора становиться мужчиной. А у нас на заводе людей не хватает, страшно просто. Работы — невпроворот, а некому. И я не могу с чистой совестью смотреть, как он целыми днями будет чаи гонять. Пусть два месяца поработает. Поможет — и сам толк почувствует.

Бабушка была не в восторге, но и возражать особо не стала. Она знала сына — человек он порядочный, заботливый. Да и идея казалась разумной: мальчику скоро четырнадцать, не мешает понять, как устроена жизнь. Правда вот рядовая работа на заводе…

Так Аркадий и оказался в ремонтных доках.

А там действительно творился настоящий сумбур. Рабочих не хватало катастрофически. Часть ушла на фронт — мобилизация не щадила никого. Другие — на железную дорогу: там платили лучше и условия были терпимее. Заводской владелец, немец по происхождению, с начала года начал выкручивать руки: урезал жалование, увеличил нормы, грозился уволить недовольных. Говорили, что он надеется сэкономить и вложиться в закупку новых машин, но получилось иначе — люди просто ушли.

Настроения среди рабочих были тревожные, глухо бродили разговоры о стачке. Но времена были не те: армия, военное положение, жандармы наготове. Все знали, что бастовать сейчас — значит нарываться на арест. Потому и сдерживались, стиснув зубы. Но завод пустел.

Вот и пришлось дяде Николаю, который заведовал машинным блоком в технической части, звать на подмогу кого угодно — от бывших учеников до начинающих студентов. И Аркадий, волей случая, оказался среди этих спешно собранных помощников. В его обязанности входило самое простое: переносить чертежи, доставлять инструменты, следить за порядком в мастерских, носиться из конторы в цех и обратно.

Аркадий не жаловался.

Наоборот — с первого дня втянулся, даже полюбил эту живую атмосферу гудящих машин и мужских голосов. Он быстро понял, что здесь, на заводе, нет времени для высокопарных речей. Здесь всё просто: или ты умеешь — или мешаешь. Здесь уважали не по происхождению, а по делу. И когда впервые мастер одобрительно кивнул ему — это стоило дороже любой похвалы учителя.

Как же ярко стояли перед глазами те жаркие летние дни, проведённые среди взрослых мужчин в замасленных фартуках и с закатанными по локоть рукавами. Там, среди шума стального грохота и визга пил, Аркадий впервые почувствовал, что мир живёт не только учебниками и гимназическими правилами, но настоящим делом, настоящей жизнью.

Рабочие, несмотря на его дворянские корни, быстро приняли его, с каким-то добрым, насмешливым участием. Ещё бы — пусть и высокий, изрядно вытянувшийся за последний год, но еще не набравший мяса, худой, с руками, не знавшими труда, да в новом сюртуке! Но он не капризничал, не морщился от копоти, бегал быстро, слушал внимательно и никогда не считал себя выше других. Возможно, потому они и потянулись к нему. А может — потому, что видели в его глазах не праздное любопытство, а настоящий интерес.

Особенно по душе ему пришелся Василий — тоже очень высокий, широкоплечий старший рабочий, заведующий частью слесарного цеха. У него были огромные ладони, словно выточенные из старого дуба, а голос — низкий, тёплый, с хрипотцой. Он редко говорил о себе, но часто рассуждал о жизни, о справедливости, о будущем. Василий никогда не кричал — он говорил спокойно, с уверенностью, от которой внутри становилось крепче и яснее. Его авторитет среди рабочих ни у кого не вызывал сомнения.

— Всё меняется, Аркашка, — говорил он однажды, когда они вместе искали утечку в паровых трубах. Василий искал, а Аркадий должен был нанести обнаруженную проблему на чертеж и сделать это как можно тщательнее, чтобы уже потом, дядя или кто-то из других инженеров завода выработали способ устранения неполадки и смогли грамотно объяснить его мастерам — Но главное, чтобы человек человеку был брат. Без этого всё остальное — обман.

Тогда-то, в тенистой прохладе цеха, Василий и дал ему пару старых номеров «Искры» и тонкий, отпечатанный на газетной бумаге эсеровский листок «Знамя труда». Аркадий с опаской и осторожностью просмотрел их в кладовке над конторой, где стоял старый верстак. Читал — и чувствовал, как в душе зарождается нечто новое: стремление понять, как устроен этот сложный, несправедливый мир, и как его можно изменить.

Василий всегда говорил, что нет большего достоинства, чем стоять рядом со своими товарищами в трудную минуту. Он объяснял простыми словами сложные вещи, никогда не упрекал, если Аркадий чего-то не знал, а наоборот — помогал разобраться, подсказывал, хвалил за смекалку. Когда Аркадий однажды сам исправил чертёж подачи воздуха к котлу, Василий лишь хмыкнул, но потом молча положил руку ему на плечо — и Аркадий тогда чуть не расплакался от гордости. Юношеская память вновь выдала ему образ крепкого человека, с ясным взглядом и широкой душой. Что с ним теперь? Работает ли он на заводе? Всё ли у него хорошо? В такое смутное время — кто знает.

Словно очнувшись от воспоминаний, Аркадий осмысленным вновь взглядом посмотрел на дядю и прислушался к тому, о чем они говорят с бабушкой. Ничего интересного не было. Пришел ее черед рассказывать, как обстоят дела в небольшом предприятии, которое вел муж Надежды Васильевны и дедушка Аркадия. Как идет ловля рыбы. Как торговля. Где, какие ожидания. Ничего интересного, на взгляд Аркадия. И поэтому он позволил себе вмешаться в разговор совершенно отвлеченным вопросом:

— Вы не знаете… как Василий? Из слесарного. Высокий такой, с бородкой. Он прошлым летом меня всему учил.

Инженер грустно улыбнулся, отставив в сторону чашку с чаем.

- Василия арестовали месяц назад. Он, оказывается, вступил в партию Большевиков. И когда в июле они попытались взять власть в Петрограде и не смогли, по стране начались аресты. Вот Василий и попал в такую историю. Наверное, в тюрьме сейчас – нам про него жандармы не докладывают, но вряд ли он вернется на завод.

Слова дяди ударили Аркадия, как обух по голове. Он замер, ощутив во рту внезапную горечь, будто проглотил пепел.

— Арестовали? — голос его сорвался, став чужим, слишком громким для тихой гостиной. — За что? Он же только газеты читал, говорил о справедливости…

Дядя Коля тяжело вздохнул, покрутил чайную ложку в стакане.

— Говорил, говорил… Да только теперь, Аркаша, не при царе живём, когда за слова хоть иногда прощали. Теперь — за слова сажают быстрее. Временное правительство боится, понимаешь? Боится, что его, как Николашку сметут. Вот и хватают всех, кто против.

— Так это же… — Аркадий вскочил, сжав кулаки. — Это же та же самая тирания! Только вместо «Боже, царя храни» — «Свобода, равенство, братство» на плакатах! Василий никого не убивал, не грабил…

— Аркадий! — резко сказала бабушка, бросая настороженный взгляд на занавешенное окно. — Ты забываешься.

Но он уже не мог остановиться.

— Нет, я не забываюсь! При царе Василий десять лет на заводе работал — и ничего. А теперь, когда «либерализм» «республика», его — в тюрьму? Где логика?

Дядя Коля постучал пальцами по столу, призывая к тишине.

— Логика проста: власть есть власть. Керенский держится на штыках генералов и деньгах промышленников, а не на народной любви. И если кто-то кричит «Не так надо!» — значит, враг. Большевики, эсеры, анархисты — всех под одну гребёнку. Война же!

— Война… — Аркадий засмеялся горько. — А разве не за то ли боролись, чтобы войну прекратить? Когда царя свергали? Когда наследникам по очереди отречение давали подписать.

Ба перекрестилась, шепча что-то неслышное. Дядя же нахмурился, но не стал спорить.

— Ты прав, племянник. Но есть одно «но» — ты. — Он ткнул в Аркадия пальцем. — Гимназист. Сын дворянина, хоть и не в браке рожденный. Внук и племянник купцов. Не рабочий, не солдат. Ты для них — мальчишка, которого можно легко поставить к стенке за «неправильные» речи. А Василий… он сделал свой выбор.

— Значит, надо молчать?

— Значит, надо думать. — Дядя отхлебнул чай, ставший уже холодным. — Я тебе вот что скажу: на заводе сейчас шепчутся, что скоро новые аресты будут. И если ты начнёшь кричать о несправедливости — тебя не спасёт ни отцово положение, ни я, ни мама. Пойми: сейчас не время для героев. Время — для терпения.

Аркадий отвернулся, глядя в тёмное окно, где тускло отражались их силуэты.

— А если терпеть уже нет сил?

— Значит, ты не готов, — жестко сказал дядя. — Потому что настоящая борьба — не в словах. Она — в деле. Василий знал, на что идёт. А ты?

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Даже бабушка не решалась её разорвать.

— Я подумаю, — наконец пробормотал Аркадий.

Глава 3. 5 сентября 1917 года. Г. Астрахань. Российская республика.

Аркадий шагал по родной улице, застегивая на ходу гимназический китель. После вчерашнего разговора с дядей мысли путались, как не разобранные вовремя рыболовные сети. В воздухе пахло дымом — где-то на окраинах жгли мусор, и едкий запах доносился до самого центра.

Он свернул к дому Давида — двухэтажному зданию с вывеской «Аптека Г.М. Блоха». Давида нужно было дождаться: сегодня они договаривались идти в гимназию вместе. Аркадий прижался к витрине, слегка запотевшей от утренней прохлады. За стеклом ровными рядами стояли склянки с мутноватыми жидкостями — йод, нашатырь, касторка. На этикетках готическим шрифтом было выведено: «Для наружного применения», «Принимать по 5 капель». Аркадий улыбнулся: Давид как-то признался, что в детстве пробовал на вкус все эти снадобья, пока отец не поймал его с бутыльком хины.

Рядом с аптекой на стене висела свежая губернская газета «Астраханский вестник», приклеенная прямо к доске объявлений. Аркадий прищурился, разбирая текст:

«КОРНИЛОВСКИЙ МЯТЕЖ ПОЛНОСТЬЮ ПОДАВЛЕН Войска, верные Временному правительству, остановили продвижение мятежников на Петроград. Генерал Корнилов арестован...»

Дальше шли рассуждения о «торжестве революционной демократии», но Аркадий уже перестал вчитываться. «Опоздали на неделю, как всегда», — подумал он с раздражением. В Петрограде всё уже кончилось, а здесь только сейчас печатают.

Дверь аптеки скрипнула, и на пороге появился Давид, поправляя ненужное ему пенсне.

— Ты чего тут при входе, как бедный родственник? — спросил он, на ходу застегивая ранец. — Ждал бы внутри.

— Боялся разбудить твоего отца, — отозвался Аркадий, показывая на не горящую люстру торгового зала сквозь витринное окно. — Видно же, что спит еще. Он вчера опять ночью кого-то принимал?

— Раненого казака. Тот кричал так, будто его режут, а оказалось — просто палец на ноге поранил.

Они зашагали по направлению к гимназии. Давид достал из кармана кусок черного хлеба с изюмом и разломил пополам.

— Держи. Мама велела тебе передать — говорит, слишком худой стал.

Аркадий молча взял хлеб. Он точно не похудел за лето, лишь еще больше вытянулся и еще немного раздался в плечах, и возможно от того, снова казался нескладным, но сейчас это было ему совершенно неважно.

— Ты газету видел? — кивнул он назад. — Про Корнилова.

— Видел, — Давид нахмурился. — Только вот что-то мне подсказывает, что Керенский теперь еще больше станет дрожать. Без Корнилова-то армия разваливается, а немцы не дремлют.

— Зато теперь, — Аркадий понизил голос, — партии точно начнут действовать. Если даже генералы против Временного правительства...

Давид резко дернул его за рукав. По улице, громко цокая копытами, проезжал казачий патруль. Офицер в папахе оглядел гимназистов подозрительным взглядом, но не остановился.

— Вот видишь, — прошептал весело Давид, когда патруль скрылся за углом. — Говорить-то можно, только осторожно.

Аркадий кивнул, но в голове уже крутились мысли. «Если даже казаки нервничают... Значит, всё действительно рушится.»

Впереди показалось здание гимназии. На ступенях толпились ученики, кто-то громко спорил о политике. Сегодня уроки начнутся, как всегда вовремя.

***

На большой перемене гимназический двор гудел, как потревоженный улей. Младшеклассники носились между тоненьких стволов посаженных лет пять назад берёзок, играя в казаков-разбойников Старшеклассники кучковались у забора, перешептываясь и бросали настороженные взгляды на учительские окна. Аркадий и Давид устроились на своей привычной скамейке у старой липы — здесь их никто не тревожил.

Давид развернул завернутый в газету бутерброд с соленым салом и отломил половину.

— Держи. Отец вчера принес со склада — говорят, скоро и этого не будет толком. На складах запасы кончаются. Что привозят уже часто прямо с колес на полки отправляется.

Аркадий молча взял еду. Хлеб был уже немного почерствевший, но после трех тяжелых уроков в духоте переполненных классов, любая еда казалась парню роскошью.

— Ты слышал, о чем вон те трепались? — кивнул он на группу семиклассников у флигеля.

— Про военное положение? — Давид понизил голос. — Говорят, генерал Ляхов собирается ввести его из-за беспорядков.

Аркадий фыркнул.

— И что, у него хватит духу? Они ведь весной так громко кричали о «свободе» на пару с эсерами. А теперь — сразу штыки в дело?

Он огляделся и наклонился ближе:

— Гарнизон здесь — двадцать тысяч штыков. Теоретически они подчиняются Ляхову. Но...

— Но что?

— Но я вчера слышал, что дядя говорил с кем-то из порта. Солдаты 156-го полка будто бы отказались разгонять митинг рабочих. Говорят, кричали: «Мы не жандармы!»

Давид задумчиво протер тонкие простые стекла своего модного революционного аксессуара.

— Значит, если Ляхов прикажет стрелять...

— Приказы сейчас — как ветер, — перебил Аркадий. — Кто их слушает? Вон в Петрограде Корнилов с фронтовыми частями пришел — и что? Солдаты разошлись по казармам, едва услышали, что против них Советы.

Из-за угла неожиданно выскочил запыхавшийся второклассник.

— Братцы! — зашептал он, широко раскрыв глаза. — В учительской дверь открыта, а они там про телеграмму говорят! Из Питера! Будто Керенский...

Он не успел договорить. На крыльце появился надзиратель Семёнов, звеня связкой ключей.

— На урок, господа гимназисты! Быстро!

Мальчишка юркнул в кусты. Аркадий и Давид медленно поднялись.

— Интересно, что за телеграмма? — пробормотал Давид.

— Узнаем к вечеру, — Аркадий хмуро посмотрел на распахивающиеся под потоком учеников двери школы. — Если, конечно, к тому времени не объявят военное положение и не запретят нам ходить по улицам.

После уроков Аркадий и Давид, как обычно, направились в свою любимую булочную на углу Московской и Татарской улиц. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены домов в кроваво-красный цвет. По улице маршировал очередной казачий патруль. В этот раз прямо большой — человек двадцать, с винтовками за плечами. Офицер в неуместной в пешем строю папахе тоже зорко оглядывал прохожих, а один из казаков на ходу поправлял шашку, которая громко лязгала в неподходящей по размеру перевязи.

Аркадий отметил, что казаков в городе как-то прибавилось. Если еще пару дней назад они лишь по одному-двое стояли на перекрестках центральных улиц, задумчиво поглаживая эфесы шашек и жизнерадостно разглядывая прохожих, особое внимания уделяя женщинам, то сегодня Астрахань наводнена подобными патрульными отрядами. Все вооружены, и ведь не только шашками, но и винтовками. Точнее кавалерийскими карабинами. Аркадий любил оружие и отлично умел различать такие тонкости, недоступные большинству обывателей.

— Сегодня что-то неспокойно, — шепотом заметил Давид, прижимая к груди потрепанный ранец с учебниками и так же провожая патруль казаков взглядом.

Аркадий лишь кивнул. Он тоже чувствовал это напряжение в воздухе — как перед грозой. Впрочем, последние месяцы это чувство посещало явно не его одного и люди начинали уже привыкать к суровому ожиданию перемен. В булочную они вошли под звон колокольчика над дверью. Теплый запах свежего хлеба, обычно такой уютный, сегодня казался каким-то неестественным на фоне общей тревоги.

За столиком у окна сидели три женщины в платках и увлеченно обсуждали последние новости. Их голоса дрожали от волнения:

— ...и Корнилова-то арестовали, говорят, в ставке! — шептала одна, размахивая руками. — Теперь у нас и вовсе порядка не будет!

— А моя соседка слышала, что немцы уже к Царицыну подходят! — подхватила другая, сжимая в руках кошелек так, что пальцы побелели. — Скоро и до нас дойдут!

— Да вы что! — не выдержал Аркадий, резко оборачиваясь к ним. — От германского фронта до Астрахани две тысячи верст! Какие немцы?!

Женщины замолчали, уставившись на него с возмущением. Самая крупная из них, с лицом, красным от негодования, поднялась со стула:

— Молодой человек, как вы смеете врываться в чужой разговор?! Ваши родители вас вежливости не учили?

— Да он же гимназист, — фыркнула вторая, презрительно оглядывая его форму. — Учат их, учат, а толку...

Аркадий почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он хотел было что-то ответить, но Давид тихо взял его за локоть:

— Брось, не стоит, — прошептал он. — Сегодня не лучший день для споров.

Сжав зубы, Аркадий отвернулся и последовал за другом в дальний угол заведения, где стоял их привычный столик. Половая, худая девушка с усталыми глазами, уже несла к ним два стакана чая и тарелку с пустыми бубликами.

— Сегодня только это, — извиняясь сказала она. — Свежего ничего пока не напекли. Мука не пришла вовремя. А вчерашней лишь на бублики и хватило. Только сейчас обещают подвезти, так что к ночи будет свежее, ну и на завтра тоже.

Ребята молча кивнули. Аркадий взял стакан, чувствуя, как дрожат его пальцы. Чай был слабым, почти прозрачным — заварку, как и сахар, теперь берегли, и крепко заваренный сладкий чай продавался за совсем другие деньги.

— Ты слишком резко с ними, — тихо сказал Давид, разламывая бублик. — Они же просто боятся.

— А я что, должен слушать этот бред про немцев под Астраханью? — Аркадий ударил кулаком по столу, заставив звякнуть ложки. — Люди сами нагоняют панику, а потом...

Он замолчал, увидев в дверях двух казаков. Те стояли на пороге, оглядывая зал, затем неспешно направились к стойке. Разговор в булочной мгновенно стих. Давид нервно поправил пенсне.

— Давай закончим и пойдем, — прошептал он.

Аркадий кивнул, допивая чай. В голове проносились мысли: "Корнилов арестован. В городе казаки. В булочной — паника. Что дальше?" Он посмотрел в окно. По улице мимо витрины булочной медленно проследовали два фонарщика, один из которых нес длинную лестницу, а второй склянку с газом и длиннющий – гораздо длиннее казачьих карабинов, газовый ключ. В Астрахани все еще зажигали по вечерам освещение на центральных улицах, но горели далеко не все установленные фонари. Светильный газ, который ранее производило несколько фабрик, сейчас выпускался всего на одной. На остальные перестало поступать сырье из Баку. Все нефтепродукты шли в центральную Россию да на нужды армии. Так что оставшийся последний завод выдавал не больше тридцати процентов требуемого объема газа для освещения города. Так и получилось, что горел на центральных улицах едва каждый третий фонарь.

Впрочем, сейчас до розжига фонарей было еще далеко. Аркадий неожиданно подумал, а вот эти вот рабочие, или они служащие? Как правильно? Ну да вот они – они участвуют в революционной деятельности советов? Или так как их кормят сотрудники губернского комитета, то им и дела нет до складывающейся ситуации? Нужно бы выяснить этот момент. Фонарщики отлично знают город и по идее являются кровь от крови рабочими. А значит, обязаны идти в революцию.

Не то, что я – пришла ему в голову следующая мысль, но он тут же отверг ее. Он тоже хочет, чтобы жить стало лучше. Чтобы кончилась неразбериха, творящаяся все полгода после отречения Николашки. Чтобы землю крестьянам, и чтобы не было больше на селе голода. Чтобы рабочие могли нормально работать, а не трудится по четырнадцать часов каждый день, не имея возможности покинуть завод, даже получив травму. Ведь назад их могут уже не пустить. Увольняли мастера иной раз и за меньшие проступки, чем просто уход к врачу в больницу.

Удивительно, но внезапно замеченный контраст между самодовольными и упитанными казаками и худыми мрачными фонарщиками стал той самой соломинкой, что переломила хребет Аркашиной нерешительности. Он понял, что должен как-то участвовать. Как-то двигаться вместе со всеми. Как-то помочь вытащить из тюрьмы Василия, если тот ещё жив.

И ему в этот момент стало все равно, что он еще гимназист и ему еще продолжать сидеть за партой в гимназии. Эти ограничения спали с него, словно ненужная вчерашняя одежда, из которой он давно вырос и таскал ее с собой скорее по привычке, чем ожидая, что от нее будет какая-то польза.

Совершенно новыми глазами он посмотрел на своего друга Давида, который всегда был настроен гораздо более радикально, но сейчас Аркадий понимал, что именно ему стоит взять на себя лидерство, и двинутся вместе с другом по дороге к новому миру.

Выйдя из булочной, Аркадий и Давид неспешно зашагали по Московской улице, привычным маршрутом, которым ходили все эти несколько лет. Вечерний воздух был наполнен запахом жареных каштанов — старик-татарин по-прежнему торговал ими на углу, и к вечеру его корзина была наполовину пуста.

Они шли, невольно сравнивая нынешнюю улицу с той, что помнили еще пару лет назад. Витрины, когда-то сверкавшие изобилием, теперь выглядели уныло и бедно.

— Смотри, — кивнул Аркадий на сырную лавку Бландова. — Помнишь, сколько там было сортов?

Давид вздохнул. Действительно, раньше за стеклом красовались десятки головок сыра — золотистый чеддер, покрытый белой плесенью камамбер, дымчатый копченый сыр. Теперь на полках стояло лишь несколько небольших кругов, аккуратно надрезанных и еще пара таких же завернутых в бумагу. Желтый ценник с крупными цифрами кричал о том, что даже простой российский сыр теперь стоит втрое дороже чем всего год назад.

— Отец говорил, что сыр из Швейцарии вообще перестали возить, — заметил Давид. — Последний раз его видели в прошлом году. Возят только совсем небольшие партии на заказ, словно яйца на Клондайк, как в рассказах Джека Лондона.

Они прошли дальше, мимо лавки тканей. Еще два года назад здесь можно было найти всё — от тончайшего китайского шёлка до роскошной парчи с золотыми нитями. Теперь витрина демонстрировала лишь скромный ассортимент: грубый лен, дешевый ситец, несколько рулонов шерсти не лучшего качества. Даже пуговицы, которые раньше выставлялись в изящных фарфоровых блюдцах, теперь лежали в простой деревянной коробке.

Аркадий так и не научился толком разбираться в тканях и фурнитуре, хотя периодически проводил время у тетки – младшей сестры матери – Марии Ивановны, которая была отличной портнихой. Но даже его молодого взгляда хватало, чтобы понять, что все тут стало гораздо беднее и ткани, в которых раньше могли позволить себе щеголять лишь совсем скромные люди сегодня предлагаются, как самое лучшее что есть.

— Тетя говорила, что недавно хотела купить материю на платье, — сказал Аркадий, — но так и не нашла ничего подходящего. Говорит, что теперь даже простые ткани стали роскошью. А те, что год назад считались роскошными, нынче стоят столько и достаются так трудно, что ей иной раз страшно браться за работу.

Они свернули к Татарской площади, где обычно собирались уличные торговцы. Но и здесь чувствовались новые веяния времени: вместо десятков лотков с фруктами, орехами и сладостями стояло лишь несколько продавцов с скудным ассортиментом товара. Хотя овощей и фруктов пока было в достатке. Все-таки Астрахань плодородный край, где многое растет почти без ухода. А вот мясных товаров практически не было. Да еще один старик предлагал вяленую рыбу. Дары Волги и Каспийского моря.

— Помнишь, как мы здесь покупали турецкие сладости? — спросил Давид, глядя на пустующее место, где раньше стоял восточный кондитер.

Аркадий кивнул. Теперь даже обычный сахар стал дефицитом, что уж говорить о заморских лакомствах. Они прошли мимо закрытой ювелирной лавки — её хозяин, по слухам, уехал в Москву еще весной, забрав с собой все ценности и бросив лавку на произвол судьбы, даже не попытавшись ее кому-то продать, что, в общем-то, было совсем не похоже на прижимистого еврея. Глядя на запертые много месяцев ставни Аркадий, даже подумал, не случилось ли чего с ювелиром. Очень уж странно было вот так бросить дом и торговую точку, в которой успешно торговал более двадцати лет.

На углу улицы их внимание привлекла новая вывеска: "Кооператив "Единение"". В витрине стояли банки с крупой и несколько бутылок подсолнечного масла.

— Это новое? — удивился Аркадий.

— Кооператив открылся на прошлой неделе, — ответил Давид, который через своего отца – члена коммерческой гильдии города – был в курсе всех торговых событий Астраханского края.

— Отец одного из наших гимназистов организовал. Но говорят, продукты там только по карточкам.

Они остановились у еще не зажжённого газового фонаря, чей тусклый свет будет скоро слабо освещать когда-то яркую и пышную улицу, подчеркивая общую серость окружающего и тревогу спешащих по домам горожан.

— Интересно, — задумчиво произнес Давид, — станет ли когда-нибудь снова так, как было?

Аркадий не ответил. Он смотрел на начинающее слегка темнеть небо, где вот-вот начнут зажигаться первые звезды. На стене дома, мимо которого они сейчас проходили, тоже была наклеена сегодняшняя газета с новостями о Корниловском мятеже. Он вдруг понял, что ответ на вопрос друга знает: «Нет. Прежняя жизнь не вернется». Впереди было что-то новое — страшное или скорее хорошее. Он не знал точно, что, но вдруг почувствовал странную уверенность, что точно другое.

Они молча пошли дальше, к дому Давида. На душе было тяжело — не только от увиденного упадка, но и от понимания, что это, возможно, только начало. Город, как и вся страна, медленно, но верно, менялся. И если сейчас не приложить должных усилий, то эти изменения не посулят ничего хорошего.

Колокольчик над дверью аптеки пронзительно зазвенел, когда друзья остановились на пороге и Давид потянул на себя ажурную дверь. Обычно здесь они расходились — Аркадий шел дальше по Татарской к своему дому, а Давид поднимался на второй этаж, над аптекой, где жила его семья. Но сегодня Аркадий неожиданно задержался, схватив друга за рукав.

— Послушай... — голос его звучал непривычно серьезно. — Ты ведь знаешь кого-нибудь из Астраханского Совета? Можешь нас с тобой туда провести?

Давид замер, медленно снимая пенсне и привычным жестом протирая линзы краем гимназического кителя. Уличный фонарь бросал желтоватый свет на его худое лицо, делая тени под глазами глубже.

— Вообще-то... знаю, — наконец ответил он, оглядываясь по сторонам. — И ты его знаешь. Саша Белов. Они рыбу у твоего деда покупали. Помнишь?

Аркадий широко раскрыл глаза:

— Белов?! Наш Сашка Белов?

— Он самый. Его избрали в Совет еще в июле. Сейчас он вроде в продовольственной комиссии заседает. Все-таки у него большой опыт с продовольствием. Сколько магазинов у его семьи помнишь?

В голове Аркадия мгновенно всплыл образ коренастого парня с грубыми рабочими большими руками и вечно перепачканной жиром рубахой. Они несколько раз пересекались на причале у деда прошлым летом.

— Почему ты раньше не говорил? — вырвалось у Аркадия.

Давид нервно передернул плечами:

— Да ты сам знаешь... Сейчас не лучшее время громко заявлять о таких связях. Особенно нам, гимназистам. — Он понизил голос почти до шепота: — В Совете сейчас полно радикалов. Не только большевики там, но и анархисты есть, и левые эсэры...

Из-за двери аптеки донеслись шаги. Давид мгновенно замолчал. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась седая голова аптекаря:

— Давид? Ты там чего застрял? Мать беспокоится.

— Сейчас, папа! — Давид обернулся к Аркадию, быстро шепнув: — Завтра после уроков. После гимназии. Можем сходить к Саше, может он будет на месте.

Аркадий кивнул. В голове уже строились планы. Совет рабочих депутатов... Именно там сейчас могла решаться судьба города. Именно там заседали люди, целью которых была не власть сама по себе, а мирная жизнь горожан. Те, кто в некотором смысле противостоял Временному комитету Астрахани и сдерживал иные его решения. Те, кто представлял интересы рабочих и солдат, а не только временного правительства и окружающих его толстосумов. Летом в Петрограде Аркадий вдоволь насмотрелся на этих. В памяти всплывали картины, казавшиеся теперь почти фантастическими.

Невский проспект. Широкая, как река, мостовая, залитая электрическим светом. Автомобили — новенькие "Руссо-Балты" и «Ситроены» с лакированными кузовами — обгоняли нарядные кареты. Из открытых окон "Медведя", одного из самых модных ресторанов, лились звуки музыки и постоянный звон хрустальных бокалов. Аркадий, впервые оказавшийся в столице, обескураженно замер за своим столиком в ресторане, куда его привели дядя с женой отметить ужином удачную сделку. Аркадий, все-таки не последний человек в стране, по отцу он дворянин, из купеческой семьи, хоть и уездной, с удивлением наблюдал, как богатые господа в смокингах и дамы в шелковых платьях с бриллиантовыми колье заказывали у официантов шампанское и устрицы, не глядя на цены.

"Две бутыли "Клико" и икорку свежую!" — кричал румяный купец с окладистой бородой. Его спутница, вся в кружевах и духах, смеялась, обмахиваясь веером из страусиных перьев.

А рядом, у подъезда гостиницы "Европейская", стояли казачьи патрули — рослые, в черных бурках, с шашками и винтовками. Они зорко следили, чтобы никто не смел нарушить покой "новых хозяев жизни". Аркадий запомнил, как одного рабочего в засаленной косоворотке грубо оттолкнули от входа: "Не зарься, голь перекатная! Здесь тебе не место!"

В кондитерской "Вольф и Беранже" за одним столиком сидели щеголеватые офицеры с Георгиевскими крестами, настолько блестящие и ухоженные, что было сразу понятно, что Георгиев этих они получили не в окопах Галиции. За другим — толстые банкиры обсуждали, как наживутся на военных поставках. "Главное — чтобы война подольше тянулась, господа!" — хохотал один из них, облизывая губы после кусочка трюфельного торта.

Астрахань... Здесь даже в лучшие времена не было такой роскоши. Но и бедность не бросалась в глаза так откровенно. В Петрограде же, за блестящими витринами Невского, сразу начинались рабочие кварталы, где в мрачных неопрятных подворотнях ютились целые подъезды рабочих семей. Аркадий несколько раз даже видел, как голодные дети рылись в помойке у заднего входа того самого "Медведя", выискивая объедки.

Теперь, оглядывая родную, ставшую такой непривычно бедной, Астрахань, он понимал: тот Петроград был словно ярмарочный балаган — пестрый, шумный, фальшивый. А здесь, среди полупустых витрин и грустных фабричных гудков, была какая-то горькая правда. Правда страны, которая не выдерживала этого безумного танца нуворишей на костях разрушенной империи.

Где-то за одним из заборов залаяла собака. Аркадий вздрогнул, возвращаясь в реальность. Завтра нужно пойти в Совет. Именно там можно было узнать правду о том, что происходит в стране, а не питаться слухами и газетными передовицами.

— До завтра, — коротко сказал он Давиду, сосредоточившись на своих мыслях и направляясь привычным маршрутом к своему дому. Идя по темнеющей улице, Аркадий ловил себя на странном чувстве — смеси возбуждения и страха. Завтра он, возможно, сделает первый настоящий шаг в новую жизнь. Шаг, после которого обратной дороги уже не будет.

Где-то впереди, у речного вокзала, гудком протрубил пароход. Звук разнесся по вечерней Астрахани, странно гармонируя с тревожными мыслями в голове гимназиста.

Глава 4. 6 сентября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика.

На следующий день, после уроков, когда звук беготни детей и тяжелых шагов воспитателей в гимназических коридорах уже стих, и пронзительные медные звонки умолкли до следующего учебного дня, Аркадий, Миша и Давид, вместо привычного маршрута к булочной, свернули в другую сторону — и некоторое время спустя вышли к узкому, выщербленному переулочку, ведущему к старым корпусам паровозоремонтного депо. Переулок был неровным, усыпанным мелким щебнем, с обветшалыми деревянными домами по сторонам. Возле одного из дворов скучала лошадь, запряжённая в старую телегу, а чуть дальше за углом слышался глухой лязг — кто-то работал молотком по железу.

— Ты уверен, что сегодня они здесь? — спросил Аркадий, оглядываясь. — Вдруг нас прогонят?

— Надеюсь, что еще никуда не переехали — отозвался Давид, шагавший впереди с уверенным видом. — На прошлой неделе брат говорил, что Совет пока устроился тут, на втором этаже. Скоро, может, уже переедут. У них вообще угла постоянного нет.

— Почему? — спросил Миша. — Им же вроде обещали какое-то здание?

— Обещали, да не дали, — усмехнулся Давид. — Губернский комитет отнекивается, мол, нет подходящего помещения. А сами всё держат у себя, лишь бы люди не собирались по делам. Боятся они.

Генерал Ляхов, исполняющий обязанности главы Временного губернского исполнительного комитета, был фигурой властной, строгой и, по-своему, достойной жалости и уважения. В прошлом — герой русско-японской и балканской войн, человек старой армейской закалки, он всю свою жизнь посвятил службе империи, дисциплине и чёткой иерархии. Его кабинет в бывшем здании губернского присутствия походил больше на офицерский штаб, чем на орган гражданского управления: карта Астраханской губернии на стене, аккуратные папки с докладами, в углу стоял личный офицерский сундучок. Так описывали его рабочее место газетчики. Впрочем, о председателе временного комитета они и не могли написать ничего крамольного.

После Февральской революции, Ляхов, как и многие другие высшие офицеры, сначала принял перемены с неохотой, но всё же подчинился новому порядку. Он понимал, что монархия падёт — и уже пала, — а хаос, охвативший армию и тыл, нужно было как-то сдерживать. Когда эсеры предложили ему возглавить губернский комитет, он согласился, рассчитывая на то, что при новом режиме можно будет сохранить прежний порядок — пусть и под другим флагом.

Но с каждым днём ему становилось всё труднее сохранять контроль над Астраханским краем. Он с раздражением смотрел на разрастающиеся Советы, на рабочих, что смело приходили в органы власти, на солдат, отказывавшихся отдавать честь офицерам, и на газеты, что время от времени все же позволяли себе критиковать иные действия администрации. В его глазах Советы представляли собой не органы народной воли, а рассадники разложения и хаоса, безответственности и анархии.

— Дисциплина — это всё, — часто повторял он на совещаниях. — Без дисциплины мы потеряем не только армию, но и саму Россию.

Ляхов пытался держать власть в своих руках железной хваткой. Он контролировал гарнизон, жандармерию, командовал казаками, через верных ему атаманов, и потому, в глазах официального Петрограда, всё ещё считался "верховной властью" в Астрахани. Но в реальности каждый день становился борьбой за влияние.

Совет рабочих и солдатских депутатов набирал силу. Он выпускал свои распоряжения, собирал продуктовые комиссии, формировал отряды для контроля за складами. Всё больше учреждений начинали действовать по указаниям Совета, а не комитета Ляхова. Некоторые чиновники старались "дружить" сразу со всеми сторонами, отправляя копии всех бумаг и в Совет, и в Комитет.

Последние месяцы в городе возникло настоящее двоевластие. Телеграф, продовольственные склады, транспорт — всё оказалось под угрозой паралича: каждая сторона имела своих людей там и там, свои печати, свои списки. И каждая считала, что именно она — единственная законная власть.

Ляхов всё больше замыкался в себе. Его речи последние недели становились все жёстче. Он всё чаще упоминал "необходимость наведения порядка" и "временные строгие меры в интересах безопасности". Для Совета это звучало, как угроза. Между строк читался призрак диктатуры, которую он, быть может, и не хотел изначально, но к которой всё больше склонялся, как к последнему средству против усиления влияния Совета.

Ну а с другой стороны - Совет, этот беспокойный, шумный, разномастный орган, набирающий силу. В него входили рабочие судоремонтных заводов, матросы из речных портов Края, студенты, некоторые младшие офицеры, даже солдаты пехотных частей. Совет активно работал, опираясь на рабочие коллективы и информацию, что поступала не из высоких кабинетов, а приходила от станка или непосредственно с полей. Еженедельно Совет публиковал свои приказы и резолюции, собирал собрания, заслушивал доклады. Иногда эти приказы противоречили распоряжениям самого Ляхова — и тогда вновь разгоралась нешуточная борьба за умы тех, кому эти распоряжения надо было исполнять. Каждое учреждение, каждая канцелярия, каждая больница или склад теперь могли сами решать, кого слушать — председателя Временного губернского комитета и Временное правительство или Астраханский Совет.

Особенно раздражал Ляхова тот факт, что, будучи выдвинут на должность эсерами, он внезапно оказался кое с кем из них по другую сторону баррикад. Любезные в марте эсеры, в июне распались на группки и некоторые ушли работать в Советы. Его собственные товарищи, ещё вчера преклонявшиеся перед его успешным военным прошлым и талантом администратора, теперь называли его "бюрократом" и "охранителем". Он не мог простить Совету этой дерзости. В его глазах они были не борцы за народ, а необразованные крикуны, разрушавшие порядок.

Он искренне считал, что именно сейчас, в момент войны и хаоса, нельзя допустить анархии. Потому и боролся — письмами, распоряжениями, арестами, саботажем. Его кабинет превратился в штаб по сдерживанию перемен.

— А полиция? – заинтересованно спросил Аркадий, за три месяца проведенных в Петрограде слегка упустивший изменения, произошедшие в родном Крае.

— Полиция только и делает, что мешает Совету, — сказал Давид с явным раздражением. — Они боятся Совета, как огня. Всё пытаются через начальство запретить собрания, слежку устраивают. На прошлой неделе вот, говорили, один жандарм пришёл прямо на заседание, будто "послушать". Его, конечно, проводили восвояси, но осадочек остался.

Аркадий шёл молча. Он чувствовал, как в груди всё плотнее сжимается непонятное напряжение — смесь волнения и предвкушения. Совет рабочих и солдатских депутатов... Он слышал о нём много — от одноклассников, от деда, из газет. Совет казался ему настоящей кузницей новой России, местом, где, наконец, можно было говорить от лица народа, а не ждать снисхождения "сверху".

Здание депо было довольно старым — из тёмного кирпича, с осыпавшейся штукатуркой и деревянной лестницей, круто идущей прямо по стене наверх, к антресолям. Вокруг царил привычный рабочий шум, какой и должен быть там, где есть кузнечная мастерская: стучали молотки, из подвала вырывались облачка пара. Пахло углём и горячим маслом.

— Вот тут, — шепнул Давид, останавливаясь у железной двери с набитой поверх доской. На доске мелом было написано: «Рабочий Совет. Проход воспрещён посторонним».

— А мы кто? — усмехнулся Миша.

— Мы — будущие граждане новой России, — серьёзно ответил Аркадий.

— И всё-таки посторонние, — сказал Давид. — Внутрь нас, запросто могут не пустить. Но попробовать все-таки надо, тем более мы не просто так. Мы к Саше идем. Не кричать же ему в окна – Давид демонстративно осмотрел открытые окна в кирпичной стене — оттуда доносились голоса и шум постоянной работы Ундервуда.

Они замерли у двери, разглядывая здание и собираясь с решимостью, чтобы войти, а в это время из открытой настежь форточки доносился возбуждённый голос:

— …на следующем собрании мы должны потребовать отчёта от городского коменданта! Нас не будут игнорировать вечно! Ни один приказ не должен выполняться без утверждения Совета!

Аркадий впитывал каждое слово, словно голодный хлебные крошки. Здесь, в этих прокуренных комнатах с деревянными ставнями, творилась история. Настоящая. Без парадов, без медалей — но настоящая.

Невольно подслушивая выступление неизвестного депутата, он прямо почувствовал, что ему хватит тратить время тут снаружи. Ему надо оказаться внутри. Не у стены.

Войдя в главный вход здания ребята внезапно увидели перед собой большой холл и в противоположном конце его новую дверь. Около нее толпились рабочие с повязками на рукавах, какие-то бородатые мужики спорили у груды ящиков, снаружи за окном стояла подвода, с которой в здание, прямо через окно, разгружали мешки с чем-то тяжёлым. Над дверью висела фанерная табличка с небрежно выведенными зеленой краской словами: «Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов. Временно.»

Трое мальчишек остановились перед ней, переглянувшись. Дверь охранял суровый на вид матрос — седой, с медной кожей, поджарый, с лицом, обветренным всеми ветрами Каспия. Его белая бескозырка казалась нелепо чистой на фоне засаленного бушлата. На поясе демонстративно висела кожаная кобура с револьвером, которую он то и дело поправлял, будто напоминая всем: он тут не для красоты.

— Простите, мы к Александру Белову… — начал было Давид, но матрос оборвал его на полуслове.

— А вы, молодые люди, часом не гимназисты? — подозрительно сощурился он. — Что вам тут надо? Совет — не место для детей. Вон, марш по домам, чай пить.

— Мы не просто дети! — воскликнул Миша. — Мы граждане!

— Граждане? — хмыкнул матрос. — Вот подрастёте — и станете гражданами. А пока идите-ка домой. Тут, знаете ли, серьёзные вопросы решаются. Продовольствие, мобилизация, транспорт. Нечего тут вам делать.

Аркадий шагнул вперёд, отодвигая друзей в стороны.

— Послушайте, товарищ, — твёрдо сказал он. — Мы пришли не просто так. Мы — к Александру Белову. Это очень важно. Он нас знает.

— Знает, значит? — прищурился матрос, скрестив руки на груди. — Да хоть и с ним за одной партой сидели — без пропуска не положено.

Он медленно, демонстративно, поправил висящую у пояса кобуру. Давид дернул Мишу за рукав, шепча:

— Может, не стоит… вдруг арестуют?

Но Аркадий не отступал. Он поднял подбородок, будто вызов бросал.

— Товарищ Белов сам просил нас заглянуть, — сказал он, понизив голос до делового. — Если будет информация по продовольствию. Мы кое-что узнали, что может быть важно. Он говорил, что обязательно примет.

Матрос изучающе посмотрел на него, почесал подбородок. В его взгляде мелькнуло сомнение. Наконец, он буркнул:

— Если врёшь — пожалеешь.

Затем резко махнул рукой в сторону двери:

— Иди. Один. Только один. Остальные — на месте ждут. Без пропуска — ни ногой. Поняли?

— Поняли, товарищ, — сказал Аркадий и кивнул друзьям. Те лишь молча смотрели ему вслед.

Он вошёл в прохладный, полутёмный коридор, в котором пахло сыростью и табаком. Где-то внутри гудели голоса, хлопали двери, раздавался звон посуды и чьё-то сердитое бормотание. Штаб Совета жил бурной жизнью, полной работы, надежд и ожиданий — и Аркадий чувствовал, как сердце его колотится в груди от волнения и возбуждения.

Он медленно шагал по коридору, где тусклый свет едва пробивался сквозь пыльные окна с облупившейся краской. Стены, когда-то белёные, теперь были затёрты до серо-жёлтого цвета, кое-где облупившиеся, со следами от гвоздей и прибитых когда-то объявлений. Доски пола поскрипывали под ногами, пахло табаком, соляркой, старой бумагой и — едва уловимо — пылью от вагонных тормозов. Голоса доносились то справа, то слева, но ни одного знакомого.

«Где его теперь искать?» — подумал Аркадий, чувствуя, как кураж, с которым он пробивался мимо матроса, начинает потихоньку улетучиваться. Он замедлил шаги и остановился перед первой приоткрытой дверью. За ней шумели голоса, стучали перья о чернильницы, затем раздался чей-то резкий смех.

Он заглянул внутрь — за длинным, обшарпанным столом сидели человек восемь, почти все мужчины, ожесточённо споря, не обращая на него ни малейшего внимания. Кто-то держал в руках потрёпанную карту, другой размахивал карандашом, будто наличием этой деревянной палочки хотел доказать свою правоту.

Аркадий постоял немного, пытаясь осознать, о чём идут столь жаркие дебаты, но понял, что вникнуть в их спорные выкрики совершенно невозможно. Никто из присутствующих так и не заметил его появления. Он тихо прикрыл дверь и двинулся дальше.

Следующая дверь оказалась плотно закрытой. Он постучал и, дождавшись короткого "войдите", толкнул её.

Внутри было куда тише. У окна стояли две девушки, на вид лет по восемнадцать-двадцать, одетые скромно, в тёмные юбки и светлые кофты. Они перебирали какие-то бумаги, лежащие на подоконнике и что-то записывали в толстую тетрадь. У письменного стола находился высокий мужчина с коротко подстриженными тёмными волосами и выразительным носом. Он был в расстёгнутой гимнастёрке и синих брюках. На столе перед ним возвышалась кипа документов, увенчанная металлической кружкой, от которой исходил лёгкий пар.

Мужчина взглянул на Аркадия с любопытством, медленно выпрямился, скрестив руки на груди.

— Ты, мальчик, к кому? — спросил он хрипловатым, но не грубым голосом.

— Простите, — сказал Аркадий, чувствуя, как лицо его слегка заливает жар. — Я ищу товарища Белова. Он просил передать ему важную информацию… Пропуска у меня нет, но меня пустили.

Мужчина прищурился и осмотрел Аркадия с головы до пят. Было видно, что он оценивает не только внешний вид, но и уверенность, с которой тот держится.

— Белов, говоришь… — протянул он. — Василий?

— Нет, мне нужен Александр Белов.

Мужчина кивнул, как будто что-то решил про себя.

— Третий этаж. Кабинет тридцать четвёртый, налево от лестницы. — Он повернулся к девушке с короткой косой. — Марина, проводи его, а то ещё заблудится у нас в штабе.

— Есть, товарищ! — отозвалась девушка, и, накинув на плечи серую шаль, направилась к двери.

Аркадий благодарно кивнул и пошёл за ней, чувствуя, как снова наполняется решимостью.

Они шагали по длинному коридору второго этажа, освещённому мутным светом редких электрических ламп. Где-то скрипнула дверь, кто-то тихо переговаривался за перегородкой, но всё это звучало как глухой фон — будто мир снаружи остался за стенами, а тут, в старом здании бывшего ремонтного депо, шла своя, отдельная жизнь.

Аркадий, чтобы не молчать, бросил не особенно осмысленную фразу:

— Тут… коридоры длинные. И всё как в лабиринте. Трудно сразу понять, куда идти.

Марина, шедшая впереди, обернулась и с улыбкой кивнула:

— Да, здание старое. Когда-то тут располагалась контора ремонтного завода, завод продолжает чинить паровозы, а контору вывели под ремонт, но начать его так и не сподобились. Случился февраль и все застыло на своих местах. Несколько месяцев здание стояло пустым, а теперь тут решают судьбу губернии.

Он усмехнулся, но тут же добавил, уже с искренним интересом:

— Знаете… Марина — очень редкое имя. Я вот, например, никогда до сих пор не встречал ни одной.

Девушка коротко хмыкнула:

— Это мама так решила. В честь Марины Мнишек, представляете?

— Мнишек? — переспросил Аркадий с удивлением, вспоминая недавний урок по Смутному времени. — Той самой? Польской королевы на русском троне?

— Той самой, — подтвердила Марина с улыбкой. — Говорит, что имя звучное и благородное. А мне что? Живу с ним теперь. Хоть и считаю выбор… ну, скажем мягко, спорным.

Они оба рассмеялись, и напряжение разговора сразу спало. Девушка двигалась быстро, уверенно, даже немного порывисто. Несмотря на то, что Аркадий был выше её на голову, она держалась прямо, с выправкой, словно не замечала разницы в росте.

Приглядевшись к её походке, к плавности движений, Аркадий вдруг спросил:

— Простите, но… не из дворян ли вы?

Марина чуть замедлила шаг, обернулась и посмотрела на него с лёгкой усмешкой, но без насмешки.

— Из дворян, да. Отец был титулярный советник, выходец из Речи Посполитой, мать — из старинной костромской фамилии. А теперь я — просто Марина. Без всяких «дворянских».

— Но ведь это не просто забыть… — начал было Аркадий, но она перебила его, спокойно и твёрдо:

— А я забыла. И отреклась. От родословных, традиций, салонов и портретов в золочёных рамах. Это всё больше не имеет значения. Мы сейчас другое строим. Не для избранных — для всех.

Аркадий на миг замолчал. В словах девушки была такая ясность, такая уверенность, что спорить с ней не хотелось. Он почувствовал к ней уважение, пусть и немного смешанное с удивлением. Всё-таки в гимназии, среди сверстников, такие настроения встречались редко — особенно у тех, чьи семьи ещё недавно были частью высшего и богатейшего общества.

Они продолжали идти. Где-то за углом послышались тяжёлые шаги и голос, отдающий распоряжения. Аркадий заметил: Марина слегка насторожилась, но не сбавила хода.

— Вот и третий этаж, — сказала она. — Сейчас поднимемся — и вы у цели. Надеюсь, ваш Белов действительно ждал встречи. Здесь не любят тех, кто приходит без дела.

Аркадий молча кивнул. Ему в очередной раз дали понять - здесь, в этих коридорах, всё гораздо серьёзнее, чем казалось снаружи. Из его спокойной гимназистской жизни.

Марина уверенно постучала в дверь с тусклой табличкой «34» и, не дожидаясь ответа, толкнула её, приоткрывая внутрь.

— Саша, к тебе пришли, — сказала она с лёгкой улыбкой и обернулась к Аркадию. — Проходи.

Кабинет был просторным, но обставленным скромно: старый письменный стол, несколько стульев, металлический шкаф в углу, наклонённая от времени печь. У стены, напротив окна, стоял невысокий человек лет сорока с лишним, с зачесанными назад волосами и густыми бровями. Он терпеливо держал раскрытую ученическую тетрадь и торопливо записывал за молодым мужчиной, что сидел за столом и диктовал текст уверенным, быстрым голосом:

— «…просим ускорить отправку. Баржи подойдут в Увары к 14 числу. Ответ ждём немедленно. С приветом, Астраханский Совет…» — проговорил Саша Белов и кивнул помощнику. — Всё, Николай Иванович, отправьте, как закончите.

Мужчина согласно наклонил голову и направился к выходу, пробурчав: «Будет сделано, товарищ Белов». Проходя мимо, он чуть удивлённо взглянул на Аркадия, но промолчал.

Саша Белов поднял глаза и при виде Марины его лицо сразу озарилось не просто дружелюбной, а почти домашней улыбкой. Он даже встал и, обойдя стол, шагнул к ней, но, заметив Аркадия, остановился на полпути.

— Аркадий! — воскликнул он с неподдельной радостью. — Вот уж не думал, что увижу тебя так скоро. Проходи!

Аркадий, немного смущённый, шагнул вперёд и поклонился.

— Здравствуйте, товарищ Белов.

— Брось ты это «товарищ», — отмахнулся Саша и крепко пожал ему руку. — Сколько мы с тобой ящиков перетаскали, ты уж не притворяйся. Рад тебя видеть.

Марина между тем подошла к столу и, как будто бы между делом, коснулась пальцами бумаги, лежащей на краю. Аркадий заметил это движение, как и то, с каким вниманием Саша смотрел на неё. В этом взгляде не было ничего показного — только искреннее тепло и уважение, чуть окрашенное тем, что обычно прячут в груди и выдают лишь случайным взглядом, неуловимой интонацией.

Марина поймала этот взгляд и улыбнулась мягко, почти по-домашнему. Слова тут были излишни. Всё было ясно без них.

Аркадий вдруг понял: вот почему она согласилась провести его наверх, хотя могла просто указать направление. Она хотела увидеть Сашу. Не как начальника или организатора, а просто — его. В её движениях, голосе, манере говорить — всё теперь складывалось в цельную картину. Это была не просто симпатия. Это была настоящая привязанность.

Саша снова посмотрел на Аркадия и кивнул, приглашая сесть на стул возле окна.

— Ну что, рассказывай. Только по-быстрому — дел невпроворот. Но для тебя всегда найдётся минутка.

Аркадий сел на край стула, но почти сразу подался вперёд, положив руки на колени. Его глаза горели, губы чуть подрагивали от возбуждения. Он начал негромко, но с каждой фразой становился всё эмоциональнее.

— Я был этим летом в Петрограде, Саша… — начал он, глядя прямо в лицо Белова. — Видел, как народ собирается у вокзалов, как солдаты спорят с офицерами на улицах, как матросы читают прокламации прямо на Невском. Там всё бурлит! Всё меняется на глазах! Люди больше не боятся говорить — они требуют, требуют, чтобы их слышали! И, главное, их действительно слышат. Советы не просто слова на бумаге — это живое, настоящее. Это голос народа, понимаешь?

Саша слушал его молча, чуть склонив голову. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. Только редкие взгляды, которые он бросал на Марину, выдавали, что он всё прекрасно слышит и вникает.

Аркадий не мог этого не заметить. Волнение нарастало.

— Я вернулся в Астрахань и вдруг понял, что просто так ходить в гимназию, чертить какие-то схемы, пить чай с булками — это… это невыносимо! Когда всё вокруг меняется! Когда весь народ просыпается, а ты, как будто, стоишь на месте! Я больше не могу. Хочу быть полезным. Хочу делать хоть что-то! Пусть поручат что угодно — разносить бумаги, помогать со сведениями, следить за списками… Всё равно. Я хочу быть частью этого.

Марина, стоявшая у окна, перевела взгляд с Аркадия на Сашу. В её глазах появилась лёгкая улыбка — чуть ироничная, но доброжелательная.

— Я пришёл не один, — продолжил Аркадий уже горячо. — Внизу со мной мои друзья — Давид и Миша. Ты их знаешь же? Нас не пустил ваш суровый матрос у входа… он, конечно, прав, у нас нет никаких документов, но мы ведь не праздные зеваки! Мы пришли с желанием. Мы хотим помогать. Давид очень толковый, он прекрасно считает и знает толк в лекарствах, у него семья аптеку держит. А Миша — технарь, ему хоть провода раскладывай, хоть склад сортируй. Мы можем быть полезны! Дай нам шанс, Саша. Включи нас в работу Совета.

Он замолк, и в кабинете повисла тишина. Из коридора доносились приглушённые голоса, скрип шагов. Где-то хлопнула дверь. Саша всё так же молча смотрел на Аркадия, лишь слегка поводя пальцами по краю стола. Затем, наконец, заговорил:

— Ты говоришь с огнём. Это хорошо. Такой огонь нам нужен. Но не сожги сам себя. — Он усмехнулся и кивнул. — Ладно. Уговорил. Только предупреждаю сразу — романтики хватает на день, а потом начинаются скучные таблицы, списки, продукты и нескончаемые запросы, даже ругань и споры.

— Это не пугает, — быстро ответил Аркадий.

Саша перевёл взгляд на Марину.

— Марин, спустись вниз, скажи кто там на страже, что эти гимназисты — мои гости. Пусть поднимутся. Надо их посмотреть.

Марина кивнула, улыбнулась Аркадию и вышла. Аркадий остался сидеть на краешке стулу, с сердцем, стучащим в груди как паровой молот.

Глава 5. 15 сентября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика

Пятничный день выдался тёплым и пыльным, солнце висело низко, окрашивая улицы Астрахани в медно-золотые тона. Аркадий Полупанов шёл по узкой улочке в районе Старого базара, где в старом двухэтажном доме с облупленной штукатуркой располагалась типография Куприна — место, хорошо известное в определённых кругах.

Снаружи типография ничем не отличалась от десятков других лавок: на табличке у входа значилось — «Типография А.И. Куприна. Печать афиш, объявлений, этикеток». В витрине пылились образцы рекламных листовок: позолоченные афиши цирковых представлений, объявления о продаже мануфактуры и чайных купажей. Всё выглядело вполне пристойно, даже скучно. Однако Аркадия предупредили что за этой фасадной добропорядочностью скрывалась и другая сторона дела.

Он постучал три раза в заднюю деревянную дверь, как ему и проинструктировал помощник Белова. За дверью раздался скрип пола, щелчок замка — и показался Куприн. Невысокий, сухощавый человек с острым носом и в неизменном фартуке, весь в чернилах. Он кивнул Аркадию и впустил его внутрь, заперев дверь на засов.

— Принёс, как договаривались? — негромко спросил он, сразу направляясь к верстаку.

— Да, вот текст. Одобрено Советом, — Аркадий протянул свёрнутый вдвое лист с аккуратно переписанным от руки обращением о формировании добровольных продотрядов.

Куприн быстро пробежался глазами по строкам, хмыкнул и кивнул.

— Годится. Завтра ближе к вечеру высохнет уже, а текст могу набить прямо сейчас. Оставайся пока – сверишь чтобы все точно было. Только тихо, понял? У меня тут заказ от склада на 300 визиток сейчас придут забирать, не нужно чтобы тебя тут видели, хотя ты с виду прямо добропорядочный гимназист – хоть прямо в почетный караул выставляй. – усмехнулся Куприн саркастически.

Аркадий улыбнулся.

Временный губернский комитет категорически запрещал печатать любые обращения Совета в официальных газетах — особенно если там упоминались продовольственные вопросы, обвинения в адрес властей или призывы к организации рабочих. Газеты подчинялись фактическому генерал-губернатору. А такие обращения, как сегодняшнее, проходили только вот так — из-под полы, через полулегальную типографию.

Несколько раз за эти дни Аркадий задумывался, как много людей в городе вообще знает, кто реально принимает решения. Вот в гимназии до сих пор обсуждали законы «временного правительства», а на улицах уже всё чаще мелькали листовки с печатью Совета. Власть дробилась на глазах.

— Эх, — задумчиво сказал Аркадий, наблюдая, как Куприн готовит шрифты, — так вот и приходится ходить в обход. Советы - настоящая власть, а слово своё сказать не может.

— Настоящая власть не будет скрываться и печатать листовки из под полы, — усмехнулся Куприн. — Пока не стали еще властью, но это временно… А пока лучше шепотом. Иначе сам знаешь – никому лишние не нужны…

Он не договорил. Но Аркадий и так понимал: за подобные вещи можно было схлопотать не только допрос, но и серьёзные неприятности. Особенно сейчас, когда каждый, кто печатает или распространяет "неодобренную" бумагу, автоматически попадает в поле зрения жандармов, а законы работают уже совсем не так как работали в Империи. Вроде бы либералы вокруг, но жестокость иных либералов далеко перекрывала любые репрессии старого режима.

Но несмотря на это, он чувствовал в себе странную, живую радость. Он был нужен. Он наконец-то делает что-то важное. Аркадий стоял у печатного станка, наблюдая, как Куприн ловко раскладывает шрифт на панели, и мысленно возвращался к вчерашнему разговору с Александром Беловым.

Тогда, в кабинете в Совете, новая жизнь словно распахнулась перед ним. Белов, выслушав горячую речь Аркадия о Петрограде. С интересом выспрашивал подробности событий у особняка Кшесинской. Выслушал о желании помогать, некоторое время молчал. Потом посмотрел прямо в глаза — и сдержанно улыбнулся.

— Ты говоришь правильно, Аркаша. И говоришь искренне. Сейчас каждый, кто приходит сюда, говорит, что хочет быть полезным. Но нам сейчас не только слова важны. Иногда у нас и времени на разговоры нет. А работа есть и ее нужно делать прямо сейчас. Думаешь, справишься?

Аркадий кивнул без тени колебаний.

— Справимся. Нас трое. Мы хотим помочь.

Марина, вернувшаяся в кабинет с ребятами, улыбнулась и, скрестив руки на груди, добавила:

— Он и правда не отстанет. Я думаю, стоит дать шанс.

И Саша согласился. Давид и Миша были допущены вместе с Аркадием. Им вручили временные пропуска — скромные, вырезанные вручную картонки с печатью Совета и фамилией, вписанной чернильным пером. Для начала, им предстояло выполнять не самые сложные поручения и помогать в небольших, но важных делах: доставлять документы, переносить сведения с одного конца города на другой, следить за поступлением и обрабатывать информацию из уездов.

А сам Александр Белов в Совете отвечал за, пожалуй, самый сложный участок работы — продовольствие. Он не был типичным чиновником: очень молодой, худой, энергичный, с напряжённой линией подбородка и упрямыми глазами, он носился по городу, как по горящему кораблю, постоянно решая задачи на грани срыва. Ещё в июле он понимал, что если не наладить поставки еды, то зимой город, привыкший к сытой вольготной жизни, может посетить призрак голода.

Астрахань хоть и стояла на рыбе, но одной рыбой кормить десятки тысяч человек было невозможно. Нужны были зерно, мука, картофель, соль, масло — всё это поступало из глубинки, от крестьян. А крестьяне больше не доверяли городам и чиновникам. Их обманывали годами: угрожали, пороли, забирали хлеб, обещая деньги и товары, а потом исчезали. Белов считал, что к ним надо идти иначе — с уважением и открытым лицом.

Он пытался выстроить систему прямых закупок. Отправлял людей в сёла, заключал соглашения с общинами, организовывал доставку по воде — пароходами, баржами, иногда даже частными лодками. В Совете его уже прозвали «наш продовольственный комиссар», хотя формально такой должности ещё не было.

И Аркадий был горд, что теперь входит пусть и в самую крошечную, но настоящую часть этой работы. Они с друзьями стали чем-то вроде связных. И даже если пока не принимали решений, они были рядом с теми, кто боролся за то, чтобы город не погрузился в хаос и голод.

Станок застучал, выворачивая пробный отпечатанный лист с воззванием Совета. Аркадий по кивку Куприна аккуратно, двумя пальцами, поднял его, разглядывая свежие, еще влажные буквы.

«…Каждая семья, каждый рабочий, каждая община — должны знать: Совет с вами. Совет не бросит вас голодными. Вместе — мы справимся».

Он улыбнулся. Да, именно ради этого стоило говорить от сердца. И именно ради этого он был здесь.

Следующий субботний день выдался на удивление теплым и солнечным несмотря на то, что осень постепенно вступала в свои права. По улицам разливался янтарный свет, отражаясь от стекол лавок и влажной мостовой, которую рано утром полили для оседания пыли. Аркадий и Давид шагали по набережной к типографии, переглядываясь и обсуждая планы на вечер. После гимназии, где день прошёл на удивление спокойно, они договорились сразу отправиться за листовками, чтобы потом не задерживаться — сегодня вечером Белов обещал собрать всех помощников для распределения следующих заданий.

Мишка, как и условились с утра, отделился от них у булочной, торопливо сгреб в бумажный сверток две булки с курагой, — «на дорогу, чтоб не быть с пустым животом», как он выразился. Его путь лежал к рыбной пристани, где он должен был встретить рыбацкий баркас, доставивший из Баку свежую партию подпольных газет. Баку, с его бушующей революционной жизнью и мощным подпольем, становился важным узлом в распространении большевистской печатной продукции на Каспии и в Поволжье. Газеты, отпечатанные на хлипкой, серой бумаге, полные страстных лозунгов, разоблачений и агитации, ценились высоко: их передавали из рук в руки, прятали под подкладкой шинелей, нашептывали тексты по памяти.

— Интересно, как там Мишка управится, — бросил Давид, переступая рельсы, врезавшиеся в мостовую на одном из углов.

— Он со всеми у рыбаков на «ты», — усмехнулся Аркадий. — Его там знают, как своего. Справится.

Они вошли в узкий переулок, зажатый между складами и лавками, где располагалась типография. На вид — самое заурядное место: выцветшая вывеска, деревянная дверь, чуть покосившиеся ставни. Однако за этим скромным фасадом кипела незаметная, но важная работа.

Внутри типографии царил полумрак, запах свежей краски и масла, впитавшийся в стены. Станки сегодня не шумели — видимо имеющаяся работа была завершена, а новой пока не было. На длинных столах рядами лежали отпечатанные и высохшие листовки. Над ними стоял сам Куприн в чернильном фартуке, с закатанными рукавами.

— А вот и вы, — сказал он, услышав шаги. — Ваш груз готов. Сохли долго, бумага плотная. Не люблю такую, но что было — на том и печатали. Забирайте, пока ни пришёл кто-нибудь.

Он подвёл ребят к аккуратно сложенным стопкам. Аркадий взял одну листовку, пробежал глазами знакомый текст — призыв Совета к рабочим и крестьянам Астрахани объединяться и сообща бороться за хлеб, за справедливость, за власть Советов. Печать получилась чёткая, строки не расплылись. Всё было на месте.

— Спасибо, Андрей Иванович, — кивнул Аркадий. — Мы доставим их в Совдеп к вечеру.

— Только аккуратно. Проверки нынче зачастили, да и патрули по вечерам останавливают всех подряд.

Давид уже собирал листовки в два плотных свертка, которые можно было спрятать в гимназические ранцы. Уплотнив уже лежащие там тетради и учебники, ребята еще раз попрощались с печатником и вышли на улицу.

Патрули, действительно, постепенно наводняли город и это уже были не разовые всплески активности, а постоянная рутина. Им было примерно полчаса ходьбы до цели. Люди вокруг них в основном двигались молча, спеша, стараясь не задерживаться взглядом на патрулях. В воздухе буквально витало какое-то необычно густое напряжение. Аркадий с Давидом шагали быстро, стараясь не выделяться, но как только они свернули на улицу, ведущую к паровозному ремонтному депо, где всё ещё располагался штаб Совета, их окликнули.

— Эй, вы двое! Стой! — раздался голос из-за спин. Это был казачий патруль — двое в полукафтанах и один с нагайкой. Казаки шли уверенно, неспешно, но приближались.

Сердце у Аркадия ухнуло. Груз, лежащий в рюкзаке Давида, точно не должны видеть. Высушенные за ночь листовки — свежие, с резким типографским запахом, при желании можно было почувствовать за полметра. Пронести их через патруль — всё равно, что нести горящую свечу сквозь солому. Если они заглянут — всё пропало.

Сейчас начнут рыться — и конец. В сознании метнулась мысль: нужно что-то придумать, что-то яркое, отвлекающее, как выстрел... Аркадий повернулся лицом к казакам и осмотрелся в поисках какого-то решения: по противоположной стороне улицы идет пара молодых приказчиков – не то; кошка медленно и вальяжно переходит улицу от тротуара к тротуару – тоже не то; повозка с одиноким возницей и двумя джинами серых неопрятных мешков – не то; две пожилые и достаточно толстые торговки, болтающие прямо посреди тротуара – тоже не то. И тут он его заметил.

У стоящего метрах в пятидесяти мясного латка, пригнувшись вполуприсядь, копошился парнишка — щуплый, с перепачканной сажей физиономией уличного хищника. Пока его приятель отвлекал торговку, он только что ловко стянул у нее кусок колбасы и теперь, прижимая добычу к животу, пятился назад, готовясь дать деру с ароматной добычей.

— Держи вора! — внезапно рявкнул Аркадий, резко вскидывая руку. — Вон он, гадёныш! Только что кошелёк срезал!

Казаки инстинктивно развернулись. Мальчишка замер, отлично услышав истошный крик. Его дикие глаза метнулись к Аркадию, потом к напарнику и затем к патрулю — он прекрасно понимал, чем пахнет поимка на горячем, правда в толк не мог взять при чем тут кошелёк.

— Ах ты, сукин сын! — взревел урядник.

Ещё секунда — и парнишка рванул, как подстреленный заяц, размахивая куском колбасы, зажатым в руке. Казаки, не раздумывая, бросились в погоню — для них этот грязный оборванец был куда естественней в роли преступника, чем эти чистенькие гимназисты.

— Лови, чтоб духу не осталось!

Мальчишка лихо нырнул под телегу, перекатился через гнилые ящики и исчез в переулке за поворотом. Казаки, ругаясь на чём свет стоит, попытались было преследовать, но в узком проходе между домами почти сразу потеряли след беглеца.

— Сволочь юркая! — плюнул урядник, поворачиваясь назад.

Но Аркадий с Давидом уже сделали единственно разумное — так же растворились в переулках Астрахани.

— Видел его лицо? — Давид, прислонившись к кирпичной стене, давился смехом. — Он думал, что его сейчас на месте прирежут! – будучи сыном торговца Давид категорически отрицательно относился и у уличным воришкам и к их более старшим подельникам, пару раз пытавшимся ограбить их скромную аптеку.

— Да, подставили мальчишку — ладно, вроде свалил он – и нас заодно не тронули, — хрипло констатировал Аркадий, поправляя съехавший ремень рюкзака.

Оба понимали — фокус удался совершенно случайно и лишь потому, что казаки ожидали увидеть злоумышленника именно в таком оборванце, а не в благовоспитанных гимназистах. Но это была грандиозная удача. В следующий раз так может и не повезти. Решив обойти злополучную улицу и выйти к депо с тыльной стороны, они ускорили шаг, теперь уже внимательнее рассматривая прохожих, чтобы больше не попасться так глупо.

***

Дом, где заседал Астраханский Совет, напоминал сегодня маленькую крепость. Подойдя ближе, Аркадий и Давид переглянулись: у входа дежурили два десятка вооружённых рабочих с винтовками за плечами, у стены — несколько солдат в гимнастёрках, поверх которых были накинуты кожаные куртки. Один из них курил, пристально наблюдая за идущими людбми, другой о чём-то спорил с рабочим, размахивая газетой.

— А раньше здесь и половины такого не было, — прошептал Давид, поправляя рюкзак — Видно, ждут чего-то… или кого-то.

Вооружённые пропустили их внутрь без лишних вопросов — видимо, уже знали в лицо. Внутри царила деловая, напряжённая атмосфера: кто-то быстро шагал по коридорам, вносил кипы бумаг, передавал свёртки. Из кабинетов доносились обрывки фраз: "комиссариат требует отчёт", "куда делись мешки с мукой", "телеграф не отвечает".

Ребята направились к помощнику Белова, крепкому, смуглому мужчине по имени Николай. Тот кивнул, увидев их, и молча протянул руку. Аркадий аккуратно передал свёртки с листовками, всё ещё ярко пахнущие свежей типографской краской. Николай немного сморщился от ударившей в нос химии, но листовки забрал.

— Сам Белов где? — поинтересовался Давид.

— В городе, решает вопрос по поставкам… кажется, по муке, — коротко ответил помощник. — Вернётся к заседанию.

Поблагодарив его, ребята уже хотели уходить, когда из соседнего кабинета стремительно вышла Марина. Она была одета не так строго, как в прошлый раз, но всё равно выглядела по-деловому: простое платье, аккуратно собранные волосы, подмышкой — кипа документов.

— Марина! — окликнул её Аркадий.

Она остановилась, обернулась и, увидев молодежь, расплылась в улыбке.

— Опять вы? Уже не можете без Совета? — шутливо заметила она. — Мы… передали листовки. А теперь… хотели бы… ну, может быть, послушать заседание? — скромно проговорил Аркадий.

Марина приподняла бровь, затем серьёзно кивнула.

— Сегодня важное собрание. Решают, как действовать дальше после указов Ляхова и новых ограничений. Я могу вас провести, сама туда направляюсь для Саши заметки делать, но слушать — это максимум что Вы сможете. Вы ещё не делегаты Совета и не члены исполкома.

— Мы понимаем, — хором ответили ребята.

— Хорошо, тогда за мной, — сказала она и повернулась к двери в дальнем конце коридора.

Перед входом в зал заседаний стоял еще один пост охраны — два рабочих с винтовками. Один из них напряжённо посмотрел на мальчишек, но, увидев Марину, лишь кивнул и отступил в сторону.

— Проходите, — тихо сказал он.

Ребята переступили порог и оказались в очень просторной комнате. Ряд длинных столов стоял полукругом, на скамейках и стульях — делегаты: рабочие, солдаты, несколько женщин. Воздух был пропитан энергией и важностью момента. Аркадий чувствовал, как сердце начинает биться быстрее — он в первый раз оказался участником подобного мероприятия.

Марина устроилась у самого края одного из столов, аккуратно разложила перед собой тетрадь в твёрдой обложке, чернильницу и перо. Затем, словно предчувствуя, что чернил может не хватить, достала из бокового кармана платья два коротких, хорошо заточенных карандаша и положила их рядом. Она с лёгким наклоном вперёд наблюдала за залом и о чем-то негромко переговаривалась с мужчиной в поношенном пиджаке, сидевшим по соседству.

Ребята устроились позади — за столом мест не осталось, и им пришлось прислониться к стене, прямо у окна, из которого был виден узкий внутренний двор. Аркадий и Давид старались не шуметь: все в зале казались крайне сосредоточенными. Делегаты переглядывались, поправляли бумаги, шептались, и воздух вибрировал от предвкушения.

Спустя несколько минут, наконец стало тише — в проходе к президиуму показался высокий худощавый мужчина в светлой рубашке без воротника, застёгнутой на все пуговицы. На лице его была строгость, а в движениях — уверенность. Он встал у длинного стола, что стоял на возвышении в дальнем от ребя конце зала, и глухим голосом произнёс:

— Заседание Астраханского Совета рабочих и солдатских депутатов объявляю открытым. Прошу всех делегатов занять свои места. Сегодня в повестке: положение с продовольствием, отношения с гарнизоном и действия временного губернского комитета.

Ребята вытянули шеи. Аркадий слегка подтолкнул Марину локтем и прошептал:

— Кто это говорит?

Она склонила голову к нему и также шепотом ответила:

— Это товарищ Перфирьев. Новый председатель Совета. Левый эсер,

— А остальные? В президиуме? — добавил Давид.

Марина бегло оглянулась на сцену и загибая пальцы перечислила:

— Слева от него — Федор Кругликов, бывший председатель. Он из меньшевиков. Инженер с местного завода. Последние полгода именно он был председателем. Вот только на предыдущем собрании нам удалось снять его и ввести туда нашего человека. А Федор кажется просто по свой инициативе сел в президиум. Вроде его никто туда не выдвигал – задумчиво продолжила Марина, хмуря тонкие красивые брови.

- Дальше зам председателя Бакрадзе – тоже эсер, и второй зам – Тютчев Алексей, унтер-офицер, теперь командует дружиной. Он как раз был одним из тех, кто помог установить контроль Совета над городским арсеналом.

Справа Михайлов — секретарь собрания. Он тоже эсер и, по-моему, выдвинут от профсоюза учителей, а рядом с ним — Хаим Брук, портовой рабочий, очень уважаемый человек. Он отвечает за связь с портовым районм.

- А где же большевики? – неожиданно спросил, молчавший до этого Давид? – На него, произвело неприятное впечатление, что среди Астраханского совета нет ни одного Ленинца, тогда, как сам он сочувствовал именно этой партии.

Марина, не отрывая взгляда от своих записей, наклонилась к Давиду и тихо сказала

— Большевики, конечно, работают в Совете, но так выходит, что никаких постов в президиуме пока не занимают. Их тут немного, и у них просто нет времени на эти постоянные заседания и споры. Вот Саша Белов, например — он большевик, но весь с головой в продовольствии, день и ночь носится по складам, пристаням, деревням... Ему не до борьбы за кресла в комитетах. А на выборах большевики тут почти везде проиграли. Не большевистский это город.

Аркадий слушал с интересом. Лица в президиуме и люди сидящие в зале не казались ему грозными или далёкими, наоборот — это были обычные люди: кто-то в простых рубашках, кто-то в старых гимнастёрках. Но при империи их бы никто никогда не пустил заниматься такими вопросами, решать судьбу города. Брать на себя ответственность за эти решения.

Аркадий, прислонившись к стене, вдруг повернулся к Марине и сдержанно, но с интересом спросил:

— Слушай, Марина, а ты ведь ни разу не говорила… к какой партии ты сама относишься?

Марина подняла голубые веселые глаза от бумаги, прищурилась с хитрой полуулыбкой и тихо ответила:

— Ну, это потому, что ты не спрашивал. Но раз уж теперь спрашиваешь — то я тяготела к эсерам с детства. У нас дома их газеты всегда читали. И подвигами восхищались, хоть мы и дворяне. Она на секунду замолчала, а потом добавила с чуть насмешливым блеском в глазах:

— А теперь я в левом крыле партии. Эта программа мне гораздо ближе. К душе. Марина привычным жестом отправила карандаш за ухо, чуть наклонилась к Аркадию и тихо заговорила, стараясь, чтобы никто вокруг не услышал:

— Видишь ли, разница, между нами, левыми эсерами, и теми, кого зовут "центром", — она немного усмехнулась, — в том, что мы не боимся идти до конца. Обычные эсеры всё ещё верят в парламентскую республику, в постепенные реформы через Учредительное собрание, в возможность договориться со всеми. Красиво, конечно. Но на дворе Семнадцатый, а они будто всё ещё живут в девятисотом. Народ больше не хочет ждать.

Она огляделась, убедилась, что никто не подслушивает, и продолжила:

— Мы, левые эсеры, за немедленную передачу земли крестьянам без выкупа. Не в будущем, не после съезда, а сейчас. Мы считаем, что никакое буржуазное правительство не будет всерьёз заботиться о рабочих и крестьянах. Только Советам — настоящим, из рабочих, солдат и батраков — под силу управлять страной в интересах народа.

Марина слегка понизила голос:

— И главное — мир. Мы не хотим продолжать эту войну за интересы империй. Большевики об этом тоже говорят, и в этом мы с ними заодно. Вот только они хотят диктатуру своей партии, а мы — диктатуру народа. Советскую власть, но не авторитарную. Мы против капитала, против помещиков, против генералов… но и против того, чтобы одна партия всех заткнула и правила единолично.

Она взглянула на Аркадия внимательно, серьёзно:

— Потому что если свободу мы поменяем на приказ сверху — зачем тогда вообще всё это было?

Тут снова вмешался Давид, который был достаточно сильно подкован в программе большевиков:

- И ничего подобного. Ленин считает, что РСДРП(б) должна быть авангардом революционного движения — самой передовой, самой дисциплинированной и самой организованной партией, но совсем не единственной. – горячо зашептал он – Мы всегда критиковали меньшевиков, эсеров, кадетов, но я ни разу не слышал, чтобы Ленин или кто-то требовал их запрета. Буквально вот только что Ленин писал, что Советы должны выражать волю трудящихся, и, если в них большинство у эсеров, пусть будет так. Он рассчитывает на переход Советов на сторону большевиков через убеждение масс.

Марина не успела ничего ему ответить. В зале зашевелились — начали подходить поздние делегаты, здороваться, шептаться, переглядываться. Один из них, моряк в синим бушлате, заметил ребят у стены и кивнул Аркадию, будто узнал.

А Аркадий тем временем чувствовал, как его внутреннее понимание ситуации растёт. Он был здесь — в самом сердце того, что меняло город, а в будущем могло изменить и страну. И всё это становилось не просто рассказами со страниц газет или разговорами на кухне. Это было живое, настоящее, происходящее прямо сейчас.

Глава 6. 5 октября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика.

За окном вечер медленно уступал место ночи, которая споро опускалась на Астрахань. В окнах домов уже давно горели тусклые огоньки, улицы опустели, тени уже пропали, оставшись лишь робко танцевать вокруг редких фонарей.

Аркадий стоял у зеркала в своей комнате, укладывая аккуратную стопку свежих листовок в потайной, самолично пришитый. внутренний карман легкого пальто. Он придирчиво покрутился, пытаясь рассмотреть листовки сквозь материал и удовлетворенно отметил, что наука тетки-портнихи пошла ему на пользу. Сделано все было очень грамотно и со стороны ничего похожего на пачку листовок видно не было.

Сегодня он будет расклеивать листовки сам. Несколько дней подряд проходивший под впечатлением от заседания Совета, горячие разговоров о хлебе и власти, слов Марины и самого Белова — всё это звучало в голове гулким эхом. Он хотел более активного участия. Более трудных задач. Поэтому он и предложил в последний раз не просто доставить листовки из типографии, но и расклеить их по городу самостоятельно.

В этот момент в комнату заглянула бабушка.

— Ты куда собрался, Аркадий? Уже поздно, — голос её был усталый, но внимательный. Она знала своего внука. Слишком многое она уже заметила: изучаемые по вечерам новые книги, разговоры вполголоса с друзьями у порога, свет допоздна, небольшое пятно от типографской краски на рукаве гимназического пиджака. Она не спрашивала раньше, но сейчас больше не могла молчать.

Аркадий повернулся к ней. Он чуть растерялся, но промолчать не смог:

— Мне надо. Это важно.

— Важно?.. — бабушка вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. — Ты опять собираешься по этим... по их делам? Что вы там печатаете? Листовки? Прокламации? Я что, совсем ничего не вижу?

— Ба...

— Аркаша, ты ведь понимаешь, чем всё это может кончиться? Ты ребёнок ещё, ты даже не окончил гимназию! — голос её дрожал. — Ты втянулся в эти игры, а там… полиция, аресты, стрельба! Это не шутки!

Аркадий сжал кулаки.

— Это не игры. Там картежники собрались. Люди страдают. Люди борются за своё. Я был в Совете, я видел. Я слышал, как они решают, кому отправить хлеб, как спасают деревню от голода. И это в нашем южном сытом крае. А представляешь, что сейчас творится на севере?

— И ты думаешь, что ты, мальчишка, можешь чем-то помочь? — в её голосе звучало отчаяние.

— Я уже помогаю. Я несу листовки, чтобы люди знали, что происходит, чтобы они не верили лжи из официальных газет.

Бабушка медленно опустилась на стул.

— Аркадий... ты ведь дворянин. Как бы ты ни старался — у тебя кровь, имя, всё... Ты не можешь быть частью этого. Они всё равно не примут тебя по-настоящему. Тебе не место в революции.

Он замолчал на мгновение. Потом, глядя ей прямо в глаза, сказал сдержанно, но твёрдо:

— Какой я к чёрту дворянин? Папа умер десять лет назад. Я его даже почти не помню. А вырастили меня вы и дядя — вы, купцы. Ни ты ни мать не дворяне. Где мне быть ещё, если не с народом? Кто вспомнит, что я дворянин? Только в книге собрания моя фамилия и осталась.

— Но фамилию свою ты никуда не денешь, Аркаша, — сказала бабушка, тихо, но с болью. — Люди, может, и забудут... А Бог не забудет.

Наступила долгая пауза. Она смотрела на внука — и вдруг поняла, что он уже не ребёнок. Он стоял перед ней — плечистый, высокий, упрямый, с пылающим взглядом. И спорить с ним, уже кажется, было бесполезно.

Бабушка встала, подошла к двери и тихо сказала:

— Только, прошу... будь осторожен.

Аркадий кивнул. И вышел в ночной город.

Ночь в Астрахани была тёмной, туманной. С Волги тянуло сыростью. Уличные фонари, как всегда, горели хорошо если через один, в окнах домов — едва заметный свет, лишь изредка слышался лай собак и редкие шаги прохожих. Аркадий шёл вдоль домов по одной из боковых улиц в Бакалдах, держась ближе к стенам и пряча лицо в воротник своего короткого пальто.

Он остановился у чугунной ограды старого купеческого двора и прислушался. Шаги — неторопливые, почти неслышные — послышались за спиной. Это был Мишка, как и договорились.

— Ну что, добрался? — шепнул Аркадий, кивнув ему навстречу.

— Добрался, — хмыкнул тот, — а вот Давид не смог. Говорит, мать чуть в обморок не грохнулась, когда он заговорил о ночной вылазке. Не отпустили, а убегать он не решился.

— Понимаю... — вздохнул Аркадий. — Главное, что ты пришёл. У нас с тобой хватит рук на дело.

Ребята быстро отошли в темный, лишенный внешнего освещения, переулок за старым домом. Тут было темно и безлюдно. Аркадий вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенный свёрток — бумажная карта города, слегка припачканная чернилами. Два десятка чётких чернильных точек ярко выделялись на бледной цветной бумаге — все эти места он накануне обговорил с Беловым. Точки стояли у трамвайной остановки на Никольской, у базара, у казённой лавки на Успенской улице и ещё у пары перекрёстков на Косе

— Ты клей-то принёс? — шёпотом спросил Аркадий.

— Конечно, — Мишка вытащил из зашнурованного мешочка баночку и щетинистую кисточку. — Только он мерзко пахнет, прямо как в сапожной мастерской.

— Главное, чтобы держался, — усмехнулся Аркадий и достал из потайного кармана листовки. — Держи половину. Вот это наш маршрут, пойдём вместе. Клей-то у нас один.

Он достал из кармана небольшой немецкий электрический фонарик с крошечной тусклой лампочкой. Предмет его личной гордости и зависти многих мальчишек из гимназии. Батареи в нём были уже старые, купленные в самом начале войны, но они еще работали. Правда вот новые комплекты было уже не достать — в лавках иногда пропадали даже спички, а уж элементы питания и в лучшие годы привозили в Астрахань в основном на заказ Братья Гантвиг.

— Ну, с Богом, — тихо сказал он.

Фонарик щелкнул в темноте, осветив тусклым узким лучом карту. Ребята сверили направление и, пошли к первой точке — стене кирпичного дома на перекрёстке. Тут по утрам проходили служащие заводских контор, мастера и купеческие работники. И именно здесь листовка с призывом прийти на собрание Совета и не верить приказам Временного комитета могла сыграть свою роль.

Ночной город жил своей особой, приглушённой жизнью. Лишь изредка в окнах, мимо которых они проходили горел электрический или керосиновый свет, и только слабое гудение с Волги и хруст шагов по довольно грязным тротуарам нарушали тишину. Аркадий и Мишка двигались быстро, точно зная, что времени у них не так много. Сейчас они двигались вдоль трамвайных путей, останавливаясь у каждой остановки и на каждом перекрестке — аккуратно намазывали клей на обратную сторону листовки и прижимали её к столбу, стене или ограде.

На остановке у лавки Ильина Аркадий поднял листок с надписью «Все на собрание Совета! Рабочим — власть!» и осторожно приклеил его прямо на чугунный столб с расписанием. Мишка тем временем уже переходил на противоположную сторону улицы.

— Быстрей, пока никто не вышел, — прошипел он, оборачиваясь.

На несколько минут город вновь стал пустым и безмолвным, и мальчишки успели дойти до перекрёстка у пожарной части. Но едва они свернули за угол — в пятидесяти шагах от них показались три тени. Под звон набоек и мерный перестук сапог на мостовой шёл солдатский патруль.

Аркадий резко схватил Мишку за рукав и, не говоря ни слова, затянул его обратно, в узкий переулок между домами. Они присели под полуразвалившийся деревянный забор, Аркадий едва не задел полой пальто ржавый гвоздь. Затаились. С замиранием сердца слушали, как шаги всё приближаются, звучат прямо у входа в переулок... но вот сапоги постепенно удалились, по равномерному стуку каблуков стало понятно, что патруль прошёл мимо, не заметив спрятавшихся подростков.

— Чуть было не попались, — прошептал Мишка, вытирая ладонью вспотевший лоб.

— Тихо. Дальше надо в обход, по дворам, — ответил Аркадий. — До перекрёстка у Никольской ещё две точки.

Они осторожно вышли из переулка и двинулись вдоль соседней улицы, снова проверив карту, отметив на ней все места, где уже были развешаны листки. В этот момент, едва свернув за угол, свет ударил им в глаза — из-за поворота вдруг выехал автомобиль с фарами, включёнными на полную мощность. Свет полоснул по каменной стене, скользнул по их лицам.

— Назад! — шепнул Аркадий.

Они бросились за высокий деревянный забор и присели, прячась между двумя кучами мусора. Машина медленно двигалась прямо по направлению к ним — громыхала подвеской, фары выхватывали из темноты заколоченные лавки и пустые подворотни. Ребята затаили дыхание, вжавшись в тень. Мишка сжал в руке баночку с клеем так, что та чуть не выскользнула. Аркадий быстро упрятал в карманы фонарик и карту, предполагая, что возможно сейчас ему придется очень быстро убегать.

Машина проехала мимо, и только когда её звук растворился вдали, они наконец выдохнули.

— Ну и ночка, — тихо выдавил Мишка.

— Ещё не конец. Пошли.

Наклеивая предпоследнюю листовку, ребята уже чувствовали, что близятся к финишу своего ночного маршрута. Аркадий вновь остановился проверить карту и убедится, что каждая из помеченных черной пастой точек теперь зачеркнута серым карандашом. Что они посетили все обозначенные места и ничего не пропущено.

Оставив товарища разглядывать в темноте бумагу, Мишка в одиночку пересек улицу и двинулся к маленькому освещённому пятачку, который создавал вокруг себя старинный керосиновый фонарь на углу. Это и было точка, где надо было аккуратно приклеить последнюю листовку. Он только успел намазать листок клеем, когда вдруг раздался резкий заливистый свисток. В отдалении послышался быстрый стук приближающихся бегом шагов — гулкий и ритмичный. Затем вновь ещё более громкий свист разорвал тишину Астраханской ночи.

Мишка, осознав происходящее и сделав для себя единственно возможный выбор, мигом бросился наутёк с освещённого пятна, подхватив на ходу банку с клеем и бросив подготовленную листовку прямо на мостовую.

Стоявший за углом в темноте у трехэтажного купеческого дома на другой стороне улицы, Аркадий, успел еще до свистка погасить свой фонарик, так что в своем темном пальто и черных брюках он практически сливался с ночной тьмой южных Астраханских ночей. Он быстро поднял воротник пальто, натянул на глаза фуражку и замер, прижавшись к темной стене, кажется даже затаив дыхание, чтобы ничем не привлечь пробегающий патруль. К его удовлетворению, его действительно не заметили. Так он и стоял замерев, глядя как три казака несутся за Мишкой. Они даже не остановились рассмотреть валяющуюся на мостовой листовку, а может быть просто ее не заметили, увлекшись преследованием беглеца.

Аркадий тихо переступил с ноги на ногу, стараясь не издать ни одного звука. Под его правой ногой покачнулся и слегка стукнул о соседа расшатанный булыжник мостовой, и тут же в его голове созрел довольно дерзкий план. Он быстро наклонился, подобрал булыжник и, пользуясь тенью и сумерками, и постарался как можно тише отступить к соседнему дому, центральную часть которого занимала огромная витрина мясной лавки с выставленными в ней макетами мяса и колбас из папье маше.

Патруль из трёх казаков уже пронёсся мимо по улице, оглашая окрестности громкими свистами и криками. Выждав секунд десять, как патруль промчался мимо него по другой стороне улицы, и убедившись, что расстояние до казаков достаточное, Аркадий с силой размахнулся и стоя наискосок от витрины метнул булыжник прямо в неё. Звон битого стекла разнёсся особенно громко в ночной тишине, словно громкий выстрел, пробуждая собак и спящих жителей близлежащих домов.

Он еще увидел, как казаки мгновенно развернулись назад и поюбежали назад на звук битого стекла. План Аркадия в этом и заключался, дать Мишке спокойно уйти, отвлекая казаков новым событием. Они ринулись к пострадавшей лавке словно забыв, что только что хотели кого-то догнать.

Тем временем Аркадий, едва кинув камень, сам пустился наутёк. Он быстро рванул за угол, к знакомому дворику, который выходил аккурат в соседний переулок — там он рассчитывал затеряться в тени и лабиринтах узких улиц.

Сердце бешено стучало, дыхание сбивалось, ноги несли его почти инстинктивно, но точно — он знал каждый поворот и верил, что сможет скрыться от преследователей. За спиной еще какое-то время слышался шум бегущих казаков, но Аркадий не оглядывался — теперь важна была скорость и осторожность. В переулках уже было темно, и хорошо знакомый родной город казался одновременно опасным и защищённым пространством, где он мог на время раствориться.

Оторвавшись от казаков, Аркадий прижался спиной к шершавой поверхности каменной стены, ощущая, как холод кладки проникает сквозь тонкую ткань его гимназического пальто. В груди учащенно билось сердце - он буквально чувствовал каждый удар, отдающийся в висках горячими толчками. Но дыхание он контролировал - ровное, почти бесшумное, лишь легкий пар вырывался из полуоткрытого рта, растворяясь в сыром ночном воздухе.

Городская ночь обволакивала его своим душным, пропитанным речной сыростью покровом. Где-то вдали, уже практически в двух кварталах, еще слышались грубые окрики патруля, топот сапог по булыжнику, но здесь, в лабиринте глухих переулков, царила почти полная тишина, нарушаемая лишь шуршанием крыс в мусорных кучах да редким воем бродячих собак где-то у Волги. Аркадий задержал свое шумное после напряженного бега дыхание и прислушался насколько ему позволял слух - казаки явно потеряли его след, но расслабляться было ещё рано.

Мысленно прокручивая в голове карту города, он пришел к выводу, что возвращаться лучше кружным путём - через самые глухие кварталы, где даже казаки предпочитали не соваться в ночные часы. Эти переулки знали только местные - рыбаки, грузчики, уличные мальчишки. Здесь можно было затеряться, раствориться в темноте, но и опасностей хватало. Приняв решение, он двинулся вперед, его шаги сначала были осторожными, почти крадущимися, но постепенно становились все увереннее по мере удаления от опасности.

Переулки здесь напоминали запутанный лабиринт - каменные и деревянные заборы с облупившейся краской, покосившиеся сараи с прогнившими крышами, узкие проходы между домами, где даже днем царил полумрак. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие разрывы в облаках, рисовал на земле причудливые узоры теней, которые то и дело принимали угрожающие очертания. Каждый нерв Аркадия был натянут как струна, чутко улавливая малейшие звуки ночи - скрип флюгера на крыше, шорох кошки в подворотне, далекий звон трамвая на Никольской.

Внезапно из темноты донесся странный звук - не грубый полицейский свисток, а переливчатое посвистывание, как будто условный сигнал, которым охотники или жандармы оповещают своих или обозначают себя. Аркадий замер, мгновенно анализируя ситуацию - звук доносился слева, из узкого прохода между двумя каменными домами. Он инстинктивно отпрыгнул вправо, одновременно рука автоматически потянулась к карману, где лежал тяжелый металлический фонарик - единственное подобие оружия, которое у него было.

Из тени, словно материализовавшись из самой тьмы, вышли две фигуры, перекрывая узкий проход. Они двигались синхронно, как бывалые охотники, знающие каждое движение друг друга. Лунный свет упал на их лица, и Аркадий смог разглядеть детали.

- Стой, где стоишь, гимназист - процедил тот, что был повыше, засовывая руки в карманы рваного пиджака с неестественной небрежностью. Голос звучал нарочито спокойно, но в этой фальшивой расслабленности сквозила явная угроза. - Поздно уже шарахаться. Казаков и след простыл, а нам с тобой побалакать надо.

Аркадий замер, мгновенно оценивая ситуацию. Перед ним стояли типичные представители астраханского дна - так называемая «шпана», бич ночных улиц. На вид лет по пятнадцать, но с лицами, преждевременно состаренными уличной жизнью.

Рыжий - высокий, жилистый, с кривой ухмылкой, обнажавшей нехватку пары зубов, и шрамом через бровь, белевшем на загорелом лице. Его движения были плавными, почти кошачьими - явно лидер пары. Пиджак на нем висел мешком, но по тому, как обтягивали плечи рукава, было видно, что под тканью скрывается жилистое, привыкшее к дракам тело.

Его напарник - коренастый, с тупыми кулачищами босяка и простоватым лицом, словно вырубленным топором. Широкая грудная клетка, короткая шея, нос с явными следами неоднократных переломов. Он стоял чуть сзади, но в готовности в любой момент броситься вперед.

Хотя каждый из них по отдельности уступал Аркадию и в росте, и в ширине плеч, ситуация оставалась опасной. На виду были эти двое, а в темноте могли прятаться и другие. Вспомнились рассказы одноклассников, проживавших в более бедных районах - эти уличные волки действительно были негласными хозяевами ночного города. Ватаги мальчишек от двенадцати до шестнадцати лет, оборванных, зачастую босоногих, с хищным блеском в глазах. Они промышляли мелким воровством и мелким же вымогательством у тех, кто слабее по всему городу - от рыбацкой слободки до Татар-базара.

Гимназисты считали, что шпана — это «волчата революции»: одни твердили, что они режут горло за пятак, другие — что ночью грабят пьяных купцов у Кремлевских стен, но в это Аркадий уже не верил. Видел он тех купцов – даже его немолодого деда пойди ограбь. Дед всегда при себе револьвер носит, как раз на такой случай. Не малолетним босякам его грабить.

Аркадий почувствовал, как напряглись мышцы спины. Медленно разжав кулаки, он сделал вид, что расслабляется, но на самом деле готовился к возможной схватке. Правой рукой он незаметно сжал фонарик - тяжелый, металлический, вполне способный стать импровизированным оружием. Вспомнились слова их гимназического тренера по боксу: «Чем тяжелее кулак, тем сильнее будет удар».

- Должок за тобой числится, гимназист, - оскалился рыжий, демонстрируя желтые, неровные зубы. Его голос звучал слащаво-угрожающе, с явной насмешкой над «барчуком».

- Должок? - переспросил Аркадий, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри все сжалось от напряжения. - Я у вас в долгу не числюсь.

Рыжий игриво пощелкал костяшками пальцев, покрытых ссадинами и царапинами, и шагнул чуть ближе. Аркадий уловил запах - смесь дешевой махорки, лука и немытого тела.

- А вот и числишься. Пару недель назад ты сдал солдатам нашего Гвоздика, когда тот колбасу из лавки тащил.

В памяти Аркадия всплыл тот эпизод. Да, было дело - он действительно указал тогда тощего мальчишку, воровавшего продукты из лавки, но сделал это скорее по острой необходимости, чтобы отвлечь проходивший мимо патруль.

- Он убежал, - возразил он, делая шаг назад и принимая боксерскую стойку - левая нога вперед, правая сзади для удара, кулаки на уровне подбородка. - Я даже не знал, что он ваш.

- Убежал-то убежал, - вступил коренастый, смачно плюнув под ноги. Слюна блеснула в лунном свете, прежде чем исчезнуть в темноте. - Но пока удирал, пришлось всю добычу кинуть - и колбасу, и сахар, и пачку махорки. По деньгам выходит два с полтиной.

Аркадий едва сдержал удивленную усмешку - сумма явно была завышена в несколько раз. В предвоенные годы на эти деньги можно было купить целого гуся с потрохами. Или у мальчишки того сахара килограмм пять при себе было?

Рыжий тем временем поднял руку, и Аркадий инстинктивно отпрянул, готовясь к удару, но тот лишь щелкнул пальцами перед собой, не делая попытки приблизиться.

— Два с полтиной? — усмехнулся он, стараясь выиграть время. — Гвоздь, говоришь? Да он и на полтину украденного не утащил бы.

— А ты считай, что проценты за моральный ущерб, — огрызнулся коренастый. — Наши ребята два дня голодные сидели из-за тебя.

- И не дергайся ты так, гимназист – снова вступил рыжий. Аркадий даже подумал, что ребята эти не первый раз так выступают – дуэтом на два голоса, уж больно складно у них получалось - Нет у нас желания сейчас драчки с тобой устраивать. Не для того мы сегодня тебя вели полночи чтобы банально морду разбить – нам дело решить надо, а там глядишь и разбежимся краями.

— Вот и выходит, что ты нам должен. Лучше отдай сейчас, а то... - он многозначительно оглядел Аркадия с ног до головы, - ...может, и пострадаешь. - В его голосе прозвучала неприкрытая угроза.

В висках застучала кровь. Хотя Аркадий и не боялся драки - три года занятий боксом в гимназии и несколько уличных драк не прошли для него даром, но ситуация оставалась опасной. Они могли иметь ножи, да и численное преимущество было на их стороне. Кроме того, в темноте переулков могли прятаться их подельники.

Медленно проведя рукой по внутреннему карману, он нащупал сложенный рубль - весь его ночной "денежный фонд". Деньги предназначались на крайний случай, но сейчас как раз такой и настал.

- Ладно, - сквозь зубы произнес он, протягивая деньги. — Вот ваш рубль. Больше у меня нет.

Рыжий ловко выхватил купюру, на мгновение прикинул ее на свет луны и так же быстро спрятал за пазуху. Его пальцы двигались с поразительной ловкостью - явно натренированной многочисленными карманными кражами.

- Мало, - заявил он, но уже без прежней агрессии. - Но пока сойдет. Только смотри, гимназист, остальное тоже надо донести. Особенно если будешь и дальше по нашим улицам шляться со своими бумажками.

- Вы, революционеры, на ночных улицах не хозяева – наше это время – и ответ перед нами держать будешь. – Крупный крестьянин, наклонив голову снова сочно сплюнул прямо на мостовую.

Значит они следили за ним и видели всё, чем он тут занимался. Аркадий быстро решил уточнить этот момент:

- Так вы следили за мной что- ли всю ночь? Это не случайно мы встретились? А за Мишкой тоже следили?

- Конечно уж не случайно – усмехнулся рыжий и неожиданно подмигнул Аркадию – мы с революцией не в друзьях, но следить то за городом надо. Кто, что, куда – сам понимать должен, а то если не следить, то в хозяйстве крысы заведутся – жизнерадостно закончил он и со смехом, но очень похоже изобразил крысиный писк, так ничего и не сказав про Валейского.

Они начали отступать, растворяясь в темноте, но коренастый вдруг обернулся и, прищурившись, бросил напоследок:

- Кстати, листовки-то ты зря клеишь. За это сейчас не рублем отделаешься, а пулей.

Аркадий резко вскинул голову: "Да что вы...", но хулиганы уже исчезали в темноте, словно ночные призраки. Их смех еще некоторое время звенел в переулке, постепенно затихая вдали.

Оставшись один, Аркадий почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Они знали. А значит, знали и другие. Город, который еще утром казался таким знакомым, внезапно сжался, став тесным и душным, как тюремная камера. Каждый темный угол теперь таил угрозу, каждый шорох звучал как предупреждение. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешеный стук сердца, и двинулся дальше, в глубь ночи, понимая, что отныне опасность может подстерегать его не только со стороны властей, но и из самых темных закоулков родного города.

Глава 7. 6 октября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика

Утром Аркадий шёл в гимназию с тяжёлым сердцем. Он плохо спал — все думал о Мишке: удалось ли тому убежать, не попался ли в руки патруля или уличной шпаны. И хотя утренний воздух был свеж и достаточно приятен, сидящая внутри тревога не давала ему хоть на мгновенье расслабиться.

На перекрестках громко обменивались новостями и слухами утренние торговки. Проходя мимо тётки с большим подносом красных яблок и спелых абрикосов, он успел послушать, что ночью вот буквально на соседней улице ловили каких-то грабителей, и что казаки до их пор продолжают патрулировать улицы.

Ну-ну, подумал он, приближаясь к каменным воротам гимназии. И почти сразу он увидел знакомую фигуру — Мишка сидел на каменных ступенях у входа, вытянув перед собой ноги и жмурясь от утреннего солнца. Рядом с ним стоял Давид, живо жестикулируя, рассказывая видимо что-то интересное. Увидев Аркадия, оба обернулись и замахали ему руками.

— Цел! — с облегчением выдохнул он, бросаясь к друзьям. — Пол ночи уснуть не мог. Надо как-то весточки чтили друг другу оставлять договорится!

— А ты думал, меня эти дуболомы поймают? — хмыкнул тот. — Только пятки мои и видели. Я через двор — в ворота, а потом уже через забор, и домой. Мать, правда, чуть в обморок не грохнулась…

Аркадий рассмеялся. Вокруг начинали собираться гимназисты, и сев рядом на ступеньки он тоже заговорил вполголоса:

— А я, знаешь, булыжником витрину в мясной лавке разнёс, чтобы отвлечь казаков. Они обратно и кинулись. А я за угол, потом в переулок, в подворотню и на соседнюю улицу выскочил. Летел, как гепард. А вот потом у меня интересная встреча была. – И Аркадий кратко пересказал друзьям своё ночное знакомство с уличными.

Миша аж присвистнул, выслушав о неожиданном приключении друга. Выходя вечером на расклейку листовок никому из них и в голову, не приходила возможность встречи не только с патрулями, но и с этими необычными обитателями ночных переулков. Ребята как-то подспудно считали, что опасаться стоит только полицию, казаков и солдат и совсем забыли, что кроме них в Астрахани проживает еще сто пятьдесят тысяч человек, и не все из них выбирают по ночам спокойно спать в своих домах. Впрочем, и себя они к рядовым обывателям уже не относили.

- А домой добрался мокрый, как мышь. – пошутил Аркадий под конец.

- С ума сойти, — прошептал Давид, с завистью глядя на друзей. Вот бы и мне так. А я всё пытался с родителями договориться… Говорил, что ночь, мол, тёплая, звёзды посмотреть… А они — нет и всё тут. Мать в слёзы, отец дверью хлопает. Я, конечно, не убежал. Не смог.

Он замолчал, уткнув взгляд в пыльный камень под ногами. Мишка хлопнул его по плечу:

— Ну будет тебе. В следующий раз придумаем, как вытащить тебя. Тоже побегаешь от патрулей, поверь — это весело.

Аркадий на мгновение задумался, потом сказал неожиданно серьёзно:

— А знаешь, о чём я ночью думал? Что если бы у меня было оружие… Ну, хотя бы револьвер… Мы бы тогда этих троих как пить дать разогнали. Что они там понимают? Деревенские, или станичные… с плётками, а лезут в город, где всё уже совсем не как в деревне.

— Эй, ты чего? — Мишка нахмурился. — С револьвером? Ты же не хочешь никого убивать?

— Нет, конечно, — быстро ответил Аркадий. — Но… защищаться нужно уметь. Мы же не просто играем тут, Мишка. Это всё по-настоящему. Они нас не пощадят, если поймают.

— Это точно, — хмуро кивнул Давид. — Всё серьёзно стало. А мы всё ещё гимназисты.

— Мы не просто гимназисты, — твёрдо сказал Аркадий. — Мы — те, кто хочет перемен. И мы для них многое сделаем. Даже если придётся бегать, прятаться, и, может быть, даже стрелять.

***

Урок математики тянулся медленно. Учительница, госпожа Каверина, что-то тщательно выводила на доске, периодически оборачиваясь к классу с вопросами, и выбранный, казалось бы, наугад, гимназист отвечал на них, но все уже ждали звонка. Аркадий сидел, глядя в окно, прокручивая в голове события ночи, размышляя, не было ли у мясной лавки и других внимательных глаз, кроме обозначившей себя позже шпаны.

Классная дверь скрипнула, и в проеме показалось строгое лицо помощника воспитателя:

— Аркадий Полупанов, Давид Блох, вас просят срочно пройти к директору.

Класс оживился, несколько голов повернулись в их сторону. Аркадий бросил взгляд на Давида, тот пожал плечами. Настороженность мгновенно вернулась. Молчаливо собрав тетради и перья, ребята встали и вышли из кабинета под исподтишка брошенные взгляды одноклассников.

У кабинета директора они неожиданно для себя увидели двух старшеклассников — Семёна Бабушкина и Николая Орлова. Аркадий знал их шапочно — оба из выпускного класса, активные, но не из болтливых. Оба дворяне, как и он, и тоже не особо богатые.

— И вас сюда? — спросил Семён, поднимая бровь. — Странно. Мы думали, это из-за наших стенгазет.

— А мы думали, может, из-за химии, — ответил Давид и тут же хмыкнул. — Или за то, что мы якобы бумагу в кабинете жгли, как вчера ворчала уборщица.

— Или всё же… — начал было Аркадий, но в этот момент за его спиной раздался мягкий голос:

— Доброе утро, господа. Прошу, заходите.

Это был Скирдов, появившийся как-то неожиданно тихо, хотя его верная трость все еще была при нем. Воспитатель старших классов, приглашающе махнул рукой с веселой доброжелательной улыбкой, торопя мальчиков заходить. Ребята переглянулись и молча вошли в кабинет.

В кабинете директора все было по-прежнему: массивный стол, высокие шкафы с книгами, портреты императоров и мыслителей на стенах. Павел Евграфович сидел за столом и не сделал попытки подняться навстречу ученикам. Он поднял глаза от бумаг, когда они зашли, и указал рукой на стулья, расставленные полукругом напротив стола.

— Прошу, господа, садитесь.

Все уселись молча, переглядываясь. Аркадий почувствовал, как сердце у него забилось быстрее. Мишка был прав — вызов в кабинет директора никогда не предвещал ничего особенно приятного. Только вот сейчас вместо тревоги за ночные подвиги в нём начало зарождаться другое чувство — непонимание. Почему вместе с ними здесь сидят старшеклассники? Почему Скирдов так же устроился на стуле сбоку от Давида вместо того, чтобы грозной тенью нависать над ребятами?

Директор, скрестив руки на груди, слегка подался вперёд и заговорил размеренным, веским голосом:

— Я вызвал вас, господа, чтобы поручить ответственное, даже можно сказать, историческое задание. На этой неделе в гимназию поступило распоряжение от Временного губернского исполнительного комитета. Ведомство господина генерала Ляхова — вы, надеюсь, знаете, кто он? — распорядилось начать постепенное объединение мужских и женских гимназий.

Он сделал короткую паузу. Николай удивлённо поднял брови, Аркадий переглянулся с Давидом. Семён сохранял внешнее спокойствие, но по глазам было видно, что новость застала его врасплох.

— Речь идёт, — продолжил Павел Евграфович, — не о простом слиянии, а о формировании смешанных классов. Первыми подопытными, если уж быть откровенным, станете вы. Конкретно — ваш класс, в котором учатся Полупанов и Блох, и выпускной — Орлов и Бабушкин.

Он снова сделал паузу, давая им переварить услышанное.

— Я понимаю, — мягко продолжил он, — что подобные меры могут вызвать у многих тревогу. Я сам — человек традиционного воспитания и традиционных взглядов на жизнь. Однако времена меняются. Новый порядок требует и новых подходов. Тем более, что это не наши собственные изобретения — Комитет настаивает.

Он вздохнул, снял пенсне и протёр его.

— Сегодня вы четверо направитесь вместе с Николаем Николаевичем в женскую гимназию на Смоленской улице. Там вы встретитесь с их директором, госпожой Клюевой, и преподавателями. Ваша задача — представить нашу гимназию с наилучшей стороны, продемонстрировать воспитание, знания, рассудительность, понимание происходящих перемен. Вам нужно будет пообщаться с ученицами, ответить на возможные вопросы, быть приветливыми и тактичными.

Давид недоверчиво фыркнул, но директор даже не посмотрел на него.

— Девочки, как вы понимаете, тоже обеспокоены. Как и их учителя. Смешанное обучение кажется всем непривычным, пугающим. Но кто-то должен показать, что всё это возможно, что перемены — не беда, а путь к новому обществу. Именно на вас, молодых и гибких, я и рассчитываю.

Он вновь надел пенсне и посмотрел на них через стекла пристально:

— Это почётная обязанность. От вас будет зависеть, каким станет первое впечатление. Особенно важно, чтобы вы не допустили ни шуток, ни глупостей, ни ненужной грубости. Сегодня в двенадцать, Николай Николаевич будет ждать вас у входа и вместе двинетесь. Одеты вы я смотрю правильно, порядок в форме полный. Вы — представители, не только гимназии, но и будущего нового уклада. К тому же, напоминаю, что трое из вас дворяне, а Давид представитель уважаемой торговой семьи, известной своей добропорядочностью. Так что я выбрал вас, как наиболее подготовленных к подобному событию учеников ваших классов. Не подведите, господа.

Он замолчал, ожидая реакции.

— Мы… поняли, Павел Евграфович, — первым тихо сказал Аркадий. Давид кивнул, хоть и выглядел озадаченным, он покосился на старшеклассников. Те молча, но с достоинством склонили головы. В кабинете вновь повисла тишина.

— Хорошо, — сказал наконец директор. — Тогда свободны. Подробности узнаете у воспитателя. Удачи вам, господа.

***

Четверо гимназистов, вычищенные, в строгих черных пиджаках с медными пуговицами, шагали по брусчатке в сторону Московской улицы вслед за Николаем Николаевичем, который как-то неожиданно сильно преобразился, став больше похожим на вальяжного офицера, чем на учителя. Он уверенно вел отряд мальчиков, словно подразделение на параде, которое надлежало представить обществу с наилучшей стороны.

Старшеклассники шли первой парой, переговариваясь вполголоса и стараясь скрыть возбуждение под масками уверенности и расслабленности. Они во всю глядели по сторонам, бросались друг в друга шутками, и в целом держались воодушевленно. Им явно импонировала предстоящая встреча с воспитанницами женской гимназии: даже не столько ради общения, сколько ради самого факта — возможность пройтись по залам, куда парней десятилетиями не допускали, испытать себя в новом, чуть комичном, но всё же волнительном положении.

Аркадий с Давидом двигались чуть позади. Для Аркадия всё происходящее было немного... странным. Он чувствовал, как в душе перемешиваются предвкушение, неловкость и лёгкая тревога. Он много раз бывал в гостиных, где собирались девушки — дочери астраханских купцов, внучки старых дворянских семей, племянницы и крестницы тех, кто вел дела с его дедом. Он знал, как вести себя за чаем, как говорить комплименты, как сделать поклон. Но это всё — формальности. Настоящего, живого, интересного разговора он толком и не помнил. Всегда всё было под присмотром, под контролем. С оглядкой на старших родственников и на то, что они подумают, узнав о содержимом детских разговоров. Разве что с родственницами – кузинами различных линий обширного рода Ивановых, к которому принадлежала его мать он разговаривал гораздо более свободно. Впрочем, все они были знакомы, казалось, всю его жизнь. Более близких знакомых девушек у него практически не было.

Он поймал себя на том, что думает о своём внешнем виде. Оглядывает себя, словно смотрит со стороны. Сорочка наглажена, шевелюра аккуратная, ботинки начищены. Высокий, с правильными чертами лица, обычными короткими волосами и открытым взглядом. Девушки начали замечать его еще с прошлого года. Он, бывало, ловил на себе заинтересованные или любопытные взгляды. Иногда даже легко знакомился, если ситуация позволяла, однако большого опыта у него пока не было.

Аркадий вдруг подумал, что всё его воображаемое обаяние — лишь теория, не подкреплённая практикой. Следом пришла радостная мысль, что теперь, на пороге женской гимназии, эта теория будет поставлена на проверку.

Широко улыбаясь самому себе, он на Давида. Тот выглядел довольно растерянным — подбородок напряжён, пальцы вцепились в края рукавов. Видно было, что он много реже бывал в таких ситуациях. Аркадий снова улыбнулся и быстро подбодрил своего друга.

Они подошли к углу Московской и Смоленской, где на возвышении стояло аккуратное здание Мариинской женской гимназии — бело-розовый фасад с высокими окнами и большой медной вывеской у входа. На крыльце уже ожидала воспитательница — высокая, сухощавая женщина в строгом чёрном платье с булавкой с синим камнем на воротнике.

Николай Николаевич негромко напомнил:

— Помните, господа: учтивость, выдержка, ни слова лишнего. Вы — лицо нашей гимназии.

Аркадий вдохнул поглубже. Сердце стучало не быстрее обычного, но в груди росло любопытство — а что же их ждет за этой высокой двустворчатой дверью? Он почувствовал, как его ноги ступают на каменные ступени чуть твёрже, чем обычно. Нельзя же показаться мальчишкой.

На втором этаже, куда их проводили по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой, царила особая, тихая атмосфера: приглушённые голоса из закрытых кабинетов, лёгкий аромат мыла и лаванды. Всё здесь казалось светлее, строже и тише, чем в их родной гимназии. Две девушки в форменных платьях проходили мимо с книгами, и неожиданно одна из них приветливо кивнула, а вторая спрятала улыбку за ладонью.

— Сюда, господа, — раздался негромкий, но уверенный голос сопровождающей их воспитательницы.

Они миновали длинный коридор с высокими окнами, мимо украшенных гербариями и акварельными копиями репинских портретов стен, и остановились перед дверью, над которой красовалась табличка: «Начальница гимназии».

— Прошу, — кивнула воспитательница и открыла дверь.

В кабинете начальницы было так же светло и нарядно: большие окна, затянутые полупрозрачными шторами, массивный письменный стол из тёмного дерева, шкафы с книгами в кожаных переплётах и на стене — портрет императрицы Марии, в честь которой была названа гимназия. За столом сидела пожилая женщина с величественной осанкой и резкими, но в то же время добрыми чертами лица.

— Зинаида Николаевна Востинская, начальница гимназии, — представилась она, слегка приподнимаясь и протягивая руку. — А вы, должно быть, наши гости из Первой мужской. Добро пожаловать, господа. Николай Николаевич, рада видеть вас снова.

Николай Николаевич с поклоном ответил:

— Честь и радость быть в вашей гимназии, Зинаида Николаевна.

— У меня, признаться, есть довольно много вопросов по программе по будущим занятиям, особенно по техническим предметам, которые мы не преподаём — мы с вами, как я понимаю, можем обсудить это с глазу на глаз, пока молодёжь займётся делом более приятным, — она чуть улыбнулась и повернулась к ученикам.

— Наши воспитанницы очень взволнованы. Они приготовили пироги и заварили чай, и будет большой обидой, если вы откажетесь от приглашения. Всё подготовлено в нашей столовой.

Аркадий заметил, как Семён с Николаем не смогли скрыть довольных улыбок. Он сам ощущал, как внутри у него поднимается нечто среднее между предвкушением и интересом. О каком отказе вообще может идти речь?, внутренне заулыбался он сам себе.

— Конечно, — мягко согласился Николай Николаевич. — Господа, ведите себя достойно. Представляете не только наш класс, но и весь наш учебный дом. Я уверен, вы не подведёте.

— Пойдёмте, юноши, — сказала воспитательница. — Вас уже ждут.

Они вчетвером вышли из кабинета начальницы, а за их спинами начался скучный разговор о расписаниях и образовательных реформах. У дверей их ждала ещё одна воспитанница, молодая, с добрым лицом и небольшой аккуратной связкой ключей на поясе. Она повела их к помещению столовой, где, судя по доносившимся голосам, уже явно кто-то их ждал. Аркадий шагал последним, и сердце его стучало всё быстрее.

Столовая оказалась просторной комнатой с большими окнами, занавешенными кружевными шторами. На длинном столе уже был расставлен белый фарфор, несколько тарелочек с пирогами, две вазочки с вареньем и чайник с ароматным, насыщенным чаем. Вокруг стола, чуть шумно переговариваясь и поглядывая в сторону входной двери, стояли девушки в строгой, но нарядной гимназической форме, точно такой же, как у встреченных в коридоре красавиц: тёмно-синие платья с белыми фартуками, волосы заплетены в сложные прически, ленты аккуратные и ровные.

— Проходите, юные господа, — сказала молодая воспитательница с мягкой улыбкой. — Вас уже заждались.

Она повернулась к девушкам:

— Познакомьтесь, пожалуйста. Это наши гости из Первой мужской гимназии. А вы, девочки, давайте по порядку. Мария?

Вперёд сделала шаг высокая девушка с тёмными густыми волосами и тонкими чертами лица. Её карие глаза смотрели прямо, но с интересом.

— Мария Ильинична, — чётко представилась она и кивнула. — Учащаяся восьмого класса.

— София Алексеевна, — добавила вслед за ней белокурая девушка с удивительно правильным, почти кукольным лицом. — Я двоюродная сестра Семёна. — Она повернулась к нему и, явно нарушая торжественный момент, с улыбкой взмахнула рукой. — Здравствуй, Сёма. Давно не виделись.

Семён с искренним удивлением расплылся в улыбке и ответил:

— Софи! Ну надо же… Вот так встреча.

Пока они радостно обменивались приветствиями, воспитательница продолжала:

— А это — Светлана Андреевна и Катерина Михайловна. — Она кивнула на двух стройных девушек чуть помладше, но уже заметно вытянувшихся и совсем не по-детски красивых. У обеих были ясные, живые глаза, и когда они удивительно синхронно взглянули на Аркадия и Давида, те оба непроизвольно вытянулись.

Светлана была русоволосой, с озорным выражением на лице и ямочками на щеках. Катерина — с каштановыми волосами и немного более сдержанной улыбкой, но в её взгляде сияла ярчайшая искра живости.

— А я — Елизавета Николаевна, — представилась воспитательница. — Преподаю у младших и присматриваю за внеклассной жизнью.

Аркадий всё ещё чувствовал, как у него немного стучит в ушах. Он кивнул, представился, глядя на девушек, и неожиданно поймал на себе внимательный, чуть насмешливый взгляд Светланы. Она словно изучала его, с неподдельным интересом — как будто он был неожиданным поворотом в скучной главе приключенческой книги.

И вдруг — почти на уровне ощущений — он вспомнил, как смотрит Марина, та самая левая эсерка из Совета: пронзительно, остро, будто разглядывает суть. В глазах Светланы он увидел ту же искру, и неожиданно сердце у него сжалось от какого-то тёплого волнения.

Елизавета Николаевна с улыбкой кивнула ребятам:

— А теперь, вы господа, представьтесь нашим девушкам.

Первым заговорил Семён:

— Семён Бабушкин. — Он приподнялся чуть с места и коротко поклонился. — Очень рад быть здесь.

Следом, без особого волнения, проговорил и второй выпускник:

— Николай Орлов. Ученик выпускного восьмого класса.

Когда очередь дошла до Давида, тот будто чуть запнулся, но взял себя в руки:

— Давид Блох. Вы могли видеть мою фамилию на витрине аптеки на Бакалдинской.

Где-то в углу столовой прошелестела от порыва ветра занавеска, а Светлана и Катерина переглянулись, словно пробуя эти имена на вкус.

— Проходите же, — позвала Елизавета Николаевна. — Садитесь, угощайтесь. Девушки старались.

Ребята под благодарные взгляды девушек сели за стол.

— Кажется, здесь будет... интересно, — прошептал Аркадий, наклоняясь к Давиду. Тот лишь кивнул и по его лицу было видно — он думает то же самое.

Чай в фарфоровых чашках чуть немного парил, когда его аккуратно подносили к губам. Катерина взяла на себя обязанность разложить по тарелочкам куски ароматных пирогов. Воспитательница — молодая, тонкая, с ясным голосом и внимательным взглядом — сидела чуть поодаль, но её присутствие чувствовалось постоянно. Её улыбка была приветлива, но слегка сдержанна, как будто она умела слышать даже мысли воспитанниц и в любой момент могла вмешаться.

Разговор начался осторожно. Мария, черноволосая девушка с прямой спиной и чёткой дикцией, первой заговорила:

— А вы, господа, уже знаете, как именно будет проходить это объединение? Нас предупредили, что часть занятий теперь, вероятно, будет проходить у вас в гимназии…

Семён ответил почти официально:

— Нам сказали, что, скорее всего, старшие классы объединят буквально в ближайшие дни. А где именно, мы еще даже не спрашивали. Нас сегодня буквально огорошили этими новостями. Впрочем, посмотрев изнутри, я вижу, что мужская гимназия более вместительная, правда и учеников у нас достаточно много.

— Это правда, — подала голос София, улыбаясь краешком губ. — Но у нас, знаете ли, в кабинетах светлее и окна побольше.

— И гардероб лучше, — добавила Катерина, чем вызвала тихий смешок у Светланы.

Николай, до этого молчавший, вдруг заметил:

— Зато у нас преподаватели строже. Так что, если хотите серьёзной науки — придётся приходить к нам.

— Насчёт строгости — спорно, — вмешалась Мария. — Наша Анна Александровна по латинскому может любого из вас в угол поставить, — сказала она, с вызовом глянув на Семёна, который только усмехнулся.

Аркадий тем временем всё поглядывал на Светлану и Екатерину. Девушки почти не участвовали в обмене легкими колкостями и хвастовстве старших, но их глаза были внимательные, живые, и, казалось, они ловят каждое слово, будто ожидают, что разговор вот-вот свернёт в нечто более интересное. Но воспитательница всё ещё сидела за столом, по-прежнему сдержанно улыбаясь, и любая тема, едва касавшаяся чего-то живого и настоящего, тут же сворачивалась обратно в русло учебных планов и рассадок по партам.

— Во всяком случае, — заключила София, — если нам придётся ходить к вам в гимназию, надеюсь, вы не дадите нам потеряться в ваших длинных коридорах.

— Обещаем встречать у входа, — с лёгкой иронией сказал Николай.

Все снова засмеялись. Но в воздухе по-прежнему висело четкое ощущение сдержанности — словно за этой уютной чайной церемонией, за пирогами и формальной вежливостью, прятались до поры совсем другие темы и совсем другие вопросы, которые воспитатель, и учебные программы могли лишь ненадолго сдержать.

Разговор незаметно сменил направление и соскользнул с учебных программ на тему гимназической формы — столь волнующую для всех, кто каждый день вынужден затягивать воротники и поправлять складки на одинаковых гимназических сюртуках и платьях.

— А я вот слышал, что перемены в жизни гимназий теперь касаются не только совместного обучения, — вдруг сказал Давид, отставив чашку, — в Москве уже есть гимназии, где ученики ходят без формы. В обычной одежде. В газетах писали.

Это заявление вызвало мгновенную реакцию. Девушки как будто очнулись, заговорили наперебой — подобная тема затронула даже самых сдержанных.

— Без формы?! — воскликнула Светлана, глаза её радостно расширились. —Просто в чём хочешь? Можно будет избавится от этих жутких фасонов?

— Представляешь? — с мечтательной интонацией подхватила Мария. — Если бы я могла прийти в школу в обычном платье, в лёгком, голубом, с короткими рукавами… А не в этом темно-синем чехле с фартуком, как у нянечек!

София, более сдержанная, улыбнулась краешком губ, но и в её взгляде мелькнуло что-то одобрительное. Молодая воспитательница засмеялась, тихо, чуть склонив голову набок, словно наблюдая за милыми детскими фантазиями.

— Форму хотят отменить, потому что равенство, — продолжал Давид, немного увлекаясь.

— Зато у кого вкус лучше — видно сразу будет, тут равенства не бывает — весело заметила Мария, вызывая общий смех.

И тут в разговор неожиданно вклинилась Катерина. До этого она слушала больше, чем говорила, но теперь её голос прозвучал уверенно, с яркой интонацией:

— А мне бы хотелось в школу иногда в брюках приходить.

Наступила пауза. Подруги удивленно уставились на девушку, игриво теребившую словно нарочно выпавший из прически каштановый длинный локон.

— В брюках? — переспросила воспитательница, приподняв брови. — Катерина… Ну, это уже вы слишком разыгрались. Мы же не в цирке и не в театре. Брюки — это не для гимназисток.

— Почему? — с лёгким вызовом спросила та, но уже тише, чувствуя, что возможно перешла грань допустимого.

Разговор неловко замер, но Аркадий, сидевший напротив Екатерины, вдруг поймал в её голосе не просто шалость или хвастовство, а настоящий вызов. В этой девочке — высокой, тонкой, с живыми глазами и коротким движением подбородка перед каждой сказанной фразой было что-то острое, не похожее на мечтательную Марию или спокойную Софию. Аркадий подался чуть вперёд:

— А вы… — начал он, глядя прямо на Катерину, — вы серьёзно? Действительно хотели бы носить брюки?

Она кивнула, глядя ему в глаза:

— А почему нет? Удобно же. Особенно зимой. И в них чувствуешь себя… свободнее.

— Я бы хотел посмотреть, как кто-нибудь из наших пришёл бы в школу не в гимназической куртке, а, скажем, в рубашке и без фуражки, — с улыбкой сказал Аркадий. — Думаю, учителя упали бы в обморок, а потом выписали бы штрафные уроки.

Девушки засмеялись, и даже воспитательница на мгновение оттаяла, позволив этой искорке свободы чуть подольше погореть, прежде чем вновь погасить её заботливой строгостью. Аркадий тем временем продолжал смотреть на Екатерину с новым интересом, ощущая, как за всем этим невинным разговором вдруг проступает нечто большее — стремление вырваться за рамки, быть собой, бороться — пусть пока только за брюки. Ему показалось, что он почувствовал что-то родственное в этом ярком стремлении к переменам.

Разговор вновь повернул в сторону более безопасную — учебную. Девушки, побросав взгляды на свою воспитательницу, будто по молчаливому сигналу, снова стали говорить о классах, расписаниях и предметах. Сравнивать учебные курсы и направления.

— Нам же потом рассказывать в классах, как прошло, — заметила София, обращаясь скорее к Марии, но в голосе её явно слышалось чуть больше, чем формальность. — А главное — можно ли с вами вообще учиться вместе.

— Ну, тут вы уж не скромничайте, — с притворной серьёзностью сказал Аркадий, усаживаясь поудобнее. — Расскажите, какие мы весёлые, остроумные и, конечно, безупречно воспитанные.

Все засмеялись, даже воспитательница покачала головой с мягкой улыбкой, словно прощая эту юношескую самоуверенность. Мария подмигнула Софии и сказала:

— Опишем всё в подробностях, Аркадий. Даже немного приукрасим. Как же без этого?

Чай подходил к концу, пироги тоже были почти доедены, да и времени прошло уже не мало. Ребята переглянулись — кажется настал удобный момент собираться и возвращаться в родные стены.

Но, прежде чем встать, Аркадий вдруг словно решился. Он наклонился чуть вперёд и, стараясь сохранить лёгкость тона, и пытаясь хоть немного скрыть в голосе захватившую его настоящую заинтересованность, обратился к Екатерине:

— Слушай… А хочешь сегодня после занятий продолжить чаепитие? Есть одна булочная, неподалёку, на углу Московской. Мы там почти каждый день бываем с друзьями — он хлопнул Давида по плечу, явно показывая с кем именно – сдоба там отличная. Мы с Давидом туда и сегодня собирались зайти.

Давид сразу подхватил:

— Правда! Булочная замечательная, и место там уютное. Придёте?

Катерина, чуть удивлённая, но определённо довольная предложением, посмотрела сначала на Аркадия, потом на Давида. В её взгляде мелькнула насмешка, но за ней — тёплая готовность к новой встрече.

— Почему бы и нет? — сказала она просто. — Только, как мы выяснили, у нас занятия на полчаса раньше заканчиваются. Так что мне вас ждать предстоит.

— Это пока, — сказал Аркадий, снова широко улыбаясь. — А скоро классы объединят, и тогда будем уходить вместе. Вот увидишь, ждать уже никого не придётся.

Катерина улыбнулась в ответ, и Аркадий поймал её взгляд. В нём не было ничего девчачьего — ни жеманства, ни растерянности. В нём была ясность. Как будто она уже поняла, что им с этим человеком ей будет интересно. Давид же, довольный, хмыкнул и откинулся на спинку стула.

— Тогда договорились, — сказала Катерина. — В булочной, после занятий. Светлана со мной тоже придет. – тут же решила она за подругу. Обе девушки переглянулись, подмигивая друг другу и затем они, как заговорщицы, резко поднимают сжатые кулаки и стукают их друг о друга — не как барышни, которые касаются лишь пальчиками, а по-хулигански, с силой, достойной уличных мальчишек, костяшка в костяшку.

Тук! — сухой звук удара прозвучал, как свидетельство их явного сговора.

Глава 8. Тот же день. То же место.

Воспитательница проводила их обратно к кабинету начальницы. Постучавшись, она приоткрыла дверь и, заглянув внутрь, тихо сказала:

— Николай Николаевич, ребята вернулись.

Почти сразу в дверях появился сам Николай Николаевич. На его лице была та же строгая, но усталая мина. Он посмотрел на своих подопечных и чуть вздохнул.

— С Зинаидой Николаевной мы ещё не уладили все нюансы, — сказал он. — Некоторые учебные вопросы требуют согласования по программам, да и со списками преподавателей там не всё ясно. Так что я остаюсь, а вас отпускаю обратно в гимназию. Он сделал паузу и сузил глаза, глядя на них с особенным вниманием.

— Но! — подчеркнул он. — Вы идёте прямо в гимназию. Никуда по дороге не сворачиваете. Ни в лавки, ни в кафе, ни к приятелям. Понятно?

— Понятно, — почти хором ответили ребята.

Николай Николаевич театрально достал из внутреннего кармана часы на цепочке, щёлкнул крышкой и пристально взглянул на циферблат.

— Сейчас ровно без двадцати два. До гимназии отсюда — ну, не спеша — минут двенадцать. Я узнаю у сторожа, когда вы пришли. Если окажется, что шлялись где-то — разговор будет совсем другой. Я ясно выразился?

Ребята закивали с самыми искренними лицами.

— Тогда идите, — отрезал он, убирая часы обратно. — А я пока задержусь.

Он чуть кивнул воспитательнице, которая затем проводила мальчиков до лестницы. Уже когда они спустились и остались одни, Давид, с полуулыбкой прошептал:

— Интересно, если дойдём за девять минут — он запишет нам выговор за подозрительно быструю прогулку?

Аркадий тихо фыркнул:

— А если за тринадцать — за лень и отвлечённость.

— Или за булочку, — добавил Семён, не скрывая усмешки.

Но шли они, надо сказать, действительно неспешно. На улице неожиданно для начала октября, стояла настоящая летняя жара — тяжёлый, душный зной, от которого начинала потеть даже тень под деревьями. Стоило ребятам выйти за калитку Мариинской гимназии, как они почти одновременно начали расстёгивать воротнички и снимать пиджаки. Белые рубашки моментально прилипли к спинам, и даже привычно подтянутые Николай с Семёном позволили себе расслабиться: закатали рукава, повесили пиджаки на плечо и шагали по Смоленской улице, щурясь от солнца.

— Ну ты, Аркадий, даёшь, — первым не выдержал Николай. — Пригласить барышню на свидание в присутствии воспитательницы — это, брат, талант.

— Пострел наш везде поспел, — с улыбкой подхватил Семён. — Буквально недавно про смутное время ораторствовал, а теперь уже барышень зазывает. Не иначе, как собирается революцию начать с чаепитий.

Ребята весело засмеялись, даже Давид, который сначала шёл молча, не сдержал улыбки.

— Да ладно вам, — отмахнулся Аркадий, не теряя самообладания. — Я просто поддержал разговор. Девушки они, конечно, интересные, но... ещё неизвестно, что там будет. Может, вообще не придёт.

— Придут, придут, — махнул рукой Николай. — Ты ж видел, как они обе на тебя смотрели? Такие искры в глазах — впору не чаепитие устраивать, а романы писать.

— Или повести, — добавил Семён. — С названиями вроде «Весна Катерины» или «Булочная на углу и революция в сердцах».

— А ты, Семён, оказывается, поэт, — засмеялся Аркадий. — Или романы много читаешь? Готовишься к объединённым классам?

— Надо же как-то соответствовать новому времени, — с достоинством ответил тот.

Они шли не торопясь, с удовольствием наслаждаясь тем, что можно просто быть обычными парнями, смеяться, подтрунивать друг над другом, и хотя бы на полчаса забыть о патрулях, наклеенных ночью листовках и тревожных разговорах взрослых. Давид то и дело бросал взгляды на Аркадия, как бы пытаясь оценить, насколько серьёзно он настроен, но потом снова начинал улыбаться: момент был лёгкий, почти праздничный. До гимназии оставалось всего несколько кварталов. Аркадия и Давида еще ждал последний урок математики в не по-октябрьски душном классе третьего этажа.

***

В их любимой булочной, как всегда, стоял густой запах ванили и свежего теста, но когда Аркадий с Давидом вошли, у него всё же немного испортилось настроение. Екатерина и Светлана уже сидели за столиком у окна, перед ними стояли почти пустые стаканы с чайными разводами на стенках и аккуратно сложенные друг на друга тарелочки — видимо, все лакомства уже были съедены. Девушки тут же заметили ребят, оживились, замахали им, и Аркадий, сдержанно улыбнувшись, двинулся к ним.

— А мы думали, вы нас дождётесь, — шутливо сказал он, усаживаясь напротив Екатерины. — Неужто всё уже съели?

— Всё самое вкусное, — весело сказала Светлана. — Но можем ради вас повторить подвиг.

— Ну, нет, — замахала руками Катерина, — мы не за тем пришли, чтобы наедаться второй раз.

— А вообще-то, — вмешался Аркадий, — я всё равно настаиваю. Может, по пирожному? Или ещё чаю?

Катерина чуть склонила голову, задумалась и, улыбнувшись, покачала головой.

— Спасибо, но тут душно. Печи работают, окна толком не открываются — сидим как в парнике. А давайте лучше прогуляемся? По улицам сейчас уже прохладнее, и вообще — на свежем воздухе веселее.

Аркадий оживился, кинул взгляд на Давида — тот кивнул с энтузиазмом.

— Отличная мысль! — сказал он. — Только вы точно не хотите ничего взять с собой? Может, булочку? Или баранок?

— Разве что «Птичьего молока» — засмеялась Светлана, — Впрочем нет, мы уже сытые. Да и ужин не так далеко.

— У меня дома тоже ужин по расписанию — сказал Давид, уже вставая. — Но думаю, у нас еще есть пара часов свободы, а может, и больше.

Аркадий галантно помог девушкам встать, думая про себя какие они все-таки чудные. Брать с собой молоко на прогулку. Что за странная история?

Компания вышла на улицу. Здесь жаркое пекло дня начало понемногу спадать. На тротуарах удлинились светлые тени, воздух стал легче, и лёгкий ветерок играл с лентами в волосах девушек. Аркадий шёл рядом с Катериной и то и дело бросал на неё заинтересованные взгляды — в её походке, в голосе, в манере держаться было что-то упрямое и свободное, и это его подкупало. Давид же, рядом со Светланой, чувствовал себя скованнее, но старался не отставать от лёгкой болтовни. Вчетвером они свернули с главной улицы, и пошли вдоль тенистой аллеи, вдали от шума и толчеи — день обещал продолжиться самым приятным образом.

Вечерний бульвар был полон шумом опадающих листьев и запахом последних подсолнухов, продаваемых с лотков. Внезапно налетевший небольшой порыв ветра притянул речную сырость, растворявшуюся в теплом запахе жареных семечек. Аркадий, стараясь казаться непринуждённым, но внутренне ликуя от того, что Катерина — нет, теперь *Катя* — сама взяла его под руку, шагал чуть медленнее обычного, чтобы подстроиться под её шаг.

— Так ты говоришь, брюки — это удобнее? — переспросил он, наклоняясь к ней. Его гимназический сюртук, тщательно вычищенный, с медными пуговицами, блестел в косых лучах заката.

— Бесконечно! — Катя рассмеялась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который так привлёк Аркадия в гимназии. — Представь: не надо бояться, что юбка зацепится за ветку или вымажется в грязи. В деревне я часто одевала штаны, когда мы с кузенами скакали на лошадях. Бабушка сначала ворчала, но потом махнула рукой — видно, поняла, что меня не переломить.

— А в городе пробовала? — Аркадий не мог оторвать от неё взгляда.

— Один раз. Тайком, конечно. Надела под длинное пальто и вышла вечером — просто пройтись. Ощущение… будто ты заколдованная героиня. Все видят обычную барышню, а под этим — совсем другая я.

Она говорила так увлечённо, что даже слегка размахивала свободной рукой, и Аркадий ловил каждое слово. Он и сам не заметил, как их пальцы сплелись — Катя, видимо, даже не задумалась об этом, настолько её захватил рассказ.

— А если бы тебя поймали? — спросил он, уже представляя, как она, задорная и быстрая, убегает от какого-нибудь блюстителя нравственности.

— Выгнали бы из гимназии, наверное, — пожала она плечами. — Но знаешь, что я поняла? Чем больше правил, тем больше хочется их нарушать. Особенно если они глупые.

Аркадий засмеялся. В её словах было что-то созвучное его собственным мыслям. Позади них, на небольшом расстоянии, шли Давид и Светлана. Разговор у них не очень клеился — то ли из-за застенчивости Давида, то ли потому, что Светлана всё время поглядывала на Катю с Аркадием, будто изучала их со стороны.

— Твоя подруга… она всегда такая? — наконец довольно громко спросил Давид, кивая в сторону пары.

— Катя? — Светлана улыбнулась. — Да. Если ей что-то в голову взбредёт — остановить невозможно. В прошлом году она решила, что хочет научиться стрелять, и уговорила дядю-офицера брать нас регулярно на стрельбище.

— И что? — Давид округлил глаза.

— Она точно научилась быстро попадать в цель. – сказала Светлана столь громким шёпотом, словно хотела убедиться, что несмотря на кажущуюся скрытность Катя ее точно услышала.

Давид посмотрел на Катю с новым уважением.

А та, действительно услышав этот разговор, весело фыркнула, а затем и полноценно рассмеялась, шутливо журя подружку за болтовню:

- Ну, ты и сплетница. Ничего не можешь в себе удержать, сама то стреляла еще лучше меня! – и продолжила заливаться веселым смехом.

В ответ на это высказывание Светлана видимо решила пустится во все тяжкие и продолжила выдавать страшные секреты подруги:

- А еще она может перетанцевать всех, не то, что в классе, а во всей гимназии. У нас недавно было что-то вроде состязаний по танцам, в актовом зале, так она всех победила – почти час танцевала без остановки. Софья уже на рояле играть устала, а она все танцует.

На это отреагировали уже оба парня – и Давид и Аркадий – радостно усмехнувшись, они весело смотрели, как Катя шутливо впечатывает свой небольшой кулачек в бок Светланы и потихоньку начинает шипеть на подружку, словно гремучая змея из зоопарка. Светлана в ответ лишь продолжает веселится и пытается добить толи ребят, толи подружку, выдавая очередную ужасную тайну: – У нее прозвище в школе знаете какое? – весело спрашивает она, начиная вокруг ребят убегать от разбушевавшейся Кати, чтобы не подставляться больше под ее кулачки.

Аркадий и Давид хором спросили – Какое? – понимая, что сейчас услышат что-то милое и интересное, но ответ был совершенно неожиданным

- Анархистка – мы ее зовем Анархистка.

Возмущенное шипение Кати слышно было, наверное, за два квартала. Впрочем, Давид, решившись, быстро подхватил нарезающую вокруг них круги Светлану под руку, а Аркадий проделал тоже самое с ручкой Кати. Было очень весело, и яркий блеск в глазах Катерины показывал, что на самом деле она ничуть не сердится и что, возможно, это уже далеко не первый раз они со Светланой проделывают такую сценку – веселую и легкую.

А заинтересовавшийся и очень удивленный Аркадий тем временем уже спрашивал:

— А если бы не гимназия… чем бы ты занялась?

Катя на секунду задумалась, потом тряхнула головой, будто отгоняя сомнения:

— Путешествовала, наверное. Или училась бы чему-то настоящему — медицине, может быть. Только не через десять лет «благовоспитанного сидения», а сейчас.

Аркадий почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он хотел сказать, что понимает её, что и сам мечтает о чём-то большем. Может даже рассказать об их работе в Совете… Но вместо этого лишь крепче сжал её руку.

— Знаешь, — вдруг сказала Катя, — а ты совсем не такой, как я думала.

— А каким ты меня представляла?

— Ну… — она задрала подбородок, игриво щурясь. — Как всех. Гимназист. Чинный. Скучный. Будущий чиновник или там юрист.

— Обидно, — фальшиво надулся Аркадий.

— Зато приятно ошибаться, — рассмеялась она и вдруг, неожиданно даже для себя, прижалась к нему плечом.

Они дошли до конца бульвара, где начиналась набережная. Ветер с Волги стал холоднее, но ребята не спешили поворачивать назад.

Аркадий и Катя шли чуть впереди, их пальцы всё ещё были переплетены, а за спиной слышался сдержанный смех Светланы и неуверенные реплики Давида.

— Ладно, признавайся, — Аркадий слегка наклонился к Кате, — почему у тебя такое прозвище в гимназии? Тут же не просто так?

Катя засмеялась, подняв голову:

— А что, сразу видно?

— Видно.

— Ну… — она сделала паузу, будто проверяя, можно ли ему довериться, — год назад я очень хотела стать анархисткой.

Аркадий приподнял бровь, но не отпустил её руку.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Мне казалось, они – единственные, кто понимает, что все эти правила — гимназические, светские, семейные — просто клетка. Хотела сжечь её дотла. Она говорила с такой горячностью, что Аркадий невольно улыбнулся.

— И что остановило?

— Не нашла здесь анархистов, — Катя разочарованно вздохнула. — Читала их газеты, воззвания… Но в Астрахани их почти нет. Оказывается, они в основном на Балтике, матросы. А у нас на Каспийской флотилии — как-то больше были дисциплина, царь и отечество.

— Не повезло, — фыркнул Аркадий.

— Тебе смешно?

— Нет. Просто… представляю, как ты бы выглядела в матросской форме. С красным флагом.

Катя толкнула его плечом, но глаза её смеялись.

— А ты? — вдруг спросила она. — Ты же тоже не из тех, кто верит в «благоразумие и порядок»?

Аркадий задумался. Он мог бы отшутиться, но её искренность заразила его.

— Нет, конечно, я как раз из тех, кто стремится к переменам, — честно признался он.

— О-о, — Катя прищурилась. — Так ты сочувствуешь… кому? Эсерам? Большевикам?

— Я сочувствую тем, кто хочет дышать свободно и помогать людям, — сказал он не громко.

Они тем временем дошли до старого причала, где рыбачьи лодки покачивались на воде. Катя вдруг остановилась, повернулась к нему и, не отпуская руки, спросила:

— А если бы я всё-таки нашла тех анархистов… ты бы меня остановил?

Аркадий посмотрел на неё — на упрямый подбородок, на глаза, полные вызова, — и понял, что нет.

— Нет. Уж я-то точно нет. Но попросил бы быть осторожнее.

Катя рассмеялась, и в этом смехе было столько жизни, что Аркадию захотелось запомнить этот момент навсегда.

— Ладно, — сказала она, — Значит, пока мы скорее похожи, чем нет. Это неожиданно приятно.

Они снова пошли вдоль воды, а сзади, наконец, разговорившись, Давид и Светлана обсуждали что-то своё — тихое, не такое горючее, но не менее интересное.

— Ладно, а вы-то чем занимаетесь? Кроме учёбы и прогулок с гимназистками?

Давид, шагавший чуть позади, нервно кашлянул.

— Ну, — начал Аркадий, чувствуя, как ладонь Кати слегка сжимает его пальцы, — бывает разное...

— Давид, наверное, в аптеке помогает? — Катя кивнула в его сторону. — У вас же семейное дело, ты говорил?

— Да, но... — Давид поправил очки и бросил взгляд на Аркадия, будто спрашивая разрешения. — Это не всё, чем мы заняты.

Катя притормозила, и её брови в ожидании поползли вверх. Светлана тоже перестала перебирать кончики своей шали, внимательно глядя на ребят. Аркадий глубоко вдохнул. Он не планировал говорить об этом сегодня, но в глазах Кати не было ни капли насмешки — только живой, жгучий интерес.

— Мы помогаем Хлебному комитету Совета рабочих депутатов, — наконец сказал он, чуть тише, чем обычно. — Не каждый день, конечно. Но несколько вечеров в неделю, когда есть задачи для нас.

Тишина повисла на пару секунд. Потом Катя резко остановилась, заставив всех замереть.

— Правда? — её голос звенел. — Вы же понимаете, что это...

— Опаснее, чем анархистские газеты? — Аркадий усмехнулся.

— В тысячу раз! — Катя засмеялась, но в глазах у неё вспыхнуло что-то серьёзное. — Вы там что делаете?

— С учетом муки разбираемся, распределение между складами, чтобы всем хватило, иногда — с агитацией помогаем, — быстро вставил Давид, оглядываясь по сторонам.

— А ещё? — Светлана впервые за вечер заговорила так резко.

Аркадий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не собирался рассказывать про листовки, которые они иногда расклеивали по ночам. Не сейчас.

— Пока только это, — сказал он твёрдо.

Катя изучающе смотрела на него, потом неожиданно кивнула:

— Хорошо.

— Хорошо? — переспросил Аркадий.

— Да. Потому что теперь я точно знаю — ты не просто болтун. — Она снова взяла его под руку, но теперь её пальцы впились в его рукав почти болезненно. — И если вам понадобится помощь...

— Катя! — Светлана слегка дёрнула её за плечо.

— Что «Катя»? — та огрызнулась. — Ты же сама говорила, что так не интересно и скучно, а не ждать, пока...

— Не здесь, — прошептала Светлана, кивнув на проходивших мимо прохожих, кидающих в их сторону заинтересованные взгляды.

Две пары сдвинулись друг к другу поближе, сбиваясь в тесную кучку и сделав вид, что обсуждают что-то невинное. Давид неестественно громко заговорил о новой партии лекарств в аптеке отца, а Аркадий почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Только когда прохожих рядом не осталось, Катя выдохнула:

— Ладно, сегодня хватит революций. Пойдёмте лучше к нам — у нас во дворе скамейка под грушей. Там тихо. Ну и проводите нас заодно.

Аркадий переглянулся с Давидом. Тот едва заметно пожал плечами: «что скажешь?».

— Пошли, — сказал Аркадий.

И они свернули с набережной в ярко освещенный переулок.

Проводив девушек до их дома и посидев с ними ещё полчасика под старой грушей во дворе, Аркадий и Давид отправились домой. Улицы Астрахани погружались в ночную тишину, лишь изредка прерываемую скрипом фонарей и далёкими шагами запоздалых прохожих.

— Ну что, — Давид засунул руки в карманы, — твоя Катя оказалась ещё интереснее, чем я думал.

— Они в общем-то обе хороши — проговорил Аркадий – Анархистка и её верная подруга.

— Ага, конечно. Ты же не держал её за руку полвечера.

Аркадий фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого он резко сменил тему:

— Нам нужно оружие.

Давид остановился, будто споткнувшись о собственные мысли.

— Что?

— Что утром обсуждали. В Петрограде многие сейчас с оружием ходят. А мы с тобой чем в следующий раз будем от патрулей защищаться? Голыми руками?

Давид нервно оглянулся, хотя вокруг никого не было.

— Аркадий, даже если мы его достанем… Ты умеешь стрелять?

— Умею, — твёрдо сказал Аркадий. — Я стреляю довольно неплохо. В деревне у дяди стрелял — и из ружья охотничьего, и из револьвера. И ухаживать за оружием умею. И даже патроны снаряжать.

— А я — нет, — тихо признался Давид. — И большинство наших одноклассников тоже.

Аркадий задумался. — А вот Катя умеет, и Светлана, кажется тоже.

— Вот видишь, — Давид горько усмехнулся. — Даже девчонка из гимназии подготовлена лучше меня.

— Она не «девчонка», — огрызнулся Аркадий, но тут же смягчился. — Ладно, ты прав. Оружие — это только половина дела. Надо учиться. Надо подумать, где мы можем тренироваться, когда достанем револьверы.

Они снова зашагали по темнеющим улицам, и теперь уже Давид первым нарушил молчание:

— В Совете наверняка есть люди, которые могут показать, как обращаться с револьвером. Охрана точно умеет, там почти у каждого на поясе кобура висит.

— Кого-то конкретного хочешь попросить?

— Не знаю. Но Сашка наверняка расскажет к кому подойти, или даже сам поможет.

Аркадий кивнул.

— Завтра после гимназии как раз туда идти. Заодно и спросим.

— А Кате скажешь?

Аркадий замедлил шаг.

— Думаешь, она захочет с нами тренироваться?

— Ты же видел её глаза — Давид покачал головой. — Она не просто захочет. Она потребует.

Аркадий вздохнул. Он представлял, как будет выглядеть Катя с револьвером в руках — уверенная, точная, опасная. И почему-то это казалось ему не страшным, а… правильным.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но нам все еще нужно достать оружие. Вообще где-то дома должен был лежать старый отцовский пистолет, но я уже много лет его не видел. Хотя может бабушка его отдала дядьям или подарила кому?

— А если нет?

— Значит он все еще дома, и я попробую его найти.

Аркадий не помнил отца — в его воспоминаниях он был словно бледная тень в дверном проеме. Высокий, худой, с впалыми щеками и слишком большими для истощенного лица глазами. Дворянин Алексей Полупанов, чиновник особых поручений при губернаторе, потомок последнего астраханского хана через тринадцать колен — и в то же время человек, который по рассказам бабушки, несмотря на молодость, не мог подняться по лестнице без одышки.

Его род вел историю от той самой ханской жены, что после падения Астрахани оказалась в Москве — не то пленницей, не то гостьей. Царь Иван IV, то ли в насмешку, то ли в знак особой милости, выдал ее за мелкого удельного князька, чьи земли терялись где-то в приволжских степях. С тех пор Полупановы служили, воевали, теряли и вновь обретали милость государей — все это время плотно осев в Астрахани, где их родовая гордость медленно растворялась в пыльных канцеляриях и долгах.

Отец умер, когда Аркадию было два с половиной. Его извел туберкулез — болезнь, казалось, специально созданная для того, чтобы убивать медленно и изящно. Последние два года жизни Алексей Полупанов почти не приезжал в город из деревни под Москвой, где ему проще дышалось.

После смерти отца мать — урожденная Иванова — передала сына на воспитание своим родственника. Недавно созданный купеческий род, крепко стоял на ногах. Были рыбные баркасы на Волге и достойные счета в Астраханском торговом банке. Дядья — одни в сюртуках с губернскими гербами на пуговицах, другие в сапогах, пропахших рыбьим жиром и икрой — приходя к ним в гости, обсуждали за столом дела и законы. Другие дядья – те, что по отцовской линии появлялись в его жизни буквально считанные разы. Павел – старший брат отца, так же работал в городской управе. Возглавлял там направление перевозок. Он считал, что дворянин должен всю жизнь служить. Служил сам без удовольствия смотрел на гимназическую учебу Аркадия, впрочем, вообще не делая попыток как-то поучаствовать в жизни племянника.

Иногда, проходя мимо зеркала в прихожей, Аркадий ловил себя на том, что ищет в своих чертах — в скулах, в разрезе глаз — что-то от того бледного виденья в проеме двери. Но Полупановская кровь, похоже, растворилась в купеческой основательности Ивановых. Осталось только имя — и странное, щемящее чувство, будто он может и должен совершать большие дела.

Ребята свернули на свою улицу. В окнах домов уже во всю горели огни, и только где-то вдалеке, за поворотом, слышался смутный гул голосов — может, просто пьяная компания, а может, и такие же, как они, ребята, что обсуждали, как изменить мир.

— Главное — не торопиться, — прошептал Давид уже у своего подъезда.

Аркадий только кивнул. Но в голове у него уже звучали другие слова.

Домашний поздний ужин проходил в привычной тишине. Ароматная запеченная рыба, овощи с пряными травами, теплая ватрушка с творогом — все, как всегда, уютно и по-домашнему. Но Аркадий едва касался еды, его пальцы нервно постукивали по краю тарелки.

— Бабушка, — наконец начал он, откладывая вилку, — у тебя не сохранился отцовский пистолет?

Ложка в ее руках замерла на полпути ко рту. Она медленно опустила ее на тарелку и подняла на него широко раскрытые глаза.

— Зачем тебе оружие, Аркаша? — спросила тихо, но в голосе уже звенела тревога.

Аркадий заранее продумал ответ. Он сделал беззаботное лицо и даже слегка усмехнулся:

— Да так, вспомнил, как с дядями в деревне стрелял. Год уже прошел, а руки скучают. Хотел потренироваться, а покупать новый пистолет — хлопотно. Это надо на Татар-базар идти – у солдат поспрашивать. Вот и подумал, может, отцовский где-то еще лежит?

Надежда Васильевна долго смотрела на него, и он почувствовал, как под этим взглядом его уверенность начинает таять. Она всегда умела видеть больше, чем он хотел показать.

— Я его давно не видела, — наконец ответила она, отодвигая десертную тарелку. — Но он должен быть где-то в доме. Надо поискать.

Аркадий кивнул, стараясь не выдать облегчения.

— Спасибо.

— Только… — бабушка нахмурилась, — ты же понимаешь, что это не игрушка?

— Конечно, — он улыбнулся. — Дяди меня научили.

Она вздохнула и больше не стала расспрашивать. Но когда ужин закончился и Аркадий ушел в свою комнату, она осталась сидеть за столом, глядя в пустоту. "Надо поговорить с Михаилом", — подумала она.

Ее сын всегда говорил, что мужчина должен уметь постоять за себя, и она никогда не возражала, когда он с кузенами брали Аркадия на охоту или учили обращаться с оружием. Но сейчас, в эти тревожные дни, когда город будто затаил дыхание перед бурей, этот вопрос прозвучал слишком неожиданно.

«А вдруг он втянут во что-то опасное?»

Купеческая жена, чье семейное предприятие выросло почти с нуля до теперешних оборотов прямо у нее на глазах и, зачастую, при её посильном участии, участница деловых предприятий мужа, она никогда не была наивной и давно уже была приучена рассматривать каждый вопрос с различных точек зрения. Он встала, подошла к окну и посмотрела на темнеющие улицы. Время идет и идет. Внук уже не был тем маленьким мальчиком, который дергал дядей за рукав, прося показать, как заряжать ружье. Наверное, возраст вполне оправдывает его интерес.