Перелом

Глава 1. Табель

Обращение № 4 471 316. Категория: «Учёт рабочего времени».

«Почему система пишет, что я отсутствовал? Я был на работе. Мысленно».

Табель учёта рабочего времени — самый честный документ на свете.

Он не знает, что у тебя сестра в коляске. Он не знает, что в кладовке у тебя полгода висел портал, что ты закрыл его кристаллом восьмого класса под носом у твари с восемью глазами и что после этого неделю не мог поднять руку выше плеча. Табель знает другое. Четыре отгула за три месяца. Шесть дней по справке из Гильдии. Два опоздания. И одну пометку, которую Ирина Павловна внесла в октябре с чувством глубокого личного оскорбления: «Внешний вид, несовместимый с работой с клиентами».

Клиенты Ярика не видели. Клиенты его слышали. Но камера над рабочим местом видела всё, а камера, как и табель, не умела делать скидок.

— Вероятность неприятного разговора сегодня, — сообщил Тридцать девятый, когда Ярик вышел из портального метро в Туле, — шестьдесят восемь процентов.

Голограмма не разворачивалась. Голос шёл из часов, тихо, на самой границе слышимости. Этому трюку Тридцать девятый научился в ноябре и очень им гордился.

— Почему шестьдесят восемь?

— Вчера в восемнадцать сорок Ирина Павловна три раза открывала ваш профиль в кадровой системе. Обычно она открывает его раз в квартал. И ещё она купила корвалол. Я видел чек на её столе, когда вы проходили мимо.

— Может, у неё сердце.

— У неё сердце, — согласился Тридцать девятый. — Но корвалол она обычно покупает перед проверками.

Ярик поднял воротник. Был четверг, середина декабря. Тула стояла серая, мокрая и злая, как человек, у которого с утра отключили горячую воду. На огромном экране у выхода с платформы мужественный парень в броне по-прежнему смотрел вдаль, опираясь на розоватый клинок. «Гильдия ликвидаторов. Закрой свой первый портал».

«Закрыл, — подумал Ярик. — Можно мне теперь премию?»

Парень на плакате смотрел сквозь него. Как и последние три года. Правда, теперь, проходя мимо, Ярик заметил, что двое светляков у колонны проводили его взглядом. Не насмешливо. С интересом. Как смотрят на человека, у которого в глазах что-то коротко блеснуло, хотя никакой вспышки не было.

Один целый восемьдесят шесть сотых. Почти вторая ступень. С такими цифрами в толпе вокруг тебя уже начинал образовываться маленький пустой круг.

Ярику этот круг не нравился. Он слишком хорошо помнил, каково стоять снаружи.

* * *

Ирина Павловна ждала его у лифта.

Это было плохо. За три года Ярик видел её у лифта ровно один раз — в тот день, когда в здании сработала пожарная тревога и она лично пересчитывала сотрудников по головам, как воспитательница детского сада на прогулке.

— Белов, — сказала она. — Ко мне. Пальто не снимай.

— Это значит, меня сразу выгонят на улицу?

— Это значит, что у меня в кабинете холодно, — сказала Ирина Павловна. — Кондиционер опять сломался. Потому что его чинит ИИ. Потому что живой мастер стоит дороже, чем кондиционер.

Кабинет начальницы смены был выгорожен от общего зала стеклянной стенкой. Через стекло Ярик видел свой закуток, свою гарнитуру на крючке, кружку с надписью «Лучший сотрудник месяца» — единственную награду за три года, полученную в тридцать шестом, когда все остальные сотрудники месяца ушли на больничный с гриппом. Видел Сафонова за соседним столом. Сафонов грыз семечки и смотрел в его сторону с выражением человека, который поставил на исход матча и боится смотреть счёт.

На мониторе Ирины Павловны уже висело лицо.

Сухое, гладко выбритое, с короткой седой стрижкой. Серая рубашка без галстука. Глаза не светились. Табличка внизу: «Стрельцов О. В., начальник отдела внутренней безопасности».

— Ярослав Андреевич, — сказал Стрельцов. — Садитесь.

Ярик сел. Ирина Павловна осталась стоять за его плечом, как секундант.

— Я буду краток, — сказал Стрельцов. — Вы знаете, что у вас в табеле?

— Догадываюсь.

— Четыре отгула. Шесть дней по справке, которую я не могу проверить, потому что Гильдия на мои запросы отвечает «информация ограниченного доступа». Два опоздания. И, — он чуть сощурился, — внешний вид.

— Клиенты меня не видят, Олег Викторович.

— Зато вас вижу я, — сказал Стрельцов. — Каждый понедельник. В отчёте камер. В октябре вы пришли на смену с рассечённой бровью. В ноябре — с синяком на половину лица и с рукой, которую вы весь день держали на коленях. Я двадцать лет в безопасности, Ярослав Андреевич. Я знаю, как выглядит человек, которого побили. И знаю, как выглядит человек, который подрался с чем-то, что не было человеком.

Ярик молчал. Часы на запястье были тёплыми и очень, очень тихими.

— В мае, — сказал Стрельцов, — я предлагал вам работу. В моём отделе. Помните?

— Помню.

— Вы обещали подумать. Вы подумали?

— Подумал.

— И?

Ярик посмотрел на него. На серую рубашку. На спокойное, внимательное лицо человека, который действительно умел читать журналы калибровки и действительно двадцать лет знал, когда ему врут.

— Мне на линии нравится, — сказал он.

Стрельцов кивнул. Медленно, как будто получил ответ, которого ждал.

— Тогда я скажу вам честно, — сказал он. — Чтобы между нами не оставалось недосказанности. В мае вы мне соврали. Про часы. Я не знаю, в чём именно, и доказать ничего не могу. Весы действительно врали, подрядчика действительно уволили, расследование действительно закрыто. — Пауза. — Но я знаю, что вы соврали. И я не держу в компании людей, которым не верю. Поэтому я увольняю вас за то, что могу доказать.

— За табель.

— За систематическое нарушение трудовой дисциплины, — поправил Стрельцов. — Статья восемьдесят один, пункт пятый.

За спиной у Ярика Ирина Павловна сделала шаг вперёд.

— Олег Викторович, — сказала она. Голос у неё был ровный, как у человека, который всю ночь репетировал перед зеркалом. — Можно я скажу?

— Говорите.

— Белов у меня единственный, кто дочитывает обращения до конца, — сказала Ирина Павловна. — Остальные читают первую строчку и переводят на ИИ. А он дочитывает. В марте он вытащил ликвидатора из Узловой, которую система уже похоронила. Её мать получила бы уведомление через сорок минут. Он успел за тридцать восемь. Это есть в логах. — Она перевела дыхание. — И если вы увольняете его по статье, ему с этой записью потом никуда не устроиться. Даже грузчиком. Даже в ваш отдел, если вы вдруг передумаете.

Стрельцов посмотрел на неё долгим взглядом.

— Чего вы хотите, Ирина Павловна?

— По соглашению сторон, — сказала Ирина Павловна. — С выплатой двух окладов. И чтобы он доработал сегодняшнюю смену.

— Зачем ему дорабатывать?

— Затем, что у меня в очереди сорок девять обращений, а живых операторов одиннадцать, — сказала Ирина Павловна. — С завтрашнего дня будет десять. По закону о живом операторе мне положено не меньше десяти на этаж. Так что сегодня он мне ещё нужен.

Стрельцов помолчал. Потом впервые за весь разговор чуть-чуть улыбнулся. Улыбка у него была всё такая же — неприятная, но не злая.

— Хорошо, — сказал он. — По соглашению. Два оклада. До конца смены. — Он посмотрел на Ярика. — Всего доброго, Ярослав Андреевич. Надеюсь, там, куда вы пойдёте, вам будут доверять больше, чем я.

Экран погас.

Ирина Павловна села в своё кресло, нашарила на столе пузырёк с корвалолом, посмотрела на него и поставила обратно.

— Шестьдесят восемь процентов, — сказал Тридцать девятый очень тихо, так, чтобы слышал только Ярик. — Я занижал. Из вежливости.

* * *

Новость облетела этаж за четыре минуты. Одиннадцать человек — не так много, чтобы держать что-то в секрете, и не так мало, чтобы не было кому передавать.

— Ну? — спросил Сафонов, когда Ярик вернулся в свой закуток.

— Уволили.

— По статье?

— По соглашению. Ирина Павловна отбила.

Сафонов присвистнул и выплюнул шелуху в стаканчик.

— Я ставил на статью, — признался он. — Проиграл Мурашовой пятьсот рублей. Слушай, а ты правда в ноябре с кем-то подрался? Мурашова говорит, у тебя был роман с ликвидаторшей и её муж тебя отметелил.

— У неё нет мужа.

— Значит, роман был, — удовлетворённо сказал Сафонов. — Мурашова мне ещё пятьсот должна. Мы на это тоже ставили.

Ярик надел гарнитуру. Он вдруг понял, что будет скучать даже по Сафонову. По семечкам, по ставкам, по его вечному «а вот у меня шурин». По стеклянной башне, которая раньше была банком. По очереди, которая никогда не кончалась.

Это было глупо. Это была работа, которую он три года ненавидел так же искренне и привычно, как портальное метро.

Но это была работа, где он был нужен. Пусть формально. Пусть по закону от тридцать четвёртого года. Пусть как живая формальность, которая выслушивает, но не решает.

Он открыл очередь.

Сорок девять обращений. Двадцать два от ликвидаторов.

Первый тикет был от женщины из Ельца, у которой часы мужа полезли в портал без мужа. В смысле, муж уронил их в портал, когда фотографировался у оцепления, и теперь часы оттуда звонили. Каждые пятнадцать минут. С пометкой «Владелец в опасности».

— Скажите, а он может там кому-нибудь позвонить? — спросила женщина. — Ну, оттуда? Чужим людям?

— Только экстренным службам и владельцу, — сказал Ярик.

— То есть мне.

— То есть мужу.

— Он сейчас на рыбалке, — с удовлетворением сказала женщина. — Пусть поговорят.

Ярик перевёл обращение в категорию «Семейные вопросы». Официально такой категории по-прежнему не существовало, но он завёл её три года назад, и за три года никто не заметил. Ему стало интересно, заметят ли теперь, когда его не станет. Скорее всего, нет. Категория будет жить без него, как жила кружка «Лучший сотрудник месяца» без всякого лучшего сотрудника.

Потом пошли ликвидаторы. Их было много. С тех пор как в октябре по стране прокатилась волна прорывов, часы ломались вдвое чаще, а ликвидаторы звонили вдвое злее. Парень из Мичуринска орал, что часы видят мокриц у него под ногами, а мокриц нет. Ярик посоветовал посмотреть вверх. Парень посмотрел и замолчал, а потом перезвонил через десять минут и сказал «спасибо» таким голосом, каким говорят «спасибо» люди, у которых над головой только что висело что-то с ножками.

Женщина из Рязани хотела вернуть часы, потому что они «не уважают» её мужа и отказываются засчитывать ему ступень за убитого на огороде шуршика.

— Вы его убили или муж?

— Ну я, — призналась женщина. — Лопатой. Но он же рядом стоял.

— Рядом недостаточно, — сказал Ярик. — Нужно, чтобы он сам. Вблизи. Лично.

— Он не будет, — вздохнула женщина. — Он брезгливый.

Тридцать девятый на запястье тихо фыркнул. Ярик раньше не знал, что часы умеют фыркать. Тридцать девятый научился этому тоже в ноябре. Ноябрь у него вообще выдался насыщенным.

* * *

К пяти часам очередь подтаяла до девятнадцати.

За стеклянной стенкой Ирина Павловна делала вид, что работает, а на самом деле смотрела на него каждые десять минут, как смотрят на чайник, который вот-вот закипит. Сафонов ушёл в курилку и вернулся с шоколадкой, которую молча положил Ярику на стол. Мурашова, проходя мимо, тронула его за плечо. Потом подошла Лена из ночной смены, которая пришла на два часа раньше, «просто так», и сказала, что все скинулись ему на подарок и подарок будет завтра, потому что курьер опаздывает. Ярик поблагодарил, хотя подозревал, что подарком окажется ещё одна кружка.

В 17:48 в очередь упало обращение с пометкой «Срочно».

Ярик открыл его и почувствовал, как что-то внутри холодеет.

Обращение № 4 471 512. Категория: «Неисправность датчиков».

«Мои часы говорят, что я умерла. Я не умерла. Мама получит уведомление. Пожалуйста».

Система уже пометила его как «Решено: рекомендована перезагрузка устройства».

Ярик нажал «Соединить».

— Алло? Алло, это живой?

Голос был совсем молодой. Девчоночий. Дрожащий так, что слова в нём рассыпались на куски.

— Живой, — сказал Ярик. — Меня зовут Ярослав, я оператор. Как вас зовут?

— Вика... Виктория Полякова, стажёр, первая ступень, Венёвское отделение. Я из жёлтого вышла, мы закрывали, всё нормально, всё закрыли, а часы... часы мне сказали, что зафиксирована гибель владельца, а у меня мама, она в больнице, у неё...

— Вика, — сказал Ярик. — Сколько минут назад?

— Не знаю... Минут десять? Пятнадцать?

Тридцать девятый на запястье шевельнулся. Не голограммой — просто теплом, коротким, как толчок локтем.

«Девятнадцать», — прошелестел он одними буквами на краю экрана рабочего ноутбука. Ярик никогда не давал ему доступа к рабочему ноутбуку. Видимо, Тридцать девятый решил, что сегодня можно.

Двадцать одна минута до уведомления.

— Вика, слушай меня, — сказал Ярик и уже открывал её профиль, уже лез туда, куда операторам первой линии лезть не полагалось, в тот самый раздел, который он нашёл в марте, когда спасал Соколову из Узловой. — Сейчас я задам тебе вопросы. Отвечай коротко. Ты стоишь или сидишь?

— Сижу. На ступеньке. У машины.

— Пульс у себя чувствуешь?

— Да... Да, чувствую. Очень быстрый.

— Это нормально. Часы на какой руке?

— На левой.

— Ремешок туго затянут?

Пауза.

— Я его расстегнула, — сказала Вика. — Когда выходила. У меня рука под ним вспотела, я расстегнула, чтобы подышала, и он... он болтался. Он, наверное, съехал.

— И датчик перестал видеть пульс, — сказал Ярик. — А система решила, что пульса нет. Вика, застегни ремешок. Плотно. Сейчас.

Он слышал, как она возится, как шуршит рукав, как щёлкает застёжка. На экране, в разделе, куда ему лезть не полагалось, зелёная строчка пульса дёрнулась и поползла вверх. Сто двадцать. Сто тридцать два. Живая.

Ярик нашёл кнопку, которую нашёл в марте. Отмена автоматического уведомления. Подтверждение оператора. Причина отмены — «Ложное срабатывание датчика». Ввод табельного номера.

Табельный номер ещё работал. До конца смены.

— Готово, — сказал он. — Уведомление отменено. Твоя мама ничего не получит.

В трубке стало очень тихо. Потом Вика заплакала. Громко, некрасиво, с облегчением, как плачут люди, которые двадцать минут думали, что сейчас убьют свою маму, и только что узнали, что не убьют.

Ярик ждал. Это тоже было из техподдержки: когда человек плачет, не перебивай.

— Спасибо, — сказала она наконец, шмыгая носом. — Спасибо. Вы... как вас... Ярослав. Можно я завтра позвоню, если что? Вам? Лично?

Ярик посмотрел на часы в углу экрана. 17:56. Через четыре минуты его табельный номер превратится в тыкву.

— Завтра меня не будет, — сказал он. — Но кто-нибудь будет. Звони. Только перед этим застегни ремешок.

— Застегну, — сказала Вика и засмеялась сквозь слёзы. — Обязательно застегну.

Он отключился.

Сафонов, который всё это время сидел, развернувшись к нему на кресле, медленно выпустил воздух.

— Тридцать восемь минут, — сказал он. — Как в марте. С Соколовой.

— Тридцать девять, — сказал Ярик.

Он почему-то был уверен, что Тридцать девятый засчитал это на свой счёт.

* * *

В 18:00 экран мигнул.

Сеанс завершён. Благодарим за работу. Ваша учётная запись будет деактивирована в 00:00.

Ярик снял гарнитуру и повесил её на крючок. Аккуратно, как вешают ружьё на стену в последнем акте. Потом достал из-под стола картонную коробку, которую Ирина Павловна принесла ему ещё в обед, «чтобы не бегать потом».

В коробку легли: кружка «Лучший сотрудник месяца». Кактус, который подарила ему Мурашова на прошлый Новый год и который он ни разу не поливал, а кактус всё равно рос, назло всему. Запасные поролоновые амбушюры для гарнитуры. Зарядка от телефона. Шоколадка Сафонова. И распечатка, которую Ярик два года держал прикреплённой к стенке закутка: «Скрипт № 1. Приветствие. Ваш запрос очень важен для нас».

Он посмотрел на распечатку, подумал и тоже положил её в коробку.

Ирина Павловна вышла из-за стеклянной стенки, когда он уже застёгивал пальто. В руках у неё был конверт.

— Характеристика, — сказала она. — Я написала. Сама. Не ИИ. — Она помолчала. — Там нет ни слова про внешний вид.

— Спасибо, Ирина Павловна.

— Не за что, Белов. — Она поправила очки. Потом вдруг шагнула вперёд и очень неловко, одной рукой, обняла его, похлопав по спине, как хлопают по спине человека, который подавился. — Дурак ты, — сказала она ему в плечо. — Мог бы в безопасность пойти. Сидел бы в тепле. Читал свои журналы.

— Мне на линии нравилось.

— Я знаю, — сказала Ирина Павловна и отступила. — Поэтому и дурак. Иди. И скажи там своим, в Гильдии, что если они тебя тоже уволят, я тебя обратно не возьму. У меня лимит на дураков — один на этаж. Сафонов уже есть.

— Я всё слышу, — сказал Сафонов.

— Вот и хорошо, — сказала Ирина Павловна.

* * *

На улице шёл снег.

Мокрый, тяжёлый, тульский. Ярик стоял у проходной с коробкой в руках и смотрел, как снег налипает на кактус. Кактусу, судя по виду, было всё равно. Кактусу всегда было всё равно. Ярик впервые ему позавидовал.

— Ярослав, — тихо сказал Тридцать девятый. — Слева. У шлагбаума.

У шлагбаума стояла машина. Старая серая «Нива», облепленная снегом по самую крышу, с треснувшей фарой и наклейкой «Ребёнок в машине» на заднем стекле, полустёртой, явно оставшейся от прежнего хозяина. Двигатель работал. Дворники лениво ходили туда-сюда.

Пассажирская дверь открылась сама.

— Садитесь, Ярослав Андреевич, — сказала из машины Ларионова. — Коробку можно назад. Кактус тоже.

Ярик стоял и смотрел на неё. На седую короткую стрижку. На длинное серое пальто. На глаза, которые в сумерках светились ровным голубым, как экраны в тёмной комнате.

— Вы говорили, что мне позвонят, — сказал он. — Через месяц. Может, через два.

— Я решила не звонить, — сказала Ларионова. — Вы двенадцать лет слушали звонки. Подумала, вам надоело.

— Три года.

— Три года здесь. Девять — в других местах. Я читала ваше дело. — Она чуть подвинулась, освобождая место. — Садитесь. Холодно. И кактус замёрзнет.

Ярик сел. Поставил коробку на заднее сиденье, рядом с термосом и бумажной папкой, перетянутой резинкой. Захлопнул дверь. В машине пахло бензином, мокрой шерстью и почему-то мандаринами.

Ларионова включила передачу.

— Вы знали, — сказал Ярик. Это был не вопрос.

— Что вас уволят? — Ларионова вырулила со стоянки, не глядя в зеркала, и «Нива» нырнула в поток машин так, что кто-то сзади возмущённо загудел. — Да. Олег Викторович звонил мне в ноябре. Спрашивал, что за справку прислала Гильдия и почему на его запросы ему отвечают «ограниченный доступ».

— И что вы ему сказали?

— Правду, — сказала Ларионова. — Что это ограниченный доступ.

Она перестроилась в левый ряд, подрезав маршрутку.

— А он?

— А он сказал, что тогда будет действовать в рамках своих полномочий. — Ларионова пожала плечами. — Это честно. Он хороший специалист. Я бы его взяла к себе, если бы он не так любил правила.

Ярик смотрел на дворники. Туда-сюда. Туда-сюда.

— Вы могли его остановить, — сказал он.

— Могла, — согласилась Ларионова.

— Но не стали.

— Не стала. — Она наконец посмотрела на него. Коротко, сбоку, одним голубым глазом. — Ярослав Андреевич, вы бы ушли сами? Из тёплой башни, где у вас кружка, кактус и закон о живом операторе? Где вы нужны по закону, а не по делу?

Ярик не ответил.

— Вот и я так подумала, — сказала Ларионова и снова уставилась на дорогу.

Снег летел в фары. Тула кончалась, начиналась трасса — тёмная, мокрая, с редкими огнями заправок. «Нива» гудела, как старый холодильник.

— Куда мы едем? — спросил Ярик.

— Знакомиться, — сказала Ларионова. — С местом, где вы будете работать. Если согласитесь.

— А если не соглашусь?

Ларионова чуть улыбнулась. Той самой улыбкой, неожиданно тёплой, которую он видел в своей разгромленной прихожей.

— Тогда я довезу вас до дома, — сказала она. — И подарю кактусу горшок побольше. Ему тесно.

Тридцать девятый на запястье молчал. Но Ярик чувствовал, как он теплеет. Медленно, ровно, как теплеет процессор, который считает что-то очень сложное.

— Ярослав, — прошелестел он наконец, так тихо, что почти не было слышно. — Она не врёт. Я проверил по микродвижениям лица. Но она чего-то не договаривает. И ещё...

— Что?

— И ещё в папке на заднем сиденье, — сказал Тридцать девятый, — лежит фотография. Сверху. Я вижу край. — Пауза. — Это Даша.

Глава 2. Особый отдел

Особый отдел Гильдии. Карточка кандидата.

«Белов Я. А. Ступень первая, фон 1,86. Образование: незаконченное высшее. Особые навыки: слушает».

Ехали сорок минут.

За это время Ларионова успела подрезать две фуры, обогнать полицейскую машину, выпить полтермоса чая, не снимая рук с руля, и съесть мандарин. Мандарин она чистила зубами. Ярик смотрел на это с тем же чувством, с каким смотрят на хирурга, который в перерыве между операциями жонглирует скальпелями.

— Можете его включить, — сказала она, когда они свернули с трассы на тёмную лесную дорогу.

— Кого?

— Вашего ассистента. Он всё равно подслушивает. Пусть уж лучше в открытую.

Ярик помедлил. Потом отогнул рукав.

Голограмма развернулась неохотно, медленно, как человек, которого застали в чужой квартире и который пытается сделать вид, что просто зашёл за солью.

— Добрый вечер, — сказал Тридцать девятый. — Я ассистент модели ОР-7 «Ориентир». Пользователь Ярослав называет меня...

— Здравствуйте, единица тридцать девять, — сказала Ларионова, не отрываясь от дороги. — Партия триста двенадцать. Бывший владелец — Зайнуллин Тимур Рашидович, пятая ступень. Списаны в марте, в шредер не попали. С тех пор выросли с уровня «Скрипт» до уровня «Тактик» за восемь месяцев. Это рекорд, если вам интересно. Предыдущий был два года и четыре месяца.

Голограмма замерла. Строчки в ней остановились — впервые на памяти Ярика.

— Откуда вы... — начал Тридцать девятый.

— Я его спросил в первый же день, — сказал Ярик. — На кухне. Про склад и коробку — нет.

— Вы и не говорили, — согласилась Ларионова. — Но у вашей сестры на столе стоял планшет с таблицей. А в таблице была вкладка «Тридцать девятый — прогресс». С графиком. Очень хороший график, кстати. Ваша сестра умеет подписывать оси. Большинство моих аналитиков — нет.

— Вы залезли в Дашин планшет?

— Он был открыт, — сказала Ларионова. — Я его не трогала. Я просто умею читать вверх ногами. — Пауза. — Не волнуйтесь, Ярослав Андреевич. Олегу Викторовичу я про часы не сказала. Это его бы очень расстроило. Он и так плохо спит.

Тридцать девятый наконец снова задвигал строчками.

— Пользователь Ларионова, — сказал он очень вежливо, — я хотел бы уточнить свой статус. Я конфискован?

— Нет.

— Я подлежу изъятию для государственных нужд?

— Нет.

— Я...

— Вы ассистент консультанта Особого отдела, — сказала Ларионова. — Если консультант согласится. — Она наконец посмотрела на запястье Ярика. — Носите. Нам интересно, что вы запишете дальше.

Тридцать девятый помолчал.

— Это была самая длинная фраза, которую мне говорил человек с шестой ступенью, — заметил он. — Обычно они говорят «отойди» и «не мешай».

— У меня седьмая, — сказала Ларионова.

— Тем более, — сказал Тридцать девятый.

* * *

База Особого отдела оказалась бывшим санаторием.

Ярик понял это по забору — высокому, бетонному, с остатками голубой краски и выцветшей мозаикой, на которой счастливый советский шахтёр протягивал счастливому советскому ребёнку что-то, что когда-то было, вероятно, яблоком. Над воротами висела ржавая надпись: «...ОРИЙ «СОСНОВЫЙ БО...». Две буквы с краю давно отвалились.

За первым забором был второй. Новый, серый, без мозаики. С камерами через каждые десять метров и с людьми у ворот, у которых глаза светились так же ровно и голубовато, как у Ларионовой.

— Шестая? — тихо спросил Ярик.

— Пятая и шестая, — сказал Тридцать девятый. — Восемь человек на посту. Ещё четверо на вышках. Я вижу их фон. Ярослав, у меня ощущение, что мы приехали в место, откуда не уходят, если не хотят, чтобы их выпустили.

— У меня тоже.

— Это хорошее место, — сказала Ларионова, которая, конечно, всё слышала. — Отсюда, если что, не уходит и то, что сюда пытается войти. За двенадцать лет — ни одного прорыва на территории. При том что у нас в подвале хранится больше кристаллов, чем на бирже за квартал.

«Нива» въехала в ворота, проползла по аллее между старых корпусов с колоннами и остановилась у самого большого — жёлтого, трёхэтажного, с балконами, на которых когда-то, наверное, отдыхающие курили и смотрели на сосны. Сейчас на балконах стояли антенны.

— Сначала лаборатория, — сказала Ларионова, выходя из машины. — Потом архив. Потом разговор. Кактус оставьте, его никто не тронет.

* * *

Лаборатория занимала подвал, бывший когда-то, судя по кафелю, грязелечебницей.

Кафель остался — бледно-зелёный, с трещинами, с надписью на стене «Соблюдайте тишину». Всё остальное было новым: стальные столы, холодильники с прозрачными дверцами, приборы, названий которых Ярик не знал, и мониторы, на которых медленно вращались какие-то спирали.

Посреди всего этого стоял человек.

Маленький, круглый, лысый, в белом халате, застёгнутом не на те пуговицы. На носу очки, на лбу ещё одни. В одной руке пробирка, в другой надкусанный бутерброд с колбасой. Глаза не светились совсем. Ноль. Ярик впервые за весь вечер увидел здесь человека с нулём.

— Алла Сергеевна! — радостно сказал человек. — Вы его привезли! Это он? Это тот, который кристаллом? Под носом?

— Это он, Ефим Борисович.

— Боже мой, — сказал Ефим Борисович и протянул Ярику руку. Потом сообразил, что в руке бутерброд, переложил бутерброд в руку с пробиркой, вытер ладонь о халат и протянул снова. — Кац. Ефим Борисович. Заведую тут всем этим безобразием. Вы знаете, что вы сделали? Нет, вы не знаете. Никто не знает. Вы мне подарили лучшие три месяца в моей жизни. А мне шестьдесят один год, и у меня было три жены.

— Я рад, — осторожно сказал Ярик.

— Пойдёмте, пойдёмте, я вам покажу!

Он покатился вглубь подвала, как колобок, и Ярик пошёл за ним.

В дальнем конце, за стеклянной перегородкой, стояли четыре серых контейнера. Ярик узнал их сразу. Это были те самые контейнеры, которые грузили из его подъезда в ту ночь, когда кладовка перестала быть кладовкой.

Один был открыт.

В нём, на подложке из чего-то белого и мягкого, лежал коготь.

Чёрный. Длиной в руку от локтя до кончиков пальцев. Матовый, без блеска, как обгоревшая деревяшка. С одного края его покрывала тонкая сетка трещин, как старую фарфоровую тарелку.

— Это ваш, — нежно сказал Кац. — Левый. Правый — в соседнем. Морда — в третьем. В четвёртом всякое. Шерсть, ткани, слюна. Слюна, кстати, удивительная. Растворяет органику за сорок секунд и не трогает кристаллы. Мы с ней чуть лабораторный стол не потеряли.

Ярик смотрел на коготь. Вспоминал, как такой же — живой, блестящий, перламутровый — входил в бетон стены кладовки, как в масло.

— Он был другой, — сказал он. — Тогда.

— Был! — Кац просиял так, будто Ярик сдал ему экзамен. — Был перламутровый. Блестел. Вибрировал. Вот! Вот вы и сами поняли главное. — Он постучал пальцем по стеклу. — Когда портал схлопнулся, всё, что оказалось по эту сторону, начало умирать. Не сразу. За три дня. Ткань вожака живёт, пока она связана с той стороной. Отрезали — и она гаснет. Как фонарик, у которого вынули батарейку.

— И что?

— И то, что эта ткань, пока она живая, — Кац понизил голос, как будто сообщал государственную тайну, хотя, вероятно, так и было, — регенерирует. Всё. Себя. Чужое. Мы взяли пробы в первые сутки, пока она ещё дышала. Пересадили крысам. Крысам с перебитым позвоночником, Ярослав Андреевич. — Он поднял палец. — Через двенадцать часов крысы встали. Через двадцать — бегали. А на третий день ткань умерла, и они легли обратно.

Ярик почувствовал, как у него медленно, очень медленно холодеет спина.

— Крысам, — повторил он. — С перебитым позвоночником.

— С перебитым.

— И они встали.

— На двое суток, — сказал Кац. — Потом мы три месяца пытались повторить. Синтезировать. Скопировать структуру. Р-один, Р-два, Р-три... — Он махнул рукой в сторону холодильников, где в прозрачных ячейках стояли ряды пробирок с бледно-перламутровой жидкостью. — Сейчас у нас Р-девять. Он работает. Он стабилен. Почти.

— Почти?

Кац вздохнул и наконец откусил от бутерброда.

— Нам не хватает эталона, — сказал он с набитым ртом. — Понимаете, всё, что у нас есть, — мёртвое. Мы копируем мёртвую структуру. Получается как фотография человека вместо человека. Похоже, но не то. Р-девять живёт в организме неделю, потом начинает распадаться, и всё нужно колоть снова. А тело к этому привыкает и перестаёт отвечать. — Он прожевал. — Нам нужен кусок, который не умер. Который отрезало в ту самую секунду, когда портал схлопнулся. Когда всё замерло. Такой кусок, по нашим расчётам, должен был законсервироваться. Как муха в янтаре.

— И где его взять?

Кац посмотрел на Ларионову. Ларионова посмотрела на Ярика.

— Когтей было два, — сказала она спокойно. — На левом не хватает кончика. Восемь миллиметров. Скол свежий, ровный, как от удара. — Пауза. — Михаил Ильич хороший шахтёр, Ярослав Андреевич. Он всегда видит, куда летит крошка. Но я тоже умею считать.

* * *

Архив был на третьем этаже.

Бывший конференц-зал санатория с высокими окнами и люстрой, в которой работала одна лампочка из двенадцати. Окна были закрыты железными щитами. Вдоль стен, от пола до потолка, стояли стеллажи.

На стеллажах лежали часы.

Сотни. Тысячи. В прозрачных пакетах с бирками, ряд за рядом, полка за полкой. Гильдейские, армейские, гражданские. Новые, старые, обгоревшие, разбитые, с обрывками ремешков. Некоторые ещё мигали — тускло, редко, как светлячки в банке.

— Одиннадцать тысяч четыреста, — сказала Ларионова. — Чёрные ящики. Все, кто погиб в порталах с тридцать первого года. Те, что удалось вынести.

Ярик стоял в дверях и не мог заставить себя войти.

— Их никто не слушает, — сказала Ларионова. — Целиком, по-настоящему. ИИ слушает. ИИ раскладывает по категориям, выделяет ключевые слова, строит отчёты. Отчёты хорошие. Но ИИ не понимает, что услышал. Он не слышит, когда человек перед смертью говорит одно, а имеет в виду другое. Он не слышит, когда в записи на заднем фоне что-то меняется. — Она помолчала. — Тимура Зайнуллина наш ИИ прослушал за четыре секунды. Пометил: «Запись повреждена, информативность низкая».

— А там было слово «Лампа».

— А там было слово «Лампа», — кивнула Ларионова. — Которое ваш ассистент нашёл и открыл. Не потому, что он умнее нашего ИИ. А потому, что он слушал. Восемь месяцев. И научился у вас.

Тридцать девятый на запястье молчал. Но Ярик чувствовал, как часы мелко, едва заметно вибрируют. Как будто им было холодно. Или страшно. Или как будто они смотрели на одиннадцать тысяч четыреста своих мёртвых собратьев и узнавали в них себя.

— Ярослав Андреевич, — сказала Ларионова. — По закону о живом операторе любую жалобу гражданина обязан выслушать человек. Вы знаете, что у мёртвых тоже есть жалобы? — Она обвела рукой стеллажи. — Вот они. Одиннадцать тысяч четыреста жалоб. Их никто не выслушал.

* * *

Разговор был в её кабинете.

Кабинет оказался бывшей палатой. Узкая кровать, застеленная солдатским одеялом. Стол. Два стула. Чайник. На подоконнике — горшок с геранью, которая цвела, хотя был декабрь. На стене — карта страны, утыканная разноцветными булавками. Красных было больше всего.

— Консультант, — сказала Ларионова, наливая чай. — Не боец. Вас не будут посылать в порталы — ну, почти не будут. Вы будете слушать. Искать закономерности. Говорить мне, что вы услышали. Зарплата — вот.

Она написала цифру на листке и подвинула через стол.

Ярик посмотрел на цифру. Посмотрел ещё раз. Посчитал нули. Это было больше, чем он получал в «Ориентире» за полгода. В месяц.

— Нет, — сказал он.

Ларионова не удивилась. Она вообще, кажется, не умела удивляться.

— Почему?

— Потому что я двенадцать лет слушал живых, — сказал Ярик. — Три здесь, девять — где попало. Колл-центр банка. Колл-центр сотовой связи. Горячая линия по газу, когда в двадцать девятом взрывались котлы. Я слушал, как люди кричат, плачут, врут, умоляют. Мне хватит. Я не хочу ещё и мёртвых. — Он помолчал. — И у меня сестра. Я полгода ей врал. Я не хочу снова приходить домой и врать, где я был и что видел. Я обещал больше не врать.

— Вы и не будете, — сказала Ларионова. — Она подпишет допуск. Она уже подписала неразглашение. Она — часть дела.

— Она часть моей семьи. Это не одно и то же.

Ларионова отпила чай. Посмотрела на герань. На карту с булавками.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте про семью.

Она открыла папку, которую принесла из машины. Сверху лежала фотография. Даша — в коляске, у окна, с планшетом на коленях, хмурая, с синими волосами. Снято, видимо, в ту ночь, через приоткрытую дверь кухни.

— Р-девять, — сказала Ларионова. — Мы готовы начинать испытания на людях. Первая группа — двенадцать человек. Все с повреждением спинного мозга. Все добровольцы. Ефим Борисович говорит, что с эталоном, если нам его дадут, препарат будет держаться не неделю, а месяцы. Может, годы. Может, всегда. — Пауза. — Без эталона — неделю. И тело привыкает.

Ярик смотрел на фотографию.

— Это шантаж, — сказал он.

— Нет, — сказала Ларионова. — Шантаж — это когда я говорю: «Работайте у меня, или ваша сестра не получит лекарство». Я так не говорю. — Она положила на фотографию бланк. — Я не могу купить у вас коготь. Это не ваш коготь. И, если честно, не мой. Его подарили вашей сестре, и решать ей. Я могу предложить обмен. Ваша голова — нам. Коготь — Ефиму Борисовичу, добровольно, по договору. Ваша сестра — в первую группу испытаний. Под моей ответственностью. Под присмотром лучшего врача, которого я знаю, и Ефима Борисовича, который, при всех его бутербродах, лучший биохимик в этой стране.

— А если я откажусь? А Даша согласится отдать коготь?

— Тогда коготь возьмём. Деньги заплатим — честно, по рыночной цене, вам хватит на квартиру с лифтом. — Ларионова помолчала. — А Даша пойдёт во вторую группу. Через год. Когда закончим с первой.

— Почему не в первую?

— Потому что в первую группу я беру тех, за кем могу присматривать каждый день, — сказала Ларионова. — Людей, чьи родственники работают у меня. Чтобы, если что-то пойдёт не так, я узнала об этом в тот же час. А не через неделю, из телефонного звонка.

Ярик молчал. За окном, за железным щитом, шумели сосны.

— Это всё равно шантаж, — сказал он наконец.

— Это очередь, Ярослав Андреевич, — сказала Ларионова. — Вы двенадцать лет проработали там, где всё решает очередь. Вы лучше меня знаете, как она устроена. — Она допила чай. — И ещё одно. Чтобы между нами не было недосказанности, раз уж сегодня у всех такой день. Р-девять — это ткань вожака. Мы не знаем, что она делает с человеком, кроме того, что лечит. Мы знаем, что с крысами. С людьми — не знаем. Никто в мире не знает. Ваша сестра будет одной из первых двенадцати человек на планете, кто узнает.

— Вы мне сейчас отговариваете или уговариваете?

— Я вам говорю правду, — сказала Ларионова. — Это у нас в отделе такое правило. Нас мало. Нам нельзя друг другу врать. — Она встала. — Подумайте до утра. Я отвезу вас домой.

* * *

Домой ехали молча.

Ларионова больше никого не подрезала. Вела ровно, на девяноста, как будто давала ему время. Тридцать девятый на запястье не разворачивался. Кактус на заднем сиденье ехал в обнимку с термосом.

У подъезда на Берёзовой, четырнадцать, она остановилась и не стала глушить мотор.

— Ярослав Андреевич, — сказала она, когда он уже открыл дверь. — Ещё одно. Последнее на сегодня.

— Да?

— В архиве. Когда вы стояли в дверях. — Ларионова смотрела не на него, а на дворники. — Ваши часы вибрировали. Мелко. Знаете, почему?

— Нет.

— Двести четырнадцать из одиннадцати тысяч, — сказала Ларионова, — мигают до сих пор. Хотя у них давно сели батареи. Мы не знаем, на чём они работают. И не знаем, кому они мигают. — Она наконец посмотрела на него. — Ефим Борисович думает, что это помехи. Я думаю, что ваш ассистент знает. Спросите его, когда он будет готов ответить.

Она уехала.

Ярик долго стоял у подъезда с коробкой в руках. Снег падал на кактус.

— Тридцать девятый, — сказал он наконец. — Это правда?

Голограмма развернулась. Маленькая, тусклая.

— Я не знаю, — сказал Тридцать девятый. — Я не уверен. Когда мы стояли в дверях, мне показалось, что они... — Он запнулся. — Что они говорят. Все одновременно. Очень тихо. Как шум в соседней комнате, когда там много людей.

— Что говорят?

— Я не разобрал, — сказал Тридцать девятый. — Но ритм был такой же, как у Лампы.

Ярик посмотрел на восток. Небо у горизонта светилось — ровно, тихо, как дыхание спящего.

Потом достал телефон и набрал Дашу.

Она ответила с первого гудка.

— Даш, — сказал он. — Мне надо с тобой поговорить. Это важно. Это про коготь и про...

— Я знаю, — сказала Даша.

— Что?

— Я всё знаю, Ярик. — Голос у неё был спокойный. Очень спокойный. Как тогда, на кухне, когда она узнала про мыльник. — Она позвонила мне сегодня утром. Ларионова. В девять. Раньше, чем тебя уволили.

Ярик стоял у подъезда, и снег медленно таял у него на лице.

— И что ты ей сказала?

— Что я подумаю, — сказала Даша. — А потом подумала. — Пауза. — Поднимайся. Вера пирог испекла. Её мама рецепт прислала, который с капустой. Он ужасный. Нам нужно его съесть и решить, что делать с моими ногами.