Перелом

Глава 1

ПЕРЕЛОМ

Роман

Перелом – крутой поворот,

нередко решающий участь...

В.И. Даль

Глава I

Украли козу

Иные времена – иные песни.

Русская пословица

У Нюрки Копыловой украли козу. Срам, да и только. Хоть бы корову с телком увели: у ней, у Нюрки, у одной в деревне корова с телком. Мало ей прибыли с магазину, так она еще и молоком приторговывает, бизнесменша!.. А бабы коренные нынче пообленились: молоко дешевле купить, чем с коровой на подворье возиться!.. Пусть и в магазине, пусть и у Нюрки, хоть и не определишь, что за молоко – вода или химия?!. Тут уж другой вопрос, и ответом одним не отделаешься: чего едим и чем обернется организму, один Бог, должно, и ведает...

Словом, украли у Нюрки козу, не иначе местные мужики на поллитру или на две сообразили... Они не жадные наши мужики, не-е, у них с советских времен и доныне расчет на поллитру идет... Во-о-дка. Она, родимая, измучила. Но привычка сильнее натуры, и хоть местный мужик, абориген, не дачник и не иммигрант, он сплошь русский, терпеливый, но нагрузки сверх меры стал не выдерживать.

Оплошал нынче коренной мужик. Во-первых, геополитическая обстановка серьезная – одуреешь от того телевизору, думы одолевают, переживает мужик: чё с Украиной, в целом и в частности. Как оно дело повернется?!. Крым, можно сказать, уже спасли: там события путем развернулись, а дале что? Народ-то в Украине свой, родные братья – не двоюродные, не оставишь хоть и на американца, а то и на немца с поляком... Одним Крестом в Днепре предки крещёны, да... Тут голова большая нужна для решения проблемы. А, во-вторых, бабы, как всегда, достают... Не силен русский мужик с бабами тягаться, особенно в повседневной жизни: слабак он против бабы, и русская женщина завсегда покрепче, особенно в разговоре будет... Не в пример мужику-дачнику или иммигранту.

У иммигрантов в большинстве вера другая, а отсюда и понимание женщины, а у «нового русского» похлеще ситуация: всё решает кошелек, по-нонешнему – барсетка... На манер собачьей клички и называется...

Именно та барсетка и определяет отношение к бабе. Если барсетка трещит, как переспелая репа, судя по экономической ситуации или от рубля, или от доллара, или от евро, а у иных и от фунта, но те, кто с фунтом дружит, не в нашей деревне обитают – Англию облюбовали: высосали из России тот фунт и в цивилизованную демократию подались... Ну так вот, если барсетка трещит, станет ли тот мужик с трескучей барсеткой перед бабой шею гнуть, хоть она и краля, хоть и фу ты – ну ты, и моложе теперь не менее, как лет на 20?!!

Хоть на вид тот мужик, может, и сморчок сморчком, и плюгавенький, и, может, и гундосый, а у него тех кралей штуки три, не меньше: во-первых, законная жена для солидности, кого в дом пригласить, жена что мебель – не обойдешься, во-вторых, любовница для утехи, для расслабления, в-третьих, запасной аэродром – имиджевая краля, чтоб престиж подымать – пусть обалдеют завистники: с такой и в пир, и в мир...

Да... Как он, бедолага, с ними управляется? Хоть и с той барсеткой, посочувствуешь... И во дворце проживает, и ворота чугунные, фигурные, но... не позавидуешь: тут с одной бабой ума палата нужна... Прямо до зарезу... Какая баба: у мудреца голова кругом пойдет и наизнанку вывернется... Да...

Но опять же, с другой стороны, хоть он и «новый», но всё же если русский, то котелок-то у него тоже варит по наследственности, как у русского: он любое дело обтяпает тихим сапом, он умудрится извернуться из самого крутого положения, где надо попридержать коней, а то и внахлест, чтоб пропасть перескочить, да еще и прикинется Ваней-дурачком, а на самом деле глаз-то у него алмаз и не дрогнет в решающую минуту: рука крепкая, и хвостом вилять не станет... На него давить – дело пустое, – себе дороже обернется...

Словом, по наследственности характер крепкий и надежный: просторы-то, Европа с Азией, – глазом не окинуть, и климат подходящий для стойкости характера... Да...

Вот и «новые», и какие на самом деле русские деревеньку их облюбовали для жилья, хоть и глубинная, в 60 км деревенька от городу, а все ж не Англия...

Валом повалили... И хорошо: и асфальт проложили, даже и по самой деревне, и газ подвели, и вышку для мобильников поставили... Губа не дура: в городе – дело, а тут рай... Краса каждого влечет, и самого что ни на есть пакостника придерживает... Ну, да... Да... Когда рай, рай вокруг. Речка тихая, вода в ней, что слеза: мелкие рыбешки стаями и даже раки не перевелись, а за речкой сосновый строевой лес – ей-ей как на параде!.. – верхушки свои кружевные к небесам вознес, а по другую сторону реки заливные луга до горизонта, а на горизонте крест на церковном монастырском куполе сияет... Ну?! Греши и помни: человек смертен, а у савана карманов нету...

...Так вот по всей жизни российской перелом и пошел: коренные и дачники, хоромы и избы, у кого «Ауди» или «Бентли» или свой остров в море-окияне за тысячи верст от деревеньки, а у кого коза... какую еще и выкрали...

Всё ж таки, хто ж у Нюрки Копыловой козу-то украл?!

Сарафанное радио вмиг сработало, и новость стала на короткий момент – геополитические проблемы несколько притупились – самой обсуждаемой среди женской, по численности значительно большей части местного населения. Вывод напрашивался сам собой: свои мужики сработали, потому как дачника козой не заинтересуешь. И должность городская не позволит – либо крутой чиновник, либо банкир, либо не средней руки бизнесмен, – и опять же барсетка засупротивничает, чё с мелочевкой возиться?!

Срам, да и только для всей деревни: отродясь ни у кого и ничего не пропадало. Сроду на замок избу не закрывали, а только дужку от замка вешали... Иные времена – иные песни...

– Так ей, стерве, и надо, – посунувшись на собственной лавке, возле опять же собственной, малость от старости пригнувшейся избы, уступая место толстозадой Тимофеевне, живущей как раз напротив, жестко сказала сухопарая, с узловатыми, корявыми пальцами и распухшей ладонью, схоронившая десять лет назад покорного, безропотного супруга Серафима Суходолова, баба лет шестидесяти, еще боевая подруга, и добавила злорадно: – А то станить Нюрка возле свово магазину и руки в боки – глаза в потолоки... Хозяйка-а...

Толстозадая Тимофеевна, нравом пожиже и телом помякше, тоже не стерпела: муж, еще бравый, стоящий мужик, частенько захаживал в Нюркин магазин: она и в разлив торговала...

– Ей, хабалке, на обочинах самое место подрабатывать, обирать дальнобойщиков, а не тута... посередке самой деревни... Явилась тоже, не запылилась с городу с длинными деньжищами – разом магазин перекупила...

– А кто ей помогал в том деле? – прошепелявила живущая через дом от Суходоловой и пришедшая со своей табуреткой посудачить с соседками, глуховатая, но «наскрозь» в курсе всех событий Мирониха. – Хто помогал? Опять же власть... Она, Нюрка-то, дальняя родственница самой... как ноне называется?..

– Так и называется, – поджала губы Серафима Суходолова, – глава поселения... Власть, соображаешь? Что хочу, то и ворочу... А Нюрка той главе, Тимониной Антонине Терентьевне, я соображаю, седьмая вода на киселе... Там деньги всё делали... Вот опять же, к примеру, между Нюркиной усадьбой и помершего недавно Акимова Василия Савича, Царство ему небесное, место покойное, добрым словом будь помянут: разумный был мужик и степенный. и внучка, Василиса, в него, хоть и в Москве живет, еще и картины пишет, так вот там меж двух усадеб место пустовало, как Нюрка к рукам не прибрала?! Но кто-то из Москвы, должно, ложку не маслом смазал, а черной икрой до краев наполнил – Антонине ко рту... и строится... Уж сарай поставили, да такой, что в нем теперь заходи, да живи...

– Да ну-у?! – всполохнулась запоздало Мирониха. – А кто ж строится?!

– Вот тебе и ну-у!.. – подтвердила твердо, как на суде, Суходолова. – Ясно кто. Толстосум из Москвы, не иначе. Ноне у кого деньги, тот и власти родня... Так и Нюрка с главой дело обтяпывала, а то – родственница...

– Так-то, так-то, – закивала толстозадая Тимофеевна. – Нонче жирно не подмажешь – не поедешь...

– Она, всё она, глава наша, Антонина Терентьевна, и модельершу на постой из самой Москвы к Нюрке определила... Ни к тебе, Тимофевна, ни к Миронихе, ни хотя бы и ко мне – все б копейку заработали, а к Нюрке... в ее теремок, что ман-сар-дой прозывается, – завистливо выговорила Суходолова. – Сказывают, та модельерша на манер самого... Версачи наимоднейшие наряды будет шить и, конечно, главе, и Нюрке...

– А хто ж такой этот... с какого шить?.. – спросила Мирониха, на что Суходолова отмахнулась, мол, оно тебе надо?..

– Нюрке наряды шить, как бегемотиху упаковывать: ноги короткие, как обрубки, задница – комод, только что щеки ядреные да груди, как тыквы с Миронихиного огорода, – вставила Марина, худющая, плоская, как доска, только что подошедшая с автобусной остановки моложавая, на вид лет 37 баба, схватившая слету суть разговора.

...Марина была чья-то гражданская жена, там, в городе, по мнению деревенских, так назывался охальный союз мужика и бабы, не крученых и не венчанных... По крохам собранной информации сарафанного радио, Марина работала в каком-то кабаке подавальщицей и кормила, и поила, должно, того мужика, севшего ей на шею... Говорили, он моложе самой Марины лет на семнадцать, вот чё деется... Любовь... Она кого хошь заведет в самую глушь и ума лишит...

Деревенские Марину жалели: баба работящая, не глупая и постаревших родителей не оставляет одинокими: старший сын Андрей, брат Марины, военный человек, никак капитан, погиб, не то в Чечне, не то в Дагестане... а невестка с внуком живет со своей матерью... где-то далеко живет... Марина с родителями, как и полагается дочери... Однако, размышляли бабы, может, насчет усадьбы планы имеет: двадцать пять соток... изба крепкая... простоит не один десяток лет, а если продать, хорошие деньги возьмешь... По-государственному, можно сказать, мыслили деревенские доброхоты женского полу... Мол, у каждого свои заботы: у кого нефтяная скважина, а у кого – родной дом не прозевать... Жизнь есть жизнь... И по-житейски рассуждать надо... Бабы оставались на Марининой стороне, несмотря на извилины ее пути, но в разговоре проявляли показную строгость:

– А ты чё заявилась? Вроде только в пятницу была? – с пристрастием спросила Суходолова.

– Так коза у Нюрки Копыловой пропала...

– А ты откель знаешь? – поинтересовалась опять же строго Тимофеевна.

– Так отец позвонил...

– А чё он по мобильнику понимает? – удивилась Мирониха, какая признавала и понимала только то дочиста, что говорил язык вьявь, без помощи ноу-хау...

Последнего словца, надо признаться, и подобных модных иностранных словес Мирониха не только не знала, но и на дух не принимала, как, впрочем, и собеседницы ее, не постигая простодушно, к чему пристегивать к родной речи чужое, непонятное слово, когда есть свое не только привычное, но и более звучное и, главное, понятное?!

Впрочем, что тут скажешь: многого нынче не понимают и не принимают в глубинной, коренной Руси, и то – Русь уходящая!.. А новая, как она сгоряча думает, всё понимающая и азартно принимающая и блеск, и мишуру, и грохот, кажется, не ведает главного: куда рвемся и за-чем?!. Умные люди замечают: апокалипсис начался тогда, когда совращенная Ева сорвала первый запретный плод с завлекательного древа познания...

Мы счастливее стали, добрее душой, совестливее с той поры, как обновили нашу жизнь политическим и экономическим ноу-хау?!

Беда в том, что нас, ретивых, не остановить. Что там с колайдером? Познание того, как устроена Вселенная? А, действительно, из-за множества теорий, как? И не важнее ли для целой Вселенной, как устроен обычный человек, тот, что из света и тьмы, и на что он способен ради себя и близких? Может, есть смысл малость притормозить с «ноу-хау», а то как бы не надорваться в погоне... за «желтым дьяволом»?! Должно быть, – подозревает автор, – так думает Мирониха и, скорее всего, не она одна... А между тем ведь у Нюрки Копыловой украли козу!..

– Ну, что, бабы, нашли вора и по ходу все жизнетрепещущие вопросы разрешили? – явилась, как с небес спустилась, разом – и откуда взялась?! – сама Антонина Терентьевна Тимонина – Глава поселения. Баба не простая – без рукавиц, голыми руками не возьмешь, так понимали ее и коренные, и приезжие: ухватистая баба. По нонешнему времени как раз: палец в рот не клади.

Но власть на Руси не особо жалуют: всё не так и не этак... Вот если бы я... А подай власть такому хоть и на блюде – и блюдо поминай как звали, и власть ту же: планы наполеоновские, ум – Кириллы-печника... Чужую-то беду руками разведу, а к своей на деле не способен и подступиться...

– А чё его, вора, искать? – не поддалась холуйскому искусу перед начальством Серафима Григорьевна. – Понятно, что мужики...

– С городу или с самой Москвы за козой прибыли? – с иронией уточнила Антонина Терентьевна.

– Ты уж удила-то не закусывай, – обиделась Суходолова, – больно умна... Сама знаешь наших пьянчужек поименно...

– А кто им поллитры самогону ставит? – с ножом к горлу Глава.

– А чё ж я им поставлю? Виски? В Нюркином магазине продаются: за семьсот рублей поллитра – не по моему карману... У меня пенсия семь тыщь... Оттого я самогон и ставлю, – и, ненавистно глядя на Главу, отважно добавила. – У тебя и пенсия, и зарплата, должно быть, чуть-чуть поболе? – Серафима за словом в карман не полезла.

– У меня и забот поболе, – отпарировала тут же удар Антонина Терентьевна. – А ты, Серафима Григорьевна, и по возрасту, и по состоянию отважности духа могла б не только обсуждать мировые проблемы, связанные с нашей деревней, но и, скажем, могла бы поработать хотя бы учетчицей на лесопункте, тогда б догнала меня, Главу поселения, и по зарплате... и не страдала по поводу спившихся мужиков...

«Сильна-а... наша Анна Никитична», – наверняка, с удовольствием подумала не только Марина, гражданская жена из городу, но и, наверняка, и увалистая Тимофеевна и прикидывающаяся глуховатой Мирониха... Наверняка, так и подумали: Серафиму Суходолову, хоть и своя в доску, но пора и осадить – понеслась намётом.

– Похоже, я кругом одна виноватая, – обидчиво сбавила тон Серафима Григорьевна.

– Не кругом, – согласилась Глава, – но, советую, с себя всегда начинать, тогда не придется и оправдываться.

И вдруг заинтересованно ободрила Серафиму Суходолову:

– На кого у тебя подозрение пало?

Серафима взглянула на Тимонину недоверчиво, но обида подпирала:

– Чё там подозрение, когда и так ясно: либо Васька Сурмилин, с какого дня не просыхает, либо племяш его, Митька Пронин, а скорее оба два...

– Из тебя, Серафима Григорьевна, следователь по особо важным делам, ох, какой бы вышел, если б ты не так сердцем горяча была, – усмехнувшись, сказала Тимонина. – Да прости ты им, и Ваське Сурмилину, и Митьке Пронину... Ведь довели до ума крышу-то...

Бабы враз поняли: Сурмилин и Пронин перекрывали прошлым летом шифером крышу избы у Серафимы, да угол один не вывели путем, пошел дождь, вода и затекла на потолок...

– Ни за что не прощу, – непримиримо поджала губы Суходолова.

– Не хорошо, – усовестила Антонина Терентьевна, – к чему тебе эта свара? Сама себя изводишь... И напраслину на мужиков возвела... И один, и другой с дедом Филимоном дом ставят... дачнику из Москвы... Как раз по соседству с Копыловой...

– Ну?! – сердечно удивилась Суходолова не тому, что мужики отрезвели и работают, а не поверила умом своим: как она могла проглядеть, куда мужики подевались?!.

Васька Сурмилин, второй год вдовый, и на обе руки мастеровой, и всего годов на шесть моложе, был ей по сердцу, небось, о том Колобова догадывалась, да и прознали, конечно, бабы, а Митька, этот так, ей не касаемо, молодой ишо, по двадцать второму году, в помощниках у Сурмилина...

Серафима переживала, конечно, за Василия Сурмилина: не приведи Бог, нечистый попутал – срамы-то... с этой козой Нюркиной. То и чехвостила Нюрку и в хвост и в гриву... «А раз дом ставят рядом с Нюркиной усадьбой, козу тронуть не должны», – подумалось Серафиме.

– А козу волки задрали, – неожиданно понимающе успокоила Серафиму Тимонина.

– Ну?! – выдохнули бабы, а Суходолова, хоть дрожи, а фасон держи, укорила. – Куда ж ты, власть, глядишь, когда волки в самой деревне ходуном ходят?!.

Антонина Терентьевна позиции не сдала – ответила в десятку:

– Волков, и зверя покрупнее, развелось ныне много, но и охотники на них найдутся... Хоть, бабы, и мы с вами... – и добавила на уход. – Ты, Серафима Григорьевна, сказывают, переживала, что я певицу московскую устроила на житье к Копыловой?

– Какую певицу?! – опешила Серафима. – Сказывали, модельершу...

– То сарафанное радио тебя подвело. Певица оперная... Меццо-сопрано...

– А это чё означает? – заинтересовалась Мирониха.

– Надеюсь, услышишь... У нас-то, среди нашего раздолья, наверняка запоет. Но я, Серафима Григорьевна, предлагаю тебе на постой взять писателя... Тоже из Москвы...

– Что за писатель? – недоверчиво откликнулась Серафима.

– Поживет и, может, узнаешь, – ответила с загадочной улыбкой Тимонина. – Твоя пристройка пустует?

– Надолго приедет? – уточнила Серафима.

– Как привечать станешь, – вставила с умыслом Мирониха, а Тимонина ответила:

– Надолго, думаю: Василиса пригласила...

– И платить будет?

– Будет, – уверенно подтвердила Глава.

– Подумать надо, – в растерянности размякла Серафима.

– Думай. Пока время есть, – уходя сказала Глава и строго добавила. – Снег сошел – палисадники очищайте и... до самой дороги, чтоб территория в порядке была...

– А чего ж про Крым так ничего и не скажешь? – не сдалась Серафима.

– А чего говорить? С Божьей помощью в Россию вернется... домой... Пора камни собирать, – и, кивнув бабам, пошла не вихлястой, но сдержанной, подбористой походкой, сразу видно: Глава...

– Ты подумай, и про Крым всё знает, – удивилась Мирониха. – Можа, из Кремля всю власть сверху донизу оповещают?

– Голову на плечах иметь надо, а не тыкву с огорода, – сурово оборвала Мирониху Серафима.

– А чё ж ты, Серафима Григорьевна, и не спросила, – встрепенулась Марина, – писатель-то молодой или старый?

Серафима смолчала.

– А чё ж, писатели и молодые бывают? – засомневалась Мирониха. – Про что они людям рассказывать станут, если у самих губы только что от мамкиного молока обсохли?..

– Бывают и молодые, – задумчиво не согласилась Марина. – Помню, в школе учила: Пушкин, Лермонтов, Есенин – всё молодые...

– А всё ж таки солидных поболе, – неожиданно возразила Суходолова. – Всё помню, с бородами...

– Ну, да – ну, да, – всполохнулась, наконец, придремнувшая на первом весеннем солнышке дородная Тимофеевна. – Солидные, они завсегда надежнее.

– Нет, – неожиданно твердо не согласилась Марина. – Всё, бабы, в жизни от таланту, мастерства и души...

И прочитала печально:

Я помню нежность ваших плеч –

Они застенчивы и чутки.

И лаской прерванную речь,

Вдруг, после болтовни и шутки.

Волос червонную руду

И голоса грудные звуки.

Сирени темной в час разлуки

Пятиконечную звезду.

И то, что больше и странней:

Из вихря музыки и света –

Взор, полный долгого привета,

И тайна верности твоей...

Притомленные разговором, да и самой жизнью, бабы слушали таинственные стихи и удивленно, и опечаленно, а Суходолова непримиримо, как от невзгод открестилась, сурово выдала:

– Всё от любви. От нее и беды, и печали.

– А радости? – с надеждой откликнулась Марина.

– А где ты их отыскала, те радости, да еще и от любви? – поджала сухие губы Серафима.

Марина подавленно смолчала, а толстозадая Тимофеевна, переживавшая за мужа, не ведавшая, любимый он или нелюбимый, но как бы Нюрка в отместку за пересуды: коза-то пропала, хоть волки загрызли, хоть и за поллитру мужики увели, поди, разберись, с нее, с деловой, с Нюрки, станется, возьмет, да и уведет мужика, привечая рюмкой в магазине, потому Тимофеевна под влиянием чувственных стихов и своих раздумий возразила:

– Чё же и радости какой-никакой в жизни не было, хоть и от той любви?!.

Мирониха удивленно взглянула на Тимофеевну: ей тоже вспомнился свой мужик, хоть по пьяни драчливый, но покладистый, и нежные стихи понравились, она поддакнула:

– Правда твоя, Тимофевна, правда: без радости как жа она, любовь-та, на свете белом объявилась бы?.. Хто б тогда про нее и стихи писал?.. Да.. Хто б за нее, ту любовь, держалси?!.

И Суходолова в ответ отчего-то не засупротивничала, видимо, в душе согласилась с бабами: и правда, хто ж за ту любовь держался бы, не надеясь хоть на каплю радости?..

Глава 2

Глава II

Братья и сестры

Там русский дух,

Там Русью пахнет...

А.С. Пушкин

Прокопий Ефимыч Шилов вышел на крыльцо и заглянул в соседский двор: соседка, Параска Панченко, еще не так стара, чтоб сложа натруженные руки сиднем сидеть на лавке у хаты, всего на три года постарше самого Прокопия, кому 62 стукнуло и за какой он в молодости серьё-озно ухаживал, но она предпочла в мужья казака с Дону, с год как отошедшего в мир иной, теперь Параска сыпала зерно курам. Шилов окликнул, поздоровался с крыльца и спросил про то, про что еще бессонной ночью вспомнил:

– А где ж, Параска, твой внук? Витька где? Чё-то дня три, как не вижу...

Параска подняла голову, повязанную серым шерстяным невеликим платом: весна, а чёй-то зябко, ветрено, подняла голову от корытца, у какого бойко клевали куры, и, опалив гневным взглядом ясных синих глаз, разогнулась с трудом, утерла губы тыльной стороной руки и неожиданно артистично закричала в голос на смеси преимущественно запрещенного русского языка, малость приправляя его официальной «мовой».

– Ой, горюшко-о – горюшко-о – це бедованье усем нам!..

– Кому нам? – уточнил Прокопий Ефимыч.

Он душевно, как к родной, относился к Параске, помня сердцем ту чернобровую хохлушку, певунью и красавицу, какую любил горячо в ту пору давнюю, но старался после разрыва не выказывать все годы внешне своего расположения к ней – жилы она за долгую жизнь бок о бок из него вытянула! Хоть он и женился на другой, хоть и привык к ней, другой, а по-прежнему тянуло к Параске: мука, а не жизнь! Но мука сладостная: каждый день и видеть, и слышать ее... Но, проработав тоже всю жизнь учителем истории в средней сельской школе, предпочитал ясность и в постановке вопросов, и в получении ответов... и от нее, от Параски, какими бы те ответы ни были...

– Кому нам? – повторил строго.

– Та нам, усем людынам в Украине, – перестав причитать, четко, словно себе самой разъяснив свое положение и положение людей вокруг, ответила Параска. Ответила бойко: она-то, как ни скрывал того Прокопий, чувствовала его приязнь, его тягу к ней, а потому добавила ему, русскому, в укор. – Там, на Майдану, у Киеве уже стреляють...

– Ну, а тебе та стрельба к чему? – прищурился строго Шилов: он уже понял, к чему. – Донецкая область, слава богу, ближе к России, чем к Киевскому Майдану?

– А куды ж та Россия смотрит?! Шо не бачить, как над людынами в Украйне, хто не попадя изгаляется: и власть, какую ни возьми, и западенцы... Должно, все они под теми, хто печенюжки на Майдане раздает?!

– Так ты за печенюжками и снарядила внука на Майдан?! – уже догадался Шилов.

– Це не я снарядила, це он сам збиралси, а я, – повинилась со вздохом Параска, – не дюже запротивилася... Там, на Майдану, гроши важные платют, так сказывали те робята, какие приихали с самого Майдану уговаривать... Мол, поедешь с нами – гроши хорошие сробишь...

– А гроб с того Майдану вместо грошей не боишься сробить?..

Параска остолбенела, поперхнулась, закашлялась, сдвинула со лба плат, старящий ее, и глянула на него, не забытого, крепко любившего ее, она-то знала, глянула снова зорко, дерзко синими, не притухшими, не потускневшими своими очами и сказала с укоризной:

– Что ж тебе и не жаль меня, сироту, что так словом бьешь?!

Он спросил помякше:

– Почему не пришла за советом?

– Чтоб жинка твоя на меня глянула ворогом?!

– Уж пора привыкнуть, как она глядит...

– С той поры, как мужик мой умер, глядит хужее...

Прокопий вздохнул; переменил разговор, сказал рассудительно:

– Почему у России должна за нас, украинцев, голова болеть после того, что ты, твой внук и другие браты нынче вытворяют, хоть бы и на том Майдане... Мы же в Европу собрались?!

– В каку Европу?! – вскричала искренне Параска и, позабыв враз украинскую мову, застрочила по-русски. – На какой ляд мне та Европа?! Когда я, и мои отец и мать, и деды, и прадеды одним миром с русскими всегда жили, и мужик мой, ты шо не ведаешь, тоже русский, с Дону?.. Я с тобой, русским по матери, забыл, дружила?!. Не помнишь, года полтора никак?! – схитрила бесова хохлушка под конец, но закончила по-прежнему, с пылу с жару: – Зачем в девяностых Россия отторгнула нас?! Зачем кинула?! Если б не кинула, того бардаку в Украйне не было б...

– Но внук твой всё же на киевском Майдане?! – упрямо укорил Шилов.

– А куды ему подаваться?! – засверкала своими синими блескучими глазами Параска. – На шахте второй месяц грошей не платют, а у меня пензия полторы тыщи гривен, а я ведь не дояркой, а зоотехником, сам знаешь, робила!.. Теперь с той пензии половину за газ и электричество отдаю, это как?! Чем жить? Про мужа молчу, хворый мужик попался, хоть и казак по отцу и деду, но помер, царствие небесное, а сынок, Григорий, если б живой был, рази ж допустил бы, чтоб Витька, сын, кровинушка, на тот треклятый Майдан отправилси... гроши зарабатывать?!. Шо мы получили за смерть Григория в шахте в 2007 году?! Сам небось помнишь, каки гроши?!. Нищие, бачит невестка, милостыней в России сытнее ныне живут, чем шахтеры в Украине... И усе людыны... Потому и в приживалках в России же, какой год живет Настасья. Только на храмовые праздники и видимси... Думаешь, я не переживаю за невестку, а Витька за мать?.. Кинула нас Россия – уся мова! Можа, за Крым у ей сердце и болит, а за нас, чё? Угля у ей свово хватаить, а что русский мир в самой Украйне, да и не только в Украйне гибнет, это как?!. Куды годится?!. Гляжу в телевизор, одурела с него: шо с людыной робят?!

Прокопий Ефимович молчал: что в ответ скажешь?.. А Параска с надеждой спросила:

– Как думаешь, Прокопий, можа, Витька до Киеву не доехал? Можа, на тот Майдан не пошел? Он ведь с головой, парень-то, вовсе не дурной... – молила Параска глазами.

– Не переживай, Параска, – твердо ответил Прокопий, – ежели... что-о... Я днями съезжу у Киев... только помалкивай... никому... А Витьку твоего я уважаю... Добрый молодец вышел... Он у меня учился, мои ученики на киевский Майдан не пойдут: они нашего с тобой миру... И Россия, не переживай, не кинет нас, своих же братьев и сестер... Не может быть, чтоб сегодня... и кинула... Ее теперь на колени не поставить. Окрепла она... А ежели русское сердце не стерпит и ринется в драку – мало никому не покажется... Они на Западе про то не совсем забыли... Так думаю...

Глава 3

Глава III

Видение

С одного конца хитро, с другого

мудрёней того, а в серёдке ум

за разум заходит...

Русская пословица

И видела и слышала Василиса, словно во сне, но так явственно, что не следовало сомневаться: не во сне видела – наяву...

...Речь говорящего была не столько вкрадчивой, сколько осторожной, с довольно высокой степенью ироничности, разумеется, на английском, но с несколько пошловатым оттенком развязности.

Выражение глаз его, выпуклых, с карей застиранной, поблекшей радужкой, являло все-таки самодовольное превосходство, тогда как мясистый нос несколько обвис, а на влажных губах, со слюной в уголках рта, затаился едва приметный страх...

– В этой непредсказуемой стране, – легко и как-то радостно произнес говорящий, – всегда само собой выходит совершенно противное тому, что задумывалось, как будто, действительно, бес путает, и, как говорят сами русские, шиворот-навыворот получается... Потому и... с этой территорией выходит как раз противное тому, что задумывалось: оказалось, и на малороссов тоже положиться нельзя, те же русские: один корень, одна кровь... Однако, момент истины все-таки наступил, – провозгласил он самодовольно, как собственное открытие, – либеральный путь развития на постсоветском пространстве... в ближайшее время невозможен оттого, что авторитарный режим российского президента стирает все признаки намечавшейся Западом демократической реформы не только в России, но и на Украине, и доказательство тому практически внезапная потеря наиважнейшего в геополитическом плане аргумента – Крыма с Севастополем. А то, что Запад потерял эту военно-морскую базу, уже ясно: Крым и Севастополь более русские ныне, чем сама Россия.

Россия, попросту говоря, встала на путь непредсказуемого, неуправляемого извне имперского усиления... Она теперь не только не разбрасывает своих камней, не только собирает их, но усиленно влияет на геополитический расклад в мире. Видимо, расчет на всё еще огромную территорию и столь же неизмеримо величайшие запасы сырья, по справедливости должные принадлежать не столько рабскому по духу народу, эту страну населяющую, но, в первую очередь, мировой элите, способной разумно использовать посланное свыше...

В небольшом строгом зале затаилась настороженность слушателей... Сколько их, определить Василиса не могла, но в первом ряду только мужчины, во фраках, с поскучневшими лицами, среди них довольно ясно выделялось женское лицо леди, недоступное в своей изысканной высокомерности... Света, не только лучезарного – яркого не было; но и всё полумрак, и всё гнетущая, давящая полутьма...

Заметно сникшим голосом, уже без радостного чувства превосходства оратор всё же добавил к сказанному:

– Всё осложняется в эти дни практически несогласием некоторых влиятельных корпоративных кругов с нашей позицией: они опасаются в связи с вводимыми экономическими санкциями против России потери своих дивидендов и к тому слышатся голоса представителей среднего класса, обеспокоенных в связи с происходящим возможным усилением экономической рецессии... Что это может в будущем означать...

– Означает это только одно, – неожиданно холодно прервал говорящего на чистейшем, абсолютно правильном, с точки зрения лингвистики и произношения, английском языке председательствующий, надменный, с водянистым рыбьим бесцветным глазом, лет семидесяти пяти, как с картинки, джентльмен. – Означает, – повторил он совершенно бесстрастно, – что ваша группа специалистов, возглавляемая вами, а вы слывете знатоком данной проблемы... вследствие того, что вы якобы русский... или наполовину русский... или только зоветесь им... провалила проект, согласно которому территория, под названием Украина, должна быть и политически, и экономически прозападной: нам нужны рабочие профессиональные руки, но и это не главное. Главное – вывести этот народ из-под векового русского влияния, иначе говоря, из русского мира, разорвать сиамских близнецов, и это ослабит каждого из них и усилит наше... наше могущество... Нам это выгодно. Вот и всё, – и добавил совершенно бесстрастно:

...Западные аналитики, – и вам это известно, – прямо говорят о неизбежности новой... мировой войны... Впрочем, она уже началась. И Украина с киевским Майданом – это и есть неосознанное мировой общественностью начало... А третья мировая позволит США, а значит, и мировой элите сохранить свое влияние в мире, избежав коллапса денежной системы... Только и всего. Для этого США и обкладывают Россию со всех сторон ПРО, и именно для этого в качестве «врага» назван Иран, профинансированы арабские революции, теперь переворот на Украине, а на самом деле Западу... нужна павшая Россия с ее сырьевыми запасами... Она в качестве колонии и покроет безумный госдолг США, и доллар получит новое золотое обеспечение, как было после двух мировых войн, первой и второй: Европа и Россия в развалинах, а США с золотым дождем... с небес... И теперь выйдет то же самое... Будут и жертвы... Но как в войне и без жертв?.. Первыми пострадают те страны, на территории которых... для их безопасности и размещаются ПРО... А если ракеты разместить на Украине? Не в восьмистах, а в четырехстах километрах от Москвы? Это уже кошмар для России!.. Но что-то с их территории всё же успеет взлететь, я думаю... Да... Жертвы будут и... в Европе... но экономические проблемы, возникшие в мире, решать надо кардинально... Третья мировая это и сделает...

Исходя из... этого и надо действовать, а ваши прожекты, – снова уничижительно взглянул в сторону первого докладчика председательствующий, – стачены наспех... кое-как... оттого, что вы мыслите крайне поверхностно... Сумбурно... неясно и непоследовательно, а потому ненадежно... Заболтать, как оказалось, вы сможете любой вопрос – воплотить в дело – нет. События на Украине это доказывают... Кто на этой территории с вами, под западными знаменами?! Оголтелые галицийцы?! Какие ведут себя как штурмовики в пивных барах Мюнхена перед приходом фюрера к власти?! Кстати, среди них царят не только русофобские, но и, что очень настораживает, антисемитские настроения... А на Майдане... бараны... Они только и могут, что блеять... и ожидать потока долларов за безделье...

От ледяного холода без эмоций произнесенных слов воцарилась напряженная тишина, а председательствующий после значительной паузы, пожевав старческими бесцветными губами, продолжил столь же уничижительно вежливо с отстраненной безжалостностью палача:

– Мы, господа, как известно, общественная, но не политическая организация... Не властная структура... И у нас нет прямых рычагов воздействия... насилием. Мы только и можем, что убеждать власти... во всех концах мира весомым словом... или использовать для изменения ситуации наши благотворительные фонды, скажем, в Украине, да и, естественно, в самой России. И всё это только для усовершенствования демократии, как в этих странах, так и в целом в мире... Где каждому определено место по его способности... к успешности. В таком, нами определяемом мире, и будет, надеюсь, жить всё человечество, в том числе и Россия, как мне кажется, по надуманной легенде с народом, якобы непредсказуемым, насыщенным каким-то... русским духом, особенным и величавым... Народом, численность которого, несмотря на известные корректировки, всё ещё недопустимо велика... Да-а...

...Предупреждать надо всякую непредсказуемость этого народа, – неожиданно рассердился председательствующий и фальцетом, высоко и тонко, женоподобно вскричал: – Предупреждать превентивными мерами... и всё-о! Так же, как в арабскую весну в Ливии, где, кстати, залитое кровью лицо диктатора, какого мы терпеливо сносили до поры до времени, демонстрировалось в назидание неуправляемым политиком и непредсказуемым народам...

Протестные же массовые настроения на Западе, – быстро овладел он собой и снова заговорил с неприкрытой иронией, но и по-отечески, как всеведущий воспитатель говорит с наивными воспитанниками, – представителей среднего класса давно уже не пугают умного человека, поскольку, я надеюсь, вы понимаете, в большей степени это и есть запланированное выпускание пара в рамках демократических процедур.

Мы вынужденно благотворительствовали: средний класс нужен был как обеспеченный противовес социально защищенному гражданину при социализме. Социализм советский пал, естественно, благодаря и нашим титаническим многолетним усилиям, а потому и надобность в сильном и многочисленном среднем классе в западном обществе, естественно, отпала: трансконтинентальные корпорации не должны распылять средства на всеобщую благотворительность. У нас иная цель. Для достижения ее, действительно, все средства хороши, даже печенюжки на киевском Майдане, но они, тем более значительные средства, нужны для обеспечения устойчивого, необходимого элитному меньшинству правопорядка в любой стране мира, в данном случае – в Украйне. И здесь какой-то процент населения – весомый процент – значительно обеднеет... Ну и что?!. Работать надо по 14–16 часов в сутки и... продуктивнее, чтобы стать успешным...

...В комнате таинственный сумрак и напряженная тишина... и Василису охватил страх не от того, что услышала она, и это пало грузом на душу, а от того, что вокруг вязко и непонятно сгустились и сумрак, и тишина, какие обволакивали и душили, и не пробивался в эту вязкость даже лучик обнадеживающего света...

Глава 4

Глава IV

Загадка

Не стоит село без праведника...

Русская пословица

– Я всё хотел спросить, отчего несовременно: Василиса?.. – поинтересовался Валентин с небрежно скрываемой иронией успешного, известного в среде богемной тусовки, всё ещё молодого писателя, всего-то под сорок, и пошел, подрыгивая то одной, то другой ногой, рядом. – Премудрая и прекрасная?.. – и по-хозяйски, по-мужски властно положил ей руку на плечо.

Она взглянула ему в глаза так обжигающе презрительно, что он разом сбросил руку, а Василиса потупила взор, ответила тихо, но с явной укорчивой нотой по-детски наивного, чистого непонимания наглости и притворства, так что его, Валентина, считавшего себя в известной степени совестливым или, точнее сказать, не лишенного этого положительного знака в характере, как-то неожиданно пробрало, и он ощутил себя нашкодившим котенком, тем более, что сказанное ею было правдой:

– Какой же вы писатель, если не стыдитесь лицемерить: меня не назовешь красивой и премудрой... тоже... Ведь не можете вы этого не видеть и не понимать?!

– Ну, всё-таки, – не сдавался он, – имя из сказки и предполагает...

– Мало ли чего оно предполагает?..

– Есть мнение, что имя – это воплощение характера и в какой-то мере судьбы... – нашелся он скоро. – Может быть, у... тебя всё в будущем?

– Но если только в будущем, – ответила строго Василиса и добавила. – Имя в честь деда, Василия Савича, он любил нас, внуков, а мы любили его... был нам и отцом, и дедом...

– А отец не любил?

– Папа умер от туберкулеза, когда мне едва исполнилось пять лет, а брату три года... На каникулы и праздники мы рвались в деревню, к деду: бабушка всегда была занята по хозяйству: корова, куры, огород, а дед с нами за грибами, ягодами и даже на рыбалку... Мы с братом выросли в деревне...

Валентин вздохнул: отца своего он знать не хотел, отец оставил мать, после чего та загуляла, а его дед и бабка – коренные москвичи; дед – литературный критик, бабка – искусствовед... Никакой деревни ни в детстве, ни в отрочестве не было. Была дача в Малаховке, в сущности, в городском поселке, за забором с шестью сотками... Не было ни ягод, ни грибов, ни рыбалки. Были бесконечные наставления, как и с чем войти достойно в современную литературу...

– А что за деревня? Где она?

– В Рязанской области... Деревня Улино...

– Ну и что в ней особенного?

– Ничего: лес... густой сосновый... речка малая и даль луговая... бесконечная... – вздохнула Василиса, и лицо ее осветилось тихой, ласковой улыбкой...

Он отчего-то с ревнивой завистью сказал:

– Тебе никто не говорил, что ты похожа на шестнадцатилетнюю «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи? – и, глядя на нее изучающим взглядом, словно удостовериваясь в том сам, сказал. – Ну да... То же продолговатое лицо, высокий лоб, что было о-очень модно в дамах для того времени, и... далеко не робкий взор блестящих темных миндалевидных глаз сквозь длинные ресницы...

– Нет, – сказала Василиса твердо, не принимая подачки. – Я похожа на своего деда Василия, но не на... даму с горностаем, да еще и фаворитку миланского двора...

– Да-а... этот горностай с острыми коготками и не дает мне покою... Ведь на картине явное сходство красавицы... того времени и хищного зверька...

– Если я и зверек, то не хищный, – сдержанно ответила Василиса, а лицо ее вспыхнуло пламенем.

– Я не хотел тебя обидеть, не сердись... – привычно потянулся он, было, рукой к ее худеньким плечам, но не донес руки. – Меня... только как писателя... интересует одно: как в столице, в этом сегодняшнем вертепе разврата, духовного и телесного, – уж я-то знаю, ты, если не притворяешься, юная, неокрепшая, на вид нереальная, не из плоти, среди всяческих искушений сохранила... чистоту? Ка-ак?! Только работой?..

– Не только, – виновато откликнулась она.

– Так я и знал! – торжествующе воскликнул он.

– Всякое знание определяется собственной сутью: каждый судит по себе... – и в глазах ее блеснула слеза.

Он неожиданно для себя сжалился:

– А что теперь пишешь?

Василиса поворотилась от него, и он услышал, что слеза уже в голосе:

– ...Заговор, – ответила с заминкой.

– Заговор?! – поразился он. – Какой заговор?!

– Заговор... против России, – тихо ответила она...

– В наше время?!

– Ну, да, – просто подтвердила и вздохнула. – Как раз в наше, в какое же еще?.. Разве нынешние события вас не настораживают?..

– Настораживать-то настораживают... Но заговор кого?

– Тех, кто против... нас... – снова просто и даже с удивлением взглянула, мол, как этого не понимать?..

– Да соображаешь ли ты, что задумала?! Начинающая художница... Неожиданный талант!.. Первые шаги... Ей цветочки-василечки рисовать надо, а она... – «Заговор»!.. Да понимаешь ли ты, что с тобой сделают?! Тебя заплюют, захаркают вначале, затюкают, освищут, а затем забудут навсегда после твоего «Заговора», вычеркнут твое имя навечно и про талант забудут, что бы ты ни написала!.. Твое имя станет синонимом «национализма», псевдокультуры и еще черт ведает чего!.. Тебя проклянут и в России, и в мире!.. И про это не забудут никогда!

– Кто? – тихо спросила Василиса.

– Твои нынешние друзья и ценители, те, кто и есть всегда – мир искусствоведения: никакой политики – только искусство расправы с талантом... Поняла?!

– Да-а, – вздохнула Василиса и сказала, взглянув в глаза его ясно и серьезно. – Но кому-то это всё равно... надо написать?..

– Вот и пусть пишет кто-то... – снова неожиданно пожалел он ее.

– Но я измучусь, если не напишу... Это... как вдохнул воздух, а теперь надо выдохнуть – иначе грудь разорвет...

– А если тебя саму изорвут?..

– Если плохо... если не напишу, то пусть...

И он обреченно спросил:

– И ты сумеешь... заговор изобразить на полотне?

– Хотелось бы... В душе... созрело... Суть выносила уже... как мать ребенка... Теперь надо родить...

– Не-нормальная!.. – всплеснул он руками: наконец, нашел им, рукам, нужное применение.

– Но... вы не беспокойтесь: пока не получается... Всё в потемках – свет не пробивается...

– Свет?.. – переспросил он. Да, среди тьмы обязательно должен пробиться свет... Кстати, я забыл сказать, что потому и приобрел твое «Ночное небо»: меня сразило лучезарное сияние далекой звезды на небосклоне... Одной... в мутном небе, затянутом густыми тучами... Как тебе удалось это?

– Не знаю, – тихо и стеснительно ответила. – На душе так было.

– А с кем ты живешь? – неожиданно резко спросил он.

– С мамой и братом...

– Где живешь? – настойчиво допытывался.

– В двухкомнатной квартире... в Люберцах, – и добавила отчего-то поспешно. – Мама – медсестра, отец фрезеровщиком почти до кончины работал...

– А брат?

– С братом беда, – сник ее голос. – Он под следствием...

– Уголовщина?

– Нет. Наши ребята подрались с иммигрантами из-за девчонки... Он тоже участвовал, и ему... рассекли лицо, а всё равно...

– Вот ради брата – его спасать надо, – и забудь про свой «Заговор». Пиши свое Улино – я организую выставку и продажу полотен... Договорились?..

Она молчала – он вскрикнул:

– Ну, пожалей брата!..

Она вздохнула...

– В Улино когда едешь?

– Скоро...

– А деньги есть? Я могу занять...

– Не надо. Вы же купили «Ночное небо»... Хоть и налог, и прочее... Но кое-что остается и автору.

– Может, и не надо в Улино, а куда-нибудь, хоть и в Турцию... За границей была?

– Нет...

– Ни разу?!

– Нет...

– И не хочешь?!

– В Улино хочу. К деду на могилу сходить надо...

– Будет больно...

– Вот и надо, чтобы больнее...

– Зачем?

– Для работы – тогда и «Заговор» напишу...

– Сколько тебе лет?

– Скоро двадцать два...

– И чем дух подкрепляешь...

– Книгами и... музыкой...

– Мои читала?..

– «Страстный болван»...

– И что?..

Она засмеялась.

– И что?!

– Я не дочитала...

– Ты не любишь читать?

Лицо ее озарилось улыбкой, преобразилось, стало вдохновенно прекрасным:

– Очень люблю!.. Обожаю!.. – заспешила она. – И Пушкина, и Лермонтова, и Тютчева, и Гоголя, и Чехова... «Детство Багрова-внука» Аксакова перечитываю – раз за разом всё сильнее нравится...

– А музыка? – помрачнел он.

– Бетховен... И Шестая симфония Чайковского, особенно I и IV части и финал из «Лебединого», да мало ли...

– И Вагнера, и Берлиоза?..

– Да-а... Как вы поняли?

– Нетрудно понять... согласно характеру...

– А на каком инструменте играешь?

– На балалайке...

– На чем?! – поразился он.

– На русском народном инструменте, – впервые за весь разговор засмеялась она, довольная.

– И что играешь? «Во саду ли в огороде»?

– Русские народные песни играю, но и классику, – просто подтвердила она. – Полонез Огинского, вальс Свиридова из «Метели»...

Он, серьезно глядя на нее, попросил:

– Василиса, пожалуйста, возьми меня в Улино на летнее житье-бытье... Уж кто-нибудь там, в рязанской деревне, неизвестному... писателю из Москвы сдаст в наем избу или только половину?.. Ему позарез нужно в своем романе изобразить неземную юную героиню... в божественном свете...

Глава 5

Глава V

Женские тайны

Влюбленные, чья грусть, как облака,

И нежные задумчивые леди,

Какой дорогой вас ведет тоска,

К какой еще неслыханной победе

Над чарой вам назначенных наследий?

Н. Гумилев

Победа? Какая? Кажется, всё, о чем мечталось в далекой юности, достигнуто: оперная певица, довольно известная среди ценителей классической музыки, ну, а для прочих, наверное, просто красивая, мадам, обеспеченная настолько, чтобы ощущать себя независимой, значит, самая что ни на есть счастливая...

А счастье, как она понимает, это состояние, при каком обязательно соучастие в твоей судьбе того, кто жить и... дышать без тебя не может, для кого ты – солнце только его жизни... Зашло солнце за тучи – померк белый свет, а залит солнцем мир – и каждый миг в нем мил...

...Среди прочих хвалебных од про ее меццо-сопрано помнится только сказанное Им: «Родниковой чистоты и прохлады голос...»

...А муж, тоже оперный певец, помнился побочными связями на стороне, какие он не скрывал от нее... Зачем скрывать, что невозможно скрыть?! Он талантлив и красив, и для воплощения различных судеб на сцене ему нужны разнообразные впечатления – она должна понимать. Она понимала и скрывала тщательно свое понимание от посторонних глаз. Несла свой Крест с ослепляющей улыбкой...

...Но он умер. Давно. Следовательно, о нем или хорошо, или ничего. Так она и поступает на людях. Есть сын, со своей семьей, он почтительно относится к матери, и уже есть малая внучка, слишком еще малая для тесного общения – она для них солнце? В лучшем случае – луна, таинственная и далекая... Светит да не греет... издалека...

Ее по-прежнему называют красавицей... Хорошо, если не шибко льстят... Красавицей опасной, оттого, что умна и не притворяется глупой... Да-а... Но как быть всё же с одиночеством и с неистребимым желанием любить и быть любимой?! А он говорил: «Ты не можешь – не должна – быть любовницей, а только любимой... Запомни это на всю оставшуюся жизнь: замараешься, не отмоешься!..» Вот она и не марается, может, оттого, что вредная и к тому нравная, как слышала, говорят в деревне Улино о надменных дамах?.. Та-ак. Это всё лирика. А проза жизни такова: она теперь ищет место для дачи и чтобы недалеко от Москвы и... подальше. Дачу бывшую свою в Подмосковье вместе с чванливыми соседями она уже успела подарить сыну и документ оформила. Ей неожиданно в среде московских знакомых рекомендовали для решения проблемы в рязанской глубинке Тимонину Антонину Терентьевну, мол, сведет, с кем нужно, и якобы по-московски почти задаром.

В провинции понятие совестливости еще начисто не искоренилось, но, видимо, процесс пошел, и здесь уже, в Улино, говорят: всё Москва виновата, глаза завидущие, руки загребущие... Может, и так, а Москва-то сама отчего разошлась – не остановишь?.. Пример завлекательной западной демократии шибко завлек? Деньги и власть, их признаки: виллы, яхты, личные самолеты, дворцы.. всего двадцать с немногим лет назад о том в России и не мечтали... Впрочем, наверное, крепко мечтали о том процентов двадцать и... воплотили свою мечту для себя в жизнь... Да-а... Капитализм... Он другим быть не может, оттого совестливое русское сердце в деревне его и не принимает... Вот и она, известная певица, меццо-сопрано, мечтает укрыться от нахрапистого времени, в каком она одинока, мечтает о небольшом загородном, непременно бревенчатом, чтоб сосной пахло, домике и потому она в Улино: мансарда... хозяйка, по-улински не Анна и не Нюра, а Нюрка Копылова, у какой недавно пропала коза...

Хозяйка понравилась сходу: чистоплотная, в меру разговорчивая, одинокая и схватывающая главную мысль слёту. Уже обещалась с соседом свести, какой из Москвы субботней ночью на «Ленд-Ровере» прикатил – за рулем не сам, с водителем: значит, или «шишка», или «новый русский», определила Нюра. Она соседа еще с прошлого года знает, познакомилась и всего раз, но обстоятельно говорила с ним: он приезжал в ту пору участок выбирать, возле него Тимонина, глава, танцевала: значит, либо точно фигура, либо подмазал добре... Он и выбрал место между ее, Нюркиной усадьбой, и усадьбой Василисы, тоже из Москвы, навроде художница, внучка умершего два года назад вдовца, Василия Савича Акимова, царствие небесное, хороший, обходительный и умный мужик был. А москвич обстоятельный человек, что в разговоре, что в деле: вон на усадьбе ходом всё идет. Уж плотники сарай поставили, там не сарай, а изба-пятистенка, а ныне дом возводят, правда, не из кругляка, а из бруса... Тут у него промашка вышла: из кругляка надежнее, но тоже какой кругляк, если бревно не выстояло – неспелое бревно, то какой-никакой, а брус – бревно обструганное... пойдет.

...А она, Нюрка, с людьми сразу сходится и знает, что... для... певицы участок тоже определен: рядом с Василисиной усадьбой... К ней вслед за соседом и сходим... Знакомиться-то надо... Девка не от мира сего... Молчком да сопком: какие-то всё картины пишет... А самой Нюрке вся деревня обзавидовалась: во-первых, магазин спать кой-кому не дает, не елисеевский, конечно, в самой Москве, но продукты и выпивка в ассортименте и по срокам всё путем, во-вторых, корова Зорька, теперь стельная, в-третьих, два козленка, оставшихся от той козы, какую не то волки задрали, как глава утверждает, не то... может, кого и грех попутал, а козлята здоровенькие, Малышок и Малышка, а главное, для завистников она, Копылова, затевает обзавестись страусиной фермой... Обва-а-ал! Как деревня выдержит, а, Влада Владимировна?!.

– Нюра, мы ведь договорились на «ты» и Влада...

– Не могу, – призналась, честно глядя круглыми, как вишни, темными, блестящими глазами Нюра, – хоть и самой совестно: сговорились, а не могу, хоть и ровесницы, хоть и скотина моя вся... вас разом признала, хоть и кобель, не кобель, а тигра с дальневосточной тайги, но к... вам ластится, а не могу... Ну, такая ж вы, шикарная женщина... королева... сроду такой не видала: как... к вам подойти, хоть и мужику? Да он обоссытся... бедолага!..

– Нюра!..

– Ей, крест, – перекрестилась Нюра истово, – потому ты... Влада... и одинокая: за всё приходится платить... И за красоту, и за талант, и за то, что больно умна...

– Как определила?

– По первому слову и определила... Ты... вошла и сказала: «Мир дому твоему, рачительная хозяйка!..» Ведь всё разом и сказала...

– Нюра, а почему ты одна?

– Мужик бросил, деньги, мол, сильно любишь...

– А ты... конечно, прежде дело любишь?..

– Вот видишь, какая ты умная баба!.. Сразу поняла... А он не понял и бросил с малым дитем-сыном... Сын теперь капитан, в ракетных частях в Забайкалье служит, семья у него: жена, две мои малые внучки... Изредка приезжают... погостить... А муж бросил, когда я... копейку зарабатывала... Челноком была... Товар из Турции возила и тут перепродавала... Он раз со мной съездил и... надорвался: ему б на диване лежать, хоккей-футбол смотреть...

– Возвращался? Просил?

– Возвращался, но хотел, чтоб я попросила, а я решила: кто один раз предал, тот никогда верным не будет...

– Но ведь плохо одной?..

– Еще хуже, когда одна... вдвоем.

– Что – в округе ни одного стоящего мужика нет?..

– Может, и есть, но мне замуж идти – всё равно, что в ледяную прорубь кинуться: я ведь, как и каждая баба, любви и верности хочу... а не того хомута, что часто замужеством оборачивается... Мужик-то он не бабу любит, а себя, а баба, как и всё вокруг, для него – моё! И только...

– Нюра-а... – Владислава Владимировна неожиданно подошла к Нюре и молча расцеловала ее в тугие ядреные щеки, и обе женщины прослезились, а Нюра неожиданно сказала:

– Теперь... Влада, как договорились, так и буду звать тебя – по имени, и путаться не стану... С понятием ты, хоть с самой Москвы... – добавила, вздохнув. – Мне по делам, а ты обживайся... Я и к соседу загляну, о встрече договорюсь: его содействие тебе не помеха...

– А чем он занимается в Москве?

– Спрашивала: бизнесом? А он уклончиво: и бизнесом тоже...

– Молодой?

– В крепких годах... за пятьдесят, должно, уже споро покатило, и к шестидесяти подбирается... Но мужик стоящий... и себе на уме... – и на ходу уже спросила. – Чё там с Крымом? Мне с утра некогда и в телевизор глянуть...

– Скоро мы с тобой в Ливадию поедем... Я отдыхала там, не в царском дворце, конечно, но во дворце, раньше принадлежавшем высокопоставленному царедворцу... Не нужен нам, Нюра, берег турецкий!..

– И, правда, поехать бы, – размечталась Нюра, – но я не хочу в Ливадию: чё мне во дворцах делать?!. Хочу в Севастополь, на крепких мужиков глянуть: их там не один, как сосед, а глаза разбегаются, сколько их, да еще и в форме морской – умереть не встать!.. Уж мужики, так мужики: и статью, и словом, и делом... В телевизоре увидишь – и духом воспрянешь...

– Это точно, – согласилась со вздохом Владислава Васильевна, – русского духу в тех мужиках гораздо более, чем в наших, обалдевших или от миллионов и порока, или от пустой болтовни и пьянки...

– Ты б спела чего-нибудь, – на ходу подсказала Нюра, – всё легче станет, – и побежала по ступенькам вниз.

Усмехнувшись ее бестактной не то просьбе, не то неожиданному совету, Владислава Владимировна с усилием распечатала плотно, по-зимнему закрытую дверь, ведущую из мансарды на малюсенький балкончик – только и ступить на тот балкончик – и ахнула: необъятная даль предстала взору... До самого горизонта едва тронутые зеленью луга и среди тех бархатистых трав петляет извилистая, неширокая речонка, малая, но бойкая, сквозь всю луговину, а на горизонте, как в сказке, среди зеленого соснового океана многоярусная, величавая колокольня православного храма и приглушенный далью, но чистый зазывный звон могучего колокола.

И Владислава Васильевна запела радостно, тоже чисто и призывно:

Вижу чудное приволье,

Вижу дали и поля,

Это русское раздолье,

Это... родина моя...

И голос ее, сильный, глубокий, торжествующий, заполнил ближнее пространство и, вольный, полетел на могучих крыльях духовной силы вдаль...

Глава 6

Глава V

Тяжела ты, шапка Мономаха...

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир...

Ф.М. Тютчев

...Он понимал всю степень серьезности и опасности того положения, какое ему навязали западные партнеры и какое сложилось для России в связи с событиями на Украине, и вовремя предупредил тех, кто управлял процессом на Майдане, особенно резко, когда пошла стрельба: «Вы хотите раздела Украины?!» Он постигал главное: через два-три – максимум пять лет нынешние события в Украине, не просто братской стране, а праматери по корням, если на них не ответить, но смолчать, как было в девяностые, или... отделаться только словоблудием, эти события аукнутся смертельной бедой для России.

Те, что затеяли этот бедлам на Киевском Майдане, станут натовским лагерем уже не в Польше или Литве – этот Майдан обернется во имя «демократии» военными базами у Чернигова, Харькова, Запорожья и Одессы. Иначе говоря – на пороге Москвы. Западным партнерам маловато территорий бывшего «социалистического» лагеря: аппетит приходит во время еды. Почему нельзя и что нельзя, если мир, и Россия в том числе, проглотили бомбардировку Югославии за ради самостоятельности Косова, то есть расчленения той страны, какую бомбили?! Им всё можно, и события кровавой арабской «весны» это подтвердили...

На карту поставлены не только утрата авторитета России как значительной державы, но в недалеком будущем ее целостность и падение, как Киевской Руси, как Малороссии и в недалеком прошлом... Советского Союза.

...Переворот, по данным разведки, намечался партнерами на выборы в 2015 году, осуществлен в разгар Олимпиады, когда все боевые действия хотя бы временно прекращаются приличными политиками... Отказ Украины от подписания договора о вступлении в Евросоюз, хотя бы и политической его части? Расценено, как пророссийская позиция в данном вопросе: ну, да, пророссийская ни в коем случае – только прозападная! А тут еще триумф Сочинской олимпиады – триумф России!.. Молча проглотить?! Невозможно!.. Как говорится, ничего личного...

Им, друзьям и «партнерам», нужна Россия на коленях, в смертельных судорогах, как и было в 90-х, а Украина – плацдарм, территория для осуществления геополитической программы. Многострадальные украинцы: смертельно крепкие объятия Запада плюс алчность и хаос во властных структурах страны, к тому повальная коррупция... и «западенцы»-неофашисты, рвущиеся к власти...

Запад хочет третьей мировой войны? Нет: военная мощь России только и сдерживает. Значит, сегодня, по мнению устроителей Майдана, должен рассматриваться один вопрос: стабилизация «демократической» обстановки в Украине при молчаливом согласии России, это притом, что русские в Украине ныне «кацапы», каких надо «мочить» и даже «атомным оружием» и каких Постановлением Рады уже лишили родного языка.

Но, господа «партнеры», защита русских в Украине есть первостепенная обязанность российского правительства! Упускать из виду кому бы то ни было нынче, когда Россия наконец-то встала с колен, а вам в это не верится, видимо, не стоит... Дороже обойдется... Действительно, «у России нет друзей, кроме армии и флота, ее огромности боятся», – совершенно верно говорил Александр III, далеко не самый слабый из российских монархов... И дело как западных, так и восточных партнеров определяться, на чьей стороне для них выгоднее оказаться ныне и на будущие времена... Придется усиленно почесать репу...

А среди своих? Против любых принципиально патриотических решений будут «оппозиционеры». Аванс получили. Надо отрабатывать. Кроме того, статус либералов диктует позицию. Кое-кто из сановных чиновников? Да, у кого за кордоном есть, что терять. И могут потерять. Так и надо. Где зарабатываешь, где ешь и пьешь, там не гадят. Он знал: на Москве, как и повсюду, дела чаще даром не делаются... Это гири и звенья одной цепи – коррупции... и вязнет борьба с ней... Вязнет... Топят эту борьбу как раз те самые, для кого заграница – мать родная, а Россия – только «территория охоты»... Кто еще подымется против? Кто из олигархов?! Чья заинтересованность, и лицевая, и оборотная, на Западе?! Но таких раз-два и обчелся. Россия-то им, ох, как нужна... Значит, в качестве «территории охоты»?..

Но он верит: суть вселенской русской загадочной души и есть тот патриотизм, какой проявляется в роковые минуты истории. Опора власти – народ, большая часть какого кое-кому из либералов представляется «быдлом», но для какого Россия – как раз не «территория охоты» или территория проживания по принципу: сегодня здесь, а завтра там, и тем более не территория для опробования разного рода закордонных революций, а родина... какая начинается с родного дома и родных людей, говорящих на одном языке, и без этого человеку с русской душой прожить невозможно, не достанет душевных сил нигде... на чужой земле...

Этот народ, плоть от плоти какого он сам, всё поймет, всё рассудит и всё выдержит ради сохранения и укрепления родной страны, а значит, своего дома и себя самого, что и составляет залог величия нации в целом. Он в это верит...

А потому вперед: другого не дано. Отступление кончено. Переломить прежний глобальный миропорядок упорством. Преодолеть. Превозмочь. Вернуть России Богом определенное место в мире. Это и его задача. Ради страны, и народа, и должной справедливости в решении мировых проблем не по двойным стандартам.

Глава 7

Глава VII

Самостоянье

Могучим хватом брал жизнь,

и она слушалась его.

Русская пословица

...И он, Андрей Алексеевич, услышал этот зовущий голос, проснулся и, ни минуты не медля, выскочил во двор, но голос смолк – осталось ощущение... радости, светлой и многообещающей... И снова ощутил, если не Она, то зачем всё?! Но, как всегда, сурово подумал о себе: с ума сошел!.. Может, и голос приснился?!.

...Он выехал из Москвы глубокой ночью с субботы на воскресенье, только так получилось, не надо бы ехать, в сущности, на полдня, но сердце звало и не зря: хоть голос услышать – полгода – полгода! – ни звука от нее – и услышал!..

Половина девятого... Утро позднее... Плотники тюкали уже часа два, он слышал, он привык слышать и во сне, как наяву. Андрей Алексеевич шел теперь к ним... На дворе Виктор, помощник, 32 лет, но уже подполковник, разжигал уголья для шашлыка... Он кивнул ему и постучал по часам, что означало одно: шибче, ваше благородие! В течение уже пяти лет они понимали друг друга с полуслова, и теперь Виктор сразу стал нанизывать на шампуры мясо... Управлялся, хоть и «благородие», но сам, дав водителю, хоть и капитану, поспать лишний час... Правильно соображал...

Андрей Алексеевич радостно – голос, голос, Её голос, он не мог ошибиться! – ощущал свежую прохладу ясного утра и на пути к плотникам не преминул подойти к бочке с водой, ладонями зачерпнуть и плеснуть в лицо и на шею – хор-ро-шо-о! – несколько раз холодную, прозрачную водицу, стряхнув капли, наконец, пересек двор.

– Здорово, мужики! – подошел к каждому из троих, каждому крепко пожал руку и не спросил, а сказал утвердительно. – С песней работаем...

Один из трех, главный не по возрасту – по делу, по возрасту старшим был дед Филимон, лет 70, не меньше, на вид еще крепкий мужик, а бригадиром звался Сурмилин Василий Иваныч, напоминает автор забывчивому читателю, тот самый вдовец, по какому страдала Серафима Суходолова, он по чину и откликнулся.

– Баба пела, – сказал небрежно.

– И хорошо пела?

– За душу стерва берет...

– Отчего стерва?

– Да они все нынче стервозные стали, какую ни возьми: свободу почуяли – из-под всякой власти вышли... Да еще и, если с деньгами да с голосом, – пиши пропало!..

– А как без них?

– Да как всегда: хреново. Мужик без бабы – сирота или дитё малое, – с удовольствием, поглядывая на бригадира, вошел в разговор дед Филимон...

Бригадир недовольно засопел, но смолчал.

– А у вас все бабы с деньгами и голосистые? – уточнил Андрей Алексеевич.

– То не наша пела: с таким важным голосом у нас баб нету, – отвечал дед Филимон.

Он, так думал, определял человека сразу: этот, Лексеич, видать, по всему птица высокого полету. Во-первых, сама глава, Антонина Терентьевна, вокруг него круги нарезала, плотников сосватала дом ставить, а во-вторых, что важнее, – человека стоящего сразу видать, – он, Лексеич, с каждым из них сам все детали обговаривал, человек обходительный, оно видать, чем выше чином, тем менее спеси, и опять же на машине прибыл не на абы какой, хоть и забыл, как называется... Но не «Мерседес», к сожалению... Опять же с ним два человека обслуги: водитель до се спит, и тот, что с шашлыками теперь волындается, видать, рангом пониже... Учитывая свои догадки, дед Филимон опять же уважительно продолжил:

– Наши бабы поют, конечно, в застолье... Но куды там!.. Много жиже выходит, а эта больно голосистая – нашим ее не достать: не тот товар... Эта по голосу – царица!.. Видать, та самая, что у Нюрки Копыловой на верхушке дома поселилась и тоже строиться надумала... Через усадьбу отсюда Тимонина сама ей место, сказывают, определила... рядом с Василисой, внучкой Василия Акимова, Царствие небесное, помер еще прошлой осенью...

– Да уж сама Нюрка Копылова прибегала, – хитро встрял бригадир, – закидывала удочку, мол... – запнулся, – певица хорошие деньги заплатит... ежели мы у ней подрядимся строить...

– Ну, и что? – поинтересовался Андрей Алексеевич.

– Так у вас еще делов: начать да кончить...

– Женщине да с таким голосом, сам говорил: за душу берет, помочь надо бы...

Сурмилин глянул на деда Филимона, тот не сразу, но ответил:

– Если только мигрантов подрядить...

– За ними глаз да глаз, – покачал головой бригадир, а Митька Пронин, племяш бригадиров, не сдержался:

– Мало вам Нюркиной козы?!

– Какую волки задрали... – неожиданно утвердительно не спросил, а сказал Андрей Алексеевич.

– Та ладно, чё там, Алексеич, – махнул ручищей, словно совковой лопатой, Сурмилин, – будя... то Антонина Терентьевна, глава наша придумала, чтоб искру до пожару не раздувать... Мигранты, что горельник расчищают, – козу и оприходовали...

– Гастарбайтеры, значит, – уточнил Андрей Алексеевич...

– Поглядишь, несчастные же люди, – участливо вздохнул дед Филимон: Россия бросила их, отторгла, они и побираются по миру...

– Не Россия, дед! Сами того захотели, – встрял бойко Митька. – Свободы и самостоятельности им подавай!..

– Чё-о ты понимал бы: са-а-ми, – передразнил дед Филимон. – Ясно, что са-ами возжелали по чужим, хоть и палестинам, слоняться да дворниками и теми арбайтарами копейку зарабатывать... и домой ту копейку отправлять... Глянешь на них, и сердце зайдется от жалости: всех собак бродячих поели и до козы Нюркиной добрались... По-людски глава наша, Антонина Терентьевна, поступила, мол, – волки... и делу конец, а то до милиции дошло б – развели кадило...

– До полиции, – поправил Митька.

– Какой дурак удумал? Полицай – тьфу!.. – плюнул дед Филимон.

– А мент? – донимал Митька.

– Нормально, – не сдавался дед. – Привычно. Народ принял. Мужик – он дурак, а народ умен... Мне участковый говорил: «мент» – мой единственный настоящий товарищ...

– Ну, мужики, за то и выпьем, – пригласил плотников Андрей Алексеевич к сооруженному на досках столу.

Виктор и проснувшийся водитель стояли поодаль, тихо беседуя. Деревенские жители с удовольствием отметили: Алексеич уважительно обратился и к ним:

– Вы чего как не родные?.. Наливай, Виктор: одна рюмка пустая – Александру в Москве нальем...

– Так ты, Алексеич, сам никак важный мент? – усаживаясь на чурбачке, прищурился хитро Сурмилин: рад был, что оказался догадливым...

– Какая разница, – отозвался Андрей Алексеевич и неожиданно признался. – Я рад, что среди вас, мужики, да еще и в родной срединной России... Вот что в данный момент существенно...

Он, действительно, не то, чтобы здесь, в Рязанской глубинке, размяк, но на душе полегчало от тихой смиренной красоты родных сердцу раздолий, от общения опять же с родными по духу, своими в доску, людьми и... к тому... голос... голос звучал в душе его так благостно и так ощутимо, что...

– А чё ж, всё-таки с Крымом и Севастополем, да с Украиной тоже?.. Неужто... – крепким словом обмолвился хвативший коньячку бригадир Сурмилин.

– Неужто... – тоже сурово по-русски наддал дед Филимон. – Там, в Крыму, так их растак, отец мой воевал... Там, под Керчью, он в земле каменистой лежит... Там каждая пядь земли, хоть и в Украине, кровью нашей братской полита, чтоб ту землю супротивнику отдать, уступить, как в девяностых?! Да я помереть спокойно не смогу: думы одолеют! Неужто и в этот раз – стыдобы и позору перед предками и потомками! – нас одолеют брехней?!.

– Ежели что... я в танковых частях только отслужил... Я готов, – неожиданно серьезно сказал Митька.

– Спасибо, мужики! Это самое дорогое, что услышал от вас...

– Так это ты услышал, – не сдавались захмелевшие мужики и чуть не в общий голос. – А нам что скажешь?!.

– Скажу одно: не совладают наши «партнеры» на этот раз с Россией: кишка тонка сегодня свои замыслы против нас задумывать и осуществлять, проморгали тот момент и не поймут, когда и как мы с колен – для них мигом! – поднялись! А нам тот миг – в двадцать три года! – вечным позором и срамотой отозвался... Так что... вот... им, – как это по-русски говорится и делается, – и всем, кто этого недопонял еще...

...Андрей Алексеевич был одним из тех, кто в народе-языкотворце зовется просто и, как всегда, точно, выстрелом в десятку: силовик. А хорошо это или плохо для кого-то, ему всё одно. Он выбрал дело по душе и служил этому делу не за страх, а за совесть, и, думалось многим, кому приходилось общаться с ним по службе, что вышел он из дикого неотесанного камня, тогда как по сердцу был жалостлив и не выносил детской и женской слезы... и помогал делом, а не словом тому, кто, по его мнению, был оскорблен или унижен...

...Долгие годы он любил женщину, какая для него не могла стать любовницей, а только любимой... Она была единственная во Вселенной: с одной стороны, Она, а с другой, все прочие, и даже те, с какими он был связан обстоятельствами непрочно и недолго... и всё потому, что была Она... какую он молча, что называется, про себя, любил и... порой крепко ненавидел. Всё, за редким исключением, что было связано с ней, были мука и боль, и страшная, тщательно скрываемая ревность, конечно. Радостью была Она сама, Ее явление в его жизни. Женщина страшно опасная остротой ума и колдовским очарованием; дерзкая, непокорная, неприрученная; красавица с огневым взором и ослепительной улыбкой, к тому грудным родниковой чистоты голосом, какой он однажды услышал и...

Кто бы мог, глядя на него, непотопляемого, предположить, что он, как протараненное судно, едва держится на плаву, что он... без нее гибнет!.. Что всё в его жизни имеет смысл, если Она сердцем с ним...

Она это зна-а-ла. Он чувствовал, и оттого распускала павлиний свой хвост...

Только раз – один раз Андрей Алексеевич не сдержался и с усмешкой признался ей: «Ты такую волю взяла надо мной, что я рядом с тобою уж не чувствую себя и генералом», и Она, ослепив его своим огневым взором – глаза, сияющие ее глаза, никогда ему не забыть! – ответила небрежно: «Рядом со мной ты не генерал, но одержавший победу мужчина!..»

...Рядом с Нею он никогда не ощущал себя победителем, всё казалось ему, что он ни то ни сё в ее присутствии, а потому с нею не был самим собой, простым и доступным, но казался жестким и даже грубоватым. Но и это не удержало Её!.. Она любит волю!.. Вольную волю... И еще любит повелевать, как царица, и властвовать над теми, кто готов из-за одной блистательной ее улыбки на всё-о... И он не верит, не должен верить, что Она когда-то любила его. Всё-о. Пусть будет с кем угодно, хоть и с ним, этим респектабельным нуворишем, этим выскочившим прыщом, а он, Андрей Алексеевич, приложит усилия, чтобы раскрыть тайны его внезапного миллиардного состояния...

Что на повестке? Его дело. Его семья. Дети выросли. У них все путем. И он никогда не оставит их без своего участия в решении стратегических проблем, но тактику пусть осваивают самостоятельно: он учил их ловить рыбу. А дело – дело до конца жизни: в силовых структурах бывших не бывает, как нельзя, впрочем, стать бывшим писателем, врачом или артистом, или плотником и слесарем. Если состоялся – значит, есть.

...Западные спецслужбы – американские, в первую очередь, и затеявшие киевский Майдан... накрылись корытом и «печенюжки» не помогли... Цирк с печенюжками – это уже срам. Да-а... Срам! Покрылись позором и на киевском Майдане, и в Крыму: единокровных народов, русских и украинцев, решили развести. Думать головой, ребята, надо, а не задним местом... Попривыкли за двадцать лет в отсутствии сильной России свою программу однополярного мира навязывать?! Ну и как? Со зрением проблемы? Мы вам поможем прозреть и почувствовать, что значит на деле с русским миром тягаться... У нас работа такая: национальные интересы своей страны защищать. И только.

Глава 8

Глава VIII

Обитель

Если эта дорога не ведет к Храму,

то зачем она?

«Покаяние», режиссер Тенгиз Абуладзе

...Василиса звала в монастырь: поклониться православному Храму, известному с XIII века, и принести свое покаяние и, если оно будет принято исповедником, получить благословение от него, при этом Василиса настаивала идти пешком, чтобы хоть в малой толике испытать труд паломника на пути к святыни...

А Нюра Копылова подсказывала, смущая Владу, отправиться к монастырю автобусом, поскольку расстояние для ног немалое – туда и обратно не меньше двенадцати километров, и еще лучше вызвать в деревню такси, по нонешнему времени, хоть на Северный полюс отвезут... Были бы деньги. А у Влады, судя по Нюриным наблюдениям, ими, деньжищами, хоть дорогу вымащивай, и, главное, она для всех Владислава Владимировна, а для Нюры Копыловой – Влада, – женщина не то, что расчетливая или не приведи бог, скряга, но, напротив, – щедрая, и к Нюриным советам прислушивается... Хоть сама она, Нюра, в монастырь не собиралась: дела, дела... как-нибудь в другой раз, но с советом тут как тут...

Однако чувствует ревнивое Нюрино сердце тревогу: как бы ей совместную дорогу с Владой премудрая Василиса не перешла!.. Тем паче, с соседом промашка вышла: встреча сорвалась...

Нюра – шасть к соседу на двор, а там одни плотники да шампуры от шашлыков, как пики навостренные в боевом порядке ощетинились... Она рот, как та ворона с сыром, и разинула:

– А где ж сам, хозяин?

– Он тебя, Анна Николавна, – ей-ей, так сам и назвал: Анна Николавна, – да ждал-ждал, но... не дождался... Опоздала ты, Ню-у-ра, он уж, наверняка, километры теперь от Луховиц накручивает: тачка на зависть, шофер – крутой парень, по всему видать, и Крым, и Рим, если нужда заставит, объедет... – в открытую смеясь, балагурил Василий Сурмилин.

«С шашлыками да коньяком нехотя забалагуришь, – отметила про себя зорким глазом Нюра. – Ты подумай, как же она обмишулилась?!.»

– А чё вдруг на отъезд хозяина потянуло? С какого панталыку? – подозрительно допытывалась Нюра.

– Так он нам отчего-то не доложился, хотя панталык по нашим наблюдениям был двойной: сперва интересовался Алексеич, хто там, что за птица у тебя в мансарде распевает, а к тому вдруг и звонок деловой, не шибко, вероятно, приятный случился, на какой он мигом среагировал: по коням, ребята!..

А Митька, сопливый стервец, туда же, куда и дядя:

– Ты б, теть Нюр, предупредила, что страдаешь по нем, по Андрею Алексеичу, мы его б попридержали... Но, гляди, обдумайся, не высоко ли взлетаешь? Падать не больно?

«Тьфу на вас! – мысленно, – плотники щас на вес золота – особо не расплюешься», – подумала Нюра и отправилась, малость пришибленная известием, к Владе.

Нюра растерянно, пока еще до конца не сообразив, почем тот фунт изюму, сообщила новость и Владе, мол, смылся сосед, Андрей Алексеич, неожиданно...

– А соседа Андреем Алексеевичем зовут?! – неожиданно тоже растерялась Влада и разом приняла королевскую осанку Владиславы Владимировны – на пропавшей козе не подъедешь!..

– Ну да, – растерялась от той осанки вслед Нюра.

– А фамилию ты его, конечно, не знаешь?!

– Не-ет, конечно, – жутко засомневалась насчет соседа бой-баба, Нюрка Копылова, какую не то, что провести в деле, но задумать насчет этого – значит, навечно в дураках остаться. – Может, он какой прощелыга или хуже бандит?!

– А он сказал тебе, что бизнесом занимается? – насопила невозможно – оказывается, бывает! – важнющие, собольи прямо-таки брови, Владислава Владимировна.

Нюрка, припомнив все, до запятой, уточнила не сразу: на молоке обожжешься – на воду дуть будешь:

– Значит так, на мой вопрос, чем он, Андрей Алексеич, занимается, не бизнесом ли, сказал... с насмешкой, как щас помню: и бизнесом тоже...

– С кем приезжал?

– Как и прошлый раз: он... и с ним двое... Один шофер – молодой парень, второй – постарше, но тоже молодой, лет тридцати; оба ни гу-гу... как в рот воды понабрали: да-нет – и весь разговор. На «Ленд-Роверс» прикатили... И тогда, в ноябре, так-то... А... ты... чё... знаешь его?

– Кого? – холодно спросила Влада Владимировна...

– Соседа, – из последних возможностей удерживала свой авторитет Нюра.

– Нет, – твердо ответила Влада и твердостью показной несколько прояснила Нюрино сознание. – Нет. И знать не хочу...

«Ага... – верно восприняв гранитной твердости «нет», подумала Копылова. – Значит, неожиданно или сошлись дорожки с соседом, или коса на камень налетела...»

И... верно подумала, верно от того, что с наигранной веселостью Влада вдруг предложила:

– А не устроить ли нам девичник, Нюра?! Ассортимент у тебя в магазине столичный, моя команда – денег не жалеть: главное, не ударить в грязь лицом... С меня возьмешь за аренду помещения, за услуги и прочее...

– Ну, уж за аренду... Мне выручки магазинной довольно: если... на московский манер или хоть поблизости от того, то доходу за месяц будет... Может, и плотников позовем... для связки...

– Плотников? Для связки?.. А отчего только плотников? Зови, кто попадется... Нас на шашлыки-то не позвали!..

Нюра страшно удивилась, но приказ есть приказ. Когда она созывала баб, на пути попались ей Марина со своим невенчанным супругом – Нюра впервые его увидела; он ей приглянулся: видный, молодой, может, на случай и сгодится...

...Гуляли весело, и самой развеселой была Влада, севшая рядом с дедом Филимоном и Василисой, с лихорадочно сиявшими глазами и жемчужной ослепляющей улыбкой, только Василиса да дед Филимон, казалось, печалились от ее веселости, странно отдававшей смертной холодностью, особенно когда она запела:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит,

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит...

Дед Филимон, сидевший рядом с Владой, неожиданно сказал ей тихо, вероятно, так, чтоб она одна осознала то, что он скажет:

– Не слыхала, русская пословица говорит: не тужи, красава, что за нас попала, за нами живучи, не улыбнешься?.. И за красоту, и за талант, милка, миру людей платить надо, в ответ на злобу, зависть, да и ревность, – не всегда вокруг добро да правда... да понимание... Не всякий красоту поймет... Терпи... У каждого свой крест и дается по силам... Но сосед... Алексеич, право слово, за тебя с интересом говорил с нами... Просил подмогнуть в деле...

– Так он еще и «подмогнуть» просил?! – передернула выточенными, как из-под резца скульптура, полными плечами Влада.

Шепчущего деда Филимона разом засек бригадир Василий Сурмилин, – не сказал бы чё лишнего Филимон! – зашумел:

– Дед, по зубам ли кусок?

А Филимон мудро ответил:

– Ты не в ту сторону глядишь...

И Сурмилин враз поймал наметанный, коршунячий глаз Марининого, как назвать, мужа ли, ухажера, Геннадия, уже вставшего из-за стола и вольно, распояской направившегося к знаменитой гостье...

Дед Филимон и Сурмилин переглянулись, а Влада Владимировна, усмехнувшись, сказала деду Филимону четко, так что слышала не одна Василиса:

– Филимон Филатьевич, выкажите, пожалуйста, нрав настоящего мужчины... и объясните молодому и ретивому... другу Марины, что неприлично прийти с одной женщиной, а оказывать внимание другой...

– С характером баба, – наблюдая эту картину, решил Василий Сурмилин и так и сказал Серафиме Суходоловой, сидевшей рядом, и добавил, вдруг по-приятельски дотянувшись к ее рюмке, – уважаю таких женщин... Вот и гляди, что красавица, вот и гляди, что певица, а понимает, как себя держать, аж со стороны приятно, так, Григорьевна?

– Так, Иваныч, – ответила Серафима согласно и добавила, – Маринку жалко... Гляди-ка, Влада, как в зеркале показала, что и как...

– Может, и хорошо, что показала... Глянь, ферт этот ходу-ходу, а Марина сидит, голову опустивши...

И, вдруг приветно глядя на Серафиму, Василий Иваныч запел:

Живет моя отрада в высоком терему,

А в терем тот высокий нет ходу никому...

И встал из-за стола, вышел, а вслед ему и дед Филимон тоже.

...Митя сидел рядом с молчаливой Василисой, измучился ее молчанием и односложным «да-нет» и вдруг неожиданно сурово, трезво сказал:

– У тебя к зиме изба вовсе худая станет: нижний венец сгнил... Мы на днях... зайдем: я, дядя Вася и дед Филимон, глянем... и определимся, что делать... и как...

– На замену гнилого бревна крепкого-то у меня нет, – тихо и стеснительно ответила Василиса, так что вы не беспокойтесь...

– Как это не беспокоиться?! – нахмурился Митя. – Кто ж за тебя побеспокоится? Не тот ли из Москвы... писатель... драный, что у Суходоловой живет и к тебе клеится...

– А почему драный? – неожиданно улыбнулась Василиса.

– Не потому, что у него портки джинсовые на коленках дырявые, а потому, что я книжку его начал читать, да с первого листу как в дерьме извалялся. На каждой странице разврат и мат-перемат...

– А откуда книжка-та?

– Он же мне и дал... похвалялся, мол, он в Москве писатель известный...

– А ты?

– А я ему во вторую встречу: не писатель ты, а дерьмо, а он в ответ: от быдла слышу, ну, я ему по морде и смазал...

– Да зачем?! – засмеялась Василиса.

– Затем, чтоб... погань... абы чего не писал и... к тебе не приставал... Будет приставать – я ему ребра переломаю...

– Ми-и-тя-а!.. – засмеялась – да еще как! – так, что глаза засияли радостно, Василиса, прямо осчастливленная...

А Тимонина Антонина Терентьевна – глава, верно, скучно сидевшая промеж Тимофеевны и Миронихи, неожиданно, вставая из-за стола, укорчиво намекнула:

– Гости, а не надоели ли вам хозяева?!

И торжественно сказала, обратясь к Владе:

– Ну, милая, благодарим тебя: ни такого угощения, чтоб икру ложкой, да и коньяк высшего сорту, сколь душа примет, ни такого, прямо сказать, царского приему, чтоб скатерть белая да хрусталь звонкай мы, бабы и мужики улинские, сроду не видали и до конца жизни скорее не увидим. Но главное, не забыть нам того, что созвав нас, ты нас и объединила... и угощением, и беседою, и душевным пением... Ведь для русского человека что главное: сесть рядком да поговорить ладком... И тебе, Анна Николаевна, – уважительно выговорила Тимонина, – низкий наш поклон за гостеприимство...

– Да я тут сбоку припёк, – откликнулась радостно Нюра.

Бабы дружно запротестовали, а Серафима Суходолова твердо добавила:

– Не говори пустое... Хозяйка из тебя знатная...

Тимонина поддержала:

– Вот, бабы, мне и замена: уйду на пенсию – готовая глава...

У Нюры разом заблестели глаза...

– Рано тебе на пензию: на тебе еще воду возить да возить – не спотыкнешься, – покровительственно, вроде от нее только теперь зависит, откликнулась Серафима, но добавила, сидевшая дружно – заметили бабы – с Василием Сурмилиным, – а ежели что... сгодится и Анна Николавна... у какой... волки козу задрали...

Мужики довольно хмыкнули... Глуховатая Мирониха, слышала ли, нет, но поддакнула:

– Так-то, так-то...

Толстозадая Тимофеевна закивала головой, а Нюра на прощанье неожиданно сказала тихой, опечаленной Марине:

– Чё ты в том городе забыла? Жить есть где, а работать, хоть у меня в магазине... Продавщица-то из тебя... еще та!..

– А чё, бабы, про Крым не интересуетесь?! – вдруг вскричал бригадир Василий Сурмилин.

– Какой не интересуемся? – разом, с готовностью откликнулась Серафима. – Вся душа изболелась, чё да как? От новостей по телевизору – голова набекрень...

– Всё путем, бабы... – Сам, у кого дом ставим, Лексеич из Москвы... сказал: после референдума – разом. Довольно над русским миром изгаляться хоть и в Крыму, хоть и в самой Украине «западенцам», тем, кто «бандеровцами» себя называет... Кто поверит, что эта нацистская шваль – прости, господи, – сама по себе поднялась? Дрожжи-то по всему с Западу, американские... Ишь слюни распустили: на Россию потянуло!.. А кой-чего не хотят?! Вот и пусть поучатся, как дела делаются: ведь ни одного выстрела, бабы, от наших в Крыму «вежливых» военных... А они, американцы... кровью мир заливают – и не своей кровью, а чужой. Хоть Ирак возьми, хоть Ливию, а хоть и нынешнюю Сирию, а теперь и на Киевском майдане наворотили – расхлёбывай, Россия! И расхлебаем... ноне силы хватит!.. Как и не раз расхлебывали...

Когда уж гости пошли со двора, неожиданно догнала их торжествующая и вызывающая слезу песня:

...Встань, Россия, из рабского плена,

Дух свободы зовет твой народ,

Разверни боевые знамена...

Ради правды... и только вперед.

И мужики державно, а бабы со слезой в голосе подхватили:

И снова-а в поход труба-а нас зовё-о-т,

Мы вновь встанем в строй,

Мы все пойдем в священный бой,

В священный бой!

Встань за ве-е-ру, русская земля-а!

И родная с детства знакомая песня торжественно полетела над далью...

...А поутру, довольно раннему, Василиса и Влада отправились паломниками в путь...

– Чем труднее дорога, тем легче душе, – весело сказала Василиса, а то на автомобиле круги выписывать... Дедушка говорил: кругами только нечистый и водит... Я по шестому году была, а с ним прямиком лугом в монастырь ходила...

– Тайком что ли дед тебя водил? Тогда ведь, при советской власти, вера под запретом была?..

– Я же родилась... в 92 году, когда власти не до запретов было... Но веру запретить нельзя, я думаю, – это дело совести: или есть вера в душе или ее нет. А дедушка был крестьянин, хоть и колхозником, как все сельчане, назывался, но... христианин. Понимаете, крестьянин – христи-анин... Учил меня с малых лет: верить и не поддаваться соблазну...

– А как же твой брат?

– Он младше меня, меньше с дедушкой общался и слабее характером, – печально откликнулась Василиса, – вот и попал под влияние ребят, какие кулаком решают все вопросы... А дедушка говорил, что главное в человеке не кулак, а дух его. Нашенский характер, – говорил он, – как правило, крепок духом, потому его ломали-ломали и войнами, и революциями, но, верил дедушка, так и не сломили... Жаль, что до сегодняшнего дня не дожил: вот бы порадовался душой... за Крым-то... А сам он мне рассказывал, к вере пришел на фронте... после того, как его товарищей из одного окопа на двоих в первые же дни... в обороне... сперва Александра пуля нашла, потом и за Виктором явилась... а тут же и на Павла напала... Я вслед за дедушкой их, убиенных, имена помню... и в молитвах за упокой поминаю... А были его товарищи, как и он сам, молодые, восемнадцатилетние, из города. Ребята... не верующие... в... Бога, а верующие в Сталина... как в Бога... На груди у них креста и того не было... А были комсомольские значки...

Дедушка с горечью говорил, что многие русские воевали без молитвы, без покаяния – без Бога... Может, отсюда такие немыслимые потери?!. А у дедушки на груди и крест, и ладанка, матерью надетые, и... молитва в душе... И верил он, что только это его и оборонило и от смерти, и от плену, и стойкости добавляло – терпения... И очень жалел он всех товарищей своих, что не поверили ему, деревенскому парню, и так и не прибегли к помощи молитвенного Слова... Он всегда каялся, что в смерти погибших и он виноват...

– Да чем же?!.

– Что жив остался, а они и... за него и за всех... смерть приняли...

– Да как же ты в Москве такая живешь?!.

– Как многие... Живу, тружусь, радуюсь... страдаю. Верую и молюсь, – улыбнулась тихой и снова виноватой улыбкой Василиса.

– Но тебе замуж выходить надо!.. Детей рожать!..

– Надо-о, – эхом откликнулась Василиса, – но за кого-о?..

– Да хоть бы за Птицу... Успешный, признанный писатель, растиражированный, перо бойкое...

– Вот и беда, что растиражированный и перо бойкое... А писанина растленная... гадкая... Это даже Митя понял...

– Митя нравится тебе?..

– Да... – закраснелась Василиса. – Но... всё же это не любовь... С моей стороны...

– Но постой... в чём ты обвиняешь Валентина... Птицу?.. Я, прости, не читала ни одной написанной им книги, но ведь и классики: Лермонтов, Гоголь – не только в розовых тонах жизнь изображали?..

– Да, это верно... но, изображая дурное, гнилостное, они говорили читателю, как это нехорошо, скверно, как это должно быть больно всякому духовно неиспорченному человеку, а Валентин не обличает растление, а восхваляет его, наслаждаясь и призывая наслаждаться и читателю... Несчастный... жалкий... он делает всё, что в его способностях, чтобы ради денег, ради тщетной известности совратить как можно больше душ!..

– Но ты могла бы, наверное, спасти его: он, мне кажется, любит тебя... Жертва во спасение...

– Он любит себя, – вздохнула Василиса, – и пестает свою гордыню... Положить свою жизнь на его возрождение?.. Если бы любила его... то да... а притвориться – не смогу. И потом, духовник мой, отец Варсонофий, советует мне писать картины. И «Заговор» тоже... А пока благословляет писать... лики святых...

– И ты меня с ним познакомишь?!.

– С ним не знакомятся... каются и получают благословение, если он решит благословение дать...

– Как же я... со своим непокорным нравом?..

– Вы прикрываетесь... дерзостью и непокорностью как туманной завесой, оттого что ощущаете себя одинокой и несчастной... И только глупец может не понимать этого... Но глубоко любящие очень сильно мучаются и мучают... Но, может быть, именно поэтому вы так талантливо, так терпеливо и несете свой крест в искусстве... Когда вы поете, вы действительно царственны...

– А когда нет?

– Но вы же знаете... вы ощущаете себя царицей...

– Но...

– Вы думаете, он не чувствует этого?..

Владислава смолчала.

– Вот и вот, – сказала Василиса. – Ваша власть безгранична, и то, что он позволяет себе... в этом ваша вина: вы соблазняете...

– Но он...

– Мне хочется написать его... зубром, какой бодается вот с этой необъятной и вольной далью...

– Как это ты всё поняла?

– Я говорила с ним... вернее, он со мной... Поводом, во всяком случае, для него, послужил мой брат... Суд скоро...

– Обещал помочь?

– Нет...

– Значит, сделает всё, что можно...

– Пожалейте его, как жалеет обычная женщина обычного мужчину: ведь вы же любите его, а он вас, так зачем выстраивать препятствия, зачем мучить его и самой мучиться?!. Склоните голову перед его мужским самостояньем... Не мучьте его, прошу вас!.. Он, кроме вас, никого знать не желает... и не может в этом состоянии желать!

– Да-а?! – норовисто вскинулась Влада.

– Да. А мне очень хочется написать... зубра, бодающегося с великолепной далью, – печально сказала Василиса.

...А даль взору предстала истинно среднерусской, тихой, покорной и необъятной... с голубыми нежными небесами и первой яркой, но негустой зеленью многолетней косматой травы. Весна в этот год установилась ранняя, и на песчаной серовато-желтой утрамбованной веками тропе поверхностную влагу уже высушило ретивое весеннее солнце... Разлива вовсе не было: малоснежная зима и отсутствие дождей глубокой осенью и ранней весной были тому причиной. Но всё одно; жизнь в лугах обновлялась: чирикали в густых кустах воробьи, цыкали синицы, важно кое-где на вспаханной земле расхаживали грачи, и хотелось верить, что уже поднялся ввысь жаворонок и звенит, разливаясь, его чистое пение... А на горизонте четко вырисовывался профиль суровой на вид, но зовущей к себе многоярусной колокольни древнего монастыря... с которой раздавался призывный звон вечевого колокола.

– ...Этот монастырь, – сказала торжественно Василиса, – славен с XIII веку, когда татары, разорив Рязань, убили каждого жителя и... младенцев тоже, а потом взялись за окрестные селения...

...Подобно воронью, налетев черной тучею и на монастырь, вражья орда изготовилась сделать с православным храмом то же, что и со столицей княжества... И тогда, заскрипев, открылись тяжелые ворота, и перед тьмой иноплеменников явился настоятель монастыря в черном облачении. Он был суров и... спокоен, а взор его пронзал каждого осмелившегося глянуть ему прямо в глубоко посаженные, огнем пылающие глаза... В старческих, казалось, слабых его руках была в простом окладе икона Пресвятой Богородицы с Царственным Младенцем на руках... Рассказывают летописи: настоятель внезапно сильным движением вознес икону к небесам, покрытым черными тучами, и на родном русском языке громогласно и членораздельно провозгласил перед онемевшим воинством: «Кто посмеет вероломно переступить порог обители с оружием в руках, тот с его потомством будет проклят на вечные времена, и в том клянусь именем Бога нашего Иисуса Христа и матери его, Пресвятой Богородицы!..»

И, поверьте, как только были произнесены эти священные слова, раздался могучий громовой удар, расколовший небеса, и яростная молния ослепила всех и каждого: тогда короткий, гортанный клич вмиг развернул войско, и спустя минуты только быстро удаляющийся глухой топот копыт да ворчанье тоже, казалось, оглохшего грома напоминали о происшедшем... Но сказание о том, – закончила Василиса, – хранится самим временем и передается из поколения в поколение православных...

...Влада жадно внимала Василисе, вдохновленной своим же рассказом, как свидетельнице легендарных далеких событий... и, войдя, наконец, под монастырские величественные своды, она впервые с благоговейной силою... перекрестилась...

...Принявший их исповедник был средних лет с подстриженной бородой, но тоже в темном облачении; стояли дни великого предпасхального поста. Взор его был строг, но внимателен. Выслушав сбивчивые слова покаяния Влады о собственном строптивом поведении он сказал ей просто, без тени назидательности, словно знал ее давно, жил рядом и не мог понять, как она сама того не сознает:

– Терпеливое смирение принесет душе покой... Ваше пение – для людей благость, а потому благословляю вас... на труд праведный...

С Василисой же исповедник отправился в иконописную мастерскую, глядя в просиявшие ее глаза, сердечно сказал:

– Я хотел бы видеть тебя чаще за работой здесь... Тогда, думаю, и «Заговор» напишется... Благословляю тебя, сестра, и на этот подвиг...

...На обратном пути обе путешественницы молчали: говорить не хотелось. И хотя пройдено уже было не менее 6–7 километров, ноги несли лёгко. И отчего-то вспомнилось Владе, как ходила она в разбитых ботинках в школу за пять километров от деревни, где жила с матерью, бабушкой и двумя меньшими братьями: отец уже умер, сорока лет от роду, а ей тогда исполнилось только семь... Бывший фронтовик, он был тяжело болен да так и не оправился на колхозной каторжной работе...

А теперь они переправились – всё в обратном порядке – вначале на пароме через Оку, темную водами, глубокую и широкую, державную реку, а потом легко по той же намоленной тропинке – за века сколько здесь пройдено ног, сколько произнесено молитв! – пошли бесконечным до горизонта лугом к малой улинской речонке, перешли и ее по хилому мосточку и... оглянувшись на теперь уже вдали величественную колокольню, подивились пройденному, особенно Влада Владимировна: как можно так легко и даже радостно преодолеть немалое расстояние и... воспрять духом?!

– Это всё ты... благодаря тебе... – сказала Влада.

– Нет-нет, это не я... Если бы человек, хотя бы время от времени, сознавал, на какой подвиг он способен, и доверял себе самому, каким бы сильным и крепким духовно мог стать каждый из нас... А сильного духом – никогда и никому не сломить... – ответила убежденно Василиса.

Глава 9

Глава IX

Юго-восток горит...

Украйна тихо волновалась,

Давно в ней искра разгоралась.

Друзья кровавой старины

Народной чаяли войны...

А.С. Пушкин, Полтава

– Параска! – с крыльца окликнула соседку Клавдия Митрофановна, ревнивая супруга Прокопия Шилова. – Ты иде хоронишься?! Не дозовешься тебя!..

– У подполи была... картошки перебирала... сажать же время... Хоть помирай, а сади...

– Прокопий же звонил...

– Да ну?!. Шо казал?! – мигом забыла про смерть Параска.

– Пляши: внук твой нашелся... Витька... У нашего же сына, у Володьки... у Славински обитаить.

– Не на Майдану киевском?! – обрадовалась Параска.

– На каком Майдану?! Кажут тебе, у Славинске... Ты по телевизору-то бачишь? Не киевский канал – российский!.. Наши всё брешуть... Я по российскому глядела: там, на юго-востоке, народ поднялся против Майдану и хунты киевской... И Краматорск, и Горловка, и Славинск, и сам же Донецк... и Луганск, и у Харькове протесты начались... и у самой Одессе... А твой Витька, звонил же Прокопий, заступил у отряд самообороны в Славинске...

– Задаром?! – растерялась Параска.

– Ну, уж не знаю, може, хто гроши какие и подбрасываить, хоть и на харчи...

– Ой, горюшко, горюшко, – запричитала Параска. – Там теперь западенцы – правый сектор, кажуть, – прикончут усех... и Витьку мово тоже ж...

– Шо причитаешь? Хто их пустить тех западенцев из правового сектору хоть и у Славинск?.. Там не один твой Витька, там и сыновья мои, Микола и Володька, да еще и с внуками, Иваном и Тарасом; там и Прокопий из-за тебя ж, красавицы, оказалси – внука твово разыскивал и теперь, кажет, не вернуся, пока референдум против Киева не проведут...

– Как у Крыму?..

– Так, так...

– Ох и ох, боюся за мужиков, шо робится...

– А то и робится: народ терпел-терпел – и того терпежу нема... У Киеве хто ноне заправляить?! Всё те же: та оранжевая прынцесса; какая не прынцесса, а шалава со своими полюбовниками, да олигархи с наворованными барышами; и «шоколадный король», и назначенные губернаторы из того же кошеля и в Днепропетровске, и в Донецке, а народ обнищал ноне донельзя, хоть и в Славинске возьми... Работы нету и грошей немае... даже и на жратву!.. Мои сыновья и внуки... здоровые, могутные мужики, а робить им негде...

– А шо власти киевские?!. – всколыхнулась Параска. – То не бачуть?

– Не нужные мы властям киевским... Им кровная родня – западенцы, какие на Майдане их той властью наделили. Уж сколько тех революций было?! А теперь и вовсе срамы: бандеровцы, хто во время войны фашистам подмогал, на киевском Майдане заправляют!.. Хто их поднял?! Сама Америка: дальше носа свово не чуить!.. До печенюжек на Майдане дожили! Нищим так по праздникам подают!.. Конца и краю тому позору не будить, пока до России не притулимся... Мы с ней единый мир – русский! Кто нас разведет?! Кака сила?! Да никто, и силы такой на земле немае, и Господь не допустит...

– Ох и ох, крови боюсь, – подняла свои синие-синие затосковавшие глаза к боевой сопернице Параска. – Бедная головушка: Россия кинет – порешат нас усех...

А Клавдия презрительно подумала: и чем эта толкушка Прокопию приглянулась?! Ума, как у той курицы...

То она, Клавдия, со своего крыльца на соседку глядела... Тощая, как жердь, с не шибко пригожим лицом, на каком красовался здоровенный, как паяльник, нос и маленькие зоркие, быстрые глазки, Клавдия не могла постигнуть, за что, кроме цепкого ума да сходного характера, мужик может любить женщину?! Но за, почитай, полста лет попривыкла и сама к синеглазой красавице, да еще и чернобровой, и телом – в крутой замес. И, правда, глянуть есть на что; не стареет баба, хоть и вдовая, и сын погиб в шахте, и невестка неизвестно с кем там, в России, блукает, и внук... теперь в самообороне в Славянске, а она... дёржится, хоть и дюже причитает, и Клавдия сочувственно сказала напоследок:

– Параска, ты заходь, как с делами управишься... Горилки мал-мал выпьем, сальцем закусим, у меня доброе... в ладонь, с чесноком. И телевизор же, российский канал, побачим, оно и на душе прояснится... и мякше скажется...

Глава 10

Глава X

Отставной козы барабанщик

...Такого либерала не может быть нигде,

который самоё Отечество ненавидел...

Русский либерал... не русский либерал...

Ф.М. Достоевский

Ненавидел ли Валентин Птица свое Отечество?.. Он, кажется, ненависти не испытывал, но любви уж точно нет, как и, впрочем, и к любому другому месту на Земле, хотя с удовольствием жил бы там, где тихо, благообразно в смысле неограниченной свободы действий для него самого. Вот и всё.

А свою страну, в какой он по недоразумению родителей был рожден и легко оставлен на попечение деда и бабушки, более увлеченных искусством, чем внуком, он просто терпеливо сносил вместе с предками, ведь, как известно, и отечества, и родственников не выбирают?!

Страну он едва терпел за то, чем иные гордятся: за огромность и потому неуправляемость; страну без дорог, без надежного сообщения вообще на большинстве территорий. Может, и правда, к чему такое огромное пространство?! Может, и лучше, если страна распадется на ряд самостоятельных государств и станет управляемой?.. Тем же Западом под покровительством Америки... А то кругом дурачье – не пробиться!.. Одни дураки, алчные, у власти, пилят сук, на каком сами и сидят, а опилки в виде денежных знаков сыплются им в карманы, до дерева ли?!. Главное, чтоб опилки мимо кармана не просыпались и в чужой не попали... А чиновники всё плодятся, как тараканы...

Между тем, учитывая запасы сырья, – чуть не вся таблица Менделеева! – давно бы каждому в этой стране есть черную икру ложкой да запивать «Вдовой Клико» или, на худой конец, «Хеннеси-Х0» и разъезжать, как минимум, на шестисотом «Мерседесе»! Но нет. Восемьдесят процентов населения даже паспорта заграничного не имеют! То есть в лучшем случае живут от зарплаты до зарплаты или пенсии в 8–12 тысяч рублей на любимой родине безвыездно! Потому они и патриоты.

Нет, не уважал Валентин таких патриотов. А уважал ли он близких ему по взглядам друзей-либералов? Тоже нет. Какие они либералы, к тому же друзья? В случае чего они станут биться только за свои шкурные интересы, а за либерализм всем платят: каждой сошке по ложке... Верхам... идут приличные бабки, а прочим – предоставляют возможность эти самые бабки, особо не утруждаясь, заработать...

Это может быть журналистика – теле-, радиоэфир или газета, – это может быть «демократический» театр такого же направления, или кино, или зеленый свет в либеральном издательстве, как для него, но... при этом негласное задание раз от разу – должно исполняться стопроцентно: одурачивание под флагом либерализма... толпы, рассчитанное, в основном, на молодежь... За ней будущее!..

Вот потому в интервью одной известной демократической газете он, – тоже известный либерал, писатель-прозаик, Валентин Птица, по поводу Крыма очень удивился «близорукой, недальновидной позиции» властей России... назвав ее «бесперспективной и придуманной явно больной головой», а также осудил фарисейство официальных СМИ России и недальновидность отдельных граждан по поводу их имперских планов...

Да-а... Да, хлеб с молоком, а тем более с икоркой надо отрабатывать... И он, Птица... с уважением относился к тем, кто невидимо управлял мощным процессом выдавливания духа патриотизма из голов массы людей... Он, этот процесс, пустил крепкие корни, особенно в столицах, да и крупных региональных центрах. Кстати, не только в России. Теперешние события на киевском Майдане тому доказательство. Дело сделано... Зерна проросли и дают обильные всходы... И всё, что отдает антипатриотизмом, антидуховностью и, конечно, антинравственностью... в искусстве идет только под знаком либерализма, а потом перерастает в общественное протестное движение. Здорово придумано: мы не занимаемся политикой, мы просто пропагандируем свободное авангардное искусство, не понятное пока толпе, и задача – нести его в массы...

Потому, попавший в эту колею, он, Птица, теперь уже вынужден – с волками быть по-волчьи выть – сочинять дерьмо о дерьме, а уже пропагандируют это дерьмо следующие инстанции: издательства зашкаливающими тиражами, критики хвалебными статьями, режиссеры, ставящие его спектакли, и композиторы, пишущие музыку к ним. Все талдычат: талантливо, ново, неординарно, бескомпромиссно... И никто от искусства не осмелится возразить: ведь тогда речь пойдет о гонении на либерально-демократический подход... в искусстве!

Но... отважному, если бы он появился, оппоненту, так верно усвоил... Птица, и слова произнести нельзя, если речь о «либерально-демократическом» и «ультра-модернистском» направлении в искусстве, какое понимает и воспринимает... только элитарная часть человечества, преимущественно западная... Скажем, если изобразить плотскую и духовную любовь к козе или Ивана к Петру, а Феклы к Анне – это то самое, сущее для либерально мыслящих людей... Земли, а если любовь Маши к Степе, да еще сдержанно в стиле русской классической манеры – не вверх ногами и вниз головой – это тон дурной, ретроградный, псевдореалистический... Фу! Для быдла... из российской глубинки...

Но прозаик Валентин Птица в последнее время отчего-то с горечью начинал осознавать, что этот процесс либерализации в конторе под названием «современное искусство» пошел в России наметом: духовная планка опускается все ниже и ниже. Что дальше? Чем завлекать будем?

...А двадцать лет назад, когда он только нащупывал свою тропинку в литературе с беспомощными по-интеллигентски советами со стороны деда и бабушки, какие пытались заменить ему слинявших и отца, и мать; деда, как уже упоминалось, литературного теоретика, и бабушки-искусствоведа, – искренних служителей искусства, он не увлекся их чистотой и служением добру и свету... Казалось, нахрапистое время продиктовало ему другое: подобное «чистое» служение, он осознал тогда, никого не кормило сытно, а захотелось страстно в связи с открывавшимися возможностями в девяностых... шикарной – взахлеб – жизни и бешеной известности.

И тогда ему, молодому, жаждущему, не лишенному способностей, как он понимает теперь, явилось... совращение... Его неожиданно, сперва по-матерински, а потом и своей растраченной не до конца женской, бальзаковского возраста, страстной любовью пригрела... обволокла, некто, Лилия Леопольдовна, заведующая литературной редакцией столичного радио...

И что же? Любящая женщина способна на подвиг. Иля – так нежно Валентин называл любящую, а впрочем, в первое время и любимую – этот подвиг совершила: она изваяла скульптуру и одухотворила ее. Одухотворила тем, что исповедовала сама: все средства хороши для достижения цели. А цель одна – успешность. Надо быть идиотом, чтобы не воспользоваться открывшимися услугами того безумного времени, в каком живем. Другого не дано. Она сама жестко редактировала каждую строчку, написанную им, предварительно ненавязчиво, с рассудительной мягкостью обговаривая, обсуждая, анализируя и замысел, и сюжет, и воплощенную идею, и характеры героев, их поступки...

Вначале он раздражался, насопливая брови, хотел всё писать так, как хотел, и тогда, всего пару раз, она оставила его один на один с рукописью: и обе рукописи – и одну, и другую – не приняли ни в одной редакции, куда он обращался.

С тех пор всё, что создавал он, а Иля утверждала, что Валентин – истинный творец, потом это как-то осознали и другие: и читатели, и критики, и литературная общественность, – решительно каждое слово получало или одобрение и восхваление, или шуточный, ласковый запрет личного цензора – Или...

Так Птица стал известен, вхож в интеллектуально-либеральные круги и у него, как и у Или... появились счета в банках... Иля тщательно следила за размещением их средств... Здесь она тоже была цензором. При каждом новом знакомстве она говорила, ласково глядя на Валентина:

– Мой повелитель... и я, его рабыня...

...Так просвистели двадцать лет, и отчего-то в последнее время он неожиданно для себя стал ощущать стальную крепость затянутого ошейника, какой называется успешностью и какой он, подставив шею, приобрел неустанными заботами о нем Или...

Он понял, что за свою успешность он заплатил... свободой... и более всего в творчестве... хотя и личная его жизнь была под таким же строгим цензорским контролем, как и творческая...

И вот теперь он вспомнил неоднократно повторенный завет деда, подкрепляемый всегда в такие минуты молчаливым, значительным согласием бабушки:

– Помни, мой мальчик, ты можешь следовать любому литературному течению: всё равно, по моему мнению, всякий талантливый человек, будь он трижды... футуристом, имажинистом, символистом, вернется к реализму – пути, какой отражает в искусстве жизнь такой, какая она есть, с ее дурными, но и прекрасными сторонами, но, уважая себя самого, следует не отступать от правила, выстраданного Львом Толстым: всякий пишущий может публиковать только то, что не стыдно прочесть своему же ребенку...

...Детей у Валентина Валерьевича Птицы, приблизившегося к сорока годам, не было, но не было до сей поры и желания завести потомство с теми... с какими он, с позволения Или, тусовался, разделяя ложе: Иля предусмотрительно подставляла... и, скорее, поставляла мудро любимому... отобранных ею особ, от которых уже с первого разу несло глупостью ли, порочностью ли... до... не то, что плинтуса, – до самых нижних кругов ада; нечистоплотностью во всем – так, от белья и тела, чего не выносил Валентин, специфично... несло панелью... Ну, какие дети?! А с той, какую он назвал когда-то в далекой юности нежным именем Иля-а... детей отчего-то не могло быть...

...Каждая случайность, говорят верующие люди, закономерна и предусмотрена судьбой, и, вероятно, от внутреннего раздрая он забрел на выставку реализма в современной живописи; реализма, отдающего, как он был убежден, простым копированием действительности... Если бы рядом была Иля-а, он не забрел бы: она отговорила бы мягко, по-кошачьи, может быть, с выпусканием коготков... Но Иля в Америке, персонально приглашена на какой-то симпозиум в сфере, конечно, искусства – никакой политики, и Валентин на выставке разглядел среди прочих штампов, всё это уже было-было: и одинокий домик у реки, и тихая аллея с женской не прописанной, размытой фигурой, – он еще и разглядел темное, грозное своей темнотой, ночное небо, нависшее, казалось, над ним самим и, как спасение от этой беспросветной темноты, – сияющую вдали на небосклоне одинокую таинственную звезду, обещающую дорогу к спасению...

...В Улино Василиса от него значительно дальше, чем в Москве, она в далекой галактике... Там, в столице, она для него «ты» в своей неизвестности, слабости и финансовой зависимости, а здесь, в рязанской провинции, в деревне, она «вы» и только «вы», оттого, наверное, что здесь он чужой, инородное тело, а она – своя-а, родная всем, и даже каждой высокородной сосне и замшелому пню тоже...

Но оттого, что здесь она деревенским своя-а, она не утратила для Валентина ни загадочности, ни изысканного шарма фаворитки миланского двора – к ней не то, что прикоснуться, но и подойти запросто не подойдешь... А тут еще Митя-а!.. Угораздило же книгу свою для прочтения дать – плотнику! – после того, как хозяйка, оказалось, строгий критик, Серафима Григорьевна Суходолова, облила его презреньем, и, возвратив, конечно, непрочитанную книгу уже на второй день, сказала уничижительно: «Как такой малахольный разврат с наслаждением можно писать да еще и печатать?! Свихнулись что ли совсем в Москве?! Это что ж за безобразие?! И читать стыдно, не то, что писать... Не позорься сам и меня не позорь: не признавайся, что писатель... Срамы-то...»

Неандертальцы... Что они могут понимать в искусстве?! В литературе вообще?!. Но он, Валентин, и сам – идиот, перепроверил «критику» Серафимы Григорьевны Суходоловой на свою голову... на Мите... Тот чуть не прибил его... Ну и ну!.. И это Россия? Родная страна?.. Если бы не Василиса, сюда ближе, чем на 200 верст подъезжать незачем и к тому опасно!

– Валентин Валерьевич! – окликнул тихий, божественный по благости голос. – Вы не против того, что я рядом пойду?

– Я рад безмерно, – ответил он пафосно, – что вы... рядом пойдете... Неужели вы не догадываетесь? Но что случилось сегодня?!. Что произошло?!.

– Радость-то какая! – воскликнула она, и лицо ее засияло лучезарным светом.

– А какая же радость, позвольте спросить?

– Вы об итогах крымского референдума не знаете?! – удивилась она.

– Почему же? Знаю, конечно: к хозяйке с утра дверь не закрывается; вся деревня, кажется, с той же радостью перебывала...

– А вы не рады?.. – потух ее голос, и свет на лице разом потухнул.

– А чему? – бесстрастно спросил он.

Василиса растерялась:

– Крым к нам, в Россию, возвращается!..

– А вам-то что от того? Для вас в чем радость? Вы жить там собираетесь? Землю покупать? Дворец строить или хотя бы дом?

Василиса взглянула в прикрытые глаза Птицы с укором:

– Как же вы пишете книги? – зазвенел ее голос. – Ка-ак?! Если вы даже осознать не можете, что самая большая радость – это та, какая скреплена общим нравственным чувством родства, единения, духовным порывом, в данном случае единением русского мира?! Ведь то, что происходит на наших глазах, а именно возвращение Крыма в Россию можно сравнить только с первым присоединением Крыма к России в екатерининскую эпоху, более двухсот лет назад!.. Как этого не постигнуть и не почувствовать?! – вскрикнула она.

Он крепко взял ее за тонкое запястье руки, притянул к себе, так что почувствовал свежее дыхание, и сказал твердо:

– Я предлагаю вам стать моей женой... не гражданской, а с оформлением брака, как полагается, документально, если хотите и... венчанием в церкви. Мы уедем в Швейцарию, я оформил в этой стране гражданство; на свое имя купил небольшой домик, не дворец, конечно, но... и сами понимаете, не улинская изба... Я сделаю все, чтобы со мною ваша жизнь стала обеспеченной, а свою положу к вашим ногам... Вы мое спасение... Вы мне нужны...

Она молча выпростала свою легкую невесомую руку из его цепкой руки и сказала, вздохнув:

– Какая жалость, что я не смогу помочь вам... Не сердитесь: я люблю другого человека...

– Неужели... этого орангутанга... этого Митю?! – гневно бросил он.

– Ну, зачем вы так сердитесь?! Не хорошо, – просто сказала она. – Ну, что же, если бы и Митю? Вы просто его не узнали: он хороший, умный, работящий – только порывистый, несдержанный, но это, я надеюсь, с годами пройдет... Я люблю не его... Знаете ли, такая радость: тут Крым, а тут и любовь... Со мной впервые это...

– Да кто же он?!

– Нельзя... Тайна... К тому и любит он... другую...

– Ка-ак?!

– Да-да, – закивала она. – Другую... Но это ничего: я ведь оттого люблю не меньше, а сильнее...

И, уже отойдя от него, всё так же радостно:

– У меня и «Заговор» пошел и еще... я «Зубра» пишу...

– Какого зубра?!

– Зубра, бодающегося с... великолепной далью...

И, уже уходя, проговорила шутливо, погрозив пальцем:

– Никому не говорите, что вам всё равно... что-о с Крымом, а то не поймут: вы просто страдаете, мучаетесь, оттого так и говорите... У вас внутренняя борьба света с сумраком... Понимаете? Да, забыла, – вернулась на шаг, – пожалуйста, очень прошу: обратите внимание на Марину...

– На какую еще Марину?!

– Марина... теперь очень страдает... У нее разлад с тем, с кем она... общалась ранее, живя в городе... Теперь живет с родителями здесь, в Улино, и работает продавщицей в магазине у Анны Николаевны, у какой, слышали, коза пропала?

– Ну и что?..

– Марина, оказывается, пишет стихи, очень хорошие, чистые, душевные и к тому же любит Блока, Николая Гумилева... Читает их стихи наизусть...

– Ну и что-о?!

– Помогите ей... Посмотрите ее стихи... Там целая тетрадь!.. Ей легче станет... от вашего внимания... вы писатель...

– Но я прозаик, и в... Улино не признанный...

– Не обижайтесь... на Митю: он недопонял, что вы и как... И только... вы же авторитет...

– Не хочу я никакие рукописи смотреть, тем более неизвестной Марины... Что она может писать?! Какие стихи?!.

– Это вы напрасно: она так много пережила, прочувствовала... Она может... Поймите, вы поможете Марине, а кто-то вам... В жизни так бывает... Из плохого рождается хорошее...

– Ничего хорошего в этом не вижу, но раз вы просите...

– Спасибо, – радостно откликнулась Василиса и побежала вприпрыжку по тропинке к своей захудалой избе...

...Ночью в Улино вся деревня отмечала грандиозным салютом возвращение Крыма... Визгу... крикам радости, казалось, конца и краю не будет: старались салютовать дачники друг перед другом и... для всех... и получилось, ка-ак в Москве... и даже, казалось, ярче оттого, что сияние разноцветных огней было собрано словно в расцветший мгновенно фантастический букет на небольшом пространстве темного неба, окруженного верхушками величественных, задумчивых сосен...

В это самое время, когда Валентин в одиночестве только наблюдал за чужой радостью, позвонила Иля и сообщила, что его, известного в литературных кругах Америки писателя Валентина Птицу, ждут в одном из издательств для заключения договора на приличный тираж его последнего романа «Страстный болван» и кроме того его приглашают для записи интервью на известном телевизионном канале как раз по поводу тех событий, о которых он критически отозвался в либеральной российской прессе...

«Страстный болван» и был тем самым «болваном», какой опозорил его в Улино... И Валентин, не говоря ни слова Лилии Леопольдовне, отключил мобильник.

И сколько в тот вечер ни пыталась Лилия Леопольдовна дозвониться, у нее ничего не получилось: происшедшее ее сильно встревожило...

Глава 11

Глава XI

Милостию Божией...

Господу Богу всё возможно есть –

не только отчаянного больного исцелить,

но и мертвого воскресить. А по сему всё

упование свое возложите на Господа Бога,

у которого и для вас, как и для всех,

осталось милости много...

Преподобный Антоний, старец Оптиной пустыни

На зависть Европы я спокойно смотрю.

Пусть побалагурят, а мы дело делать будем...

Екатерина II

Редко шагает, но твердо ступает...

Русская пословица

Он был уверен: теперь его плечи огрузит груз значительно более тяжелый, чем прежде. Он Победитель... Но это только в сказках победителя не судят. Не судить-то, может, и не судят, но ждут значительно большего, чем прежде: если он победитель, то должен только побеждать, желательно эффектно и, естественно, эффективно, разумеется, не столько на плацпарадах, а в суровых буднях, увы, не каждый день с воссоединением, а точнее с возвращением Его Величества Крыма в родную гавань. А Крым – это частица русского огромного мира и... ответ на геополитическую угрозу расчленения России в недалеком будущем...

Все, кто работал над осуществлением этой операции, заслуживают самых высоких наград, и они, хоть и скрытно, по ряду причин, получат их, а для него самым радостным, пожалуй, счастливым (а счастья нет?!) мгновением было осознание того, что всё-о, что задумано и сделано, всё-о верно: без сучка и задоринки, и самое главное тому доказательство – итоги референдума!.. Главным для него было, что-о скажет народ Крыма?.. Ведь провокации, он знал, готовились сверхсерьезные, и заколебайся народ – всё-о пошло бы наперекосяк.

Но русский мир в Крыму на данный момент был более русским, более патриотически настроенным, чем, может быть, и сама Россия. Двадцать три года бедлама в Крыму, изоляции от России, стали реально годами сиротства, оторванности от родины-матери, от корней, от сути всей родной по наследственности жизни, а киевский Майдан как привет от Вашингтонского обкома – динамитом с запаленным шнуром...

Победителей не судят... Да, их не судят, но ждут... Ждут дальнейших решительных действий... прежде от них. Ждут на юго-востоке, где, как осознавал великий Поэт, всё возвращается на круги своя в не до конца решенных вопросах и потому около двухсот лет назад писал о событиях минувших дней как о назревающих будущих: «Горит восток зарею новой, Уж на равнине, по холмам, Грохочут пушки, Дым багровый кругами всходит к небесам...»

Майдановские власти с подачи Вашингтонского обкома ведут сражения против собственного народа...

Авиация, танки... грохочут на улицах украинских городов и селений... В Одессе силами «правосеков» устроили Хатынь... И по-прежнему внаглую со стороны Запада действуют двойные стандарты: то, что приветствовалось на киевском Майдане, на юго-востоке объявляется терроризмом... Демократы с Запада не краснеют... И Бога не боятся...

...Юго-восток должен решать, с кем ему жить сегодня и завтра. А Россия своих не оставит без защиты.

...Он знает, что принятые Им решения будут иметь принципиальное значение для расстановки сил не только на Украине, вблизи российских границ, но и в мире. Он ведает и потому тщательно рассчитывает каждый шаг: победителю ошибаться нельзя...

Глава 12

Глава XII

Тайна верности

...Мне из рая, прохладного рая,

Видны белые отсветы дня...

И мне сладко – не плачь, дорогая,

Знать, что ты отравила меня...

Н. Гумилев

Мелко плавать – дно задевать...

Русская пословица

– Я всегда с тобой...

– Оно и видно: отсюда и неприятности...

– Не-приятности придумываешь сама... Зачем дала согласие на выступление в «Метрополитен-опера»?

– «Аиду» петь!..

– Пой в России или Европе; в Китае, Японии пой!..

– В Москве и Петербурге «Аиду» не ставят... и ради меня тоже... И в Японию, и Китай отчего-то не приглашают...

– Потерпи – пригласят: в США сейчас ты ехать не должна, понимаешь?!

– Не понимаю...

– Не играй: ты не на сцене, и всё ты понимаешь и даже более того, что надо понимать... известной актрисе...

– Ты хочешь сказать, что я должна играть роль «дурочки»?

– Ты не сможешь достоверно сыграть эту роль оттого... что чересчур умна... К сожалению. Для меня предпочтительнее иметь дело с умной женщиной, но не в такой же степени?!

– А в какой?! – фыркнула она.

– Градус пониже и степень пожиже... Расклад такой: ты активно и, не маскируясь, – молодец! – заявляешь на публике в интервью и где возможно – свои патриотические взгляды по поводу событий в Украине и в Крыму...

– И это плохо?..

– И это хорошо, и даже отлично: ты ведь представительница сливок интеллигенции, но... твои взгляды противоположны – ты не слышала? – взглядам госдепа США... Такая вот мелочь... ЦРУ – этот американский – не знаешь – разведывательный центр, – заварил свою кашу на киевском Майдане... с переворотом... с нелегитимной властью и устрашением всех, кто против «демократических» нововведений, для чего и вывел на Майдан «правосеков»: галлицийцев, или бандеровцев, как их не назови – суть одна – фашиствующие элементы... Заметь, на это потрачены немалые деньги, а они, по мнению Госдепа, должны обязательно окупиться... отрывом Украины от России и... в будущем подобной ситуацией... в самой России... И ты, в мире известное, но националистически настроенное меццо-сопрано, – для них только и всего! – собралась отправиться куда? В Штаты... Ты жаждешь славы? Ты получишь ее в виде освистывания твоей «Аиды», да еще с тухлыми яйцами...

– Никогда!.. Там ценят истинный талант!..

– Да-да, но не все. Власть более таланта интересуется политическими взглядами любого субъекта, иначе говоря, с кем ты, талантливое меццо-сопрано? Ты обратила внимание на то, что обструкции части зрителей и критики... даже в Европе подвергся один известнейший в мире из наших дирижеров... Кстати, только за то, что осмелился в одном интервью отозваться отрицательно о нетрадиционных сексуальных связях... Старушка-Европа окончательно потеряла совесть вследствие непрекращающегося давления со стороны заокеанского партнера: на европейском конкурсе эстрадной песни первое место уготовили... трансвеститу... А ты со своей «Аидой» за океан собралась?! Да тебя...

– Меня, известную русскую певицу, некому защитить?!.

– Есть. Поэтому я с тобой и говорю на данную тему... Тебя есть кому защитить... Но надо трезво оценивать обстоятельства, а они таковы: наши американские партнеры теперь в открытую предпочитают иметь дело... с проверенными либералами, к примеру, как некая Ксюша-гавнюша, заявившая недавно: «Люди в России – генетическое отребье»...

– Всё равно я поеду: ведь я, по-твоему, вредная, и... к тому, чего со мной, с любовницей, церемониться?!.

Он поморщился:

– Не надо запрещенных приемов: это не достойно тебя... А для меня, и ты – хуже всего! – знаешь, смертная беда в том, что ты, неуправляемая, неприрученная, – словом, образец строптивости! – единственная для меня в мире... женщина... и без тебя мне не нужна моя жизнь... даже с моим делом... Если ты меня кинешь – всё-о: я засохну на корню или сделаюсь анчаром – древом яда...

...Она кинулась ему на шею, а он крепко, неловко прижал голову ее к своей груди, так что на ее щеке осталась вмятина...

Боже мой! Что ему делать с ней, с этой женщиной?! Не купить, не приручить, не заставить жесткими усилиями быть покорной!.. Что за мука?!.

– Я люблю тебя и... никогда не предам!.. – сказала как заговорщица, почти не слышно, но нежно и сладостно...

Колдунья-а...

– Не верю! – откинул ее от своей груди...

– Землю что ли есть?! – сказала она вдруг холодно и высокомерно. – Я виновата, что главные черты моего характера по гороскопу, я вычитала – независимость и легкость, с какими иду по жизни?!.

И засмеялась довольная, хорошо зная, конечно, действие своей белозубой, ослепляющей улыбки.

– Всё, – резко, непривычно для нее, оборвал он и лукавую речь, и даже с лица ее стер улыбку. – Поговорили. Я, чтобы убедить тебя, сказал слишком много.

– Но ты сам только что сказал: любишь именно такую... Чего тебе еще?..

– В общем, ничего: всё в частностях. Значит, так: никакой оперы в Нью-Йорке и «Аиды» тоже...

– А я хочу-у петь «Аиду»!..

– А я хочу видеть тебя невредимой и не освистанной и несколько ближе, чем в Америке. Споешь мне. Словом, визы не получишь...

– И потому, – я теперь поняла, – ты затащил меня в Улино?!– вскричала она в негодовании.

– А тебе здесь плохо?

– Но тебе мало меня одной: ты еще и с невинной Василисой шашни заводишь?!

– Ну что за бредни? – осердился он. – Сама не веришь тому, что говоришь... Я для нее отец и только.

– Ну, как же? Без моего ведома помогаешь решить дело с ее братом...

– А ты против?..

– Но... я не просила...

– И просить не надо: обнаглевшие иммигранты избили русского примерного парня за девчонку, а ему наш суд ультранационализм шьет... Адвокат разобрался, поскольку в нашем департаменте и без просьб такие дела не проходят...

И неожиданно спросил уничижительно:

– А что у тебя вышло с Марининым ухажером: как он осмелился?

– Вот у него и спроси: персонаж из книги Птицы «Страстный балбес»...

– У балбеса спросят, но ты, конечно, кокетничала... завлекала...

– Ну, да мне только его и не хватало!.. Его... Нюра и позвала случайно, чтобы не обидеть Марину, Геннадий, так его зовут, с ней первый раз в деревню приехал и... сразу навылет... Как увидел меня – малость остолбенел и... еще до того, как за стол сели, прижался ко мне в углу... Я подумала... ненароком получилось, а он сидел напротив за столом, глядел-глядел с отвисшей челюстью и вдруг вскочил, как ошпаренный, и двинулся на меня... Ну, дед Филимон и Сурмилин вывели его во двор... Дальше я не знаю...

– Я знаю: ты поосторожней среди «страстных болванов», а то нарвешься...

– Это тебе в отместку, почему, со мной не повидавшись, уехал? Я и улыбнулась... ему, Марининому ухажеру, один только разочек...

– Запомни: тебе не двадцать лет: ведешь себя как девчонка, иногда улыбки достаточно, чтобы попасть... в неприятную историю!.. Я уехал, сама знаешь, дело... делать нужно...

– Важнее меня у тебя не должно быть никакого дела!..

– Да, кроме одного...

– Но мне без тебя... мрак... и какие-то истории всё выплывают... То «Аида», то Геннадий... в Улино...

– Ты и в Улино всех разом захомутала, даже деда Филимона, он мне доложился, обрадовал: «Только раз пройтись с такой... рука в руку – и помирать можно»...

– Зато я обустраиваю свадьбу Серафимы Григорьевны Суходоловой и Василия Ивановича Сурмилина... Во как!..

– Хорошее дело – торопись...

– А что?!

– Труба зовет...

– И к чему зовет?

– Сама понимаешь: на юго-востоке стреляют... Провоцируют нас на введение войск... Им третья мировая по факту нужна... Офонарели: вертолеты, танки, системы «Град»... армия против своего народа, а народ-то на юго-востоке преимущественно русский... Ярмарка цинизма и лицемерия со стороны Запада, как всегда, внаглую – двойные стандарты: что приветствовалось на Майдане, то охаивается на юго-востоке...

– И что делать?

– Ждать и не давать им, нашим западным партнерам, натворить в горячке непоправимого... Но они всё уже сделали, чтобы Украине не быть единой и неделимой... Приемлемый вариант: федерализация через референдум... в каждой области... Но юго-восток – знай! – это пояс самой Богородицы для Крыма...

Новороссию: теперешние Харьков, Луганск, Донецк, Екатеринослав, сегодня Днепропетровск, Херсон, Николаев, Одессу – Украине большевики преподнесли в 1918 году на блюдечке, как всегда, для стабилизации обстановки в ней, раздираемой противоречиями, а сама Новороссия, ты, надеюсь, знаешь, завоевана она кровью, и немалой, при Екатерине II и промышленно, и культурно освоена, в основном русскими... А Украина сегодня – снова анархическое «гуляй-поле», с разоренной экономикой, с межэтническими разногласиями и скандально известной коррупцией...

– Зачем же она Западу, а тем более Америке, где деньги считать умеют?!.

– Украина нужна Штатам, – Европа только подтявкивает американцам – нужна как плацдарм на пороге не запасных дверей с черного ходу, а с центрального российского ходу – на глазах изумленного мирового сообщества, вот, мол, кто хозяин мира, в том числе, русского... Потому возвращение Крыма – вынужденный стратегический ход в борьбе против расчленения самой России... и борьба за юго-восток и Украину тоже...

– А ведь либералы в России требуют за это преподать «кровавый урок» своей же стране...

– Она для них чужая... – сумрачно сказал Андрей Алексеевич. – Как чужие для самой России жулики и откровенные вредители во власти, тоже такие же либералы: они довели экономику страны до ручки... Как говорится, ничего личного...

– Поезжай... Может, и вырвешься снова на денек, – кинулась к нему Влада и, глядя преданно в глаза и взяв за руку, сказала надёжно, как говорят правильные мужики, на каких только и можно положиться:

– Занимайся... делом... Я буду ждать тебя столько, сколько надо, чтобы дождаться... с победой...

И он, тщательно скрывая волнение, в ответ виновато сказал:

– Не могу разгадать тайну твоей преданности...

На что Влада стеснительно ответила:

– Наверное, следствие моей любви к тебе...

И он, Андрей Алексеевич, влюбленным... до крику взором взглянул Владе в глаза и тяжко вздохнул...

Глава 13

Глава XIII

Про любовь

Своя воля, своя и доля...

Русская пословица

– Пусть плачут те, кому мы не достались, пусть вымрут те, кто нас не захотел! – выпалила Нюра сходу.

Василиса потупилась, и Марина неожиданно тоже застеснялась, а Влада к Василисе, как с ножом к горлу:

– Ну, а ты?

Василиса замялась, а Нюра вскричала:

– Нет уж, договорились: о мужиках правду – как на духу!..

Василиса вздохнула и застенчиво ответила:

«Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь...»

– Ведь это не ты, а поэт какой-то сказал! – встряла Нюра. – А надо, чтоб ты...

– Поэт сказал так, как думаю и я, и, должно быть, неисчислимое множество людей: вот я сказала, а вы, Анна Николаевна, не поняли... – и поспешно добавила. – Значит, я не сумела сказать...

– А поэт-то, кто такой?!

Марина неожиданно уважительно ответила:

– Тютчев Федор Иваныч...

– А ты-то откуда знаешь?.. Тю-у-тчев...

– Читала, – ответила с достоинством Марина, мол, вот оно как, а тебе и невдомек...

– Тю-у-тчев... – недоверчиво покачала головой Нюра, – помню, учительница говорила: всё по заграницам мотался... сильно умный... А вообще прав: как за ту любовь сказать, чтоб тебя он... самый... тот услышал?

– Потому крепкие мужики скупы на слова о любви... – вставила Влада.

– Ну... иной зальется соловьем... – возразила Нюра.

– Но нужен не иной... – твердо сказала Влада. – Как Василиса?

Василиса смолчала, а Нюра спохватисто подтвердила:

– Это точно, что не абы какой...

– А какой всё-таки? – поинтересовалась Марина так, как будто ожидала получить искомое открытие.

– На кого положиться можно, – спешно вставила Нюра.

– Положиться можно и на друга... – откликнулась Василиса.

– А хочется-то на любимого, – снова поспешила Нюра и приступилась к Марине. – Ну, а сама как думаешь, образованная? Ведь про Тю-у-тчева знает!..

– Я про него почти ничего не знаю, а стихи люблю...

– Все что ли?

– Про любовь... к Денисьевой...

– Это еще что за цаца?

– Любимая и... любящая... юная девица... бросившая жизнь свою, молодую, непорочную до встречи с уже не единожды женатым, в зрелых годах поэтом, к его ногам... отказавшись ради него от своей достопочтенной семьи и от большого света тоже... Так, Василиса? – сказала Влада, пристально поглядев на Василису.

– Да... – тихо и виновато ответила Василиса.

– И ты смогла бы так? – наступала Влада.

– Да, – опустив голову и закрасневшись лицом, снова тихо, но твердо ответила Василиса.

– Ну, и напрасно, потому как Денисьева, пережив тьму обид и разочарований, – это она была отторгнута от привычного круга людей, а он-то, можно сказать, беззаботно вращался там, где и раньше, и, кстати, продолжал жизнь прежнюю и о-очень нравился женщинам, – а вот она... умерла от чахотки...

– А он? – спросила Нюра.

– А он писал: «Я был при ней, убитый, но живой!..», а потом, естественно, всё как-то забылось... И были новые увлечения. Но остались стихи... хорошие... в назиданье некоторым...

– За-ра-за!.. – членораздельно, с чувством, по слогам выговорила Нюра, а Василиса неожиданно с восхищеньем сказала:

– Зато созданы прекрасные стихи, потому что была любовь... Шестнадцать лет – целая жизнь!..

– И, значит, стоило жертвовать?! – допрашивала твердо Влада.

– Да. Стоило, – ответила Василиса так же тихо, но твердо.

– Ну, девочки, – разрядила напряженную обстановку ушлая Нюра, – все мужики – сволочи... Стоит ли за них... а, Влада!..

– Сволочи, – кстати, от волочить, то есть тащить с усилием! Вот мы, бабы, и тащим их, мужиков, за собой... соперничая друг с другом... А стоит ли? – и резко добавила. – Для себя стоит, чтобы знать: я могу, – и запела властно сильным, глубоким, действительно родниковой чистоты голосом:

...Любовь свободна, мир чарует –

Законов всех она сильней, –

Меня не любишь, но люблю я –

Так берегись любви моей!

Моей любви!..

– Кто тебя, жуткую обольстительницу, может не любить?!. – с завистью спросила Нюра, и Василиса с Мариной, глядя с восхищением на Владу, но и с завистью тоже, должно быть, подумали: счастливая... Нет и не может быть рядом с ней соперницы!..

А Влада вдруг покаянно и задушевно прочла:

Даровал Господь красу

В ис-пытание,

Ношу эту всё несу

В сострадание

Всем, кто на пути ослаб,

Несилен умом,

Кто по жизни духом раб,

У кого облом...

Даровал Господь красу –

Муку даровал!..

Не жемчужную росу,

А девятый вал...

Сберегла печаль – красу,

Все же как награду,

И теперь тебя спасу,

Бесценную отраду...

– Эт хто же, Тютчев снова? – поинтересовалась Нюра, но с сомнением добавила. – Так вроде не похож сам на себя...

– Не-ет, конечно, не Тютчев: права ты, Нюра, что значит душа-то русская – разом почувствовала... Не Тютчев, Нюра, нет, но стихи-то хорошие?

– Да-а, – уверенно ответила польщенная Нюра.

– Так вот, – с радостью, словно о себе, воскликнула Влада. – Марина!.. Ваша Марина написала эти стихи... Каково?! И не только эти... А вы не знаете, что в деревне Улино есть поэт, имя его Роднина Марина!..

– Василиса знала... и познакомила меня с Валентином Григорьевичем Птицей, – с придыханием, словно он, Птица, был среди них, сказала Марина.

– На беду и познакомила... Уж ты высохла вся, исстрадалась по нем... по бумагомарателю этому, а он... вся деревня знает, как телок-сосунок за Василисой бегает... Ее любит... – зло сказала Влада.

Василиса в ответ виновато вздохнула:

– Меня он не любит... Мариночка, это пустая болтовня...

– Ну, не скажи, – подозрительно вставила Нюра, – нет дыму без огня...

...Марина и сама знала, мать вычитывала: на деревне говорят, что пошла она, Марина, по рукам, как самая никудышняя баба, хуже распоследнего затасканного мужика сделалась, теперь вот к писателю липнет, да еще будто и стихи пишет, срамоты-то... И Марина, неожиданно вскинув горделиво голову, прочла:

Срезал розу с куста,

Нежную и живую,

Подпитала ее красота

Прихоть чужую...

И женщины увидели: да она, Марина, красавица, только своя, непризнанная, из деревни Улино... И глаза темные блескучие, и зубы ровные, как у Влады, и коса густая, темно-русая... Тоща малость, но были бы кости да мужик рядом стоящий, и мясо нарастет...

...Вечер был благостный, тихий и теплый, и полная серебристая луна плыла в высоком светлом недоступном небе, и Нюрка похвалилась:

– А что, бабы, выйду-ка замуж я за Рахмона, пущай таджик, зато советский, он раньше в Омске жил и был комсомольским секретарем... Счас, хоть и не начальник, а мужик деловой и на торгово-закупочной базе работает... экспедитором, и хозяин, Иван Николаевич, из наших русских, его хвалит, он и познакомил, мол, обмирает по тебе... Пожалуй, я с ним скорее страусиную ферму заведу...

– Давно пора, – откликнулась Влада, – не век же ему в работниках тебе служить, а мужик надежный, будешь за ним, как за каменной стеной... И в любовницах не придется ходить: с барского стола объедки собирать, так, Василиса? И на подхвате в любовных делах, теперь называемых сексом, заменой... прислуживать...

«Во баба – орлица! Заклевала Василису только за то, что та, – подумалось Анне Николаевне Копыловой, – за брата с Алексеичем толкует... Ты подумай, какая разная эта Влада. И страсть непримиримая: орлица, одним словом, орли-ца! Всё в ней: и восхищает, и осаживает, и ласкает, и шкурит, и душа нараспашку – на! всё, что ни есть – бери! – и кусок из горла вытащит, если тот кусок по нраву, – одним словом, птица вы-ы-сокого полету...»

И Нюра глянула в сторону Василисы, та сидела с виновато опущенной головой: «Стоп! Да она и вправду втюрилась... в Алексеича: и только ли втюрилась... За то ее и клюет Влада – за дело шкурит... Ай-я-яй!.. – как же она, Нюрка, и проглядела: Марина-то в курсе? – и глянула на Марину, та утвердительно кивнула головой... – кранты всей идиллии Улинской: Влада такой поворот... на тормозах не спустит... Ну, глупота, Василиса: ну-у-да-а?.. Ведь не по Сеньке шапка... – вздохнула Нюра... – Во-о, как оно развернуло: страсть...»

А Влада, тряхнув горделивой своей головой, неожиданно с вызовом прочла:

...Я не стану старой и больной

Никогда. Себя не тешьте даром...

Дух неукротимый, вольный мой

Не смирить и временным ударом.

Не унять. Не обуздать. Меня не спешить

С норовистого упрямого коня,

Если по судьбе мне быть повешенной,

То получите лишь тело – не меня!..

Глава 14

Глава XIV

Отставная коза

А дело бывало, и коза волка съедала...

Русская пословица

Кинутая, брошенная, наскрозь доношенная...

Русская поговорка

...Жальче нет оставленной, брошенной, кинутой бабы, но Иля по деревне, как та знаменитость, хоть и волосенки жиденькие – раз-два и обчелся – плешь просвечивает, и крашеные – не раз и не два, а так, что пакля образовалась на тех волосенках, сухая, без запаху и лоску, и ядреными веснушками лицо усыпано, и нос, как та барабулька – рыбка заморская, толстенькая, мясистая, но небольшая, и при всем при том – хвост трубой! Дёржится баба – молодец, куды-ы там! Нашим поучиться, а то случись: мужик на сторону сходил – не совсем ушел, а сбился с пути... на... разочек-два, может, и больше – не в том дело, а баба враз мокрой курицей и представится: лицом опадет, и в глазах тоска, и вся скукожится: морщинами пойдет, что бороздами на грядке в огороде, – глядеть глазу противно, а не то, что... лакомиться – во как!

...А эта – И-и-ля, за какую не раз Валентин Птица, тот самый Птица, подломленный страхом, вспоминал и довспоминался, родимый, тут она – хоп! – из самой Америки и явилась и... гоголем-гоголем по подворью, так что у Василия Иваныча глаза на лоб и повыкатывались... Какой Василь Иваныч? Какой Сурмилин!.. И какой недели как две обжился у Серафимы Суходоловой в качестве законного супруга и в тело вошел, и голосом окреп, как жа, всё-о путем: то голь перекатная, вдовец, пьяница, а то хозяин на подворье у самой, можно сказать, важной улинской бабы... Да-а... Это после того, как союз был скреплен по-государственному: печатью – Тимонина Антонина Терентьевна сама ту печать приклепала – и, как полагается, естественно по-домашнему, застольем... А в застолье царствовала Влада Владимировна, что в театре самом Большом поет, и чуть не каждый вечер: тоже глотку надрывать – не в носу ковырять... Да-а... Так мог ли, как раньше бывало, Василий Иваныч стерпеть наглую выходку, можно сказать, отставной козы, когда она процокала с форсом по двору?!. Завидев ту Илю из Америки, какая по его семейному подворью, как по Бродвею, какого он не видал, конечно, и видеть не собирается не-е в жись! – хоть, говорят, и полно там нашего нерусского народу, он Илю и подъелдыкнул – враз причесал: «Проходите, мамаша, сынок ваш, Валентин... какой Птица... можно сказать, и не ждал такой радости...» Она в ответ: фырк! И аж за порог зацепилась, чуть за каблуком не отправила и порог тот прогуляться...

А отчего, скажите вы, здравый умом Василь Иваныч Илю приласкал? Оттого, братцы мои, на сестер не надеюсь: не поймут, что... прознал он, чего раньше, до второй женитьбы, с ним не бывало... А прознал он тайну любви Марины Родниной к... Птице... этому, названному писателю, а по уже сложившемуся устойчивому мнению улинцев, он, Птица, такой же писатель, как из Василь Иваныча дрессировщик диких, естественно, уссурийских тигров...

Серафима-то не зря вкруг мужа – не узнать бабу! – горлинкой, горлинкой с воркованием круги нарезает, вот и подготовила к визиту американской гости свово мужа, как следует тому быть и поведала, что Марина-то от той Птицы... в тягостях: дитё ждет. Уж вся деревня в кошки-дыбошки: не бывать тому, чтоб Улину осрамиться, чтоб мужик, ежели он мужик, бабу на сносях кинул и вся теперь забота не у дачников, а у коренных деревенских, можно сказать, неудачников; как тот Птица крыла свои в каку сторону развернет?!. Вот чего...

Потому Василь Иваныч и... обласкал Илю, но не на ту, видать, напал... Эта ушлая: не учи козу – сама стянет с возу... Дальше Василь Иваныч только наблюдал – он на дворе бревно отесывал, поскольку обсудивши проблему дальнейшего бытия, они с Серафимой решили дом новый ставить... Хоромину... Встряла занозой в сердце та мечта Василию Иванычу... Ставить хоромину не абы какую, но по замыслу предков: на картинке видал русскую избу XVIII века... В Кижах на берегу Онежского озера под открытым небом музей деревянного русского зодчества: церкви из бревен без единого гвоздя ставлены и избы – загляденье! Та изба в два этажа сложена, да еще с верхушкой-мезонином, как башенкой прикрывается, с балкончиком, малым, резным, а вкруг второго этажа балкон уже во весь обхват... Во как! А подклеть из тех же спелых бревен, хоть и нежилой этаж, но могучий, как и сама изба, там и хранятся на зиму запасы: сухо и прохладно, а въезд, хоть бы и на тракторе...

Вот каков замысел у женатого Василия Иваныча теперь, супругой подкрепленного... Это не к поллитре с друзьями приложиться... Тут дело покруче... Жить да жить теперь придется: свое дело в чужие руки не сунешь... А тут, хоть надорвись, а Лексеичу к июлю закончить стройку, опять же певице – тоже надо – уважить знаменитость, между тем Митька пристал: бревно гнилое в избе Василисиной сменить, – словом, работы по ноздри – и хорошо... Нынче он пораньше работу закончил: супруга, Серафима Григорьевна, подалась к бабам, назревшую Маринину проблему обсуждать, а мужа сторожем оставила при Птице, – наблюдателем, вот Василий Иваныч и наблюдает, как вышла на двор парочка – гусь да гагарочка, – и гагарочка та возле сникшего гуся песню запела елейно трескучим голосочком:

– Валик, милый мой, радость моя и жизнь!.. У тебя... надлом: ты устал и тебе надо отдохнуть и... от России тоже, а ты зачем-то забрался в провинцию, в это Улино, в это болото, какое засосет тебя... с головою... Провинция очень опасна... своей видимой искренностью, доверчивостью, своим тысячелетним прошлым... Но всё это только видимость, а на самом деле здесь живут… извини меня… плебеи… как они могут понять тебя, с твоим космическим талантом, с твоими глобальными запросами, с твоим вселенским пониманием бытия? Что-о будет с юго-востоком Украины?.. Это тебе надо?!. Да пусть перегрызутся и пусть губят друг друга, если их не влекут более насущные жизненные проблемы: успешность, известность, наконец, самое главное – свобода в выражении чувств, мыслей, своих потребностей… и сексуальных наклонностей тоже…

А у России вечные проблемы, одна тягостнее другой, всё потому, что она, видите ли, по мнению только ушибленных русских, – мировая совесть; именно она, Россия, может предложить человечеству справедливое решение всех мировых проблем: национальных, социальных и даже экономических… Смешно!.. И, если бы не она… Мир давно бы рухнул в тартарары! Кстати, и украинцы, и русские связаны одной судьбой, тысячелетним прошлым – это один мир, к сожалению, вовсе не западный, а русский! Кто не понимает этого на Западе, глупец!.. Этот мир не разделить… Кто за родных братьев и сестер может поручиться? Одна кровь, одна религия. И пусть разбираются… Но зачем эти разборки… нам с тобой? Валик, мальчик мой?! Мы двадцать лет вместе. Ты пришел, когда тебе было семнадцать; я научила тебя всему, что необходимо, в этой жизни. Я научила тебя главному – быть успешным и усвоить для этого основное: цель оправдывает средства. Я стала твоей первой и единственной женщиной, какая тебя понимает и принимает таким, каков ты есть… Я никому не отдам тебя: без меня ты просто погибнешь… То, что тебе показалось здесь, в этой деревне, не возрождение, а мираж, он растает, исчезнет, как только мы с тобой вернемся в наш мир… Только я знаю, что и в какой степени тебе необходимо, чтобы чувствовать себя… мужчиной. И только я знаю, что следует делать для того, чтобы ты стал мировой известностью и не сгубил с какой-то, прости, провинциальной профурсеткой свой титанический талант… Да-да… Ты титан в литературе, и на Западе это оценили… Когда-нибудь это, конечно, оценят и в твоей несчастной, раздираемой противоречиями и удушенной возрожденным тоталитаризмом стране…

– Но… здесь мне… легче дышится… Я хочу остаться… – сказал Валентин вяло, едва внятно.

– Зачем, мой милый, чтобы страдать еще сильнее?! Мы уедем отсюда… на время, а когда ты успокоишься, вернемся… Разве ты не чувствуешь, что только я – я одна, твоя рабыня, – тебя и понимаю во всей глубине твоего величия?!.

…Василий Иванович, только со стороны наблюдая, …постиг с изумлением, как сильна женщина, как умеет она, «рабыня», лепить из своего повелителя, чего захочет, как шутя умными и льстивыми речами, достигает того, что могучий мужик не выбьет – не в жись! – даже кулаками или чем еще, более весомым!.. И когда, казалось, умиротворенная беседой с соседками, Серафима вернулась, она только и развела руками, узнав, что недоделанный ею супруг все-таки упустил Валентина, и эта драная коза обтяпала дело, увела мужика, осиротив несчастную Марину с ее будущим дитём!..

Гневу супруги Василия Ивановича, Серафимы Григорьевны, не было пределу, и в отличие от Или, она вела себя, как по обыкновению неразумно ведет русская разгневанная женщина: кричит, раздает о-очень чувствительные словесные оплеухи: в русской речи этого добра навалом, грозится всякими карами, небесными и супружескими, – словом, ведет себя отвратительно, но в этом безобразно несдержанном выражении чувств есть одно извиняющее обстоятельство: речь супруги Василия Ивановича отличалась от тактичных увещеваний Или одним: в этих разгневанных словах не было лжи и притворства, то есть главного греха – лицемерия…

А потому Василий Иванович отреагировал на бурную речь супруги как… на бурю в стакане воды:

– И чего ты расходилась, Серафимушка? Есть из-за чего сердце надсаживать…

– Ка-ак не из чего?! – пыхнула Серафима снова жарким пламенем. – Ну, что за пенек, прости Господи! Я тебе русским языком вдалбливаю: у Марины от этого нехристя дитё будет… Вся деревня на ушах стоит!..

– И хорошо…

– Хорошо-то хорошо, – израсходовав значительную часть энергетического запаса, растерялась малость Серафима, – да отец с матерью девку заживо съедят…

– Разве они вовсе из ума выжили? А с кем останутся?.. И потом на что ты, Серафимушка, и другие бабы, с какими ты только что толковала, на что глава наша, Тимонина Антонина Терентьевна? Разве вы все, миром, Марину оставите?! Не в жись не поверю… Да потом… недоносок этот, – сплюнул с горечью Василь Иваныч, – жених то есть… думаю, вернется…

– Чё ж сразу не сказал?! – возрадовалась мигом Серафима. – Из чего ты понял?

– Да не хотел он, болезный, уезжать… Коза его снова куды-нибудь… за границу – прыг, а он – к нам… по всему видать: сердцем присосался…

– Жаль, мы адреса его не знаем, да и номер мобильника тоже…

– Узнаем: мир не без добрых людей. Я Алексеичу наказ дам – он человек надежный…

На том сердце супруги Василия Иваныча и успокоилось…

Глава 15

Глава XV

Чем сердце успокоить?

Бог наставит и пастыря приставит.

Русская пословица

Добрий початок – половина дiла…

Украинская пословица

Дорогой читатель, если такого Бог мне пошлет, как думаешь, чем сердце жителей юго-востока успокоить после и победно проведенного референдума, и образования Донецкой народной республики? И Луганской тоже? А ведь тот юго-восток Украины, хоть и с краю, но, сам понимаешь, пояс Богородицы для Крыма, иначе родной Крым не полуостров вовсе, а остров среди моря-окияна, да и другие факторы нашу, российскую заинтересованность подкрепляют… Какие?! Опять же, к примеру, стратегия и тактика обороны: американские ПРО с Западной Европы пока наши бравые ракеты за Уралом не берут, а если развернутся на юго-востоке, ситуация для нас тоже развернется с точностью до наоборот… Кстати, в Донецкой области уже «разворачивается» западная экономическая операция по разработке залежей сланцевого газа, откомандирован на то не абы кто, а сынок вице-президента США… Бачишь, читатель, сколько вопросов набралось?.. А сколько еще наберется, если юго-восток проморгать?!

...Параска, – припомнил синеглазую хохлушку в годах, читатель? – так она утверждает вот теперь, на своем подворье, что к России «швыдче притуляться надо, не то правосеки усех покрошат и державу порушат и до третьей революции, на какую Юля Тимошенко дюже надеется, дотянет только она одна…»

Клавдия – супруга Шилова Прокопия – удивляется: шо це така то Параска разумной дюже стала?..

Прокопий Шилов, хоть и в сединах, но душой, как известно, по-прежнему влюбленный в Параску, но верный, кажется, жене своей Клавдии телом, осаживал обеих, дорогих ему женщин, чтоб чего вредного не напороли в горячке.

– Тише едешь – дальше будешь, бабы, а скоро – сами знаете что: по нонешним временам девки с парнями сходятся – удержу нет: сексуальная революция с Западу прикатила…

– Она тебе к чему? – накрыла подозрительная Клавдия мужа гневом. – Вить! – позвала Клавдия Параскиного внука. – С кем мой дед в Славинске гопака танцевал? Докладывай начистоту!..

– Там гопака пули вытанцовывали... Только успевай хорониться да отвечать... – заулыбался подошедший Витя, Параскин внук, да такой бравый, да такой статный, да такой приветный: любо-дорого глянуть!..

– Никуды из хати!.. Запру-у!.. Не пущу, любо моя!.. – услышав про пули, вскричала несчастная Параска. – Только приихав и снова у самое пекло?.. Не будет того... На то моя влада!..

– Бабуля-а! – укорчиво сказал Витя. – А сама говорила – скорее до России притуляться? А хто ж притулять будет: правосеки?.. Нам щас вычищать от них от всех, от бандеровцев, галлицейцев увесь юго-восток и войска ихние отдвигать, сказано штабом нашей армии, на 20–30 километров... А если не мы, то хто же? И в каждой хати так?

– А хто ж это «мы»? – осенило Клавдию. – И ты, старый дурень, собрался на тот фронт?!

– А как же: сама ведаешь, я ишо не старый... и вовсе не дурень... Нагляделся на своих братов, сыновей, внуков – герои! – и другого не скажешь, как я их оставлю?! Витька прав: там дела невпроворот: добрый початок – только половина дiла, кончать его надо: сухопутный проход к Крыму вкруг Азовского моря притулять, а там и Харьков, и Запорожье, и Днепропетровск, и Херсон до нас, до Донецкой республики... так оно было – так и быть должно... С Россией нам по дороге – другого пути нет...

– Ой, лишенько, лишенько, – запричитала Параска. – Да только ж приихалы – я бачила навовсе, а ты, Прокопий, мово внука и снова под пули?!.

– Ты спробуй, останови его: останется – уеду под те пули один, но к своим сыновьям и внукам...

– Бабуля, – обнял постаревшую женщину внук, – что ты мине страмишь?! Я ж не хуже других, не смогу предать своих товарищей, да и вас, женщин, тоже, хоть и мать свою, хоть и в России она...

– Грошей же прислала, – утирая глаза, сказала Параска.

– Ну, вот видишь, вы с бабой Клавой дома, мать в самой России, а мы с Прокопием Григорьевичем на пути к ней...

...Вот чем пока сердце русских по духу на юго-востоке Украины успокоилось... Не забывай о том, читатель: всё в мире творится не нашим умом, а божьим судом, а потому и наше русское «авось» не с дубу сорвалось...

Глава 16

Глава XVI

Заговор

Вам нужны великие потрясения –

Нам – великая Россия...

Петр Столыпин

...Холст был довольно большим, вероятно, около полутора метров в длину и немногим менее метра в высоту и смотрелся, как огромное темное расплывшееся пятно, однако, со светлыми немногочисленными вкраплениями, то – Влада разглядела – были белые манишки в тугих объятьях черных фраков. Светлым пятном выделялась и высокая золотоволосая голова одной-резъединой дамы с надменной, строгой осанкой повелительницы не сердец, а происходящих событий среди джентльменов такой же надменности и строгости внешнего вида, сидящих за продолговатым длинным столом, какому не было конца на холсте...

Всё было полумрак, тягость и... вызывало страх... Лица не были четко прописаны – только глаза: или выпуклые, едва ли не вылезавшие из орбит, или напротив, глубоко посаженные, словно провалившиеся и черневшие точками сверлящих зрачков; были и глаза, полуприкрытые старческими в синих прожилках веками, но они тоже глядели, не в открытую – настежь, а словно подглядывали за происходящим зорко, но исподтишка...

Прописаны были и руки: они тоже говорили за каждого своего хозяина. Сухие в кисти, с длинными пальцами и массивными перстнями, чаще на большом или мизинце, как правило, сцепленные, хранящие все тайны в глубине соответственных дум; пухловатые изнеженные, застигнутые в нервном постукивании по столу; небрежно брошенные на стол, пресыщенные жизнью, с массивными бриллиантами, руки-наблюдатели, сомневающиеся: зачем они здесь?!. И, наконец, руки, натруженные и готовые к работе: без украшений, без нервного тика и сомнений; руки с железной хваткой, жесткие, крепкие, рвущиеся к делу или сцепленные в кулак или, напротив, придавившие крепкой ладонью стол с сомкнутыми пальцами... Под стать этим рукам был председательствующий, с высоко поднятым подбородком, нижней властной губой, закрывшей тонкую верхнюю, и непроницаемым взглядом за поблескивающими стеклами массивных очков... хотя руки его выглядели удивительно аристократичными: длинные ухоженные пальцы, тонкая кисть без напряжения или припухлости...

...Окна в зале были плотно зашторены... но из правого верхнего угла, казалось, совершенно неожиданно, вот сейчас, в эту гнетущую напряженность обстановку зала прорвался луч сияющего, полного затаенной силы, божественного света и отблеск его уже рассеивался над головами тех, кто сидел по правую руку председательствующего...

«Господи, чудо какое-то!.. – так и воскликнула потрясенная Влада. – Просто... чудо...»

И сказала стоявшей тихо в углу Василисе:

– Ты сама не знаешь и тебе не дано узнать, что-о... ты написала... Эта работа – как бы и кем она ни была принята – вне времени... Ты Божьей милостью создала картину, какой заявила миру: замрите, люди, хотя бы на мгновение...

Она подошла к Василисе и прижала ее голову к своей груди, и та горько заплакала:

– Мне так трудно было, так тяжело писать... все отговаривали... никто не верил и не понимал, зачем я это пишу, зачем?.. А я не понимаю, зачем жить, если писать совсем не то, к чему зовет... душа...

– Ты делаешь всё правильно, как настоящий мастер, только так и поступай впредь: пиши, что выносила под сердцем, как ребенка, и... люби, кого душа любит... Слушай всех, но поступай так, как считаешь нужным... и в творчестве прежде всего... Пусть тебя не поймут и не примут... из зависти, из осторожности, из собственной тупости или посредственности, наконец... да мало ли из чего? Иди только своей дорогой... Если тебе будет о-очень трудно, позвони по этому телефону... Ответит незнакомая женщина, и ты спроси, когда тебе можно навестить ее?

– Влада Владимировна?!.

– ...Ему нужна рама, но не картина... Ему для имиджа нужна... царица с гордым поворотом головы... А я хочу петь «Аиду» и... любить, но только того, кого я хочу, а не жить в догадках годами... В нашей станице говорили: степного коня на конюшне не удержишь... А тебе замуж выходить нужно: семья, дети... Впрочем... ты сама знаешь, что тебе нужно: ты по характеру крепкой породы, девушка... и удивительной чистоты... Пиши. Обязательно пиши... Вот такие полотна, поражающие, как молния с небес...

– Спасибо, – ответила тихо Василиса.

– За что?!

– За то, что вы есть... вот такая... какая есть...

– Милая моя, – обняла Влада горячо и благодарно Василису, – да мне этого никто и никогда не говорил!..

– Скажет еще, – ласково улыбнулась Василиса и добавила уверенно. – Он и скажет...

Глава 17

Глава XVII

Где любовь, там и напасть

Сердце знает, куда зовет.

Русская пословица

– Как же вы ее проморгали?! Ну, и мужики!.. – сказал Андрей Алексеевич недовольно, сказал с укоризной.

– Да баба больно непредсказуемая: ты подумай, из-под самого носу можно сказать утекла... – винился дед Филимон, а Василь Иваныч с племяшом Митей тоже виновато, но помалкивали.

– Я же предупреждал...

– Обошла, ты подумай, обошла: с вечеру была, а с утра – наскрозь... Можно сказать сквозь землю...

– Ох, мужики, мужики!.. На полдня вырвался: водитель сутками не спит, а вы... «с супризом»»...

– Да, что ж ты ее в Москве и не сыщешь?

– Да сыскать я ее сыщу, да мороки много, не ко времени... Кстати, по мобильнику-то она тут... у вас обитает... Какая ж Москва?

– А чё, ты и по мобильнику могёшь определить? – допытывался дед Филимон, а бригадир с племяшом усовествлённые – надоть, какая промашка! – всё помалкивали...

– Я всё могу – зови Анну Николаевну Колобову, у какой коза пропала... и к какой по совету Главы вашей – не сносить ей головы! – и определена была на жительство мировая знаменитость!.. – проигнорировал вопрос тонко, с подтекстом Андрей Алексеевич, но мужики малость струхнули. – Та самая национальная гордость, какая и пропала... у вас, в Улино, средь бела дня, а я... в ответе...

Перепуганная Нюрка тут же и прибыла...

– Ну, и что скажешь? – приступил Андрей Алексеевич, усмехаясь. – Присаживайся, шашлычками потчевать буду... Заработали...

– Да, Господи, да Боже мой, да как жа, ума не приложу, как та беда и случилась?!

– Ну, и как всё же?

– Да с вечеру всё-о путем... Чайку попили... Она еще с чего-то вдруг мобильник свой подарила, мол, надоел – другой хочу...

– Та-ак... А с кем пили?

– Рахмон да я... Ну, и... царица наша...

– Ну и?

– А с утра я в магазин пошла... а они с Рахманом в райцентр – мобильник покупать...

– Ну и?

– А там она его и облапошила, пока он, по договоренности с ней, полчаса всего-то и отсутствовал, – вернулся, а ее и след простыл... Говорят, – бабы на рынке торговали – видели: договорилась с частником, да и отъехала... Да не переживайте, Андрей Алексеевич, все вещи ее у меня – она ж за вещами вернется...

– Они ей нужны, как летошный снег... Так, всё ясно, а с кем она вечером, до чаю была?

– Так, с Василисой, картину ее смотрела... Та картину какую-то написала...

– Зови.

– Может, сходим, картину посмотрите? Влада Владимировна хвалила...

– Зови!.. Не до картин – в другой раз посмотрю...

– А что же ты, Алексеич, про юго-восток молчишь? – решил политикой поправить положение дед Филимон. – Как оно, чего там?

– Будущее, дед, покажет, – ответил неохотно Андрей Алексеевич... Но сам знаешь, и за себя, и за своих постоять сумеем...

– Ну, а ты как? Чё сам думаешь?..

– Счас ничего не думаю, – сухо ответил Андрей Алексеевич.

– Ну, а «друзья» наши, «партнеры»?! – не унимался дед.

– А «партнеры», как всегда и везде: если, говорят, в недрах ваших есть газ и нефть, мы к вам с демократией тут же и нагрянем. А мы с тобой, как думаешь, смолчать должны и того как бы не заметить?! Не в жизнь! Не на тех нарвались!.. Не видать им юго-востока как своих ушей...

– А разве ж в Украине есть и нефть, и газ?! – удивился дед.

– Как раз на юго-востоке и есть, – не вытерпел Митя.

– Вот видишь, Филиппыч, даже Митя из деревни Улино про газ украинский знает, а то западные партнеры?! Они... знают про то, что мы коньяку с тобой сейчас выпьем... Наливай... Всем... Только не моим ребятам... – и сказал помощнику, – через двадцать минут по коням. – И деду: – Мне полный...

– Да в ём, в стакане, граммов двести, пожалуй, будет...

– А ты чё жалеешь?..

– Да нет, – отозвался дед сочувственно, – думаю, ты устал, не свалит ли тот стакан тебя?..

– Спасибо, дед, – тихо, только ему сказал Андрей Алексеевич, – вот видишь, все ты понимаешь, а она нет...

Они выпили. Андрей Алексеевич залпом, до конца.

– Чего ж ты хочешь? Царица... Потому и с норовом. Да еще и вот беда: голос-то у нее вон какой! Но тебе другая-то не нужна. Только эту и подавай.

– Другая – нет, – твердо сказал Андрей Алексеевич. – С другой – какая б ни была, от тоски... по этой помру... Да ты сам говорил: только бы пройтись с такой – и помирать можно!..

– Она вернется к тебе... Вернется и утихомирится – дело сладится... – твердо отозвался Филимон. – Выправится... Ну, а то?.. Чтоб к такому мужику, да и не вернулась?!. То она выкомаривает, дыму напускает: обижена, что ты не возле ее юбки.

Андрей Алексеевич тяжело встал:

– Благодарю тебя на добром слове, – и добавил – ну, мужики, пора, а вы с Богом... оставайтесь.

– Ты уж прости, – сунулся Василий Иванович.

– Оставь... Пустое...

– А Василиса-то, Василиса... идет... – захлопотал Филимон.

– Вы бревно сменили? – строго спросил с мужиков Андрей Алексеевич.

– А то... аккуратно поддомкратили... всё-о путем, – ответил бригадир.

– Вот что, Василиса, – сухо сказал Андрей Алексеевич, – хотел тебе рассказать, может, пригодится, может, на этот сюжет картину напишешь... Когда мне было лет семнадцать, влюбился я в учительницу литературы, думал, помру от неразделенной любви, поскольку она, учительница, уж замужем была, а у меня, понимаешь: первая любовь...

Василиса молчала, опустив голову.

Андрей Алексеевич добавил сурово:

– Первая, как правило, проходит, от нее остаются... нежные воспоминания, а вот последняя... Это и есть то, что называют любовью... Да, кстати, брат твой судом оправдан... Приглядывай за ним... И замуж выходи... хоть бы за Митю, с умом парень, с тобой новые высоты возьмет, чтоб, прости, тебе самой дурью не маяться: семью заводить пора, деток рожать, как отец говорю... А меня и Владу Владимировну на свадьбу позовешь, так?

Василиса молчала. Андрей Алексеевич наддал:

– Так? Спрашиваю?!

– Так правильно, – сказала она уклончиво.

– Вот и живи по правилам, созданным русским православным миром... а не полусумасшедшими, хоть и с Запада... Не сбивайся с пути... с самого началу: береги честь смолоду... а платье снову... Это еще великий Поэт наказывал...

И, кивнув всем, подал команду:

– Поехали!.. Пора...